Что-то… (fb2)

Что-то… [сборник]   (скачать) - Павел Чибряков

Павел Чибряков
Что-то…
Рассказы


КУБИКИ

Молодая женщина с обесцвеченными, но тёмными у корней, волосами закрыла входную дверь, и начала спускаться по лестнице. На ходу она пыталась выправить накладное плечо светлой блузки, которое упрямо задиралось, выпирая ткань. Высокие каблуки звонко стучали по ступеням. По дороге к автобусной остановке, она размышляла о том, что после того, как вчера они «раскланялись, расшаркались, расхаркались» с Кириллом, она теперь вольная птица, сама себе хозяйка. О перспективе отношений с Денисом она подумает позже; а пока отдохнёт от «отношений полов». Людей на остановке было немного, но и их она не стала рассматривать, осознавая, тем временем, что сама является объектом пристального разглядывания.

Когда подошёл нужный автобус, она легко заскочила в него, преодолевая упругое натяжение мини-юбки. Автобус был довольно плотно набит напряжённо дышащими от духоты людьми. Она протиснулась и встала в проходе, держась за поручень сиденья, на котором сидел худой мужчина с большой лысиной. «Мог бы, и уступить место красивой даме, плешивенький», – подумала она с лёгкой ехидцей.

У очередного светофора автобус так резко тормознул, что люди навалились друг на друга, досадуя на неизбежность такого рода близости. Несмотря на все попытки удержаться, она всё-таки навалилась телом на стоящего рядом подростка, ощутив нижней частью лица мягкость его по-детски кудрявых волос.

«Извини, пожалуйста», – сказала она, пытаясь принять устойчивое положение.

Паренёк слегка улыбнулся, чуть пожав плечами. Потом, глядя в окно на проезжаемые улицы, боковым зрением она заметила, что лысый мужчина неотрывно смотрит на её живот, довольно туго перетянутый поясом юбки. «Ты ещё и озабоченный», – подумала она, вздёрнув подбородок.

В какой-то момент ей показалось, что глаза мужчины блеснули чёрным. Решив, что это просто отблеск, игра светотени, она продолжила смотреть в окно. Вдруг, её взгляд упал на серо-пёструю гладь проносящегося справа налево асфальта, и она уже не могла оторвать от него глаз. Вскоре она почувствовала головокружение и дурноту. Она ощутила, как её ведёт в сторону, и она начинает заваливаться набок. Несмотря на все попытки удержаться за поручень, неприятно ослабевшие пальцы разжались, и она тяжело осела вниз, почувствовав влагу между ног. «С чего бы это?», – затухла удивлённая мысль.


***

В этот день Мишка не мог усидеть дома. Его тянуло куда-нибудь пойти, просто погулять. Он решил съездить на набережную. Там почти всегда сидели художники, рисуя на заказ портреты всем желающим. Мишке нравилось наблюдать за сноровистыми движениями их рук; казалось, рисовать – это так легко и просто. В свои четырнадцать Мишка был ещё по-мальчишески худощав и не очень высок. Это его немного тяготило, но для себя он решил, что коль уж таким уродился – таким и жить. Судьба, стало быть. Он вообще был довольно рассудительным и спокойным.

В автобусе он сначала нашёл свободное место, но потом уступил его неприятно толстой, надрывно сопящей женщине. Автобус постепенно заполнялся; люди всё чаще отирались друг о друга, протискиваясь к выходу, или наоборот. Внезапно, в общей духоте приятно пахнуло женскими духами. Чуть повернув голову, Мишка увидел, что рядом с ним встала симпатичная молодая женщина с обесцвеченными волосами и красиво пухлыми губами.

Когда автобус резко затормозил, и люди невольно мотнулись по направлению движения, Мишка почувствовал, как на него навалилось тело женщины, почти сразу отстранившись, но оставив ему память об ощущении приятной упругости. Она извинилась приятным голосом. Он смог только кивнуть и улыбнуться в ответ. Как бы он хотел сказать ей хотя бы пару слов в ответ на её извинение. Он был уверен, что смог бы хорошо ответить, если бы не был немым.

Его врождённая, ничем не объяснимая немота была самой тягостной его проблемой. Невозможность высказать свои мысли, суждения, сильно осложняли ему жизнь. И перспективы будущности были ещё мрачней. И хотя выразительная мимика его лица несколько компенсировала немоту, было очевидно, что этого будет недостаточно в дальнейшей жизни. И вот сейчас снова эта проблема выступила на поверхность сознания. Мишка, как мог, подавил вздох, и перевёл взгляд на проезжающие мимо машины.

Некоторое время спустя Мишка почувствовал какую-то непонятную и неприятную тревогу. Он только начал оглядываться, когда стоящая рядом, та самая, женщина стала оседать вниз, и, в конце концов, повалилась на резину автобусного пола. Люди заволновались; кто-то крикнул:

«Остановите автобус! Тут женщине плохо».

Люди умудрялись расступиться, хоть немного освободив пространство. Пожилой мужчина похлопывал её по щекам, пытаясь привести её в чувство. Мишка заметил, как под ней начинает расплываться мокрое пятно, и, потрепав мужчину по плечу, тревожно указал ему на это.

«Чёрт! – пробормотал мужчина. – Плохо дело». – Он поднял голову и чуть повысил голос:

«Так, её срочно нужно в больницу».

На задней площадке какой-то человек, прильнув к окну, пытался вызвать по мобильному «скорую помощь». Мишка, не в силах оторвать взгляд от лежащей без сознания женщины, краем глаза заметил, что сидящий лысый мужчина равнодушно смотрит в окно, не обращая никакого внимания на общую тревожную суматоху. «Сволочь равнодушная!», – зло подумал Мишка, и вновь всмотрелся в красивое лицо женщины, надеясь заметить проявление сознания. Имея довольно смутное, в силу возраста, представление о женских делах, Мишка всё-таки понимал, что тут положение очень серьёзное.

Наконец женщину осторожно вынесли из автобуса и положили на принесённое водителем, довольно грязное одеяло. «Скорая» приехала на удивление быстро, и, видя деловое спокойствие и быстрые действия врачей, Мишка почувствовал облегчение и надежду на то, что с этой красивой женщиной всё будет в порядке, и она будет жить просто потому, что красота как таковая достойна жизни. Это было ясное, отнюдь не сформулированное словами, понимание, которое он просто чувствовал, не обдумывая.

Проводив взглядом фиолетовую мигалку, Мишка решил прогуляться пешком, неважно куда. Вскоре его нагнал автобус, в котором он ехал, и Мишка увидел в заднем стекле того самого равнодушного лысого мужика. Повинуясь внезапному порыву, Мишка резко выкинул вперёд кулак с оттопыренным средним пальцем и постарался придать лицу выражение брезгливого презрения. Почти сразу после этого автобус повернул направо, и Мишка не увидел, как исказилось лицо лысого.

***

В свои семнадцать, Нина была уже довольно зрело сложенной девушкой с очень симпатичным лицом. Это довольно приятно ощущать себя привлекательной и притягивать к себе внимание людей, ничего для этого не делая; просто, будучи такой, какая есть. Правда, иногда это стоило довольно неприятных моментов. Например, на днях один лысый хмырь в трамвае лапанул её по заднице. Причём не просто там погладил или похлопал, как некоторые наглые парни, а с сильным нажимом провёл пальцами между ягодиц, напоследок надавив на копчик. От этого по нижней части тела пробежали мурашки, и всё сжалось. Самое неприятное заключалось в том, что это не было так уж неприятно. Она резко обернулась и наткнулась на спокойный, почти равнодушный взгляд мужчины с большой лысиной. Она хотела высказать ему что-то гневное, но не смогла произнести не звука. Словно зная это, мужик криво усмехнулся, привалился к ней вплотную и противно-жарко прошептал ей на ухо:

«Уже пора чувствовать, девочка. Пора.»

Оттолкнув его, она метнулась к дверям, с нервным нетерпением дождалась очередной остановки, и выскочила из трамвая, чувствуя, как колотится сердце, и нервно закусив дрожащие губы. В ту ночь она долго не могла уснуть, ворочаясь в сбитой постели.

После этого неприятный осадок в душе и какие-то склизкие мысли не давали полностью расслабиться и насладиться летним бездельем. Общаться с друзьями не хотелось; как будто в ней появилось что-то, чего она бы не хотела, чтобы увидел кто-нибудь. Эффект первого прыщика возведённый в абсолют.

Благо, старшая сестра оставила на несколько дней маленькую дочку, так что «тётя Нина» отвлеклась от мерзостных переживаний вознёй с племяшкой. Трёхлетняя Танька могла быть бесёнком и ангелочком практически одновременно. Только начнёшь на неё сердиться, а она уже самая милая паинька на свете. Поди, накажи её.

Вот и сейчас она, ни с того ни с сего, рванула со двора на оживлённую улицу, явно норовя пробраться поближе к проезжей части. С криками «Таня стой! Не смей!» Нина бросилась за ней, со страхом понимая, что может не успеть. И тут на танькином пути появился кудрявый подросток. Он преградил ей путь, приняв позу шерифа с дикого запада, уперев руки в бока и склонив голову к плечу, придав лицу вопросительное выражение.

Танька, замерев на пару секунд, попыталась обойти его, но он шагнул в ту же сторону. Потом они повторили это в противоположном направлении. В этот момент подбежавшая Нина схватила племянницу на руки и сильно тряхнула.

«Я тебя убью! – пообещала она довольно искренне. Потом обернулась к пареньку и сказала: – Спасибо большое».

Тот, улыбнувшись, кивнул в ответ, потом неожиданно дёрнул надувшую губёнки Таньку за жиденькую косичку, показал ей язык, и, широко улыбаясь, пошёл прочь. Обалдевшая от таких дел Танька смотрела ему вслед, приоткрыв от удивления рот. Провожая его взглядом, Нина подумала:

«Немой, что ли?»

***

Она давно уже была немолода. Признавать это ей приходилось поневоле – хочешь, не хочешь, а смотреться в зеркало, чтобы хотя бы причесаться, приходилось каждый день. Да и внимание к себе она ощущала всё реже и как-то по-другому. И вот недавно наблюдала с презрением, как один лысый козёл пристал в трамвае к сопливой акселератке. Попка её его манила! Извращенец. Ещё нашептал ей чего-то. Она, бедняжка, аж взвилась с непривычки. Ничего, привыкнет. А этим сволочам только молоденьких подавай. Не первой свежести хрен, а всё туда же. Кстати, у меня задница покруче, во всех смыслах, будет. Да и грудь помощней. Так нет же, на малолецкую свежесть позарился, хрыч плешивый. Когда девчонка выскочила из трамвая, она попыталась обдать его полным презрения взглядом, но он этак неспешно оглядел её с ног до головы, криво усмехнулся, и тихо произнёс:

«Жирновата будешь, старушка. И задница, наверняка, вся в комках. А думаешь, небось, о молодом и поджаром. Остынь, морщинка».

У неё перехватило дыхание и загорелось лицо под густым слоем тонального крема. Цыкнув зубом, и всё так же ухмыляясь, он ушёл в другой конец трамвая. Выйдя на своей остановке, она долго стояла, глубоко дыша, и чувствуя, что у неё начинается очередной приступ мигрени.

Маленькая Лида была очень удивлена, почему обычно такая ласковая баба Надя на этот раз обращалась с ней так сухо и даже строго. Ей даже расхотелось рассказать ей по секрету о том, что ей нравится соседский Славка; ей так хотелось поделиться этим хоть с кем-нибудь. С мамой бабушка тоже разговаривала громко и нервно. Они обменивались какими-то непонятными, и неприятными на слух, словами. Было что-то пугающее в словах «климактерический психоз» и «истерическое неприятие собственного возраста», которые резко высказала мама. А бабушкины слова «похотливые мокрощелки» и «бесстыжие давалки» и вовсе казались противными как плесень на старом хлебе.

Лида очень обрадовалась, когда они с мамой, наконец, пошли домой по вечерним улицам.

Она видела, что мама расстроена, и старалась быть тихой и незаметной. Это было совсем не трудно, потому что больше всего её занимали мысли о том, увидит ли она сегодня во дворе такого симпатичного Славку, или его уже загнали домой родители.

Внезапно, совсем рядом, раздался страшный грохот. Вздрогнув, мама крепко прижала её к себе, одновременно поворачиваясь в сторону, откуда раздался грохот. Оказалось, что это большая синяя машина врезалась в стоящий у дороги тополь. В машине был только водитель, и он с трудом вылез из помятой дверцы, посмотрел на смятый в гармошку капот, как-то слабо махнул рукой, и опустился на асфальт, устало привалившись спиной к машине.

Вокруг начали собираться люди, подъехало и остановилось несколько машин. Постояв ещё немного, Лида с мамой продолжили свой путь домой. Несколько раз Лида оглянулась назад; ей было очень жалко дяденьку из разбитой машины – он казался ей таким несчастным, бедненьким.

***

О том, что Татьяна в больнице, и у неё случился выкидыш, Кирилл узнал от её подруги, которую встретил в универмаге. Это известие вызвало в нём смешанные, смутно-тяготные, чувства. Они расстались буквально на днях, и вот…. Последнее время их отношения были какими-то провисшими что ли. Казалось, что Татьяна постоянно ищет повод для ссоры.

В конце концов, он понял, что она хочет разбежаться, но не желает чувствовать себя инициатором разрыва. Ему вовсе не хотелось терять её, но и продолжать отношения в таком ключе было невыносимо. Наконец он решился, и спросил напрямик:

«Ты хочешь уйти? Но разве для этого обязательно надо разругаться в прах?».

Она тут же взвилась:

«Хочешь, чтоб я ушла, да? Нашёл себе другую?».

Он печально покачал головой:

«Тебе нужен повод, чтобы уйти – я даю его тебе. Уходи», – сказал он тихо, но резко.

Поджав губы, Татьяна вышла в прихожую, где довольно долго возилась, надевая туфли: ей не хотелось наклоняться, а туфли на высоких каблуках всё время падали, не давая ей просунуть ноги в свою узость. Обувшись, она выбежала из его квартиры, не закрыв дверь.

И вот, эта новость. От кого она забеременела? От него, или от кого-то другого? Впрочем, без разницы. Он представлял, как она сейчас лежит на больничной койке в болезненном состоянии, и ему было тоскливо и неспокойно. Он прекрасно понимал, что между ними всё кончено, но это лишь усиливало его печаль и тоску.

Промаявшись больше суток, он всё-таки решил съездить в больницу и хотя бы просто узнать о её состоянии. Поскольку уже был вечер, он опасался, что его могут просто не впустить в больницу; а он твёрдо решил добраться до дежурного врача и вытребовать у него всю информацию о состоянии Татьяны.

Он гнал машину на предельно допустимой скорости, когда увидел, как справа на проезжую часть вывалился лысый мужик со странного вида свёртком в руках. Кирилл вывернул руль влево, и практически в тот же момент понял, что неминуемо врезается в дерево.

Он всё-таки смог немного отвернуть в сторону, и врезался только правой частью капота. Его голова резко дёрнулась вперёд, неприятно рванув шею. Ремень безопасности больно врезался в левое плечо. Немного посидев и придя в себя, Кирилл выбрался из машины. Было очевидно, что в больницу он сегодня не попадает ни в каком виде. А завтра…. От нахлынувшей печали буквально хотелось заплакать. Он опустился на корточки и привалился спиной к машине, закрыв лицо руками.

Как всегда, вокруг начали собираться люди, бормотно обсуждая произошедшее. Но среди них не было никакого лысого мужчины со странным свёртком; и неизвестно, был ли он вообще.

***

Последнее время Ирина почти постоянно прибывала в подавленном настроении. Вроде бы и особых причин для этого не было, а на душе было смуторно. Личная жизнь – дурацкое выражение; как будто не вся жизнь наша личная – прибывала в коматозном ступоре. Тут ещё школьная подруга попала в больницу с совершенно «сюрпризным» выкидышем. И надо было ей проболтаться об этом её бывшему хахалю. Если что, Танька её потом загрызёт к чертям.

Вообще-то, Кирилл не плохой мужик. И чего ей обжималось? «Слишком правильный», «не по-мужски нежный», «зануда». Кого ей надо? Байкера-рокера, что ли? Приключений на крутую задницу зажелалось. Нет, бабёнка она хорошая, только заморочками каким-то иногда мается.

Вон, сама Ирина уже полгода не может одного мужика скадрить. Вроде не извращенец. И Юлька – кабинетчица-минетчица – говорила, что не последний мужик. Но какой-то он апатичный. Не садиться же перед ним, раздвинув ноги, как некоторые, чтобы привлечь его внимание. А привлечь хотелось бы. Он, конечно, не Джонни Депп, но… хочется, что ж себе то врать? Ладно, Игорь Петрович, ещё пересечёмся. Интересно, а он…

***

Он лежал на диване, слушая диск Вангелиса, и размышляя… ни о чём. Мысли просто перетекали друг через друга, шестерёночно цепляясь одна за другую. Их общая тональность была подавленная. Тяжела и неказиста жизнь заурядного урода. Да, он всегда считал себя уродом. Неважно, что там думают другие – это его самоопределение, и оно истинно.

Несмотря на то, что вроде бы и образованный, и работа престижная, и разбирается во многих вещах, и вкусом не обделён, внутри он ощущал себя никому не нужным объектом. Именно так, объектом.

Он был убеждён, что ни одна женщина не захочет даже представит себя в постели с ним. Хвала богам, существуют давалки-пофигистки – легко, и без всяких претензий. Блям, и разбежались. Хотя от этого становится отупело пусто на… душе, что ли. Вон на днях увидел красивую женщину на остановке. Она даже не взглянула в его сторону. Впрочем, она вообще ни на кого не посмотрела. Увидев, как она садится в автобус, как при этом юбка обтянула её бёдра, чуть собравшись складками, он поддался внезапному порыву, и заскочил в тот, совсем ему не нужный, автобус.

В автобусе ей вдруг стало плохо, и он вызвал для неё «скорую» по мобильнику. Потом он помог вытащить её наружу, и присел с ней рядом. Странно, но ему хотелось оказаться на месте того человека, который будет переживать за её здоровье, а потом помогать ей прийти в себя и пережить этот неприятный момент. Наверное, это здорово – проявить заботу к тому, кому, как ты знаешь, ты дорог. Знать бы, как это в ощущениях. Знать бы.

***

«У меня в детстве была замечательная головоломка – Кубики. Это были девять кубиков, на грани которых были наклеены бумажки с фрагментами картинок, которые и надо было собирать в единое целое, составляя кубики друг с другом в квадрат три на три. Потом, когда все шесть картинок приелись, стало интересно разрушать их. Для этого надо было перевернуть, по крайней мере, три кубика; только тогда терялась целостность рисунка. С крайними было просто – надавливаешь посильней на немного острую грань, и опаньки, целое уже не цело. Чтобы окончательно раздробить картинку, надо было перевернуть четыре кубика. И иногда фрагменты разных картинок создавали занятные, странные сочетания. А вот с центральным кубиком было сложней. Он соприкасался со всеми остальными, и чтобы его перевернуть, надо было, чуть раздвинув другие, вытащить его из центра, перевернуть как угодно, и вставить обратно, придвинув остальные к нему.

И, наверное, поэтому центральный кубик казался мне важнее, значимей других. Правда, практически никогда один и тот же кубик не был центральным в разных картинках. С годами, я понял, что люди, по сути, очень похожи на кубики – они соприкасаются друг с другом, составляя единые картинки жизни. А как, интересно, оказалось, переворачивать эти кубики.

Взять хотя бы ту молодушку в трамвае. Достигнув просто сочащейся спелости, она оставалась в неведение о чувственности. Я приоткрыл ей вход в мир ощущений, кайфа, если угодно. Да, для неё я – лысый извращенец; но я то знаю, что сделал. А та старая швабра меня устыдить пыталась! Дура.

И та крашеная шалавка – ну зачем ей нежданный ребёнок? Я её просто освободил от мучительных размышлений: делать или не делать аборт. Лучше уж неожиданный выкидыш, чем нежеланный выродок, не так ли? Разве плохо, когда облегчение приходит даже раньше, чем проявляется проблема? Особа здоровая – придёт в себя, ещё рада будет сексуальной волюшке. Говорят, что после абортов у некоторых повышается чувственность. У этой уж точно…

Это так замечательно, когда ты можешь «переворачивать кубики», меняя картинки реальной жизни. Современным детям, выросшим на плоскостных головоломках, и в голову никогда не придёт, что люди – как кубики, и их можно переворачивать. И не смогут ничего переделать. А я могу.


СОЛОМА


1

Иногда человек может перегореть. Не как лампочка – тогда это уже покойник, – а как голод. Это когда испытываешь голод и не имеешь возможности его утолить, в конце концов чувство голода исчезает; то ли желудок перестаёт посылать сигналы, то ли мозг отказывается их принимать по причине бессмысленности. В любом случае, человеку становится спокойно, он практически нормально себя ощущает, не считая, возможно, некоторой слабости в ногах и лёгкой заторможенности в мыслях. И существует два варианта, когда человек, наконец, добирается до пищи – либо при первом же куске, попавшим в рот, голод «просыпается», захлёбно наполняя рот слюной и превращая поглощение пищи в неимоверное удовольствие, либо нет, и тогда человеку приходится просто пихать в себя пищу, потому что «надо». То же самое может произойти с человеком в целом.

Глеб и был таким вот перегоревшим человеком. Конечно, ничего такого он не осознавал, а просто жил постольку поскольку жил. В свои тридцать семь он был малоприметным худощавым человеком, с бессмысленным опытом двух браков (второй, правда, был «гражданским» ) за спиной, работающим в магазине дисков.

Он всю жизнь работал в подобных магазинах, а иногда в «магазинчиках», хотя закончил Институт Культуры, факультет режиссуры. Как они с друзьями шутили, «факультет массовиков-затейников». Но ничего «затевать с массами» ему не хотелось, и он, по приглашению одного знакомого, пошёл работать в его только что открывшийся магазин компакт-дисков.

Тогда, в начале девяностых, компакт-диски воспринимались как… нечто, в общем. Почти «шик». Ведь тогда то, что ты не только перебираешь, но и покупаешь диски, означало, что у тебя есть на чём их слушать, а стало быть ты «крут». Да и в том, что ты советуешь что-то клиентам, или рассуждаешь о дисках с каким-нибудь постоянным клиентом, чувствовалось что-то значимое. Кто мог подумать, что через несколько лет CD и DVD станут такими же обыденными вещами, как магнитофонные кассеты и видеокассеты?! Впрочем, эти когда-то, в восьмидесятые, тоже обладали не хилой значимостью. Рано или поздно, всё становится обыденным. И теперь он был просто продавцом дисков, и значимости в его работе ощущалось немногим больше, чем у сомнительного вида девок и баб, когда-то торговавших видеокассетами в привокзальных ларьках.

В то утро, как обычно по будням, Глеб был разбужен в семь часов включившимся по программе музыкальным центром. Первой была обычная досада на то, что необходимо вставать… ну и так далее. Затем появилась вторая, с привкусом облегчения, досада на самого себя за то, что он забыл накануне «скинуть» программу включения «музыкалки». Ведь, несмотря на понедельник, у него был выходной, поскольку он работал в субботу и воскресенье. Сонно нащупав пульт на стоящем около дивана, на котором он спал, журнальном столике, Глеб выключил аудиосистему и быстро заснул опять.

Вторично он был разбужен в одиннадцатом часу каким-то непривычным звуком. Вообще-то, это был просто звук открывающихся замков. Вот только Глеб никогда не слышал издалека, как открываются его замки. Не им открываются. Естественно, первой мыслю было «воры лезут!».

Он успел вскочить с дивана и натянуть трико, когда в комнату не спеша вошёл явно очень хорошо одетый мужчина неопределяемого в своей зрелости возраста. Взглянув на стоящего перед ним в одних трико, что только усугубляло худобу его тела, Глеба, он слабо улыбнулся.

«Доброе утро, Глеб», – сказал он низким голосом.

«Ты кто такой, чёрт возьми?! – тихо, но зло, спросил Глеб. – Какого хрена тебе надо?!».

Глебу было понятно, что этот мужик – не вор. И поэтому абсолютно не понятно, кто он такой. А незнакомец втянул носом воздух комнаты и улыбнулся чуть шире.

«Явственный запах перегоревшего человека. На любителя, конечно, но что-то в этом есть».

«Слышь, ты, каннибал недоделанный, я ещё даже не убит и не потрошён, чтобы быть „перегоревшим“. Кулинар хренов!», – вяло-зло высказался Глеб, спешно надевая футболку.

Незнакомец, продолжая тенисто улыбаться, сел в любимое глубокое кожаное кресло Глеба и положил ногу на ногу. Глеб машинально отметил, что на незнакомце очень дорогие туфли. Глебу самому нравилась дорогая обувь, так что он невольно оценил вкус «гостя».

«Гость» тем временем расстегнул пуговицу своего очень хорошего пиджака, развёл его полы, открывая вид на шёлковую рубашку цвета морской волны, и спокойно произнёс:

«Я использовал определение „перегоревший“ не в кулинарном смысле. Перегоревший человек – это тот, в ком атрофировалась большая часть чувств, эмоций и желаний».

Глеб, чтобы не «торчать» перед сидящим незнакомцем, сел на диван, предварительно спешно расправив на нём одеяло. Хмыкнув с кривой улыбкой, он спросил:

«А с чего ты взял, что я – такой?».

«Ну-у, это же очевидно! Ты сам подумай. Ведь последние два-три года ты не испытываешь никаких чувств и желаний, кроме чувств голода, жажды, и желания испражниться. У тебя даже сексуального желания не возникает. Ты когда последний раз сексом занимался? Я уж не говорю о любви».

Глеб был вынужден признать, про себя, что незнакомец прав. Вообще-то, он никогда не отличался особым «сексуальным аппетитом», но в последнее время…. Интересно, это патологично или…?

«Ну, допустим, – произнёс Глеб фальшиво согласным тоном. – Но ты-то откуда это знаешь? И вообще, кто ты такой и чего тебе надо?».

«Кто я такой – узнаётся постепенно. Иначе не получается. Что касается того, что мне нужно…. Я хочу предложить тебе работу».

«У меня есть работа и она меня устраивает».

«Полно, Глеб! Когда работа просто „устраивает“– это проживание, а не жизнь. Я предлагаю тебе ТВОЮ работу».

«А если я не соглашусь?».

«Это не имеет значения. Да и смысла. Поверь мне».

«С какого перепуга я должен тебе верить?».

«Например с этого, – сказал незнакомец, улыбнувшись чуть шире, чем прежде. – И с некоторых других. И ещё со многого-многого».

Глеб действительно почувствовал некоторый испуг. Очень лёгкий. Внезапно он ощутил противный запах – будто на раскалённую конфорку уронили тонкий (почему-то представлялось, что именно тонкий) кусок пластика. Потом все чувства, включая лёгкий испуг, были затоплены ощущением того, что теряется сознание. Благо, можно было просто завалится на бок, и ещё хорошо бы успеть поднять ноги на диван, а то затекут. До последнего мерцания сознания Глеба досадила самая малость – незнакомец продолжал сидеть в его любимом кресле, спокойно наблюдая за его «отключением».

С того дня прошло полтора года. Теперь у Глеба была настоящая работа. ЕГО работа. И теперь у него было всё, что нужно. И когда нужно. Знания, представления, понимание. Он уже начинал понимать, кем является Владимир Каземирович – так звали того франтоватого незнакомца. Вот только это понимание ощущалось им как не самое радостное, мягко говоря. И ещё эти запахи…. Но это – вопрос привычки, скорее всего. А так – у него всегда было то, что нужно в этот конкретный момент. В том числе – ключи.


2

Довольно просто – отличить, по одежде, среди прохожих алкоголика в его трезвый день. Обычно, это явно поношенный пиджак от одного костюма, брюки, более поношенные чем пиджак, от другого, застёгнутая на все пуговицы рубашка в клеточку, на ногах, в лучшем случае, дешёвые кроссовки, а то и сандалии, надетые на носки. А на лице проступает выражение гордости. Ведь в этот день он уверен, что сегодня он наравне с другими: сегодня никто не может заподозрить в нём алкоголика. Иногда вид такого человека, почему-то, ассоциативно «навевает» запах затхлости – будто плохо просушенную вещь сложили и довольно долго хранили в закрытом прохладном месте. А потом зачем-то вытащили.

Егор помнил всё это из своей прошлой жизни, так что теперь, будучи конченым алкоголиком (хотя не конченых алкоголиков не бывает), старательно избегал «выставляться» подобным образом. Он прекрасно сознавал, что даже будучи трезвым, он остаётся алкоголиком. Вдрызг конченым. Поэтому, оставаясь «сухим» эти три дня – чем он воспользовался, чтобы элементарно привести себя в порядок хотя бы гигиенически, – он не испытывал и тени гордости за себя, а тем более, выходя на улицу, не пытался притвориться «нормальным». Он прекрасно сознавал, что всё это скоро закончится и он опять запьёт. Быть может на этот раз, наконец-то, в последний раз?

Сдав омерзительно множественное количество бутылок скупщику оных, расположившемуся в соседнем дворе рядом с небольшой пирамидой бутылочных ящиков, Егор намеривался пойти в магазин и купить пару бутылок хорошей водки. Он всегда начинал запой с хорошей «водочки». Это потом он будет ходить (громко сказано! ) в соседний подъезд и покупать разбавленный спирт у старухи из сорок третьей квартиры. А для начала для хорошей водки нужна ещё и более-менее приличная закуска. Возможно даже, типа «окорочка-гриль».

Но вместо магазина он оказался дома. Именно так – оказался. Он пришёл в себя, и обнаружил, что находится в своей квартире. Он совершенно не помнил, как здесь очутился. А главное – почему, собственно?! Ведь у него были совсем другие планы! Что за хрень такая?!

Сначала Егор убедился, что все деньги при нём, потом бессмысленно обошёл всю свою квартиру (он никогда не понимал, почему её планировка называется «малый трамвай» ), зачем-то заглянув в туалет, затем остановился под низким потолком «арки», ощущая чуть тревожную растерянность. Но вскоре она сменилась знакомым, и поэтому успокаивающим, уверенным осознанием того, что ему необходимо срочно выпить.

Облегчённо вдохнув, он вышел из квартиры.

На скамье у подъезда сидел мужчина, в котором практически всё было неопределяемо. За исключением явно хороших коричневых туфлей, которые на удивление хорошо сочетались с тёмно-синими джинсами. Когда Егор вышел из двери подъезда, мужчина поднялся со скамьи и сделал пару шагов как бы наперерез Егору. Егор сделал испытующий шаг вперёд, так и замерев в нём, слегка вопросительно глядя на незнакомца. Во всей этой ситуации ему виделось что-то глуповато нелепое.

Спокойно взглянув Егору в глаза, незнакомец сказал нейтральным тоном:

«Запой в ближайшей перспективе отменяется».

«Это почему?!», – спросил Егор насмешливым тоном, в который примешивалось лёгкое удивление.

«Работа есть», – ответил незнакомец всё тем же тоном.

«А с чего ты взял, что я соглашусь на какую-то там работу?!», – насмешливо спросил Егор.

«А куда ты денешься!», – с лёгким высокомерием, без малейшей вопросительности, выговорил мужчина, позволив своим губам чуть изогнуться в кривой усмешке.

В этот момент к ним подъехала не новая «Тойота», как ни странно, с правым рулём.

«Садись», – сказал незнакомец Егору, указав на правую заднюю дверь. Сам он явно собирался обойти машину сзади и сесть с другой стороны.

«Да ты кто такой, чёрт возьми?!», – с некоторым возмущением спросил Егор.

Остановившись у багажника, мужчина повернул голову к Егору и сказал:

«Меня зовут Глеб. Я – твой… что-то типа работодателя, в общем. Со временем, ты всё выяснишь. Садись».

Каким-то образом сознавая, что упираться – глупо, Егор сел в машину. Как только они уселись на заднем сиденье и захлопнули двери, машина тронулась с места. Когда они вырулили со дворов на широкую улицу, Егор спросил:

«И что за работа такая, можно узнать?».

«Ты ведь филолог по образованию. Вот и поработаешь по специальности».

Услышав это, Егор криво усмехнулся, выпустив на лицо досадливо-печальное выражение.

«По образованию я – учитель русского языка и литературы. Но учитель из меня не получился. И не мог получиться, как я, в конце концов, критически запоздало осознал. По призванию, я – дворник и алкоголик. Тебе нужен дворник?».

«У меня есть работа, для которой мне нужен ты», – спокойно ответил Глеб, неотрывно глядя в окно на скользящий назад уличный пейзаж.

Через некоторое время они въехали в тот район города, который из некогда просто «спального» быстро превращался в «элитный». Просто здесь были построены, и строились ещё, несколько современных жилых комплексов, в которых были «такие квартиры!», и по «таким» ценам, что было затруднительно представить – какие такие люди в их небольшом (всего лишь средненьком «областном центре» ) городе могут позволить себе «такие хоромы». Но такие люди, конечно, были. Несколько нелепым казалось то, что из-за этого даже «хрущёвки» в этом районе стоили значительно дороже, чем в других местах.

Когда они выехали на широкий проспект, Глеб взялся за ручку над дверью и кивком с взглядом велел Егору сделать то же самое. С некоторым недоумением Егор подчинился, но, в отличии от Глеба, напрягаться не стал. А зря. Внезапно машина вильнула вправо и, не снижая скорости, врезалась в стоящий у обочины ЗИЛ. Егора мотнуло на высокую спинку переднего сиденья, но поскольку он инстинктивно выставил вперёд левый локоть и, как-никак, всё-таки держался правой рукой за ручку, обошлось без травматизма.

А вот водителя, который не был пристёгнут, сначала ломануло грудью в руль, а потом внесло головой в лобовое стекло, густые трещины которого он сбрызнул тёмной кровью. Переведя дыхание одновременно с осознанием, что всё обошлось, Егор спросил у Глеба с некоторым оттенком юмора:

«Это его обычный способ останавливаться?».

«Мы приехали. Выходим», – вместо ответа сказал Глеб, открывая свою дверцу.

Чуть пожав плечами и, типа на прощание, взглянув на явно «представившегося» водилу, Егор тоже вылез из машины. На довольно широком тротуаре уже собирались зеваки, с любопытством разглядывая результат ДТП, норовя что-то обсудить. Но, что показалось Егору немного странным, никто из них не обращал никакого внимания на «уцелевших».

Протиснувшись сквозь зевак, Глеб пошёл по тротуару к проходу между домов. Шагая чуть позади него, Егор спросил:

«Тебя не интересует судьба твоего водителя?».

«А он не мой водитель, – не оборачиваясь, ответил Глеб. – Его задача была – довезти нас до места, и он её выполнил».

«Всё страньше и страньше», – пробормотал Егор, сморщинив лоб поднятием бровей.

Вскоре они подошли к стоящему во дворах шестиэтажному дому, вошли во второй подъезд, на лифте поднялись на четвёртый этаж, где Глеб позвонил в квартиру под номером тридцать восемь.

Дверь открыла невысокая, нормально плотная, девушка с пепельными волосами, урезанными в короткую причёску. На вид – скорее всего, из-за роста и небольшой груди – ей можно было дать лет шестнадцать-семнадцать, но Егор как-то понял, что она несколько старше. Что-то такое было в её взгляде. Или наоборот – чего-то в нём не было.

Девушка мельком взглянула на Егора, как обычно они взглядывают на изначально малоинтересных им мужчин, затем посмотрела на Глеба и произнесла нейтральным тоном:

«Глеб, привет».

«Привет, Катерина. Знакомься, это Егор – твой новый жилец. – Он чуть обернулся к Егору: – А это – Катерина. Она не даст тебе умереть с голоду. Но ничего другого тоже не даст».

Бросив на Глеба слабо упрекающий взгляд, Катерина поздоровалась с Егором, на этот раз, имея «законные» основания, рассмотрев его получше. А Егор про себя отметил, что именно эта форма имени – Катерина – больше всего подходит к этой девушке с короткими волосами, одетой в просторную зелёную футболку и не очень длинные, в меру широкие, шорты цвета светлого хаки.

Переступив порог, Глеб с некоторым удовольствием вдохнул воздух квартиры. Воздух был наполнен тем ароматом, который парит в исключительно «женских» квартирах – слабый запах духов смешивался с мягким ароматом крема для кожи, с более острым призапахом шампуня, и ещё чем-то, что при вдыхании напоминало пушок персика. Казалось, что при попадании в нос, этот воздух норовит расшириться, будто стремясь перекрыть собой дыхательные пути. Этим воздухом невозможно дышать глубоко, но дышать им чертовски сладостно.

Глеб, не разуваясь, прошёл в большую комнату и остановился посередине, на глади явно хорошего линолеума.

«Вот твоё новое обиталище на ближайшее время», – сказал он, оставаясь к Егору спиной и слабо разведя руки.

Егор, сняв кроссовки, тоже прошёл в комнату. Довольно большая комната производила впечатление пустой, хотя в ней и была кое-какая обстановка. Напротив двери, у противоположной стены, стоял офисный стол, на котором стоял закрытый ноутбук и лежала довольно толстая пачка листов, исписанных крупным почерком. У стола стояло офисное довольно широкое кресло. Справа, в углу у окна, стоял на тумбочке большой жидкокристаллический телевизор. Слева, в глубине комнаты, стоял небольшой диван. И всё. На мелкопупырчатых побеленных стенах не было ничего. На потолке прилепился слишком маленький для размеров комнаты осветительный прибор, который никак не тянул на звание люстры.

Подойдя к столу, Глеб указал на исписанные листы:

«Вот твоя работа».

«Я должен проверять грамматику?», – криво усмехнувшись, спросил Егор.

«Нет. Ты должен приводить написанное в божеский вид. – Глеб прикоснулся кончиками пальцев к крышке ноутбука: – Умеешь пользоваться?».

Егор отрицательно покачал головой. Глеб поднял крышку ноутбука, открыв его нутро, мощённое достаточно большими сенсорными клавишами серебристого цвета, по углам которых, как боксёры на ринге, разместились буквы – красные русские и чёрные латинские. Глеб показал Егору, как включать ноутбук, как открывать текстовые файлы и как их закрывать, сохраняя изменения. Всё это вселило в Егора немалые сомнения и он спросил, не может ли он пользоваться бумагой и ручкой. Но Глеб сказал, что немаловажным является и то, чтобы эту писанину «перевести в цифру».

После этого Егор спросил с некоторой усмешкой:

«Ты что, хочешь чтобы я был, типа, „литературным рабом“?».

На этот раз криво усмехнулся Глеб:

«Поверь мне, это – он занёс ладонь над листами, не прикасаясь к ним – не имеет никакого отношения к литературе. Это никогда не будет опубликовано».

«Тогда в чём смысл?».

«Смысл в том, – ответил Глеб, – чтобы это было приведено в божеский вид».

«Вообще-то, „божеский вид“– понятие довольно абстрактное», – сказал Егор со смесью сомнения и некоторой насмешливости.

«Плевать на определения! Это должно быть переписано-перепечатано и сохранено в файлах».

Всё это время Катерина стояла в дверях комнаты, наблюдая за мужчинами с нейтральным видом. По её лицу невозможно было понять, как она относится к услышанному. Она стояла, уютно сложив руки под небольшими грудками, отчего они обтягивались тканью футболки и будто «выкладывались» на короткие плотные предплечья. Судя по всему, эту позу Катерина приняла бессознательно, потому что как только, скользнув взглядом вниз, она увидела как «выложена» её грудь, она тут же развела руки по бокам, потянув вниз подол футболки. Потом, когда она поняла, что мужики ни на что такого внимания не обратили, на её округлом симпатичном лице появилась тень насмешки. Прозевали, чувачки!

В этот момент, снова показывая на стопку бумаги, Глеб говорил Егору:

«У тебя на это четыре дня. Потом будет новая… партия. – Он мотнул головой в направлении Катерины: – Катерина будет тебя кормить. Причём вкусно. Но ничего большего от неё не требуй. Учти, она из тех девственниц, у которых даже малейший намёк на „поползновение“ вызывает яростную агрессию. Располосует тебя своим младым маникюром в ленточки».

«Малолетками не интересуюсь. Тем более, целками», – буркнул Егор, не удержавшись от слабой усмешки.

Поочерёдно одарив мужчин эксклюзивно девичьим презрительным взглядом, Катерина «приговорила» их спокойным тоном:

«Жлобы. И кстати, у меня нет маникюра». – Она показала им свои маленькие розовые ногти, потом чуть более розовый язык, и ушла на кухню.

Глеб и Егор обменялись усмешливыми взглядами. Потом Егор спросил:

«Я могу выходить на улицу, прогуливаться?».

«Можешь. Но только во дворы. Они тут достаточно большие, так что есть, где размяться. Но учти, попытаешься выйти за пределы двора – окажешься вот здесь точно так же, как сегодня оказался в своей квартире. И про выпивку забудь капитально. Не достанешь ни каким макаром, уверяю тебя».

«Жёстко. Но ведь любая работа должна оплачиваться», – на лице Егора появилось слегка вопросительное выражение.

«Не волнуйся. Всё будет оплачено по высшему тарифу».

Не зная почему, Егор поверил Глебу, каким-то образом чётко сознавая, что в его словах нет ни малейшего подвоха. И Глеб это знал. Теперь он умел и так. Это было мастерство. А ведь чертовски приятно быть мастером!

Когда через несколько минут Егор закрыл дверь за Глебом, Катерина, выглянув из кухни, спросила:

«Есть хочешь?».

«Да», – ответил Егор, внезапно ощутив, что действительно голоден.

«Тебе зразы с грибами или с овощами?».

«С овощами, пожалуйста».

Понимающе кивнув, Катерина «втянулась» в кухню, скрывшись в ней из виду, как симпатичный котёнок, выяснивший, что можно успешно прятаться, забираясь под одеяло хвостом вперёд. Егор, сначала, чуть воровато, заглянув в маленькую комнату, которая просто «провозглашала», что в ней живёт девушка (и этот по-хорошему удушливый запах там был намного гуще), прошёл в большую комнату, где сел на диван, пытаясь хоть как-то уразумить восприятие того, что с ним происходит.


3

Оставив Егора с Катериной, Глеб пошёл в направлении, перпендикулярном тому, которым они подошли к дому. Выйдя из дворового пространства, он перешёл довольно широкий бульвар и оказался у самого первого, и «самого элитного», жилого комплекса в этом районе. Пройдя по какому-то «иностранному» внутреннему двору (с изящными фонарями, мощёными тротуарным камнем дорожками, симпатичными скамейками, соседствующими с ухоженными кустами шиповника), он подошёл к подъезду и набрал 48 на видеодомофоне, не заботясь о том, чтобы смотреть в объектив видеокамеры. Вскоре дверь открылась с мелодичным переливом.

Глеб поднялся на второй этаж, где уже была открыта дверь, в которой стоял немолодой мужчина с густыми чёрными волосами, заметно продёрнутыми сединой. Он был одет в приличного вида спортивные штаны и синюю футболку, которая, не будучи заправленной в штаны, плотно обтягивала округло выпирающий живот.

«Здравствуйте, Семён Иванович», – поздоровался Глеб.

«Привет. Заходи».

Через довольно большую прихожую они прошли на кухню. Много лет живя в однокомнатной «хрущёвке», Глеб не очень понимал, на кой чёрт людям нужна кухня в двадцать пять квадратных метра. Если ещё жилой метраж – под сто «квадратов», – не «по-домашнему» высокие потолки, и небольшую сауну (прикольно! ) он ещё мог понять-признать, то такую кухню…

Семён Иванович сел за стоящий посередине кухни большой стол, где перед ним стояли большой бокал с чаем и тарелка бутербродов с варёной колбасой, и указал Глебу на стул с высокой спинкой, стоящий напротив него.

«Садись. Чая хочешь?».

«Нет, спасибо».

«Что там с „корректором“?».

«Доставил. Поселил».

«Работать будет?».

«А куда он денется? Вы же знаете, как эта писанина действует на людей».

«Да уж. Будем надеяться, у него получится. Хотя бы процентов на тридцать».

«А этот всё пишет?».

«Строчит, сукин сын. Как у него кисть не отвалится?! Ведь он левша и пишет вот так». – Семён Иванович сильно согнул кисть левой руки и поводил ею над столом, изображая манеру левшей писать.

«А не пробовали не давать ему писать?».

«Пробовали. Помнишь всплеск насилия, особенно над детьми, в прошлом году? – Увидев утвердительный кивок Глеба, Семён Иванович отхлебнул чай. – Во-от. Так всем дороже выходит. И убить этого козла нельзя. Перекосит. Нет ничего паскудней, когда часть баланса превращается в балласт, который нельзя сбросить».

Некоторое время они молчали – Семён Иванович доедал бутерброд, а Глеб бессмысленно оглядывал пространство большой кухни, стены которой были выложены плиткой, один ряд которой был украшен пасторальными картинками. Но если плитка на стенах воспринималась Глебом как вполне нормальное, то вот плитка на полу вызывала у него какие-то «казённые» ассоциации. Было в этом что-то от больницы, если не от морга.

Через несколько минут, выпив до капли остатки чая из бокала, Семён Иванович сказал:

«Сейчас на бульвар подъедет Каземирыч. Поедете с ним на Предзаводской, разберётесь с одним козлом. Иди».

Он не стал провожать Глеба до двери, так что тому пришлось самому некоторое время разбираться с довольно сложным замком. Нет, всё-таки снаружи и с ключами – легче. Захлопнув за собой дверь, Глеб некоторое время оглядывал большую чистую лестничную площадку, не удержавшись от бессмысленного вопроса самому себе, хотел бы он жить в этом доме. Оставив многоярусный ответ в дословесном состоянии, Глеб вышел из дома и неспешно пошёл на бульвар.

Владимир Каземирович, на своём «Форде», подъехал через несколько минут. Когда Глеб сел в машину и они поздоровались, Владимир Каземирович спросил:

«Филолога доставил? – и когда Глеб утвердительно кивнул, поинтересовался: – „Тойота“ в содомии с ЗИЛом – твоя работа?».

«Так приехали ведь».

«А по-другому нельзя было? Поспокойней как-нибудь. Там люди и менты до сих пор толкутся».

«Да и хрен с ними! Доля их такая, стало быть. Между прочим, чтоб ты знал, этот козёл любил катать на своей машине мальчиков, которых потом…. А что там за дело на Предзаводском?».

«Перегибщик. Режет „подорожниц“ на Грузовой почём зря».

«Что они ему сделали?».

«Да не могут они ему ничего сделать по причине его алкашного бессилия. Вот он и взбесился».

«Слушай, а какое нам дело до проституток? Какая разница – „дерут“ их, или режут? Шлюхи ведь».

На пару секунд оторвавшись от дороги, Владимир Каземирович взглянул на Глеба, после чего снова обернулся к лобовому стеклу.

«Они тоже люди, Глеб. Какими бы они не были, и как бы к ним не относиться. Но главная мерзость заключается в том, что они – необходимы. Подвид людей с такими мозгами, как у них, необходим для этого долбанного равновесия. А вот человек, который обнаружил, что людей можно убивать запросто – это перегиб».

Остальной путь они проделали молча. А путь был не близкий. Предзаводской район располагался на другом конце города, распластавшись своими частными домами с огородами между стоящими на окраине города заводами и тем районом города, который уже можно было считать чисто городским. Но, конечно, и жители этого «частного сектора» считали себя жителями безусловно городскими. В этом было что-то… почти мутационное. По крайней мере, для Глеба, который внутренне слегка передёрнулся, когда они въехали на улицы, отороченные низким, по большей части, домами, стоящими за разномастными заборами.

В конце концов, они свернули с довольно хорошо асфальтированной дороги на улочку с давно укатанным в гладь щебнем. Немного проехав, они остановились за несколько метров до стоящего на обочине мужика бомжеватого вида. Когда они вышли из машины, он указательно кивнул на дом, стоящий справа от них, и быстро пошёл прочь.

Это был дом с некогда побеленными стенами, с облупившимися голубыми ставнями, с крышей, покрытой шифером, часть которого, казалось, намеревалась эту крышу покинуть. От скособоченной калитки к крыльцу вела довольно узкая дорожка, выложенная разномастными деревяшками, сквозь соединения которых пробивалась жухлая трава вперемешку с засохшей грязью. Было довольно легко представить, как после дождя эти доски проседают под тяжестью проходящих по ним и грязь, тихо чмокая, продавливается в щели.

Они поднялись на три вытоптанные ступени, выполнявшие роль крыльца, и толкнули дверь, ведущую в сени. Она оказалась открытой. А вот оббитая тёмно-зелёным дерматином дверь в дом была заперта. И тут никакое всегдашнее наличие ключей не могло помочь. Крючки, знаете ли.

Глебу и Владимиру Каземировичу пришлось довольно долго колотить в дверь, прежде чем она открылась. Их глазам предстал заспанный мужик в измятой голубой майке на лямках и довольно больших трусах красноватого цвета. Глеб понял, что ошибался, считая, что подобные «персонажи» ушли в прошлое лет десять назад. Вот он! Такой же ошмёток прошлого, как и весь район, в котором он обитает.

«Что надо?», – слабо раздражённо, по причине непросыпу, сиплым голосом спросил мужик.

Его незваные гости молча зашли в дом, оказавшись на кухне, и закрыли за собой дверь. Их обоняние тут же было «опущено» запахом, который Глеб определил как «деревенский». В детстве они с матерью гостили у двоюродной бабушки в деревне, где в доме пахло так же. Глеб мгновенно вспомнил этот запах – немного влажный, немного тёплый, самую малость затхлый, и, кажется, хранящий в себе остатки запаха некогда варившейся здесь картошки «в мундире». В этом доме последний «ингредиент» отсутствовал. Зато присутствовал сильный сивушный запах.

«Чего надо?», – снова спросил мужик уже более окрепшим голосом.

«Собирайтесь, милейший, – сказал Владимир Каземирович. – Пора».

«Чего „пора“? Куда это собираться?».

Владимир Каземирович подошёл к мужику почти вплотную и тихо сказал:

«Платить пора. Понравилось проституток резать? А за такие удовольствия тем паче надо платить».

На лице мужика появилось выражение страха.

«Вы из милиции?», – спросил он не понятно что выражающим тоном.

«Не-е, мил человек, – протянул Владимир Каземирович лже-успокаивающим тоном, резко сменив его на спокойно серьёзный: – Всё гораздо хуже».

Страх на лице мужика достиг максимально возможного уровня. Неожиданно схватив Владимира Каземировича за плечи, он оттолкнул его в сторону печи и попытался прорваться к двери мимо Глеба. Глеб с большим удовольствием воспользовался случаем, чтобы проявить свои способности, которые он обрёл (или они были раскрыты из него) на своей Работе. Мужик с тихим визгом ринулся от него в большую комнату, явно стараясь добраться до окна. Не добрался. Нагнав мужика, Глеб схватил его за шиворот и шёпотом приказал: «Одевайся», после чего спокойно наблюдал, как мужик торопливо натягивает на себя довольно грязные брюки. Больше никакого сопротивления он не оказывал.

Водитель фуры ничего не мог сделать, когда на дорогу, прямо под колёса его «МАН «а, выбежал мужик с обезумевшим выражением лица. Пока многотонная машина остановилась, она успела переехать человека передними и задними, двойными, колёсами тягача. Немолодой водитель, вызвав милицию по мобильному, опасливо взглянул на передавленное тело человека и к противной дрожи в ногах добавилась подкарауливающая слабость в коленях. Лицо мертвеца так и осталось искаженным смешанным выражением отвращения и ужаса.

Приехавшие милиционеры вскоре заметили, что руки «пострадавшего» вымазаны грязью вперемешку с кровью. Обойдя придорожные кусты, они обнаружили явно раскопанную яму, в которой лежал труп женщины со всклочено разорванными животом и маткой, из которой был вытащен зародыш, на котором виднелись следы ножевых ранений.

Двое милиционеров помоложе, как ни старались, не смогли удержаться от того, чтобы блевануть под ближайшие кусты. Пожилой полноватый майор – местный участковый, – довольно громко сглотнув, сказал:

«Это – Людка Гусева. Проститутка. Пропала пару недель назад. Блин! Неужели она собиралась третьего рожать?! Итак уже двух девчонок выродила, невесть зачем и кому».

«Похоже, кто-то был категорически против, и сделал ей наикрутейший аборт, – криво усмехнулся моложавый капитан. – А того, под машиной, не знаете?».

«Петька Климов. Живёт, то есть жил, на Автодорожной. Ни в чём таком, кроме алкоголизма, не замечен. В том числе и в интересе к бабам. Жена от него ещё год назад ушла. И правильно сделала, кстати. Пацана лучше растить подальше от такого папаши».

«Может быть, он от этого обозлился на женщин и убил эту как бы символично убивая жену?».

«А не сложновата ли психологическая мотивация для алкоголика?».

«Чёрт его знает!», – пожал плечами капитан.

«А вы уверены, что это он её убил?», – вступил в разговор совсем молодой сержант, более-менее очистив рот от блевотины.

Капитан с майором переглянулись, после чего, слегка пожав плечами, капитан сказал:

«Очевидно, что он её раскопал. Стало быть, он знал, где она закопана. Вывод?».

«Но почему он это сделал? И именно так».

И хотя вопрос сержанта не был никому адресован, на него, но так же в никуда, ответил участковый чуть повышенным слабым возмущением тоном:

«А хрен его знает!».

Возвращаясь в город (настоящий! ), Глеб и Владимир Каземирович молчали. Впрочем, они всегда, будучи вместе, по большей части, молчали. К тому же сегодня у них была для этого весомая причина – усталость. Не так-то просто – свести с ума человека тем, что он сделал, как бы не было сделанное им ужасно. Это ублюдок сломался только на зародыше; и то не потому, что осознал «двойное убийство», а просто от чувства омерзения. Его так и пропирало желание блевануть, да нечем было. Лениво вылезающие из разорванной брюшины его жертвы черви доконали его окончательно. Его даже выталкивать по машину не пришлось. Всё сам.

Когда они подъехали к дому Глеб, он, сказав «До встречи», вышел из машины, которая тут же отъехала, и некоторое время просто стоял во дворе. Хотя был уже не ранний вечер, но он был летний, так что во дворе всё ещё играли дети. Несколько молодых мам, следя за своими, и не только своими, чадами, сидели на лавочках близ игровой площадки. Как-то отстранённо, Глеб смог оценить, что их (не его, почему-то, а ИХ) двор, окруженный кирпичными «хрущёвками», довольно уютен.

Вот только его тенистость ничуть его не манила, играющие дети не пробуждали в нём чуть умильной радости, их мамаши, будучи одетыми в одежду, которая находилась где-то между определениями «домашняя» и «выходная», не вызывали в нём интереса. И ему не захотелось хотя бы слабо улыбнуться девчонке лет тринадцати, которая, когда он подходил к своему подъезду, вышла из него и придержала дверь, избавляя его от необходимости лезть в карман за связкой ключей. Хотя, конечно, он её поблагодарил спокойным тоном.


4

Взявшись за «рукопись» (рукопись – исключительно в том смысле, что это было написано рукой), Егор быстро понял, какой это бред. Такой, к которому больше всего подходит, по звучанию – особенно, слово «делириум». На первый взгляд, это была жуткая ахинея. Но потом становилось понятно, что в этом есть определенный смысл. Но наличие смысла только усугубляло ощущение бредовости в впечатлении от читаемого. И было совершенно не понятно, что с этим надо делать.

«… Это витает в воздухе. Иногда некоторые люди вдыхают это, и оно попадает в их лёгкие. Но потом оно не проникает в их кровь, как кислород или никотин, а пропитывает ткани лёгких, постепенно проникая в остальной организм. И тра-а-а-вит. Но люди этого не знают. Травятся, и не знают…

…Никто ничего не знает. Каждый знает «что-то». Многие думают, что знают «много». Они верят в это. Иначе они не могут. Кто готов, даже не признать, а просто осознать, что он ничего не знает? Никто. А значит – никто никогда ничего не будет знать…

…Тьма переливается. Над людьми. Среди людей. В людях. Да пребудет Тьма! Прибывает и пребывает. Упоённо – видеть то, в чём видеть нельзя. Но можно видеть тех, кто находится во тьме, но не видит этого. А ещё сладостней видеть тех, кто верит. Они верят, что нашли путь к свету и даже видят его. На самом деле, это всего лишь иллюзия. Ведь, реально, они почти не дышат, вдыхая То, и кислородное голодание мозга вызывает видение света. Но света нет. Есть только освещение. Которое не противник Тьме…

…Мразь – вездесуща…

…Чтобы ощущать себя живыми, людям нужно «трогать». И не просто «касаться», но «осязать». А поскольку человек очень быстро привыкает к чему угодно, он постоянно стремится попробовать прикоснуться к чему-то ещё. И ещё. И многим, чтобы чувствовать себя наиболее живыми, требуется «осязать» то, к чему нельзя прикасаться. Хотя, не «нельзя», а «запрещено». Но именно «запрещенное» даёт им ощущение наиполнейшей жизни. Мерзости – живее всего живого…».

И так далее, и тому подобное. И что прикажете считать «божеским видом» относительно этой ахинеи?! Егор не знал, что с этим можно сделать, и начал просто переносить написанное в текстовой файл.

Сначала это получалось у него довольно медленно – он подолгу водил пальцем над клавиатурой в поисках нужной буквы. Но вскоре он привык к расположению букв и рука как бы машинально начала двигаться в сторону нужной буквы. Правда, иногда, в место «к» он получал «л», а вместо «м» – мягкий знак, потому что нажимал латинские «к» и «м». Но это – пустяки.

Так же постепенно и незаметно, как сноровка в печатании, пришло понимание того, что следует делать с этой «извыписанной» белибердой, как её надо «выпечатывать». Это стало Егору почти ясно. Правда, это немного, совсем чуть-чуть, поубавило ясности его собственного сознания, но это было не заметно. Да и кому замечать, собственно?

Да, была Катерина. И это, надо признать, было… славно. В её присутствии было что-то чертовски уютное. Не очень хорошо, конечно, но в восприятии Егора того, что рядом с ним живёт симпатичная девушка было что-то сродни (с далёкой «родни» ) восприятию милого домашнего животного. Нехорошо это как-то, всё-таки! Но эта ассоциация сидела в сознании Егора до бешенства прочно, хотя, если рассудить логически, никаких оснований к тому не было.

Прежде всего, Катерина кормила его и «обеспечивала быт». Причём делала это с чертовски уютной естественностью. Ну и кто из них тут «домашнее животное» в таком случае? Но у Егора, почему-то, не получалось относиться к Катерине как к «хранительнице домашнего очага». Может быть потому, что это «возвело» бы её в его сознании на уровень близкий к определению «жена»? Такого быть «не могло-не должно». Но и относиться к неё как к дочери – хотя по возрасту, с лёгкой натяжкой (ему – тридцать девять, её – двадцать), она «годилась» ему в дочери – у Егора тоже не получалось. Он не мог не замечать симпатичную плотность её бёдер и колыхание небольшой груди при ходьбе, когда Катерина не стесняла себя лифчиком, но при этом не испытывал ни малейшего сексуального позыва. Чёрт знает, что такое, честно говоря!

Он бы удивился, если бы узнал, как это сокликается с сутью судьбы Катерины.

Она была из тех девчонок, которые не стыдятся собственной наготы. Так что с самого раннего детства она пользовалась популярностью у пацанов, которым без проблем показывала то, что им, почему-то, очень хотелось видеть. Она не понимала, что им в этом такого радостного, но забавлялась осчастливленным выражением их мордашек, неосознанно испытывая некоторое высокомерие.

С возрастом у неё так и не появилось чувство смущения по отношению к своей наготе, так что она продолжала «осчастливливать» пацанов, правда, теперь с одним условием – «руками не трогать». Но им всё чаще хотелось большего. Но тут Катерина была тверда. Она ведь знала, как это противно, когда чужие пальцы вминаются в плоть промежности.

И она всё чаще стала замечать в глазах многих пацанов, особенно тех, кто немного постарше, это противное выражение. Только через несколько лет она определит его как «потребительское». И они всё «лезли». Тогда она осознала, что у неё есть определённая репутация, и она не очень хорошая. И что многие не прочь воспользоваться ею в свете её репутации. Она решила не позволять никому пользоваться ею.

Но всё-таки она допустила это, когда ей было двенадцать.

Это был довольно симпатичный двадцатилетний парень, живущий в соседнем доме, про которого было известно, что он занимается фотографией. Звали его Максим. Вот он и предложил Катерине «поработать его фотомоделью». Это было лестно, и она согласилась.

Почти сразу он уговорил её сниматься «в неглиже», а вскоре и вовсе гол… нет, он говорил «обнажённой», и Катерине нравилось то отношение к ней, которое звучало в этих его словах. Ей так же нравилось ощущать себя фотомоделью, почти как модели «Плэйбоя», кассеты с которым ей показывал Максим, чтобы она училась «позировать». Её совершенно не волновал вопрос правильности, или неправильности, происходящего с ней. К тому же, Максим платил ей кое-какие, хоть и не большие, деньги, что ей очень нравилось и отрывало некоторые приятные возможности.

И её не озаботило, когда она узнала, что Максим размещает её фотографии в Интернете. Она даже попросила его показать ей, на каком сайте выложены её снимки. Там она увидела множество других девчонок – и постарше её, и младше, – которых в подсознании определила как себе подобных. А значит – не одна она такая «неправильная». А может быть, и не «неправильная»? Да и у Максима, кроме неё, снимались ещё три девчонки; а это уж совсем «за компанию».

То, что в тринадцать лет у неё начала расти грудь и появились волосы на лобке, не пробудило в Катерине никакого смущения. Наоборот – она считала, что теперь в ней появляется больше, что можно (можно-можно! ) показать. Она всё больше чувствовала себя взрослой. Вскоре она могла, намеренно спокойно, сказать, что не придёт сниматься по причине «критических дней». Она ощущала себя настоящей моделью, и ей это очень нравилось.

Всё закончилось, когда Катерине было четырнадцать. Максим решил, что уже можно переходить от «эротики» к реальной порнографии. По опыту он знал, что начинать нужно «с малого». То есть – с минета. Естественно, ему. Катерина, конечно, возмущёно отказалась. Он попытался «соблазнить» её, показывая видеозапись, где такие же девчонки как она занимались сексом со взрослыми мужиками. Катерина потом долго искренне удивлялась, как он мог предположить, что её «заведёт» такая мерзость.

Потом он попытался её принудить. Схватив её, он полез ей в промежность, при этом глядя ей в лицо с противной улыбкой и выжидательным выражением. Катерина громко вскрикнула со смесью омерзения, возмущения и страха, ударила Максима сначала кулаком в глаз, потом лбом, с размаху, в нос, что позволило ей вырваться, схватить свои вещи и выбежать из квартиры Максима, чуть не забыв прихватить в прихожей свои кроссовки, будучи в одних белых носках (он обожал снимать её в одних носках).

Так закончилась её «карьера фотомодели».

И тут Катерина обнаружила, что у неё нет настоящих подруг; да и просто подруг. Ровесницы, и почти все около того, смотрели на неё с презрением. Ровесники – с потребительским интересом. Получалось, что все о ней всё знают. Причём это «Всё» было гораздо больше реального «всего». Можно сказать, что её считали практически проституткой. Если не настоящей, то уж ТОЧНО будущей. Ну и что прикажете делать в этой ситуации? Доказывать свою девственность, показывая целостность девственной плевы? Ничего такого Катерина, естественно, не делала, и никому ничего не пыталась доказать.

Поскольку в школе она никогда особой успеваемостью не отличалась, после девятого класса Катерина поступила в швейное училище. Вскоре после этого её мать «сошлась» с мужчиной, с которым Катерина критично не поладила, что подвигло её уйти жить в общежитие.

Вот здесь всё стало иначе. Здесь никто не знал о её прошлом, так что в общаге у неё была репутация «жуткой недотроги». Её новые подруги, почему-то, сильно удивлялись её девственности, и посмеивались над отношением Катерины к вопросам секса. И почему-то регулярно пытались «подогнать» ей парня для «этого дела». Но Катерина всегда успешно избегала того, чего ей не хотелось. У неё даже появилась некоторая сноровка делать это изящно.

Но вот других «прелестей» общажной жизни она не избежала. Сначала была выпивка. И не мало. Потом появились наркотики. Поскольку Катерина с детства боялась уколов – это были «курево» и «колёса». И этого тоже было не мало. Много и довольно долго. Потом она сама после-опасливо удивлялась тому, как ей, в пребывании в таком состоянии, удалось не потерять не только жизнь, но и девственность.

А потом и эта жизнь закончилась. Неожиданно, естественно. Кто ожидает, что окажется в непотребном от «дури» состоянии валяющемся в уличной грязи, что его подберут, по сути, похитят, и обустроят в новой жизни. Вопрос о том, какого рода эта жизнь, снимается.

Всё это сделал пожилой, но явно крепкий и подтянутый, человек, которого звали Леонид Петрович. Он подобрал Катерину, поздним осеним вечером упавшую в грязь около узкой пешеходной дорожки и не способную подняться, осторожно усадил в машину и увёз в какую-то квартиру. Там он её раздел, затащил в ванну, где помыл под душем. Пребывая в наркотическом одурении, Катерина могла только глупо лыбиться, будучи уверенной, что сейчас ею, наконец, «попользуются».

Но мужчина, вымыв Катерину, уложил её в постель, приятно пахнущую чистым бельём, проигнорировав её глупые «призывные» жесты – типа раздвигания ног и зазывного выражения лица, накрыл её одеялом и вышел из комнаты, погасив свет. Перед тем, как окончательно «отключиться», Катерина решила, что «расплату натурой» с неё возьмут потом.

Но потом было совсем другое. Вначале было отвыкание от наркотиков. Не такое уж и «ломкое», надо сказать. А потом было привыкание к новой жизни; и к своей новой роли в этой жизни. И эта роль Катерину устраивала. Плевать, что, по большому счёту, её положение можно расценивать как подневольное. И пусть в большей степени подневольное, чем у большинства остальных. Её же это устраивает. А что ещё надо?

Ей действительно ничего больше не было нужно. Это её одиночество было гораздо лучше предыдущих. И здесь от неё не требовалось ничего противного ей. Что касается семьи…. А кто сказал, что у них с матерью была хорошая, настоящая семья? Сейчас Катерина понимала-чувствовала, что ничего такого у неё не было. И это было не результатом анализа её прошлой жизни, а просто выводом из осознания того, что она не испытывает ни малейшей тоски по матери.

Правда, почти через год, Катерина, с некоторым опасением, пошла в тот район, где раньше жила, сама не зная зачем. На одной из знакомых с детства улиц она увидела свою мать. Мать тоже её увидела. Реакция матери вызвала у Катерины лёгкую оторопь. Выпустив на лицо смесь удивления и испуга, женщина зажмурилась, потрясла головой, будто ей что-то привиделось, и перекрестилась. Потом она открыла глаза, и хотя Катерина оставалась на том же месте, было очевидно, что мать её не видит, к своему явному облегчению. Всё это слегка резануло какие-то глубинные, трудно определяемые словами чувства Катерины, и она быстро покинула «родной» микрорайон.

Впоследствии она заметила, что стала той, на кого вообще мало обращают внимания. Её действительно частенько просто не замечали. Впрочем, это нисколько её не ранило, поскольку то внимание, к которому она привыкла с детства, будили в ней эмоции сродни противной отрыжки, а другого она не знала.

Так что её устраивала роль «хозяйки пансиона», чья задача заключалась в обеспечении питания «постояльцев» и в поддержании порядка. В конце концов, чем не работа и чем не жизнь, обеспечиваемая выполнением этой работы? И её теперешний «постоялец» – Егор – был практически идеальным, поскольку, в отличии от парочки других, не делал никаких «поползновений в её сторону». Ему явно ничего не было от неё нужно, кроме еды и маломальского порядка с постельным бельём.

Он даже сам стирал свои вещи, благо машинка-автомат обеспечивала удобство этого процесса. А главное – им не приходилось «уживаться» друг с другом, поскольку, хоть они и жили в одной квартире, они оставались чужими людьми.

Так что некому было замечать те малейшие перемены, которые происходили с Егором по мере его работы с несуразными текстами.


5

Теперь музыкальный центр будил Глеба в десять утра. Но это не было поводом вставать с постели. Понятие «нормированный рабочий день» ушло из жизни Глеба. Хорошо бы, навсегда. Теперь у него либо была работа, и её надо было делать вне каких-либо графиков, либо её не было, и тогда он был св… волен. Сегодня он как раз и был волен. По крайней мере, пока.

Повалявшись минут двадцать, рассеяно слушая радио-ведущих, он почувствовал-решил, что пора вставать. Свой обычный «утренний моцион» – убрать постель, включить чайник, пойти умыться – он проделал автоматически, когда клоки его сознания были размётаны между совершаемыми действиями и доносящийся из динамиков информацией. Но и то и другое было просто фоном для безмыслия.

Он замешал себе в блендере (да здравствует современная техника! ) омлет из двух яиц, ветчины и пол помидора, пожарил и уже выкладывал на тарелку, когда услышал, как вставляется и поворачивается ключ в замке.

На мгновенье в нём взбулькнули тревога и желание броситься в прихожую. Но тут же он понял, что это, чтоб его, Каземирович, и продолжил очищать сковородку от клочков омлета (ну почему он никогда не перемещается на тарелку целиком?! ).

Через несколько секунд на кухню вошёл Владимир Каземирович, по-свойски уселся на ближайшую табуретку и тихо сказал:

«Приятного аппетита».

«Нежёвано летит! – чуть раздражённо буркнул Глеб. – Мог бы и позвонить. Я ведь дома».

«А зачем? – Владимир Каземирович чуть пожал плечами, покривив губы в намёке на улыбку. – Мне так привычней и удобней. Да и быстрей. Терпеть не могу ждать у дверей».

«Вообще-то, это не очень этично. В данном случае, по крайней мере», – сказал Глеб, сосредоточившись на том, чтобы омлет не упал с вилки по пути от тарелки в рот.

«Да плевать мне на этику! Как, впрочем, и тебе. И исключения в этом невозможны. Что ты и сам прекрасно понимаешь».

Сознавая, что Владимир Каземирович, как всегда, прав, Глеб похерил слабейшие позывы к спору и, хлебнув чая, спросил:

«Работа появилась?».

«Появилась».

В этот момент из комнаты донёсся «мультяшный» голосок: «Эй, хозяин, тебе тут какой-то хрен звонит!». Это был «реалтон» мобильника Глеба.

Пройдя в комнату, Глеб взял елозящий в вибрации по полированной поверхности журнального столика телефон и взглянул на дисплей. Номер звонившего не определялся. Глеб нажал кнопку и поднёс телефон к уху.

«Да».

«Погибель грядёт! – проверещал довольно противный тенор, пронизанный истеричными нотками. – Никто не спастся! Грядёт погибель великая!».

После этого раздались гудки отбоя. Положив мобильник обратно на столик, Глеб неспешно вернулся на кухню, так и не решив – стоит ли ему озадачиться, или обойтись лёгким раздражением. Он принялся доедать яичницу, когда Владимир Каземирович спросил:

«Это насчёт грядущей погибели?».

Глеб, будучи с набитым ртом, взглянул на него с выражением, в котором лёгкое удивление заволакивалось пониманием того, как обстоят дела.

«Да, – кивнул Владимир Каземирович, – тебе не первому позвонили».

«Кто это?», – спросил Глеб, проглотив прожеванное и поднося бокал с чаем ко рту.

«Не известно. Одно понятно – всё очень серьёзно».

«Никаких сомнений?».

«Ни малейших».

«Что будем делать?».

«Выяснять. Искать».

«Что? Где?».

«Везде. Доедай, и отправляемся».

Но искать хорошо, когда знаешь ЧТО и ГДЕ искать. В принципе, неплохо искать, когда точно знаешь ЧТО надо искать. Даже определённое ГДЕ может сгодиться для поисков. Но когда не известно ничего… Нелепо – пытаться что-то искать «методом тыка». Так недолго «тыкнуться» лбом в стену, а то и носом в дерьмо.

Но в тот день они проездили по городу без толку, так и не обнаружив никаких «зацепок», посредством которых можно было выйти на новоявленного «творца». Они прекрасно знали, что не бывает никаких «знамений», или даже просто «знаков». Есть только действия, и люди, которые творят эти действия. Или, что ещё хуже, что-то хотят сотворить этими действиями. И вот поди, обнаружь такого «делателя»; и желательно до того, как наступят последствия.

Это обнаружилось на следующий день. Им, можно сказать, повезло. Только не ясно – в кавычках или нет.

Они ехали по неширокой улице, а им навстречу двигалась синяя вазовская «семёрка». Они бы и внимания на неё не обратили – разве что слегка бы удивились, что это тольяттинское «корыто с болтами» способно развивать такую скорость – если бы «семёрка», не снижая скорости, не вырулила бы на тротуар, прямиком на шедшую по нему, в сторону движения машины, группу молодёжи.

Большинство парней успела отшарахнуться в сторону, и даже оттащить за собой пару девушек – только одного парня слегка задело крылом за бедро, – а вот две девушки были сбиты основательно. По ногам одной из них он проехал и передним и задним колёсами. После этого «семёрка» выехала на проезжую часть и быстро уехала прочь.

И сразу вспомнились новостные сообщения о том, что в последнее время участились случаи, когда водителей «выносит» на тротуар, где они сбивают прохожих или людей, стоящих на остановках. Причины этого определялись разные – технические неполадки, «человеческий фактор»… Вот именно! Только, похоже, это был такой «человеческий фактор», в настоящие истоки которого не поверится большинству людей. Люди просто не верят, что такое может быть.

Наплевав на две сплошные, Владимир Каземирович развернулся и погнал вслед за «семёркой». Они довольно долго колесили по городу, пока не подъехали к большому гаражному кооперативу, занимающему довольно большую площадь ещё с советских времён. Заметив, в какую «аллею» свернули «Жигули», Владимир Каземирович остановил машину, и дальше они с Глебом пошли пешком.

Когда они подошли к единственному в «аллее» открытому гаражу, хозяин собирался уже закрывать большие ворота. Хозяином «семёрки» оказался полноватый мужик, на вид – лет пятидесяти, с большой лысиной на затылке, нелепо прикрываемой редкими, зачесанными слева, волосами.

Когда Владимир Каземирович взялся за створ ворот, не давая их закрыть, мужик, подозрительно зыркнув, зло спросил:

«Чего надо?!».

Попытавшись мило улыбнуться, Владимир Каземирович сказал:

«Видишь ли, милейший, мы – твоя погибель, которая уже здесь».

Сначала на лице мужика выразилось удивление, которое вскоре сменилось пониманием, затем стёртое выражением явно безумной радости.

«Аааааааа! – патологично протянул мужик. – Всё уже свершилось! Вы ничего не сможете сделать!».

«Сможем, сможем, – успокаивающе-убедительным тоном сказал Владимир Каземирович. – Скажи-ка, зачем людей давишь? Да ещё молодёжь».

«Так должно», – ответил мужик «важным» тоном, который прибавил ему оттенков безумия.

«На кой чёрт?! – слегка раздражённым и непонимающим тоном спросил Глеб. – Девкам ноги… я понимаю – раздвигать, но ломать… Зачем?».

«Как раз потому, что слишком легко они их раздвигают!», – обличительным тоном выпалил мужик.

«А откуда ты знаешь, что эти, которых ты сбил, именно такие?».

«Да все они такие, сучки! У самого доченька такая!».

«Понятно», – выдохнул Глеб.

«Что тебе понятно, падла?! – возмущённо выкрикнул мужик. – Ты, недоумок, решил, что это моё личное, да?! А вот хрен ты угадал! Это – великое дело. И тут вы ничего не сможете сделать. Мы вас сделаем».

«Кто это „мы“?», – спросил Владимир Каземирович.

Решив, что сболтнул лишнего, мужик насупился.

«Узнаете в своё время», – зло бормотнул он.

«Конечно узнаем – успокаивающе-тихо протянул Владимир Каземирович, оглядываясь по сторонам. – Конечно мы всё узнаем». – Он начал оттеснять мужика внутрь гаража.

«Только не от меня», – не очень уверенным тоном проговорил мужик, пятясь к машине.

«Не от тебя, так не от тебя», – соглашающимся тоном сказал Владимир Каземирович, приперев мужика к стене гаража.

«И что ты собираешься делать?», – не очень уверенным, но с потугами на вызов, тоном спросил мужик.

«Убить тебя», – спокойно ответил Владимир Каземирович.

Он достал из внутреннего кармана пиджака небольшой пистолет и щёлкнул предохранителем. На лице мужика перемешивались выражения недоверия, страха и истерично улыбчивого безумия.

«Вы меня не запугаете!», – срывающимся голосом выпалил мужик.

«А никто и не собирается», – тихо уверил его Владимир Каземирович.

«Но вы же не можете просто взять и убить меня?», – не очень уверенно спросил мужик, пытаясь выложить на губы надменную улыбку.

«Запросто», – убедительно ответил Владимир Каземирович, приставил пистолет ко лбу мужика и нажал на курок.

В пространстве металлического гаража выстрел прозвучал довольно противно. Мужик завалился на грязные деревяшки пола, оставив на стене гаража большой мазок крови и ошмётков мозга.

Удостоверившись, что в «аллее» никто не появился, они спокойно закрыли гараж (ключи от него Владимир Каземирович взял с собой, сказав, что выкинет их на другом конце города), и пошли к машине. Глеб не стал задавать никаких вопросов. Он отлично знал, что если что-то сделано – то так и должно.

Им ещё предстояло разбираться с «источником» всего этого безумного паскудства с «грядущей погибелью». Ведь очевидно, что за этим кто-то стоит. Кто?


6

Работа с этой писаниной оказывало на Егора всё большее влияние. С одной стороны – его воротило от этой чухни, но с другой – его неодолимо тянуло к тому, чтобы «переписать-переложить-переиначить» эти патологичные тексты, «выпечатав» их на белом фоне текстового редактора. В состоянии Егора появлялось всё больше такого, что подходило под определение «делириум».

Но его самосознание оставалось ещё достаточным, чтобы стараться хоть ненадолго уходить от муторной тяжести этой его работы. Поэтому он нередко выходил на прогулку во двор, где летний воздух, пронизанный детскими вскриками и множеством других, не нуждающихся в определении, звуков, немного рассеивал его «делириумное» состояние.

Это был довольно большой квартал, состоящий, как бы, из нескольких дворов. Внутри этого квартала было всё – школа, два детских сада и даже небольшой стадион. Казалось, что самодостаточность этого квартала такова, что вне его может вообще ничего не существовать. Но ведь существовало! И это было видно в проёмы между домами. Егор видел, как там ездят машины, как оттуда «входят» и «выходят» туда люди. «Входят, и выходят». Было очевидно, что ими не ощущается в этом ничего необычного. Как такое может быть недоступно?! Но Егору…

Однажды он всё-таки попытался выйти на бульвар. В конце концов, что может помешать человеку прошагать пару сотен метров и выйти «на другую сторону домов»? Для этого понадобились бы буквально считанные шаги.

Он очнулся от того, что Катерина похлопывала его по щекам, и обнаружил себя стоящим в равнодушно знакомой прихожей. Увидев, что он пришёл в себя, Катерина спустила слабенькую озабоченность с лица и чуть ехидно-снисходительно улыбнулась:

«Пытался удрать, глупенький?!».

Егор утвердительно кивнул, после чего чуть сдавлено спросил:

«Как я здесь очутился?».

«Притопал на автопилоте. Ну и рожа у тебя была, надо сказать! Ты, наверное, всех детишек во дворе распугал».

«Без понятия», – буркнул Егор, проходя в комнату.

Последнее, что он помнил – это своё осознание того, что до пространства, ограниченного панельными стенами двух домов, за которым виднеется оживлённый бульвар, остаётся совсем немного. И тут появился какой-то странный запах; он был такой необычный, что у Егора не успели появиться никакие ассоциации. После этого «ВЫКЛ.». И даже щелчка не было.

Весь остаток этого дня он чувствовал себя омерзительно. И эту омерзительность преумножало то, что ему хотелось сесть за ноутбук и заняться бредовой писаниной. Егор запретил себе это матерным усилием воли.

Хорошо, всё-таки, что была Катерина. Она, каким-то образом, всегда знала, когда не надо навязывать Егору общение, а когда можно, а то и нужно, поболтать. Причём не обязательно обоюдно. В этот вечер это было Егору просто необходимо. Ему клинически нужно было поговорить; не важно о чём.

Поскольку в этот раз он снова отказался от зраз с грибами на обет, Катерина, поедая именно такие зразы, спросила с легчайшей заинтересованностью:

«А ты что, грибы совсем не ешь? Боишься отравиться?».

Проглотив пережеванную котлету, Егор ответил:

«Я буквально физически не могу есть грибы. Видишь ли, когда мне было десять лет, мы с матерью гостили у родственников в деревне. В той деревне жила многодетная семья. Восемь детей. Представляешь? Так вот, однажды мать уехала куда-то по делам, оставив дом на мужа и старших детей. А был грибной сезон. В общем, днём дети сходили в лес за грибами, а вечером старшие дочери приготовили из них ужин… Знаешь, вереница из девяти гробов произвела на меня такое впечатление, что я просто не способен положить себе в рот грибы. Ни в каком виде».

«Господи! – тихо пробормотала Катерина. – Что же стало с бедной женщиной?».

«Кажется, она сошла с ума. Что и понятно. О её судьбе я ничего не знаю, честно говоря».

Катерина потеряно высмотрелась в тарелку, где она, кажется бездумно, отделяла вилкой кусочки грибов от фарша. Через некоторое время, не поднимая глаз, она сказала полу-извиняющимся, чуть-чуть детским, тоном:

«А я люблю грибы. Мне нравится».

Егор почувствовал некоторый укор совести от того, что, похоже, вызвал у девчонки опасливое отношение к тому, что ей нравится. Поэтому он сказал успокаивающе-бодрым тоном:

«Да и на здоровье! Ты пойми – моя нелюбовь к грибам обусловлена сильнейшим впечатлением, полученным в детстве. Это коренится там и игнорирует все мои зрелые знания и понимание насчёт грибов. Я прекрасно понимаю, что грибы – это не страшно. Не знаю точно, как это называется в психологии, но во мне существует сильнейший запрет на грибы, который, наверное, можно преодолеть, но поскольку он не мешает мне жить… Знаешь, несколько лет назад мы с друзьями выезжали в лес. В настоящий лес, а не пригородные лесопосадки. Был уже сентябрь, так что грибов было не мерено. Их даже искать не надо было. Я никогда не думал, что мухоморы могут быть такими здоровыми. Ну, знаешь, все эти детские впечатления из книжек. А тут стоят такие здоровенные, можно сказать – жирные, мухоморы! И, надо признать, их вид впечатлял. Машка с таким восторгом плясала вокруг них».

«Машка – это кто?».

«Дочка моя. – Егор невольно улыбнулся. – Ей тогда лет шесть было».

«А сейчас ей сколько?», – спросила Катерина.

«Одиннадцать», – ответил Егор, мысленно пнув себя за то, что ему понадобилось несколько миллисекунд, чтобы вспомнить возраст дочери.

«Так ты семейный человек?».

«Был. Мы развелись несколько лет назад».

«Почему, можно спросить?».

«Алкоголизм, знаешь ли, – омерзительная штука. Жить рядом с этим невозможно».

«А ты кто по профессии?».

Егор скривил губы в презрительной ухмылке:

«Учитель русского языка и литературы. После школы я был уверен, что именно им и хочу быть, поэтому пошёл на филфак. А после него – работать в школу. Мне, идиоту, понадобилось шесть лет, чтобы понять, что это „не моё“. Паршивый из меня учитель, в общем».

«Почему?».

«Понимаешь, у меня есть неплохие способности делиться знаниями. Но для учителя, хорошего учителя, этого – недостаточно. Учитель должен уметь „вдалбливать“, „впихивать“, „втюхивать“ знания, да так, чтобы у последнего дебила на „камчатке“ что-то да осталось в башке. А на это я не способен. Как потом выяснилось, и референтом, и „бизнесменом“ я тоже не способен быть. А вот сантехником или дворником – вполне».

После этого они просто закончили ужин, ограничившись общими фразами.

На следующий день Глеб привёз новую «порцию» писанины. Егор слегка опасался, что Глеб, увидев, что Егор не закончил с предыдущей партией, будет возмущаться. Но Глеб промолчал. Поэтому Егор решился спросить:

«Слушай, какой урод пишет всю эту белиберду?».

«Тысячапроцентный урод. Я сам его не видел, но знаю, что это невообразимое НЕЧТО. Это всё – всё, что только возможно – БЫВШЕЕ. Слишком долго пришлось бы объяснять, да и незачем. Просто работай».

«Просто работай»! Легко сказать! До чего же гнусно – погружаться в эту словесную массу, которая, кажется, облепляет изнутри твою черепную коробку, отдавливает от неё мозг, чтобы занять его место. Что самое омерзительное – к тебе постепенно приходит понимание того, что это значит, как оно важно, и что с этим нужно делать.

«… Люди – это гниющие язвы во внутренностях бытия. Бытиё прогниваемо ими. Они растлевают детей, стряхивают из жизни стариков, убивают тех, кто с ними вровень, и тем бывают живы. И даже если ничего такого они не делают, они всё равно подпитываются знанием о таких вещах, радостно довольствуясь тем, что подобное «минует их»…

Человеческая сущность – как грязное нижнее бельё того, кто редко его меняет, плохо подтирается, считает в порядке вещей спускать в него «законные последние капли». И при этом человек верит, что его срам закрыт. Ну да, закрыт. Только чем?! Очень часто «прикрытие» омерзительней того, что оно прикрывает. Но человеческая сущность не прикрывает ничего. Она сама по себе в своей омерзительности. И прикрыть её ничем не возможно. Да, грязное нижнее бельё можно прикрыть роскошными нарядами, но, в конце концов, кто-нибудь всё равно полезет под них. Ведь такова человеческая сущность…

…Хвала тем, у кого кишка не тонка покончить с собой. Это прозревшие, у которых хватает сил осознать своё состояние в этом мире и покинуть его. Правда, они всё равно остаются в нём мерзостью своего поступка в глазах других. И они позволяют другим нивелировать собственную мерзость сравнением с мерзостью другого. Так хвала ли им?…

…Когда-нибудь всё кончится. Но когда? И как? А может не кончится? Ведь люди могут жить практически в любых условиях. Значит – человеческая мерзость вечна? Что с этим можно сделать? Что-нибудь можно сделать? Кто знает. Кто-нибудь знает? Ведь человек…».

После полутора недель работы с этой мерзостью Егора снова потянуло «на волю». Его обуревало желание выйти на бульвар, забежать в ближайший продуктовый магазин, купить бутылку водки и тут же влить её в себя, засунув горлышко поглубже в рот. Он знал, что будет трудно не выблевать всё обратно, но он был готов расстараться. Ему необходимо было напиться. Жизненно, или смертельно, но необходимо.

Этим ранним вечером он вышел на прогулку, прихватив с собой те деньги, что оставались с ним ещё с той, прежней жизни. Он постарался уйти как всегда, чтобы Катерина ничего не заподозрила. Она и не заподозрила.

Некоторое время он неспешно прогуливался по большому двору, а потом решительно направился к проёму между домами, в котором виднелся, почему-то кажущийся по-другому вечерним, бульвар. Надо было просто идти прямо. Егор настроился исключительно на это. Шагать! Шагать! Что может быть проще?! Шагать! И думать нечего! Шагать прямо!

Когда до домов оставалось несколько шагов, Егор почувствовал, как начинает мутиться сознание. Да и чёрт с ним! Много ли сознания нужно, чтобы шагать? Шагать! Появился какой-то запах. Плевать! Плевать и шагать! Он прошёл уже половину торцовых, без окон, стен домов, которые, казалось, грозятся завалиться на него. Сознание затухало всё сильней, но его ещё хватало для того, чтобы делать шаги. Шагать!

Сознания хватало даже для того, чтобы понять – запах, удушающее заполняющий нос и гортань, вызывает ассоциации с сухим сеном, перемазанным мазутом. В детстве, будучи в той самой деревне, он залазил в гусеничный трактор и даже оттягивал его рычаги. Вот тогда он умазался мазутом на гусеницах. Но если тогда в запахе мазута ощущалось что-то почти приятное, а сено, в копну которого они прыгали с крыши коровника, немного суховато благоухало, то теперешний запах просто душил. Но шагать можно и не дыша полной грудью. Шагать!

У него получилось. Он прошагал проём между домами и вышел на тротуар. Но та малость сознания, что теплилась в нём, была настроена на одно – шагать. И он продолжал шагать. Прямо. Он быстро пересёк тротуар и вышагал на проезжую часть, где был сбит «бычком», водитель которого никак не мог предотвратить наезд. Егор так и умер, находясь в том состоянии сознания, где важным было «просто шагать!» и стараться не задохнуться, неизбежно утыкаясь лицом в сено, почему-то перемазанное мазутом.


7

Теперь он мог «сожрать» что угодно и сколько угодно. И он был способен не переваривать «поглощённое». И это было хорошо, потому что большую часть того, что ему приходилось «проглатывать» невозможно было переварить без вреда для человека. А ещё он мог вообще ничего не «поглощать». Теперь он не нуждался ни в питании, ни в утолении голода. Не в кулинарном значении этих понятий, естественно.

Жизнь Глеба теперь не «состояла из…», а «проходила по…». Или просто ПРОХОДИЛА. Была работа. Важная работа. Или её не было. Или она была в «подвешенном» состоянии, как с этой неопределённостью (всё ещё) насчёт заморочек с «грядущей погибелью». Но Глеба не заботило никакое состояние. А какая разница? Нет, работа, когда она есть, имеет какое-то, и даже немаловажное, значение, но он это просто знал, не ощущая. Вот, например, погиб этот чёртов «корректор» (и как ему удалось прорваться? ), и теперь этого долбаного писаку снова некому «править» и его писанина опять выхаркивается в реальность в своём «чистом» виде. Но Глеба это нисколько не заботило. Вот если ему прикажут найти очередного «корректора» – это будет его работа. А до тех пор…

Глеб был теперь из тех людей, которые – как солома. В принципе, солома – это уже мёртвая трава. Но она ещё кое на что годится. И не только на подстилку, как чаще всего, но и на корм коровам. С этого можно даже получать молоко. Мёртвая трава, да?! Существует такой же подвид людей. Или, скорее, мутация? Не важно. Ясно одно – человек может жить и так. И даже…


ГОРОД

Это был закрытый город. Так называемый «почтовый ящик». Название у него было стандартное, но это не уменьшало некоторой его нелепости. Горск-9. Можно было подумать, что где-то в округе разбросано ещё восемь Горсков. А если учесть, что поблизости никаких гор не наблюдалось… в общем, понятно.

Городок существовал благодаря сверхсекретному институту, занимающимся какими-то, естественно, сверхсекретными, разработками. Большинство жителей было связано с работой в этом институте, за исключением тех, кто работал в инфраструктуре городка. (Не правда ли, звонкий эпитет для, скажем, сантехника – работник городской инфраструктуры? Но, опять же, куда мы без продавцов и дворников? ). Поэтому существовало негласное, но очень стойкое, социальное деление на «элиту» и «всех остальных». Правда, надо сказать, для большинства людей в их обыденной жизни и общении это деление было только поводом для шуток и подколов. И всё-таки…

Горск-9 был небольшим, аккуратным, довольно зелёным городком. Он был чистеньким до восторженности. Практически – райский уголок. Оно и понятно – «чуть-чуть» повышенный уровень радиации не имеет особых внешних проявлений. По крайней мере, в тот относительно короткий период времени, что существовал город.

Большинство зданий в городе были панельными пятиэтажками. С них то и началось… не понятно что. Почти одновременно на торцах зданий, где не было окон, по углам, у самых крыш появились какие-то вздутия в бетоне. Они медленно, но упорно увеличивались, покрываясь трещинами. До какого-то момента эти вздутия напоминали растрескавшуюся тыкву, а потом начинали активно бугриться, будто покрываясь разнокалиберными волдырями. Как ни странно, но этого не замечали даже дети, у которых, обычно, направления взглядов любопытных глазёнок намного шире, чем у взрослых. Однако, начало осталось незамеченным, а потом…

Всё-таки есть что-то обволакивающее в ощущении, когда возвращаешься домой после некоторого отсутствия, пусть даже не очень долгого. В тебя будто возвращается то привычное, что слегка забылось. Буквально на уровне вестибулярного аппарата. И на уровне инстинкта. «Своя норка». Правда, есть такие люди, которым всё равно, где «обитать»; где покормили – там и очаг, где уснул – там и ночлег. И что это, ещё один «признак человека разумного», – ведь большинство животных имеют свои норы, берлоги, или, по крайней мере, ареалы обитания – или же это ещё одно человеческое отклонение от природы? Чёрт его знает.

Борис приехал домой на каникулы после окончания четвёртого курса «политеха». И хотя Горск-9 находился совсем не далеко от областного центра, где он и учился, у Бориса было ощущение, что он покинул большой мир и очутился в таком уютном закутке, в заповедной зоне спокойствия. Быть может, это было связано с укоренившегося в нём с самого детства ощущения самого себя как жителя «закрытого» города; тогда ему виделась в этом какая-то значимость, ставившая его немного (совсем чуть-чуть) выше по сравнению с жителями «простых» городов. С годами это лёгкое внутреннее зазнайство прошло, но ощущение закрытости родного городка осталось. И в этом было что-то необъяснимо уютное.

По приезде, после изрядной доли материнской радости по этому поводу, Борису была представлена сводка местных новостей. Катька – белобрысая соседка по подъезду, в которую он, кажется, был влюблён в детском садике – «выскочила» замуж, предварительно «залетев». Цирк, да и только. Тётя Валя развелась с дядей Семёном, когда выяснилось, что у него есть молоденькая любовница. А «бедная Валюша» столько лет лечила любимого мужа от импотенции, потратив на это уйму денег. Ради кого, спрашивается. Мишку Гренкина, одноклассника Бориса, посадили на семь лет за грабёж. И зачем только его родители «откупили» от армии? А Надежда Фёдоровна, заведующая библиотекой, умерла в марте.

«А что случилось? – удивлённо-встревоженно спросил Борис. – Она же, вроде, не такая уж и старая была».

«Пятьдесят семь лет всего, – вздохнула Галина Петровна. – Рак по-женски».

Это было сказано с выражением некоторой обречённости. Что ни говори, а знание о близости ядерного реактора, находящегося в институте, постоянно довлело над жителями городка, не смотря на все уверение о безопасности. Все мы люди разумные, так что… радиация – она и есть радиация.

Борис немного припечалился. Библиотекарша было симпатичной, очень милой женщиной, которая всегда хорошо к нему относилась, потому что он довольно много читал. Вопреки распространенному представлению о библиотекаршах, как о худышках со всегда серьёзным выражением лица и стервозным характером, Надежда Фёдоровна была очень приветливой женщиной, выглядевшей немного «по-деревенски», но при этом очень интеллигентная и эрудированная. И ещё, от неё всегда приятно пахло. Борис, как ни странно, хорошо помнил этот запах. С ним было связано что-то… бог его знает что, но кажется, это имело отношение к подростковому периоду его жизни. Честно говоря, он тогда не упускал возможности зыркнуть в разрез её платья. Надо сказать, посмотреть было на что. Простите великодушно, Надежда Фёдоровна! Кстати, обе её дочери были такими же симпатичными. К сожалению Бориса, они были старше его, так что они «пересекались по жизни» ровно постольку, поскольку являлись жителями небольшого городка.

«А кто теперь заведует библиотекой, – спросил Борис, – тётя Зоя?».

«Нет, она отказалась. Да ей до пенсии полтора года осталось. Приехал какой-то пожилой мужчина. Говорят, откуда-то с дальнего востока. Ещё месяца не прошло, так что о нём никто ничего не знает. Вроде бы, в библиотеке пока всё по-прежнему. У Надежды Фёдоровны там всё было в порядке, ты знаешь, так что не думаю, что ему нужно будет что-то менять. Хотя, „новая метла“… и всё такое».

«Будем надеяться, что он не „выметет“ что не следует. Наша библиотечка иной городской фору даст». – Борис встал из-за стола, поблагодарил мать за ужин и пошёл в свою комнату.

Комната Бориса была угловой, и поэтому с самого детства воспринималась им как в некоторой степени «особенная» комната. Эту особенность ей придавало, скорее всего, то впечатление, которое производило на его детскую фантазию знание того, что за вот этой сплошной стеной находится ни другая комната, а уже открытое пространство улицы. Кстати, по этой самой причине в зимнее время стена была довольно холодная, отчего в комнате было не очень уютно, а угол обычно промерзал до синюшности. Но это была его личная комната, и ему не очень нравилось, когда мать жаловалась знакомым или родственникам на эти недостатки. Тогда ему виделось, или слышалось, в её словах что-то уничижительное по отношению к нему самому: мол, приходится жить бедолаге в таких вот условиях; а куда деваться? Но он не чувствовал себя бедолагой. Это была его собственная комната. И это было здорово.

Правда, когда он подрос, у него возник несколько недоуменный вопрос: почему проектировщикам этого дома не пришло в голову сделать торцевую стену с окнами. Ведь в областном центре полно таких домов. Он видел, когда они с мамой ездили в цирк. Да и второй стояк центрального отопления не помешал бы. Или, по «социалистическим стандартам», спальня с двумя окнами и батареями считалась ненужным излишеством? Сие неизвестно.

Теперь Борис бывал зимой дома не много – только на каникулах – и за своим письменным столом, стоящим у холодной стены рядом с шифоньером, сидел редко. Это во времена школьных домашних заданий веющая от стены прохлада не давала ему раскиснуть в вечерней лености. И даже подгоняла его побыстрее «расквитаться» с заданным (значки № и & в дневнике олицетворяли для него что-то, налагающее обязательства) и «быть свободным», хотя бы по ощущению. Своего рода стимуляция, кстати.

Но теперь, тёплым летом, в комнате с окном на северо-восток было приятно прохладно, и поэтому чертовски уютно. Вот уж воистину – человеческое представление об уюте прямо противоположно природно-погодным условиям. Что это – наглость или взбалмошность? Поди, пойми. Так уж мы устроены. (Железная «отмазка» на любые нелицеприятные вопросы и претензии).

Расслабленно растянувшись на старом диванчике, который перекочевал в его спальню после долгожданной покупки новой мягкой мебели (это тогда, когда ему было тринадцать, она была новой), Борис некоторое время безмысленно смотрел на чуть шевелимые ветерком ветви растущей за окном рябины. Ему очень нравилась рябина, но только вот так, за окном. Особенно весной, когда она цвела, и осенью, когда густо-красные листья оттеняли комнату, будто вышёптывая в её атмосферу эхо летнего тепла. К сожалению, красные гроздья на фоне первого снега оставались нетронутыми совсем не долго; «запасливые» люди старательно обрывали практически всё (хоть бы птичкам на зиму что оставили, так нет) и… и тогда мама варила рябиновое варенье. Как же он ненавидел этот запах! И что вкусного в нём находят люди?! А воробушки зимой голодают! Да! У рябины есть что-то общее с павлином – только любоваться, и ничего больше.

Отведя взгляд от окна, Борис посмотрел в угол у самого потолка и с некоторым удивлением заметил, что, похоже, угол промёрз настолько, что даже сейчас, в конце Июня, сохранял противный цвет несвежего синяка. Кажется, пропал угол.

Вздутия на углах домов продолжали увеличиваться, приумножая степень собственной искажённости. Глубокие трещины в бетоне стали напоминать перекошено разинутые пасти неведомых чудовищ, которые, будто, пытаются высвободиться из плена бетонных стен. Если бы кто-нибудь заснял это специальной камерой для покадровой съёмки в течении некоторого времен, то при воспроизведении это, наверное, напоминало бы гротескную пародию на роды… чего-то. Но все эти процессы по-прежнему оставались незамеченными.

В свои двадцать шесть лет Марина была ладно сложенной женщиной с миловидным лицом, ничего не говорящем о её возрасте, что прибавляло ей привлекательности. При невысоком, по современным меркам, росте у неё было такое замечательное сложение, что всякие там 90—60—90 могут «отдыхать». Конечно, её параметры, примерно 102—74—106, звучали не ахти как, но как же это смотрелось! В конце концов, красота – понятие эстетическое, а отнюдь не метрическое. Так что все эти педерастийные, по сути, стандарты не имеют никакого значения в реальной жизни. Хвала богам.

Марина была медсестрой. После окончания медицинского училища она вернулась в Горск-9 и устроилась работать в единственную в городке больницу. Она, наверное, сама не могла бы сказать, было ли это её призванием, или просто так «решилось», когда пришлось выбирать, чем заниматься в жизни. Но, как бы то ни было, медсестрой она была замечательной и любимой почти всеми.

Почти, потому что в самом начале работы в больнице она «не дала», как говорится, хирургу – самоуверенному бородачу, который, по слухам, был заядлым «гинекологом-любителем». А она ему отказала. Категорически. С тех пор между ними постоянно ощущалась некоторая натянутость. Впрочем, Марину это не особо волновало. Как бы то ни было, они оба были хорошими профессионалами в своём деле, и их отношения друг к другу не должны были влиять, и не влияли, на их, иногда совместную, работу.

Что касается личной жизни – то она… когда-то была. И любовь, и даже несколько месяцев семейной жизни (без ЗАГСа, но семья образуется, в первую очередь, фактически и практически, а не формально и нотариально). С Сашкой было неплохо, но… недолго. И не понятно – то ли мужикам действительно постоянно чего-то не хватает, то ли когда в их жизни появляется, пусть временно, но «единственная», вместе с этим приходит что-то «лишнее», что они не могут переварить. А может, они оба просто облажались – им показалось: «вот оно», а на самом деле – им просто «показалось».

Неизвестно, с какого момента их взаимоотношения начали иссякать, но, в конце концов, Марине стало понятно, что между ними уже нет чего-то важного, что могло бы не «связывать» их (может, семейная жизнь, в какой-то степени, – и «неволя», но не в кандалах единение), а… как там сказано – «да прилепится муж к жене»? Так вот, сначала, вроде бы, «прилепились», а потом… Марина в детстве собирала фантики и помнила, что приклеить фантик к альбомному листу можно было и мылом, вот только продержаться так он мог совсем не долго. Даже если сразу альбом прижать чем-нибудь тяжёлым и фантик продолжал держаться и после высыхания, то все равно он с досаждающей лёгкостью отлетал от листа при малейшем неосторожном прикосновении.

Этим «неосторожным прикосновением» (если не его последствием) стала беременность Марины. Вернее, осознание её ненужности. Не понадобились никакие доводы и убеждения; она просто увидела выражение его лица при этом известии и…

Аборт она делала в областном центре. Ей не хотелось делать это в своей больнице, хотя её бы там, наверняка, никто ни то, чтобы осудил, но поняли бы и, скорее, слегка посочувствовали. Вот этого она и не хотела.

После этого Марина вернулась к матери, попросив Александра перевезти туда её вещи. Особых переживаний по поводу разрыва с Александром у Марины не было, поскольку вскоре обнаружилось, что у её матери рак матки, и ничего поделать уже нельзя. Её мать была замечательной, умной женщиной, всю жизнь проработавшей библиотекарем по призванию и с удовольствием, и она постаралась, чтобы последние месяцы её жизни были жизненными, а не предсмертными.

Затем был некоторый период времени, который потом в памяти сжался и, как бы, покрылся матовостью, что немного притенило тяжёлую реальность произошедшего. Старшая сестра, которая, выйдя замуж, уехала в Торжок, две недели после похорон пожила с Мариной; а после её отъезда Марина с режущей чёткостью осознала себя одиноко живущей женщиной, не испытывающей практически никаких желаний.

Вскоре после похорон Марине участливо предложили взять отпуск, но она отказалась, сказав, что лучше она будет работать, что это поможет ей скорее придти в себя; забота о других, пусть даже чисто профессиональная и несколько безличная, может нивелировать ощущение собственного несчастья.

Проснувшись около трёх часов дня после рабочих суток, Марина некоторое время лежала; с удовольствием потянувшись, отчего широкая, измятая во сне футболка задралась выше притонувшего в складке пупка, Марина почувствовала, что ей не хочется вставать, и решила ещё немного «повалятся». Шторы на окне были задёрнуты и на них то проявлялись, то гасли квадраты солнечного света; было ясно, что по небу довольно сильный ветер гонит разнокалиберные облака. Казалось, что лежать вот так можно бесконечно долго. Если бы не странности человеческого разума. В конце концов, всегда появляется настырно-сердитая мысль «Ну и чего лежишь, как колода?!». А послать самого себя куда подальше со своими придирками получается не всегда.

Наконец, Марина поняла, что лежать ей уже не хочется потому, что она окончательно проснулась и что-то внутри её порывисто требует движения, пусть даже ради самого движения. Она резко вскочила на ноги, ещё раз потянулась, потом с силой (чего ради? ) оттянула подол майки вниз, и не спеша, будто наслаждаясь каждым движением, пошла в ванную.

Умывшись прохладной водой, она посмотрела на своё отражение в зеркале. Марина всегда знала, что она – симпатичная. Когда пришло время, она поняла, что нравится представителям противоположного пола, причём, всех возрастов. Конечно, пришлось научиться изящно увёртываться и прямолинейно отбиваться, в зависимости от «места действий и действующих лиц», но все равно было приятно нравиться. Забавно, но с годами мало что изменилось – она и сейчас нравилась как семидесятилетнему соседу, что живёт над ними, так и четырнадцатилетнему Ваське из третьей палаты хирургии, которого готовят к операции на сердце. При встрече с ней, у них обоих на лицах появляется выражение щенячьего восторга. Вот уж воистину – что стар, что млад.

А вот с ровесниками…. А что, собственно? После разрыва с Александром было не до личной жизни, а теперь она явственно поняла, что никаких личных отношений с кем-либо ей не хочется. И дело здесь не психологической травме, нанесённой их разрывом, и не в каких-то последствиях аборта. Ей просто ничего не хочется. И, в конце концов, не настолько она страстная (хотя довольно чувственная), чтобы не прожить без мужчины довольно долгое время. Насколько долгое? А кто его знает? Как получиться.

Промокнув влагу с лица, Марина вернулась в комнату, которую с детства делила с сестрой, а после её замужества стала её «единоличной» хозяйкой. Вот только к тому времени она уже стала слишком взрослой, чтобы испытывать радость по этому поводу. К тому же, они с Галей были хорошими сёстрами, так что в этой комнате они не уживались друг с другом, а просто жили. Росли они без отца, – он погиб в автокатастрофе, когда они были совсем маленькие – так что их квартира была чисто «женская»; чаще всего они расхаживали по ней «в неглиже», с визгом и смехом, под раззадоривающие мамины смешки «рятуйте, голопопые!», бросаясь в свою комнату, чтобы спешно натянуть на себя что-нибудь более-менее подобающее. Если бы и в последующей жизни всё ограничивалось, как тогда, проблемой – не показать кому-нибудь чего не следует…

Прислушавшись к себе, Марина поняла, что есть ей пока не хочется. «А что тебе вообще хочется? – внезапно всколыхнулась в голове раздражённая мысль. – Этого ей не надо, того тоже не надо! А чего тебе надо?». Нет ничего хуже, чем задавать самому себе вопросы, на которые не можешь ответить. Марина села на кровать, и почувствовала, что начинает задыхаться. Осознав, что не в силах это предотвратить, она позволила себе тихо заплакать.

С течением времени, наросты на домах всё больше начинали напоминать морды каких-то адских чудовищ. У человека с фантазией могло появиться впечатление, что дома обзавелись гаргульями. Только в отличии от своих готических «собратьев», довольно изящных, всё-таки, в своей «ужасности», это были как будто намеренно искажённые, издевательски изуродованные твари. Истинно адское изуверство.

Прикончив вторую бутылку пива, Александр, сидя на диване, уронил бутылку на пол, и вяло толкнул её ногой, отчего бутылка медленно откатилась по серо-коричневому паласу и замерла практически на самой середине комнаты. Он сделал так потому, что ему просто хотелось это сделать. В силу паршивого настроения. А такое настроение было у него теперь практически постоянно. Причина для этого была, надо сказать, чертовски основательная. До подлости. Стать импотентом к тридцати одному году – это даже для Горска-9 перебор.

Именно поэтому он так стремился расстаться с Мариной; у него всё реже «получалось» с ней. И хотя она отнюдь не была «подвинута» на сексе и вполне удовлетворялась не очень частыми «забавами», под настроение, осознание собственной слабости подтачивало его самоощущение. К тому же, он заметил, что его куда больше возбуждают другие, «не его», женщины. Внутри он понимал, что вины Марины в этом нет, что всё дело исключительно в нём самом. Но так не хотелось упускать, пусть мимолётные, но такие притягательные возможности. А тут Марина. Мешала. Поэтому его порадовало, когда так удачно появился повод для прекращения их отношений. Всё получилось, как будто, само собой. Он испытал облегчение.

Но длилось оно не долго. Вскоре он вынужден был признать, что «вольность» жизни потенции ему не прибавило. Всё было более-менее сносно только на уровне, как говорится, «на новенькую». А потом…. И почему все бабы, даже откровенные оторвы, так стремятся к долговременным отношениям? Ну что им в этом? Нет что: провели приятно некоторое время – и разбежались пока хорошие. Так нет же.

И настоящих проституток в таком маленьком городе не сыскать. Есть, конечно, и «любительницы этого дела», и «истинные» б…., но в силу местных особенностей (не деревня, конечно, но прослыть можно запросто) всё это «практиковалось» втихаря. Поди, найди. К тому же, у большинства из них были свои мужья-импотенты. Зачем им такой же малосильный любовник?

То, что он – импотент, Александру, в конце концов, пришлось безоговорочно признать. Когда даже молоденькие девушки, типа брюнеточки из соседнего подъезда, могут вызвать только чисто сознательный интерес, без всяких физиологических порывов и позывов – это уже приговор. И он запил.

Нет, он не уходил в многодневные запои, напиваясь до бессознательного состояния и прогуливая работу. Просто каждый день он покупал несколько бутылок пива и проводил вечера, бездумно пялясь в экран телевизора и без всякого удовольствия вливая в себя пиво. Сам процесс был ему почти противен, но без его последствий он уже не мог обходиться. Всё – хуже некуда, да наплевать!

Взяв непочатую бутылку со стоящего у дивана журнального столика, он вцепился зубами в пробку и, с силой рванув, сорвал её, покорябав до крови губу и десну. Выплюнув пробку на пол, он глубоко, до самых покатых плечиков, сунул горлышко бутылки в рот и запрокинул голову. Пиво, которое он не успевал глотать, вытекало изо рта и стекало по подбородку и шее. Когда бутылка опустела, Александр судорожно сжал зубы и с явным усилием сжимал их до тех пор, пока не откусил горлышко. Выплюнув горлышко вместе с кровавой слюной, он кинул «обезглавленную» бутылку в экран работающего телевизора. Раздался хлопок, и из потухшего экрана повалил чёрный дым. Запахло синтетической гарью.

На телевизоре, стоящем в «стенке», лежали газеты, и они начали медленно тлеть от нескольких вырвавшихся из кинескопа искр. С неестественно спокойным выражением лица Александр наблюдал, как разгорается бумага, и язычки пламени подлизываются к полке светлого дерева.

Поскольку «стенка» была сделана не из ДСП, а из цельного дерева, разгорелась она быстро, уютно потрескивая. Александр, всё так же спокойно, наблюдал за быстрым распространением огня. Когда загорелся палас, он почувствовал, что ему начинает не хватать воздуха и медленно закрыл глаза. Блики пламени, которые он воспринимал сквозь закрытые веки, становились всё ярче. Спокойному восприятию всё усиливающегося тепла мешали только противный привкус крови во рту и пощипывание пореза на губе. А так – было вполне комфортно.

В Горск-9 вела единственная асфальтовая дорога, на которой, на подъезде городу, стоял КПП с серьёзными заграждениями. Чтобы попасть в город, необходимо было предъявить документы, свидетельствующие о «праве на допуск», – такие были у всех коренных жителей – либо временное разрешение, получить которое было не так-то просто. Так что через КПП чаще всего пропускались машины жителей городка, – которые, впрочем, не так уж часто покидали свой городок – и грузовики, связанные с обеспечением нужд города. Но в последнее время и без того скудный поток сократился до минимума. Бывали дни, когда полосатый, всегда яркий, шлагбаум не поднимался ни разу. Была одна странность – очень много машин ломалось на отрезке между восьмым и седьмым километрами до Горска-9.

За Июль в Горске-9 произошло больше пожаров, чем за всё время существования города. Жители мрачновато шутили, что, похоже, в городе скоро не останется ни одного дома без закопчённых стен. Всё чаще случались перебои с электричеством; неполадки на единственной в городе подстанции и в трансформаторных будках происходили почти ежедневно. Пока стояло лето со светлыми тёплыми вечерами, это не так напрягало; но все в душе надеялись, что до осени всё наладится и им не придётся коротать зимние вечера при свечах. Это может быть и романтично, но…

Выпив очередную порцию медицинского спирта из пластиковой мензурки, Олег Николаевич – главный хирург городской больницы – недовольно скривил губы, что, однако, было практически не заметно, потому что губы «тонули» в густых усах и бороде. Проведя большой рукой по бороде, он ещё сильнее нахмурился и тяжело покачал головой. Сегодня случилось худшее, что может произойти с хирургом – пациент умер во время операции. Это была операция на сердце четырнадцатилетнего мальчишки. Она была в самом разгаре – пациент был подключён к аппарату «искусственное сердце» – когда отключилось электричество. Система аварийного электрообеспечения больницы почему-то не сработала и Васёк – любимчик всей больницы – умер.

И хотя его вины в этом не было, Олег Николаевич чувствовал себя распаршивей некуда. Мало, что пациент, так ещё и ребёнок. И не в первый раз в его голове спокойного атеиста возник возмущённый вопрос – если, всё-таки, на всё, что творится в этом мире, есть божья воля, то какого же хрена…?!

И вообще, в последнее время в городе творилось чёрт-те что. В том числе и со здоровьем людей. За несколько недель произошло столько выкидышей, что невольно возникала мысль о какой-то странной эпидемии среди беременных. Были и другие странности.

Дверь приотворилась, и в проёме показалось лицо Марины с явно заплаканными глазами. Взглянув на неё, Олег Николаевич вернулся из состояния вялой задумчивости в реальный мир, где требовалось ясно мыслить и принимать решения. Ещё он почувствовал, как в нём колыхнулась какая-то неопределённая эмоция. На самом деле он давно уже перестал испытывать к Марине досадливое раздражение, вызванное её категорическим отказом. Вот только показать ей это как-то ненавязчиво – не получалось. А взять и просто извиниться за инцидент трёхлетней давности – было как-то…. Ну да ладно.

«Что-нибудь удалось выяснить? – спросил он тихо. – Что произошло?».

«Серьёзная авария на подстанции, – ответила Марин. – Света нет во всём городе». – Олег Николаевич тяжело вздохнул.

«Ну а наш генератор, почему не работает?».

«Его до сих пор не могут включить. Ничего не могут понять».

Хирург покачал головой. В повисшей тишине Марина вошла в кабинет и закрыла за собой дверь. Несколько секунд на её лице мостилось выражение неуверенности. Потом она решилась и кивнула на склянку со спиртом:

«Можно немного…?». – Брови хирурга чуть дёрнулись, но в нём тут же «включилась» мужская галантность и, сказав «Конечно», он вытащил из стеклянного шкафа чистую мензурку и наполнил её ровно настолько, насколько попросила Марина. Потом он налил себе, и они выпили, не глядя друг на друга.

Отдышавшись после выпитого, закусить которое было нечем, Марина присела на край стоящей у стены кушетки, упершись обеими ладонями в серый кожзаменитель. Олег Николаевич смотрел на неё так долго, как позволительно смотреть на человека, ничего не говоря. Потом он спросил:

«Как там родители Василия?».

«Матери вкололи успокоительное и уложили в ординаторской. Отец держится на валерьянке и таблетках», – ответила Марина, не переводя на хирурга взгляд, застывший на выкрашенных салатной краской стене.

Она чувствовала, как на неё начинает воздействовать выпитый спирт. Чувства начинали замутняться, эмоции становились всё менее режущими. Наконец, сделав над собой усилие, Марина посмотрела на Олега Николаевича и полубессознательно спросила:

«Это всё, конец?».

Не обдумывая ответ, а скорее почувствовав его подкоркой, он ответил:

«Похоже».

Ядерный реактор, после недолгих споров, было решено заглушить и провести консервацию. Мелкие (пока) но частые неполадки в оборудовании вселяли в людей убеждённость, что надо, от греха подальше, остановить эту «чёртову машину». Даже самые упёртые научные работники чувствовали бессознательное желание прекратить работу реактора, пока не произошла катастрофа. А уверенность в том, что катастрофа неизбежна довлела практически над всеми. Решение было принято без каких-либо консультаций с головным институтом в Москве, поскольку междугородная телефонная связь, после множества сбоев, нарушилась окончательно. То же самое произошло и с мобильной связью.

В середине августа, после очередного отключения электроснабжения, случилось нечто, по современным меркам, воистину катастрофическое – в электросеть города был пущен ток повышенного напряжения, и в городе одновременно перегорела большая часть электротехники. Ну, бог с ними, с телевизорами, – все равно оборудование местной компании кабельного телевидение, к которому были подключены практически все, сгорела хоть и не ярким пламенем, но с сильным запахом гари – но вот жизнь без холодильника для современного человека сродни бесконечной пытке, больше душевной, а потом и физической. Кто бы мог подумать, что так трудно жить в современном мире без современной техники. Возникает вопрос: неужели большая часть человечества потеряла способность просто жить, без поддержки «технического обеспечения»? В таком случае, чем мы все отличаемся от коматозников, подключённых к аппарату «искусственное дыхание»?

В Горске-9 сильно возросла смертность. У людей, независимо от возраста, у которых были какие-либо проблемы со здоровьем, пусть и не очень серьёзные, «болячки» начинали бурно прогрессировать, чертовски быстро приводя к летальному исходу. Даже при наличии электроснабжения, больница вряд ли бы справилась с таким взрывом заболеваний. А уж в состоянии обесточенности… И ещё в городе резко возросло число самоубийств. Город заполнила атмосфера траурности.

Он ждал этого очень долго. И вот оно. Наконец. Происходит. Этот тошнотворно аккуратный городок погружается в славное Средневековье. Средневековье – не есть понятие историческое, календарное. Это – нечто большее. Это – состояние бытия. И, к сожалению, большая редкость, когда появляется достаточно большой провал, чтобы в него погрузился целый город. Обычно – время от времени, то там, то здесь – в бытие появляются некоторые пробелы, как «стрелки» на женских чулках, которые оказывают то или иное влияние на попадающих в них людей. А тут целый город!

Приехав в город как новый заведующий библиотекой (устроить это было не просто, но предвкушение великого события усилило его и без того бурную работоспособность), и почти сразу принялся с удовольствием наблюдать, как жители городка всё больше и больше подвергаются влиянию потусторонности. Подобно тому, как радиация может способствовать развитию раковых клеток, так и некие «флюиды» из другого бытия побуждали к росту в каждом человеке того, что, независимо – сознавалось это человеком, или нет, – составляло его сущность. Сначала люди менялись внутренне, а потом…

Это забавно – наблюдать, как с людей слетает иллюзорность, как они теряют свой «имидж» и становятся обнаженно живыми. Как проявляется и начинает двигать ими их истинная сущность; как их «сознательное» отступает на задний план, уступая место бессознательным порывам и инстинктам. Правда, есть некоторое количество людей, у которых вовсе отсутствует какая-либо сущность. Другая категория людей – «блаженные»; это цельные, самодостаточные люди, которые, какой бы не была их жизнь, живут, как дышат полной грудью. Как ни странно, но и тем и другим уготована одна участь – смерть. Если первые, в конце концов, «захлёбываются» в собственной пустоте и сводят счёты с жизнью, то у вторых, за неимением чего-либо затаённого, просто развивается какая-нибудь физическая патология, приводящая к смерти. Но это – не важно. Только выжившие в этот период имеют право жить. Хотят ли они того, нравится им это, или нет – значения не имеет. И ещё в период перехода не рождаются дети. Это потом…

Этот «закрытый» город теперь закрылся по-настоящему. С началом осени в город вообще перестали приезжать кто бы то ни было. И никому из жителей даже в голову не приходило, что можно съездить куда-нибудь. Город превратился в замкнутое пространство, содержащее замкнутых в себе людей. Люди были, как бы, погружены в лёгкую тень аутизма, вяло «варясь» каждый в собственном эмоционально-чувственном «бульоне». Они уже были легко управляемы, и он свободно мог бы уже сейчас «кукловодить» в своё удовольствие. Но он был терпелив. Он ждал. Ждал, когда люди дойдут до состояния полной управляемости и беспрекословности. И вот тогда…

В конце августа Борису и в голову не пришло, что надо ехать в областной центр, что скоро начнётся его последний курс в «политехе». Его мать совершенно равнодушно относилась к тому, что её проводит дни неизвестно где, приходя домой, и то не всегда, только ночевать, частенько в дупель пьяный. В ней поселилась уверенность, что она достаточно дала своему сыну, и теперь имеет полное право пожить в своё удовольствие. Она со своей подругой увлеклась магией, немало замешанной на сексуальности. Две обделённые мужским вниманием женщины самозабвенно практиковались в чувственных опытах, изощряясь в использовании различных средств.

Сам Борис, в силу молодости и привлекательности, пользовался (во всех смыслах) большим интересом у зрелых женщин. Для своего душевного спокойствия он установил для себя возрастную границу, – сорок пять лет – в пределах которой были женщины, с которыми ему было бы «не заподло» заниматься сексом. Он с удовольствием узнал, что всё то, что он видел в порнофильмах, позволительно делать и с «обыкновенными» женщинами, встречая которых во дворе и на улицах городка, тебе и представиться не может, что они способны на «такое». И по полной программе! Как же было хорошо!

Однажды, октябрьской ночью, Бориса забили насмерть двое мужиков, с жёнами которых он понаслаждался вдоволь. Утром, когда нашли его труп с засунутыми в рот отрезанными половыми органами, он был припорошён первым белым снежком, так же, как и рябина за окном его комнаты.

По мере всё большего утверждения зимы, Марина всё глубже погружалась в ощущение себя как неправильной, порочной женщины. Ощущение собственной порочности (потеряла невинность в шестнадцать лет, будучи выпивши; жила с мужчиной не в браке; зачала в греховной связи и совершила ещё больший грех детоубийства; ), по современным меркам – совершенно беспочвенное, превратило её в затворницу. Ей казалось, что люди, глядя на неё, видят все её грехи и испытывают к ней презрение. Поскольку в больнице работы практически не было, Марина большую часть времени проводила дома. Из-за того, что заниматься было нечем, дни проходили в бездействии, но при этом не было ощущения «тягомотности». Жизнь проходила день за днём – и разве это не естественно?

Марина стояла у окна, внешнее стекло которого было наполовину замёрзшим, закутав плечи в серую шаль, и смотрела на тёмный силуэт стоящего напротив дома, на котором кое-где просматривались мутные пятна окон. Было ещё довольно рано, но отсутствие электричества кардинально изменило образ жизни горожан. Что прикажите делать тёмными зимним вечерами при свечах? И даже не заикайтесь о романтике!

Отойдя от окна, Марина повесила шаль на спинку стула, сняла махровый халат и бросила его на шаль. Оставшись в длинной ночной сорочке, она зябко передёрнулась, задула свечу, и поспешно забралась под одеяло, натянув его по самые глаза. Сначала она покрылась мурашками и сжалась от соприкосновения с холодной тканью постельного белья, невольно начав прерывисто дышать, но потом, постепенно согреваясь, она расслабилась. Окончательно согревшись, Марина подоткнула одеяло под подбородок и глубоко вдохнула прохладный воздух комнаты. Спать совершенно не хотелось. И снова, в который раз, её заполонила невероятная тоска. Сложив руки под грудью и сжав их вместе, она напряглась, пытаясь не заплакать. Не получилось.

То, что произошло с Горском-9 осталось загадкой для всех. Правда, те, у кого там жили родственники или знакомые, считали, что произошла серьёзная авария на ядерном реакторе, и власти замалчивают эту информацию, чтобы избежать паники и прочих проблем. Власти действительно молчали. Ну, нельзя было объяснить, как это возможно – «потерять» целый город. До него просто не могли добраться. Он просто исчез.

Горска-9 не коснулась волна переименований «почтовых ящиков». Ему не успели дать какое-нибудь банальное название, типа «Зеленск» или «Северск». Но на совете городской общины, перед самым Новым годом, было принято решение, переименовать город в Кристенбург. Это название было как абсолютно естественное. Главой города был выбран уважаемый библиотекарь. Постепенно в городе устанавливался новый уклад, основанный на наиболее пригодных для существующих условий принципах.

Вначале февраля в Кристенбурге сожгли первую ведьму.


РАЙОНЧИК

Это был микрорайон (хотя точнее его было бы назвать – «нанорайончик» ), расположенный, по сути, за пределами города, по соседству с большой промзоной. Уже кончался частный сектор – эта городская деревня – проезжалось небольшое садовое общество, уже появлялось впечатление, что выехали за город (на трамвае, между прочим! ), и тут появлялись «чисто городские дома».

Городские, конечно, только города годов этак сороковых-пятидесятых прошлого века. Ты будто реально попадал в то время. Двухэтажные небольшие домики с облупленными стенами, в окнах, по большей части, деревянные рамы, разделённые на четыре, а то и на шесть частей; а если где стояли стеклопакеты, так это только подчёркивало убогость дома, воспринимаясь как бельма.

Если смотреть на этот район на карте, он может даже показаться симпатичным, хоть и неуместным в своём окружении. Округлая граница района с одной стороны, «венчаемая» городской клинической больницей, на которую вообще не ожидаешь там наткнуться. В центре района стоит типичный советский ДК, а фасады домов, обрамляющие небольшую площадь перед ним, хорошо покрашены и украшен современными вывесками, которые смотрятся тут как нечто мало уместное.

Но стоит свернуть с площади на узкие улочки… Хорошо ещё, что они засажены деревьями, тенисты. Но эти дома… Даже представлять не хочется, как в них живётся, и просто не верится, что «в этом» можно нормально жить. И ведь очевидно, что там (или тут? ) живёт немало людей. Как живёт? Честно говоря, даже представлять не хочется.

Он был в этом районе всего один раз, в двенадцать лет – его бабушка ездила к своей знакомой и взяла его с собой. Ему там (или тут? ) совсем не понравилось. «Конченое» место. По его мальчишескому представлению жить в таких домах могли только глубокие старики. Он даже удивился, когда из одного такого, ободранного, дома выскочила довольно симпатичная девчонка; он тогда уже обращал довольно пристальное внимание на девчонок. Ему просто не поверилось, что «такая» может жить в «таком».

И уж точно он не думал, что ему самому, в сорок пять долбаных, придётся жить в «таком».

Его большие проблемы закончились продажей хорошей машины, приличной квартиры в престижном, хоть и спальном, районе, отдачей большей части денег, и остатком себя в налипающем ворохе проблем мелких. Надо было где-то жить, например.

На новой – «дохлой», но необходимой – работе он открыл в Гугл-карты карту города, чтобы прикинуть, где в городе можно подешевле купить жильё. В конце концов, он наткнулся взглядом на кажущееся неуместным в том месте карты правильной формы пятно микрорайона. Вспомнив своё детское впечатление, он криво усмехнулся и решил.

В результате некоторой активности была куплена – очень недорого – квартира на втором этаже ожидаемо облезлого дома. Впрочем, дом немного отличался от большинства домов этого района – его неширокий фасад искривляли аж два эркера. Дом мог бы казаться даже симпатичным – он на удивление не казался облезлым, просто коричневая краска, которой он некогда был покрашен, сильно выцвела – не стой он в таком окружении. От узкой, очевидно тихой (как славно, да?! ) улицы его отделял довольно большой квадрат того, что могло быть хорошей лужайкой, и даже «английским газоном», но было просто поросшей травой «поляной», с мусорными бачками и небольшой свалкой при дороге. По сторонам, ближе к дороге, стояли «более простые», и более облезлые, дома.

Вход в дом (назвать это «подъезд», или тем более «парадное» – было невозможно) располагался с другой стороны, так что дом нужно бы обходить, оказываясь не во дворе, как можно было ожидать, а на небольшом, пустом, пространстве между домом и гаражами, за которыми были земельные участки, где жильцы могли что-то сажать. Так что он теперь и огородничеством мог заниматься! Смешно.

В подъезде (как он про себя, по привычке, продолжал определять это пространство) на второй этаж вела узкая деревянная лестница, которая каким-то образом сподоблялась быть одновременно подгнившей и скрипучей. Квартира была «двухкоморочной» – правда, одна «каморка» была с эркером, – с маленькой кухней. Межкомнатные перегородки были из дранки, замазанной раствором и штукатуркой, и заклеенными обоями. Согласовав (за небольшую взятку) с управляющей компанией, он нанял таджиков, которые снесли все перегородки, превратив квартиру в этакую «студию». Вполне себе…

Благо, деньги на квартиру ушли не все, так что можно было позволить, хотя бы элементарный, ремонт, с заменой сантехники и постилкой линолеума. А вот пластиковые окна он ставить не стал. Во-первых, зачем? Тишайший район! Без малого – кладбищенский. К тому же, он видел в соседних домах, как смотрятся стеклопакеты в их стенах. Не пойдёт!

Когда закончился ремонт, он перевёз ту небольшую часть мебели, что оставил себе из проданной квартиры и некоторое время хранил на даче знакомого. Кресло, диван, шифоньер, и оставшийся от второй жены комод, на котором вполне умещались небольшой ЖК-телевизор и аудиосистема. Ну, и ещё стиралку-автомат – радость облегчения для одинокого мужика, – с подключением которой пришлось повозиться.

Кресло он поставил в эркер, боком, чтобы можно было, сидя в нём, смотреть в окно. Видеть там, правда, особо нечего, но всё-таки что-то есть в смотрении в окно. Диван он сразу разложил и застелил постельным, намереваясь так и оставить постоянно. Свободного пространства оставалось предостаточно, что ему искренне нравилось. Правда, потрёпанная кухонная мебель, оставшаяся от прежних хозяев, вносила некоторый диссонанс в обстановку, стоя в «кухонном» углу, но менять её он не собирался. Его всё устраивало

Его соседкой по площадке оказалась пожилая женщина – в возрастном ранжире «за шестьдесят», – которая всё ещё пыталась выставить свою женственность, обильно пользуясь косметикой. На его взгляд, это было слегка смехотворно. Он вообще не любил пожилых женщин. Как вид. Когда-то он услышал афоризм, который ему очень понравился: «Баба-дура – это ещё терпимо, и даже может быть прикольно, но вот баба-дура, возомнившая себя умудрённой жизненным опытом – это пипец!».

При их первой встрече на лестнице, она улыбнулась ему – излишне слащаво, как ему показалось – и представилась:

– Меня зовут Любовь Васильевна, сосед.

– Вадим, – кивнул он в ответ.

С тех пор, при встречах, они вежливо здоровались, не ввязываясь в диалоги. Один раз он видел её с молодой женщиной, явно её дочерью, чьи «выдающиеся части» он, автоматически, оценил, только тогда заметив, что ими она – вся в маму.

Однажды сентябрьским вечером раздалась трель дверного звонка, к которой он ещё не привык. Открыв дверь, он увидел соседку в толстом лиловом халате, затянутым поясом, но с довольно большим декольте, в котором выпирались округлости больших, и явно не «взнузданных» бюстгальтером, грудей.

«Это что, претензия на соблазнительность?!», подумал он с внутренней усмешкой.

В руках она держала раскрашенную под Хохлому сахарницу. Чуть выставив её перед собой, она сказала, изобразив смущённую улыбку:

– Можете кривиться от банальности, Вадим, но у меня, оказалось, кончился сахар. Одолжите?

– Конечно, – кивнул он с лёгкой улыбкой. – Проходите.

Взяв у неё сахарницу, он пошёл к кухонному столу. Пройдя в квартиру и, не оборачиваясь, прикрыв дверь, она осмотрела переделанное пространство.

– Как замечательно вы сделали! Прям как зарубежном фильме.

– Ну, хоть что-то – ответил он, чуть пожав плечами, насыпая сахар.

Когда он обернулся к ней с наполненной сахарницей, она стояла в распахнутом халате, заведя его полы за округлости грудей, будто выставив их напоказ. Её голое тело было в целюлитных и старческих морщинах, и только на больших, ещё в меру опущенных, грудях кожа была гладкой и явно упругой; создавалось впечатление, что их взяли с другого тела и привесили к этому.

«И этим она хочет меня соблазнить?!», подумал он, выпустив на губы кривую усмешку.

– Послушайте, Любовь Васильевна, я…

– Тшшшш! – перебила она его с успокаивающей улыбкой. – Всё будет замечательно, Вадим! Всё будет прекрасно!

Он очнулся, когда она, перелезая через него на край дивана, увесисто шлёпнула его по щеке тяжело раскачивающейся грудью. Встав на пол, она наклонилась к нему – при этом он никак не мог оторвать взгляд от её раскачивающихся грудей – и погладила его по щеке.

– Хороший мальчик! – сказала она нежно. – Всё было замечательно!

Надев халат и запахивая его на ходу, она подошла к обеденному столу, взяла с него свою сахарницу, и, один раз одобряюще взглянув на него, вышла из квартиры, тихо щёлкнув язычком замка.

Он продолжал лежать в каком-то растерянном состоянии. Нет, он, конечно, не мальчик, которого извратно соблазнила нехорошая тётя, но самоощущение у него было именно такое. При этом, ему не было противно, хотя, вроде бы, должно быть. Не было. Он прекрасно помнил свои ощущения от их секса. Приятно, и даже очень. Но он совершенно не помнил, как он оказался голым на диване. Она его что, загипнотизировала? Чёрт знает, что такое!

Ещё немного полежав, он пошёл в ванную смыть остатки от секса. И ведь хорошего секса! Вытеревшись, он уже не чувствовал ничего, кроме довольства. А почему нет, собственно?! Он ведь тоже далеко не молод. Ну, да, старовата баба! И что? Никого это не может взволновать, некому на него коситься с каким-либо выражением, так что…

Возвращаясь к дивану, он выключил свет, и, забравшись под одеяло, быстро уснул.

Его жизнь упривычилась в новом порядке. И она его устраивала. Правда, приходилось раньше вставать, потому что до работы путь был не близкий. Дом стоял на самой, округлой, окраине района, так что приходилось минут пятнадцать идти до трамвайной остановки, потом довольно долго ехать через частный сектор с этими, разными, домами и огородами до первого реально городского перекрёстка, где пересаживаться на автобус.

К середине зимы он заметил, что ему всё больше надоедает проделывать этот маршрут. Это просто становится раздражающе неприятным. Сначала было неприятно вынужденно возвращаться в этот район после городских ощущений, но постепенно ему как-то расхотелось покидать этот тихий закоулок, окунаясь в шумность городского бытия, из которого он выпал.

Он вдруг понял, что может жить в этом районе практически безвыездно. В еде он был неприхотлив, так что ассортимента двух районных магазинов ему вполне хватало. К тому же, на площади перед ДК была столовая, куда он заглядывал для разнообразия.

Конечно, жизнь была скучновата, но не критично. Да, никакая компания не видела смысла тянуть сюда кабельное телевидение и интернет – досадно, но ладно. Десяти каналов, что ловились уличной антенной, вполне хватало; не так уж много он смотрел ТВ.

В общем, если бы не работа…

Ближе к весне, он нашёл новое место работы – в компании «Горсвет», что находилась в двадцати минутах ходьбы от дома. Почему бы, будучи инженером, не работать электриком, если за это нормально платят? К тому же, как он заметил, он стал тратить меньше денег на своё «прожитьё». И вставать можно на час позже. И теперь жизнь его абсолютно устраивала.

Соседка приходила к нему регулярно, но не слишком часто. И только ради секса. Никаких «душевных» разговоров. И это ему нравилось. Да и секс «со старой шалавой» (как он её про себя называл) ему нравился. Да, старовата пи…! И что? Оральных утех она от него не требует, но сама «минетет» с удовольствием и мастерством, неожиданным, на его взгляд, от ещё советской женщины. Короче, нормально.

***

В квартире под Вадимом жила относительно молодая – а как ещё определить тридцатипятилетнею? – мать-одиночка с сыном лет двенадцати. Её звали Светка, а сына – Мишка. Она работала санитаркой в больнице, и подрабатывала уборщицей в одной из общаг, пара которых выпирала на пустоши, отделяемой от микрорайона дорогой.

Светка была изрядно пьющей – по ней, в принципе, было видно – но шатающейся по улице, валяющей где не попадя. Она предпочитала напиваться только «в домашних условиях», и напиваться «по-чёрному». Так что только Мишка знал, какой отвратно-пьяной она бывает.

Он вообще, в свои двенадцать, знал много из противного, возможного у женщин, чего пацанам знать не нужно, и даже вредно. Все эти вещи из разряда «У женщин это случается». Да и видел… Но при этом противоположный пол не потерял для него привлекательности. Ведь есть ещё такие привлекательные девчонки, да и нормальных, «интересных местами», тётек – предостаточно. Ну, да, мать у него… Но бывает же и другое, по-другому, у других…

Он, конечно, любил мать. Но было немало того, что как-то «замазывало» это чувство. Возможно, потому, что он знал о ней «лишка». Например, пару лет назад он услышал, как мать, по пьяни, довольно громко говорила подругам, что никогда не получала удовольствия от секса, и Мишка «появился» только потому, что ей «приходилось раздвигать ноги по требованию муженька».

И однажды, когда он её, опять напившуюся, упрекал в этом, она злобно выкрикнула:

– Отстань, щенок! Это у меня единственное удовольствие в жизни!

Из-за проалкашной атмосферы их квартиры, Мишка много времени проводил на улице. Он отлично знал свой район и многих из живущих в нём.

Например, двух проституток, что «работали» на Грузовой – дороге, ведущей из города в ближайший пригородный посёлок. Эти женщины не нравились ему именно из-за того, чем занимались. Не потому, что это – неправильно, а потому что, в его представлении, нельзя женщине так относиться к своему телу и к себе (именно в таком порядке – сначала к телу).

Он знал, что на соседней улице живёт педофил, который любит, стянув с них трусы, лапать девчонок лет семи-одиннадцати. Почему-то, именно в этом возрасте девчонки не склонны жаловаться на такие вещи. Ладно, хоть не насиловал. Не мог, видимо. Он просто спускал штаны и мотал своим маленьким тёмным «прибором» перед лицами девчонок, наслаждаясь их брезгливым выражением.

Несколько раз Мишка шугал урода, после чего отводил девчонок за руку к их домам, убеждая рассказать всё родителям. Девчонки, насуплено глядя в землю, молчали. Ни одна не пожаловалась. Дурочки!

Однажды, встретив участкового, Мишка рассказал ему про педофила, но тот, глядя чуть удивлённо-неверяще, сказал:

– Но никаких жалоб не было. А без этого я ничего не могу сделать.

– А тогда на фиг вы нужны?! – зло выпалил Мишка и пошёл прочь, выражая презрение не только лицом, но и спиной.

– Я присмотрю за ним, – сказал ему вслед участковый.

Мишка только раздражённо повёл плечами. Присмотрит он, как же! Он, Мишка, лучше присмотрит. Когда-нибудь козлу башку кирпичом разобьёт и оставит со спущенным штанами. Вот пусть тогда присматриваются и разбираются!

А ещё Мишка знал, что соседка со второго этажа – ведьма. Реальная, а не как в сказках и кино. Он знал, что очень многие мерзости, происходящие в их районе, случаются по её вине и к её удовольствию. Она, словно вампир, питалась излучениями (или что там есть) безобразий и мразности.

Например, она просто упивалась проявлениями алкашности его матери, которую люто презирала. И каждый раз, встречаясь и здороваясь с Мишкой, она так слащаво улыбалась, что он с трудом удерживался, чтобы не передёрнуться от отвращения. И этим она тоже упивалась.

Мишка также знал, что она занимается сексом со своим соседом; он иногда слышал её стоны в квартире наверху поздними вечерами. И он презирал соседа. Трахаться со старухой…!

Он был нормальным пацаном – любил гонять мяч, лазить где-нибудь, где «не велят», что-нибудь жечь – в безопасном месте, конечно. В общем, нормальный пацан. Но кое-что его, всё-таки, отличало от большинства пацанов. Он души не чаял в маленьких детях. Особенно – в девчонках.

Ему очень хотелось бы иметь младшую сестру. Ухаживать за ней, заботиться, оберегать, может быть, учить чему-то. Да просто возиться. Поэтому трёхлетняя Юлька из соседнего дома была его… просто отрадой, наверное. Он мог возиться с ней сколько угодно. И Марина – юлькина мать, совсем молодая, симпатичная женщина, которая тоже нравилась Мишке – спокойно оставляла дочь его заботам, когда ей нужно было куда-нибудь сходить.

Как же ему нравилось это маленькое создание! И эта малость его реально любила! Он это чувствовал. А как ему нравилось, когда она, время от времени, обнимала его за шею, прижимаясь головенкой с так приятно пахнувшими волосами к его щеке! Странно, наверное, но в ней была единственная полноценная радость в его жизни.

Он любил покой дней, когда мать работала. Если погода была не очень, можно было посидеть дома, где было тихо, спокойно, и была надежда, что, поскольку день будний, и вечер обойдётся без бухла. С матерью можно будет нормально пообщаться, и даже, возможно, ему перепадёт материнской ласки. Он был из тех, немногих, пацанов, которым нравится, когда их гладят по голове.

Мишке нравилось сидеть на стуле в эркере – создавалось впечатление, что он сидит как бы вне комнаты, как бы снаружи, но при этом и не на улице. Забавное, немного странное, ощущение.

Погода была пасмурной, хоть и без дождя. Май в этом году не особо радовал теплом, но все, довольно многочисленные, деревья уже «обросли» ярко-зелёной листвой, несколько скрыв облезлость стен домов, привнеся какую-никакую уютность в атмосферу райончика.

Мишка оторвал взгляд от журнала «Пентхаус», данного ему другом Петькой «ненадолго» (и надо сказать, «ракаряченные» ему совсем не понравились; что-то отталкивающее было в их развёрстых, как бы слоями, «самых-самых» складках), и посмотрел в окно. На улице, до которой было метров двадцать, он увидел стройную девушку, которая показалась ему не здешней. Не потому, что он знал всех девушек в округе, а потому что выглядела она как-то… ярче, что ли, окружающего. Или просто некоторая пасмурность давала такой эффект.

Первой мыслью у него было, что у этой девушки «там» не может быть как у баб в журнале. Он тут же себя раздражённо одёрнул: «Почем тебе знать?! И какая тебе разница?! Дурак!».

И тут он увидел, как из-за угла их дома вышла старая ведьма и не спеша пошла вслед за девушкой. Почему-то, Мишка был уверен, что она идёт именно вслед за девушкой. И это ему не понравилось.

Сунув журнал поглубже под диван, он быстро оделся и вышел на улицу.

Он пошёл в ту сторону, куда направлялись девушка и ведьма, но никак не мог их увидеть. Улица по ходу слегка заворачивала вправо, так что он решил, что они успели завернуть, скрывшись из его поля зрения.

Быстро пройдя перекрёсток (если свернуть налево – выйдешь к воротам больницы, где сегодня работала мать), он почти побежал дальше, но тут слева, из посадок рябин и зарослей кустарников, донеслись женские голоса.

Пробравшись сквозь кустарник, Мишка увидел, что ведьма, схватив девушку за горло, прижала её стволу дерева и душит, злобно шипя:

– Что, шалава, жить хочется, а трахаться хочется ещё больше?! Но это мною больше взято будет! В том числе, и за твой счёт!

На лице девушки был вылит предельный ужас.

– Пусти её, старая мразь! – выкрикнул Мишка, бросаясь в сторону старухи с намерением оттолкнуть её от девушки.

Старуха резко обернулась к нему, и мишкин порыв невольно осёкся. Он увидел глаза ведьмы. Это была жуть! Не киношный спецэффект, которым можно даже позабавиться. Это была реальность, и тем оно и было ужасающим.

Блестящее чёрное, где должны быть белки, и сверкающие тёмно-синие кругляшки вместо зрачков. А кривящиеся в презрительной усмешке губы приоткрывали ослепительно белые зубы, и казалось странным, что они не заостренны.

– А!!! алкашный выкидыш! – протянула она довольным тоном. – Не груби стааааршим, щенок! Старая, говоришь?! Да я любой молодухе фору дам! А уж по сравнению с твоей полумёртвой мамашей…! Да если бы твой пикун хоть немного мог вставать, я бы тебя насмерть засосала!

– Заткнись, сука! – зло выкрикнул Мишка и ринулся на старуху головой вперёд, намереваясь сбить её с ног.

Почти получилось. По крайней мере, ей пришлось отступить на несколько шагов, отпустив горло девушки. Но зато она схватила Мишку, крепко прижав его к себе, утопив его лицо между своих титек. Мишка вдруг обнаружил, что не может дышать. Вообще. Он чувствовал мягкое тело старухи, но не ощущал никакого запаха. Оно и понятно – чтобы ощущать запах, надо хоть немного вдыхать; а он просто не мог этого сделать, будто организм забыл, как это делается.

Внезапно раздался близкий к визгу крик девушки – она набросилась на старуху, ногтями правой руки царапая ей лицо, а левой вцепившись в мишкину куртку, пытаясь вырвать его из удушающих объятий. Почувствовав, что хватка старухи ослабла, Мишка вырвался, отвалил в сторону, и некоторое время стоял, привалившись к дереву, тяжело и коротко дыша и пытаясь вздохнуть поглубже.

Ведьма тем временем снова обратила всю свою злобу на девушку, повалила её на землю, навалилась сверху, и принялась душить. Лицо девушки, совсем недавно показавшееся Мишке симпатичным, теперь было искажено уродливой гримасой удушения и ужаса. В голове Мишки противное чувство бессилия сплеталось с ощущением отчаянья.

– Помогите! – крикнул он хрипло, но довольно громко. И ещё громче: – Помогите!

Тут раздались шелест листвы и хруст веток, и Мишка увидел, как на место действий пролезает их сосед со второго этажа. Быстро оценив обстановку, Вадим, предплечьем правой руки, захватил горло старухи, с трудом оторвав её от девушки. Когда освобождённая девушка отползла по траве на несколько шагов, он швырнул старуху на землю.

Повернувшись на спину, она увидела Вадима и злоехидно разлыбилась:

– Ты! мальчик с пальчиком! Трахальщик мой ненаглядный!

Увидев её глаза, Вадим оторопел. Потом он, с усилием оторвав взгляд от ведьмы, удивлённо посмотрел на Мишку и спросил:

– Что это с ней?

– Она – ведьма, – убедительно-спокойно ответил Мишка, направляясь к девушке, чтобы помочь ей встать.

В этот момент ведьма, удивительно живо вскочив на ноги, разорвала на себе кофту и блузку, вывалив свои большие титьки наружу, ринулась на Вадима, сшибла его с ног, упала на него сверху и с безумным смехом начала бить его титьками по лицу. Вот только от каждого удара вроде бы мягкой титьки на лице Вадима оставался след как от удара кувалдой.

Чуть растерянно оглядевшись вокруг, Мишка увидел в траве обломанный кирпич. Схватив его, он подбежал к размахивающей верхней частью тела старухе и несколько раз со все силы ударил её по голове.

Старуха завалилась набок, а потом, когда Вадим оттолкнул её от себя, на спину. Большие груди тяжело развалились в стороны, а потом… они начали уменьшаться. Очень быстро. Затем стало заметно, что ведьма целиком уменьшается. Усыхает. Явно старея на вид. Но превратиться в мумию, как в кино, она не успела, поскольку исчезла раньше.

Немного придя в себя от этого нереального зрелища, Мишка обернулся к девушке, которая уже встала на ноги и с невероятным замесом эмоций на лице смотрела на то место, с которого исчезла ведьма. Подойдя к ней, он успокаивающе погладил её по затянутому кожанкой плечу.

– Всё кончено. Теперь всё нормально.

Растерянно взглянув на него и пару секунд словно стараясь рассмотреть, девушка неожиданно, порывисто, обняла Мишку, крепко прижав его к себе. Она была на голову выше Мишки, и он оказался прижат щекой к её груди. Да, это была небольшая грудь, да, она была забрана лифчиком, чью жёсткость он ощущал скулой, в то время как щека ощущала мягкость. Но это была первая женская грудь, ощущаемая – приятно ощущаемая – им в сознательной жизни. Титьки ведьмы, в которых он чуть не задохнулся, совершенно не запечатлелись в нём ощущениями противоположного пола. А ещё от девушки очень приятно пахло, щекоча ему ноздри.

Они так и стояли, обнявшись, некоторое время; Мишка машинально обнял девушку и теперь успокаивающе поглаживал её по спине правой рукой, обхватывая левой её талию. Потом он чуть отклонил голову назад и сказал:

– Давай, я провожу тебя до трамвая. Ты же не здешняя?

Девушка, словно опомнившись, разжала объятья и начала несколько смущённо поправлять на себе одежду, на взгляд Мишки в том не нуждающуюся.

– Да, – сказала она, рассеяно глядя на Мишку, – я к подруге в гости приезжала. – И после паузы: – Никогда больше сюда не приеду.

Мишка, с улыбкой, понимающе кивнул:

– Да уж! Идём.

Он взял её за руку, как привычно брал девчонок, и повёл через кустарник к проезжей части улицы, а потом, уверенно и всё так же держа за руку, к началу райончика, «подрезанному» трамвайным путём.

Позади них, с кряхтеньем и невольным постаныванием, Вадим подполз к дереву, чтобы встать, опираясь о ствол.


САМОУБИЙЦА

Если бы можно было просто лечь и умереть – он давно бы сделал это. К сожалению – его сожалению – даже самую поганую жизнь не легко покинуть не то что «громко хлопнув дверью», но даже потихоньку «просочившись в щель». На самом деле никто не знает, что нужно для того, чтобы прорвать пелену жизни и выпасть в небытие. Обязательно в небытие. Иначе – какой смысл? И, наверное, только самоубийцы знают, что это такое в действительности – момент перелома жизни к смерти. Но эти знания интимны, потаённы и очень кратковременны. Это последнее, что самоубийца постигает в жизни, и что позволяет ему вырваться из её плена. И не понятно – то ли это жизнь извергает саму себя как блевотину и захлёбывается ею насмерть, то ли, всё-таки, есть что-то выше и сильнее жизни; нечто, служащее балансом реальности. Скорее всего, это – небытие. Хотелось бы надеяться.

И вот он жил только потому, что ему никак не открывался «Выход» из его постылого существования. Его восприятие собственной жизни набухало ощущением пустоты и бессмысленности. В свои неполные тридцать лет ему всё ещё нечего было оставить после себя. Он понимал, что жизнь человека имеет смысл только тогда, когда после его смерти есть, кому и чем его помянуть. Человек должен оставить после себя кого-то живого и живущего. А с ним не было никого. И не делал он практически ничего. Работа? Тупое зарабатывание денег на спекулятивном посредничестве между производителями и «пожирателями». В этом нет ничего зазорного – в предоставлении людям удобств, связанных с их нуждами. Но что остаётся после всего этого «потребления»? Вот именно. Не всякая полезная деятельность продуктивна и созидательна. Когда-то ему хотелось именно «созидать», но со временем он с горечью понял, что неспособен ни к чему творческому в буквальном смысле – «сотворить». И не в смысле искусства, а в смысле «сделать и оставить». Со времени осознания собственной «некреативности» он просто «проживал» на этом свете, всё чаще задумываясь о том, желательно, «несвете», где его не отягощала бы собственная никчёмность.

И какие бы мнения не выражались разными людьми в разных местах, но нормального мужчину делает полноценным всё-таки любовь. И семья – как воплощение этой любви из просто ощущений в нечто настоящее, реальное. Семейному человеку есть ради чего и кого зарабатывать деньги. И уже не важно, как он это делает – вывозя мусор или продавая бытовую технику. Главное – есть зачем.

У него с любовью не складывалось. И дело было не в его моральной или физической способности, либо неспособности, к любви, а в чём-то непостижимом и сумрачном, тормозящим все его стремления к взаимопроникающим отношениям с женщинами. Между ними всегда оставалась некая «прослойка» отчуждённости, мешавшая ему полностью сродниться с изначально чужой личностью.

Но когда его, наконец, захлестнуло это всепоглощающее чувство, он, не без причины, ужаснулся. Было, от чего ужаснуться и почувствовать себя конченным моральным уродом. Это было не просто желание, это была насущная потребность. И, он был уверен, только смерть могла преодолеть эту ужасающую, но такую сладостную неправильность.

При встречах с Ней он умудрялся сохранять приветливую сдержанность, обычную для малознакомых соседей по подъезду, очень осторожно позволяя своей страсти проступить искренней улыбкой на своём лице. Но потом…. После каждой мимолётной встречи с Ней он жутко мучился каким-то распирающим… томлением, или чем-то, похожим на удушье наоборот – когда невозможность выдохнуть распирает рёбра и дерёт горло спазмами спёртости. Это ощущение было настолько заполоняющим, что даже его самобичевание и искреннее порицание своих чувств отдавливалось на задний план. Всё заполняла смесь осознания неправильности, страстного желания, сожаления о невозможности желаемого и вялой досады на нелепость жизни.

Хуже всего было то, что в нём прочно утвердилась уверенность в том, что он мог бы принести Ей радость, удовольствие и счастье. Убеждённость, что он и Она могли бы быть радостно счастливы друг с другом, навязчиво преследовала его день за днём. Когда он видел, как Она гуляет с друзьями, его наполняла зависть; причём он сам не до конца понимал к кому или чему. Все равно, что завидовать воздуху, который обтекает Её тело, когда Она движется сквозь него. По ночам его мучили фантазии о том, как именно Она лежит сейчас в своей постели. Он даже задумывался о Её…. Это было слишком. Измучившись этими муторными ощущениями и боясь, что его сдержанность сломится, и он совершит что-то ужасное и отвратительное даже для себя, он твёрдо решил покончить с собой.

Нет ничего хуже сознательно принятого решения о самоубийстве. Самоубийство, в «нормальном» виде, – дело порыва, импульса. А когда человек проживает каждый день своей жизни, думая о том, что он должен как-то умереть, его разум протухает как забытый бутерброд с колбасой в вакуумной плёнке – покрывается мерзкой слизью и начинает вонять. Разум, который воспринимает сам себя как нечто грязное и омерзительное, не может долго оставаться нормальным. Он начинает истреблять себя борьбой между воспитанной годами здравостью и невесть откуда вылезшими навязчивыми идеями, стремящимися стать доминирующими и получить исключительное право служить побудительными мотивами. Такая скрытая до поры форма безумия. Его жизнь свелась к прозябанию в ожидании возможности умереть, ломяще прорываемому случайными встречами с Ней, с последующими муками расслоения личности на несколько взаимоисключающих частей – несчастного влюблённого; готового на всё, ради достижения желаемого, циничного ублюдка; и уставшего от этого всего задавленного остатка некогда разумного человека. Эти самоборения постепенно переполняли собой его какое-то смутное существование. В конце концов, они превысили все возможные объёмы, и его жизнь проломилась.

Это произошло в тот момент, когда он увидел, как Она целуется с…. Не имело никакого значения, с кем. Важным было Её явное страстное желание этого и очевидное удовольствие, испытываемое Ею от поцелуя. Это зрелище окончательно затушило чуть тлеющую в нём безумную надежду на возможность близких отношений между ними хотя бы в призрачной перспективе. Её иллюзорность была размята в поцелуйном слиянии двух тел, одним из которых он хотел бы обладать всецело, безраздельно, поглощающе.

Всё. Его жизнь как бы скрючилась в неестественном изломе и «аннулировала» саму себя. Его заполнила абсолютная пустота. Он повернул в противоположную сторону от своего дома, и медленно пошёл по краю дороги, не сводя взгляда с бордюра.

Он просто шёл, не обращая никакого внимания на окружающий его мир. Несколько раз он мог быть сбит машинами, если бы не реакция жутко матерящих его водителей. Он просто бездумно переходил перекрёстки, не реагируя ни на какие звуковые сигналы.

Через три часа он вышел за пределы города и побрёл по широкому шоссе. Теперь его пустой взгляд скользил по мешанине гравия и грязной травы на обочине дороги. Шум проезжающих мимо него машин постепенно перешёл в беспрерывный шорох в его ушах.

Когда дневной свет притушился поздними летними сумерками, он внезапно сошёл с дороги и углубился в лес. Трава замедляла его движения, ветки царапали тело даже сквозь одежду, паутина налипала на лицо, но он не замечал этого, просто шагая туда, где можно было пройти. Если на его пути попадались совсем уж непролазные буреломы, он машинально поворачивал налево и продолжал идти. Идти. Шагать. Переступать ногами. Двигаться. Идти. Идти…

Когда совсем стемнело, он лёг на поросшей невысокой густой травой прогалине окружённой высоким кустарником, подтянул колени как можно ближе к груди, и быстро забылся в мрачно-пустом сне.

Последующие дни были заполнены всё тем же бессмысленным движением в никуда. В конце концов его тело начало истощаться; но поскольку он не испытывал никаких чувств, в том числе голода и жажды, это выражалось только в замедлении его движения. Но и это не доходило до его мозга, беспрерывно пульсирующего одной и той же командой – двигаться, двигаться, двигаться.

Наконец настал день, когда он, проснувшись, не смог встать. Но даже это не пробудило в нём хоть каплю разумной здравости. В тот день он прополз ещё несколько километров, продирая свой путь в траве дрожащими ободранными руками. В конце концов, окончательно обессилев, он завалился на спину и уставился в запятнанное белым ярко-синее небо. В нём вяло всколыхнулись задавленные пустотой эмоции: восторг от осознания того, что он наконец-то умирает, и туманный признак облегчения очень уставшего человека.

Пустота. Заглушающая все звуки пустота. Или просто нечему производить эти звуки? Зрение? Очень трудно проверить силу зрения, когда абсолютно нечего видеть. Произнести что-либо невозможно – дыхания нет. Слепоглухонемота. А вот мысли остались. И желания. Всё те же. Хочется Её. Неужели это извращённое желание больше жизни и сильнее смерти? Это – нечестно! Ужасающе неправильно. И что теперь? Бежать больше некуда. Может, это и есть ад – когда единственное, что может испытывать человек – это желания, которые ему противны и радостны одновременно? Очень хотелось кричать.

Потом было движение. Его, или вокруг него – непонятно. Затем, начали возвращаться чувства. Боль – в первую очередь. Нервные окончания, казалось, звенели в вибрации боли. Мозг разламывался внутри черепа, напирая на глаза изнутри. Тело ломалось в почти эпилептических судорогах. А в сознании проявлялись с пугающей реальностью видения исполнения его самых сокровенных желаний в отношении Её. Единственный положительный момент во всём этом кошмаре «воскрешения» – теперь он мог кричать.

«Ты будешь жить».

«Зачем? Ты ведь знаешь, чем я одержим. Это неправильно, отвратительно».

«Не всё неправильное – отвратительно. И не всё отвратительное – неправильно».

«Что?! Хочешь сказать, что я имею право её…?».

«Любить. Ты не можешь причинить ей вреда, хотя иногда тебе страстно хочется этого».

«Мне бы такую уверенность. Ты не представляешь, как мне хочется обладать ею во всех смыслах этого слова. А сейчас в первую очередь – обладать её телом. Я всё больше хочу её плотски. Это чудовищно. Так зачем мне, такому извращенцу, жить? Ты излечил моё тело, но моя душа смертельно больна. Такое сочетание крайне опасно, в первую очередь, для окружающих. Ты хочешь выпустить в мир чудовище, чьи желания ужасают его самого?».

«Твои желания – естественны. Вот только их объект…. Но с этим ничего нельзя поделать. Это может быть вытеснено чем-то большим, но появится ли в твоей жизни что-то больше этого – неизвестно».

«Зачем ты спас меня? Моя смерть была бы облегчением для меня и гарантией безопасности для неё».

«Ты уверен? Я не думаю, что ты опасен для неё. А насчёт облегчения – кто сказал, что оно есть в смерти. Никаких гарантий нет».

«В таком случае, всё совершенно безнадёжно. Мне нет места в этом мире, и нет успокоения в том. И даже если я буду жить в лесу как ты, я все равно буду мучиться мыслями об упущенных возможностях, какими бы нереальными они ни были. Замкнутый порочный круг моего бытия в этом мире. Послушай, вот когда я уйду от сюда, тебя потом не будут мучить размышления о том, что ты спас меня, а я, в конце концов, уступил своим мерзким желанием и сотворил ужасные вещи? Как насчёт ответственности за того, кого ты спас?».

«Я никогда не узнаю о твоих делах. А заниматься гаданиями типа „а вдруг“ да „если бы“– пустое дело».

«Незнание не освобождает от ответственности, знаешь ли. Хочешь отсидеться незапятнанным в своих экологически чистых лесах? Вернул в мир извращённого ублюдка, насладился чувством исполненного, и трава не расти? Последствия тебе неизвестны, а стало быть, не имеют значения, так?».

«Что сделано – то сделано. Что будет сделано – ещё неясно. Если пытаться предугадать последствие каждого шага – можно вообще не сдвинуться с места. Когда я наткнулся на тебя в лесу, я понятия не имел, что ты за человек. Но не спрашивай, спас ли бы я тебя, если бы знал о твоей странной страсти. Это совершенно бессмысленный вопрос, и любой мой ответ был бы так же бессмысленным.

Всё в этом мире – стечение обстоятельств, часто нам неподвластных. Но человек иногда всё-таки может влиять на обстоятельства, а значит, и на положение вещей в целом. Бывает, он даже не замечает, как что-то им сделанное имеет большее значение, чем он полагает. И, возможно, оно к лучшему. А теперь, ступай. Каждого человека ведёт его страсть, нравится ему это или нет. Ты ведом тем, что тебя ужасает, но это твоё. Прощай».

Он вернулся в свой город через два года после того, как вышел из него, как люди выходят из комнаты, чтобы помыть руки перед обедом. Его лицо, в обрамлении длинных растрепанных волос, было обветренно, а заскорузлые руки покрыты трещинами застарелых ссадин. Большие ногти были обломаны и покрыты чёрными пятнами. И при таком неопрятном виде, если бы он улыбнулся, люди были бы поражены белизной его зубов. Но он уже давно не улыбался. Слишком тяжёлые воспоминания стискивали его челюсти, отчего его желваки постоянно напряжённо перекатывались под натянутой на скулах кожей.

Как ни странно, но его желание уйти из жизни отчасти сбылось – фактически, он был мёртв. Правда, он всё ещё числился без вести пропавшим, но уже никто не думал, что он жив. Его квартиру заняли какие-то родственники по отцовской линии. Но он не собирался даже приближаться к месту своей прошлой жизни, опасаясь встретить Её. Это сделало бы его существование изуверски невыносимым. Его и так замучили навязчивые размышления о том, какой Она стала, и что теперь, в принципе, они могли бы…. Она уже… ему бы… и можно…. Нет!!!

Фантазия изрывала его организм видениями близости, якобы взаимно желанной и обоюдно пугающей. Они дразнили его возможностью взаимной радости отношений между ним и Ею. Он уже давно прекратил попытки избавиться от этих навязчивых мыслей, и принимал их кружение с чувством обречённости. Физические проявления этих мыслей наполняли его самоощущением ублюдочности.

И всё-таки он вернулся туда, где, вероятно, была Она. Его вело сюда долгими окольными путями, но конечный пункт был предопределён неминуемо. Позади взбухали сгустки чужого ужаса, криков боли, воплей отчаянья, стонов обречённого смирения с муками. Рваная плоть. Кровь. Изувеченость. И он почти всегда опаздывал. Он убил многих, но непоправимое уже было совершено. И это обессмысливало все возможные резоны его действий. Но это было единственное, что он мог делать. Он был обречён на это своею пугающей страстью.

Войти в родной город после двухлетнего отсутствия – примерно то же самое, что вернуться в свою квартиру из отпуска: тут же вестибулярный аппарат «вспоминает» манеру передвижения в досконально известном пространстве. Так и он, войдя в город, сразу почувствовал себя в привычной обстановке, ощущение которой было приглушено пространством пройденного им пути. Но ещё он почувствовал такое знакомое, и такое ненавистное ему напряжение. Это опять должно было случиться, и ему опять суждено….

Он провёл ладонями по хмурому лицу и тяжело вздохнул. Не сегодня. Это произойдёт не сегодня. Но его давно не радовали отсрочки. Так только хуже. Ожидание неизбежного – мучительно в своей безнадёжности. Когда точно известно, что будет, настоящий момент теряет всякое значение, являясь пустым временем ожидания. Ему оставалось только ждать. И он ждал, сидя в полуразвалившейся беседке заброшенного городского сада.

В свои неполные шестнадцать, Юля была хорошо сложенной девушкой с лицом, в котором всё ещё проблескивало детство. Это придавало ещё большее очарование её уже чисто женской деловитости в повседневном поведении и в обиходных привычках. Видеть в девочке женщину, а в женщине девочку – упоительное удовольствие, которую несут в мир девушки, нимфетки, женщинки. Нормальный человек, поневоле (так устроен) оценивая их стать и сложение, не может игнорировать проскальзывающую в мимике, в тональности голоса детскость. И срабатывает тормоз. Должен срабатывать.

Юля с подругой, не спеша, прогуливались по вечернему бульвару, увлечённо болтая о чём-то явно им интересном, и не замечали, что за ними упорно следует худощавый мужик неопределённого возраста. Он случайно приметил эту не по-возрасту «соспелую» девку, и испытал сладкую смесь искушения и дразнящего своей запретностью предвкушения «того самого».

Уже несколько дней он наслаждался порочно-приятными помыслами. «Какая соска! Это ж надо – в таком возрасте и такие буфера! Наверняка уже не девочка. Вон как жопкой вертит. Поди даёт и берёт только так. А если и целка – так ещё лучше. Надо проверить. При такой спелости да сочности глупо томится в воздержании. Сделаем всё со смаком и растягом. Но какая попа!».

Осознав, что идёт по улице широко улыбаясь, он прикрыл рот кулаком и неестественно прокашлялся. Увидев, что подруги свернули во двор, он проводил взглядом ладно сложенную фигурку, расправив плечи, глубоко вздохнул, и бодро зашагал прочь.

Из-за густой листвы окружающих деревьев сумерки в беседке наступили раньше чем в остальном мире. Именно ощущение того, что он находится в обособленном мирке, давало ему хоть немного успокоения. Но прошлое все равно тяжело давило на мозг, буквально вдавливая череп на верхние позвонки. И как всегда накануне, ему вспоминался самый первый раз.

Это была растерзанная девочка лет двенадцати и толстый тип, слизывающий её кровь со своих сарделькообразных пальцев. Это зрелище сорвало все его человеческие «предохранители», и он совершил своё первое убийство. Он буквально вырвал голыми руками жизнь этого ублюдка вместе с горлом. Он и не представлял, что может так легко оборвать чужую жизнь, ни почувствовав вообще ничего. В нём даже не шевельнулось чувство удовлетворения от свершённой справедливости.

А потом он просто шёл. Из города в город. Какие-то он проходил не задерживаясь, в других его задерживало предчувствие. Но, несмотря на предчувствие, он всегда опаздывал, и ему оставалось только свершить возмездие. Тела убитых им насильников никогда не находили – он хорошо умел скрывать то, что некогда было диким тварями в человеческом обличии – так что их преступления оставались нераскрытыми, но не безнаказанными.

Но он понимал, что даже если бы об этом было известно, это служило бы очень слабым утешением тем, кого он постоянно опаздывал спасти. Его преследовала мысль, что это наказание за его грешную страсть – знать о беде, но не иметь возможности её предотвратить. Он убил много изуверов, но самая малая доля виденных им жертв извращенцев сводила на нет возможную радость от справедливого мщения. Он устал опаздывать.

Но на этот раз он, кажется, не опоздал. Приближаясь к «суженому» месту, он услышал голоса – возмущённо-повышенный девичий и нагло-спокойный баритон. Самое начало. Он прибавил шаг, и влетел в закуток между строящимся домом и заброшенным гаражом, когда мужчина с наглой улыбкой прижимал к себе сопротивляющуюся девушку, задирая одной рукой подол её платья сзади. Почувствовав знакомый прилив гневной силы, не дав насильнику опомниться от неожиданности своего появления, он со всей силы ударил кистью руки в основание шеи справа.

Обычно это срабатывало, и практически лишённый возможности действовать основной рукой, человек терял большую часть защитных функций и становился удобным объектом для добивания. Он никогда не колебался в выборе способов добивания. Это не спорт, это – убийство.

Но этот противник оказался левшой. Он сильно оттолкнул девушку, так, что она упала, больно ударившись спиной об навал ломаных кирпичей, и выхватил нож из заднего кармана джинсов. Схватка была скоротечной. Насильник получил прямой удар в горло на миг позже того, как его нож вошёл в подреберье человека с обветренным лицом. Почувствовав даже не боль, а просто некий дискомфорт, он ещё яростней набросился на противника, и после короткой борьбы свернул ему шею.

На землю они упали практически одновременно. Оттолкнув от себя мёртвое тело, он завалился на спину и попытался вздохнуть. На его губах запузырилась кровь. Девушка подобралась к нему ползком и положила его голову на свои колени. Когда она присмотрелась к нему, на её лице проступило удивление.

«Вы же Миша, наш сосед по подъезду! А я Юля, с третьего этажа. Помните?».

Он попытался улыбнуться:

«Конечно, милая, конечно помню». – Он только её и помнил из всех многочисленных соседей.

«А мы думали, вы как-то погибли».

«Всё правильно, родная, я погиб. Покончил с собой».

Её брови удивлённо приподнялись, а потом нахмурились, придав её лицу мило-серьёзное выражение. Она не обращала внимания, как его кровь стекает на её ноги, пропитывая край всё ещё задранного платья. А он неотрывно смотрел на Её повзрослевшее лицо, силясь не позволить своим глазам закрыться.

В конце концов, его зрение всё-таки начало мутиться, и Её лицо обрело прежние, детские черты. Наконец закрыв глаза, он затухающе подумал: «Надо же, умираю на руках любимой. Какой я счастливчик!»

Пустота…


ОСКОРБЛЕНИЕ

Чёрт бы подрал эти априорные знания! Они ему, Стасу Ганину, и на… не упали! Он бы радостно прожил без них. Прав был умудрённый хрен, сказавший: «Кто умножает знание – умножает скорбь». Особая подлость в том, что они сами, мать их, умножаются. А стало быть, и скорбь умножают. Реальное оскорбление, в буквальном значении слова – погружение во скорбь.

Единственная радость в жизни – жена Юлька да пятилетнее чудо Иришка. Вот, ради кого он готов на всё. Но погружаясь куда-либо, чертовски трудно не потянуть за собой близких. Вот это напряг, чтоб его так! Вот он и напрягается. В скорби.

«Идёт, бычок, качается, вздыхает…». Нормально он идёт, и не вздыхает. И «качается» он только в переносном смысле – в «качалке». И не бычок, а бычара. Поперёк себя шире. Шкаф. Скорее даже – шифоньер. Как говаривала бабушка: оглоблей не перешибёшь.

Зовут бычару – Геннадий Красинников, и он… Вот какого чёрта такое случается?! У нас же не древняя Греция, честное слово, чтобы такой атлет ещё и университетским отличником был! Единственное, над чем можно стебануться – это над тем, что, окончив с отличием самый крутой факультет, с фиг запоминающимся названием, работает он в фирмочке оптовой торговли бытовой техникой. Но над таким стебанешься, как же!

И работает он со Стасом. И Стас давно бы с горя опупел, постоянно находясь рядом с таким бычарой; с его-то метр семьдесят и субтильным до жалобности телосложением; он его даже по ай-кью не превосходил, что вообще – ни в какие ворота. Только вот не до этого Стасу было, с его постоянным оскорблением. Подумаешь, превосходит его кто-то, во всём! Да на… это всё он делает! У него другая печалька по жизни.

Была пятница – типа короткий день, но день был наоборот – «удленённый, поскольку у одной сотрудницы, Елены «не очень прекрасной», была «днюха». Тридцатник, юбилей, стало быть.

В самом большом офисе сдвинули и накрыли столы, заказали закусон с доставкой, расставили букеты цветов. Только полы лепестками не усыпали. Но это – пока.

Стас позвонил Юле и сказал, что задержится на «бухануть малость». Юля напомнила, что назавтра Иришке обещана прогулка в Парк Чудес, так что велела «не нажираться». Но Стасу и не хотелось нажираться. Смешно, но он стеснялся дочь. Да и радости особой он от опьянения не получал.

Когда почти все собрались за столами, вошёл Геннадий, неся в каждой руке по двухлитровой банке солений. Причём держал он их за бока, и в его лапах они казались стаканами. Поставив их на стол, он с улыбкой пробасил:

– Мама у меня классно маринует. Соленья, по большей части.

«Соленья от мамы»! Как умилительно! Какая же мама у такого бугая? Так и вспоминается шекспировский Медведь – ну, который Макбета замочил (как там этого графа звали? ). Родился он здоровым, или…? Да какая на фиг разница?! Лезет в голову чушь всякая!

Выпив четыре рюмки – хорошего, надо признать – коньяка, Стас твёрдо дал понять, что «всё!», и сидел, наблюдая за окружающими, в ожидании времени, «удобного», чтобы свалить.

Занятно проявляется опьянение у женщин «в районе тридцати». В них появляется что-то от тех молоденьких девчонок, которые лет десять-двенадцать назад начали позволять себе реально выпить. Но одновременно с этим и становится видно, какими они будут лет через десять. Наверное, от опьянения мышцы лица расслабляются, и «опускаются» в грядущий возраст.

Напротив Стаса, через стол, сидел Геннадий. Слева от него сидела, уже довольно бухая, Людмила – ярко-рыжая крашенка, – которая так и льнула к здоровенной руке Геннадия. Вообще-то, она давно положила на него глаз, и дай ей волю – положила бы на него всю себя. Но наложиться на вертикально стоящий шкаф – несколько затруднительно. И Геннадий не давал ни малейшего повода надеяться на такую возможность.

Но сегодня он был чертовски галантен с дамами – в том числе и с Людмилой – и она от этого (ну, ещё и от выпитого) просто таяла. В конце концов, она обняла его руку, прижалась к ней щекой, и, видимо, решившись на что-то про себя, умилительно сказала:

– Знаешь, ты хоть и Гена, а совсем не крокодил!

– Слонопотам не может быть крокодилом, – усмехнулся Стас. – Разные виды, знаешь ли.

– Злой ты, Стас! – Людмила пьяно махнуло рукой в его сторону.

– Не то слово, Людок, – тихо ответил Стас, – не то слово.

– Не называй меня Людок! – влажно вспылила Людмила. – Ненавижу эту форму!

– Если бы ты себя сейчас видела, ты бы поняла, что только это к тебе на данный момент и подходит – спокойно сказал Стас.

– Гад! – выпалила Людмила, швырнув в него мятую салфетку. Не долетев, салфетка упала в тарелку с остатками какой-то закуски.

Через полчаса Стас попрощался с именинницей и пошёл домой. На выходе из здания его догнал Геннадий. Когда они вышли на крыльцо, Стас спросил:

– Что, продолжение банкета не интересует?

Геннадий чуть повёл плечами:

– Не-а. Да и с пьяными мне не нравится общаться.

– А самому упиться – много надо?

– Ну да. Да и не прикалывает меня это дело.

Они не спеша шли по неширокой улице к проспекту, где ходил общественный транспорт. Усмехнувшись, Стас сказал:

– А Людок к тебе неровно дышит. Со всех сторон.

– Не люблю рыжих, – ответил Геннадий. – Да и девушка у меня есть. Мы с ней третий год…

– Надеюсь, она не ростом в метр пятьдесят пять, и вся как Сальма Хайек?

– А что? – улыбнувшись, спросил Геннадий.

– Да просто частенько у таких бугаёв как ты – малюсенькие девушки, которые вам чуть ли не в пуп дышат, с выражением счастья на мордашках. Это меня, почему-то, раздражает.

– Да нет. Валька у меня – за метр восемьдесят, и от Сальмы у неё, разве что, размер груди. Если не больше.

– Нормально, – кивнул Стас

– А ты, значит, маленьких предпочитаешь?

– Ага. Я не из тех коротышек, которым нравятся дылды. Шагать, поспешая, рядом с такой, с горделивой мордой «Гляньте, это всё – моё!».

Геннадий широко улыбнулся:

– Стало быть, жена у тебя как Сальма Хайек?

– Ну, скорее, как Кристина Риччи. В смысле – по размерам.

– Тоже не плохо – усмехнулся Геннадий.

– А кто жалуется?! – чуть повысив голос и пожав плечами, вопросил Стас с улыбкой.

Они вышли на проспект. Как-то уже пустоватый, хотя вечер был ещё не поздний. До остановки надо было пройти почти целый квартал, чем они и занялись. Молчать, что-то, не хотелось, и Стас спросил:

– Ты слышал мнение, что наше время – это очередное Средневековье? Что думаешь?

Геннадий чуть повёл плечами:

– Слышал. Только, по-моему, у людей слишком размытое представление о Средневековье. «Тёмные времена», и всё тут. Негативно абстрактно, плохо, и типа всё с этим ясно. А я вон, недавно, прочёл книгу одного французского медиевиста – «Рождение Европы» называется, – так он там утверждает, что Европа, как она сейчас есть, становилась именно в средневековье. Ну, там, основание университетов, и типа много что ещё. Он, правда, явный фанат того времени. Он, например, утверждает, что никакой эпохи Возрождения не было, что Ренессанс – выдумка девятнадцатого века, а средневековье длилось вплоть до эпохи Просвещения.

– Ну, хоть это он оставил, – усмехнулся Стас. – А Инквизицию он не называл «некоторым преувеличением»?

– Вообще-то, следует признать, писал он о ней не много. Кажется, он про гонения евреев писал больше.

– Ну, это очень по-европейски – политкорретненько так. А из нынешнего средневековья, думаю, ничего путнего не возродится, и не выродится.

– А ты почему заговорил о средневековье?

– Просто я паскудно знаю, что так оно и есть. Априорные знания, знаешь ли, и всякая, типа, трансцендентная фигня. Или просто шизофрения. Несколько мешает жить, честно говоря.

– Сурово. А в чём это проявляется?

– Я, например, знаю, что в этом месяце у нас в городе будет совершенно два убийства, побудительными мотивом которых будет уверенность убийцы в колдовстве жертвы. Спишут на бытовуху, конечно.

– Ну, учитывая, сколько по зобоящику «колдовской» фигни показывают – ничего удивительного.

– Да. Вот только это будет только начало. Ты же видишь, как церковь последнее время задирается на всё и вся. Но за внешними проявлениями всё гораздо хуже. Там – люди.

– Думаешь, начнут жечь? – Геннадий широко улыбнулся.

– Хуже. Сокрытая агрессия – всегда хуже.

Они подошли к остановке и сели на лавку под новым навесом. Немного помолчав, Геннадий сказал:

– А может, всё не так уж…?

– Тут весь вопрос – ко мне, по крайней мере – в том, как относиться к моему знанию.

После этого они дожидались своих автобусов, обмениваясь короткими акынскими фразами.

Суббота удалась на славу. Иришкина радость от похода в парк и удовольствий по полной программе – это дорого стоило. В смысле эмоций, а не «бабок». Кто утверждает, что детей нельзя баловать, что это их-де портит, есть скудоумный жлоб, место которого – вертухаем в колонии для особо опасных.

В воскресенье, в двенадцатом часу утра, вибрируя, ожил ай-пэд Стаса. Уже на четвёртом такте рингтона Стас понял, что воскресенье отменилось. Взяв трубку, он сказал:

– Пли!

– Привет. Это – Геннадий. Твоя помощь нужна.

– Неужели перетащить что-нибудь?! – спросил Стас, кривовато усмехнувшись.

– Нет. – Было слышно, что Геннадий тоже усмехнулся. – Это касается нашего позавчерашнего разговора.

– Куда ехать? – спросил Стас упавшим в серьёзность голосом.

Когда он положил трубку, Иришка повернулась от телевизора, по которому смотрела какие-то чеканутые мультики, и спросила трудно определяемым тоном:

– Уезжаешь? В выходной?

Стас сел на подлокотник кресла, в котором она «сидела, но не очень».

– Да. Надо одному слонопотаму помочь.

– Слонопотаму? – В её тоне было намешано неверие, упрёк отцу, что он смеет думать, что она поверит, подозрение его в том, что он тупо шутит, и масса чего-то ещё, что обитает в голове пятилетних девчонок. Она машинально отвела своими тонкими пальчиками прядь светлых волос со лба за ухо. Стасу всегда, почему-то, виделось что-то немыслимо взрослое в этом жесте дочери. И нельзя сказать, что эта «взрослость» не подходила ребёнку, как бывает с другим. Просто, возможно, это было что-то, что «вычерчивает» твоего ребёнка из просто «твоего ребёнка» в «отдельного» человечка.

– Да, – сказал он незаметно успокаивающе. – Но это хороший слонопотам, и ему стоит помочь.

Он чмокнул дочь в щёчку и пошёл собираться. Иришка вернулась к просмотру мультяшек. Пока он одевался, Юля, стоя в дверях, спросила:

– Что-то серьёзное?

– А чёрт его знает, – сказал Стас, застёгивая рубашку. – Но просто так этот бугай не позвонил бы.

– Как я понимаю, о времени возвращения спрашивать бессмысленно? – Юля слегка улыбнулась.

– Ага. – Стас согласно кивнул.

Приехав на место, Стас сразу оскорбился, что называется, «по самое некуда». В задницу бы такие знания!

Он сразу увидел Геннадия (не увидишь его, ага! ), рядом с которым стояла рослая девушка. Стас понял, что это и есть Валентина, автоматически прикинул, что грудь у неё побольше, чем у Хайек, будет.

Рядом с ними стояли ещё трое – две девчонки, к которым подходит определение «тинэйджерки», и долговязый парень. Все трое с явной ментальной патологией – готы. Иссиня чёрные, явно крашенные, волосы, макияж, и немыслимое количество пирсинга в чём только можно. Стасу вспомнилось, как пару месяцев они поддались на иришкины уговоры и прокололи ей уши, купив простенькие серёжки. Он тогда подумал о том, сколько, через десять-двенадцать лет, она может себе напрокалывать, и в каких местах. Ему стало немного грустно.

Подходя, он приветственно кивнул.

– Привет, – сказал Геннадий. – Это – моя девушка Валентина, а это её младшая сестра Оля и…

– … и её сотоварищи по диагнозу, – перебил его Стас, криво усмехнувшись.

Парень и вторая девушка вдохнули что-то сказать, но Стас предостерегающе поднял руку:

– И не думайте даже вякать!

– Ты понимаешь, в чём дело? – спросил Геннадий, шагнув между Стасом и готами, как бы отгораживая их друг от друга.

– Знаю. Но понимаю ещё не до конца.

– Это как?! – с усмешкой спросил парень, выглянув из-за плеча Геннадия.

Стас чуть наклонился вбок, словно усиленно пытаясь разглядеть – кто там за Геннадием, и изобразив на лице выражение героя Ротта из «Обмани меня», сказал:

– А у тебя, фраер, головного мяса не хватит, чтобы понять – как это.

Парень воспытался возмутиться, но две девушки усмирили его порыв. Выпрямившись, Стас посмотрел на Геннадия, задрав брови в смешанном выражении раздражения и удивления, и сказал:

– В общем, так – эти ушлёпки отчебучили то, что многое перекосило. Теперь следует ожидать, что появятся инквизиторы и разложат хворост у столбов. В переносном смысле, конечно. Как это воплотится в реальности – без понятия.

– Ты понимаешь, как это звучит? – с сомнением спросил Генадий.

– А ты не представляешь, как это кажется! Уверяю тебя!

В это время Валентина с возмущением спросила у девок:

– Что вы натворили, оторвы?!

– Ничего особенного, – пробормотала вторая девка.

– Фигасе! – хохотнул Стас. – Замочить пёсика – по-вашему, «ничего особенного»?!

– Вы убили собаку?! – воскликнула Валентина. – Зачем, уроды?!

– Типа, обряд совершили – смущённо и очень тихо сказала Ольга.

– Обряд?! Охренели совсем, придурки?! – Валентина отвесила девкам явно тяжёлые подзатыльник, затем обернулась к Стасу: – И что теперь делать?

– Значит-ца так, – успокоительным тоном начал Стас, – ведёшь этих перфорированных дур… не знаю куда, строго следишь, чтобы они избавились от всего пирсинга. Всего! Включая и в пи… в интимных местах, если есть. Проверь. Максимум, что им теперь дозволительно – по одной серёжке в каждом ухе. И несколько дней, а желательно – неделю, не выходить из дома. Вообще. Даже во двор.

– А что мы будем делать?! – слабо возмущённо спросила подруга Ольги.

Стас подошёл к ней на пару шагов и, глядя ей в лицо с усталым выражением, сказал:

– Зарастать будете. Может, заодно, поймёте, что в вас и от природы дырок – вполне достаточно. – Он взглянул на Валентину и кивнул: – Идите.

Валентина кивнула в ответ и, довольно сильно толкнув девок в плечи, погнала их перед собой. Стас взглянул на Геннадия:

– А теперь объясни, почему ты решил позвонить мне?

– Я лучше покажу. Идём.

И они пошли к зданию какого-то заброшенного цеха, рядом с которым всё происходило. По пути Геннадий рассказывал:

– Прибегает Оля домой – я у них в гостях был, – глазёнки над бровями, её аж колотит. Спрашиваем – что случилось? Она ничего объяснить не может, того гляди, отключится. Ну, Валька её встряхнула, привела более-менее в себя, а Оля привела нас сюда. А тут – эти двое и вот это.

«Вот это» оказалось бетонной стеной внутри цеха под дырявой крышей, поверхность которой была взбучена жутким барельефом. Казалось, будто мерзотного вида твари, вызывающие ассоциации с гаргульями, пытаются продавиться сквозь стену как сквозь туго натянутую ткань.

– Это начало появляться после того, как мы… после обряда, – заговорил парень. – Мы вызвали дьявола?

– Размечтался! – хмыкнул Стас. – Мерзоту паскудную вы вызвали. Скособочили реальность.

– Это как?

– Долго объяснять, и незачем.

– Увидев это, – сказал Геннадий, – я как-то сразу подумал о средневековье и вспомнил наш разговор.

Стас кивнул. Он с интересом рассматривал огромный барельеф. Потом вздохнул:

– Внушаеть! Эх, такое бы творение – да на выставку! Да не выйдет.

– Почему? – спросил Геннадий.

– Потому что сейчас всё это рухнет к чертям! Валить отсюда надо. Бегом, вашу мать!

Они выбежали из цеха и перебежали на другую сторону улицы, по пути перехватив трёх пацанов, которые явно намеревались пройти в цех. Пацаны пытались сопротивляться, но двух из них Геннадий просто, без всякого напряжения, оттащил, схватив за куртки. Третьего Стас отволок за руку.

Они успели добежать до противоположного тротуара и пацаны уже начинали возмущённо вопрошать «Вы чего…?», когда цех обрушился, подняв огромные клубы пыли.

Некоторое время они, невольно заворожено, смотрели на результаты обрушения. Потом один из пацанов спросил:

– Это вы сделали?

– Ага, – кивнул Стас. – Поссали, и это были последние капли, подмывшие стены.

Пацаны заулыбались, и, с выражением неверия на лица, пошли прочь, постоянно оглядываясь на новехонькие руины.

– И что теперь? – чуть погодя, спросил Геннадий.

Стас пожал плечами:

– Ждать последствий.

– А мне что делать? – неуверенным тоном спросил парень. – Тоже избавиться от пирсинга?

Стас посмотрел на него. У парня в мочки ушей были врезаны довольно большие кольца (или как они там называются? ), и Стасу даже представлять не хотелось, что будет с ушами, если из них убрать эти штуки.

– Не имеет значения, что ты будешь делать, – сказал Стас. – Ты в любом случае «пойдёшь паровозом» за совершённое. – Вопрос в том – «с вагончиками», или без.

– Вы девчонок имеете в виду?

– Их, дырявых, – кивнул Стас.

– Значит, я умру?

– Тебя убьют.

– Кто?

Стас пожал плечами:

– Не знаю. Кто-то выполнит роль инквизитора.

Не сказав больше ни слова, парень ушёл.

– Сурово ты с ним, – нейтральным тоном произнёс Геннадий.

– И это не имеет значения, – каким-то усталым тоном сказал Стас.

Они немного помолчали. Затем Геннадий сказал:

– Думаю, Олю теперь надо как-то оберегать. Вот только как? Не запрёшь же её навсегда в квартире?!

– Попробуйте, – кивнул Стас. – Хотя, думаю, ей все равно «отольётся». Так или иначе.

– Всё так завязано?

– Знаешь, наша реальность – это как долбаный кринолин семнадцатого века – хрен доберёшься до чего хочется, грязно и ванюче. И особо копаться в нём не рекомендуется. Если где-то «что-то…», то где-нибудь обязательно «как-то…». Во-от.

Геннадий усмехнулся:

– Моя бабушка говаривала: «Во-от – дали ему год. Он отсидел двенадцать месяцев, и вышел досрочно». Никогда не понимал, в чём смысл этой прибаутки. Но всегда улыбало. Невольно. То ли от того, как бабушка это произносила.

– Вот-во-от, – усмехнулся Стас. – Так и с реальностью – не очень понятно, хоть и точно знаешь, и то ли в «лыбу», то ли в… Ладно, я – до дому. Попытайся свояченицу сберечь.

– Кого?! – Геннадий удивлённо приподнял брови.

Стас вздохнул со снисходительной улыбкой:

– Когда женишься на Валентине, её сестра будет тебе свояченицей.

– А, понял! – разулыбался Геннадий. – А я на ней женюсь?

– А куда ты денешься, бугаёк?! – слегка высокомерно хмыкнул Стас. – Ладно, пока. До понедельника.

– Пока, Стас. Спасибо… что отозвался.

Кивнув и нейтрально усмехнувшись, Стас пошёл к трамвайной остановке на соседней улице.

Через пару недель Геннадий рассказал Стасу, что Ольгу, которая больше недели не выходила из дома, сбила машина и она теперь в больнице, с переломанным левым бедром, сильным ушибом головы, не считая сломанных рёбер. Виновника не могут найти. Вторая девушка попала в психбольницу.

– А того парня действительно убили. Через четыре дня. Из пневматической винтовки застрелили. Угадай, где прошла пуля?

– Через эту фигню в ухе?

– Точно! Попала в шею, в артерию. Истёк кровью.

– Отлилось. Не водичкою.

Скорбные дела. Радостные дела. Просто дела. Это хорошо просто делать. Или когда это делается «где-то там». Про это не знать – легче. Лучше. Хотя, конечно, подленькое устройство этот «кринолин» реальности. С одной стороны, знание, что там под ним находится, может оскорблять (иногда, в обоих смыслах), но когда у нас пропадало желание залезать под юбки? И в кавычках, и без. В конце концов, легче живётся – импотентам и идиотам.


VERBA VOLANT

Verba volant, skripta manent.

(Слова улетают, написанное остаётся)

Латинская поговорка

Это был странный случай, в том числе и с медицинской точки зрения, – совершенно здоровый двадцатитрёхлетний человек внезапно онемел. Он просто абсолютно необъяснимым образом потерял способность произносить какие-либо членораздельные звуки. Единственное, что ему удавалось выдавить, в буквальном смысле, из себя – это натужное мычание. Конечно, врачебный интерес к такой странной патологии поначалу был довольно высок и активен; но как любой неудовлетворенный интерес постепенно утихает, теряя новизну, так и исследовательский порыв врачей захирел, столкнувшись с чем-то не поддающимся даже выявлению причин, не говоря уже о лечении. В конце концов было решено, что онемение, пусть даже такое необъяснимое, не угрожает его здоровью и, тем более, жизни, и его оставили в покое, тактично выразив сочувствие. Но если со здоровьем у него действительно было всё в порядке, то вот с жизнью…

Люди привыкли общаться с помощью слов. Это для них слишком естественно, чтобы задумываться о значимости умения говорить. Нормальный человек должен уметь говорить, – по крайней мере, произносить слова – иначе, какой же он нормальный человек. И будь он всех семи пядей во лбу, но человека не способного говорить будут считать каким угодно – умным, милым – но не «нормальным». И с этим ничего нельзя поделать. Никита понял это вскоре после своего странного онемения. Приятельские связи довольно быстро и неотвратимо распались; невозможность элементарно созвониться и пассивное участие в оживлённых дружеских беседах очень быстро привели к естественному отчуждению Никиты из приятельских тусовок. Впрочем, это он воспринял даже с некоторым облегчением – легче знать, что ты где-то не нужен, чем быть там, являясь объектом натужного внимания в память о былых временах. Трудно общаться с людьми, которые знают, какой ты «был нормальный», а сейчас… Ты становишься для них чуждым, и происходит вполне естественное отторжение. Но если от этого можно даже вздохнуть с облегчением, пусть и с лёгкой досадой, то крушения эмоциональных, чувственных, любовных взаимоотношений можно просто задохнуться от невозможности выразить свои переживания даже невнятным криком.

Ирина была очень симпатичной рыжеволосой девушкой с задорными, очень живыми манерами. Они познакомились на пикнике с шашлыками у двоюродного дяди Никиты и встречались уже четвёртый год. Их отношения были ровными, но приятно ровными, и этого им было достаточно. Они оба не форсировали события; положение вещей их не просто «удовлетворяло», а доставляло удовольствие во всех проявлениях оного. Потому Никите было вдвойне больнее пережить то, как их с Ириной отношения сошли на нет. Вначале всё было вроде бы нормально – нежное сочувствие, сопереживание, ласковая поддержка. Но постепенно отношения стали вянуть. Какое-то время Ирина «исполняла соло» оживлённые беседы двух близких людей. Но со временем даже её жизнерадостности перестало хватать на то, чтобы компенсировать молчание Никиты. Да и самого Никиту тяготила роль молчаливого собеседника. Он пытался писать ответные реплики в блокноте, но такое «хромающее» общение только утомляло и подспудно раздражало их обоих. Наверное, их чувства оказались не настолько сильным, чтобы продолжать отношения исключительно на эмоциональном уровне. Понимание этого, однако, слабо утешало Никиту после того, как тягуче разорвалась почти родственная, по чувствам и ощущениям, связь с Ириной. Те четыре месяца заставили его завидовать собакам, имеющим возможность повыть.

В конце концов, жизнь «устаканилась» в новых, ограниченных рамках. Никита за полгода до онемения окончил лингвистический институт и знал французский, английский и испанский. Теперь ему виделась в этом злая ирония – владеть тремя иностранными языками, и не владеть своим собственным, ставшим бесполезным, языком. Его бывший преподаватель помог ему найти работу по специальности, и он работал на дому, переводя всё и вся для всех.

Общаться с родными было легче – они были терпеливы и… они были родными. Даже племянники – дети старшей сестры и двоюродного брата – не утратили своей привязанности к молодому дяде, который, бывало, рассказывал им много прикольных вещей и всегда заступался за них перед излишне придирающимися родителями. Даже теперь он вступался за них, выражая своё мнение по какому-либо поводу мимикой и жестами. Почти всегда получалось понятно, а иногда даже забавно. Никита упорно работал над своей мимикой, стараясь как можно ясней выражать хотя бы самые простые реакции – согласие, неодобрение, непонимание и тому подобное. Поначалу получалось топорное гримассничество, пока он не понял, что слишком напрягается, стараясь быть повыразительней. Со временем он научился расслаблять мышцы лица и позволять им самим принимать выражение, соответствующее эмоции, которые он испытывал в данный момент. Через полтора года брат сказал ему, с доброй усмешкой, что теперь по выражению его лица можно понять даже то, на сколько букв он посылает человека – на три или больше.

Те чувства и мысли, которые он не мог выразить словами, нашли своё выражение в мимике лица. Но при всём этом, Никиту продолжала тяготить его немота. Он жил в своём замкнутом мирке, оставаясь чужим для всего остального мира, в котором ценилась коммуникабельность, основной составляющей которой считается так называемое «вербальное» общение. И хотя «проходя мимоходом» латынь в институте, Никита знал пословицу о том, что слова улетают, а написанное остаётся, он понимал, что слово сказанное имеет большее значение, чем слово написанное; и неправда насчёт «не вырубить топором» – написанное должно быть кем-то прочитано, а человек предпочитает, всё-таки, услышать. По крайней мере, при личном общении. Так что «личная» жизнь Никиты находилась в совершенно атрофированном состоянии.

Какой-то мудрец сказал, что когда много молчишь – учишься говорить. Кажется, так оно и есть – человек, который много молчит, привыкает думать стройно и связно, что, естественно, влияет и на построение его устной речи. Но что делать человеку, который не может высказать, в буквальном смысле, все те ладно сложившиеся мысли, что вертятся в его голове? Так Никита, не без доли самоиронии, начал писать.

По большей части это были небольшие, иногда на полстранички, зарисовки, в которых Никита высказывал свои мысли на ту или иную тему, внедряя их в какой-нибудь оригинальный, иногда пугающий сюжет. Литературное творчество, в мысленных кавычках, было для Никиты чем-то вроде универсального конструктора, из которого можно построить всё, что угодно. Там была абсолютная свобода его, и только его, воли и желаний. И хотя он понимал, с некоторой досадой, что вряд ли кто-нибудь когда-нибудь это прочтёт (разве что пара родственников), как только появлялась и сформировывалась какая-то идея, он с увлечением садился писать. В этом занятии был ещё один плюс – оно помогало отвлечься от ощущения недостатка жизни, и скоротать тягучее время.

Стоял очень тёплый, но без иссушающей жары, июль, когда, тихо отметив своё двадцатипятилетие, Никита уехал погостить в деревню к сестре своей покойной бабушки. Его давно приглашали и встретили как-то естественно радостно, и обращались к нему без всякого напряжения, возникающим у большинства людей при общении с ним из-за его немоты. Дед Егор, крепко сбитый невысокий мужик, был самодостаточно болтлив, и ему вполне хватало кивков и соответствующих выражений лица в качестве вклада Никиты в их беседы. Даже в совсем маленькой деревне за много лет накопилось достаточно событий, о которых мог смачно поведать разговорчивый дед, пересыпая всё острыми и оригинальными словцами. Екатерина Васильевна была мудро-тихой женщиной, и чаще всего просто осуждающе покачивала головой, когда старика, по её мнению, заносило, куда не след. Но иногда и она могла сделать старику хлёсткое и остроумное замечание. На это старик обычно задорно вскрикивал: «Силевна, те-ле-па-те твою мать, не влазь к мужикам с бабскими под…… ми!», – и пробормотав ещё пару «ласковых», и спросив Никиту, чисто машинально, на чём это он остановился, продолжал свой увлекательный, прежде всего для него самого, монолог.

Никита с удовольствием много гулял по окрестным лесам, которые помнил с детства, и подолгу сидел на небольшом холме, глядя на неровную из-за ландшафта линию горизонта. В один день небо было пожирающим пространство голубым куполом, в другой – залепленным ватоподобными облаками с несколько неестественно серым «дном», и от этого кажущимся низким, навесом. Было замечательно сидеть на берегу деревенского пруда и вглядываться в пространство между стволов деревьев начинающегося на другом берегу леса; а потом войти в это шелестящее пространство и завалиться в шуршащую траву, позволив своему взгляду блуждать в переплетениях веток и листьев, разбавленных фоном летнего неба.

Никита прожил в деревне больше недели, когда однажды днём увидел на крыльце соседнего дома молодую женщину с симпатичным лицом. По причине очень тёплой погоды, или по какой другой – не имело особого значения – она была одета только в белую майку на лямках, не доходящую ей и до половины бедра. В этом было столько тёплого и почти интимного, что Никита почувствовал, как мешанина противоречивых эмоций начинает распирать изнутри его рёбра, требуя выхода. С одной стороны было удовольствие от восприятия индивидуальной женской красоты, с другой – подспудное ощущение отчуждённости этой красоты.

Никиту почему-то немного утешило, что когда женщина заметила его, она не стал одёргивать подол майки, что было бы совершенно бесполезно и даже немного нелепо, и даже не нахмурилась и не попыталась скрыться в доме. Наоборот, она приветливо кивнула, слегка улыбнувшись. Никита кивнул в ответ, и некоторое время они спокойно смотрели друг на друга, ощущая то лёгкое внутреннее замешательство, присущее «визуальному контакту» двух незнакомых людей. Наконец, они оторвали взгляды друг от друга, и синхронно, что довольно забавно выглядит со стороны, стали оглядываться вокруг. Никита поймал себя на том, что пытается придать своему лицу равнодушное выражение. Он довольно ехидно подумал, что ему не хватало только начать тихонько насвистывать, как какому-нибудь мультяшному герою, который только что что-то натворил, и пытается притвориться, что он совершенно не причём. Досадливо дёрнув головой, Никита «отпустил» мимику своего лица, позволив ему выражать свои не такие уж и недостойные эмоции.

Через некоторое время он снова взглянул на женщину, и увидел, что она сошла с крыльца, и не спеша идёт к разделяющему их дворы штакетнику. Её движения были плавными и естественными. Казалось, само движение было ей приятно. Никита сразу отбросил попытки точно определить её возраст. Она была – просто молодая женщина. По

зрелому ладно сложена, из тех, кому может подойти и расплывчатое «за двадцать», и немного некорректное «под тридцать». Для Никиты имело значение только то, как она хороша.

Подойдя почти вплотную к ограде, она мягко положила руки на заострённые штакетины и искренне улыбнулась.

«Добрый день», – произнесла она тихим тёплым голосом.

Никита кивнул в ответ, в сто крат сильней обычного прокляв свою немоту. Ему очень хотелось ответить ей хотя бы самой банальной фразой, не говоря уже обо всех тех изящных сентенциях, что круговертелись в его голове; но всё это выразилось в таком несвоевременном першении в горле. Она, однако, продолжила говорить без всякого чувства натянутости, которое могло бы быть вызвано его молчанием. Наоборот, в её глазах появилось слегка игривое выражение. Слегка склонив голову к правому плечу, она произнесла с шутливым укором:

«Ты меня не помнишь, Никитка. Эх, ты! А кто, бывало, руки распускал и приставал к бедненькой Наташке?! Кто белобрысую девчушку до слёз доводил, а?! Ну и мерзавчик ты был в свои тринадцать, надо сказать». – Она замолчала, откровенно забавляясь тем, как смешанные чувства Никиты попеременно проявляются на его лице.

Одномоментно вспомнить худощавую девчушку, к которой по-пацански нагло проявлял пробуждающийся интерес к противоположному полу, запоздало смутиться, и вместе с тем, попытаться всеобъемлюще осознать, что она стала такой… да просто женщиной – это почти стрессовая ситуация для сознания. И почему-то, когда встречаешь знакомую из детства, которая просто естественно повзрослела, как и ты, появляется подспудное ощущение, что ты что-то пропустил. Вот и Никите стало как-то немного печально.

Наталья, тем временем, подалась вперёд, чуть прижавшись грудью к забору, и заговорщицки подмигнула Никите:

«Запоздалые извинения принимаются, и детские грешки отпускаются в силу естественности. Но это сейчас. А тогда…. Господи, как же мне хотелось расцарапать твою нагло симпатичную мордашку, кто бы знал! Но я была такая робкая, а ты… – Наталья рассмеялась. – Ладно, проехали, пробежали, прожили».

Никита тоже улыбнулся. Казалось, что между ними обнаружилась какая-то слабая взаимная связь, протянувшаяся в отчуждённости двух малознакомых, по сути, взрослых человек. Пара общих летних месяцев из детства каким-то образом позволяли им переступить начальную фазу, присущую любому новому знакомству. Как будто то, что он знал, когда у неё начала расти грудь (и надо сказать, замечательно в этом деле преуспела на данный момент), а она помнила, как ей нравился, вопреки всему, тот бойкий пацан, сближало их на неком эмоциональном уровне.

А потом произошло то, от чего Никита почти отвык – непринуждённая беседа, практически, полноценный диалог. Казалось, что Наталья воспринимает его реплики, которые он пытался «давать» мимикой лица, как полноценный вклад в их беседу. Она будто бы непринуждённо читала его мысли, делая это поразительно естественно. И хотя это был, по сути, разговор ни о чём, Никиту он наполнил ощущением неповторимого тепла, которое может дать только общение с женщиной.

Но куда важнее самого такого приятного разговора, его завершение. Не дать беседе затянуться до досадливого ощущения начала наскучивания, но и не оборвать её с некоторой нежелательной резкостью, – умение это дорогого стоит. И Наталье удалось сделать это так легко и изящно; их беседа как бы сама собой подошла к моменту расставания, и лёгкое наташино «Пока. Ещё увидимся!» оставило только ощущение тепла, способное храниться в памяти на каком-то буквально чувственном уровне. На уровне почти физического ощущения.

Никита с нескрываемым удовольствием смотрел, как Наталья прошла к дому, ступая босыми ногами по невысокой траве, поднялась на крыльцо и, слегка обернувшись, помахала ему ладонью. Никита помахал в ответ. Затем она вошла в дом, толкнув за собой дверь, чтобы та закрылась. Но дверь, не закрывшись до конца, тут же медленно открылась, и Никита увидел, как, пройдя в комнату, Наталья нагнулась, не сгибая коленей, что-то подняла с пола и положила на еле видимый угол стола. Потом она прошла вглубь дома, скрывшись из виду.

Никита снова почувствовал себя мальчишкой, увидевшим что-то такое желанное и обидно запретное. Счастливо улыбаясь, он несколько раз вздохнул полной грудью и спокойно, но с явно сдерживаемой бодростью пошёл к деду Егору, который возился с многочисленными удочками у приземистого сарая.

Вечером того же дня они поехали на разбитой дедовской «копейке» порыбачить на Дальний пруд. Они сидели рядышком перед «батареей» из семи удочек, внимательно следя за самодельными поплавками, сделанными из ободранных гусиных перьев, наполовину окрашенных красной краской. Они уже довольно долго молчали, когда дед Егор вдруг обратился к Никите с неожиданным вопросом:

«А ты помнишь Наташку, внучку Ерофеевых, соседей наших, что гостила у них, когда ты ещё пацаном приезжал к нам со своей матерью? Ты ещё всё норовил то ущипнуть её, то догнать и обнять. Помнишь?». – Никита утвердительно кивнул и весело улыбнулся, вспомнив сегодняшнюю приятную встречу.

Дед Егор отвернулся, и какое-то время переводил взгляд от поплавка к поплавку. Потом, не отрывая глаз от снастей, тихо произнёс:

«Так вот, умерла она в прошлом году».

Никита схватил старика за плечо и резко повернул к себе. Лицо Никиты выражало недоверчивое удивление. На лице старика была искренняя печаль. Никита понял, что дед и не думает шутить. Было ясно, что он уверен в смерти Натальи точно так же, как Никита уверен в том, что виделся с ней днём. Никиту охватило ощущение, что он спит. Окружающий мир потерял реалистичность, став каким-то жухлым по восприятию всеми пятью чувствами.

Повернувшись снова к воде, старик глубоко вздохнул:

«Представляешь, приехала погостить к бабке, и ни с того ни с сего умерла. Когда ложились спать, всё нормально было; а на следующий день старуха спохватилась – время уже к обеду было – а девчонка мертва. – Старик опять вздохнул. – Ты бы видел, какой она ладной стала; даром, что в детстве была щепка щепкой. Знаешь, я в жизни немало баб повидал, всяких и всяко. Но когда я смотрел на мёртвую Наташку, лежащую на постели в задравшийся выше пупа майчонке, мне вдруг совестно стало; понимаешь, она лежит полуголая и такая беззащитная, а я, хрен старый, пялюсь на неё бесстыдно. Не поверишь, но перед уходом я даже мысленно попросил у неё прощения за это. А когда вышел из дома, у меня слёзы сами собой потекли в два ручья».

Дед, кряхтя, встал, вытащил одну удочку, и, поправив наживку на крючке и грузило на леске, закинул её обратно.

Постояв немного, разминая ноги, старик снова присел на специально приспособленную доску и взглянул на Никиту. Лицо Никиты потеряло всякое выражение и ощущалось им самим как мышечная маска, потерявшая всякую чувствительность и подвижность.

«Вот почему так устроено, – обратился к нему старик, – молоденькая славная девушка внезапно умирает, не весть от чего, а какая-нибудь старая оторва живёт себе припеваючи и не берёт её ничто? Неправильно это как-то», – пробормотал он, оборачиваясь к удочкам.

Всё остальное время дед Егор молчал, лишь изредка тихо матюгаясь, если рыба срывалась с крючка или умудрялась обглодать с него наживку, не зацепившись. Никита же потерял всякий интерес к рыбалке, и был поглощён размышлениями о явном противоречии между его уверенностью в реальности их с Наташей встречи и убеждённости деда Егора в её смерти. Сделать какой-либо здравый вывод из сложившихся, равноценно реальных, обстоятельств не получалось. Только в глубине сознания пульсировала, с явной претензией на истину, мысль о безумии.

Они вернулись с рыбалки затемно, и после ужина Никита, подойдя к окну, долго смотрел на чуть видимый тёмный силуэт соседнего дома. Заметив это, баба Катя сказала:

«Пустует нынче дом. После того, как Наташенька умерла, бабка Степанида совсем плохая стала, и младшая дочь забрала её к себе в город. Говорили, будто дом под дачу будет, но в этом году так никто и не появлялся. А ты помнишь Наташу?», – спросила она с грустной улыбкой. Никита кивнул, невольно вздохнув.

«Я ему рассказал про Наталью», – сказал вошедший в комнату дед. Баба Катя кивнула каким-то своим мыслям и ушла на кухню.

Вскоре они легли спать, и лёжа в настоящей ночной темноте, возможной только в деревне – когда даже квадрат окна можно увидеть только боковым зрением, поскольку темнота в помещении, всё-таки, немного гуще уличной, – Никита несколько раз подносил ладонь к лицу, пытаясь увидеть хотя бы неясную тень. Бесполезно. Тогда ему подумалось, что его настоящее положение в этом мире такое же двоякое – определённо, он существует, как и его рука в темноте, но как-то это не очень очевидно на данный, текущий момент. Конечно, мыслить – значит существовать, но ведь существовать – ещё не значит жить. В конце концов он уснул, убедившись в бессмысленности поисков каких-либо здравых объяснений произошедшему с ним.

Следующие два дня были пусты и по ощущениям и по состоянию сознания. Никита целыми днями бродил по лесу, заходя дальше обычного, а потом упорно концентрируясь на том, чтобы отыскать путь назад. Утомление от ходьбы приглушало мысли и гасило эмоции. Отсутствие резких переживаний воспринималось сознанием с облегчением, как признак того, что всё в порядке.

Наталья появилась вновь на третий день, когда Никита сидел на берегу деревенского пруда в состоянии спокойного бездумья. Одета она была так же, как и в прошлый раз. Тихо и нежно поздоровавшись, она на траву рядом с Никитой, вытянув ноги и скрестив их в щиколотках. Никиту снова охватило чувство раздвоенности. Он ощущал живое тепло, исходившее от Наташи. Он слышал её дыхание, от которого вздымалась её грудь, слегка натягивая, а потом отпуская ткань майки. И запах. Запах женского, живого тела. Это всё оттесняло знание о её смерти в область абсолютного неприятия.

Некоторое время они молча смотрели на гладь пруда. Потом она обернулась к Никите и робко и немного жалобно спросила:

«Ты знаешь, что я умерла?».

Никита резко вздрогнул, и посмотрел в её печальные глаза. На его лице подвижно отражалась вся внутренняя мешанина противоречивых мыслей и чувств.

«Знаешь», – грустно кивнула Наташа, и глубоко вздохнула. Вдруг, она порывисто обняла его за плечи своими тёплыми руками и прижалась к нему всем телом.

«Я ничего не понимаю, Никита, – зашептала она ему в самое ухо, – это так странно. Я вдруг стала снова живой, но точно знаю, что уже умерла. Я внезапно как бы появляюсь, ощущая себя совершенно живой, а потом так же внезапно просто перестаю быть. Это так пугает. Но сейчас ведь я живая и для тебя, а не только для себя, правда? Так как же так?».

В ответ Никита обнял её покрепче. Даже если бы он мог говорить, ему нечего было бы ответить. Он слушал не только её голос, но и звук, с которым она вдыхала воздух между фразами, и влажный шелест её губ и языка, и шорох её волос, к которым он прижимался правой стороной лица. Всё это было слишком полно жизни, чтобы хоть в малейшей степени иметь отношение к смерти.

Наконец, они слегка отстранились друг от друга, и Наташа немного поменяла своё положение, согнув ноги в коленях и подтянув их немного под себя. Посмотрев Никите в лицо, она слабо, но искренне улыбнулась.

«Знаешь, не смотря на то, каким ты был негодяйчиком, ты мне тогда очень нравился. Но особенно ясно я это поняла, когда ты уехал. Представляешь, я начала по тебе скучать, и даже жалела, сама себе удивляясь, что не позволила тебе вдоволь пообнимать себя, что ты постоянно норовил сделать. Но благодаря этому, я поняла очень важную для всей жизни вещь – дорогому тебе человеку надо позволять что-то, что он хочет, потому что он хочет этого не столько „для себя“, сколько „из-за тебя“, такой ему желанной. Так что ты сыграл, сам того не зная, значимую роль в моём осознании всего, что связано с чувствами и взаимоотношениями между людьми, которые вдруг начинают стремиться стать родными друг другу. Потом я упорно ждала, когда встречу человека, с которым будет именно так. – Наташа немного помолчала. – В конце концов, я встретила такого человека и какое-то время была полностью погружена в такое состояние, когда даже дышишь с нежностью. А потом всё кончилось. – Она вздохнула с тихим всхлипом. – Однажды, он просто исчез. Не из моей жизни, а вообще, для всех. Бесследно. Я совершенно уверена, что он мёртв. Но даже не это больше всего меня печалит, а то, что я не попрощалась с ним, пусть даже мёртвым. Не попрощалась в прикосновении. Это мучит меня до сих пор. Иногда мне кажется, что именно из-за этого я и умерла». – Она стёрла кончиком среднего пальца слезу со щеки, но тут же из её глаз выкаплились ещё несколько слезинок.

Никита прижал свои ладони к её щекам, и начал нежно их гладить, растирая слёзы. Печальный взгляд влажных глаз Наташи скользил по его слегка озабоченному лицу.

«Ну почему в этом мире так много страшных вещей, которые „просто“ происходят? Человек может „просто“ исчезнуть, „просто“ онеметь, как ты, или „просто“ умереть, как я». – Наташа вновь вздохнула.

Потом Наташа молча смотрела на берёзы, растущие на противоположном берегу, а Никита не мог оторвать взгляд от плавных линий её тела. Внезапно он резво вскочила на ноги и вбежала в воду. Когда вода стала доходить ей до пояса, слегка задирая подол майки, Наташа подалась телом вперёд и, оттолкнувшись ногами, поплыла, гребя тем стилем, который Никита в детстве ехидно называл «по-лягушачьи-по девчачьи». Теперь же ему виделось в нём что-то необъяснимо милое.

Поплавав несколько минут, Наташа подплыла к берегу и медленно вышла из воды. Мокрая ткань облепляла её тело мелкими складками, подчёркивая одни линии, и скрадывая другие. Встав на траве, которая тут же прибрызнулась каплями воды, Наташа стянула с себя норовившую прилипнуть к бокам майку, и бросила её на траву. Она посмотрела на Никиту и весело улыбнулась.

«У тебя сейчас такой же вид, как тогда в детстве, когда ты случайно увидел меня вот в таком же виде. Помнишь?». – Никита кивнул, улыбнувшись.

«А знаешь, что больше всего меня раздосадовало в том случае? Ты не поверишь. То, что на мне тогда были трусики в разноцветный горошек, которые мне не очень нравились и казались слишком детскими. Представляешь? Но сегодня, вроде бы, всё как надо. – Она задорно прищурилась. – Ну и как я тебе, мерзавчик бесстыжий? Сколько различий найдёшь?».

Никита чувствовал себя немного растерянно и радостно одновременно. Он не просто рассматривал красивое зрелое тело, а как бы сканировал его взглядом, и, казалось, воспринимал его не только визуально, но и прочувственно. Увидев светло-коричневую родинку на левой груди, он вспомнил, что в детстве она находилась чуть ниже левой ключицы. Выпуклый пупок, казавшийся ему в детстве немного странным, теперь был слегка утоплен в небольшой складке на красиво округлом животе. Лёгкая выпуклость живота плавно спускалась треугольником в узость, сомкнутую с двух сторон гладкими бёдрами. Стройные ноги были теперь достаточно плотными, чтобы скрыть коленные косточки, которые так сильно выпирали когда-то в разные стороны, подчёркивая худобу ног. Никита медленно «поднялся» взглядом обратно вверх по наташиному телу и встретился с ней глазами. Её лицо снова было печально. Она чуть подалась вперёд туловищем.

«Помоги мне упокоиться, пожалуйста, – попросила она полушёпотом. – Попрощайся со мной, Никитка».

Никита приблизился к ней почти вплотную и прижал ладонь к её щеке, ощутив её дыхание на своём запястье. Потом он положил свою левую руку на её округлое плечо, а его правая ладонь зависла в нескольких миллиметрах от её левой груди, как будто не смея к ней прикоснуться. Сначала он осторожно прикоснулся пальцем к родинке, а затем позволил всей ладони лечь на мягкоупругую грудь. Некоторое время они стояли неподвижно, глядя друг на друга со всё возрастающей, помимо их воли, печалью. Никите вдруг жгуче захотелось хоть что-нибудь сказать. Он набрал полную грудь воздуха и попытался издать хотя бы простейший звук. От напряжения у него заложило уши и запершило в горле, но из приоткрытого рта не донеслось ни звука. Заметив его усилия, Наташа покачала головой и приложила свою руку к его губам.

«Я и так всё знаю, милый».

Никита, кажется, неожиданно для Наташи, опустился на колени и, обняв её чуть ниже талии, вжался лицом в её мягкий живот. Его лицо погрузилось в нежное тепло, и только нижней частью подбородка он чувствовал прикосновение немного влажной ткани. Постепенно его всё больше охватывало ощущение тепла с уютным телесным запахом. Почувствовав, как Наташа гладит его по волосам, он калейдоскопично вспомнил все свои детские переживания, связанные с его интересом к той застенчивой девчушке, мысленно прошептал: «Спасибо, родная, и прощай!», и потерял сознание.

Очнулся он, когда тени деревьев стали слишком длинными, и поэтому казалось, что они не имеют ни какого отношения к отбрасывающим их деревьям. Рядом с Никитой, естественно, никого не было. Только у самого берега трава была примята – там, где Наташа вышла из воды, и там, куда она бросила свою мокрую майку. По крайней мере, так виделось Никите. И не имело никакого значения, действительно ли это было так или Никите только казалось. Его рёбра распирало вакуумное ощущение потери родного человека, при котором кажется, что вдыхаемый тобой воздух заполняет только малую часть лёгких, а остальная их часть конвульсивно сжимается и расширяется, будто пытается высвободиться из грудной клетки. И это ощущение служило неоспоримым опровержением любых возможных разумных доводов в пользу того, что произошедшее – невозможно. Это «просто» произошло. Никита был в этом абсолютно уверен.

Встав на ноги, Никита некоторое время осматривался вокруг себя, понимая, что всё осталось как прежде и только его как-то изменившееся состояние слегка изменило его виденье окружающего мира. Что-то явно изменилось в его взгляде. Постояв немного, он повернулся и медленно побрёл прочь.

Через несколько дней, проведённых обыденно бессобытийно, Никита собрался ехать домой. В последний день он решился подойти к соседнему заброшенному дому, на крыльце которого он впервые увидел Наташу. Дверь, конечно, оказалась запертой. Он заглянул внутрь сквозь мутные стёкла, и увидел остатки чисто деревенской обстановки в комнате, казавшейся заполненной серой атмосферой необитаемости. Или это было только обманчивое впечатление, навязанное немытыми стёклами? Никита не был уверен, но ему показалось, что-то лежит на углу большого обеденного стола. Он не смог рассмотреть, что это такое, но ему вспомнилось, как тогда, войдя в дом, Наташа что-то подняла с пола и положила на стол. Никита подавил в себе желание забраться в дом и взять эту вещь (если она там была) и сошёл с крыльца.

Из деревни он уезжал в совершенной неуверенности в том, приедет ли он сюда ещё когда-нибудь или нет.

Вернувшись в город в начале августа, Никита ещё некоторое время бездельничал, позволяя поочерёдно гостящим племянникам бойко оккупировать свой компьютер. С наступлением осени он снова стал востребован, к его удовлетворению, как переводчик, и постепенно его жизнь вошла в уже привычно ограниченное русло.

В середине октября к нему пришёл немного странный молодой человек с несуразными манерами. Казалось, что он физически неспособен удержать свой взгляд в одном направлении более трёх секунд. Он принёс текст на английском, объяснив, что перевод нужен его дяде, очень занятому человеку, не очень срочно, но как можно ближе к дословному. Он несколько раз подчеркнул это, немного рассердив Никиту, вынужденного усиленно кивать в знак того, что он всё понял. Сказав, что придёт за переводом через две недели и три дня (ещё бы часы упомянул, усмехнулся про себя Никита), парень суетливо выскочил за дверь.

Пройдя в свою комнату и сев в кресло, Никита принялся рассматривать текст. Текст был явно напечатан на старой печатной машинке довольно давно – страницы были пятнисто пожелтевшими, когда-то помятыми, но, видимо, расправленными под прессом. Озаглавлен он был немного напыщенно и загадочно – «Существование не завит от определения и понимания» – и, судя по орфографии, был написан не в наше время. Никита усмехнулся, вспомнив, как клиент настаивал на буквальном переводе и начал читать. Прочитав первый абзац, он почувствовал, как по коже головы начинают бегать «мурашки», постепенно перебираясь по позвоночнику на спину. Он быстро прочитывал строку за строкой, не тратя время на поиск в словаре значений нескольких незнакомых ему слов; но даже без них смысл написанного поверг Никиту в такое состояние, когда мысли проносятся в голове с огромной скоростью, а собственные движения кажутся замедленными. Не дочитав и третьей страницы, Никита включил компьютер и, время от времени обращаясь к словарю, принялся за перевод, надеясь, что работа сгладит впечатление, производимое текстом.

«В мире иногда происходят вещи, которые, по мнению человека, происходить не могут и не должны. Но они происходят. Просто происходят. И их нельзя объяснить по той простой причине, что для них никаких объяснений не существует. И именно поэтому – потому что их нельзя объяснить словами, а не в силу их необычности, – люди считают их невозможными. Люди придают словам преувеличенное значение. Считается, что всё можно, и нужно, определить словами, а то для чего нет «подходящего» слова – нереально. Своим стремлением всё назвать, всему дать определение, люди очень сильно ограничили сами себя, свой разум, и даже свои чувства, рамками словарного запаса. Надо сказать, очень скудного словарного запаса, большая часть которого практически ничего не определяет. Но ещё хуже, когда такие, мало что определяющие слова, становятся символами.

Взять, например, так превозносимое практически всеми слово «Любовь». Что оно определяет? Большинство людей скажут – нежное чувство одного человека к другому. Но это будет верно лишь отчасти. Прежде всего, не «чувство», а «чувства». Разнообразие эмоций, которые люди могут испытывать друг к другу, слишком велико, чтобы каждую из них можно было определить отдельным словом. Да и нужно ли? Так почему бы просто не наслаждаться своими эмоциями, а не стараться навесить на них красочный ярлычок «Великого чувства»? Излишний символизм слова «Любовь» заставляет людей предъявлять завышенные требования к своим эмоциям, низводя те из них, которые, как им кажется, недостаточно сильны и глубоки в ранг «приятных мелочей», тем самым обесценивая то, что могло бы сделать их счастливыми. В поисках великого теряется насущное.

Несколько иная ситуация со словом «Смерть». Оно как раз определяет конкретную вещь – прекращение функционирования живого организма. Казалось бы, о чём ещё рассуждать? Но нет. И это слово стало символом, о котором можно пофилософствовать, поразмышлять с глубокомысленным видом, утверждать что-либо, с претензией на истину, не особо утруждаясь доказательством того, что нельзя опровергнуть. Слово «Смерть» стало означать не только сам процесс умирания, но и то, что следует после. Как будто нет никаких сомнений, что это «после» существует. Более того, существуют различные версии и варианты, описывающие это самое «после». Таким образом, по воле человеческой, слово «Смерть» приобрело дополнительное значение жизни после Жизни, чем немного «ретушировало» своё, такое пугающее, всё-таки, людей, основное значение».

Дойдя до этого места, Никита перестал печатать, и некоторое время неотрывно смотрел на мигающий курсор. Ему подумалось, что только люди живущие полной жизнью могут мечтать о возможности некоего своёго существования после смерти. Но вряд ли такая перспектива прельщает людей, которые ощущают себя не живущими, а лишь существующим. Для таких людей смерть предпочтительней как прекращение всего, чем как переход от одного вида существования к другому.

От работы над переводом мысли Никиты упорядочились, и теперь он мог даже несколько отстранённо проанализировать, что его так сильно поразило в этом тексте. Он понял, что написанное в первом абзаце напомнили ему слова Наташи о вещах, которые «просто» происходят. Он усмехнулся, поймав себя на том, что надеялся обнаружить в тексте какие-нибудь объяснения тому, что произошло с ним в деревне, проигнорировав слова о том, что никаких объяснений не существует.

Тут он обнаружил, что неплохо бы уже поужинать. Выключив компьютер, Никита прошёл на кухню, и в ожидании пока подогреется бигус, смотрел в окно на раскачивающиеся в ореолах фонарного света голые ветви деревьев. Это зрелище всколыхнуло в нём саднящее чувство одиночества. Он, почему-то, начал представлять, как сейчас, в данный момент, выглядят изнутри леса, по которым он гулял летом, как на том месте у пруда, где он обычно сидел, холодный ветер теребит увядшую траву, и какого было бы оказаться сейчас в темноте внутри заброшенного дома, в котором когда-то гостила у своих дедов Наташа; там, где на самом углу стола до сих пор, возможно, лежит что-то, поднятое ею с пола. Или это ему только показалось, и там ничего нет? Резко зябко передёрнувшись, Никита отвернулся от окна и принялся за ужин.

Так получилось, что к переводу необычного текста он вернулся только через несколько дней. Поскольку к ним из неблизких краёв приехали родственники по отцовской линии, всё это время было занято сначала суматохой по приёму гостей, потом заботы об их времяпрепровождении, и наконец, хлопоты вокруг проводов. И всё это, естественно, обильно разбавлялось довольно шумными возлияниями. Поэтому, когда это всё закончилось, Никита почувствовал немалое облегчение, и почти радостно вернулся к работе с необычным текстом.

Далее в тексте было ещё несколько примеров, показывающих «взаимоотношения» людей и слов. Некоторые приводимые в пример английские слова были довольно многозначны, и Никите пришлось немало потрудиться, чтобы перевод был точен и при этом не казался абсурдной белибердой носителю русского языка.

Но как оказалось, все эти рассуждения о «словесной ограниченности» людей были лишь преамбулой к основной теме этого странного трактата. И эта тема заставила Никиту снова почувствовать себя немного странно – при абсолютной ясности мыслей и остроте восприятия, его не покидало ощущение, что он спит. Написанное снова затрагивало его личные переживания и опыт. И на этот раз это имело самое прямое отношение к нему самому. У него складывалось впечатление, как будто он читает описание случившегося с ним прошлым летом.

«Случается, с человеком происходит нечто, что он не в силах ни объяснить, ни воспринять как реально произошедшее. Ему легче убедить себя в том, что на самом деле ничего не было, чем признать необъяснимое как случившийся факт. По мнению большинства людей, всё реальное – объяснимо (словами, естественно), а всё необъяснимое – нереально. Но что прикажете делать несчастному «реалисту», когда то, чего «не может быть» приходит к нему на уровне ощущений – осязания и обоняния, а не только зрения и слуха, в отношении которых люди допускают возможность быть обманутыми. И даже собственное обоняние можно, при жгучем желании, обвинить в потакании иллюзиям. Но как же быть с физическими ощущениями? Даже самый рассудительный человек не способен на то, чтобы одновременно одной частью мозга воспринимать сигналы от собственных нервных окончаний, а другой – отрицать их реальность. И тогда он встаёт перед выбором – либо принять необъяснимое как реальность, либо признать собственное безумие. И что же выбирает человек? Конечно, безумие! Потому что безумие – объяснимо. Пусть даже несколько странными словами, но, всё-таки, словами.

А ведь всё довольно просто. Человеческие чувства, ощущения, порывы – намного важнее и мощнее рассудительности и даже мудрости. И тот, кому посчастливилось реально прочувствовать нечто «нереальное», но связанное с его личными, возможно давними, чувствами и переживаниями, может расширить собственное восприятие мира и даже обрести возможность…».

На этом заканчивалась страница, которая оказалась последней. Никита перевернул её в поисках окончания хотя бы последнего предложения; но с обратной стороны страница была пуста. Никита внимательно огляделся вокруг, предположив, что мог уронить страницу на пол или за стол. Безрезультатно. Немного недоумённо пожав плечами, он решил, что свою работу он, в любом случае, сделал, а незаконченность оригинала – проблема заказчика. Отпечатав перевод на принтере, он приложил его к оригинальному тексту и положил на полку компьютерного стола дожидаться прихода заказчика.

Однако по прошествии обещанных двух недель и трёх дней за переводом никто не пришёл. И в течении всей последующей зимы не появлялся ни парень с метающимся взглядом, ни кто-либо ещё. В конце концов, Никита убрал так никем и не востребованные страницы в старую папку и засунул в шкаф.

Его образ жизни в зимнее время года был вяло-размеренным, как будто течение жизни на самом деле замерзало от зимних холодов. Немного поразмышляв, поначалу, о том, что могло быть сказано далее в прерванном тексте, Никита в итоге пришёл к выводу, что не имеет никакого смысла предполагать вообще что-либо, памятуя постулаты, высказанные в самом тексте. Что бы он ни предположил, это невозможно ни доказать, ни опровергнуть. Очевидно было одно – случившееся с Никитой летом, при всей своей нереальности, потеряло свою «невозможную» составляющую, тревожащую человеческое здравомыслие и рассудительность, и стало просто значимым фактом в жизни Никиты. Теперь, когда он вспоминал Наташу, ему даже начинало казаться, что он снова ощущает её тепло с уютным телесным запахом. Может это и была одна из тех вероятных возможностей, на упоминании о которых оборвался тот странный трактат? И единственная ли это возможность?

С приходом весны Никита стал больше гулять по улицам, которые, выбравшись из замёршего состояния, активно избавлялись от слякотной влажности. Просачиваясь сквозь ещё костлявые ветки, солнечный свет чешуйчато отражался в разноформенных лужицах, заставляя людей щуриться от дрожащих отблесков.

В один из таких дней, Никита не спеша шёл по небольшой улочке, стараясь не ступать в разлившиеся по тротуару лужи. В его голове вертелась идея нового рассказа. Она уже достаточно сформировалась, чтобы можно было начать её «выписывать». Воспоминания о Наташе натолкнули его на мысль написать про жизнь девушки, не конкретно Наташи, а просто «вероятную» жизнь «возможной» девушки. Он был уверен, что сможет описать эту жизнь больше не на уровне событий, а на уровне эмоций, чувств, ощущений. Даже физических ощущений. Он не задумывался, откуда в нём эта уверенность. Он просто знал, что будет писать. Единственное, чего он ещё не знал – это то, что в итоге у него получится целый роман.


ПУСТОТЫ

Как ни странно, но Пустота – это продукт человеческой жизнедеятельности. В Природе Пустоты не существует. Существуют пространства, но они не имеют никакого отношения к Пустоте. И только то, что создано человеком, может, и, рано или поздно, неминуемо наполняется Пустотой. Ну, представьте большое офисное здание, построенное одними людьми для того, чтобы другие люди проводили в нём своё рабочее время. Но вот рабочее время кончается, и люди покидают многочисленные помещения и расходятся по домам. И вот ночью стоит этакий громадный параллелепипед, разрешеченный тёмными пятнами неосвещённых окон, заполненный Пустотой. И не имеет значения, сколько мебели и всяческой техники стоит в этих помещениях; там царит Пустота с безличным казённым запахом. И если в это же время посмотреть на жилой дом, то впечатление должно быть совсем другим. Во-первых, всегда найдётся одно-два окна, в которых горит свет, означая собой, что кто-то не спит по какой-то причине (какой простор для гадания о причинах чьего-то позднего бодрствования, правда? ). Во-вторых, конечно, и за неосвещёнными окнами жилого дома есть немало «пустующих» помещений, – например, кухни или комнаты, в которых никто не ночует – но на самом деле они наполнены неповторимой атмосферой и запахами проживающих в них семей. Так что, Пустота тоже бывает разной. Но существуют и другие, очень многочисленные, виды Пустоты, о которых большинство людей и не подозревают. Это…

Эти двое – он и она – были очень схожи друг с другом. Если бы были люди, которые знали бы их обоих, они, безусловно, считали бы их очень подходящими друг другу. И они бы ошибались. Эти двое никогда бы не «сошлись» вместе именно по тем причинам, по которым, по мнению гипотетических окружающих, они должны были это сделать. У них, действительно, было много общего. Они были невзрачными, малообщительными людьми в возрастной категории «около тридцати». Она – бухгалтер в большой страховой компании, он – работник фирмы, занимающейся мелкооптовой торговлей всем подряд. Она – невысокая, худая до костлявости, с телом, которое, казалось, остановилось в своём развитии в подростковом возрасте, и с тех пор существует в ожидании старения. Он – среднего роста, худощавый, с явно впалой грудью, но уже наметившимся острым брюшком, с рыхлым лицом с редкой кустистой растительностью. В общем, по большому счёту людского мнения, два сапога – пара. Но если бы нашёлся кто-нибудь, кто указал бы одному из них на другого как на подходящего ему человека, неминуемо последовало бы выражение обиженного недоумения: «Да чтоб я с таким (с такой)! Я, конечно, тоже не… Но этот (эта)…». И если бы они встретились на улице, или в транспорте, то почувствовали бы только что-то вроде лёгкого повышение самооценки оттого, что с ними не всё так плохо; есть ещё и такие, как… Излишняя похожесть в недостатках является причиной взаимного отчуждения больше, нежели существенные различия и даже противоречия. Пустота не может заинтересовать Пустоту; они не могут слиться воедино – ибо сливаться нечему. Пустота способна только опустошать всё вокруг себя, но слишком слаба, чтобы распространяться в жизненные пространства чужих ей людей. А близких у Пустот нет.

«Видимая» часть её жизни, за исключением рабочего времени, составляла что-то около часа; за это время она добиралась до своего дома, – обычно, на маршрутном такси – иногда заходя по пути в продовольственные магазинчики. Продуктов она покупала не много, и не особо озадачивалась их выбором. Судя по всему, она не отличалась какими-то особенными гастрономическими пристрастиями. По дороге домой она шла, всегда упорно глядя под ноги, и нехотя поднимала глаза и сдержано здоровалась с соседями по подъезду, только когда натыкалась взглядом на чьи-либо ноги, обращённые к ней носками. Эти невнятные приветствия были единственной составляющей её «общения» с соседями. Единственное, что они о ней знали – это то, что она живёт одна.

Особенно хорошо это знали несколько подростков, которые частенько толклись на площадке между этажами, на одном из которых она и жила. Они давно привыкли, что она проходит мимо них, молча кивая в знак приветствия. Ещё им казалось, что войдя в свою квартиру, она всегда спешила закрыть за собой дверь на все три замка. Одно время они даже шутили, что это она от них запирается, опасаясь, что они… ха-ха-ха! В принципе, из-за своей невзрачности, она не очень-то их интересовала; и только один из них, белобрысый Славка, в силу своего подросткового гипертрофированного интереса к женскому полу, иногда задумывался о ней, пытаясь представить себе её жизнь внутри квартиры. Его интересовало, как ведёт себя женщина, когда она находится в квартире одна, причём всегда. Вообще-то, в соседнем подъезде жила плотнотелая Светлана, и представлять её, расхаживающей по квартире в неглиже (а может и вовсе голышом) было куда прикольней. Но ведь эта «серая мышь» тоже была женщиной, а значит… Он довольно смутно представлял, что это значит; ему просто хотелось проникнуть в такой таинственный и влекущий мир женщин, побольше чего узнать, и ещё больше увидеть бы. Особенно – увидеть. И если у жизнерадостной Светланы частенько бывали гости и постоянно приезжал на «Вольво» «крутой хахаль», и это подчёркивало разницу уровней между им, подростком, и зрелой молодой женщиной, то в отношении одиноко живущей «некрасавицы» у него возникало ощущение большей доступности. Конечно, это было заблуждение, и он подсознательно это понимал; но в этом ощущении было что-то греющее. И уж точно он был волен представлять себе сколько угодно, как она, закрыв все замки, раздевается и…

Его рабочий день был ненормированным, и ему часто приходилось задерживаться на работе допоздна. Впрочем, это его вполне устраивало. Он не стремился возвращаться в свою холостятскую однокомнатную квартиру, в которой он, по большому счёту, только ночевал. Он не любил проводить в ней свободное время (и само свободное время он терпеть не мог), когда он маялся от нечего делать, неприкаянно «кочуя» с дивана к окну, и от окна к креслу. Поддерживать порядок в скромно обставленной квартире не составляло ему особого труда. На своей кухне он только завтракал, – обычно это были бутерброды с маслом или сыром и кофе – предпочитая обедать в заводской столовой недалеко от места работы, а вечерами, по дороге домой, ужинать в уютном кафе, заказывая различные блюда, но с неизменной кружкой тёмного пива. Он зарабатывал достаточно, чтобы позволять себе два-три раза в месяц посещать ресторан; он мог бы ходить и в модные клубы с хорошей кухней, но не любил их излишние, как ему казалось, суету и жизнерадостность. Со стороны могло показаться, что он жил в своё удовольствие. Но именно удовольствия от своей жизни он и не испытывал.

Его отношения с женщинами никогда, почему-то, не складывались должным образом, и в конце концов, он перестал пытаться заигрывать даже с «вольными давалками», предпочитая пользовать, не так уж часто, кстати, проституток по вызову. Но такие чисто физические удовольствия не оставляли после себя практически ничего, кроме смутной досады на себя и свой организм. А о всепоглощающем удовольствии Любви он старался вообще не думать. Когда-то что-то было. Но кончилось всё сильной обидой, разочарованием и отбило всякое желание сделать ещё попытку предложить кому-нибудь свою способность любить. В конце концов, как всё, чем не пользуются, его стремление и способность любить атрофировались, избавив его от своих беспокойных порывов. Теперь ему вполне хватало, сидя в кафе, наблюдать за движениями плотных бёдер двух снующих меж столов официанток и посетительниц. Идя по улицам, он никогда открыто не разглядывал женщин и девушек, предпочитая делать это из окна автобуса или со своего балкона. Так было спокойней и легче.

Он даже не осознавал, что каждый день старается посильнее утомиться, чтобы придя домой и немного посмотрев телевизор, лечь на диван и быстрее уснуть. Выходные всегда раздражали его, потому что ему обычно нечем было заняться в эти дни. Впрочем, с недавних пор он пристрастился обильно разбавлять пустоту этих дней пивом; а давящую тишину можно было заглушить хрустом чипсов и сильными басами хорошей стерео-системы. Вообще-то, как оказалось, заглушить можно практически всё, что исходит «из нутра». Ведь это твоё «нутро», и ты над ним хозяин. Или…?

***

Она открыла глаза, почувствовав, что окончательно проснулась. Из-за плотно задёрнутых штор в хорошо обставленной спальне стоял желтоватый полумрак. Большой спальный гарнитур с двуспальной кроватью был красивым и явно дорогим. Её давно не смущало и не навевало никаких мыслей то, что она всегда спит одна на такой большой кровати. К своему одиночеству она относилась как к совершенно естественному, устраивающему её, положению вещей. Делить постель с кем-то она считала довольно неудобным и ограничивающим делом. Секс её не волновал вообще. Правда, в своё время она строго осознано и, можно сказать, расчетливо имела короткий сексуальный опыт; во-первых, чтобы узнать, что это за ощущение, когда…, во-вторых, и это, наверное, и было первопричиной, чтобы не считаться «старой девой». Свои ощущения она расценила как малозначимые и перестала испытывать к мужчинам даже тот слабый интерес, который, всё-таки, существовал у неё в пору ранней молодости. Впрочем, она не исключала для себя возможности позволить «это» кому-либо, если у неё буду к тому веские причины. Одно время она даже заподозрила в себе лесбийские наклонности, но, как оказалось, и женщины не волновали её в чувственном смысле. В конце концов, она пришла к выводу, что чувственность – не её стихия, и с тех пор спокойно жила в своё удовольствие, не ощущая никакой ущербности в том, что живёт одна. Мысль о том, что она могла бы, в принципе, иметь ребёнка внушала ей эмоции, которые обычно выражаются в слегка раздражённом передергивании плечами. Детей она считала довольно вредными и утомительными существами, и оставляла их «производство» и воспитание на долю других «добровольных мучеников». К проявлениям «женских неприятностей» собственного организма она относилась к совершенно бессмысленному, но неизбежному неудобству.

Она откинула одеяло и спустила ноги на пол, автоматически одёрнув подол задравшейся сорочки на колени, как будто кто-то мог увидеть её заголённость. Эта привычка сохранилась у неё с самого детства; мать с раннего возраста приучала её «следить за своим подолом», и, въевшись в подсознание, это определило многие её машинальные жесты и движения на всю жизнь. В силу воспитания, её застенчивость, свойственная большинству девочек, приобрела гипертрофированную форму; даже в сильную жару она не позволяла себе ходить по дому голышом, как это делали многие её знакомые, говорившие об этом с самодовольным хихиканьем даже в присутствие мужчин. Даже сами эти разговоры казались ей поддразниванием и лёгким заигрыванием с мужиками, которые сразу начинали что-то себе представлять и слюняво лыбиться. Ей казалось это таким пошлым. И хотя большую часть времени шторы на всех её окнах были задёрнуты, по дому она всегда ходила в длинных красивых халатах.

В её квартире не было того запаха, который обычно царит в «женских» квартирах – сладкая смесь ароматов парфюма и косметики, время от времени разбавляемые аппетитными запахами чего-нибудь приготовляемого на кухне. В её же квартире стоял запах просто обитаемого помещения, почему-то вызывающий ассоциации с детской присыпкой. Обставлена квартира была довольно дорогими гарнитурами, которые, однако, не несли на себе «хозяйского отпечатка» и смотрелись так же, как и когда стояли в мебельном салоне. Особенно это касалось массивной мягкой мебели, на которой, практически, никто никогда не сидел. Смотреть телевизор она предпочитала в спальне, лёжа на кровати, так что большим «Панасоником», стоящим в зале, она пользовалась только изредка, когда смотрела видео, что случалось не часто.

Кухня тоже выглядела как в рекламном проспекте; ей не хватало того тёплого, аппетитного уюта, ощущения душевного благополучия, особенно чувствовавшегося зимой, когда кухня мутновато отражается в замерзших снаружи окнах. Готовила она себе всегда что-нибудь попроще, предпочитая иметь дело с полуфабрикатами; и не смотря на то, что иногда это были довольно дорогие продукты, запах при их приготовлении были, всё-таки, какими-то «не домашними». Впрочем, ей это и в голову не приходило. Особых предпочтений в еде у неё не было; смысл еды для неё заключался в питании организма. Иногда, когда её приглашали в гости, она могла, даже довольно искренне, оценить вкусность угощений; но у неё никогда не возникало даже мысли, чтобы попросить у хозяйки рецепт, чтобы приготовить это потом самой. К тому же, гостей к себе она никогда не приглашала; свои дни рождения она обычно отмечала на работе, устраивая небольшие «чаепития»; близких родственников у неё не было – строгая мать умерла несколько лет назад, пару лет перед тем «старательно» проболев; а с «задушевными» друзьями у неё никогда ничего не получалось.

Поскольку был выходной день и не нужно было никуда спешить, она долго стояла под душем, наслаждаясь ощущением струй тёплой воды на своём теле, которое, как она с удовлетворением заметила, всё ещё оставалось стройным; вот только грудь была маленькой, но обвислой, но она уже давно стала относиться к ней как к некоему атавизму – ну какая есть, и пусть. Ещё одна ненужность.

Надев свой любимый голубой халат с красным драконом, она прошла на кухню, чтобы приготовить себе лёгкий завтрак. Достав из холодильника три яйца, она положила их на тарелку, стоящую на кухонном столе. Она отвернулась, чтобы включить электрический чайник, а когда повернулась обратно к столу, яиц на тарелки не было. Прекрасно сознавая, что они не могли скатиться на пол, и, тем более, беззвучно разбиться, она, всё-таки, заглянула за кухонный стол и, наклонившись, под обеденный стол. На полу ничего не было, кроме лёгкого налёта пыли. Недоуменно пожав плечами, она направилась было к холодильнику, чтобы взять другие яйца, когда вдруг поняла, что уже не хочет есть; и не потому, что у неё пропал аппетит, просто она чувствовала себя сытой, как будто съела те три яйца. Щелчок вскипевшего чайника вывел её из состояния «бездумной задумчивости». Залив водой растворимый кофе из пакетика, она села за стол и начала осторожно отхлёбывать горячий кофе из пластмассовой кружки, размышляя о том, в какое бы кино пойти.

***

У него уже давно по выходным дням не возникало даже мысли, не то что желания, насчёт того, чтобы сходить в тренажёрный зал и хоть немного «подкачать» мышцы. Когда-то он посещал, правда, совсем не долго, хороший «джим», но, не получая особого результата от занятий, быстро потерял к этому и без того не сильный интерес. В конце концов, решил он, ему некого «пленять» размерами бицепсов и трицепсов и рельефностью пресса, а ему самому плевать, какого себя он вынужден был терпеть.

Так что теперь выходные он предпочитал проводить, попивая пиво с чипсами или сухариками. Вот и в эту Субботу он купил несколько бутылок пива и большую тубу чипсов «Принглс». Придя домой, он расставил это всё на журнальном столике, предвкушая не дурно провести время. Переодевшись в домашнее трико, он расслабленно сел на диван и принялся раскупоривать «источники удовольствий».

Оторвав вакуумную крышку от тубы с чипсами, он успел увидеть, как чипсы бесшумно исчезают, как будто у тубы внезапно выпало дно. Однако дно было на месте, в чём ему пришлось убедиться, непонимающе глядя в опустевшую тубу. Это напоминало какой-то видеоэффект. Повертев тубу в руке, он поставил её на пол и взялся за пиво.

Как только он раскупорил бутылку, она тут же опустела, как будто пиво мгновенно испарилось. То же самое повторилось и с двумя следующими бутылками. Он уже раздражённо потянулся за четвёртой бутылкой, когда почувствовал лёгкую отрыжку с явным привкусом пива и чипсов. Прислушавшись к себе, он с удивлением понял, что ощущает лёгкую расслабленность, как раз как после двух-трёх выпитых бутылок пива. Он слегка недоумённо улыбнулся и откинулся на спинку дивана.

Некоторое время спустя, он решил выйти на балкон. Он жил на четвёртом этаж, и это, по его мнению, было самое то, чтобы рассматривать девушек и женщин. Он давно привык, что если на него кто и посмотрит, то только мельком; и никогда ни одна девушка не оглянулась, чтобы взглянуть на него во второй раз. И всё-таки, на всякий случай, он посмотрел на своё отражение в оконном стекле, чтобы убедиться, что с его внешностью всё более-менее в порядке. Убедившись, что выглядит, вроде бы, нормально, он снова обернулся к немноголюдной, к его сожалению, улице. Он не видел, конечно, как его отражение в стекле постепенно исчезло.

***

Славка с двумя приятелями толклись тем субботним вечером на своём излюбленном месте, когда она возвращалась из кино. Но на этот раз они, к своему удивлению, не услышали привычных щелчков замков. Они переглянулись с некоторым недоумением, пошутив полушёпотом, со свойственной подросткам только в словах нагловатостью, что это похоже на приглашение. Вскоре они разошлись по домам, но некоторое время спустя, Славка вернулся к её двери.

Дверь, действительно, оказалась открытой. Чуть приоткрыв её, Славка осторожно загляну во внутрь. Внутри никого не было видно и стояла полная тишина. Открыв дверь пошире, Славка просунул свою белобрысую голову между дверью и косяком и сказал вполголоса: «Эй, а у вас дверь открыта». Никакого ответа не последовало. Осмелев, он вошёл в прихожую и тут же наткнулся на лежащее на полу бесформенной кучей платье, в котором она прошла мимо их. Оглянувшись по сторонам, Славка осторожно, кончиками пальцев, поднял платье за плечики. Из платья, с лёгким шорохом, выпало сероватое нижнее бельё. Посмотрев на него некоторое время, он так же осторожно положил платье обратно и несмело прошёл вглубь квартиры.

Обойдя всю квартиру, он так и не обнаружил, к своему недоумению, её хозяйку. Он провёл в квартире больше часа, заглядывая повсюду и представляя…

***

Эти двое долго считались «без вести пропавшими»; но поскольку особо близких им людей не было, их поиски (не особенно-то интенсивные) никого особо не волновали. Немного недолгого удивления среди коллег и немногочисленных знакомых – вот и всё, практически, что осталось от этих двух…

Пустота не может оставить после себя ничего. Это человеку – ибо он смертен – нужно оставлять после себя кого-то, или, по крайней мере, что-то. Пустота же вечна и самодостаточна в своём абсолютном Ничто.


ХОЛОД

В этом мире я – гость непрошеный,

Отовсюду здесь веет холодом.

Не потерянный, но заброшенный —

Я один на один с городом.

И. Брусенцев.

Осень пропитывала мир исподволь, чуть заметно; солнечный свет побледнел, и на его фоне тени деревьев казались серыми и потерявшими свою летнюю значимость. Зелень листвы блекла, лишаясь сочности и плотности. Ещё летние ветра всё отчётливей разбавлялись запахом прохладцы. И то ли благодаря постепенности природных перемен, то ли из-за вечной замороченой занятости, но однажды люди, неожиданно для себя, проснулись в совершенно осеннем мире жёлтых листьев, серого неба, влажного воздуха и сырого асфальта. Потом, порывистый октябрьский ветер в одну ночь оголил деревья, обсыпав землю сыро-жёлтой жухлостью. И по контрасту с этой мятостью отмершей листвы, всё резче чувствовался вламывающийся в жизненные пространства холод.

Сутулый мужчина, заметно прихрамывая, шёл по тротуару широкого проспекта, засунув руки в карманы тёмно-зелёной ветровки. Длинные тёмные волосы обрамляли явно молодое лицо, странно испрещенное морщинами, придававшими ему выражение изнурённости. Он шагал, глядя под ноги, захваченный перекатом мыслей.

«Всё-таки, намерен это сделать?» «Да». «И что, думаешь, кто-нибудь оценит?». «Мне все равно». «Лжёшь! Ты надеешься, что Она заметит тебя, и заинтересуется твоей личностью». «Какая Она?». «Та самая абстрактная Она, которую ты хочешь…. А что ты, кстати, хочешь?». «Всё». «А именно?» «Не важно. И даже если никакой Её не существует, это надо сделать». «Зачем? Чтобы дальше хромать по жизни, ощущая себя героем, пусть и никому не известным?». «Хм». «Вот именно». «Но я…. Мне это нужно». «Дурак».

Стены многоэтажек, разрешеченные бельмами окон, под давлением ранних сумерек начали дробиться разными оттенками домашнего света. Свет уличных фонарей только подчёркивал резкость холодного воздуха. Жизнь постепенно втягивалась внутрь домов, вбирающих в себя людей, их тепло, чтобы защитить от резкости внешнего, зло чуждого холода. Тёмные окна, отражающие освещённые комнаты, как бы экранировали создаваемый людьми уют.

Он скапливался в корнях деревьев, растущих у окраин города. Выбираясь из-под палой листвы, он обвевал останки срубленных деревьев и кучи мусора, свозимого в пригородные лески в подло огромных количествах. По глубоким колеям, продавленным в земле грузовиками, по грунтовым съездам, он взметался на асфальтовые дороги, и по ним втекал в город. Такой знаковый признак цивилизации, как асфальт, стал первым проводником векового Холода в город.

Мужчина брёл по ночному городу, угрюмо досадуя на собственную неумеренность в питие:

«Это ж надо так упиться! Теперь до дому изволь добираться пешедралом. А та рыженькая хороша была! Ох, и грудаста! Ссс!».

Внезапно споткнувшись на ровном месте, он ткнулся вытянутыми руками в асфальт, ощутив неприятное жжение в локтях, принявших на себя одновременно резкость тычка в твердь тротуара и вес пьяно неуклюжего тела. Сдавленно охнув, мужчина сел на колени и попытался отнять руки от асфальта. Ничего не вышло. Казалось, что ладони прилипли к тротуару намертво. Краем сознания мужчина смутно понимал, что его ладони потеряли всякую чувствительность – они не ощущали ни твёрдости ни холодности асфальта. Несколько раз дёрнувшись всем телом, он всё-таки сумел оторвать руки от тротуара, и тут же заперхнулся от ожога режущей боли. Не веря, он смотрел на ободранную плоть ладоней и на содранную кожу, прилипшую к асфальту. Мозг отказывался признавать реальность произошедшего. Череп и горло распирал немой вопль: «Этого не может быть!». Кое-как поднявшись на ноги, держа раскрытые ладони перед собой, он побрёл дальше. В его меркнувшем сознании пульсировало единственное желание – попасть домой. Только домой.

Его окоченевшее тело найдут утром у закрытой двери подъезда. Рядом будет лежать окровавленная связка ключей.

Спящая молодая женщина металась на кровати; большая часть одеяла свисала на пол, сбившаяся сорочка налипала на потное тело, пальцы судорожно сжимали смятую простынь. Наконец, протяжно застонав, она проснулась, и некоторое время лежала, осознавая перемену сна на явь. Затем она медленно села, машинально подобрав свисающие края одеяла. Она с удивлением оглядела себя. Такого ещё никогда не было; таких снов, такого пробуждения. Она оттянула промокшую ткань сорочки и подула за ворот на покрытое испариной тело. Потом встала и оправила прилипший к животу подол. В ночной тишине слышалось тиканье кварцевых часов и тихое поскрипывание, доносившееся от окна; как будто что-то давило на оконный переплёт снаружи.

Она подошла к окну и зябко поёжилась – ветра на улице не было, но от поверхности стекла буквально несло холодом. Внезапно скрип перерос в пронзительный визг, заставив женщину вздрогнуть. Она уже начала пятиться от окна, когда стёкла вдруг покрылись трещинами и, рассыпавшись на крупные осколки, вметнулись в женщину. Вскрикнув и инстинктивно прикрыв лицо руками, она отпрянула от окна. Осколки врезались в тело, прорывая сорочку, полосовали кожу, и ссыпались к её босым ногам. Одновременно с осколками, в комнату вхлынул жгучий холод. Смешанное ощущение кожей леденящего холода и тёплой крови усиливало чувство нереальности происходящего.

Выбежав в прихожую, женщина осмотрела себя: сорочка прилипала к телу кровавыми пятнами, струйки крови стекали по ногам, изрезанные руки были полностью измазаны кровью. Она автоматически метнулась к ванной, но, опомнившись, скользкими от крови руками подняла телефонную трубку и со второй попытки набрала 03.

Потом сонные врачи, обрабатывая её раны, очень удивлялись, как такое могло случиться. Из-за большой потери крови, женщина быстро потеряла сознание, прошептав: – Это кошмар какой-то. Кроме многочисленных мелких рубцов, на её теле осталось и несколько крупных шрамов – на левой груди, животе, и правой руке, которую она машинально выставила вперёд, прикрываясь от осколков.

То, что бездомные люди умирают от переохлаждения в период холодов – давно стало привычным. Но чтобы человек замёрз насмерть, плотно прижавшись к горячей трубе теплоцентрали – это было пугающе в своей нелепости. Когда этого бомжеватого старика обнаружили, передняя часть его тела, которой он прижимался к трубе, была ещё тёплой, тогда как спина и большая часть ног были обморожены дочерна. Когда в морге с него сняли обувь, одна ступня (так нелепо) осталась в ботинке.

Холод вгрызался в стены домов, пытаясь добраться до сгустков человеческого тепла.

Он очнулся от глубокого сна, и лежал, глядя в потолок, на котором светом уличного фонаря высвечивались волокна стекла. Его мозг снова был занят внутренним диалогом. «Это надо остановить». «Зачем?». «Люди». «Что, жалко стало, дураку?». «Да. Они не заслужили этого». «Да неужели?! Ты что, забыл, как охромел? А в зеркало ты давно смотрел? Ты забыл, что случилось?». «Нет. Но в этом виновата кучка полоумных отморозков, а не все люди». «Да все эти Люди относятся к тебе как к уродцу-чудику. И ни одной из этих, желанных тобой, в принципе не можется представить себя рядом с собой. Кончай слюнявить иллюзии». «Значит, пусть гибнут?». «Ты спасал их столько раз. И что взамен? Прокисшее одиночество?». «Иначе – я не могу». «Не устал?». «Устал».

Лысоватый мужчина лет сорока сидел на диване с фотоальбомом на коленях. Он смотрел на фотографию улыбающейся белокурой девочки в ярко-зелёном топике. Время от времени, отрываясь от фотографии, он с тревогой смотрел в синюшно промёрзшие углы выходящих на улицу стен. Наконец, проведя ладонью по фотографии, он отложил альбом на диван, встал и вышел в прихожую.

Там он долго возился с верёвкой, пытаясь дрожащими пальцами связать петлю. Потом снял вешалку с одиноким плащом, и привязал верёвку к большому дюбелю. Прислонившись спиной к прохладной стене, он натянул петлю на шею. Постояв немного, он начал сползать по стене, подгибая ноги. Наконец, под тяжестью становящегося безвольным тела, ноги вывернулись в сторону, и он повис в нескольких сантиметрах от пола. Удушье успокойно закрыло ему веки.

Под подоконниками со зловещей скоростью разрастались кристаллики серого инея, колюче поблескивая в подоконной тени.

Девушка в ярко-жёлтой майке и оранжевых шортах сидела на кровати, бездумно глядя на висящий на стене календарь с котятами. Время от времени по её щекам стекали слезинки, которые она вытирала кончиками пальцев. Словно очнувшись и всхлипно вздохнув, она медленно встала с кровати, увеличила громкость магнитофона, взяла с тумбочки бритвенное лезвие в упаковке, и пошла в ванную.

Набрав в ванну горячей воды, она залезла в неё, не снимая одежды. Сначала, от горячей воды, кожа, как ни странно, покрылась мурашками. Полежав, привыкая к температуре воды, она, не спеша, развернула бритву, бросив обёртку на воду, и некоторое время вертела её в пальцах. Наконец, решительно нахмурившись, она резанула оба запястья, практически ничего не почувствовав. Посмотрев немного на тонкие струйки крови, она полоснула бритвой по локтевому сгибу левой руки. Кровь начала толчками вмешиваться в воду. Разжав пальцы державшие бритву, девушка закрыла глаза и откинула голову на широкое изголовье ванны. Она не обратила внимания, как невесть откуда появившийся на вентиляционной решётке иней начал таять, размазываясь по стене грязными подтёками.

Внезапно в звуки музыки, слышимой ею всё глуше, вклинилась трель телефонного звонка. Телефон звонил не переставая. В её затухающем сознании всколыхнулась мысль: «А вдруг это…» Ухватившись ослабевшими руками за край ванны и скользя ступнями по дну, она попыталась вылезти из воды. В этот момент в квартире погас свет. Телефон ещё несколько раз начинал звонить в равнодушной темноте.

В электрощите на лестничной площадке с тихим треском искрили провода. С обледенелого верха на них капала вода, часть которой, стекая ниже, тут же замерзала вновь.

Число несчастных случаев, самоубийств, и просто странных смертей невероятно выросло. Врачи «скорой помощи» уже устало-равнодушно разбирались с бесчисленными вызовами. Автокатастрофы ежедневно закупоривали дороги изломанным железом, перемешанным с человеческими телами. Иногда люди просто исчезали. Так пугающе легко – были, и вот их нет. Как будто стёрты ластиком. Жизнь промерзала насквозь.

Его хромота усилилась, так что пришлось достать старую трость. Выламывающая боль в правой ноге отупляла все чувства своей постоянностью. Мысли тоже были приглушены болью, поэтому чудовищность происходящего воспринималась смутно-досадливо. Внутренние споры закончились истощённой ничьей.

Небольшая улица была практически пуста. Девочка лет двенадцати, с рюкзачком за спиной, пересекала тротуар, собираясь перебежать дорогу. Увидев её, он нахмурился и, как смог, ускорил шаг. Нагнав её на самом краю тротуара, он положил руку ей на плечо:

«Подожди». – Она дёрнулась и испуганно посмотрела на него.

«Не бойся, – сказал он, спокойно глядя ей в лицо. – Просто подожди».

Девочка начала тревожно озираться, когда шелест приближающегося автомобиля переломался в пронзительный визг, лязг и скрежет. Перевернувшаяся машина на большой скорости протащилась перед ними по асфальту. Проводив её взглядом, девочка обернулась к нему и улыбнулась:

«Ну, вы прям ангел-хранитель!».

Чуть усмехнувшись, он подтолкнул её:

«Теперь ступай».

Помахав ему ладошкой, она перебежала улицу и скрылась в проходе между домов. Посмотрев ей вслед, он повернулся, и явно спеша, пошёл в обратном направлении.

Глубокой ночью он стоял в конце широкого проспекта, пересекавшего почти весь город. Вокруг громоздились недавно заселённые, и ещё строящиеся дома. Холод сжимал его ступни, колюче подбираясь к щиколоткам. Вдруг, выпустив из руки трость, оставшуюся стоять рядом с ним, он глубоко вздохнул и начал расправлять плечи. Сутулость исчезла, и он стал выглядеть выше и мощней. На его морщинистом лице появилось выражение тоскливой печали. Он медленно расстегнул молнию своей ветровки и широко распахнул её. Вокруг него начали кружиться потоки холодного воздуха. Он стоял неподвижно, глядя на тёмные силуэты домов с редкими пятнами освещённых окон. Потом он закрыл глаза и задержал дыхание. В его мозгу стали появляться образы спящих, и не спящих, в своих постелях людей: уютно прижавшаяся щекой к подушке женщина, ребёнок, с торчащими из-под одеяла ногами, развалившийся на спине храпящий мужчина, мечущаяся без сна на смятой простыне девушка…. Мелькание образов учащалось, пока не слилось в единый поток тёплого покоя. Наконец, он выдохнул. Раздался громкий треск. Асфальт под его ногами завибрировал и судорожно содрогнулся.

Он открыл глаза и запахнул полы ветровки. Его шатнуло, но он успел ухватиться и удержаться за стоящую непоколебимо трость. Он снова ссутулился. Казалось, на его лице прибавилось морщин. От его ног в асфальте протянулась широкая расщелина с вогнутыми краями.

Он простоял некоторое время, когда послышались чьи-то спаренные шаги. К нему приблизились две женщины – красивая брюнетка, чьи пышные формы не могло скрыть модное демисезонное пальто, и невзрачная особа, из тех, кого обычно называют «мышками». Они были явно подшофе, и поэтому с лёгкой бравадой в поведении. Брюнетка разглядывала его со смелой открытостью, свойственной красивым женщинам. Потом она спросила:

«Что тут произошло? Что это?», – она указала на расщелину.

Он пожал плечами:

«Понятия не имею. Чёрт-те что творится в этом мире. Хотя, просто не стоит гулять в такое время».

Женщина игриво склонила голову набок.

«Это вы о себе или о нас?».

«Это я – вообще. Риторически, так сказать».

Какое-то время они смотрели друг на друга – он просто рассматривал её мягкие черты, она пыталась представить, что могло так сурово состарить его не дурное, в принципе, лицо. Затем она выпрямилась и деловито огляделась, сказав:

«Впрочем, вы правы – нам действительно пора по домам».

«Всего доброго», – кивнул он на прощание, медленно повернулся, и тяжело похромал прочь.

Глядя ему вслед, брюнетка тихо произнесла:

«Интересно, у него есть хоть кто-нибудь? Хоть кто-нибудь с ним…».

Её подруга отрицательно покачала головой:

«Вряд ли».

Брюнетка жалостливо улыбнулась:

«Бедолага».

«Мышка» задористо прищурилась.

«Жалко стало, да? Ну так догони и приласкай бедняжку. Прояви милосердие».

Брюнетка толкнула её плечом:

«Ладно тебе. Пошли, давай. Мы действительно что-то припозднились».

Спешно стуча вразнобой каблуками, они не заметили, как по асфальту, по направлению к расщелине, тянет холодом.


ОХОТА

Мало что может сравниться с тёплым летним вечером, когда солнце ещё не опустилось за горизонт, но уже скрылось за высотными домами. В эту пору особенно приятно смотреть на женщин и девушек, представляя, как они сейчас придут домой или, наоборот, в гости, обрадовав кого-то одним своим появлением. И кажется, что воздухом, не пронзаемым солнечными лучами, дышится легче.

Именно в такой вечер вышел Стас из хорошо кондиционированного, но всё-таки как-то спёртого пространства кинозала. Несколько раз глубоко вздохнув, он расправил невесть какие широкие плечи, и, не спеша, пошёл по малолюдной улице. Настроение у него было замечательное. Фильм ему понравился, хотя шёл он на него с некоторой опаской; так всегда относишься к экранизации какой-нибудь понравившейся книги. Но фильм был сделан здорово, и не оставлял никакого досадливого осадка. Небольшие отступления от оригинала не раздражали и не вызывали грубые нарекания в адрес режиссера – мол, как ты посмел так изнахратить первоисточник, рожа твоя наглая?! В общем, всё было классно.

Хотя спешить особо было некуда, Стас решил сократить путь и пройти по дворам; просто так, для разнообразия. В этой части города дворы были уютные, с большими деревьями, делавшими их тенистыми и какими-то спокойными. И наверно только законченные жлобы могли выкапывать в таких дворах погреба. И ведь копают, заразы! Шагая по кривым протоптанным дорожкам, Стас прислушивался к доносящимся из окон звукам, создающим фон ни какой-нибудь, а именно вечерней жизни.

Внезапно он увидел, что на балконе третьего этажа стоит красивая девушка с коротко стрижеными обесцвеченными волосами. Хвала тем, кто ставит на балконы щиты, которые на четверть короче самих балконов. Именно благодаря этому, и ещё, наверное, самой девушке, можно было видеть, что на ней надета, не считая ярко-белого белья, только коротенькая облегающая маечка, с яркой картинкой на груди. И какой груди, надо сказать! Стас был глубоко убеждён, что женские ножки не обязательно должны быть «от ушей», но очень желательно стройными и плотными. Именно такие ножки, да ещё и загорелые, выступали (или выпускались? ) из треугольника белой ткани. Стас остановился, откровенно любуясь прекрасным… всем, короче. Глядя на это всё, он получал, вы не поверите, чисто эстетическое удовольствие. Не верите? Ну и….

Заметив, что её с невероятно довольным видом разглядывает совсем незнакомый (и ещё сто лет его не знать! ) парень, она чуть снисходительно усмехнулась, затем подняла руку с выставленным указательным пальцем и «выстрелила» в него. Сделав вид, что она попала, Стас схватился за грудь и повалился на траву. Лучше бы он этого не делал.

Вы наверняка замечали, что в любом дворе найдётся местечко, где из земли торчит либо толстая проволока, либо кусок какой-нибудь арматуры. Проходящие мимо люди обязательно озабочено качают головами: ведь тут дети бегают; не дай бог…. Но почему-то никому из живущих рядом мужиков не приходит в голову взять примитивную лопату и выкопать это дело от греха подальше. Так нет же, не дождётесь. Вот и в этом дворе торчал свой штырь, заросший травой, на которую театрально рухнул Стас.

В череп вломилась острая боль. Мозг буквально растроился на три потока мыслей. Первый – осознание случившейся, и возможно непоправимой, беды. Второй – буйная паника, и мысленные вопли «Не может быть! Нет! Не хочу так!». И одновременно с этим, какая-то циничная часть мозга этак усмехалась: «Ну надо же. Сражён красотой девичьих ножек. Похоже, насмерть. Вот те зашибись!».

Последнее, что высветилось в затухающем сознании – плотно прижатые друг к другу ножки и пошловатая мыслишка: «Эти бы ляшечки, да…».

Очнулся он, само собой, в больнице, с первой мыслю «Приснится же такое, ё-моё!» Однако тут же он понял – ан нет, не приснилось. Потом, естественно, были бодрые слова врачей, всхлипные вздохи матери, риторические вопросы отца «Что тебя занесло в тот двор? И как тебя угораздило так упасть?». У Стаса хватило тяму не раскрывать истинную причину своего падения – за такое загнобят – не откопаешься. Избитое «Шёл. Упал. Очнулся – и вот…» не сошло бы даже за попытку пошутить.

Поэтому Стасом была бессовестно оклеветана некая бродячая собаченция, которая якобы внезапно набросилась на него с рычанием, и он…. Ну, понятно. Согласитесь, лучше выслушать распинания в адрес соответствующих служб, чем быть признанным за озабоченного придурка-эротомана. А ведь признали бы, на гуще не гадать.

Иногда его навещали друзья-приятели; изредка с ними приходили девушки. К сожалению, у Стаса не было «своей» девушки, которая прибегала бы в больницу, искренне озабоченная его состоянием. Это печалило.

У него, конечно, бывали девушки; но отношения с ними, почему-то, не заходили дальше «начального» уровня. У Стаса однажды даже возникла дурацкая мысль, что в своих отношениях с девушками он похож на «чайника», который пытается добраться до высшего уровня сложной компьютерной игры. Глупо, конечно, но похоже. Обычно, девушки грациозно ускользали от него к другим… «спецам» в этой «игре».

В трёхмесячном больничном периоде у Стаса было только одно светлое пятно. Нет, пятно – это грубовато. Скорее, солнечный зайчик. Именно так. Это была девчушка шести-семи лет, навещавшая с матерью пожилого соседа по палате. Наверное потому, что он был самый молодой в своей палате, она в несколько своих приходов разглядывала его с явным сочувствием. Это было довольно мило. А однажды она подошла к нему, и, чуть смущаясь, протянула ему что-то в ладошке.

«Вот. Я сделала эту „фенечку“ специально для вас».

Стас слегка удивился:

«Для меня? Но почему?».

Приблизившись почти вплотную, девочка сказала тихо и серьёзно:

«Понимаете, моя бабушка – вроде как колдунья. И все мои „фенечки“ она заговаривает на здоровье и удачу».

Стас хотел что-то сказать, но она спешно его перебила:

«Вы можете не верить в это. Просто носите, ладно?». – о Она смотрела на него с такой искренностью, что надо было быть последним жлобом, чтобы не принять такой подарок.

Стас протянул ей руку, и пока она тонкими пальчиками крепила «фенечку» на его запястье, он смотрел на её симпатичное серьёзное личико, в обрамлении чёрных густых волос, не часто встречающихся у детей. Когда она закончила, он решил её спросить.

«А тебя бабушка учит чему-нибудь такому?».

Девочка покачала головой:

«Пока нет. Она сказала, что когда я… ну… достаточно вырасту, она начнёт меня учить».

Стас чуть улыбнулся:

«А ты будешь доброй колдуньей?».

Девочка задумалась, потом пожала плечами.

«Не знаю, – честно призналась она. – Там видно будет».

Сражённый такой честностью, Стас рассмеялся:

«Надеюсь, в любом случае мы будем на одной стороне».

Девочка тоже улыбнулась:

«Да. Конечно».

В этом эпизоде с «фенечкой» было что-то такое тёплое, что Стас понял – он никогда не сможет снять эти разноцветные бисеринки с руки. Он и не подозревал, что не смог бы сделать это, даже если бы захотел. Даже с маленьким колдовством, знаете ли, не пошутишь свысока. Будьте уверены.

Ну а потом был, так называемый, реабилитационный период. Это когда почти постоянно болит голова, и ничего не можется делать. В институте пришлось взять академический отпуск «по состоянию здоровья», будь оно… ладно. Стас просто изнывал от вынужденного безделья. А вам бы понравилось ничего не делать всю долгую зимнюю пору? Понравилось бы? В таком случае, с прискорбием вынужден признать, вы – законченный придурок. Уж не обессудьте.

К весне Стас более менее оправился, и мог вовсю порадоваться весеннему «распусканию» женских прелестей. Да здравствуют мини-юбки! Ура! Несмотря на то, что именно этим прелестям он обязан дыркой в черепе, Стас отнюдь не потерял к ним интерес. Не настолько сильно он ушибся, надо полагать.

В общем, лето он встретил практически в полном здравии. О травме напоминали только нечастые головные боли, да внезапные приступы раздражительности, неприятно удивлявшие, в первую очередь, его самого. А в остальном, пре…. Но никакой «прекрасной», к сожалению, так и не было.

Губастенькая сокурсница Алла, с которой у Стаса вроде бы чего-то там наклёвывалось, скорее всего, не сочла простую травму головы достаточной причиной для долгого отсутствия внимания к ней. Вот если бы Стас, героически преодолевая головокружение и тошноту, названивал ей из больницы дважды, а лучше трижды в день, это было бы да. А так…. Ну вы понимаете.

Да и зачем ей больной на голову, когда здоровых раскрасавцев – только дай… в смысле – знать. Да. Стас это прекрасно осознавал, и старался особо не отягощаться печальными мыслями. Правда, получалось это у него с переменным неуспехом. Некоторые вещи невозможно выкинуть из головы, даже имея в ней дырку. Тоска по нежности – именно такая докучливая штука.

И почему практически любому мужику хочется, чтобы какая-нибудь симпатичная, но чужая стала ему родной и нежной исключительно для него? Выявить бы причину, и ампутировать к чёртовой матери. Жизнь бы, наверное, полегчала. Но может не стоит? Человеческой натуре не угодишь.

И вот опять на всё наступило лето. Снова лёгкие ткани мало что скрывали, радуя и дразня одновременно. Девушки опять надевали макси-мини-юбки, и одновременно досадовали друг дружке на «этих жлобов», якобы раздевающих их глазами. Что ж вы хотите, милые?! И красотой ножек блеснуть, и чтоб выше коленочек ни-ни?! Нереально, родные!

В общем, большей частью мужского населения овладела охота, которая, как известно, пуще неволи. И пусть девичье-женская гвардия не притворяется, что ей это досадливо неприятно. В это даже подростки не поверят. Ну а мы тем паче.

Стас довольно много гулял по городу, предпочитая затенённые стороны улиц, где не припекало солнце, и откуда было замечательно привольно разглядывать облитых ярким солнцем не менее ярких девушек. О боги, какое это счастье! Кто там усмехается? Позор евнухоидным моралистам! А про грех даже не заикайтесь. Руки прочь от несвятого, но блаженственного!

Конечно, всю эту визуальную усладу Стасу немного омрачало то, что все эти прелести оставались отчуждёнными ему. Обидно, досадно, но ладно. Будет и на его улице…

Не знаю, как там насчёт праздника, а вот чёрт-те что, и без всякого бантика, начало происходить на его улице в самый разгар тополиного распушения. Самое подлое в этом чёрт-те чём было то, что замечал это только Стас. И вполне логично, согласитесь, Стас решил, что он всё-таки серьёзно повредился мозгой, несмотря на все заверения врачей. Радости в этом осознании было, сами понимаете, с Гулькин шиш, а оптимизма – и того менее; хотя куда уж меньшей?

А вытворялось на улице, в натуре, сущее безобразие. По крайней мере, так виделось Стасу. А виделось ему, что время от времени по улице шныряют ублюдочного вида хмыри, стреляя друг в друга… из указательных пальцев. Ну прям как дети.

Можно было подумать, что они сбежали из дурдома, если бы эти типчики не могли преспокойно проходить сквозь стены, машины, и даже ничего не подозревавших людей. Короче, по всем признакам – это были призраки. Зацените стишок! Но, несмотря на всю их призрачность, после их «пальцевых выстрелов» на асфальт падали настоящие стреляные гильзы. А застреленные таким макаром призраки мгновенно растворялись в воздухе, успев, однако, продемонстрировать омерзительный процесс разложения. Тошнилово полное.

И всё это шизоидное безобразия Стас наблюдал практически каждый до одури душный день. А такими были все дни. Лето выдалось крайне засушливое. Стас решил игнорировать эти видения; по крайней мере, попытался. Но поди, проигнорируй, когда всякая призрачная тварь норовит вылезти из-под земли пред ваши светлы очи, и выкинуть чего-нибудь препаскудное. Не захочешь – заметишь.

Со временем, Стас поневоле заметил различие между этими «вольными стрелками». Получалось – типы с крючковатыми носами и здоровыми подбородками «охотились» на субтильного вида уродцев, с выпученными глазёнками. Естественно, не за какую сторону Стас «болеть» не собирался. Пропади они обе пропадом.

Неизвестно точно, кто там «располагает», но делает он это хреновей некуда. Иначе как объяснить то, что Стас всё-таки был втянут в разборку между призраками. Можно сказать – влип по самое «не балуй».

Стас шёл домой, предвкушая, что залезет под прохладный душ, и не вылезет до самого ужина, когда к нему под ноги грохнулся подраненный призрак и жалобно проскулил:

«Ох. Помоги, мил человек. О милосердии молю».

Это было до того дико, что Стас даже не смог удивиться. Он спросил растерянно:

«А что делать?».

«Защити!», – проверещал призрак.

В `этот момент чёрт-те откуда появились двое жлобных тварей, и с самодовольными улыбками начали по-блатному развязно приближаться к жавшемуся к ногам Стаса уродцу. Внезапно Стас почувствовал что-то вроде праведного гнева. Не думая, как это выглядит со стороны, он шагнул навстречу этим двум жлобам и грозно, насколько смог, сказал:

«Не троньте его, уроды!».

На ублюдочных мордах проявилось что-то вроде удивления. Один из них проговорил с растягом:

«Ты чего, человек, оборзел совсем? Да мы ж тебя…».

Стас резко выкинул вперёд правую руку и ткнул пальцем в их сторону.

«И думать не моги, расшмаляю как собак!».

В первый момент он подумал, что их напугала его угроза (кто бы мог предположить), потому что они явно выглядели напуганными. Но потом он увидел, что они с неподдельным ужасом пялятся на «фенечку» на его запястье.

Стас уже давно привык к ней, и практически не замечал эту ниточку бисеринок. И только увидев реакцию нечисти на один вид «фенечки», Стас вспомнил слова симпатичной девчушки про бабушку-колдунью. Вот и не верь после этого в…. Вот именно.

Стас сделал ложный выпад в сторону призрачных отморозков, и они, в ужасе, шарахнулись от него, и растворились в воздухе. Их «дичь» тоже исчезла, что Стасу было только в облегчение.

Однако наслаждаться спокойной уверенностью в себе Стасу довелось всего ничего. На следующий вечер к нему явился, так сказать, на разбор ни кто-нибудь, а призрачный пахан, авторитет. Ага. Со всеми понтами. Когда Стас вошёл в свой подъезд, он вынырнул из-под лестницы и встал на пути. Оглядев Стаса с головы до ног, он усмехнулся и спросил:

«Это ты, что ли, защитник сирых и убогих?»

Стас пожал плечами:

«Возможно. А что?».

Как ни странно, но Стас чувствовал только усталую досаду на участившиеся встречи со всякой нечистью. То, что он окончательно спятил для него было очевидно и несомненно. Время от времени косясь на «фенечку», призрак спросил:

«Как тебя зовут?».

Поколебавшись, Стас назвал своё имя. Стараясь говорить тихо и даже нежно, призрак приблизился к Стасу почти вплотную.

«Послушай, Стасик, солнышко моё, не лезь в наши дела, падла. Я ж тебя порву просто, зараза ты такая».

Стас вдруг почувствовал, как в нём поднимаются гнев, злоба, раздражение. Он шагнул к призраку и зло выпалил:

«Значит так, мне ваши дела и на фиг не упали, понял?! Вы, гады, шарахаетесь по моей улице, и ещё имеете наглость меня стращать!».

Повинуясь внезапному порыву, Стас ткнул в сторону призрака указательным пальцем и сказал «пиф-паф». Призрак, отшатнувшись, загнулся, схватившись за живот, а на бетонный пол со звоном упала гильза. Немного ошалев от неожиданности, Стас машинально поднял гильзу, и увидел, что пистон у неё ярко-зелёного цвета. Усмехнувшись, он швырнул её в призрака и посмотрел на свою правую руку.

«Скажи спасибо, тля, что она газовая. Ещё раз кого из вас увижу – расстреляю по-македонски. Изыди, короче. – Стас начал подниматься по лестнице, но обернулся и сказал: – Да, чуть не забыл – сам ты падла».

С тех пор, как вы понимаете, видения призрачной охоты Стасу не досаждали. А вот его «охота» до девушек росла с каждым летним днём. Он даже подумывал о том, чтобы сходить в тот злополучный для него двор и попытаться найти обладательницу замечательных ножек. Но потом он решил, что лучше ей остаться просто приятным безымянным воспоминанием.

В общем, жизнь устаканилась, и пошла прежним курсом – невесть куда. Стас «перебивался» мимолётными… Ну вы понимаете. И всё-таки хотелось чего-то большего. Не в смысле объёма, а…. Хотя…. И всё же, славься жаркая пора! Однажды вечером, стоя у открытого окна, Стас увидел, как на один из балконов стоящего напротив дома вышла девушка. Поскольку Стас находился тремя этажами выше её, ему было прекрасно видно, что она одета…. Вы не поверите.


РАСЩЕПЛЕНИЯ

Ты – без пяти покойник. Ты точно знаешь о своей скорой смерти, и это не пугает, не волнует, не скоблит тебя ни в малейшей степени. Твоё отношение к собственной смерти можно определить словами «Уже не прочь». И это при том, что тебе – чуть за сорок и ты, в принципе, здоров. По сути – ты уже мёртв. Просто твой организм всё ещё функционирует, в затухании, но ты уже не очень-то живёшь. Нет, ты не «живой труп». Ты просто – всё меньше живой.

***

Это был очередной небольшой провинциальный город. Сколько их уже было таких? Чёрт его знает! Можно было бы сказать, что он давно сбился со счёту; но никакого счёта он никогда и не вёл. И все они так похожи один на другой: с этими двухэтажными «уже не бараками» (но, хоть убейте, ещё никак не нормальные дома), в сравнении и соседстве с которыми «хрущёвки» смотрятся как-то современно (но в том-то и заусенца, что «как-то» ), а с теми и другими смотрятся совсем уж несуразно ДК с колоннами.

И весь этот обветшалый советик испрыщён выставлениями религиозности – новодельные церкви, часовни, и просто кресты. Везде кресты. На холмах, на выездах из города, на перекрёстках, которые, того и гляди, по местному законодательству, будут переименованы в «перепутья», дабы не поминать что-то «крестное» всуе.

Среди хилых признаков современности – как то спутниковые тарелки на облезлых стенах домов (а то и просто на балконах), престарелые иномарки, яркие упаковки в ещё советских витринах – в таких городах есть и приятно-удобное. Например, можно найти магазин, где продают свежих, горячих кур-гриль. И разнообразие видов хлеба тоже радует, что ни говори.

Найти заброшенный дом труда не составило. Это был обветшалый барак на несколько квартир. Он устроился в самой дальней от улицы комнате, которая всё ещё сохраняла видимость закрытости от окружающего мира. С удовольствием съел больше половины курицы с душистым мягким белым хлебом, припивая колой из литровой бутылки.

Наевшись, он некоторое время просто сидел, привалившись спиной к стене с ошмётками некогда жёлтых обоев, наслаждаясь ощущением сытости. Потом он осмотрел место, где сидел, и решил, что тут же можно и лечь. Сняв потрёпанные кроссовки, он вытащил из своего рюкзака толстое, довольно чистое, сиреневое махровое полотенце. Пристроив рюкзак на роль подушки, он улёгся на левый бок, лицом к стене, накрыл голову полотенцем, и, повозившись, засунул руки под куртку, почти подмышки. Полотенце на голову – это привычка с детства: он мог уснуть, только укрывшись с головой, и только на левом боку. Вскоре он уснул, успев решить, что завтра надо будет помыться в протекающей через город реке.

***

Ты давно осознал, что понятия Хорошо и Плохо есть чистой воды абстракции. Сначала, с неудовольствием – потому что так удобно было оперировать этим понятиями, которые казались такими конкретными, – ты засомневался. Ну, как может быть неоспоримым то, что допускает формулировку «Что одному – хорошо, другому может быть плохо»? А потом ты понял, что это и есть признак абстрактности. Но люди никогда не признают, что это – абстракция. А вся проблема, на твой взгляд, в том, что люди взрослеют только частями; причём, только физическими, в большинстве своём. Да, это ребёнку надо объяснять «что такое Хорошо и что такое Плохо» с чётким разделением. Но потом, взрослея, человек должен понимать, что не всё с этим так однозначно. Но не желает понимать. Зачем «заморачиваться» и лишаться того, что так удобно? Чёткое разделение на чёрное и белое – облегчает существование умеренно мыслящего человека. А таких – большинство.

Да и понятия Добро и Зло – тоже не так конкретны, как хотелось бы. Только это из тех вещей, в которых людям нужна строгая определённость. Вот они и стараются упорядочить абстракцию. На твой взгляд, это сродни тому, как в неустойчивое корыто с водой плеснуть мазута, а потом стараться, чтобы пятно мазута оставалось у одной, «правильной», стороны. И это при том, что «правильность» сторон регулярно меняется. Вот этим, помимо прочего, человечество и занимается всю свою историю – гоняет мазутные пятна по ограниченной водной поверхности.

***

Прежде чем пойти искать место на берегу реки, где можно спокойно помыться, он зашёл в магазин и купил чистое бельё, футболку и носки. То, что сейчас было на нём – всё провоняло и вызывало омерзение даже просто при мысли об этом. Выкинуть! Он жаждал избавления от своей близкой к ублюдочности «прогрязности».

В магазине он вынужден был констатировать, что деньги у него иссякают до мизера.

Недалеко от окраины он нашёл место, где, за рядами гаражей, берег реки зарос густым кустарником, и там он довольно долго мылся в прохладной воде, с удовольствием стирая с кожи вонючую маслянистость телесной нечистоты. Потом, довольно большими ножницами, он обрезал ногти и бороду. Когда-то он читал «Палая листва» Маркеса, где герой обрезал бороду ножницами, отчего она у него пушилась; но в его случае борода, с обилием седины, была жёсткой, колючей. Что ж, каждому своё.

Ощущение чистого белья было замечательным. И даже отнюдь не чистая верхняя одежда, которую он только пошаркал мокрой рукой, не портила этого приятного ощущения чистой ткани на чистом теле.

Он возвращался в центр города по неширокой улице частного сектора, где из переулка выбежали две девчонки, лет десяти-двенадцати на вид; по крайней мере, судя по росту и тоненьким ножкам. Он специально не смотрел им в лица, чтобы, не дай кто там есть, им не вспугнулось. Ведь сейчас насчёт педофилов… ну, вы знает. Вообще-то, девчонки ему нравились. Как вид. Без малейшей сексуальности, естественно. А что? Милейшие создания, между прочим. По крайней мере, если смотреть на них на расстоянии.

Увидев его, они резко остановились, неуверенно переминаясь на месте, словно их ноги в принципе были неспособны на неподвижность. Всё так же, глядя мимо них, не меняя темпа шага, он перешёл на другую сторону улицы и пошёл дальше, заставляя себя не оглядываться. А вообще, чёрт знает что такое! Нельзя посмотреть на ребёнка и улыбнуться от чего-то приятного, вызванного видом симпатичного и дарующего надежды создание. Шиза!

Практически в любом городе есть улица Ленина. И она всегда достаточно длинна, чтобы на ней был дом номер 16. И если этот дом – жилой, в нём обязательно будет квартира номер 4.

В этом городе это была кирпичная «хрущёвка», с продовольственным магазином на первом этаже, так что четвёртая квартира была на втором этаже. Дверь подъезда не была даже железной, не говоря уж о кодовом замке или домофоне; она висела на полутора петлях, вызывая раздражённый интерес насчёт срока своего падения.

Поднявшись по пологим ступеням в обрамлении ободранных панелей грязно-светло-зелёного цвета, он встал перед железной, грубо сделанной, дверью с большой трафаретной четвёркой некогда белого цвета. Он простоял перед дверью минуты три, прежде чем позвонить.

Дверь открыла миловидная девушка небольшого роста, в возрастной неопределённости «в районе двадцати». Одета она была в лёгкий халат персикового цвета, чуть не доходящий до колен со слегка более тёмными чашечками.

Как только дверь открылась, он ощутил тот самый щелчок, после которого всегда всё было как надо.

– Привет, – сказал он, переступая порог и закрывая дверь.

– Привет, – тихо ответила девушка. Ни в её тоне, ни в её взгляде не было ни малейшего недоумения, которое, вроде бы, должно безусловно быть. Так было всегда – его принимали как нечто само собой разумеющееся. Когда случался щелчок при открывании двери квартиры номер 4, дома 16 по улице Ленина.

Закрыв за собой обе двери, он снял рюкзак, поставил его на пол, старательно вытер кроссовки о коврик и прошёл из прихожей в большую комнату. Квартира была двухкомнатной, что называется «большой трамвай».

– Найдётся, что поесть? – спросил он, обернувшись к девушке, которая стояла в дверях прихожей, глядя на него с каким-то слабым интересом.

– Жареная картошка, – ответила она. – Подогреть?

– Да. И чай, пожалуйста.

Она прошла на кухню. Глядя ей вслед – куда-то в район талии, а потом, намеренно уведя взгляд от ягодиц, на шею и плечи, где колебался толстый «хвост» тёмных волос, – спросил:

– Тебя как зовут?

– Марина, – ответила она, не оборачиваясь. – А тебя?

– Артур, – назвал он первое пришедшее на ум имя.

– Не Пирожков, часом? – на этот раз она обернулась, чтобы взглянуть на него с насмешливо-вопросительным выражением.

– Нет, – ответил он несколько недоуменно. – А почему именно эта фамилия пришлась тебе к моему имени?

На этот раз она посмотрела на него с лёгким удивлением, потом отвернулась к плите, сказав:

– Не бери в голову. Издержки просмотра зомбоящика.

Он сел за стол. Марина включила стоящий на кухонном столе электрочайник, достала из шкафа бокал и пакетик с чаем, спросила:

– Тебе сколько сахара?

– Четыре ложки, пожалуйста.

– Сладкоежка?! – искренне улыбнулась она.

– Ага! – улыбнулся он в ответ.

Пока подогревалась картошка и закипал чайник, Марина нарезала мягкий, чуть серый, ароматный хлеб.

– Одно из немногого, что мне нравится в нашей современности – это разнообразие вкусов хлеба, – сказал он, с явным удовольствием вдыхая запах взятого им куска.

– Моя мать говорит то же самое, – сказала Марина.

Подав ему тарелку с картошкой и бокал дымящегося чая, Марина спросила:

– Солёные огурцы дать?

– Да, пожалуйста.

Он размеренно ел, получая удовольствие от сочетания горячей картошки и хорошо маринованных огурцов, и ощущением кипятка мягким нёбом и горлом. Она сидела напротив, глядя на это с чуть подёрнутым чем-то спокойным выражением. В конце концов, она тихо сказала:

– Шиза какая-то.

– Что именно? – спросил он, проглотив прожёванное и поднося бокал к губам.

– Да вот это всё, – сказала она, не меняя тона. – Приходит незнакомый мужик; я его мало, что впускаю, так ещё и кормлю. Того гляди, он секса потребует, так я и это ему со спокойной душой дам. Ни дать, ни взять – шиза.

– Не волнуйся. Секса я не потребую, – сказал он, прежде чем откусить хлеб.

– А что так? – спросила она с оттенком того выражения, значение которого у женского пола – любого возраста – всегда так трудно определить с точностью.

Сделав большой глоток, он сказал:

– Видишь ли, я подвинут на больших титьках. С юности. Если не с детства. Так что размеры меньше третьего… – он снова хлебнул чай.

– Стало быть, я не в твоём вкусе. А то бы….? И дала бы? – в вопросе был оттенок опасения.

Он утвердительно кивнул. Если он хотел – он получал. Кое-где по этому адресу проживают чертовски титястые особы. Впрочем, сказать по правде, он иногда «пользовал» и вполне «средненьких». Но это никогда не было насилием. И всегда достаточно зрелых. Молоденьких – никогда. Он, конечно, циник, но не изверг. Марина была ему очень симпатична. Он как-то понимал, что она – не девственница, и секса не чурается, но он не хотел с ней, даже если бы не по прихоти (а всё-таки, всё, происходящее от него по этому адресу, было не естественно).

Поев и поблагодарив, он спросил:

– Деньги найдутся?

– Тысяч шесть, наверное, – ответила Марина, чуть прикинув в уме.

– Я возьму четыре. Будь добра.

Марина пошла за деньгами в дальнюю комнату. Когда она вернулась, он уже стоял в прихожей, надевая рюкзак. Она протянула ему несколько пятисоток.

– Вот.

– Спасибо. – Он взял деньги и, не считая, сунул в карман куртки. Он был уверен, что там – восемь купюр.

– Ты ещё придёшь? – спросила она трудно определяемым тоном.

– Нет. Я в вашем городе проходом.

– Честно говоря, это успокаивает, – сказала она всё тем же тоном.

– Прощай.

– Угму, – буркнула она, кивнув.

Спускаясь, он слышал как Марина, с лёгким лязгом, закрыла железную дверь, а потом, еле слышно, внутреннюю. Он не знал, что происходит с его «хостами» после его ухода, но почему-то был уверен, что остаётся всё нормально. Даже с теми женщинами, которые… подчинялись его желанию. Это – неправильно, конечно, но не патологично, в принципе.

И в этом городе ему повезло. В предыдущем по адресу живёт конченый алкаш, так что с «домашней кухней» вышел облом. Да и на подростков натыкаться приходилось. И на пустые квартиры. Что ни говори, повезло.

Ты таки запал на девку! Понра-а-авилась ведь?! Захотел же?! Да, ты не стал её «пользовать». Но ведь не отказался бы, если бы «нормально»? И отсутствие больших титек не испортило бы тебе «обедни». Так ведь?! Да, ты осознаёшь, что, по возрасту, она тебе в дочки годится. Но вспоминаешь ты её совсем не по-отцовски.

И как было бы здорово спать, голым, в постели с ней, а не одетым чёрт-те где и чёрт-те на чём. И, накрывшись одеялом с головой, ощущать тепло и запах её тела. Это тебе не с полотенцем на роже спать. Да и просто, что бы рядом… проживать…

Ладно, не хочешь «брать грех на душу» – и хрен с тобой! Иди, вон, хоть сдрочни, прикинув – брито у неё ТАМ, или нет. Хоть какое-то удовольствие. И топай дальше с ощущением собственной – абстрактной, между прочим – «хорошести».

Ему нравилось ходить по ночному городу. В небольших городах по ночам ездит очень мало машин. И прохожие – редки. Есть что-то приятное в пустоте, заполняющей междомовое пространство. И сами дома с глянцево-чёрными бельмами окон воспринимаются как вместилища (если не влагалища) жизни: известно, что внутри их – человеческое тепло, запахи, тела, и всё это вне сознания. Но это что-то типа «вещи в себе»; то, что просто знаешь, вне испытанного опыта «познания» конкретных квартир. Правда, редкие освещённые окна вносили некоторый диссонанс в это восприятие, но не критично; что-то типа мелкого нервного тика на лице покойника, близь уха.

Увидев явно новую автобусную остановку на неширокой улице, он решил немного посидеть, расслабить ноги и подышать приятно тёплым воздухом, не отвлекаясь на переставление ног в определяемом направлении. Напротив стоял двухэтажный, довольно длинный, дом, из тех, что уже не считаются бараками (на втором этаже даже были маленькие балконы), но что-то мешает воспринимать их как полноценные дома. Ни одно окно в нём не было освещено.

Через некоторое время обозначилось присутствие людей – из междомового прохода донеслись голоса людей, заставив его недовольно поморщиться. Вскоре на улицу вышагнули два явно пьяных мужика – один постарше, с бородой, другой – парень, возраст которого, тем более ночью, трудно определялся из-за субтильного телосложения. Они о чём-то спорили, на повышенных тонах, но разобрать суть было невозможно, да и не очень-то хотелось.

Немного пройдя вдоль дома они, начали пихать друг друга, явно скатываясь в драку. Которая вскоре и понеслась вовсю. Обменявшись ударами, а так же претензиями на оные, и пошатавшись в уклонениях от них, двое пьяных сцепились и завалились на асфальт. Бородатый, будучи здоровей, быстро подмял субтильного под себя и принялся душить. И было как-то понятно, что он намерен довести дело до конца.

Раздражённо вздохнув, он полез в рюкзак и достал достаточно большой нож в кожаных ножнах. Достав нож, он положил ножны на скамью и не спеша пошёл на другую сторону улицы.

Подойдя к дерущимся, он увидел, что парень (хотя вблизи стало видно, что он не так уж молод) задушен уже до предела сознания. Взяв нож за широкое лезвие, он вложил рукоять в конвульсивно дёргающуюся правую руку парня. Ощутив рукоять, парень вцепился в неё с явной ажитацией и тут же всадил нож в бок бородатого. Бородач отпрянул от него с удивлением на лице, с явным неверием в происходящее. Парень ещё дважды воткнул ему нож в живот, напоследок вытащив его «с протягом», после чего отбросил нож в сторону и отполз к стене дома, глядя на соперника с каким-то неопределённым, смешанным выражением. Бородач завалился на бок, явно теряя сознание.

Коротко взглянув на двух пьяных недоумков, чья дурь обернулась в серьёзные проблемы для обоих, он поднял нож с тротуара, присел рядом с порывисто дышащим бородатым и старательно вытер кровь с лезвия о рукав его рубашки. Потом, не оглядываясь, он вернулся к остановке, не спеша вложил нож в ножны, положил его в рюкзак, который затем старательно, и так же не спеша, закрыл на ремешок и завязал.

Закинув рюкзак на плечи, так и не оглянувшись, он пошёл прочь. Нужно было поскорее уйти с этой улицы, так что он свернул на первом же перекрёстке. Потом он ещё несколько раз, бездумно, сворачивал на какие-то улочки, даже не «заметая следы», а просто стремясь уйти от места происшествия, которое испортило ему приятную ночную прогулку.

Он не размышлял о том, правильно ли он поступил, не «взвешивал» – чья из жизней двух этих мудаков более «ценна». Какая там к чёрту «ценность»?! Без разницы – кто бы кого убил. А если бы бородач, всё-таки, не придушил замудонца? Но сомнения его не терзали. Почти никогда. И уж точно не в этот раз.

Надо было найти место, где провести остаток ночи, а завтра с утра уйти из очередного города к очередному…

***

Я знаю, что я – шизик. А кем ещё может считаться человек, который думает о себе то во втором, то в третьем лице? И который однажды ушёл из дома, и бродит, невесть зачем, по городам. И спокойно относится к тому, что случается по адресу. И не мало, чего ещё ненормального спокойно воспринимающий. Расщепленец – самое точное определение.

Знаю, что без пяти покойник. Вот только – без пяти чего? Недель? Месяцев? Лет? Городов? Скоро, оказывается, – чертовски растяжимое понятие. По крайней мере, в моём случае. Или это не знание, а надежда? Не прочь умереть. Уже хочется. Довольно давно. И всё больше. А покончить с собой – кишка тонка. Вот и топаю… Шиза…


СПАСЁННЫЙ

Морг. Глубокая ночь. Плотный, коротко стриженый парень в белом халате – студент Медакадемии, подрабатывающий ночным сторожем – сидел за столом, читая детектив. Внезапно из помещения, где лежат трупы, донеслись звуки какой-то возни, бормотания и шлёпанье. Несмотря на крепкие нервы и точное знание того, что приведений не существует, парень всё-таки покрылся мурашками, смоченными холодной испариной. Как ни странно, но ему немного полегчало, когда в дверях появился тощий, испитого вида мужик, кое-как завёрнутый в простынь, и с биркой на щиколотке.

Подходя к столу, он просипел:

«Слышь, ты, медработник хренов, вы там жмуров наморозили немерено. – Не дождавшись ответа, он начал распаляться: Нет, ты понял?! Там все мёртвые!».

Придя в себя, и даже ощутив некую комичность ситуации, парень тихо спросил:

«А ты чего?».

«А я выжил! – гордо выпалил мужик. – Я выносливый!».

Парень неопределённо кивнул. Упёршись в стол руками, мужик попытался принять позу обличителя.

«Это что ещё за вытрезвитель такой, где чуть перепивших людей морозят на смерть? Это что, тайная политика государства по искоренению алкоголизма? Мол, заморозим всех алкашей втихую – и вся недолга».

Поморщившись от алкашного пафоса, парень решил охладить этот «праведный» пыл с запахом перегара. Откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, он сказал:

«Это не вытрезвитель, милейший. Это – морг, чтоб ты знал».

Мужик ошарашено вытаращился:

«Морг?».

«Он самый, – кивнул парень. – И инородное тело здесь – только твоё. А со всеми остальными – всё как положено».

Мужик растерянно огляделся по сторонам.

«А я как здесь оказался?».

Парень пожал плечами.

«Скорее всего, на носилках, вперёд ногами, – предположил он. – Вот уж воистину – мертвецки пьяный».

Мужик встрепенулся:

«А может, у меня клиническая смерть была. А вы не разобрались – и в морг меня. А я воскрес!».

«Аминь», – бормотнул парень.

Мужик зябко поёжился.

«Слушай, а медицинского спирта тут не найдётся? Для согреву. А то я в натуре дуба дам».

«А не будет ли с тебя? – протянул парень. – Ты точно когда-нибудь очнёшься с бодуна в заколоченном гробу. Вот будет номер – что ты помер».

«Типун тебе на язык», – огрызнулся мужик. Потом снова начал канючить: «Мне б только чуток. Озяб я у вас».

Парень покачал головой.

«Могу формалина накапать».

«А что это такое?».

«Жидкость для обработки покойников. Как, глотнёшь?».

Мужик призадумался, потом поинтересовался:

«А он на спирту?».

Парень закатил глаза. Затем, оглядев эту худую пародию на римского сенатора, он достал из-под стола небольшой термос.

«Вот чай горячий – тоже согревает. Небось, давненько не пил. Давай, вспомни детство».

Обречённо вздохнув, мужик принялся осторожно отхлёбывать обжигающий чай.

За дверью в «покойницкую», прислушиваясь к разговору двух человек, стоял хмурый Ангел. «Последний раз этого козла спасаю, – мрачно подумал он. – Загнобился уже. И дался Ему этот алкаш конченный!». Ангел попытался в сердцах сплюнуть, но ничего не вышло. «Нет, мудило из мудил, а вот промысел, видишь ли, в нём Господень. Это ж надо!» Поморщившись, он посмотрел на мёртвые тела. «То ещё местечко. Пора убираться отсюда. Я своё дело сделал. Не устраивать же ещё такси этому говнюку». И подняв светлые очи вверх, Ангел исчез.


ФАУНА
(В мире животных)

Приятно, всё-таки, не спеша прогуливаться в поздневечерних летних сумерках, находясь в состоянии лёгкого опьянения. В воздухе уже достаточно свежести, чтобы дышалось незаметно-свободно. Но молодому самцу мешало расслабленно шагать жгучее желание помочиться – выпитое за вечер настойчиво требовало выхода. Как назло в этом районе новостроек не было не то что деревьев, но даже хилых кустиков. В конце концов, стало совсем невтерпёж, и он поспешно направился к углу ближайшего дома.

Суетливо покопавшись в ширинке, досадуя на спутавшиеся ткани одежды, он, наконец, смог насладиться долгожданным процессом высвобождения. Кто-то из мудрецов был абсолютно прав, сказав, что оправление малой нужды – есть самое приятное и безопасное удовольствие в этой жизни. Но как всегда в этой самой жизни обязательно что-то должно помешать получению удовольствия. Процесс обмачивания настенной штукатурки был в самом разгаре, когда сзади раздался спаренный перестук явно женских каблучков. Как назло! Немного нервничая, он успел-таки «закончить дело», и даже застегнуть замок ширинки к тому моменту, когда его «передний экстерьер» попал в поле зрения двух молодых особ.

Это были две симпатичные молодые самочки. Правда, одна из них была не ахти какая – её сложение как бы остановилось на подростковом уровне, что совсем не соответствовало её очевидному возрасту. Зато другая была явно из породистых. Приличных размеров грудь под облегающей ярко-оранжевой маечкой, слегка округлый животик, обтянутый чёрной мини-юбкой, плотные руки и ноги без особо выпирающих локтевых и коленных суставов, симпатичное, даже более того – красивое, личико в обрамлении светло-русых волос. В общем – милашка, лапочка.

Чувствуя совсем лёгкое смущение оттого, что был застигнут за не совсем приличным делом, он изобразил подобие реверанса, пару раз шаркнув ногой в сторону обмоченного им угла, как это делают практически все справившие нужду животные.

«Прошу простить мне великодушно, милые барышни, что вы стали свидетельницами моего безобразия. Стыжусь, раскаиваюсь, молю о снисхождении».

«Не вы первый, не вы последний, милостивый государь, кто безобразит на это многострадальный угол, – в тон ему ответила „лапочка“, лицо которой было озарено лёгкой улыбкой и выражением позабавленности. – Но поскольку мы живём не в этом несчастном доме, который когда-нибудь рухнет, подмытый бесчисленными кубометрами спиртосодержащих испражнений, претензий к вам у нас не имеется».

По достоинству оценив её ответную реплику, он мотнул головой в настоящем офицерском поклоне, попытавшись стукнуть каблуками кроссовок и вовремя сдержавшись, чтобы не ляпнуть «Честь имею!».

Самочки, молча улыбнувшись, явно давая понять, что никакого продолжения их диалога не будет, повернувшись от него, пошли своей дорогой. Проводив взглядом обтянутые тканью, крутые, грациозно переминающиеся при ходьбе ягодицы «лапочки», он запрокинул голову и изобразил беззвучный вой. Затем он, с удовлетворением, убедился в отсутствии «обязательных» капель на джинсах и кроссовках, и продолжил свой путь, наслаждаясь ощущением лёгкости и некоторого возбуждения, вызванного мимолётной встречей с чертовски аппетитной «лапочкой».

***

Войдя в квартиру, в которой пока обитала одна, поскольку мать «отпускалась» в Анталии с очередным «полновесным» мужиком, «лапочка» зажгла везде свет. Прежде чем раздеться, она занавесила все окна; этот соседский щенок постоянно пытается подглядеть за ней со своего балкона (когда же он свалится, наконец?! ), да и в стоящем напротив доме может найтись какой-нибудь придурок с биноклем. Вообще-то, она гордилась своим, безусловно, красивым телом, но позволять кому попало, да ещё тайком, разглядывать свои прелести она не желала. Для неё в этом было что-то оскорбительное.

Почувствовав себя полностью защищённой, она стянула с себя майку, осторожно понюхала места под мышками и, после секундного колебания, решила, что её пора отправлять в стирку. То же самое было проделано со светло-розовым лифчиком. Сняв юбку, она пару раз хлопнула по ней ладонью и повесила её на спинку стула. Сняв и скомкав трусики, она бросила их в кучу к остальным «кандидатам» в стирку.

Посмотрев на себя в большом зеркале на двери шифоньера, она, в который раз, удостоверилась в своей ладности. Прижав на пару секунд свои груди ладонями, она затем отпустила их, отчего они упруго колыхнулись вниз и в стороны. Хороша, всё-таки! Не для любого самца. Достойным надо быть, чтобы её…

Надев, не застёгивая, застиранную мужскую рубашку – память о чёрти каком мамкином хахале, – она пошла на кухню, решив хлебнуть чайку на сон грядущий. Практически машинально управляясь с чайником и пластиковой кружкой, она вспоминала «встречу на углу». Она слегка улыбнулась, вспомнив, как с трудом удержалась, чтобы не прибавить шаг и не застать того молодца с «прибором» наружу. Вот бы был прикол! Вообще-то, парень был ничего себе – довольно высокий и ширококостный. Наверное, и с «этим самым» у него всё как надо. Впрочем, какая разница? Её дело не гоняться за «достойными и с достоинством», а выбирать, если будет желание (а ведь бывает, и ещё какое! ), из настойчиво предлагаемого; благо, дефицита предложений не наблюдается. Ну ещё бы! Ведь она такая…

Выпив чая с парой печений и решив, что посуду помоет завтра, она прошла в комнату, включила телевизор, постелила себе на диване и, взяв пульт от телевизора, забралась под жёлтую махровую простынь. Попереключав каналы, она остановилась на музыкальном и попыталась расслабиться, чтобы побыстрее задремать. Но не тут то было. Какое-то подспудное напряжение «гуляло» то по одним, то по другим частям её тела. Она знала, что ей нужно, и позволила себе сделать это. Когда желанное удовлетворение было достигнуто, а потом медленно растворилось в теле, у неё появилась слегка досадливая мысль о том, что неплохо бы было, чтобы был кто-нибудь…. Но ей удалось довольно легко отогнать эту мысль, и вскоре она уснула, не успев перед этим выключить телевизор.

***

Весь этот вечер пятнадцатилетний рыжий «соседский щенок» провёл за компьютером, ублажая свои недавно появившиеся инстинкты, просматривая взятый у приятеля CD – Rom с эротическими снимками, явно скаченными из Интернета. Снимки были «доморощенные», по большей части любительские, и от этого ещё более возбуждающими. Ведь это были обыкновенные девки и тётки, как соседки, а не профессиональные модели, для которых показывать всю себя – привычная работа. А тут, оказывается… показывается…

Вот бы такую девчонку среди ровесниц встретить – без комплексов, чтобы запросто.… Размечтался! Но как же хотелось… хоть чего-нибудь. Но одновременно с инстинктивными порывами «добраться», урвать хотя бы миг ощущения «того самого», присутствовало такое же инстинктивное понимание того, что это может иметь не очень хорошие последствия.

Вон, например, его белобрысая одноклассница, живущая в соседнем подъезде – как бы он хотел хотя бы просто обнять её, даже без всякого там лапанья. Но она была абсолютной недотрогой, и один нагловатый пацан уже огрёб звонких неприятностей, приправленных изрядной долей презрения. И хотя между ним и ею не было, по большому счёту, никаких особых отношений, ему не хотелось, чтобы она составила о нём нелицеприятное мнение. Ведь, возможно, со временем… когда-нибудь… может быть…

В конце концов, когда возбуждение восторга (или восторг возбуждения) постепенно спал, он понял, что его интерес затухает всё больше (кто бы мог подумать, что может пропасть интерес к женским прелестям! ), вынул диск из дисковода и запрятал его подальше – на всякий случай, чтобы родители не наткнулись, – и выключил компьютер. Ощущал он себя немного странно – чувствовалась некоторая ослабленность в сочетании с работающим порывисто, но практически в холостую, мозгом. Внутренние ощущения – каша.

И всё-таки, это было здорово. Здорово иметь представление о чём-то, по большей части, потаённом, относящимся к таким влекущим представительницам женского пола. Ну и пусть это только физическая составляющая их существа. Но это так замечательно!

Постепенно он внутренне упокоился, мысли снова вернулись в берега привычного потока, и только чуть приподнятое настроение от осознания того, что он приобщился, пусть и поверхностно, к некоему таинству, булькало внутри него пузырьками радостного довольства. Теперь он знал, что и как в Них меняется, по крайней мере, внешне, каким может стать «то самое», что интересовало и привлекало его с самого детства, и вообще…

Наконец, он улёгся спать, и его окончательно утихомирившиеся мысли обратились к белобрысой недотроге, которая теперь даже мысленно представлялась несколько иначе в свете только что полученных представлений. Интересно, а как у неё…. И какие…. Всё-таки классно ощущать возбуждение! Чувствуешь себя настоящим мужчиной. Вот только внутреннего ощущения было уже недостаточно – требовалось какое-нибудь проявление этих новоявленных возможностей-потребностей. А для этого нужен был объект. Вот «недотрога»…

***

«Недотрога» вылезла из ванны, обтёрлась ярко-красным махровым полотенцем, без всякого выражения глядя на своё отражение в зеркале. Собственное тело устраивало её ровно настолько, насколько может устраивать что-то всё ещё формирующееся, изменяющееся. По крайней мере, у неё не было к нему претензий. Но, несмотря на все, уже довольно заметные, изменения, она ещё не ощущала себя… созревшей, что ли. Она просто чувствовала, что ещё «не пора». Хотя некоторые девчонки в летнем лагере и утверждали, что уже «в самый раз», и рассказывали, это «здорово и кайфово», она, с другими такими же «тормозными», тихо решила, что пока это не для неё.

Натянув не доходящую до колен ночную сорочку, которая упрямо налипала на всё ещё влажное тело, завёртываясь в жгут и отказываясь расправляться, она принялась расчесывать свои светлые волосы щёткой. Сорочка с большим квадратным вырезом была ей немного великовата, поэтому в процессе расчёсывания, от движения левой руки, правая бретель так и соскальзывала с гладкого плеча. «Недотрога» улыбнулась, когда ей в голову пришла мысль, что это выглядит, наверное, довольно эротично, и если бы кто видел… Ага, щас! Много чести будет.

С самого детского сада ей приходилось сталкиваться с этими раздражающими приставаниями некоторых пацанов; от робких «Ну, покажи, чё ты!», до наглого задирания подола и запускания рук в… «куда нельзя». Именно понимание, что «туда нельзя», а не что-то противное в ощущении этих прикосновений, вызывало злость и обиду. Вообще-то, в физическом контакте с другим человеком могло быть и что-то приятное, непонятно почему, но приятное.

Например, когда в детстве её играючи тискал дядя – «ну очень» младший брат мамы, – это было… забавно, наверное. Сейчас она вспоминала, что он её только обнимал, но никогда, даже шутя, не поглаживал её по ногам или попке, что для некоторых взрослых, особенно пожилых – в порядке вещей, и была признательна ему за это. И когда она начала «взрослеть телом» ей показалось, что только он отнёсся к этому как надо – общение между ними перешло на какой-то другой уровень; он, кажется, первым признал её взросление не чисто физическим процессом, но и взрослением её как личности. Конечно, все тисканья тут же прекратились. Только однажды, когда они довольно долго не виделись, при встрече он тогда не заметил, что у неё уже начала расти грудь, и привычно обнял её, крепко прижав к себе. Было немного больно, но терпимо, и она не стала отстраняться, чтобы не смазать искреннюю радость от встречи. Потом, естественно, всё было замечено и «оценено» должным образом.

Поэтому именно у него она однажды спросила, почему эти «пацаны-придурки» всё время руки распускают. Он ответил честно:

«Потому что „очень хоца“. Да и чертовски интересно».

Она фыркнула:

«Интересно им! Какой интерес в том, чтобы задрать девчонке подол и увидеть, какие на ней трусы? Или лапнуть за задницу, или даже достать до „того самого“ на какие-то мгновения. Что им в этом?».

«Сознание. Сознание того, что „достал“ до желаемого, но запретного».

«Но ведь это глупо!».

Он пожал плечами:

«А кто сказал, что человеческая природа – идеальна? А это всё заложено от природы в бессознательную, инстинктивную часть человеческого мозга. Этого нельзя объяснить. Вот я, например, сколько себя помню – мне всегда нравились девочки; они постоянно меня интересовали. При этом даже в самом раннем возрасте у меня было понятие о том, что вот эта девочка красивая, а вон та – не очень, или „совсем уродина“. И откуда у, скажем, шестилетнего пацана понятие об эстетических стандартах красоты? Совершенно непонятно».

«Но ведь не все так делают. Значит – этого „хоца“ не всем, а только отдельным придуркам?».

«Хоца» подавляющему большинству. Просто кто-то – сдержанный, кто-то – просто очень скромный, а кто-то – достаточно умён, чтобы удовлетворить свой интерес, так сказать, по-тихому».

«А ты тоже задирал девчонок?», – спросила она, хитро прищурившись.

Он довольно смешно изобразил смущение, начав ковырять пальцем обивку дивана:

«Вообще-то, я был довольно скромным и стеснительным мальчиком. – Он выдержал паузу, а потом выпалил – Но не настолько, чтобы иногда…».

Она рассмеялась и игриво толкнула его обеими руками:

«Всё с тобой ясно, тихоня фальшивый!».

После того разговора она, однако, отнюдь не стала относиться к подобным выходкам терпимее или, тем более, снисходительно-разрешающе. Напротив, один особо наглый «приставала» получил от неё нехилую трёпку. Кстати, отбиваться от наглых приставаний её научил тот же «прикольный» дядя, которого она звала по имени, и никогда на «вы», потому что это у неё не получалось с самого детства. Подумаешь, разница в тринадцать лет!

Так вот, он ей объяснил, что общеизвестный «антимужской» приёмчик «вдарить промеж ног» не всегда может получиться как следует, а следовательно – иметь должный эффект. Но если и применять его – то бить не коленкой, а рукой. Но надёжней, если ты в туфлях, садануть ногой по щиколотке противника; там практически ничем не защищённая кость – поэтому мало не покажется. Так же можно было рвануть ногтями крыло носа или бровь; от резкой боли «лапы лапающие» инстинктивно взметнутся к лицу, дав ей возможность вырваться и убежать. В крайнем случае, можно ударить головой ему в лицо. Но главное – при первой же возможности бежать.

Он рекомендовал ей сначала предупредить нахала о том, что или он отстанет, или же ему будет плохо. Конечно, вряд ли это подействует, но зато после этого она заимеет полное право отделать его «под Хохлому». Что она и сделала с тем мерзавцем, который зажал её в одной из школьных подсобок и попытался залезть к ней в трусы. Казанова недоделанный! После этого её репутация «недотроги» стала абсолютной, что её вполне устраивало.

При этом нельзя сказать, что представители противоположного пола не интересовали её вообще. В их подъезде жил парень – правда, ему было уже за двадцать – и с ним у неё было связно что-то смутно-приятное; неконкретная тёплая эмоция, нечто, исходящее изнутри и вызывающее какие-то пугающе-приятные ощущения где-то… где-то «там». Её радовали не сами мимолётные встречи с ним – при этом она старательно оставалась просто соседкой по подъезду, – а воспоминания об этом, которые довольно долго сохранялись в её памяти как цветные фотографии.

Все знали, что он – «жуткий бабник», что «девок он поимел не мерено». Ну и что! Ведь он такой красавчик! Не удивительно, что с ним хотят… быть. Ей бы тоже хотелось… нет, не «этого». Вот бы просто обняться с ним и… ладно, поцеловаться. Чёрт! Ведь она ещё не разу не целовалась «по-настоящему». Говорят, это – приятно. Да и обнималась она только с родственниками. Ведь наверняка есть разница. Вот бы…. А иногда у неё возникал вопрос к самой себе – а могла бы она, если бы он захотел (а ведь наверняка…), позволить ему что-нибудь «такое»? Нет, не в смысле… а там… ну… чуть-чуть… нет, наверное, это – слишком… хотя.… Но она гнала это от себя, поскольку не сам вопрос, не самовольно вырывающейся ответ на него, её не устраивали.

Помывшаяся, лёжа в чистой постели, думая о «красавчике», она ощущала себя какой-то облегчённой и, кажется (? )… она не могла точно определить своё состояние. В конце концов, зная, что на спине её не уснуть, она повернулась набок, прижалась левой стороной лица к приятно пахнувшей чистотой наволочке, чуть подтянула ноги к животу, и погрузилась в вялый поток мыслей, которые постепенно переливались в смутные образы, переходящие в свою очередь в сон. И над всем этим доминировал, конечно, образ «красавчика». Жаль, что некому было видеть в это время, в темноте, её личико, прикрытое рассыпавшимися светлыми волосами.

***

«Красавчик» проснулся среди ночи с головной болью и подступающим к горлу рвотным ощущением. Рядом сопела, явственно выдыхая запах перегара, молодая особа (чёрт, как же её зовут?! ), укрытая покрывалом только до пояса. Кажется, на кухне горел свет – никто не удосужился выключить – и в отсветах было хорошо видно её довольно большую грудь с тёмными, чуть выступающими кругляшками сосков. Он осторожно прикоснулся пальцами к её правой груди и слегка поколыхал её из стороны в сторону. От этого грудь немного тяжело, волнисто заколебалась. Классно смотрится и ощущается! Он приподнял покрывало и увидел, что лобковые волосы заменяет собой маленькая татуировка… и всё. Здорово! Именно так ему и нравилось – приличных размеров грудь и «киска редкой бесшерстной породы». По всему получалось, что эта сопящая перегаром особа – его идеал (но как же её всё-таки зовут?! ).

Тут он ощутил, что «сеанс блевания» неизбежен и с некоторым затруднением поднялся с дивана. Искать где-то трусы не было никакого желания, да и необходимости, так что к туалету он поковылял в чём мать родила. Надо признать, что он был очень хорош весь, целиком, так что его популярность у представительниц противоположного пола – не удивительна. Правда, конкретно в этот момент его внешний вид был немного подпорчен состоянием тяжкого похмелья и явным напряжением, с которым он сдерживал рвоту. К счастью, «коленопреклониться» перед унитазом он успел вовремя.

Потом он сидел на кухне, хмурясь от яркости света, и прихлёбывая из пластиковой бутылки некогда газированную жидкость ядовито-оранжевого цвета. Его самоощущение было – паршивей некуда. Ёкарный бабай! Ну как же он, остолоп такой, живёт?! Это ведь уже третья пьянка на этой неделе! И неизвестно, какая по счёту баба – никакого счёта давно уже нет. Нет, конечно, девка классная, но он ведь даже не помнит, как её зовут! В голове вертится несколько имён, но никакого понятия о том, какое из них – её. Ну, ведь лажа это, лажа!

Сейчас он сознавал, как ему надоело быть «душой компании» и желанным телом для… для, тля, мля! Твою мать! Он смутно помнил, как трахал эту деваху, но совершенно не помнил никаких ощущений. Чего ради трахал, спрашивается?! А она теперь, наверняка, решит, что «у них отношения» и… понятно, в общем. А оно ему надо? А что ему вообще надо?! Ведь была «гномик». Бы-ла. Маленькая, любящая, нежная, тёплая, ласковая как… не знаю. И всё прахом-перетрахом. Он, похоже, просто не способен отказываться от предоставляющейся возможности. Упрямо срабатывало почти инстинктивное «а почему нет?». И нельзя сказать, что его постоянно одолевало жгучее желание, да и с «гномиком» бывало здорово и не редко, но всё равно…. И однажды «гномик» не смогла простить его в очередной, чёрт-те какой, раз. И всё. Теперь он снова был «вольным стрелком». А жаль.

Сзади раздалось шлёпанье босых ног. Потирая сонное лицо, на кухню вошла «безымянная» особа. Увидев его, она улыбнулась, подошла к нему сзади и обняла за туловище, прижавшись грудью к его ссутуленной спине.

«Головка бо-бо, миленький?», – спросила она игриво-нежно.

Несмотря на довольно приятное ощущение прижавшегося к нему тела, он раздражённо поморщился. Ну вот, уже «миленький»! Он так и знал!

Он повернулся к ней, некоторое время разглядывал её тело – при свете и в горизонтальном положении оно выглядело несколько иначе, ещё лучше, – отчего на его лице появилось довольное выражение. «Безымянной» это явно льстило. Затем ему в голову пришла шальная идея, и он тут же воплотил её в жизнь, процитировав довольно известную когда-то песню:

«Как тебя зовут, родная?».

На её лице появилось неверяще-обиженное выражение. Не дождавшись, когда он даст понять, что пошутил, она окончательно обиделась, и шлёпнула его ладонью по плечу, зло выпалив:

«Козёл!».

Он согласно мотнул головой:

«Ты тоже очень мила!».

Когда она порывисто ушла из кухни (а классно у неё колышутся ягодицы при ходьбе! ), он некоторое время сидел с недовольным выражением лица. Причём его недовольство было не конкретным, а таким, «вообще». Потом его заменило выражение обречённости, с которым он отлепил свои ягодицы от табуретки и медленно пошёл «мириться», по пути, машинально, выключив свет. Он был почти уверен, что он легко «помириться» с обиженной девахой, старательно «загладив» свою вину своим… Ему это практически всегда удавалось, особенно по первости отношений. Вот только с «гномиком»…

***

Она с самого детства вызывала у видящих её тёплые, радостные эмоции. Маленькая – наверное, порода такая; у них в роду по женской линии все маленькие, – с очень симпатичным личиком, с густыми чёрными волосами в причёске как у знаменитой когда-то французской певицы. Почти сказочное существо. Давно забыто, кто первым назвал её «гномиком», но это, кажется, «прилепилось» к ней навсегда; и даже став замечательной, во всех смыслах, женщиной, она оставалась «гномиком».

А женщиной она действительно была замечательной. При маленьком росте её грудь третьего размера казалась более чем полновесной и, надо сказать, такой же была в ощущении. Её маленькое тело было сложено до абсолюта женственно. Так что сама собой она вызывала у противоположного пола не только сексуальный интерес, что вполне естественно, но и просто эстетическое удовольствие от её внешнего вида (если верить, что мужчины на это способны).

Отношение к этому самому противоположному полу было у неё… спокойным, а временами – просто терпимым. Ну вот, устроены они так, что ж теперь? Но все равно они разные, и, может быть, однажды…

И вот так «однажды» она встретилась с Ним. Он был просто чертовски хорош – красивый, довольно высокого роста, мускулистый. Практически – идеал. И именно в отношении его она «отпустила» все свои чувства «на всю катушку». Она, конечно, прекрасно сознавала, что такие, как он всегда «нарасхват», и что будет очень трудно сделать так, чтобы он удовлетворялся ею одной. Но она очень старалась. Вообще-то, к сексу она относилась довольно спокойно; нет, «это дело», конечно, приятное, но.… Но стараясь «насытить» его, она не только никогда не отказывала ему, но и сама, даже не испытывая желания, предлагала, побуждала. Она даже позволила ему уговорить себя на оральный секс (оказалось – это вполне терпимо). Узнав о его слабости к выбритым женским «прелестям», она регулярно делала депиляцию, и даже сама привыкла… чтобы «так». В общем, баловала его собой как могла.

Какое-то время это помогало, и она была счастлива. Когда они были рядом, из-за её маленького роста никому и в голову не приходило, что она старше его почти на четыре года. Конечно, сейчас они были в таком возрасте, когда эта разница не имела особого значения, но всё-таки и её осознание сыграло свою роль, когда…

Только позже она поняла, когда их отношения начали рваться – незаметно, по чуть-чуть, расползаясь «по волокнам», как старая застиранная простынь. Но тогда она не хотела этого ни видеть, ни, тем более, признавать. Ну да, попойки с друзьями. Без неё. Бывает. Хотелось бы, чтоб пореже, конечно, ну да ладно. И полное нежелание верить, что он вполне мог там с кем-то.… Опять ночевал неизвестно где? Но ведь появился с мученическим видом (невозможно не пожалеть) и полон раскаяния в своей питейной невоздержанности. Да он наверняка был в полном «отрубе», какой уж тут…

Но постепенно у неё оставалось всё меньше и меньше сил, чтобы поддерживать в себе эти иллюзии и отрицать очевидное. А однажды она поняла, что беременна, и что необходимо как-то менять существующее положение вещей. И это совпало с его очередным загулом. Она хотела поговорить с ним не для того, чтобы узнать его мнение насчёт ребёнка – она вся хотела его родить, в любом случае, – а для того, чтобы он определился с тем, кто для него она. Она не хотела «привязывать» его к себе ребёнком; ей нужно было точно знать – или она его жена и мать его ребёнка, или…

Но он пропадал несколько дней. А когда появился с очередным покаянием, она уже всё для себя решила. Это был единственный раз, когда она «послала» его матом, и в тот момент всё стало очевидным. Всё прошло.

Вскоре, переговорив со старшей сестрой, она уехала к ней в другой город, чтобы там выносить и родить ребёнка.

Сестра с мужем были состоятельными людьми и жили в отдельном, довольно большом доме. Она не могла, как опасалась, особо их стеснить, так что приняли её довольно тепло. Но больше всех её приезду обрадовался её племянник – очень славный десятилетний мальчишка. Он сразу очень сильно привязался к ней, что её, по началу, даже немного удивляло – обычно пацаны довольно своенравны и упрямо отвергают всякие «телячьи нежности» (попробуйте погладить их по голове! ), а тут прям как котёнок. Но вскоре она, кажется, поняла, в чём дело. Её сестра была по-своему добрым человеком, но в ней не хватало ласки, тепла. Она, конечно, любила сына, но как-то… как в Америке, что ли, если судить по их фильмам. А ребёнку нужно было тепло. И у неё его было много-много.

Поскольку сестра с мужем были «ну очень деловыми», как говорил о них сын, дома они появлялись поздно, а иногда не приезжали вовсе. В городе у них ещё была квартира, и теперь они часто оставались там, зная, что есть, кому позаботиться об их сыне. Так что они с племянником в меру своевольничали, проводя время… «прикольно», о как!

Вот так, «прикольно» и спокойно, прошла её беременность. И чем ближе приближались роды, тем заботливей становился племянник. Это было очень мило. Она даже шутила про себя, что ей теперь есть, кому рожать ребёнка. И когда у неё родилась дочь, радости племяша не было предела. Он искренне заботился о малютке, и иногда даже прибегал ночью, когда она упрямо начинала кричать, чтобы покачать колыбель – бывшую его, кстати, – или даже на руках, и дать отдохнуть своей любимой (это было очевидно) тёте. В этом было что-то, что делало её материнство значимым не только для неё. И это было славно.

Все её личные, эмоциональные и чувственные, порывы сублимировались в заботу о дочери. Что-то «доставалось» племяннику, что делало его тихо счастливым. Что же касается чисто сексуального желания – оно просто не возникало. А иногда возникающие мысли об «этом» были дымчаты, как воспоминание о давнем запомнившемся ярком сне.

Когда малышка начала ползать, племянник стал проводить с ней ещё больше времени; они могли, кажется, бесконечно возиться на толстом ковре в большой гостиной. По началу она исподволь наблюдала, как он обращается со своей сестрой: пацан, всё-таки – мало ли чего. Но ничего неправильного в его отношении к малышке она не увидела. Да и к себе она не чувствовала никакого «неправильного» интереса с его стороны. У неё никогда не возникало повода подозревать его в том, что он пытается за ней подглядывать, когда она не одета. Правда, однажды так случилось, что он увидел её грудь.

Она кормила дочь грудью, когда он, придя из школы, вбежал в её комнату, начав что-то говорить ещё в коридоре. Услышав его голос, малышка оторвалась от соска и повернула головёнку в его сторону, полностью открыв материнскую грудь его взгляду. Ну и выражение было на его мордашке, когда он её увидел! Прелесть! Сдержавшись, чтобы не хохотнуть, она быстро, но не порывисто, прикрыла грудь халатом, и на его смущённые извинения и слова, что он зайдёт попозже, она ответила, что они уже «отобедали», а теперь пора покормить его – ну, не грудью, разумеется! – и отправила его мыть руки.

Она не видела в произошедшем ничего такого – подумаешь, мальчишка её титьку увидел, – и не стала рассказывать об этом сестре, зная её характер – ещё начнёт пацана отчитывать. В конце концов, она сама виновата – не закрыла дверь в свою комнату; а когда дверь была закрыта, он всегда стучался (воспитанный ребёнок! ) и ждал разрешения войти. После этого ей показалось, что привязанность племянника к ней стала ещё больше. Нет, похоже, мужики в любом возрасте являются «грудными»! Титьки для них всегда имеют большое (чем больше, тем лучше) значение. Но стоит ли с этим бороться?!

И вот теперь, когда дочке было уже два годика, она всё чаще стала задумываться о том, что ей, наверное, пора уезжать домой, к родителям. Загостилась она тут. Нет, никаких намёков на это со стороны сестры или её мужа не было. Ощущение, что они – настоящая семья было абсолютным. И в отношении к ней мужа сестры не было ничего такого, что могло бы… всякое там. Но было ещё сознание. И оно упрямствовало в том, что данное положение вещей – не очень правильное. Но это было только с одной стороны.

С другой же стороны она сознавала, что собирается вернуться туда, где Он. И хотя он давно потерял то значение, которое имел для неё, и за это время ни разу не поинтересовался, где она и как она (её мать это возмущало, хотя она ему все равно ничего бы не сказала о местонахождении дочери), но он мог, пусть даже случайно, увидеть, что у неё теперь есть дочь. Что ж, она твёрдо решила, если придётся, сказать, что это не его дочь. Благо, малышка была похожа только на неё. Она не собиралась докладывать ему о дате рождения, да и вряд ли он стал бы высчитывать сроки.

В конце концов, она устала от метаний этих мыслей и решилась поговорить об этом с родственниками. Она хотела бы сделать это в отсутствие племянника – она подозревала, что он расстроится. Улучив редкий момент, когда они были с сестрой одни, она высказала своё намерение и… получила звонкую отповедь, узнав, что она, всё-таки, маленькая дура (временами она и сама это подозревала, надо признать) и много чего ещё нелицеприятного, но очевидного. Робко заглянувший на крик племянник тут же был проинформирован о намерении «своей любимой тётушки» и…

***

…почувствовал, что готов расплакаться. Он мгновенно представил, что в их доме больше не будет «маленькой тёти» и этого милого создания – его сестрёнки, и ему стало страшно. Никто не знал, как он ненавидел этот дом – большой, пустой и… злобный. И плевать на все «крутые прибамбасы», которыми он был напичкан, и которые могли вызывать зависть у большинства простых людей. И он бы предпочёл, чтобы его родители не были «такими деловыми», пусть даже и не такими состоятельными, но чтоб они были поближе к нему. Нет, они, конечно, любили его, и даже баловали – у него было практически всё, что может хотеть мальчишка, – но они были слишком заняты и…. Он давно забыл, когда мама гладила его по голове. А ему это очень нравилось, как бы оно не выглядело со стороны.

А вот когда к ним приехала мамина сестра – что-то изменилось. Она была такой…. Он это только чувствовал, но не мог определить словами. Да и фиг с ними, со словами! Ему рядом с ней было хорошо, славно. Про себя он сразу назвал её «маленькой тётей». Она была ростом ещё меньше его мамы, но при этом была… упитаннее, что ли? Нет, «упитаннее» звучало как-то не так. Телеснее, во! Точно! И это было здорово.

А ещё она была очень нежной, ласковой. Она никогда не упускала возможности погладить его по голове. А когда они вместе смотрели по вечерам телевизор, она позволяла ему положить голову ей на колени (или даже на попу, если она подгибала ноги на диван) и гладила его по волосам, или просто держала руку на его голове. Он от этого просто млел.

И ему нравилось прижиматься щекой к её растущему животу. Её живот был для него олицетворением чего-то сродни чуду, загадочного, высшего. А когда он однажды почувствовал довольно ощутимый толчок в скулу, это привело его в полный восторг. Он скатился на пол и, давясь от смеха, «пожаловался» :

«Ну вот, прогоняют!».

Когда же подошла пора родов, он, сам того не желая и даже немного досадуя, начал волноваться за «маленькую тётю». Он имел, вообще-то, некоторое представление о родах, но всё-таки было довольно трудно представить, как «содержимое» такого большого живота может вылезти через маленькую… или не маленькую? Но ведь его тётя вся такая маленькая! Так что узнав, что его сестрёнка родилась без особых проблем, он почувствовал не только радость, но и облегчение.

Правда, сначала она ему не очень-то понравилась. И что прикажете отвечать на вопрос «Красивенькая, правда?», когда видишь перед собой сморщенное существо с редкими чёрными волосиками на головке, будто зализанными невесть откуда взявшейся коровой? Но это довольно быстро прошло, и малышка действительно оказалась прелестным созданием.

Как любого пацана, его, конечно, интересовали девочки и то, как они «устроены»; хотя он никогда особо не усердствовал, в отличии от некоторых своих приятелей, в удовлетворении этого интереса любым способом. И когда в их доме появилась девочка, у него самовольно появилась мысль, что теперь он сможет видеть.… Такая возможность действительно вскоре представилась, но при этом он почувствовал только смущение и досаду на свою неправильность. Она была такой маленькой и казалась припухшей, что… ну, не то, не то. И после этого, даже когда малышка подросла, она оставалась для него просто сестрёнкой, радующей его всей собой, какая она есть, и что она есть вообще.

Но всё-таки «неправильный» интерес к противоположному полу, время от времени, давал о себе знать. И даже больше к тётенькам, чем к девчонкам. Ведь они такие.… Да взять хотя бы его «маленькую тётю» – она же такая красивая и… ладная, что ли. Но он никогда не пытался подглядывать за ней; он боялся, что если она его «застукает», это испортит её отношение к нему. И он исправно, как учила его мама, стучался в закрытую дверь тётиной комнаты, ещё чтобы с удовольствием услышать бодрое позволение «Ворвитесь!». Иногда же из-за двери доносилось чуть испуганное «Ой, минутку!», и он, стоя перед закрытой дверью, пытался представить, что происходит за ней. Это было… занятно.

Поэтому, потом, он считал, что ему очень повезло, когда он, «ворвавшись» в открытую дверь, увидел всю (раньше он видел её только в купальнике) титю «маленькой тёти» с тёмной шишечкой соска. Для себя он назвал это именно так – титя. Он понимал, что это звучит как-то по-детски, но слово «грудь» казалось ему таким неподходящим, даже грубым, для этой части тела «маленькой тёти». Вот у его мамы была грудь – маленькая и совсем неинтересная. Мама была ненамного выше своей младшей сестры, худенькая, миниатюрная. А вот «маленькая тётя», на его взгляд, была симпатичней и… теплее, вот! И поскольку это было только его, личное, он мог называть это как ему угодно, и воспринимать это так, как у него получается.

Правда, сразу после этого он опасался, что тётя расскажет о произошедшем маме, и та его будет отчитывать и стыдить. А вот стыда он не чувствовал, и не хотел. Хотя, наверное, должен был чувствовать. А он испытывал тихую радость, и с этим ничего нельзя было поделать. Ну и кто он после этого, спрашивается? Счастливый пацан, вот кто!

Надо признать, что после того случая его интерес к представительницам противоположного пола довольно сильно возрос. Оказалось, что довольно приятно увидеть нечто красивое, привлекательное, но запретное для других. Нет, он, конечно, понимал, почему никто (ну, почти никто) из женщин и девчонок не рвётся демонстрировать те части тела, которые считаются интимными – он тоже не был склонен демонстрировать, что у него в трусах. Но теперь у него было понимание того, что не всё считающееся неправильным и даже постыдным надо обязательно «изгонять» из себя. Во-первых – не факт, что получится. А во-вторых – если знать меру и быть аккуратным – можно и достичь желаемого (ну, что делать, если хочется? ), и сохранить более или менее приличную репутацию.

Как истинный ребёнок состоятельных родителей, он посещал не только престижную гимназию с изучением двух иностранных языков, но и теннисную школу. А вы знаете, в каких юбочках некоторые девчонки играют в теннис? Во-от! Нагло пялиться на них, конечно, не стоит (если силы воли хватит), а то они могут таким презрением «обдать», что будет чертовски неприятно (хотя некоторым на их презрение – наплевать). Но, по крайней мере, взглядывать можно. К этому они относились более-менее терпимо, с обречённо-снисходительным выражением «Ну что взять с придурков?!».

Но была среди них одна странная девчонка лет пятнадцати. Она всегда играла только в больших шортах и широкой майке, которая скрывала всё, что под ней было. И даже в раздевалке, среди девчонок, она вела себя так, будто стесняется самой себя. Откуда ему это было известно? Неужели вы думаете, что пацаны не найдут способ заглянуть туда, куда им заглядывать строго запрещено?! Обижаете! Ну как не заглянуть в то место, одно название которого чего стоит?! Правда, он этим особо не злоупотреблял, но изредка, всё-таки….

Было что-то непонятно привлекательное в том, как они ведут себя, так сказать, в условиях свободы, когда не надо опасаться, что можешь быть опозоренной (? ) чьим-то наглым взглядом. И только та девчонка стеснялась даже себе подобных. В том, как она переодевалась, как бегала в душ и из душа, озабочено прикрываясь полотенцем – было что-то неестественное, почти болезненное. Ну да фиг с ней! Зато другие вон…. Кстати, за манеру одеваться и вести себя, её прозвали «Оно». И ещё не известно кто, пацаны или девчонки, так сурово её «приложили».

Той же раздевалкой пользовались и тренеры-женщины, так что представление о женском теле он имел, практически, полное. И всё-таки на него произвело огромное впечатление, когда он, почти непреднамеренно, увидел обнажённой свою «маленькую тётю».

У них прямо в доме была сауна с электрическим оборудованием – небольшая кабинка с двумя полоками, отделённая стеклянными дверцами от не многим большего «предбанника», где можно было раздеться. Ну и одеться, конечно. Однажды, когда родители снова заночевали в городе, он, уже задремав, проснулся, захотев в туалет. И поскольку туалет находился рядом с сауной, он понял, что «маленькая тётя» находится в сауне. А ведь обычно после сауны надо было пройти через маленький коридор в соседнюю ванную комнату, чтобы принять душ. Единственно, что он сделал тогда преднамеренно – это не включил свет, войдя в туалет. Он не мог устоять перед соблазном увидеть… что получится.

А она действительно прошла из сауны в ванную обнажённая. Не голая, а именно обнажённая – так он это воспринял, хоть и не осознавал этого. И хотя он видел её считанные мгновенья, она запечатлелась в его памяти навсегда и ВСЯ. И колыхание её… титей (всё-таки! ) при ходьбе, и неожиданное отсутствие волосяного треугольника внизу живота, и изгиб спины над выпуклыми ягодицами, разделёнными полоской, которая, казалось, тянется и между ног до самых колен. И она вся, «целиком», была… ЗАМЕЧАТЕЛЬНАЯ!

В силу возраста, вместо возбуждения он испытал восторг. Увиденное так сильно его впечатлило, что в ту ночь он с трудом уснул только к утру. С тех пор он свою «маленькую тётю» просто обожал. Это не значит, что он в неё влюбился как… да никак! Она просто имела для него какое-то необъяснимое, но очень важное значение.

И так же его сестричка, которая становилась всё больше и больше похожей на свою маму. Возиться с ней он мог бесконечно; по крайней мере, пока она не уставала, и он тогда мог заняться чем-нибудь своим. И когда её вторым словом, после «мама», стал некоторый эквивалент его имени – он был счастлив до внутреннего визга.

И ещё – их присутствие сделало этот дом… нормальным. Теперь, в отличии от прошлого, он шёл домой с радостью, а не со страхом, что снова… углы…. В доме стало пахнуть живым, тёплым, нежным. И больше не бывало…

Представить, что этого всего больше не будет?! Невыносимо! Поэтому, узнав о намерениях «маленькой тёти», он испытал приступ паники. Почувствовав, что может разрыдаться, он выкрикнул категоричное «Нет!», и выбежал из комнаты, шепча:

«Это меня убьёт. Это меня убьёт».

По коридору, к нему навстречу, вышагивала малышка в поисках тех, кто вдруг оставил её одну. Подбежав к ней, он схватил её на руки и крепко обнял. Почувствовав, как она обхватила его за шею своими ручонками, он тихо всхлипнул. Так они простояли некоторое время, пока малышка не стала отталкиваться от него, требуя отпустить её. Тогда он поставил её на пол, заботливо одёрнул на ней чепурное платьице, и она побежала на звук голосов их матерей. Он же посмотрел в ближайший угол и зло прошептал:

«Нет! Нет!».

В тот вечер ему хотелось уговаривать, убеждать, умолять «маленькую тётю» не уезжать от них. Он подобрал массу доводов. Но вместо этого он просто подсел к ней на диван и тихо попросил её не уезжать. Когда же она начала успокаивающе говорить:

«Но мы же будем…», – он просто накрыл её губы своими пальцами и отрицательно покачал головой. До этого она ни разу не видела, чтобы он плакал.

А через несколько дней позвонила бабушка и сказала «маленькой тёте» что-то такое, отчего она некоторое время была сама не своя. Он переждал пару дней, а потом всё-таки решился осторожно спросить, что случилось. Некоторое время она раздумывала, наверное, отвечать ему или нет, а потом кивнула на дочку и тихо сказала:

«У неё больше нет отца. – И тут же, со слабой улыбкой, добавила: – Впрочем, никогда и не было».

Несмотря на эти слова, и на то, что отец малышки никогда даже не упоминался, ему подумалось, что для неё, наверняка, что-то значит смерть человека, с которым она…. И, очевидно, не долго думая, он выпалил:

«Зато есть я. И я хочу помогать растить мою сестрёнку. Я вас обоих очень люблю».

Ей только и оставалось, что крепко обнять племянника, который почти догнал её по росту, прижав его к себе. Как же приятно было к ней прижиматься! И как хорошо от неё пахло!

Но окончательно он успокоился только тогда, когда «маленькая тётя» попросила его родителей подыскать ей какое-нибудь место работы, и сказала, что справлялась в яслях о месте для малышки. А это означало… жизнь. Обычную жизнь семьи и… дома. Правда, однажды, у него мелькнула мысль, что таким развитием их жизнь обязана смерти того человека, с которым «маленькая тётя»… была когда-то. Но потом он решил, что тот человек был не очень-то хорошим, раз она, беременная, от него не просто ушла, а даже уехала в другой город. А вот ему повезло. И только он знает, как.

Постепенно, когда окончательно ушло подспудное знание, что они здесь только временно гостят, их жизнь наполнилась ощущением истинно семейной жизни. И это включало в себя всё. Например, он иногда, надо признать – по делу, получал нагоняи от «маленькой тёти», после чего дулся на неё какое-то время. Но потом он всегда старался с ней помириться, потому что так было… уютней. В конце концов, лучше иногда получать подзатыльники, зная, что в другой раз тебя могут погладить по голове, чем быть вообще «нетронутым».

Он не знал, что однажды его мама сказала своей сестре, что, кажется, той лучше удаётся управляться со своим племянником, чем ей самой. В её словах не было ревности; она немного смятенно призналась, что, при всём желании и старании, у неё никак не получается быть полноценной матерью. Она это точно знала, ощущала. У них с мужем было что-то не так. Нет, они были хорошими, преуспевающими, нормальными людьми, но в них чего-то не хватало. По современным стандартам они были почти идеальны, но, кажется, всё это было несколько… неестественно, что ли. А вот она, милый «гномик», привнесла в их семью что-то необъяснимое, но очень нужное.

Однажды в теннисной школе случилось что-то невразумительное. Они отрабатывали подачу, пытаясь, время от времени, пробивать эйсы, когда внезапно со стороны раздевалок раздался звонкий девичий вскрик. Все, конечно, рванулись туда, и увидели, что в коридоре перед раздевалками на полу лежала, свернувшись калачиком и скрестив руки на груди, та самая «Оно». А у стены сидел с ошалевшим видом донельзя прыщавый парень и монотонно бубнил:

«Я только обнял её. Я просто хотел пошутить. Я всего лишь обнял её».

Впоследствии выяснилось, что он, подкравшись к ней сзади, обхватил её руками, крепко прижав её к себе (он не стал говорить, что лапанул её за грудь, желая удовлетворить давний интерес о её размере). Что произошло потом – он не понял; очнулся он уже на полу, пребывая в странном состоянии.

Когда «Оно» начала приходить в себя, одна из тренеров, поинтересовавшись, как она себя чувствует, дотронулась до её плеча. От этого, казалось, их обоих как будто ударило током и отшвырнуло друг от друга. «Оно» прижалась к стене, дико зыркая на окружающих. Понадобилось довольно много времени, чтобы успокоить её. Потом было о чём порассуждать и погадать тем, кто это видел, и тем, кому об этом рассказали. Но так и не сложилось однозначного мнения о том, что же с этой особой не так. Никто ведь не знал, что…

***

…когда ей было десять лет, её изнасиловал пьяный «пэтэушник», затащив её в гаражи. Он, противно хмылясь, твердил, что сделает её женщиной, что она сейчас испытает кайф. А ей было очень больно. И страшно. И противно. Но главное – больно. Закончив её мучить, он вытер свой член её юбочкой и, осмотрев её с ухмылкой, ушёл прочь, тихо насвистывая.

Всё, что последовало за этим, было каким-то нереальным. Милиция, врачи, опять милиция, истерика на опознании, и опять врачи. Показавшееся строгим, как всё, что связано с врачами, заключение «сильнейшее повреждение органов малого таза»; и обидные, оттого, наверное, что были сказаны соседке, да ёщё прямо в подъезде, слова бабушки: «Он ей там всё порвал. Совсем. Не быть ей женщиной». Это ещё почему?

Произошедшее изменило её полностью. Она возненавидела всех представителей противоположного пола; сначала эта ненависть была по-детски нарочитой, но потом переоформилась в нечто инстинктивное. Она с трудом выносила, когда близко от неё находился какой-нибудь «он» старше её хотя бы на два года. Мальчишек же она могла просто презирать, без страха. Она упорно отказывалась носить платья и юбки (в тот проклятый день на ней была коротенькая юбчонка, в которой она занималась теннисом), и одевала теперь только брюки, джинсы, в крайнем случае – широкие шорты. И то, шорты надевались только по необходимости – в джинсах в теннис особо не поиграешь, а бросать теннис ей не хотелось.

Но её отношение изменилось не только к парням, но и к девчонкам. Для неё они стали дурами, которые, прыгая по корту в мини-юбочках, позволяют всем, кому захочется, пялиться на их трусы. А если и надевают шорты, то такие обтягивающие, что ягодицы выпячиваются наружу. И ведь их забавляет, что парни на них пялятся, хоть они их за это и презирают. Сами не знают…. А ещё она стеснялась при них раздеваться. Она так боялась, что кто-нибудь сможет увидеть, что у неё…

Когда у неё начала расти грудь, она с удовлетворением подумала, что бабушка ошиблась. Она обрадовалась, когда у неё начали расти волосы «там»; она хотела, чтобы они поскорее отросли, скрыв её…

Но бабушкины слова снова припомнились лет в четырнадцать, когда у девчонок начали случаться месячные и они, делясь друг с дружкой, приставали и к ней с вопросом «А у тебя уже…?». А что «уже»? После разговора с мамой ей, наконец, стало полностью понятно значение бабушкиных слов. Однажды, на всё тот же вопрос очередной девчонки она ответила утвердительно и от неё отстали. Потом она даже придумала себе цикл, чтобы не приходить на тренировки в «эти дни», и тем самым соответствовать…

Но проблемы на этом не кончились. Вскоре она заметила, что привлекает парней. Ну, конечно! Ведь её грудь росла как на дрожжах (вся в маму), а для «этих» титьки – как…. Приходилось носить одежду на размер больше, убеждая маму, что именно такую и надо покупать. У неё было довольно симпатичное лицо, но вот его выражение…. И у неё получалось одним только взглядом гасить всякий интерес к себе. Вот и ладно. И ей было наплевать, что о ней думают.

И даже с подружками детства, которые, конечно, были в курсе того, что с не случилось, отношения постепенно сходили на нет. Просто увеличивался разрыв между их интересами. Ведь она упорно избегала «тусовок», и даже просто компаний, где были парни. К тому же она не могла, или не хотела, поддерживать большую часть из тем разговоров, которые обычно ведут между собой большинство девчонок-подростков. Так что и с подругами у неё было…

Но при этом её отнюдь не радовала и нежная привязанность к ней со стороны младшей сестры бабушки – противной старой девы с омерзительными манерами. Эта идиотка решила, что между ними есть что-то общее, что их связывает. И хотя некоторые суждения старушенции о «породе кобелей» были близки к её собственным, ей было противно быть как бы «заодно» с этой уродливой дурой, помешанной на религии и всём, что связано с «благодатью чистоты и непорочности».

В общем, в пятнадцать лет её жизнь состояла из одиночества, болезненного отношения к самой себе как части человеческого сообщества, и страхов, страхов, страхов. В конце концов, она словно «окуклилась» во всём этом, замкнувшись в своём собственном мирке, где ей было… хорошо и спокойно. Там она чувствовала себя нормальной, оставаясь такой, какая она есть. Там существовали устраивающие её стандарты взаимоотношений, и всегда предполагался некто, кому она была нужна и кто был готов строить их отношения по её правилам. И только там она была готова признать, что ей кто-то нужен.

Но это всё было исключительно на подсознательном уровне. Желание любить и быть любимой таилось где-то в глубине, не имея возможности даже туманно оформиться и проявиться. Всё это придавливалось толстым слоем сознания, затрамбованного страхами, индивидуальными, искалеченными представлениями об отношениях между людьми, и твёрдой убеждённостью в ненужности того, что для других является естественно-необходимым.

Но невозможно прожить две жизни в двух разных мирах. И дело здесь не в безумии, а как раз наоборот – в его отсутствии. Это в безумии иллюзия и реальность равноценны и дополняют друг друга до той степени комфортности, которая может устроить единоличного «потребителя» всего этого замеса. Но она не была сумасшедшей в буквальном смысле этого понятия. А с точки зрения окружающих её взрослых людей, она вообще была чуть ли не идеальной девочкой-подростком. По крайней мере, очень правильной. А что до естественности – успеет ещё…. Что «успеет»? Никакой конкретики.

И именно в том, своём мирке она черпала силы, которые помогали ей существовать в мире реальном и таком…. И она сама не подозревала, насколько велики были эти силы. Так что когда тот козёл схватил её за грудь, плотно прижавшись к её заднице, она даже сама не поняла, что произошло. Мгновенная паника переросла во что-то переполняющее, то, чем можно захлебнуться, или, при усилии, «затопить» другого. Она так и не поняла, что же произошло – она просто ощутила какое-то высвобождение за миг до того, как потеряла сознание. После того случая с ней больше не происходило ничего подобного, а она чувствовала себя теперь более… если не уверенной в себе, то по крайней мере спокойной в себе.

А потом и человеческая нуждаемость в любви проявилась-таки в её личности, хотя и в несколько искажённой форме. Однажды она натолкнулась на понятие «платоническая любовь», и оно показалось ей… приемлемым. В конце концов, если без секса, без всего «этого и того», то вполне можно вступать в некоторые отношения с… кем-нибудь. Понятно, конечно, что согласных исключительно на такого рода отношения найдётся немного (всем им козлам только «давай»! ), но всё-таки…

Как любое убеждение, мысль о платонической любви требовала хоть какого-нибудь «озвучания». И когда представилась удобная возможность заговорить на эту тему, не вызывая каких-либо подозрений в свой адрес, она, в оживлённом разговоре, спросила своего троюродного брата, который только-только закончил истфак университета:

«А как насчёт платонической любви?».

Он посмотрел на неё с нежной улыбкой и ответил:

«Чушь собачья».

«Но почему?! Ведь сам Платон…».

Её брат улыбнулся ещё шире, немного пододвинулся к ней (ровно настолько, насколько она, как он знал, могла вытерпеть и не отпрянуть в испуге), и принялся терпеливо объяснять:

«Видишь ли, во-первых – Платон был гомиком, на женщин ему было всё равно, так что он мог себе позволить рассуждать о женщинах отстранёно, без всяких инстинктивных желаний. А если посмотреть в философской энциклопедии, то там платоническая любовь определяется как „понятие, основанное на извращении платоновского понятия об эросе“. Прикинь! Получается вообще „извращение в квадрате“!».

«Значит, секс – обязателен?!», – спросила она с некоторым вызовом, который у шестнадцатилетних проявляется довольно мило, хотят они того или нет.

Он ответил, спокойно глядя ей в лицо:

«Нет, не обязателен. Но желателен. А главное – естественен. А отвергать естественное… – Он понизил голос. – Но если тебе ещё не хочется, если ты ещё не готова – ты имеешь на это полное право. Это – твоё, и все остальные могут катиться к чертям собачьим. Вот только не надо пытаться подвести под это какую-либо основу для оправдания. Ты не обязана оправдываться. Как хочешь, так и есть. Но не надо это „цементировать“ какой-нибудь идеей, превращать в твёрдое убеждение. Иначе потом, когда что-нибудь изменится, можно будет проблем огрести немерено. Оно тебе надо?».

В разговоре он немного забылся и погладил ладонью её по плечу. И тут же, опомнившись, сам испугался того, какую реакцию могла вызвать у его бедной сестрёнки его… господи, ну всего лишь братская ласка! Это ведь так… нормально, естественно. Но она, к счастью, без особого (совсем чуть-чуть) напряжения перетерпела ощущение его руки на своём плече, тем более что оно было скрыто под тканью кофты. Может быть потому, что ей понравилось, как он с ней говорил – честно, откровенно, без оглядки… на что там обычно оглядываются старшие по возрасту? – хотя она и осталась при своём мнении насчёт платонической любви. Ведь может быть… с кем-нибудь… без… всё-таки… друг другу… и… возможно… сможет… когда-нибудь… нет!… нет?… а… не знаю! Но…

***

Её воспитывала, по большей части, бабушка по отцу. И с самого раннего детства она внушала ей, чтобы она не позволяла никому, особенно гадким мальчишкам, увидеть и, тем более, трогать свои «неприличные места». Постоянно говорила ей, что надо «блюсти себя», и приводила ей, шестилетней, в пример свою племянницу, которая «наточила пузо» в пятнадцать лет, сделала аборт, и стала бесплодной, больной потаскушкой. Все эти, и многие другие, слова вызывали в детском мозгу неприятные, не очень понятные, но пугающие образы.

В правоте бабушкиных слов она убедилась довольно скоро – соседский пацан, со смехом, задрал ей подол платья и попытался стянуть с неё трусы. Скандал был жуткий. Бабушка устроила громкую разборку с родителями мальчишки прямо во дворе, обвинив их в том, что у них растёт будущий насильник, извращенец, и вообще негодяй. А ей она потом долго втолковывала, что представителям этой «кобелиной породы» только «это» и надо, что от них лучше держаться подальше, и что главное для девочек и девушек – чистота и невинность. Да и для женщин тоже, вот только они, слабые духом, поддаются мужикам и…. В силу возраста ей не приходило в голову спросить у бабушки, как расценивать то, что у неё шестеро детей, не считая умерших в младенчестве, от двух мужей.

Кроме этого, бабушка приучала её к религии – заставляла учить и регулярно читать молитвы, пересказывала ей своими словами, добавляя многое от себя, учение Христа, постоянно акцентируя внимание на таких понятиях как «праведность», «целомудрие», «святость пречистая». При этом она очень гневно реагировала на замечания сына и снохи, которые просили её не забивать голову девочки религиозной ерундой. Она начала делать это исподволь, превратив поучения внучки в некое таинство, что в глазах ребёнка придало ещё большую значимость всем этим внушениям.

Таким образом, когда она пошла в школу, она уже сильно отличалась от других детей и в поведении и в том, как она общалась со сверстниками. Её всегда любили учителя, и терпеть не могли одноклассники. Она хорошо училась и старательно избегала того, что составляет немалую, а главное – довольно важную, часть жизни ребёнка. Она никогда не делала «глупостей», и другим не позволяла делать их по отношению к себе. Впрочем, никто к этому особенно и не стремился, зная к чему это может привести и считая, что «она того не стоит».

В подростковом же возрасте, когда отношения между людьми переходят на другой уровень, разрыв между ней и её ровесниками стал ещё больше. Надо сказать, что она была довольно невзрачной девочкой-подростком и не вызывала никакого интереса даже у тех, кто не был в курсе того, что она собой представляет. Но её это не огорчало, а наоборот – радовало. Она видела, как многих из её «отитявшихся» ровесниц норовили потискать, да и сами они, дуры такие, были не прочь пообжиматься, целоваться, а некоторые даже могли «позволять чуть-чуть», как они об этом говорили, снисходительно добавляя: «А что такого?!». Как же она презирала этих похотливых сучек!

При этом она, почему-то, игнорировала то, что большая часть девчонок «блюдут» себя немногим менее рьяно, чем она сама; да и большинство пацанов не так уж рвались к «запретному». По современным же стандартам – время, на которое пришлась её юность, было донельзя правильным. Но сегодняшнее время она считала исключительно порочным и распутным, и не принимала никакие сравнения в пользу другого по отношению к современной степени развращённости людей.

Потом был университет, где довольно вялый интерес к несимпатичной «доске-двадцатке» был ею придушен на корню, и где окончательно сформировалась её жизненная позиция. Она твёрдо решила остаться непорочной, и не имеет значения, как на это смотрит большинство людей. Это её жизнь, и только ей решать, как она её проживёт.

И прожила она свою жизнь, работая учительницей русского языка и литературы. Не трудно догадаться, что «училкой» она была крайне стервозной и никем не любимой. Но это не имело для неё никакого значения. Её цель была – вкладывать, впихивать, втискивать в эти неразумные создания понятие о правильности, и тем самым попытаться направить, подтолкнуть, подпихнуть их в сторону… в правильную сторону. Но в этом своём старании она так перегибала палку, что даже десятилетние ученики воспринимали её с некоторым сомнением. Они просто ощущали, ещё не понимая этого разумом, что всё это, и она сама, несколько неестественно. Они ей не верили почти инстинктивно.

Как педагог она знала, что материал лучше усваивается при наличии наглядных примеров. Поэтому те несколько случаев за время её работы, когда старшеклассницы беременели и делали аборт, она превращала в некое «учебное пособие», окончательно портя бедняжкам жизнь в назидание остальным. А те двое, которые осмелились родить, учась в десятом классе (хотя и не у неё), были, её стараниями, просто отчислены из школы. В конце концов, её возненавидели даже большинство коллег, хотя упрекнуть её как педагога было не в чем. Разве что в недостатке естественности, но…

Вот в этом и заключалась вся её жизнь. А потом, когда «разрешили» религию, она вспомнила бабушкины наставления и самозабвенно окунулась в океан истовой веры. Как это «аукнулось» (а точнее – «отрыгнулось» ) её ученикам – лучше не вспоминать. Даже самые правильные и прилежные решили, что она окончательно спятила; и неизвестно, скольких она таким образом, вопреки своим благим (? ) целям, отвратила от стремления к тому, чтобы быть правильными во всём (интересно, такое вообще возможно? ). В конце концов, всё обернулось презрением к ней.

Вот такая жизнь. В сорок лет, по причине раковой опухоли, ей отняли правую грудь (которая сама по себе напоминала скорее опухоль, чем полноценную часть тела). В сорок семь – климакс и долгожданное облегчение от прекращения этих противных и бессмысленных…. А с пятидесяти пяти настойчивые попытки «уйти её» на пенсию. Ушла. Современные ученики стали, по её мнению, невыносимы и безнадёжны. Особенно эти «сопливые мокрощелки». Как только, чуть повзрослев, они, непонятно откуда, узнавали, что она «старая дева», они начинали её презирать, высмеивать между собой и даже перед парнями. А она могла их только бессильно ненавидеть. Она потеряла свой, пусть и нелицеприятный, авторитет.

И вот теперь летом она, по большей части, жила на даче, пестуя свой идеальный огород и обозревая презрительным оком окружающих. Когда её внучатую племянницу изнасиловал, непоправимо покалечив, какой-то ублюдок, она слегка возрадовалась втайне, хотя даже сама перед собой она никогда бы этого не признала. Ей чуть радостно подумалось, что теперь у неё появится последовательница, которая, имея для этого более чем весомые причины, разделит с ней её взгляды и веру, и…. Правда, сначала привлечь девчонку на свою сторону ей не удалось. Ну, ничего! Вот подрастёт и поймёт…

Услышав голоса, она выглянула в окно и тут же нахмурилась. По аллее между садовыми участками шла группа подростков – два парня и три девчонки лет шестнадцати-семнадцати, загорелые, красивые. На девчонках, по крайней мере сверху – остальное скрывал забор, были только яркие купальники, которые, по её мнению, больше открывали, чем скрывали. Наверняка, и трусы на них такие же «показывающие». Как же её всё это бесило! Почему? Потому что всё это было неправильно, неправильно. Не-пра-виль-но! И потом ещё все удивляются…

Когда подростки скрылись из её поля зрения, она осуждающе покачала головой и вернулась к чтению потрёпанной книжки «Нового завета». Стояла жара, солнце пекло нещадно, так что работать в огороде было невозможно. А совсем недалеко, за небольшим леском, протекала небольшая речка, куда и направлялись ребята. Она сама не заметила, как перестала читать; она бессмысленно уставилась в страницу с «Посланием к Коринфянам», на фразу «… не знавшего греха Он сделал для нас жертвою за грех, чтобы мы в Нём сделались праведными…», а все её мысли витали вокруг того, что сейчас может происходить на берегу реки. Наверняка те прыщавые онанисты глазеют на оголившихся дурочек и мысли их полны греха и грязи. А малолетние сучки могут даже радоваться этому; ведь по их мнению – это прибавляет им значимости, делает их…. Дуры! Тщеславие – тоже грех. И всё это приведёт их…

В себя пришла она уже в лесу, стоя с толстой палкой в руках и прислушиваясь к доносившимся до неё голосам подростков. Постояв ещё немного, она направилась не к реке, а к кустарнику. Зайдя за кусты, она обнаружила там парня и девушку. Мало того, что эти мерзавцы целовались «взасос», они при этом лежали вплотную друг к другу, а рука парня упорно преодолевала вялое сопротивление девичьей ручонки у самой резинки её трусов.

Издав гневный крик, она набросилась на них, замахиваясь палкой. Девушка, испугано вскрикнув, успела вскочить и отбежать. А вот парень, поднимаясь, получил удар по голове и упал обратно на траву. К счастью, удар получился скользящим и он не потерял сознания. Она продолжала бить его палкой, явно целясь в голову; но поскольку парень старался увернуться, удары приходились по его голому телу, оставляя на нём большие царапины. Отбежавшая на некоторое расстояние девушка смотрела на это расширенными от испуга глазами, прижав ладони к лицу и робко, будто забыв, как это – кричать, выговаривая: «Помогите!».

Злясь на то, что никак не получается огреть сукиного сына по голове, она всё увеличивала силу ударов. Она почти достигла своей цели, когда неизвестно откуда появившийся пожилой мужчина вырвал палку из её рук и отбросил далеко в сторону.

«Совсем спятила, клюшка старая», – констатировал он, спокойно глядя ей в лицо.

Она зло ощерилась на него:

«Да как ты смеешь?! Я всё делала правильно! Ты знаешь, чем они тут занимались?».

Мужчина пожал плечами:

«Совершенно естественными вещами».

«Что?! Защищаешь распутство малолетних?! А может, и сам на малолеток засматриваешься?».

«Бывает, – честно признался мужчина. – Они частенько радуют глаз. А иногда бывают просто на удивление как хороши. Но в этом нет, не должно быть, ничего развратного. Часто не приметить их – невозможно».

«Но это всё – неправильно!».

«Дело в том, что не всё естественное считается правильным, и не всё правильное – естественно. И человек постоянно должен „балансировать“ между естественным и правильным; и именно соотношение в человеке правильного и естественного определяет его как личность. Перекос же в любую сторону – ненормален, и чаще всего приводит к серьёзным проблемам».

К этому времени подошли остальные подростки; они стояли группкой в отдалении, озадаченно посматривая на буйную старушенцию. Она ткнула пальцем в их сторону:

«Хочешь сказать, что им можно позволять удовлетворять проснувшиеся в них животные инстинкты?».

«Но это невозможно подавить. Человек, по сути, – животное, и подавление инстинктов, преднамеренное отрицание их природной значимости, отнюдь не делает его „больше человеком“, а наоборот – уменьшает его нормальность».

«Ерунда! Я, например, прожила праведную…».

«… и совершенно неестественную жизнь. И после твоей смерти ничего, а главное – никого, не останется. Даже хорошей памяти».

«Да как ты смеешь?! Кто ты вообще такой?!».

Не отвечая, мужчина повернулся к ней спиной и пошёл прочь.

Теперь старуха выглядела испуганной. Она озиралась вокруг себя, не замечая всё ещё стоящих чуть вдалеке от неё подростков. Потом она начала бормотать:

«Нет, только не в лесу, как животное. Я – не животное. Я – человек. Я не должна… вот так… в лесу. Это – неправильно. Я…».

Она сделала несколько шагов, потом судорожно вздохнула и повалилась в траву.

***

Да, денёк выдался тот ещё. Нет, вначале всё было замечательно – они с приятелями пошли купаться на речку, потом она с кудрявым красавчиком уединились, чтобы вдоволь нацеловаться. Было здорово. Правда, он всё стремился залезть ей в трусы, а она…. Не то, чтобы в принципе была против этого, просто она немного стеснялась. Но не того, что он потрогает её «там» (да ради бога! ), а того, что от поцелуев она «там»…. А вдруг он подумает, что она – как сучка в течку (господи, а может так оно и есть?! ); не хотелось бы…. Ой ли?! По-любому – было классно!

А потом появилась эта сумасшедшая старуха с палкой и…. Господи, какой же это был кошмар! Кстати, она так и не поняла, что произошло с палкой – показалось, будто она сама по себе отлетела в сторону. А потом эта безумная начала спорить с… берёзой. Это вообще было каким-то нереальным. Кино просто! В конце концов, всё кончилось и старушенция, как пошутил один из парней, «дала дуба» в берёзовой роще. Не дай бог, дожить до такого, чтоб вот так….

Ну да ладно! Они решили, что сегодня вечерком им просто необходимо «расслабиться» после пережитого. Насколько она позволит себе расслабиться? Ну, не настолько…! Или… Ладно, там видно будет. А…


МЕЖДУСТЕНЬЕ

Комната была пуста. Только на голом полу, поперёк комнаты, лежал пружинный матрас, небрежно накрытый покрывалом. Справа от него стояла магнитола, вокруг которой были разбросаны кассеты. Слева стояла настольная лампа. Из центра потолка жёстко торчали провода – зримый пример бесполезности при внутренней мощи. Окно было занавешено светло– коричневыми шторами, на которых проступали прямоугольники солнечного света. На истёртом линолеуме виднелись разводы густой пыли, сбитой шаркими следами. Человек полулежал на матрасе, прислонив подушку к стене. Он был стрижен почти наголо и давно не брит. Его пальцы с обломанными ногтями машинально подёргивались в ритм звучащей по радио музыки. Взгляд его ярко-синих глаз попеременно останавливался, невидяще, на разных точках пола и стен. Некогда побеленные стены хранили на себе следы ковра и стоящих вдоль них шкафов.

Когда-то это была уютная, хорошо обставленная комната. Пол был застелен паласом, гармонирующим с ковром, висящим над диваном. Две стены были заставлены книжными шкафами, хранившими собранное тремя поколениями читающих интеллигентных людей. Около дивана стоял торшер. Чаще всего вечерами горел он; красивая хрустальная люстра зажигалась редко – её яркий свет лишал комнату особой плавности, дарованной тенями. Роман любил сидеть на диване, читая, или просто слушая музыку, скользя взглядом по знакомым корешкам книг. Да, человека с ярко-синими глазами звали Роман. Когда-то было, кому называть его по имени. Как давно это было.

Ему нравилось поддерживать идеальный порядок и чистоту в комнате. Находясь в ней, он чувствовал спокойную, даже чуть вальяжную, уверенность в себе. Даже ночевать он предпочитал не в спальне, а постелив себе на диване.

Со временем, он стал замечать, что ему всё труднее находиться вне дома. На улице он чувствовал некоторую потерянность. На работе он с головой погружался в дела, но над ним подспудно довлела казённость окружения. Ему постоянно хотелось оказаться дома. Даже любимые прогулки по тихому парку становились всё реже и короче. Это начинало раздражать. Он поймал себя на мысли, что комната диктует ему образ жизни. Он разозлился. Чушь собачья! Это Его жизнь в Его квартире. Он – Хозяин!

Он стал внимательно следить за собой и своим поведением. Вскоре, он заметил за собой почти маниакальное стремление к порядку. Причём, строго определённому порядку. На грани аутизма. Все книги были расставлены не только по тематикам, но и по цвету корешков. Каждая кассета в аккуратно подписанной коробочке имела своё место на полке над магнитолой, стоящей на шкафу напротив дивана. Ему не нравилось, когда они валялись как попало, мешая, в частности, вытирать пыль. Ещё один пунктик. Осознав это, он попытался умерить своё рвение; но наличие пыли на мебели мешало ему расслабиться, упорно притягивая к себе его взгляд. Иногда, в раздражении, ему хотелось перевернуть всё вверх дном; но тут же выныривающее сознание того, что придётся приводить всё в порядок, гасило этот импульсивный порыв. Жёстко срабатывал внутренний тормоз.

Когда к нему приходили немногочисленные знакомые, большую часть времени они проводили либо на кухне, либо, летом, на балконе. Девушек всегда приятно удивляли уют и порядок комнаты, но больше двух-трёх раз они в ней не появлялись. Они мягко исчезали, обещая позвонить. В нём росла убеждённость, что это всё – влияние комнаты; на его жизнь, его судьбу, на него самого. Он начал думать, что комната – это что-то большее, чем просто ограниченное стенами пространство в сорок пять кубических метра. Что-то…. Нечто.

Он пытался ночевать в спальне: но там он подолгу не мог заснуть, а беспокойный сон не приносил отдохновения. Пришлось вернуться на диван. Время проходило тяготно и бесследно.

А потом появилась Маша. По-простому симпатичная, зрительно мягкая, в возрастной неопределённости между девушкой и женщиной. Увидев её в парке в первый раз, он почувствовал тёплую радость и внутреннее расслабление. Ему чертовски захотелось положить голову ей на колени, и прижаться щекой к её животу. Он стал чаще выходить в парк, преодолевая чёрт-те какие фобии и напряги. Постоянно встречаясь в парке, они стали, слегка улыбаясь, кивать друг другу. Это было приятно. Он не торопил события. Он, конечно, знал, что мужчина должен проявлять инициативу и напор, но он этого не мог и не хотел. Он был уверен, что избитые веками приёмчики в его неуклюжем исполнении выставят его посмешищем в её зелёных глазах. Не хотелось бы. И он ждал. Неизвестно чего. Просто ждал.

Её имя он узнал случайно: женский голос окликнул её с дальнего конца аллеи, и, живо обернувшись, она поспешила на зов. Маша. Обретя имя, она стала для него реальней, живее. Странно, но казалось, что узнав её имя, он соприкоснулся с чем-то личным, почти интимным. Как будто приоткрылась завеса, хранящее тепло её жизни. Он нашёл в книгах значение имени Мария – Госпожа. Ничего подобного в ней не виделось. Маша, Машенька, но не Мария. Теперь он мог представить её в повседневной жизни: на кухне, с мокрыми руками; одетой по-домашнему свободно, в кресле перед телевизором; стирающей, с налипшими на влажный лоб волосами. Но представлять это он мог, только находясь в парке.

В квартире её образ расплывался, тускнел, как будто стены глушили мысли о ней, облекая его мозг комфортным упокоением. Ему становилось всё трудней покидать квартиру. На улице он постоянно запинался, и чувствовал себя подавлено. Агорафобия просто сметала его с ног, отупляя сознание. В толчее людных улиц его начинало муторно подташнивать. Каждый случайно брошенный на него взгляд приводил его в смятение. Он как-то забыл, что ярко-синие глаза делали его довольно привлекательным. Не смотря на то, что он был широк в плечах и не обижен интеллектом, в обществе он ощущал себя нелепым и чужим.

Облегчение, которое он испытывал, приходя домой, вызывало в нём глухое раздражение. Да что ж это такое, чёрт побери?! Неужели он стал законченным социофобом? Превратился в склизкую улитку, заимевшую двухкомнатную раковину со всеми удобствами? Щас! Как бы не растак! Он буквально выламывался из дверного проёма, и шёл в парк, каждый раз надеясь увидеть Машу.

Сидя в окружении деревьев, он чувствовал себя вольно. Не отупело спокойно, как дома, а дышаще свободно. Деревья скрадывали пространство, оставляя ощущение свободного воздуха. Он подолгу гулял по тропинкам парка, борясь со жгучим желанием пойти домой. Он старался сохранять спокойный, расслабленный вид, особенно встречая Машу. Не видя её несколько дней, он ловил себя на том, что начинает скучать по ней. Их мимолётные встречи обрели для него важность обоюдно желанного свидания.

Когда он находился дома, в его голове вертляво возникали мысли о том, какими малостями он довольствуется, и вообще у него поведение как у робкого подростка, влюблённого в соседку-студентку. Когда он думал о Маше сидя на диване, в его мозгу начинали навязчиво вертеться слова из неизвестно как попавшей в радиоэфир дурацкой песенки: «Говорят, она была недотрогой. Говорят, она даёт всем помногу. Говорят, у ней широкое ложе. Говорят, она по-всякому может. Это очень нравится мне». Он раздражённо вскакивал с дивана, увеличивал громкость радио, и начинал расхаживать по комнате, заложив руки за спину. Однажды, мечась вот так по комнате, он начал представлять, как он сможет познакомиться с Машей: сможет спокойно, без смущения смотреть ей в лицо; сможет искренне улыбаться; сможет запросто сказать ей, как она мила; сможет произвести на неё хорошее впечатление сдержанными манерами и жестами. Представляя это, он запнулся и чуть не влетел головой в оконное стекло. Он опустился на колени и тяжело вздохнул. Вот так возвращаться в реальность было досадно

Ему начали сниться странные сны. В них Маша представлялась вульгарно накрашенной, сидящей на скамье, широко расставив ноги, в сильно расстёгнутой блузке, снисходительно усмехающейся над его попытками не пялиться на её мутно-красное бельё. С каждым сном она становилась старше, покрываясь морщинами и брюзгневея телом. Несмотря на мерзостные сновидения, он хорошо высыпался, и пробуждался в отличном настроении. Это было так несуразно. Ему виделась в этом какая-то подлость.

После таких снов, ему было радостно видеть Машу в парке – аккуратно одетую, практически без косметики на скромном, спокойном лице, сидящей на скамейке, положив сложенные руки на колени. Но он так и не смог подсесть к ней и заговорить. Он сидел напротив, чуть наискосок от неё, засунув дрожащие руки в карманы брюк. В конце концов, она встала, подправила блузку за поясом мини-юбки, провела руками по самой юбке, и не спеша пошла прочь. Проводив её взглядом, он запрокинул голову на спинку скамьи, и долго смотрел в гущу листьев.

Как-то незаметно пришла осень. Ему всегда нравилось гулять среди первых палых листьев на ещё зелёной траве, любуясь оттенками жёлтого ещё густой листвы. Но с каждым днём ему становилось всё трудней покидать квартиру. Он подолгу возился с замками, которые, плавно закрываясь, при открывании заедали и скрипели. Их замена не помогла. Казалось, сама квартира пытается не выпускать его из своих стен. Он упорно продолжал каждый вечер ходить в парк, и бродить по нему допоздна, с тайной надеждой увидеть Машу.

Однажды, вернувшись домой после такой прогулки, он обнаружил, что сломался его торшер. Никакие попытки отремонтировать его успеха не имели. Ему пришлось пользоваться большой люстрой. Каждый раз, когда он включал её, в первые мгновения ему казалось, что стены слегка раздвигаются, а мебель, наоборот, чуть сдвигается внутрь. Это напоминало спецэффект из Голливудских триллеров. При верхнем свете всё менялось. Даже музыка звучала по-другому. У него возникла мысль, что это маленькая месть комнаты за его упрямство в прогулках по парку.

Осень продолжала прореживать листву. Машу он не встречал с самого начала осени. Он скучал по ней. В конце концов, он понял, что больше не увидит её никогда. Внезапно осознав это, он почувствовал острую тоску, защемившую лицевые мышцы. Он сел на скамью, на которой видел Машу в последний раз, и в онемелом молчании, просидел на ней дотемна.

По дороге домой он купил бутылку коньяка, и, придя в «родные застенки», выхлебал её в три «приёма», преодолевая спазматическое сопротивление горла и пищевода. Закусив это всё половиной апельсина, он долго сидел на кухне, бездумно глядя в мутное оконное отражение. Потом он с трудом добрался до спальни, и завалился на заправленную кровать. Лёжа в пьяной бездвижности, он почувствовал, что начало щипать переносицу. К его удивлению, это оказались слёзы. Он провёл рукой по лицу и прошептал: «Жизнь – дерьмо!». Вскоре он заснул, и во сне увидел Машу.

Она стояла в траве, среди деревьев, в лёгком летнем платье светло-зелёного цвета, как и её глаза. Отдельные каштановые волосинки трепетались в токах тёплого воздуха. Он подошёл к ней вплотную и остановился, буквально взахлёб рассматривая её тепло-спокойное лицо, тонкую шею, гладкие плечи. Он молчал, зная – всё, что он хочет сказать, она видит на его лице. Он опустился на колени, и осторожно провёл ладонью по её ноге, задев пальцами край платья. Потом он порывисто обхватил её руками и вжался лицом в низ её живота. Он почувствовал, как она положила руки ему на голову, чуть прижав её к себе. Он застыл, упиваясь теплом её дышащего тела.

Проснулся он в омерзительном состоянии; тяжесть в голове напирала брови на глаза, саднило горло, шея затекла, а ноги занемели, как будто он всю ночь простоял на коленях. Умывшись холодной водой, и выпив чуть тёплого чая, он ушёл на работу, даже не заглянув в зал.

Осень подминала природу, постепенно заполняя мир промозглостью и вязкой серостью. Деревья оскелетелись и замерли. Парк стал казаться выпотрошенным и враждебно отчуждённым. Большую часть времени Роман опять проводил дома. Он снова спал на диване, вяло сдавшись обволакивающей успокойности. Теперь он даже на ночь не выключал радио, не желая оставаться в давящей на уши тишине. Он читал всё подряд из того, что не было прочитано раньше. Однажды, слушая по радио программу по заявкам, он понял, что совершенно некому не только вот так радостно передать ему привет, но даже просто нежно назвать его по имени. Собственное имя потеряло для него всякое значение. Он заметил, что иногда начинает думать о себе в третьем лице. В нём как бы появился сторонний наблюдатель, равнодушно оценивающий степень его замшелости. Образ Маши притускнел, но сохранил тёплость и мягкость. Он скучал по ней затаённо, даже для себя.

Вначале зимы на его работе справляли юбилей начальника, на который он, к удивлению многих, принял приглашение прийти. Он даже сподобился произнести небанальный тост в честь юбиляра, после которого на него с особым интересом стала поглядывать стройная шатенка с внушительным бюстом. Потом они «случайно» танцевали вместе под «Леди в красном» Криса де Бурга. Выпитое немного раскрепостило его, и он начал нашёптывать ей на ухо перевод песни, чем обаял её окончательно. После банкета он, решив «будь что будет», пригласил её к себе, и она, чуть пьяно кивнув, согласилась.

По дороге он по большей части молчал, односложно отвечая на её непринуждённую болтовню, и прикидывая развитие событий у него дома. Но в квартиру они не попали.

Если один замок, после надсадных усилий, всё-таки открылся, то второй железно стопорнулся, будто твёрдо решил не допустить их спонтанной близости. Ни нервное дёрганье двери, ни налегание на неё плечом, никакого результата не дали. Он чувствовал себя досадливо-неловко перед симпатичной женщиной, терпеливо и чуть сочувственно за его бесплодными попытками открыть дверь. Наконец она положила руку ему на плечо и успокаивающе сказала:

«Ладно, Рома, оставь. – Она слегка улыбнулась. – Видно, не судьба».

Он чуть удивлённо посмотрел на неё:

«Что значит „не судьба“? – Он повысил голос. – Что это за судьба такая?!». – Она пожала плечами, приподняв брови.

Они одновременно посмотрели на запертую дверь.

«Поймай мне такси, пожалуйста», – сказала она, начав копаться в своей сумочке.

Он замялся.

«Но я… Я хочу тебя!», – выпалил он, и обнял её, крепко прижав к себе.

Даже сквозь зимнюю одежду он почувствовал неповторимую упругую мягкость женского тела. Потом она отстранилась от него, и нежно провела ладонями по его лицу. Он вопросительно посмотрел на неё. Она покачала головой:

«Ко мне – не получится. У меня дома мама и маленькая дочь».

Он понимающе кивнул. В его сознании равнозначно утвердились понимание того, что удачная возможность упущена навсегда, и смутная надежда на что-то в будущем.

Они не спеша шли по обочине дороги пока не появилось такси. Открыв дверцу, она обернулась к нему.

«А как же ты?».

«Переночую у друга, – соврал он спокойно. – А завтра разломаю это дело к чертям собачьим».

Спохватившись, он спросил её телефон, хотя сомневался, что решится ей позвонить. Назвав номер, она улыбнулась ему на прощание:

«До встречи, Рома».

Он смущённо кашлянул.

«Извините за эту нелепость с дверью. Мне очень жаль».

«Мне тоже», – сказала она искренне. Он смотрел, как она садится в машину, подбирая полы длинного пальто.

«До свидания, Катя», – сказал он, закрывая дверцу. Она помахала ему через стекло.

Проводив взглядом габаритные огни такси, он повернулся и медленно пошёл обратно.

Он всё ещё вдыхал запах её помады со своих губ. Он ничуть не удивился, когда замок свободно открылся, впустив его в знакомо пахнувший мир. Раздражённо захлопнув дверь, он зло выкрикнул в пространство:

«Всё, твою мать, с меня хватит!».

Не включая люстру, он разделся, разбросав одежду, бросил на диван подушку и одеяло, и, включив магнитолу, завалился на диван. Он сразу почувствовал, как им овладевают покой и расслабленность. События этого вечера постепенно теряли свою значимость. Только какая-то часть сознания набухала глухой досадой и печалью. Он повернулся набок и пробурчал:

«Завтра разберёмся».

Ион разобрался. В последующие пять дней он разобрался с комнатой и с собой в этой комнате. Он чётко понял, что если не изменит статус кво, то так и просуществует в кислом одиночестве, имея близость только с этой растреклятой комнатой.

Он понимал, что всё придётся делать одному. Это раззадоривало. У него появилась определённая цель – разметать устоявшийся порядок; высвободиться из комфортной тягомотности, которой облепляют его «родные» стены. Прежде всего, он свернул ковры и выставил их на застеклённую лоджию. Потом перетащил диван в спальню, взяв вместо него матрас с кровати. Два дня ушли на пакование книг по коробкам, которые ещё пришлось искать и неуклюже тащить домой. Он немало позабавился, представляя, как это выглядит со стороны. Пакуя книги, он старался не переусердствовать в аккуратности. Заполненные коробки он составлял на балконе. Тумбочка с видеоаппаратурой перекочевала вслед за диваном, уменьшив свободное пространство спальни до предела. Впрочем, это не имело значения – последнее время он не мог находиться в ней подолгу: он начинал испытывать беспричинную тревогу и раздражение. Его непреодолимо тянуло в большую комнату.

Чтобы не включать верхний свет, он достал с антресоли старую настольную лампу, а хрустальную люстру умудрился, злорадствуя, повесить в туалете. Книжные шкафы он продал, исключив всякую возможность возврата к прежнему порядку. В конце концов, из прежней обстановки остались только шторы на окне и магнитола, стоящая теперь на полу. В пустой комнате музыка звучала гулко и несколько звеняще. Он поймал себя на том, что пытается аккуратно расставить кассеты вдоль плинтуса. Выругавшись, он разбросал их вокруг магнитолы.

И вот он остался один на один с междустенным пространством, зависимость от которого сделала из него нелюдимого хмыря со склонностью к истерии. Теперь он всеми нервными окончаниями чувствовал это вязкое влияние; его по-прежнему окутывало упокоение, иногда с примесью чего-то вроде лёгкого упрёка.

Несколько раз он пытался, безуспешно, дозвониться по номеру телефона, который дала ему Екатерина. Каждый раз, послушав длинные гудки, он вешал трубку, чувствуя странную смесь облегчения и сожаления. Он не очень то представлял, что он сможет ей сказать, и как она отреагирует на его звонок. В любом случае, ему никто не отвечал. Он пытался расспросить о ней на работе, но там никто не знал такой женщины. Пустота.

Зима утолщалась, погружая мир в сомнамбулическое состояние. Из-за проблем на фирме, его, среди прочих, отправили в вынужденный отпуск. Теперь он постоянно находился дома, изредка выходя в магазин. Новый год он встретил, напиваясь коньяком, с ухмылкой салютуя довлеющим над ним стенам.

Он проводил время, лёжа на матрасе или расхаживая по комнате. Машинально шагая, он погружался в мысли о внешнем мире, в котором он хотел бы чувствовать себя так же уверенно, как и в этом проклятом междустенье.

Однажды он выбрался погулять по зимнему парку. Там всё было иначе; снег выместил парковый простор в голые кроны деревьев. Коматозно застывшие в снегу скамейки лишь намекали на то, что на них могла сидеть милая, тёплая девушка. В какой-то момент ему показалось, что он увидел Машу. Но это оказалась совсем молоденькая девушка. Она быстро прошла мимо него, прикрывая нижнюю часть лица рукой в варежке. Он живо представил себе раскрасневшееся с мороза лицо Маши. Представил, как она приходит домой, снимает, стряхивая снег, шубу и шапку, прислонившись бедром к двери, снимает сапоги. Ему режуще захотелось, чтобы это происходило в его прихожей. Но не в этой квартире.

Он порывисто решил обменять эту чёртову квартиру на любую другую. К чёрту престижный район! К чёрту привычное окружение! Прочь отсюда! Даже от парка. Это всего лишь кусок природы, упорядоченный асфальтом. А Маша…. Там видно будет. Обменяться на самую окраину города, и гулять у границы бетонного и вечного. Он пришёл домой с твёрдой решимостью съехать с этой квартиры любой ценой. Он с аппетитом поужинал, и улёгся спать, бодро размышляя о том, как летом будет упрямо искать Машу, приезжая в парк из любой дали. Он понял, что Екатерину он просто хотел на тот момент, а Маша ему нужна. Необходима для жизни. Улыбаясь, он уснул.

Он проспал почти двадцать часов, и проснулся спелёнутый потной слабостью. От снов осталось только ощущение мрачности. Он попытался встать, но только покрылся холодным потом и бессильно завалился обратно на мятую простынь. На следующее утро он всё-таки смог, через силу, добраться до кухни и заставить себя немного поесть. Потом он снова лежал, коротко проваливаясь в тревожный сон. Так продолжалось почти две недели. Всё это время его разъедала тоска. Ему хотелось, чтобы была та, родная, которая встревожилась бы его состоянием, и заботливо склонялась к нему, машинально заправляя спадающие волосы за ухо. Иногда при этих мыслях у него вырывались сдавленные стоны. Так очевидна была перспектива сдохнуть в одиночестве, не оставив после себя ничего и никого.

Когда он, наконец, снова мог достаточно уверенно держаться на ногах, не опираясь на стены, он увидел в зеркале своё измождённое лицо в обрамлении щетины и свалявшихся от долгого лежания волос. Он медленно оделся, и вышел на улицу, с удовольствием опалив лёгкие морозным воздухом. По дороге в магазин, он зашёл в парикмахерскую и попросил остричь его наголо, немало удивив молодую парикмахершу с круглым лицом и плотными руками. Увидев себя лысым, он невольно улыбнулся.

Окончательно придя в себя, он занялся поиском вариантов обмена. Это оказалось не так просто. Люди, приходящие по его объявлениям, слегка удивлённо осматривали квартиру, обещали подумать, и уходили навсегда. Через месяц бесплодных усилий он начал отчаиваться. Ему снова стало трудно покидать квартиру. На улице его опять одолевали приступы агорафобии. Когда ему нужно было выйти по делам обмена, он подолгу не мог открыть замки. Он часами ходил по комнате, взбивая пыль шаркающими ногами. При этом его голову заполнял вакуум безмыслия. Он просто вышагивал в ограниченном стенами пространстве. Его замучили омерзительные сны, в которых женщины вызывали брезгливость и отвращение. Казалось, стены стараются подавить его стремление к нежности и любви.

В конце концов, потеряв надежду найти обмен самостоятельно, он обратился в агентство по недвижимости с просьбой продать его квартиру, одновременно купив ему однокомнатную, обязательно на окраине города. Узнав в каком районе он живёт, там с улыбчивой готовностью пообещали устроить всё быстро и легко.

И вот теперь он ждал риэлтера, который должен оценить квартиру и показать ему предложения агентства. Его взгляд скользил по опостылевшим стенам, а надежда на то, что он скоро вырвется из этих застенков, помогала превозмочь одолевающую его сонливую слабость.

Почти одновременно с часовой отбивкой по радио, раздалась трель дверного звонка. Это был звонок. Он вздрогнул. Звонок. Теперь всё могло измениться. Оставалось только открыть дверь.


КОГДА КОНЧИЛСЯ ДОЖДЬ

Дождь прекратил крапать к восьми вечера. Полдня небо брызгалось мелкими каплями прохладного дождя – глашатого позднего лета и скорой осени. И вот он кончился. Всё пространство заполнила сырая сизость вечера.

Юрий сидел на диване, увлечённо читая «Спид-инфо». От открытой балконной двери тянуло приятной свежестью и слышалось шуршание шин по мокрому асфальту. Из магнитолы негромко лилась музыка вперемешку с джинглами «Европы плюс». С кухни доносились запах борща и жаркого, под аккомпанемент посудного позвякивания – Светлана готовила ужин. Смешивание свежего воздуха с кухонными запахами контрастом создавало ощущение тёплой уютности.

Послышалось лёгкое шарканье босоножек; Светлана появилась в дверях комнаты. «Слышь, Юр? Оказывается, у нас хлеба нет». Юрий внутренне нахмурился: вставать и идти, хотя всего лишь до соседнего дома, за хлебом не хотелось ничуть. Впрочем, Светлана прекрасно это знала, и ей не хотелось создавать напряг в домашней атмосфере препирательством из-за сущей мелочи. Идти-то всего ничего. Она предвкушала приятный вечер. После ужина она собиралась удобно устроиться в кресле и, в который раз, с удовольствием посмотреть «Привидение» с Патриком Суэйзи. После чего, возможно, заставить Юрку, начитавшегося эротической фигни, малость попрактиковать это дело. Поэтому без всяких многозначительных пауз, она сказала: «Я сбегаю в магазин, вернусь, и будем ужинать». «Ладно», – бормотнул Юрий, не отрываясь от газеты и облегчённо расслабив позвоночник.

Светлана надела плащ прямо на домашний халатик, положила пакет и кошелёк в карман, сунула босые ноги в стоптанные тенниски и вышла, тихо захлопнув дверь. Услышав щелчок замка, Юрий встал, включил верхний свет, и вернулся к чтению статьи, утверждавшей его в том, что у них со Светкой всё путём.

К реальности его вернула очередная часовая отбивка по радио; до него вдруг дошло, что Светланы нет уже минут сорок. Он отложил газету и растерянно осмотрел комнату, которая вдруг показалась ему какой-то опустелой. «Странно, – подумал он, – тут ходьбы максимум минут на пятнадцать. Ну, двадцать, если не спеша. Но не сорок ведь! Где же она?». Он встал, вышел на балкон, и посмотрел вниз. Людей на улице было мало, и все они сейчас казались очевидно чужими. Светланы видно не было. Юрий глубоко вдохнул свежий воздух и вернулся в комнату.

Он прошёл на кухню. Ещё тёплый суп стоял на плите. Жаркое почти совсем остыло. Он поднял крышку и равнодушно вдохнул слабеющий аромат мяса. В нём росла тревога с лёгкой долей раздражения. «Может быть, встретила кого и заболталась? Да нет, вряд ли». Решившись, он пошёл в прихожую, натянул кроссовки, накинул ветровку, и, прихватив ключи, быстро вышел из квартиры.

Во дворе никого не было. Дождь заставил «скамьеводных» бабок – базланок стервозных – сидеть по домам. Только из соседнего дома вышел мужчина с ротвейлером.

Юрий быстрым шагом дошёл до круглосуточного магазинчика, расположенного на другом конце соседнего дома. Там молоденькая продавщица сказала, что да, действительно, молодая брюнетка в синем плаще купила у неё хлеб и персиковый сок примерно полчаса назад. Выйдя из магазина, он не знал, что думать и делать. «Что же такое творится? Ведь не похитили же её, в самом деле! И если бы её машина сбила – здесь бы до сих пор группа обсуждающих гудела. Так, где же она?».

Светлана дружила со своей ровесницей, которая жила двумя этажами ниже. Но Юрий знал, что сегодня она на сутках. И хотя в её окнах не было света, он поднялся на её этаж, попутно осмотрев лестницу, и позвонил в её дверь. Ответа, конечно, не было. В совершенно угнетённом настроении он вернулся домой.

Несмотря на то, что в квартире горел оставленный им свет, и слышалась музыка, ему она показалась равнодушно отчуждённой. Он бессмысленно обошёл всю квартиру; заглянул даже в туалет и ванную. На двери ванной висел один из халатов Светланы, хранящий запах её тела. Юрий порывисто ткнулся в него лицом, и жадно вдыхая этот такой родной запах, почувствовал себя несчастно беспомощным.

Потом он прошёл в зал и посмотрел на часы: было уже около десяти. Ему подумалось, что сейчас они должны были бы сидеть рядом и смотреть «Привидение». Тут он вспомнил, что последнее время предпочитал сидеть один на диване, а Светлана привыкла устраиваться с ногами в кресле, и досадливо поморщился: «Сантименты проявлять ему западло было! Дурак, бл…!». Сидеть ему не моглось, поэтому он ходил туда-сюда по комнате, перебирая в голове варианты того, что могло случиться, одновременно краем сознания понимая всю бесполезность эти гаданий. «Ну, где же ты, Светик?» Он подошёл к телефону, поднял трубку и услышал непрерывный гудок. Но кому звонить? Её подругам, живущим на разных концах города? «Знаете, Света пошла за хлебом…. Кстати, она к вам не забегала?». Бред, какой! Родители её отдыхали на югах, так что…. Он всё же набрал их номер и долго слушал длинные гудки. «Да не могла она туда уйти. С чего бы?». Последнее время у них было всё нормально, ровно. Никаких ссор. Даже мелких. Их отношения вообще перешли на более высокий уровень – они научились молчать на их общем языке. Но только сейчас он осознал, как это здорово.

Он продолжал ходить по комнате. Было уже половина одиннадцатого. Ему вдруг вспомнился разговор с одним из друзей и его рассказ об одном показательном, по его глубокому убеждению, случае.

«Это было ещё до вашей свадьбы, на твой день рождения. Мы тогда круто набрались, и краем окосевшего глаза я заметил, как вы со Светкой от чего-то поцапались в прихожей. Самую малость. Короче, вскоре мы оба были уложены на кровати; я ещё в бездвижном сознании, а ты вообще в полном отрубе. Так вот, перед тем, как уйти домой, она подошла к тебе, наклонилась (кстати, ножки у неё тогда были совсем тоненькие), поцеловала, и очень нежно пожелала спокойной ночи, хотя прекрасно знала, что ты в отключке. В этом была такая нежность, чтоб ты знал! Увидев такое, я решил, что у вас всё в порядке, и даже малость позавидовал тебе спьяну. Ага. Представь же моё удивление, когда на следующее утро она появилась с обиженным видом, и тебе пришлось минут пятнадцать мириться с ней на лестничной площадке. Но я же видел, как она тебя накануне… Чёрт! Кто бы меня, негодного, так любил! А ты: „придирается“, „пилит“, „занудная житуха“. Дурень зажравшийся».

Вот именно, зажравшийся. Он вспомнил, как Светлана поправляла всегда его воротник. Как терпеливо помогала ему раздеваться, когда он бывал сильно пьян. Эти мелочи приобрели сейчас небывалую важность. Юрий остановился посередине комнаты и прижал ладони к лицу. «Света».

Он прошёл в спальню и включил свет. Большая, аккуратно заправленная кровать вызвала в нём смешанное чувство досады и печали. Не зная, что делать, он открыл шкаф и бездумно высмотрелся на стопки глаженного белого белья, которое так классно подчёркивало смуглость светланиной кожи. Он провёл по нему пальцами; к переносице подкатила слёзная горечь. Он закрыл шкаф и вернулся в зал, оставив включённым свет в спальне.

Стрелки часов подползали к двенадцати. Юрий почувствовал леденящую уверенность в том, что Светлана пропала навсегда. Изнутри его распирало отчаянье, смешанное с чувством обречённости. От ходьбы гудели ступни, и он сел в её любимое кресло, откинул голову на спинку и закрыл глаза.

После объявления времени, по радио снова заиграла музыка. На небе в оконном переплёте выпечаталась неполная Луна.


ПУТЕШЕСТВЕННИК

Он уже два года не выходил из дома. Когда параличность прогрессирует, и ноги даже в пределах квартиры не носят как следует, когда проблемой становится наличие земного притяжения – не до прогулок, знаете ли. Так он и сидел в квартире на пятом этаже с окнами, выходящими на шумный проспект, два небольших офисных здания, и на захламлённый двор молзавода. Обрыдло! Хотелось видеть другое. И многое.

Путешествия были для него… даже не мечтой. Осознанной нереальностью. Никогда. Единственное доступное – Google Earth.

Ему нравилось виртуально (хотя бы так) «слоняться» по миру, рассматривать спутниковые снимки городов, особенно в которых происходило многое из прочитанного им.

На первом месте был Париж. Ещё бы! Дюма, Дрюон, да и вообще французская романтика из подростковости. Хочется ведь знать, например, как по отношению друг к другу расположены Лувр и Эйфелева башня. А где, по отношению к тому же Лувру, располагались Бастилия и Тампль? Монмартр и Монпарнас. Пантеон и Дом инвалидов (близко к нему только по названию). Да много что ещё.

Он нашёл хороший сайт о достопримечательностях Парижа и «скакал» с одной вкладки на другую, формируя представление о «устройстве» Парижа.

Здесь, на площади Сэн-Мишель, Хемингуэй любил пить кофе в уличном кафе, Мэгре ходил по набережной Орфевр, а Сименон, между прочим, жил там же, где когда-то тот самый кардинал Ришелье – на площади Вогезов. А ещё…

Много что ещё. И «Монмартр Амели» (попробуйте лыбнуться, что ему нравится этот фильм! ) – где работала, где жила, а особенно – где гуляла. И вообще многое из того, что видел в фильмах. Из «Такси 2», например. Мост, где полицейские машины слетелись в кучу, тоннель Порт Дофин. Правда, так и не получилось определить – где сидит та азиатская парочка и куда пялится, игнорируя свалку машин.

Так же не получилось определить, где именно на Монмартре находится та лестница – между стенами домов, с металлическим перилами по середине – которую видел во множестве фильмов. В «Ронин», например. Да и на какой именно набережной в том же фильме произошла перестрелка. Сомневался он что-то.

Со временем, у него появилось ощущение, что он хорошо знает Париж. Это его усмехало. Он понимал, что, скорее всего, окажись он в Париже… Но он там никогда не окажется. И «знанием Парижа» ему впечатлять некого. Но это у него было. Хотя бы это.

А вот Лондон ему как-то… Не «зацепил» что-то. Если «по Парижу» он «гулял» часто и много, то «в Лондоне» он ограничился «соотношением» Тауэра с Букимгемским дворцом и, конечно, Бейкер-стрит. И это при всей его англофилии!

В Нью-Йорке – расположение Гринвич Вилидж с Сентрал Парк, Гарлема с Квинс и Брайтон-бич. В Вашингтоне – соотношение Белый дом – Конгресс. В Лос-Анджелесе – Беверли-Хиллс, разумеется, (не интересно, кстати), и… улица, где в «Ограбление по-итальянски» провалили броневик в метро. А интересно – там на самом деле проходит метро?

А ещё – Паго-Паго. Об этом островке, как и о других, он прочёл у Сомерсета Моэма. Самостоятельно найти не удалось. Громадность Тихого океана впечатляла даже в окошке браузера, на виртуальном глобусе. Вот бы…

Больше всего ему хотелось побывать на берегу океана. Сидеть, практически – лежать, обязательно на песке, чтобы глаза были чуть выше уровня воды. Пускать взгляд над неровной плоскостью воды, сознавая, что перед ним простилается (именно это слово он придумал для океана) тысячи километров воды. И ощущать ветер, который, говорят, солёный. Он хотел знать – как ощущается соленость кожей и обонянием. Идеальном местом жительства ему казалось восточное побережье Новой Зеландии. По-севернее этак.

Но жил он в небольшом областном центре на берегу «средненькой» реки. И даже на этом берегу он давно не бывал. Как бы он был рад гулять даже по этому – совсем небольшому, если смотреть на Google-Earth – городу. Ходить. Обычное и не очень ценимое для большинства, и недоступная роскошь для него.

Пройти большую часть города, туда, где «престижный» спальный район обрывается в окраину – неширокую полосу пустоши, переходящую в берег реки. Обязательно держаться подальше от блямбы коттеджной застройки – экспозиции чуждой жизни. А потом пойти вдоль берега реки, от города, ощущая свежесть слева.

Но он никогда не сможет этого сделать. Не реально. Его реальность – дожить до полного отказа ног (которые уже превратились из конечностей в «конченности» ), лежать бездвижным, испражняясь под себя. Умопомрачительная перспектива! Но ум никак не помрачается, чтоб его! Было бы легче, наверное. И покончить с собой – кишка тонка.

Он отлично это знал. Ведь когда встаёт вопрос о самоубийстве – проблема не в дилемме «делать-не делать» (если ответ утвердительный – это просто делается), а в чётком понимании – хватит на это прыти, или нет. И во втором случае есть два варианта – или человек смиряется и затыкает в себе эту тему, или начинает творить паскудства с попытками самоубийства с большими шансами на спасение (с «последними» звонками, незакрытыми дверями и прочее). Он паскудств не делал.

Взглянув последний раз на дома и дворцы Парижа, немного искажённые попыткой переделать спутниковый снимок в 3– D, он закрыл браузер, выключил компьютер и посмотрел в окно. Там доживали своё короткое время пасмурные сумерки. На стёклах ещё выпечатывались капли дневного осеннего дождя. Они чуть искажали вид жёлтых листьев на верхушках ветвей срезанных несколько лет назад тополей. Чёртова осень! Для него осень не была «очей очарованием».

Внезапно его лицо исказилось выражением крайнего отчаянья, смешанного с болевым терзанием. Он тихо взвыл, оставляя большую часть воя в горле, отчего у него взбухла шея.

Он медленно – раздражающе медленно – оделся; такой элементарный процесс превращался у него в нечто вроде издевательской пытки. Закончив, наконец, обуваться, он взглянул в окна. Там совсем стемнело. Осенний вечер, которые он ненавидел, сегодня был «ему в помощь». Людей будет мало. Хорошо. При его социофобии, присутствие людей сбивало и без этого паршивую его «опорно-двигательную систему». Он взял недавно приобретённые костыли и вышел из квартиры, оставив дверь не запертой.

Медленно, натужно переставляя ноги, неумело обращаясь с костылями, он прошёл дворами на небольшую улицу, что отходила перпендикулярно от проспекта, на котором он жил. Она вела к блоку гаражной застройки, за которой, в поросших кустами берегах, текла узкая грязная речушка.

Он дошёл туда за полтора часа (а и неспешным, но нормальным шагом – там за полчаса можно дотопать), очень устав. Совсем стемнело. Пришлось продираться сквозь кустарник, да ещё в темноте, так что ободрался он не слабо. Впрочем, это не имело значения.

В конце концов, он оказался на берегу этой грязной речушки. Воды не было видно, но она всегда была мутной, он знал. Да-а! Это тебе не берег океана! И воды перед тобой не тысяч километров, а метра четыре! И не солёная свежесть по лицу! Запашок, надо признать, – так себе. Впрочем, не важно.

Он откинул костыли в стороны от себя, заложил руки за спину, вцепившись правой рукой в запястье левой, и упал лицом в невидимую воду. В воду погрузилась только верхняя часть его тела, а полностью под водой скрылись только голова и плечи. Дёргался он недолго.


Оглавление

  • КУБИКИ
  • СОЛОМА
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  • ГОРОД
  • РАЙОНЧИК
  • САМОУБИЙЦА
  • ОСКОРБЛЕНИЕ
  • VERBA VOLANT
  • ПУСТОТЫ
  • ХОЛОД
  • ОХОТА
  • РАСЩЕПЛЕНИЯ
  • СПАСЁННЫЙ
  • ФАУНА (В мире животных)
  • МЕЖДУСТЕНЬЕ
  • КОГДА КОНЧИЛСЯ ДОЖДЬ
  • ПУТЕШЕСТВЕННИК