Падающая звезда (fb2)

Падающая звезда (пер. Головина) (Шерлок Холмс: Шерлок Холмс. Свободные продолжения)   (скачать) - Саймон Кларк

Саймон Кларк
Падающая звезда

— Мой дорогой друг, признайте — вы сгораете от любопытства, — заявил Шерлок Холмс, сидя рядом со мной в четырехколесном экипаже, шустро прокладывавшем себе путь через Стрэнд, который в полдень пятницы представлял собой водоворот ног, копыт и колес.

— Не буду спорить, Холмс, — ответил я, подкидывая камешек размером с виноградину, который Холмс пару секунд назад сунул мне в руки. — Вы даете мне камешек и хотите знать, что я о нем думаю.

— Именно.

— Ну, должен вам признаться, — ничего, — улыбнулся я и покачал головой. — Абсолютно ничего.

— Ха! Это потому что вы на него смотрите, но не видите. Помните, Ватсон: детали, детали и еще раз детали!

— Я так понимаю, этот камень как-то связан с делом, которым вы сейчас заняты?

— Отчасти. Но согласитесь — занятный образец, не так ли?

— Камень?

— Да-да, именно этот камешек, возлежащий на вашей затянутой в перчатку ладони. — Холмс, очевидно, пребывал в прекрасном настроении и потому одарил меня широкой улыбкой: — Ну же, Ватсон, включайтесь в игру! Изучите камень. Осмотрите внимательно, нащупайте на нем щербинки, взвесьте в руке, прикиньте его химический состав. И, если пожелаете, расскажите мне, непроницательному, какие эманации исходят из его каменного сердца.

— Холмс, вы ведь надо мной подшучиваете?

— Совершенно верно.

Я вопросительно поднял бровь.

— Простите меня, доктор. Я подшучиваю над вами только потому, что дело, за которое я взялся, на мой взгляд, иначе как причудливой шуткой или странным розыгрышем не назовешь.

— Холмс, вы вынуждаете меня бродить в потемках.

— Ха! Ну да ничего. Скоро все станет ясным как день.

— А с чего вы вообще решили взяться за это дело?

— Обычно не удостаиваю вниманием подобные случаи. Но тут оказался замешан один мой знакомый.

— Ваш друг?

— Ах, Ватсон, мой единственный друг — это вы. Нет, с этим джентльменом я даже никогда не встречался. Однажды он помог мне, сообщив бесценные сведения о составах некоторых металлов, что позволило мне положить конец убийствам в Кингс-Линн. Короче говоря, я перед ним в долгу. Ого! — воскликнул вдруг Холмс. — Похоже, в Лондоне с каждым днем становится все больше народу. Лет через десять город так переполнится, что передвигаться по нему можно будет только на своих двоих!

— Тогда бы мы добирались до Хэмпстеда, где живет ваш клиент, так долго, что вы прекрасно успели бы посвятить меня во все подробности.

— Верно. Но прежде, Ватсон, обратите все же внимание на камень. Изучите его тщательнейшим образом. Читайте его, как если бы он был страницей книги! — И с этими словами мой друг смежил веки и сложил вместе свои длинные пальцы; лишь морщинка, едва заметная в тени блестящей шляпы, давала мне понять, что он будет с жадностью ловить каждое мое слово.

Я принялся перечислять все важные, на мой взгляд, характеристики, кои смог извлечь из камня:

— Вес. Надо подумать… Около унции, пожалуй. Размер: не больше виноградины. Форма: грушевидная. Цвет: мм… серебристый. Запах: отсутствует. Внешний вид: гладкий как стекло. Возможно, это результат воздействия высоких температур.

— Откуда он взялся? — спросил Холмс, не открывая глаз.

— Предположу, что из печи. А уж о том, как он туда попал, я предположений строить не смею.

— Ха! — Холмс уставился на меня своими проницательными глазами.

— Вам известно происхождение камня? — удивился я.

— Еще бы. Он родом из самых глубин нашей вселенной. Его внешний вид — следствие стремительного полета сквозь земную атмосферу. Скорость была столь велика, что трение воздуха о камень создало жар, оплавивший его поверхность. Отсюда и необыкновенная гладкость.

— Неужели это аэролит?! — пораженный, воскликнул я.

— Вы правы, Ватсон. Да, это аэролит, более известный под именами падающей звезды и метеорита. В небесах над нами бесчисленные миллионы таких камней безмолвно парят в ледяных глубинах космоса. Иногда они падают на Землю, и тогда, в особенно ясную ночь, можно увидеть огненный след, который они оставляют за собой. Впрочем, поверхности Земли они достигают весьма редко.

Я с куда большим интересом оглядел каменного гостя с небес.

— Ценная вещица, должно быть, — предположил я.

— Нет-нет, — отмахнулся Холмс, — ничуть. За него дадут не больше пары шиллингов.

— Но вы сказали, он связан с новым делом?

— Как я уже говорил, это справедливо лишь отчасти. Я взял его с собой просто как наглядный пример. Сам камень я купил много лет назад, вместе с сундучком всяких других образцов пород. — Забрав у меня камень, Холмс зажал его в руках и поднес к лицу. Орлиный нос навис над камешком; глаза под тяжелыми веками мечтательно изучали серую поверхность. — Вы только представьте, Ватсон! Этот крошечный осколок, такой невзрачный на первый взгляд, многие миллионы лет летал посреди звезд! По какой-то случайности его затянуло в наш мир, и он, яростно вспыхнув, рухнул на землю. Представьте на минуту, что мы летим вместе с ним над континентами и океанами. Во тьме наши города сияют, будто кто-то рассыпал алмазную пыль по черному бархату. А в этих городах люди живут своей жизнью — самые настоящие люди, доктор! — не пустые ничтожества. Личности. Они, сыновья королей и нищих, лежат ночами без сна, одолеваемые заботами, страхами, завистью. И в этих городах, прибежищах миллионов человеческих душ, столько мужчин и женщин, замышляющих великие и мелкие злодеяния, что их число поразит даже величайшего статистика. Только представьте, Ватсон, как перед вашим взором разворачивается весь наш мир, словно на школьном глобусе. И с каждым «тик» тут совершается тысяча краж; а с каждым «так» — дюжина убийств. Ха! — Подбросив камешек, Холмс ловко поймал его и опустил в карман жилета. — Так что, Ватсон, почему же в этот удушающий июньский день я сижу в экипаже, поджариваясь, словно дуврская камбала на сковороде, и столько внимания уделяю такой мелочи, как обычный камешек?

— Потому что вас попросил знакомый? Тот, что когда-то оказал вам услугу?

— Разумеется. Вообще-то дело и выеденного яйца не стоит, и, скорее всего, мы разрешим эту загадку еще до пятичасового чая, но этот джентльмен почему-то очень переживает. Чрезмерно, я бы сказал. Позвольте заметить, что вы, как практикующий врач, частенько сталкиваетесь с людьми, которых легкий кашель, мелкий прыщик или насморк повергают в необъяснимую панику, рассеять которую может лишь человек, в чьей власти усмирять подобные тревоги.

— Ах вот в чем дело…

— Ватсон, простите меня. Я сейчас же введу вас в курс дела. Моего знакомого — всего лишь по переписке, но все же, — зовут Чарльз Хардкасл, он профессор из Хэмпстеда. Пару дней назад он прислал мне письмо, в котором умолял нанести ему визит. Он подозревает, что в его дом периодически кто-то вламывается и, цитируя профессора, «стремится нанести дому чудовищный ущерб».

— То есть вы ищете банального грабителя?

— Возможно.

— Но этим ведь должна заниматься полиция, разве нет?

— Возможно, что и нет.

— У него что-нибудь украли?

— Украли? Нет. Позаимствовали.

— В каком смысле?

— Если говорить кратко, факты таковы. Профессор Чарльз Хардкасл живет в Хэмпстеде в большом доме, окруженном, по его словам, обширной территорией. Вместе с ним проживают его жена и сын десяти лет. Ну и прислуга, конечно. Профессор изучает металлургию и уже давно интересуется аэролитами, в состав которых часто входят такие металлы, как железо и никель. Эти камни представляют для него особенный интерес из-за своего внеземного происхождения — он надеется обнаружить в их составе металлы с какими-нибудь выдающимися свойствами. Профессору около сорока. Он скромный, работящий человек. В деньгах не нуждается, никаким возмутительным порокам не предается. В прошлый понедельник он допоздна работал в лаборатории, которая расположена в специально пристроенном флигеле. Там же профессор проводит всякие химические эксперименты с аэролитами. Аэролиты находятся в закрытых на ключ шкафах со стеклянными дверцами. Самый крупный — не больше сливы — занимает почетное место в центре. Профессор заканчивает работу от десяти часов вечера до полуночи, затем идет спать. Шкафы он запирает на ключ, как и дверь лаборатории. В лабораторию можно попасть либо с заднего двора — через двойные крепкие двери, закрытые на засов изнутри, либо из дома. Пока все понятно?

— Вполне.

— Как вы помните, ночь понедельника выдалась жаркой и удушливой. Профессор Хардкасл, вспомнив наказ супруги не портить себе желудок, поужинал стаканом молока и печеньем. После этого отправился в постель. И только тогда вспомнил, что оставил в лаборатории пенсне. У профессора неважное зрение, и потому он решил вернуться в лабораторию. Спустившись вниз, вошел в лабораторию и, забирая пенсне со стола, заметил, что дверцы одного из шкафов открыты. Как только он нацепил пенсне на нос, сразу же понял, что из его коллекции пропал самый большой аэролит.

— Следов взлома он не заметил?

Холмс покачал головой:

— Дверь, через которую вошел сам профессор, была заперта. Как и двойные двери, ведущие со двора: заперты и на ключ и на засов. Окна тоже были закрыты.

— Может, по недосмотру он все-таки оставил дверь, ведущую в дом, открытой?

— Профессор уверен, что запирал ее. В лаборатории у него хранится много разных ядов и кислот. В своих письмах ко мне он не единожды упоминал, что боится, как бы его сын не пробрался в лабораторию и не стал играть с пробирками и прочим оборудованием. В общем, он крайне дотошен, когда дело касается безопасности.

— Значит, это неразрешимая тайна? — сказал я.

Холмс разочарованно вздохнул:

— Боюсь, довольно банальная.

— Ну, какой-то взломщик похитил аэролит, он же падающая звезда, он же метеорит, и не оставил после себя ровным счетом ни одной улики — разве это банально?

— Да. Правда, потом история приняла более занимательный оборот.

— Вы ведь говорили, что аэролит не украли, а «позаимствовали», верно?

— Да. Камень пропал ночью в понедельник, в те сорок минут, когда профессор Хардкасл запирал лабораторию, поднимался наверх и возвращался за пенсне.

— А когда же он появился снова?

— В среду утром. Камень лежал на прикроватной тумбочке в комнате сына профессора.

Я удивленно взглянул на Холмса и фыркнул:

— Так, значит, это обычная детская шалость. Мальчик стащил камень и был настолько беспечен, что даже не потрудился его спрятать.

— Посмотрим, — улыбнулся Холмс.

К этому времени наш экипаж уже выбрался из безумного хаоса центрального Лондона. Воздух стал ощутимо свежее, а лошадь замедлила ход, с трудом одолевая холмы близ Хэмпстеда. На смену городским домам и магазинам пришли просторные виллы и бескрайние вересковые пустоши, раскинувшиеся под прозрачным синим небом. Начался особенно крутой подъем, и цоканье лошадиных копыт стало еще размереннее. Вдали показался трактир «Испанец». Мы проехали мимо него, и где-то спустя ярдов сто Холмс велел извозчику поворачивать вправо, к большому особняку красного кирпича. С одной стороны к дому был пристроен одноэтажный флигель из такого же кирпича.

Как только мы въехали на подъездную дорожку, из кустов на нас бросился человек.

Он метался и рычал, словно разъяренный лев, потрясая зажатым в руке пучком какой-то травы.

— Богородица! — возопил он. — Трава!

Я в ужасе отшатнулся:

— Боже мой, да он сейчас на нас накинется!

— Богородица! — продолжал надрываться мужчина. — Трава!

— Холмс, будьте осторожны, — предупредил я друга, который приказал извозчику остановиться и уже открыл дверь, чтобы выскочить наружу. — Этот человек опасен!

— Совсем наоборот, Ватсон. Разбойники и сумасшедшие редко нападают на людей, надев выглаженные брюки и домашние тапочки. Это, должно быть, профессор Хардкасл. Ох. Возможно, вы были правы, — заметил Холмс, наблюдая за профессором, который бросился к нам со всех ног, споткнулся и, ахнув, рухнул на колени. На его лице застыло выражение такого животного ужаса, что я преисполнился жалости к этому несчастному.

Мужчина тяжело дышал. Его лицо приобрело багровый оттенок.

— Богородица, — бормотал он. — Трава…

Он с трудом поднялся на ноги и протянул дрожащую руку, в которой были зажаты зеленые былинки.

— Мистер Холмс… — пытался отдышаться он. — Вы ведь мистер Холмс, не так ли? Разумеется, кто же еще. — Немного успокоившись, мужчина взглянул на нас слезящимися глазами. — Видите? — спросил он, переводя взгляд с меня на Холмса. — Богородица! Трава… — шепотом повторил он.

Холмс посмотрел на растение в его руках, затем на меня.

— А, — протянул он. — Теперь понял. Профессор не хотел нас пугать. Он где-то нашел тимьян, также известный под названием богородицыной травы, и теперь держит его в руке. Почему-то эта находка стала для него страшным потрясением. Ватсон, если вы будете столь любезны и поможете мне, вдвоем мы сможем препроводить джентльмена домой. Рюмочка бренди непременно приведет его в себя.

* * *

Бренди и впрямь чудодейственным образом сказалось на расстроенных нервах профессора. Как только он переоделся в подобающий, по его мнению, нашему визиту наряд, мы прошли в маленькую столовую, где он приступил к рассказу. Во всяком случае, попытался.

— Мистер Холмс, доктор Ватсон! — начал он дрожащим голосом. Руки у него тряслись. — Я приношу вам самые искренние извинения за свое более чем странное поведение… Но я никогда еще не испытывал такого шока… Я просто не знал, что и думать! Я полагал, у меня один путь — схватить мерзавца и придушить тут же, на месте! Прямо в саду! О господи! Если бы только это не было невозможно… Невозможно!

— Профессор Хардкасл, — успокаивающим тоном заговорил Холмс. — Пожалуйста, не торопитесь. Расскажите спокойно и по порядку, что случилось с вами утром. И не смущайтесь присутствия доктора Ватсона. В своей записке я уже объяснил, что хочу заняться этим делом вместе с ним.

— Разумеется, разумеется, — забормотал профессор. Он глубоко вздохнул, пытаясь хоть немного успокоиться. — В письме я рассказал вам о том, как пропал один из моих аэролитов и как потом он обнаружился в комнате сына. Тогда я был встревожен. Но утренние события попросту ввергли меня в ужас. Сегодня, решив переодеться к вашему приходу, я направился к себе в комнату. На лестнице столкнулся с одной из горничных, которая только что закончила прибираться в комнате сына. «Простите, профессор, — сказала она мне, — вот это я нашла на тумбочке возле кровати вашего сына».

— Опять тот же самый аэролит?

— Да.

— И тимьян?

— Да. Он лежал на пучке травы, словно яйцо в птичьем гнезде. Когда я увидел камень и растение, чуть не сошел с ума. Меня будто молнией поразило. Я в полной панике выбежал из дома, как был — в брюках, жилете и тапочках. Понимаете, я заходил к сыну за десять минут до этого! Значит, дьявол подкинул камень всего за пару минут до моего появления!

— Дьявол?

— Да-да. Дьявол. Демон… Называйте как угодно. Видите ли, мистер Холмс, человек, оставивший аэролит и веточки тимьяна в спальне моего сына, уже пять лет как мертв.

* * *

Шерлок Холмс закурил небольшую сигару. Профессор Хардкасл, более-менее оправившийся от шока, сидел в кресле, водрузив на нос пенсне. Он сложил руки на животе и беспокойно перебирал пальцами. Я же устроился на бордовом диване и время от времени делал записи в блокноте.

Остановившись напротив камина, Холмс на мгновение задержал на нем задумчивый взгляд. Камин был таким огромным, что в нем можно было бы поджарить целый бараний бок. Холмс рассеянно закурил и выпустил колечко голубого дыма, которое, несмотря на безветрие солнечного дня, тут же поднялось в дымоход. Аромат табака мгновенно улетучился, затерявшись в бескрайних глубинах каминной трубы.

— Итак, профессор. Позвольте задать вам пару вопросов, прежде чем мы углубимся в обсуждение вашей теории о мертвеце, приносящем в спальню ребенка аэролиты и травы.

— Буду рад ответить на любые ваши вопросы, мистер Холмс.

— Кто находился в доме, когда аэролит во второй раз оказался на тумбочке?

— Только слуги. Миссис Хардкасл уехала в Челси навестить мать. Сын сейчас в школе.

— Он ведь учится в обычной школе, не в интернате?

— Нет.

— Ваш сын взял камень из лаборатории, нарвал на ближайшей пустоши тимьяна и соорудил из всего этого птичье гнездо. Детская шалость, да и только.

— Нет!

— Почему вы так в этом уверены? Мальчики в его возрасте любят проказничать.

— Эдвард — совершенно нормальный ребенок и ценит хорошие розыгрыши и шутки, как и любой мальчишка его возраста.

— Но?

— Но он этого не делал.

— Когда мы впервые вас увидели, вы кричали «Богородицына трава!».

— Верно.

— Вас встревожило появление именно этого растения, не так ли?

— Да.

— То есть тимьян в сочетании с аэролитом имеет для вас особое значение, верно?

— Точно. — Профессор Хардкасл судорожно вздохнул, словно только поняв, что не так давно стал свидетелем чуть ли не предзнаменования конца света. Он вытащил из кармана камень, цветом и размером похожий на тернослив, и положил его на газету «Таймс», валявшуюся на столе.

— Именно про этот аэролит я рассказал вам в письме. Стоит он недорого. Я назвал его «камень из Рая» — просто потому, что двадцать три года назад нашел его в городке Рай. Тогда мне было всего семнадцать, но я уже прекрасно знал, чему посвящу жизнь. Моим призванием была наука. Я надеялся изобрести сплавы, которые во много раз упрочили бы наши мосты, железные дороги и машины. В то время в Рае жил очень известный и уважаемый астроном, доктор Колумбайн, — как вы понимаете, не доктор медицины, а ученый. Он написал множество научных статей и книг, и астрономы со всего света съезжались к нему за советом. Его лекции всегда собирали полные залы. Помнится, я посетил одну такую лекцию. Он поразил меня — настоящий гений со своим видением устройства Вселенной. Рыжеволосый, с растрепанными баками, он отличался невысоким ростом. Честно говоря, он был почти лилипутом. Мальчишки на улицах его дразнили, но он относился к этому с большим юмором. Маленький, яркий, пылкий человек. Он и со студентами разговаривал так же пылко, а глаза у него во время лекций горели, как лампы. После лекции я немедленно вступил в астрономическое сообщество Рая, самым выдающимся членом которого и был Колумбайн. Со временем я набрался храбрости заговорить с ним и поведал ему о своих мечтах и амбициях. Он очень внимательно меня выслушал, отнесся к моим словам с энтузиазмом и посоветовал забыть о предвзятых идеях, почерпнутых мною в учебниках. Именно доктор Колумбайн поведал мне о том, что ежедневно на Землю с неба обрушиваются сотни кусочков металлических пород из глубин нашей Вселенной. Может, именно рожденные небесами металлы откроют нам способ производства новых улучшенных сплавов и совершат еще одну промышленную революцию? В общем, я с неутомимостью неофита бросился разыскивать аэролиты и вскоре собрал приличную коллекцию. В одну июньскую ночь, когда мы с доктором работали в обсерватории, нам посчастливилось стать свидетелями падения метеорита. Затаив дыхание мы наблюдали, как неподалеку от города оставляет свой след звезда. Вы даже не представляете, с какими радостными криками мы — доктор Колумбайн в сюртуке и шляпе, а я в свитере и кепи — карабкались через чужие заборы, словно малолетние хулиганы, в поисках нашего аэролита.

— Значит, вы нашли его вдвоем? — уточнил Холмс.

— Да. Когда мы дошли до метеорита, то выяснили, что он упал в куст тимьяна. Он рухнул на растение с такой силой, что в теплом вечернем воздухе разлился резкий специфический запах растения.

— Ясно.

— Потом я поступил в университет и занялся наукой, — продолжил профессор Хардкасл. — А доктор Колумбайн продолжил свои астрономические изыскания. Тогда с ним и стряслась беда.

— Какая беда?

— Он стал жертвой какой-то странной болезни. Какой именно, я не знаю. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что, скорее всего, у него развилось заболевание мозга. В то время это было еще не так заметно. Правда, на лекциях он стал буйствовать еще больше, да и идеи начал высказывать совсем уж невероятные. Например, носился с планом постройки самого большого в мире телескопа. Хотел соорудить его на пике горы Сноудон в Уэльсе — там очень чистый воздух, и наблюдать за звездами гораздо удобнее. Колумбайн решил, что, построив телескоп поистине чудовищных размеров, он узнает, что же скрывается в самых сокровенных глубинах Вселенной.

— Ну, это можно объяснить бурной фантазией, а не только болезнью.

— Мы тоже думали, что он просто мечтатель. Он впадал в ярость, если его планы мгновенно не претворялись в реальность, и поначалу все считали, что это такое вот своеобразное проявление гениальности. Но вскоре всем уже стало ясно, что он попросту болен. Психически болен. Шли годы, и Колумбайн каждый месяц писал кому-нибудь из своих бывших друзей и коллег, требуя денег на осуществление своего проекта. Тон его писем становился все истеричнее. Ходили слухи, что доктор Колумбайн угрожал избить нескольких выдающихся ученых, если они не согласятся финансировать постройку его гигантского линзового телескопа. Пять лет назад я и сам получил от него письмо. Колумбайн писал, что лишит меня всего, что я люблю. А все потому, что я — вместе с другими учеными — лишил его того, чем дорожил он, — мечты о самом большом в мире телескопе.

— Совершенный безумец, — заметил я.

— Точно.

— Вы сказали, что получили это письмо пять лет назад, — решительно заговорил Холмс. — Вы ответили на него?

— Все его предыдущие письма с требованиями денег я просто проигнорировал. Но тут он перешел к прямым угрозам, и я сообщил об этом в полицию.

— И?

— Полицейские пытались найти доктора Колумбайна, но, как выяснилось уже позже, он к тому времени впал в полное ничтожество, спускал все деньги в питейных заведениях Уайтчепела и фактически не выходил из трактиров.

— И что же, полиции не удалось его обнаружить?

— Напротив. Три месяца спустя его труп выловили из Темзы. Тело так долго пролежало в воде, что опознать его смогли лишь по бирке химчистки на пальто ну и по именным карманным часам.

— И это, — Холмс выпустил облако дыма, — послужило неопровержимым доказательством того, что найденный в Темзе утопленник не кто иной, как доктор Колумбайн?

— В общем, да. Полиция решила именно так. Позднее его похоронили в братской могиле на кладбище Гринвича.

— И письма с угрозами сразу прекратились, — сказал Холмс. — Ну а доктора Колумбайна больше никто никогда не видел. Верно?

— Конечно! Он же был мертв.

— Так решила полиция.

— Ну да. А какие могли быть сомнения?

— Вообще-то поводы были. Вот ваш садовник, к примеру, сейчас подравнивает изгородь, и на нем ваши же сапоги. Если вдруг он очутится в Темзе в этих сапогах и опознать его будет невозможно, неужели полиция не решит, что это вы, профессор?

— Ну да… Это возможно, конечно… Но… Погодите-ка, а откуда вы знаете, что садовник носит мои сапоги? — Профессор Хардкасл удивленно выпучил глаза, скрытые стеклами пенсне, и повернулся к окну. В десяти ярдах от окна прилежно трудился садовник, мужчина лет пятидесяти или около того.

— Ваш садовник, — продолжил Холмс, соединив пальцы домиком, — недавно женился на хорошей женщине, во многом похожей на него самого, — оба они люди работящие и приветливые. Любят друг друга. Кроме того, сапоги, в которые сейчас обут садовник, вы когда-то носили сами.

— Разве? — Хардкасл пристально вгляделся в садовника. — И впрямь, мои старые сапоги! Наверное, жена, вместо того чтобы выкинуть, решила отдать их Кларксону. И, надо сказать, он и впрямь прекрасный, прилежный работник, беспрекословно выполняющий все наши просьбы. Но как вам удалось это узнать?

Холмс улыбнулся:

— Садовник никогда не наденет на работу такую дорогую обувь. Если бы он мог позволить себе пару таких сапог, то берег бы их, надевая лишь по воскресеньям. Кроме того, судя по тому, что он прихрамывает, сапоги ему явно малы. А вот вам, сэр, они несомненно были бы впору. Вы ведь носите седьмой размер?

— Восьмой.

— Разница невелика. Как бы то ни было, подаренные сапоги ему очень жмут. Но ваш садовник, боясь показаться неблагодарным, все-таки их носит — когда вы можете это заметить.

— Он и сейчас их надел, потому что собирался работать прямо под окнами?

— Совершенно верно. Кстати, изгородь вовсе не нуждается в столь яростном подравнивании. Но он старается произвести на вас хорошее впечатление. Посмею предположить, что в соседних кустах у него спрятана пара куда более удобных сапог, в которые он переобуется, как только прекратит демонстрировать вам свою признательность.

— А как вы узнали насчет свадьбы?

— Элементарно. Вы часто встречаете садовников в таких чистых и выглаженных брюках? Жена тоже во всем старается ему угодить. Ну а почему я решил, что он ее любит? Он крайне тщательно выбрит — посмотрите, у него на лице целых пять порезов. Так! — Холмс вскочил с кресла и пересек комнату, цепким взглядом изучив ковер и графины вина на столе. — Как мне кажется, пример с садовником в чужих сапогах полностью объясняет неразрешимую на первый взгляд загадку восставшего из мертвых доктора Колумбайна. Очевидно, какой-то другой мужчина завладел его пальто и часами, после чего свалился в Темзу. Эти вещи он мог купить у доктора, а мог и попросту его ограбить.

— Тогда выходит, Колумбайн все еще жив?

— Да. — Подхватив аэролит со стола, Холмс зажал его между большим и указательным пальцами. — Если только вы не рассказывали об обстоятельствах находки этого аэролита кому-то еще.

— Нет-нет… Понимаете, место обнаружения аэролита для моих экспериментов было совершенно не важно. Мне и в голову не пришло кому-нибудь об этом говорить.

— А вот для нашего дела это очень важно. Вы и сами это поняли, как только увидели камень на ложе из тимьяна. Сочетание аэролита и конкретного растения — это послание вам, сэр. Послание от доктора Колумбайна, которое звучит примерно так: «Профессор Хардкасл, я жив и не забыл своих угроз. Я могу пробраться в ваш дом в любое время. А пока я просто выжидаю, выбирая подходящий момент».

— Он собирается напасть на моего сына?

— Вот именно. В течение сорока восьми часов он убьет вашего сына в вашем же доме.

Профессор смертельно побледнел:

— Господи боже! Какое зловещее предсказание! Откуда вы это узнали?

— Я вернусь сюда завтра утром, тогда все и объясню.

— Но моему сыну грозит смерть! Зачем только вы сказали мне об этом?

— Это было необходимо. Завтра я сделаю все, что смогу, чтобы спасти вашего сына, — но мы должны понимать, что наш противник — не просто безумец. Он на редкость изворотливый безумец.

— Пожалуйста, не уезжайте!

— Я должен сделать кое-какие необходимые приготовления. Будьте добры, передайте мне веточку тимьяна со стола. Спасибо, профессор.

Мы с профессором — я на диване, он с несчастным видом притулившись на краешке кресла — внимательно следили за Холмсом.

А Холмс подошел к окну, где было больше всего света. С присущей ему сосредоточенностью он изучал стебель и листья растения.

— Это богородицына трава, более известная как дикий тимьян. Многолетний полукустарник, предпочитающий незатененные песчаные участки, в особенности вересковые пустоши; цветки — круглые, фиолетово-красноватые. — Холмс поднес тимьян к носу. — Сильный аромат, — добавил он и принялся внимательно разглядывать стебель растения. — Очевидно, доктор Колумбайн сделал это растение своей визитной карточкой преднамеренно. Так, а теперь дайте-ка посмотреть… Ага! — довольно воскликнул Холмс. — Сейчас узнаем, сможет ли эта веточка рассказать нам о Колумбайне больше, чем ему того хотелось бы. — Вытащив из кармана визитную карту, Холмс положил ее на небольшой столик у окна лицевой стороной вниз. Затем ловко достал из кармана брюк швейцарский армейский нож и острым лезвием принялся аккуратно скоблить один из стебельков.

— Мистер Холмс, ну что там? — нетерпеливо спросил профессор. — Что вы обнаружили?

— Одну минуту, сэр.

— Вы сказали, что тимьян часто растет на пустошах. Наверное, этот безумец сорвал его на вересковой пустоши Хэмпстеда — она всего лишь через дорогу от моего дома.

— Ах, профессор, это вовсе не обязательно. Но этот стебелек сам расскажет нам о своем происхождении.

Насколько мне было видно с моего места, со стебля на белую визитную карточку падали какие-то крошечные темные частицы. Холмс внимательнейшим образом изучил их, разровняв по ширине визитки ножом.

— На самом деле, — уверенно заговорил он, — этот тимьян рос возле железной дороги, ведущей к станции Кингс-кросс, которую обслуживает Большая Западная железная дорога.

— Но как?! Я не понимаю… — Профессор в изумлении качал головой.

— Профессор, вы, разумеется, знаете, что из паровозных труб вырываются не только дым и сажа, но и крошечные частицы непрогоревшего угля. Уголь, добываемый в наших краях, очень твердый и никаких следов на бумаге не оставляет; уэльский же, напротив, весьма мягок и отлично пачкает бумагу. По цвету он похож на уголь, какой используют художники. К листьям тимьяна пристало множество угольных крошек — следовательно, растение сорвали неподалеку от железной дороги. Уголь, без сомнения, из Уэльса — обратите внимание на черные отметины на моей визитке. Отсюда я заключаю, что тимьян рос рядом с ширококолейной железной дорогой. Но именно такие рельсы ведут к вокзалу Кингс-кросс. Известно, что единоличное право на использование уэльского угля принадлежит Большой Западной железной дороге. Отсюда можно сделать вывод, что в данный момент доктор Колумбайн ведет незавидную жизнь бездомного и околачивается в окрестностях вышеупомянутой железной дороги.

— Да, — кивнул немало ошарашенный профессор. — Но что нам теперь делать? Как нам его найти?

Вместо ответа Холмс взмахнул рукой, и мы с профессором нетерпеливо подались вперед. Очевидно, Холмс углядел в комнате что-то крайне важное. Я попытался проследить за его острым как бритва взглядом, но ничего интересного не увидел.

— Оставьте это мне, профессор, — решительно заявил Холмс. — Я подниму по тревоге всех знакомых полицейских, и они будут обыскивать трактиры, пивнушки и вокзалы до тех пор, пока не найдут этого человека. Вы говорите, он чрезвычайно малого роста, с растрепанными рыжими волосами и бачками?

— Да.

— Скорее, Ватсон. Не будем терять попусту время.

Профессор явно пришел в ужас от перспективы еще одну ночь провести в одиночестве, дожидаясь появления безумца.

— А вдруг он вернется сегодня, а не завтра?

— Это невозможно.

— Вы в этом уверены?

— Уверен.

— Но почему?

— Объяснения подождут до завтра.

Я уже начал подниматься с дивана, когда вдруг произошло нечто поразительное.

Холмс решительно направился к выходу, явно желая покинуть этот дом. Но, открыв дверь в коридор, он вдруг резко развернулся и пошел обратно. Двигаясь совершенно бесшумно, он поднял лежащий на столе номер «Таймс» и так же тихо его развернул.

Мы с профессором, пребывая в полной растерянности, следили за действиями Холмса, который ловким движением потряс газету, разделив ее на отдельные листы.

Растерянность быстро перешла в изумление, когда Холмс вдруг вытащил из кармана коробок спичек, чиркнул одной и поднес огонек к уголку газеты.

Сухая бумага занялась мгновенно.

С торжествующим видом Холмс бросил горящую газету за каминную решетку. Восходящий поток воздуха тут же затянул в трубу камина клочки бумаги, пепел и дым.

Профессор Хардкасл удивленно ахнул и вцепился трясущимися руками в подлокотники кресла.

Наверное, счел моего друга еще одним сумасшедшим.

Впрочем, мне и самому уже начало казаться, что самый блестящий сыщик мира перегрелся на беспощадном солнце жаркого июньского дня, когда я вдруг услышал ужасный грохот и последовавший за ним удар.

Спустя мгновение из каминной трубы вместе с пеплом, искрами и обрывками все еще горящей газеты вывалилось нечто, похожее на ворох грязных тряпок.

Я не поверил своим глазам, когда из этого вороха показались вымазанные сажей руки. Прежде чем я успел что-либо предпринять, эти руки ухватили Шерлока Холмса за запястья.

— Профессор! — крикнул Холмс, сражаясь с существом, возникшим из тряпок. — Пришло время вашему садовнику доказать свою верность делом! Он нам очень пригодится! Прямо сейчас!

Оправившись от шока, я бросился на помощь другу, который как раз пытался вытащить из камина шипящего, плюющегося демона, норовившего лягнуть нас побольнее босыми ногами, черными от сажи.

— Осторожнее, Ватсон! У него бритва!

Холмс, опершись о каминную решетку ногами, схватил чудище за руки и сильно дернул, проследив при этом, чтобы лезвие, которое существо сжимало в руке, не полоснуло его самого.

С яростным воплем из тряпок показалась голова.

Под кипой огненно-рыжих волос обнаружилось бледное лицо с горящими как прожекторы глазами.

Существо куда больше походило на обезьяну, чем на человека. Как бы то ни было, я схватил его за ворот и вдвоем с Холмсом оттащил от камина. Все это время он шипел, хрипел и плевался, вызывая у меня отвращение, смешанное с ужасом.

— Ватсон, держите его за руки. Крепко держите! Он нам своей бритвой головы может отрезать. Так… Не отпускайте. Ай! Осторожно, этот черт кусается. Ну где же этот… А, вот и он! Слава богу!

Садовник, внявший просьбам профессора, тут же включился в дело. Он обхватил сумасшедшего своими мощными ручищами и держал, пока мы с Холмсом связывали тому руки и ноги шнурами от штор.

И вот у наших ног, извиваясь и шипя, не в силах избавиться от пут, лежал и строил невероятные гримасы маленький человечек — почти гном — с огненно-рыжими волосами.

Холмс выпрямился и попытался привести в порядок дыхание:

— Итак… Это доктор Колумбайн.

— Да… — Профессор Хардкасл еще не пришел в себя. — Да… Значит, все это время он прожил на выступе кладки в дымоходе?

— Совершенно верно, сэр. И слышал каждое слово, произнесенное в этой комнате. А теперь попросите Кларксона вызвать полицию. Только, профессор… Будьте так любезны, позвольте ему переобуться в собственные сапоги — эти ему уже все ноги стерли.

Вскоре полицейские увезли безумца, изрыгающего проклятия, предварительно упаковав его в смирительную рубашку.

Холмс закурил папиросу и приступил к рассказу:

— Этот несчастный сумасшедший, доктор Колумбайн, на все был готов, лишь бы отомстить вам, профессор. Из садистских наклонностей он пожелал продлить ваши муки, прежде чем приступить к убийству вашего сына. Он решил спрятаться у вас в доме, появляясь и исчезая так же неожиданно, как если бы у него был плащ-невидимка. Именно он положил столь очевидные улики, как аэролит и тимьян, на тумбочку в комнате вашего сына. Можете представить, как он веселился, прячась в дымоходе и слушая, как вы с женой встревоженно обсуждаете незнакомца, проникшего в дом. Словно вампир, наслаждающийся кровью, он упивался вашим страхом.

— Но как, черт побери, ему удалось залезть в камин, да еще так, чтобы его никто не заметил? Почему он не умер от жажды и голода?

— Попасть в сам дом было просто. Щеколды на окнах легко открыть при помощи обычного столового ножа. А вот оказавшись внутри дома, он задействовал все возможности своего больного изощренного ума. Ему хотелось не просто навредить вам и вашей семье, но следить за вами, наблюдать, как вы мучаетесь от страха. Потому он и решил спрятаться в дымоходе, на выступе в кладке. Это не такой уж безумный план, как кажется на первый взгляд. Сейчас лето, а потому огонь никто не разжигает. Дымоход внутри довольно чистый, сажи там мало. Профессор, весной вы, как и все здешние домовладельцы, велели прислуге вычистить дымоход. Возможно, вы и сами не раз видели, как трубочист посылает своего помощника проверить, начисто ли вымели сажу из трубы. Внутри дымохода достаточно ступенек и выступов, опираясь на которые ребенок пролезает по всей трубе. — Холмс фыркнул. — Разумеется, обычай использовать для этих целей детей иначе как бесчеловечным назвать нельзя. Как бы то ни было, это доказывает — если в трубу из камина мог пролезть ребенок, то и для миниатюрного доктора Колумбайна это труда не составило. Вот тут, — Холмс подошел к камину и, согнувшись, ткнул пальцем в дымоход, — он свил себе симпатичное гнездышко. На выступах внутри камина он хранил запасы — воду, хлеб, печенье, сухофрукты. Как видите, никаких продуктов с сильными запахами — это привлекло бы ваше внимание, профессор. — Холмс поднял из очага маленький тканый мешочек, который вывалился из трубы вместе с безумным ученым. — А вот тут он хранил чистые тапочки. Таким образом, выбираясь наружу, он двигался не только совершенно бесшумно, но еще и не оставляя следов сажи на коврах. А прежде чем вернуться к себе в убежище, снимал их и вскарабкивался по трубе босиком. — Холмс бросил мешочек обратно в камин. — Кроме того, джентльмены, тут же у него висит что-то вроде гамака из веревок и одеял. И он подслушивал и подглядывал за вами с женой, возлежа на весьма удобном ложе. — Холмс поднялся и аккуратно отряхнул перепачканные сажей руки. — Так что доктору Колумбайну удалось устроить вполне комфортное и безопасное убежище в самом сердце вашего дома. Что и неудивительно — в конце концов, кто из нас регулярно заглядывает внутрь дымохода?

— Верно, — ответил Хардкасл. — Теперь я понимаю, как он все провернул. И почему. Но, ради всего святого, объясните мне, как вы догадались, что этот демон скрывается у меня в камине?

Холмс медленно прошелся по комнате.

— В криминалистике, как и в любой другой науке, решение проблемы часто приходит на ум неожиданно. Просто снисходит озарение, и тогда детектив приступает к поиску улик, которые подкрепили бы его интуитивную догадку.

Профессор удивленно на него посмотрел:

— То есть вы хотите сказать, что просто догадались?

— Скажем так: я мысленно обошел вам дом, пытаясь понять, где может спрятаться мужчина небольшого роста, да так, чтобы ему удобно было вести за вами наблюдение и наслаждаться страданиями, которые обрушатся на вашу семью в результате его злодейских махинаций. Затем я перешел к поиску улик. Преступнику, без сомнения, надо было что-то есть и пить. Скорее всего, по ночам он выбирался из своего укрытия, чтобы украсть немного еды из кладовой — ровно столько, чтобы пропажу не заметили. Пристрастился он и к алкоголю. — Холмс махнул рукой в сторону винных графинов на столе. — На одной из хрустальных затычек отчетливо виден грязный отпечаток пальца. Кроме того, работавший у вас трубочист поленился, и в дымоходе осталось немного сажи, которая ссыпалась на пол после того, как Колумбайн принялся лазать туда-сюда.

— Но ведь вы определили по веточке тимьяна, что он рос где-то возле железной дороги, ведущей к Кингс-кросс?

— Ах это! Финальный тест. Чистая выдумка. Да и частичек угля на листьях не было. А черные точки на визитке — обычная лондонская копоть. Кроме того, вы могли бы и заметить, что Большая Западная обслуживает не вокзал Кингс-кросс, а Паддингтон. Наш невероятно зловещий и одаренный безумец наверняка это знал. Также я понял, что, хоть ему и удалось спрятаться в камине и сидеть там тихо, не шевелясь, словно истукан, но дышать-то ему все равно надо. А чем тяжелее он дышит, тем больше шевелится, пусть даже и едва заметно. Именно поэтому я сознательно сделал абсурдное заявление о том, что Большая Западная обслуживает вокзал Кингс-кросс. Вы только представьте себе этого человека, стиснутого в тесном камине, сверкающего безумным взглядом в темноте трубы! Он бесшумно корчился от хохота, смеясь над якобы великим сыщиком Шерлоком Холмсом, который допускает такие детские ошибки! Хихикая, он все чаще шевелился, и этого оказалось достаточно, чтобы обрушить вниз крошку хлеба, приставшую к его одежде, и веревочку, крепившую гамак. Именно ее я и заметил в очаге и отсюда сделал вывод: внутри камина находится живое существо!

— Значит, все кончено? — недоверчиво спросил профессор. — Моему сыну больше ничто не угрожает?

— Ничто. — Холмс поднял «Райский камень». — Вот ваш аэролит, профессор, ваша падающая звезда. Бесконечную вечность она парила в космосе, чтобы случайно упасть на Землю в шлейфе огня. Не думаю, что ей хотелось принимать участие в столь драматическом спектакле; все это — чистое стечение обстоятельств. Такая же случайность, как и то, что низвело истинного гения доктора Колумбайна в пучину безумия, — возможно, микробы в питьевой воде, а может, некий незаметный врожденный дефект мозга. Он не был расчетливым преступником, не хотел вершить зло — не больше, чем аэролит хотел упасть на Землю в яростном потоке огня. С моей стороны это большая дерзость, профессор, но все же я осмелюсь предложить вам и вашим коллегам создать некий скромный трастовый фонд, чтобы ваш некогда блестящий наставник провел остаток жизни в приличном санатории. Там он сможет спокойно мечтать о чудесах и тайнах, что скрываются в глубинах Вселенной.

Ну а теперь, Ватсон, если вы не против, пообедаем в «Испанце»!