Преданный слуга (fb2)

Преданный слуга (пер. Пучкова) (Шерлок Холмс: Шерлок Холмс. Свободные продолжения)   (скачать) - Эми Майерс

Эми Майерс
Преданный слуга

— Вы правы, мой дорогой Ватсон. Возможно, действительно пробил час, когда в интересах нашей великой нации вашим читателям следует наконец рассказать всю правду о том, что скрывалось за моим недомоганием в девяносто седьмом году.

Как не раз бывало прежде, Холмс сумел правильно угадать ход моих мыслей.

— Но откуда вы?.. — начал было я.

Впрочем, удивляться мне вовсе не следовало: хотя обстоятельства и не позволяли мне часто навещать Холмса в Суссексе, я прекрасно знал, что за проведенные на покое годы он не утратил ни своей наблюдательности, ни способности к дедукции. В тот летний день 1911 года мы сидели в саду на ферме моего старого друга, черпая отдохновение в очаровании природы. Я был поглощен изучением серьезных новостей, опубликованных в «Таймс».

Холмс пожал плечами.

— Вы поглощены статьей об агадирском кризисе, — принялся объяснять он. — Я заметил, как вы хмуритесь, перечитывая ее, а потому без труда заключил, что вас беспокоит прибытие канонерской лодки в Марокко, так как эта новая демонстрация силы со стороны одной из великих европейских держав угрожает миру не только Европы, но и самой Британской империи. А по вашему бессознательно брошенному на меня взгляду мне ничего не стоило догадаться, что вы хотите сделать достоянием общественности историю преданного слуги. Я готов дать на это свое согласие, однако настаиваю на соблюдении полнейшей анонимности.

— Конечно, Холмс, — ответил я с холодком, задетый предположением, что у меня не хватит деликатности сохранить в тайне имена тех, кто помог оказать государству услугу, за которую Холмс был в июне 1902 года — в месяц отложенной из-за болезни коронации нашего ныне покойного милостивого монарха Эдуарда VII Миротворца — возведен в рыцарское достоинство. Сама эта история произошла несколькими годами ранее, весной и в начале лета 1897 года, когда Холмс, по мнению общественности, был болен — миф, который я из самых высоких побуждений до сих пор вынужденно поддерживал. Его железный организм, как я писал, не греша против истины, начал сдавать под гнетом усталости. Но выдержал!

* * *

Холодным днем в конце февраля 1897 года мы с Холмсом завтракали в нашей квартире на Бейкер-стрит, когда посыльный принес телеграмму. Это едва ли было чем-то необычным, но баранья отбивная миссис Хадсон, к которой я собирался приступить, осталась нетронутой, поскольку лицо Холмса внезапно вспыхнуло, глаза заблестели и весь его облик выразил чрезвычайную озабоченность. Он передал телеграмму мне, скривив брови, которые стали похожи на две темные ломаные линии. Я прочитал: «Немедленно приезжай в клуб „Диоген“. Майкрофт».

— Когда мой брат Майкрофт столь категоричен и к тому же решается побеспокоить меня, зная, что его телеграмму доставят во время завтрака, мы можем быть уверены, Ватсон, что дело чрезвычайно серьезное и безотлагательное.

— Я буду сопровождать вас, Холмс?

— Ну конечно. Выезжаем немедленно. Миссис Хадсон, несомненно, простит нас за то, что мы не отведали ее превосходный пудинг с патокой. Я чую опасность, но не такую, с которой справляются с помощью револьвера.

Через полчаса нас уже вели в отдельный кабинет клуба «Диоген» на Пэлл-Мэлл. Этот кабинет был единственным местом в этом самом непохожем на клуб клубе, где позволялось разговаривать. Оказалось, что нас ожидал не только Майкрофт, но и еще три высокопоставленных джентльмена. Судя по остаткам завтрака на столе, они совещались уже не менее часа. Одного из джентльменов мы узнали сразу, поскольку прежде Холмс уже оказывал ему приватные услуги. Если нам еще требовались какие-то доказательства серьезности обстоятельств, в силу которых нас призвали сюда, то присутствие здесь пожилого лорда Беллинджера, уже во второй раз занимавшего пост премьер-министра Великобритании, говорило об этом более чем красноречиво. Другим джентльменом был сэр Джордж Льюис, поверенный первых лиц государства в деликатных вопросах. Он знал Холмса, а меня окинул быстрым взглядом и нахмурился, примирившись с фактом моего участия в предстоящей беседе, только когда лорд Беллинджер приветливо кивнул мне. Третий — высокий, с острым взглядом джентльмен лет тридцати пяти — был представлен нам как мистер Роберт Мэннеринг, чье имя мы, конечно, слышали, поскольку он был советником лорда Беллинджера по европейским делам, заняв место, хотя пока и не пост, Трелони Хоупа, министра по европейским делам в кабинете лорда Беллинджера во времена нашего расследования, получившего позже название «Второе пятно». Брат Холмса Майкрофт сидел в центре этой маленькой группы — огромный паук, плетущий паутину правительственной дипломатии и интриг.

— Не думал, что мы будем вынуждены снова обратиться к вам за помощью, мистер Холмс, — начал премьер-министр. — Ваш брат сообщил нам, что вы исключительно заняты в настоящее время.

— Это так.

— Мы должны просить вас, чтобы вы отложили все другие дела и освободили время для решения нашей проблемы.

— Это вряд ли выполнимо, лорд Беллинджер. — Холмс был ошеломлен такой постановкой вопроса. — У нас сейчас два интересных случая — «Исчезновение разносчика» и «Десять черных наволочек».

— Это все пустяки, Шерлок, — сказал Майкрофт, слегка повысив голос.

Ни от кого другого, кроме брата, Шерлок Холмс не принял бы возражений так безропотно.

— Хорошо, я готов обсудить ваше дело.

— Позвольте мне объяснить, мистер Холмс. Я действую от имени… — Сэр Джордж кашлянул, словно ему пришлось сделать усилие над собой. — От имени благородного клиента самого высокого ранга, который представляет интересы своей матери, леди… э-э, мм… почтенного возраста… — Лорд Беллинджер и мистер Мэннеринг на мгновение синхронно потупили взгляды. — Эта леди пользуется глубоким уважением и влиянием в высших кругах и ничего не знает о деле, в которое я собираюсь вас посвятить. И не должна когда-либо узнать. Таково обязательное условие. Будем называть ее, скажем, леди Икс.

— Если вы настаиваете, — ворчливо согласился Холмс.

— Леди Икс, — тут же продолжил сэр Джордж, — имеет огромные владения здесь, в Лондоне, и резиденции в нескольких странах. Она рано овдовела, но годы брака были для нее очень счастливыми. И хотя она — глава большого любящего семейства, все ее домочадцы неизбежно обзавелись собственными семьями, в свою очередь отдав дань супружеству, так что ей пришлось все больше полагаться в частной жизни на многочисленных слуг, один из которых, лояльный и преданный слуга, ее личный мажордом, стал доверенным лицом леди Икс в такой степени, что это вызвало беспокойство у ее советников, хотя он был вполне честным малым.

— Ближе к делу, сэр Джордж. Я уже понял, что этот ваш «лояльный и преданный слуга» умер четырнадцать лет назад[1], — прервал его Холмс, выказав некоторое нетерпение.

Несмотря на свою очевидную озабоченность, сэр Джордж удивленно кивнул, в очередной раз отметив проницательность моего друга.

— Вы, как всегда, правы, мистер Холмс. Он умер в одном из обширных поместий, принадлежащих леди Икс, и впоследствии имущество почившего слуги было, естественно, возвращено его семье, проживавшей в Шотландии. Он не оставил никакого завещания, и леди Икс обратилась к распорядителю его имущества с просьбой изъять и вернуть ей все письма — деловые и прочие, — которые она писала мажордому. И распорядитель вернул их леди Икс. По крайней мере, так считалось.

— Считалось?

— У нас есть причины полагать, что одно письмо так и не попало в архив леди Икс, где было бы в безопасности, — библиотекарь держит всю корреспонденцию под замком, не говоря уже о его собственной системе шифров. Он уверяет, что к письмам, находящимся у него на хранении, никто не прикасался. Хочу заметить, что сам этот человек вне подозрений. Однако сегодня утром, мистер Холмс, я получил анонимное письмо, в котором говорится, что «отправитель сего послания» владеет одним из писем леди Икс и готов расстаться с ним за приемлемую для него сумму.

— Речь идет о деловом письме? — с сомнением, но подчеркнуто вежливо спросил Холмс.

Сэр Джордж колебался, и Роберт Мэннеринг после кивка лорда Беллинджера ответил за него:

— Мы должны всецело положиться на вашу рассудительность и максимальную осторожность, мистер Холмс, мистер Ватсон.

— Можете в этом не сомневаться, — холодно заверил мой друг.

— Письмо, копия которого прилагалась, леди Икс написала своему мажордому, когда тот был уже при смерти — болезнь его оказалась чрезвычайно заразной, в силу чего навещать умирающего было запрещено. Письмо наполнено теплотой и глубокой привязанностью к преданному слуге, в течение многих лет дарившему ей свою заботу и дружбу, за что она выражает ему искреннюю благодарность.

— Ну-ну, мистер Мэннеринг. Мы впустую тратим время.

— Короче, — спокойно продолжил Роберт Мэннеринг, — это письмо, в случае его подлинности, может иметь печальные последствия, попади оно в руки тех, кто, неверно истолковав его, воспользуется случаем, чтобы навредить леди Икс, а людей, ищущих такую возможность, немало.

— Если все так, как вы говорите, — сказал я нетерпеливо, — почему об этом ничего не было слышно в течение четырнадцати лет?

— Хороший вопрос, Ватсон, — похвалил меня Холмс. — Однако момент должен быть выбран с максимальной точностью, и нынешнее лето, когда леди Икс окажется в центре внимания всей мировой общественности, — самое лучшее время, чтобы использовать письмо с наиболее разрушительным эффектом.

— Чтобы погубить ее репутацию?

— Хуже, Ватсон. Чтобы облить грязью не только Англию, но и всю Британскую империю, если я не ошибаюсь. Почему бы иначе премьер-министр и советник по европейским делам находились сегодня здесь, с нами?

— Вы не ошибаетесь, мистер Холмс. — Лорд Беллинджер был очень серьезен. — Мы должны выкупить это письмо.

— Могу я взглянуть на копию письма леди Икс и письмо к вам, сэр Джордж?

После минутного колебания сэр Джордж вручил ему оба письма.

— Вряд ли они чем-нибудь помогут вам. Анонимный отправитель, неизвестный посыльный, который доставил их мне. Ни одной зацепки.

— Ничто не существует само по себе, а значит, какая-то информация неизбежно всплывет, — заметил Холмс, просматривая содержание писем.

Оба были написаны черными чернилами каллиграфическим пером. Письмо сэру Джорджу было кратким: «Отправитель сего послания готов расстаться с оригиналом прилагаемого письма за приемлемую для него сумму. Герб на письме укажет, кому принадлежит авторство. Дальнейшие инструкции вы найдете в колонке частных сообщений ежедневных газет».

— Написано от руки. — Холмс посмотрел на Майкрофта.

Тот, усмехнувшись, добавил:

— Я могу назвать имена, Шерлок.

Меня весьма удивили эти реплики. Лишь теперь я осознал всю серьезность ситуации. Холмс оставил ремарку брата без внимания.

— Мы бы хотели, чтобы вы провели переговоры от нашего имени, мистер Холмс, — сказал сэр Джордж.

— Я полагаю, мои услуги понадобятся не просто для передачи денег, — с чувством собственного достоинства ответил мой друг. — Иначе Майкрофт и один справился бы с этим делом.

— Почему, Холмс? — Я был поражен, но выражение лица лорда Беллинджера подтверждало его слова.

— Десять лет назад, в этом же месяце, Ватсон, был не менее подходящий повод для шантажа[2], но тогда письмо леди Икс почему-то не всплыло. Это наводит на мысль, что наш шантажист не обычный мелкий интриган, что игра ведется по-крупному и главная ставка в ней — не деньги, вы не находите? Опасный противник, Ватсон. Десять лет назад — поправьте меня, если я ошибаюсь, мистер Мэннеринг, — один из европейских монархов, бросающий завистливые взгляды на могучую Британскую империю, еще не унаследовал трон и страной управлял великий и мудрый канцлер[3]. Однако тот, кто правит сегодня, так ненавидит Британию, что не остановится ни перед чем, лишь бы опорочить леди Икс и ее страну, чья слава этим летом, несомненно, станет еще громче.

— Боюсь, что вы правы, мистер Холмс, — с тяжелым вздохом сказал Роберт Мэннеринг, — скорее всего, это дело не сведется к простой финансовой сделке.

— И что тогда? — спросил я, поскольку все молчали.

— Появятся другие игроки, Ватсон, — ответил Холмс. — И нам остается лишь ждать, чтобы узнать, допустят ли нас к этой игре.

— А как же письмо, отправленное сэру Джорджу?..

— Игра, Ватсон, игра.

Читатели моих хроник, наверное, вспомнят имя человека, который, как я говорил, был представлен Холмсу при самых драматических обстоятельствах, о чем я обещал рассказать как-нибудь в другой раз[4]. Теперь я могу сделать это словами сэра Джорджа, который сказал оживленно:

— Тем более важно, чтобы общественность не узнала, что вы вовлечены в это дело, мистер Холмс. Я взял на себя смелость договориться с доктором Муром Эгером с Харли-стрит, чтобы он вас принял. Доктор категорически заявит, что вам необходимо временно оставить всякую работу и как следует отдохнуть, если вы не хотите окончательно подорвать свое здоровье. Газеты будут проинформированы об этом. Доктор Эгер не раз помогал нам в подобных щепетильных вопросах.

Холмс, несмотря на его склонность к печально известному наркотику, гордился своим сильным организмом и потому согласился с большой неохотой. Чтобы придать этой истории убедительность, мы взяли кэб до Харли-стрит и потом от Харли-стрит до нашей квартиры на Бейкер-стрит, хотя в обоих случаях можно было спокойно дойти пешком. Едва мы вошли, Холмс устремился к своей картотеке.

Спустя каких-то десять минут он воскликнул:

— Вот то, что нужно! Я нашел главного игрока в нашей игре, Ватсон!

— Кто же он, Холмс?

— Кому интересна такая игра ради игры? Конечно же женщине. Вам, наверное, любопытно узнать, о чем мне поведал почерк? Только об одном: наш шантажист не боится разоблачения. Из этого я сделал вывод, что мы имеем дело не с обычным преступником, а с кем-то, кому хорошо знакомы представители высших кругов и кто рассудил, что личность шантажиста для них — ничто в сравнении с желанием забрать у него письмо. А еще я понял, что автор письма скорее всего не британец, иначе он превыше всего дорожил бы своим положением в обществе. Баронесса Пилски — вот наиболее подходящая кандидатура на роль нашего злодея. — Холмс взмахнул в воздухе тяжелым, внушительного вида томом. — Устрашающая леди, Ватсон, заслуживающая самого уважительного к ней отношения с нашей стороны. Ее последний муж сбежал в Англию после неудавшегося восстания поляков в шестьдесят третьем году. Сама из семьи эмигрантов, она вышла за него замуж в семьдесят девятом, в возрасте двадцати трех лет, и в течение некоторого времени была придворной дамой леди Икс. Десять лет назад баронесса оставила этот пост и с тех пор занималась исключительно тем, что использовала свои навыки, дабы без разбора вредить всем. Если вы помните, я пересекался с ней, когда расследовал любопытный случай хромого извозчика.

— А Лестрейд не может арестовать ее?

— Еще чего не хватало! Наш друг только этого и ждет. Нам нужно письмо, Ватсон. Нет, будем ждать дальнейшего развития событий.

Долго ждать нам не пришлось. Тремя днями позже, во время завтрака, Холмс, глубоко погруженный в изучение «Таймс», вдруг радостно закричал — так, что я даже вздрогнул от неожиданности:

— Ей-богу, вот оно! — Его длинный указательный палец чуть не продырявил объявление в колонке частных сообщений.

— «Лакей — рептилия, что спит в тени, доколе Зевс ее не кликнет», — прочитал я. — Шифр, Холмс?

— Думаю, нет, Ватсон. «Доколе не кликнет» — явно не шифр. Под «лакеем», несомненно, подразумевается преданный слуга, «Зевс Громовержец» — конечно же «Таймс», ну а «рептилия» — это же элементарно. — Подскочив к полкам, он достал с одной из них железнодорожное расписание.

— Уголок рептилий в зоологическом саду. — Я поднялся из-за стола, возбужденный, готовый немедленно ехать.

— Вернитесь на свое место, мой дорогой друг. Наш специальный поезд отбывает в одиннадцать сорок пять, так что у вас достаточно времени на то, чтобы всецело насладиться превосходной горячей сдобой миссис Хадсон.

— Но куда мы отправляемся?

— В Корнуолл.

Более подробных разъяснений я не дождался, и незадолго до полуночи мы уже устроились в относительно приличной гостинице, куда добрались с маленькой железнодорожной станции Сент-Эрт. По дороге я взглянул на указатель, на миг освещенный фонарем нашего кэба, — «Лизард»[5].

— Ну конечно, рептилия! — воскликнул я.

— Заметьте, Ватсон, это ваше «конечно» всегда следует после моих объяснений и никогда до.

Такая резкость была несвойственна моему другу и выдавала его тревогу.

На следующий день мы сняли загородный домик близ поросшей травой бухты Полду на крайней оконечности Корнуоллского полуострова, чтобы подкрепить миф о недомогании Холмса, которому якобы требовался полный отдых. Отдых? Я не припомню другого случая, когда бы мой друг так долго пребывал в состоянии тяжелого нервного напряжения. День следовал за днем, неделя за неделей, колокольчики сменяли первоцветы, нарциссы и фиалки пестрели в высокой траве по краям тихих тропинок, а в газетах не появлялось никаких новых сообщений по нашему делу, и я начал всерьез беспокоиться о здоровье моего друга. Холмс заинтересовался древним корнуэльским языком, который, по его предположению, был сродни халдейскому, о чем я рассказывал, описывая более раннее дело, но это не могло занять его надолго. Если бы мы не оказались втянутыми в тот кошмарный случай с «Дьяволовой ногой», который неожиданно возник в близлежащей деревушке Тридэнник-Уоллес, я должен был бы действительно предписать моему другу полный покой, о котором, казалось бы, лишь в интересах дела говорил доктор Эгер. Когда расследование «корнуэльского ужаса» благополучно завершилось, Холмс вновь впал в напряженную задумчивость, глаза его лихорадочно блестели, заставляя меня задаваться вопросом, не осталось ли у него каких-то последствий того случая, когда мы оба во время нашего эксперимента надышались ядом корня дьяволовой ноги, возбуждающего нервные центры, контролирующие чувство страха, и способного свести с ума.

Как бы там ни было, однажды я проснулся серым весенним утром, обещавшим все тот же бесконечный моросящий дождь, который в Корнуолле не редкость, и увидел, что Шерлок Холмс стоит у моей кровати. Все признаки лихорадочного состояния улетучились, он снова был полон энергии и жизненных сил, чего я не мог не заметить, поскольку слишком хорошо его знал.

— Если когда-либо я буду столь самонадеян, что вновь соглашусь поработать на благо нации, прошу вас, Ватсон, напомните мне о деле преданного слуги. Мы возвращаемся в Лондон сегодня же, и дай бог нам не опоздать. — Он говорил серьезно.

— Но с какой целью, Холмс? — Я встал с кровати.

— Учить халдейский язык, мой дорогой друг. — Холмс произнес это с теплотой, без тени язвительности, свойственной ему в последние несколько недель.

Трясясь в вагоне-ресторане по Большой Западной железной дороге, я рискнул потребовать объяснения нашего внезапного отъезда. Даже «Таймс» осталась сегодня непрочитанной.

— Полно, Ватсон, в самом деле, глядя на это превосходное филе палтуса, я начинаю думать, уж не стоит ли вам обратиться к методам мистера Огюста Дидье, раз уж мои остаются для вас непостижимыми?

— Это не тот ли повар из клуба для джентльменов «Плам», который раскрыл пару запутанных дел?

— Именно он. Я был достаточно любопытен, чтобы посетить его в девяносто шестом, после примечательной истории в «Пламе». Не могу одобрить всех его методов, ибо он в своих расследованиях не очень полагается на науку, тогда как я утверждаю, что это — полностью логический процесс, позволяющий за счет отрицания или отбрасывания всего лишнего приходить от общего к частному. Он придерживается той точки зрения, что кулинария схожа с расследованием: необходимо выбрать ингредиенты и умело их объединить, и без творческого подхода к делу успеха ни в том ни в другом не добиться. Сомневаюсь, что миссис Хадсон согласилась бы с ним. Однако, Ватсон, давайте рассмотрим наше дело под таким углом зрения — все «ингредиенты» загадки перед нами.

— Письмо, баронесса…

— И другие игроки, Ватсон. Это дедукция, а не творческий подход. С помощью дедукции мы можем также заключить, что баронесса предполагала: в деле такой важности без моего участия не обойдутся. А если баронесса это понимала, то и другие игроки тоже. Я свалял дурака, Ватсон. — Судя по его тону, им овладело прежнее беспокойство. — Я решил, — продолжил он, — что сообщение, которое заставило нас умчаться в Корнуолл, — от баронессы. Но это не так.

Уверен, оно было опубликовано другим заинтересованным лицом, чтобы пустить меня по ложному следу, и, надо сказать, ему это удалось.

— Но ведь в «Таймс» не появилось других связанных с нашим делом объявлений.

— А с чего мы взяли, что объявление появится в «Таймс»? — мрачно ответил Холмс. — В письме сэру Джорджу говорилось, что дальнейшие инструкции будут опубликованы в ежедневных газетах, без указания в каких. К счастью, миссис Хадсон ответственно относится к моей просьбе ни в коем случае ничего не выбрасывать, так что подборка лондонских газет за последние два месяца от «Дейли график» до «Файненшл таймс» ждет нас на Бейкер-стрит, и мы сможем изучить их на предмет интересующего нас сообщения. Боже, Ватсон, если я все прошляпил… — Он осекся, не договорив фразу, что с ним случается нечасто.

— Кто может быть этим «заинтересованным лицом»? — спросил я спокойно.

— Помните дело «Чертежи Брюса-Партингтона», которым мы занимались в девяносто пятом? Майкрофт тогда сообщил мне в телеграмме, что известно множество мелких мошенников, но мало таких, кто рискнул бы пойти на столь крупную авантюру. Достойными соперниками он считал только троих: Адольфа Мейера, Луи ла Ротьера и Гуго Оберштейна. В том случае в деле был замешан Оберштейн, но в настоящее время он отбывает срок в тюрьме, а значит, остаются лишь двое — Луи ла Ротьер и Адольф Мейер.

— Уверен, что это Мейер! — воскликнул я.

— На сей раз, Ватсон, я соглашусь с вами. Он все еще проживает в Лондоне, на Грейт-Джордж-стрит, тринадцать, Вестминстер. Ла Ротьера я хорошо знаю в течение уже нескольких лет и полагаю, что мы можем исключить его. С Адольфом Мейером я имел дело в девяносто пятом, и вот что мне тогда удалось о нем выяснить: полный, одутловатый джентльмен, компанейский, со страстью к музыке, но у него отвратительный вкус, если он предпочитает мистера Джона Филипа Сузу классике, а трубу — скрипке. Под приветливой внешностью Адольфа Мейера скрывается черное сердце самого злого человека из всех живущих на земле. Он — неофициальный агент барона фон Гольбаха. Это имя вам ни о чем не говорит, Ватсон? Я не удивлен. Он не любит быть в центре внимания, но именно он стоит за отставкой Бисмарка, поздравительной телеграммой Крюгеру и бесчисленными другими интригами. Кайзер верит каждому его слову, а канцлера не слушает. Он ярый недруг Англии, и Мейер — его орудие, инструмент в его руках. Если бы я мог выбирать себе врага — лучше кандидатуры не найти, ибо он олицетворяет Зло.

— И вы убеждены, что он вовлечен в это дело?

— Да. Он знает меня достаточно хорошо, чтобы бояться моей силы — хотя о какой силе я вообще могу говорить, когда острота ума так предательски покинула меня? Два месяца в Корнуолле — и империя в опасности!

Он пребывал в мрачных раздумьях, пока поезд не прибыл на вокзал Паддингтон. Я надолго запомню, как он сгорбился, будто став меньше ростом, и наклонился вперед, словно подгоняя кэб, так хотел побыстрее оказаться на Бейкер-стрит. Даже не сняв свой ольстер (хотя был май, ночь стояла прохладная), он сразу прошел в комнату и, несмотря на поздний час, принялся изучать огромную груду газет, тщательно сложенных миссис Хадсон. Нечасто мне доводилось чувствовать себя таким ни на что не пригодным. Только я брал какую-нибудь газету, чтобы найти что-либо связанное с нашим делом, как Холмс отбирал ее у меня, опасаясь, как бы я чего не пропустил. После трех часов такого бестолкового времяпрепровождения я не выдержал и лег спать, решив с большей пользой провести остаток ночи. Холмс продолжил штудировать газеты, теперь они валялись вокруг него повсюду; иногда он делал пометки в блокноте, если считал что-то заслуживающим внимания. Когда я утром проснулся, он пребывал в той же позе, по-прежнему обложенный газетами, с красными от бессонной ночи глазами, но в полной боевой готовности.

— Я нашел это, Ватсон. — Он протянул мне блокнот.

Я пришел в ужас. То, что было в блокноте, больше всего походило на бессмысленный детский рисунок — круги, квадраты, точки, черточки, крестики, закорючки и схематичные фигурки мужчин и женщин.

— Холмс, ради бога, что это?

— Ха! — закричал он, поскольку увидел выражение моего лица. — Вы полагаете, что я под действием наркотиков! Нет, дорогой мой друг. Смотрите, это может спасти нас. — Он передал мне экземпляр «Дейли мейл», указав пальцем на сообщение в колонке частных объявлений. Газета была датирована девятым марта.

— «Круг ограничивает остановку», — прочитал я. — Шифр, Холмс? — Я повторил непонятную фразу еще раз.

— У вас на уме одни шифры, Ватсон. Нет-нет, это объясняет, почему еще не все потеряно. Больше ничего не было до сообщения, появившегося в начале текущего месяца. — Он положил передо мной открытый в нужном месте блокнот.

«Терпин держит собаку», — прочел я. Напротив четким почерком Холмса было написано: «Выпуск от 6 мая». Ниже следовали более бессмысленные слова: «Стрелы Купидона пронзают четвертую справа лису», а дальше — пометка Холмса: «10 мая, понедельник». Выпуск за четверг, 13-е, содержал сообщение: «Улыбающаяся кухарка носит крест». Под ремаркой «Пятница, 14-е» значилось: «Степенный джентльмен и паж уходят в девять». И наконец — вчерашний номер от 18 мая, день нашего возвращения: «Крест в круге».

— Вы уверены, что не ошибаетесь, Холмс? Я оставил без внимания много таких объявлений в колонках частных сообщений. Почему ваш выбор пал именно на них?

— Мой дорогой друг, неужели вы настолько слепы?! — Он сунул мне под нос блокнот, который я уже успел вернуть ему. — Осталось узнать только время встречи. Дата нам уже известна.

Возбужденный и вместе с тем озабоченный, он мерил шагами комнату, игнорируя мою просьбу продолжить разъяснения.

— Слава богу, мы успеваем.

— Вы говорите загадками, Холмс.

— Как вы не видите?! — Он нетерпеливо ткнул пальцем в блокнот. — Ладно, в общем, наверное, вы не можете. Арго, мой дорогой Ватсон, — язык, который достоин изучения даже в большей степени, чем халдейский, поскольку имеет практическое использование. Каков род занятий нашей баронессы?

— Придворная дама?

— Воровка, Ватсон. Присоединившись к преступному миру, разве она не должна была освоить его лексику? Часто ли вам случалось видеть на заборах вот такие тайные знаки? Без сомнения, часто, но вы в них не вникали. Подобные знаки — живой язык двух социально замкнутых, деклассированных групп общества — воров и бродяг. У каждого есть своя система письма — да, Ватсон, и у вас тоже. Но эти знаки — система письма неграмотных. Начиная с доисторических времен рисунки в простой форме передавали информацию тем, кто придет следом. Вор и бродяга используют для своего ремесла или образа жизни те же самые специфические методы, что и мистер Дидье для своего. Только если наш шеф-повар собирает различные ингредиенты, чтобы приготовить из них то или иное блюдо, то представители преступного мира и бродяги передают и получают важные сведения: кто из слуг подкуплен, например.

— Ах, ну да! «Кухарка носит крест».

— Вы превзошли себя, Ватсон, — пробормотал Холмс. — Таким образом они сообщают, сколько человек проживает в доме, имеются ли собаки, есть ли слуги и много ли их, как лучше попасть в дом; с помощью этой системы письма они поддерживают друг друга, предупреждая об опасности, чтобы их сотоварищи не оказались застигнутыми врасплох во время ограбления, а те, в свою очередь, платят им тем же. У нас уже есть все, что нам нужно знать.

— А Терпин? — спросил я.

— Исключение, но достаточно простое. Знакомство с Дуврской дорогой должно подсказать вам, что имя разбойника Дика Терпина ассоциируется с постоялым двором «Старый бык» на Шутерс-Хилл в Кенте. И собака его воспета в балладах. Прежней гостиницы «Старый бык» больше не существует, но есть новая с тем же названием.

— Встреча будет там?

— Нет, Ватсон, нет. «Стрелы Купидона пронзают четвертую справа лису». — Он указал на рисунок стрелки с написанной рядом цифрой 4. — Некогда у подножия Шутерс-Хилл находился трактир с весьма значимым для нас названием «Лиса с холма», откуда открывался прекрасный вид на виселицу, что изрядно раззадоривало посетителей. Ни старого трактира, ни виселицы давно уже нет, но опять же неподалеку от того места есть новый трактир со своими завсегдатаями. Холм теперь застроен загородными особняками, и я почти не сомневаюсь, что четвертый дом справа от «Старого быка» и есть место встречи и что там работает кухарка, которая больше не претендует на звание верной служанки. Ее подкупили, и, по имеющейся у нас информации, джентльмен и его слуга уйдут из дома в девять часов.

— И в какой день, Холмс? — Я был глубоко поражен, насколько обширны познания моего друга о преступном мире.

— «Крест в круге» означает на языке бродяг, что домовладелец набожен. Немного туманно, но давайте искать подсказку в религии. Нам нужно узнать дату встречи. Например, завтра — в четверг, двадцатого — праздник Вознесения Господня.

— А может, подразумевается Троицын день?

— Не думаю. В воскресенье джентльмен вряд ли выйдет из дома в девять часов. В это время он будет сидеть за завтраком или в церкви. Нет, нет, встреча завтра, в четверг, и, конечно, сегодня мы получим последнюю часть головоломки.

В этот момент миссис Хадсон принесла ежедневные газеты, и Холмс с нетерпеливым криком кинулся ей навстречу, чтобы как можно быстрее их забрать. Миссис Хадсон окинула взглядом комнату, в которой царил невообразимый беспорядок, и, проявив завидную мудрость, молча, без каких-либо комментариев удалилась.

— Вот оно! Смотрите, Ватсон. «Крест получает опору». — С видом триумфатора он изобразил это в своем блокноте, пририсовав к кресту подпорку. — Одиннадцать часов.

— Мы не должны попросить Лестрейда разыскать баронессу?

— И потерять единственную надежду получить письмо? Нет, Ватсон, мы не будем участвовать в этом аукционе. Нам разрешили предложить шантажисту любую сумму, но у меня другие планы — и прихватите свой револьвер.

Какое-то время внимание Холмса было полностью сосредоточено на трубке, и только в кэбе, который вез нас к железнодорожному вокзалу Чаринг-кросс, я смог спросить его, почему баронесса прибегла к столь сложной маскировке предстоящего рандеву.

— Насколько я знаю, — с готовностью ответил он, — наш хороший друг Лестрейд слишком горяч в своем желании напасть на след и баронессы, и Мейера, хотя имеет предписание не трогать их. Почему появилось еще первое сообщение: «Круг ограничивает остановку»? Оно предупреждало: опасность тюрьмы. Баронесса боялась ареста, и именно это дало нам второй шанс, Ватсон, — благодаря паузе между сообщениями. И теперь о неудаче не может быть и речи.

В половине одиннадцатого мы уже добрались из Лондона по Юго-Восточной железной дороге до станции Блэкхит, откуда было рукой подать до диких пустошей и Дуврской дороги, а затем до Шутерс-Хилл. Поскольку мы ехали молча, я пребывал в задумчивости и вдруг представил себе нас эдакими Алыми Первоцветами[6] в отчаянной гонке к Дувру. В действительности наша миссия была даже более важной, чем у знаменитого шпиона. Кучер остановил лошадь неподалеку от места предполагаемой встречи, и Холмс, чуть ли не быстрее, чем заплатил, выпрыгнул из кэба и зашагал назад по холму в сторону Лондона, игнорируя пыль, летящую из-под фургонов и экипажей. Телега с бидонами молока опасно закачалась, едва не сбив с ног моего друга, на что возница лишь злобно ухмыльнулся. После лондонского смога воздух здесь казался очень чистым, пропитанным ароматами садов близлежащих загородных домов, где цвели последние тюльпаны, ярко-пурпурные на фоне голубого майского неба, что не могло не радовать глаз в сравнении с грязными серыми зданиями на улицах Лондона.

Однако времени наслаждаться всем этим не было. Холмс стремительно шагал по дорожке, ведущей к большому особняку. Я старался не отстать от него, но, когда добрался до черного входа, Холмс уже успел дважды постучать в дверь. Так и не дождавшись ответа, он толкнул дверь, она открылась, и мы вошли внутрь. Чтобы почувствовать себя более уверенно, я погладил револьвер, лежавший в моем кармане. Было в этом месте что-то такое, что мне не понравилось, — возможно, тишина и серая неприветливость. Мы прошли в удивительно большую кухню с высоким потолком, где гулкость пустого помещения еще усилилась.

— Должен заметить, что мы пришли немного раньше, — прокомментировал я, просто для того, чтобы нарушить тишину и унять тревогу, охватившую меня в этом доме.

— Тише!

Шерлок Холмс направился в главные покои особняка, и, с трудом поспевая за его быстрыми широкими шагами, я последовал за ним к двери одной из комнат.

Она, как и другие, оказалась незапертой.

И здесь никого, полное отсутствие жизни. Но уже через мгновение мы поняли, что еще совсем недавно жизнь здесь была. Моя рука инстинктивно сжала револьвер в кармане, когда я заглянул внутрь, — картина, представшая перед нами, просто ужасала. На персидском ковре у камина лежало тело женщины, одетой в платье из черного бомбазина, ее мертвые невидящие глаза были направлены на нас. Кровь пропитала ковер и забрызгала стены. Никакого оружия где-либо поблизости мы не заметили, но обилие крови позволяло предположить колотую рану в районе грудной клетки. Однако на этом кошмар не заканчивался. Под окном, выходившим в сад позади дома, лежало тело еще одной женщины. Она была помоложе, лет сорока, в старомодном чепце и ситцевом платье, и убили ее точно так же, как и ту, под чьим началом она, судя по всему, служила, — экономку. Я поспешил подтвердить то, что и так уже знал, и проверил у обеих женщин пульс.

— Есть ли признаки жизни, Ватсон? — спросил Холмс.

— Увы, нет, ни у той ни у другой, — спокойно ответил я, поднимаясь на ноги после короткого осмотра обоих тел. — Что за чертовщина? Что здесь произошло? Убить и экономку, и служанку?

Холмс прервал меня нетерпеливым жестом:

— Вы смотрите, Ватсон, но не видите. Насчет экономки я не буду спорить, допустим, это так, хотя скорее всего она — кухарка, но вторая женщина вовсе не служанка. Ну, сами подумайте, может ли простая служанка позволить себе такие лайковые ботинки? И у какой прислуги руки будут в столь прекрасном состоянии? Взгляните на ее ногти. А еще… — Он деликатно снял с женщины чепец, и длинные, ухоженные темно-рыжие локоны заструились по ее плечам. — Это лицо не служанки, Ватсон. Это лицо авантюристки, которая последние несколько лет жила за счет остроты своего ума и вот теперь умерла в чужом обличье. Баронесса не заслуживала такой участи, а я уверен, что это она. Маскировка под служанку, несомненно, была нужна ей, чтобы сохранить инкогнито, пока она не убедится, что имеет дело с нужным человеком.

— А письмо?

Холмс пожал плечами:

— Мы можем, конечно, поискать, но ничего не найдем. Вы заметили, как я старался не шуметь по пути сюда? Я рассудил, что «крест с опорой» указывал на одиннадцать часов, а не на девять, поскольку трудно рассчитывать, что джентльмен и его слуга покинут дом в точно обозначенное время. Однако с ее острым умом баронесса могла ввести нас в заблуждение, предвидя мои дедуктивные выводы, — я должен был это понять. Как она и задумывала, мы приехали поздно, Ватсон.

— Но она вряд ли способствовала бы собственному убийству, Холмс, — возразил я.

— Думаю, планировался другой конец игры, Ватсон. Не будь Мейер злым монстром, что он в очередной раз доказал, я практически не сомневаюсь, что мы приехали бы лишь для того, чтобы кухарка передала нам записку от баронессы, иронизирующей по поводу нашего опоздания. Так как это… — Он прервался, поскольку дверь позади нас открылась.

— Доброе утро, мистер Холмс, доктор Ватсон. — Лестрейд окинул взглядом тела. — Ну и чехарда! — заметил он спустя мгновение.

— Мейер опередил нас обоих, Лестрейд. Я не сомневаюсь, что возницей телеги с молоком, которая чуть не сбила меня с ног, был именно он.

— Мне послать моих людей на поиски Мейера, мистер Холмс? Мы можем проследить за ним и обыскать его дом.

— А он благополучно спрячет письмо в другом месте. Он должен вручить его своим европейским хозяевам.

— Каждый порт будет под наблюдением, все суда. Даже прибывшие с дипломатической миссией.

— Хорошо, хорошо, — рассеянно пробормотал Холмс.

— А если он, допустим, пошлет письмо фон Гольбаху почтой или передаст через контрабандистов, чьи лодки могут пришвартовываться где угодно? — спросил я.

— Такой трофей слишком ценен, — ответил Холмс. — Нет, он вручит его лично.

— Тогда это произойдет не в Германии, — заявил Лестрейд решительно. — А если фон Гольбах пожалует сюда, мы задержим его.

— Ни в коем случае, Лестрейд. Фон Гольбах нам известен, а если он выйдет из игры, пошлют другого, нам неизвестного. Пусть игра продолжается!

* * *

Шли дни, недели, а Холмс все не находил себе места. В газетах промелькнули заметки о горемычном биржевом маклере, который, вернувшись домой, увидел, что там полно полицейских, а его кухарка и еще какая-то совершенно незнакомая женщина, до сих пор не опознанная, зверски убиты.

С наступлением июня Лондон все больше охватывало возбуждение в связи с подготовкой города к празднованию шестидесятилетнего юбилея царствования ее величества королевы Виктории, назначенного на двадцать второе число. Плотники уже вовсю работали, сооружая огромный помост в Уайтхолле, еще один — во дворе церкви Святого Мартина, а также трибуну колоссальных размеров около собора Святого Павла. Любопытным, стекавшимся в Лондон из всех уголков земного шара, предлагали места, с которых можно наблюдать за торжествами, по баснословно высокой цене. С одиннадцатого июня, когда была опубликована официальная программа, единственной темой для разговоров, где бы они ни происходили — на прогулке или за обедом, — стало празднование юбилея. И так было повсеместно — кроме нашей квартиры на Бейкер-стрит, где мой друг молча мерил шагами комнату, за исключением тех нескольких дней, когда он исчезал, как я предполагаю, переодевшись нищим или почтальоном, и бродил по улицам Лондона, кого-то выслеживая.

Даже миссис Хадсон начала терять терпение, глядя, как табачный дым полностью вытесняет из квартиры воздух, а приготовленные ею обеды изо дня в день остаются нетронутыми. Поддерживая миф о своей вымышленной болезни, Холмс выходил на улицу, только переодевшись до неузнаваемости, и шторы в комнате держал задернутыми.

Об Адольфе Мейере не было ни слуху ни духу — как говорится, его и след простыл. Лестрейд клятвенно заверял, что из страны он не выезжал, однако и в Лондоне замечен не был. Слуги Мейера утверждали, что им не известно его местонахождение даже приблизительно. Наблюдение за дипломатической миссией убедило нас в том, что и там он не скрывается.

Ближе к концу недели, тринадцатого июня, Лондон расцвел праздничным убранством, и серокаменный город стал походить на загородное поместье, полное цветов и разноцветных флагов. В петлицах и на шляпках красовались яркие банты, а велосипеды и кареты переливались красным, белым и синим цветами.

Вернувшись поздно вечером в субботу, девятнадцатого, на Бейкер-стрит, я, к своему большому облегчению, обнаружил, что Шерлок Холмс наконец-то готов пообщаться со мной.

— Сегодня меня посетил сэр Джордж, — сообщил мой друг. — Ватсон, он прибыл.

— Кто, Холмс?

— Фон Гольбах собственной персоной. Он остановился в дипломатической миссии, хотя конечно же не имеет официального приглашения, поскольку прискорбный разрыв его господином дружественных отношений между нашими нациями в городе Каус в девяносто пятом означает, что не только сам этот господин не может пересекать Ла-Манш, но также и присутствие здесь его «серого кардинала» не приветствуется.

— В таком случае, когда Мейер поедет передавать письмо, мы его и возьмем.

— Он прекрасно понимает, что будет арестован еще до того, как успеет дернуть шнурок дверного звонка. Нет, ему придется искать какой-то другой способ.

Холмс взял в руки свою скрипку, и я понял, что нам предстоит долгое ожидание. Впрочем, время имеет свойство утекать довольно быстро, как песок сквозь пальцы. Скрипка моего друга монотонно стонала и вчерашним вечером, и сегодняшним воскресным утром — обычный признак того, что нервное напряжение Холмса достигло предела. Раскаленный воздух и духота сказались и на мне, я стал неоправданно нетерпимым.

— Холмс! — закричал я. — По крайней мере, играйте что-нибудь вразумительное, чтобы можно было распознать мелодию.

Скрипка взвизгнула еще более раздражающе.

— Вам нужна мелодия, Ватсон? — холодно ответил мой друг, бросив на меня уничижительный взгляд. — О, моя бедная скрипка! Что она может исполнить для вас? Думаю, «Боже, храни королеву» будет весьма кстати. Или лучше Сузу, какой-нибудь бравурный марш? «Полет валькирий», Ватсон! — воскликнул он. — Где был мой ум, коим одарил меня Господь?

Спустя мгновение скрипка, к которой он тут же потерял всякий интерес, уже лежала на столе, а глаза Холмса излучали тот неистовый свет, что был так хорошо мне знаком.

— Я чуть было не совершил промах, последовав примеру нашего друга мистера Дидье, — сказал Холмс, — и предположив то, что еще не подтверждено фактами. У нас осталось очень мало времени. Логические выводы — наша единственная надежда. Будьте добры, Ватсон, — добавил он, — принесите мне вчерашний номер «Таймс» и программу празднования юбилея, которую вы столь любезно купили для миссис Хадсон.

Когда я выполнил поручение, пообещав миссис Хадсон вернуть ей брошюру с программой, Холмс выхватил ее у меня из рук и несколько минут внимательно изучал, после чего воскликнул:

— Идемте, Ватсон! Вам понадобятся ваша лучшая соломенная шляпа, самая модная трость и тот злополучный фланелевый пиджак, который вы приобрели для занятий греблей.

— Куда мы едем, Холмс? — спросил я нетерпеливо, чрезвычайно довольный тем, что мы наконец-то начинаем действовать. — Мне захватить револьвер?

— Для прогулки по Сент-Джеймсскому парку, Ватсон? — Он усмехнулся. — Полагаю, что нет. Хотя вы и идете один, все же не думаю, что утки могут представлять потенциальную опасность.

Мои надежды рухнули. Я нуждался не в оздоровительной прогулке, а в разрешении нашего дела. Однако он не был настроен обсуждать это, полностью сосредоточившись на том, чтобы я выглядел в соответствии с его пожеланиями.

— Ладно, Холмс, — согласился я, хотя и неохотно.

— Дорогой старина Ватсон, после вашей прогулки я настоятельно рекомендую вам посетить концерт, который, согласно программе, начнется у Сент-Джеймсского парка в полдень.

— Концерт, Холмс? Боже милостивый, как я могу думать о музыке в такое важное для нас время?

— Вы можете предложить более подходящее место для нашей встречи, мой друг?

Успокоившись тем, что у Шерлока Холмса в самом деле созрел в голове какой-то план, я доехал в кэбе до входа в парк, откуда уже пешком направился по Аллее птичьих клеток вдоль южного берега озера. Если бы не снедавшая меня тревога, то я получил бы удовольствие от прогулки в таком прекрасном парке, заполненном теперь прибывшими на торжество гостями. Дети радостно катали туда-сюда обручи, гуляющие вокруг озера сияли улыбками, влюбленные парили в своем собственном блаженном мире, пестрый ковер из цветов всех оттенков радуги пленял мой взор, а когда я шел по мосту, выглянуло солнце. Некоторое время погода была неустойчивой, но ничто не могло ослабить энтузиазм предвкушающих праздник людей.

Я послушно занял место у эстрады, в задних рядах кресел, как и приличествовало человеку, образ которого я в моем нынешнем виде воплощал. Мимо проехал продавец мороженого, крутя педали своего велосипеда, а я обеспокоенно высматривал Шерлока Холмса, но тщетно. Его нигде не было. Вдоль передних рядов, заполненных людьми высокого социального положения, пробирался билетер, грубоватого вида парень в фуражке и помятой военно-морской форме. Немецкий оркестр из города Бродстерс графства Кент уже готовился заиграть, когда билетер дошел до меня; я протянул положенные шесть пенсов, но мои мысли были далеко.

— Игра начинается, Ватсон.

Я вздрогнул, услышав этот хриплый шепот нагнувшегося за упавшей монеткой парня, который только что продал мне билет. Ну почему я должен удивляться, увидев Шерлока Холмса собственной персоной на этот раз в роли самого незаметного билетера, каким когда-либо могли похвастаться Королевские парки? Он прошел дальше, обменявшись парой галантных фраз с сидящей рядом со мной молодой леди, и у меня сразу возникло сомнение, не преуменьшает ли мой друг число дам, с которыми он заводил интрижки в интересах дела или просто на досуге.

Ну конечно! Концерт духового оркестра. Холмс надеялся найти среди слушателей Мейера, к которому присоединится фон Гольбах. Но когда? Концерт проходил без происшествий, хотя волнение мешало мне оценить его по достоинству. Под конец оркестр сыграл потрясающее попурри из произведений Гилберта и Салливана, и зрители встали при звуках государственного гимна, который в этот день открытия недельных празднеств исполнялся с глубоким чувством и торжественностью. Меня охватило сильное беспокойство. Холмс исчез, музыканты упаковывали инструменты, а слушатели расходились. Сейчас было подходящее время, но тем не менее я не видел никого среди групп задержавшихся зрителей, кто соответствовал бы данному Холмсом описанию Мейера.

Зато мне удалось обнаружить Холмса — на сцене, — и я поспешил туда так незаметно, как только мог, чтобы в нужный момент оказаться рядом. Он был занят, помогая оркестрантам убирать инструменты и пюпитры — несомненно, для более удобного наблюдения за зрителями. Несколько человек забрались на сцену — поздравить музыкантов, и я увидел малопримечательного мужчину в макинтоше и хомбурге, приблизившегося к тубисту, чтобы пожать ему руку, хотя, на мой взгляд, играл тот просто удручающе.

— Ватсон!

Услышав крик Холмса, я побежал к ступенькам ему на помощь, а он с невероятной сноровкой вклинился между двумя этими мужчинами. Среди общей суматохи тубист восстановил равновесие и нанес Холмсу жестокий удар, заставив моего друга отшатнуться. Я перехватил взгляд самых злобных глаз из всех, какие мне когда-либо доводилось видеть, и через мгновение мы с Лестрейдом, которого я с облегчением узнал, скрутили горе-музыканта. Лестрейд был в одежде продавца мороженого, и, хотя во время концерта он проезжал на велосипеде мимо меня в непосредственной близости, тогда мне и в голову не пришло, что это он. Теперь же его свисток созывал констеблей.

— Герр Мейер, мы снова встретились. Я полагаю, вам понравился морской воздух в Бродстерсе, — обратился Холмс к Мейеру, на которого надели наручники. — А теперь письмо, если не возражаете.

— Слишком поздно, — вскричал Мейер торжествующе.

В ужасе я вспомнил про второго мужчину. Его и след простыл.

— Холмс, фон Гольбах сбежал, — простонал я, виня во всем себя.

— Этого и следовало ожидать, Ватсон. Он дипломат.

— Вы поразительно спокойны, мистер Холмс, — сказал Лестрейд. — Я так понимаю, это означает, что данное письмо не имеет большого значения?

— Напротив, оно, возможно, является самым действенным средством для поддержания мира в Европе со времен Лондонского договора, гарантировавшего независимость и нейтральный статус Бельгии в тридцать девятом.

Злобная гримаса появилась на лице Мейера, наблюдавшего, как Холмс осматривает пюпитр.

— Миру конец, Холмс, — усмехнулся он, когда Лестрейд завершил безуспешный обыск его карманов, шляпы и ботинок.

— Не будьте в этом так уверены, Мейер, — спокойно ответил мой друг и наклонился, чтобы поднять тубу Мейера.

Именно оттуда, из безопасных глубин воронкообразного инструмента, он и вытащил лист бумаги. Я мельком увидел знакомый прославленный герб, перед тем как Холмс убрал письмо.

— Сегодня воскресенье, Ватсон. Но думаю, что, так или иначе, сэр Джордж нас простит, если двое неподобающе одетых посетителей нанесут ему визит в его доме.

* * *

День празднования юбилея не обещал быть солнечным, когда мы с Холмсом занимали предназначенные для нас места в Уайтхолле.

Старая серая дорога, однако, была расцвечена ярким убранством и багряными форменными кителями солдат, выстроившихся вдоль нее.

— Вы не объяснили, Холмс, как так получилось, что вы сумели выбрать именно то самое место, где должна была состояться судьбоносная встреча.

— С помощью дедукции, мой дорогой друг. Мейера не могли найти в Лондоне. Полицейские силы по всей стране тоже искали его, но безуспешно. Значит, он сменил обличье, в котором уже и должен был появиться в Лондоне.

— Но он даже не попытался скрыть свою густую бороду и лицо.

— Лучшая маскировка — в глазах наблюдателя, а не на лице преследуемого. Вы видели обычного музыканта, играющего на тубе, ничем не отличающегося от других, а я видел то, что ожидал увидеть. Мейер просто стал частью оркестра.

— Превосходно, Холмс.

— Ни в коей мере, слишком элементарно, Ватсон. Вспомнив увлечения этого человека, нужно было лишь просмотреть программу и найти подходящее место для встречи. В течение прошедшей недели я прослушал огромное количество отвратительных духовых оркестров. Для меня — скрипача — это равносильно пытке.

По счастью, внезапный шум, донесшийся из толпы, отвлек его внимание, и он не заметил моей невольной улыбки.

Когда начали проходить колониальные войска, наконец-то засияло солнце, и до конца того памятного дня держалась отличная солнечная погода («погода для королевы», как говорили люди). После колониальных войск следовал авангард королевской процессии, радовавшей глаз алым, золотым, пурпурным и изумрудным цветами. И наконец появилась открытая карета, которую везли восемь буланых лошадей. В ней совершенно неподвижно сидела хрупкая женщина под белым зонтом от солнца, одетая в традиционное траурное платье, обшитое белой кружевной лентой[7]. Всякое желание любоваться ослепительным многоцветьем праздничной церемонии сразу прошло; мгновение толпа безмолвствовала, можно было даже услышать цоканье лошадиных копыт. Эскорт сопровождал карету на расстоянии, ибо ничто в этот день не должно было мешать подданным ее величества лицезреть свою королеву. Затем воздух взорвался ревом зрителей.

Холмс внимательно наблюдал, как карета проезжает вдоль Уайтхолла.

— Мне сказали, что, когда позволят обстоятельства, в положенный срок, я могу рассчитывать на рыцарское звание.

— Холмс, мой дорогой друг, вы это заслужили, — ответил я с теплотой.

— Вы ошибаетесь, Ватсон. В том случае, если мне предложат рыцарское звание, я буду вынужден от него отказаться.

— Отказаться, Холмс? — Я не мог скрыть своего изумления. — Такую награду нельзя не принять, это огромная честь.

Он с улыбкой отмахнулся:

— Вы знаете мои методы, Ватсон. Я раскрыл множество дел гораздо более запутанных. С точки зрения дедукции это была простейшая задача.

— Простейшая, Холмс? При том что нам противостоял такой враг и столь многое было поставлено на карту? — энергично возразил я.

— Кроме того, мы были на волосок от проигрыша, — не реагируя на мои слова, продолжил Холмс.

Мы смотрели, как карета окончательно исчезает из поля зрения.

— Нет, Ватсон, награда мне не нужна, но у ее величества и у наследника престола всегда был, есть и будет самый преданный и верный слуга — мистер Шерлок Холмс.


Примечания


1

В 1883 г., то есть за 14 лет до описываемых событий, от рожистого воспаления умер мажордом королевы Виктории Джон Браун. Отношения королевы с ее слугой и доверенным лицом, впрочем, как и вся ее личная жизнь в период вдовства, окутаны тайной.

(обратно)


2

Десять лет назад отмечался золотой юбилей царствования королевы Виктории, а в год, к которому относится действие рассказа, — шестидесятилетие ее царствования.

(обратно)


3

Отто фон Бисмарк, первый канцлер Германской империи, фактически управлял страной при кайзере Вильгельме I, но с его внуком Вильгельмом II расходился прежде всего в вопросах внешней политики и в 1890 г. вышел в отставку.

(обратно)


4

См. рассказ «Дьяволова нога».

(обратно)


5

Лизард (англ. Lizard — ящерица) — мыс и полуостров в графстве Корнуолл.

(обратно)


6

«Алый Первоцвет» — приключенческий роман баронессы Эммы Орци, а также псевдоним главного героя романа — британского шпиона-аристократа, действующего на территории Франции во времена Большого террора.

(обратно)


7

После смерти в 1861 г. своего супруга, принца-консорта Альберта, королева Виктория до конца жизни носила траур.

(обратно)