Почему у собаки чау-чау синий язык (fb2)

Почему у собаки чау-чау синий язык   (скачать) - Виталий Мелик-Карамов

Виталий Мелик-Карамов
Почему у собаки чау-чау синий язык


Часть I
ХОЛЕРНОЕ ЛЕТО 1970 ГОДА

Какой зверь бежит на ловца?

Легко раненый кабан

В начале июля семидесятого года, ранним воскресным вечером, когда небо над Петровским монастырем окрасилось в нежно-фиолетовый цвет, из арки, выходящей на Петровку, напротив сберкассы, где работала в будние дни Нина Яковлевна Зегаль, вышла компания, состоящая из трех молодых людей, по возрасту старшекурсников, и трех девушек, их ровесниц.

В одном из студентов я с трудом узнаю самого себя – худого, с густыми черными усами и большой шевелюрой (сейчас все в точности наоборот, уточнять совершенно не хочется), а со мной рядом братья Зегаль. Мой однокурсник по Архитектурному Саша Зегаль и его младший брат-погодок, рыжий Юра Зегаль. С нами три шведские (!) девушки. Сорок лет назад идти со шведской девушкой по Москве – все равно, что в наши времена посидеть в кафе с Анжелиной Джоли или двадцатилетнему студенту закадрить и привести с собой на вечеринку Бритни Спирс, естественно, трезвую.

Выйдя на Петровку, мы дружно повернули направо и пошли вверх, в сторону монастыря, чтобы не сказать Петровки, 38. Девушкам, наверное, казалось, что мы с ними гуляем по летней пустой Москве, но на самом деле маршрут у нас был конкретный – мы шли одалживать деньги у бабушки Вити Проклова Ирины Михайловны. Самого Витю родители в эти воскресные дни увезли на дачу. Они периодически это делали в воспитательных целях, бессмысленно тратя на это свое и Витино время.

Мы не успели пройти и двух десятков метров, точнее дошли до того места, где в Петровку впадает маленькая улица Москвина с филиалом МХАТа посредине, как на мгновение замедлили бодрое движение. На углу Петровки и Москвина находилась поликлиника МВД, там работал шофером наш друг Володя Преображенский по кличке Зебра, и этот зигзаг на другую сторону улицы в плавном повествовании не случаен. Саша, сосредоточенно шагавший на полметра впереди, следовательно, возглавлявший наш отряд, резко свернул с Петровки на эту улицу Москвина. Зная Зегаля не один год, я сразу понял – он что-то придумал.

* * *

Летом 1966 года, на следующее утро после выпускного вечера, мы с Мишей Гусманом полетели в Москву поступать в институт. Я – в Архитектурный, Миша – в МГИМО. И хотя агрессивный Израиль еще не напал на мирных арабов (знаменитая шестидневная война произойдет через год), несмотря на выдающуюся Мишину подготовку и маму – проректора и завкафедрой английского языка в бакинском инязе, Михаила Соломоновича в МГИМО на приемных экзаменах завалили на географии. Сделав финт длиной в сорок лет (как тут не вспомнить пророка Моисея, столько же ведшего за собой древний народ), Миша превратился в первого зама генерального директора ИТАР-ТАСС, стал лауреатом Государственной премии, более того: он регулярно демонстрирует себя на различных федеральных каналах, задавая приятные вопросы главам всех имеющихся на планете государств. Интересно, жив ли тот преподаватель географии, который поставил Мишке двойку? Если жив, то должен был потерять психическую устойчивость…

…Тогда, жарким июньским днем, сидя в раскаленном самолете Ил-18 в ожидании вылета, мы увидели, как чудом сюда попавший американец, сидевший от нас через проход, достал пачку бумажных платков и стал себя ими промокать, а потом, страшно сказать, их выбрасывать. Мы долго толкали друг друга. Мы были сражены. Перед нами открылась бездна цивилизации. До этого мы знали только то, что в жару носовой платок полагается скатывать в трубочку и укладывать на шею под воротничок сорочки.

Ослепительной карьере Миши косвенно сопутствовала популярность его старшего брата Юлика, что Миша всегда отрицал, поэтому будем считать, что эту пару строчек вы не читали.

Тогда же, в середине шестидесятых, Юлик, пока еще популярный только в Баку, создал при ЦК комсомола оперативный отряд и начал его деятельность с самого верного шага: напечатал красные корочки с гербом – первый признак всесильности у советского человека. Незаметно отряд Юлика превратился в элитный клуб из лучших представителей потомков бакинской интеллигенции, но разбавленных, как в то время было принято, некоторыми представителями рабочего класса. На базе этого оперотряда и возник бакинский КВН, и это вполне закономерно. Что интересно, по прошествии какого-то времени часть тех бакинских молодых интеллектуалов поменяла не только место жительства, но и социальную ориентацию. Так, например, сценарист Виталик Теллер стал таксистом в Балтиморе.

Юлик, войдя во вкус, поступил с КВНом, любимой игрой миллионов, как маркиз Самаранч с Олимпийскими играми, – он коммерциализировал процесс, а именно допустил к его созданию профессионалов. Иными словами, убив романтические любительские состязания, Самаранч спас загибающиеся Игры, ставшие неинтересным продуктом для эпохи телевидения. Отныне в игре молодых, к тому же «веселых и находчивых», появились вполне опытные авторы скетчей, юморесок и блистательных импровизаций, в страшной тайне репетирующихся за два месяца до выступления.

В соответствии с новым течением, которое сам Гусман-старший и нагнал, он в своей команде завел и службу безопасности. Правда, стало немножко непонятно, то ли команда бакинского КВН вновь превратилась в оперотряд, то ли, наоборот.

Юлик навсегда остался кумиром моего детства. Высота потолков в нашей квартире равнялась пяти метрам сорока сантиметрам. Когда с трудом открывалась тяжелая дубовая трехметровая дверь в туалет, мой дедушка говорил со значением: «Вакуум!» В эту квартиру в самом центре города Юлик приходил в гости к старшей дочери наших соседей. На моих глазах он чистил мандарин, подбрасывал к потолку и безошибочно ловил его открытым ртом.

Естественно, Миша, как полноправный член команды, выступал на всесоюзной кэвээновской арене, убежденный в том, что попал на нее благодаря своему сценическому таланту. В начале семидесятых Александр Митта снял фильм про школьника-неудачника; Юрий Никулин в этом воспитательном кино играет его отца. В какой-то момент отец-Никулин, глядя в телевизор, говорит сыну: «Смотри, вот люди делом занимаются!» А на экране на крупном плане скачет довольный Миша и со всей невидимой командой поет: «Парни из Баку!» Я считаю это пиком его достижений. Никакая Государственная премия рядом не стоит. Признание народа в интерпретации Никулина и признание администрации президента все же разные вещи.

* * *

Сейчас, как и сорок лет назад, передача КВН по рейтингу всегда занимает первые места. Но тогда слова «рейтинг» и «доля» почти не употреблялись (журналисты предпочитали писать «табель о рангах»), а трансляции КВН привлекали почти всё имеющееся в стране количество телезрителей. Развлечений тогда было немного, да и канал всего один. Был даже случай в конце 1960-х, когда в каком-то конкурсе москвичам предложили выключить свет в своих квартирах. И дома вдруг сразу почернели. Почти везде в окнах погасли огни. Мне кажется, именно тогда советская власть задумалась о будущей судьбе КВН. Она, советская власть, как любая женщина, не привыкла, чтобы у нее появлялись конкуренты. Но, как большинство женщин, не торопилась принимать решение. В конце концов КВН она прикрыла, правда спустя несколько лет. Начали, кстати, с нас, команды Московского архитектурного. Но до этого момента мне еще писать и писать.

Пользуясь детской дружбой с половиной бакинской команды, я стал неким ее добровольцем, а именно при каждом приезде бакинцев в Москву сопровождал их всюду. Однажды Юлик меня представил: «Наш разведчик в Москве!», и у меня такое представление протеста не вызвало. Совсем недавно вышел фильм «Щит и меч», и песня из этой картины – «С чего начинается Родина» – мне тогда очень нравилась.

В промежутках между приездами земляков я расхаживал в их кавээновской форме – клубном пиджаке с золотыми пуговицами и гербом города Баку (три факела) на верхнем кармане. Пиджак мне оставлял мой товарищ и сосед по бакинской квартире из группы службы безопасности команды. Естественно, я был знаком со всей той частью молодежной редакции ЦТ, что готовила и выпускала эту передачу. Каждый приезд бакинского КВН в Москву заканчивался банкетом. А нигде люди так не сближаются, как на курорте или за обильно накрытым столом.

Пользуясь своим знакомством, я получил в редакции билеты на игру одесситов, не помню с кем, и взял с собой на КВН Сашу Зегаля. Кстати, что тогда, что сейчас билеты на КВН не продавались. Из того давнего майского вечера семидесятого года я запомнил у одесских болельщиков плакат в зале: «Мама, ты меня видишь?» и рисунок, который одесситы показали на сцене. Танкист в танковом шлеме смотрит вдаль из-под козырька ладони, поднявшись над открытым люком, а люк этот – канализационный.

Зараженный необыкновенной энергией зала (это тоже особенность КВН), Саша в тот же вечер решил создать команду в нашем Архитектурном институте. Качаясь в пустом вагоне метро от «Электрозаводской» до «Площади Революции», где нам предстояла пересадка на «Площадь Свердлова», – Зегаль жил на Фестивальной, у Речного вокзала, я ехал к нему ночевать, – мы разрабатывали план дальнейших действий. Саша, естественно, назначил себя капитаном, я за неимением других командных должностей остановил свой выбор на роли начальника команды. Не зная, что полагается обсуждать дальше, мы начали мечтать о предстоящей славе и успехах.

К слову сказать, советское «начальник команды» или «директор фильма» переросло в неизвестное нам тогда понятие «продюсер», а именно человек, который распоряжается деньгами. А у кого деньги, тот при капитализме и главный. Первый раз я столкнулся с человеком, гордо называющим себя продюсером, в долгой поездке по Западной Европе (это отдельная история), когда снимал по своему сценарию сериал для первого канала «Тринадцать чемпионов». Девушка, взятая в дорогу директором благодаря тому, что добыла деньги на фильм у своих друзей-бизнесменов, пыталась мне объяснить между Ниццей и Миланом, что именно она в нашем микроавтобусе «Рено-Трафик» самая главная. При этом она ссылалась на Ирвина Шоу, точнее на его роман «Вечер в Византии». Замученный долгой поездкой, – мы начали путь от моего московского двора месяц назад, – но прежде всего своей съемочной группой, я на нее орал так, как никогда ни до, ни после ни с одной женщиной не общался. Легко представить мое состояние, если даже красоты Кот-д’Азура, по-простому Лазурного берега, на меня не действовали. В Москве я прочел «Вечер в Византии» и понял, что двадцать лет назад, в семидесятом, я, оказывается, был на нашем КВНе самым главным, несмотря на царственное положение Зегаля в институте.

* * *

Мы оканчивали четвертый курс Архитектурного института, а рыжий Юра, ныне успешный бизнесмен в Мюнхене, перевалил через середину МИСИ. Юрину ангельскую внешность легко описать на таком примере: моя мама, бывшая следователем по особо важным делам, когда я ее с ним познакомил, а Юра уже был пятикурсником, спросила: «Мальчик, ты в каком классе учишься?»

Юра и Саша росли в благополучной еврейской семье с нежными и скромными родителями, что не мешало старшему все время влипать в какие-то истории, зато младшему вести безупречный образ жизни. Фантазия из Саши била ключом. Однажды он мне таинственно сообщил, где в Москве будет гетто, – оказывается, вокруг метро «Речной вокзал», на месте первой массовой застройки жилищных кооперативов. «Представляешь, – страшно шептал Сашка, – обнесут район высокой стеной, и евреи каждое утро будут из одних ворот выходить толпой в Москву на работу».

Я живо себе представил почему-то зимнее московское темное утро, бредущих в промозглой темени евреев, скрип снега и цепочку вызванных ими такси с зелеными огоньками вдоль Ленинградки…

Сашиного и Юриного папу звали Леонид Ильич. Старший Зегаль носил погоны полковника и работал в секретном НИИ. Это ему не помешало, когда я женился на сестре Витьки Проклова Лене, подарить нам на свадьбу кусок секретной обшивки космического корабля, на котором еще более секретные умельцы выдавили день нашей свадьбы – 16.04.71. Плитка из таинственного металла, размером двадцать на двадцать сантиметров, была неподъемной. Когда лет через пять я перевозил ее на дачу, мне показалось, что рессоры моего «Москвича» под ней просели. На даче ее долго использовали почти по прямому назначению – то есть она служила гнетом для кадушки с шинкованной капустой. Главным человеком на даче был дедушка Вити и Лены, Виктор Тимофеевич Проклов. Все ценное он прятал в тайники, и не все из них, спустя тридцать лет после его ухода, могут найти. Поскольку наш свадебный подарок исчез неожиданно, я убежден, что его припрятал деда Витя. Если случится катаклизм и на Земле погибнет цивилизация, плитка, безусловно, сохранится, будет обнаружена через миллионы лет, и космические пришельцы начнут строить гипотезы над таинственными знаками «16.04.71».

Классе в пятом Сашку поставили на учет в милиции, потому что он в Столешниковом переулке писал с крыши на прохожих. Занятие, мягко говоря, нетипичное для еврейского мальчика.

Много лет спустя, получив заслуженных мастеров спорта, фигуристы, новоиспеченные чемпионы мира Карпоносов и Ковалев, напились во время показательных выступлений в Новосибирске и, без конца хихикая, падали на льду, причем одиночник Ковалев сам по себе, а Карпоносов пытался свалить еще и свою партнершу по танцам Линичук. В сборной страны срочно устроили комсомольское собрание и Ковалева с Карпоносовым исключили из комсомола – как выяснилось, временно. Товарищ Карпоносова, журналист Александр Липкинд (он подписывался «Львов»), сказал: «Гена, запомни, евреи на коньках не катаются. А если и катаются, то так не нажираются! Я бы тебя исключил не из комсомола, а из евреев».

Один из «облитых» Сашей прохожих, с виду настоящий интеллигент, прокрался на крышу – какому нормальному трудяге пришло бы такое в голову? – и поймал пионера Зегаля на месте преступления. Леонид Ильич заплатил штраф в тридцать рублей «за безнадзорность». Вообще старший сын дорого обходился родителям, но это компенсировалось отсутствием затрат на младшего. В среднем выходила терпимая сумма…

В восьмом классе Юрка купил здоровенный магнитофон «Комета-5», не признаваясь, откуда у него деньги, а родители верно хранили тайну младшего сына. Тогда старший не поленился и выследил, что Юрка демонстрирует в Доме моделей одежду для мальчиков. С той минуты Юра жил под угрозой шантажа, что его тайна станет достоянием всех одноклассников и одноклассниц – и магнитофон перекочевал в Сашкину комнату. Даже из этого единичного примера ясно, как нелегко было Юрке сохранять настоящую братскую любовь.

В начале учебного года нас с Сашкой оперативники отвели в специальную комнату в гостинице «Метрополь», откуда через окно, запрятанное в лепнине (это я потом высчитал), виден был весь зал ресторана. Мы повадились ходить между парами в институте пить в баре «Метрополя» кофе, и нас из-за моего вида приняли за фарцовщика. Я летом съездил в Польшу, куда меня направили из Баку по комсомольской путевке, и ходил в желтом батнике, а под него надевал красную водолазку, – Незнайка отдыхает. Саша попросил у оперативников разрешения позвонить по телефону, набрал номер секретного папиного НИИ и попросил позвать Леонида Ильича. И хотя даже дураку было понятно, что Саша звонит не Брежневу, нас почему-то сразу отпустили. Правда, на прощание посоветовали пить кофе в другом месте.

Куда как большая неприятность произошла с нами на динамовских кортах, когда Сашка забыл на скамейке книгу Солженицына, изданную не в Советском Союзе, а в антисоветском издательстве «Посев». Мы прибежали за ней, спохватившись, через пятнадцать минут. На соседней площадке разминались любители-волейболисты, профессиональные чекисты, все в белых динамовских майках с синей буквой «Д» на груди.

– Дяденьки, вы здесь книжку не находили? – заныл Сашка, ковыряя в носу (у него была такая привычка, когда он нервничал).

– Возьми, мальчик, – сказал самый старший дяденька, не меньше чем подполковник. – И в таких местах такие(это с ударением было сказано) книжки больше не оставляй.

Я уже мысленно попрощался с комсомольским билетом, а главное с практикой в знаменитой немецкой архитектурной школе «Баухауз». У меня и без Сашкиного прокола хватало неприятностей. Я поступил в Москве в Архитектурный, приехав в столицу, как тогда говорили, из солнечного Азербайджана, и все студенческие годы честно изображал из себя кавказского джигита, даже говорил с акцентом, которого у меня сроду не было. На втором курсе кому-то взбрело в голову сказать профессору Салову, ведущему легендарный сопромат, что я иностранный студент. После этого он говорил со мной, почему-то коверкая русский язык, и ставил на каждом экзамене «четыре», ни о чем не спрашивая. А тут через два года, перед последней сессией по этому предмету, не хочу даже вспоминать кто просунул голову в дверь нашей аудитории и прокричал, что мне надо срочно явиться в комитет комсомола.

– Зачем вам в комитет комсомола? – удивился профессор Салов.

Чувствуя себя провалившимся резидентом, я признался:

– Я комсорг группы.

На экзамене профессор Салов влепил мне «кол». Точно так же ни о чем не спрашивая. Отыгрался.

* * *

На следующее утро после мечтаний в метро я созвонился с редакцией молодежных программ Центрального телевидения. Пропустив первые две пары, мы с Сашей отправились в Останкино. К моему удивлению нас приняли сразу и редактор КВН Марат Гюльбекян, и режиссер передачи Белла Исидоровна Смирнова. Оказалось, что, несмотря на всеобщую любовь к этой игре, желающих выступать на Центральном телевидении выявлялось ничтожное количество. Одна из причин этого необъяснимого факта, поскольку в КВН играли во всех школах, институтах и НИИ, стала мне известна буквально в этот же день.

Распрощавшись с редакцией и дав слово к первому сентября принести сценарий нашего выступления, мы вернулись обратно в институт. И тут наступило легкое отрезвление. Сценарий ни Саша, ни я никогда не писали, даже не знали, как к этому приступить.

Но, похоже, на телевидении хорошо понимали, с кем имеют дело. К концу занятий ко мне подошел средних лет мужчина в джинсовом костюме. «Вы начальник команды КВН?» – спросил он. Я, польщенный, согласно кивнул в ответ. – Хочу предложить вам на выбор несколько сценариев». И он протянул мне пухлую папку. «Давайте», – милостиво согласился я. – «Номер моей сберкнижки стоит на каждом экземпляре». – «Зачем?» – удивился я. – «Как зачем? – в свою очередь удивился джинсовый то ли моей наивности, то ли моей глупости. – Вы что, можете рассчитаться прямо сейчас?» – «Сколько?» – спросил я, не моргнув глазом. – «Тысяча», – так же быстро ответил он. В кармане у меня лежал рубль с мелочью. «Не подойдет», – и я вернул папку. – «Восемьсот», – сказал он, и папка снова оказалась у меня в руках. – «Нет», – сурово отрезал я. – «За пятьсот вам будут писать непрофессионалы, а я член Союза писателей». – «У меня дядя – член Союза писателей», – беспечно ответил я и, окончательно вернув папку, отправился на факультативные занятия по рисунку, размышляя по дороге, как быстро хорошие новости разносятся по свету.

За неделю я принял человек двенадцать профессионалов и полупрофессионалов. Теперь я вел себя хитрее. Я просил день на обдумывание, а вечером мы с Сашкой читали труды наших клиентов, постепенно изучая технику написания сценариев для КВН.

Со временем мне стал понятен вопрос, который нам задали в редакции: «Местком вас поддерживает?», на который мы необдуманно ответили: «Естественно!» Месткому, как и парткому, еще предстояло узнать о нашей авантюре. Когда нам показалось, что мы уже созрели для собственноручного создания сценария, я на очередном занятии по архитектурному проектированию рассказал нашему преподавателю-ассистенту, заодно и ректору института, об этой затее.

Удовлетворение от занимаемого высокого поста ректор, скорее всего, начал получать лишь после окончания учебы нашей группы. Бразды правления вузом ему неразумно вручили в тот момент, когда он, начинающий преподаватель, только вернувшийся из многолетней зарубежной командировки, осваивался в родном институте. По традиции, преподаватели основной дисциплины в творческих вузах (театральных, ВГИКе, консерватории) – некие няньки и вторые родители одновременно. Нашим девочкам ничего не стоило вламываться в ректорский кабинет с трагическим криком: «Юрий Николаевич, у меня бумага на подрамнике лопнула».

Со страдальческим видом он выслушал про нашу затею о создании КВН, вздохнул, когда узнал, что мы уже побывали на телевидении, и обещал поддержку.

Заручившись его одобрением и отнеся в «молодежку» письмо из института с подписью «треугольника» – ректора, секретаря парткома и председателя месткома, – мы уже не скрывали своих планов. Летняя сессия прошла в некотором угаре. Трусливые преподаватели ставили нам с Сашей тройки сразу, а те, которые никого не боялись, ударялись в воспоминания о собственных капустниках прежних лет, которые, по их словам, были куда смешнее, чем все КВНы вместе взятые. Мы милостиво их выслушивали. А если записывали шутки выпускников сороковых, пятидесятых, попадались даже и тридцатых годов, то получали четыре балла. Юрий Николаевич, когда встречался с нами, менялся в лице. Но мы не обижались. Нам было не до него. За нами уже ходил шлейф почитателей, точнее, желающих влиться в команду, которую, безусловно, ожидало триумфальное появление на голубом экране.

Сомневаться в успехе мы начали сразу после сессии, поскольку со сценарием у нас пока ничего не получалось.

* * *

Сценарий мы сели писать на Новой Басманной улице, в доме друзей моих родителей – Евгении Иосифовны и Леонида Александровича Окуней. Их сын Саша, известный московский театральный художник, ученик Николая Павловича Акимова, выпускник и преподаватель постановочного факультета Школы-студии МХАТ, женившись, жил с женой отдельно от родителей.

Шурик давно уже обитает в Америке, он прекрасно работал в Майами, в том числе и в Диснейленде, а теперь перебрался в Северную Каролину, в горы, там у него большая мастерская, и в горах ему легче дышится, чем у океана. Написать такие строчки даже в восьмидесятых выглядело кощунством.

В Доме отдыха Союза архитекторов в Суханово мои родители встретили чету Окуней. До войны папа учился с тетей Женей в одном классе и у них была общая компания. С начала войны они не виделись, и очень обрадовались встрече. Дядя Лёня вырос в Одессе, и этот город, не волнуйтесь, тоже войдет в наше повествование.

В результате этой встречи я был послан к Окуням под присмотр в Москву поступать в Архитектурный. Знаменитых лошадок на фронтоне Московского цирка дядя Лёня нарисовал при мне, он был главным художником цирка. При этом он, растягивая слова, популярно мне объяснял, как надо правильно жить и работать. К своему стыду должен заметить, что только часть этих наставлений я стал исполнять, но уже после сорока лет.

Надо отметить, что дядя Лёня занимался мною не только словом, но и делом. Он нашел мне место в одном из цирковых номеров, где выступали дрессированные яки с пятью братьями-армянами, которые к тому же были акробатами и на самом деле не совсем братьями. С одним из так называемых братьев что-то случилось, и полагалось занять нарушающее симметрию пустующее место. Исполнять двойное сальто никто не требовал, необходимо было лишь разводить руками и говорить, обращаясь к публике, «Ап!» или «Алле!», а потом поворачиваться к оставшимся четырем «братьям», которые в расшитых блестками якобы национальных костюмах и белых полусапожках (автором костюмов был дядя Лёня) прыгали и крутились вокруг дрессированных яков с такой скоростью, что бедные тибетские животные, вероятно, привыкшие к медленным и плавным движениям буддистских монахов и задыхающихся на высокогорье крестьян, ничего в этом бардаке не соображали. Впрочем, как и зрители. Поэтому, перемещаясь по манежу, я мог создавать впечатление, что взял передышку после рондата с переворотом. По сей день не могу понять, какое отношение яки имеют к армянам. Единственное объяснение – что их в числе остальных Ной вывез на Арарат во время потопа, правда, там они не задержались. Других концов не вижу.

Через много лет Шурик уже в Америке дополнил мои воспоминания. Оказывается, номер существовал лишь благодаря каким-то связям главного армянина-дрессировщика в высших цирковых кругах. Причем все яки у него собрались дамы, скрывающие вымя под густой шерстью в пол, а для большего устрашения дрессировщик клеил им высокие, острые, но резиновые рога.

Одна только мысль, что меня в белых полусапожках может увидеть Зегаль, была страшнее, чем соблазн получать в цирке неплохие деньги. Мне хватало уже того, что он подслушал в вестибюле, как пожилая еврейка-гардеробщица сказала про меня своей коллеге: «Вы слышали, этот красавчик женится! Он с ума сошел!» У этой категории женщин, не гардеробщиц, конечно, я всегда имел устойчивый успех. Теперь страшно жалею, что отказался от цирковой карьеры. Кто знает, как после нее сложилась бы моя жизнь?

Окуни занимались по мере сил присмотром за мной почти до конца института, пока я на пятом курсе не женился. Уезжая на отдых, чаще всего в то же Суханово, они оставляли меня в своей маленькой трехкомнатной квартире, где жили до переезда в кооператив, построенный цирком у метро «Аэропорт».

Входная дверь квартиры выходила в небольшой дворик-колодец без единой травинки, где в соседней квартире, тоже выходящей прямо во двор, без подъезда, обитал промасленный рабочий человек. Одно из главных завоеваний советской власти – это объединение на одной лестничной клетке профессора и алкоголика. В данном случае – в общем дворе, что позволило работяге собрать привезенный со свалки «правительственный “ЗиМ”». На площадке пятиэтажки «ЗиМ» точно бы не поместился.

Сначала пролетарское увлечение не доставляло его интеллигентным соседям особых хлопот, поскольку первые пару лет, доводя ходовую часть «до ума», он все воскресные дни тихо лежал под ней. Я и лица его не помню, зато ноги в многолетнем, колом стоящем комбинезоне и потерявших форму ботинках с заклепками по бокам буквально стоят, точнее, «лежат» перед глазами. Но однажды он установил в «ЗиМе» мотор от грузовичка «ГАЗ-51», и теперь по воскресеньям принялся за наладку двигателя. Выработавший все свои немалые ресурсы мотор кашлял, хрипел, задыхался все время, как умирающий, но постоянно живой курильщик, при этом точно так же был окутан вонючим дымом.

Для полноты картины о победе всеобщего равенства надо записать, что во дворик выходила дверь еще одной семьи. За третьей дверью проживали мама и дочь Голицыны. Поскольку тогда мода на князей еще не подоспела, а коммунизм в отличие от конца света казался неизбежен, мама и дочь тщательно скрывали свое прямое происхождение от тех самых Голицыных, чей некрополь в Донском монастыре образует свое маленькое кладбище со скульптурами из итальянского мрамора. Дочка, как говорится, была на выданье. Но от неправильной еды или примеси посторонней крови она была в отличие от мамы и других столбовых дворян слишком, как это помягче выразиться, корпулентной. Косвенно ее состояние ожидания предстоящей встречи с единственным мужчиной подтверждалось тем, что в книге тогда еще не диссидента, чешского поэта Людвига Ашкенази «Черная шкатулка», настольной, кстати, у московских интеллектуалов (черно-белые фото, к которым он сделал подписи белым стихом), она мне показала свою любимую страницу – почти невидимый в темноте женский портрет, освещаемый лишь вспышкой от сигаретной затяжки, а под ним приблизительно такие строчки: «Не отнимайте у женщины сигарету, может это единственный огонь, который ей достался!»

Так на Новой Басманной в середине шестидесятых сомкнулись интересы русской аристократии с еврейской буржуазией против простого народа, поскольку Голицыны тоже не переносили шоферские развлечения соседа, правда, гордо, как и полагается дворянам при советской власти, молчали. В конце концов, дочка устроилась на работу в городе Жуковском, чтобы в электричке познакомиться с летчиком и выйти за него замуж. Привычка целый день находиться рядом с испытательным аэродромом позволяла ей в воскресный день спокойно отсыпаться. Для нее звук заводимого лимузина с двигателем от грузовика был не сильнее легкого шума листвы от летнего ветерка.

Несмотря на то что сосед-автолюбитель поменял дислокацию, его голова все равно была скрыта от любопытных, но теперь уже капотом. Для обозрения оставались те же ноги, но к ним добавился еще и зад в уже упомянутом комбинезоне.

В любое время года, в любую погоду, каждое воскресное утро старичок «ЗиМ» оживал. В будние дни к нему не прикасались, и он стоял нетронутый шесть дней в неделю: летом – горячей грудой металла, зимой – с огромной шапкой снега на крыше. Что характерно, в движении я его так ни разу и не увидел.

Когда вонь от выхлопных газов становилась невыносимой, дядя Лёня выходил во дворик в полосатых пижамных штанах и коричневой домашней куртке, расшитой вокруг костяных палочек-пуговиц каким-то бранденбургским орнаментом, и произносил с той же интонацией, с которой воспитывал меня, одну и ту же трагическую фразу:

– А вы не пробовали заправлять свое авто одэколоном?!

В ответ из чрева «ЗиМа» раздавалось глухое и презрительное: «Прости, художник!» На этом утренняя разминка для «ЗиМа» заканчивалась…

Квартира, которую мне доверяли охранять, где жили два художника и их жена и мама, вся была увешана различными художественными причиндалами – как сейчас говорят, артефактами. Именно туда, на Новую Басманную, мы вечером отправились с Сашей писать сценарий, вместо того чтобы готовиться к сессии.

Мы сели в гостиной за круглый стол. Я положил перед собой и Сашей чистые листы бумаги и карандаши. Довольно долго мы сидели, тупо изучая окружающую обстановку, с которой я в отличие от Зегаля был знаком уже пять лет. Затем Саша встал и обошел всю квартиру, внимательно разглядывая все, что висело на стенах. Самое большое его внимание привлек рисунок сангиной Кустодиева «Обнаженная». Он долго его разглядывал, не выпуская палец из носа.

– Надо что-то почитать для разгона, – отвлекаясь от «Обнаженной», предложил Саша.

Теперь поднялся я, прошелся глазами по книжным полкам и притащил оранжевый том из пятитомного собрания сочинений Ильфа и Петрова. Зегаль начал читать вслух «Золотого теленка». Мы хохотали как ненормальные. Прочтя пару глав, Саша уехал к себе на Речной.

Так продолжалось три вечера, потом наступило прозрение. Началось оно с того, что Зегаль решил для разгона написать стихи под Игоря Северянина. Он быстро сочинил первую строчку: «Сливы на антресоли посыпаны солью…» Дальше он застрял на весь вечер. Но мы не унывали. Времени до сентября было еще много, и мы решили, что каждый на практике (по-моему, живописной) что-нибудь посочиняет, а когда встретимся в Москве, быстренько все придуманное сложим и отвезем в Останкино. Стало так легко, будто мы уже сдали сценарий в «молодежку». На этом мы попрощались и разъехались. Моя практика как комсомольского активиста проходила в «Баухаузе» – знаменитой немецкой архитектурной школе Вальтера Гропиуса, географически оказавшейся на территории ГДР в Веймаре, а Саша с Витей Прокловым (они учились в одной группе) укатил в Одессу.

* * *

Одесса – город в судьбе Зегаля не случайный. Из Одессы была его первая жена Инна, там же родилось и его самое большое первое чувство, естественно, не к Инне, а к бакинской девушке Эльмире. Этот факт сыграл значительную роль в истории КВНа Московского архитектурного, поэтому обойти его нельзя.

За два года до описываемых событий Саша и Витя Проклов после практики по рисунку (она у них проходила на Соловках) решили резко поменять климат и отправились отдыхать в Одессу. Та поездка признана легендарной и, как во всякой легенде, процент правды от вымысла различить нелегко. Главными событиями в ней считаются знакомство Саши с Эльмирой, кража Вити и в результате этого странного киднеппинга потеря им невинности, а также то, что на одесском пляже в районе 12-й станции Фонтана они поставили палатку, тем самым экономя деньги на жилье. Самое невероятное для меня: как студентка бакинской консерватории согласилась в ней находиться?.. Пусть и не на все время, а только иногда с Зегалем.

В кармашек палатки Витя прятал любимые фруктовые карамельки (пристрастие всей семьи Прокловых, как к наркотикам). Когда Витя удалялся на рыбалку (проклятье мужской части семьи), Саша с Эльмирой занимались личной жизнью. Презервативы тогда не рекламировались, покупать их было стыдно, а натягивать – оскорбительно, поскольку возникало ощущение, что ты заразный. Поэтому Саша, доходя до пика взаимоотношений, опорожнял накопившееся в кармашек палатки, как раз туда, где Витя устроил схрон своим карамелькам.

С Эльмирой у Саши сложились сложные отношения. Периодически при нечастых встречах они смертельно выясняли отношения, но это только укрепляло их, если можно так сказать, дружбу. Более того, Эльмира была представлена Сашиным родителям и, приезжая в Москву, даже останавливалась у них. Правда, Сашка на это время перебирался в комнату Юры. Но ночью, вроде бы по привычке, возвращался к себе.

Через пару лет в какой-то момент (а он случился в начале того холерного лета 1970 года) Эльмире надоело выяснять отношения с Зегалем, и она уехала со своей бакинской компанией в Прибалтику. Совершенно понятный поступок. Не на юг же бакинцам ехать отдыхать. Жители Ленинграда, например, признавали только Сочи, что в конце концов для города-курорта сыграло решающую роль. Когда многомиллиардная перестройка в Сочи закончится, я бы на том самом месте, где обычно по всей стране ставили памятник Ильичу, установил монумент «известному петербуржцу-ленинградцу» от благодарных жителей бывшей всесоюзной, ныне всероссийской здравницы. Во всяком случае, местные армяне деньги на памятник соберут за один день.

А Витю украли, как сейчас бы сказали, гастарбайтерши, а тогда – малярши из Молдавии. В любовном угаре Саша дня два не замечал (или не захотел замечать) потерю товарища, поскольку его вполне устраивало, что второе место в палатке постоянно пустовало. Но потом он ударился в панику, и на третьи сутки нашел Витюшу (так Проклова называли дома) в довольно неприбранном виде в какой-то мазанке.

«Витя, – строго спросил Зегаль, – почему ты здесь сидишь?» – «Мне выходить нельзя, – обреченно ответил Витя, – соседи могут увидеть».

Витя Проклов как на первом курсе застрял на «истории КПСС», так на пятом, когда мы, пройдя диамат, истмат, пробежав по политэкономии, углубились в несуществующую марксистско-ленинскую эстетику, продолжал ее называть «историей КПСС». По сути это утверждение не выглядело таким уж неверным, учитывая уровень вранья в политических предметах. Свой учебник по эстетике, который по наследству достался через несколько лет моей сестре, Витя подписал так: «Виктор Проклов, эсквайер». Кто-то из сокурсников не поленился и приписал: «проживал за сараем».

Вите были свойственны экстравагантные поступки. Однажды к нему в комнату вошел крепко выпивший друг отца дядя Слава Семенов – на тот момент замдиректора «Мосфильма». Осмотрев купленный для Вити гарнитур – шкаф и кровать на ножках, по моде того времени, – дядя Слава изрек: «Витюша, лучше ножки спилить!» Витя охотно согласился, и за пять минут они отпилили все ножки у мебели. К концу этого увлекательного занятия за другом зашел Витин папа Игорь Викторович. Немного протрезвев, он изрек классическую фразу Цезаря: «Слава, я думал, ты мне друг». Игорь Викторович иногда говорил афоризмами. Прошло много лет, Витюша занимался ювелиркой и к очередному «году дракона» решил наплодить на продажу партию символов китайского Нового года, почему-то вошедшего в отечественный праздник. Игорь Викторович оглядел произведения сына и вынес вердикт: «Таких драконов не бывает».

Когда двоюродная сестра Витиной мамы привезла ему в подарок из США, где находилась в длительной командировке, две банки «Кока-колы», то Витя с нашим общим товарищем, романтиком на грани идиотизма, зажег свечи в тяжелом канделябре, и при таком таинственно-мистическом освещении они всю ночь пили «Кока-Колу». Конечно, в Советском Союзе это был экзотический напиток, но не настолько же!

Регулярно Витя убегал из дому. Обычно это происходило перед поездкой всей семьи на дачу, где его пытались заставить копать огород. Тогда было модно, невзирая на благосостояние семьи, высаживать на даче картошку. Генетическая память нации о регулярном голоде. Картошку сажали даже в дачных кооперативах МХАТа и Большого театра, – только там можно было увидеть народных и заслуженных артисток страны в эротических позах, хотя и в тренировочных штанах.

Один раз с Витей «бежал» за компанию и я, хотя мне совсем не хотелось отрываться от Лены. Но мужская дружба победила. Мы собрали вещи, а именно подрамники «метр на метр» с эскизами проекта (их носили в специально сшитых чехлах из парусины или дерматина) и тяжеленный, просто неподъемный, модный в семидесятых портфель из кожзаменителя. На цыпочках мы прошли мимо кухни, где Витина бабушка Ирина Михайловна раскладывала пасьянс (сейчас это ежедневно делает сам Витя), бесшумно открыли входную дверь и выскользнули из квартиры в подъезд, а из него, грохоча подрамниками, вывалились во двор. Прошли мимо соседнего корпуса, где провел детство Владимир Высоцкий и где всегда стояли экскурсии и смотрели в окна их бывшей коммунальной кухни, как будто оттуда мог выглянуть Владимир Семенович. Затем спустились мимо Центрального рынка на Цветной бульвар. Там, на скамейке между цирком и бывшим кинотеатром «Мир», Витя сложил друг на друга подрамники и достал из портфеля ликерчик «Черри херинг» (для себя) и бутылку «Кампари россо» (для меня). Потом он извлек из того же портфеля две банки своих любимых консервов – болгарские голубцы с мясом, – а затем два хрустальных даже не бокала, а кубка. Подошедший тут же милиционер строго сказал: «Распиваете!» Но, оглядев «накрытый стол», отдал честь и молча отошел. Побег продолжился тем, что в институтском дворе, не заходя на занятия, мы одолжили, по-моему, у Маши Каганович десять рублей, добавили своих два и загрузили в сороковом гастрономе чехлы для подрамников десятью бутылками алжирского вина. Оно стоило рубль двадцать, дешевле ничего из спиртного тогда в магазине не продавалось. С этим грузом мы отправились путешествовать дальше, начав с посещения Наташи Рословой…

Второй побег с Витей я совершил уже не из их дома, а с прокловской дачи в Новом Иерусалиме. Мы приехали туда в прекрасном настроении. Витя обещал, что мы с ним ночью рванем на прогулку на настоящем американском «Виллисе», сохранившемся еще с войны. О том, что Вите запрещено садиться в эту машину и ключ от нее он сделал из расплющенного гвоздя, он мне не сказал. Но до вечера было еще много времени, а пока, не успели мы появиться, нас послали перекопать огромную поляну. Сейчас на этой поляне устроен маленький фонтан и стоит вокруг него типовая, с чугунными ножками, парковая скамейка на всю семью, то есть метров пятнадцать длиной…

Несколько дополнительных слов об этом странном увлечении – выращивании картофеля – у жителей центральной части СССР, невзирая на должности и звания. Даже сейчас, несмотря на то что себестоимость собственного корнеплода раза в три превышает израильский или польский, продающийся в любом супермаркете, все равно отдельные пенсионеры считают, что в перечень обязательных жизненных функций, как, например, получение достойной профессии или воспитание детей, входит и посадка картофеля. Я еще понимаю, когда в начале 1990-х, то есть в период потрясений, парк Дружбы на юго-западе столицы самовольно разбили на делянки и засадили картошкой. Но сейчас, когда никаких катаклизмов уже не ожидается? Кстати, зрелище незабываемое: по улице Удальцова идут ответственные сотрудники в костюмах «Адидас» – про «Бриони» они еще не знали – с лопатами и граблями на плечах.

В то воскресенье Витя за что-то традиционно «обиделся» на родителей, и мы, как у него было заведено, «бежали». На сей раз за неимением портфеля он прихватил из гаража железный ящик-скамеечку для подводного лова. Ящик нес я, а Витя шел впереди по тайным тропинкам дачного кооператива НИЛ (Наука, Искусство, Литература). Под деревом с «тарзанкой», у дачи академика архитектуры Веснина (автора дома-коммуны политкаторжан и основателя конструктивизма), неподалеку от дач писателя Эренбурга и скрипача Ойстраха, Витя сел на траву и открыл ящик. Он достал из него, как фокусник, две консервные банки понятно что болгарских голубцов и батон белого хлеба за тринадцать копеек. Мы быстро смели эти запасы и легли покурить на берегу притока Истры, реки Маглуши.

Сперва мимо нас промчались на великах три поселковых хулигана: сын артиста Ширвиндта Миша, внук и сын музыкантов Ойстрахов Давид и внук певицы Большого театра Натальи Шпилер Андрей. Потом на нас наткнулась гуляющая на природе Таня Волкова, девочка из моей группы, чья семья много лет снимала дачу в НИЛе.

Дедушка Тани Волковой, академик Блохин, был у нас в институте завкафедрой технологии строительного производства. Я любил готовиться к сессии дома у Волковых. Помимо старинных кожаных кресел в доме еще имелась прислуга, она же вроде и Танина няня, которая подавала на обед куропатку или рябчиков под брусничным соусом. Получался разгрузочный день после пирожковой.

Таня росла сострадающей девушкой и, поняв, что мы с Витей остались без крыши над головой, пригласила нас к себе на дачу. Родители у нее уже уехали в Москву. Она тоже собиралась домой, в огромную, всегда полутемную квартиру в Армянском переулке. Поэтому угостить она нас ничем не могла. В холодильнике оставалось только слегка подкисшее «Можайское» молоко. С некоторым сомнением Волкова сказала, что молоко пил папа, и вроде ничего, обошлось. Танин папа был известным художником, а тогда я еще не знал, что желудок художника сильно отличается от желудка обычных людей, даже из смежных творческих профессий. У художника он на порядок крепче.

Витя объявил, что отправляется жить дальше на дачу к академику-химику Колотыркину, чей старший сын Ваня был его другом с детских лет. А я, поняв, что ночные катания сорвались, решил возвращаться в Москву вместе с Волковой на электричке, не подозревая, какая взрывчатая смесь образовалась у меня в желудке от сочетания болгарских консервированных мясных голубцов и слегка подкисшего «Можайского» молока. Что-то вроде алюминиевой пудры и селитры, но с замедленным действием и не требующая детонатора.

От Нового Иерусалима до Истры мы добрались безо всяких приключений, подобрав по дороге на станцию трех младших Колотыркиных: Таню, Петю и Иру. До Снегирей я доехал без больших проблем, но с легким урчаньем в животе. Волкова даже участливо сказала: «Ты чего-то, Карамов, сегодня неразговорчивый». Подъезжая к Дедовску, я уже понимал, что минута промедления обойдется мне вечным позором. Я выскочил в тамбур, поезд начал тормозить, а я прикидывал, куда я могу быстрее всего добежать – до площади перед станцией или, обежав поезд, до леса. Лес мне казался предпочтительнее, чем общественный туалет районного центра. Но странное дело, как только поезд остановился у платформы, спазмы у меня прекратились так, будто их не было вовсе. Веселый, я вернулся на свое место. Но как только электричка стала набирать ход, меня под удивленные взгляды братьев и сестер Колотыркиных снова вынесло в тамбур. Было воскресное утро, и он, к счастью, оказался пустой. Я метался из угла в угол, скрипел зубами и отсчитывал минуты до Опалихи. Все! Наконец показался краешек платформы. Я уже не строил никаких планов. Только бы выбраться наружу!

Женский металлический голос отвратительно произнес: «Станция Опалиха!» Лязгнула от остановки сцепка, с шипением открылись двери, а я обнаружил, что не испытываю даже малейшего желания выйти наружу…

Перед Нахабино я думал, что сойду с ума…

Перед Рижской у меня появились первые седые волосы…

Мой организм продолжал какую-то странную игру. Желудок буйствовал только при движении поезда и успокаивался на остановках. Конечно, давно нужно было выйти из вагона, прекратив тем самым такие муки. Но молодость – синоним глупости, ведь каждая станция приближала меня к Москве, а там, мне почему-то казалось, я буду в безопасности.

Наконец, поезд доехал до «Войковской». Я выскочил, не прощаясь с попутчиками, и побежал в метро. В метро повторилось то же самое, что и в электричке, но тут не было друзей, так что о моем позоре некому будет рассказать. На перегонах от станции к станции я старался не дышать. По-моему, мне это удалось… Мне полагалось добраться только до станции «Площадь Революции». Там, в гостинице «Метрополь», остановились приехавшие на неделю в Москву мама и младшая сестра Лена.

Еще вчера я с ними завтракал в ресторане гостиницы, как нормальный человек…

…Кстати, к нам за завтраком подсел, как мне тогда казалось, пожилой дядька в ковбойке и джинсах, который, узнав, что я студент архитектурного, обрадовался и сообщил, что он тоже архитектор, но из США, из Чикаго. Мама напряглась так, будто я собираюсь выдать иностранцу за столом все тайны советского типового строительства. Но на самом деле выговориться хотелось иностранцу. Он с чувством мне заявил, что мы зря критикуем сталинские высотки, именно они, скопированные с американских небоскребов, создают силуэт города. Мама искала глазами сотрудников органов. Не мог же я показать ей заветное окно в зале ресторана? К тому же американец мешал маме выполнить родительский долг. Зная, что мне предстоит летняя практика в ГДР, она привезла мне выписку из УК РСФСР (редкая тогда книга) об ответственности за валютные операции…

Пока бежал вверх по эскалатору, я решил, что если мама с Леной уйдут гулять, то ключ они точно оставят дежурной, а нет, я и так знаю, где в холле «Метрополя» туалет.

Только я выскочил из метро, как нос к носу столкнулся с мамой и сестрой, которые шли на Красную площадь. «Ой, Виталик!» – сказала мама, не подозревая, что чаще всего люди встречаются в восьмимиллионном городе. «Привет!» – сказал я им на бегу, не останавливаясь.

«Можайское» молоко я не мог пить лет тридцать. А о консервированных голубцах и говорить нечего. Я на них до сих пор смотреть не могу.

Как пишут в романах, «а в это время…» Так вот, в это время Саша Зегаль всерьез пытался устроить свою личную жизнь.

И хотя его умные еврейские родители подозревали в каждой девушке претендентку на их четырехкомнатный кооператив и московскую прописку, тем не менее следующим летом они отправили Сашу и Эльмиру отдыхать вместе в эстонский город Пярну, положив тем самым начало нашим будущим неприятностям. Волновались они не без оснований, так как престижная по тем временам квартира далась им с таким трудом, что долгое время кресло-кровать было чуть ли не единственным предметом мебели в Сашиной комнате.

В курортном прибалтийском городке обосновалась консерваторская компания Эльмиры во главе со знаменитым джазовым пианистом Вагифом Садыховым. Правда, потом они по настоянию Саши перебрались в Коктебель, где собиралась (и собирается) теперь уже компания Зегаля. Дело шло к трагической развязке.

Но вернемся в лето 1970-го. Я «проходил практику» в знаменитом «Баухаузе», точнее разъезжал по ГДР с группой будущих немецких архитекторов, которые ссудили нас своими марками, а мы ровно через месяц во время их ответного визита вернули им долг рублями. Не зря все же мама делала выписку из Уголовного кодекса. Этот обмен внес, как тысячи похожих, свою микродолю в развал Варшавского пакта, поскольку для изучения архитектуры деньги не нужны, а для магазина – необходимы. Мы были последним поколением, уже только с легким налетом романтики, рожденным в эпоху Великого Октября. Следующее после нас получилось абсолютно циничным (большинство олигархов оттуда), после них родились уже безразличные – и страна рухнула. Плановую экономику мало кто может принимать с радостью. К тому же народившиеся и сильно подпорченные отсутствием реального ежедневного страха бизнес-комсомольцы так ловко захватили то, что их дедушки считали общим, никто и глазом моргнуть не успел. Потом дедушки-орденоносцы с удивлением обнаружили частные нефтяные компании, и самые мобильные из них говорили друг другу, поджав губы, на Брайтоне: «Как такое можно допускать?» Будь их воля, они, конечно, такого безобразия терпеть бы не стали. То, что они теперь американские пенсионеры на полном медицинском обслуживании, которого они сроду не имели, причем там, где нет государственных нефтяных, да и других компаний, их мало волновало.

Но до этих примечательных времен еще оставалось четверть века. В виртуальном коридоре предстоящего перехода от так называемого социализма к так называемому капитализму я разгуливал по ГДР с группой однокурсников.

Повидали мы там немало, разъезжая по стране на микроавтобусе «Баркас». Наконец, добрались до Дрездена. Поскольку немецкие друзья нас не везде сопровождали, то почему-то именно в этом городе мы выяснили, что у нас закончились деньги и питаться мы можем исключительно впечатлениями от картинной галереи. На площади перед большим собором разыгрывалась нехитрая лотерея, в которой полагалось угадать день, месяц и год. Последние марки все спустили, сделав ставку на собственные дни рождения. У меня ума хватило поставить на день рождения будущей жены Лены, представительницы семьи редкого везения – второе сентября пятьдесят третьего года. Я выиграл, угадав полностью комбинацию, сто шестьдесят марок! Мы тут же отправились в ближайший гаштет за самым сытным супом, который только знали, из бычьих хвостиков.

Экономил всю поездку на еде только почти двухметрового роста румяный Андрюша Шабайдаш. Он и в ширину, похоже, был не меньше. Андрей привез с собой здоровенный пакет воблы и питался исключительно ею, заказывая себе только пиво. Воблу он отбивал об стол на глазах у изумленных бюргеров, которые задумчиво покачивали головой: мол, как у таких варваров можно было выиграть войну. Зато на вымененные плюс сэкономленные деньги Андрюша прикупил огромный сервиз из саксонского фарфора на двенадцать персон. Важная деталь – Андрюша был холост, но явно основательно готовился к будущей счастливой семейной жизни. С таким сервизом иной она быть не могла.

Самое большое впечатление на меня произвела неоконченная постройка в Веймаре, напоминавшая греческий Парфенон, только из бетонных конструкций. Как мне сказал мой новый друг, студент Веймарского университета (я жил с ним в одной комнате в общежитии), автором этого замороженного в 1943 году сооружения был знаменитый архитектор и министр Альберт Шпеер, личный архитектор фюрера. Недостроенный Дворец юстиции должен был стать местом для суда над врагами рейха. Друг даже показал в центре несуществующего зала вырытую и забетонированную яму метр на метр и глубиной в пару метров, где, как предполагалось, должен был сидеть наш генералиссимус, закрытый пуленепробиваемым стеклом, а немцы-победители – ходить по нему в любую сторону.

Моего друга звали Славой О. Сохраню его имя в секрете, хотя не факт, что он учился в ГДР под своей подлинной фамилией. Он оставил мне для дальнейшего общения свой домашний адрес в Подмосковье. Позже я узнал, что по соседству располагается база спецназа Главного разведуправления, и, вероятно, Слава О. не зря долбил немецкий язык, да и выглядел он, как с рекламы гитлерюгенда. Слава О. отправился домой на каникулы, пока я еще катался по ГДР, и купил мне в Москве невероятно дефицитный билет на самолет в Адлер. Сразу по возвращении с практики я должен был лететь к Лене (тогда еще пятнадцатилетней, чистая статья за совращение несовершеннолетней). Она с неродной прабабушкой Викторией Францевной отдыхала у знакомых, естественно, не ее, а бабы Вити, в абхазском курортном поселке Леселидзе и уже сообщила мне, что сняла для меня по соседству угол.

Последнее, чем удивила меня ГДР, – это остановкой у действующего собора между Эрфуртом и Дрезденом. Будущий немецкий архитектор с подковыркой предложил мне определить век, когда было сделано огромное мраморное черное распятие внутри храма. Я, не задумываясь, сказал, что при Гитлере. Монументальная схожесть двух тоталитарных режимов видна была, что называется, невооруженным глазом.

В день, когда я вернулся в Москву, объявили холерный карантин на юге страны. И мне ничего не оставалось, как сдать с таким трудом добытый Славой О. билет. От Лены и Абхазии я был отрезан. Саша слонялся по Москве, брошенный Эльмирой. Через бакинских друзей я узнал, что она опять поехала в Пярну. И мы решили отправиться туда же, поскольку холера Прибалтику не затронула.

– Заодно на берегу моря напишем сценарий, – сказал Зегаль.

* * *

Воскресным ранним вечером, за пару дней до отъезда, на пустых «динамовских» кортах на Петровке мы с Сашей изображали, что играем в теннис. Наш теннисный педагог, легендарный тренер Нина Николаевна Лео, вероятно, как и все нормальные люди, уехала за город. То, что Нина Николаевна – легенда отечественного тенниса, я узнал гораздо позже.

Неожиданно на балконе-балюстраде, который выходил прямо на площадки и служил своеобразной трибуной, появился рыжий Юрка с тремя девицами. Мы перестали пинать мячик «Ленинград» со стертой благородной белой ворсистой поверхностью до уровня серой жесткой небритости. Юрка, задыхаясь от гордости, объявил, благо мы носились на первом корте под балконом:

– Познакомьтесь. Это студентки из Швеции, они приехали изучать русскую литературу.

Мы перестали делать вид, что умеем играть в теннис, и замерли около сетки от Юркиного нахальства. Шведки сияли так, будто их привезли в Ясную Поляну знакомиться с местным графом. По их открытым улыбкам уже было понятно, что они иностранки. Джинсы и рубашки, их украшающие, еще можно было купить в женском туалете у магазина «Ванда» в начале Столешникова, но такие улыбки с белоснежными зубами фарца не продавала.

Три девушки стояли в ряд по росту, как солдаты на плацу. Мы задумчиво подошли к балюстраде. Две девицы по краям были светловолосы до такой степени, будто вылиняли на солнце, а средняя оказалась с густой каштановой гривой.

– Бьёрн, – протянув ладошку, сказала самая маленькая, круглая, с челкой и конским хвостом. Веснушки так обсыпали ее, что казались ровным загаром.

Я пожал ее руку. Девушка сделала легкое приседание. Книксен. Я чуть не упал.

– Анна-Луиза, – сказала моего роста девушка с густыми волосами медно-золотистого отлива. Возможно, она просто была рыжей, как Юрка, но он был обыкновенный рыжий, а у Анны-Луизы все же кончики волос искрились золотом. С большими синими (как потом мы установили, иногда и зелеными) глазами, Анна-Луиза без сомнений была самой красивой девушкой из всех, кого я знал. Отойти от Анны-Луизы не было никаких сил, но Саша меня бесцеремонно толкнул дальше.

Невзирая на объективную реальность, Саша придерживался на счет своей внешности исключительного мнения. Его уверенность в собственной неотразимости так заражала окружающих девушек, что мне казалось, я ничего не понимаю в мужской привлекательности. Подозреваю, что он, в свою очередь, считал меня малотворческой личностью, а это для студента МАРХИ было равносильно оскорблению. Так мы и дружили. Единство и борьба противоположностей.

– Это Би, – сказал Юрка, представляя баскетбольного роста девицу с короткой мальчишечьей стрижкой.

Би давно держала руку протянутой, и в глазах ее нетрудно было увидеть вечное терпение. А что же делать, когда имеешь такую красивую подругу. Сейчас бы Би, без сомнения, входила в список топ-моделей, но в семидесятом такие здоровые девицы в моду еще не вошли. Во взгляде, каким Би оглядела меня, читалась и доступная мысль, что деваться нам с ней некуда, поскольку роли почему-то в течение нескольких секунд оказались уже распределены.

Я все же надеялся, что Сашку привлечет именно Би, поскольку невысоким мужчинам всегда нравятся рослые дамы, а необычная внешность должна возбудить такого крупного оригинала, как Зегаль. Но Саша не оправдал моих ожиданий. Было ясно, что от Анны-Луизы его не оттащить никакими силами. Через несколько лет шведский принц влюбился на Олимпиаде то ли в Инсбруке, то ли в Мюнхене точно в такую же девушку, как Анна-Луиза, только кареглазую. У королевы Сильвии-Регины родители оказались немец и бразильянка. Похоже, и у нашей новой подруги в предках были не одни только скандинавы.

В раздевалке Саша спросил, сколько у меня денег, у него самого и рубля мелочью не набиралось. У меня, как у всякого порядочного парня из Баку, было почти три рубля. Надеяться на Юрку – бессмысленное занятие. Деньги у него всегда водились, но он ими никогда не делился. Надо заметить, что это первый признак успешного в будущем бизнесмена, но нам тогда подобные таинственные знаки судьбы были неведомы. Одалживать дополнительную сумму было негде. Конечно, рядом родной Архитектурный, но стояло, напоминаю, воскресенье…

Правда, неподалеку жил Проклов, которого увезли на дачу, а его бабушка Ирина Михайловна обычно оставалась дома.

Павильон динамовских кортов (а зимой катка) имел богатый ампирный выходящий на площадки фасад с уже описанным балконом-ротондой, где, наверное, в предвоенные годы Николай Николаевич Озеров в перерыве между матчами гонял с Ниной Николаевной чаи, и почему-то задрипанный вход через подвал к раздевалкам. К стадиону вела дорога сквозь дворы со стороны Петровки или с короткого Петрова переулка, отростка между Самотечным бульваром и той же Петровкой. Юрка со шведками ждали в ротонде, пока мы мылись и переодевались.

Перед входом в динамовский павильон мы выстроились попарно, конечно так, как я предполагал. Юра оказался вместе со смешливой (это сразу выяснилось) Бьёрн, Саша пристроился в середине, держа за локоть равнодушную и привыкшую ко всеобщему поклонению Анну-Луизу, а я так и остался стоять рядом с длинной Би, конечно, совсем даже и не уродиной, но далеко не Анной-Луизой.

– Наш лучший спортсмен (как я понял, на этом мои достоинства и заканчивались), – гордо заявил Саша, показывая на меня коротким пальцем. – В Советском Союзе любой студент может играть в теннис. Даже если он сын небогатых родителей, – добавил он после некоторого раздумья. – В общем, у нас нет спорта для бедных и спорта для богатых.

– О да, да, – согласно закивали девушки.

– У нас тоже разницы нет, – вдруг возразила Би.

– Нет, есть, – не привыкший к возражениям залупился Саша. – У вас бедным не до спорта, – быстро нашелся он.

Би еще не знала, с кем свела ее судьба, а Бьёрн расхохоталась, причем так заразительно, что вместе с ней рассмеялись все. Анна-Луиза что-то строго сказала по-шведски, и девушки, перестроившись, вновь встали в один ряд, дежурно улыбнувшись, но подчеркнув тем самым свою независимость. Как ни странно, самая красивая вопреки всеобщему правилу имела и самый большой авторитет в компании.

Здесь же, в московском дворе, я узнал, какой ветер занес шведских девушек в нашу счастливую страну. Оказывается, вместе с другими иностранными студентами, изучающими у себя на родине русский язык и литературу, Бьёрн, Анна-Луиза и Би приехали на летнюю практику в СССР и живут под Москвой в молодежном лагере, где каждый день проходят занятия. Сегодня у них выходной, и они решили побывать в тех местах, которые описал Булгаков в романе «Мастер и Маргарита». Но где в Москве расположены интересующие их улицы и дома, они, естественно, не знали и решили остановить парня с внешностью читающего человека (что ж, Юрка под эту категорию вполне подходил) с надеждой, что он им не откажет и покажет на карте, как попасть прежде всего в заветный дом, где писатель сочинил свою великую книгу.

Представительницы капиталистического общества даже пообещали Юрку после экскурсии отблагодарить. Интересно чем?

Многое в этих трех девушках выглядело для нас совершенно непривычным. И прежде всего то, что Анна-Луиза, Бьёрн и Би все время доброжелательно улыбались. И хотя внешне они были совсем разные, оделись одинаково. Все три в синих джинсах, в клетчатых рубахах, расстегнутых настолько, насколько это возможно, наверное, у шведок, но совсем уже невозможно у нас. А Би еще подол рубашки завернула узлом на животе, открыв пупок. На ногах у них на тоненьких ремешочках держались плоские, без каблуков, подметки.

С другой стороны кортов стенка, у которой новички учатся бить по мячу, примыкала к ресторану «Узбекистан», и сейчас оттуда вечерний незаметный ветерок донес до нашей компании острый запах жареной баранины. Мы с Сашей непроизвольно сглотнули.

– Пошли отсюда, – сказал Сашка, – здесь больше делать нечего.

На улице уже начиналась вечерняя заря, и в окнах начали вспыхивать последние отражения солнца. Над бывшим Петровским монастырем застыла бледная луна – символ лета.

Болтая и знакомясь, мы прошли через дворы, вышли на пустую воскресную Петровку и побрели по ней вверх к улице Ермоловой, ныне и прежде Большому Каретному, в надежде, что Ирина Михайловна не уехала со всей семьей на дачу. Во дворе у Витьки к тому же жила парочка знакомых ребят, у кого тоже можно было одолжить хотя бы пятерку.

Саша, шагая впереди, уже обнимал за плечи Анну-Луизу, за ними, держась за руки, подпрыгивали Юрка и Бьёрн, а замыкали шествие я и Би, шагающая, как журавль в мультфильме. Может быть журавли точно так же передвигаются, задирая колени и в жизни, но я их никогда не видел, кроме как в зоопарке, а там они не двигались.

– Ты сын небогатых родителей? – спросила у меня Би. Говорила она по-русски, сильно искажая слова, но я так писать не хочу, потому что даже исковерканное ею слово выходило очень симпатичным и ласковым, а если попытаться изобразить на бумаге, получится сюсюканье и кривлянье. Например «небогатый» у Би получалось как «ниибёгятий». Отвратительно читать, но слушать удивительно приятно.

– Небогатых, – утвердительно кивнул я.

После такого откровенного признания Би сама обняла меня за плечи, что, впрочем, при ее росте было совсем нетрудно сделать. Вечер стал приобретать вполне конкретные очертания.

Мы еще не дошли до улицы Москвина с филиалом Художественного театра, как Саша резко остановился на полушаге. На противоположной стороне темнела прикрепленная к фасаду гранитная доска с барельефом знаменитого поэта. Именно она приковала его взгляд.

– В этом доме жил Сергей Есенин, – гордо заявил рыжий Юра.

– О, Эсэнин, – застонали восторженные шведские девушки. Экскурсия по литературной Москве для них неожиданно уже началась.

– Жил с внучкой Льва Толстого, – дополнил я.

Шведских специалисток по русской литературе чуть не хватил удар. Би прижалась ко мне с такой силой, будто хотела, чтобы от взаимного проникновения молекул у нас срослись тазовые кости. Бьёрн и Анна-Луиза бросились на другую сторону ощупывать камни дома. Я уже приготовился отправляться на поиски квартиры, где проживал златовласый певец России, но моего друга осенило еще до того, как я стал проявлять чудеса собственной эрудиции.

Сашка остановился и начал задумчиво двигать пальцем в носу. Вся компания замерла, даже Би перестала об меня тереться.

– Пойдем в «Яму», – безапелляционно сказал Зегаль.

– Нам хватит только на пиво и сухарики, – тихо заметил я, поскольку шведки изучали русскую литературу, а в ней про сухари много чего написано.

– В «Яму», – повторил по-наполеоновски Саша.

Тогда я, зная его не первый год, понял, что он что-то задумал. Но сперва расскажу историю, связанную с его дурацкой привычкой, или, чтобы звучало красиво, фирменным жестом.

Уже не помню как, но мы попали в гости к валютной проститутке – человеку редкой тогда в Москве профессии. Эта дама, лет на пять старше нас, жила напротив недавно построенной гостиницы «Россия». Там, где теперь кабинеты чиновников Минимущества, прежде были коммуналки с самым разнообразным населением, чаще всего не очень пристойного поведения, так что дух этих помещений совершенно с годами не поменялся. Это вам не аура Дворца пионеров, расположенного в Аничковом дворце Санкт-Петербурга, тогда Ленинграда.

К этой проститутке мы ходили часто. Не реже, чем раз в неделю. Впрочем, других мы и не знали. Мы считались ее преферансной компанией: Сашка, бородатый Алик Кушак и я. Нас она привлекала только одним – у нее всегда водились американские сигареты, которые мы выкуривали за игрой по паре пачек, несмотря на то что Алик нас уверял: американские сигареты очень вредны для потенции. «В них кладут селитру, поэтому они сгорают в пепельнице сами, как бенгальский огонь», – уверял он и курил больше всех. Проститутка (неважно, как ее звали) была глазастая, грудастая и матершинница – признаю, что это очень расплывчатый портрет, потому что в памяти остался только «Филип Моррис» в коричневой пластиковой упаковке с угольным фильтром. Проститутка ценила нашу компанию, и один раз даже выгнала, когда мы расписывали мизер, клиента-итальянца.

Играть в преферанс с валютной проституткой, при этом курить настоящие американские сигареты и слышать звон курантов на Спасской башне – набор уникальный. Один шаг до предательства Родины.

Однажды Сашка, как всегда думая над очередным хамским мизером, спросил:

– Надь! (вот как ее звали), скажи как опытный специалист, что бабе приятнее – толстый или тонкий?

– Ты же, … твою мать, в носу не большим пальцем ковыряешься, – образно ответила находчивая Надя.

Самое удивительное во всей этой истории, что к Наде ни один из нас, вполне здоровых молодых людей, не имел никакого сексуального интереса. Девушек в начале семидесятых было в нашей жизни много, а американских сигарет мало. Старость, я потом понял, наступает, когда эти понятия меняются местами. Во всяком случае, нарушать из-за ерунды такую трогательную дружбу мы бы никогда не стали…

Здесь я совсем оторвусь от главной линии повествования, но нельзя не упомянуть о двух персонажах из нашей юности, а лучше места для этого не найти.

В рассказе о недолгом периоде создания и жизни команды КВН МАРХИ, то есть о времени, когда мы учились на пятом курсе, постоянно присутствовали два персонажа – Алик (Александр) Кушак и Владимир Преображенский (Зебра), – никакого отношения к Архитектурному институту не имеющие.

Они оба учились в одной школе с Сашей Зегалем на Садовом кольце за кинотеатром «Форум». Это была своеобразная школа. В ней существовали художественные классы, которые потом немалой своей частью переместились в Архитектурный. С Сашей учился и Миша Посохин, сын главного архитектора Москвы, ныне автор многих занятных, если не сказать странных, сооружений в современной Москве. Правда, к Кремлю, где его папа соорудил Дворец съездов, Миша еще не подобрался. Наряду с элитным, казалось бы, обучением в школе существовали классы, где ученики попутно получали профессии секретарей, естественно, не партбюро, краснодеревщиков и водителей-механиков.

В принципе неплохая идея. Например, Миша, который с рождения знал, что будет начальником, мог, еще учась в школе, подобрать себе секретаршу, коменданта на дачу и личного водителя.

Поскольку Зегаль не предполагал становиться начальником, причем во многом по не зависящим от него обстоятельствам, он подружился в школе с Зеброй и Кушаком, которые учились в соответствующих классах и после школы стали обычными шоферами, но с тягой к высшему образованию.

Что касается Миши Посохина, то поступал я в институт, что называется, рядом с ним. У меня экзаменационный билет был под номером 404, у него – то ли 403, то ли 405. На экзаменах мы и познакомились, так как одновременно ходили их сдавать. Последним испытанием при поступлении у нас было черчение. Но неожиданно место рядом со мной оказалось свободным. Не зная, что Мишин папа – главный архитектор Москвы, я очень за него переживал, подозревая, что мой новый румяный и абсолютно не спортивный товарищ заболел, не выдержав экзаменационного пресса. Первого сентября я встретил Мишу у фонтана во дворе института и удивленно спросил: «Миша, а ты куда исчез?» Посохин покраснел, засмущался (он тогда еще смущался) и признался: «Я с мамой ездил на Пицунду!»

Тут я испытал первый шок провинциала в столице. Второй был в троллейбусе, когда пьяный обозвал пассажира, мешающего ему войти в салон, «жидом».

В Баку за восемнадцать лет я это слово не слышал, а читал только в книгах. И тут вдруг встретил, что называется, живьем! От удивления я выбросил мужичка обратно на тротуар из троллейбуса двадцать пятого маршрута, связывающего две знаковые площади в Москве – Лубянку и Елоховскую. Два охраняющих чистоту помыслов центра.

А самым большим для меня потрясением оказалось то, что пассажиры молчали, но с явным неодобрением отнеслись к моему, как мне казалось, справедливому поступку.

Определение, данное пьяным в автобусе, исключительно подходило к Алику Кушаку. Но это только для идентификации национальной принадлежности. Известно, что существовало тринадцать колен Израилевых. Алик принадлежал к самому яркому из них. Черная густая кудрявая шевелюра, большие карие глаза с поволокой… Володя Преображенский имел вид в соответствии с фамилией – молодого, румяного, застенчивого священнослужителя. Кушак и Зебра работали водителями в поликлинике МВД, поэтому ездили на «Волгах» с номерами серии «МАС», что означало принадлежность к одному из неприкосновенных ведомств страны. И у всесильного Щелокова, и у его зама, не менее всесильного зятя Брежнева Чурбанова, машины были той же серии. Но и Зебра, и Кушак мечтали об иной доле.

Алик мечта стать эстрадным актером. Все шесть лет, что мы учились в Архитектурном, он поступал в Московское эстрадно-цирковое училище. Для экзамена он выбрал басню Крылова «Две собаки». Я застал период, когда с ним занимался Зегаль, и любой из этих уроков вполне можно было выпускать на сцену как концертный номер.

Алик был спокойный, неторопливый индивидуум, на грани полного флегматизма, безо всякого внутреннего клокотания страстей. «Дворовый верный пес Барбос, – медленно, басом, растягивая слова, с некой долей трагизма, свойственной его соплеменникам в любых обстоятельствах, – который барскую усердно службу нес…» – «А-аа! – кричал Зегаль и бегал вокруг Кушака. – Заснуть от тебя можно, ты быстрее говорить способен?» – «Хорошо, – соглашался Алик и точно так же, с полным отсутствием темперамента, но чуть быстрее, продолжал: – Увидел старую свою знакомку…» – «Ты вдумайся в смысл! – кричал Зегаль. – Вдумался?» – «Конечно, – соглашался Кушак и продолжал, как на проповеди: – Жужу, кудрявую болонку…» Зегаль обессиленный падал в траву в том самом месте, где Герцен давал клятву Огареву, или наоборот, неважно.

Дело в том, что вызовов в поликлинике МВД было почему-то немного, видимо, контингент подбирался в правоохранительных рядах здоровый. Поэтому водители на обед могли уезжать часа на полтора, а то и на два. Подозреваю, чтобы еще и жечь выданный на день бензин, иначе лимиты на следующий квартал могли урезать. Но это уже другой предмет под названием советская политэкономия, и к данному рассказу она никакого отношения не имеет. Однако благодаря ей и номерам серии «МАС» мы путешествовали с ребятами по Москве, ездили куда хотели, более того, водить машину я научился на их служебных «Волгах».

Подготовка к экзаменам, о которой я рассказываю, проходила, как вы понимаете, на Ленинских горах, ныне и прежде Воробьевых, откуда мы двинулись в сторону Белорусского, на 5-ю улицу Ямского поля, сдавать экзамены в Эстрадно-цирковое училище. Из глубины моей памяти выплывает юркий самоуверенный молодой человек с характерным носатым профилем, который то ли тоже пришел поступать, то ли уже учился в училище. Складывалось впечатление, что это было единственное учебное заведение в Москве, где «пятый пункт» не играл никакой роли. Наверное, здесь собирались те, у кого не сложились отношения со скрипочкой. В этом вопросе куда лучше разбирается целый ряд специфических организаций, поскольку такая аномалия явно тянет на мировой эстрадный заговор. И если он был, то, судя по сегодняшней «попсе», успешно свершился.

Но вернемся к невысокому брюнету, которого звали Гена. Я его потом еще встретил в команде МИСИ, когда бакинцы обыграли их в финале 1970 года. Или наоборот, сперва я его встретил во дворе Эстрадно-циркового училища, а потом в команде инженерно-строительного института?

Познакомились мы с ним значительно позже, когда во время матча Карпов – Каспаров он, ничего не понимая в шахматах, каждый вечер звонил мне узнать, как складывается позиция. Я, который знал только, как ходят фигуры, давал ему подробный отчет. Мы оба были довольны взаимопониманием. Фамилия у того давнего знакомого была уже известной – Геннадий Хазанов.

Конечно, в училище Кушак так и не поступил, но Зегаль, как настоящий учитель, не мог оставить своего ученика, поэтому вытащил Алика на сцену во время капустника, и тот заунывно пел, аккомпанируя себе на гитаре, песню барда Клячкина, друга своего старшего брата, чудного детского писателя Юры Кушака:

В переулке нашем старые дома,
В переулке нашем вечная зима.
Узкие светелки, с гирьками часы,
Бродят словно волки в переулке псы…

Как ни странно, однотонное завывание Алика необыкновенно подходило к этой песне. Не могу сказать, чтобы успех был ошеломляющим, но зал радушно приветствовал молодого исполнителя бардовской песни.

Не дожидаясь перестройки, Алик женился на голландской девушке Лилиан, значительно крупнее, чем он, и влюбленной в Россию. Почему западные девушки, влюбленные в бесконечные просторы, серое небо и выпивающих повсеместно людей, не любящих напрягаться, в конечном счете поголовно выходят замуж за евреев, никак не привязанных к родным березкам, – невероятная тайна. Может, они подсознательно находят в них нечто среднее между родным для них образом жизни и сидением до утра на кухне размером с обычную кровать. То есть находят привычный прагматизм и одновременное умение и желание выпить в любое время, в любой обстановке в течение короткого времени такое количество крепких напитков, которое приличные буржуазные адвокаты или стоматологи употребляют в течение всей долгой и счастливой жизни.

К счастью, темперамент у Алика и Лилиан оказался одинаковым, что, по слухам, их жизнь сделало счастливой. Алик торговал с родиной мебелью, едой, машинами, короче крутился как мог. Скорость вращения явно была небольшая, но на благополучную жизнь им хватало, поскольку крутиться Кушаку приходилось в Голландии.

Володя Преображенский, закончивший юрфак, но не потерявший застенчивого взгляда, умер сравнительно молодым от тяжелой болезни, которая достается человеку будто по жребию – выпало, не выпало…

Однажды мы собрались в гости в большую компанию и купили коробку эклеров, которые тогда делали в два раза крупнее, чем сейчас. Двадцать два пирожных. Пока Зебра учил меня плавно трогаться с места, переключая скорости с первой на вторую тонкой ручкой, торчащей из рулевой колонки 21-й «Волги», Витя Проклов, сидевший сзади, эту коробку открыл. Уверен, что больше пятнадцати минут моих дерганий Зебра не вынес. Но когда мы, удовлетворенные уроком каждый по-своему, повернулись назад, то увидели Витюшу с шоколадными усами и застенчивой улыбкой. Он незаметно проглотил все двадцать два эклера! При этом он всю жизнь, гад, сохранял удивительную стройность. Витя был единственный в экипаже, кому толчки ведомой мною машины только помогали справиться с пирожными…

У положительного Зебры все же имелся недостаток, с которым он безуспешно боролся. Он не мог познакомиться с девушкой. Однажды Наташа Куксина, у которой тогда сложились недолгие отношения с Зегалем, привела с собой подругу. Мы собрались всей компанией в ЦДРИ, где я был председателем студенческой секции, поэтому мог провести с собой столько народа, сколько хотел. Но мероприятие, на которое мы попали, вряд ли могло собрать даже половину зала. Был вечер самодеятельной оперетты завода имени Лихачева. Давали отрывки из «Сильвы». Бони был почему-то в гусарском костюме, сильно напудренный и с металлическими зубами, вспыхивающими бликами под театральными софитами.

Когда он, кокетливо постукивая ногой, обтянутой лосинами, запел: «Без женщин жить нельзя на свете…», Витя Проклов упал между рядами. Уже в начале канкана, тоже вплетенного в сюжет знаменитой оперетты, где самой молодой самодеятельной актрисе было крепко за сорок и все они были совершенно разнокалиберные, как случайно собранная мебель, рядом с Витей лежали и икали все остальные. С серьезными лицами смотрели на сцену только Зебра и его новая приятельница.

Мы проводили впервые к нам примкнувшую девушку до метро. На следующий день Наташа нам сообщила, что подруга пожаловалась: «За весь вечер Володя не сказал ни одного слова!» Зегаль возмутился: «На оригинальность бьешь, Зебра!»

…Роман Куксиной с Зегалем закончился тем, что Наташа в ботфортах и с плеткой пришла в институт отстегать Сашу, но он успел сбежать.

Потом Володя Преображенский влюбился в замужнюю медсестру, которую возил на уколы. Он жил в районе метро «Речной вокзал», а поликлиника МВД тогда находилась, а может и сейчас находится, на углу Петровки и улицы Москвина, как раз рядом с уже упомянутым домом, где недолго обитал Есенин, и ему за обеденный перерыв надо было доехать до дома и вернуться обратно. Движение в начале семидесятых, конечно, ничего общего не имело с нынешним, но редкие пробки собирались тогда именно на его маршруте, на Тверской, по тем временам улице Горького. Однако влюбленный человек всегда изобретателен, проще говоря, чего только ни придумаешь, когда тебе чуть за двадцать, ты учишься на заочном в юридическом и тебе не терпится уложить в постель даму, которая не скрывает, что хочет того же.

Зебра взял в машину обычную телефонную трубку с висящим из нее проводом, который, естественно, никуда не втыкался. В те годы телефон в машине мог быть только у очень больших начальников и оперативных работников на задании, поскольку станция типа «Бирюса» или «Ангара» занимала целиком багажник. Зебра несся по осевой, держа трубку около уха, дама его сердца лежала на заднем сидении (возможно, бешеная скорость возбуждала ее еще сильнее), а постовые отдавали честь водителю «Волги» с номером «21–16 МАС», говорящему по телефону, вероятно, с министром или его заместителями. По словам Зебры, он доезжал до дома за девять с половиной минут, столько же занимала дорога обратно. На интим оставалось минут сорок, включая одевание-раздевание. Зебра клялся, что они еще успевали выпить кофе. Уникальный результат, не описанный ни в одной книге по проблемам секса. С другой стороны, какие здесь проблемы?

Один раз я у гостиницы «Минск» увидел проносящуюся мимо меня черную «Волгу», которую Зебра вел с телефонной трубкой, прижатой к уху. Таким он остался в моей памяти.

– Булгаков подождет, он умер позже Есенина, и большая часть архитектурных памятников, связанных с ним, сохранилась, – сказал Зегаль голосом заправского экскурсовода. – Сейчас же я хочу показать вам притон, где спился великий русский поэт, причем наши власти в любой момент могут его закрыть.

То ли шведские девочки хорошо знали, как проводил последние годы Есенин, то ли слова «спился» и «притон» они по-русски выучили в числе первых, тем не менее, что это означает, они переспрашивать не стали, а, сделав скорбные лица, мелкими шагами двинулись за Сашей. Би даже надолго ослабила свою железную хватку.

Признаюсь, я не сразу понял, что задумал Зегаль. И только когда мы, пройдя переулок, свернули налево и стали спускаться по Пушкинской улице (ныне Большой Дмитровке, а шли мы мимо теперешнего Совета Федерации), я почти оценил его гениальный дар импровизатора – и денег много не потратить, и показать то, что никто не покажет. Но оказалось, я угадал далеко не все…

У студентов Архитектурного в те годы было три культовых места, связанных с едой и питьем: пирожковая напротив института, на фоне которой в разных позах любил фотографироваться студент Пирожков, всегда просивший, чтобы снимавший внимательно «строил кадр», то есть без двух последних букв на вывеске, и две пивные. Одна называлась «Полгоры» и находилась посредине крутого Сандуновского переулка. Другая – «Яма», до нее от института было десять минут хода, она замыкала Столешников переулок по диагонали от магазина «Меха». «Яма» находилась в полуподвале. Спустя почти двадцать лет после описываемых событий перед пивной провалился тротуар. Это был первый, поэтому самый известный, провал в Москве. Такой знаковый провал, поскольку он случился в разгар перестройки. Все вдруг озадачились, что случится, когда вся остальная Москва провалится, но быстро успокоились. Конечно, в советские времена никому бы и в голову не пришло называть пивную «Ямой». Обычно такие заведения нарекали, предположим, «Золотым колосом». Но прозвище, как это часто бывает, прижилось, и уже в начале нового тысячелетия, прогуливая по Москве свою питерскую жену, я увидел в Столешниковом объявление: «Проход в пивную “Яма” между магазинами “Гермес” и “Луи Виттон”». Хочется перекреститься.

Но в те девственные времена, когда про Луи Виттона знало не более тысячи человек из восьми с половиной миллионного населения Москвы, в пивной ошивался спившийся научный сотрудник, который задавал новичкам один и тот же вопрос: «Почему бляди полагается дарить хрустальную вазу?» – «Потому что на нее пробы не ставят!» – отвечал сам себе жертва науки и, довольный, тут же выпивал кружку пива зазевавшегося тугодума. Бить пострадавшего от умственного труда в пивной не разрешалось.

Когда наши шведки спустились в этот шалман, они были в таком восторге, будто их без очереди провели в мавзолей.

– Сейчас я вам покажу стол, где спился Есенин! – важно объявил Сашка.

– О, Эсенин, – закатили глаза все три.

Вот только тут я все понял.

На крайнем столе возле окна этого полуподвала (отсюда, вероятно, и прозвище) нетвердая рука вырезала перочинным ножом «Серега», и теперь я судорожно вспоминал: стоит ли рядом с именем дата или нет? Но нашего проводника по литературным памятникам столицы такие тонкости не мучили, и он бодро шагал между столиками, рассекая сиреневые сумерки, вползающие в окно с Пушкинской улицы. Справедливости ради надо отметить, что помещение «Ямы» пустовало редко, и, возможно, воскресный не поздний еще вечер был тем самым исключением из правил. Войдя вслед за Би в подвал, я оглянулся, стараясь шведскими глазами увидеть московскую пивнушку.

Напрасно я думал, что убогий интерьер и постоянный запах мочи, не перешибаемый даже тонной хлорки, лежащей в туалете, испугают наших зарубежных гостей. Они зачарованно оглядывались по сторонам, как школьницы, впервые попавшие в студенческую компанию. На их лице можно было прочесть такой восторг, будто порнофильмы начали выпускать не в их образцовой стране, а в этом подвале на Пушкинской улице.

– О! – только и выдыхали они, а что вдыхали, я уже сказал.

В пустом воскресном зале мочой тянуло особенно сильно, но вполне возможно, что так пахло местное разливное пиво. Саша уверенно подошел к назначенному столу. Мы расселись свободно, поскольку в «Яме» столы были не меньше чем на двадцать – слово «персон» здесь никак не вписывается, – посадочных мест.

Как хороший актер, Сашка держал паузу, ждал, пока все угомонятся. Шведки отчего-то не расстроились, что меню в таких ресторанах не бывает, а пиво только одного сорта. Они на своем что-то обсудили, но западноевропейского оптимизма не потеряли ни грамма. Без него иностранцу в СССР вообще делать было нечего. Наконец, они стихли, и тогда, ткнув своим знаменитым пальцем в столешницу, сбитую из толстых проолифенных досок, Сашка сказал: «Вот!» И трагически добавил: «В этой пивной спился великий русский поэт Есенин!»

Перегнувшись с трех сторон стола, шведки прочли вырезанное на доске «Серега». «О!» – простонали разом любительницы русской словесности. Я по-хорошему позавидовал Сашке, который, запомнив этот стол, сумел его мысленно соединить с мемориальной доской.

Забыв на минуту про нас, шведки смотрели друг на друга и потрясенно повторяли: «О, Сэргэй! О, Эсенин!» Они представляли, какую фору получили, можно сказать, даром по сравнению со всеми русистами западного мира.

Но Сашке и этого показалось мало, и он трагически возвестил: «Именно на этом месте, на котором вы сейчас сидите, в пьяном угаре он вырезал на доске свое имя!» Я чуть под стол не упал, шведки тоже, но по другому поводу. Один только рыжий Юрка сохранял спокойствие: он же знал брата с рождения, поэтому привык и не к такому.

Юра, у которого старший брат нагло отобрал лучшую девушку, отправился на поиски официанта. Наши новые подруги от избытка чувств усидеть на месте не могли и слонялись между столами, умиляясь и глядя на постоянных клиентов этого исторического заведения. Похоже, что от обилия впечатлений шведские девушки принимали московских алкоголиков только что начавшихся семидесятых за собутыльников поэта, покончившего с собой в середине двадцатых. Польщенные вниманием завсегдатаи весело им подмигивали, не стесняясь бесцеремонного западного взгляда. Наконец нам удалось усадить девушек за стол.

– Здесь была и Айседора? – тихо спросила Би.

– Каждый день, – не моргнув, заявил Саша, разгрызая сухарик.

– А внучка Толстого?

– Она уже после приходила. В последние годы поэта. А он здесь сидел безвылазно. Никуда уходить не хотел. Как мы сейчас. Правда? – И Саша отхлебнул пива, предварительно сдув пену на пол. Шведские гости попытались повторить этот прием, но неудачно. Они цедили разбавленное пойло с таким смаком, что у меня возникло подозрение, что в скандинавских странах на разбавлении ячменного напитка наживаются куда больше, чем у нас.

Пиво, которое нам принесли, можно было назвать пивом с большой натяжкой. Качественными были только вареный горох и черные кубики сухарей на тарелке. Мы намазали грязной кристаллической солью края кружек. Шведки смотрели на все наши действия, как на сказочное представление, повторяя их и, вероятно, чувствуя во всем этом ритуале прикосновение не только к ужасной гибели великого поэта, но и ко всей несчастной русской истории. Хотя за столом ни одного представителя титульной нации не наблюдалось.

Мы с Сашкой чокнулись кружками. Дело было сделано – шведки наши. Я попытался посчитать, сколько лет прошло с Полтавской битвы. Получилось 268.

– За победу! – сказал я и поднял кружку. За пять лет проживания в столице окружающие москвичи приучили меня, что кавказец без тоста из бокала не пригубит.

– Салют Эсенин, – сказали шведки. – Салют Александер, мы хотим тебя всегда слюшать!

Девушки действительно с нами прощаться не собирались. Тогда мы выдавили из Юрки пятнадцать рублей и пошли на Новый Арбат в кафе «Ангара», где играл джаз и можно было потанцевать. По дороге от улицы Пушкинской до тогдашнего проспекта Калинина Би от переполняющего ее восторга или пива, поскольку в туалет они в «Яме», к счастью, пойти не рискнули, начала меня щипать. Ситуация становилась непростой. Я уже знал, что такое садомазохистские игры. Мне индонезиец из нашей группы, Марулам Ламботаруан, подарил пару голландских журнальчиков на эту тему.

Расположившись в «Ангаре, мы заказали две бутылки шампанского «Советское полусладкое» и отправились танцевать. Юра с Бьёрн остались за столиком вдвоем.

В почти темном зале «Ангары» Би по-хозяйски прижала меня к себе и, сильно согнувшись, положила голову мне на плечо. От нее вкусно пахло шампунем, то есть заграницей, что как-то примиряло меня с ситуацией. Краем глаза я видел, как Сашка обнимается с Анной-Луизой, а та откровенно мне подмигивает. Расстроенный тем, что, в отличие от Зегаля, я как настоящий товарищ не могу отбивать девушку у друга, я оторвал от себя Би и подвел ее к столу. Будущий бизнесмен оправдал свои затраты и выдул с Бьёрн обе бутылки, теперь они молча целовались взасос. Пиво с шампанским еще и не то вытворяет с человеком.

Все указывало на то, что пора расходиться. Шведки безо всяких надежд на продолжение интима быстро поймали на проспекте такси – таксисты иностранцев тогда определяли на расстоянии выстрела – и умчались в пригородный пансионат, где их, будущих антисоветчиков и шпионов, собрали со всего мира, чтобы прочесть лекции о великой русской литературе. Мы двинулись к метро «Арбатская», поддерживая Юрку, который вдруг начал радостно ржать.

– Все, – твердо сказал я Сашке, – завтра уезжаем в Пярну! Мне эти иностранные динамистки даром не нужны.

За день до появления шведок мы с ним купили билеты на поезд в Таллин.

– Даром? – басом, по-мефистофельски захохотал рыжий Юра.

Вечером мы с Сашей встретились на перроне Ленинградского вокзала у поезда «Эстония». Вчера, прощаясь со шведками, мы договорились, что он придут нас провожать, но особенно на это не рассчитывали. Юрка исчез – вероятно, решил полностью использовать свой шанс, пока брат в творческой командировке.

Оставалось минут десять до отхода поезда, как вдруг по всему вокзалу прокатился дробный грохот. Все пассажиры и провожающие повернулись на этот непривычный шум. Издавали его наши подруги из Скандинавии, явившиеся на проводы в мини-юбках и деревянных сабо, которые при ходьбе производили звук падающих камней. Наверное, так в Швеции принято провожать парней в далекий путь. Девушки подошли к нам с Сашкой. За их спинами скрывался рыжий Юра. Теперь вокзал глядел не на них, а на нас. Я никогда больше, несмотря на все свои будущие премьеры, презентации и выступления, не испытывал такой гордости. Каждая из них держала огромный яркий пластиковый пакет из магазина «Березка». Эти пакеты в нашей стране стирали и использовали не один год до полного исчезновения рисунка. Би по-братски меня обняла, а Анна-Луиза поцеловала и сказала: «Плохо, что вы уезжаете». – «Конечно, – ответил я, – но что поделаешь, надо… Приезжайте следующим летом. Я знаю, как найти девушку, из-за которой застрелился Маяковский. Теперь, правда, она уже старушка, но все помнит». Живая старушка – это вам не стол в пивной!

Откуда мне было знать, что, напуская туман, я в общем-то не сильно преувеличивал. Действительно, одна старушка оказалась впрямую связанной с этой историей. В тот момент она находилась с Леной в Леселидзе. Звали ее, если вы помните, Виктория Францевна, она приходилась Лене неродной прабабушкой, потому что была мачехой ее родной бабушки. Жила Виктория Францевна одиноко, причем в том же доме в Гендриковском переулке (позже переулок Маяковского), куда Лена привела меня с ней знакомиться. Виктория Францевна в молодости была актрисой, и рассказывала чудные истории. Например, как однажды она шла с подругой по Пушечной, и вдруг подруга взлетела вверх, а потом плавно опустилась. Оказывается, ее сзади поднял за талию Владимир Владимирович. «Не могу, – сказал великий певец социализма, – пройти мимо такой фигурки». А фигурка принадлежала родной сестре жены Председателя Совнаркома (то есть премьера) Алексея Рыкова и будущей маме знаменитого советского драматурга Михаила Шатрова.

Виктория Францевна никого из близких уже тогда в Москве не имела, и падчерица Надя – бабушка Лены – оказалась ей самым близким человеком. С маленькой Леной на съемки ездила именно Виктория Францевна, потом она же сидела с нашей маленькой дочерью летом на даче. Доживала свой в буквальном смысле век баба Витя в Доме ветеранов сцены. В соседней с ней комнате пребывала актриса Вероника Полонская, та самая молодая жена Яншина, из-за которой, как утверждают, стрелялся Маяковский и которая, по ее словам, услышала выстрел лишь на лестничной площадке. Я точно знаю, что две старушки многое успели порассказать друг другу. Ну не могла баба Витя не сказать, что много лет ее дверь выходила на эту площадку. Тем не менее, несмотря ни на какие мои уговоры, баба Витя о смерти Маяковского говорить не хотела и соседке Полонской меня так и не представила.

Вероятно, в качестве компенсации она познакомила меня с Эвелиной Вильямовной Фишер, дочкой легендарного Абеля. С женой Абеля баба Витя находилась в дальнем родстве, и могла на даче вдруг сказать: «Эллочка нередко исчезала надолго из Москвы. Мы все знали, что она у Руди, но никогда это не обсуждали». У меня перед глазами сразу вставала картинка из «Семнадцати мгновений весны» – знаменитая сцена в кафе. Оказывается, в жизни разведчики с женами обменивались не только взглядами.

– И что, вы все знали, что он разведчик? – обалдевший спрашивал я.

– Конечно, – обиженно отвечала Виктория Францевна и по-актерски поджимала губы. Ее римский профиль с крашеными в рыжий цвет кудрями, как правило, выражал хорошо скрываемое презрение к нынешним временам. – Но обсуждать в кругу родственников эту тему было не принято. Мы если о нем и говорили, то исключительно о том, что Руди обожает кисель из ревеня.

Слоняясь в день отъезда по Москве, мы с Сашкой забрели в Архитектурный. Зашли в альма-матер от нечего делать, посмотреть на абитуриентов, точнее на абитуриенток. Саша, чтобы доказать мне, какая нынче скучная молодежь, для эксперимента расстелил на тротуаре у входа в институтский дворик газету, выложив на ней композицию из сигарет, ручки, спичек, поломанного кирпича и мелочи. Не знаю, что он собирался этим экспериментом доказать. Думаю, он и сам не понимал, как должна реагировать на этот перфоманс (тогда мы этого слова не знали) молодежь. Вместо красивой абитуриентки на нас налетел дядька в шляпе, который, скорее всего, шел к метро «Дзержинская» по нашей институтской улице Жданова из Варсонофьевского переулка, где находилась поликлиника КГБ. Что интересно, улице Жданова вернули историческое название – Рождественка, а переулок, где находилась не только поликлиника, но и другие службы Комитета, свое старорежимное название так всю советскую эпоху и не менял.

Дядька закричал, что сейчас вызовет милицию, что он все про такие шутки знает, что именно с них («с разложенных на газете предметов» – уточнил у него я, чем вызвал буквально истерику) начиналась Пражская весна. «Где здесь комитет комсомола?!» – завопил он. Сашка судорожно сворачивал свой «эксперимент», вокруг нас начала собираться небольшая толпа, в которой не оказалось ни одного абитуриента. К счастью, подошел Андрей Тилевич, он был старше нас на курс, но мы считались членами одной компании, можно даже сказать команды. С Андреем был Борис Еремин, правильно – Боб, преподаватель с кафедры живописи.

– Вы чего народ на бунт подбиваете? – строго спросил у нас Тилевич. – Я из месткома, – сурово представился он дядьке в шляпе, – а коллега из ректората. – Боб качнулся и поправил указательным пальцем очки. – Собирайтесь и пошли с нами.

Тилевич и Боб Еремин держали путь в один из переулков на Трубной площади, где в маленьком магазинчике продавали стаканами портвейн, добавляя к стакану в качестве закуски конфету «Кара-Кум». Еремин называл этот гадюшник «Священной агорой».

Мы побрели за старшими товарищами. По дороге я рассказал Андрею, что мы связались с Масляковым, а тот отправил нас к редактору КВНов знаменитому Марату Гюльбекяну, которому я отнес письмо из института, и нас включили в розыгрыш КВН, который начнется уже осенью.

– Знатное дело, – сказал Тилевич, – будем участвовать.

– Конечно, Андрюша, – оживились мы, – нам надо только сценарий придумать.

Боб Еремин, неземное существо в очках, ласково улыбался, то ли радуясь нашей увлеченности, то ли предвкушая стакан «Южного» за 37 копеек. С конфетой. Скорее всего, ему нравилось это ожидание.

– Запишите сразу две шутки для разминки, – важно сказал Андрей. – Первая. С какой полосы начинается зебра? – И, довольный нашим недоуменным молчанием, объявил: – С передовицы! – И сам радостно заржал.

Папа Андрея был заместителем главного редактора журнала «За рулем», а до этого узником Заксенхаузена. Поэтому Тилевич выглядел политически подкованным, он, например, когда мы спустя три месяца сидели у дверей парткома в ожидании решения, прикроют или нет наш КВН, читая «Правду», вдруг отбросил ее от себя с криком: «Уберите от меня этот шовинистический листок!» В ту же минуту я понял, что наш КВН прикроют.

– А какая вторая? – подхалимски спросил Сашка.

– Какой птице легче всего попасть в южные края?

– Журавлю, – сказал наивный учитель живописи, и мы дружно заржали. Это была старая институтская шутка. Когда на первом занятии по физкультуре выстроили весь курс Андрея, то преподаватель, читая по алфавиту фамилии, дошел до «Журавель!» Потом добавил: «Женщина или мужчина?» – «Девушка», – ответил тонкий голос из задних рядов.

– Какой птице, Андрюша? – все же уточнил я.

– Знатному козодою! – и всегда довольная жизнью румяная, носатая и бородатая физиономия Андрея с пухлыми красными губами расплылась в довольной улыбке.

Мы уже спускались по Рождественке (точнее, улице Жданова) вниз к Трубе, когда к нам присоединились наши однокурсники – маленький, но с буденовскими усами Женя Гришенчук и широкий, но еще не очень толстый Гена Огрызков.

Однажды ночью я делал у Женьки проект. Гришенчук тогда обитал с родителями в кооперативе Союза архитекторов на Комсомольском проспекте, на другой стороне от метро «Фрунзенская». Жили Гришенчуки, плюс к перечисленным еще бабушка и сестра, на втором этаже. Вдруг снизу раздались какие-то странные звуки. Поймав мой удивленный взгляд, Женька сказал: «Это наш первокурсник, сын Макаревича (профессор Макаревич в институте заведовал кафедрой светотехники), в подвале репетирует. Всех уже достал. Воет так, что полночи никто уснуть не может».

– Гришенчук, – привязался Сашка к Жене, – с какой полосы начинается зебра?

– Гришенчука в КВН не возьмем, – шепнул я Зегалю, – он «р» не выговаривает.

Пока мы пересекаем угол Трубной площади и Рождественского бульвара, где тогда был общественный туалет, а теперь в его павильоне строится ресторан, я расскажу две истории про направленные взрывы.

Нашей военной кафедрой заведовал генерал Жемочкин, лучший специалист по направленным взрывам в стране. Рассказывают, что у него произошел конфликт с соседом по даче, вице-адмиралом, как принято говорить, N. Вице-адмирал N написал заявление на имя председателя дачного кооператива маршала F, что сортир генерал-майора G стоит в непосредственной близости от его веранды. Поэтому при определенной розе ветров утренний чай на веранде получается не с тем ароматом.

Маршал F собрал правление дачного кооператива, состоящее из генералов, не ниже генерал-полковника. И этот филиал генерального штаба постановил: генерал-майору G перенести сортир в глубину собственного участка.

Когда я вспоминаю эту историю, мне всегда кажется, что это правление должно напоминать знаменитую картину «Совет в Филях». И хотя маршал F не был одноглазым, но, как все маршалы, он был похож на Кутузова. Только место девочки на печи остается вакантным.

Куда было деваться нашему завкафедрой после маршальского указа? Но жаль ему было так бездарно потерять все то дерьмо (а для настоящего дачника – удобрение), что собралось за многие годы под его «очком». И он решил направленным взрывом ровно разбросать говно по грядкам, причем именно на тех, где жена собиралась высаживать клубнику. Как лучший специалист в стране, более того, автор формулы расчета направленного взрыва, он все знания о собственном сортире в нее включил. Главной компонентой формулы считался удельный вес родного дерьма. Ночью по-партизански грянул взрыв… Утром вице-адмирал проснулся от страшного крика вице-адмиральши, напоминавшего морской ревун. Ее голос от нежных тремоло в девичестве до нынешнего тревожного рева менялся постепенно, точно в соответствии с присвоением очередного звания мужу.

Вице-адмирал выглянул в окно спальни и увидел, что вся его терраса ровным слоем покрыта говном из сортира генерал-майора G, а сам сортир, разбитый на множество фрагментов, лежит у него на цветнике. И сквозь деревянное очко, отброшенное взрывной волной дальше всего, торчит всего одна уцелевшая роза из огромного любимого женой куста роз.

Правление дачного кооператива не сомневалось, что генерал-майор застрелится. Но поскольку сапер ошибается всего лишь один раз в жизни, пистолет для этой цели ему не нужен. Генерал-майор G просто вышел в отставку и, говорят, до кончины, которая вскоре и наступила, все искал ошибку в расчете. Но формулу его не отменили, мы ее заучивали. Страшно подумать, что было бы, если бы нам доверили когда-нибудь чего-нибудь направленно взрывать.

Генерал-майор G, потомок чуть ли не генерал-аншефа Жемочкина, похоронен на кладбище Донского монастыря, рядом с мавзолеем князей Голицыных. Чудесные зигзаги постоянно выписывает русская история.

Профессия сапера – вообще опасная профессия, прежде всего для окружающих. В мое время на кафедре служили два полковника с многозначительными фамилиями Коробьин и Холодный. Первого звали Михаил Юрьевич. Он постоянно ставил Витьке Проклову зачет только за то, что у него знаменитая сестра, а себя считал человеком, близким к искусству. Меня он не щадил, поскольку не мог знать, что Лена станет моей женой и бабушкой моей внучки. Я и сам об этом долго не догадывался.

Полковник Петр Макарович Холодный, наоборот, был мне как отец родной. Он любил устраивать взрыв, стоя в трех метрах от взрывчатки с папиросой в зубах. На этом расстоянии взрывная волна поднимается наверх и огибает человека, неважно, в каком он звании. Про себя он говорил: «Я Холодный, но иногда могу быть горячим».

Но самым знаменитым был сменивший генерала G полковник с безобидной фамилией К. В минуты откровения он рассказывал, что в сорок первом заминировал с друзьями из особой сверхсекретной воинской части всю Москву. «Включая Кремль, – с гордостью говорил он. – И если бы немцы вошли в нашу столицу, мало бы им не показалось! Но немцы в Москву не вошли», – сокрушенно заканчивал он. Я долго считал все его рассказы байками, пока в середине восьмидесятых, в разгул гласности, не выяснилось, что карты заминированных достопримечательностей столицы утеряны, и где сколько еще осталось зарядов, никто не знает. Позже, при реконструкции Большого театра, обнаружили одну из секретных закладок взрывчатки!

Тут мы подошли к «Священной агоре», которая никогда не пустовала, и послали стоять в очереди самого неавторитетного из нашей компании – Огрызкова. Никто же не подозревал, что Гена станет священником и возглавит приход церкви Малого Вознесения на Большой Никитской, точно напротив консерватории.

Я с ним последний раз встретился в мастерской скульптора Андрея Налича, ныне знаменитого как папа певца Петра Налича. Мы с Геной долго спорил о нереформированности русской православной церкви. Он сидел за столом, пузатый, с густой черной бородой, в рясе. Вкусы у отца Геннадия не изменились. Правда, пили мы не портвейн, а водку, и вместо конфет закусывали принесенной им сервелатной нарезкой.

Гена уже умер. Первым из описанной компании, окружившей угол липкого прилавка, ушел Андрей Тилевич. За ним Борис Еремин. Умер, не дотянув до пятидесяти, Женя Гришенчук. Так что из шестерых молодых людей, собравшейся летним полднем пить портвейн, остались только я и Сашка.

– Когда сценарий дадите почитать? – спросил Тилевич.

– Вот вечером поедем в Пярну, там и напишем, – скромно ответил Сашка.

– Пярну? – оживился Андрей. – Мы там в прошлом году оказались в одной компании с Андрюшей Мироновым. Сейчас я вам все про это место расскажу.

Боря поправил указательным пальцем очки. Ангельская улыбка, как писали раньше, блуждала у него на челе. Для глубины восприятия рассказа Тилевича не хватало стакана в руке.

– Огрызкова только за смертью посылать, – сказал я.

Первый рассказ Тилевича был о том, как вся их компания во главе с его будущей женой Леной Шульмейстер, попросту Шулей, закупила в спортивном магазине целлулоидные белые китайские шарики для пинг-понга. Дома они разрезали их пополам и целый день выписывали на каждой половинке гуашью человеческий глаз со всеми прожилками вокруг зрачка. Ювелирная работа. Потом в ресторане «Ранахона» они под столом одновременно вставили себе в глазницы эти ужасные круглые «глаза» и по команде поднялись над столом. Судя по плотоядной улыбке Тилевича, шок у посетителей, пусть и эстонского, но пока еще советского ресторана превзошел ожидания даже легендарной хулиганки Шули. Кому-то стало плохо, кто-то забился в истерике. Советские курортники еще не были натренированы фильмами ужасов, при том что нервы у них еще не были расшатаны перестройкой.

Второй рассказ был про уже знаменитого, но еще молодого артиста Миронова. Он клал на ладонь левой руки орешки и, стоя под деревом, созывал белочек призывным кличем: «Тирли, тирли, тирли!» Обычная белочка, испуганная с рождения, медленно спускалась к его ладони… Но в тот момент, когда она была готова взять халявный орешек, народный артист правой рукой ловко его выхватывал с ладони и быстро отправлял себе в рот! Оскорбленная белочка, забыв про страх, застывала в прострации от такого хамства и напоминала больше свое распространенное чучело, чем живое существо. Это вызывало дикий восторг всей компании. Народный артист раскланивался перед публикой. Тилевич ужас белочки изобразить не смог, зато сумел поклониться.

Он был готов еще что-то рассказать из своего опыта отдыха в Пярну, но Огрызков принес стаканы с портвейном. «Будем продолжать воодушевляться», – сказал повеселевший преподаватель живописи. «Нет, мы не можем, – ответили я и Сашка, – у нас вечером поезд, надо еще вещи собрать». И мы разбежались по домам. Я поехал на Разгуляй в Токмаков переулок, Сашка, естественно, в гетто на Фестивальную улицу. День выдался суматошный.

* * *

Проводники пригласили уезжающих пройти в вагон, а провожающих – его покинуть.

Хохотушка Бьёрн неожиданно разрыдалась.

– Учите, девочки, нашу литературу, – сказал Саша на прощанье шведским студенткам. – Ничто так не сближает народы, как литературные герои…

– О да, – закивали они.

– Я перед вашим приездом прочел «Карлсона, который живет на крыше» и, наверное, лучше вас теперь понимаю, чем если бы встретил раньше, не прочтя этой книги.

– Но это детский книга? – удивилась Би.

– Ну и что? – обиделся Саша. – Детская, но интересная.

– О да, интересная. Ой! – закричала Бьёрн сквозь рыдания и, добавив что-то по-шведски, хлопнула себя по лбу. Она извлекла из своего пакета две бутылки шампанского и два блока сигарет «Пэл Мэл». Тут же на перроне мы открыли обе бутылки. Блоки сигарет мы с Сашей из рук не выпускали. Милиционер на всякий случай встал метрах в пяти от нас. Юра достал мятые бумажные стаканчики, которые протекали, если в них оставалась жидкость.

– За Эсэнин! – послав нам воздушный поцелуй, подняла свой «бокал» божественная Анна-Луиза.

Поезд тронулся, и мы прыгнули на ходу в вагон. Я посмотрел на такой же пластиковый пакет с надписью «Березка» в руках у Би. Но то ли она, в отличие от Бьёрн, не вспомнила о подарках для гидов по Москве, то ли она тоже была дочкой небогатых родителей, а может быть она считала свои объятия слишком дорогим подарком даже для меня одного, не знаю. Но, скорее всего, третий пакет полагался Юрке.

Последнее, что осталось в моей памяти, – четыре фигуры на перроне: рыжий Юра чуть сзади вместе с толстенькой Бьёрн, перед ними возвышается Би, а впереди машет рукой неповторимая Анна-Луиза, самая красивая девушка из всех, кого я встречал до нее, а теперь могу сказать – и после.

– Если в Швеции выйдет научная работа, посвященная творчеству Сергея Есенина, с описанием «Ямы», я не удивлюсь, – сказал я Сашке. Мы стояли у окна, и мимо нас проносились подмосковные дачи.

– А кто об этом узнает? – глубокомысленно заметил он.

Поезд трясся как припадочный, выдираясь из городов-спутников Москвы. Редкие дачники на платформах равнодушно глядели в наши окна. Прошли те времена, когда тебе махали вслед приветственно рукой и ты, высовываясь по пояс, отвечал таким же взмахом. А может не машут, потому что знают – никто не ответит, окна со дня их производства намертво прижаты к фрамугам. Но даже в таких герметически запаянных вагонах всегда есть одно открывающееся окно. Найдя такое, мы, стоя возле него, раскурили «Пэл Мэл», каждый из своей пачки, и ощутили себя довольно значительными персонами: едем в Прибалтику писать сценарий и курим по дороге американские сигареты. Такое внутреннее состояние не должно было оставаться только нашим, им очень хотелось поделиться, как актеру всегда хочется перед кем-нибудь лицедействовать, а поэту – читать стихи.

Мы в своей неотразимости почти не сомневались, а деревянный грохот трех пар сабо, который заставил весь Ленинградский вокзал разглядывать двух таких потрясающих ребят, только поднял наше самомнение. Мало кого провожают такие классные девушки. Одни только их имена чего стоят! Не каждый их и выговорить сумеет. А мы с этими девчонками запросто целовались на Арбате.

Никогда не знаешь, какое коленце выкинет судьба. Еще три дня оставалось до исторической встречи со шведскими студентками-филологами. Мы ближе к вечеру, ни о чем не подозревая и никуда не собираясь, шли к Саше домой от метро «Водный стадион» через дворы с одинаковыми скамейками и одинаковыми старушками, сидящими у подъездов некооперативных домов, то есть на границе с предполагаемым гетто. Я, кстати, потом жил на юго-западе в доме, где в праздники, 1 Мая и 7 Ноября, первые четыре подъезда пели, играли на гармошке, иногда танцевали во дворе и дрались, а следующие четыре, будучи кооперативными, наоборот, вымирали на эти дни, но совсем не из протеста владельцев квартир к существующей власти, а из-за массового выезда на дачу.

На типовой площадке у ЦТП (это центральный теплораздаточный пункт, то есть узел, откуда горячая вода распределяется и поступает в несколько домов) пожилой сухощавый дядька возился, просмаливая корпус вполне приличного по размерам баркаса. У Маркеса в «Сто лет одиночества» никто не знал, откуда в джунглях взялся корабль; возникновение баркаса в сухопутном московском дворе тоже оставалось тайной.

Мы замерли. Корабельный мастер даже не повернул в нашу сторону головы. Саша, задумчиво держа палец в носу, обошел плавсредство.

– Москва – порт пяти морей! – объяснил он мне, и мы, удовлетворенные, пошли дальше.

Утром Саша, скрестив на груди руки, лежал надутый в расставленном кресле-кровати, уставившись на собственноручно расписанный по побелке мягким карандашом потолок (летящий из одного угла в другой обнаженный мужчина с атлетически-ренессансной фигурой), я, за неимением другой мебели, сидел на подоконнике. Исчерпав все разумные доводы о необходимости сесть за сценарий, я сказал, не заботясь о последствиях:

– Мне из Баку передали, что Эльмира отдыхает в Пярну.

По тому, как мой друг напрягся, я понял, что попал в цель, и закричал Сашиной маме:

– Нина Яковлевна, мы уезжаем в Таллин.

О предстоящей расплате я не думал. А она должна была наступить обязательно, потому что я совершил несвойственный мне авантюрный поступок.


Часть II
ПЯРНУ – ГОРОД-КУРОРТ

С какой полосы начинается зебра?

С передовицы

Первое, что мы сделали, когда прибыли в столицу советской Эстонии город Таллин, – отправились на автобусную станцию. Там, несмотря на то, что расписание существовало исключительно на эстонском языке, мы без труда разобрались, что автобусы в Пярну уходят утром. Предстояли незапланированные траты на гостиницу. Тем не менее поселиться мы решили в гостинице «Виру». Ее только что построили вроде бы финны в самом центре города, и она как знаковый элемент процветающего социализма возвышалась всей своей безликой архитектурой над старым Таллином. Сейчас решение советской власти выглядит как дальновидный поступок, потому что всегда можно сказать: «Так вам и надо!»

На пороге гостиницы нас остановил милиционер, причем явно не эстонец.

– Куда? – коротко спросил он.

– Поселиться! – в такт ему ответил Саша.

– Вы чё – интуристы?

Несмотря на джинсы, мы вряд ли были похожи на иностранцев, хотя курили «Пэл Мэл».

– Мы из Москвы, – гордо сказал я.

– Тогда идите в «Таллин», – сказал милиционер таким тоном, каким обычно посылают в другое место, и махнул рукой, указывая направление.

Ориентируясь на этот жест, мы вскоре оказались у круглой башни с аркой рядом с ней, – вероятно, на этом месте раньше были городские ворота. Навстречу нам шли довольные граждане, иногда среди них попадались девушки в национальных костюмах и юноши в фирменных картузиках, наподобие тех, которые потом носил Жириновский, с витыми шнурками вместо галстука под воротником сорочки. Похоже, мы попали в Таллин в день какого-то национального праздника. На аллее, идущей от башни, оказалась маленькая гостиница, мне кажется, она была двухэтажная. В регистратуре сидела дама необыкновенной ширины, как и милиционер, явно не титульной нации. На стойке перед ней, как сейчас говорят, «на ресепшене», находилась традиционная надпись «Мест нет», напечатанная типографским способом и вставленная в художественную деревянную рамку.

Мой любимый, необыкновенной талантливый, но рано погибший друг по «Комсомольской правде» Алик Шумский спрашивал: «Какой напиток самый популярный в Советском Союзе?» И сам же отвечал: «Пива нет». Любая гостиница в стране встречала гостей только таким объявлением…

На голове у дамы возвышалась искусно сложенная башня, чуть меньше той, мимо которой мы только что прошли. Безо всякого интереса тетка подняла на нас глаза, оторвав их от журнала «Здоровье».

Я достал из пакета нетронутый блок «Пэл Мэла» и сказал: «Нам бы переночевать». Блок сигарет исчез со стойки в мгновение. Писатели-фантасты этот процесс называют аннигиляцией, то есть распадением вещества на атомы. В ответ строго по закону Ломоносова – Лавуазье, «если где-то что-то убыло, то в другом месте что-то прибыло», на стойке оказались две бумажки с заголовком «Карточка гостя». В этих карточках меня всегда поражала графа «день, месяц и год рождения». Я не одну сотню раз останавливался в советских гостиницах от Калининграда до Владивостока, но не помню, чтобы кого-нибудь в них поздравляли с днем рождения. Кстати, эта графа переехала и в российские бланки.

Мы быстро заполнили русско-эстонскую анкету и получили ключ от шестиместного номера.

Кстати, горничная в нашем коридоре оказалась эстонкой. Думаю, теперь она на своей начальнице отыгралась. Закон сохранения массы действует и в среде, если можно так сказать, нравственной, о чем Ломоносов с Лавуазье даже не догадывались.

Вечером мы пошли гулять по Таллину. Теперь без сумок нас в «Виру» пропустили легко, заграничная жизнь продолжилась. Правда, до валютного бара под крышей отеля и с видом на город мы не дошли: на этот раз дорогу перегородил милиционер в штатском, но уже не из средней полосы России, а скорее всего с Украины. «Хуляйте, хлопцы, отседова», – ласково сказал он. Я успел заметить, что бармен в валютном баре был мой земляк с Закавказья. С эстонцами в Таллине явно получался напряг. Зато, как я понял, они взяли свое в другом. Везде, где можно было разобраться и без родного языка, они писали таблички на русском и эстонском, но там, где требовалась информация (например, название улицы), надпись существовала только в одном варианте. Естественно, на языке коренного населения.

В конце концов, мы со своими американскими сигаретами устроились в кафе на втором этаже, и чувство собственной значимости вновь к нам вернулось.

– Марик Эдель, – начал беседу Саша, – рассказал мне перед отъездом, что на той неделе поймали на таможне то ли Зыкину, то ли Райкина, пытавшихся вывезти в Израиль чемодан с золотом, а может сумку с бриллиантами.

Марик был знаменит тем, что из мужских сорочек, выпущенных в странах народной демократии (вероятно, есть еще и антинародная), делал штатские батники. А именно в пуговицах на концах воротника рубашки научился проделывать еще пару дырочек.

– Брехня, – сказал я.

– Почему брехня? – обиделся Саша.

– Сам подумай, зачем Зыкиной Израиль?

– Значит, это точно был Райкин с золотом. Потому что там еще записка лежала: «От русских евреев на борьбу с арабскими захватчиками», а они в ответ обещали личный танк Моше Даяна назвать именем «Аркадий Райкин».

Мы затянулись, переживая такую фантастическую новость. Понимая, что мой рассказ даже близко не сравнится с «еврейским золотом», я на всякий случай заметил, что все специалисты в египетской армии – советские офицеры, и про надпись в КГБ узнали бы раньше Эделя.

– Так они бы на иврите написали, хрен поймешь, – отбился Саша.

– Мне Цыбукинис рассказал одну, зато правдивую историю, – сказал я.

Янис Цыбукинис был нашим студентом, приехавшим из Греции. Он учился на курсе Тилевича и ездил по Москве на маленьком потрепанном европейском «Форде Торесе», что равносильно было бы современному выезду по Рублевке на «Феррари». Однажды Янис остановился у светофора, рядом тормознуло такси. И Янис видит в открытом окне, что в такси сидит Глеб Нагорянский, наш преподаватель с римским профилем и буйными кудрями, полностью соответствующий и ростом, и голосом, и гвардейской статью своей фамилии. Цыбукинис из-за руля поздоровался с преподавателем, а Нагорянский, кивая в ответ, сказал на всю улицу, хотя обращался только к водителю такси: «Мой ученик!»

Мы еще закурили и взяли по второй чашке кофе, который я с детства терпеть не мог.

– Марик рассказывал, – затянул Саша, – что к одному нашему туристу в Париже подошли их телеоператоры и спросили: что его больше всего поразило на Западе? Он достал из кармана зажигалку или «Пионер», или «Панасоник» и сказал: «Вот пятьдесят раз подряд зажгу, и пятьдесят раз она загорится». И начал отсчет… Он вернулся домой, уже забыл про этот случай, а сюжет с ним стал главным рекламным роликом у японцев. И в один прекрасный день ему привозят полный грузовик подарков…

– У Эделя, – перебил я Сашу, – есть еще постоянное сообщение, что вчера в ГУМе целый день продавали настоящие американские джинсы. Хоть бы раз он сказал об этом в тот же день…

Зегаль хотел обидеться, но вспомнил, что последнее слово должно оставаться за ним, и продолжил:

– Марик еще рассказывал, что один чувак, владелец «Форда» с тридцатых годов, отправил в Штаты письмо с просьбой прислать запчасти, а они ему пригнали новенький голубой «Форд», забрали старый и напечатали статью в «Лайфе»: «Сорок лет по российскому бездорожью».

– Давай дурака не валять, – сказал я, – давай придумывать сценарий. Я обещал Гюльбекяну и Сергеевой, что первого сентября привезу его в редакцию…

– Не ты один обещал, – ответил Зегаль, который не любил, чтобы при нем кто-то тянул одеяло на себя. – Давай сперва определим, кто будет в команде. Как можно написать пьесу, не зная, кто в ней будет играть?

Спорить мне не хотелось, прежде всего потому, что самому было интересно: с кем нам предстоит выйти на всесоюзный экран?

– Витьку берем? – спросил я на всякий случай.

Проклов был нашим самым близким другом. И хотя в отличие от сестры он не имел столь ярких артистических способностей, но он же был «наш Витюша». Для Саши Витя был не просто ближайшим другом. Если взять высокие примеры, Проклов занимал в жизни Зегаля место Фридриха Энгельса в жизни Карла Маркса, исключительно в финансовом смысле этой дружбы.

Следующей кандидатурой был, безусловно, Женя Любимов. В будущем Любимов стал большим начальником, он был главным архитектором Центрального округа столицы, что довольно странно, потому что в институте все относились к Любимову с большой нежностью, а из таких людей начальники не получаются. Зегаль умудрился найти в записных книжках Ильфа и Петрова фразу: «Наконец Какашкин поменял фамилию на Любимов», и когда ругался с Женькой, то всегда ее вспоминал. Сам Женя любил называть себя двойной фамилией Любимов-Пронькин (Пронькина – фамилия его мамы).

Как можно было не позвать в команду Любимова? Тяга к сценическому искусству в нем была так же сильна, как и горечь от невостребованности в этой области. Женя участвовал в любом мероприятии, позволяющем выйти на сцену. Пару лет в МАРХИ даже существовал самодеятельный театр. Мы с Зегалем учились тогда на втором курсе. Когда они разродились спектаклем, то от большого ума и творческого запала выбрали для дебюта пьесу Эжена Ионеско «Носорог». Самое большое впечатление эта абсурдистская пьеса произвела на преподавателя кафедры марксизма-ленинизма по прозвищу Дуче. Это позволило театру довольно быстро закончить свое существование, поскольку выяснилось, что парижский румын Ионеско что-то не то подписал, где-то не так выступил по поводу советского захвата Праги в 1968 году. Если можно так выразиться, по поводу Ионеско возбудилась не только наша, а всесоюзная кафедра марксизма-ленинизма, которую возглавлял похожий на столетнюю ящерицу член Политбюро ЦК КПСС Михаил Андреевич Суслов. Один только вид этого человека в футляре, передвигающегося по Москве на правительственном черном, похожем на комод «ЗиЛе» со скоростью сорок километров в час, ясно указывал, что с таким главным идеологом партия долго не проживет. Кстати, из дому Суслов выходил только в галошах. Где он умудрялся находить лужи на своем пути в лимузине с Рублево-Успенского шоссе до Кремля, одному богу известно. Может, «ЗиЛ» у него протекал?

Неплохо, конечно, переключиться с Любимова-Пронькина на члена Политбюро М. А. Суслова, но придется вернуться обратно.

Как мы могли не взять в команду Любимова, который в прошлом году на одном из институтских вечеров решил показать этюд, явно навеянный долгим сожительством с пьесой Ионеско. Даже микроскопического вопроса не возникало по поводу Любимова, несмотря на то, что в своем сюрреалистическом представлении он имел оглушительный провал! Даже в нашем очень левом и невероятно творчески интеллектуальном вузе. Народ жаждал танцев, а Женя медленно и вдумчиво раздевался, аккуратно вешая вещи на стул. Единственный, кто не сводил с «артиста» глаз, был уже упомянутый Дуче. По режиссерской задумке Любимов-Пронькин, не говоря ни одного слова, наконец остался в широких сатиновых солдатских трусах, которые частично закрывали его скелетоподобный торс…

Никогда не забуду мягкий зимний московский, какой-то предновогодний вечер, как его изображают в кино. Темно-синее небо, желтые фонари, опускаются, как парашюты, огромные снежинки, усталые москвичи торопятся домой. А у входа в уже описанный пивной бар, подходя по Столешникову, я вижу, стоят, обнявшись, в мокрых кроличьих ушанках преподаватели с кафедры рисунка Владилен Минченко и Алик Мокеев, а между ними – в котелке и белом кашне – Любимов. И эта троица проникновенно на весь перекресток Пушкинской (ныне Большой Дмитровки) и Столешникова переулка поет: «Парней так много холостых на улицах Саратова…» И что самое интересное, и эти трое, и их девичья песня прекрасно вписываются в зимний пейзаж тогда еще относительно спокойной Москвы…

Зимой Любимов-Пронькин ходил в черном пальто с бархатным воротником, с перекинутым через руку тростью-зонтом, в белом бесконечном шелковом кашне и – внимание! – настоящем черном котелке. Где он его достал – уму непостижимо!

Когда я недавно пришел к нему в гости, он вытащил из гардероба три дорогих итальянских кашемировых пальто, и все с черными бархатными воротниками. Женька сказал, что нашел армян-портных, которые подобную операцию проводят безболезненно, то есть дорогих вещей не портят. Из чего я сделал вывод, что у Любимова был до этого отрицательный опыт вшивания бархатного подворотничка. К нам, собратьям по команде КВН, но дилетантам сцены, Любимов относился снисходительно, причем сумел сохранить это чувство на все сорок лет.

У меня с Любимовым связан один трагический эпизод. Я как-то вел его под руку, совершенно пьяного, на станцию метро «Дзержинская», ныне «Лубянка», чтобы отвезти до дома на Черкизовской улице, то есть доехать без пересадки до «Преображенской». Шли молча и сосредоточенно. Точнее, я шагал, а Женя, ростом за 180 сантиметров путался в своих и моих ногах. У перехода, рядом с «Детским миром», я отвлекся и ослабил хватку. Любимов как стоял, так плашмя и упал лицом на асфальт. А лицо он носил земского врача: усы, рыжая бородка. Вылитый Чехов, но без пенсне. С ужасом я стал его переворачивать, приготовившись увидеть кровавую кашу вместо благообразной физиономии. Но на лице Любимова я не нашел даже царапины. Он открыл один глаз, посмотрел на ситцево-голубое московское небо и сказал: «Ничего тебе, Карамов, поручить нельзя».

Вот что такое пьяная расслабленность!

На этот счет есть пример покруче. Мы с Любимовым и Сашей Михайловским (его уже давно нет среди нас) летом мотались по Владимирской области, обмеряли старые церкви (новых, впрочем, тогда и не было). Своими трудами мы должны были сохранить их для истории, хотя бы в чертежах. Если Бог есть, он, безусловно, зачтет мне мои старания по спасению его заброшенных домов. Во Владимирскую область мы попали по совету Михайловского, чья мама-генеральша дружила с женой писателя Владимира Солоухина. А у них в городе Александрове стоял большой дом, и Саша считал, что он станет нашей базой. В дом великого писателя мы на постой, конечно, не попали, зато по дороге Саша рассказал, что, будучи женихом, писатель тайно ездил на родину невесты, в которую был очень влюблен, чтобы уточнить: почему ее зовут Роза? Выяснилось, родители невесты, слава богу, русские, а названа она так в честь пламенной немецкой революционерки Розы Люксембург. Еще более ценную информацию я получил от Михайловского, когда в городке Камешки мы купили местную водку, а аккуратный и запасливый Саша достал аптечный пузырек с укропным маслом и превратил тремя-пятью каплями жуткое сивушное пойло в приличный напиток.

Из областного центра реставрации мы, получив наряд на тридцать две церкви в Камешковском районе, отправились в районный центр на такси. Таксист поинтересовался: были ли мы когда-нибудь в Камешках? Мы признались, что едем туда первый раз. «Вы там поосторожней, – сказал таксист. – Вечером не выходите и держитесь вместе. Месяц тому назад там девки изнасиловали до смерти одного нашего водителя, и это не первый случай». При всем уже не бедном сексуальном опыте мы не знали, как насилуют мужчин. Оказывается, девушка его заманивает, а когда он приступает к самому интересному, налетают ее подруги, перетягивают ему бечевкой мужское достоинство у основания и потом пользуются этим, сколько хотят. Это версия нашего водителя. «В общем, парня за…ли до смерти», – с восторгом закончил наш экскурсовод. В такси сделалось грустно и тревожно.

Мы высадились у Дома колхозника, в центре по-летнему пустынного городка. Обстановка напоминала кадры из «Великолепной семерки». Засада могла поджидать нас за любым углом. И она обнаружилась, когда мы проходили мимо женского общежития текстильной фабрики. В каждом окне гроздьями висели молодые ткачихи, в недавнем прошлом девчонки из близлежащих умирающих деревень. Они свистели, улюлюкали, бросались – короче, казалось, будто мимо тюрьмы для несовершеннолетних где-нибудь на Кавказе выгуливают трех блондинок.

Не оценив всей опасности, мы вечером пошли в кино. Что там творилось! Фантазия Феллини с его «Городом женщин» до таких высот не поднималась. Он представить себе не мог зал не меньше чем на пятьсот мест, полный девчонками от 16 до 25. Меня всего общипали и истыкали. В ужасе мы бежали в свой Дом колхозника, где я и попробовал водку с укропным маслом.

Позже было принято мудрое решение советского правительства расположить воинские части рядом с такими ткацкими городами. Части были явно вспомогательными, иначе кто-то обязательно, выпендриваясь перед девчонкой, пальнул бы ракетой в сторону вероятного противника. Нашему человеку президентский чемоданчик с кнопками скорее насмешка, чем препятствие.

Нить повествования я не потерял, только чуть отвлекся. Обмеры – это был летний способ заработка, и довольно неплохого, для студента-архитектора. Но джек-пот срывал тот, кто умудрялся получить в провинциальном городке или совхозе-миллионере заказ на витраж. Даже не члену Союза художников платили за квадратный метр четыреста рублей! Однокурсник Любимова (а Женька был старше нас на год) Коля Сенюшкин оказался именно этим счастливцем. Сенюшкин привез вроде бы из Тюменской области пятнадцать тысяч! Если бы тогда свободно продавались автомобили, то на эти деньги Коля мог купить «Волгу» и «Жигули» в придачу. Еще бы осталось на обмыв. Что делать с такими деньгами, он не знал, поэтому решил за неимением нового авто целиком их пропить. К зиме Сенюшкин проспиртовался настолько, что в один из дней, скучая в общежитии, сел с бутылкой портвейна на стул, предварительно пристроив его на узком подоконнике. В отличие от офицера гвардии Долохова, он сделал похожий жест не из-за эпатажа или безрассудной смелости, а потому что в помещении Сенюшкину стало душно. Коля жил на одиннадцатом этаже, а мой соученик, бурят Итыгилов – на седьмом. И вот приходит утром Итыгилов в институт и рассказывает безо всякой мимики на своем бурятском лице: «Сижу вечером у окна, делаю проект, вдруг мимо Сенюшкин пролетает!»

Зима была не особо снежная, сугробы Колю спасти не могли. Тем не менее врач прибывшей «скорой» определил, что Сенюшкин, сверзнувшись с одиннадцатого этажа, сломал только ногу. Зато стул разлетелся на мелкие щепки. Он же не пил. А Коля летел и не думал, что падает. Потом он сказал, что Итыгилова в окне в полете не увидел.

Но первые слова, которые он произнес, когда пришел в себя: «Не сообщайте в деканат!»

* * *

Утром на старом, похожем на сигару, кремово-бордовом «Икарусе» мы прибыли в Пярну.

Вместе с сумками мы первым делом заявились на пляж. Близился полдень, и у моря разлеглись чуть ли не все приехавшие на этот прибалтийский курорт отдыхающие. Их было совсем немного, по сравнению с нынешними временами. Зегаль отправился искать Эльмиру и знакомых. Я попробовал искупаться. По сравнению с моими бакинскими представлениями о летнем море я вошел в прорубь. Причем, чтобы в ледяной воде оказалась хотя бы нижняя часть тела, мне пришлось идти чуть ли не пятнадцать минут. Пока я дошел до того места, где не стыдно было нырнуть, меня уже всего свело. С той поры балтийские волны уже не ласкали меня никогда.

Выходя обратно на берег, я увидел длинный двухэтажный павильон в стиле модерна шестидесятых с надписью на крыше RANAHONA. Это был тот самый ресторан, о котором рассказывал Тилевич, и, как выяснилось, единственное место, где вечером собирались все те, кто днем лежал на пляже. Я уселся на серый песок. Несмотря на яркое солнце у меня непроизвольно стучали зубы.

– Простите, пожалуйста, за беспокойство, – всего лишь с двухметровой дистанции на меня были направлены шесть линз. Они фокусировались на мне из-под огромного зонта. Оказывается, рядом со мной лежала на песке семья – папа, мама и сын-дошкольник; каждый из них с большим интересом разглядывал мой трясущийся силуэт через очки. Причем у дошкольника линзы были самые толстые. «На вырост», – подумал я и тоже внимательно себя оглядел, но ничего интересного не обнаружил.

– Простите, пожалуйста, – снова повторил очкастый глава семьи, – вашего приятеля, который только что отошел, зовут не Александр?

Я чуть было не ответил «нет», не врубившись, что полное имя моего друга именно так и должно звучать. Но на всякий случай спросил:

– А в чем дело?

– Если это Александр, то мы его знаем. К нам в дом его приводила Эльмира…

– Не может быть, – вполне по-светски удивился я.

– Кстати, Эльмира только что ушла обедать в «Балтику», – вмешалась жена. – Как это вы не встретились?

Если бы сейчас из моря вышел дядька Черномор с тридцатью тремя богатырями, я бы поразился значительно меньше. Я закрыл глаза и через десять секунд снова посмотрел на очкастую семью.

Обнаженный дошкольник, постукивая лопаточкой по ведерочку, радостно сообщил: «А тетя Эльмира сегодня уезжает!» – и сразу схлопотал по оголенному заду. Несогласованность наших действий с Эльмирой, видимо, внушила взрослой части семьи некоторые подозрения.

Я растянулся на животе, чтобы как-то сравняться с окружающими, подчеркнув тем самым, что здесь я человек не посторонний.

– Моего друга зовут Саша, – запоздало признался я. – А Эльмира улетает в Баку?

– Нет, сперва в Москву, – доконал меня старший очкарик.

Я легко себе представил, что сегодня мы с Сашей проделываем тот же маршрут, но теперь уже в обратном направлении, и чуть не застонал. Представители семейства очкастых с интересом ожидали, какую мимику вызовет их информация на моем лице.

– Эльмира уже вышла замуж? – деликатно поинтересовался я.

– Она одна, – гордо заявила очкастая мама.

Худшего известия эта милая семья мне принести не могла.

Потом мы с ними, если можно так сказать, подружились. Лёня и Наташа работали в научно-исследовательском институте. Лёня писал докторскую диссертацию, Наташа недавно защитила кандидатскую. И теперь дело оставалось только за сыном Борей, который, судя по тщедушности и очкам, без сомнения, переплюнет родительские успехи. Пока же он, воспользовавшись разговором взрослых, пытался слинять в море, но был пойман за пятку отцом, проявившим для будущего доктора наук завидную реакцию.

На детальное обследование пляжа у Саши ушло еще не менее получаса. За это время семья научных работников довольно подробно мне объяснила, где лучше всего обедать, где завтракать и где недорого можно снять комнату. Справедливости ради необходимо заметить, что ни один из этих советов нам не пригодился. Когда же, исчерпав все темы курортного распорядка, они спросили о погоде в Москве, рядом со мной бухнулся на песок мокрый Саша.

– Привет, – сказал он Лёне и Наташе таким тоном, будто вчера мы все вместе ходили в кино.

– Здравствуй, Саша, – искренне обрадовалась семья, – а мы гадаем: ты это или не ты? Мы же тебя видели только зимой. А тогда ты был одетый. А голым тебя Борька признал.

– Я кого хочешь признаю, – скромно отозвался обнаженный Нат Пинкертон.

– Эльмира обедает в «Балтике», – как можно равнодушнее сообщил я другу первую новость, на всякий случай, как и новые знакомые, придерживая вторую про запас.

– А тетя Эльмира сегодня уезжает в Москву, – вмешался будущий академик, радостно вращая глазами, похожими сквозь очки на глаза рыбы-телескопа. Умные дети, как правило, плохо поддаются воспитанию.

– Ладно, – Саша стал натягивать штаны, – нам тоже пора пообедать. С утра еще ничего не ели.

Лично я не ел со вчерашнего дня. Получив подробное описание, как найти ресторан «Балтика», мы двинулись с пляжа обратно в город. Солнце припекало вовсю, и таскаться с полной сумкой уже не было никаких сил.

Судьба обычно составляет самые немыслимые пасьянсы. Спустя много лет выяснилось, что именно в эти дни в Пярну находилась с мамой будущая жена Саши, Анечка Черняева, но было ей тогда двенадцать лет.

«Балтика» больше походила на маленькое кафе, сложенное из двух полуподвальных комнат наподобие буквы «Г». Но Эльмиру мы здесь не нашли. Не говоря ни слова, Саша развернулся, и мы бодро зашагали обратно на автовокзал.

Автобус на Таллин отошел десять минут назад, следующий рейс намечался по расписанию через два с половиной часа, и билетная касса временно закрылась. Спазмы в желудке я унял, купив в буфете автовокзала бутерброд, где на ломтике черного хлеба красиво разложили завитой кусочек масла, кружок вареного яйца и кильку среднего размера. Запихнув бутерброд целиком в рот, чтобы не потерять ни один из перечисленных компонентов, я, с наслаждением его пережевывая, не подозревал, что эта замечательная пища будет практически единственным утренним блюдом на ближайшие две недели. Более того – это оказалась фирменная пярнуская еда, как свежие устрицы в Остенде. Мы вернулись в «Балтику», но поскольку нас там не ждали, ресторан закрыли на санитарный час, продолжающийся обычно часа три. В парке на обратной дороге на пляж находилась будочка-кафе, куда мы и двинулись, не сломленные неудачами сегодняшнего дня. В скромное меню входили те же бутерброды с килькой, здесь она называлась «салакой», и березовый сок. Выбрав один из четырех пластиковых столиков, мы заставили его полированную поверхность ровным слоем бутербродов, чередуя их стаканами березового сока. Выпив последние глотки с родных просторов, мы достали и закурили «Пэл Мэл». Каждый про себя начал обдумывать план действий.

Если Сашина мечта заключалась в том, чтобы встретиться с Эльмирой (непонятно только зачем?), то мои расчеты строились на том, что эта встреча не произойдет.

– Вперед, – подхватив сумку, скомандовал Саша, и мы выступили снова в сторону уже ставшего родным автовокзала. В запасе у нас было не меньше часа, но кто его знает, как там будет с билетами? Не доходя до кассы, мы встретили семью очкастых ученых, которые с присущим им тактом поинтересовались: не собрались ли мы уезжать обратно?

– Конечно, собираемся – сказал я, – мы полностью выполнили всю курортную программу. Посетили кафе и ресторан, погуляли в парке, полежали на пляже и даже окунулись, и теперь нас здесь уже ничего не держит.

– А тетя Эльмира только что уехала в Москву, – сообщил вундеркинд.

– Не в Москву, Боренька, а в Таллин. Мы ее только что проводили.

– Автобус же будет через час?

– Она уехала проходящим: Тарту – Таллин. А про вас мы ничего не сказали. Думали сделать ей сюрприз, потом смотрим, вы не показываетесь, значит не хотите, а мы в чужие отношения стараемся не влезать.

– Где Эльмира обедала? – сквозь зубы спросил Саша.

– Ха, оказывается на пляже в «Ранахоне», я перепутал, – весело отозвался без пяти минут доктор наук. – Мы обычно вечерами собираемся в «Балтике», там играет замечательный скрипач! До встречи, приходите вечером в ресторан, – крикнул он нам в спину, – будем ждать.

– Кто же останется с ребенком? – не выдержал я, повернувшись к ученой семье.

– Я остаюсь сам с собой, – гордо проорал на всю улицу вундеркинд. – Я уже два года как читаю.

– Я думал, ты научился читать раньше, – сказал я.

Не знаю отчего, но мне самому вдруг сделалось обидно, что мы так глупо разошлись с Эльмирой. День оказался прожитым впустую.

Теперь возникла необходимость решать вопрос ночлега. Вспомнив наставления, где надо искать квартиру, мы пошли в ту часть города, которую без пяти минут доктор и кандидат наук отвергли сразу как бесперспективную. Если посмотреть на Пярну сверху, то, естественно, первая линия принадлежит полосе пляжа, а в его центральной части торчит белый параллелепипед «Ранахоны» с открытой крышей-верандой. Вторая линия – это сосновый парк с доверчивыми белочками. Главная аллея парка, перпендикулярная морю, переходит в широкую курортную улицу. На их пересечении стоит обнаруженное нами кафе и не обнаруженная сразу за кафе пивная, раза в три больше, чем голубая будочка, торгующая березовым соком.

Свой выбор мы остановили на этой первой улице, примыкающей к парку. То есть, условно, это была всего лишь третья линия от моря. С точки зрения Лёни и Наташи, принятое нами решение выглядело наиболее абсурдным и невыполнимым. Однако в первом же доме, куда мы постучали, нам сдали комнату. В ней стояли две кровати, причем одна поперек, вдоль стены с окном, а вторая кровать впритык к первой. На противоположной стороне – стул и круглый столик, на который с трудом, но при определенном старании можно было поставить чашку чая для гостя. Впрочем, гостей мы не ждали.

– Сценарий напишем на пляже, – сделал вывод Саша, который сразу лег на кровать под окном, – под шум волны.

В наше окошко через Сашкину кровать глядели мальвы, забор и парковые сосны. Дверь в эту комнату предусмотрительные хозяева соорудили отдельно от общего входа в дом. Засунув сумки под кровати и развесив пару рубашек и куртки на специально приготовленные вешалки за занавеской, мы прилегли отдохнуть. Хождение дважды за день на автовокзал давало о себе знать.

Задрав ноги на спинку кровати, я спросил:

– Работать начнем с завтрашнего дня?

– Когда вдохновение придет, – неопределенно отозвался где-то у меня за головой мой друг.

– А если оно не придет? – я поднялся и повернулся к Саше. Кровати наши, как и комнаты в зале ресторана «Балтика», напоминали букву «Г», – видимо, это был пярнуский стиль.

В ответ он развел руками.

Обладая, видимо, б ольшим чувством ответственности, я не мог допустить, чтобы исчезновение Эльмиры, чей дух я вызвал сам, как тень отца Гамлета, выбило нас из проложенной с таким трудом колеи к будущей всесоюзной славе и успеху.

– Вдохновение само не приходит, – убежденно сказал я. – Давай работать. Говори первую строчку.

– Здравствуй, Бим! – заорал Саша так, что за стеной что-то хлопнуло и разбилось. Похоже, невозмутимый прибалтийский домовладелец выронил из рук чашку.

– Идиот, – свистящим шепотом взвился я. – Хочешь, чтобы нас на ночь глядя выселили? Одевайся, пойдем.

Я не успел докурить на улице сигарету, как из дома вылез с недовольным лицом мой соавтор, так я буду теперь его иногда называть. Раздвигая гуляющих прохожих, мы деловым шагом отправились к ресторану «Балтика». Долгие северные ранние вечерние сумерки с бледно-голубыми уличными фонарями на желтом небе освещали нам путь. Мы шли так уверенно, будто наш сценарий принят с большим успехом и не сегодня, так завтра на передаче КВН нам вручат премию Ленинского комсомола. Мы почти дошли до ресторана.

– Медаль «За спасение утопающих» тебя устроит? – вдруг спросил меня соавтор.

От такой телепатии я на время потерял дар речи.

– Это правительственная награда, – убеждал меня Саша. – Если ничего путного здесь не выйдет, я якобы утону, а ты якобы меня спасешь.

План, предложенный моим другом, имел, конечно, свой смысл. О нас бы написала местная газета, какая-никакая, а известность, которую всегда можно перевести во что-то материальное. Я оценил великодушие друга. Не каждый захочет, чтобы в газете рядом с твоей фамилией написали «утопающий».

– Ладно, – ответил я, – посмотрим, как дальше будет складываться жизнь. Может, ближе к отъезду я тебя и спасу. Раньше не стоит.

– А раньше тебя и не просят.

Не всегда Сашины инициативы приносили неприятности и убытки. Иногда благодаря им можно было даже напиться, как, например, с придуманной им суперигры «Занзибар».

В холле нашего Архитектурного института с двух сторон в стенах были устроены открытые проемы, за которыми находился гардероб. С одной стороны работали профессиональные старушки-гардеробщицы, и там, как правило, переодевался преподавательский состав, с другой – по очереди дежурили студенты, поскольку профессионалов, как всегда, не хватало.

Наступил мой черед дежурить в гардеробе – вместе с Сашей Зегалем. Как мы оказались в одной смене, совершенно не помню. Саша и Витя были из третьей группы и учились у Бориса Григорьевича Бархина. Я в первой, где руководителем проекта (как мастер в театральном училище) был Геннадий Яковлевич Мовчан.

Тупо принимать и выдавать пальто было неинтересно, поэтому мы решили очередь поделить на мужскую и женскую. Но на буквы «М» и «Ж», которые мы повесили по краям проема, никто внимания не обращал. Ко второй паре, когда стали подтягиваться уже не нищие первокурсники и второкурсники, а состоятельные старшекурсники, Саша им сразу предлагал сыграть в «Занзибар». Эту игру он разработал тем же утром, но так до сих пор не запатентовал. Выглядела она так. Кладет перед ним пальто, предположим, Надя Саяпина, чей папа, как потом выяснилось, был одним из руководителей оборонного комплекса страны. Саша у нее спрашивает: «Надь, сыграешь со мной в “Занзибар”?» – «А что это такое?» – кокетливо спрашивает Саяпина, сторонница всего прогрессивного. «Да всего только и надо, – вкрадчиво говорит ей Зегаль, – задумать число!» – «Ну!» – интересуется Саяпина. «Задумала?» – и Саша кладет на прилавок двадцать копеек (два пирожка с мясом, между прочим). «Ну!» – закатывает глаза блондинка Саяпина. «Клади деньги!» – тоном, пресекающим всякое возражение, требует Зегаль. Саяпина выкладывает свои двадцать копеек… Забегая вперед, скажу, что со студентами из южной части страны Зегаль играл по рублю. «Скажи, какое число задумала?» – требует Зегаль. «Ну, – мнется Саяпина, а зачем?» – «Так надо», – сурово командует Зегаль. «Сорок!» – выпаливает Саяпина. «А я шестьдесят восемь, – заявляет довольный Зегаль. – Я выиграл», – и сметает деньги в карман. Я разношу пальто за двоих, Саша занят. Сумма, «заработанная» нами к концу дня, лишает меня всякого стыда. Игра, естественно, одноразовая, но прибыльная.

Толкнув дверь, Саша вошел в ресторан, я следом. Из-за угла второй комнаты высунулся Лёня и призывно махнул нам рукой. Как-то странно было наблюдать супругов без их во все встревающего вундеркинда. Будто бы чего-то в них не хватало.

– Советую карбонат, – как завсегдатай предложил Лёня.

– И водочки немного возьмите, – посоветовала Наташа, взяв на себя функции сына. Сейчас он, наверное, профессор где-нибудь в Стэнфорде или Гарварде.

Довольно быстро нам принесли на покрытой глазурью керамической тарелке с национальным орнаментом по большому куску очень жирной жареной свинины и водку в керамическом кувшинчике из того же сервиза. Пить ее полагалось из маленьких керамических рюмочек, а это, непонятно почему, резко портило ее вкус. К тому же свинину я, выросший в Баку, не любил с детства. Глядя на Наташу и Лёню, со вкусом поедающих рыбу (как выяснилось, форель) и запивающих ее вином, правда тоже из глиняных стаканов, я пожалел, что слишком развил в себе кавказскую деликатность по отношению к старшим.

Потом на сцене появился импозантный скрипач. Тут мы забыли о еде, о ресторане, институте, родителях и, наконец, о сценарии. В Г-образном зале почти выключили свет, и скрипач вышел из дверей, ведущих на кухню, уже играя. Высокий, нескладный, с большими залысинами, он не был похож на спившегося выдающегося музыканта, вынужденного за рюмку водки и тарелку горячего супа играть весь вечер в ресторане. Наоборот, в нем виделась устойчивость эстонского, может не эстонского, но, во всяком случае, прибалтийского или немецкого семьянина, хорошо знающего свое ремесло.

Я ничего не понимал в скрипичной игре, впрочем, и сейчас не понимаю, но интуитивно чувствовал – так может играть только блестящий виртуоз. Он поразил не только техникой, но и совсем не северной, а скорее цыганско-темпераментной скрипкой, при этом оставаясь надменно спокойным, не закатывал глаза, не вздрагивал и не махал гривой, а спокойно прогуливался между столиками. Но чем дальше он играл, тем больше и больше забирала нас музыка.

– «Цыганские напевы» Сарасате, – сказал Лёня.

– Гениальный скрипач, – дополнила Наташа, – зовут в Таллин, в Ленинград, он не уезжает из-за больной жены. А где еще играть в Пярну? Только в ресторане. И Эльмире он очень нравился, – не удержалась она под конец.

Наш ужин стоил почти втрое дороже, чем у семьи научных работников, что лишний раз укрепило меня во мнении – выслушай советы доброжелателей и поступи с точностью до наоборот. Расплатившись, я прикинул, что если мы ежевечерне будем слушать скрипача, то дней через пять придется собираться обратно в Москву.

На улице Лёня и Наташа высказали желание нас проводить, заодно посмотреть, где мы живем.

– В преферанс на пляже играют? – спросил мой соавтор у старожилов Пярнуского курорта.

– Играют, – хором ответили Наташа и Лёня.

– По сколько за вист?

По сколько играют, Лёня и Наташа не знали.

– Лёня, а ты сам играешь? – спросил Саша у почти доктора, как выяснилось, математических наук.

Лёня опасливо покосился на Наташу и неохотно признался, что играл в студенческо-общежитской молодости.

– Мы не дадим пропасть твоим математическим способностям, – многозначительно пообещал мой соавтор.

Без сомнения, очередная затея в его мозгу сформулировалась достаточно четко, но я пока не вмешивался. Несмотря на пропавший день, первый вечер в незнакомом курортном городе удался, и я уже не так горько жалел, что не сумел попасть в Лезелидзе, – жизнь обещала новые приключения.

На следующий день Саша приступил к реализации своего плана. Вначале, чтобы набраться сил перед предстоящим сражением, мы зашли в будочку-кафетерий, где по сравнению со вчерашним вечером в меню появились сметана и творог. Мы взяли и того и другого, прибавив к молочным продуктам любимые бутерброды с килькой, требующие обязательного соседства с березовым соком.

В кафе кроме нас завтракала молодая женщина с ребенком. Мальчик только входил в пионерский возраст, и в его глазах горело любопытство ко всему, что происходит вокруг. Поскольку рядом с ним ничего особенного случиться не могло, он все свое внимание переключил на нас. Саша ему подмигнул, и незрелый пионер от восторга чуть не свалился с металлического стула. Мама брезгливо покосилась в нашу сторону и строго ему напомнила: «Андрей, как сидят за столом?» Мальчик выгнул спину и сделал безразличное лицо, хотя глаза у него постоянно скашивались в нашу сторону. Не выдержав, он попросил, чтобы ему тоже купили бутерброд с килькой. «Скажи по-английски», – потребовала она. – «Плис ми сэндвич эс…» Мы с Сашей замерли. «Мама, как по-английски килька?» – мы с облегчением вздохнули, наверное очень громко, поскольку Андрюшина мама смерила нас теперь не брезгливым, а презрительным взглядом. «Так же, как и сельдь». – «Неправильно, – вмешался Саша, – кильку называют анчоус». Будущий дипломат смотрел на нас с восхищением. Его мама, бросив раздраженно ложку, встала из-за стола, так и не дав попробовать сыну кильку-анчоус, а когда еще и на каком приеме он сумеет насладиться ее вкусом? Но ребенок оказался, в отличие от вундеркинда Борьки, сдержанным и не капризным. Он молча вслед за мамой вышел из кафе. На пороге, зная, что мать его не видит, Андрюша неожиданно показал нам язык. Надо полагать, это было у него высшим проявлением восторга, как свист у болельщиков на футболе одновременно может быть и осуждающим, и одобряющим.

С наслаждением мы смотрели сквозь чистенькую витрину кафе в спину его удаляющейся по парковой аллее мамы. Она явно принадлежала к той части общества, куда нам вход был заказан. Что, впрочем, и подтвердилось позже, когда через неделю на собственной «Волге» приехал их папа, не теряющий дипломатической элегантности даже в плавках на пляже.

Добив любимые бутерброды, мы направились к морю, чтобы претворить в жизнь Сашину задумку, заключающуюся в том, чтобы ежедневно выигрывать в преферанс сумму, необходимую для похода в «Балтику». Саша считал себя сильным игроком, а восемь-десять дополнительных рублей позволяли нам ежевечерне слушать полюбившегося Эльмире скрипача, заказывая не только рыбу и вино, но и салаты. Играть Саша собирался без меня, рассчитывая, что его напарником станет Лёня. Я с самого начала противился этой идее, но вступать в первый же день в конфликт с соавтором не хотелось. Нам полагалось сохранить в быту хорошие отношения хотя бы до конца творческого процесса. Да и слушать скрипача я был не прочь.

Под тем же зонтом, где они сидели и вчера, Лёня и Наташа оживленно беседовали с нашей соседкой по кафе. Два гениальных ребенка, несмотря на разницу в годах и национальную принадлежность, с упоением прорывали через весь пляж вполне судоходный канал. Я с восхищением смотрел на Андрюшину маму. Загорелая блондинка в махровом халате, с модной тогда бесцветной помадой на губах, она напоминала мне женщину с рекламных снимков из иностранных иллюстрированных журналов.

Но как только мы бухнулись рядом, Андрюшина мама с каменным лицом, извинившись перед учеными супругами, перешла под другой навес.

– Чем вы ей так не понравились? – спросила Наташа.

– Саша при ней по-английски обозвал кильку, – ответил я.

– А как по-английски килька? – заинтересовался любознательный Лёня.

– Анчоус, – сказал я, с опаской наблюдая за Сашиным выискиванием соперников по предстоящей пульке.

«Как говорил Остап Бендер, – сказал перед этими поисками мой соавтор, – есть две тысячи способов честного отъема денег у граждан. Один из них мы сейчас и реализуем». Оставив подле меня свои залатанные джинсы, он зигзагами прочесывал пляж.

– Вы купаться не будете? – поинтересовалась Наташа.

– Времени нет, – отозвался я, продолжая следить за Сашиными маневрами.

– Чем же вы заняты?

– Сценарий пишем.

– Ох, сценарий. Для кино?

– Нет, для телевидения.

В это утро наши акции в глазах Наташи резко поднялись – увы, ненадолго.

Вопреки моим ожиданиям Саша вернулся очень быстро, приведя с собой трех грузинских парней, неизвестно каким ветром занесенных на этот тихий прибалтийский семейный курорт. Гиви, Гога и Гоча могли организовать себе отдых и получше, решил я после знакомства, глядя на их наручные часы. По циферблату японского электронного чудо-произведения, казалось, можно определять все что угодно, кроме времени. Сколько я ни вглядывался, ни большой, ни маленькой стрелки на нем так и не нашел. Дело не в том, что стрелок на нем не было, – наоборот, их было слишком много.

В присутствии представителей всеми любимой республики Наташа, как и положено настоящей москвичке, оживилась и похорошела. Гиви, Гога и Гоча, несмотря на готовившуюся над ними расправу, вели себя очень доброжелательно и предупредительно. При таких соперниках и Лёня оказался лишним. Кто-то из них предварительно даже принял участие в строительстве канала вместе с детьми, бросая испепеляющие взоры на Андрюшину маму. Но она с высоты, на которую ее воздвигла судьба, а именно со складного кресла, на котором она восседала, как на троне, умудрялась глядеть поверх мужских голов. Ни рост, ни мохнатость наших новых друзей ничуть не изменили даже ее позы.

Саша, как заправский фокусник, достал из кармана своих валявшихся на песке штанов колоду карт с таким выражением на лице, будто он сам не ожидал, что они там окажутся.

– Играем по три? – перетасовывая колоду, спросил он.

– А что означает по три? – удивился Гиви, и мне стало понятно, что Саша нашел то, что хотел.

– Тогда по десять, – не моргнув глазом, объявил он, – потом объясню.

Больше всего наших новых друзей устраивал именно сам процесс игры. За те дни, что они провели в Пярну, все имеющиеся развлечения в этом городе ими уже были испытаны. В прокатном бюро они взяли все, что могло хоть как-то разнообразить их пребывание рядом с холодной прибалтийской волной: велосипеды, надувную лодку, мячи, бадминтон и даже теннисные ракетки, хотя в теннис никто из них играть не умел, впрочем, как и в преферанс. Таким образом Саша, можно сказать, давал им платные уроки. Правда, не без некоторого риска, так как они, как любые новички, были способны на непредсказуемые действия в стандартных положениях, чем здорово озадачивали своего педагога. Больше всего им понравилась игра в мизер, и практически ни одна сдача не проходила без того, чтобы кто-нибудь из них троих не объявлял эту сложную, рискованную игру. От постоянного подсчета вариантов, как поймать противника с наибольшими потерями, и при отсутствии всяческой поддержки у Саши глаза начали наливаться кровью. В тех случаях, когда он ошибался, что иногда происходило, учитывая полную непредсказуемость в поведении мизирующего, Саша вел себя как золотоискатель, у которого из лотка друзья сперли приличный самородок. Ругался, обвиняя всех в скудоумии. Не выдержав этой душераздирающей сцены, я ушел к морю, прихватив с собой Наташу, а она в свою очередь двух детей. Лёня оторваться от созерцания игры не смог.

Андрюша, перед тем как отправиться с нами, побежал спрашивать разрешения у мамы, и я, наблюдая за общей картиной, уразумел, что наши новые грузинские друзья преследуют сразу две цели: поиграть с Зегалем в преферанс и познакомиться с королевой пляжа. Они, похоже, ошибочно полагали, что мы с ней из одной компании. Это заблуждение стоило им довольно дорого, так как длилось оно дней пять. Несмотря на регулярные проигрыши, кавказское начало в них побеждало над обычными человеческими чувствами, в том числе и жадностью. При постоянной передаче денег Зегалю своей доброжелательности они не теряли. После отъезда они оставили нам в наследство главные предметы курортной роскоши – велосипеды. Возможно, если бы они изъявили желание научиться играть в теннис, мы могли бы заработать еще больше, причем безо всякого умственного напряжения. Теперь же Саша к середине дня выматывался так, что ни о какой дальнейшей творческой деятельности речи быть не могло. Зато в течение «грузинской декады» мы забыли, что такое бутерброды с килькой, а вполне прилично завтракали и обедали в ресторане «Ранахона». Вечера мы проводили, как и задумали, в «Балтике» с ученой парой, наслаждаясь игрой скрипача-виртуоза.

…Я забежал несколько вперед. Тогда, в первый игровой день, я старался отвлечь детей интеллигентных родителей от вредного и бесперспективного занятия – строительства канала. Я предложил им построить у моря песчаный замок, обложив его крепостные стены ракушками. Не буду скрывать, меня подхлестнуло отсутствие всяческого внимания мамы Андрея к томным кавказским взглядам. Используя свое архитектурное образование, я собирался воздвигнуть довольно большое сооружение с контрфорсами, арками, аркбутанами, подъемными мостами и рвом, наполненным водой. Одно дело уроженцы Кавказа, но совсем другое – произведение искусства, на которое трудно не обратить внимание. Мой замок должен был войти в историю пярнуского пляжа. Вундеркинда, чтобы он не путался под ногами и не давал советов, я отправил с ведерком по пляжу собирать камни. Будущего дипломата я отпускать от себя не хотел. Часа три я пыхтел, не разгибая спины, и когда нарисовал спичкой окошечко на последней башне, именуемой в крепости цитаделью, вокруг меня собралась приличная толпа. Среди моих новых почитателей не было только Андрюшиной мамы. Но она не заставила себя долго ждать. Раздвинув любопытных, она подошла к моему творению и, не глядя на него, а тем более на его автора, сказала: «Андрей, пора обедать!» Я сидел на краю крепостного рва, опустив ноги в его прохладную воду. Мой ассистент, не говоря ни слова, повернулся и отправился за матерью.

– Ура, обедать! – заорал тощий вундеркинд Борька, будто его не кормили целые сутки.

В списках лауреатов всех возможных научных премий я его фамилию в дальнейшем не встречал, из чего можно сделать два вывода: либо он эмигрировал, либо был страшно засекречен. Я бы его засекретил уже в дошкольном возрасте.

Вундеркинд подпрыгнул и плюхнулся прямо на верхушку замка. Не обращая внимания на стонущую Наташу, я скатил его ногой с вершины песчаного холмика – все, что осталось от замка – в ров, наполненный водой, а точнее теперь в канаву с серой жижицей, и пошел смотреть, как складываются дела у моего товарища.

Я подсел к ним в тот момент, когда, потеряв всякую выдержку, Саша, как и его партнеры, тоже начал играть только мизеры в надежде как можно скорее закончить сегодняшние заработки, но умудрился раза три пролететь с двумя взятками. Игровой бог не прощает спешку в таком важном деле.

Несмотря на глупые Сашины мизеры, он все же оставался в большом плюсе. Гиви, владелец самых больших часов, радушно, будто ему приятно оказать моему другу небольшую материальную помощь, протянул Саше деньги. Что такое играть «по десять», то есть копеек, за вист, он теперь понимал. Зегаль деловито пересчитал трешки и пятерки, всего набралось около двадцати пяти рублей, и незаметно мне подмигнул. Прощаясь с представителями тогда братской Грузии, он уточнил: «Завтра в это же время?» – «В это же время, дорогой!» – сказал Гиви, бросая взгляды-молнии под соседний зонт, где Андрюшина мама складывала сумки, собираясь к обеду.

Вечером перед закатом мы катались по Пярну на велосипедах, одолжив их у Гиви и Гоги, а Гочи отдал свой Лёне. Чистенькие улицы Пярну мы изучили настолько хорошо, что после ресторана уже не Лёня и Наташа нас провожали, а мы их сопровождали на окраину курортного района – они жили ближе к затону, куда впадала речка Пярну, делящая город на курортный и промышленный. На другой стороне расположились судоверфь с рыбозаводом. Излишне говорить, что вокруг центра и пляжа квартиры стоили дороже. Непонятно, почему наш хозяин сдал нам комнату за такие умеренные деньги. Кто знает, чем он руководствовался? Может, он таким образом замаливал грехи перед советской властью? Тогда он явно поторопился, оставалось всего лишь двадцать лет до ее конца. Кстати, нашего хозяина я видел всего лишь раз, когда мы сняли комнату, предусмотрительно заплатив заранее. Уезжая, мы положили ключ под половик, лежащий перед дверью хозяина, именно оттуда он его и достал, чтобы открыть наше временное пристанище.

Мы возвращались к себе, гоняя на велике посреди мостовой и прорезая насквозь спящий город. Мы ощущали себя его хозяевами, во всяком случае до тех пор, пока грузинам не надоест играть в карты.

– С моих доходов, – сказал, подъезжая ко мне, Саша, – мы еще можем отложить денег, чтобы съездить зимой в Ригу. Ты поедешь в Ригу?

– Спрашиваешь. – Я даже не задумался: почему в Ригу?

– Может, стихи написать? Анна-Луиза, наверное, уже скоро отправится домой.

– И тогда она будет совсем рядом с нами, – и я протянул руку в сторону моря.

– Сплаваем? – предложил мой соавтор.

– По-быстрому, туда и обратно?

– Конечно, чтобы в институте не узнали.

Саша остановил велосипед и, задрав голову к ночному небосводу, оставался некоторое время в такой позе: «Я завтра напишу стихи и пошлю их Анне-Луизе, как неопубликованные строки Есенина!»

Я не стал напоминать про сложности с Северянином. Саша не любил, когда ему указывали на его промашки. Тем более день вышел исключительно удачный.

– Причем напишешь, чтобы было правдоподобно, на старой бумаге. Я тебе ее сделаю, – пообещал я.

Саша пожал мне руку.

Сделать старую бумагу из новой совсем нетрудно. Зимой я сдавал проект города на сорок тысяч жителей, положив его на якобы старинную карту. На ней я изобразил старинные гербы и даже нарисовал по краям подрамника соответствующую рамку. Я «отмыл» натянутую на подрамник бумагу несколькими слоями марганцовки и чая. Потом проделал над «пергаментом» целый ряд манипуляций: жег на нем этил, хватал жирными пальцами и капал на него стеарином со свечки. Но самое главное – перед тем как натянуть ватман на подрамник, я долго мял лист по сгибам. На изготовление этой подделки у меня ушло столько сил и времени, что сам проект был выполнен на скорую руку прямо перед сдачей. Каждый желающий мог полюбоваться на мое произведение и на тройку с минусом, который был прочерчен по всему метровому подрамнику – от дующего во все щеки в верхнем левом углу толстолицего ангела, изображающего господствующее направление ветров, до сложнейшего рисунка, обозначающего части света и румбы. Такого длинного минуса в институте, наверное, еще никто не имел. Зато я приобрел навыки по изготовлению фальшивых манускриптов.

– Я напишу такие стихи, – проникновенно сказал мой соавтор, – что Есенин еще скажет мне спасибо.

– Где это он тебе скажет? – подозрительно спросил я.

– Встретимся же когда-нибудь! – трагически сказал Саша.

– А встретиться с редактором на телевидении и показать ему написанный сценарий ты не хочешь?

– Напишем, сейчас времени нет. Закончим делать деньги и тут же сядем за стол.

…Открыть глаза меня заставил дятел, нагло стучавший по сосне прямо над головой, хотя казалось, что долбит он прямо в голове. Судя по задору, с которым он колотил по дереву, создавалось впечатление, что дятел задумал не достать личинку из-под коры, что ему назначено природой, а повалить ствол. Лучи рыжего солнца продирались сквозь парк, превращая его в декорацию из старого американского фильма «Большой вальс» в том самом эпизоде, когда Штраус, возвращаясь через Венский лес после ночного гулянья, придумывает знаменитую мелодию «Сказок Венского леса».

Для творчества необходимо такое сочетание моментов, какие были в фильме. Один почтовый рожок чего стоил. Это не дятел, который долбит без остановки. Оказывается, мы заснули на скамейке в парке, не дотянув до дома метров двадцать.

Следующие четыре дня отличались от уже описанного лишь в мелких, потому и несущественных деталях. Мы уже не позволяли себе такого загула, что на радостях устроили в первый вечер, а мирно отсиживали в «Балтике», постоянно прикидывая предстоящие доходы. Страсть к наживе убивает в человеке все лучшее, если оно у него есть. Саша уже не жалел, что оставил в Москве Анну-Луизу. Наоборот, он переживал, что наш визит в Пярну оказался таким поздним. Сколько вистов прошло мимо из-за того, что заработки начались не с приезда грузин, а ближе к их отъезду. Песочные замки я уже не строил, а валялся, пока шла игра, между картежниками и Андрюшиной мамой, разглядывая по очереди то ее роскошный профиль, то озабоченное лицо моего соавтора. После традиционного обеда в «Ранахоне» мы катались на взятых не нами прокатных велосипедах, а когда солнце начинало скатываться к горизонту, играли на пляже не нами арендованными мячами в волейбол. Спали мы как убитые, дятла я больше не слышал, а ведь это был знак!

* * *

Удача отвернулась от нас так же быстро, как и показала нам свое радостное лицо. Гиви, Гога и Гоча, не выдержав равнодушного отношения со стороны соседки по пляжному зонтику или потеряв всякую надежду на достойное развлечение в этом сонном городке, сообщили нам утром на пляже, что днем уезжают.

Одетые в модные дакроновые костюмы, они стояли под мощными лучами утреннего солнца, переливаясь всеми цветами радуги, как нефтяная пленка у причала. Прощаясь с нами, они в три пары глаз смотрели на Андрюшину маму, и сконцентрированный волновой пучок трех пар жгучих кавказских зрачков, как луч лазера, мог бы прожечь насквозь броню. Но Андрюшина мама не только не повернула в их сторону головы, но, казалось, с еще большим спокойствием наблюдала за линией горизонта.

Гиви, Гоча и Гога уехали, оставив нам в наследство оплаченные велосипеды, мячи и бадминтон, а от лодки мы отказались сами, так как таскать ее взад-вперед не имели никакого желания.

В тот же день Саша привел под зонтик, который любезно делили с нами Лёня и Наташа, двух спортивных, но незапоминающихся парней. Оба приехали из Ленинграда и шапочно были знакомы с Зегалем по прошлому лету. Они, как и Лёня, оказались научными работниками. Глядя на их невозмутимые северные физиономии, я понял, что не Саша их нашел, а они его. Спокойствие ленинградских картежников-шпилеров сильно отличалась от деланого равнодушия к пришедшей карте Гиви, Гоги и Гочи. Если кавказское трио прятало под маской картежников доброжелательность и терпимость к людям, то у представителей города с берегов Невы под личиной деланого доброжелательства чувствовалось стремление к победе, невзирая ни на какие жертвы. Климат города, построенного на болоте, портит даже евреев. Звезда нашего счастья закатилась.

Я не смотрел направо, где сдавленные губы моего товарища выдавали все его нечеловеческое напряжение в попытке уже не преумножить, а хотя бы сохранить заработанные за пять дней деньги. Совсем страшно было наблюдать за Лёней, который, ослепленный Сашиными успехами, тоже сел за карты. Все свое внимание я перенес на другую сторону, откровенно любуясь Андрюшиной мамой и представляя себе нелегкую судьбу Андрюшиного папы. Я не сомневался, что для нее проходило незамеченным не только мое внимание, но и мое существование. Она лежала, закрыв лицо, именно лицо, а не глаза, противосолнечными очками такого размера, что в их углах отражался весь пярнуский пляж.

Вернулась после долгой отлучки Наташа. Они с Борькой, оказывается, встретили соседку по московскому подъезду и отправились к ней в гости – на противоположный конец пляжа. Еще больше, чем накрытый стол, людей сближает встреча в купальниках.

Наташа посмотрела на мученическую фигуру мужа и сказала: «Понятно!» После чего Лёня пригнулся так, будто пляж стал простреливаться. На всякий случай Наташа дала подзатыльник Борьке, который в эту редкую минуту спокойно сидел рядом со мной на корточках, разглядывая так же внимательно, как и я, Андрюшину маму. Этим Наташа, возможно, давала понять одновременно Лёне – чтоего ожидает дома, а Борьке – чтобы не шел по стопам отца. Ткнувшись от удара носом в песок, Борька на удивление не зарыдал, а продолжал, восстановив прежнее положение, наблюдать за выбранным объектом. То ли на ребенка произвела, наконец, впечатление красота, то ли он, благодаря гнусному характеру, подозревал, что я выжидаю что-то очень интересное, и не хотел, чтобы это таинственное развлечение прошло мимо него. Заломив руки, Наташа снова повернула к морю с таким видом, будто собралась топиться, но ни сын, ни муж, занятые своими мужскими делами, не обратили внимания на страдающую жену и мать.

Позади меня произошел расчет, после чего Лёня, одевшись, как солдат по тревоге, то есть одним движением натянув на себя штаны и рубашку, бросился занимать очередь в столовую, пролетев, не останавливаясь, мимо газетного ларька на выходе с пляжа, где он обычно покупал в это время «Советский спорт» и дальше плелся за Наташей, читая на ходу газету.

– Вы не учите сына языку? – спросила у Наташи королева пляжа, не меняя позы.

– Не учат, – обиженно ответил Борька за Наташу, которая от неожиданности потеряла дар речи.

– Почему? – искренне удивилась Андрюшина мама, не понимая, как в такой очкастой семье могут не придавать значения иностранным языкам.

– А они на меня деньги жалеют, – захныкал вундеркинд, отомстив за подзатыльник, а у Наташи закатились глаза.

– Веревку они на тебя жалеют, – вмешался я, – и кляп.

Борька попытался плюнуть в меня, но из положения «лежа на животе» плевок не получился.

Саша отправился домой за деньгами. Зарвавшись на грузинах, он не посчитал нужным взять их с собой. Его ленинградские партнеры спокойно сидели, ожидая его, и курили. В отличие от прежних соперников по картам, в сторону Андрюшиной мамы пронзительных взглядов они не бросали и больше походили на двух плотников или каменщиков, с удовольствием отдыхающих после хорошего рабочего дня. Рассчитавшись, Саша подошел ко мне.

– На обед осталось? – спросил я.

– Осталось, чтобы отыграться, – ответил Саша.

На следующее утро на пляже нас ожидал сюрприз. К Андрюше приехал папа – светловолосый, загорелый, с абсолютным пробором, будто он с ним родился, в белых парусиновых брюках по штатской моде, с двумя карманами сзади, в голубой сорочке и в светло-коричневой замшевой куртке. Я себе из Польши тоже привез замшевую куртку, но у меня она была несгибающаяся, явно сделанная из животного, умершего своей смертью, при этом побив все рекорды долголетия. А тут даже издалека было видно, что замша куртки главы счастливого семейства тонкая и мягкая-мягкая. Дипломат, как мы его тут же прозвали, сильно смахивал на актера Жарикова из фильма «Три плюс два». Излишне говорить, что он нам очень не понравился.

– В человеке все должно быть прекрасно, – назидательно сказал мне Саша, – и он сам, и его баба…

Нам хотелось в присутствии Дипломата показать, что мы тоже из себя что-то представляем, и мы не нашли ничего лучше, чем вылепить из песка скульптуру. Поскольку мы ваяли ее с двух противоположных сторон, я пытался слепить бегемота, а Зегаль, не обращая никакого внимания на мое творчество, принялся за крокодила. Таким образом, у нас получался странный Тянитолкай. Сейчас бы нашу работу назвали ярким примером постмодернизма, но тогда мы еще не знали, что именно он сменит в нашей стране социалистический реализм, где не может быть бегемота с задом крокодила, или наоборот.

Сын Дипломата и блондинки смотрел на наше произведение с совершенно ошалевшим видом. Вероятно, его с рождения приучали, что во всем должен быть порядок.

– Мальчик, а у вас машина есть? – сладким голосом спросил Зегаль у ребенка.

– Есть, – ответил маленький махровый халат, не отрываясь от бегемото-крокодила или крокодило-бегемота, и добавил: – «Волга». – Потом подумал еще и закончил: – Голубая!

– А кто у тебя папа? – продолжал Саша.

– Торгпред, – сказал принц, снова задумался, но ничего не добавил.

– Не спрашивай, кто у него дедушка, – предупредил я, – могут быть неприятности.

– Мальчик, я тебя сейчас модной песне научу, запоминай. – И Саша запел. – Ты еврей и я еврей, голубые очи, едут все на целину, а евреи в Сочи! Запомнил?

– Да, – прошептал сын торгпреда.

– Споешь ее маме, но только перед сном. Хорошо?

– Да.

Чуть позже к нам подошла неприметная девушка. Она долго разглядывала наше произведение, а потом сказала:

– Я такое даже на Копакабане не видела.

Умеют же невзрачные девицы обратить на себя внимание.

– Вероника, – представилась девушка, – я из Бразилии.

– Откуда? – переспросил я.

– Из Бразилии, – повторила девушка, – город Рио-де-Жанейро.

Такое наглое вранье настолько сбивает с толку, что мы даже не сумели спросить у Вероники, каким чудом ее занесло в Прибалтику. Лёня и Наташа в этот день на пляж не пришли, что неудивительно после вчерашнего турнира в преферанс. Зализывали раны. Вот почему Вероника устроилась рядом с нами на их насиженном месте.

– Вы нас сейчас не отвлекайте, – попросил Саша, – мы работаем над сценарием. Девчонок брать будем? – спросил он у меня.

– Конечно!

– Только самых красивых!

Я предложил позвать в команду Лёню Шошенского и Андрея Налича. Это была с первого курса неразлучная пара. Лёня при любой возможности пел песни Галича, тогда полузапрещенного, и был внуком знаменитого в тридцатые годы писателя Ефима Зозули. А Андрюша Налич отныне самый знаменитый из нас, потому что, как я уже говорил, певец Петр Налич, как ни крути, его родной сын.

Уже после КВНа Андрей женился на девочке из нашего института, Вале, будущей маме певца, которую «Комсомольская правда» за присланный Валей на очередной конкурс рисунок назвала самой остроумной девушкой страны 1971 года. С тех пор и по сегодняшний день я от спокойной и рассудительной Вали не слышал ни одной шутки.

Сашка сказал, что надо взять в команду и нашего молодого друга Сережу Плужника (он был младше на два курса). Серега был не только писаным красавцем, но и вполне артистической личностью. Его папа сыграл главную роль – Антона Кандидова – в знаменитом советском фильме «Вратарь», и четверть века больше ничем не занимался, а только чисто по-русски наслаждался выпавшей на его долю необыкновенной славой.

Во время наших обсуждений кандидатов на всесоюзную славу Вероника вежливо молчала, потом, конечно, она взяла свое. Мы еще работали над деталями скульптуры, а на горизонте уже появились вчерашние вежливые ленинградцы. Саша с новыми силами принялся расписывать пулю. Догадываясь, чем все это кончится, я отправился гулять с Вероникой. Загореть на этом северном пляже можно было только в том случае, если неделю не то что не сходить с лежака, но и не менять на нем позы.

Не успели мы с Вероникой выйти на парковую аллею, ведущую мимо «Ранахоны» с пляжа, как нам навстречу вышел господин в шикарном банном халате с трубкой в зубах, окруженный стайкой девиц. Впечатление это производило такое, будто здесь снимают кино про западную жизнь или сюжет о Хью Хефнере, владельце «Плейбоя», о существовании которого я, естественно, тогда знать не знал.

Я раскланялся с господином, курившим трубку и отдаленно напоминавшим Александра Ширвиндта, каким он станет через двадцать лет. Вероника восторженно замолчала. Когда небольшой шок у нее прошел, она спросила: «Кто это?» – «Так, знакомый», – ответил я. На самом деле мы еще в первый день на пляже обратили внимание на этого господина с трубкой и седыми висками, прежде всего потому, что рядом с ним постоянно находилась группа модельных девиц. Обычно он сидел под зонтом и читал газету. Однажды мы попали вечером в «Ранахону» и увидели этого господина, играющего на контрабасе в ресторанном оркестре. С нами была страшненькая местная эстонская девушка, зато блондинка, которая представилась Моной Лизой. Насмешки имя блондинки не вызывало, поскольку модель великого Леонардо, сколько бы о ней ни спорили, на мой взгляд, трудно назвать красавицей. На наш вопрос, кто этот господин, страшненькая Мона Лиза ответила, что это бывший владелец ресторана «Балтика». Видя с каким интересом мы его разглядываем, поскольку впервые увидели «бывшего хозяина», контрабасист нам подмигнул. С этого вечера мы стали здороваться, но этим все и ограничивалось. А право знакомства с Моной Лизой принадлежало Зегалю, который всюду таскал ее за собой. Подозреваю, что ему, как большому оригиналу, нравилось громко ее окликать.

Пярну никак нельзя назвать большим городом, поэтому через пятнадцать минут мы с «бразильской» девушкой дошли до центральной площади, где я с городского почтамта отправил маме телеграмму в Баку с просьбой прислать тоже телеграфом деньги. Не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы понимать, чем для нас закончится сегодняшний преферанс.

Выйдя наружу, мы сели на ступеньках почтамта, и Вероника положила мне на плечо голову. Перед нами простиралась городская площадь, причем настолько несоразмерно большая, будто Пярну со временем собирались сделать столичным городом и предусмотрительно не застраивали огромное пространство для будущих парадов и демонстраций. Над площадью висело летнее бесцветное балтийское дневное небо. Вероника, не выдержав долгого молчания, прерванного отправкой телеграммы, продолжала рассказ из своей богатой различными событиями жизни. Вероятно, на нее подействовала пустота, лежащая перед нами, так как для воспоминаний она выбрала не Бразилию, а Павлодар, где, по ее словам, прозябала после бурной жизни в Латинской Америке. Я не слишком к ней прислушивался, потому что в мозгу стучало: «Останутся ли у нас какие-нибудь деньги, или этот тип все проиграет?» Я почти с первого дня знакомства научился не вникать в повествования Вероники, поскольку они всегда развивались по спирали и имели один сюжет: как в нее был влюблен самый богатый молодой человек в Рио-де-Жанейро и что помешало ей ответить взаимностью. Конца любой из ее историй я никогда не знал, поскольку Веронику всегда что-нибудь или кто-нибудь прерывал. Но сейчас времени ей оказалось отпущено слишком много, и я невольно начал прислушиваться, о чем она мне шепчет на ухо.

На этот раз Вероника ни о чем конкретном не рассказывала. Просто повествовала о жизни в Павлодаре, о реке Иртыш, которая только в Павлодарской области длиной больше, чем семьсот километров. «Вот заливает», – подумал я, но это как раз и оказалось в отличие от всего остального правдой. Вероника, как Джамбул, пела о степях, которые начинаются чуть ли не в городе, о вкусной рыбе нельме, которую можно есть сырой, так она нежна, и о том, что в Иртыше есть стерлядь. Я-то думал, что эта рыба исчезла вместе с царизмом. Я так расчувствовался, что решил бросить Архитектурный институт (во многом из-за ненаписанного сценария) и отправиться прямо сейчас вместе с Вероникой в Павлодар, тем более что каждая ее подруга выглядела, по ее словам, не хуже Клаудии Кардинале, эталона женской красоты на тот период. Странно, но когда она рассказывала о Бразилии, желания махнуть туда у меня не возникало.

От поездки в Павлодар меня уберегло одно серьезное обстоятельство: денег у меня в тот момент было два рубля с мелочью, я разменял последнюю трешку, посылая маме телеграмму.

Именно здесь, около почтамта, мы договорились с Сашей встретиться после решающего раунда в преферанс. День уже прошел свою половину, солнце двинулось навстречу морскому горизонту (кстати, вы обратили внимание, что на всех прибрежных курортах солнце всегда садиться в море?), а Зегаля все еще не было, хотя, по моим расчетам, ленинградцы должны были изъять у него наши деньги максимум за три часа. Вероникина сага не заглушала чувство голода. Наконец, мой соавтор показался в конце площади на велосипеде, оставленном нам в наследство истосковавшимися грузинами. Редкие прохожие, пересекающие асфальтовую пустыню по диагонали, не служили для него помехой. Задолго перед тем, как лихо затормозить перед нами, Сашка закричал из седла:

– Нашел!!!

Велосипед болтался под ним, как бешеный.

– Что ты нашел? – спокойно спросил я, понимая, что единственная нужная для нас в этот момент находка, – кошелек с деньгами. А на него Саша вряд ли мог наткнуться при такой езде. Все остальные его находки заранее внушали мне опасения. Вероника доброжелательно слушала Сашу, не меняя позы, то есть не убирая головы с моего плеча, тем самым давая ему понять, что выбор ею сделан. Но Саша не замечал деликатного намека Вероники. Даже мне стало за нее обидно…

– Кого же ты нашел?

– Девушку, – заорал Саша, – и очень красивую.

Вероника отодвинулась от меня и села прямо.

Оказывается, когда Зегаль проезжал мимо местного театра, в автобус усаживалась гастролирующая здесь труппа из Таллинского театра юного зрителя. Среди этой труппы он увидел необыкновенно красивую девушку, но ничего ей сказать не успел (повезло девчонке). Узнал у других артистов, что вечером они возвращаются в Таллин. Остановилась труппа в гостинице чуть ли не рядом с судостроительным заводом, поэтому надо срочно мотать туда.

По-хозяйски оглядев площадь, Саша выбрал самую большую клумбу и полез рвать с нее цветы для букета. Находиться у почтамта стало небезопасно, и мы помчались за ним провожать труппу ТЮЗа, плохо понимая, зачем нам это нужно.

Как я ни спешил, но нас на один велосипед было двое, поэтому мы с Вероникой успели только к последнему акту трагедии. Саша стоял с вытянутой рукой, в которой был зажат букет, а из окон автобуса на него глазела вся труппа, по четверо в окне. Мимо, не поворачивая головы и не говоря ни слова, прошла хорошенькая стройная девушка с прямыми длинными льняными волосами. Сама она была цвета созревшей свеклы. Девушка уселась в первом ряду, в отличие от остальных пассажиров автобуса, даже не повернув головы. И, окутав цветы и Сашу сизым дымом, автобус отъехал от гостиницы. Занавес.

У Вероники, как у любой девочки, деньги всегда имелись, поэтому ужинать в «Балтику» мы отправились за ее счет. Насколько был успешным второй день нашего пребывания в Пярну, настолько провальным оказался, как выяснилось, предпоследний. В этот вечер скрипач играл особенно пронзительно. В унисон ему Зегаль ныл, что надо вернуться в Таллин и найти молодую актрису. К тому же ему явно не нравилась наша окрепшая дружба с бразильской девушкой Вероникой. Ее незапоминающаяся внешность не шла ни в какое сравнение даже с Моной Лизой. Любой оригинальности полагается иметь границу.

На всякий случай, точнее из расчета на будущее голодание, пока нас кормили, мы заказали четыре стограммовых керамических графина водки и по двойной порции карбоната. Вероника ела форель. За безостановочные рассказы о Бразилии все же надо было рассчитаться, поэтому альфонсами мы себя не чувствовали. Выпив водки и сняв с себя стресс, Зегаль переложил его на меня, рассказав в подробностях, как его раздели тихие жители северной столицы. Кончилось признание тем, что он, оказывается, проиграл не только все до копейки, но еще и свои любимые маленькие круглые очки от солнца с синими стеклами, в которых он резко выделялся на общем фоне отдыхающих. На картинках из книги Ильфа и Петрова «Золотой теленок» в таких очках ходил Паниковский. Велосипед хитрые ленинградцы взять в счет долга не захотели, как Сашка им его ни впаривал, убеждая, что он купил его у грузин на пляже. Прямо из ресторана он отправился возвращать очки обратно путем незаконного проникновения в номер гостиницы «Пярну», где проживали победители. Он не сомневался, что они сейчас пьют и закусывают на наши деньги в «Ранахоне». В номер он, как потом выяснилось, проник, но своих очков там не нашел, как не обнаружил и ни одного рубля. Ленинградцы оказались народом не только закаленным невзгодами трех революций, но и довольно предусмотрительным, что блистательно доказала наша новейшая история.

Мы же с Вероникой отправились гулять по ночному Таллину и, уже не помню как, оказались на штабеле неошкуренных бревен. Больше всего меня поразил не первый сексуальный опыт на цилиндрических поверхностях, практически цирковой номер, который я повторить уже никогда не смогу, а то, что трусики у Вероники были сшиты из той же материи, что и юбка, вроде из какого-то малинового бархата. Это потрясение, равное ожогу от ледяной балтийской волны, я пронес через всю жизнь.

Когда моя тогда 35-летняя дочь однажды услышала этот рассказ на наших посиделках на даче с Прокловым, ее родным дядей, она в осуждающем изумлении воскликнула: «Папа, но ведь ты уже был знаком с мамой, как ты мог?!» Как назло случайно оказавшись рядом, ее мама горестно покачала головой: мол, видишь, дочка, чего только мне не пришлось вытерпеть! Я развел руками. А что мне еще оставалось делать в присутствии еще и пятнадцатилетней внучки? Не рассказывать же подробности, что ее бабушке тогда было ровно столько же лет, как и ей сейчас, что нам совсем не помешало меньше чем через год стать супругами. Правда, мне уже было за двадцать! Как в старом грузинском анекдоте: «Я думал, что “за совращение малолетних” – тост, а оказалось – статья». Я даже не понимал, как обязан тестю и теще, что не оказался за решеткой.

Но в моей голове в тот вечер гуляли совсем иные мысли. Для меня так и осталось тайной, где в Пярну сняла жилье моя «бразильская» подруга. Во всяком случае, сползая с бревен, я понимал, что провожать ее куда-либо сил у меня уже не осталось. Тем более что возникло ощущение, что моя фигура напоминает иллюстрацию к переводам Маршака, где фигурировали «скрюченные волки». Но она и сама не собиралась никуда уходить, и мы тихонько проникли в нашу комнату, где, по моим представлениям, давно уже должен был спать Саша.

Не успели мы с Вероникой залезть в постель, как Саша поднял голову и спросил:

– Как дела?

– Спасибо, ничего, – ответил я.

Но это было только начало. Полночи он каждые десять минут, поднимаясь, интересовался, чем мы занимаемся. Ничем, естественно, заниматься, кроме как отвечать на его вопросы, мы не могли. К утру все уснули совершенно измученные. Причем, как выяснилось, никто из нас так и не разделся.

Спустя много лет Саша скажет: «Я так по-детски тебе завидовал!» То, что завидовал, это понятно, но что тут было детского, для меня загадка.

* * *

Утром, спящие на ходу, мы отправились вместе с Вероникой в будочку-кафе за очередной порцией бутербродов с анчоусами и яйцом.

В маленьком зале за пластиковым столиком, грациозно оседлав стул на гнутых алюминиевых ножках, роскошная мама мальчика Андрюши в одиночестве пила бочковой кофе, разбавленный сгущенкой. Этот кофе имел совершенно одинаковый вкус от Прибалтики до Хабаровского края, будто варили его на всю страну в одной большой кастрюле.

Когда мимо нас пробежал мальчик Андрюша, Саша его поймал и спросил: «Как зовут твою маму?» Мальчик вырвался, добрался до свой красавицы-родительницы и что-то долго шептал ей в ухо. Выслушав ответ, он вернулся к нам, соблюдая безопасную дистанцию, и внятно продекламировал: «Мама сказала, что вы дураки!» Стало ясно, чтоза песню на ночь он ей спел. После такого заявления на нас напала дикая ржачка. Саша даже выскочил, не разгибаясь, из кафе. Вероника застыла, – такого в Бразилии, конечно, не увидишь. Оскорбленная мама Андрюши вслед за Зегалем вышла из кафе. Было такое впечатление, что она собирается пнуть его ногой. Но дипломатическая выдержка победила, и она с гордой прямой спиной отправилась по дорожке к пляжу. Будущий дипломат шел за ней, периодически оборачиваясь и показывая нам язык. Теперь это означало явно не восторг, а осуждение.

День уже разгорелся, и можно было идти на почту за телеграфным переводом, но мы еще немного поработали над составом будущей команды. На роль музыкального руководителя мы, не сговариваясь, определили друга Шошенского Лёню Терлицкого. Терло учился на пару курсов младше, но был нашим ровесником, и единственный из тех, кого мы знали, мог играть на рояле.

Потом я предложил двоих ребят из моей группы – Сашу Клипина и Андрея Климова. Эта парочка работала на контрасте. Климов был здоровый малый с короткой челкой, огромным румянцем, курносым носом и хитрющими глазами. При такой образцово-кулацкой внешности он имел маму – ответственного сотрудника ЦК КПСС и жил в доме № 26 на Кутузовском, то есть в одном дворе с генеральным секретарем. Друг и сосед Климова снабжал меня из буфета этого богоугодного заведения американскими сигаретами «Кент». Это при том, что сам генеральный секретарь курил сигареты «Новость». Мой первый мохеровый шарф тоже от Климова. Они с приятелем-соседом купили в комиссионке мохеровый плед за сто двадцать рублей, разрезали его на восемь частей и продавали каждую за двадцать пять.

Типаж Саши Клипина – артист Георгий Вицин, но в отличие от знаменитого Труса Саша носил очки и умел хорошо рисовать то, что мало кто рискнет изобразить. Вкрадчивый и сладкоголосый Шурик, который, по слухам, имел мощный мотоцикл, правда, никто его ни разу на нем не видел, однажды показал мне рисунок такого содержания. С искаженным лицом обнаженный мужчина вращает мясорубку, в которую опустил собственный член, а из мясорубки вылезают, как фарш, много тоненьких членов. К тому же Клипин все время всех и все фотографировал, и в отличие от мотоцикла на фотографии еще можно было иногда посмотреть. Правда, такое случалось не часто. Точнее, крайне редко. Большим преимуществом Клипина было и то, что его отец служил в наших частях в ГДР, и в распоряжении Саши была, можно сказать, своя квартира.

Я считал, что два таких способных человека, как Климов и Клипин, только украсят команду.

У нас в институте кто-то в кабинке туалета на втором этаже, рядом с парткомом, изобразил на внутренней стороне дверцы следующее. Представьте себе обыкновенную железную дверную ручку, которую, собственно, и используют в общественных местах, не претендующих на роскошь. Это в кратком описании согнутый гладкий металлический прут. Так вот, к верхней его части, где он тремя шурупами посадочной площадкой крепится к дверному полотну, был идеально прорисован мужской торс в натуральную величину. И получалось, что начало ручки выходило точно из нижней части торса и изображало сами понимаете что… Второй, нижний конец ручки, входил, сами понимаете, в какую часть женского торса, изображенного лежащим и с раздвинутыми ногами. И хотя я прекрасно понимал, что мужское естество так два раза согнуться не может, за ручку все же браться было противно. Уму непостижимо, сколько надо было просидеть в сортире, чтобы создать такое произведение!

Долгое время я подозревал, что это работа Клипина; впрочем, классных рисовальщиков у нас в институте и без него хватало.

Наконец пришел час прощания. Бразильская девушка Вероника проводила нас обратно до нашей комнаты. Я великодушно предложил ей пожить в ней какое-то время, поскольку оплаченных за постой денег мы обратно у невидимого хозяина не просили. Она задумчиво кивала головой. Я обещал заехать при случае в Павлодар, чего не сделал по сей день, и мы покатили на велосипедах на почтамт. Господи, как легко было тогда прощаться с девушками навсегда.

Денег, какие я попросил у мамы, могло хватить только на два билета Таллин – Москва. К тому же Саше не терпелось отыскать молодую актрису из ТЮЗа, так что делать нам в Пярну было больше нечего, оставалось только сдать обратно в прокат велосипеды.

Нам вдруг очень захотелось попасть обратно в большой город.

* * *

Как только мы приехали в Таллин, сразу, узнав адрес, отправились в местный ТЮЗ имени Максима Горького, который, как известно, ни одной детской пьесы не написал. Во всем театре на тихой улице оказался только один человек – вахтер, плохо говорящий по-русски. По дороге Саша меня убеждал, что надо соврать что-нибудь невероятное, тогда вранье будет выглядеть правдоподобно. Поскольку я был в уже описанной замшевой куртке, то представился режиссером с «Мосфильма», так как друг Прокловского отца, дядя Слава (тот, что пилил ножки у Витиной мебели), работал на студии замдиректором, и мне это казалось достаточным прикрытием. В случае чего я всегда мог сказать: «Позвоню-ка я Семенову!» Представившись, я показал за спину на Зегаля и сказал, что это мой ассистент. Возмущенный ассистент сзади запыхтел, но стерпел. Я попросил встречи с главным режиссером. Но главный режиссер вместе со своей труппой, оказывается, продолжал колесить по республике, и в данный момент знакомый нам автобус направлялся в город Тарту. Ради друга можно пойти на совсем бессмысленное действие, и я спросил у вахтера, как найти молодую актрису, которая мне нужна для съемок нового фильма, и постарался описать ее внешность. Удивительно, но вахтер меня сразу понял и сообщил, что девушку зовут Сюзанна, Сюзи. В театре она стажерка, а работает на соседней улице в галантерейном магазине…

Когда я обернулся, ассистента сзади уже не было. Но я не мог сразу броситься за ним, все же режиссер, поэтому нагнал Сашу уже у входа в магазин. В пустом торговом зале скучали всего лишь две продавщицы. Одна из них, без сомнения, была та, по которой уже сутки грезил мой соавтор. Конечно, можно сказать, что все эстонские девушки на одно лицо, но таким красно-фиолетовым цветом могла покрываться только кожа разыскиваемой нами стажерки.

Увидев нас, она совсем не обрадовалась, а только, взмахнув руками, навсегда скрылась в подсобном помещении. Больше я в своей жизни Сюзи не встречал, думаю, что Саша тоже. Поэтому, стала ли она примой Театра юного зрителя или сделала карьеру в галантерее, нам неизвестно.

Зато известно от Льва Давидовича Бронштейна (он же Лев Троцкий), что путь к цели порой важнее, чем сама цель. Из магазина мы вышли совершенно удовлетворенными. Теперь наступила очередь моих желаний. Мы поехал на вокзал и купили плацкартные билеты без белья на поезд, который ночью уходил в Москву. Этот решительный шаг стоил нам потери всех денег.

Но реализация даже этого простенького желания стала возможной только после долгого выяснения отношений с соавтором. Саша предложил на имеющиеся деньги пожить в Таллине, потом без билета пробраться в Ленинград. «Это просто!» – объяснил он. А из Ленинграда совсем легко на трех электричках бесплатно добраться до Москвы. Я отсчитал половину суммы и отдал ее Зегалю с предложением, чтобы он делал с ними что хочет. «Да, – сказал мне соавтор, – скучно с тобой ездить на отдых».

Нынешнее поколение не знает чувства голода (и ответственности, добавила бы моя мама), а вот мы с Зегалем узнали. В тот день я понял героев прочитанных в детстве книг, ушедших в революционную борьбу за счастье трудового народа. Меня только б позвали в тот вечер на баррикаду, я первым бы там оказался. Я бы сражался за право, чтобы еда досталась всем, не на жизнь, а на смерть. Что может ощущать молодой человек, последний раз утром съевший кусок кильки и кружок вареного яйца, при этом гуляющий целый день по центральным улицам Таллина вдоль кафе с выпирающими наружу взбитыми сливками? Голодные всегда дерутся отчаянно, так как собственная жизнь в тот момент для них никакой ценности не представляет.

Я мечтал: вот сейчас пройдем за угол, а там будут раздавать прохожим бутерброды! Чувствительный Саша примирительно сказал: «А ты хорошо стал выглядеть, тебе подходит легкая худоба». Навстречу шли исключительно толстые, довольные люди с сытой усмешкой, при этом поглощающие яблоки, булочки, мороженое…

– Так! – Сашка встал в стойку. Перед нами вражеским лагерем раскинулась столовая самообслуживания. – Дай три копейки!

Я выдал требуемую сумму, незначительную даже при нашем нищенском положении.

Саша, как разведчик, получивший легенду, отправился выполнять задание. Единственное, что он мог купить, это круглую пресную маленькую булочку, оторвав ее от упакованных наподобие пулеметной ленты в целлофан собратьев. Но зачем для этого надо становиться в получасовую очередь, я никак не мог понять, тем более он отгородился от нее невесть откуда взявшейся газетой «Советская Эстония».

Вернулся Сашка не только с трехкопеечной булочкой, которую пытался разломать пополам; когда это ему не удалось, большую часть булочки он оставил себе. Как я и предполагал, прикрывшись газетой, он спер с прилавка две бутылочки сливок.

– Завтрак на траве, – сказал я, когда мы уселись на газоне.

– А теперь, как в оригинале, посадим рядом двух голеньких девочек, – отозвался Сашка, доставая из-под полы две маленькие бутылочки, которые в этот момент выглядели куда желаннее, чем настоящие девчонки, даже голые.

– Слушай, у меня есть идея… – сказал Сашка, отрываясь от бутылки, оставившей седые усы на его круглой загорелой физиономии.

Мне сразу сделалось скучно, и я лег на куртку, держа бутылку над открытым ртом, чтобы все, до последней капли, перетекло из нее в меня.

На город уже наползли августовские сумерки. Мы встали с газона и отправились убивать время до поезда, гуляя по центру. Первыми, кого мы встретили на вечерней улице с характерным названием Выйномет (Освобождения), были Витя Косых и Миша Метелкин, знаменитые «неуловимые мстители», наши приятели благодаря Ленке. Витя снимался с ней вместе в фильме «Звонят, откройте дверь».

Витя с Мишей ели мороженое, скорее даже не ели, а жрали, целиком отдавшись этому процессу.

– Привет, – оторвался от эскимо Косых, а интеллигентный Метелкин махнул головой.

…Через полгода мне придется выяснять с Витькой отношения, когда он решил приударить за Леной. Я честно его предупредил, что превращу в инвалида, неспособного залезть на лошадь. Косых испугался и в знак примирения пригласил нас с Леной в манеж погранучилища, где он тренировался. Так я узнал, что в самом центре Москвы, у Белорусского вокзала, есть настоящий конный манеж с конюшней. Несмотря на суровую надпись на вывеске – «КГБ» (именно к этому заведению относились погранвойска), Витя безо всяких документов провел нас на закрытую территорию. Популярность у него была огромная…

– Что делаете? – спросил Косых.

– Гуляем, – хором ответили мы.

– Приходите через пару часов на съемку, – сквозь мороженое сказал Витька. – Потом пойдем к нам в гостиницу. У нас вечером будут такие девчонки!

Миша, поправив очки, подтверждающе кивнул…

Я хотел одолжить у Витьки десятку, но раздумал. Интуиция.

Пошлявшись еще немного по центру города размером с чайное блюдце, мы пришли на место, указанное Косых. Там уже собралась приличная толпа, которая окружила съемочную площадку. На площадке стояли старинный автомобиль и одинокий стул. На парусиновой спинке стула было написано «Кеосаян». Мы с Сашей устроились на бордюре тротуара позади стула. Прошел час, на площадке никто не появился, только проехала поливальная машина. Еще через час поливалка проехала в обратную сторону, а спустя минут сорок в старинном автомобиле оказались Копелян и Джигарханян в роли пассажиров и сам Кеосаян в роли водителя авто, одетый по моде двадцатых, в очках и крагах. Рядом со мной на бордюре устроилась девушка, которая восторженно смотрела даже на осветителей, включивших огромные приборы, так как уже сильно стемнело. Машина, управляемая Кеосаяном, проехала метров тридцать вперед. Потом ее руками толкнули на прежнее место, и снова по улице поехала поливалка. Кеосаян прямо с водительского кресла устроил короткое совещание со съемочной группой, после чего милиционеры стали отодвигать зрителей. Когда очередь дошла до нас, я сказал милиционеру, махнув рукой в сторону девушки: «Она со мной». Сержант козырнул и начал отодвигать остальных. Девушка впилась в меня взглядом, как солдат-первогодок в командира роты. Она была способна выполнить любое мое поручение, но меня больше всего волновала подстава, которую устроил нам Косых. Старинное авто, заполненное заслуженными армянами, еще раз съездило туда и обратно, на этом съемка закончилась. Мы пошли на вокзал; через час уходил наш поезд, а нам еще надо было забрать свои сумки из камеры хранения.

В купе плацкартного вагона с нами оказались две девушки. Выяснилось, что еды у них нет, а сами они только-только поступили в городе Тарту в местный университет и возвращались домой, в Рязань, через Москву. Самое интересное, что поступили они на факультет, где преподавали только на эстонском языке. Я расстелил на верхней полке полосатый матрас и полез наверх, не раздеваясь. Зегаль и рязанско-эстонские студентки остались внизу. Уснул я под их хихиканье, шлепки, щипание и мычание…

Ранним утром мы стояли около дежурной на входе в метро «Комсомольская». Я с гордо поднятой головой, как у героя картины «Коммунист на допросе», а Саша жалобно канючил: «Тетенька, пустите нас, пожалуйста! Тетенька, у нас денег совсем нету!» Никогда еще мое кавказское самолюбие не было так сильно ущемлено.

Люди в те времена были добрее, чем сейчас. В метро нас пустили. Мне добираться было недалеко, до «Лермонтовской», бывшей и нынешней станции «Красные ворота». Сашке значительно дальше, с пересадкой, до «Речного вокзала», а там в гетто, на Фестивальную.

– В час дня в институте, – тоном, не требующим обсуждения, выкрикнул Зегаль. – Там что-нибудь придумаем по поводу сценария, – и заскочил в вагон отправляющегося поезда. Я поехал к Окуням на Новую Басманную одалживать деньги до конца месяца.

Соображая, чем заполнить августовскую жизнь до начала занятий, мы с Сашей спустились по Кузнецкому мосту, перешли Неглинку и вышли на Петровку. Любая история заканчивается там, где начиналась. Еще на углу Кузнецкого я заметил в скверике на углу проезда Художественного театра (прежде и ныне Камергерский) белый торс. Теперь на этом месте построили непонятный «Берлинский дом», а раньше здесь находился маленький садик, перевалочный пункт от Петровского пассажа к ЦУМу. В садике на скамейке загорал полуголый Витька Проклов. Находиться в таком виде на улицах столицы было делом совершенно невозможным. Поэтому, несмотря на перегруженность скамеек целомудренными гостями Москвы, устроившими привал перед штурмом магазина, вокруг Витьки образовалась заметная пустота.

Проклов сидел, повернув гордый профиль с пробором и длинным носом в сторону солнца, поэтому видеть нас не мог. Лет через десять наш друг скульптор Алик Цигаль вылепит бюст Вити в точно такой же позе, но одетым, и назовет его «Портрет архитектора Виктора Проклова», хотя Витя ни одного дня архитектором не работал. Тем самым Цигаль сделал нашего товарища в далекой перспективе самым знаменитым из всего нашего поколения. Отлитый из бронзы Витькин бюст у Цигаля купила Третьяковка. Пройдут эпохи. Забудут певца Петю Налича, следовательно, и его папу Андрюшу, забудут даже бабушку моей внучки, известную актрису Елену Проклову. Я не говорю об остальных членах команды КВН, включая Любимова-Пронькина, уже с треском снятого с номенклатурной должности. Может, к тому времени и Центральный округ столицы переименуют, но Витин бюст навсегда останется в Третьяковской галерее, как, например, Ника Самофракийская в Лувре.

…Зегаль не выдержал, подкрался к Проклову и на ухо нежно так ему сказал: «Нарушаете, гражданин». И тут же, стянув рубашку, уселся рядом.

– Ребята! – со слезой в голосе закричал Витя. – Как я вас ждал!

Оказывается, этим летом Витя потерпел такой же крах, что и мы с Зегалем. Судьба его тоже разлучила с любимой девушкой…

Рыжая Наташа Гулякина с фарфоровым личиком, глазами навыкате и носом с горбинкой была самой главной любовью в Витиной жизни. Говорила она, растягивая слова, поскольку училась в том же классе художественной школы, что и Маша Каганович. Маша так гундяво лепетала с детства и невольно приучила всех своих одноклассниц с той же интонацией произносить даже самые обычные слова. Значительно позже я узнал, что именно так разговаривают выпускники Оксфорда и Кембриджа. Вероятно, Каганович это было известно с рождения. В гулякинских устах эта тянучка получалась необыкновенно сладкой, что трогало сентиментального Витюшу до слез. Я Наташе не доверял исключительно из-за ее фамилии. К сожалению, мои подозрения оправдались. Наташа морочила голову не одному Вите, а в итоге этим летом уехала в Эквадор со своим эквадорским однокурсником. Там, в эквадорской сельве или пампе, не знаю, как правильно, ее следы для нас окончательно потерялись. Но Витька грустил еще долго, месяца четыре.

– Ребята, – повторил счастливый Витюша, – какие вы молодцы, что вернулись, как я соскучился! Знаете что, бабки Ира и Надя в Москве, родители с Ленкой в Гаграх, на даче один дед. Поехали, будем всю ночь кататься на «Виллисе».

Мы довольные растянулись на скамейке. Даже я снял рубашку. Жизнь входила в привычную колею.


Часть III
ИГРА

Кто главный враг муравья?

Неорганизованность

Команда КВН возникла в Архитектурном институте не на пустом месте. На четвертом курсе мы устроили капустник, как нам тогда казалось, ужасно смелый, – сейчас, глядя на него спустя сорок лет и после всех потрясений, пережитых страной, понимаешь, что он получился вполне дистиллированный. Моя роль в представлении заключалась в том, что я выходил на сцену (напомню, что носил густые усы) в кепке-аэродроме и сокрушенно говорил с сильным бакинским акцентом: «Тяжелый удар, да, нанесло правительство по кавказским студентам! Золото, вай, не могу, сейчас заплачу, подорожало на целых тридцать процентов! А стипендия, ара, какая была, такая и осталась!» Мне казалось это очень смешным, но зал, по-моему, расценил эту фразу не как шутку, а как действительное горе и страшную обиду на советскую власть.

Одновременно с золотом подорожал чуть ли не вдвое и кофе, но на этот счет в капустнике никто не проезжался, хотя анекдотов сразу родилось множество. Самый популярный: «Гости стучатся в дверь. За дверью тишина. Гости в задумчивости: “То ли дома нет, то ли кофе пьют”».

Основными действующими лицами капустника были Андрей Тилевич и Саша Зегаль. Когда мы готовились к капустнику, ректор института академик архитектуры Иван Сергеевич Николаев улетел в командировку в Камбоджу. Тогда подобная поездка казалась вызовом здравому смыслу, и поэтому Андрей и Саша придумали следующую репризу. Недавно в общежитии справляли свадьбу, и эти шутники, вспомнив о таком важном событии, от имени ректора написали приветственную телеграмму молодоженам, якобы присланную из столицы Камбоджи города Пномпеня, что при озвучивании выглядело совсем по-идиотски. Когда Зегаль и Тилевич для зачтения телеграммы выскочил на сцену, то первый, кого они увидели, был неожиданно вернувшийся из командировки благообразный румяный ректор с седой щеточкой усов, автор конструктивистского Дома коммуны напротив Донского крематория. От нервного стресса, который возник при виде материализовавшегося «автора телеграммы», после зачтения поздравления Тилевич объявил подписанта: «Проректор Николаев!» Зал замер. Артисты в ужасе разбежались.

После капустника профессор Николаев пригласил нас к себе в кабинет. Мы шли, как на казнь. Но он сказал, что любит и ценит шутку, сам близок к искусству (!), поскольку три года учился в консерватории (!).

Через месяц его сняли. Получилось, что мы невольно в игривой форме объявили о скорой отставке академика. Новый ректор не мог не быть нам благодарен. Им, как я уже говорил, оказался мой преподаватель архитектурного проектирования Юрий Николаевич Соколов. До встречи с нами он много лет работал в Нью-Йорке в ООН. И скорее всего с полученной после Америки временной должности рядового преподавателя присматривался, как разведчик в тылу врага, к основному месту работы. Хотя для сохранения исторической правды следует заметить, что последний год перед ректорством Юрий Николаевич прослужил проректором по науке. Все как по легенде.

Роль нового ректора в истории нашего КВНа оказалась двоякой. Сначала исключительно благодаря его поддержке мы мгновенно создали команду, но всего через пару месяцев с такой же скоростью Юрий Николаевич нас и прикрыл. Никаких претензий и обид к нему я не испытывал и не испытываю, он мой учитель, и не только в архитектурном проектировании. КВН был всего лишь страничкой в наших биографиях. Смешной, но не трагической.

И пусть мы жили в советские времена, но они уже были вполне вегетарианские. Чтобы испортить себе характеристику (по-нынешнему – резюме), не говоря уже жизнь, полагалось совершать поступки куда более значительные, чем двусмысленно шутить на сцене или читать между лекциями и даже на лекциях «Доктора Живаго».

Наступило первое сентября. День, когда мы должны были сдать свой сценарий в молодежную редакцию. Я позвонил кому-то из редакторов КВН и выпросил еще десять дней. Отступать было некуда. Не испытывая никаких комплексов по поводу собственного бессилия, мы попросили помощи у тогда молодого, а теперь уже отметившего 75-летие, преподавателя с кафедры градостроения Станислава Алексеевича Садовского. Стас носил густую бороду небольшой лопатой и был похож на депутата Государственной думы, еще той, до Октябрьского переворота. Разговаривая, он задирал вверх голову, и линия бороды оказывалась почти параллельной линии пола. Садовский был человеком с творческой интуицией, которой мы сильно доверяли. Со Стасом мы обсуждали новые фильмы и книги. Выслушав нашу с Зегалем слезную просьбу и глядя поверх наших голов, Стас сказал, что он не специалист по части капустников, и рекомендовал нам Мишу Папкова и Влада Минченко, преподавателей с кафедры рисунка. Михаил Михайлович прославился легендарной ролью коровы на одном из вечеров в Архитектурном, в данном случае целинном капустнике.

…Тут мы сделаем отступление из семидесятого в середину пятидесятых.

Миша изображал корову следующим образом. За занавесом происходил процесс якобы дойки со стуком ведер и звоном струи, а в зал бессмысленными коровьими глазами смотрел, просунув голову в щель между половинками занавеса, Папков, при этом делая вид, что жует жвачку. Пауза длилась бесконечно. МХАТу такое не снилось. Зрители сползали со стульев на пол, лежали на полу, а Миша продолжал их равнодушно разглядывать, иногда делая вид, что слегка взбрыкнул…

Как водится, Миша после нашего исторического обращения, которое произошло в пивной под кодовым названием «Полгоры» (поскольку она располагалась точно в середине горбатого Сандуновского переулка, разграничивающего Сандуновские бани и угол Архитектурного, между улицей Жданова вверху и Неглинной внизу), начал с баек. Он вспомнил, что у них в институте тоже была театрализованная группа, которая называлась «Сплошняк», куда входил и Леша Козлов, будущий знаменитый саксофонист, тот самый, что «Козел на саксе»: «В 309-й аудитории мы разучивали с Лешей на четыре голоса какую-нибудь джазовую вещичку»… Это в середине пятидесятых! Руководил «Сплошняком» (специфическое выражение, существующее только в Архитектурном институте и означающее академические часы «сплошного проектирования», – то есть другие предметы в этот день в расписание не ставили) будущая архитектурная звезда Алексей Гутнов, главный автор научной группы НЭРО, знаменитой своими градостроительными идеями. Расцвет «Сплошняка» пришелся на Международный фестиваль молодежи и студентов. Так что наш КВН начала семидесятых был прямым наследником движения середины пятидесятых.

Но и поколение Папкова тоже уходило корнями в прошлое. Если отсчитать еще пятнадцать лет, то началом «капустного» движения можно считать выступление Архитектурного на первомайской демонстрации в конце тридцатых. К ней студенты соорудили из деревянных конструкций с натянутым полотном расписанный во всех географических подробностях шестиметровый земной шар. Затем из папье-маше склеили и покрасили в черный цвет цепи, которыми опоясали этот шар. Следующий этап получился самый трудный. Необходимо было отыскать в Архитектурном атлетически сложенного молодого человека с рельефной мускулатурой. С трудом, но преодолели и эту проблему.

Наконец, по Красной площади мимо мавзолея не меньше трех десятков студентов с каждой стороны потащили на себе перекладины-подпорки, на которые взгромоздили эту художественную конструкцию с венчающим ее рабочим-молотобойцем, который должен был разбивать опоясывающие мир цепи проклятого капитализма. Молот атлету вручили настоящий, чтобы мускулатура играла сильнее…

Увидев на трибуне всех вождей, да еще живьем, «молотобоец» впал в такой раж, что изо всей силы хрястнул по цепям из папье-маше, при этом еще и проломив деревянный шпангоут шара. Пролетев с диким криком шесть метров, как с крыши двухэтажного дома, атлет-пролетарий врезался изнутри в район Южного полюса и сломал ногу. От страшной боли он завопил еще сильнее. Вожди нахмурились, им не понравился такой исход борьбы с капитализмом. Самый главный вождь даже погрозил пальцем, что в то время означало расстрел без суда и следствия в худшем случае, в лучшем – тот же расстрел, но со следствием и судом. Молот мог рассматриваться не как орудие борьбы за светлое будущее, а как оружие для теракта, например, на товарища Кагановича.

Студенты, как рабы, несущие носилки с фараоном, побежали к Васильевскому спуску. Из шара продолжали раздаваться вопли «молотобойца». Странно, но никого даже не арестовали. Это, с одной стороны, должно было нас, наследников архитектурного перфоманса, вдохновлять, но, с другой, имея, как сейчас говорят, такой бэкграунд, заранее можно было догадаться, что из нашей затеи ничего хорошего не получится.

В конце концов мы все же сели писать сценарий в кафе «Московское» на улице Горького, взяв в компанию Игоря Лихтерова. И это было тем самым определяющим поступком, который не дал нам опозориться. Именно Игорь стал интеллектуальным вдохновителем команды. Лихтеров приехал в Москву из Одессы (а откуда еще!) и учился в одной группе с Зегалем. Но потом, взяв академический отпуск, на год от нас отстал.

Почему мы для написания пяти страниц выбирали то курорты, то кафе, объясняется, скорее всего, увлечением западными писателями – от Хемингуэя до Ремарка, или наоборот. Нам неосознанно очень хотелось быть похожими на этих свободных людей, пишущих ясно и коротко. Правда, Саша определил, что наш будущий сценарий по стилистике должен быть похожим на фильм Ролана Быкова «Айболит-66». Как сказал Зегаль, надо, чтобы, с одной стороны, в нем были усмешка и легкость, а с другой – содержательность. Дай такое задание наемному литератору, профюмористу, он с ума сойдет. Не могу сказать, что эта идея казалась мне привлекательной, но, подозревая, что до таких высот мы в своем творчестве вряд ли сможем подняться, я решил с Зегалем не спорить.

Выяснилось, что шутки, которые нам очень нравились и которые рождались вроде бы сами по себе в процессе трепа, когда садишься их специально придумывать, никак не удаются. Моментально наступает внутренняя немота. Мы могли собраться для работы в свободной аудитории, у кого-то дома, что впоследствии и произошло, наконец в читальном зале институтской библиотеки. Но нас упорно тянуло в общепит. В то время тихие кафе, впрочем и не тихие тоже, в центре Москвы легко было пересчитать по пальцам, предположим, четырех рук. Но нам полагалось найти что-то в шаговой доступности от института, поскольку от учебы нас никто не освобождал. Пивные категорически не подходили: атмосфера в них не настраивала на создание художественного произведения, хотя люди там собирались сплошь веселые, а иногда и находчивые (см. часть I). О ресторанах, по вполне понятным причинам, говорить не приходилось. Кавказским студентом я был один и то, если смотреть правде в глаза, из гордого, но бедного княжеского рода. Существовал запасной вариант – кафе «Альфа» в Столешникове, но он держался на крайний случай. Почему, я сейчас объясню.

Столешников переулок, возможно, самая короткая улица в Москве, вместил немалый отрезок моей биографии. Как известно, Столешников поднимается от конца Петровки до пересечения с Большой Дмитровкой и заканчивается, упираясь в Тверскую. Я не собираюсь заниматься ни краеведческим, ни архитектурным исследованием этого исторического уголка столицы, а строго по теме обозначу на нем только те точки, с которыми связана моя жизнь.

У самого начала Столешникова, можно сказать, еще на Петровке, существовал магазин польских товаров «Ванда», а под магазином – знаменитый общественный туалет, в котором торговали косметикой и шмотками фарцовщики, о чем я уже упоминал. Мой первый контакт со Столешниковым случился именно в «Ванде», где я, пятнадцатилетний бакинский школьник, приехав на зимние каникулы в Москву, купил за тринадцать рублей польский чемоданчик из синтетики в мелкую бело-коричневую полоску. Этим чемоданом я очень гордился. Сейчас бы постеснялся его держать даже на балконе. От мелкой ряби он, казалось, светился даже в темноте.

Если идти в сторону Тверской, то есть улицы Горького, по левой стороне переулка, то там, где сейчас пятизвездочный отель, когда-то располагалось скромное кафе «Красный мак». По-моему еще второкурсником я попал с бакинским товарищем на второй этаж этого дома, в большую коммунальную квартиру, где две девушки собирались вместе с нами отметить Седьмое ноября – день Великой Октябрьской революции. Причем не просто праздник, а грандиозный юбилей – 50 лет Великого Октября, который, правда, первые десять лет, можно сказать, официально назывался Октябрьским переворотом. Вся страна задыхалась от восторга, на страницы газет и на телевидение вытащили всех чудом не расстрелянных в 1937-м старых большевиков. Подозреваю, что не только у нас четверых этот торжественный революционный праздник отчего-то превратился в обычную попойку, как сейчас говорят, с элементами секса. Впрочем, это сочетание вполне подходило к святому дню. Правда, девушка, что предназначалась вроде бы мне, совершенно не рассчитала свои возможности. Когда мы уже разделись и устроились с ней на огромной, явно родительской, семейной кровати, она, зажав рот руками, голая выскочила на кухню. Спустя почти полвека я делаю из этого вывод, что, наверное, квартира была не коммунальная, а скорее всего, судя по закоулкам, ее «выгрызли» из общей жилплощади. Девушки все же были не того класса, чтобы жить в самом центре в отдельной квартире.

Не знаю, зачем я, натянув трусы, отправился вслед за ней. Где на тот момент оказался мой приятель с другой девушкой, точно не помню. Но поскольку он был романтик, доказательством чего служит тот факт, что с Витей Прокловым они пили при свечах весь вечер две бутылки кока-колы, скорее всего он отправился смотреть грандиозный салют на Красной площади. В принципе, нормальное желание после четырех бутылок портвейна «Агдам» и шести на всех берлинских печений, тогда очень популярных. Откуда появился «Агдам», память не зафиксировала. Печенье было куплено нами в ресторане гостиницы «Берлин», ныне Савой», как праздничная закуска.

На маленькой кухне девушка, повернувшись ко мне спиной и наклонившись над полукруглой железной раковиной, приняла довольно соблазнительную позу. Как любому молодому бакинцу, мне стоило огромных трудов сразу не броситься на жертву при открытии такой перспективы. Сдерживало прежде всего то, что ее все время тошнило. Она, не поднимая головы, периодически открывала здоровый латунный кран, умывалась и пила воду в ожидании очередных судорог. Это продолжалось довольно долго, и в конце концов мы оба не выдержали, тем более что она всячески знаками, по-прежнему не поднимая и не поворачивая головы, показывала мне, что совсем не против совмещать приятное с вынужденным…

Как в плохом кино, в тот самый момент, когда наши интимные отношения достигли пика (так, по-моему, пишут в женских романах), около Большого театра загрохотали салютные пушки…

Лет через двадцать я пришел с дочкой в приемную комиссию архитектурного института. Ребенок сдавал документы. И вдруг тетка, которая их принимала, восторженно закричала: «Виталик! Ты что, меня не узнаешь?» Я смущенно закивал головой в разные стороны, пытаясь тем самым показать, что вот уже почти узнал, но какой-то детальки или штриха не хватает, чтобы раскрыть объятья. «Виталик, – укоризненно сказала она, – как ты мог забыть, ты же у меня в Столешникове справлял Седьмое ноября!» Недостающий фрагмент сразу вызвал давно изгнанную из памяти позорную страницу биографии. «Это ты! Не может быть! А ведь ты совсем не изменилась!» – как можно радостнее отозвался я, понимая, что имя не вспомню никогда, поскольку и в тот вечер его толком не запомнил.

– Неужели не изменилась? – кокетливо спросила моя праздничная подруга из 50-й юбилейной годовщины Великого Октября.

– Конечно, нет! – бодро отозвался я. – Это у меня уже склероз.

А что я мог еще сказать, если в моей памяти остался только ее вид сзади? Было бы странно для подтверждения правдивости своих слов попросить ее встать в том же виде и в ту же позу!

Надо заметить, что во время приемных экзаменов она носилась с моей дочкой, как с самым дорогим в ее жизни существом.

Если дальше идти по той же стороне переулка, то после фирменного магазина «Табак» и следующего за ним ювелирного жил наш друг Володя Трацевский по бесхитростному прозвищу Трац. Он был приятелем Саши с детских лет, и подозреваю, что с крыши углового дома, где провел счастливое детство Зегаль, на прохожих они писали вместе.

…Начало лета. Мы оканчиваем четвертый курс. Окна квартиры Траца на первом этаже выходят прямо на магазин «Русские вина», где, строго говоря, кроме водки ничего другого продаваться не должно. Внизу под окнами пузатый майор милиции пытается вскрыть «Волгу», судя по номерам, частную. Рядом сразу останавливается пара зевак. Через какое-то время они притягивают к себе еще несколько человек. Проходит минут пять, и «Волга» с милиционером уже окружена небольшой толпой. Несмотря на отсутствие демократии и свободы слова, толпа начинает волноваться. Из задних рядов кричат: «А ордер у тебя имеется?» Кто-то громко говорит: «Милицейский произвол». Майор, не поднимая головы и не отвечая, пыхтит над замком, подбирая ключи. Страсти от этого накаляются еще больше. «Надо дежурному по городу звонить!» – раздается призыв. Бурное обсуждение распоясавшейся вконец милиции. Революционная ситуация почти созрела, несмотря на то, что собственная «Волга» – символ богатства, что явно не имеет никакого отношения к правдолюбцам. Хотел бы я сейчас увидеть такую защиту народом «Бентли» олигарха. Осталось, как говорится, проскочить искре – и взрыв! Вместо этого из магазина выходит молодая блондинистая дамочка с челкой, в узкой черной юбке и прозрачной блузке, с ярко накрашенным ртом и вальяжно говорит: «В чем дело, товарищи? Я попросила товарища милиционера помочь мне открыть дверцу. У меня заклинил замок». Толпа беззвучно растекается в течение секунды, а дамочка, соблазнительно сияя коленками в тонких капроновых чулках, стоит уже рядом с майором. Тот, красный и потный, по-прежнему не поднимает головы…

Стемнело, Столешников опустел. Трац достает скрипку и начинает играть у открытого окна. От уже известного «Красного мака», то есть метрах в ста от его окна, раздается интеллигентный крик: «Володя, перестань!» По переулку идет мама Траца, музыкальный редактор на радио. Когда она доходит до дома, то еще с улицы говорит: «Я никогда не слышала, чтобы так фальшиво играли. У меня даже зубы заболели».

Трац растит лайку и всех заставляет давать ей кусок хлеба, щедро намазанный горчицей, чтобы отучить собаку брать еду из чужих рук. Лайка лопает горчицу с таким удовольствием, что даже завидно…

Если дойти до угла Столешникова с Пушкинской (Большой Дмитровки) и перейти на другую сторону, то перед вами окажется лестница, ведущая вниз, в подвал, где находится пивная, прозванная постоянными посетителями «Ямой», о которой уже было подробно рассказано. На другом углу – Институт марксизма-ленинизма с металлическими барельефами трех отцов-основателей. Фундаментальная пристройка, где висят на пилонах бетонные кубы с этими портретами, явно возникла после развенчания «культа», поскольку места для четвертого барельефа не предусмотрено. Почти библейский сюжет, где роль лидера опять у еврея, а ближайшие соратники (Петр и Павел – Фридрих и Владимир) не римлянин и грек, а немец и русский, состоящий еще из калмыка и швейцарского еврея, что делает его происхождение почти безупречным.

Перейдя от суперидеологического института обратно через Дмитровку и начав заново отмерять ногами теперь уже другую сторону Столешникова, сразу же оказываешься перед домом, где внизу магазин «Меха», а на третьем этаже жил наш соученик и член команды КВН Лёня Шошенский, внук уже упомянутого модного писателя Ефима Зозули, погибшего под Ржевом в 1942-м. Дедушка Зозуля находился в обширной переписке со всеми литературными звездами того времени: Кольцовым, Олешей, Маяковским… Не знаю зачем, но он складывал ответные записки от своих великих современников типа: «В ресторан сегодня не пойду…». Тем самым он копил внуку средства на американскую жизнь, поскольку в один из моих приездов в Нью-Йорк я застал Лёню в подготовке к выбрасыванию на рынок этих ценнейших артефактов.

Над Шошенскими в этом доме обитал писатель, автор популярной в пятидесятые книги «Суворов». С писателем, имени которого никто не помнит, связана такая легенда…

Существует нелепое мнение, будто Сталин успевал прочесть все книги в рукописи, перед тем как их отдавали в печать. Нетрудно посчитать, что даже при том скудно издаваемом перечне названий, исключая, конечно, «Справочник агронома» или «Уроки для механика дизельных установок», и даже без учета времени, потраченного на злодейство и унижение верных соратников, а попутно на управление государством, гениальному семинаристу вряд ли хватило бы в сутках всех 24 часов на прочтение хотя бы годового репертуара «Политиздата».

Но миф о гениальности вождя ничем не заглушить.

Так вот, сосед Шошенского, когда Лёня еще лежал в колыбели или ползал в бумазейных ползунках, сдал в издательство книгу с коротким названием «Суворов». Тогда в моде были книги и фильмы, прославляющие русского гения, – «Мусоргский» или, например, «Адмирал Ушаков».

Правда, мой товарищ по бакинской школе, сын героя Советского Союза Карен Манукян, как только переехал в Ереван, сразу выяснил, что бабушка у Суворова была армяшка, при том что этот важный факт в книге совершенно не был отражен. Потому и выпало из истории обращение светлейшего князя Потемкина к будущему генералиссимусу – «армяншка». Заодно Карен, или его новые земляки, посчитали, что в процентном отношении количество Героев Советского Союза у армян было самое большое среди всех наций и народностей СССР. Про Д’Артаньяна, которого дублировал артист Карапетян, и говорить нечего. Но эти важнейшие вехи истории самой древней цивилизации, увы, к данной книге никакого отношения не имеют.

Через какое-то время автор «Суворова» получил открытку с коротким посланием: такого-то числа в такое-то время позвонить по такому-то телефону. И подпись – Поскребышев. Каждый советский писатель и грамотный читатель знали, что Поскребышев – секретарь Иосифа Виссарионовича Сталина.

Тогда далеко не все советские писатели имели дома телефон. У Шошенского, то есть у его дедушки Ефима Зозули, он, например, имелся, и то, надо думать, поставили его далеко не сразу, иначе Лёнька сидел бы без автографов знаменитостей. У простого русского автора «Суворова» телефона, конечно, не было. Да, еще одна очень важная деталь. В открытке указывалось, что при себе, то есть когда звонишь, необходимо иметь рукопись собственной книги.

Вместо того чтобы пойти позвонить к соседям, автор «Суворова», видимо, не обладая быстротой мышления своего героя, – один бессмысленный переход через Альпы чего стоит! – отправился на улицу к телефону-автомату. Пока он плетется через двор, держа папку подмышкой и не ожидая ничего хорошего от предстоящего разговора, обратим ваше внимание на то, что героев прославляют, как правило, нелепые поступки, от которых порой вреда больше, чем пользы. Пристроив папку с тесемочками, куда были уложены, как сейчас бы сказали, листы А4, на пустую металлическую полку, на которой предполагалось, как в цивилизованных странах, хранить телефонную книгу, он в назначенный час набрал указанный в открытке номер из будки телефона-автомата, стоящего рядом с магазином «Русские вина». Когда в ответ на его звонок подняли трубку и сказали: «Секретариат товарища Сталина», писатель назвал свою забытую ныне фамилию. «С вами сейчас будет говорить Иосиф Виссарионович», – сказали ему, и вот тут автор «Суворова» чуть не потерял сознание. Он стоял в будке, потный и дрожащий, а рядом за дверцей уже выстроилась маленькая очередь из двух-трех человек. Напомним, что история разворачивалась на одном из самых оживленных перекрестков города Москвы. В трубке долго что-то щелкало, потом глухой голос с сильным грузинским акцентом, пропуская всяческое приветствие, сразу сказал: «Откройте страницу двенадцать и во втором абзаце сверху после слов…»

Дрожащий писатель, проделав чудеса ловкости, сумел открыть папку, достать вечное перо, как голос в трубке уже произнес: «А тэпэр откройте страницу тридцать семь…»

В стекло дверцы автомата постучали пятнадцатикопеечной монетой. Поскольку у писателя свободно могла двигаться только голова, он ею кивнул, давая понять, что видит растущую очередь…

Еще и трети рукописи не было пройдено, а народ уже бесновался около будки, на которой через трафарет была нанесена надпись: «Разговор не более трех минут». Автор «Суворова» не нашел ничего лучше, как высунуть наружу голову и закричать: «Тише, товарищи, я разговариваю с товарищем Сталиным!» Озверевшая от такой наглости очередь ринулась выдирать писателя из будки. Последнее, что он успел прокричать в трубку: «Иосиф Виссарионович, у меня дома нет телефона, звоню из автомата, но тут очередь! Не дают говорить!» С последними словами его выбросили на улицу, а следом и папку с тесемочками. В сильной ажитации писатель собрал с тротуара и сложил в папку свою рукопись. Затем, к гадалке не ходи, направился в магазин «Русские вина». Даже не выпив, он уже на подгибающихся ногах с бутылкой в кармане вполз в свой двор и, увидев в нем зеленую военную машину и солдат в форме МГБ, даже успокоился, что не придется трястись до ночи. По широкой лестнице он поднялся на свой этаж, подсознательно отмечая по солдату на каждой площадке. Дверь в его квартиру была открыта настежь. В коммунальном коридоре стояла непривычная тишина, и кроме очередного солдата в нем никого не было. Открытой оказалась и дверь в его комнату. Автор «Суворова» выдохнул из легких последний воздух свободы и взошел на свою жилплощадь, как на Голгофу. Посреди комнаты возвышался золотопогонный офицер, который протягивал ему трубку полевого телефона. Писатель автоматически прижал ее к уху и сразу, без паузы услышал: «А тэперь откройте сто двенадцатую страницу и после слов…»

Легенда заканчивается тем, что на следующий день автору «Суворова» поставили в комнате постоянный телефон и убрали с лестницы солдат, которые все это время держали в руках телефонный провод так называемой «воздушки». Не прошло и года, как писатель получил Сталинскую премию второй степени. Получил бы и первой, но, наверное, соавтору неудобно было так себя возвеличивать. Все же знают, каким скромным человеком он был, генацвале!

Выйдя из арки дома Шошенского и пройдя «Русские вина», можно было зайти в кафе «Арфа». Тоже знаковое место. С первого по четвертый курс я регулярно в нем просиживал вечера.

Однажды в начале зимы я пришел в «Арфу» вместе с Зегалем. Увидев Сашу, бессменный швейцар «Арфы» Михалыч поморщился. Еще не существовало такое понятие, как «служба безопасности», и охрану в Москве осуществляли не молодые люди из провинциальных городов Центральной России, а пожилые отставники-офицеры, как правило, живущие рядом с охраняемым объектом. Поскольку детство Зегаля прошло именно в этом переулке, Михалыч прекрасно знал о неоднократных выходках Саши, недостойных порядочного пионера, а теперь комсомольца.

– Опять приперлись, – отметил наше появление Михалыч.

– Не обращай внимания, – тихо сказал мне Саша, но так, чтобы швейцар слышал. – У него мания преследования, но в сущности он безобидный старик.

Зверское выражение лица Михалыча, напоминающего городового из революционных фильмов, говорило о том, что он страдает скорее манией нападения, если такая существует.

Забегая вперед лет на пятнадцать, вспомню историю, характерную для московского швейцарства. Я оказался невольным свидетелем выяснения отношений в доме родителей прославленной советской фигуристки Ирины Родниной, куда попал с ней вместе по каким-то корреспондентским делам, скорее всего в поисках ее детской фотографии.

Отец Родниной, полковник в отставке, Константин Алексеевич, был со мной хорошо знаком, поэтому пожаловался: «Вот Юля (жена) и Ирина меня ругают, что я устроился швейцаром в гостиницу “Юность”. Говорят, непрестижно! – по складам произнес невысокий, но с офицерской выправкой, Ирин папа. – А ты сам посуди, чего тут непрестижного: двое суток отработал, трое – на рыбалке!» Мама Иры Юлия Сергеевна презрительно скривила губы. Ира просто сжимала кулаки, но против папы выступать явно боялась.

Спустя пару месяцев мне рассказали, как мой товарищ, популярный тогда фигурист Юрий Овчинников, ломился ночью в гостиницу, а швейцар его туда не пускал. Оскорбленный Юра вскинул голову и гордо сказал: «Вы что, меня не узнаете? Я – Юрий Овчинников!» На что швейцар ему ответил: «Нет, Юра, это ты меня не узнаешь! Я – папа Иры Родниной».

Пожилая официантка тетя Таня и барменша толстая Маргарита смотрели на нас с плохо скрываемым презрением. Нас обслуживала худая рыжая игривая Инна. Кружевной белый фартучек и небольшой накрахмаленный кокошник (обязательная форма официанток всех тогдашних кафе и ресторанов, отличался только цвет платья) на Инне смотрелись вполне кокетливо. Но тетя Таня и Маргарита выглядели в них довольно нелепо. Правда, в советской действительности глаз и не к тому примыливался.

От большого ума я умудрился привести в «Арфу» маму во время ее очередного приезда в Москву, и, увидев мои запанибратские отношения с официанткой, она страшно напряглась.

– По-моему, нам здесь не рады? – спросил Саша у Инны.

Та неопределенно пожала плечами: мол, сами понимаете…

Причину такого приема Саша прекрасно знал и мне уже давно проболтался, хотя явно собирался скрыть эту историю.

За две недели до нашего прихода Саша и Женя Любимов познакомились в «Арфе» с двумя симпатичными девицами. Изображая страсть, Саша даже откусил у одной из них на кофте маленькую пуговицу, ту, что застегивается сзади на шее. Потрясенные таким ухаживанием, девицы не отказались, чтобы интеллигентные студенты-архитекторы сопровождали их до дома. Они снимали комнату на самом краю Москвы, в конце Алтуфьевского шоссе. Доехать туда поздно вечером еще было реально, но вернуться обратно – невозможно. Вместо того чтобы, проводив девушек и поцеловавшись с ними в подъезде, сразу развернуться к последнему автобусу, Любимов и Зегаль, почувствовав легкую добычу, поднялись выпить кофейку. Кофе им налили, но в интиме отказали. Начались бесконечные уговоры. Партия перешла, как говорят шахматисты, в цугцванг, то есть ходов, улучшающих ситуацию, не осталось. Тогда Саша изобразил, что у него начинается сердечный приступ, и со стоном, держась за грудь, повалился на пол. Девушки заохали и стали перетаскивать его на постель. Сдуру он подмигнул гордому Любимову-Пронькину. Но тут Любимова вдруг укусила какая-то муха, он встал, напялил котелок, артистически перекинул через тонкую шею белое кашне (дело происходило зимой), набросил на согнутую руку зонтик-трость и объявил: «Зегаль, хватит унижаться, пошли отсюда!» Саша молча сполз с кровати и поплелся за товарищем.

«Идиот!» – резюмировал свой рассказ Саша. Дальше открывалась позорная страница их биографии. Саша стянул с вешалки свою видавшую виды дубленку и серую солдатскую ушанку без звездочки и вышел следом за Любимовым на площадку пятиэтажки. Первый час ночи, вернуться домой с Алтуфьевки не то что не на чем, но и не на что. А на улице мороз. Женя повесил на оконный шпингалет зонт, котелок и кашне. Под батареей на полу лестничной площадки между третьим и вторым этажами они легли, изогнувшись, «валетом», заняв практически все пространство, если не ошибаюсь, размером по СНИПу – 170х70 см. На окраине живут, как правило, люди простые, на работу они отравляются рано. Матерясь и балансируя, они перешагивали между скрюченными телами крепко спящих будущего известного художника-абстракциониста и главного архитектора Центрального округа столицы. Причем Женины вещи остались в целости и сохранности. Не сперли даже котелок.

Москва, как известно, не Париж, и кафе, в котором можно сидеть часами и писать сценарий, в начале семидесятых было не так просто найти. Как правило, в любую подобную точку общепита вечером стояла очередь. Чтобы попасть в ресторан, приходилось прикладывать ладонь к стеклянной двери, пряча в ней от стоящих рядом купюру от рубля до пятерки. Со стороны очереди деньги были не виды, зато швейцар, одна из самых влиятельных фигур в столичной жизни, взятку отлично видел. «У них стол заказан», – иногда снисходил он с объяснением к редким восклицаниям из покорной очереди.

Поскольку выбор получался крайне ограниченный, мы остановились на кафе «Московском», расположенном по диагонали от Центрального телеграфа, на другой стороне улицы Горького. Немаловажно, что барменом в кафе работала мама Вити Проклова и моя будущая теща Инесса Александровна.

Чтобы наши посиделки не выглядели вызывающими – пара чашек кофе за весь день, – мы брали с собой Витьку. За то, что непутевый сын при деле, да еще и на глазах, нам регулярно доставалось мороженое. Витя сидел расслабленный, тихо улыбался, не вмешиваясь в наши споры. Вероятно, он предвкушал предстоящее угощение. Если нам приносили нормальные порции из трех шариков, иногда политых шоколадом, то перед Витюшей выставляли чуть ли не торт из мороженого, да еще увенчанный маленьким коктейльным зонтиком. По сей день не знаю: что этот зонтик символизирует? Один раз пара, что сидела рядом, спросила у нашей официантки, можно ли им принести такую порцию. Официантка брезгливо на них посмотрела и равнодушно ответила: «Это мороженое – кому надо мороженое». И сразу все стало ясно, вопросов больше не возникало.

Позже, когда к нам присоединились преподаватели Минченко и Папков, мы переехали к Прокловым домой, где сочинять было намного приятнее. Во-первых, у Вити была своя большая комната, во-вторых, Витина бабушка Ирина Михайловна кормила нас либо борщом, либо грибным супом. А сочетание пищи духовной и материальной дает необыкновенные результаты. Рассказы про то, что художник должен был голодным, полная ерунда. Он может им быть только в двух случаях: если пьет и не закусывает, и если психически неустойчив.

Движущей силой в нашем сценическом союзе был, конечно, Игорь Лихтеров. Он имел редкую реакцию на слово. Через сорок лет мы с ним встретились на Таганке, переходили улицу у Дома русского зарубежья имени А. И. Солженицына, и Лихтеров тут же сказал: «Двести лет вмейсте». Самую большую загогулину из всей команды сделала его жизнь. На пятом курсе он женился на киргизской девочке Гале, чья мама служила на исторической родине министром культуры с приложением членства в ЦК и Верховном Совете этой древнейшей полукочевой-полуоседлой республики. Целиком оседлыми киргизы стали всего лишь лет восемьдесят назад, но пока ничего хорошего из этого не получилось. На фоне древней киргизской истории Лихтеров выглядел настоящим интеллектуалом, плюс цэковский паек, что на территории бывшего Советского всегда служило неплохим подспорьем, причем не только материальным, но и моральным. У них с Галей родились две дочки. Но наступили времена, когда киргизский народ остался на месте, а Игорь с киргизской женой и двумя дочерьми откочевал в Израиль. Затем Лихтеров перекочевал в Москву, где открыл с Галей архитектурную мастерскую, перенеся ее из Хайфы. Гумилев-младший, по-моему, называл такое переселение народов пассионарностью.

Поскольку нас больше волнует время, связанное с КВН, то несколько страниц жизни студента Лихтерова точно отражают время, которое я пытаюсь описать.

Неприятности у Лихтерова возникли за два года до КВН, сразу по двум линиям – военной кафедры и КГБ. Начались они с вызова в первый отдел института, где ему вручили повестку явиться туда-то и тогда-то, заодно взяв подписку о неразглашении.

А вызвали его из-за история, которая произошла в Одессе с конца лета 1968 года. В последние дни каникул Игорь с двумя приятелями разбили палатку на песчаной косе километрах в тридцати от города. Абсолютно пустой берег, только солнце и море. Однажды неподалеку остановились два автобуса, полные девушек. Эта троица три дня вообще никого не видела, а тут такой цветник! Оказалось, что остановились для купания ученицы какой-то чешской школы, окончившие двенадцать классов и приехавшие на каникулы в Одессу. У водителя одного из автобусов работал транзистор, по которому они услышал о начале августовских событий в Праге. К этому времени друзья Игоря уже успели сгонять на хутор и притащили канистру домашнего вина. Сам Лихтеров, чем-то похожий на актера Даля, но в очках, хорошо выпивший, попросил прощения у девушек от имени всего советского народа и назвал наших руководителей так, как они того заслуживали. Сопровождали эту чешскую девичью группу парень из МГУ и девушка из одесского обкома комсомола, которая, кстати, была соседкой Лихтерова по коммунальной квартире.

К началу учебного года Игорь вернулся в Москву, естественно, забыв эту историю, но тут его пригласили в КГБ и напомнили про летнее приключение.

Поскольку он ни к какой протестной группе не принадлежал, то и интереса для органов не представлял. Но как от всякого человека, пойманного с компроматом, от него потребовали сотрудничества. Предложили не сразу, а после нескольких вызовов к себе. Как любой советский человек, Игорь ждал, что именно этим все закончится. Как всякий нормальный человек, он стал отказываться. «Вы подумайте…» – «А я смогу закончить институт?» – «А вы подумайте…» Тут Лихтеров понял, что ему грозит исключение, следовательно, армия, а он ее боялся страшно.

Параллельно происходили странные события на военной кафедре. Курс выстраивают на плацу (для этого использовался задний двор института), и подполковник Пятыров, маленького роста, с гладко зачесанными назад черными волосами, начинает расхаживать вдоль строя. Он недавно служил в Западной группе войск и рассказывал нам на занятиях, как чешские дети бросали во время братской помощи в открытые люки советских танков бутылки с зажигательной смесью. Вдруг он набрасывается на Игоря и начинает его душить. «Я знаю, – кричит Пятыров, – это он в меня стрелял!» У Лихтерова были длинные волосы, и, как он утверждал, их ему разрешил носить наш ректор Юрий Николаевич Соколов…

Юрий Николаевич при встрече на американский манер тыкал Лихтерова большим пальцем в живот. Однажды он сказал: «Можешь не ходить в парикмахерскую. Тут на днях приезжает иностранная делегация, я тебя вызову». То есть он подготовил случайную встречу демократов в коридоре. Пару раз именно так и происходило. Ректор, проходя, доброжелательно втыкал в Лихтерова, который был похож на хиппи, палец.

Прошло несколько дней после выходки Пятырова, как Игоря на военной кафедре прямо с контрольной вызывает к себе завкафедрой полковник Кравцов… Причем это было обставлено довольно странно. Преподаватель, который ведет контрольную, объявляет: «Лихтеров, подойдите сюда». Он отвел Игоря к окну. Через стекло Игорь видел вывеску «Пирожковая» напротив института. Начался обед, и там выстроилась очередь. Большинство в ней были девушки. Преподаватель спрашивает: «Как тебе вон та? Хороша!» Игорь отвечает: «Да ничего, и вон та тоже будь здоров». Тут офицер начинает обсуждать девушек, а Лихтеров судорожно думает: «К чему все это?» – «Извините, – говорит он, – я контрольную не успею написать». – «А тебе и не надо писать, тебя завкафедрой ждет». В коридоре он встречает подполковника Петра Макаровича Холодного, которого мы все признавали за нормального человека. Холодный ему на ходу: «Все, что Кравцов тебе скажет, делай, не задумываясь!»

Завкафедрой задает Лихтерову вопрос: «У меня есть студент Лихтеров и преподаватель Пятыров. Одного из них я должен оставить на кафедре. Как ты думаешь, кого?» Игорь отвечает: «Конечно, подполковника Пятырова, у меня звание ниже…» – «Тогда вот тебе направление, и иди на медкомиссию».

Лихтеров тащится на медкомиссию, оттуда его посылают в психушку, где он получает белый билет. А психу, как известно, нечего делать в армии! На последнее свидание в КГБ он пришел, неся с собой, как наградной документ, эту справку. Какой толк от психически больного агента? И КГБ потерял к нему интерес. Так он выскочил сразу из-под двух ударов.

Когда Лихтеров оканчивал институт, на дипломе к нему подошел профессор Николай Николаевич Уллас: «Игорь, вы должны остаться в Москве, в аспирантуре». Но с такой справкой никуда не брали, тем более в аспирантуру. Киргизия оказалась на тот момент единственной страной обетованной, где справка из психдиспансера не мешала карьерному росту.

Влад Минченко придумал нам несколько важнейших фраз, которые выстроили наш «сценарий», то есть привел в порядок кашу, «варившуюся» у нас в головах. Надо было даже не слушать, а видеть, с каким спокойствием он рассказывал убийственный анекдот, который при диком сокращении выглядит так: «Телеграмма в Бухару: “Абрам, ищи полярного летчика Ляпидевского (пропавшего на Северном полюсе), найдешь, не найдешь, высылай два мешка урюка”».

В доме у Вити мы придумали песни, с которыми будем выступать. Нам полагалось исполнить песню в «домашнем задании», а в «приветствии» – выходной марш. Кто из нас больше других вписал в него бессмертных строк, сейчас не определить. Музыку целиком сочинил привлеченный нами к настоящему творчеству студент третьего курса Леня Терлицкий. Звучал этот бодрый выходной марш следующим образом:

Архитектурный институт сегодня в первый раз
Пришел сюда, как карапуз приходит в первый класс.
Прощайте, кубики, мячи, скакалки и волчки.
Мы новички, сегодня нас ждут первые очки.
Как в первый раз идет больной в больницу зуб лечить,
Так мы сегодня в выходной пришли сюда шутить.
Сегодня в этот светлый зал вместились без труда
Четыре города, причем большие города.
Три института, кроме нас, болельщиков не счесть.
Спасибо, этим вы, друзья, нам оказали честь.

Уцепившись за бесконечные разговоры, что телевидение становится цветным (!!!) (сорок лет недавно исполнилось, но дату эту не отмечают, только Штирлица раскрасили), и приказ режиссера Беллы Исидоровны Сергеевой – в белом и черном не приходить, они «рябят» в цветных камерах, – мы песню «домашнего задания» «раскрасили», но об этом дальше. По стилистике наше выступление, как ни странно, получилось именно таким, каким его хотел увидеть Саша, вдохновленный «Айболитом-66». Сами мы вырядились в супермодные разноцветные рубашки-батники. Это такой фасон, когда воротнички пристегиваются к рубашке маленькими пуговичками, причем обязательно с четырьмя дырочками – мечта фарцовщика. Девушки наши надели мини-юбки, что в первых рядах телетеатра вызвало нездоровый ажиотаж. Кто-то из них спустя сорок лет рассказывал, что запомнил добрые глаза Гусмана из зала. Из чего я делаю вывод, что через такое расстояние во времени сальный взгляд превращается в памяти женщин во что-то иное. В общем, выглядели мы очень стильными ребятами с большой фантазией. Теперь отсюда, после первого десятилетия нового века, я точно знаю, что для тогдашнего телевидения мы были подарком, свалившимся, можно сказать, с неба. Скорее всего, мы больше походили на ребят из нынешнего, постсоветского КВНа.

Как и кому мы сдавали сценарий, я не помню. Лёня Шошенский утверждает, что его печатал лично он у себя дома на маминой пишущей машинке. Конечно, для красоты сюжета лучше бы мы отстучали наш труд на машинке Ефима Зозули, подаренной ему, например, Луначарским. Но я пишу документальную историю. Непонятно только, почему мы не сохранили у себя ни одного экземпляра? Подозреваю, что весь «сценарий» состоял из пары песен.

Поскольку эту часть книги я писал с помощью команды, предварительно заставив их всех наговорить мне на диктофон свои воспоминания о том времени, я обязан о каждом из них говорить подробно.

Команду мы с Зегалем сформировали по простому принципу: только близкие друзья, с кем приятно проводить время. Из шестнадцати человек, выходивших на сцену, пятеро оказались из моей группы. Что касается девушек, то тут отбор был предельно простой – самые красивые, невзирая на курс. Сейчас, когда я с внучкой прихожу в архитектурный институт, который почему-то на 75 % стал женским, и смотрю на пробегающих мимо студенток, мне ужасно хочется вновь устроить в МАРХИ КВН.

Девочек у нас было три. Ира Осипян, Наташа Рослова, Оля Зачетова. Позже мы уговорили еще и Таню Возвышаеву. Все они были совершенно разные. Одна младше нас на курс, остальные на два. Иру Осипян в Доме творчества в Рузе сагитировал участвовать в команде Лёня Шошенский. По нынешним меркам Ира, полное имя Ирэн, была очень миниатюрной и невероятно эффектной и модной девочкой с длинными прямыми волосами. В институте она задержалась по сей день, потому что вышла замуж за молодого тогда преподавателя Андрюшу Некрасова. Таня Возвышаева была дочкой, как мы знали, очень-очень большого начальника, говорили: «правая рука» Косыгина. Она со всеми нами вела себя одинаково доброжелательно, но на самом деле было понятно, что серьезно ни к кому из нас она не относится. Таня обладала такой нежной красотой, которая, как правило, глубже всего поражает мужчин. Я давно заметил, что красивые девочки всегда имеют соответствующую внешности фамилию. В КВН ее затащил Зегаль. У меня еще раньше была попытка с ней познакомиться поближе, но Таня обдала меня таким ледяным удивлением, что второй раз испытывать то, что я, кстати, никогда в жизни больше не испытывал, никакого желания не вызывало. Зегалю Таня, всегда очень аккуратная и гладко причесанная, сказала, что у нее нет времени, она не успевает с проектом. «Ты что, – возмутился Саша, – я приду к тебе ближе к сдаче и все сделаю!» Конечно, Саша не придал значения своему обещанию, но Таня втянулась в репетиции, а с проектом ей помогли, естественно, два сокурсника-грузина. Было бы странно, если бы желающие не нашлись!

Наташа Рослова – это настоящая царственная красота. Она и говорила, и ходила, как наследница престола. Первая девушка института с загадочными зелеными глазами. Два года назад, когда я начал собирать воспоминания о КВН, она уже тяжело и неизлечимо болела. Мне она сказала: «Как только буду себя чувствовать получше, позвоню». Не позвонила.

Наташа Рослова, как и четвертая девочка с замечательной студенческой фамилией, Оля Зачетова, входили в нашу компанию, и путь на сцену телетеатра для них был предрешен.

Оля оказалась среди девочек самой высокой. Выше нее выглядели только Шошенский и Проклов, а богатырь Климов был с ней одного роста. У нее, как бы сейчас сказали, была модельная внешность и прежде всего бесконечные ноги.

Парочка Андрей Климов и Саша Клипин была неразлучна. Природа удивительно создает мужские товарищеские (подчеркиваю!) пары. Как правило, это антагонисты, дополняющие друг друга. Например, Маркс – Энгельс, Карпов – Каспаров, Климов – Клипин.

Андрюша Климов родился весом в пять с половиной килограмм. Его младший брат, появившийся на свет, уже весил при рождении шесть килограммов. На дальнейшие рекорды мама Климова не пошла, ограничившись двумя сыновьями. Папа Климова преподавал высшую математику, но внешность имел самую что ни на есть деревенскую. Саша Клипин манерами, голосом и обликом невероятно похож, как я уже говорил, на артиста Вицина, только в очках.

Позже к ним примкнул Сережа Плужник. Он был младше нас на два курса, настоящий красавец с пшеничными волнистыми волосами, серыми глазами.

Можно сказать, что каждый участник этой странно собранной команды обладал немалыми талантами и, что самое невероятное, большинство их реализовало.

Лёня Терлицкий считался приятелем Шошинского, хотя и отставал от нас на пару курсов. Они подружились, когда занимались на подготовительном отделении, но Терло не сразу поступил в институт.

Для исполнения песен нам необходим был аккомпаниатор. Людей, обладающих немалыми музыкальными способностями, в Архитектурном почему-то всегда был переизбыток. Но мы хорошо знали Лёньку Терлицкого. И у нас с Сашей даже сомнения не возникало, приглашать его или нет в наш коллектив. Тем более старший брат Лёни участвовал в знаменитом «Кохиноре» – капустниковском ансамбле Союза архитекторов. Лёня Терлицкий в девяностых вернулся из Америки, причем с Манхэттена, обратно на историческую родину, и ныне возглавляет в России и на Украине какой-то еврейский фонд. В Нью-Йорке он, по его словам, работал архитектором в собственной мастерской. Учитывая, сколько в Штатах зарабатывают архитекторы, если верить Терлицкому, то надо признать, что он или романтик-бессребреник, или националист. Терло, и сейчас выглядящий, как сорок лет назад, с таким же нежным, застенчивым румянцем, меньше всего похож на участника всемирного еврейского заговора.

Витю Проклова, как я уже говорил, мы оставить за бортом не могли. В отличие от родной сестры он предпочитал скромную безвестность. Вот уже тридцать с лишним лет он живет почти безвылазно на даче. Великолепный рисовальщик с невероятными по точности рукой и глазом, Витя занялся ювелиркой. В этом деле он мог подняться до невероятных вершин, но земная слава его никогда не прельщала. Единственное, ради чего он готов покинуть свою избушку, – это рыбалка. На даче скопился парк его поломанных машин, среди которых долго маячил настоящий действующий БТР (естественно, со снятым вооружением). Витя может починить, наверное, атомный реактор, но руки у него не доходят до прозы жизни. Заказы, которые принимает, он может исполнить в два дня, а может не уложиться в несколько лет – это чаще. Бандиты с автоматами даже посещали дачу, чтобы ускорить свой заказ, но Витя не дрогнул.

Когда мы с Витей решили жениться, – правильнее сказать, когда нас с Витей Лена и Таня решили на себе женить, – выяснилось, что ни у него, ни у меня нет костюма. Последний раз мы щеголяли в пиджаках и галстуках на выпускном вечере в школе, то есть за пять лет до этого.

Надежда Георгиевна Проклова, бармен ресторана «Москва», бабушка Вити и Лены, с недовольным лицом повезла нас в ГУМ одевать. Бабушка Надя была идейным противником этой двойной свадьбы. Выбор невесты внуком, а особенно жениха внучкой ее категорически не устраивал. Но как умный человек, точнее единственный практичный человек в семье, она понимала, что легче не противиться всеобщему восторженному потоку, а попытаться хотя бы направлять его в правильное русло.

Мы с Витей дожидались ее у входа в ресторан. Он выходил тогда на пустую Манежную площадь – без фонтанов и бронзовых животных из коллекции Зураба Константиновича. Бабушка Надя в «мертвый» дневной час покинула свой пост в баре и деловой походкой направилась в еще свободный от прошлых и будущих Иверских ворот проход, ведущий с Манежной площади к ГУМу.

При том, что я был выше ее на голову, а Витя на полторы, мы семенили вслед за ней.

Раздвигая толпы приезжих провинциалов, бьющихся за дефицит, баба Надя решительно поднялась на тихий второй этаж главного универмага страны и направилась в секцию мужской одежды. Три продавца скучали на фоне уходящей за горизонт вешалки с одинаковыми костюмами фабрики «Большевичка». Баба Надя подошла к тому, что был постарше, и тихо, но очень внятно произнесла: «Я бармен из ресторана “Москва”, мне нужно два приличных костюма на них…» – и, не глядя в нашу сторону, кивнула себе за спину. Сонная мизансцена вмиг ожила. Продавцы забегали, а потом начали шушукаться с ней. Паника возникла такая, будто им предстояло подобрать одежду для толпы делегатов профсоюзного съезда.

Через три минуты нам с Витей в кабинки принесли каждому по два финских костюма: темно-серый и темно-синий, поскольку предполагалось, что свадьба растянется на два дня. Все это время баба Надя равнодушно стояла посреди зала. Влети в ту же минуту в отдел сотрудники ОБХСС (отдел борьбы с хищениями социалистической собственности), они бы ни за что не догадались, что суета и материализация с пустого склада костюмов, в каких ходили только советские начальники высокого ранга, вызваны этой немолодой полной женщиной в косынке и сапогах «аляска», правда с профилем римского императора.

Витя засунул голову из своей в мою кабинку и сказал: «Представляешь, захожу я сюда и говорю: “Я архитектор из Моспроекта-два, мне нужен хороший костюм”. – Витя сделал паузу и, довольный, закончил: – а в ответ мне дают по роже».

Андрюша Тилевич и Женя Любимов были на курс нас с Сашей старше. Тилевич считался легендой Архитектурного. После очередной его выходки в деканат вызвали его отца. Мы стояли на улице вместе с Андреем, на том самом месте у ворот во двор, где он нас спас от гнева ветерана спецслужб, ожидая выхода папы с вердиктом. Папа, стройный, подтянутый, в отличие от коротконогого, с большой головой и носатого Андрея, вышел к нам, в полной тишине достал сигарету, закурил, а потом сказал: «Самоубийца!» Андрюшу из института не исключили. Впрочем, его все, абсолютно все, любили за щедрость, беспутство, пьянство, которое никогда не переходило в угрюмое выяснение отношений, а считалось лишь частью праздника. А праздник – это вся его жизнь. При всем при этом Тилевич был одним из самых способных студентов. Он рано умер, лет через десять после окончания института. Папа его пережил. У Андрея остался сын, ставший, по слухам, почти олигархом.

Преподавателей, которые нам помогали, я всех назвал, за исключением Сережи Бровченко, отряженного нам на помощь то ли парткомом, то ли месткомом, что заставляло некоторых совсем либеральных членов команды думать, что он по заданию властей за нами следит. На месте ректората я бы именно так и сделал, но Сережа искренне участвовал во всех наших приготовлениях, поскольку явно был влюблен в Наташу Рослову. Иными словами, сочетал приятное с полезным.

Не расставался с нами такой же, как и Бровченко, молодой преподаватель Алик Мокеев. Но в отличие от Сергея, который вел проектирование на кафедре промышленного строительства, Алик работал на кафедре рисунка. Звали его на самом деле Иудиил, но для нас он был Аликом. Если соблюдать историческую точность, Алик безотрывно находился рядом с Владом Минченко, таким образом и рядом с нами. Точно так же все время, но уже с нами, были Саша Михайловский (одногруппник Любимова) и маленький, с буденновскими усами, Женя Гришенчук. Женя жаловался на меня Зачетовой: «Кагамов интриган, – говорил он, – не бегет меня в команду, говогит, что у меня дикция плохая!»

Женя Гришенчук был единственный, кто в военные лагеря приехал со своим рулоном туалетной бумаги. В ряд над общим очком с ремнем на шее он не садился, а ходил с рулоном в лес. Его папа, такой же маленький Гришенчук, здесь, в Николо-Урюпино, оказался в конце лета 1941 года на формировании маршевых батальонов для фронта. Папа Гришенчук послал из Москвы Жене письмо, указав на нем, как полагается, номер нашей полевой почты, но на всякий случай дописал еще и обычный адрес: Московская область… и т. д. Тем самым папа Гришенчук раскрыл для вражеской разведки секретное месторасположение нашей воинской части. Гришенчука-сына, невзирая на картавость и усы, чуть ли не из леса вместе с дефицитным рулоном потащили в особый отдел. Военная контрразведка разбиралась с ним двое суток. Мы уже решили, что Женю по этапу отправили в Сибирь. Однако он вернулся в казарму – притихший, но с рулоном, который, несмотря на дефицит, не реквизировали. Жени Гришенчука и Саши Михайловского давно уже нет. Они, как и Тилевич (он первый), ушли очень рано – сорокалетними.

В летних лагерях ныне не существующей Академии имени Карбышева пятикурсники Архитектурного перед получением первого офицерского звания разбились по интересам. Дети начальников во главе с Мишей Посохиным после отбоя накрывали в Ленинской комнате стол, то есть выкладывали на кумачовую скатерть все то, что привозили их родители, получив продукты в распределителе. Совершенно непонятно, как при таком невероятном разнообразии русского языка этим правительственным продуктовым посылкам не нашлось другого названия, как «пайки». Слово почти одинаковое с тюремной «пайкой». Впрочем, возможно, в таком совпадении и был скрытый смысл этого строго по ранжиру выдаваемого блага. Описание того, что ложилось на стол, тогда поражало воображение. Сейчас это не самый крутой набор из обычного супермаркета. Но, думаю, качество тех продуктов было все же лучше нынешних. Главное блюдо – финский сервелат, мерило состоявшейся советской карьеры. Позже завистники скажут, что финны изготавливали его с добавлением мяса то ли нутрии, то ли выдры – в общем, такого животного, тушка которого не улучшает аппетит, несмотря на дорогой мех. Что интересно, выпивка на таком столе не ставилась. Подъем в шесть утра никто не отменял. Запивали жратву «Боржоми». Естественно, настоящим, другого не существовало. Но наклейка у «правительственного» почему-то была на английском языке. Вероятно, эта вода шла на экспорт и наливалась из какой-нибудь особенной скважины.

Противоположную сторону длинного стола в Ленинской комнате, где проходила идеологическая обработка солдат, занимали любители игры в карты. Здесь главным считался Зегаль. В прежние времена он бы назывался банкометом. Несмотря на схожесть с названием «банкомат», функции у одушевленного и неодушевленного предметов совершенно разные. Банкомат выдает деньги, банкомет – игральные карты, при этом деньги старается забрать.

В первые же дни пребывания в лагерях добившись наряда на кухню, Зегаль умудрился опрокинуть себе на грудь чуть ли не половину котла с рыбным супом. Сколько он потом ни стирал гимнастерку, чем только ее ни присыпал и ни поливал, стойкий запах рыбы с нее не выветривался, как не исчезало и ровное темное пятно во всю грудь.

В столовой все друг друга пугали, что армейское командование подсыпает нам в компот бром, чтобы резко снизить потенцию, совершенно не нужную во время обязательного двухмесячного прохождения службы перед получением офицерского звания. То ли рассказы о броме были обычными байками, то ли бром, как и многое другое в армии, оказался залежавшимся до потери своей таинственной силы, а может быть организм у меня был слишком здоровый, но я, как маньяк, через ночь убегал в самоволку в Москву к молодой семнадцатилетней жене. И хотя Витя женился в один день со мной, он такими частыми уходами из расположения не баловался. Витя был занят куда более важным делом. Наш ротный, старший лейтенант Лещенко, за бутылку подарочной белорусской «Зубровской», которую Витя выпросил у бабушки-бармена, подарил Вите затвор от винтовки-мелкашки. Так случилось, что у Вити дома образовалась винтовка, но без затвора, а у старшего лейтенанта откуда-то взялся затвор, хотя, вполне возможно, и винтовка у него тоже где-то хранилась. Ротный, взвесив рукой литровую квадратную бутылку, еще больший дефицит, чем финский сервелат, поскольку такая «Зубровская» продавалась только на съездах (партии, комсомола, профсоюзов) в Кремлевском дворце съездов, безо всякого раздумья отдал Витьке затвор. Вероятно, на ящик «Зубровской» вполне можно было поменять ракету класса «земля – земля». Все же уровень коррупции, точнее ее размер, в то время в стране был значительно ниже, чем в следующем тысячелетии.

Все два месяца сборов Витя на братской могиле, сидя под посеребренным гипсовым скорбящим солдатом, камнем (!), поскольку другого инструмента не было, стачивал с затвора лишние микроны. Поскольку братскую могилу посещали два раза в году – 23 февраля и 9 мая, – абсолютное уединение Проклов себе обеспечил.

Правил затвор он за неимением верстака на собственной груди, поэтому ходил, как и Зегаль, с черной манишкой на гимнастерке, но в отличие от Сашки от него пахло не тухлой рыбой, а благородным оружейным металлом. Настоящие антисемиты, прочтя эту строчку, тут же, наверное, радостно отметили, кто чем пахнет!

Отвлекусь от нашей казармы, чтобы вспомнить, как один ученый-математик, как ни странно, титульной национальности, попал на сходку юдофобов-интеллектуалов, к тому же еще и с монархистским уклоном, – очень модное течение на сломе восьмидесятых и девяностых. Правда, наступившее вскоре повальное наваждение к зарабатыванию денег многих неглупых людей отвлекло от такого интересного занятия, как поиск элементов всемирного заговора против советско-российского благополучия. Надо сказать, что бизнес, а точнее откаты и тендеры, сразу делают людей индифферентными в политических спорах. Быть идейным и при этом хорошо образованным ксенофобом становится последним прибежищем неудачников. Но в описываемые времена м. н. с. еще получал вполне пристойную зарплату при огромном количестве свободного времени, к которому добавилось еще и бездействие парализованных в перестройку парткомов. А чем еще было заняться, как не поиском замаскировавшихся евреев или НЛО, не наукой же? При введенном почти сухом законе бурное обсуждение появившихся в продаже прежде запрещенных книг с такими, например, увлекательными названиями, как «Последний каганат», хоть как-то заменяло споры о футболе, которые требовали как минимум пива. О «каганате» можно было дискутировать и под кофе. Очумев от бурных споров о нелегкой судьбе русских в России, наш ученый-математик встал и со словами: «Вас послушать, так Каплан [1]специально промахнулась!» покинул академическую квартиру.

Забегая вперед, скажу, что по приезде в Москву, после получения погон со звездочкой, затвор у Вити с масляным клацаньем точно встал на свое место в винтовке. Через пару дней мы уехали всей семьей к Рыбинскому водохранилищу. Там, ближе к дельте реки Мологи, начался наш (и мой, и Витин) медовый месяц. Для меня он ознаменовался строительством на поляне сортира на всех новых родственников плюс приехавших с нами друзей родителей с двумя детьми. Витя, который должен был вместе со мной копать выгребную яму, выпив датского вишневого ликера «Черри Херинг» (тоже, между прочим, продукция со съезда), часами сидел над обрывом и, высчитывая угол преломления, пытался из мелкашки подстрелить рыбу.

Но больше всего в армейских лагерях повезло группе истощенных провинциалов, стандартных представителей общаги.

В армии, как известно, все воруется, но ничего не выбрасывается. Однажды на утреннем построении старшина роты отобрал самых негодных, судя по скрюченным и согбенным фигурам, солдат. Старшина справедливо посчитал, что тот, кто не пригоден к ратной славе, должен уравновешивать этот недостаток иными достоинствами, прежде всего умственными.

Выведя пятерку дистрофиков из строя, старшина велел им маршировать на полковой склад. Пленные немцы, бредущие в колонне по Москве, выглядели куда более бравым, чем эта группа, получившая, по словам старшины, ответственное задание. Из своих запасников старшина достал портрет генералиссимуса, написанный на холсте размером три на четыре метра и заключенный в тяжелую золотую раму, и потребовал заменить вождя всего прогрессивного человечества на отца-основателя.

На поляну между казармой и столовой портрет притащил взвод старослужащих. Они же под руководством команды избранных, без пяти минут офицеров, целый день сколачивали подпорки, чтобы портрет встал на попа. В результате товарищ Сталин то ли вырастал из зеленой травы, то ли был в нее по грудь закопан. Довольная произведенным эффектом, группа особого назначения легла отдыхать рядом на траву, хотя ничего тяжелее собственной руки они не поднимали.

Весь следующий день, приспособив лестницу-стремянку, новоявленные социалистические иконописцы, страшно балансируя, разбивали портрет на квадраты. Безумно сложная работа. Видно, упарились до последней степени, поэтому стянули с себя гимнастерки, подставив июньскому солнцу свои синюшные тела. К счастью, галифе и кирзачи они не сбросили.

Наконец, дистрофики приступили к работе. За несколько дней гладко причесанная голова генералиссимуса покрылась буйной полуседой семитской шевелюрой. Потом на зеленый френч начала наползать окладистая борода. Ее исполнение потребовало не меньше недели. От непыльной работенки на свежем воздухе и усиленного питания торсы группы халявщиков приобрели некие формы и стали отсвечивать легкой бронзой.

Рота, чеканя шаг, три раза маршируя от казарменного плаца до столовой и обратно, как на Кремлевской площади во время парада, без команды поворачивала головы к зеленой лужайке, как к мавзолею. А на этой полянке завершалось великое таинство. Иосиф Виссарионович Сталин неумолимо превращался в Карла Маркса. С провинциальной предприимчивостью эта компашка распределила усилия так, что закончила свой нелегкий труд буквально за два дня до экзаменов на первый офицерский чин. Отныне перед ротой во все четыре метра возвышался нахмуренный Карл Маркс, только с погонами генералиссимуса и одинокой Звездой Героя Советского Союза на груди…

Наконец мы приступили к репетициям. Казалось, что стоит выучить и спеть пару песенок? Но выяснилось, что исполнение даже несложной партитуры коллективом – довольно сложная задача. Пение хором, да еще и с задором, давалось с большим трудом. Лёня Терлицкий, который сидел внизу, рядом со сценой, за роялем, кричал на нас как оглашенный, обзывал тупыми и дебилами, то есть всячески пользовался своим положением. Из зала одиноко, задрав бороду-лопату, с выражением «Не верю!» (по Станиславскому) взирал на нас Стас Садовский. Замыкал треугольник Миша Папков. Он учил нас не глотать окончание слов, ища подтверждения своим указаниям у Садовского. Самой большой проблемой для хора оказался я, поскольку, исключенный из бакинской музыкальной школы за абсолютное отсутствие слуха, никак не мог попасть в песню вовремя. Выход нашла Наташа Рослова: она встала рядом со мной и била коленом, когда полагалось вступать. Утомленный Папков в перерывах вспоминал о славном боевом пути архитектурной самодеятельности.

Я уже писал, что у студентов-архитекторов середины пятидесятых был вполне приличный капустный коллектив «Сплошняк». Кстати, сейчас часы по проектированию уже не называются сплошняком. Все поменялось. Все за деньги. Нет такой категории, как «рабы» (бесплатные добровольцы-помощники), она отсутствует. Если сейчас ты хочешь, чтобы тебе помогли с проектом перед сдачей, тебе все сделают, но за деньги. Рыночные отношения.

В годы оттепели «Сплошняк» выступал несколько раз в году. На вечерах в ноябрьские и майские праздники, то есть 7 Ноября – в день Великой Октябрьской революции, и 1 Мая – во Всемирный день трудящихся. Обе эти святые для социалистического строя даты пропали вместе с самим строем. Зато еще остались Новый год и 8 Марта. Обычно каждый курс выбирал себе праздник, чтобы под него сделать собственный вечер. Чтобы попасть на эти представления, народ буквально бился на входе. Существовало жюри, которое определяло, кто сделает лучший вечер.

В 1957-м студентов-архитекторов вовлекли в международный фестиваль молодежи в Москве. В институт пришла режиссер с телевидения с предложением: «Ребята, вы же почти художники, придумайте что-нибудь необычное». И к фестивалю будущие архитекторы выложились по полной. Первое, что они сделали, – сшили себе форму: безрукавочки из белого сатина расписали гуашью, и на студентах «повисли» всякие попугаи и обезьяны. Полагалось сделать перформанс для карнавального шествия на Ленинских горах. Участники будущего карнавала сидели на Трубе [2], готовились, придумывали костюмы. Для Папкова слепили ванну из папье-маше, откуда торчали две голые ноги, тоже из папье-маше. Сам Миша, по пояс голый, высовывался из ванны и по задумке должен был натираться мочалкой. Над ним еще висел душ. Ванна держалась на консоли, прикрепленной к поясу, а не катилась на тележке. Папков перебирал под ней ногами, двигался вместе с шествием. Кто-то был одет в костюм кенгуру. На самом деле живой человек торчал из сумки, а сама «кенгуру» на каркасе висела над ним. Большая часть разгуливала в туниках и с громадными карандашами в руках, – наверное, с этого и начинался «Кохинор». Всех усадили в грузовик и поехали на Ленинские горы. В компанию архитекторов входил Марик Савельев, которого почему-то называли Кнокер. По дороге все скандировали: «Кнокер! Кнокер! Кнокер!» У светофора остановились: «Кнокер!» Бабка какая-то начала повторять за ними: «Кнокер! Кнокер!» Она думала, что едут иностранцы и решила их поддержать.

Придумывали наши предшественники свои уникальные костюмы в начале лета. Жара страшная, сирень цветет, на Трубе все выпивают. Какой-то мужик подходит, представился – официант из «Узбекистана»: «Ребята, вы художники? Нарисуйте мне сто рублей, сдачу надо дать». – «Да без вопросов!» Взяли кусок бумаги, гуашь, мгновенно изобразили Ленина, потом раскрасили бумажку под «сотенную». Отдали ему. Официант нырнул в сирень, там слышались голоса. Какие-то ребята сильно поддавали, он им «сдачу» и всучил. Благодарный возвращается, ставит два фужера водки на подоконник и курицы кусок…

Когда «участников карнавала» довезли на место сбора, температура упала чуть ли не до мороза. Жуткая холодрыга, а Папкову полагалось голым торчать в ванне. Миша так натирался мочалкой, что в пух ее об себя стер, лишь бы как-то согреться. В конце концов, висящая на нем подпруга с консолью упала, и ванну поддерживали «карандашами».

После «Целинного вечера» с коровой «Сплошняк» сделал представление «Улыбка предков». Тогда ректором института был Казиатко, совершенно номенклатурный человек. Отец ректора – участник революции 1905 года. Папа Казиатко в институте работал сторожем и сидел в сторожке при въезде во двор. Однажды в институт приехал лично Вячеслав Михайлович Молотов. И у ворот ему сказали: сторож – участник революции 1905 года. Молотов за руку поздоровался с суровым дедом Казиатко. Зато Казиатко-сын был жуткий бздун и бюрократ, и «Улыбка предков» поэтому получилась с подтекстом.

На сцене стоял длиннющий подрамник с натянутым чистым ватманом. Потом ребята гуашью нарисовали цветочек. Больше ничего не происходило, только звучала музыка, которую подбирал будущий ректор института Саша (Александр Петрович) Кудрявцев. Возможно, этот важный участок доверили ему только оттого, что он единственный, кто имел собственный магнитофон! И под музыку появлялся жуткий ковыляющий динозавр, собранный из длинной конструкции. Пока она медленно выползала на сцену, все буквально балдели. Динозавр подходил к подрамнику и нюхал цветочек. В этот момент в микрофон кто-то оглушительно чихал, и сразу становилось понятно, что это серьезное животное. Следом появлялась первобытная архитектура. Дольмены. «Артисты» произносили «первобытный» текст. Мы, мол, дикари и так далее. Постепенно подрисовывались, прямо на сцене, к цветочку сперва Греция, потом Рим. Появилась арка. В Риме выяснилось, что образовались большие завоеванные территории, и архитекторов посылали на периферию. Тогда, в 1950-е, можно было загреметь по распределению в тмутаракань. Древние архитекторы, недовольные тем, что их посылали на периферию, решили убить Цезаря, которого изображал студент Кубацкий.

До Греции еще был Египет. Под музыку «Болеро» Равеля «древние египтяне» шли боком, вытягивая согнутую руку, как на папирусных рисунках. Сначала шли любимые жены, то есть самые сисястые девки. Потом несли мумии кошек. Затем появлялись воины, и получалась такая долгая процессия. Костюмы для представления сделали трансформирующиеся. Надели черные трико, а поверх них «в Греции» все надевали хитоны, а «в Риме» – тоги.

Наконец, наступало мрачное Средневековье. На сцене появлялся стол, покрытый зеленой суконной скатертью, рядом торчало распятие и сидели в капюшонах люди, изображающие инквизицию (сильно напоминающую заседание парткома): мол, что эти архитекторы себе позволили… Мишу Шапиро, самого толстого, как провинившегося архитектора укладывали на стол, и палачу приказывали: «Отец Онуфрий, сломайте ему одну ногу!» Папков перед микрофоном ломал какую-то палку. Получался жуткий скрежет, женщины падали в обморок. «Сломайте ему еще и вторую ногу!»

Это представление, напомню, называлось «Улыбкой предков», и слух о нем прошел по всей Москве. Ректор Казиатко жутко испугался. Это сейчас у всех в телевизоре десятки программ. А тогда же и телевизора толком не было! Зато по беспроволочному телеграфу москвичи передавали друг другу: ребята в Архитектурном институте сделали потрясающий спектакль! «Сплошняк» пригласили выступать в Дом архитектора. Казиатко сказал: «Не надо больше никаких представлений». Но ребята все равно пошли. Выступили! Был настоящий фурор!

Спустя четырнадцать лет ректор сказал нам: «Хватит!» И мы никуда не пошли. Времена в нашей стране меняются с большой скоростью.

Пока мы орали на сцене актового зала, который назывался Красным, разучивая песню, на балюстраде большого холла перед ним группа лучших специалистов по выклеиванию из ватмана макетов трудилась над нашей декорацией. Как сорок греческих полисов спорили, в каком из них родился Гомер, так и замысел нашего сценического оформления имеет слишком много авторов. Но если вы читали предыдущий исторический экскурс, то скорее всего такая идея могла прийти в голову Мише Папкову.

Мы собирались выйти на сцену в «домашнем задании», неся в руках, как трубу, архитектурную колонну с базой, капителью и даже каннелюрами [3]. Конечно, без энтазиса [4], но и так наше сооружение выглядело внушительно. Мы выстраивались в линейку, человек двенадцать, и каждый держал кусок белоснежной колонны размером не меньше полуметра. Потом во время выступления колонна распадалась. Мы расставляли ее части на сцене произвольно, и получалась декорация, напоминающая развалины античного города.

В отличие от других команд, где месткомы содержали своих остроумцев вплоть до того, что шили им костюмы, все, что мы получили от родного профбюро, – это материальную помощь в размере десяти рублей, выписанных на Олю Зачетову, и столько же на Витю Проклова как на нуждающихся студентов (что само по себе по отношению к Вите было смешно). На эти двадцать рублей мы купили ватман для колонны.

Спустя сорок лет Клипин меня уверял, что выкройку для частей колонны придумал именно он. Пространственно действительно получилась довольно сложная конструкция. Мы долго вспоминали, как сумели довезти ее до Телетеатра, где проходила игра. Наконец главная по выклеиванию Лена Овсянникова, внучка академика архитектуры Виноградова, с которым советовался еще Ленин, сказала, что в Телетеатр мы отвезли только заготовки, а фрагменты склеивали уже за кулисами.

За день до игры нас вызвали на так называемый тракт, то есть на генеральную репетицию. Мы встали перед камерами и запели. Я с подачи Рословой, иными словами после ее пинков, тоже успешно заголосил. КВН всегда снимали одни и те же операторы. Я, еще околачиваясь в бакинской команде, с ними познакомился, – два Олега. Тогда двух вполне хватало, сейчас, думаю, работают камер двенадцать. Одного Олега мы называли «черненький», он был помоложе, брюнет с орлиным профилем. Другой Олег – «маленький», хотя «маленький» был старше «черненького». Пою я себе и пою, как вдруг вижу, что Олег «маленький» в истерике сползает по штативу на пол. Тогда под камерами стояли мощные колоннообразные, но на колесиках, опоры. Точнее назвать их станинами. Олег почти лежит на полу и корчится, и тут я понимаю, что пою один. Оказывается, все мои товарищи договорились и в какой-то момент замолчали… А я не только продолжал петь, но еще и очень старался. Но чем сильнее я старался, то есть чем громче «пел», тем фальшивее у меня получалось. Режиссер Белла Исидоровна спросила: «Вы специально это подготовили как номер?» Но я гордо отказался от возможности стать знаменитым на всю страну. Честь, я считал, дороже. Зегалю я сказал все, что о нем думаю. Он клялся, что это не он придумал, но в глаза, гад, не смотрел.

В результате сумасшедшей тренировки, по словам Андрея Климова, «мы достигли дикой синхронизации. Мы боковым зрением, когда говорил партнер, следили за остальными, выдыхали, когда выдыхал стоящий рядом».

На репетициях в зале помимо Станиславского-Садовского и Немировича-Папкова постоянно сидели с непременно иронической, я бы даже сказал сардонической, ухмылкой Андрей Тилевич, преподаватель Сережа Бровченко, влюблено смотревший на Рослову, и бородатый Саша Николаев, будущий скульптор, а пока студент Строгановки, муж Рословой (они поженились сразу после окончания школы), сурово и пренебрежительно оглядывавший всех нас. Сидела и гладко причесанная блондинка в строгом костюме – Лидия Витальевна, преподавательница с кафедры марксизма-ленинизма, которую к нам приставили для идеологического присмотра. Мы, как могли, подшучивали над ее незавидной долей, и она нам отвечала с несвойственным для преподавателей этой кафедры юмором. Иногда она вздрагивала, когда Терлицкий орал: «Идиоты! Неужели нельзя начать петь вместе? Вы даже не можете выйти на сцену с одной ноги!» Тилевич в этот момент радостно ржал.

Лидия Витальевна вела у нас на четвертом курсе научный коммунизм и явно родилась не в свое время. Ей бы появиться в перестройку, тогда она могла бы стать суперпопулярной. Такой, например, как Татьяна Корякина, о которой сейчас никто не помнит. Скорее всего, Лидия Витальевна яро агитировала бы за Ельцина.

Но мы и так знали, что Лидия Витальевна приличный человек. Лёня Шошенский даже запомнил не только когда это стало известно, но и где – в 102-й аудитории.

Нас, студентов факультета ЖОС (жилищное и общественное строительство), то есть четыре группы, собрали и загнали в небольшую аудиторию. Все сидели, трепались, потому что дело происходило сразу после зимних каникул и, естественно, у каждого полно впечатлений: кто кого встретил, кто где отдыхал. Семидесятый год, столетие Ленина. Лидия Витальевна объявила: «ЦК КПСС выпустил тезисы к столетию Владимира Ильича. Я предлагаю купить брошюру, стоит она всего семь копеек, легче будет на экзамене». Шошенский, отвлекаясь от мужского разговора с Наличем, громко говорит, что за семь копеек лучше купить пирожок с повидлом и два стакана воды без сиропа. Тут встает какой-то дядька и прерывает плавный поток изучения марксизма. Это оказался проверяющий из райкома партии. Он заявляет: «Лидия Витальевна, я предлагаю вам остановить лекцию, а этих молодых людей выгнать из аудитории. Мало того, что здесь ругаются матом и стоит гвалт, но они еще позволили себе фразу, что за семь копеек вместо тезисов ЦК лучше купить пирожок с повидлом». И дядька показывает на Шошенского, Налича и бедного Клипина, который просто оказался рядом. Всех троих выгоняют, но потом Клипина возвращают – все дружно зашумели, что он ни при чем.

Мама Шошенского сказала сыну: «Тебя исключат из института. Ты можешь уже и не ходить на занятия. Тебе сейчас пришьют политику. Готовься идти в армию». Пролетает неделя, Лидия Витальевна приходит на семинар, который она у нас вела. И говорит: «Налич и Шошенский, идите в деканат, возьмите направление на занятия и объясните там свое хулиганское поведение на лекции». То есть она политику уже исключила, а ребята, как оказалось, только хулиганили. Пришли Лёня с Андреем в деканат к замдекана Савченко, преподавателю с кафедры конструкции. Они ему сообщают: нам надо писать объяснительную записку, чтобы получить допуск на занятия. Савченко им говорит: садитесь и пишите. Эта парочка начала сочинять объяснительную записку. Они написали, что дают честное слово, что на занятиях по научному коммунизму больше хулиганить не будут. Что на занятиях по научному коммунизму они обещают вести себя хорошо. «Мы, – пишут эти антисоветчики, – не можем ручаться за другие занятия, но на лекциях по научному коммунизму…» В общем, написали такую чушь и отдали ее Савченко. Он прочитал, начал ржать, положил записку к себе в стол и выдал им направление.

Тогда мы поняли, что Лидия Витальевна нормальный человек. А потом 8 Марта выпало на ее семинарское занятие. Она зашла в аудиторию: «Неужели мы в этот день будем заниматься научным коммунизмом?» Тут кто-то с места ляпнул: а Лёня рядом живет, пускай он за гитарой сбегает, мы лучше песни попоем. Шошенский смотался домой за гитарой и несколько песен Галича спел специально для нее. Она ему сказала замечательную фразу: «Шошенский, я думала, что вы такой легкомысленный и пустой, а вы оказывается глубокий и интересный человек».

В конце концов, Лидия Витальевна все же прославилась. Выяснилось, что она читала, с точки зрения идеологических боссов, провокационные лекции. Мы уже закончили институт, когда по Москве прошел слух, что в архитектурном с кафедры говорят такое! На ее лекции приезжали ребята из других вузов. Пафос ее выступлений был направлен против номенклатуры, чиновничьей элиты, черных «Волг», распределителей и прочего… И все это в середине семидесятых! Правильно было бы сказать, что она читала просоветские лекции.

Лидию Витальевну тихо сплавили с кафедры, где никогда не отличались строгостью нравов, но застой крепчал.

Можно сказать, что Лидия Витальевна в некоторой степени тоже жертва закрытия КВНа. Она сильно за нас переживала.

* * *

Пришло время отправляться на «Электрозаводскую» – там, у станции метро, на взгорке стояло здание сталинской «классической» архитектуры с портиком и колоннами. Это и был Телетеатр, где проходили все КВНы. Позже Телетеатр стал клубом электролампового завода. По дороге мы большой компанией забежали к Вите Проклову домой. Дальше поехали, прихватив с собой Витину сестру Лену и Таню Грудневу, сокурсницу Лены по школе-студии МХАТ, ставшую через полгода Витиной женой. Заодно забрали символ нашей команды. Кто из нас его придумал, никто сейчас не помнит, я же склоняюсь, что эта идея принадлежала Владу Минченко. В ведерко для льда мы вставили обернутую салфеткой, как заворачивают бутылку шампанского, скрипку-четвертушку. Со словами «Архитектура – это застывшая музыка» ведерко должен был внести на подносе с грацией официанта Любимов. Эта творческая задача была ему вполне по силам.

Скрипку-четвертушку то ли за восемь, то ли за двенадцать рублей мы купили с Зегалем в магазине музыкальных инструментов на углу Пушечной и Неглинной. Ведерко Витя выпросил у бабушки Нади, уже известной читателю как бармен из ресторана гостиницы «Москва». Витя клятвенно обещал его вернуть, чего, конечно, не сделал.

Баба Надя, никак не знакомая с высказываниями американского президента Теодора Рузвельта, регулярно повторяла с небольшой интерпретацией его слова. Президент по поводу какого-то латиноамериканского диктатора сказал: «Он, конечно, сукин сын, но он наш сукин сын!» Надежда Георгиевна о своем внуке отзывалась следующим образом: «Витя наш, конечно, говно, но он свое говно!»

Спустя много лет после закрытия КВН нас еще помнили, так как ведерко с шампанским украшало кабинет главного редактора молодежной редакции Валерия Александровича Иванова. Позже он возглавлял дирекцию московских театров и, похоже, приз переехал вслед за ним в новый кабинет. Каждый раз при встрече Иванов мне говорил: «Вчера у меня опять были иностранцы. Они от вашего приза в восторге». К счастью, мы нечасто встречались…

Видя наше страшное возбуждение, другая Витина бабушка, баба Ира, которая жила вместе с внуками, достала из правой половинки кухонного шкафа валокордин (она его там всегда хранила) и заставила нас всех его выпить. Баба Ира была опытным человеком, всю жизнь проработала в НКВД – КГБ. Витин и Ленин папа, мой будущий тесть Игорь Викторович предостерегал нас, чтобы мы не обольщались ее покорным видом. «Она в 37-м коммунистам иголки под ногти засовывала!» – говорил он про тещу, жутко округляя глаза и испытывая необыкновенное удовольствие, когда его жена возмущенно возражала: «Игорь! Что ты несешь!»

Как профессиональные артисты, в зал мы прошли через кулисы. Там нас поразило, что Светлана Жильцова, как ученица в школе, зубрила свой текст. С Масляковым я поздоровался, как с родным. Саша уже тогда был очень популярен, но держался вполне демократично. Ему сильно помогало хорошее чувство юмора, которое он почему-то как тогда, так и сейчас тщательно скрывает, вырезая свои шутки из эфира. Возможно, еще и потому, что они на порядок лучше острот тех, кто колбасится на сцене.

Зал мало сказать шумел – он почти буйствовал. Первый конкурс устроили среди участников и болельщиков – было предложено спеть фрагмент из любой песни, по смыслу наиболее подходящий к предстоящему событию. Мы отличились сразу, дружно встав и пропев: «Наверх вы, товарищи, все по местам! Последний парад наступает!..»

Клипин принес с собой кинокамеру «Красногорск» и спустя сорок лет уверял, что у него где-то сохранилось на пленке все наше выступление, поскольку камеру он вручил исполнительному отличнику Саше Андрееву. Правда, за сорок лет так никто и не увидел ни одного кадра.

Есть такая порода репортеров, которые все время снимают гениальные кадры, обещают их тебе подарить, но никогда этого не делают. В 1976 году на последней советской «Юморине» в Одессе Юра Рост сказал, что сделал потрясающий кадр, где я чуть ли не в центре волнующей композиции. «На следующей неделе я тебе напечатаю этот стишок», – обещал Юра. Я попал к нему в объектив, когда утром второго дня «Юморины» внимательно наблюдал, как одесский таксист Фима на «Запорожце» съехал по одесской лестнице. Как обком такое разрешил после детской коляски в фильме «Броненосец Потемкин»?! Широта взглядов на глубину местных проблем меня сразила на карнавале, когда я увидел плакат: «Что ты сделал для появления миллионного жителя Одессы?» Обком, как выяснилось, все же не дремал и прикрыл «Юморину» целиком, раз и навсегда, так что я оказался на последней, что сглаживает длящееся уже не одно десятилетие ожидание, фотографии от Роста.

Потом нас вызвали на сцену для приветствия, и мы бодро спели: «Архитектурный институт сегодня в первый раз…» С нами выступали ребята из Одессы, московские студенты-стоматологи, еще какой-то чисто мужской коллектив с капитаном девушкой, хорошо нам знакомой. Она приходила к нам в институт с предложением о сотрудничестве, называя себя «профессиональным капитаном КВН». Любимов вспомнил, что с нами еще соревновалась команда ситценабивной фабрики «Освобожденный труд». Женя имеет привычку все путать, но если так оно и было, то воспоминания приобретают элементы сюрреализма, поскольку он утверждает, что это и был тот самый мужской коллектив. Откуда такое количество молодых мужиков на ситценабивной фабрике? А если они действительно были оттуда, где взяли еще силы на КВН?

Нас собралось на первой игре-представлении, по-моему, четыре команды. После этого вечера две лучшие должны были соревноваться дальше. Из всей четверки мне запомнилась только команда стоматологического меда. У них в «домашнем задании» в кресле полулежал человек, а над ним нависал другой, изображая врача. «Врач» задавал довольно острые вопросы. Во всяком случае такие, которые подразумевали двойной смысл. Но как только «больной» начинал отвечать, «врач» тут же командовал: «Закройте рот!» Через паузу: «Откройте рот!» Сцена вызывала хохот и выглядела для того времени слишком смело. В дальнейший розыгрыш они не попали, их с забега снял собственный партком, – так, во всяком случае, нам сказали. Никто из нас даже и не подозревал, что буквально через месяц точно такая же история приключится с нами.

Судя по нашим вопросам и ответам, разминку нам задали на зоологическую тему.

Буквально за час до начала трансляции Марат Гюльбекян отвел нас с Зегалем в сторонку и попросил лично ему озвучить вопросы, которые мы собираемся задать на сцене. «Прошу мне доверять, – сказал он, – я ни с кем не поделюсь». Мы подозвали Тилевича, за эту часть программы отвечал он. Андрюша приехал в Телетеатр в новой импортной замшевой куртке и всячески старался ее продемонстрировать, поэтому ходил почему-то боком. Сейчас такое приобретение можно сравнить с покупкой автомобиля, пусть и малолитражного. Серьезной тачке соответствовала уже дубленка. Естественно, не болгарская. Монгольская доха (одежда для м. н. с.) или гуцульский тулуп, в которых щеголяли нищие, но с претензией художники, здесь не рассматриваются.

– Андрюша, скажи, что ты придумал? – попросил я.

– С какой полосы начинается зебра? – весело сказал Андрей.

– И?.. – поинтересовался Гюльбекян.

– С передовицы, – отчеканил Андрей.

Гюльбекян загрустил.

– А второй вопрос? – печально спросил он.

– Какой птице легче всего попасть в южные края? – Тилевич был страшно собой доволен.

– И какой?

– Знатному козодою! – отчеканил Тилевич.

Гюльбекян попросил нас раз и навсегда забыть и эти вопросы, и ответы на них.

Призвав Лихтерова, мы судорожно стали придумывать новую разминку. В итоге родились: «Какой зверь на ловца бежит?» – «Легко раненный кабан». И «Почему летучая мышь спит головой вниз?» – «Чтобы с утра уйти с головой в работу». А также: «Заменим галочек в журнале на крестики, а галочек выпустим на волю!» (Или это из сценария второго, несостоявшегося выступления?)

К Марату Хореновичу Гюльбекяну, редактору передачи КВН, участники прислушивались не меньше, чем к режиссеру Белле Исидоровне Сергеевой. У Гюльбекяна в роскошной черной проволочной шевелюре проступала широкая белая прядь, что совместно с кавказско-оливковой внешностью делало его неотразимым.

Через несколько лет после описываемых событий он серьезно пострадал, говорят, из-за «левых» концертов героев передачи «Алло, мы ищем таланты!». А что ему еще оставалось делать с такой фамилией? Английский нефтепромышленник Гюльбекян как раз в то время был нынешним Биллом Гейтсом, то есть самым богатым человеком на земле. Приходилось соответствовать.

В семидесятом году страна переживала рождение цветного телевидения. Именно эту тему мы решили обыграть в своем «домашнем задании». Мы вышли цепочкой, плечом к плечу, держа на вытянутых руках по части колонны, повернув ее цветной стороной к себе, а к залу снежно-белой, каким только бывает нетронутый ватман. Но сперва на сцену с ионической капителью выскочил обладатель самого громкого голоса – Андрей Налич – и заорал: «Команда архитектурного института!»

По команде Терлицкого мы запели на мотив модной тогда «Летки-енки»:

Раз, два, разве это трудно,
Раздать краски серым будням.
Красный и оранжевый,
Желтый и зеленый,
Голубой и синий,
Фиолетовый цвета…

По ходу песни мы перевернули, точнее прокрутили, на 180 градусов каждый свой фрагмент колонны, и она повернулась к залу стороной, раскрашенной в цвета спектра… Зал онемел. В эту секунду мы стали для руководителей передачи не просто сюрпризом, а подарком судьбы. КВН вошел в нелегкую для себя полосу, из которой так и не смог выбраться до своего принудительно-добровольного закрытия, и мы выглядели на общем, пускай даже неплохом, фоне неким идеалом, образцом истинной студенческой игры. Все же знали, что в отличие не только от команд-чемпионов, но даже от своих соперников, мы все придумали сами – сами поставили, сами все написали, не пользуясь ни в чем никакой профессиональной помощью. Это была истинная студенческая самодеятельность!

Дальше мы, как водится, прокричали лозунги на тему: «Отныне будем топить по-черному дровами только красного дерева», «Предлагаем заменить черно-белую клавиатуру рояля на цветную» и другие подобные высказывания.

Помимо этих выкриков мы еще занимались саморекламой. Лёня Шошенский вопрошал: «Кто разбил цветники под вашими окнами?» И мы хором отвечали: «Мы, архитекторы!» – «Кто зажег фонари на ваших улицах?» – «Мы, архитекторы!» И дальше в том же духе. (Но это, по-моему, тоже из второго сценария.)

После уже упомянутой разминки с неудачной зеброй, приветствия и «домашнего задания» подошел черед конкурса капитанов.

Я никогда не видел, чтобы Саша так нервничал. Капитанам полагалось сделать друг другу подарки. Предварительно Саша получил от Маслякова настоящую морскую капитанскую фуражку с крабом, которая ему очень подходила. От себя он раздал противникам очень модные тогда многоцветные шариковые ручки. Мы продолжали, как могли, тему цвета.

В какой-то момент капитан соперников, по-моему из стоматологического института, задал Сашке странный вопрос, нарисовав «1+1+…» и спросил, что это означает. Зегаль ответил: «По Смоленской дороге столбы, столбы, столбы». Зал взревел… Правильного ответа я не помню, как и остальных вопросов и ответов. Забавно, что их совсем не помнит и сам Зегаль.

Да, напоследок прошел еще один конкурс от членов жюри, который я назову здесь «конкурсом Никулина».

Из всего состава жюри, в котором было не меньше пяти человек, мы запомнили только артиста Весника и Юрия Никулина. Хотя в нем были, скорее всего, мой будущий наставник в журналистике Ярослав Голованов и Юлик Гусман. Великий клоун устроил для всех участников игры экзамен, в результате которого Климов стал на вечер героем нации и знаменитостью до конца института.

Напомню, что могучий, румяный, курносый, с короткой челкой и глазками-буравчиками, Андрюша казался даже не сказочно-былинным, а мультфильмовским богатырем. Любимым занятием у него и красавчика Плужника стало разыгрывать Клипина. Везде, где они встречали Сашу, они кричали со страшным «американским» акцентом: «Мистер Клипин, кам хир?» Вежливый до подобострастия Клипин моментально откликался: «Да, я вас слушаю господа! Одну минуточку, господа!» Только он к ним подбегал, они радостно выдыхали: «Да пошел ты на х…!» Почему-то действительно получалось смешно, несмотря на многократные повторы.

Во втором, не сыгранном нами КВНе, реприза у Андрея была «Сила есть – ума не надо!» Как это часто бывает, внешность оказалась обманчива, на самом деле Андрей замечательно учился и сделал уникальный диплом…

После нашего приветствия Климов ушел с Плужником в зал. Под самый конец вечера Юрий Никулин объявил свой конкурс. Климов сказал Сереге, как надо его сделать. Плужник потащил его к Зегалю. Сашке, естественно, показали всё на пальцах. «А ты сам сможешь такое выкрутить? – спросил Зегаль у Климова, но потом смилостивился. – Ладно, у нас на всякий случай уже есть вариант!» Почему-то прямо в кулисах Климов надел мои серые брюки, а я влез в его джинсы. Смысл этой трансформации мы оба спустя столько лет объяснить так и не смогли.

Никулин выглядел грустно-задумчивым, чуть ли не удрученным. У него на лице было написано, что человек он занятой, лишнего времени у него нет… Великий клоун полез в карман пиджака, достал из него бутылку, из другого кармана граненый стакан, поставил их на стол. Налил в стакан из бутылки красной жидкости, потом накрыл стакан блюдцем и двумя руками перевернул его вместе с блюдцем вверх донышком, после чего поставил на стол. И предложил с помощью только одной руки стакан опустошить.

Один из наших соперников приподнял чуть-чуть стакан носом и начал хлебать из блюдечка. Климов по сей день жалеет, что не объявил всему залу, что по такому принципу устроены автопоилки для крупного рогатого скота [5].

Вышел Зегаль, отмерил стакан по высоте двумя пальцами, потом перенес размер на бутылку и, взяв ее одной рукой, отпил отмеренное. Потом сказал: «У нас есть еще вариант!» – и махнул Климову в кулисы. Андрей вышел на сцену. Мы замерли. Много, очень много яркого света, дрожь в его руках и явный ужас на лице, что все на него смотрят. Он прогнулся назад, поставил стакан с блюдцем себе на грудь, дрожь в руке усилилась. Я подумал, сейчас он все прольет… Но Андрей отпустил блюдце, перехватил стакан, резко нагнулся вперед, блюдце поймал другой рукой, и то, что было налито в стакан, держа его, сразу выпил. Оказалась сладкая вода.

На следующий день на военной кафедре подполковник Холодный Петр Макарович, сам не дурак выпить, выказал свое неудовольствие, объяснив, что Климов опозорил институт, одним махом вылакав двести граммов. (Они, оказывается, целый день обсуждали его выход на кафедре.) Как говорил сам Климов, он заглотнул все сразу от страха.

…После Климова выходит на авансцену Никулин: «Ваше решение довольно близко к правильному, но у меня было задумано так…» Он поставил блюдце со стаканом на лоб, а дальше точно так же, как и Андрей, но не всем туловищем, а только наклоном головы, привел стакан в нормальное положение.

…Когда объявили результаты, выяснилось, что мы заняли первое место, причем с большим отрывом! Мы орали, обнимались и прыгали по сцене. Довольный Гюльбекян хлопал меня по плечу, а Белла Исидоровна, пришедшая за кулисы со своим верным оруженосцем Светой Семеновой, меня расцеловала.

В полном ажиотаже мы забыли в Телетеатре врученный нам приз – раскрашенный в яркие цвета телевизор. Мы с Зегалем обнялись. Мы понимали, что сделали большое дело, может, главное в жизни, и гордились этим.

Все это произошло в воскресенье 18 октября 1970 года.

Спустя всего лишь сутки я узнал, что фокус со стаканом – заезженная цирковая шутка, которую любил демонстрировать Олег Попов. Мне об этом сообщил Леонид Александрович, когда я, гордый, на следующий день явился к Окуням. Заодно выяснилось, что Татьяна, жена Никулина, им звонила перед моим приходом и в разговоре пожаловалась, что Юра после КВНа домой пришел под утро. Впрочем, и мы разошлись по домам не раньше. Теперь я понимаю, что супруга Юрия Владимировича шутила. Характерно другое. Передачу «КВН» смотрела буквально вся страна.

На следующий день мы проснулись знаменитыми, во всяком случае в стенах родного института. Как мне потом говорили, в нашу компанию мечтал попасть каждый студент. Зегаль ходил королем, и каждый старался ему услужить. Но ничего этого я не помню, поскольку именно тогда у меня начали развиваться – слово «роман» здесь никак не подходит – романтические отношения с Леной, которой за полтора месяца до КВНа исполнилось шестнадцать лет. Какому бакинскому парню не понравится курносая блондинка? Через полгода мы поженились, возможно потому трагическая страница нашего исчезновения из всесоюзной телевизионной игры была перевернута мною так легко. Хотя и уничтожили дело, на которое я ухлопал столько времени, это для меня не стало большим потрясением.

Но пока мы наслаждались бесконечными комплиментами и даже некоторым заискиванием преподавателей. Мне Зегаль рассказывал, что он однажды пришел сдавать экзамен, а профессор с ассистентом ушли обедать, оставив Сашку одного с билетами – мол, выбирай, что хочешь! В самом сладком студенческом сне такое не приснится. Саша притащил чемодан учебников, перебрал все билеты, понял, что ни на один вопрос даже приблизительно ответить не может, и убежал. Потом профессор то ли теплотехники, то ли водоснабжения жаловался Минченко: «Он что, дурак совсем, зачетку оставить не мог?!» К концу пятого курса преподаватели по архитектурному проектированию грустно посоветовали мне подумать об артистической карьере. И это накануне диплома.

А пока молодежная редакция, которая вела среди многих и передачу «Алло, мы ищем таланты!», пригласила нас участвовать в первой ее программе нового телевизионного сезона. Видно, мы действительно произвели впечатление. Нас с Зегалем позвали в Останкино и рассказали, что им от нас нужно – пара реприз и песен на тему народных талантов. Неожиданное приглашение вновь засветиться на телеэкране («Мама, ты меня видишь!») окончательно выбило нас из учебы.

Как будущих телезвезд нас пригласил на свою репетицию легендарный ансамбль «Кохинор». В отличие от нашего коллектива, где, по словам Терлицкого-младшего, половина не имела слуха, здесь собрался спаянный многоголосый коллектив с дирижером – лауреатом Ленинской премии по архитектуре, главным архитектором и автором Зеленограда Игорем Покровским. Мы с Зегалем с восторгом прослушали их песни. Из всего замечательного полифонического звучания я почему-то запомнил только строку: «Ровным слоем землю всю застроим».

Опекал нас Юрий Арнд, тоже лауреат, но Госпремии, автор гостиницы «Юность», первого здания современной архитектуры в столице. Арнд читал басни в прозе собственного сочинения, почему-то со среднеазиатским акцентом. Так действительно получалось смешно. Он, например, коротко высказывался, что по лестнице типового дома серии, предположим, ИИ-04 американский стандартный гроб не проходит. Потом он делал паузу и говорил: «Морал! Там, где русскому хорошо, немцу смерть!» Мы вежливо смеялись, ощущая, что попали к динозаврам, хотя, думаю, тогда Арнд лет на двадцать был моложе меня нынешнего.

Мы подготовили аж две песни, и обе показали по телевизору. Почему-то половина из нас спустя сорок лет считала, что аккомпанировал нам Андрей Макаревич, тогда студент второго курса. На самом деле Макаревич, хотя и дружил с Зачетовой, и, как мне сказали, ходил неотвязно следом за Рословой, с нами не выступал. Не мы проторили ему дорогу на сцену.

Спустя сорок лет я оказался в самолете Москва – Петербург рядом с Андреем. Он летел вместе с Чулпан Хаматовой на тот самый благотворительный концерт, где рок-звезда Юрий Шевчук выяснял отношения с Путиным. Андрей мне сказал, что аккомпанировал нам ансамбль Лёши Масленникова под названием «Акант». Оказывается, в институте собралось огромное количество разнообразных рок-групп. «Я был у вас в запасе», – с видом гордым, но оскорбленным сказал Макаревич.

И тут я понял, почему во время многочисленных пересечений – от гримуборной Коли Караченцова до какого-то корпоративного банковского вечера – Макаревич со мной едва здоровается. Я думал, не узнаёт, видит, что рожа какая-то примелькавшаяся, а кто – не помнит. Со мной такое происходит постоянно. Но тут стало все ясно – он обижен. Он до сих пор обижен, что мы не взяли его в свою команду.

И тогда стало понятно, почему Клипин клялся, что перед поездкой в Останкино грузил в автобус табуретки вместе с Макаревичем. Причем здесь табуретки, я сейчас расскажу. Вдохновленные «Кохинором», мы решили на передаче «Алло, мы ищем таланты!» выстроить хор. Встать не в линейку, как все на КВНе, а по настоящему – нижний ряд, верхний ряд. Как признанные артисты, мы получили от ректора автобус «Кубань», который возил нас на репетиции и выступления. Позже нам даже выдали талоны на такси, были такие в организациях, чтобы не расплачиваться наличными. Теперь для хора нам потребовалась, чтобы сохранить симметрию, еще одна девочка, и Зегаль с Тилевичем отправились уговаривать очень правильную Таню Возвышаеву.

Смешно, конечно, но в институте мы репетировали, выстраивая верхний ряд певцов на табуретках, которые стояли во всех аудиториях. Тяжелые, покрашенные многократно в цвет, называемый на флоте «шаровый», но расставаться с ними мы не желали, хотя, наверное, несколько стульев, тумб или тех же табуретов можно было отыскать и в Останкино. Кстати, все воспоминания о КВН у Тани ограничились тем, как трудно было в мини-юбке залезать на эти табуретки.

Репетировали мы на первом этаже, в выставочном зале, которым заведовала легендарная Ханна Ионовна, знавшая всех студентов и по имени, и в лицо чуть ли не с довоенной поры. Забегал в зал маленький, взъерошенный знаменитый профессор Илья Лежава (ставший потом проректором по науке), соратник Гутнова по НЭРу и Папкова по капустникам, качая головой в такт, говорил: «Не то делаем» – и убегал.

Запись передачи проходила в одном из огромных павильонов Останкино. Главной героиней вечера была прошлогодняя победительница конкурса Надя Давыдова, которая все время ходила с капризным выражением лица и замотанным горлом (кто теперь ее помнит?). Мы ее приветствовали такими словами: «Пусть хиппи корчатся в Канаде, не заглушить им голос Нади». Надя действительно обладала при воробьином сложении мощной способностью к звукоизвлечению.

Еще в памяти осталось трио «Меридиан», тогда они были студентами иняза, но вскоре стали профессиональными эстрадными певцами. «А мы нет», – резюмировал сорок лет спустя Лёня Шошенский. В своей первой песне, которую большей частью сочинил Минченко, мы сокрушались бывшим нашим студентам, променявшим архитектуру на иное творчество.

Наш хор спел балладу на мотив популярной песни «А кто его знает…»:

Был студент в архитектурном
По фамилии Митта.

(Александр Наумович, кстати, в институте носил гордую и редкую фамилию Рабинович.)

А теперь снимает фильмы,
Все ж профессия не та.
И кто его знает, чего он снимает,
Чего он снимает и где не бывает.
Архитектор Вознесенский
Мог проекты создавать.
Но (чего-то там случилось),
Стал поэмы он писать.
И кто его знает, чего сочиняет,
Чего сочиняет и где их читает.
И Архипова Ирина
Свой забросила диплом
И с успехом выступает
В театре оперном Большом.
И кто ее знает, чего выступает,
Чего выступает и где заседает.

С последним словом вышел маленький скандал, поскольку Ирина Архипова оказалась депутатом Верховного Совета, и мы «где заседает» срочно заменили на «где не летает».

Начало припева «И кто его знает…» наши девицы голосили так, будто они попали в команду не из номенклатурных семей, а из деревенской самодеятельности.

Заканчивали мы идиотским куплетом, в котором были такие слова:

Только вы уж извините,
Вознесенский и Митта,
Наше племя подрастает
И займет свои места.

(Почему за «свои» надо было извиняться? И какие «свои»?)


Передача, напоминаю, называлась «Алло, мы ищем таланты!». Поэтому вторая песня звучала следующим образом:

Талантливые люди шагают по земле,
Летят на самолете, плывут на корабле,
Работают, и учатся, и весело живут,
И не подозревают, что поиски идут…»
«Э-эх, раз талант, два талант,
Будь ты манси, будь ты хант,
Милиционером и пенсионером,
И водителем трамвая [6],
Всех к себе мы приглашаем!
Не матушкой-природой таланты нам даны,
Вот этими руками они за-во-е-ва-ны.

(Эта строфа – гордость Лихтерова.)

Теперь поем и пляшем, и скажем без прикрас:
Должны искать таланты вы только среди нас.
Э-эх, раз талант, два талант,
Генерал или сержант…
Тот, кто кует и пашет, тот пашет и кует.
А кто поет и пляшет, тот пляшет и поет.

(Как такое пропустили?)

Куда вы не взгляните, таланты там и тут,
Скорее приходите в наш славный институт.
Э-эх, раз талант, два талант…

И уж совсем непонятно, откуда в памяти эта строчка? Может быть мы еще по-КВНовски декламировали речевки-связки, перед тем как затянуть куплеты «песни о талантах»?

…Это что же там в ночи
Монотонно так стучит?
Это заступы стучат,
Люди прячут свой талант…

Кстати, об архитекторе Вознесенском. Много лет назад, когда он еще был совершенно здоровым элегантным джентльменом, мы с ним шли откуда-то или куда-то, убей бог не вспомню, но точно через Бородинский мост в сторону гостиницы «Украина». Он меня спрашивает: «Неужели, Виталий, вы не скучаете по архитектуре?» Я честно отвечают, что нет. «А я так скучаю!» А я ему сдуру рассказал, что, когда мы делали диплом на Трубной («Пожар в Архитектурном, пожар, пожар…»), кто-то нашел на этом складе подрамник, на котором была вычерчена «сельская библиотека», явно задание тех лет. В принципе, сруб, но с колоннами и деревянными капителями. Подача проекта была в технике отмывки [7]. Подпись: «Проект Андрея Вознесенского». Оценка: четыре с плюсом. Кто-то шутки ради с этим подрамником носился, носился, а потом куда-то его выкинули. Когда я это рассказал знаменитому поэту, он чуть не заплакал, что никто не сохранил проект и ему не передал.

Сразу после выступления мы на том же автобусе «Кубань», что нас привез в Останкино, усевшись в проходе на собственные табуретки, с дикими криками, почти всей командой и с частью болельщиков, за исключением Налича, который к тому времени уже стал молодым отцом, рванули на Хорошевское шоссе к Саше Клипину. Его родители находились, если помните, за границей – папа нежнейшего Клипина командовал чуть ли не танковой дивизией в Западной группе войск. К нам присоединилась группа цыган, поскольку Шошенский увлекался тогда цыганским репертуаром, и даже Саша Масляков с кем-то из операторов. Папкову Саша показался человеком неблагополучным и явно не здравствующим. Этим он и объяснил, почему знаменитый ведущий решил с нами оттянуться. Если Папков почувствовал желание Маслякова оказаться в компании, чтобы жизнь не казалась такой плохой, мне, наоборот, виделся веселый, всем довольный Масляков, который рассказывал, что он собирается ехать то ли в Болгарию, то ли в Венгрию вести какую-то программу. Поскольку там, то ли в Болгарии, то ли в Венгрии, нашелся ведущий, абсолютная с ним копия, и они готовят совместное выступление.

Поскольку в малогабаритную двухкомнатную квартиру набилось человек сорок, при этом цыгане еще и пели, то, конечно, впечатления о вечеринке могут сильно расходиться. Спустя сорок лет самый большой спор вызвало определение, что мы пили: портвейн или сухое болгарское? Что на столе могло быть и то, и другое, почему-то в голову никому не приходило. Зато Клипин спустя сорок лет сказал, что он сохранил бокал, из которого пил сам Масляков. Я записал этот факт, чтобы Саше было приятно, хотя подозреваю, что бокал Клипин сохранил точно так же, как и кинопленку с нашим выступлением.

Как я добирался до дому (а жил я тогда на Разгуляе), не помню. Но скорее всего поехал ночевать к Вите Проклову. С нами теперь почти на законных основаниях гуляли Витина невеста Таня, которая ночевала в комнате у Лены, а та, в свою очередь, уже всюду ходила со мной. Получался самый простой способ проводить девушек домой. Оставили мы Клипину полностью разгромленную квартиру со спящими на полу цыганами: Соней Тимофеевой, Аркашей Силиным и еще парой гитаристов.

У Клипина выяснилось, что Плужник, который жил неподалеку, знал с детства Сашу Маслякова, и учились они в одной школе. Только Сережа в первом, а Саша в десятом классе. Однажды в школу пришел папа Плужника, приглашенный руководителем школьной самодеятельности (папа Плужника, напомню, – легендарный Антон Кандидов из великого фильма 1940-х «Вратарь»). Десятиклассник Масляков, который готовил себя к артистической карьере, продекламировал папе Плужника «Теркина», которого собирался прочесть на экзамене в театральный.

Плужник-старший очень удивился, когда Масляков поступил в МИИТ, – актерский талант у Саши был, безусловно. А выяснилось спустя годы, что Масляков, как всегда, поступил правильно. Благодаря МИИТу началась его карьера телеведущего. С Масляковым дружил дворовый покровитель Плужника Миша Борисов, сын актрисы Нины Афанасьевны Сазоновой, который рано и трагически окончил свою жизнь. Так в жизни все пересекается. Большой город Москва, но все в нем через кого-то да знакомы.

Дописав эту строчку, я понял, что при всем демократизме Маслякова он оказался с нами просто потому, что мы ехали на своей «Кубани» в сторону его дома.

Теперь полагалось срочно готовиться к следующему КВНу, который должен был состояться уже через месяц, в декабре. Сперва мы решили прибегнуть к массовому творчеству, но быстро выяснилось, что это ошибочная идея.

Мы собрали всю команду в просторной аудитории на пятом этаже, где была кафедра живописи, и Зегаль приказал придумывать шутки. «Думайте, думайте!» – требовал Саша. Но как можно по команде острить? И вдруг всегда доброжелательно молчавший Витя Проклов сказал: «Может такое подойдет: “Пионэры собрали ящики из фанэры?”» Эта фраза прозвучала в полной тишине и унынии. Тут же со всеми случилась истерика. Все хохотали до слез. Зегаль, прохаживаясь между рядами, ехидно интересовался: «Животики не надорвете?»

Тогда мы сократили авторскую группу наполовину и по доброй традиции отправились к Проклову на улицу Ермоловой (ныне Большой Каретный переулок). Помните: «Где твои семнадцать лет? На Большом Каретном». Там у нас родился такой сюжет. Тишина. Открывается занавес. Висит плакат: «Идет пересадка органов». А мы все в белых халатах склонились над якобы хирургическим столом. Потом один из нас должен был выйти на авансцену, усталым движением снять с головы шапочку и маску и объявить: «Пересадка прошла успешно! Дорогие органы, мы никого не забыли и всех пересадили!» До сих пор, кстати, актуальная шутка.

Зегаль схватился за голову, стал бегать по комнате и причитать: «Вы что! Совсем с ума посходили?!»

В общем, решив, что от добра добра не ищут, мы втроем – Зегаль, Лихтеров и я – к ужасу моей будущей тещи, которая еще не подозревала о своем неминуемом счастье – внучке Арише, которая появилась меньше чем через два года после этих событий, вновь переехали в кафе «Московское».

Как ни странно, тема второго нашего выступления, которая, как мы считали, безусловно приведет нас в финал, сложилась легко и быстро. Естественно, мы посвятили ее своей профессии, не шибко распространенной во все времена, пытаясь объяснить, как она связана с любым происходящим в стране событием.

«Не успел архитектор спроектировать кинотеатр, а он уже стал кинотеатром повторного фильма».

«Не успел архитектор спроектировать город, а в нем уже меняют трехкомнатную квартиру на комнату в коммуналке в Москве».

«Стираются грани между городом и деревней. Сейчас в хорошую погоду жители Тушина могут увидеть шпиль Адмиралтейства».

Знали бы мы заранее про будущее значение Питера, так бы не шутили, поскольку под городом, естественно, понимали Тушино.

Вершиной творчества мы посчитали репризу, сочиненную довольно странно. Каждый говорил по слову, как в школьном литмонтаже, и получилось: «Однажды умственный труд зашел по-соседски к физическому, чтобы попросить щепотку соли. В ответ физический труд дал ему в глаз». Зегаль теперь уже от восторга как сумасшедший бегал между столиками пустого кафе под осуждающие взгляды официанток.

В конце концов эти шутки мы довели до ума, и звучали они так:

«Стирается грань между городом и деревней. При этом поселок N был стерт с лица земли…»

«Стирается грань между умственным и физическим трудом…» Тут вперед выходил Климов и, «работая лицом», заявлял: «Устарела поговорка “Сила есть – ума не надо”».

Мы придумали и выход Зегалю. Плужник и Климов оставались вдвоем на сцене после всех «стираний граней». «Взгляните на архитектора», – говорили они, протягивая руку к кулисе, откуда гордо выходил капитан команды.

Наконец, была готова и песня для домашнего задания.

Почему-то для нее мы в основу положили народность, прямо скажем, не очень нам свойственную и близкую. Мы чуть ли не под гармошку, пели от души песню, мало сочетаемую с обликом студента-архитектора и всем тем, что тогда исполнялось. Зато сейчас патриоты от счастья бы рыдали. Тон задавали девицы…

Мы с миленком народ заводной,
Телевизор купили цветной.
Будут счастливы теща и мать,
Научись на гармошке играть!
Будут счастливы теща и мать,
Научусь на гармошке играть.

Отвечал им самый музыкальный из нас, Лёня Терлицкий, в картузе, к внешности которого картуз, не говоря уже о гармошке, не очень подходили. Эту часть песни патриоты бы сочли за оскорбление. Знать бы им заранее, где будет работать лет через двадцать Терло, – если б могли, удавили.

Мужской хор поддерживал семита-гармониста, но этого нам показалось мало, поэтому еще четыре пары передвигались в каком-то доморощенном народном танце, который им дался большими трудами. Шошенский, как самый длинный, выплясывал с Олей Зачетовой, нежный Клипин, поправляя все время очки, встал в пару с зеленоглазой Ирой Осипян, в которую был безнадежно влюблен. По-моему, Наташа Рослова крутила покорного Проклова, который всегда имел гвардейскую выправку, а Таня Возвышаева встала в пару с Наличем. Именно в этом танце оказалась сложная концовка, когда девушкам приходилось влезать обратно на табуреты. Но их прикрывала мужская шеренга, оставшаяся без партнерш и годящаяся только на роль ширмы. Ни я с гвардейскими усами и бакенбардами по моде того времени, ни Зигаль в танцоры не годились и не рвались.

Сейчас я думаю, что было бы куда смешнее, если бы мы, ребята, танцевали друг с другом. Но в те времена такое проделать считалось немыслимым, тем более на центральном телевидении. А жаль, мы с Зегалем стали бы первопроходцами на отечественной эстраде. Предтечами многих нынешних звезд.

Пока танцоры дергались перед нами в каком-то конвульсивном русском гавоте, мы настоящими мужскими голосами выводили:

Будешь, милый, сниматься в кино
И в Европу прорубишь окно.
Будешь в славе купаться, нырять,
Научись на гармошке играть.

«Буду в славе купаться, нырять, – отвечал теперь уже нам Леня в картузе. – Научусь на гармошке играть».

Я смотрю на экран голубой, —
голосили девушки, —
……. милый с тобой.
Можешь даже продюсером стать,
Научись на гармошке играть.
Могу даже продюсером стать,
Научусь на гармошке играть.

Мы уже тогда в отличие от многих понимали значение слова «продюсер». Я же говорил, что студент-архитектор всегда знал то, что знать ему совсем не обязательно.

Прикрыли наш КВН за две недели до съемок, когда уже в Москве вышла программа ЦТ, причем с нашими фотографиями. Ректор Юрий Николаевич Соколов, тот самый, что был у нас главным помощником и опекуном, когда мы начинали, стал главным инициатором прекращения нашей артистической жизни.

Юрий Николаевич был человек непростой, в институт он пришел, напомню, после того, как много лет отработал в ООН. По советским меркам это статус, почти равный современному олигарху. После второго курса и факультета общей подготовки в Архитектурном начиналась специализация. Каждая группа получала свою тройку педагогов основного предмета – проектирования. Нашим мэтром оказался знаменитый профессор Геннадий Яковлевич Мовчан, вторым педагогом стал один из лучших учеников Мовчана Владимир Дмитриевич Красильников, в девяностые – главный художник Москвы. А к ним добавили тихого, неприметного, невысокого, с гладко зачесанными назад темно-русыми волосами, с простым русским лицом, слегка прихрамывающего Юрия Николаевича. Только к концу института он мне рассказал о причине своей хромоты. Молодым лейтенантом на фронте он прострелил себе пятку – случайно, на марше, через кобуру висевшего сзади пистолета. Чтобы не попасть под обвинение в самостреле, он к медикам обращаться не стал, сам залечивал рану, оттого и осталась хромота. Ох, непростой был дядька Юрий Николаевич.

Повторю, что, по моему мнению, его ректорство было обговорено заранее, потому что довольно быстро в течение года он стал, не выходя из должности третьего преподавателя, проректором по науке. Еще через год профессор Николаев ушел на пенсию (а мы учились на четвертом курсе), и ректором назначили Соколова. Но пока мы не защитились, он так и оставался у нас третьим преподавателем, после Мовчана и Красильникова.

В разгар нашей кавээновской деятельности Юрий Николаевич подошел к Наличу на «проекте», то есть когда у нас проходили занятия по специальности, и с невинным видом спросил: «А почему у вас капитан Зегаль? Он симпатичный парень, но ты не хуже. Чего не пробуешься?» Налич отговорился, что у него маленький ребенок.

Иногда Юрий Николаевич своими несоветскими советами ставил нас в тупик. Так, однажды мы не по своей вине всей группой не успевали сдать зачет, и он совершенно серьезно предложил нам подать на эту кафедру в суд.

Решение ректора закрыть в институте КВН вызвало на телевидении сильный переполох. Нам сообщили, что за нами пришлют автобус и дадут время в Телетеатре для репетиции, если в институте это делать невозможно.

Двое суток автобус с надписью «Телевидение» стоял у нас во дворе. Двое суток Белла Исидоровна Сергеева и Марат Хоренович Гюльбекян, режиссер и редактор КВНа, уговаривали нашего ректора. Между нами ходила байка, что якобы в институт откуда-то сверху прислали письмо с просьбой внимательно отнестись к команде, и наши начальники никак не могли понять: «внимательно» – это как? Запретить или поддержать? Конечно, это была чистая байка. Правда, и то далеко не вся, открылась гораздо позже.

Мы действительно в самое сложное для КВН время оказались «светом в окошке». Как сейчас говорят, наш бэкграунд, а раньше – анкета, выглядела безупречно: «русский, член КПСС…», то есть «чистая студенческая самодеятельность». Коммунистическая мораль в нашей стране (как теперь выяснилось, и капиталистическая) даже легкого вольнодумства терпеть рядом не хотела. Мы со своим чистоплюйским (от нищеты) задором стали надеждой возрождения прежнего КВНа. К тому же, как мне доверительно сказали в редакции, «одесский юмор» всем надоел. Нетрудно было понять, что означало слово «одесский». Как мне говорили, мы внесли свежую струю, а шутки оказались без пошлостей и рук ипрофессиональных юмористов в них не чувствовалось.

В 2001 году Масляковы пригласили меня на сорокалетие КВНа. Я тогда был у них в большом фаворе, поскольку приводил на КВН всех внуков Ельцина: Борю, Катю с Машей и Полину Юмашеву, в будущем Дерипаско. Не скрою, я испытал горькие минуты, когда на сцену вышла команда чемпионов 1971 года, целиком прилетевшая из Бруклина. Естественно, бывшие одесситы.

Есть моя собственная история, связанная с КВН, но никак не с нашей командой.

Перед первыми президентскими выборами Борис Николаевич Ельцин присутствовал на КВНе, – по-моему, он тогда проходил в здании МИСИ на Дмитровском шоссе. В 1996 году я предложил Валентину Юмашеву привести Ельцина накануне выборов на КВН как на самую рейтинговую тогда передачу. С Валей я был знаком еще по «Комсомолке», потом он позвал меня в «Огонек», и у нас сохранялись приятельские отношения. Борис Николаевич приехал в Дом молодежи. Тогда выступала команда из Екатеринбурга «Уральские пельмени» – и с треском провалилась. Более беспомощного представления я не помню.

Спустя четыре года на столетии «Огонька» в Доме кино Валентин познакомил меня с новым премьером Владимиром Путиным. Мы с ним долго обсуждали, кто победит в общей схватке – борец-классик или дзюдоист-самбист, и с той поры я не видел у президента-премьера-президента такого заинтересованного взгляда. В конце беседы я предложил Путину не нарушать традицию и перед выборами приехать на КВН. Путин приехал, довольно скромно, встречали его только Миша Гусман, глава протокола, будущий министр Щеголев и я. Масляков уже был в гриме на сцене. В этот раз выступали ребята из Питера, где капитан был почти копией главного гостя, и тоже дико облажались. В 2004-м Путин приехал на КВН уже с огромной свитой, Масляков ждал его у входа, мне о визите президента он сказал только перед игрой.

Февраль 2008-го, Казань. Форум молодежи, на котором впервые уже как кандидат перед народом выступает Медведев. Потом он участвует в большом совещании по развитию спорта в стране. Дальше вместе с министром я как советник Фетисова его провожаю. Медведев подзывает меня поговорить, как дела у Коли Караченцова (Светлана Медведева активно помогала в первые дни после аварии, и в том, что Коля жив, немалая ее заслуга). Новый отель в Казани, бесконечный холл, и я по дороге к выходу коротко рассказываю Медведеву о возникшей традиции – перед выборами побывать на КВН. Он весело мне отвечает: «А я уже записался! Можете меня посмотреть в субботу!» Кстати, о том, что Медведев приедет на КВН, никто мне уже не сказал.

Я пишу эти строчки осенью 2011-го, когда вся страна уже видела будущего президента на 50-летнем юбилее КВНа. Как писал в своем завещании Бухарин, «на этом знамени есть капля и моей крови».

…Вернемся вновь в семидесятый. О тогдашнем закрытии КВНа я говорил с той самой Светой Семеновой, правой рукой Беллы Исидоровны, а теперь Светланой Масляковой, матерью Александра Маслякова-младшего и режиссером всех КВНов последних двадцати лет. Будущая совладелица КВНов ходила с «бабеттой» на голове и в очень коротком платье, но она уже тогда имела железный характер и волю, что и подтвердила всей дальнейшей жизнью. Ни один из «Парней из Баку», насколько мне известно, как ни подъезжал, не смог добиться благосклонности Светы.

…Для исторической справедливости заметим, что КВН возродил в конце 80-х Андрей Меньшиков, бывший капитан команды МИСИ, а тогда сотрудник молодежной редакции…

Кроме Светы и Саши нас, команду Архитектурного, уже никто не помнит. Может, еще Лена Сылко, другая ассистентка Беллы Исидоровны. Лет пятнадцать назад она организовывала КВН внутри налогового ведомства и просила помочь идеями. Я не догадался в председатели жюри предложить ей действующего магната Ходорковского.

Саша, как всегда, на мои вопросы ответил, что он ничего не помнит. Хотя я остаюсь при своем мнении, что он-то как раз в отличие от других помнит все.

Света назвала тогдашних кэвээновских начальников. Прежде всего Маргариту Эскину, заместителя главного редактора «Молодежки», позже многолетнего директора Дома актера. Эскина умерла в 2009 году. Второй зам главного, знаменитый Анатолий Лысенков, по словам Светы, впрямую КВНом не занимался. Давно на пенсии редактор Марьяна Краснянская и диктор Светлана Жильцова, многолетняя ведущая того, старого КВНа в паре с Масляковым. Умерла Белла Исидоровна, уехал в Америку Марат Гюльбекян.

Тогдашний руководитель Центрального телевидения Лапин последних двух, как нацменов, мягко говоря, не сильно любил. Знаток поэзии «серебряного века» и при этом ярый антисемит, он признавал только одного еврея – шахматного обозревателя Якова Дамского («мастер Дамский» – так Яша умудрялся подписывать свои заметки), регулярно вызывал его к себе в кабинет, чтобы сгонять с ним партию в шахматы.

КВН для Лапина – еврейская игра. И он делал все возможное, чтобы изжить ее с экрана. Сезон 1971/72 года для КВН начался в Клубе железнодорожников. На этой площадке устроили некий «Стадион КВН». Собрали девять команд, решили все построить на импровизации. Уровень передачи получился ужасающий. Для Лапина этот «Стадион» и стал последней каплей. КВН он прикрыл. Волновались, что пойдут тысячи писем возмущенных тружеников, студентов и пенсионеров. Пришло три письма! Три! КВН шестидесятых-семидесятых умер своей смертью.

Но с Беллой Исидоровной Лапин ничего сделать не мог. Она в шестнадцать лет ушла добровольцем на фронт, коммунистка, секретарь партбюро редакции. Он ее вызвал: «Какое у вас образование?» – «Образование высшее, специальность режиссура, я ученица Завадского!» Все равно, как только ей исполнилось 55, ее сразу отправили на пенсию. Свету Семенову перевели на «Солдатскую почту», потом она много лет работала в кремлевской группе. Саша вел различные передачи: «А ну-ка девушки!», «Алло, мы ищем таланты!»

«Все, кто создавал и делал КВН, – заключила Света, – жили дальше с большой обидой».

…Тогда, поздней осенью 1970-го, мы собрались у парткома в ожидании вердикта. Сашка мне сказал под этой дверью: «Нас с тобой выгонят из института, мы эмигрируем в Америку и будем, как сестры Берри, петь в ресторанах: “Тум балалайка, шпиль балалайка!”» – «С моим слухом, – ответил я, – петь будем на Курском вокзале, встречая бакинский поезд…»

Потом нас собрали в какой-то аудитории, пришел Юрий Николаевич и объявил, что партком против нашего участия в КВН. Мы стали кричать, что все подготовили, все отрепетировали, нет никакой крамолы. На что ректор нам ответил, что если мы хотим окончить институт, то не станем участвовать в этой передаче. «А если не хотите, то ради бога, я вас останавливать не буду, но учиться в этом институте вы дальше не сможете».

Через две недели по телевизору показывали КВН. На сцену вышел Масляков и вызывает: «Команда Московского архитектурного института!» Я чуть со стула не упал, но тут дают крупный план Саши, который продолжает: «Но Архитектурный не явился. Ему засчитывается поражение, и потому у нас будет дружеская игра Фрязево против Фрязево». Они откопали ветеранскую команду и выставили против нее наших соперников. Маразм получился жуткий.

Могу добавить, что я еще знаю о той давней истории, хотя источник информации не вспомню. Вроде бы пришедший на культуру кандидат в члены Политбюро Демичев ничего против КВН не имел. Но Лапина сильно поддерживала московская партийная организация. Причем не столько Гришин, сколько секретарь по идеологии Алла Шапошникова. Я ее даже один раз видел. Чтобы не расставаться с молодой с женой, по ее настоянию я решил поступать во ВГИК. Но послеинститутский стаж у меня был всего два года. Для поступления во второй очный институт по тогдашним законам требовалось три. Я по привычке бросился за защитой к Соколову. Юрий Николаевич отвел меня за руку через двор в соседнее здание, где тогда располагалось Министерство высшего и специального образования, прямо в кабинет к новому замминистра Шапошниковой. Отношения у них, как выяснилось, были вполне дружеские. Я вышел из министерства с письмом от министра Елютина на имя ректора ВГИКа: «В порядке исключения допустить к экзаменам». Творческий конкурс я прошел, но тем же летом стал разводиться… Не до ВГИКа было, да и надобность в нем отпала.

Наверное, Соколов, отлично зная позицию своей приятельницы Шапошниковой, чтобы не усложнять жизнь в начале своего ректорства, изъял нас из КВНа от греха подальше.

Возможно, его невероятный поступок с добыванием для меня письма во ВГИК от профильного министра (проработав почти семь лет, как принято говорить, в органах федеральной власти, я знаю всю эту немыслимую бюрократию) был неким способом попросить у меня прощения за то, что им было сделано три года назад. Так, во всяком случае, мне хочется думать.

Все это происходило более сорока лет назад. Страшно подумать.


P. S.

Незадолго до юбилея КВН я приехал с Юликом Гусманом на очередную игру, после нее зашел к Маслякову поблагодарить и попросить билет на 50-летие, которое должно было состояться через пару недель. Света Маслякова уже пришла к мужу в гримуборную, и встретили они меня довольно настороженно. На вопрос о билете сказали, что сейчас ничего у них нет и надо позвонить ближе к юбилейной игре. Выслушать такое было, конечно, обидно.

Заслуги Светланы и Александра Масляковых в создании современного КВНа огромные. Более того, это показательный пример в отечественной телевизионной практике, как правильно выстроить огромную фабрику для производства десятка телемагнатов, сотен артистов, тьмы сценаристов и продюсеров, которые вышли, подчеркиваю, из масляковского КВНа. Для них Александр Васильевич – царь, бог и воинский начальник. Для меня он, конечно, не учитель, но счастливая встреча в жизни. В 1996-м меня, ни одного дня не работавшего в «Останкино», наградили за фильм «Русские на американском льду» одной из первых «ТЭФИ». Ту церемонию вел Саша Масляков. И, выйдя на сцену, я не стал благодарить родственников и демократию, а принес свое спасибо Маслякову. «Почти тридцать лет назад, – сказал я, – перед телевизионной камерой меня впервые поставил Александр Васильевич Масляков. – Перед глазами у меня весь зал (а дело происходило в здании МХАТ на Тверском бульваре) расплывался от волнения. – И сегодня, увидев его, я знал, что он меня, как всегда, не подведет…»

Закон жизни требует постоянно напоминать о твоих прежних заслугах, поскольку кроме тебя самого о них никто помнить не собирается. Пока же, растерявшись после столь замаскированного приглашения на юбилей, я не стал ничего говорить, а только на прощание заметил, что воспоминания о своем КВНе все же написал. Небольшой отрывок про Сашу я отдал им на прочтение, да и сюжет о закрытии в 1971-м КВНа, если обратили внимание, мне рассказала Света.

«Там все переврано», – сказала Света. «Да, – поддержал жену Саша. – Никому я стихи не читал, чушь это. Ну занимался, как все, самодеятельностью…» [8]

Я попрощался и пошел искать Гусмана. В этот вечер КВН для меня закончился. Он долго был со мной и принес мне много всяких разностей, вплоть до первого брака. Но все в жизни когда-то заканчивается.

Много лет назад на «разминке», отвечая на вопрос, чем отличается рыба-пила от рыбы-молота, мы моментально выдали: «Рыба-пила питается пиленным сахаром, а рыба-молот – колотым». Сережа Бровченко мне сказал, что вот уже сорок лет он начинает знакомство с новым курсом, вспоминая эту фразу, как образец быстроты и широты мышления студента-архитектора.

Но тогда же нас спросили: «Почему у собаки чау-чау синий язык?» Найти смешной ответ мы не смогли. Я до сих пор возвращаюсь к этому вопросу и не могу ничего стоящего придумать…


Права

© Виталий Мелик-Карамов, 2013

© «Время», 2013

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga, 2014


Примечания


1

Фанни Каплан, почти слепая эсерка, якобы стреляла отравленными пулями в Ленина, отчего у него через два года случился инсульт, приведший к печальному концу. То есть смерть наступила героическая – от вражеской пули, а не от застарелого сифилиса, как утверждали оппоненты-антисоветчики.

(обратно)


2

Барак на Неглинной у Трубной площади, за рестораном «Узбекистан», та часть института, где в мое время делали дипломы. По преданию, раньше в этом здании находился публичный дом. Барак прославил Андрей Вознесенский стихотворением «Пожар в Архитектурном, пожар, пожар…» Горел не институт, а именно эта постройка.

(обратно)


3

Каннелюры– полуциркульные углубления по всей высоте колонны.

(обратно)


4

Энтазис– бочкообразная, что почти незаметно глазу, форма любой классической колонны.

(обратно)


5

Тогдашние студенты МАРХИ был, как правило, широко образованы, то есть знали кучу ненужных вещей.

(обратно)


6

«Водитель трамвая» – сильно сказано, но что не пропоешь ради рифмы.

(обратно)


7

Специальный прием, когда почти бесцветный раствор туши кладется во множество слоев до достижения объемного впечатления от объекта, чаще архитектурной детали, реже всего сооружения.

(обратно)


8

Не удивлюсь, если узнаю, что в тот юбилейный вечер на служебном входе, как обычно, лежал конверт с приколотой бумажкой: «В. Мелик-Карамов». Саша и Света люди непростые.

(обратно)

Оглавление

  • Часть I ХОЛЕРНОЕ ЛЕТО 1970 ГОДА
  • Часть II ПЯРНУ – ГОРОД-КУРОРТ
  • Часть III ИГРА
  • P. S.
  • Права