Кир Булычев - Ралли «Конская голова» [Антология]

Ралли «Конская голова» [Антология] 4M, 435 с. (пер. Пухов, ...) (Антология-1990)   (скачать) - Кир Булычев - Ант Скаландис - Роберт Хайнлайн - Адам Холланек - Михаил Абрамович Кривич - Мак Рейнольдс - Эдуард Соркин


Ралли «Конская голова»


Спорт с научно-фантастических высот

Солнечный морозный день. Длинные лесные тени перечерчивают лыжню, а ты летишь по ней все быстрее, и кажется, будто лыжи — продолжение твоих ног, а палки — продолжение рук, слышен только рывок — хлоп, еще рывок — хлоп, хлоп, хлоп, лыжи подчас скользят, не отрываясь от лыжни, поют свою задумчивую песню. Это — реальная жизнь, а вот в фантастике встречаются и лыжи иного рода. На них можно подняться над землей на 10–50 метров и попасть в причудливый мир облаков. Облака бесконечно меняют форму. Баллоны с краской размечают тропинки и облачные грибы. В воздухе реют рекламные лозунги. Попадая в «сад удовольствий», люди испытывают ни с чем не сравнимые чувства — свободы, необычности ситуации. Это тем более понятно, если представить себе, что внизу, на Земле, автострады в 20 рядов и разные сооружения заполоняют все, а крошечные скверы с яркими пластиковыми деревьями не могут принести ни покоя, ни радости. Однако прогулки по облачным садам не только прекрасны, но и опасны — можно провалиться, лыжи могут отключиться, можно попасть в ядовитое облако, столкнуться с самолетом, врезаться в линию высокого напряжения. И все же люди идут на риск (рассказ А. и К. Штайнмюллеров «Облака нежнее, чем дыхание», ГДР). А вот на Луне люди могут летать не только на лыжах, но и на крыльях (Р. Хайнлайн, «Угроза с Земли», США). Воздушные полеты дают им особо неизъяснимое ощущение радости и счастья бытия. Ради этого ощущения человек пренебрегает опасностью.

Перед вами — сборник научно-фантастических рассказов о спорте. Интересно посмотреть на спорт с научно-фантастических высот. Чем выше мы поднимаемся, тем глубже и отчетливее предстают перед нами спортивные проблемы в глобальном, пожалуй, даже философском ракурсе. Удивительно не то, что идея гармонии тела и духа пришла к нам еще из Древней Греции, удивительнее другое — насколько трудным оказывается путь человечества к этой гармонии. Через ложь, грязь, зависть, через тернии прокладывает человек путь к звездам, к гармонии внутри себя, к внутренней свободе и радости. При этом у него подчас оказываются исцарапанными в кровь руки, лицо — больше того, вся душа его в ранах и шрамах, болит, кровоточит, и нет конца-краю этой боли. Это — в настоящем и в обозримом будущем.

Если в спорте всегда были особенно привлекательны риск, азарт, повышенное чувство опасности, то в рассказах, где речь идет о фантастическом будущем, все это умножилось, разрослось до невероятных размеров. Так, в рассказе Герберта Франке «Зрелище» показан бой не на жизнь, а на смерть. Люди сражаются со страшными чудовищами — гигантскими тапирами, летающими ящерами, и не из-за того, что их принудили, не из-за того, что они защищают свою жизнь, а прежде всего для самоутверждения — я это могу! Сверхновая техника предоставляет для самоутверждения невиданные возможности. Так, в азарте штурмует световой барьер героиня рассказа Е. А. Филимонова «Ралли „Конская голова“ Грета. Ее корабль прорезает „Конскую голову“ — огромное облако темного газа, и она — в упоении от скорости, от своей лихости, от собственной значимости.

Если представить себе, что у каждого человека как бы вмонтирован градусник самоуважения — не от природы, а в процессе социального развития, то становится ясно, что спорт позволяет людям повысить показания градусника. Стержнем человеческой личности является уважение к самому себе, однако основой для этого уважения служит определенная система ценностей, на которой держится личность. Чаще всего физическое превосходство человека поднимает показания его „градусника“, дает возможность пережить восхитительные минуты. Однако здесь же кроется и немалая опасность. О ней повествует итальянский писатель Альберто Леманн в рассказе „Онироспорт“.

Герой этого рассказа стал обладателем „спортвизора“ — прибора, который не только дает возможность смотреть спортивные поединки, как мы их смотрим по ТВ.

Человек надевает на голову особый шлем с электродными трубками, вставляет электрод в рот. И вот он становится не просто зрителем, а участником спортивных баталий. Изображение превращается в трехмерное, живое. То герой летит как птица по горнолыжной трассе, то скачет во весь опор на коне, то гребет на двойке распашной. То он чувствует себя великим вратарем, взлетает над сеткой, то плывет в бассейне. И самое удивительное — при этом он сидит недвижимо, а ему кажется, будто он — активный участник спортивного сражения! И не только злость, ярость, радость, но у него полное ощущение участия — ноги в синяках и шишках, то пот прошибает, то мороз по коже. Звук и запах — все воссоздается с предельной точностью. Когда герой отключает электроды, то испытывает истинное потрясение. Он как бы осуществляет древнюю мечту Фауста — останавливает быстротекущее мгновение. Правда, мгновение это далеко не всегда прекрасно, но всегда его можно назвать обжигающим, жгучим. Приходит на ум сравнение с великим романом Рэя Брэдбери „451° по Фаренгейту“. Человечество достигло такого технического совершенства, что отдельная личность может полностью оказаться во власти фантомов и больше не нуждаться в обществе живых людей. Она может стать маньяком, наркоманом, только потребляет не героин или гашиш, а жадно поглощает впечатления. Но это едва ли не худший вид наркомании. И недаром герой Леманна за короткое время превратился в старика — он поседел, у него появилось множество морщин, но все его желания по-прежнему сводятся к одному: скорее на голову шлем, скорее погрузиться в нирвану, соединить мысль и действие.

И если в Древней Греции сражались не только за себя, но и за свой город, за свое государство, то в мире будущего, который нам рисует фантаст Уильям Гаррисон в рассказе „Ролербол“, так же как и в „Онироспорте“, каждый сражается лишь за себя. Зрители на трибунах ревут от восторга, когда спортсмен, держа под мышкой голову одного из своих противников — раннеров, другой рукой молотит по лицу мертвеца и несется по беговой Дорожке. Это еще хуже, чем знаменитое римское „Хлеба и зрелищ!“ Это жестокость, к которой человек возвращается, казалось бы, после побед более гуманных эпох. „Мы вернулись в средние века“, — рассуждает герой рассказа Гаррисона игрок экстра-класса Джонатан И. В его душе пустота. Он мучается, но не может понять, почему ему так плохо. Может быть, ему совсем не нужна память о прошлом? О том, что от него ушла любимая? О корпорациях, которые поделили между собой мир и не дают никому вздохнуть свободно? О книгах, которые все переписаны на микрофильмы и доступны только тем, кто работает на компьютерах?

Мы видим, что пути прогресса извилисты, что это отнюдь не спираль, которая неуклонно ведет вперед и вверх, что целые поколения могут пробуксовывать на ухабах истории. И в далеком будущем владелец гигантских военных заводов, самый богатый человек в мире, продавец смерти Дэммок, оказывается, может обладать самой пещерной системой ценностей. Перед смертью он оставляет людям весьма своеобразное наследие — сокровища истории и культуры в конце тоннеля вместе с ядерным зарядом; обезвредить его может лишь уникальный бегун, который стометровку промчится за 8.20 секунды, установив немыслимый мировой рекорд. Дэммок любил большой спорт, занимался легкой атлетикой, но принятие закона о запрещении профессионального спорта вызывает у него острый приступ ненависти ко всему человечеству. Да, мир значительно изменился к лучшему, человечество наконец поняло, что погоня за наивысшими достижениями, за рекордами подвела людей к пределам их физических возможностей. Это случилось тогда, когда наступила эпоха всеобщего и полного разоружения, поставившая человечество на более высокую ступень нравственного развития. И потому наконец-то в широких масштабах стали запрещать все связанное с агрессией (бокс, фехтование, тяжелую атлетику) и всемерно развивать то, что связано с эстетикой. Однако даже и в этом, более гармоничном, мире встречается немало людей с патологической системой ценностей (А. Скаландис, „Последний спринтер“).

Интересно, что та же мысль встречается и в рассказе другого советского фантаста, Л. Панасенко („Побежденному — лавры“). Этот рассказ относится к весьма распространенному в фантастике жанру „предупреждения“. Ошибка компьютера в 1996 году и ядерный смерч привели к тому, что на Земле воцарились столетние сумерки. Песок и пепел, ураганные ветры вынудили людей уйти под землю. И там оставшиеся в живых прокляли все виды спорта, связанные с насилием над личностью. Мир наполнился уродами — вот человек с двумя головами, каждая из которых думает по-своему, вот кентавры, вот люди-птицы, а вот шестирукий Константин. И вновь живые существа — их и людьми-то не всегда можно назвать — состязаются во имя Зевса и присуждают побежденному марафонцу Ясону восемь сухих лавровых листиков — пародия на прежние древние Олимпийские игры. Однако самое удивительное то, что даже в этом страшном мире человек все же тянется к олимпийским идеалам, к этим хилым зеленым росткам, которые пережили все катаклизмы. Ликвидирован бокс и в мире межпланетного чемпиона Быка Уандера (рассказ Мак Рейнольдса „Гладиатор“, США). В этом мире давно уже принято, чтобы планетами Солнечной системы в течение десяти лет управляла планета, выставившая победителя. Этот рассказ весь выдержан в юмористических тонах. Вместо бокса предлагается бой „на кулачках“, люди смеются над самой мыслью о гладиаторских играх — ведь фарс несовместим с чувством собственного достоинства.

Все рассказы, о которых шла речь выше, рисуют миры далекого будущего и показывают, какую же роль может играть спорт в изменившихся условиях, в жизни новых поколений. Однако есть в сборнике и ряд рассказов, которые являются как бы фантастическими сколками с реальной действительности. Сегодняшние порядки в них перенесены в завтрашний день, что создает подчас комический эффект. Так, в рассказе Вида Печьяка „Дэн Шусс побеждает“ (перевод со словенского) дается типичная для стран Запада картина: знаток крупных международных скандалов и афер репортер журнала „Фейерверк“ Чифи в поисках сенсационных разоблачений встречается с таинственным гонщиком Дэном Шуссом. Страсть к наживе толкает аферистов к созданию робота, как две капли воды похожего на Дэна и выигрывающего все гонки. Казалось бы, разоблачив аферистов, Чифи должен быть счастлив. Однако он и сам пользовался не слишком чистыми средствами для достижения своих целей. Так или иначе, но после этого Чифи расстается со спортивной журналистикой.

Обратимся теперь к рассказу Джеймса Типтри-младшего (псевдоним блестящей писательницы Элис Б. Шелдон, психолога по профессии, одного из видных мастеров современной американской научной фантастики) — „…тебе мы, Терра, навсегда верны“. Это то, что в фантастике называют „космической оперой“, — буйное воображение подсказывает автору яркое описание галактических спортивных состязаний. И кого здесь только нет! „Зеленое чудище с Мюрии, нематериальные кретины из туманности Конская голова“, корытообразная тварь, покрытая слизью, и др. Буйная фантазия подсказывает Типтри изображение космолетов для прыжков по кривизне континуума и прочие чудеса. Все это дается с немалым юмором. Однако главное в рассказе — апофеоз человечества, его роли в мире. Терра стала синонимом честности и неподкупности в глазах всей Галактики. Земляне потеряли свою планету, но они сделали все, чтобы на Планете Состязаний объединить самые разные виды живых существ.

Отсвет породившей его эпохи ощущается и в рассказе одного из наиболее известных советских фантастов К. Булычева „Коварный план“. Все в нем пронизано юмором, все узнаваемо, когда речь заходит о герое Стропилове из Великого Гусляра. Спортивное увлечение гуслярцев оказывается весьма своеобразным — раньше шли стенка на стенку, потом занимались колбоксом, а вот теперь не без влияния „шпионов империализма“ крутят шарики, создавая своеобразные узоры. Шарики, конечно, подбросили пришельцы из иных миров — вон их космический корабль стоит на полянке в лесу. Но мы хитрее других, мы давно знаем, что „Россия — родина слонов“, поэтому профессору Минцу и удалось закрутить пришельцу мозги пасьянсом своей бабушки, а заодно избавиться и от опасных пришельцев с их кораблем, и от не менее опасных шариков.

Если стихия К. Булычева — юмор, то у К. Ковалева (рассказ „Чиканутый“) звучит иная, более тревожная нота. Мы опять в узнаваемом мире начала 50-х годов, в мире, где в футбол играет Виктор Понедельник, где в газетах нападают на „бездарного“ композитора Шостаковича и разоблачают кремлевских врачей-убийц. В этом контексте автор и просит рассмотреть, сколько же весит совесть. Весы возле футбольного поля не простые, но немножечко волшебные, и они показывают, что от вранья мальчик может потяжелеть на 10 кг, а насколько от вранья тяжелеет все общество, пока установить не удалось. При этом волшебные весы „взвешивают“ и учитывают те мысли и выводы, к которым человек пришел сам, без подсказки и понуждений. Тем самым центр рассказа перемещается в нравственную плоскость.

К проблемам нравственности тяготеют и другие советские фантасты, например В. Головачев („Волейбол-3000“). Он рисует Землю коммунистической эры, где, как ни странно, возродили первобытные леса, где приняты этические нормы мыслесвязи — никто не читает мыслей собеседника без его разрешения, хотя все умеют это делать. Гениальный волейболист Иван, перенесенный из XX в XXX век, понимает, что главная заслуга общества будущего — реализация человеческих возможностей, максимальное их выражение. Именно Головачеву принадлежит то, что можно назвать гимном спорту. Он описывает сражение на волейбольной площадке XXX века. Всех его участников охватывает вдохновение, и кажется, будто на площадке не две команды, а лишь два многоруких великана — до того слаженно, упоенно и вдохновенно они работают. Пережив это непередаваемое ощущение единства с другими людьми, герой рассказа уже не может принять эгоистического решения и предпочитает погибнуть сам, нежели погубить других людей.

В мире будущего, которое рисует В. Головачев, ничто не застыло, все течет и изменяется. Планируется слияние игровых видов спорта с искусством, игры будут напоминать красочные представления еще в большей степени, чем это принято сейчас. Что же до волейбола, то в процессе игры предполагается трансформация не только мяча, но и пространства, времени и даже игроков. Да, конечно, научная фантастика оперирует лишь мысленными категориями, подчас абстрактными, но интересно, что все же она в целом верно улавливает закономерности бытия.

Романы и рассказы — „предупреждения“ предлагают нам возможные, подчас страшные, варианты развития, в частности развития физкультуры и спорта. Обратимся в связи с этим к нескольким рассказам сборника. Вот перед нами рассказ Олдржиха Соботки „Ариэль“ (ЧССР). Мы переносимся в 2076 год. Герои рассказа — бегунья Ганка Новакова и ее тренер Петр Казда. Перед нами мир строго запрограммированный, в нем нет места случайностям. Биохимические и биомеханические, интеллектуальные и психические тесты не оставляют никакого простора для развития личности. Воображение, способности, интеллект — все от рождения четко измерено. В этом мире нет места неожиданностям в отношении ребенка, начиная с двух месяцев. Чемпионке в области легкой атлетики Ганке Новаковой всего восемь лет, а в компьютер уже введены все сведения о ее предках до третьего колена, и машина набирает оптимальный вариант будущего включения индивида в общество. И если компьютер „Ниса-спорт-2076“ предсказывает Ганке победу, значит, долой все сомнения. Да, в этом обществе нет депрессий, потому что все знают свои возможности.

Вдумайтесь, как это страшно — мир без сомнений и неудач, мир, четко выверенный и аккуратно просчитанный, однолинейный, без всяких неожиданностей. Это мир, как бы предопределенный электронным мозгом и потому не приемлющий ничего алогичного, внезапного, нетривиального. То есть мир, лишенный права на творчество, потому что суть творчества — выбор нетривиального, нерутинного пути, внезапная догадка, меняющая картину мира. И Ганка, которой компьютер предсказал непременную победу, неожиданно проигрывает. Оказывается, перед стартом у нее отобрали медвежонка Ариэля — бабушкин подарок: в нем-де много пыли и микробов. Печаль расставания с другом — это истинно человеческое чувство — охватило ребенка. Ее лишили „радости невозвратимого детства во имя славы страны, во имя взрослых заслуг и металла, добытого ножками одной маленькой девочки“. Что же важнее, спрашивает Соботка, — слава страны или горе ребенка? Уж если речь зашла о средствах для достижения цели, то грязные средства замарывают и самую чистую цель. Поэтому — не применяйте грязных средств. Не оправдывайте идеями общего блага безнравственные поступки. Они не принесут счастья ни отдельному человеку, ни всей стране.

Еще более трагичен рассказ „Война детей“ Маурисио Хосе Шварца (Мексика). В отдаленном будущем, чтобы ограничить прирост населения, учреждают ежегодные кровавые игры. Дети сражаются друг с другом, отстаивают свое право на жизнь с мечом в руках. Героиня рассказа Арианна убивает двух детей, хотя не чувствует к ним ненависти. Третьего своего врага — маленькую девочку — десятилетняя Арианна жалеет. Какое-то мгновение — и сама она становится жертвой своей искорки человечности. В этом страшном мире все чувства — шиворот-навыворот, они безнадежно извращены, смысл жизни утоплен в крови. Говорят, что в Древней Спарте слабых детей убивали, бросая их со скалы. Фантастический мир будущего оказывается еще более жестоким и страшным. Однако мир, в котором нет места гуманизму, обречен на вымирание. Жестокость может существовать долго, но не вечно. В большом, философском смысле слова она нерентабельна и неэффективна.

В сборнике есть несколько рассказов, посвященных теме использования в спорте машин вместо человека. Это рассказ Гюнтера Теске „Талантливый футболист“ (ГДР). Его герой Ян, уникальный футболист, оказывается биороботом. Он переигрывает всех, но когда его учат нечестным приемам и толкают на нарушение правил, не может вынести такой раздвоенности. И реагирует совсем как человек — рвет красную карточку и уходит с поля боя.

То есть оказывается способным на алогичное, нерутинное действие. Кто знает, быть может, развитие робототехники когда-нибудь приведет к появлению „творческих роботов“?

Еще один рассказ о творческом начале в спорте — „Пешечный гамбит“ Тимоти Зана (США). Волею судеб мы попадаем в Центр игровых исследований Стрифкара на планету Вар-4 и оказываемся свидетелями весьма странного поединка между землянином Келли и фантастическим существом олитом Тлеймейси, тело которого покрыто крупной белой чешуей. Землянин и олит должны сами определить правила игры, некоего сочетания шахмат, покера и баккара. Потом Келли сражается с уларом Ачранеем. Хозяева планеты, стрифы, изучают психологию обоих игроков. Вот они оказываются перед выбором — спасти себя или другого. Ведь проигравший лишается жизни, а победитель возвращается домой. И тут землянин Келли буквально лезет вон из кожи, чтобы придумать игру, где выигрывает и он, и его соперник. Оба представителя разных миров тратят массу творческих усилий для того, чтобы помочь друг другу. В конце концов победителями оказываются именно они, сумевшие нетривиально подойти к решению задачи. Теперь уже не стрифы изучают их реакции, а они сами пускаются в наступление, уничтожают базу стрифов и освобождают себя.

Близкие и частые контакты с электронными машинами при недостатке культурного багажа нередко приводят к тому, что у человека может развиться машинизированное мышление (впрочем, вместо электроники это может быть все что угодно, включая догматические, застывшие представления о живой жизни). В этом отношении интересен рассказ Найджела Болчина „Она смошенничала…“ (Англия). Доктор Скаулер — типичный представитель машинизированного мировоззрения. Один из первых физиков Англии, он в то же время человек с неразвитым эмоциональным миром, не переносимый в семье. Он поедом ест жену и детей, которые в конце концов оставляют его. Казалось бы, странно — для того чтобы быть отличным физиком, необходимы мощные творческие импульсы. Нетворческий человек не мог бы создать прекрасную машину для игры в шашки. Значит, он творец? Но его творческое начало настолько искорежено, изуродовано, сжато мощным прессом догм, что ему очень трудно и работать, и общаться с людьми. Интересно, что Скаулер противопоставляет красоту машины „духовному уродству“ своей семьи. Его знакомый садится играть в шашки с машиной.

Он быстро догадывается, что машина всегда опередит и обыграет его, если он будет действовать в соответствии с логикой и точным расчетом. И он начинает особую игру, позволяет себе бессмысленные ходы, дурачества, то есть противопоставляет логике алогизмы, активно включает то самое человеческое начало, которое нельзя вписать ни в одну программу, которое просто нельзя предположить. Опыт удался: машина не выдержала и совсем по-человечески смошенничала, передвинув шашку. Скаулер потрясен. Эта, казалось бы, мелкая деталь осветила особым светом всю его жизнь. Ведь он молился на машину, обожествлял ее. Но когда она столкнулась с неразрешимым противоречием („не проигрывай!“ и в то же время „не нарушай правила!“), то поступила совсем по-человечески. Для Скаулера это значило, что человеческая ошибка вовсе не порок, что в ней, если угодно, есть своя прелесть. И не случайно после этой игры Скаулер сам сделал первый шаг к своей семье, к детям. Человеческое начало, зажатое в нем, видимо, с отроческих лет, стало постепенно, как пружина, распрямляться.

Да, наверное, это закон жизни. Медленно, постепенно, болезненно, проваливаясь в рытвины и ухабы на долгие столетия, человечество все же идет вперед. Казалось бы, странно — как можно перешагнуть через гуманные идеалы прошлого и временами пятиться назад? После достижения идей гармонии, знаменовавших единство духа и тела в Древней Элладе — там, в будущем, оказаться в мире физических и моральных уродств, связанных со спортом? В рассказе итальянского фантаста Энцо Стриано „ПБ 7-71“ Пьеро Бевилаккуа изобретает особый препарат, наркотик, который сначала придает человеку огромные силы, а потом разрушает личность. Пьеро сам настолько ненавидит человечество, что был бы рад превратить в идиотов все молодое поколение. Герой рассказа Гуидо, звезда футбола, дает препарат своей команде, губит и ее, и самого себя. Конечно, здесь можно сказать, что разрушение личности происходит не вследствие занятий спортом. Однако спорт не помог герою стать нравственной, сильной, цельной личностью. И это не удивительно, поскольку спорт не должен быть самоцелью.

Еще более страшный мир уродств, на сей раз физических, открывается перед нами в рассказе Ярослава Петра „Ахиллесовы мышцы“ (ЧССР). Мы знаем, что каждый год требует от спортсменов все новых и новых рекордов за гранью возможного. И вот в далеком будущем уже не прекрасный дискобол бросает диск, да так, что можно любоваться его атлетическим сложением, а двое чемпионов в инвалидных колясках побеждают на велогонках „Сквозь Европу“. Велосипедный спорт стал невозможен без пересадки гиперфункциональных мышц. Чемпионы — однояйцовые близнецы. У одного из них, Георга, чудовищно толстые ноги, укрепленные титановыми подпорками кости, нашитые мышцы, принадлежащие сразу двум людям. А у другого брата — пустые штанины. Иначе теперь нельзя победить. Но зачем и кому нужна такая пиррова победа?

Чемпионы в инвалидных колясках — вот страшный символ того будущего, которое может наступить, если человек вовремя не одумается. Этих чемпионов тоже можно изваять в виде статуй — это будут статуи — „предупреждения“. И разве это так уж фантастично? Разве сейчас не происходит очень часто страшное — калечат людей, нередко и детей, во имя спорта, который выступает в виде кровожадного Молоха, требующего все новых и новых жертв?

Так и хочется сказать — не нужен спорт, невероятные, нечеловеческие напряжения, надрыв, голы, очки, секунды, ревущие толпы болельщиков, нужна физическая культура, культура крепкого и прекрасного тела, радость здоровых мышц, счастье движения. Каждый должен уметь бегать, прыгать, играть в волейбол, кататься на велосипеде, летать на коне, когда под тобой словно проплывает огромный мир, а ты его властелин, переплыть широкую реку, погрузив горячее лицо в воду, и многое, многое другое. Но нет, спорт невозможно „закрыть“, его нельзя ликвидировать и забыть. Однако настало время вслед за Юрием Власовым спросить: зачем нам нужен спорт? „Никто никогда не пытался решить на государственном уровне вопросы философии спорта, его смысла, места в обществе, направления движения, наиболее рациональной и гуманной формы существования“, — пишет он („Советская культура“, 23 апреля 1988 г.). На государственном уровне, на уровне подзаконных актов — наверное, действительно ни одно государство в мире. Однако это делает литература, и в частности научная фантастика, которая помогает нам философски осмыслить уроки длинной спортивной истории человечества. „Традиции большого спорта уходят в века и тысячелетия“, — пишет Ю. Власов. Но это не только история. Большой спорт — это реакция общества на современную жизнь, и он должен стать праздником человеческой мощи и духа. Особенно важно, чтобы это был не только праздник могучих мышц, но и праздник гармонии, духовных сил человека.

За последние десятилетия у нас в стране вышло немало сборников научной фантастики. Приятно отметить, что издательство „Физкультура и спорт“ представляет научную фантастику таким сильным и ярким сборником, который отличается своей остротой в постановке проблем, их глубиной и зрелостью. Приятно и то, что в этом сборнике впервые выступает целый ряд неизвестных читателю советских фантастов, которые отнюдь не уступают своим более опытным западным коллегам, а подчас и превосходят их, во всяком случае, все вместе ткут общий узор на ковре, как бы состязаются друг с другом — кто здесь победит? Заглядывая в туманную даль грядущего, фантасты предлагают разные варианты решения проблемы спорта. Они как бы предупреждают — не иди одной, другой, третьей дорогой — тупик… Хорошо бы выбрать такую дорогу, по которой бы могли сообща идти все дети Земли.

Ванслова Е. Г.


Константин Ковалев
Чиканутый
(СССР)

— А ну-ка, Костя, — негромко окликнул меня Витька Понедельник, — постой еще немного — я тебе побью.

Я уже начал было снимать перчатки и собирался покинуть поле вместе со всеми. Некоторые ребята, самые нетерпеливые, стянув с себя мокрые непослушные футболки, уже перелезли через штакетник, окружавший поле с беговыми дорожками, и мимо единственной невысокой деревянной трибуны неопределенного цвета медленно "ползли" усталые, вернее, вымотанные на косогор. Там, за тенистыми высокими тополями, находились раздевалки, души, в которых, разумеется, — шел пятьдесят второй год! — была только холодная вода, и прочие подсобные и административные помещения. Жара стояла ростовская. Казалось, не солнце, а сам воздух пек тело, туманил голову, а при глубоком неосторожном вдохе сушил душу. Футбольное поле на стадионе "Буревестник", в отличие от всех прочих полей города и даже страны, располагалось не с севера на юг, а с запада на восток — иначе его расположить не позволял косогор. Так что одному из вратарей солнце, если оно было на небе, било в глаза целый тайм, нагло слепило, явно подыгрывая сопернику, и тщетно натягивал бедняга вратарь обязательную тогда кепку на самые глаза. А само-то поле какое было! Трава росла только у корнеров, то есть угловых отметок, где мало бегали. А все остальное!.. Если бы это был просто грунт, мягкий, упругий. Этакая добрая мать сыра земля. Нет, в жаркие дни — а в Ростове их большинство в году — твердый, изрезанный глубокими трещинами грунт футбольного поля на "Буревестнике" был почти везде, а особенно у ворот, покрыт чуть ли не на глубину ступни серой горячей пылью, легко вздымающейся выше головы, стоило лишь топнуть ногой. А во что превращался вратарь, бросившийся на таком грунте на мяч! Пыль была на зубах, на ресницах, под свитером, в трусах и даже под наколенниками. Играть можно было только в наколенниках и налокотниках, обшитых толстыми войлочными полосками. Под длинными, до середины колена, трусами были еще одни трусы — чуть покороче: ватники, в бока которых были вшиты стеганые полосы, вырезанные из старой телогрейки. Ведь добро, когда падаешь на мягкую пыль, а если твердый бугорок попадется?.. Но что сухой пыльный грунт "Буревестника"! Учиться-то падать на мяч я стал семь лет назад, когда мне было девять, на голом дворовом асфальте, и мяч-то был не настоящий футбольный, а черный резиновый мячик чуть больше кулака. Из-за него мне потом, когда появился большой мяч (сперва кирзовый и лишь гораздо позже заветный кожаный), пришлось долго отрабатывать хватку — ведь маленький мячик ловят как воробышка, а большой — как арбуз!

— Ну, так давай побью, — повторил Понедельник, или, как мы его еще звали, Понедюша. — Я издалека, ты же знаешь. — И он показал себе на ногу, прося мяч.

Он говорил короткими, даже укороченными фразами, словно стеснялся чего-то, дополняя свою речь такими же сверхкороткими жестами. И бил пятнадцатилетний Витька тоже коротко, почти без замаха, метров с двадцати — двадцати пяти, причем чуть с угла, с места левого или правого инсайда, то бишь полусреднего по-теперешнему. Мяч после его удара исчезал, и вместо него на какую-то долю секунды в воздухе появлялся противный холодный свист. А потом сиплый звук издавала сетка ворот, по которой соскальзывал к земле мяч… В конце концов, оставаясь с Витькой минут на двадцать после каждой тренировки, я, как мне, по крайней мере, казалось, научился угадывать направление мяча по этому свисту. Мяч снова становился материально зримым, оказавшись в моих руках. Я стал брать почти все мячи от Понедельника, раскусив его приемы. Он от огорчения улыбался, опустив крутой лоб. Даже коротковатая стрижка не могла скрыть того, что его светлые волосы кудрявы. Отрабатывая удары со штрафных, бил мне Понедюша только по верхним углам или рядом с боковыми штангами на метр от земли. Наверное, поэтому я так любил в дальнейшем, когда мне били в угол над землей: какую-то долю секунды ты, вытянувшись, паришь горизонтально над землей и в нужной точке пространства соединяешься с мячом. Последующее падение тогда уже не падение, а счастливое приземление, даже если ты при этом перекатываешься через голову, прижав мяч, как спасенного друга, к груди! Причем порой кажется, что паришь ты не долю секунды, а долго-долго, без крыльев преодолев земное притяжение. Ради одних только этих бросков стоило играть в воротах!

— Ты, пацан, иди сюда! — тем временем Витька ласково подзывал грязного босого мальчишку, который охотно подавал нам мячи из-за ворот. — На, накидывай мне, — просил Понедельник пацана, становясь спиной к воротам по центру, где-то на линии штрафной площадки. Пацан знал свое дело — для него это было не впервой: он высоко подбрасывал мяч перед Витькой, и тот, падая на спину, то левой, то правой ногой через себя наносил сокрушительные удары по воротам сверху вниз, чего особенно не любят вратари. Такой мяч отбить как попало — и то хорошо! Пройдет совсем немного лет, и миллионы зрителей и специалисты будут удивляться, откуда это у молодого футболиста такой дар — бьет одинаково с обеих ног, забивает через себя (например, как он забил в Арике, в Чили, на чемпионате мира).

Наконец мы потянулись с Витькой в раздевалку. По дороге он умылся над фонтанчиком для питья: у него опять из носа пошла кровь. Был он тогда одного роста со мной, а не на голову выше, каким он стал года через три. Но я был широкий и гордился, что и рост мой, 1 метр 72 сантиметра, и эта "широкость" совсем как у моего любимого Хомича, великого вратаря, "тигра". А Понедюша был щуплый, бледноватый, бегал мало, за что его часто с трибуны во время матча ругал, натужась, наш тренер Иван Ефимович. Прощалось Витьке лишь за то, что в нужный момент он включал скорость и забивал голы в верхние углы. Товарищи по команде, большинство из которых жило в Рабочем городке — в известном своим блатным духом районе города, — называли Понедельника без всякой злобы за его бледность, хрупкость, отсутствие "наблатыканности" и за его периодическую кровь из носа на жаре "евреем". Но мячи, забиваемые им в "девятки" ворот соперника, заставляли всех испытывать к нему уважение. Даже главарь местной шпаны Толька Головастик благоговел перед ним.

В команду я попал год назад, когда правый крайний Юрка Куравлев, или просто Кура, привез меня прямо из пионерского лагеря, где я отличился в воротах, к своему тренеру Ивану Ефимовичу. Тренер, маленький, костлявый, востроносенький и уже немолодой человек, глянул водяными глазами и сказал: "Поглядим. Не подойдет — выгоним. А то приводят тут…" На тренировках я, видимо, не отличался (я вообще мог хорошо играть только в играх — за счет воодушевления). Лишь по нужде Иван Ефимович выставил однажды меня вместо заболевшего Виталия Нартова, ныне певца Большого театра. Стоял неплохо, но пропустил неожиданно одну "бабочку" — легкий медленный мяч: бывает с вратарями такое, когда что-то приковывает их к месту и они словно завороженные провожают взглядом мяч в свои ворота. Ничего хорошего я для себя уже не ждал. Но за пять минут до конца встречи, когда игрок "Спартака" вышел со мной один на один, я бросился ему в ноги, пролетев головой вперед несколько метров, и смахнул мяч у него с ноги. В ту же секунду эта нога ударила меня подъемом в лоб около виска… Потом с неба, из сплошной черноты ко мне спустились поющие голоса, затем они превратились в речь: это переговаривались мои товарищи, вынося меня с поля. Отлежавшись за воротами, я умудрился пешком пойти по жаре домой. И там мне стало плохо… "Скорая помощь", вызванная мамой, определила: легкое сотрясение. В больницу я, к удивлению врача, ехать отказался, но не мог же я ему сказать, что у меня "пара" по физике и физик Гурген Николаевич, старый и очень помятый интеллигентный армянин, пахнущий нафталином и шипром, обещал меня вызвать в четверг! В четверг я пошел в школу — только на физику. Голова у меня кружилась, потом она останавливалась, а начинали кружиться мои товарищи, Гурген Николаевич со своими запахами и крупной перхотью на черном отглаженном костюме и все физические приборы… Отвечал я невпопад. Учителю объяснили, что Ковалев болен, — его ударили ногой по голове на футболе. Однако слово "футбол" страшно огорчило интеллигентного Гургена Николаевича. Он не понимал, как мальчик из хорошей семьи может заниматься футболом. И он нарисовал в моем дневнике здоровенную двойку. Не помню, как я добрался домой и свалился в постель. Когда через две недели я стал снова ходить в школу, а затем появился и на стадионе, Иван Ефимович косо открыл рот и, не мигая, долго смотрел на меня своими водяными глазами.

— Пришел… после такого! — удивился он. — Я думал, не придешь! Давай одевайся! Этот будет футболистом!

Вообще Иван Ефимович Гребенюк был очень добрым человеком, но приходил в ярость, если слышал, что кто-то где-то за его спиной называл его по прозвищу, которое было известно всему городу, — Кукарача. За одним "наблатыканным" болельщиком, крикнувшим с трибуны "Кукарача!", Иван Ефимович, покинув поле, бежал в чем есть, то есть в трусах, футболке и бутсах, через весь стадион со всеми его угодьями и остановился, вспененный, только у трамвайной линии… Из нашей детской команды, ставшей в пятьдесят втором году юношеской, вышли такие воспитанники Гребенюка, как великий Понедельник, Юрий Захаров — Юрок, игравший центром нападения в донецком "Шахтере" и даже в сборной страны, мастер спорта Сухарев… Тем не менее на старости лет нашего тренера выгнали; новый директор, рекордсмен по метанию молота, добился того, что стадион превратили в легкоатлетический, и Гребенюк работал там дворником — подметал осенние листья да каток заливал…

— Здрасьте, Иван Ефимович, — говорил я ему при встрече, глядя вниз, на его метлу.

— Привет, Костя, — отвечал он, узнавая меня, хотя мне было уже за тридцать. От его дыхания попахивало осенью и пивом… Теперь стадион "Буревестник" в духе времени назывался "Труд".

Вылезши из-под холодного душа, мы с Витькой по очереди вскочили на белые медицинские весы. Так, от нечего делать. "Шестьдесят три килограмма, — удостоверился я. — Как обычно. Сбросил немного на тренировке". Но это были обычные новые весы. Они не радовали. В них не было ничего таинственного, загадочного. То ли дело прежние, старые! Сейчас они стояли в узенькой кладовочке рядом с метлами и ведрами дворника. Им дали отставку. Пару месяцев назад они сломались, и для их ремонта прибыл тощий старичок в сером демисезонном пальто с черной заплатой на спине. Его спина или, верней, вся его фигура представляла собой крутую дугу, а его бугристый нос как бы повторял эту дугу в миниатюре. Увидев меня в помещении, он обрадовался, что нашел слушателя и стал нести всякую околесицу.

— А вы знаете, юноша, — сказал он помимо прочего, — вы знаете, что не только ваше тело имеет вес, но и душа! Да-да, вот вы сыграли игру и похудели; подкормились и прибавили весу. А душа? Недаром говорят: "у меня тяжело на душе" или "у меня легко на душе". Значит, душа в зависимости от нашего состояния, то есть от того, какие дела мы творим и какие слова мы говорим, может тоже менять свой вес. Более того, легкая, чистая душа тянет ввысь за собою тело, и вес тела от этого кажется меньшим, чем он есть. Тяжелая, нечистая душа делает все наоборот: она тянет тело к земле, отчего вес тела кажется гораздо большим, чем он есть. Сам же вес живого тела относителен. Только обычные весы всего этого не фиксируют. Они слишком для этого грубы. Но при соответствующей настройке и… и еще кое-чем… — И старичок подмигнул своим выпуклым глазом.

Я изумился и стал горячо и сбивчиво твердить, что я, как комсомолец, не могу верить в существование какой-то "души", что все это поповщина, как нас правильно учат в школе.

— А что же есть, по-вашему? — удивился несознательный старичок.

— Ну, как что… — напрягся я, вспоминая то, что говорили учителя на этот счет, а также то, что я когда-то читал в научно-популярных брошюрках. — Ну, эти есть у нас, инстинкты и сознание! — брякнул я.

На этом мои познания кончались, но существо сказанного, как я считал, было правильным.

— Ах, инстинкты, слагающиеся в сознание! — воскликнул старичок и на мгновение сладко зажмурил оба глаза. — Ну хорошо! Но все-таки на будущее советую вам, юноша: взвешивайте не только свое тело, но и поступки!

Тут он ловко вывинтил обломок старого винта и вместо него ввинтил что-то другое, тоже с резьбой, но серебристого цвета и с крупной головкой, с каким-то непонятным знаком на ней. Мне почему-то показалось, что предмет этот не из сплошного металла и что внутри его что-то есть.

— Пользуйтесь, юноша, и не забудьте, что я вам посоветовал! — сказал на прощание подозрительный старичок и, подхватив сумку с инструментами, исчез.

Я, сам не зная зачем, тут же, прямо в бутсах, стал на весы. Они показали около шестидесяти пяти. "Ну да, — подумал я, — бутсы и форма около двух. Что ж я в бутсах… Влетит, если увидят". Сбросил бутсы, снова стал. Шестьдесят три двести. Верно. Молодец, старичок. Хорошая работа! И так быстро все сделал! Ой, что это? На моих глазах стрелка весов дрогнула и переместилась. Что такое? Шестьдесят два пятьсот. Я полегчал внезапно на семьсот граммов. Еще раз! То же самое! Надо же, похвалил старикана, а весы уже и врут. Вот халтурщик! Не успел я так подумать, как весы решительно показали шестьдесят четыре килограмма… Что за вранье? Недаром этот непохожий на простого советского человека старик пытался мне внушить всякую ерунду о существовании души! Вот бы выяснить, кто он такой! Уж не заброшен ли он к нам на парашюте?! Про заброшенных на парашюте нам часто любил рассказывать на уроке географ Витольд Игнатьевич. Испуганный своей догадкою, я уже хотел соскочить с подрывных весов, как увидел на них цифру "68". Чушь! Я никогда столько не весил! Мгновенно пять килограммов прибавил, что ли? Но весы упрямо показывали шестьдесят восемь. "А может, напрасно я так на старичка? — подумалось мне. — Ну, чего-то недокрутил, слабенький он. А то, что про душу бормотал, так он несознательный. При старом режиме рос". Что это? Стрелка опять показывала обычные шестьдесят три двести!.. И тут меня внезапно осенила догадка: этот старик — таинственный изобретатель! Раньше, во времена всяких пережитков, сказали бы — волшебник! Он сделал с весами то, о чем говорил. Стоило ему вмонтировать в них какой-то микроприборчик, помещающийся в полом винте, как на тебе — весы показывают суммарный вес тела и души, ой, что я сказал… наших инстинктов и сознания, изменяющийся в зависимости от нашей психической деятельности. Так! Значит, наша психическая деятельность, то есть наши чувства, мысли, а отсюда и поступки, может быть со знаком плюс и со знаком минус. Но это-то не ново. Ново другое, то, что плюс связан с уменьшением веса души… фу, то есть… в общем понятно, а минус — с увеличением. Но это же гениальное открытие! А приборчик — великое изобретение! Почему же старичок скрывает его от народа, от партии и правительства? Ведь с помощью такого прибора можно было бы выявлять не только врагов и преступников, но и тех, кто неправильно мыслит. И перевоспитывать их. Но тут я представил себе, что такие весы в первую очередь установили бы у нас в школе, и завуч по прозвищу Кацо вызывал бы нас по одному в кабинет и вместо обычного допроса кивал бы на весы… Прозвище свое он получил за то, что, будучи русским, произносил: "Стой здесь!" — и ставил кого-нибудь из нас в угол… Я представил себе его безволосую голову на черепашьей шее и вздрогнул. Нет, старичок правильно делает, что скрывает свое изобретение! Весы дрогнули: снова шестьдесят три двести!.. Так. И тут я нарочно стал настраивать себя на различные мысли и чувства, хорошие и нехорошие, следя за тем, как поведут себя весы. К сожалению, иногда они давали осечку. Например, я вспомнил, как в пятом классе наш строгий и умный учитель русского языка Сан Саныч, которого все мы за глаза называли Чемоданом, рассказал нам, что все народы нашей необъятной страны хорошие, но вот чеченцы и ингуши плохие — они, мол, ждали фашистских захватчиков, за что справедливо были высланы в Казахстан. И в подтверждение того, что чеченцы и ингуши "плохие", Чемодан сказал, что и языки, на которых они говорят, ужасные: все слова почти сплошь состоят из одних согласных звуков, которые только эти люди и могут произнести. "Ну, например… — Чемодан замялся, — я такое не произнесу, но попытаюсь написать… Я этих языков, слава богу, не знаю, но я просто дам набор звуков, похожий на чеченские слова". И он начертал на доске мелом действительно что-то свирепое:

МХЧПТУХ, ХРБРМРИПЧХ, ЩПДГОХПТ.

Всем детям сразу стало ясно, что хорошие люди не разговаривают с помощью таких слов!..

И вот, стоя на весах, я заученно мыслил: "Чеченцы… Ингуши… Это плохие люди… Сосланы в Казахстан…" Но весы почему-то неверно оценили мои "правильные" мысли и прибавили килограммов пять моей "грешной душе". Я объяснил их поведение тем, что они правильно оценивают только те мысли, к которым пришел человек сам. Я мог не верить Чемодану, но как я мог не верить газетам, на которые он ссылался? Ну и весы! Я решил никому не говорить об их тайне.

Вскоре странное поведение весов было замечено моими товарищами по команде. Правда, закономерности никакой никто не обнаружил, а потому завхоз послал за старичком мастером на квартиру. Но оказалось, что он съехал, оставив на двери записку "Отбыл в XXI век". Всем, конечно, стало понятно, что старика в детстве с печки уронили. Пришлось стадиону купить новые весы. А старые поставили за ненадобностью в кладовочку.

Мы снова пошли в школу. Но игры на первенство города продолжались. Жара спала. Дожди прибили пыль и смягчили грунт. Стало приятней бросаться на мяч. В школе я по-прежнему "скользил" на грани тройки — тройки с минусом по всей математике, физике и химии. Меня не утешало то, что мои сочинения по литературе попадали на школьную выставку, а контрольные по немецкому у меня "передирал" весь класс, включая отличников. Не утешало даже то, что я наравне с немецким знал и английский, и французский, которые учил сам. Все равно я чувствовал себя в школе неполноценным человеком.

Вскоре всех нас, старшеклассников, собрали в актовом зале. Директор школы Дмитрий Федорович, он же Утюг, прозванный так за форму лысого черепа, потный от чувства важности момента и от повышенной бдительности, добившись тишины, которую он именовал любовно "гробовой", поведал учащимся вверенной ему школы, что зарубежные агентуры усиливают свою подрывную деятельность в нашей стране, и в частности в городе Ростове-на-Дону. На их удочку попадают разложившиеся интеллигенты и безродные космополиты.

Про "безродных космополитов" мы знали давно. Это всякие лжеученые генетики и бездарные композиторы Шостакович и Кабалевский с их антинародной "какофонией". У нас в Ростове тоже нашлись такие, кто низкопоклонствовал перед иностранщиной: какие-то режиссеры, какие-то доктора наук, которым был дан решительный отпор, — ходили разговоры о том, что многих из них поснимали с работы.

Теперь, как нам доверительно сообщил директор, вражеские агентуры нашли себе питательную среду и в медицинских кадрах, используя лиц, лишенных чувства Родины. Но мужественные ростовские чекисты уже арестовали преступную группу врачей, которые неправильным лечением губили простых советских людей. Арестованные — это в основном известные в городе профессора.

Я и, наверное, все остальные в зале стали напряженно думать: кто же эти профессора-преступники? В те годы почти все профессора города жили на главной улице и кроме работы в клиниках имели на дому частную практику. Сколько раз я, гуляя с друзьями по главной улице, читал таблички на дверях домов: "Профессор Зимонт. Болезни уха-горла-носа"… "Профессор Эмдин. Заболевания нервной системы"… "Профессор Срулёв. Кожно-венерические заболевания и мочеполовые расстройства"… Табличек с фамилиями профессоров, занимавшихся кожно-венерическими заболеваниями и мочеполовыми расстройствами, было больше всего. Меня и других ребят особенно забавляла фамилия "Срулёв". Но дома от родителей я узнал, что, оказывается, есть такое еврейское имя — Сруль и ничего неприличного в нем нет. И все остальные фамилии на табличках были еврейские. Значит, арестованные отщепенцы все были евреями! Вот что, выходит, означали слова директора "лица, лишенные чувства Родины"! По залу пробежало какое-то злое веселье. Все стали оборачиваться и смотреть в упор на учащихся еврейской национальности, словно видели их впервые. Под этими злобно-игривыми взглядами учащиеся еврейской националыюсти невольно втянули головы в плечи. Можно было подумать, что у них немытые шеи (хотя это было вовсе не так) и они прячут их от товарищей. После того как Утюг, завершая свою речь, призвал учащихся к бдительности, на сцену выскочил бледно-белесый географ Витольд Игнатьевич и, трясясь, "заклеймил"… Затем "заклеймил" военрук, с трудом подбирая тяжеловесные слова… Нас развели по классам. Но на этом не закончилось. Наоборот, все только начиналось. Пройдет три с половиной месяца, и 13 января 1953 года в "Правде" появится сообщение ТАСС о разоблачении сионистской группы кремлевских врачей-убийц, которые в основном имели еврейские фамилии. Аресты осенью в Ростове были лишь угодливой реакцией провинции на начавшиеся аресты в Москве. И провинция, как всегда, переплюнула столицу по количеству арестованных профессоров.

Идя со всеми в класс, я думал о том, что с детства слышу про борьбу с врагами народа, которые где-то рядом, за спиной. Сейчас это "безродные космополиты", а раньше были троцкисты. О них я слыхал от папы и братьев еще до войны, когда мне было года четыре. Это те, кто устраивает крушения поездов и аварии на заводах. Это их тогда забирала закрытая машина "черный ворон". Она каждый день медленно, словно собачья будка, кралась по нашему проспекту Осоавиахима, подпрыгивая на булыжниках мостовой, подъезжала задом то к одному подъезду, то к другому. Завидев ее в окно, оба моих брата кричали матери: "Мама! Мама! "Черный ворон" приехал за врагами народа!" Мать, вытирая руки о передник, выбегала из кухни, и все мы выскакивали на балкон. Мы жили на втором этаже, и нам с балкона, как из театральной ложи, хорошо было видно, как в такую машину из дома напротив дядьки с револьверами выводили лысого доктора. Он держал руки за спиной, лицо его светилось от стыда и ужаса. Его сажали в "черный ворон" и медленно ехали к следующему дому… А мама удивлялась: надо же, а она-то думала, что он добрый… В соседнем доме забрали старого инженера. Это было так интересно — смотреть, как арестовывают врагов народа! Последнее время мы, дети, только и играли с яростным упоением в чекистов и троцкистских шпионов.

Верховодил всеми Севка с заячьей губой, живший в соседнем подъезде. Даже мой старший брат Вова, тот, который потом погибнет на фронте, освобождая Севастополь, прислушивался к Севке. Севка якобы знал подробности процедуры расстрела и восторженно рассказывал нам об этом. Это было так здорово, что однажды во дворе мы не только "ловили шпиона", но и разыграли заседание "тройки" и сцену расстрела. Мне все ужасно нравилось до тех пор, пока "тройка", то есть мои братья и председатель — Севка, не объявила меня пойманным троцкистским шпионом. Идея эта пришла Севке, и мои братья сперва было заикнулись, почему шпионом должен быть я. Но Севка с апломбом заявил, что меня расстреливать не жалко, потому что я, как самый маленький, даже еще не учился в школе и, главное, не был пионером. Аргумент был настолько силен, что мои братья тотчас согласились с Севкой, решительно отбросив такие пережитки, как родственные чувства. Меня поставили около помойки и собрались расстрелять из игрушечных пугачей. Я не соглашался на такую роль, и мои братья, ласково обнимая меня, стали уговаривать, объясняя, что все будет понарошку, что мне надо будет только упасть, когда они бабахнут. Мне взбрело в голову, что меня надувают. Особенно подозрительной мне показалась ласковость моего среднего брата Толи, который обычно гонял меня за то, что я мешал ему делать уроки. Я вообразил, что если я упаду, то уже не встану, как обещают братья, а обязательно умру — не увижу маму, небо, деревья… Я буду лежать, а из меня будет вытекать живая кровь… И я поднял отвратительный крик, портящий всю солидность серьезного и красивого мероприятия дворовых "чекистов". На крик прибежала моя мама. Она незаконно освободила меня и нанесла оскорбление действием (надрала за уши) членам "тройки". Она уносила меня, прижимая к себе, а Севка с заячьей губой, шепелявя, скулил сзади: "Тетя Сима, кого ж нам тогда расстреливать?" И братья подпевали ему: "Да, мама, кого ж нам тогда расстреливать, раз ты Костика у нас забрала?"

…В классе Инна Борисовна, классная руководительница, погрустневшая и как бы обессилевшая, сидела перед нами за столом. Она, как и все классные руководители, должна была провести с нами внеочередную политбеседу. Мы сидели за партами и с любовью и тревогой смотрели на целый иконостас над классной доской, образованный портретами вождей. "А вдруг и им угрожает опасность?! — подумал я, видимо неосознанно предощущая скорое появление на свет "дела" кремлевских врачей. — И даже ему?! Нет, не может быть!" — И я посмотрел на самый большой портрет, висевший в центре. С него взирал на нас, как нам казалось, красивый, верней, прекрасный и самый мудрый человек. Величайший вождь всех народов. Даже усы у него были самые большие и пышные. Пышней, чем у самого Буденного. Вот они все, наши руководители! Вот товарищ Маленков. Вот незабвенный товарищ Жданов. Это он так здорово отделал горе-поэтессу Ахматову — "полумонашку-полублудницу", как он ее назвал в докладе, который мы по программе изучали всем классом! Правда, Ахматову мы никогда не читали, да и читать не будем! Вожди знают, что говорят. А мы им беспредельно верим. Правда, у этого, лысенького, неприятная улыбка. Но он не виноват. У него склад лица такой. Это славный чекист номер один Лаврентий Павлович Берия. Он надежно охраняет Вождя и его соратников от происков всяких агентур. Недаром же о товарище Берии поется в красивой песне композитора Мурадели:

Суровой чести верный рыцарь,
Народом Берия любим,
Отчизна славная гордится
Бесстрашным Маршалом своим.
Вождя советам предан свято,
Он счастье Родины хранит,
В руке Героя и солдата
Надежен меч, надежен щит…

— Костя, — шепнул мне мой сосед по парте Борька Медведев, или, как мы его звали, Медя, тихоня и отличник, — слышишь, посмотри-ка на портрет Берии… Ты, конечно, не сомневаешься, что я его люблю, как и всех наших вождей, но вот вглядись. Он, конечно, хороший человек, но лицом похож на шпиона из венгерского кинофильма…

В ответ я двинул его локтем в бок и зашипел:

— Ты ш-ш-што, ненормальный?!

Медя тоскливо задышал:

— Что ты! Не понимаешь? Я только про внешнее сходство!..

Про себя я подумал, что Медя прав, и, чтобы перестать думать плохо, я перевел взор на портрет товарища Сталина. И сразу же стал думать хорошо: надо же, как всем нам повезло — и отличникам, и двоечникам, и Инне Борисовне, и даже Утюгу и Кацо, что все мы родились и живем в СССР и имеем такого великого вождя!

Инна Борисовна впервые почему-то плохо и неуверенно вела политбеседу. Словно урок не выучила. Сама почти ничего не говорила, а негромко предлагала то одному, то другому ученику рассказать, что ему известно о происках врагов народа в прошлом. Все с удовольствием отвечали. Только Купиров не отвечал. Молчал. Купиров, цветущий еврей-отличник, любимец класса. Что, не мог рассказать, что ли, как троцкисты злодейски убили Кирова или отравили Горького?! А любимец он был потому, что помогал товарищам, не в пример другим отличникам, а своими удивительными математическими способностями не раз выводил математика из себя. Учитель математики имел сразу два прозвища — Ежик и Лошадиная Голова. Первое ему дал я — за его перманентную небритость, а второе дали ребята из параллельного класса — за весьма своеобразную форму его головы. Собственные его познания в математике были скромны: теорию он раз и навсегда вызубрил в университете, а решения всех задач из учебника он раз и навсегда записал в тщательно хранимую им тетрадь. Все было хорошо, пока не появился Купиров, который часто решал задачки не в четыре действия, как в тетрадке у Ежика, а в два. Но дело не только в количестве действий. Лошадиная Голова, слабый математик, не мог при всем желании тут же, в классе, у доски, проверить, правильно ли решение Купирова или нет. Мы это понимали, повизгивали, а это бесило учителя. В конце концов он стал обрывать Купирова, запрещая ему предлагать свои варианты, а так как тот с улыбкой продолжал настаивать, Лошадиная Голова, ощетинясь, указывал ему на дверь. Доказав таким образом правильность своего варианта решения, Ежик, успокоенный, скреб себе щетину под подбородком и произносил свое любимое: "Возможно, я не гений… — делал паузу, затем скреб себе щетину на правой щеке и неожиданно заканчивал: — Но!.." И вот теперь Купиров, наш любимец, подозрительно уклонялся от беседы. О чем он думал? Вот бы его на те весы!

В субботу последним был урок литературы. Я ждал звонка, чтобы скорее домой, а оттуда почти сразу — на стадион. Будет трудная игра с динамовцами. И вот все, подхватив портфели и сумки, двинулись из класса. Только Купиров, умный и любезный, еще не уходил. Подойдя к Инне Борисовне, он завел с ней какую-то беседу. Ага, о Есенине! Купиров любил Есенина, называл его гением. Видно было, что и Инна Борисовна очень любит Есенина, но по долгу службы боится в этом признаться. Ведь в учебнике сказано, что Есенин хоть и талантливый, но явно не наш поэт: воспевал реакционное прошлое деревни, злоупотреблял алкоголем и кончил жизнь… Инне Борисовне хотелось уйти от ответов, и она решила подключить к беседе меня.

— Ну-ка, Костя, — остановила она меня (а у меня-то футбол!), — вот ты у нас литератор. Ска леи, прав ли Юра. Он утверждает, что Есенин — гений…

Конечно, я литератор, конечно, Есенин — гений, но у меня-то футбол! Мне некогда!! И потому я, порываясь к двери, бросил:

— Ой, Инна Борисовна! Стоит ли спорить с этим иудеем?

Я хотел сказать "фарисеем", хотя тоже непонятно почему, но у меня точно вырвалось — "иудеем"!.. Я замер, проверяя в уме, это ли я сказал. Да, как ни странно, это. И еще я увидел, как изумленно поползли вверх брови Купирова. Невозмутимый и добродушный даже при высших степенях гнева Ежика, теперь он побледнел так, что на его лице отчетливо выступили и почернели все его веснушки и родинки. И лицо Инны Борисовны как бы покачнулось. Я почувствовал, что оба смотрят на меня как на зачумленного, и бросился вон из класса…

Когда я вбежал в раздевалку "Буревестника", команда уже зашнуровывала бутсы. Я бросился одеваться. Но все получалось как-то медленно. Ноги и голова были тяжелыми. Все уже выскочили из раздевалки, а я еще не обулся.

— Давай поживей! — кивнул мне тренер и тоже вышел.

Но я все же заскочил в кладовочку, на весы. Ого! Семьдесят три двести!! Потяжелел на десять килограммов! Вранье! Но весы упорно стояли на своем. Скорей в раздевалку — на нормальные весы! Ну, конечно, шестьдесят три двести! Да, но они не взвешивают душу! — вспомнил я слова таинственного старичка. "А наплевать!" — взбадривал я сам себя, обуваясь.

Я догнал ребят и под звуки футбольного марша, хлынувшие из шепелявого громкоговорителя, выбежал со всеми на поле. Отлично! Главное — настроиться! Под этот марш! Подумаешь, обидел Купирова! Ненарочно! Лес рубят — щепки летят! Главное — массы! Чувствовать коллектив! Советский спортсмен отличается более высокими морально-волевыми качествами, чем капиталистический! Так, кажется, написано в предисловии к книге Аркадьева "Тактика футбольной игры". Обычно в играх я настраивал себя на то, что нахожусь на поле боя: к моим воротам — а это — ворота Москвы — рвутся немецкие танки. Только вместо гусениц у них бутсы. Они пушечными ударами посылают мячи в эти ворота. И я подставляю себя под эти выстрелы, падаю во прах, то бишь в пыль, отплевываюсь и вновь восстаю из праха. И — сражаюсь! А иногда, когда другого выхода нет, бросаюсь под прорвавшийся танк в синей или желтой футболке. Это мне здорово помогало. Больше всякой техники.

Когда динамовцы ринулись всей пятеркой нападения к нашей штрафной, у меня привычно заскрипело в коленках и задрожали руки. Все нормально. Без этой дрожи, без этого священного волнения я никогда хорошо не играл. Лишь бы скорей ударили по воротам! Только в первый раз пусть не очень сильно. Чтоб к мячу привыкнуть. Если долго бить не будут, плохо: волнение уже не будет мне помощником и вдохновителем и сделает меня своим рабом.

Неожиданно правый инсайд "Динамо" по прозвищу Татарин, пытаясь передать мяч в разрез на выход своему центрфорварду Одинцову, сделал "срезку", и мяч "свечой" завис над штрафной площадкой. Все растерялись, никто не кинулся на этот мяч — ни защита, ни нападение. Вот он уже опускается на меня, грозя попасть в ворота. Но это же не трудный мяч. Надо только подпрыгнуть, широко расставив пальцы, сблизив при этом большие, схватить мяч и тотчас же перевести его на грудь, чтобы не дай бог не уронить на ногу сопернику. Делаю сильный толчок, но мои ноги почему-то почти не отрываются от земли, и мяч, крутнувшись на кончиках пальцев, нехотя даже не влетел, а упал в мои ворота…

— Гол! Тама! — злорадно заорала публика, а центральный защитник Шагающий Экскаватор, прозванный так за свои медлительные длинные ноги, не мешавшие ему бить с центра поля по воротам соперников, удивленно ахнул:

— Бабочка!

И шпана за воротами эхом откликнулась:

— Бабочка! Бабочка!

Потом я пропустил несильный удар в мой любимый левый угол. Все вроде бы сделал правильно и вовремя, но вместо того, чтобы пролететь над землей, я тяжело, как мешок, плюхнулся на месте. Опять не получился толчок. Все тело какое-то тяжелое. Сейчас я готов был поверить, что я потяжелел на все двадцать килограммов. Правда, потом Понедельник метров с тридцати своим коронным ударом в "девятку" забил со штрафного ответный гол. А следом малыш Юрок Захаров (в пятнадцать лет он был мне по плечо), обведя трех рослых защитников, нанес слабенький удар по воротам "Динамо". Сильно бить он в том возрасте просто еще не умел, а поэтому научился виртуозно выполнять несильные, но коварнейшие удары. И вот мяч как заколдованный перед самым носом вратаря Шилкина изменил направление, аккуратно пролетел мимо его рук и впорхнул в ворота. Позднее такой удар вторично "откроют" именитые мастера. Шпана — болельщики "Буревестника" — ликовала. Но тут я опять пропустил гол — выбежал на верховой мяч, а прыжка не получилось. Тяжесть! Что за тяжесть во всем теле?! Мяч добили в ворота. Иван Ефимович не вытерпел и заменил меня запасным — Фирстковым, или Фирстком. Тот злорадно посмотрел мне вслед, но не успел я "вползти" на бугор, как трибуна заорала:

— Гол!! Вратарь-дырка!

И Фирстку досталось. А это только первый тайм!.. И тут мне почудилось, что на переполненной трибуне, во втором ряду сверху, сидел тот самый таинственный старичок. Пока я обежал вокруг трибуны, он словно сквозь землю провалился.

На меня шипели недовольные болельщики, но я протиснулся во второй ряд и на опустевшем месте, где только что сидел подпольный изобретатель, обнаружил газету "Советский спорт". На ней чернильным карандашом были выведены каракули: "Вернулся в XX век"… Я опрометью бросился в раздевалку. Кладовка. Старые весы. Вот она, крупная головка таинственного винта. В полумраке — я свет не включал — странный знак на этой головке слабо светился, и свет этот, задевая различные предметы, превращался в тончайшую музыку. Я поднес ладонь к этому знаку, похожему на японский иероглиф, и музыка стала громче и печальней.

…Невесело шёл я в понедельник в школу. Там меня сразу же "поймала" Инна Борисовна. Она увела меня в глухой конец коридора.

— Костя, — негромко сказала она своим грудным голосом, — зачем же ты Юру обидел? И вообще, как же ты так говоришь! Ведь у тебя такая мама… И сейчас такое время… Что творится в стране!..

У неё перехватывало дыхание.

— Инна Борисовна! — каким-то поганым голосом отвечал я. — Я не хотел!.. Поверьте, я хотел сказать "фарисей", а сорвалось… То есть я понимаю, что и "фарисей" не то слово, я имел в виду "софист"… Я же, честное комсомольское… я же с Аликом Рабиновичем дружу… И к тому же Карл Маркс — еврей, и даже сам товарищ Каганович — еврей!..

— Но Костя… — Инна Борисовна взяла меня за локоть. Большие миндалевидные карие глаза её покраснели. Ей хотелось плакать. В эти глаза мы были влюблены всем классом, не скрывали этого друг от друга и не испытывали взаимной ревности. Словно все мы, будучи на десять лет моложе её, вместе составляли одного, достойного Инны Борисовны кавалера. — Видишь ли, — проговорила она, — сейчас одним неосторожным словом можно погубить человека.

— Инна Борисовна, — изумился я, — а что у нас в стране, как вы говорите, происходит?

— Как, разве ты не знаешь, что у нас сейчас преследуют евреев? В Ростове уже арестовано сорок врачей и аптекарей.

— Так это же агенты зарубежных агентур! — воскликнул я. — И разве в нашей советской стране могут преследовать за национальность?!

Лицо Инны Борисовны, похожее на лик древнегреческой богини из учебника истории, так приблизилось, что мне стали видны все поры её лба и щёк, а на губах — легкие складочки. Она посмотрела на меня очень внимательно. Позже я понял, что означал этот взгляд: ее интересовало, притворяюсь я или на самом деле ничего не замечаю кругом. Видимо убедившись, что один из лучших учеников по ее предмету видит в окружающей действительности только футбольные ворота и лозунги, Инна Борисовна предпочла прекратить со мной разговор и попросила никому о нем не рассказывать. Человек, ничего не замечающий вокруг себя, мог оказаться опаснее притворщика.

Дома я молча сидел над моей любимой гречневой кашей с молоком и почти не ел.

— Что, двойку получил? — кольнула мать.

— Да нет, — ответил я и неожиданно для себя спросил у отца, сидевшего у окна с газетой, что он думает об аресте ростовских врачей и аптекарей. Отец что-то сбросил шепотом с губ, что, возможно, означало "ну их к черту!" или "ну тебя к шуту!".

Крестьянский сын, член партии с февраля двадцатого года, он сумел избежать каких-либо неприятностей, ибо сочетал в себе три ценных качества: способность любой Ценой выполнить задание начальства, или, как он говорил, "партии и правительства", скромность и умение держать язык за зубами. Последнего качества я от него уж точно не унаследовал! И, наверное, потому, что зубы выросли у меня очень редкие! Недаром моя дальнейшая жизнь сложилась ох совсем не так, как у него!.. Отец любил Есенина, но в тридцать седьмом году, сочтя его "запрещенным" поэтом, что было близко к истине, срочно продал его трехтомник своему товарищу по службе, такому же военному летчику, как и он… Услышав мой вопрос насчет арестованных врачей во второй раз, уже адресованный к матери, отец стал бесшумно шевелить губами, читая передовицу в "Правде".

— Безобразие! — сказала мать громко, так, чтобы ее слышал не только я, но и отец. — Какие ж они враги народа? Профессор Эмдин, профессор Воронов, профессор Серебрийский!.. — Мать, оказывается, всех их знала, так как любила лечиться. Кстати, профессор Воронов, надломленный пытками, умрет вскоре после освобождения…

— Помнишь, я тебя Эмдину показывала? Ты после бомбежек нервный был… — продолжала мать. — Какой золотой человек! А профессор Серебрийский!..

Профессора Серебрийского я хорошо помнил. Семь лет назад заболела дифтеритом моя десятимесячная сестренка Леночка. Нужна была драгоценная в то время вакцина, нужен был хороший врач. И немедленно! Утром было бы поздно… Отец среди ночи побежал через полуразрушенный город на квартиру к профессору Серебрийскому. Вскоре он привел его, красивого мужчину с проседью в пышной шевелюре, к нам домой. Отец держал за его спиной пистолет наготове, словно ведя профессора под конвоем. Оказывается, Серебрийский сказал, что пойдет к нам, если отец будет его охранять. В городе орудовали шайки, которые грабили и убивали людей. Отец показал профессору дуло пистолета, и тот, воодушевленный, собрал инструменты…

Он приходил к нам еще несколько раз днем и ночью, пока не сказал, что опасность миновала… Теперь Ленка была красивой большеглазой первоклассницей и жила на белом свете благодаря профессору, который ныне сидел в подвале МГБ на улице Энгельса, 33…

Слыша, как мать расхваливает Серебрийского, отец уже вполголоса стал читать передовицу. Стали внятно звучать такие слова, как "партия и правительство", "простые советские люди", "происки империалистических разведок", "продажные выродки", "холуи", "любимый вождь народов", "генералиссимус", "бдительность", "обезвредить", "славные чекисты" и другие. Этот знакомый прием отца разозлил мать, и она повысила голос:

— Что ты все читаешь? Вон меня сегодня утром чуть не избили в очереди за молоком. Приняли за еврейку. Ты ж видишь, меня просквозило вчера, флюсом щеку раздуло. Некогда к доктору пойти из-за вас!.. Так сказали: "На жидовку похожа — чернявая и морда кривая!" Я — к милиционеру, что очередью руководил. А он мне: "Уходите отсюда, гражданка, поскорее! Ваше время прошло!" Я заплакала и раскричалась: "Черная сотня! У меня сын погиб на фронте и муж под Ленинградом тяжело ранен был! А вы здесь немцам помогали!" А мне в ответ: "В Ташкенте все вы кровь проливали!" — И мать снова злобно набросилась на отца: — Ты, большевик! Что там думает в Кремле твой Йоська?!

Отец, загородившись газетой от идеологически вредных криков матери, стал читать статью во весь голос, произнося некоторые "важные" слова нараспев, а когда мать попыталась выхватить у него газету, он на мелодию церковного песнопения "Аллилуя" (недаром он был сыном церковного старосты!) поставленным баском пропел благостно:

— Сла-ва вдохновителю и организатору всех наших побе-ед, великому-у корифе-ею нау-у-уки и вождю-ю прогресси-вного-о че-лове-е-ечества-а-а-а това-арищу Ста-а-а-а-ли-ну-у-у!! Аминь! Аминь! Аминь! Помилуй, Господи! — И, видя, что ярость супруги нешуточна, отец, делая вид, что испугался, весело убежал на кухню. Там, в кладовочке с окошком, он устроил голубятню, поселив в ней несколько пар голубей. Летчик, он с детства любил их за красивый полет. Наверное, поэтому его потянуло в воздух — пошел в авиаторы после гражданской. И вот теперь эти прожорливые твари, к неудовольствию матери, урчали и посыпали пол в кладовке сочным пометом…

А мать тем временем выложила мне все тайны, касающиеся "еврейского вопроса" в нашей школе: Инна Борисовна — еврейка, по паспорту она Октябрина Борисовна, но стесняется такого чересчур "идейного" имени. Я был поражен. Я верил, что люди всех национальностей могут быть хорошими и плохими, в том числе и евреи, но среди нас, ребят, бытовало мнение, что еврейки некрасивы: у них длинные носы, а ноги — как у рояля. А у Инны Борисовны были ровненький носик и стройные ножки. Надо же! Теперь понятно, почему она чуть не плакала: я обидел не только Купирова, но и ее.

Захотелось самого себя поколотить перед зеркалом. А мать продолжала ошеломлять. Оказывается, и географ Витольд Игнатьевич не поляк, а блондинистый еврей. Мать была знакома с его женой. А то, что он рьяно выступает против "безродных космополитов" и прочих "сброшенных на парашюте", объяснялось просто: он делал это из страха, что сам попадет "под метлу". Его жена так боится, так боится!.. Они так бедно живут, у них трое детей… Нет, географ вызывал у меня отвращение…

В стране появилась новая песня. До сих пор мы пели "Интернационал", Гимн Советского Союза, "Широка страна моя родная…", "Артиллеристы, Сталин дал приказ…" и другие красивые песни. Теперь же весь народ должен был и страстно хотел запеть новый шедевр — "Москва-Пекин". В связи с этим все старшие классы нашей школы сгонялись Утюгом и Кацо после уроков в актовый зал, и юнцы с пробивающимися усиками, с голосом и без голоса, истово "драли козла" под руководством специально приглашенного дирижера. Он и директор были так важны и строги, словно школа собиралась встречать самого товарища Сталина. Объявили, что вместе с другими мужскими и женскими школами города мы составим десятитысячный хор, который выступит в день тридцатипятилетия Октября на главной площади города — Театральной. Держа в руках размноженный текст, мы голосили:

Русский с китайцем — братья навек,
Крепнет единство трудящихся масс,
Плечи расправил простой человек,
Сталин и Мао слушают нас,
слушают нас, слушают нас.

Я, бездумно разевая рот, глядел на здоровенные портреты Сталина и Мао Цзедуна, висевшие над стеной, и не имел ничего против того, что они нас слушают, и даже против того, что куда-то, как пелось в песне, "идут, идут вперед народы", но мне надо было идти, верней, уже бежать на тренировку. Одну я уже из-за "Москвы-Пекина" пропустил. Учитывая, что я неудачно сыграл в последней игре, я боялся, что меня, чего доброго, поставят в запас, а основным вратарем — Фирстка. Ни в коем случае! Я не выдержал и в перерыве между репетициями, незаметно выбросив свой портфель в окно, чинно и мирно удалился. Поднял портфель, грохнувшийся с третьего этажа, смахнул с него рукавом пыль и помчался к трамвайной остановке…

На тренировке я старался: бросался на каждый мяч и даже насмешил всех, кинувшись в ноги Юрку Захарову, — зачем же "спасать ворота" на тренировке? Но я — то знал, что все довольны: снять мяч с ноги у Захарова было труднейшим делом; он филигранно обводил вратарей и закатывал мяч в пустые ворота. И Иван Ефимович, потоптавшись на своих кривоватых ногах, крикнул:

— Молодец! Будешь стоять против "Трактора"!

"Трактором" назывался теперешний "Росстельмаш". Это была самая сильная юношеская команда города, мы никогда у нее не выигрывали. Фирсток, сын работника соответствующих органов, маменькин сынок, позеленел, услыхав решение Ивана Ефимовича.

После холодного душа я опять прошмыгнул в кладовку дворника к заветным "испорченным" весам. Шестьдесят три двести. Выскочил. Новые, обычные весы показывали столько же. "Значит, я сейчас средний нормальный человек, не очень хороший, не очень плохой", — подумал я. Заглянул опять в кладовку. Посмотрел на винтообразный приборчик, о котором знал только я. Сейчас он равнодушно поблескивал, как обычный винт.

— Что это ты все в эту кладовочку наведываешься? — раздался у меня за спиной голос Фирстка.

Я вздрогнул.

— Я давно замечаю, — продолжал Фирсток, — ты зачем-то на старых весах взвешиваешься. Они ведь врут. Причем каждый раз по-разному. Зачем же ты?..

— А я не взвешиваюсь! — нахально соврал я. — Просто я захожу сюда, чтобы сосредоточиться и по свежей памяти вспомнить, какие ошибки я допустил на поле.

— А на весы зачем становишься? — недоверчиво спросил Фирсток.

Я ответил, что холодный металл в отсутствие всяких любопытных дураков меня успокаивает. Я выбежал из кладовки, оставив там озадаченного Фирстка. "Надо же, лисица!" — подумал я о нем.

В школе мой уход заметили, и я честно сказал комсоргу класса, что ходить в хор я не могу, так как я, как это всем известно, играю в юношеской команде и хожу на тренировки.

— Напрасно, Ковалев, — привычно шмыгул носом наш комсорг Алька Рудак, то есть правильно Рудаков. — Учти, я доложу! Тебя вызовут на комитет комсомола! Хор — важное политическое мероприятие!

И правда — вызвали. Секретарь школьного комитета Кондратьев, с белыми бровями и глазами, с прической, похожей на прическу писателя Фадеева, пытался вначале, в присутствии других членов комитета, очень правильных мальчиков — круглых отличников, втолковать мне, на мой взгляд, дикую, а на его взгляд, нормальную мысль о том, что я, как комсомолец, не имею права ни на какие личные дела, поскольку все личное у комсомольца неотделимо от общественного. Я же до сих пор считал, что комсомолец должен, раз он добровольно вступил в комсомол, участвовать во всех общественных мероприятиях: в собраниях, демонстрациях, субботниках, выполнять индивидуальные поручения, например помогать товарищу в учебе или разъяснять старушке соседке ее религиозные заблуждения, но мне в голову не приходила такая чушь, что я не имею права выбрать себе по вкусу какое-то развлечение или занятие, к примеру, решить, играть ли мне в футбол или заниматься авиамоделизмом, как старший брат, который теперь уже учился в авиационном институте в Москве; ходить ли в кружок бальных танцев, как Алик Руманов, где пришлось бы брать девчонок за талию, или драть глотку в хоровом коллективе.

Секретарь комитета Кондратьев, переехавший в Ростов недавно из деревни, но быстро ставший "начальством", доказывал мне, однако, то, во что я никак поверить не мог: комсомол, оказывается, может за меня решить, петь мне в хоре или не петь. Я вспылил и сказал, что я не в Америке живу, где трудящиеся только на бумаге имеют равные права с богатыми, а на деле вынуждены делать то, что им навязывают всякие там боссы и гангстеры (это я твердо знал, так как имел по Конституции СССР "отлично"), а наша советская демократия тем и отличается от буржуазной, что она гарантирует человеку все свободы на деле! Эти мои слова почему-то всех возмутили, а Кондратьев еще спросил у меня, подняв свои белые брови над такими же белыми глазами:

— Неужто ты и впрямь так оппортунистически мыслишь?!

Мне влепили выговор с занесением в учетную карточку, за что я обозвал комитетчиков вредителями и обжаловал их мелкобуржуазное решение в райкоме комсомола. Я был уверен на все сто процентов, что в райкоме выговор не утвердят, а Кондратьева накажут. Я считал, что чем выше должность занимает комсомольский (а равным образом партийный или государственный) работник, тем достойнее он во всех отношениях: в школе это — отличники, в институтах — Сталинские стипендиаты, они не пьют, не курят, не ругаются матом и проявляют только товарищеское отношение к женщине. Они говорят всегда только правду, готовы на подвиги во имя коммунизма, а лица их правильно-красивы и розовы, как на плакатах. Я всегда завидовал им и считал их недостижимыми образцами уже хотя бы потому, что я при всем желании не мог учиться не только на "отлично", но даже на "хорошо" по математике, физике и химии.

Полтора года назад, когда в райкоме мне вручали комсомольский билет, я, по внутреннему велению приняв стойку "смирно", с восторгом смотрел на инструктора, сидевшего за столом и говорившего о том, что мы, принятые в ряды, должны, если партия потребует, отдать свои молодые жизни за дело Ленина-Сталина. Свою молодую жизнь я был готов отдать без колебаний, и если бы этот товарищ за столом сказал мне вдруг: "Комсомолец Ковалев, на улице сейчас появился немецкий танк. Вот вам граната. Погибнуть или уничтожить!" — я бы с радостью выбежал на Ворошиловский проспект и бросился погибать. Товарищ этот показался мне похожим на Сергея Земнухова, молодогвардейца: да и все прочие работники Кировского райкома казались мне потенциальными Олегами Кошевыми, Любками Шевцовыми и Зоями Космодемьянскими. Единственная их беда была в том, что им просто не довелось совершить геройский подвиг. Но они всегда готовы… Райком тогда помещался не в большом импозантном здании вместе с райкомом партии и райисполкомом, как теперь, а в низеньком кирпичном одноэтажном домике, который давно уже снесли. Короткая прихожая — и ты уже в большой комнате, где заседает бюро райкома. Молодые революционные лица мужчин и женщин с суровым любопытством глянули на меня. Трудно вспомнить (видимо, оттого, что я сильно волновался), с чего начался разговор. Да и был ли он?.. Я помню только, что меня и слушать не захотели, возмутились уже тем, что я пришел жаловаться, что-то доказывать, а не каяться и "осознавать". Председательствовавшая немолодая девушка, единственная с неправильным скуластым лицом, завизжала дурным голосом:

— Выгнать его из комсомола! Анархист! Оппортунист! Такие на фронте предавали! Если он не хочет поддержать товарищей в хоре, как он их поддержит в бою?

Тут я стал вести себя еще возмутительней и заявил, что я не виноват, что мне в сорок пятом было только девять лет, а вот мой брат Вова отдал жизнь за родину восемь лет назад не в пример здесь сидящим. Это было страшное обвинение. Какие-то два плакатных красавца с правильными шевелюрами гаркнули на меня, потребовав выйти за двери. Когда меня позвали снова, мне объявили, что только большинством в один голос меня оставляют в комсомоле, учитывая мою молодость, а также то, что мой брат — хороший, а не такой, как я, — погиб за Родину — за Сталина.

Мне сунули в негнущиеся пальцы комсомольский билет, который у меня на время заседания забрали, я сказал почему-то "спасибо", вызвав пару смешков у "революционеров" за столом, повернулся и вышел в коротенькую темную прихожую. Там я, чтобы не заплакать, улыбнулся и с этой страшной улыбкой вышел на улицу: нельзя было допустить, чтобы прохожие догадались, что мне влепили выговор!..

Понимая, что выговор мне объявлен несправедливо, я одновременно чувствовал себя человеком клейменым, ущербным, не таким, как все, человеком с испорченной судьбой.

Приближалась ответственнейшая игра с "Трактором". Как я буду играть, имея выговор! Наверное, я вешу сейчас килограммов на двадцать больше обычного. Может быть, честно отказаться? Но правильно ли это будет? Фирстку, который бережет свое лицо и бросается в ноги сопернику не головой вперед, а ногами, набьют полную сетку голов. Мне и то набьют… Съездить взвеситься на тех весах?

Но на следующий день у другого мальчика случилась страшная беда, перед которой моя беда перестала казаться ужасной. Даже как-то стыдно стало думать о себе. Еще до прихода в школу я узнал от матери, которая знала все, что у Игорька Гаркушенко, Гаркуши, как мы его звали, застрелился отец, председатель Ростовского горисполкома. Впрочем, узнать об этом было немудрено, так как Гаркушенко жил в соседнем доме. В те времена даже высокие начальники жили в обычных домах рядом с обычными гражданами, дети их ходили в обычные школы. Шикарных жилых обкомовских домов, охраняемых милицией, и спецшкол для особо одаренных детей из этих домов тогда еще не знали. Единственно чем выделялся Игорек, так это тем, что у него был велосипед, а у нас не было, и мы с завистью смотрели, как он ездит по тогда еще бедному автомашинами Ворошиловскому проспекту.

— Игорек, дай покататься!

Избранным Игорек давал.

Мать рассказала, что на днях Гаркушенко-отец был вызван в Москву, где на него накричал товарищ Маленков. Вернувшись от товарища Маленкова в свой номер в московской гостинице, Гаркушенко застрелился. По словам матери, до него давно добирались. Год назад, когда дома у них никого не было, кроме старухи матери Гаркушенко-старшего, Игорьковой бабушки, к ним позвонили какие-то люди и убили ее чем-то тяжелым. Вроде бы грабители. Но странно: ничего в квартире не взяли, хотя что-то искали. И вот теперь матери Игорька позвонили из Москвы: "Приезжайте забрать тело вашего мужа".

На уроке Игорь сидел с таким лицом, глядя на которое нельзя было сказать "он убит горем" или что-нибудь подобное; это просто было лицо сироты. И это было страшнее всего для нас, мальчишек. На переменке я узнал, что Кацо не велел ребятам садиться рядом с Игорем, "чтобы не травмировать мальчика", но я — то уже переставал верить этим и поэтому после переменки взял свой портфель и сел рядом с Игорем на то самое место, где еще вчера сидел комсорг Рудаков. Рудак обернулся ко мне с передней парты, занудел, стараясь привлечь внимание Инны Борисовны:

— Ковалев, мало тебе выговора!..

А через пару дней из двора дома, где жил Игорек, выехал простой грузовик. Это хоронили бывшего председателя горисполкома Гаркушенко. Борта грузовика были подняты, траурного кумача с черной каймой на было. Рядом с не видимым нам гробом сидели Игорек и его мама. Мы, ребята обоих дворов, побежали было следом, но, услыхав горький плач еще молодой Игорьковой мамы, дрогнули и попятились. Кроме вдовы и сына, никто больше не провожал покойного в последний путь на Братское кладбище…

Сам не зная зачем, я сел в подошедший трамвай и поехал на "Буревестник". В этот час там никого, кроме огромного сторожа дяди Вани, не было. Как всегда, он был под легким "газом", в валенках на ревматических ногах. Я пробрался в раздевалку, которая никогда не запиралась. В сумраке кладовки непонятный знак на головке винта отчетливо светился. Так уже было однажды. Но только теперь свет, задевая предметы, наполнявшие кладовку, превращался в какую-то торжествующую, хотя и невеселую, музыку. Казалось, звучали звезды в высоком ночном небе, задеваемые пытливым взглядом странника. Я поднес к лучам музыки лицо, и щеке стало тепло и щекотно. Звуки помимо ушей прямо проникали в тело — в кровь, в нервы… Меня чуть не выгнали из комсомола… Сколько я сейчас вешу? Рискну! Что это?.. Тридцать восемь?! Ну, это уж слишком! Что ж я, на двадцать пять кило полегчал?! Выскочил в раздевалку. Обычные весы показали мои обычные шестьдесят три… Вот это да! Значит, душа моя, душа полегчала! А сколько же весит мое тело? Ах да, старичок говорил, что вес живого тела относителен. Легкая душа, как воздушный шар, тянет тело ввысь, и оно как бы легчает… Так, значит, я был прав, а не те, кого я теперь стал про себя именовать "эти"! Значит, у меня есть надежда на удачу в завтрашней игре! На радостях я выбежал на пустое футбольное поле и стал прыгать в воротах, как бы отражая мячи. Какие это были прыжки! Я не головой, как обычно, а плечом доставал до верхней штанги, прыжком без броска и почти без приставного шага доскакивал до "девятки", с короткого разбега в три — четыре шага вылетал на воображаемую верховую передачу к передней линии штрафной площадки. Фантастика! И я длинными, чемпионскими прыжками поскакал к выходу со стадиона. На бегу я заметил, что из-за стенда с газетой "Советский спорт" на меня глянула круглая голова Фирстка. Он был весь здоровое подозрение. "Выходит, следил за мной от самого дома", — подумал я. Ведь Фирсток жил в том же доме, что и Гаркушенко…

И вот мы выбежали на поле стадиона "Трактор". Это было поле профессиональной команды, или, как у нас принято говорить, "команды мастеров". Поэтому оно было покрыто дивной, как ковер, зеленой травой. Я очень боялся играть на таком поле: с непривычки на нем можно было поскользнуться, несмотря на шипы на бутсах, и отскок мяча от грунта был иной. Когда я занял место в воротах и начал, как обычно, дрожать противной спортивной дрожью, я заметил, что сзади слева на скамейке для фотокорреспондентов сидит тот самый старичок! Одет он был в свое обычное серое пальто с черной заплатой на спине, но на голове у него была странной формы новая вязаная шапочка с непонятным, видимо греческим, словом "ADIDAS". В руках старичка поблескивал невиданный черный аппарат. Нет, это не фотоаппарат и не киносъемочная камера! На месте объектива светился тот таинственный знак, который я видел на головке винта на старых весах, а сбоку красовалось слово, напоминавшее имя девушки, — "SONY"… Я чуть было не зазевался: мяч, поданный с левого края, сильно с полулета пробил центрфорвард "Трактора". "Гол!" — заранее ахнули трибуны. Но я взвился и в самой "девятке" достал мяч. Ловить его при таком пушечном ударе было бессмысленно: я подставил ладони так, что он с треском отлетел в сторону углового флажка. Впервые в жизни парировал я в игре мяч из "чистой девятки". "Ва-ал!" — прокричали трибуны непонятное слово.

— Вставай скорей!! — заорал Юрка Сухарев, видя, что я все еще лежу от удивления. Я вскочил и длинным высоким броском перехватил мяч, снова брошенный на ворота от флажка. Бросок был таким высоким и дальним, что даже наши ребята опешили. А я сгоряча выбил мяч вперед — сопернику. Снова атака на наши ворота… Вскоре сильный "Трактор" вообще нас прижал. Один Понедельник в центре поля безнадежно ждал мяча. Я почувствовал, что сейчас забьют. Краем глаза я все же глянул на старичка с аппаратом. В этот момент он что-то нажал, и знак на аппарате ярко засветился. Я снова глянул на поле, чтобы не прозевать удар, и опешил: обведя самого Шагающего Экскаватора, со мной выходила один на один одетая в футболку центрфорварда та самая визгливая немолодая девушка, что председательствовала на бюро райкома и требовала исключить меня из комсомола. Я стал искать глазами судью, желая разобраться в недоразумении, но из-за ворот я услыхал отчаянный крик тренера: "В ноги!" Крик услыхал и секретарь райкома. Она дико завизжала и, ловко обработав кривоватыми ногами мяч, попыталась обвести меня справа, но я в долю секунды выбросился ей в ноги, пролетев легко метров семь, и намертво схватил мяч. В то же мгновение она задела меня бутсами по голове, но не сильно: она просто споткнулась о мой лоб, а не ударила с размаху. Повезло! Поднявшись, я хотел возмутиться, что на поле допущена женщина, но та, перекатившись через голову, бодро вскочила и побежала к центру поля. Видя, что я стою с мячом и медлю, ребята закричали:

— Костя! Не спи!

"Надо же, ничего не замечают!" — мелькнуло у меня в голове, и я снова выбил мяч в поле. И вот уже через минуту мячом завладел тот самый инструктор райкома с плакатно-красивым лицом, который объявил мне, что только большинством в один голос меня оставляют в рядах славного… Он перебросил мяч налево, а сам двинулся к одиннадцатиметровой отметке. Левый инсайд высоко набросил ему мяч вперед на ударную позицию. Нет, ни за что от этих я не пропущу гола! Он был высок, на голову выше меня, но я с яростью взлетел в воздух и успел отбить мяч кулаком. В тот же миг он ударил меня головой в нижнюю челюсть. Я перевернулся в воздухе и упал на спину. Тряхнуло. Во рту солоно. Им штрафной за нападение на вратаря. Я скинул перчатку и нечистым пальцем полез в рот. Кусочек губы изнутри был частично откушен и болтался, как короткий живой жгут. Игра продолжалась. Я уже не боялся ударов по воротам, а жаждал их. Бейте! Бейте! И отражал, ловил мячи. Только бы не пропустить, только бы не пропустить! Сколько раз я это твердил себе, даже когда наша команда явно побеждала: хотелось уйти с поля "сухим", но далеко не всегда это удавалось… Стоять на смерть. Против этих. Это — битва за жизнь и свободу! Вот за что я любил и люблю футбол! В нем человек освобождается! Дома на него рявкает отец, который еще год назад порол его за парусиновые туфли, разбитые на дворовом футболе, за двойку или просто так, из самоуважения; на улице и в школе его подавляют более сильные, а главное, более грубые по натуре товарищи, держат в тисках учителя трудных предметов и клюют Рудаки да Кондратьевы, лепят ему выговоры еще молодые, но уже хищные и равнодушные карьеристы, а тут он победитель, вырвавшийся из загона для рабов Спартак с товарищами, вольный "Буревестник"! После каждого взятого мной трудного мяча трибуны ревели непонятное "А-ать! Ва-ал!" В перерыве мне сказали, что это был крик удивления "опять взял!".

Произошла смена ворот. И старичок перекочевал налево, опять устроился сзади. На пятой минуте второго тайма в мои ворота назначили пенальти. Все. Сухому мне не уйти… Все равно — расшибусь, но постараюсь! В момент удара я ложным движением поманил секретаря райкома в сторону своего более слабого — правого угла, не теряя при этом центра тяжести. Удар! Влево! Лечу, но толчок чересчур сильный: показалось, что мяч идет в самый нижний угол, а он пошел ближе ко мне. Поэтому я его чуть не пролетел. Мяч ударил меня в живот… От живота мяч далеко не отлетает. Так и есть, вот он, в двух шагах от ворот, медленно катится от меня… Короткозубая немолодая девушка летит на добивание… А я беспомощно лежу!.. Вратарь редко успевает подняться в таких случаях, но я поднялся, оттолкнувшись от земли всем: руками, ногами, животом. И, чуть не сломавшись, изогнулся вправо и кинулся наперерез удару… Удар, нанесенный с одного метра, как мне показалось, расплющил у меня все лицо: нос, губы, брови, и я не почувствовал, как коснулся земли… Ребята меня подняли и отряхнули.

— Ура! Понимаешь. Костя, ура! Отбил! Мяч уже у их ворот. Да цел… Ну-ка, дай взглянуть… цел! Даже крови из носа нет! Стой!

И я стоял. А через минуту — надо же! — "Трактор" заработал пенальти. "Снесли" малыша Захарова. Понедельник поставил мяч на одиннадцатиметровую отметку. Вдруг аппарат старичка произвел яркую вспышку. Понедельник и вся команда повернулись ко мне, замахали руками:

— Костя! Костя!

— Мне бить?! — Но тренер прикрикнул из-за ворот:

— Беги, раз зовут!

Он-то знал, что играть в поле я не умею, но бью с левой так, что он не раз покрякивал: "Эх, если б ты еще и водиться умел! Я б тебя — левым крайним!"

Я добежал до чужой штрафной. Никогда еще я не ступал на нее во время игры. Как далеко позади остались мои пустые ворота! Чернявый вратарь "Трактора" вдруг стал белобрысым. Даже брови и глаза у него побелели. Так это ж Кондратьев! Как он, псина, сюда пробрался?! Но судья уже дал свисток, и я, как на тренировке, когда "расстреливал" ворота Фирстка, медленно подошел к мячу и, показывая рукой, куда буду бить, пробил в правую от Кондратьева "девятку". Удар был резаный, "американкой", по-теперешнему — внешней стороной ступни. Неужто в штангу?.. Нет. Впритирку со штангой мяч влетел в верхний угол. Кондратьев только проводил его взглядом. Переполненные трибуны гремели. Обычно мы играли при малочисленной публике из числа членов общества и "сочувствующих". Но сегодня был спортивный праздник "Трактора", и билеты были проданы на две игры сразу: в 16.00 играли юноши, а в 18.00 — взрослые мастера "Ростсельмаша" и бакинского "Нефтяника" (ныне "Нефтчи", что, впрочем, в переводе с азербайджанского на русский означает то же самое). Из-за них-то и пришло столько болельщиков, но потом многие говорили, что после юношей на взрослых смотреть было не интересно.

И вот одна минута до конца игры. Я обернулся. Старичок с прибором не уходил. Значит, что-то будет еще! Привыкнув к сегодняшней фантасмагории, я заметил, что игроки "Трактора" только при сближении со мной принимали вид явно посторонних лиц, этих, на которых почему-то спокойно реагировали судья и все прочие. Но как только они отходили на свою сторону поля, они снова превращались в обычных юношей из "Трактора". И тут меня осенило: старик своим чудо-прибором делает так, что этих вижу только я и притом только с близкого расстояния. Судье, ребятам, тренеру, публике в отличие от меня нет необходимости видеть этих: ведь эти не пытались их выгнать из комсомола! Вот так прибор! Тут мне показалось, что раздался финальный свисток, и я вышел уже на два-три шага из ворот. И в этот момент я увидел в воздухе черный растущий, спускающийся за мою спину мяч!.. Опыт подсказывал, что взять его просто физически невозможно: человек не может прыгать спиной назад так, как он это делает лицом вперед. Но — допустить!.. И я отчаянно прыгнул. Вижу, не достаю. Перегибаюсь назад. Все равно — нет. А мяч у пальцев. И тогда я в полете переворачиваюсь дополнительно через бедро… в бедре дикая боль… и я, весь перекрученный, пальцами левой забрасываю мяч на перекладину. Мяч покатился по ней и… упал за ворота на сетку. Победа! Встать я не смог. Меня подняли и поставили. Приготовился прыгать на одной ноге в случае удара. Подали угловой, но ребята стали стеной и головами, грудью, ногами отбили удары. Все. Сирена. Выстояли. Публика гремит. Я обернулся. Опять старик исчез! Надо же! Не поговорили!.. Доскакал до его скамьи. Так и есть. На брошенном входном билете написано, как я теперь понимаю, фломастером: "До встречи в XXI веке!" В двадцать первом! Ой! Мне в двухтысячном будет шестьдесят четыре… Старик! Ивану Ефимовичу тридцать восемь, и то какой он уже пожилой. Волосы из носа растут… Я поежился. Но, вспомнив Кацо, Утюга, Ежика, Кондратьева с Рудаком, членов бюро райкома и Фирстка, я захотел в XXI век…

В раздевалке ко мне подошел стройный светлый шатен с зачесом на бок. Ох, да это ж мастер спорта Петр Щербатенко! Знаменитый в недавнем прошлом игрок ЦДКА, затем — капитан ростовского "Динамо", а сейчас — лучший тренер в городе.

— Такого я не видал, — сказал он. — Тебя Костей зовут? Ковалев? Ну, знаешь, если ты и дальше так пойдешь, второй Хомич из тебя выйдет!

Я чуть не упал от счастья. Впрочем, при одной только здоровой ноге это было сделать нетрудно. Щербатенко сказал, что уже решено послать Виктора Понедельника, Юрия Захарова и меня весной в Москву на республиканские сборы. Для юношей. Что это такое, я плохо понимал, но радовался…

Дома, таясь от матери, я перед зеркальцем ниткой перетянул и отрезал живой лоскут на внутренней стороне губы.

Но ни на какие сборы я не поехал и вторым Хомичем не стал. Ежик Лошадиная Голова влепил мне в четвертой четверти двойку по геометрии, хотя по контрольной я получил тройку. Моей матери он объяснил, что поставил мне двойку на мою же пользу: чтобы я целое лето — и лучше с репетитором! — занимался. Иначе, мол, я провалюсь на госэкзамене в десятом классе!.. Но главное, конечно, не это, а то, что играть я стал в воротах слишком ровно: без срывов, но и без фантастических взлетов. И произошло это вот почему. Когда я отлежался и смог ходить, я, еще прихрамывая, пришел к себе на "Буревестник". Иван Ефимович посмотрел на меня с гордостью. Ребята обрадовались мне. Но когда я осторожно заглянул в заветную кладовку, все негромко засмеялись. А весы… весов там не было!..

— Где мои весы?! — громко закричал я.

— Ну, весы не твои, а государственные, — поправил меня тренер. — А кроме того, их убрали для твоей же пользы. Вон комсомолец Фирстков сигнализировал, что они, как он пронаблюдал, отрицательно влияют на ровность твоей игры. Как постоишь на них — что-то себе в голову возьмешь и после этого "бабочки" пропускаешь. Словно замечтался о девушках!

Ребята засмеялись погромче. Фирстков торжествующе таращил на меня свои круглые черные глаза. Я был поражен.

Пропали весы! И почему тренер говорит таким протокольным языком? Оказалось, что Фирсток наябедничал в райкоме о неких метафизических отношениях комсомольца Ковалева из средней мужской школы № 47 со старыми, но подозрительно ведущими себя весами. Поэтому забирать весы приехали те, кому положено, вместе с той некрасивой старой девушкой, секретарем райкома. И когда весы сдвинули с места, чтобы отнести их на грузовик, какой-то винт с шипением лопнул и словно плюнул старой девушке в лицо. Она страшно завизжала, зажмурясь. Но, как выяснилось, лицо ее совершенно не пострадало, хотя психика была некоторое время поражена. Сидя в кабинке грузовика, она (разумеется, в бессознательном состоянии) трижды громко прочитала "Отче наш", молитву, которую она, как поклялась, никогда не знала. Выслушав все это, я застонал:

— Что же вы наделали, что же вы наделали! Как же я теперь, не зная веса моей души, смогу хорошо играть в воротах? Как же я узнаю, где добро, а где зло?!

Все онемели. И только Фирсток заверещал:

— Иван Ефимович! Ребята! Да ведь он чиканутый! Помните, его в том году спартаковец по голове стукнул?

И все весело зашумели:

— Чиканутый! Чиканутый!

Иван Ефимович подивился мне, покачав головой, и, увидев, что я плачу, кивнул Фирстку светло и радостно:

— Вон из команды! Чтобы я тебя в Рабочем городке больше не видел.

И Фирсток исчез, не дожидаясь, пока его побьют ребята.


Джордж Байрам
Чудо-лошадь
(США)

В толковом словаре Уэбстера[1] сказано, что мутация — это внезапное изменение, передающееся по наследству, причем потомки обладают одним или несколькими признаками, резко отличающими их от родителей. Так вот, это определение точно подходит Рыжему Орлику. Родился он от чистокровных родителей, и оба — отец и мать — были занесены в племенную книгу и происходили от лучших линий в породе. Но этот жеребенок унаследовал от своих родителей только одно — великолепную ярко-рыжую масть.

Рыжий Орлик появился на свет с моей помощью. Он начал лягаться еще внутри околоплодного пузыря и сбросил его, пока я освобождал его ноздри от прозрачной пленки. Через минуту он стоял на ногах. Не успела кобыла вылизать его досуха, как ножки у него уже не дрожали и не подгибались. Ему еще не исполнилось и пяти минут, как он начал сосать, ну а к тому времени, когда я пришел в себя и позвал Бена, он уже взбрыкивал, вставал на дыбки и прыгал по деннику.

Бен вошел в денник через дальнюю дверь полуразвалившегося сарая — там у нас была фуражная. Для мужчины он невелик ростом, а вот для жокея великоват. Ему всего сорок два, стариком его не назовешь, но голова у него седая.

Бен взглянул на жеребенка и замер — только присвистнул. Он сбил шляпу на затылок и рассматривал новорожденного минут пять кряду. И хотя тот только появился на свет, всякому лошаднику было ясно, что он совершенно ни на кого не похож. У него были необычайно длинные бедренные кости и бабки. Плечо было невероятно просторное и косо поставленное. Круп выше плеч, словно он спускался с горы. Спина короткая, зато живот и паха необыкновенно длинные. А это все означало: у него уникальные по мощности костные рычаги, связанные и приводимые в движение самыми крепкими и упругими мышцами, какие только могли быть у жеребенка, только что появившегося на свет.

На удивление поджарый живот и поразительно крутое ребро скрывали сердце и легкие — двигатель, способный разогнать эти одетые мышцами рычаги на полную мощность. Ноздри у Рыжего Орлика были на треть шире, чем у любой лошади, а трахея располагалась свободно между широкими ганашами[2]. Значит, он сумеет обеспечить эту машину кислородом в избытке. Но самое главное открывалось в четких, смелых линиях головы, в громадных горящих глазах — это был боевой задор, воля к победе. Только вот из-за небывалых, непривычных пропорций смотреть на него было жутковато.

— Матерь божия! — тихо сказал Бен, а я молча кивнул.

Мы с Беном всю жизнь толклись около лошадей. Я был ветеринаром и тренером у крупных заводчиков, а Бен — жокеем. И оба вышли в тираж — Бен стал тяжел для скачек, а у меня характер стал тяжеловат, чтобы подлаживаться к хозяевам. Я изучал племенное дело, и мне стало ясно, что коннозаводчики уже давно перестали улучшать породу, да только никто не верил в мои теории. И все они, один за другим, предпочли отказаться от моих услуг. Мы с Беном сложились и купили крохотное ранчо в Колорадо. У последнего нашего хозяина взяли — вместо всего заработанного жалованья — только что ожеребившуюся кобылу. Бартон Крупвелл расхохотался, когда мы попросили кобылу вместо денег, и сказал:

— Костелло, тебе и Бену причитается две с половиной тысячи. А кобыле девятнадцать лет. Она же может завтра откинуть копыта.

— И еще раз ожеребиться тоже может.

— Может, но тут шансов не больше, чем пять к двум.

— На такую кровь можно поставить.

Крупвелл был игрок, и лошадей он разводил только по одной причине: ради денег. Он покачал головой.

— Видал я старых упрямцев, но вы всех переплюнули. Думаю, вы уже и жеребца присмотрели — на случай, если кобыла пойдет на случку.

— Жеребец не из ваших, — сказал я.

Это его задело:

— У меня есть жеребцы, которые приносят по пять тысяч долларов за случку. Только не говори, что они для тебя недостаточно хороши.

— У них родословная не та, — ответил я. — У мистера Карвейлерса есть жеребец по кличке Лети Вперед.

— Жеребцы Карвейлерса — дорогое удовольствие. Вам с Беном они не по карману.

Он уже догадывался, что у нас на уме.

— Карвейлерс посылает кобыл к вашим жеребцам, а вы — к его. Вам ничего не будет стоить покрыть эту кобылу.

Крупвелл закинул голову и рассмеялся. Он был высокий, худощавый, черноволосый, одет всегда с иголочки, и усики подстрижены.

— Я филантропией не занимаюсь, — сказал он. — Вам что, и вправду нужна эта кобыла?

— Я от своих слов не отказываюсь.

— И ты действительно думаешь, что она зажеребеет?

— Я переверну вашу ставку. Скажем, пять к двум за то, что зажеребеет.

— Предлагаю пари, сказал он. — Я посылаю кобылу к Карвейлерсу. Если она зажеребеет, за случку плачу я. Если нет, кобыла останется у меня.

— И наши с Беном две с половиной тысячи?

— Само собой.

— Вы небольно хороший игрок, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Но я принимаю пари.

И вот мы с Беном смотрим на машину для скачек, небывалую и невиданную дотоле на нашей земле.

Наше ранчо было расположено прекрасно, в стороне от проезжих дорог, и мы старались изо всех сил, чтобы никто не видел Рыжего Орлика на тренировках. Уже в годовалом возрасте он с лихвой оправдал наши самые безумные надежды. Бен взял его в тренинг еще до двух лет. К тому времени он вымахал до ста семидесяти сантиметров в холке, весил тысячу двести фунтов и Бена, с его ста двадцатью шестью фунтами, вообще не замечал у себя на спине. Бен каждый раз слезал с седла, что-то бормоча как полоумный. Да и я был немногим лучше. Эта лошадь не галопировала — она парила. Каждое утро, когда Бен давал ему волю, я смотрел, как Рыжий Орлик несется по прямой среди прерии, — он был похож на громадное колесо со сверкающими спицами, неудержимо пожирающее пространство.

А секундомеры показывали, что Рыжий Орлик, неся предельный вес даже для взрослой лошади, бьет все мировые рекорды на любой дистанции, да еще по тяжелой дорожке. Нас с Беном просто оторопь брала.

Как-то вечером накануне сезона Бен сказал мне, заметно нервничая:

— Я позвонил кое-кому из знакомых жокеев, кто работает у Крупвелла, Карвейлерса и других. У них все лучшие двухлетки — жеребята как жеребята, нормальные лошадки. Наш Орлик уйдет от них на двадцать корпусов.

— Придется тебе его придерживать, Бен. Нельзя выдавать сразу, на что он способен.

— Здесь, один на один, я с ним справлюсь. А кто знает, как он будет вести себя в компании?

— Надо сдержать его во что бы то ни стало.

— Послушай, Кост, мне приходилось ездить и на самых лучших, и на самых отбойных. Я знаю, кого смогу удержать, а кого нет. Если Орлик вздумает меня понести, я с ним ничего не смогу поделать.

— Мы его отлично выездили.

— Конечно, но если я хоть что-нибудь понимаю в скачках, то он взбесится, как только лошади начнут его поджимать. Кроме того, любой лошадник с первого взгляда поймет, что он за птица. Они сообразят, что мы темним.

Мы стояли у паддока[3], огороженного сосновой загородкой, и я обернулся, чтобы взглянуть на Рыжего Орлика. Вам приходилось видеть гепарда? Это такая кошка. Она бегает быстрее всех на земле. У гепарда длинные ноги и туловище, и он движется с мягкой грацией — пока не бросится бежать. Тогда он летит стрелой — даже лап не разглядеть. Рыжий Орлик был скорее похож на гепарда весом в тысячу двести фунтов, чем на обычную лошадь, и в движении это сходство еще больше бросалось в глаза.

— Как-никак это скаковая лошадь, — сказал я. — И если он не будет участвовать в скачках, что нам с ним делать?

— Будет он участвовать в скачках, — проговорил Бен. — Только теперь все переменится.

Это оказалось чистейшей воды пророчеством.

Вначале мы решили записать Орлика где-нибудь на одном из западных ипподромов. Пришлось заложить ранчо, чтобы раздобыть денег на вступительный взнос, но мы записали его в скачки заблаговременно. За два дня до скачек погрузили его в попоне в закрытую машину и переправили в денник так ловко, что никто не успел его разглядеть. Работали с ним на рассвете, когда остальные жокеи еще не выезжали на круг.

На этом ипподроме многие заводчики испытывали своих двухлеток. И первым, кого я увидел в день скачек, был Крупвелл. Чувствовалось, что он слегка заинтересован, — значит, пронюхал, что мы записали лошадь. Крупвелл окинул взглядом мои потрепанные джинсы и всю мою тощую фигуру:

— Как ты поживал эти годы, Костелло? Похоже, что тебе приходилось частенько поститься.

— С завтрашнего дня все пойдет по-другому, — сказал я ему.

— Ты имеешь в виду жеребенка, которого вы записали? Уж не тот ли, которого ты выиграл у меня на пари?

— Тот самый.

— Я прочел, что Бен скачет на нем. Наверное, ему пришлось сбросить вес?

— Нет, не пришлось.

— Не хотите же вы заставить двухлетку нести в первой скачке сто двадцать восемь фунтов?

— Он к Бену привык, — заметил я небрежно.

— Костелло, я знаю, вы заложили ранчо, чтобы заплатить вступительный взнос. — Он внимательно смотрел мне в глаза. Инстинкт игрока подсказывал ему, что здесь что-то кроется. — Покажи-ка мне жеребенка.

— Посмотрите, когда приведем седлать, — сказал я и ушел.

Такую лошадь нельзя незаметно привести в паддок. Люди, всю жизнь посвятившие скачкам, знают, что дает лошади резвость, мах, выносливость. Не надо быть экспертом, чтобы понять, что за лошадь Рыжий Орлик. Когда мы сняли с него попону, вокруг нас мгновенно заклубилась толпа лошадников, а мы седлали Рыжего Орлика.

Карвейлерс, красивый седоголовый джентльмен с Юга, подозвал меня:

— Костелло, это жеребенок от Лети Вперед?

— На его документах — ваша подпись.

— Я вам дам пятьдесят тысяч долларов за его мать.

— Ее уже нет, — сказал я. — Она пала через две недели после того, как мы отлучили этого жеребенка.

— Назначьте цену за жеребенка, — сказал он не раздумывая.

— Не продается, — ответил я.

— Поговорим позже, — сказал он и пошел к кассам тотализатора. Вся толпа хлынула за ним. Я видел нескольких конюхов, которые пытались перехватить деньжат у приятелей и поставить их на Рыжего Орлика — несмотря на то, что ему придется нести лишний вес. К тому времени, как кассы закрылись, наш жеребенок был фаворитом, а ведь никто еще не видел, каков он в скачке…

— Повезло нам, что нечего ставить, — сказал Бен, когда я подкинул его в седло. — При таких ставках едва ли выдадут десять центов на доллар.

Ставки привлекли к Рыжему Орлику внимание всех зрителей. Когда лошади проходили перед трибунами, раздались аплодисменты. Он был абсолютно не похож на восемь остальных лошадей. Шагал, слегка потряхивая головой, и из-за длинных задних ног казалось, что он спускается с горки. Орлик делал один шаг, когда остальным жеманным двухлеткам приходилось делать три.

Я отошел подальше от трибун, и когда Бен проезжал мимо — старт на тысячу двести метров давался на дальней стороне дорожки, — заметил, что Рыжий Орлик смотрит на других лошадей с любопытством, то и дело перекладывая уши. Я взглянул на Бена. Он был бледен.

— Ну как он? — крикнул я.

Бен взглянул на меня искоса:

— Он какой-то другой.

— Другой? — рассердился я. — Как это?

— Я сам знаю не больше твоего! — обернувшись через плечо, крикнул Бен.

Орлик прошествовал на свое место в стартовом боксе и занял доставшееся ему по жребию место — крайним с поля, — чин чином, как мы и учили. Но когда убрали решетку, рывок участвующих со старта вспугнул его. Он вылетел на бровку и отбросил остальных лошадей на пять корпусов на первой же сотне метров. Трибуны ахнули — толпа была потрясена.

— Господи, удержи его! — услышал я собственный голос.

В бинокль мне было видно, что жокеи, не участвующие в скачке, не сводят глаз с рыжего жеребенка, несущегося впереди. Двухлетки частенько подхватывают со старта, но такой лошади, чтобы ушла на пять корпусов раньше, чем через две сотни метров, еще не бывало. Я видел, что Бен мягко придерживает Орлика, и к первому повороту он опережал других лошадей всего на корпус.

Но ни одной лошади не удалось подойти ближе, чем на корпус. На повороте двое жокеев попытались достать Орлика, и все поле быстро разделилось на группки: трое, двое и пара одиночек. Я отлично видел, как две лошади позади Орлика прибавили ходу. Но Орлик ушел еще на три корпуса перед самым выходом на прямую, и было видно, как Бен борется с ним. Та пара, что шла следом, уже выдохлась, и остальные поравнялись с ней на последней прямой. Орлик словно почуял азарт борьбы, и ритм его движений изменился, как будто у гоночного автомобиля до отказа выжали акселератор. Он вырвался на прямую, с каждым скачком выигрывая по полкорпуса.

Орлик пересек линию финиша, опережая вторую лошадь на сто метров, и продолжал мчаться вперед. Бену пришлось проехать еще один круг, прежде чем Орлик понял, что позади нет уже ни одной лошади. А к тому времени, когда Бен шагом въехал в паддок для призеров, Орлик дышал легко и ровно. Шерсть у него была только чуть влажная, — видимо, даже не успел вспотеть.

Первое, что бросилось мне в глаза, — это виноватое лицо Бена.

— Я старался его придержать, — сказал он. — Но когда до него дошло, что кто-то хочет его обойти, он разозлился как черт да и позабыл, что я на нем сижу.

Из громкоговорителя вырвались сбивчивые, восторженные поздравления: "Да, мировой рекорд на тысячу двести метров побит. И не только побит, леди и джентльмены: улучшен на пять секунд! Нет-нет, выигрыш пока неофициальный. Дежурные ветеринары должны обследовать лошадь. Прошу оставаться на своих местах".

Оставаться на местах — черта с два! Нельзя было оставаться спокойным после того, что довелось увидеть этим людям. Всем до одного — мужчинам, женщинам и детям — хотелось взглянуть поближе на чудо-лошадь. У меня самого слезы навернулись на глаза, когда Орлик летел к финишу.

Конец дня вспоминается мне как-то отрывочно и путано. Сначала ветеринары заглядывали Орлику в зубы, ворошили его документы, выясняли дату рождения, а под конец сверили клеймо, наколотое у него на губе, чтобы удостовериться, что он и вправду двухлетка. Затем они убедились, что Орлик не получал допинга. Кроме того, его размеры оказались настолько невообразимыми, что доктора не на шутку встревожились: может, это животное и не лошадь вовсе? Они отправились посоветоваться с судейской коллегией.

Кто-то стал шуметь, чтобы Орлика не допускали к скачкам. Карвейлерс напомнил, что бумаги у жеребенка в полном порядке, он происходит от его собственного жеребца и, как чистокровная лошадь с отличной родословной, не может быть никоим образом снят с участия в соревнованиях.

— Да ведь если эту лошадь допускать к скачкам, кто станет с ней соревноваться?! — крикнул один ипподромный служащий.

Крупвелл восседал за длинным столом, как и большинство владельцев конюшен.

— Джентльмены, — произнес он вкрадчиво. — А почему вы забываете о гандикапере?

В гандикапе каждой лошади назначается вес, который она должна нести. Известно, что хороший гандикапер может добиться, чтобы все лошади пришли голова в голову только за счет того, что более резвым лошадям назначит больший вес.

Но Крупвелл кое о чем позабыл: ведь в гандикапах участвуют только лошади постарше.

Я вскочил.

— Вам известно, что двухлетки обычно не гандикапируются, — сказал я.

— Верно, — ответил Крупвелл. — Двухлетки обычно скачут под заявленным весом. Но это правило растяжимое, его можно подогнать к конкретным условиям. Теперь условия изменились, значит, и вес может меняться.

Карвейлерс сердито нахмурился:

— Рыжий Орлик и так нес сто двадцать восемь фунтов, а остальные — по сто четыре. Чтобы сравнять его с другими лошадьми, вам придется навалить на него такой груз, под которым он может сломаться.

Крупвелл пожал плечами:

— Очень жаль, но ничего не поделаешь. Мы должны думать о процветании скачек. Вы знаете, что скачки живут только тотализатором. А в любой скачке, где будет заявлена эта лошадь, ставить против нее никто не будет.

Карвейлерс встал.

— Джентльмены, — сказал он, и в самом тоне его крылось оскорбление. — Я всю жизнь занимаюсь коневодством и скачками. И всю свою жизнь я твердо верил, что скаковые испытания существуют для того, чтобы улучшать породу, а не для того, чтобы губить лучших лошадей. — Он обернулся к нам с Беном: — Если не возражаете, я хотел бы побеседовать с вами.


Мы с Беном выкупили закладную, которая обеспечила нам вступительный взнос, приобрели себе костюмы поприличнее и отправились в отель, где остановился Карвейлерс.

— Здравствуй, Бен, рад тебя видеть, — сказал он. — Костелло, должен просить у вас прощенья. Наши мнения о кровном коннозаводстве никогда не сходились. Теперь вы доказали, что я ошибался.

— Вы ошибались, — согласился я. — Да только Рыжий Орлик — не доказательство. Таким он появился на свет вовсе не из-за родословной.

— Вы считаете, что он мутант — нечто совершенно неожиданное?

— Абсолютно.

— Как вы думаете, какой вес он может нести, чтобы оставаться на первом месте?

Я обернулся к Бену, и тот ответил:

— Он выиграет под любым весом. В лепешку расшибется, а придет первым.

— Очень, очень жаль, что вы его не сдержали, — сказал Карвейлерс. — Сила господня, пять секунд с рекорда сбросить! И не обольщайтесь — они будут нагружать его до тех пор, пока связки и суставы не сдадут окончательно. И все же вы собираетесь заявлять его на следующие скачки?

— А что же нам еще делать?

— Гм. Да. Ну что же, может быть, вы и правы. Но если они его сломают, у меня будет к вам одно предложение.

Мы поблагодарили и откланялись.

Вместе с Беном я тщательно обдумал план действий.

— Придется тренировать его в компании, — сказал Бен. — Если мне удастся приучить его к тому, что другие лошади висят у него на хвосте, я уж с ним справлюсь.

На остатки нашего первого выигрыша мы купили пару приличных лошадок и наняли у соседей двух мальчиков конюхов. На холмах вокруг нашего тренировочного круга стали возникать люди с биноклями. Мы работали с Орликом полегоньку, так что парни с биноклями ничего особенного не могли увидеть.

Весь ипподромный мир сошел с ума оттого, что Орлик понаделал с мировыми рекордами. Но время шло, типы с биноклями распускали слухи, что дома у него под ногами дорожка не горит, репортеры принялись намекать, что, конечно, результат выдающийся, но вот сумеет ли он повторить его?

Этого-то мы и добивались. Потом записали Орлика на следующую скачку — тысячу семьсот метров.

Это была скачка для двухлеток, с крупными призами. Мы не заявляли Орлика до последней минуты. Но, несмотря на это, новости просочились — на ипподроме было рекордное количество зрителей и почти никаких ставок. Публика не отваживалась ставить против Орлика, хотя он скакал раньше всего на тысячу двести метров и никто не был уверен, что он покажет себя таким же резвым и на этой дистанции. А так как взаимные пари насчитывались единицами, владельцы ипподрома отнеслись к нам очень недружелюбно.

— Делай что хочешь, — сказал я Бену, — но только придержи его на старте!

— Придержу, если сумею.

Теперь Рыжий Орлик уже привык к компании и мог принять старт совершенно спокойно. Когда убрали решетку, Бен подобрал повод, и лучшие двухлетки года успели выиграть у Орлика целый корпус, прежде чем он понял, что его провели. Когда Орлик увидел лошадей впереди, то просто взбесился. Он обошел их далеким полем и догнал еще до того, как они поравнялись с трибунами. На первом повороте он был впереди на пять корпусов. На дальней прямой еще наддал, и толпа на трибунах взревела от восторга. Выйдя на финишную прямую, он пошел во весь мах. Линию финиша Орлик пересек, когда следующая за ним лошадь была еще за поворотом. Ноги у меня подломились, я сел и заплакал. Он срезал десять секунд с мирового рекорда на тысячу семьсот метров.

Но с концом скачки безумие не улеглось. По всему миру заголовки на первых страницах газет вопили: "Новая чудо-лошадь перевернула весь ипподромный мир вверх ногами!" Но это выглядело как-то бледновато по сравнению с действительностью.

— В следующей скачке, — сказал я Бену, — они навалят на него два мешка с овсом и стог сена.

Бен задумчиво глядел вдаль.

— Ты представить себе не можешь, что это такое — когда под тобой вся эта силища, а остальные лошади проносятся мимо тебя назад — фьюить, и нету их. Знаешь что, Кост? Ведь он еще ни разу не выкладывался до конца.

— Порядок, — язвительно заметил я. — Мы выпустим его против "мерседесов" и "ягуаров".

Да, они-таки его нагрузили. Гандикапер назначил сто тридцать семь фунтов. Это был неслыханный вес для двухлетки, но я ожидал худшего.

Дома мы работали с ним потихоньку с нагрузкой в сто тридцать семь фунтов. Он будто бы и не замечал этого веса. В первый же раз, как только Бен дал ему волю, он побил свой собственный рекорд. Я следил за его ногами, но ни разу у него не было ни отека, ни повышенной температуры в области суставов.

Мы заявили его на следующую скачку. Перед состязаниями два дня лил дождь, и дорожка превратилась в грязное месиво. Многие думали, что "летучая лошадь", как его теперь называли, не сможет в таких условиях повторить свой потрясающий галоп.

— Как ты считаешь? — спросил я у Бена. — По грязи ему скакать еще не приходилось.

— Черт побери, Кост, да этот жеребенок вообще не замечает, что у него под ногами! Он только чует, что сзади кто-то старается его обойти, и летит вперед, как ракета.

Бен был прав. Когда дали старт, Рыжий Орлик выстрелил вперед, как арбузное семечко, сжатое пальцами. Мгновенно окатив всю компанию грязью, он играючи оставил их позади, а на прямую вышел в полном одиночестве.

На последующих скачках выяснились три обстоятельства. Во-первых, у гандикапера не было такой мерки, чтобы вычислить вес, который должен нести Рыжий Орлик. Ему назначили сто сорок, потом сто сорок два, сто сорок пять фунтов, но Орлик по-прежнему выходил на финишную прямую один. Второе обстоятельство выяснилось после того, как Орлик выиграл под весом сто сорок пять фунтов. Следующую скачку он начал в одиночестве. Никто не хотел с ним состязаться. И в-третьих, Орлик всегда собирал самую многочисленную зрительскую аудиторию во всей истории скачек.

В этом сезоне оставались два крупных состязания. Они проводились через день, а между ипподромами было расстояние в тысячу миль. Судейские коллегии на обоих ипподромах не знали, что делать. Та скачка, на которую будет записан Рыжий Орлик, соберет самое большое число зрителей, но дохода не принесет — все как один поставят последние доллары на Орлика, а ведь касса обязана выплачивать по десять центов на доллар. Устроители решили последовать известному афоризму: "Можно остановить даже товарный поезд, если нагрузить его как следует". Рыжий Орлик должен был нести неслыханный дотоле вес — сто семьдесят фунтов. Этим они надеялись привлечь побольше участников в скачке да к тому же подзаработать на Орлике — трибуны будут ломиться от публики.

Бен заупрямился:

— Я не позволю причинять ему вред, а этот вес его сломает.

— Прелестно! — сказал я. — Два потрепанных старых дурака, владеющих лучшей лошадью в мире, останутся на своем старом ранчо среди бесплодного песка, с парой поддужных и остатками выигрышей от нескольких скачек.

— Я тебя понимаю, — сказал Бен. — Ты-то получаешь с этого только денежки, а мне на нем скакать.

— Ладно, — сказал я, пытаясь отнестись ко всему философски. — Мне приходится смотреть на него, а это почти так же здорово, как скакать самому. — И схватил Бена за руку: — Как я сказал?

Бен выдернул руку:

— Ты что, спятил?

— Приходится смотреть! — процитировал я самого себя. — Бен, что происходит каждый раз, когда Орлик скачет?

— Он бьет рекорд, — ответил Бен не раздумывая.

— Он приводит в исступление несколько тысяч зрителей, — поправил я.

Бен посмотрел на меня:

— Ты думаешь, что люди будут платить только за то, чтобы увидеть скачку с единственным участником?

— Да ведь когда Орлик скачет, остальные просто не в счет. Соглашайся.

Мы заявили Орлика на предпоследние скачки сезона. Все было как я ожидал. Остальные вышли из игры. Ни у кого не было лошади, которая могла бы поспорить с Орликом, даже несущим сто семьдесят фунтов. Все они переметнулись на последние скачки. Ни одна лошадь — даже сам Орлик, так они полагали, — не сумеет выкладываться два дня подряд на двух ипподромах, между которыми расстояние в тысячу миль. Две скачки с перелетом на самолете — нет, такой сандвич не по зубам даже Орлику, и они чувствовали себя в безопасности.

Владельцы второго ипподрома не помнили себя от радости. Никогда в жизни у них не было такого количества участников. А владельцев первого ипподрома едва не хватил удар. Они хотели переговорить с нами, предложили оплатить дорогу самолетом, и я прилетел.

— Согласны ли вы обсудить условия, на которых снимете свою лошадь?

— Нет, не согласен, — ответил я.

— Не пойдет к нам публика, — взмолились они. — И даже ваша лошадь их не заманит.

А думали они в это время про десять центов на доллар.

— Вы сильно ошибаетесь, — ответил я. — Объявите, что чудо-лошадь выступит без дополнительного веса на побитие собственного рекорда, и у вас будут полные трибуны.

Они не имели права отменить скачку, и им пришлось согласиться.

По дороге домой я заглянул к Карвейлерсу. Мы долго беседовали и заключили соглашение.

— Дело выгорит, — сказал я. — Я уверен.

— Верно, — согласился Карвейлерс. — Выгорит, но только вам придется уговорить Бена один-единственный раз выступить на Орлике с весом в сто семьдесят фунтов. Нам необходимо до смерти перепугать всех лошадников.

— Я его уговорю, — пообещал я. Приехав домой, я отвел Бена в сторонку.

— Бен, — начал я. — Любая ковбойская лошадь несет больше ста семидесяти фунтов.

— Да, но эти лошади не скачут милю в минуту.

— И все же он сможет проскакать в полную силу, неся сто семьдесят фунтов, и это ему не повредит.

— У ковбойских лошадей и бабки, и суставы, как у рабочей скотины. Они совсем не похожи на чистокровных верховых.

— Да ведь и Орлик не похож, — заметил я.

— К чему все эти споры? Ты уже договорился, что он будет скакать без дополнительного веса.

— Это в первой скачке.

— В первой! Уж не собираешься ли ты заявить его на две скачки подряд?

— Собираюсь, и вторая будет его последней. Я больше никогда не буду просить тебя об этом.

— Ты бы постыдился вообще просить меня скакать с таким весом.

Тут до него дошло, что я сказал.

— Последняя скачка? Откуда ты знаешь, что это будет его последняя скачка?

— Я забыл тебе сказать, что разговаривал с Карвейлерсом.

— Так, с Карвейлерсом разговаривал. Ну и что?

— Бен! — умоляюще сказал я. — Поверь мне. Посмотрим, что Орлик сможет сделать под ста семьюдесятью.

— Ладно уж, — проворчал Бен. — Но я не собираюсь его подгонять.

— Подгонять! — фыркнул я. — Ты пока что и удержать-то его ни разу не сумел.

Когда Рыжий Орлик легко пошел под этим весом, Бен удивился, а я нет. Бен с неделю объезжал его кентером[4], пока набрался храбрости послать в резвую. Орлик по-прежнему бил все рекорды, кроме своего собственного. И чувствовал себя отлично.

Когда мы заявили его на вторую скачку, все, кроме пятерых владельцев, забрали свои заявки обратно. Эти пятеро знали, что у них лучшие скакуны сезона, если не считать нашего жеребца. Они думали, что если Орлик после скачки на побитие своего рекорда и перелета в тысячу миль пойдет под весом в сто семьдесят фунтов, с ним еще можно будет честно потягаться.

На первом ипподроме Орлик скакал один, без веса, перед битком набитыми трибунами. Публика вскакивала с мест и орала от восторга, когда рыжий вихрь несся по дорожке наперегонки со стрелкой громадного секундомера, установленного в середине поля вместо табло тотализатора. Бен боялся за исход следующей скачки и поэтому дал ему улучшить предыдущий рекорд всего на одну секунду. Но этого было достаточно. Публика безумствовала. А я был во всеоружии перед последним сражением.

Вторая скачка пришлась на ясный, солнечный день. Дорожка была отменная. Места на трибунах все распроданы, даже в середине поля стояла толпа. Ложи прессы были битком набиты репортерами, которые горели нетерпением сообщить миру, на что способна чудо-лошадь. Публика на этот раз поставила на Орлика все, до последнего доллара. Да, теперь это стало уже достоянием истории. Рыжий Орлик под весом в сто семьдесят фунтов опередил самую быструю лошадь на пять корпусов. Толпа снесла все загородки перед трибунами, пробиваясь поглазеть на Орлика. Ипподром потерял целое состояние, и у трех совладельцев были сердечные приступы.

Остальные созвали совещание и стали умолять, чтобы мы сняли нашу лошадь со скачек.

— Джентльмены, — сказал я. — Мы вносим свое предложение. Вы вчера заметили, что сборы на выступлении Орлика были самые большие в истории ипподрома. Понимаете? Люди готовы платить за то, чтобы посмотреть, как Орлик скачет наперегонки с временем. Если вы гарантируете нам по два выступления в сезон на каждом из крупных ипподромов и шестьдесят процентов сбора, мы согласны никогда не заявлять Орлика в остальных скачках.

Это было настолько логичное решение, что они даже удивились, как оно им самим не пришло в голову. Наше дело выгорело. Владельцы остальных лошадей могли надеяться, что к концу скачек их питомцы по крайней мере будут где-то на финишной прямой. Владельцы ипподромов радовались, и не только потому, что публика снова могла играть на тотализаторе, но и потому, что им текли денежки с каждого выступления Орлика — по сорок процентов сбора. Мы тоже радовались, потому что нам перепадало еще больше. И в течение трех сезонов везде царила тишь да гладь. А вот за будущий год я не ручаюсь.

Я совсем позабыл рассказать вам о нашем соглашении с Карвейлерсом. Мы с ним тогда обсудили малоизвестные данные о мутантах, а именно, что они передают свои новые признаки потомству. У Карвейлерса на коннозаводческой ферме пятьдесят кобыл, а Рыжий Орлик в заводской работе оправдал себя на сто процентов, так что в следующем сезоне пятьдесят лошадок, похожих на него как две капли воды, выйдут на скаковые дорожки. Хотите верьте, хотите нет, только скачут они точно так же, как их отец, и нам с Беном принадлежит по пятьдесят процентов с каждого из них. Бена немного беспокоит совесть, но ведь я специально оговорил, что мы не будем заявлять в скачках только самого Орлика.

Перевела с английского М. Ковалева


Найджел Болчин
Она смошенничала…
(Англия)

Доктор Скаулер был физиком с весьма неприятным характером. Он был членом того же клуба, что и я, и время от времени в баре или в курительной, где собиралось более двух человек, любил самодовольно выдавать нам очередную порцию научной чепухи. Мне это никогда не нравилось, и, так как в нашем клубе принято обо всем говорить прямо, я не упускал случая сказать ему, что он напыщенный осел.

Но Скаулер принадлежал к той странной категории людей, которые никогда не делают разницы между старым другом и старым врагом. Стоило несколько раз нагрубить ему, как он начинал смотреть на тебя если не как на товарища, то уж по крайней мере как на человека, чье общество ему весьма приятно. Я не думаю, чтобы у него были настоящие друзья, он не пользовался успехом в обществе, но в своей области у него была репутация человека выдающегося.

Все это было очень давно, еще в начале двадцатых годов, и я не помню, как это случилось, что я попал к Скаулеру домой. Но помню, что у меня осталось очень неприятное впечатление от этого визита.

Скаулер был еще сравнительно молод, но уже имел двоих детей: мальчика и девочку. По всей вероятности, в доме не хватало денег — это как-то сразу бросалось в глаза. Но что мне особенно не понравилось, так это отношение Скаулера к своей семье. Оно представляло собой как бы расширенный вариант его глупого поведения в клубе: самоуверенная снисходительность и зазнайство, доведенные до предела. Он говорил о своей жене и обращался с ней, словно она была слабоумная, надеясь, что и другие станут относиться к ней точно так же.

Бедная женщина попросту боялась его. С детьми он разговаривал в особой, издевательской манере: что бы ни было сказано или сделано ими, немедленно становилось предметом запутанного псевдонаучного спора, главной целью которого, казалось, было сбить их с толку и выставить дураками.

Я помню, как мальчик, которому было лет десять, нечаянно пролил стакан воды. Вместо того чтобы не обратить на это никакого внимания или назвать его растяпой, Скаулер завел длинный разговор о физических свойствах жидких тел. Он обращался как бы ко мне, но перемежал свою речь словами вроде "как Рою хорошо известно" или "как моему сыну неоднократно объясняли в школе" до тех пор, пока мальчик не разревелся, что, видимо, доставило Скаулеру большое удовольствие.

Я себя чувствовал очень неловко в этой обстановке и больше к нему не ходил. Вообще я начал избегать Скаулера, и, когда несколько месяцев спустя он перевелся из Лондона в один из провинциальных университетов, никто в клубе об этом не пожалел.

Я не видел Скаулера несколько лет, но время от времени слышал о нем. Он добился блестящих успехов в своей области и считался одним из ведущих физиков Англии.

Однажды — кажется, это было году в 37-м — Скаулер снова появился в клубе. Он не очень изменился ни внешне, ни внутренне, разве что казался еще более уверенным в том, что лучшая часть человечества — это аристократы-физики, а все остальное — просто сброд.

Он снова работал в Лондоне и остался ночевать в клубе, где я в то время жил постоянно.

Поздно вечером, когда все разошлись и мы с ним остались вдвоем, я поинтересовался, как его семья. При упоминании о семье его лицо сразу приняло суровое, я бы даже сказал — злое выражение.

— Если вы не возражаете, я бы предпочел не говорить на эту тему, — сказал он сухо.

Так как особенного желания настаивать у меня не было, я извинился и хотел было заговорить о чем-то другом, но он опередил меня.

— Ведь вы их всех видели как-то. Вам, наверное, уже тогда было ясно, чем все это закончится. Но я, ослепленный своей привязанностью к ним, не мог предвидеть…

И он пустился в дальнейший рассказ о своей неудавшейся семейной жизни. Через пять лет после того, как я видел его в последний раз, жена ушла от него. Очевидно, даже у самых робких и забитых существ есть предел терпения. Сына, которого он вопреки его желаниям послал в Кембридж изучать физику, исключили за неуспеваемость и пьянство. Он стал продавцом в магазине. Дочь, которая по замыслам отца должна была поступить на химический факультет Лондонского университета, вдруг в восемнадцать лет объявила о своем намерении выйти замуж за какого-то парня, совершенно, с точки зрения отца, неподходящего, и, не получив согласия на брак, бежала с ним.

Скаулер даже точно не мог сказать, где теперь находятся его сын и дочь.

Единственное, что представляло интерес во всей этой истории, было отношение самого Скаулера к случившемуся. Ему даже не приходило в голову, что он сам во всем виноват. Он просто считал, что ему умышленно заплатили за добро злом. Скаулер часто говорил: "Меня надули", и я постепенно понял, что он употребляет это выражение в том же смысле, как человек, которому нарочно всучили фальшивую монету. С точки зрения Скаулера, сам факт, что он выбрал эту женщину себе в жены и содержал ее, имел и воспитал детей, предоставлял ему не только права на них, но и обеспечивал полную, высчитанную с математической точностью, уверенность в том, что они должны любить его и беспрекословно слушаться. То, что они нарушили это уравнение, было не только оскорблением для него лично, но и прегрешением против какой-то общепризнанной истины, как если бы они неожиданно заявили, что дважды два есть пять.

Я слушал и молчал. Да и что я мог сказать? Затем Скаулер постепенно переключился на другую тему. Он заговорил о работе, пытаясь мне доказать, что во всей этой неприятной семейной истории была и своя положительная сторона. Став свободнее, он мог целиком посвятить себя науке. Скаулер дал мне понять, что фактически ушел от мира, закрывшись в своей лаборатории, и этот уход вполне себя оправдал. Бедняга пытался меня убедить, что лучше иметь дело с электронами, чем с живыми людьми. Ему нравилось думать, что физические явления обладают первозданной чистотой и непорочностью, качествами, которых так не хватает роду человеческому.

Все эти рассуждения показались мне просто детскими и наивными.

— Бросьте, Скаулер, — сказал я, — вы пытаетесь уверить себя и меня, что разница между человеком и неодушевленной материей состоит в том, что человек лжет, а материя нет. Человек может наплести бог знает что, а кирпич никогда этого не сделает. Но если уж на то пошло, то кирпичи не пишут стихов и не играют на скрипке. Неодушевленная материя, может быть, и честна кристально, но общество ее невероятно скучно, и в кабачок с ней не пойдешь. Приходится как-то расплачиваться за те преимущества, которые дает человеку интеллект.

— Возможно, — сказал Скаулер вяло. — Но мне думается, что часто приходится платить слишком уж дорого. А то уважение к человеческому интеллекту, которое испытывают многие люди, есть лишь продукт невежества. Вот вы упомянули, в частности, игру на скрипке. Но было бы совсем нетрудно, например, имея в распоряжении достаточно времени и денег, создать механического скрипача, который…

— Конечно, конечно, — согласился я. — Или, например, механического сочинителя сонетов. Но ведь они не могли бы мыслить самостоятельно и не испытывали бы никаких эмоций, не правда ли? Вы надеетесь, что можно создать машину, которая напишет нового Гамлета?

— Я не вижу в этом ничего невероятного. — Скаулер замолчал, затем, подумав, спросил:

— Вы играете в шашки?

— Играл когда-то.

— Как вы считаете, для этой игры нужен интеллект?

— Думаю, что да. До известной степени, конечно.

— Но до довольно-таки высокой степени, не правда ли?

— Требуется знание определенных правил, умение принимать решения и так далее.

— Безусловно. — Скаулер улыбнулся. — Но, несмотря на это, если вы как-нибудь вечерком заглянете ко мне в лабораторию, то сможете сыграть партию в шашки с машиной, над которой я сейчас работаю. И, если вы хотите, я готов поставить пять фунтов, что моя машина выиграет.

Он протянул мне руку.

— Только, пожалуйста, не говорите, что между игрой в шашки и сочинением Гамлета огромная разница. Мне это самому известно. Но дайте нам время. В конце концов, ведь у вашего возлюбленного "человеческого интеллекта" за плечами несколько тысяч лет развития, не так ли?


Примерно неделю спустя я зашел к Скаулеру. Это была первоклассная новая лаборатория, созданная специально для него.

Когда я ехал туда, то мысленно рисовал себе шашечную машину как нечто среднее между доспехами средневекового рыцаря и кассовым аппаратом — короче, в виде традиционного робота, угловатой стальной рукой передвигающего фигуры на доске.

Но то, что я увидел, никак не походило на робота. Это была комната, полная специального оборудования, отдаленно напоминающая небольшую электростанцию.

— Довольно громоздкое устройство, Скаулер, а я думал, что машина, играющая в шашки, может быть товарищем, с которым приятно проводить долгие зимние вечера. Но теперь вижу, что не всякий найдет для нее место в своем доме. Интересно, сколько все это стоит?

— Эта машина пока что стоила мне около пятидесяти тысяч фунтов, — ответил Скаулер. — Но она только в зачатке. На ее усовершенствование нужно потратить еще не менее ста тысяч.

Лично мне показалось, что игра в шашки за пятьдесят тысяч — слишком дорогое удовольствие, но я промолчал. Скаулер между тем продолжал рассказывать о машине.

Я не помню всего, что он мне наговорил. Это было очень сложно и запутанно, тем более, что Скаулер обожал говорить о технике так, что никто, кроме узкого специалиста, не смог бы разобраться, о чем идет речь. Но при этом он все время делал вид, будто собеседник понимает его с полуслова. В его объяснении было полно выражений вроде: "как вы, конечно, знаете", "как вы, несомненно, слыхали", и все это живо напомнило мне мой давний визит к Скаулеру и несчастного мальчугана, пролившего воду. Из всего объяснения я запомнил одно: машине надо было задать программу, то есть дать определенные указания, следуя которым, она рассматривала все возможные ходы и после ряда молниеносных математических вычислений выбирала наилучший вариант. Он также заметил — и мне это показалось весьма интересным, — что машину можно было с тем же успехом научить проигрывать. Но в данном случае в ее программу входило играть без промаха. Это означало, что, как бы я ни старался, рассчитывать мог только на ничью, а если бы случайно зевнул, то проиграл немедленно.

Скаулер начал объяснять в своей обычной холодной манере, но по мере того, как он рассказывал о скорости и безупречности производимых машиной вычислений, его облик менялся. Голос потеплел, в глазах вспыхнули огоньки, и весь он воодушевился, словно говорил о каком-то божестве.

Скаулер восхищался и как бы приглашал восхищаться вместе с ним этим высшим проявлением истины и красоты. Надо сказать, что в таком виде он мне нравился куда больше. Я по природе человек сдержанный и тем более не склонен приходить в восторг от математических вычислений, но мне нравятся увлеченные люди.

А затем внезапно настроение у него переменилось, и без всякой видимой причины он заговорил о своей семье и о том, как его обманули. Он говорил с такой горечью и злостью, что было просто неприятно слушать. Я пытался напомнить ему, что пришел к нему играть в шашки, но безуспешно.

Постепенно я понял, что эти два вопроса — совершенство и красота машины, с одной стороны, и недостатки и неприглядное поведение его жены и детей, с другой, были самым тесным образом связаны в его мозгу. Он постоянно противопоставлял их друг другу, и разница доставляла ему видимое удовольствие. Эта комната, полная разного оборудования, была идеальным плодом его идеального второго брака — брака с наукой.

Все это продолжалось добрых полчаса. Я уже подумывал о каком-нибудь предлоге, чтобы уйти, когда он резко прервал свою речь и предложил мне наконец сыграть с машиной.

Доска представляла собой освещенный щит, расположенный в передней части машины, а шашками были красные и белые лампочки. Непосредственно передо мной тоже была доска, но с кнопками в каждом квадрате. И когда я нажимал кнопку того квадрата, куда бы я поставил шашку, в соответствующем квадрате на щите зажигалась лампочка. Когда машина делал ход, что происходило почти мгновенно, зажигалась другая лампочка. Когда съедали шашку, лампочка, обозначавшая ее, гасла, а когда шашка становилась дамкой, загоралась ярче. Это было очень просто, но немножко непривычно, да к тому же я давно не играл в шашки. Поэтому в первые три партии я зевнул, и машина выиграла без всякого труда. После этих партий у меня возникло чувство растерянности, усугублявшееся еще и тем, что машина делала ходы с невероятной скоростью. Если я на минутку задумывался, мне казалось, что машина от нетерпения стучит ногой…

Я, как уже говорил, не очень-то подходящая аудитория для демонстрации всяких научных чудес. Я их просто воспринимаю как факт.

В данном случае, сыграв с машиной Скаулера несколько партий, я был готов признать, что она может играть в шашки, и с меня этого было достаточно. У меня не было никакого желания продолжать игру, так как личность моего "партнера" не представлялась мне особенно привлекательной. Помимо того что у него не хватало терпения, у него не было и того тонкого чутья, без которого игра в шашки теряет для меня всю прелесть. Но Скаулер явно наслаждался игрой и не переставал любовно расхваливать скорость, точность и ловкость своей машины. Он, однако, ни разу не отметил мои способности, так что я чувствовал себя так, как должен себя чувствовать футболист во время финальной встречи на чужом поле. Он настаивал, чтобы мы продолжали игру, и от скуки я решил проделать один опыт.

Я заметил, что, несмотря на то, что машина играла превосходно и улавливала малейшую мою ошибку, ее мастерство заключалось исключительно в умении быстро реагировать на любой ход. Она никогда не устраивала мне ловушек и не делала неожиданных ходов, так что я начал подозревать, что она не очень-то хорошо разбирается в самой игре и что ее легко можно сбить с толку чем-нибудь необычным.

Поэтому я начал делать не то чтобы неправильные ходы, а скорее бессмысленные, и хотя некоторые оказывались гибельными для меня, другие заставляли машину задумываться несколько дольше обычного.

Скаулер заметил это и тотчас пустился в длинное техническое объяснение, суть которого сводилась к тому, что машина не была виновата, а программа, заданная ей, рассчитана на обычную игру с разумным противником и не предусматривала никаких дурачеств. Ему явно не нравились мои фокусы, и он дал мне понять, что я веду себя не совсем по-джентльменски. Но теперь я сам уже увлекся и начал вести такую необычную игру, что машина, казалось, была в полной растерянности, она начала отдавать шашки одну за другой. Было совершенно очевидно, что я выиграл партию.

Скаулер прервал свое объяснение и теперь сидел рядом со мной, молча уставившись на освещенный щит. Лицо его выражало такую боль и растерянность, что я на минуту искренне пожалел, что затеял этот опыт. Но теперь уже не оставалось ничего другого, как продолжать. И я сделал последний решающий ход.

После этого хода наступила длительная пауза в игре. Видимо, машина долго соображала, что же ей делать дальше. А затем она смошенничала. Она, нисколько не стесняясь, просто взяла и передвинула свою шашку назад. Это было то трогательное, наивное мошенничество, которое можно было ожидать в аналогичных обстоятельствах только от маленького ребенка.

Кажется, я рассмеялся и сказал что-то вроде "послушай-ка" или "ну, ты не очень-то". А затем взглянул на Скаулера. Его лицо стало беловато-серым, и он смотрел на машину с таким ужасом, словно человек, на глазах у которого только что произошло убийство. Так он стоял несколько минут, затем, не сказав ни слова, повернулся и вышел. На меня он даже не взглянул.

Я подождал его несколько минут, потом спустился вниз. Он уже был в машине и собирался уезжать. Так как у меня не было ни малейшего желания оставаться в такой поздний час вдали от Лондона, я быстро вскочил в машину рядом с ним.

Минут десять мы ехали молча. Затем я сказал:

— Было очень интересно!

— Но она смошенничала!

— Да, но не очень-то ловко. Вы бы ее научили перевертывать доску с фигурами в подобных случаях.

Спустя милю Скаулер сказал устало:

— Это все объясняется очень просто, конечно!

— Конечно, просто. Она не хотела проигрывать!

— Задавая программу, — сказал Скаулер, как будто он и не слышал меня, — я запрещаю ей нарушать правила игры, а также проигрывать…

— Большинство из нас старается придерживаться такой программы.

— Но… но абсолютного запрета не может быть потому, что все зависит от числа, а машина оперирует числами лишь в определенных пределах, и всякое запрещение также не должно выходить за эти пределы. Поэтому, если машине приходится иметь дело с двумя неразрешимыми задачами, она работает до тех пор, пока ее возможности не иссякнут, а затем…

— Затем она пускается на хитрости?

— Нет, — сказал Скаулер угрюмо, — не обязательно.

— Но ведь проигрывать также запрещено?

— Видите ли, когда машина думает над ходом, она смотрит, какое получается число: четное или нечетное. Если четное, оно нарушает запрет обманывать. Если нечетное, то проигрывать. Вот и все.

Он помолчал немного, а затем проговорил почти с отчаянием:

— А что же ей еще остается делать? Ведь программу-то надо задать, и нет никакого способа ввести абсолютный запрет.

— Блюстители нравственности не раз сталкивались с подобными затруднениями, — сказал я. — Откровенно говоря, что мне больше всего понравилось в вашей машине, Скаулер, так это именно этот обман. В нем было что-то от первородного греха, что-то подлинно человеческое.

Скаулер долго молчал, потом вдруг тихо рассмеялся:

— Пожалуй, вы правы, — сказал он. — Мне не приходило в голову взглянуть на нее с этой стороны.

После того вечера я редко виделся со Скаулером, но один случай мне хорошо запомнился. Я как-то встретил его в ресторане, где он обедал с сыном и дочерью. Он познакомил меня с ними. Они мне очень понравились — весьма милые молодые люди. Да и сам Скаулер как-то изменился: подобрел что ли…

Перевела с английского М. Бирман


Ант Скаландис
Последний спринтер
(СССР)

Председатель Международного комитета по охране Зоны Тоннеля и член Всемирного Координационного Совета Игорь Волжин проснулся в своей постели от странной, совершенно неуместной качки, как на большом океанском лайнере. "Бред какой-то", — подумал Волжин, присел на кровати и настороженно прислушался. Все было тихо, только над головой слегка покачивалась люстра.

Он даже не сразу сообразил, куда можно обратиться. Сейсмической службы в этом штате не было, и Волжин нашел по справочнику телефон метеоцентра.

Да, это было землетрясение, да, совсем слабенькое (три балла в эпицентре, в двухстах километрах от Зоны), да, явление уникальное.

Волжин сидел, замерев на краю постели, и чувствовал, как покрывается холодным липким потом. Тоннель не был рассчитан на землетрясение даже в два балла, и то, что взрыва не произошло, можно было считать чудом. По правде говоря, чудом было уже то, что Тоннель простоял все эти три года. Подумать только! Целых три. И всего три.

Всего три года назад умер Уильям Рэймонд Дэммок, бывший владелец гигантских военных заводов концерна "Дэммок компани", и на принадлежащей ему богом забытой ферме обнаружили нечто настолько странное, что поначалу приняли за шутку. У Дэммока, увлекавшегося спортом, была там стометровая тартановая дорожка. Под крышей. И снаружи здание сильно смахивало на коровник. Местные так его и называли. И вот на следующий день после смерти владельца над входом в "коровник" появилась большая яркая вывеска: "Тоннель Уильяма Р. Дэммока", а рядом с воротами за небольшой дверцей в этаком как бы стенном шкафу пришедшие поглазеть на диво обнаружили магнитофон с записью и книгу под названием "Инструкция". Магнитофон включили, и зазвучал голос: "Я обращаюсь ко всему человечеству. Я выстроил этот тоннель в память о том, что я жил. Я — Уильям Рэймонд Дэммок — продавец смерти и самый богатый человек в мире. Вы думаете, что покончили с оружием навсегда. Но вы еще не покончили с "Дэммок компани". А я ненавижу вас и не хочу признать поражения.

Под этим тоннелем лежит значительная часть моего состояния в виде исторических, художественных и прочих ценностей общей суммой в восемнадцать миллиардов долларов. Но еще под этим тоннелем заложен ядерный заряд мощностью в двести пятьдесят мегатонн. И он взорвется, если кто-то из вас войдет в тоннель или попробует каким бы то ни было способом извлечь ценности. Но он никогда не взорвется сам по себе. Он будет вечным напоминанием о том, что я сильнее вас.

Но я не только сильнее — я еще и великодушнее. Я оставляю вам шанс. Мою бомбу может обезвредить человек, который пробежит по тоннелю не более чем за 8.20 секунды. Длина тоннеля — сто метров ровно. Инструкция прилагается".

А в прилагаемой инструкции (это был том страниц на четыреста) Дэммок помимо указаний, как отключить взрыватель и чего при этом делать не стоит, изложил еще и причины, приведшие его к столь оригинальной форме мести.

Дэммок любил большой спорт, спорт высших достижений. В юности занимался легкой атлетикой, выступал за сборную университета, а под старость стал рьяным болельщиком и полюбившимся ему спортсменам оказывал порой значительную материальную помощь. Но за годы жизни Дэммока слишком много в мире переменилось. Совсем другие ветры дули теперь и над стадионами.

Всемирный Комитет Здоровья (ВКЗ) большинством голосов принял закон о запрещении профессионального спорта. Причем под профессионалами имелись в виду не только те, кто на занятиях спортом сколачивал состояние, но и те, для кого спортивный результат стал целью всей жизни. Ни статус профессионала, как его понимали раньше, ни размер денежного вознаграждения не имели значения для ВКЗ — для ВКЗ имело значение только здоровье. А здоровье в XXI веке ценилось превыше всего. И было доказано, что все спортивные рекорды последних лет являются не результатом использования скрытых возможностей человека, как было раньше, а результатом крайне вредной для здоровья искусственной стимуляции развития отдельных органов и систем. Во всех видах спорта, где фиксируются рекорды, человек уже вышел на предел. Но пошел дальше — в запретную с точки зрения здоровья зону. И самое страшное было то, что "запредельные" методы тренировки стали применяться не только теми, кто работал на рекорд, но и всеми спортсменами вообще. Они вошли в привычку, а в пылу состязания изобретались все новые, все более варварские способы "достройки" человеческого организма. И "достройка" не развивала человека, как пытались убедить мир и самих себя апологеты старого спорта, а уродовала его. Вот почему настал момент, когда решили с этим покончить.

Методики тренировок были в корне пересмотрены. Введение стимулирующих препаратов полностью запрещено под страхом пожизненной дисквалификации. Максимальный объем спортивных занятий ограничен пятнадцатью часами в неделю, а для детей до двенадцати лет — девятью. Всех спортсменов обязали учиться и осваивать неспортивные профессии, даже в тех случаях, когда они собирались стать тренерами. Виды спорта, связанные с проявлением агрессивного начала (борьба, бокс, фехтование, американский футбол), были запрещены вовсе. Также попала в черный список тяжелая атлетика — как вид спорта, приводящий к наиболее серьезным изменениям в организме. В гимнастике, фигурном катании, синхронном плавании, фристайле доминировало теперь эстетическое начало, а в технику элементов были введены ограничения. С отменой рекордов ушли в прошлое соревнования по легкой атлетике, плаванию, конькобежному, лыжному, велосипедному спорту. Все эти виды стали только спортивно-оздоровительными, но от этого не сделались менее популярными в массах. А спорт мастеров, большой спорт, спорт зрелищный вступил в эпоху игровых видов. Четыре олимпиады, состоявшиеся после принятия закона о спорте, прошли с огромным успехом, и на каждой устанавливались рекорды: по числу участников, по числу зрителей и по числу игр, включенных в программу — ведь фантазия человеческая неисчерпаема.

Новый спорт совершал триумфальное шествие по планете. Но оставался еще и спорт старый, у которого нашлись свои могущественные сторонники. Одним из них и был Дэммок. Оставшись не у дел, лишенный заводов, он все силы, влияние и добрую часть капитала употребил на то, чтобы в обход закона добиться особого разрешения для нескольких частных фирм содержать спортивные клубы старого образца. В этих клубах проводились турниры по всем видам спорта, вплоть до женского бокса и кетча, и устанавливались новые, абсолютно фантастические рекорды. Какими средствами — никто не спрашивал: в клубах Дэммока цель оправдывала средства. Конечно, между клубами и ВКЗ шла постоянная необъявленная война, и ко времени, когда умер Дэммок, в Старом Свете уже не было профессиональных спортклубов, а все клубы Нового Света объединились в один большой спортивный центр в Хьюстоне. Но и там становилось все меньше спортсменов экстра-класса, даже в таких традиционно американских видах, как легкая атлетика, плавание, бокс.

Дэммок видел, к чему идет дело, и не мог простить нанесенную ему обиду. И изобрел оригинальную месть. Избавление планеты от последней чудовищной бомбы он поручил спринтеру, которого не было среди людей, но который, безусловно, мог бы быть, пойди человечество и дальше по пути достижения спортивных результатов любыми средствами. 8.20 — это был очень тонко рассчитанный результат: недостижимый, но почти. Ни один из живущих спринтеров-профессионалов не рискнул бы его гарантировать, но в принципе, теоретически, при исключительном стечении обстоятельств кто-то из них может и был способен на такой результат. Дэммок хотел показать людям, как много они потеряли, отказавшись от старого спорта. Это было глупо и мелко. Как если бы Моська тяпнула за ногу Слона. Ведь Дэммок не был, как хвастался, сильнее человечества. Он был именно Моськой, вот только тяпнуть эта Моська могла пребольно.

На Земле еще ни разу не взрывали бомбу в двести пятьдесят мегатонн, и теперь, после всеобщего и полного разоружения, когда новое поколение уже не знало, что такое угроза войны, было бы особенно обидно оставить на теле планеты такую страшную рану.

Меры были приняты незамедлительно. Не прошло и десяти часов после первого звонка в службу безопасности штата, как ферма была оцеплена, все дороги к ней перекрыты, а шеф Интернациональной службы безопасности и председатель Всемирного комитета по контролю лично прибыли на место. В ходе расследования было установлено, что да, действительно, на подземных заводах Дэммока было получено и не оприходовано какое-то количество плутония, однако выяснить, сколько, а также кто и когда транспортировал груз на ферму и устанавливал всю автоматику в Тоннеле, не удалось. Все, кто мог иметь к этому хоть малейшее отношение, оказались мертвы, причем убиты "специалистами", как правило гастролерами из Европы, а заказчик был все время один — Дэммок. Завершающей список жертвой стал человек (труп его нашли на ферме), который, очевидно, и осуществил последние приготовления к зловещему спектаклю: вывеска, магнитофон, инструкция.

Так появилась Зона Тоннеля — круг со стокилометровым радиусом, образованный двумя рядами колючей проволоки, и через каждые двести метров — вышки, локаторы, и ни единой живой души внутри. Только раз в полгода в Зону приезжала экспертная комиссия во главе с крупнейшим специалистом по ядерному оружию бывшим генералом Джонатаном Брайтом. Члены комиссии оценивали состояние Тоннеля, дискутировали о возможных методах отключения автоматики, предлагали новые системы охраны, обсуждали планы дальнейших действий. И на каждом заседании вновь и вновь поднимался уже набивший оскомину вопрос: взрывать Тоннель или ждать, пока созреет решение? Были и еще вопросы. Честно ли оценил Дэммок спрятанные ценности и есть ли вообще ценности под Тоннелем? Что, если это просто злая шутка? А директор Международного института кибернетики Себастьян Диего Корвадес предположил, что шутка даже и не злая, потому что под Тоннелем и бомбы-то никакой нет. Но даже это невозможно было проверить, так как не найдено было пока методов зондирования, не предусмотренных Инструкцией. Проблема оставалась проблемой, и на данный момент был только один выход — выход, подсказанный Дэммоком. Однако никто к этому серьезно не относился, никто не верил в возможности спортсменов, а Корвадес так прямо и заявлял, что чем пускать по Тоннелю спринтера, уж лучше попробовать один из способов отключения автоматики: вероятность успеха та же, а жизнью человеческой рисковать не придется.

А меж тем Тоннель Дэммока не был застрахован от всевозможных случайностей. Он был чем-то вроде бочки с порохом, которую используют в качестве пепельницы, чем-то вроде дамоклова меча, висящего, как известно, на конском волосе. Странное созвучие этих двух имен привело к тому, что Тоннель частенько называли Дамокловым, и только потом уже вспомнили, что пресловутый меч был подвешен не Дамоклом, а над Дамоклом и сделал это сиракузский царь Дионисий, гораздо больше похожий на Дэммока, но уже не по звучанию, а по сути.

И вот случилось. И, как всегда, совсем не то, чего больше всего ожидали. И это было серьезно. Землетрясение произошло накануне очередного выезда экспертной комиссии в Зону, и в эту ночь все находились здесь, в отеле при Комитете по охране Зоны Тоннеля.

Волжину вдруг почудилось, что он сидит на бомбе, а под рукой — пружина взрывателя и стоит только шелохнуться, как двести пятьдесят мегатонн ядерного заряда поднимут в воздух миллионы тонн земли. Он с трудом заставил себя протянуть руку к видеофону и набрать номер Джонатана Брайта. Брайт не спал. Он был в пиджаке и при галстуке. То ли еще не ложился, то ли уже успел собраться. Второе было вполне возможно: Брайт — старый армейский волк — одеваться привык молниеносно.

— Что будем делать, Джонни? — спросил Волжин.

— Ты имеешь в виду Тоннель?

Это был главный недостаток Брайта: он всегда задавал много лишних вопросов.

— Нет, я имею в виду бильярдную партию, которую мы с тобой не доиграли вчера.

Брайт не отреагировал.

— Слушай, — сказал он, — как думаешь, будут еще толчки?

— Видишь ли, землетрясение в Зоне Тоннеля — это событие с почти нулевой вероятностью, следовательно, повторение его еще менее вероятно. С другой стороны, если случилось одно событие с нулевой вероятностью, может произойти и второе.

Брайт обдумал услышанное и произнес:

— А тебе не кажется, что логика — довольно мерзкая штука?

— Тоннель — мерзкая штука, а не логика. Так что будем делать?

— Звонить в Хьюстон.

— Значит, и ты так считаешь?

— Да, — сказал Брайт. — Выбора у нас нет.

И экран погас.

"Черт возьми, — подумал Волжин, — а я ведь так и не удосужился посмотреть ту запись. Перезвонить Брайту? Нет, лучше я позвоню в свое отделение комитета".

На экране появилась Анна Трейси, миловидная блондинка из Ливерпуля. Этой своей секретарше Волжин особенно симпатизировал, и сейчас невозмутимый вид Анны, мирно вязавшей при свете настольной лампы, как-то сразу успокоил его, все страхи показались далекими и нереальными.

— Анна, — сказал Волжин, — будьте добры, разыщите мне кассету с разговором Брайта и Боба Джонсона и дайте ее, пожалуйста, на мой канал.

Пока экран тихо мерцал в ожидании передачи, Волжин вспомнил, как Брайт, дико возмущаясь и не выбирая выражений, рассказывал о встрече с великим спринтером Бобом Джонсоном. Рассказ получился яркий, и Волжину его вполне хватило тогда, но теперь было интересно посмотреть на Джонсона повнимательней.

Мелькнула надпись "Внимание", потом дата, время и номер записи, названия не последовало — это была служебная пленка.

Джонсон вошел развязной походкой, закрыл дверь ногой и небрежно бросил:

— Salud, camarada!

Он был родом из Пуэрто-Рико и в детстве больше говорил на испанском, чем на английском. А camarada — это потому, что работников интерслужб, интеркомитетов и интеркомиссий часто в шутку называли интербригадовцами.

Брайт отреагировал спокойно.

— Добрый день, Боб, — сказал он. — Сигару? Виски?

— Я — спортсмен, — с достоинством заявил Джонсон.

Усевшись в кресло, он пододвинул к себе стул и водрузил на него ноги, повернув к объективу рифленые подошвы своих громадных кроссовок.

Брайт посмотрел на него грустно и спросил:

— Вы сумеете нам помочь, Боб?

— Запросто.

— Вы абсолютно уверены в этом?

— Ну, стопроцентную гарантию вы просите у господа бога, а я вам обещаю девяносто девять против одного. Вас устроит?

— А на один процент вы все-таки не уверены в себе?

— В себе я уверен на все сто. На один процент я не уверен в обстоятельствах. Всякое может случиться. Ну там, землетрясение, наводнение, метеоритный дождь, в конце концов. Понятно вам?

— "Джонсон шутил тогда, — подумал Волжин, — а землетрясение произошло на самом деле".

— Ну, отсутствие метеоритов мы уж вам как-нибудь обеспечим, — сказал Брайт. — И все же. Почему вы так уверены в себе, Боб? У вас же лучший результат 9.52, то есть 8.52 с ходу, а Инструкция требует 8.20.

— Знаете, Брайт, с вашими дилетантскими познаниями в спорте лучше не рассуждать о таких вещах. Спасибо еще, что вы не забыли про стартовый разгон и вычли секунду, — другие и этого не делают, — но очень многого вы не учитываете. Во-первых, у меня разница между результатами с места и с ходу 1.10–1.15. Во-вторых, существует масса методов улучшения результата, а у нас, у профессионалов, есть неписаный закон: никогда не нарушать враз больше одного, ну, максимум двух правил ИААФ. Что такое ИААФ вы еще помните? Или никогда не знали про Международную федерацию легкой атлетики? Так что все мои рекорды сделаны либо на "пружинных шипах", либо на экспресс-допинге, либо на "толкающей дорожке". Но ведь эффекты суммируются, если все применять одновременно. Потом, есть средства, работающие вообще только один раз. К примеру, дислимитер Вайнека. Он, правда, рассчитан на стайеров, но и для нашего брата спринтера дает кое-что. Однако на психику эта мерзость влияет необратимо. Есть штуки еще страшнее. Состав нью-спид, например, от которого через двадцать часов мышцы теряют эластичность раз и навсегда. Его применяли нечасто. Первый раз по недомыслию, а потом уже по расчету: всегда ведь находились сволочи, которые за результат готовы были загубить человека, а результаты нью-спид давал, и результаты шикарные. Наконец, есть ряд мощных средств, влияние которых на организм вообще не изучено, их испытывали только на лошадях, и лошади, надо сказать, переносили по-разному… Да, есть еще анизотропный бег Овчарникова-Вайнека. Оказалось, впрочем, что я к нему не способен, но престарелый Джек Фаст — тот самый, помните? — так старательно обучал меня, что я при всей природной бездарности освоил так называемый финишный нырок. Его я тоже пока не применял — значит, и это у меня в запасе.

Брайт был просто огорошен таким обилием информации.

Это теперь, спустя три года, он знал назубок все допинги, все самые современные технические средства и мог даже спросонья назвать не задумываясь десять лучших спринтеров мира всех времен, а тогда у него голова пошла кругом и представилось вдруг, что этот парень без труда покроет стометровку секунд за пять. Так он рассказывал Волжину о своем впечатлении.

— И сколько вы хотите получить? — спросил Брайт.

— Девять миллиардов долларов.

— Сколько?! — Бывший генерал буквально открыл от удивления рот.

— Я прошу немного, — пояснил Джонсон. — Это лишь пятьдесят процентов от общей суммы. Другой бы запросил девяносто или все сто. Ведь ценности извлекаю я, вы мне только ассистируете. К тому же я ликвидирую опасность. А во сколько вам обходится охрана? А?

Похоже было, что Брайт пропустил все это мимо ушей. Девять миллиардов подействовали на него как ушат холодной воды. Тут-то он, видно, и решил, что Джонсон просто хвастун.

— Нет, — сказал Брайт, — на такие условия мы не согласны.

— А на другие условия не согласен я. — Боб поднялся. — Имейте в виду, Брайт, я проживу без вас, а вы без меня вряд ли. Вы не найдете другого спринтера. Другого спринтера просто нет. Ни в России, ни в Германии, ни в Китае. Я — последний спринтер уходящего мира.

Потом он ослепительно улыбнулся белозубым ртом, словно вдруг из темноты сверкнула лампа-вспышка, и добавил с восхитительной небрежностью:

— Salud, camarada! Нужен буду — звоните.

"Да, — подумал Волжин, — не очень-то серьезно отнесся Брайт к "последнему спринтеру уходящего мира". Но Джонсон, кажется, не из обидчивых. Джонсону нужны деньги. Интересно зачем? "Зачем вам, Киса, деньги?" — вспомнил Волжин Остапа Бендера. — Действительно, дурацкий вопрос. Ну ладно. Мы заплатим Джонсону — Джонсон спасет ценности. Или погибнет. Ясно одно: он не жулик. Самоубийца, маньяк, Герострат новый, но не жулик. А вот если под Тоннелем не окажется ценностей, или не окажется бомбы, или, наконец, ничего не окажется — как тогда расплачиваться?"

На этот счет существовало много разных мнений, но теперь, когда великий спринтер был уже в пути, Волжин почему-то не сомневался, что меньше, чем девятью миллиардами, не отделаться, да к тому же скорей всего придется платить вперед.


— Мистер Волжин, можно вопрос?

Спрашивал молоденький сержант из охраны. Он в составе группы из пяти человек согласно предписанию сопровождал экспертную комиссию к Дамоклову Тоннелю.

— Спрашивайте, — сказал Волжин.

— Почему никто не нашел стопроцентного технического решения? Почему вы пошли на поводу у Дэммока и хотите угробить Боба? — выпалил сержант.

Волжин смерил его долгим взглядом, потом ответил просто и спокойно:

— Да потому, что стопроцентного технического решения просто не существует. А вы, сержант, знаете такое?

— Сколько угодно.

Разговор становился забавным. Волжин любил такую игру: предложить какое-нибудь новое решение проблемы Дэммока, а потом детально, со вкусом раскритиковать его.

— Например? — поинтересовался Волжин.

— Ну хотя бы телескопическую стрелу из пластика с манипуляторами на конце.

— Э, сержант, вы меня разочаровываете. Вы Инструкцию-то читали?

— Я ее не осилил целиком, — честно признался тот.

— И напрасно. Ваша стрела предусмотрена там дважды: во-первых, по дорожке надо стучать, имитируя удары ног, — значит, уже не просто стрела; во-вторых, как только посторонний предмет углубится в Тоннель на двадцать метров, двери должны закрыться.

— Ну хорошо, — сказал неунывающий сержант, — а дрессированная обезьяна?

— А почему, собственно, обезьяна? Вы что, считаете, она быстрее человека бегает?

— Нет, но она может провести операцию отключения, а к пульту ее доставят ну, скажем, на гепарде.

— Тогда не проще ли человека на коне? Такая идея была, сержант. Но в Инструкции есть и это. У коня и гепарда шаги не те. Дэммок перебрал целый зверинец: собак, страусов, тигров, черт знает кого. Вы себе представить не можете, что предусмотрел Дэммок. Там есть такие варианты, до которых никто бы и не додумался, не прочти мы Инструкцию. Например, реактивный двигатель на теле человека или пропеллер, приводимый в движение пружиной, — автоматика сработает и на выхлопные газы и просто на воздушные потоки. Другие двигатели без металла невозможны, а металл исключается с самого начала. Так что вот. А вы, сержант, какую-то обезьяну предлагаете. Смешно. Ценности спасет Джонсон.

— Простите, мистер Волжин, я в это не верю. Джонсон погибнет, и все вы это знаете. Вы же бежите из Зоны.

— Вы не правы, сержант. Я верю в Джонсона, но не исключаю трагического исхода. Понимаете разницу? Помочь Джонсону не сможет никто. К чему же лишние жертвы? А вообще-то Джонсон способен выбежать из восьми секунд.

— Нет, — упрямо сказал сержант. — Никакие допинги не скомпенсируют тех сложностей, с которыми он столкнется, а сложностей окажется больше, чем вы ожидаете.

Волжин не ответил. В словах сержанта была доля истины. И стало страшно.


Боб Джонсон сидел в шезлонге, завернувшись в одеяло, хотя день был теплый, и вытянув свои непомерно длинные ноги с надетыми на них барокамерами. От барокамер тянулись шланги к насосу, а от насоса — длинный провод к вертолету. Во рту Боб держал загубник с трубкой, как у аквалангиста, и дышал смесью из баллона. Рядом, сосредоточенно глядя на секундомер, стоял рыжий и зеленоглазый Оливер Прентис — тренер-массажист великого спринтера. По другую сторону шезлонга колдовал над чемоданчиком с пузырьками коротенький полный негр, до того черный на фоне своего белого халата, что казался чернее Джонсона.

— Ввожу экспресс-допинг, — объявил он.

— Вводи, — сказал Прентис.

Джонсон выпростал из-под одеяла правую руку для укола, вытащил левой загубник, сказал: "Хватит!" — и поднял глаза на подошедшего Волжина.

— О, привет, Игорь! — улыбнулся он.

— Привет, Боб. Что это у тебя на ногах?

— Локальное отрицательное давление, — солидно ответил Джонсон.

— Да нет, Боб, это я и сам вижу, я про шипы.

— Не "Адидас", не "Пума" и не "Кимры". — Джонсон улыбнулся. — Спецзаказ. Верх — из синтетического Пуха (тончайшая ярко-желтая оболочка плотно облегала ступни Джонсона), а низ — руберит с пружинными шипами из пластика. (Подошва была черной, неожиданно толстой и в передней части утыкана острыми красными шипами.) Руберит гасит механические воздействия, — пояснил Боб. — В общем, когда я бегу, у меня такое ощущение, будто на ногах ничего нет, а прямо из подошвы растут эти гвоздики.

Джонсон вынул из кармана жевательную резинку и, развернув, положил яркий кубик в рот.

— Тоже с допингом? — спросил Волжин.

— Нет. Просто привычка.

— Ввожу общий стимулятор, — сообщил коротышка.

— Вводи, — сказал Джонсон.

Стоявшая рядом молодая и красивая Эльза Гудинес, председатель комиссии по делам спорта при ВКЗ, поморщилась, глядя на шприц с допингом, и Волжин подумал, что ее присутствие здесь как-то неуместно.

— Buenas dias, signora, — сказал он. — Какими судьбами?

— Как полномочный представитель Всемирного Комитета Здоровья, я должна быть свидетелем этого самого чудовищного за последние годы нарушения закона, — с достоинством произнесла Эльза. — Или вы думаете, что после сегодняшнего дня наш Комитет будет смотреть сквозь пальцы на все проделки "профи"? Нет, сеньор Волжин! Я знаю, вам всегда не хватало твердости в отношении к ним, но сегодня их песенка спета. "Профи" уже не выйдут из-под контроля ВКЗ. Кстати, вы слышали, что Центр спорта в Хьюстоне скоро будет закрыт?

— Да? Вы думаете, вам это удастся?

— Можете считать, что нам это уже удалось. Решается вопрос о принятии нового закона о спорте. Более строгого. Профессиональный спорт будет запрещен для всех. Вы понимаете, для всех. Не только для организаций, но и для частных лиц.

— Вы страшная женщина, сеньора Эльза. Вы подумали, как нам будет грустно без Спортивного Центра в Хьюстоне?

— Разминка! — послышался голос Прентиса.

— Нет, — возразил Джонсон, лениво двигая челюстями, — сегодня не так. Еще две минуты сижу.

Прентис уже привык к таким поправкам. Конечно, Бобу виднее, он давно сам себе тренер, а Прентис, по сути, его ассистент.

— Игорь, — предложил Боб. — Поиграем, как вчера?

— Давай.

— Монтгомери, — сказал Боб.

— Сальников, — ответил Волжин.

Эту игру они придумали накануне, когда встретились в Комитете по охране Зоны Тоннеля и почти сразу нашли общий язык. Выяснилось, что Боб говорит по-русски. ("Мечтал работать разведчиком и выучил, а теперь разведчики никому не нужны, зато русский очень кстати".) А уже разговорившись, они поняли, что оба знают и любят спорт, и поклоняются одним и тем же кумирам, и их кумирами были не отчаянные "профи" последних лет, чьи рекорды создавала варварская спортивная наука, а те настоящие герои спорта, которые еще не знали тонкого научного расчета и транжирили свое здоровье на удивление нерационально, но за победу дрались как звери.

Волжин был мальчишкой, а Джонсон даже не родился, когда их кумиры заканчивали свой спортивный путь, но воспоминания детства — самые яркие, и Волжин помнил и переполненные трибуны Лужников в дни соревнований, и тренировки знаменитых легкоатлетов, на которые он бегал поглазеть, имея такую возможность; а Джонсон, пятнадцати лет попав в Хьюстон, мог целыми часами просиживать в Музее Спортивной славы, просматривая старые записи олимпиад и крупных чемпионатов, и старый спорт он знал не хуже Волжина, даже лучше, потому что он знал его еще и изнутри.

И вот Боб заявил, что США — первая спортивная держава мира. Волжин не согласился. И началось. Они стали бросаться громкими именами, загоняя порой друг друга в тупик, — ведь в некоторых видах спорта СССР и США не были равны, и тогда, если называлось неравнозначное имя, один из них призадумывался и говорил: "Нет, не то. Этот раунд я выиграл".

— Джо Луис, — предлагал Боб.

— Лемешев, — отвечал Игорь.

— Не то. Кассиус Клей.

— Горстков, — отвечал Игорь.

— Не то! Джо Фрэзер.

— Лагутин. Ну ладно, Боб, этот раунд ты выиграл.

От мрачной группы экспертов отделился Альвар Густафссон, тоже член Всемирного Координационного Совета, и, подойдя к Волжину, сказал:

— Бьёрн Борг.

Волжин задумался, и Джонсон опередил его:

— Джон Макинрой.

— Чесноков, — вспомнил наконец Волжин.

— Не то! — в один голос откликнулись Джонсон и Густафссон. "Ну, держись, великий спринтер!" — подумал Волжин и объявил:

— Вячеслав Веденин.

— Томас Вассберг, — незамедлительно отозвался Густафссон.

А Джонсон скромно заметил:

— Пропускаю.

— Густафссон, — сказал Густафссон.

— Это ты, что ли? — улыбнулся Волжин.

— Нет, Томас Густафссон, олимпийский чемпион.

— Хайден! — радостно закричал Боб. — Эрик Хайден!

— Евгений Куликов, — спокойно ответил Волжин. — Если угодно, Игорь Малков.

Вдруг Джонсон поднялся. Откинув одеяло, встряхнул расслабленными мышцами. Прентис показал ему секундомер и, щелкнув кнопочкой, убрал в карман. И Джонсон медленно пошел к дорожке, переступая длинными, как у страуса, ногами, под лоснящейся черной кожей которых красиво перекатывались натренированные мышцы, и остановился возле белой линии старта, проведенной ровно в шестнадцати ярдах (таков был его разбег) от входа в Тоннель.

Все стояли и молча смотрели, как разминается великий спринтер. Потом он снова сел в шезлонг, накрылся одеялом, и Прентис с коротышкой принялись яростно растирать его ноги, выдавливая на черную кожу белые червячки пасты из голубого тюбика. В воздухе разлился резкий и пряный запах.

Снова подошел Густафссон.

— Ингемар Стенмарк, — сказал он.

— Братья Маре, — откликнулся Боб.

— Жиров, — сказал Волжин и добавил: — Вот что, пора переходить к легкой атлетике. Брумель.

— Шёберг, — вставил Густафссон.

— Дюмас, — сказал Боб.

— Не то, — ответил Волжин обоим.

— Ладно, — прищурился Боб. — Бимон.

— Санеев.

— Ортер.

— Седых.

— Эшфорд.

— Кондратьева.

— Льюис.

— Борзов.

— Оуэнс, Мактир, Хайнс, Смит, Кэлвин Смит, Лэттни, Кинг, Флойд, Сэнфорд, Уильямс, Риддик…

— Остановись, Боб, — сказал Прентис. — Пора.

Джонсон, даже не приподнявшись, вяло протянул длинную черную руку с тонкими пальцами, и присутствующие все по очереди пожали ее. Одни молча, другие — тихо, сдержанно пожелали удачи.

— Ни пуха, — сказал Волжин по-русски, задержав в своей руке ладонь Боба.

— К чёрту, — проговорил тот, с усилием растянув губы в улыбке.

А когда они поднялись в небо и, прильнув к иллюминатору, Волжин смотрел вниз, на маленькую черную точку на краю красной тартановой полосы, его вдруг охватило сильное чувство, близкое к экзальтации. Уже само то, что Джонсон вышел один на один с Тоннелем, казалось Волжину победой добра над злом. Но он переживал, переживал ужасно, и не столько за успех дела, сколько за самого Джонсона, словно тот вдруг стал для него родным.

А накануне, встретившись в комитете, они не сразу стали мирно перебрасываться именами спортивных звезд, сначала они чуть не поругались. Волжин еле сдерживал себя, глядя, как мальчишка Бобби Джонсон откровенно издевается над почтенными членами экспертной комиссии и Всемирного Координационного Совета. Бравируя знанием русского — среди прибывших никто не знал его так, как Джонсон, — он отпускал грубые шуточки и так мерзко подмигивал при этом Волжину, что тот готов был отхлестать Боба по щекам, но… Он понимал не хуже других, что Джонсона можно спугнуть. И тогда будет просто огромная воронка, и тучи радиоактивной пыли, и целые колонны техники, и отряды дезактиваторов в оранжевых комбинезонах. Или — и этого хотелось едва ли не еще меньше — снова ожидание неизвестно чего и проклятая работа в Комитете по охране Зоны Тоннеля.


На безопасном расстоянии от Зоны, посреди поля, куда сели вертолеты, уже была готова палатка, и в ней — два экрана, на одном из которых — Джонсон.

Вот он встал, отбросил одеяло, попрыгал, не замечая, видимо, что прыгает прямо на одеяле, прокалывая его шипами, и все увидели, как буквально надулись его мускулы. Он постоял, покачался на носках, поднимая и опуская руки, а потом раздался громкий голос: "На старт!" — и в палатке воцарилась тишина. Джонсон устраивался на колодках неторопливо, привычно выбрасывая вверх ноги, встряхивая ими, тщательно выбирая точку опоры для каждой ступни, аккуратно переставляя пальцы рук, словно подыскивая на тартане место, которое приятнее всего на ощупь. Потом он замер и, только раз взглянув в черноту Тоннеля, отделенную от него всего шестнадцатью ярдами, опустил голову и как бы обмяк в ожидании второй команды.

— Внимание! — прокричал магнитофон, и люди в палатке перестали дышать.

Волжин заметил, как от выступившего пота заблестел лоб у Брайта, как главный эксперт по автоматике Тохиро Мацуоки нервно поправляет очки, то сбивая их с носа, то возвращая на место, как Густафссон яростно трет подбородок, словно ищет на нем пропавшую бороду. Никто не понял, сколько прошло секунд, когда наконец грохнул выстрел и Джонсон рванулся. При первом же шаге по Тоннелю по всей его длине вспыхнул свет, а в глубине заработала телекамера, и на параллельном экране можно было видеть не удаляющегося, а приближающегося Джонсона. Потом удаляющийся Джонсон пропал (это закрылись двери) и появился вновь (это включилась камера на внутренней стороне дверей). Джонсон бежал, и зрелище было завораживающим: Волжин даже не представлял себе, что всего какая-то секунда разницы от обычных результатов спринтеров прошлых лет дает такой потрясающий зрительный эффект. Черные ноги Джонсона мелькали, как у хорошего рысака, от них рябило в глазах.

А потом он вдруг оступился и чуть не упал.

Волжин зажмурился. Густафссон вскрикнул, словно его ударили. Мацуоки уронил очки и мучительно щурился, глядя на экран. У Брайта воротничок рубашки промок насквозь. Эльза Гудинес упала в обморок.

А Джонсон снова бежал как ни в чем не бывало, Джонсон летел, Джонсон молотил по тартану красивыми, мощными, стройными, ногами. И даже казалось, что он ускоряется, стремительно и неуклонно. А что он сделал на финише, никто не понял. Наверно, это и был тот самый финишный нырок Джека Фаста, потому что больше всего это напоминало плохо склеенный фильм с пропущенными в середине кадрами, и на только что бешено мелькавшем табло секундомера вдруг замерли цифры: 8.18.

А когда Джонсон уже отключал автоматику в полном соответствии с Инструкцией Дэммока, люди в палатке все еще стояли, не в силах ни тронуться с места, ни даже произнести хоть слово. Густафссон прослезился. Огромный рыжеусый Густафссон вытирал рукавом слезы. А маленький Тохиро Мацуоки вздрогнул и, задвигавшись первым, принялся искать в траве очки. И только тут все заметили, что очаровательная Эльза Гудинес лежит без сознания, разбросав в стороны руки.


Видеофон в кабинете Волжина не смолкал ни на минуту. Комитет по охране Зоны Тоннеля был временно превращен в комитет по ее ликвидации и реализации ценностей, так что работы у председателя хватало. Но звонили почему-то все время не по работе. Сначала позвонила дочка. Раскрасневшаяся после тенниса, она была одета в белую маечку и короткую юбчонку и все еще держала в руках ракетку.

— Папахен! — закричала она. — Сегодня Джонсон обедает у нас! Ты слышишь меня? Когда мы были вчера в отеле, я его позвала, и он сразу согласился. А ты уже уехал тогда.

— Ты матери-то сказала? — спросил Волжин.

— Да. Слушай, папахен, Джонсон рассказал мне, для чего ему девять миллиардов. Он собирается создать по примеру Хьюстона спортивные центры во всем мире. Оказывается, он возглавлял подпольное движение "Спортсмены мира — за идеалы спорта", а теперь движение станет легальным. Ты представляешь, папахен, какую поддержку получит Джонсон по всей планете после своего подвига?!

Как раз что-то подобное Волжин и представлял себе.

— Постой, Галка, — сказал он дочери. — Ты это серьезно?

— Ну, — растерялась немного дочка, — если он мне серьезно говорил…

— Хорошо, — перебил Волжин. Мыслями он был уже далеко. — Я тебе сам потом позвоню.

"Надо связаться с Клодом Дюкерком", — подумал он.

Клод Дюкерк был председателем Международного комитета по контролю. Но позвонить не удалось. Видеофон снова просигналил, и на экране появилась Эльза Гудинес.

— Сеньор Волжин, доброе утро. Поздравьте нас. На сегодняшнем заседании Совета проект директивы ВКЗ о полном запрещении профессионального спорта приобретет силу международного закона. — Она всегда любила говорить напыщенно. — Я уже знаю мнение большинства членов Совета. Так что отныне ни один миллионер не сможет финансировать спортивные клубы старого образца.

"А миллиардер?" — чуть было не спросил Волжин и вдруг почувствовал, что у него перехватило дыхание.

— Простите, сеньора, — сказал он, — мне что-то нехорошо. Я перезвоню вам попозже.

— Нехорошо — это по моей части! — Эльза была весьма игриво настроена.

— Простите, сеньора, но мне кажется, это не совсем тот случай.

И Волжин отключился. Некоторое время он сидел, пытаясь собраться с мыслями и тупо глядя в серое стекло, а потом под аккомпанемент звонка на экране появилось лицо жены. Она интересовалась, как принимать Джонсона, кого звать еще, пускать ли журналистов, жаловалась на нехватку времени и спрашивала, не боится ли он за Галку — не слишком ли она увлекается этим сомнительным героем.

Волжин отвечал невпопад, а под конец уже традиционно извинился и пообещал перезвонить сам.

Следующим был Брайт.

— Старик! — заговорил он. — Слушай, что я тебе расскажу. Ты обалдеешь. Ты, наверно, думаешь, что подтвердилась шутка Корвадеса и под Тоннелем ничего не оказалось. Так вот. Там было не двести пятьдесят, а пятьсот мегатонн. Ты представляешь, каков мерзавец этот Дэм-мок!

— Сколько? — равнодушно переспросил Волжин.

— Пятьсот.

— Изрядно.

— "Изрядно"! — обиделся Брайт. — Да ты хоть представляешь себе, что это такое?!

— Слушай, Джонни, — сказал Волжин, — вы все так часто звоните и все говорите на разных языках. Я уже ни черта не соображаю. Я тебе сам позвоню. Попозже. Хорошо?

Брайт исчез, а вместо него как-то странно (вроде бы и звонка даже не было) возник на экране Джонсон.

— Игорек, — сказал он ("Какой я ему к черту Игорек!" — подумал Волжин). — Хочешь, я подарю тебе девять миллиардов долларов? У меня тут в номере случайно обнаружились лишние девять миллиардов. Тебе не нужны?

Джонсон говорил по-английски, и это было очень странно.

— Ты что, Боб? — спросил Волжин.

На это Джонсон разразился потоком трудно переводимой испанской брани, и в этой словесной помойке отчетливо были различимы только три имени: Иисуса Христа, девы Марии и Эльзы Гудинес.

Потом Джонсон внезапно иссяк и продекламировал по-русски:

На наших мускулах кровь и пот,
На наших зубах — песок.
Еще один последний бросок,
Еще один поворот.
На наших мускулах пот и кровь,
Зато результат высок!
А финиш будет, как выстрел в висов,
Но все повторится вновь.

Это были стихи Джеймса Тайлера в его, волжинском, переводе, и он никогда бы не подумал, что они могут так звучать, как звучали сейчас в устах последнего спринтера.

— Знаешь, Игорь, что я хотел сказать им всем сегодня вечером, когда они сядут у экранов своих стереоящиков и будут пялить на меня глаза?

Джонсон поправил на шее воображаемый галстук, прокашлялся и вдруг закричал, как на митинге:

— Я! Последний спринтер уходящего мира! Призываю всех, кто еще не окончательно погряз в мелких заботах о своем здоровье и благополучии: спасите спорт! Спорт умирает, но он безумно хочет жить. Спасите его. Начните все сначала. Еще не поздно. Каждому из вас, кто захочет стать настоящим профессиональным спортсменом, я, Роберт Джонсон, буду платить деньги, хорошие деньги, и уж я научу вас, как надо отдавать спорту всего себя, всего без остатка. Спорт не признает компромиссов. В спорте надо раствориться. И тогда он щедро вознаградит тебя за твою преданность. Я, Роберт Джонсон, призываю всех создавать новые настоящие спортивные клубы! Я, Роберт Джонсон, буду финансировать эти клубы! И это будет прекрасно. Но все зависит от вас. Судьба спорта в ваших руках, люди планеты! Спасите спорт! Ради красоты, ради силы, ради отчаянного духа борьбы, ради счастья — величайшего на свете счастья преодоления предела — спасите спорт! К этому призываю вас я, последний спринтер уходящего мира.

А теперь, Игорь, я ничего им не скажу. Ничего. Так тебе нужны девять миллиардов или я их выбрасываю?

— Нет, Боб, — ответил Волжин, — мне не нужны эти деньги.

— Тогда давай поиграем.

— Давай, — согласился Волжин.

— Чиверс, — предложил Джонсон.

— Третьяк, — ответил Волжин.

— Эспозито.

— Бобров.

— Гретцки.

— Харламов.

— Пэгги Флэминг, — внезапно перескочил Джонсон.

— Водорезова.

— Не то.

— Хорошо. Роднина.

— Бабилония.

— Не то, ох не то!

— Хэмилтон.

— Фадеев.

— Таулер — Форд.

— Пахомова — Горшков.

— Ладно, — сказал Джонсон и снова сделал перескок: — Джон Томас.

— Владимир Ященко.

— Ренальдо Нехемиа.

— Андрей Прокофьев.

— Не то. Боб Джонсон.

— Кто?

— Боб Джонсон.

"Ну и что ты хочешь, чтобы я сказал?" — подумал Волжин.

— Не молчи, Игорь, — сказал Джонсон.

— Мне некого назвать, — голос Волжина стал глуховатым.

— Тогда возьми девять миллиардов.

— Не надо, Боб. Перестань. Я буду голосовать против.

— Конечно, — сказал Джонсон.

— Но закон будет принят.

— Да, — сказал Джонсон.

— Потому что правы они!

— Да, — сказал Джонсон.

— Но они действительно правы!!

— Да, — сказал Джонсон.


Вячеслав Куприянов
Соревнования толп
(СССР)

Прежде всего надо определить, что такое толпа, чем она отличается от стада. Толпа — это такое скопление, где каждый может схватить своего соседа. В стаде не так, там расстояние между существами больше, и у этих существ, как правило, нет рук, поэтому нет и возможности хватать друг друга. Значит, только обезьяна и человек могут составлять толпу.

Соревнования толп придумал только человек, обезьяны здесь уже не принимали участия. Обезьян все меньше благодаря людям, и перед ними не встают чисто человеческие проблемы, связанные со сплочением.

То, что раньше человек делал в одиночку, теперь он может совершать только сообща, потому и возникли новые соответствующие виды спорта и соответствующая физическая культура, к рассмотрению которой мы и переходим.

Прежде всего бег. Казалось, что бег на месте наиболее удобен для больших скоплений народа, но это не так, соседи начинают теснить друг друга, наступая на ноги, так что возникает стремление убежать; бег вперед и явился одним из выходов в подобном положении.

Результатом такого забега должно быть объявление победителя. Можно подумать, что в толпе победителем окажется тот, кто был в первом ряду с самого начала. Когда только начали бегать, так оно и было, но скоро это обстоятельство обнаружилось задними рядами, их ропот дошел до середины, а затем и до первых рядов, заставив их бегать еще быстрее. Так были установлены новые рекорды. Продолжалось это недолго, ибо задние ряды стали хватать бегущих впереди и оттягивать назад, отчего уменьшилась рядная и персональная скорость, но увеличилась средняя скорость всего образования, а это способствовало делу дальнейшего сплочения этого образования.

Тем временем задние начали испробовать различные пути проникновения вперед. Труднее всего было пробиваться сквозь толщу бегущих тел, расталкивая их локтями. Достигнуть при этом скорости передних, пусть даже хватаемых сзади, было маловероятно. Пробовали некоторые бежать по головам, но их быстро ставили на свое место. Отчаяние приводило к возникновению моментов застоя, когда задние вовсе не старались бежать, а цеплялись за передних, в конце концов останавливались все.

Иногда уставали и передовые, но их неудержимо гнали вперед последующие. Конфликтные ситуации подобного рода приводили к расколу общей среды, вот тут по линии раскола и устремлялись коварные задние вперед. Но это было использованием случайных колебаний. Надо было изобрести более надежный способ продвижения к успеху. Так возникли опоясывающие, или хороводные, потоки. Задние, а вернее, крайние хватали друг друга за руки, образуя плотный круг, который начинал вращаться относительно центра всей толпы. В этом движении было нечто космическое, ибо так же вращаются галактики. Круг вращался по краю бегущего вперед конгломерата, и задние постепенно вырывались вперед, передние же увлекались назад. При таком вращательно-поступательном движении победитель должен был точно рассчитать число кругов, чтобы оказаться впереди именно к финишу. Это удавалось исключительным личностям, научившимся творчески мыслить в условиях нового бегового режима.

Следует сказать и об одном из важных стимулов бега. Прибывший первым тут же дает автографы всем остальным, прибывающим далее. Каждый бегущий берет с собой авторучку. В ранце каждого солдата — маршальский жезл, говорили прежде. Наряду с авторучкой каждый берет и тетрадку для будущего автографа — он заранее готов и к триумфу и к признанию триумфатора. Поначалу любовь к автографам дисциплинировала бегунов, со временем же это привело к появлению среди них большого числа писателей. Вместо того чтобы бежать с авторучкой за автографом или вырываться в дающие автографы, эти люди, обычно бултыхающиеся в центре всего этого движения, начинали что-то кропать на бегу в своих тетрадках.

Считая себя в центре событий, они увлекались настолько, что увлекали и ближайших соседей, которым было удобнее взять автограф у них, нежели у забежавших далеко вперед. Так возникла литература как часть физической культуры.

Литература как часть физической культуры вырабатывала импульсы и призывы для интенсивного бега, эти импульсы отбрасывались центробежной силой на окраины движения, общая картина которого принимала все более космические размеры.

Так было с бегом и некоторыми механизированными видами передвижения, а также с плаванием. Плавание, добавляя третью координату в глубину, позволяло некоторым задним выбиться вперед путем подныривания. Подныривание развивало легкие, и когда удачливые ныряльщики занимали места в первых рядах, они не только плыли, но и пели от избытка воздуха в легких, компенсируя свое предыдущее подводное молчание. От этого плыть становилось веселее, плохо то, что вынырнувшие вперед и поющие становились слабы зрением от ныряний и порой заводили свой коллектив в сторону. Требовалось время, чтобы направить их в верное русло, — ведь при плавании трудно хватать руками соседей даже с целью их исправления, к тому же поющие не слышали других голосов, которые кричали сзади, что мы плывем не туда. Но налаживалось и это.

Хороши также и комбинированные кроссы с пересечением морей, островов, материков и океанов.

Бег переходит в плавание, плавание — снова в бег, и следующим серьезным состязанием становится борьба. Борьба в корне меняет внутреннее состояние толпы. Если бегут охотно, чтобы вырваться вперед, то угроза борьбы заставляет многих поворачивать назад, и в схватку вынуждены вступать замешкавшиеся вторые и третьи ряды. Вот тут и возрастает роль задних — тыла. Задние не пускают передних на свои места, так что завязывается борьба с двух сторон — своих с чужими и своих со своими. Прежде чем одолеть чужих, свои должны справиться со своими. Силы были бы неравными, если бы в среде противника не происходило то же самое. В процессе борьбы вырабатываются более хитрые конфигурации толп, чем при беге. Возможны разные способы дробления противника, отрывы и разрывы, обходы. Можно вклиниваться в противника (удар "свиньей"), разбивая его надвое. Противник при этом должен идти на охват. Активное действие происходит только на полосе соприкосновения, которая предполагает одинаковое количество соперников с каждой стороны. Это количество стремится к минимуму, который равен одному человеку. Толпы закономерно принимают опять-таки форму круга, круги соприкасаются в одной точке. В эту точку направляют с двух сторон по сопернику, каждого из которых держат двое с боков, а также сзади, в результате чего возникает впечатление, что богатырь рвется в бой, а его горячность сдерживают благоразумные соратники. На самом деле это толкают вперед на схватку наиболее слабого. Из двух противников побеждает обычно именно слабейший, потому что его держат крепче и подталкивают мощнее. Такова парадоксальная сила коллектива.

Схватка проходит при сочувствии остальных, которые становятся одновременно и участниками ее и болельщиками. Особенно сильно болеют те, кто уверен, что их не вытолкнут на схватку. В момент борьбы сплочение коллектива достигает своего апогея, преобладает центростремительное движение. При беге — наоборот.

Борьба изменила многое в стиле бега. Стали бегать не только вперед, но и назад, назад даже быстрее — было от чего, поэтому бежать отчего-то стало предпочтительнее, чем к чему-то. Тогда и возникли механизация и моторизация, ибо поняли, что спасаться только при помощи подручных средств, каковыми были ноги, трудно. Изобрели пароходы и паровозы. Ими не сразу овладели, по инерции, погружаясь на пароход или в поезд, продолжали двигаться внутри, но с парохода падали в воду, а в поезде упирались в паровоз, и давка напоминала всем ненавистную борьбу, особенно если садились в вагон с разных сторон, — тогда это была борьба противоположностей. Эти неприятности были постепенно устранены, а напоминает о них до сих пор только необыкновенная спешка и толкучка при посадке.

Всякого рода метания и толкания не привились. Пробовали метать бревна, но они летели недалеко и часто падали на головы стоящих впереди, глядя на которых оставшиеся позади отказывались от повторных попыток. Не получалось и с прыжками, так как свободно можно было прыгать только вниз, при этом верхние давили нижних, и те быстро сообразили, что при очередном прыжке уже они окажутся внизу.

Продуктивными оказались различные акробатические этюды, которые заключались в построении разной высоты и конфигурации пирамиды.

Сразу надо оговориться, что все попытки изобразить шар провалились в буквальном смысле слова. Пирамиды же выстраивались так. После короткой борьбы победитель взбирался на побежденного и хватался за соседнего победителя на заслуженном пьедестале, пьедестал же, то есть предыдущий побежденный, делал то же самое на своем нижнем ярусе. Затем нижние сплачивались настолько, чтобы верхние обрели опору, достаточную для проведения новых схваток, в результате чего наращивался третий ярус, и длилось это наращивание до тех пор, пока наверху не оказывался один, которому уже не с кем было соперничать. Ему уже не за кого было держаться, и он размахивал руками, балансируя, а казалось, будто он руководит. Тем временем сплоченные нижние, чувствуя гнет, начинали двигаться в одном направлении, не всегда в том, куда указывал балансирующий на самом верху. Пройдя или даже пробежав небольшое расстояние, они резко останавливались, и верхние начинали по инерции осыпаться, вот тут и начиналось все сначала. Упавшие сверху испытывали такое потрясение, что уже вряд ли поднимались выше первого яруса. Все это повторялось до тех пор, пока низы уже не могли стремиться наверх, а верхи, испытав крушение, не хотели.

Но самыми любимыми упражнениями являются деление и объединение. Деление чаще всего происходит при беге. Действительно, как только выясняется, что уже не догнать ведущего и его приближенных, некоторые увлекают за собой отставшую группу в другую сторону, становясь лидерами в сообществах, бегущих в различные стороны. Разъединившиеся сообщества могут принять участие уже только в борьбе, а чтобы ее избежать, начинают спешно объединяться. Это удается довольно просто, недаром борьба — это те же объятия. Конечно, не обходится без того, чтобы при объединении кого-нибудь не опрокинули и не помяли. Это является закономерной издержкой любого массового действия.

Таковы вкратце необходимые упражнения, помогающие сообществам легче переносить тяготы производительного труда и заполняющие свободное время, которого теоретически должно становиться все больше и больше.


Тимоти Зан
Пешечный гамбит
(США)

"Бюро Инопланетной Жизни, Клерс.

Директору Родау 248700.

(Дополнение к тридцатому годовому отчету от 29 таи 3829 года)


Дорогой Родау!

Мне хорошо известно, как Вы не любите получать дополнительные материалы к уже обнародованному документу, но, надеюсь, на этот раз Вы сделаете исключение. Недавно открытые нами разумные существа, земляне, лишь мельком упомянуты в годовом отчете, но, учитывая важность информации, полученной в самое последнее время, мне кажется, что Вам необходимо ознакомиться с ней как можно скорее.

Полностью результаты экспериментов изложены в прилагаемом микрофильме, но суть проблемы заключается в том, что мы столкнулись с опасным отклонением от стандартной модели. Во многих отношениях земляне не очень развиты, даже примитивны; доставленные в Центр, почти все они впадали в панику. И тем не менее, в отличие от прочих дикарей, земляне обладают способностью удивительно быстро восстанавливать душевное равновесие. Подавив страх, они включались в игры первой ступени, проявляя воображение, мастерство и настойчивость, отнюдь не свойственные столь юной цивилизации и сравнимые разве что с обитателями планеты Кейнз. Именно это обстоятельство и побудило меня обратиться к Вам, не дожидаясь очередного годового отчета. Сейчас, когда уровень их знаний еще не позволяет им выйти за пределы их звездной системы, они, естественно, не представляют реальной угрозы. Но если выяснится, что потенциально Земля опасна для нас, пусть даже в десять раз меньше, чем Кейнз, придется немедленно принимать решительные меры.

В свете вышесказанного, я прошу разрешения перейти к третьей фазе исследований (полное обоснование моего предложения имеется в приложении). Я знаю, что инструкции запрещают подобные эксперименты с представителями цивилизаций, не освоивших межзвездные полеты, но считаю жизненно необходимым провести сравнительный анализ возможностей землян с обитателями более развитых планет. Прошу Вас незамедлительно сообщить мне о принятом решении.

С уважением Элфис, Директор Центра игровых исследований, Вар-4. 4 мраса 3829 года".

"Центр игровых исследований, Вар-4.

Директору Элфису 379214.

(О дополнении к тридцатому годовому отчету).


Дорогой Элфис!

Мы с интересом ознакомились с дополнением к годовому отчету. Полагаю, Вы своевременно обратили наше внимание на землян. Как и Вас, меня тревожат потенциальные возможности этой цивилизации, и я полностью одобряю Ваше предложение о переходе к третьей фазе исследований. Письменное разрешение Вы, как обычно, получите через несколько недель, но считайте это письмо неофициальным указанием к подготовке эксперимента. Не вызывает возражений и Ваше предложение о выборе в качестве соперников землян представителей разумных существ, освоивших межзвездные полеты, например, олитов или файволиков. В Вашем предыдущем отчете упоминалось о том, что олиты начинают высказывать недовольство проводимыми исследованиями, но, думаю, не стоит обращать на это внимания. Выводы, сделанные на основе Ваших экспериментов, убедительно показывают, что эта цивилизация не представляет для нас никакой опасности. Держите нас в курсе событий, особенно если вы обнаружите новые доказательства психологического сходства жителей Земли и Кейнза.

Искренне ваш Родау, Директор Бюро Инопланетной Жизни, Клерс, 34 ферма 3829 года".

Матовая, непроницаемая сфера, возникшая вокруг него пять минут назад, исчезла так же неожиданно, как и появилась, и Келли Макклейн очутился в совершенно незнакомом помещении.

Он осторожно огляделся. Тишину нарушали лишь гулкие удары сердца, отдающиеся в ушах. Охватившая его паника выплеснулась истошными воплями в первые три минуты пребывания в сфере, и теперь он мог более реально посмотреть на происходящее. Не оставалось сомнений, что он находится вне своего кабинета в физической лаборатории университета, и никакие крики не могли вернуть его обратно.

Он сидел в полукруглой нише, выходящей в небольшую комнату. Кресло и три четверти стола, оказавшиеся внутри сферы, отправились в путешествие вместе с ним. Потолок, пол и стены ниши и комнаты покрывал блестящий, похожий на бронзу металл. Справа и слева он заметил панели, отдаленно напоминающие раздвижные двери.

Как только Келли почувствовал, что ноги смогут выдержать тяжесть его тела, он встал и, протиснувшись в узкую щель между столом и стеной, выбрался в комнату. Оставшаяся четверть стола, срезанная как бритвой, вероятно, так и не покинула его кабинета. Келли осмотрел правую панель, затем левую. Если это были двери, то он так и не понял, как они открываются.

— Эй! — крикнул Келли, глянув в потолок. — Есть тут кто-нибудь?

— Добрый день, человек, — тут же ответил ровный, бесцветный голос. От неожиданности Келли вздрогнул. — Поздравляю с прибытием в Центр игровых исследований Стрифкара на планете Вар-4. Ты прилетел сюда в Транссфере. Полагаю, путешествие не вызвало у тебя болезненных ощущений.

Центр игровых исследований!

Келли вспомнились статьи, в последнее время регулярно появлявшиеся в различных журналах, и телевизионные передачи о людях, похищенных с Земли, которых потом отвозили именно в Игровой центр. Келли обратил внимание на странную закономерность этих статей: людей всегда похищали по двое и заставляли их играть друг с другом, после чего возвращали на Землю. Он всегда воспринимал эти статьи и передачи как дешевую сенсацию, призванную поднять тираж журналов или популярность телепрограмм.

Значит, решил Келли, вполне вероятно, что теперь он оказался жертвой шутки коллег по университету.

Только из чего они могли сделать эту матовую сферу?

"Ну что ж, — подумал Келли, — надо им подыграть".

— О, путешествие прошло прекрасно. Правда, немного скучновато.

— Ты очень быстро приспособился к новой обстановке. — Келли показалось, что он заметил в голосе нотки неподдельного изумления. — Меня зовут Слейч. А тебя?

— Келли Макклейн. Для инопланетянина вы прекрасно говорите по-английски. Кстати, кто вы?

— Я — стриф. У нас хорошие компьютеры-переводчики, а необходимую лингвистическую информацию мы получили от землян, побывавших здесь до тебя.

— Да, я слышал об этом. Неужели вы привозили их сюда только для участия в играх? Или это государственная тайна?

— Не совсем. Мы хотим поближе познакомиться с вашей цивилизацией. Игры — один из эффективных способов исследования психологии разумного существа.

— А не хотели бы вы просто поговорить с нами или, еще лучше, посетить Землю? — Келли начал понимать, что его коллеги не имеют никакого отношения к бронзовой комнате. Голос, в котором не было ничего человеческого, хотя он и отличался от голосов компьютеров, которые ему доводилось слышать в университете, убеждал его в реальности существования Игрового центра. На лбу Келли выступил пот.

— Обычные беседы не позволяют вскрыть интересующие нас закономерности. Посещение Земли также не входит в наши планы, так как энергетические возможности Транссферы ограничены и Центр не располагает звездолетами. А я бы не хотел оказаться на Земле в одиночестве.

— Но почему? Неужели вы так безобразны? Покажитесь хотя бы мне.

— Пожалуйста, — последовал бесстрастный ответ; тут же одна из стен потемнела, затем стала прозрачной, и Келли увидел двуногое и двурукое чудовище с безобразной головой. От ужаса у него перехватило дыхание. — Ну, как по-твоему, могу я сойти за человека?

— Я… я… я… — пролепетал Келли, всеми силами пытаясь подавить подкатившую к горлу тошноту. Он видел настоящего инопланетянина. Никто на Земле не смог бы так загримировать человека. Да и достигнутый уровень развития техники еще не позволял создавать движущиеся объемные голограммы такого размера.

— Вижу, что испугал тебя. Извини, — Слейч протянул шестипалую конечность к маленькому пульту, коснулся его, и стена вновь заблестела бронзой. — Вероятно, ты хочешь отдохнуть и поесть. — Левая панель ушла в стену, открыв вход в смежную комнату. — Мы начнем через несколько часов. Тебя позовут.

Келли молча кивнул, не доверяя своему голосу, и прошел во вторую комнату, предназначенную, как он понял, для отдыха. Дверь закрылась, и ему кое-как удалось добраться до кровати.

Долгое время Келли лежал лицом вниз, дав волю рыданиям. Но мало-помалу он успокоился, повернулся на бок и задумался, уставившись в бронзовую стену.

В настоящий момент, по меньшей мере, ему ничего не грозило. Как сообщалось в журнальных статьях, инопланетян интересовали лишь результаты психологических экспериментов, после окончания которых участников отправляли на родную планету. Судя по всему, с ним собирались поступить точно так же. Несомненно, они зафиксировали его реакцию при визуальном контакте со Слейчем. Вспомнив лицо инопланетянина, Келли вновь содрогнулся. Опыт это или нет, но тот не имел права показываться ему без всякого предупреждения.

Очень важно, рассуждал Келли, сохранять спокойствие и быть примерным подопытным кроликом. Тогда он сможет быстро и без хлопот вернуться на Землю.

Вероятно, он задремал, потому что его разбудил мелодичный звон.

— Да? — Келли вздрогнул и сел.

— Время отдыха закончилось, — ответил все тот же бесцветный голос. — Пройди в лабораторию.

Келли огляделся. Единственная дверь вела в общий зал. Значит, прикинул он, лаборатория находится за второй панелью.

— А кто мой соперник? — Он встал и направился к выходу. — Или вы привозите с Земли случайных людей?

— Обычно мы настраиваем Транссферу на зоны концентрации энергии, например на ядерные реакторы, если они существуют, — ответил Слейч. — Ты, однако, ошибся. Твоим соперником будет не землянин.

Нога Келли застыла в воздухе, и он взмахнул руками, чтобы сохранить равновесие и не упасть. Такого поворота он не ожидал.

— Понятно. Благодарю за предупреждение. И… кто он?

— Олит. Они обогнали вас на пару столетий. Государство олитов включает восемь планет в семи звездных системах. Мы провели всесторонние исследования этой цивилизации, хотя их ближайшая планета находится на расстоянии тридцати световых лет от Игрового центра.

— А далеко ли они от нас? — как бы невзначай спросил Келли. — Вы, правда, не говорили, сколько отсюда до Земли.

— Примерно сорок восемь световых лет. А до родной планеты олитов свет от Солнца идет тридцать шесть лет. По космическим меркам не такое уж большое расстояние.

Правая панель отошла в сторону, как только Келли вышел из комнаты отдыха. Собрав волю в кулак, он переступил порог лаборатории.

В красноватом полумраке Келли разглядел стоящий в центре стол с большой игровой доской и два кресла. В противоположной стене виднелась дверь, перед которой стоял инопланетянин.

На этот раз Келли оказался более подготовленным к встрече с внеземным существом и с интересом всматривался в своего соперника. На полголовы ниже его, олит стоял на двух ногах и имел две руки с четырьмя когтистыми пальцами на каждой из конечностей. Все его тело покрывала крупная белая чешуя, а удлиненные, выступающие вперед челюсти указывали на большое количество зубов. Под нависшими бровями сверкали черные глаза.

Короче, перед ним стоял бесхвостый аллигатор-альбинос с большой кожаной сумкой на боку, широким поясом и в берете.

Землянин и олит подошли к столу практически одновременно. Игровая доска оказалась не такой уж большой, и, протянув руки, они могли бы коснуться пальцев друг друга. Келли медленно поднял руку с раскрытой ладонью, надеясь, что его жест будет правильно истолкован.

— Привет. Я — Келли Макклейн, человек.

Инопланетянин не отпрянул назад и не вцепился в горло Келли. Вытянув обе руки, он скрестил их в запястьях. Губы олита шевельнулись, послышались какие-то странные звуки. Секундой позже компьютер перевел их на английский.

— Приветствую вас. Я — Тлеймейси, олит.

— Пожалуйста, сядьте, — раздался голос Слейча. — Вы можете начать, как только договоритесь о правилах.

Келли мигнул.

— Что это значит?

— Игра не имеет установленных правил. Вы сами определяете цель игры и условия ее достижения.

— Зачем это нужно? — спросил Тлеймейси.

— Мы хотим изучить взаимоотношения людей и олитов, — ответил Слейч. — Я не сомневаюсь, что вам известно о подобных экспериментах.

Келли нахмурился и взглянул на олита.

— Вы уже бывали тут?

— За последние шестнадцать лет сто тридцать жителей наших планет участвовали в экспериментах Игрового центра. — Несмотря на нейтральный голос компьютера, Келли почувствовал негодование олита. — Некоторые рассказывали об этой игре без правил. Но я хотел бы знать, каковы ставки в нашей игре?

— Как обычно, победителю разрешается вернуться домой.

У Келли екнуло сердце.

— Подождите! — воскликнул он. — А кто установил это правило?

— Мы, — коротко ответил Слейч.

— Понятно… а что будет с проигравшим?

— Он останется здесь, чтобы сыграть со следующим соперником.

— А если я откажусь?

— Отказ от участия в игре равносилен проигрышу.

Келли не оставалось ничего другого, как хмыкнуть и повернуться к игровой доске.

Вероятно, она предназначалась для дюжины самых различных игр. Периметр, выполненный в виде квадрата, окаймляли два ряда квадратиков пяти цветов. В одном из них квадратики разного цвета чередовались в определенном порядке, во втором — располагались хаотично. Внутри находилась шахматная доска с наложенными на нее концентрическими кругами и диагональными цветовыми полосами.

Справа лежали стопка прозрачных пластинок, рисунок которых повторял игровую доску, и подставки для них. Слева — кучка фишек и фигур, разнообразных по цвету и форме, игральные карты, кубик с цифрами на гранях, какое-то устройство с маленьким дисплеем.

— Вижу, что нас снабдили всем необходимым. — Келли взглянул на олита, также внимательно рассматривающего игровую доску. — Полагаю, сначала мы должны выбрать поле и цвета. Я предлагаю красные и синие квадратики. — Он указал на шахматную доску.

— Очень хорошо, — кивнул Тлеймейси. — теперь осталось решить, во что мы будем играть. Как насчет фо-плай?

— Я не знаю этой игры, но у нас наверняка есть что-то похожее. Объясните мне правила…

Игра отдаленно напоминала го, но фишки, уже поставленные на доску, имели ограниченную подвижность.

— Принцип игры мне понятен, — сказал Келли, когда олит закончил. — На вашей стороне, естественно, большое преимущество, так как вы играли в фо-плай и раньше. Поэтому я ставлю два условия. Во-первых, о тройной атаке соперник предупреждается за один ход.

— Но этим исключается элемент внезапности, — возразил Тлеймейси.

— Совершенно верно. Но вы, в отличие от меня, хорошо разбираетесь в тонкостях игры. Поэтому мое условие хоть ненамного, но уравняет наши шансы.

— Я согласен, — после короткого раздумья кивнул олит. — Второе условие?

— Сначала мы сыграем тренировочную партию. Другими словами, только вторая партия определит, кто возвратится домой, а кто останется здесь. Это допустимо? — Келли взглянул в потолок.

— Правила игры вы определяете сами, — ответил Слейч.

Келли перевел взгляд на олита.

— Тлеймейси?

— Я не возражаю. Начнем?

Игра Келли понравилась, хотя в основном ему приходилось только защищаться. Стратегию Тлеймейси он понял уже к середине партии, а к концу мог предугадать почти каждый ход олита.

— Интересная игра, — заметил Келли, когда они расставили фишки перед следующей партией. — Она пользуется популярностью на вашей планете?

— Нет. В древности она помогала развивать логическое мышление. Вы готовы?

— Да, — ответил Келли. Во рту у него пересохло.

На этот раз он избежал ошибок, допущенных в дебюте тренировочной партии, и по мере заполнения доски получил позицию ничуть не хуже Тлеймейси. Склонившись над столом, мучаясь над каждым ходом, он забыл обо всем, кроме игры.

И тут Тлеймейси допустил серьезный промах, подставив левый фланг под двойную атаку. Келли незамедлительно этим воспользовался и четырьмя следующими ходами снял шесть фишек соперника.

Раздалось громкое шипение, и от неожиданности Келли подпрыгнул в кресле. Он взглянул на Тлеймейси, и победная улыбка медленно сползла с его лица. Олит не мигая смотрел на него. В полуоткрытой пасти блестели ряды острых зубов. Руки инопланетянина лежали на столе, и Келли видел, как когти появлялись и исчезали вновь.

— Э… что-нибудь случилось? — весь напрягшись, осторожно спросил Келли.

На мгновение над столом повисла тяжелая тишина, затем Тлеймейси закрыл рот и окончательно убрал когти.

— Я расстроился из-за допущенной ошибки. Давайте продолжим.

Келли кивнул и вновь взглянул на игровую доску, но уже не мог сосредоточиться. В голову лезли нехорошие мысли. Он полагал, что игра идет на обратный билет. Теперь получалось, что на карту поставлена и его жизнь. Вспышка гнева Тлеймейси означала одно: олит не собирался смиренно принять свое поражение.

Келли сопротивлялся как мог, но нить игры постоянно от него ускользала. Десять ходов спустя Тлеймейси полностью компенсировал свои потери. Келли исподтишка поглядывал на олита, гадая, не устроил ли тот заранее подготовленный спектакль. Не мог же он броситься на соперника, будучи пленником Слейча… или все-таки мог? Что, если честь значила для него больше, чем жизнь, а проигрыш представителю другой цивилизации означал бесчестие?

По спине Келли текли струйки пота. Возможно, Тлеймейси и не думал об этом… Но опять же, кто бы взял на себя смелость утверждать обратное? Реакция олита на допущенную ошибку не показалась Келли дружеской шуткой.

Решение созрело незамедлительно. Келли пришел к выводу, что несколько дней в Игровом центре ему не повредят. И тут же без оглядки бросил все силы на штурм крепости Тлеймейси. Через семь ходов землянин признал себя побежденным.

— Игра закончена, — сказал Слейч. — Тлеймейси, возвращайся в Транссферу и готовься к отлету. Келли Макклейн, иди в комнату отдыха.

Олит встал, попрощался с Келли, скрестив руки перед собой, и вышел из лаборатории. Келли облегченно вздохнул и направился к себе.

— Для начинающего ты играл хорошо, — раздался вслед голос Слейча.

— Благодарю, — пробурчал Келли. Теперь, когда зубы и когти Тлеймейси находились за крепкой стеной, он засомневался в правильности принятого решения. — Когда следующая игра?

— Приблизительно через двадцать часов. После доставки олита на его планету Транссферу придется перенастроить.

— Двадцать часов? — Келли застыл на пороге комнаты отдыха. — Одну минуту. — Он повернулся и пошел к нише, где стоял стол, но не сделал и двух шагов, как перед ним возник и тут же взорвался огненный шар.

— Эй! — Келли отпрянул назад. — Что такое?

— Подходить к Транссфере запрещается, — последовал резкий ответ.

— Еще чего! Если я должен торчать тут целый день, то могу хотя бы взять книги? Они в столе.

— Понятно, — ответил Слейч после короткой паузы. — Пожалуй, ты прав. Можешь подойти к столу.

Келли хмыкнул и осторожно двинулся к нише. Протиснувшись к креслу, он выдвинул ящики стола и достал три книжки в мягких обложках, полдюжины журналов, блокнот и две ручки. Выйдя из ниши, он показал свою добычу.

— Видите? Ничего опасного. Ни одной нейтронной бомбы.

— Иди в комнату отдыха. — Слейч не нашел в словах Келли ничего забавного.

За игрой Келли забыл, что пропустил ленч и обед. Теперь пустой желудок напомнил о себе. Следуя указаниям Слейча, Келли нажал несколько кнопок в настенном пульте, рядом открылся люк, и землянин получил поднос с едой, безвкусной, но быстро утоляющей голод. Настроение Келли улучшалось с каждой ложкой. Поев, он взял одну из книжек и завалился на кровать. Но вместо того, чтобы раскрыть ее, уставился в потолок и задумался.

Реальность происходящего уже не вызывала у него никаких сомнений. Не было надежды и на побег из Игрового центра. Единственный путь лежал через Транссферу, механизмы управления которой находились за металлической стеной. К тому же его знаний вряд ли хватило бы для того, чтобы привести их в действие. Впрочем, Слейч обещал вернуть его на Землю. Судя по всему, он выполнял обещания, данные другим пленникам Центра, и у Келли не было оснований не доверять стрифу. Правда, предложенная ему игра существенно отличалась от той, в которую играли люди, побывавшие тут ранее, но Тлеймейси говорил, что олитам уже приходилось встречаться с представителями иных цивилизаций, после чего их отправляли домой. То есть победа в следующей игре скорее всего гарантировала ему отъезд на Землю.

Келли нахмурился. Он не увлекался азартными играми, хотя неплохо играл в шахматы. В других играх ему обычно приходилось признавать себя побежденным. И тем не менее он едва не победил инопланетянина. В игре, предложенной им самим! Причем не просто инопланетянина, а представителя высокоразвитой цивилизации, освоившей межзвездные полеты. И олит, если только он не был круглым идиотом, не стал бы предлагать игру, в которую не умел играть сам. Даже Слейч не ожидал от него такого успеха. Означало ли это, что по потенциальным возможностям он превосходил олита?

Если это так, то он мог не беспокоиться о будущем. Кем бы ни был его следующий соперник, он сможет его обыграть. Например, в фо-плай. Во-первых, игра ему понравилась; во-вторых, не составляло труда освоить ее довольно простые правила. Келли подумал, что этой игрой заинтересуются и на Земле. Настольные игры переживали там настоящий бум. На фо-плай он бы не разбогател, но мог заработать на карманные расходы.

А тогда… стоило ли ему спешить с отъездом?

Если он действительно умнее других, значит, может вернуться домой в любое удобное для него время. А если это так, почему бы ему не задержаться тут еще на пару недель, чтобы познакомиться с играми инопланетян?

Обдумывая эту идею, он находил ее все более привлекательной. Конечно, в ней присутствовал элемент риска, но без риска не выручить и доллара. Он ведь участвовал всего лишь в психологическом эксперименте.

— Слейч! — крикнул Келли в металлический потолок. — Что случится, если я проиграю следующую игру?

— Ты останешься здесь, пока не выиграешь или до окончания цикла экспериментов.

Келли довольно улыбнулся. Значит, его не накажут, если он будет продолжать проигрывать. Уж больно простой эксперимент придумал этот стриф! Земные психологи нашли бы что-нибудь позаковыристее. Не означало ли это, что люди умнее стрифов?

Келли не стал искать ответа на этот вопрос, довольный тем, что, несмотря на все ухищрения Слейча, уже перестал быть марионеткой, послушно выполняющей указания хозяина. Он нашел лазейку, позволяющую обойти местные правила.

Кстати, о правилах… Отложив книгу, Келли поднялся с кровати и подошел к столу. "Дело прежде всего", — твердо сказал он себе и, раскрыв блокнот, начал зарисовывать доску для фо-плай и записывать правила игры.

"Бюро Инопланетной Жизни, Клерс.

Директору Родау 248700.

(Об экспериментах с человеком).


Дорогой Родау!

Проблема землян принимает все более тревожные очертания, и мы приходим к убеждению, что столкнулись со вторым Кейнзом. Окончательные результаты Вы получите после завершения анализа проведенного цикла экспериментов, а это письмо я посылаю с тем, чтобы выиграть время для подготовки экспедиции уничтожения, если Вы сочтете нужным принять мои рекомендации.

С Вашего разрешения восемь дней назад мы приступили к третьей фазе. Человек играл с представителями четырех цивилизаций: олитов, файволиков, спромсов и тимфрачи. В каждом случае игру предлагал кто-то из них, а человек вносил в правила незначительные изменения. Как и ожидалось, он постоянно проигрывал, но в каждом случае имел выигрышную позицию за несколько ходов до окончания партии. Наш специалист по контактам Слейч 898661 предположил, что человек сознательно проигрывает, но, учитывая, что на карту ставились его честь и свобода, не мог найти причины столь необычного поведения. Однако в разговоре 1-го писмо (запись прилагается) человек подтвердил наши подозрения и объяснил свои поражения желанием получить материальную выгоду. Он изучал игры других планет, чтобы продать их, вернувшись на Землю.

Я уверен, что Вы заметили сходство психологии землян и кейнзов: стремление получить прибыль, даже ценой личных неудобств, и твердая убежденность в том, что последнее слово останется за ними. История показала нам, что именно эти качества в сочетании с высоким интеллектом позволили кейнзам одержать не одну победу.

Если только дальнейшие исследования не вскроют особенности характера землян, которые могут воспрепятствовать их космической экспансии, я убежден, что мы должны незамедлительно уничтожить Землю. Исходя из необходимости выявить действительные возможности землян и учитывая, что подопытный отказывается сотрудничать с нами, мы вынуждены применить более эффективный стимулятор. Результаты эксперимента будут посланы Вам сразу же по его завершению.

С уважением Элфис, Директор Центра игровых исследований, Вар-4. 3 писмо 3829 года".

Дверь бесшумно утонула в стене, и Келли прошел в лабораторию, с нетерпением ожидая нового соперника. Красноватый полумрак подсказал землянину, что его вновь ждет встреча с олитом. И действительно, от противоположной стены к столу приблизилось аллигатороподобное существо.

— Приветствую вас, — сказал Келли, скрестив руки в запястьях, как это делал Тлеймейси. — Я — Келли Макклейн, человек.

Олит повторил его жест.

— Я — улар Ачраней, олит.

— Рад вас видеть. Что значит улар?

— Это титул, соответствующий моему положению в обществе. Я командую эскадрой из семи звездолетов.

Келли шумно глотнул. Профессиональный военный! Хорошо, что он не поторопился на Землю…

— Это интересно. Начнем?

Ачраней сел.

— Да. И поскорее покончим с этим балаганом.

— Что вы называете "балаганом"? — Келли осторожно опустился в кресло. Он, конечно, не был искусным физиономистом, но мог поклясться, что олит рассержен.

— Не стройте из себя простачка! — рявкнул Ачраней. — Я узнал ваше имя. По указке стрифа вы играли с моим соотечественником, изучали его, как лабораторную крысу, а потом позволили выиграть и отправили домой. Олиты не любят, когда их выставляют…

— Эй! — прервал его Келли. — Одну минуту! С чего вы взяли, что я заодно со стрифом? Землян, так же как и олитов, привозят сюда насильно. Кажется, это какой-то психологический эксперимент.

Олит ответил долгим взглядом.

— Надо быть дураком, чтобы верить в такую чушь. — Похоже, он начал успокаиваться. — Очень хорошо. Приступим к делу.

— Сначала я хочу сообщить вам о важных изменениях в правилах, — вмешался Слейч. — Вместо одной игры вы сыграете три, договариваясь о ее правилах перед каждой из игр. — Тот, кто выиграет две игры, вернется домой. Проигравший лишится жизни.

Несколько секунд они переваривали слова стрифа.

— Что?! — взревел наконец Келли. — Вы не имеете на это права!

С другой стороны стола донеслось громкое шипение. Когти олита оставили восемь полос на гладкой полированной поверхности.

— Раз с этим все ясно, — невозмутимо продолжил Слейч, — можете начинать.

Келли коротко взглянул на Ачранея и поднял голову к потолку.

— Мы не будем играть на нашу жизнь. Это варварство, а мы цивилизованные существа.

— Цивилизованные! — Даже компьютер не смог смягчить презрения, сквозившего в голосе стрифа. — Вы едва выбрались за пределы атмосферы и уже смеете называть себя цивилизованными. И твой соперник ничем не лучше.

— Мы контролируем сферу диаметром пятнадцать световых лет, — спокойно ответил Ачраней. Келли еще раз отметил умение олитов быстро укрощать гнев и брать себя в руки.

— Твои восемь планет ничто по сравнению с нашими сорока.

— Говорят, кейнзы бросили вам вызов всего с пятью! Ему ответило зловещее молчание.

— Кто такие кейнзы? — спросил Келли, с трудом подавляя желание перейти на шепот.

— Ходят слухи, что этот немногочисленный народ едва не покорил стрифов много столетий назад. Мы слышали эти истории от космических торговцев, но кто может поручиться за их достоверность?..

— Достоверны они или нет, но вы наступили ему на больную мозоль. Не так ли, Слейч? Он прав?

— Вы можете начинать, — повторил стриф, игнорируя вопрос Келли.

Тот вновь взглянул на Ачранея.

— Я сказал, что мы не будем ставить на карту наши жизни!

В ответ в нескольких дюймах от его лица возник и взорвался уже знакомый огненный шар. Келли инстинктивно откинулся назад, кресло перевернулось, от удара об пол перед глазами вспыхнули яркие звезды. Некоторое время он лежал, приходя в себя, потом медленно поднялся на ноги. Ачраней, тоже отброшенный от стола, сидел на корточках.

— Если вы не начнете игру, то оба лишитесь жизни. — От бесстрастного голоса стрифа по спине Келли побежали мурашки. Ачраней, подумал он, несомненно прав. Психологией тут и не пахло. Стрифы искали потенциальных врагов, и, судя по всему, земляне и олиты занимали в их списке первые строчки. Выбора, похоже, не было. Посмотрев на Ачранея, Келли беспомощно пожал плечами.

— Кажется, нам не остается ничего другого, как начать.

Олит встал.

— Пожалуй, что так.

— Исход состязаний важен для нас обоих, — сказал Келли, когда они вновь сели в кресла, — поэтому я предлагаю вам выбрать первую игру, с тем чтобы я мог внести в правила некоторые изменения для частичной компенсации вашего преимущества. Вторую игру назову я, а вы внесете изменения в ее правила.

— Это справедливо, — подумав, ответил олит. — А как же третья игра?

— Пока не знаю. Давайте вернемся к ней после окончания первых двух, хорошо?

Им потребовался почти час, чтобы договориться об условиях первой игры. Ачраней взял три дополнительные пластины и, поставив их одну над другой на основной доске, создал трехмерное игровое поле. Довольно сложные правила включали элементы шахмат, покера и даже баккара. Игра заинтересовала Келли, и, не будь ставки столь высоки, он с удовольствием сыграл бы с олитом пару — тройку партий. Келли предложил несколько иную конфигурацию игровой зоны, что приводило, по его мнению, к изменению позиционной стратегии, привычной для олита, а также двойной ход для ключевых фигур.

— Еще бы я хотел, чтобы сначала мы сыграли тренировочную партию.

Черные глаза олита не мигая разглядывали землянина.

— Зачем?

— А почему бы и нет? Я вообще не знаком с этой игрой, а вы ни разу не играли по новым правилам. Если мы сыграем тренировочную партию, то основная выявит победителя с большей объективностью. Это будет честная победа. Точно так же мы поступим и во второй, и в третьей играх.

— А… так это вопрос чести? — Олит склонил голову вправо. Вероятно, это означало согласие. — Очень хорошо. Начнем.

Поправки, внесенные Келли, не изменили существа "небесного боя", как назвал игру Ачраней, и очень скоро олит праздновал победу. Келли почти не сомневался, что "небесный бой" являлся одной из основных дисциплин в космической академии олитов. Почему-то ходы фигур напоминали ему перемещения звездолетов в пространстве.

— Стриф не солгал, говоря, что вы еще не освоили межзвездных полетов? — спросил Ачраней, когда они расставили фигуры на исходные позиции.

— А? Нет, это правда, — рассеянно ответил Келли, не отрывая взгляда от доски. — Пока мы едва добрались до соседних планет.

— И тем не менее вы удивительно легко освоили тактику космического боя. Жаль, конечно, что вы не сможете оказать сопротивления стрифам, если те захотят вас уничтожить.

— Но зачем им это нужно? Мы не представляем для них никакой опасности.

— Если вы — типичный представитель земной цивилизации, то люди обладают исключительно острым тактическим мышлением. Эта черта делает вас важными союзниками или опасными противниками.

Келли пожал плечами:

— Может, они хотят взять нас на службу.

— Это маловероятно. Стрифы горды и уверены в том, что союзники им не нужны. Унижение, которому они подвергают нас, характеризует их отношение к жителям чужих планет.

Келли понял, что олит весь кипит и вот-вот последует вспышка гнева, и поспешил перевести разговор на другую тему.

— Да, конечно. Не начать ли нам вторую партию?

Ачраней издал долгое шипение.

— Хорошо.

Борьбы не получилось и во второй партии. Келли сопротивлялся изо всех сил, но в трехмерном пространстве олит ориентировался куда лучше, чем он. Несколько фигур землянин просто зевнул. Мокрый от пота, он подолгу обдумывал каждый ход, но и это не помогало. Преимущество Ачранея нарастало, и скоро все было кончено.

Келли откинулся в кресле и шумно выдохнул воздух. "Все нормально", — сказал он себе. Разве мог он рассчитывать на победу в игре, когда все козыри были у олита. Теперь ситуация менялась. Право диктовать условия переходило к нему.

— Вы выбрали следующую игру? — прервал Ачраней его размышления.

— Нам некуда спешить, не так ли? — резко ответил Келли. — Я должен подумать.

Ачраней задал трудный вопрос. Коньком Келли были шахматы, но олит показал себя искусным стратегом, — во всяком случае, в военных играх. Так что, выбирая шахматы, землянин шел на известный риск. Карты оставляли слишком многое на волю случая. Келли же искал игру, в которой он мог выиграть наверняка. Шашки? Домино? Слишком просто. Триктрак? Абсолютно не военная игра, да и сам Келли имел о ней весьма смутное представление. А может…

Действительно, а почему не предложить спортивную игру?

— Слейч! Мне нужны длинный стол, сетка, две ракетки, какой-нибудь светильник и целлулоидный шарик.

— Игры, требующие специальной физической подготовки, не совместимы с проводимым экспериментом, — ответил Слейч. — Они запрещены.

— Я не возражаю, — неожиданно вмешался Ачраней, и Келли с удивлением взглянул на олита. — Вы сказали, что мы вольны в выборе игр и их правил. Сейчас очередь Келли Макклейна, и если он…

— Мы проводим психологические исследования, — возразил Слейч, — и нас не интересуют сравнительные возможности ваших мышц и суставов.

— Вы должны…

— Не надо, Ачраней, — остановил его Келли. Ему было стыдно за свое предложение. — Слейч прав. Выбирая спортивную игру, я искал односторонних преимуществ. Это нечестно. Извините меня.

— Я вас не виню, — ответил олит. — Бесчестие лежит на тех, кто привез нас сюда.

— Да, — кивнул Келли, посмотрев в потолок. Все встало на свои места. Их общий враг — стриф, а Ачраней — всего лишь соперник в игре.

Келли откашлялся.

— Хорошо, Ачраней, я выбрал. Мы будем играть в шахматы…

Ачраней так быстро усвоил правила и ходы различных фигур, что Келли забеспокоился: а не было ли у олитов аналогичной игры? К счастью, перемещения коней оказались для олита полной неожиданностью, и Келли надеялся в полной мере воспользоваться этим обстоятельством. В части изменения правил Ачраней предложил разрешить пешкам ходить не только вперед, но и назад. Келли согласился, и они начали тренировочную партию.

И сразу же Келли столкнулся с серьезными затруднениями. Правило "реверсивной" пешки доставило ему массу хлопот. Через пятнадцать ходов он остался без обоих слонов и одного из драгоценных коней, а королева Ачранея примеривалась к его королю.

— Очень увлекательная игра, — заметил Ачраней, когда Келли удалось наконец отбить мощную атаку олита. — Вы, вероятно, имеете специальную подготовку?

— В общем-то нет, — ответил Келли, радуясь очередной передышке. — Играю с друзьями для удовольствия. А что?

— Умение играть заключается в способности избежать, казалось бы, неминуемого поражения. Если исходить из этого критерия, вы добились многого.

Келли пожал плечами.

— Вероятно, врожденные способности.

— На моей планете такое умение достигается долгими годами учебы. — Ачраней указал на доску. — У нас есть игра, похожая на шахматы. Если б я не был с ней знаком, то проиграл бы в несколько ходов.

— Понятно, — пробурчал Келли. Он давно заподозрил, что мастерство олита основывается не на везении новичка, но в глубине души продолжал надеяться на обратное. — Вернемся к игре?

В конце концов Келли выиграл, благодаря тому что оставшимся конем ему удалось поймать королеву Ачранея, а уж затем легко довести партию до победы.

— Вы готовы начать вторую партию? — спросил Ачраней, когда они вновь расставили фигуры.

Келли кивнул, облизав пересохшие губы. От былой уверенности не осталось и следа.

— Пожалуй, что да. Покончим с этим, да поскорей.

Сначала они разыграли цвет, бросая кубик с цифрами на гранях. Ачраней выкинул шесть, Келли — четыре, и олиту достались белые фигуры. Он начал партию ходом королевской пешки, землянин предпочел сицилианскую защиту. Оба играли очень осторожно, разменяв за первые двадцать ходов лишь по одной пешке. Ачраней методично готовил атаку, Келли собирал силы для ее отражения.

И вот начался решительный штурм. Когда дым рассеялся, с доски исчезла половина фигур, причем Келли не досчитался ладьи.

Отбросив со лба прядь слипшихся от пота волос, он громко глотнул, не отрывая взгляда от доски. Его позиция внушала серьезные опасения. Ачраней контролировал центр, и его король чувствовал себя куда уверенней, чем король Келли. Кроме того, олит освоился с маневрами коней, а землянин никак не мог приспособиться к новым возможностям пешек. А в случае выигрыша олита…

— Вы расстроены?

Вздрогнув, Келли поднял голову.

— Нет, просто… — ему изменил голос. — Просто немного нервничаю.

— Если хотите, сделаем перерыв, чтобы вы могли сосредоточиться.

Сочувствие олита разозлило Келли.

— Со мной все в порядке, — отрезал он.

Ачраней не сводил с него глаз.

— В таком случае я хотел бы прервать партию на несколько минут. Вы не возражаете?

Келли не сразу понял, в чем дело. Ачраней не нуждался в передышке. Одной ногой он уже был дома. Кроме того, Келли знал, как выглядит уставший олит, а Ачраней по всем признакам прекрасно себя чувствовал. Значит, предлагая прервать игру, он хотел помочь человеку? И, глядя на Ачранея, Келли видел, что тот полностью отдает отчет своим действиям.

— Хорошо, — ответил Келли после долгой паузы. — Давайте прервемся. Полчаса вас устроят?

— Конечно. — Ачраней поднялся из-за стола, скрестил руки в запястьях и вышел из лаборатории.


Полированный металлический потолок над головой Келли почему-то не отражал свет. На мгновение землянин задумался над этим, но тут же его мысли переключились на более важные дела.

Вытащив из-под головы левую руку, он взглянул на часы. Еще пять минут, и звонок Слейча вернет их в лабораторию. Келли вздохнул.

Что же ему делать?

Как это ни странно, но меньше всего Келли занимал исход шахматной партии. Да, позиция у него была похуже, но отдых сотворил чудо, и он уже нашел два или три варианта, сулящие самые радужные перспективы. Точной игрой он мог добиться победы и в этой партии.

И вот тут-то начиналось самое трудное, потому что в случае выигрыша им предстояла третья игра, которую не мог проиграть ни он, ни Ачраней.

Келли не хотел умирать. Он мог бы привести множество доводов в доказательство того, что ему необходимо остаться в живых, хотя бы для того, чтобы сообщить на Землю о подоплеке этих "психологических экспериментов", но ему просто хотелось жить.

Поэтому, решил он, третьей игре он должен отдать все силы, но победить.

С другой стороны…

Ачраней тоже имел право на жизнь. Мало того, что его силой заставили принять участие в исследованиях стрифов, он сознательно отказался от выигрыша во второй игре. Возможно, нежелание помочь товарищу по несчастью, а кодекс чести запрещал ему воспользоваться паникой соперника, но, так или иначе, лишь благородство олита открыло Келли путь к победе во второй партии.

Третья игра…

Какой она должна стать? Следует ли придумать игру, в которой не приходилось участвовать ни одному из них? Поставить врожденные способности человека против профессиональной подготовки олита? Это было бы справедливо, но стриф получал шанс еще лучше оценить их возможности, а Келли надоела роль подопытного кролика. Да и Ачраней, судя по всему, испытывал те же чувства. Правда, возникал вопрос: а почему олиты не приняли ответных мер, если стрифы уже давно проводили с ними подобные эксперименты?

Возможно, они не знали, где находится Игровой центр. Скорее всего, они не могли проследить путь Транссферы. Но если он и Ачраней не хотели поставлять стрифу новую информацию, им не оставалось ничего другого, как положиться на жребий. А Келли возмущала одна мысль о том, что бросок монетки будет решать, кому из них умирать.

— Время отдыха кончилось, — раздался над головой бесцветный голос Слейча. — Ты можешь вернуться в лабораторию.

Скорчив гримасу, Келли поднялся с кровати и пошел к двери, в надежде, что Ачраней что-нибудь придумал.

— Теперь вы пришли в себя? — спросил олит, когда они сели к столу.

— Да, — кивнул Келли. — Большое вам спасибо. Мне действительно требовался отдых.

Келли уверенно продолжил партию, постепенно усиливая нажим. Заметив, как ревностно относится олит к своей королеве, землянин расставил ловушку, использовав в качестве приманки ее царственную сестру. Ачраней не устоял перед искушением, и через пять ходов его позиция окончательно развалилась.

— Великолепная игра, — восхищенно, как показалось Келли, сказал олит. — Я совершенно не ожидал этой атаки. Я не ошибся, у вас уникальные логические способности. Земляне прославятся на всю Галактику.

— Если нам удастся остаться в живых, — пробурчал Келли. — Пока мы не более чем пешки в чужой игре.

— Каждый из вас выиграл по одному разу, — вмешался Слейч. — Пришло время обговорить условия третьей игры.

Келли проглотил слюну и, подняв голову, встретился взглядом с Ачранеем.

— Есть идеи? — спросил он.

— Пока ничего полезного. Справедливее всего бросить жребий. Больше мне нечего предложить.

— И что дальше?

— Если я выиграю, то вернусь домой; если нет, обратный билет получите вы.

— Жаль, что мы не можем вызвать стрифа на поединок, — сухо заметил Келли.

— Полностью с вами согласен. Но вряд ли он решится принять наш вызов.

Последовала долгая пауза… и тут Келли осенило. Конечно, идея была рискованной. Стриф мог убить их обоих. Но если не воспользоваться ею… тогда смерть одного из них становилась неизбежной. Скрипнув зубами, Келли взглянул на олита.

— Ачраней, — медленно начал он, — кажется, я нашел подходящую игру. Я прошу вас принять ее до того, как объясню правила, и сыграть сразу, без тренировочной партии.

Длинная нижняя челюсть олита дрогнула, и несколько секунд Келли слышал лишь гулкие удары своего сердца. Наконец Ачраней склонил голову направо.

— Хорошо. Я верю в вашу честь. Я согласен.

— Слейч! — крикнул Келли. — Правила нашего состязания остаются в силе?

— Естественно, — последовал ответ.

— Отлично. — Келли глубоко вздохнул. — Итак, у нас есть два враждующих королевства и огнедышащий дракон, досаждающий обоим. Вот подземная пещера дракона. — Он поставил на игровую доску большую черную фишку, взял три дополнительные пластины и установил их одну над другой. — Одно из королевств называется Горным, второе — Равнинным городом. Горное королевство больше и сильнее. Вот его центр и границы, — Келли поставил на верхнюю пластину большую красную фишку и на радиусе восемь сантиметров разместил вокруг шесть фишек поменьше. Затем передвинул черную фишку так, чтобы она оказалась под одной из крайних красных, и взял большую желтую. — Это — Равнинный город. — Келли поднес ее к средней из пластин. Его взгляд не отрывался от доски. — Между пластинами примерно по десять сантиметров… — Он установил желтую фишку сантиметрах в тридцати пяти от центральной красной, так, что от черной она оказалась на десять-двенадцать сантиметров дальше. Затем на доске и пластинах появились тридцать две желтые и красные фигуры, по форме напоминающие бабочек. — Это наши войска. Для победы необходимо два условия. Во-первых, дракон должен умереть; во-вторых, войска одного королевства не должны угрожать другому. Понятно?

— Кажется, да. — Ачраней внимательно разглядывал доску. — Что надо сделать, чтобы съесть фигуру противника?

Келли определил, что сражение между фигурами Горного королевства и Равнинного города возможно, но для уничтожения дракона требовались совместные усилия красных и желтых фигур. Одним ходом разрешалось переставлять фигуру на две клетки на одном уровне или с уровня на уровень.

— Есть вопросы? — в заключение спросил Келли.

— Нет. Кто ходит первым?

— Я, если вы не возражаете. — И, взявшись за фигуру, стоящую ближе других к Горному королевству, землянин двинул ее к пещере дракона. После короткого колебания Ачраней последовал его примеру. Красные и желтые бабочки одна за другой слетели вниз и скоро сомкнулись вокруг черной фишки.

Дракон приказал долго жить.

— А теперь?.. — Ачраней застыл, наклонившись вперед. Последним ходом олит снял дракона, его фигуры перемешались с фигурами Келли, и тот мог…

Землянин улыбнулся и уселся поудобнее.

— Ну, дракон мертв, а позиция такова, что ваши силы не угрожают моему королевству. Исходя из условий игры, я выиграл.

С другой стороны стола донеслось громкое шипение, и на его гладкой поверхности появилось восемь свежих царапин. Келли затаил дыхание. Ачраней достаточно умен, чтобы…

— Но моему королевству также ничто не угрожает, — сказал Ачраней. — Значит, я тоже выиграл.

— Неужели? — картинно удивился Келли. — Будь я проклят, вы правы. Поздравляю. — Он посмотрел в потолок. — Слейч? Мы оба выиграли третью игру и можем ехать домой. С вашего разрешения мы расходимся по Транссферам.

— Нет, — отрезал стриф.

К горлу Келли подкатил комок.

— Почему нет? Вы сказали, что тот, кто выиграет две игры, вернется на родную планету. Вы же сами установили это правило!

— Теперь я его изменю. Только один из вас может покинуть Игровой центр. Вы должны выбрать новую игру.

Слова Слейча повисли в воздухе, как смертный приговор. Ногти Келли впились в ладони. В общем-то он и не ожидал, что стрифы сдержат слово. Он давно понял, что для них это далеко не игра…

— Я отказываюсь участвовать в ваших экспериментах, — твердо заявил Келли. — Мне надоело быть пешкой. Катитесь вы к чертовой матери!

— Отказ от игры равносилен поражению, — напомнил Слейч.

— Подумаешь, — фыркнул Келли. — Все равно вы собираетесь уничтожить Землю. Так какая разница, где умирать!

— Хорошо, — после короткого молчания ответил Слейч. — Ты выбрал сам. Ачраней, пройди в Транссферу.

Олит не спеша поднялся из-за стола. Пристально взглянув на Келли, он скрестил руки в запястьях и, не сказав ни слова, вышел из лаборатории.

— Возвращайся в комнату отдыха, — приказал землянину Слейч.

"Бюро Инопланетной Жизни, Клерс.

Директору Родау 248700.


Срочно


Дорогой Родау!

Дела обстоят гораздо хуже, чем ожидалось, и я вношу официальное предложение о полном уничтожении землян и их планеты. Прилагаемые материалы требуют тщательного анализа, особенно информация по третьей игре, но я считаю, что в целом они подтвердят целесообразность моего предложения. Человеку удалось создать игру, в которой смогли одержать победу и он, и его соперник. Тем самым он продемонстрировал редкую способность сотрудничать с другими обитателями Галактики. Хотя в данной конкретной ситуации это не принесло ему никакой выгоды, нельзя поручиться, что так будет и в будущем. Мы не имеем права игнорировать опасность, которую может представлять для нас союз Земли с одной из более развитых цивилизаций. Если бы кейнзы умели находить союзников, мы бы их не остановили.

Мы предполагаем, что для обеспечения эффективности экспедиции уничтожения потребуется полное психофизиологическое анатомирование находящегося у нас человека. Прошу Вас как можно скорее прислать специалистов и необходимое оборудование. Пожалуйста, не затягивайте с этим. Я не могу гарантировать, что человек проживет у нас больше года.

Элфис, Директор Центра игровых исследований, Вар-4, 21 писмо 3829 года.

Слабое поскребывание, едва проникающее сквозь металлические стены комнаты отдыха, стало первым признаком окончания долгого ожидания. Чуть позже дверь раскалилась добела и рухнула на пол. В проем ворвались три фигуры в белых скафандрах и засунули Келли в большой мешок с прикрепленными к нему баллонами с воздухом.

— Келли Макклейн? — послышался металлический голос. — С вами все в порядке?

Трое незнакомцев подхватили мешок и потащили его к выходу.

— Все отлично, — ответил Келли. — Это вы, Ачраней?

Ответ пришел лишь через пятнадцать секунд. Компьютер олитов, несомненно, уступал электронному переводчику стрифов.

— Да. Я рад, что вы живы.

— Я тоже. — Келли широко улыбнулся. — Как хорошо, что вы все поняли. У меня не было полной уверенности.

Его пронесли мимо ниши Транссферы. В потолке зияла дыра диаметром метра в полтора с зазубренными краями.

— Я все понял, но боялся, что меня не выпустят отсюда после того, что я увидел на игровой доске.

— Я тоже, но, судя по всему, волновались мы напрасно. Стриф ничего не заметил. Тот самый случай, когда за деревьями не видят леса. Он слишком долго смотрел на четырехъярусную доску, и ему и в голову не пришло, что у нас она сразу же сассоциировалась с "небесным боем". Он воспринял наши королевства буквально, в то время, как мы видели не разноцветные фишки, а реальные объекты. Я надеялся, что вы все поймете и сопоставите относительные расстояния между нашими планетами и Игровым центром. Так и вышло!

Мешок с Келли подтащили к дыре и зацепили двумя тросами.

— Хочется, чтобы удача осталась с нами и в будущем, — сказал Ачраней. — Мы уничтожили базу стрифов и захватили важные документы. Они направляют сюда крупные силы. Мы уже наладили контакты с Землей, но пока не договорились о совместных действиях. Рассчитываем, что вы поможете нам убедить землян в необходимости борьбы со стрифами.

Тросы натянулись, и мешок медленно пошел вверх.

— Я уверен, что Земля не останется в стороне, — ответил Келли. — Я сделаю все, что в моих силах. Мы покажем стрифам, что и пешки на многое способны.

Перевел с английского Виктор Вебер


Леонид Панасенко
Побежденному — лавры
(СССР)

Игры хотели провести в канун их двухсотлетия, но солнце в тот год показывалось всего четыре раза, и гелиографы Новых Афин не успели передать соседям даже жизненно важные сообщения.

Только ранней весной в год 107 от Ошибки Компьютера упорные ветры, прилетавшие день за днем со стороны Эгейского моря, разгребли черный мусор туч, и людям стал чаще открываться усталый лик светила. Оно было, как и прежде, кирпично-красным, потому что, по преданию, пепел погибших поднялся даже в космос, и теперь ему предстояло падать на головы живых вплоть до скончания человеческого рода. Тело солнца казалось расплывчатым, зыбким, будто студень медузы, однако это давно никого не пугало. Те ученые, которые выжили после Ошибки Компьютера и на которых не хватило гнева, чтобы их убить, установили: на большой высоте постоянно дуют ураганные ветры, несут пепел и песок. Жаль только, говорит судья Спирос, что им не хватает ярости или вообще задуть ко всем чертям это солнце, или разогнать, рассеять наконец столетние сумерки.

Как бы там ни было, первые просветы в тучах вызвали всеобщее ликование.

Между холмов землянок бегали и визжали от радости дети. Как ни ругали их матери, они то и дело заскакивали в глубокие лужи, поднимали тучи брызг, а то съезжали с холмов-крыш по гнилой прошлогодней траве, будто по снегу.

"Надо обновить дренажную систему, — подумала левая голова Спироса, глядя на лужи. — Иначе сырость доконает нас".

Правая голова судьи, наблюдавшая в это время за пересверками ближайшего гелиографа, который устроили на чудом сохранившейся фабричной трубе, наклонилась к посыльному и шепнула ему что-то на ухо. Орест вскочил и, смешно выбрасывая в стороны босые ноги, побежал вниз по скользкому склону.

Судья Спирос сидел на вершине своей землянки, на широкой каменной плите, может быть даже надгробной, которую втащил на холм то ли его отец, то ли еще дед. Само убежище тоже построил дед. Впрочем, так поступили все, кто уцелел после Ошибки Компьютера. Чтобы уберечься от радиации, диких ветров и непрерывных дождей, люди стали засыпать свои жилища (понимай — подвалы в развалинах и одноэтажные домики) землей. Чем больше курган, тем безопаснее. Придумывали примитивную вентиляцию, старались укрепить потолок, чтобы не дай бог не рухнул и не раздавил. Они зарылись в землю как кроты, и земля в который раз спасла своих бестолковых хозяев.

"А точно — кроты, — подумала левая голова. — Даже внешне наши Новые Афины напоминают большое поле с терриконами кротовых нор… Интересно, куда это он отправил моего посыльного?"

Головы Спиросу достались с характером. Они постоянно вздорили друг с дружкой, однако, как ни странно, в их бесконечных спорах то и дело рождались неплохие идеи. Может, поэтому жители Новых Афин избрали Спироса судьей; недаром ведь говорят: одна голова хорошо, а две — лучше. Как научить головы жить в мире и согласии, Спирос не знал. Кроме него в Новых Афинах был еще один двухголовый мутант, придурковатый Александр, которому, очевидно, на две головы достался один мозг. Уж с ним-то не посоветуешься!

— Что ты крутишься без конца?! — возмутилась правая голова.

— Ты куда Ореста послал? — вопросом на вопрос ответила левая. Головы у Спироса были абсолютно похожи (по-видимому, должны были родиться близнецы), и оттого их перепалки выглядели со стороны особенно комично.

— Телеграмму понес. Всем соседям. Чтобы завтра в шесть утра отправляли к нам марафонцев.

Левая голова от возмущения даже дернулась.

— Ты сошел с ума! Весна, слякоть, хляби небесные и земные. Тысячи забот… А ты назначил эти нелепые состязания.

— Какой ты глупец! Есть решение Совета старейшин. Ты сам за него голосовал. Просто долго не было солнца, и мы все откладывали и откладывали. Сколько можно откладывать?!

— Но ведь мы не готовы.

— Что там особо готовиться? — вздохнула правая голова. — Ты о другом подумай: у людей уже сто лет не было Праздника. Целые поколения рождаются и умирают под землей. Мы так редко видим солнце, так редко собираемся вместе.

— Дособирались уже — дальше некуда, — проворчала левая голова. — Одно тело на двоих, кошмар!

— Скажи спасибо, что ты не родился кентавром. Кстати, они тоже хотят участвовать в Играх.

— В качестве кого: лошадей или людей? — удивилась левая голова. Головы повернулись, посмотрели друг на друга и дружно рассмеялись.

В это время Спироса позвали.

Часа полтора вместе с другими мужчинами судья корчевал сухое дерево, которое торчало посреди поля для игры в мяч. Когда наконец подрубили корни и дерево, затрещав, рухнуло, стало даже немного жаль его. Спирос еще помнил дерево живым, да и потом, когда оно усохло, мальчишки по-прежнему считали его своим, чуть ли не игроком, по крайней мере, им оно на поле никогда не мешало.

— Все правильно, — сказала левая голова. — Мы привыкли, а вот чужие люди не поймут.

Обе головы Спироса вспотели от работы, и он по очереди вытер их правой рукой, хотя руки давным-давно были соответственно поделены. Все остальное делить, увы, не приходилось. По этому поводу над Спиросом часто подшучивали, особенно раньше, когда он был моложе. Головы его хоть и ссорились, однако в житейских и амурных делах всегда действовали согласованно. Доверившиеся мутанту женщины, как правило, утверждали, что две головы — вовсе не помеха, жаль только, добавляли они с лукавинкой, что взбесившаяся природа не удвоила и все остальное.

Не успели толком отдохнуть, как на окраине селения показалась здоровенная повозка с консервами. Тянули ее два кентавра — Хирон и Фол, названные так в честь своих мифических сородичей.

Освободившись от лямок, Фол устало тряхнул курчавой головой и лег на землю.

— Все! — заявил он. — Теперь неделю буду отъедаться.

Он дышал тяжело, с присвистом. Худые бока то вздымались, то опадали, и левая голова Спироса с грустью заметила, как натужно ходят под шкурой кентавра выпирающие ребра.

Хирон все еще стоял в упряжке. Немногословный, он и сейчас не включался в общий разговор, который вертелся вокруг весны, нежданного солнца и завтрашних Игр. Хирон стоял, умиротворенно прикрыв глаза, и что-то жевал. Кентавры все время что-нибудь жевали, так как огромное лошадиное тело требовало еды несравненно больше, чем человеческое. Весной и летом они не брезговали полакомиться молодыми побегами и травой.

— А как же Олимпийские игры? — спросил Хирон.

— К черту! — рявкнул Фол. — Спать и жрать. Я им не лошадь.

Все засмеялись. Орест, ткнув Фолу и Хирону по пучку бледно-зеленых побегов, скомандовал:

— Пять человек с корзинами остаются разгружать повозку. Остальные — за мной. Надо до вечера все привести в порядок.

Спирос (обе головы) посмотрел на дорогу, которая пряталась за рощицей кривых, низкорослых деревьев. Еще по весеннему черных и голых, чуть ли не стелющихся по земле. Там, в трех часах пути отсюда, развалины столицы. Города, о котором он как-то вычитал в старинной книге: "Жить в Афинах… значит жить в самом сердце мироздания. Одного глотка этого душистого ночного воздуха, одного взгляда на это самое синее утреннее небо достаточно, чтобы понять, как прекрасен мир и ради чего он был сотворен". Теперь, когда мир уничтожен, эти слова казались то ли издевательством, то ли пустым поэтическим образом, лишенным всякого смысла. Жить можно только в норах, а небо всегда было грязно-серым, а то и черным. Вот! Смысла никакого, а вспомнились эти сказочные невозможные слова — и щемит сердце, щемит, даже слезы наворачиваются. Впрочем, спасибо вам, Афины! Вы до сих пор кормите нас. Кто-то когда-то нашел там подземные склады продовольствия, очевидно армейские. Все заморожено — на века. Многое, конечно, пропало, а вот консервы… Нормальные люди, может, и не стали бы есть, а нам, мутантам, в самый раз. Выбирать не приходится.

— Какие виды спорта мы допустим на завтрашние состязания? — спросила левая голова.

— Все. Всё, что сумело сохраниться. — Правая голова помолчала, затем добавила: — Разумеется, кроме тех, которые мы прокляли.

Спирос помнил: еще в 1996 году оставшиеся в живых после Ошибки Компьютера прокляли и предали забвению сначала бокс, а затем все остальное, что было пусть даже косвенно связано с насилием над личностью: все виды борьбы и стрельбы, фехтование. В самом деле, что такое, например, нокаут? Потеря сознания на период свыше восьми секунд. Добровольно избивать друг друга до потери сознания? Бр-р-р, какая мерзость!

Левая голова согласно кивнула. Правая заговорила вновь:

— Пусть состязаются… Но главное — марафонцы. Нам нужно учиться ходить друг к другу в гости, держать связь с другими поселениями. Техника разрушена, но люди кое-где уцелели. Нам надо находить друг друга и держаться только вместе. Чтобы выжить, всем надо быть вместе.

— А по мне, — возразила левая голова, — без чужих — спокойнее. Мы, люди, всегда не понимали и боялись друг друга. Почему ты думаешь, что после атомной войны люди поумнели? Я не верю в это. Никому не верю.

— И ей не веришь? — тихо спросила правая голова. Очевидно, это она дала команду телу — Спирос вдруг напрягся, повернулся в сторону дороги.

Меж холмов землянок шла нагая Электра. Девчушке не было и пятнадцати, однако за зиму она необыкновенно расцвела: все линии юной попирательницы нравов, которые еще прошлым летом были в основном прямыми, округлились, груди налились хмельным соком жизни, а в карих глазах появилась какая-то лукавая загадка. Будто Электра не жила в такой же полутемной норе, как все, будто открылась ей этой весной только ей ведомая тайна.

— Чтоб я ослеп! Она становится женщиной! — вскричала левая голова судьи Спироса.

— Само собой… Но дело не только в этом… — Правая голова говорила задумчиво, глаза ее с нежностью смотрели в спину девушки. — Она почувствовала свои крылья. Они ее волнуют…

Над лопатками Электры словно горб торчали сложенные крылья. Они были кожистые, слегка розовые. Со спины крылья, на которых в полнейшем беспорядке лежали каштановые волосы, напоминали то ли накидку, то ли весенний светлый плащ.

Девчушка шла и озорно топала ногами, целясь в маленькие, еще не просохшие лужицы. Глядя на нее, хотелось забыть, что жизнь на Земле, очевидно, кончилась. Дотлевает, как угольки на пожарище… Впрочем, как можно говорить о конце жизни, когда в просторах планеты бьется хотя бы пара сердец?..

— Сегодня твоя очередь командовать телом, — зловредно напомнила левая голова. Это значило: нечего тебе, братец, пялиться на молоденьких мутанток; займись-ка ты не только прелестями, но и мерзостями жизни: разогревай доисторические консервы, кипяти чай, выслушивай доклады недалекого, но верного Ореста, отдавай распоряжения. Словом, живи, брат, и будь поближе к земле, к нашей общей норе… Крылья прокляты уже потому, что на них прилетели в день Ошибки Компьютера крылатые ракеты.


Уже к восьми утра начали прибывать марафонцы из ближних поселений.

Жители Новых Афин, расположившиеся на крышах своих жилищ, встречали их приветственными криками. Помощники судьи Спироса фиксировали время финиша, чтобы потом, когда прибегут из самых дальних поселений, путем простейшего арифметического действия определить победителей.

Для игры в мяч набралось четыре команды. Тут же надули дюжину мячей, по три на каждую игру, а на единственные ворота поставили, как всегда, шестирукого Константина.

Долго спорили: разделять ли в кроссе забеги людей и кентавров?

Уже почти сошлись на том, чтоб не разделять. Но тут отозвался молчаливый Хирон, который во время дискуссии что-то дожевывал. Он проглотил последний кусок и трубным голосом сказал:

— Хорошо, я побегу со всеми. Но что будет, если я наступлю случайно кому-нибудь на ногу?

И он показал спорящим большущее подкованное копыто.

Забеги тут же разделили.

Когда дошла очередь до плавания, опять возник спор: можно ли гидролюдям во время соревнований дышать водой?

— Все это бредни! — рявкнула, разозлившись, левая голова Спироса. — Нелепа сама постановка вопроса. Каждый дышит, как может, как ему удобней. А на месте обычных людей я вообще не полез бы в воду в такую холодрыгу. Пусть гидролюди соревнуются между собой.

Обедали все вместе, впервые за многие годы. И впервые за многие годы в кирпично-пепельном небе не громоздились тучи. К общему столу девушки во главе с Электрой принесли из лесу целые охапки молодой зелени: людям — дикий лук и щавель, кентаврам — побеги и ленточные шампиньоны.

К вечеру состязания закончились. Все жители Новых Афин собрались на поле для игр. Особенно повезло тем, кто жил поблизости: они устроились на крышах своих землянок-холмов.

И тут случилось непредвиденное.

На Западной тропе показался одинокий путник. На плече у него был большой мешок, и юноша шел медленно, осторожно ступая по раскисшей глине. Подойдя к людям, он поставил мешок на камень, который успело подсушить солнце, поклонился.

— Кто ты, гость, и откуда? — спросил Спирос.

Юноша поднял голову. Был он ладный и стройный, с худощавым лицом и приветливыми серыми глазами.

— Меня зовут Ясоном. Я марафонец из Малой Дыры. Еще меня зовут Ясоном-доходягой.

В толпе засмеялись.

Юноша не смутился. Он напрягся телом, на котором играл каждый мускул, и простодушно пояснил:

— Я родился очень хилым и тщедушным. Занятия спортом возродили мой дух и укрепили тело.

— Что же ты так опоздал? — насмешливо спросил Спирос. — Малая Дыра не такое уж дальнее поселение. А ты пришел последним.

— Извините меня, достойные сограждане, — вновь поклонился юноша. — Извини меня, судья. Сейчас весна, время сева… Мы слышали, что вы питаетесь в основном консервами. Мы же давно возделываем поля и сеем хлеб. Я не богат, но все же могу поделиться кое-чем с жителями Новых Афин. Я принес вам в дар мешок отборной пшеницы. Мешок тяжелый, а дорога сейчас скользкая. Поэтому я задержался.

Все молчали, опустив глаза.

Правая голова Спироса с грустью отметила: как ни долог был путь людей на Земле, даже за тысячелетия не научились они принимать благородство и великодушие за естественные проявления человеческой сущности. Если тебе протянет руку помощи незнакомый человек, в глазах твоих, увы, кроме благодарности обязательно будет и толика удивления.

В толпе кто-то хлопнул в ладоши. Остальные тоже захлопали — молча, дружно, уже не пряча глаз.

К ним подошла Электра.

Увидев обнаженную девушку, Ясон слегка побледнел, однако взор свой не стал отворачивать или прятать.

Она внимательно посмотрела на его худое усталое лицо, коснулась потного плеча. Ясон не сдержался — чуть-чуть отпрянул.

— Все перепуталось! — с досадой воскликнула девушка. — Ты не правнук бога ветров Эола и не предводитель аргонавтов. Я, увы, не Медея… Ну и прекрасно! Ты меня понимаешь?

Ясон молчал.

Электра вдруг как бы выпрямилась — это раскрылись ее такие нежные крылья. На какой-то миг, короткий, будто восхищенный вздох Ясона, она обвила этими крыльями марафонца, прижала к себе.

— Понимаешь! — удовлетворенно улыбнулась Электра и пошла дальше, напевая и помахивая лепестками своих крыльев.

— Отойди от нас, марафонец, — досадливо потребовала правая голова Спироса. — Нам надо посоветоваться.

Люди и кентавры, уставшие от состязаний и всего остального — непривычного солнца, общения, переживаний, — сидели на вершинах своих землянок-холмов, поглядывая на поле для игр, но чаще — на Спироса.

Головы судьи отчаянно спорили. Казалось, еще миг — и замелькают руки, хлеща противника по щекам. Но то ли головы все же сумели достичь согласия, то ли выдохлись — спор угас. К судье тотчас подскочил Орест, выслушал наставления и пошел к ящику-трибуне, преисполненный достоинства и собственной значимости.

— Уцелевшие собратья и сограждане! — торжественно начал он. — После долгих лет тьмы вот уже несколько дней мы празднуем возвращение солнца. Кроме того, сегодня мы воскресили прекрасную традицию, которая не погибла даже в ядерном огне. Сегодняшние состязания, которые мы, как и прежде, посвящаем Зевсу Олимпийскому, определили победителей…

Орест замолчал, оглянулся на судью Спироса. Головы того синхронно кивнули, и Орест, возвысив голос, продолжил:

— Победили все, кто выразил в многотрудных состязаниях силу духа и тела. В марафоне, который близок нам, мутантам, своей целесообразностью, победили все, кто пришел до полудня.

Орест замялся — очевидно, забыл текст. Он подошел на несколько слов к Спиросу и, виноватый, снова возвысил над полем для игр свой звучный голос:

— Но в каждом состязании, уцелевшие собратья и сограждане, всегда были, есть и будут побежденные. Тем, кто достиг сегодня успехов, кто прыгнул выше и бросил дальше, мы оставляем радость победы. Всем остальным мы дарим ощущение своей силы и ловкости. А вот лавры мы сегодня отдаем побежденным. За решимость и силу духа, за веру в себя. Более того! Все лавры — а их у нас в Новых Афинах нашлось всего-навсего восемь сухих листиков — судья Спирос отдает Ясону из Малой Дыры. Он пришел последним. Но последним он пришел потому, что думал о других, о продолжении жизни. Вы знаете: он принес в дар Новым Афинам мешок зерна, которое мы завтра же посеем. Слава Ясону!

— Слава! Слава! — закричали зрители.

Судья Спирос тоже поднялся на ящик-трибуну, стал надевать на голову марафонца из Малой Дыры сплетенный из тонких веточек венок. На нем сиротливо торчали восемь листиков лавра.

Пока левая голова Спироса занималась церемонией награждения, правая смотрела куда-то в сторону. Туда же смотрел и юноша.

Восточную часть неба вновь заполнили тяжелые, темные тучи. Но солнце, заходящее солнце, все еще светило, и стена туч в его лучах казалась черно-фиолетовым экраном: медленно движущимся, колеблющимся, дымным и грозным. На фоне этого экрана, будто золотая статуэтка, светилось юное тело Электры. Она стояла на вершине ближайшего холма-землянки, нагая и прекрасная, и пробовала свои нежно-розовые кожистые крылья. Разворачивала их, взмахивала ими, но оторваться от земли пока не могла.

Непонятно, которой из голов Спирос вдруг впервые понял, что он стар, но от этого, на удивление, на сердце не стало тяжело. Он подумал: "Этим летом она взлетит… Обязательно взлетит! Что ж, может, именно таким образом природа спасет людей от неминуемой гибели. По гелиографу передавали: двухголовых и крылатых в последние годы стало родиться больше, чем просто людей и кентавров. Может статься, к следующим Олимпийским играм люди-птицы тоже захотят состязаться между собой. Вот когда ему, старому судье, понадобятся не то что две — десять голов. Попробуй уследи за этими летунами…"

А еще Спирос подумал, что, будь он помоложе, ну хотя бы как этот Ясон-доходяга из Малой Дыры, он обязательно увел бы Электру с холма. Пока светит это скудное солнце, пока непогода не загнала их обратно в норы. И, кто знает, не измазал бы он ей крылья соком молодой травы, которая этой весной так дружно проросла в лесу на всех полянах?


Герберт Франке
Зрелище
(ФРГ)

Рев стотысячной толпы оглушал. Он доверху наполнил гигантскую чашу стадиона и теперь бился прибоем в ее края, захлестывая верхние галереи и отражаясь от прозрачного куполообразного покрытия. Чудовищной силы глухой рев, способный вызвать колики, разнообразили отдельные выкрики, свист, женские взвизги, рыдания, неконтролируемые проявления экстаза, безумные, пьянящие, ударяющие в голову. Спастись было невозможно, это настигало любого, оставалось реветь и визжать вместе с толпой, растворяясь в стихии высвобожденной первозданной агрессивности.

Альф Фишер стоял далеко наверху, у края южной башни, с незапамятных времен определявшей облик города, в закрытом для публики секторе. Облокотившись на перила, он глядел вниз, на арену. Клубы песка взметались над нею. В смертельной схватке сцепились там два существа. Одно походило на гигантского змея, сплющенное его тело было метров двадцати в длину. Оружием змея было нечто, издали похожее на огромный кривой клюв, им он разил направо и налево, словно гарпуном, хвост заканчивался у него острой иглой, и этой иглой он стремился пронзить противника. Потому-то он и бился на песке, словно выброшенная на берег огромная рыбина, подпрыгивал высоко вверх, свиваясь кольцами, и падал стремительно вниз, похожий на гигантскую подкову.

Второе животное представляло летающих ящеров, ему слегка подрубили крылья, чтоб не взлетел под самый купол. Он орудовал когтями и зубами; когда гигантская его пасть хватала пустоту, это звучало как выстрел.

Схватка шла с переменным успехом. Летели в разные стороны куски рогового панциря, оранжевая студенистая масса сочилась из оставшейся незащищенной плоти, коричневая, с оттенком ржавчины кровь пятнами выделялась на песке. В конце концов устрашающие челюсти все-таки сомкнулись на шее у змея. Тут же, словно электропилы, заработали ряды огромных зубов, и когда ящер выпустил наконец своего противника, голова безжизненно отвалилась от все еще извивающегося, сплющенного тела.

Альф шумно перевел дух. Три дня назад вернулся он после долгих странствий на Землю, и казалось, что за многие годы выработался уже некий иммунитет к подобным зрелищам, новый, более трезвый взгляд, несмотря на все былые восторги, взгляд более рассудочный и критический. Но сейчас он понял, что зрелище захватило его, как прежде, когда вместе с воспитателем и школьными товарищами он теснился где-нибудь поближе к арене, со всех сторон зажатый толпой. Так же бешено заколотилось сердце, то же оцепенение сковало его, тот же восторг сопричастности величайшему приключению в мире. С тех самых детских лет не было у него иной цели в жизни, как стать гладиатором, достичь высшей ступени геройства в их вялом, лишенном противоречий мире. У него все было иначе, не как у других ребят в интернате, мечтавших стать капитанами межпланетных кораблей, пилотами-испытателями, разведчиками неведомых планет. И у него мечта эта возникла непроизвольно, из будоражащих ум переживаний, под воздействием увиденного, но он не сразу уступил безумным своим помыслам, поначалу просто испугался — ведь это значило желать почти невозможного! Со временем, однако, идея все больше вызревала в нем, и он принял решение, наметил ближайшие задачи. С тех пор он твердо шел по однажды избранному пути, шаг за шагом приближаясь к поставленной цели, не оглядываясь по сторонам, непоколебимо. И вот он на финишной прямой. Сегодня будет принято решение…

Перерыв закончился; фанфары дружно протрубили их гимн — гимн гладиаторов. Настал черед последнего, завершающего действа, кульминации всего зрелища — поединок между человеком и чудовищем. Ярчайшее утверждение человеческого бытия, древняя и юная драма истории рода, вечная, как отчаяние и надежда, бесстрашие и страх, победа или смерть.

Раздался рык из брызгающей пеной пасти, и чудище о шести ногах стремительно вонзилось в арену: конусообразная голова, длинный ряд зубов, прячущихся в мясистой пасти, выпуклые фасеточные глаза, ощетинившееся оперение. Это был гигантский тапир из болот Герона-4, очень далекой планеты; через расстояние в сотни световых лет доставлен на Землю, дабы здесь под ударами электрического кнута, лучами лазерного пистолета и разрывными пулями испустить дух в поединке с человеком. Монстр был около десяти метров в длину; пригнувшись, он удивительно быстро несся вдоль ограждения, время от времени останавливаясь и выпрямляясь, при этом тапир перебирал в воздухе передними ногами, словно собираясь боксировать с тенью. Там, где пробегало чудовище, зрители невольно подавались назад, близость животного внушала ужас, хотя все хорошо знали, что арену отделяет от зрителей гравитационный щит, прозрачная, но абсолютно непроницаемая преграда, служащая прекрасной гарантией безопасности публики. Еще более важным, хотя и в прямо противоположном смысле, было это ограждение для гладиатора: он вынужден рассчитывать только на свои силы, он находился, хотя на него устремлены были взгляды многочисленных зрителей на трибунах и перед телеэкранами, в собственном, замкнутом и отрезанном от окружающего, мире, в этот мир никто не мог проникнуть, и помощи ждать было неоткуда. А ведь немало было и тех, кому помощь очень бы пригодилась!

Альф Фишер достаточно представлял себе ситуацию, и тем не менее, когда наконец появился человек, — каким уязвимым, беззащитным выглядел он на арене! И когда монстр внезапно прервал свой бег и замер на миг, подрагивая боками, а закованный в броню человек медленно сделал первые неловкие шаги, вытянув перед собой, словно защищаясь, электрический кнут, на Альфа Фишера вновь накатило не поддающееся описанию чувство, смесь острой зависти, нетерпеливого ожидания, сомнения, сопереживания и радостного предвкушения.

Вновь раздался рев толпы, сначала глуховатый, прерываемый отдельными выкриками, свистом, затем нарастающий, увлекающий всех за собой, словно мощный поток. Поединок начался.


Дремучий, темный инстинкт противостоял интеллекту, оснащенному лишь весьма скромными техническими средствами… И как всегда, противостояние это было захватывающим, изматывающим нервы, полным драматизма. Альф Фишер задумался, как удается им неизменно поддерживать борьбу такой ожесточенности, почти что на равных, когда ни у одного из соперников нет явного преимущества и победа всегда на волоске. Причина, наверно, заключалась в точном выборе партнеров, изучении всех возможностей и повадок животных, в соответствующем подборе допустимого оружия. На сей раз победа досталась человеку. Рэкс Мэнграу, семнадцать побед, суперзвезда. Но человек побеждал далеко не всегда, и многим гладиаторам поединок стоил жизни. Но сражались они отчаянно, дорого продавая свою судьбу, и публика получала ни с чем не сравнимое зрелище. Имена погибших были выбиты золотом на мраморном обелиске у главного входа.

Вновь и вновь взрывалась толпа ликующими криками, когда Рэкс Мэнграу потрясал поднятыми вверх кулаками или высекал искры с помощью электрического кнута.

В свое время Альф Фишер всегда оставался до конца, выжидая, пока схлынет основная масса зрителей; тогда по пустым трибунам он спускался вниз, к самому ограждению, где помещались почетные места для политиков, пионеров космических пространств и знаменитых актеров; он долго стоял там, уставившись на развороченный песок, и в мечтах видел себя на арене один на один с неведомым чудовищем: под ликующий рев толпы он неудержимо стремился к победе. На сей раз, однако, он свернул в другую сторону и стал подниматься по длинной лестнице на террасу южной башни, откуда открывался прекрасный вид на стадион. Нажав кнопку звонка, он произнес свое имя в переговорное устройство. Дверь, управляемая дистанционно, отворилась, и Альф направился вверх по ступеням, устланным дорогим ковром. Он вошел в просторное фойе: кругом окна во всю стену, дорогие кожаные кресла вокруг курительных столиков, все те же мягкие дорогие ковры.

Дверь напротив распахнулась, показалась молодая девушка: у нее были светлые волосы, очень правильное кукольное личико и безупречная фигура. Рабочий халат сидел на ней, словно творение лучшего парижского модельера. Это была Криста, ассистентка Гёбли, — он узнал ее по многочисленным телеинтервью, правда, она присутствовала там обычно на заднем плане, как драгоценное украшение, демонстрируемое с подобающей благородной сдержанностью. Ходили слухи по поводу ее отношений с Гёбли, обеспечивших ей нынешнее привилегированное положение, но это были всего лишь слухи — как правило, они беспочвенны и абсолютно не соответствуют истинному положению вещей.

— Вы Альф Фишер, знаю, — сказала Криста. — Директор Гёбли ждет вас.

Владелец крупного зрелищного концерна был знаменитым человеком. Это ему принадлежала идея с отдаленных планет доставлять диковинных животных на Землю и здесь устраивать поединки. Идея имела потрясающий успех. В течение всего нескольких лет увлекательные зрелища Гёбли перекрыли по популярности даже футбол и лыжный слалом. Ибо в этих видах спорта борьба велась за голы и сотые доли секунды, то есть, если уж говорить начистоту, за цели мнимые, не представляющие жизненных интересов человека, популярность футбола и слалома подогревалась разве что усиленной рекламой. В зрелищах же Гёбли воочию проступало то, что таилось до поры в самых отдаленных уголках сознания и подсознания. Борьба шла за жизнь, за жизнь пусть одного представителя человечества, но зато представителя всех тех, кто наблюдал поединок со своих удобных мест. И у них тоже поднималось нечто из глубин собственного "я", выплескивалось на поверхность то, что обычно хранилось под спудом, — жестокость, решимость и беспощадность, готовность убивать, жажда крови… Возможно, это и делало гладиаторов звездами первой величины, героями толпы, кумирами молодежи. Что могло быть на свете прекраснее, чем стать героем красочных зрелищ Гёбли!

Директор что-то искал среди лежавших на столе папок.

— Вы не представляете, сколько у нас заявлений. Пришлось поручить предварительный отбор компьютеру — это гарантирует объективность оценок. Должно быть, у вас отличные данные, если вы попали в самую последнюю выборку.

Он раскрыл одну из папок, полистал содержимое.

— У меня не было времени подробно ознакомиться с вашими бумагами. Вы действительно считаете себя готовым к подобной деятельности?

— Я тренировался по системе, — ответил Альф. — У меня золотой знак за ряд высших спортивных достижений и карта здоровья "экстракласс".

Директор оценивающе взглянул на него.

— Неплохо, — пробормотал он, отдавая должное сидящему перед ним соискателю.

— Последние пять лет я провел на планетах внешнего космического пояса. Был охотником, отлавливал животных. Я выиграл уже немало поединков там, на природе, на дикой тропе. С животными, которых вы здесь показываете, и со многими другими.

Директор вынул бумаги из папки, разложил перед собой на столе.

— Ага, ваши свидетельства. О, да у вас отличные оценки!


Альф Фишер кивнул. Его сердце забилось чуть сильнее обыкновенного — пока все шло прекрасно. Интересно, что еще от него потребуется?

— Не будете ли так любезны встать? — попросил директор. — Пройдитесь передо мной взад-вперед.

Альф сделал несколько шагов по комнате. Смотрелся он неплохо и знал это. Еще одно очко в его пользу! Гёбли кивнул.

— Что ты думаешь, Криста?

Криста окинула Альфа странным, пустым взглядом. Равнодушно пожала плечами.

— Ну? — настаивал директор.

— Смотрится неплохо, — с усилием произнесла она.

Гёбли вновь откинулся в кресле — его силуэт резко выделялся на фоне огромного, во всю стену, окна, за которым далеко внизу как на ладони раскинулась арена.

— Прекрасно, — сказал он. — Вы добровольно выразили желание стать гладиатором. Следовательно, должны написать письменное заявление, в котором подтвердите, что отказываетесь от любой материальной компенсации в случае возможной неудачи. Надеюсь, у вас нет иллюзий относительно избранной вами профессии. Гладиаторы отнюдь не похожи на светских людей. И жизнь их выглядит совсем иначе, чем представляется со стороны. Подчинение всего жизненного распорядка железной дисциплине, воздержанность в еде и питье, ни грамма алкоголя, никаких любовных историй — таковы необходимые условия. Вам придется строго придерживаться наших правил. У вас есть родственники?

Задавая этот вопрос, директор знал ответ заранее: компьютер согласно заданной программе отбрасывал всех кандидатов, у которых имелись родные, пусть даже самой дальней степени родства.

Альф Фишер покачал головой.

— Нет.

— А друзья? Девушка?

— Нет, — ответил Альф. — Я только что вернулся из внешнего космического пояса. Последние пять лет я провел на необитаемых планетах, как правило, в одиночестве. А здесь я всего несколько дней. У меня решительно нет никаких привязанностей.

— Условия контракта вам, я полагаю, известны, — заметил Гёбли. — Считаю, однако, необходимым подчеркнуть, что рекламный ваш статус участника зрелищных поединков, со всеми вытекающими отсюда правами и другими моментами, целиком передается на усмотрение фирмы. Вы согласны с этим?

— Конечно, — подтвердил Альф. — Для меня ведь главное не заработки. Главное-само дело. Я хочу продемонстрировать, на что способен. Думаю, мир и сегодня нуждается в людях, которые ставят перед собой высокие цели — и достигают их. Вот это я и хотел бы доказать. Только и всего.

— Чудесно, — сказал директор. Он встал, подошел к Альфу, пожал ему руку. — Поздравляю, вы зачислены. Именно такими хотели бы мы видеть всех наших парней. Сегодня у нас еще много дел. Загляните завтра с утра — Криста уладит с вами все формальности. Но если хотите, можете сегодня же вечером занять одну из наших квартир. Вот адрес.

Криста извлекла карточку из картотеки и протянула Альфу. При этом она избегала смотреть ему в глаза.

— Итак, до свидания! — Гёбли указал на дверь и вновь обратился к бумагам.

Альф Фишер попрощался и вышел. Медленно спускался он по бесконечным лестницам вниз. В ногах ощущалась слабость, словно после дня тяжелых трудов. Он пока не мог поверить в свое счастье — он зачислен! Он стал гладиатором, получил величайший шанс. Сегодня еще безвестный, завтра он может стать героем!

Альф не заметил, что Криста, стоя наверху у окна, долго глядела ему вслед.


День первого его поединка! Перед выходом на арену он был как в трансе. То не была оцепенелость от страха или неуверенность в себе, просто ему необходимо было сконцентрироваться перед важнейшим в своей жизни мгновением, мобилизовать резервы. Годами вырабатывал он в себе такое умение.

А потом все произошло удивительно быстро — он надел броню, шлем, наколенники из поролона на ноги, защитные щитки на плечи, проверил выданное оружие. Альф прекрасно владел всеми видами, и пистолет удобно поместился у него в руке.

Наконец-то он за ограждением, в центре арены. Хотя свет свободно проходил через гравитационное поле, ощущение было такое, словно он находится внутри матового шара. Кольцо зрителей за ограждением видно было смутно-огромная людская масса колыхалась, будто волны на поверхности моря над большими глубинами.

Но это был всего лишь фон, задняя кулиса, незначительная и недостойная внимания. Важно было сейчас лишь существо, притаившееся на противоположном конце песчаной арены, огромная летающая ящерица с Альдебарана; она словно прислушивалась к чему-то, согнув мускулистые задние ноги, расправив перепонки на крыльях. Он знал этих животных: реакция у них была молниеносной, они предпочитали пикировать сверху, нанося удары огромными сильными челюстями и стараясь пригвоздить жертву к земле. Остальное доделывали острые, как нож, выросты на голеностопных суставах.

У Альфа Фишера не было времени на размышление. Чудовище на мгновение сжалось, а затем стремительным прыжком метнулось прямо к нему — живая стрела со смертоносным острием, далеко выдающимися вперед мощными челюстями. Помедли он хоть секунду, и животное настигло бы его. Но он уклонился элегантным, красивым движением и с этого момента уже не испытывал никаких колебаний, мысли покинули его — он действовал и реагировал гибко, с растущей уверенностью в собственных силах, был спокоен, холоден и трезв, вновь и вновь радовался он точной реакции мозга и мускулов, они словно превращали смертельную схватку в изящную игру, в демонстрацию ловкости и мастерства, в танец, где именно он определял последовательность фигур. Оружием он пользовался экономно, чаще электрокнутом, чтоб еще больше раздразнить зверя, это напоминало бой быков из ушедших в прошлое эпох. Он сам определял, когда поставить в этом поединке точку — не слишком рано, но и не слишком поздно. Вот мощный прыжок вознес его на широкую спину рептилии, сотой доли секунды хватило ему, чтобы укрепить приготовленный заряд на одном из шейных позвонков. Альф находился уже в десяти метрах от ящерицы, когда грохнул взрыв, затопив арену потоками крови, расшвыряв обломки костей и кусочки мозга. Чудовище, еще несколько секунд назад внушавшее ужас зрителям, превратилось в груду подрагивающей плоти.


Директор внимательно изучал данные, появившиеся на экране дисплея: количество зрителей на стадионе и количество наблюдавших за поединком по телевизору, данные тотализатора. Цифры на экране он сравнивал с пометками у себя в блокноте, отдельные строки помечал галочкой. Потом занялся анализом более тонким: прогнозы спортивных газет, данные опросов зрителей, коэффициенты популярности.

— А у этого парня дела недурны, — пробормотал он.

Неожиданно он поднял голову и взглянул на Кристу.

— Слышала? У него дела весьма недурны.

— У кого? — спросила Криста.

— У Альфа Фишера, у кого же еще?

Криста лишь молча кивнула.

— Парень поистине безупречен. Очень серьезно относится к делу. На тренировки ни разу не опоздал. Ни разу не пожелал развлечься, плюнуть на режим.

Задумчиво покачав головой, он перечитал несколько журнальных вырезок.

— Высок и светловолос, внешность приятна. Однако замкнут, чувство юмора отсутствует. Отважен, но интеллекта явно не хватает. Кого-то он мне напоминает. Не могу только вспомнить имя. Ты наверняка знаешь, о ком я говорю.

Криста покачала головой.

— Нет.

— И абсолютно никаких махинаций! Честность, глупость, равнодушие к благам. Порой я отказываюсь понимать нынешнюю молодежь.

— Разве это обязательно глупость, если кто-то не хочет заниматься махинациями? — вскинулась Криста.

Гёбли сдвинул папки в сторону и принялся молча чертить непонятные знаки на чистом листе бумаги — это были стрелки, показывающие самые разные направления.

— Сколько поединков стоит дать ему выиграть, как ты считаешь?

— Но он ведь пока провел всего три, — ответила Криста. Она хотела добавить еще что-то, но промолчала.

— Он становится слишком популярным — такова статистика. Разве мы можем это допустить? Нам что, так уж нужна новая суперзвезда? На эту роль я его не нанимал. Да и шансов у него нет стать кумиром. Обаяния маловато. Слишком холоден и трезв. Я распоряжусь им, как требуют того интересы дела. Скорее всего, еще раза три — четыре. А потом…

Он нажал несколько кнопок на пульте. Экран погас.


В этот вечер Криста ждала, когда Альф закончит тренировку. Тот по собственной охоте выкладывался больше, чем требовалось, и ей пришлось прождать лишних полчаса. Она сделала вид, будто их встреча случайна. Для него это была полная неожиданность, но приятная ли — она затруднялась сказать.

— Чем вы занимаетесь в свободное от тренировок время? — спросила Криста, когда они вместе двинулись по аллее, обрамляющей стадион.

— Изучаю повадки животных. Пробую новые виды оружия. Просматриваю видеозаписи прежних поединков. Дел хватает — скучать не приходится.

— Вам в самом деле этого хватает? — продолжала допытываться Криста. — Зачем вообще это все? Неужели вы не понимаете, что рискуете жизнью? Вам что, очень хочется стать героем дня? Зачем?

Альф помедлил с ответом.

— Стать героем дня… Может быть. Но не так, как вы это понимаете. Не в глазах людей, зрителей. Я действительно хочу побеждать, но это борьба скорее с собой. Я хочу понять возможности человека. Все эти животные сильнее и стремительнее нас, это хищники, любящие кровь. Им противостоит слабое существо, вынужденное защищаться. С этого и началось восхождение человечества — с необходимости защитить себя от внешних врагов. Эту способность люди пока еще не утратили. И нужно обязательно сохранить ее.

— Но разве это борьба на равных? Ведь в этом случае шансы должны быть равны. Раньше, наверное, так и было, но сегодня? Человек, искусственно ограничивающий себя и применяющий лишь легкое оружие, сражается с животным, которое специально привезли с какой-нибудь дальней планеты, чтобы здесь убить. Неужели этот организованный по всем законам менеджмента цирк имеет что-то общее с существованием человека в древности?

— Но поэтому мы и сводим наше оснащение к минимуму, — возразил Альф. — Единоборство тогда получается настоящим — ведь у соперников примерно равные силы. Эти звери совсем не убойный скот, у них тоже есть шанс. Если они одерживают верх, им сохраняют жизнь — директора зоопарков всего мира счастливы заполучить редкостный экспонат с далекой планеты, да еще способный существовать в климатических условиях Земли.

Слушая рассуждения Альфа, Криста то и дело искоса поглядывала на него. На мгновение он утратил обычную свою сдержанность — в словах почувствовалось волнение. Они трогали ее сильнее, чем это могло бы показаться на первый взгляд. Когда он замолчал, она тихо произнесла:

— Я ведь имела в виду не животных.

Обычно, чтобы добраться до дома, Альф пользовался подземкой. В этот раз Криста подвезла его в своем автомобиле. Высаживаясь, он спросил, не хочет ли она зайти к нему. Это был внезапный порыв, который он и сам не смог бы себе объяснить, реакция на необычность ее поведения, почувствованную им чисто интуитивно. Он тут же смутился от непроизвольно вырвавшихся слов и хотел уже сгладить их какой-нибудь банальностью, скажем желанием продемонстрировать ей дивный вид, открывающийся из окна, или новую стереоустановку, но прежде, чем он успел раскрыть рот, Криста согласилась. Она оставила автомобиль на стоянке и двинулась вместе с ним к дому.

Альф не избавился от неуверенности, когда они вошли в квартиру. Однако Криста держалась удивительно легко и непринужденно. По собственной инициативе прошла на кухню, приготовила коктейль-смесь молока и фруктовых соков, ведь Альф не мог позволить себе ни кофе, ни алкоголя. Потом они уселись перед огромным окном во всю стену и принялись разглядывать плоские крыши новых кварталов, выросших вокруг стадиона, — теперь это была целая зрелищная индустрия. Но в тот миг они не думали о спортивных журналах, телеинтервью и рекламных шоу; раскинувшаяся перед ними картина была словно чужая страна, и люди ее населяли совсем чужие — словно кто-то специально соорудил эту дальнюю кулису, чтобы на ее размытом туманом кубистском фоне оттенить яркость и неожиданность происходящего с ними.

Альф никогда раньше не обращал на Кристу внимания, но вовсе не потому, что считал ее непривлекательной, и не потому, что молва сделала ее любовницей директора. Он не интересовался ею точно так же, как не интересовался другими людьми, будучи целиком поглощенным своим делом. Однако нынешним вечером рядом с нею ему было удивительно хорошо, и это поразило его, он словно открыл иное жизненное измерение, прежде ему недоступное. Вечно он рассчитывал только на себя, гордился своей независимостью. Иногда выдерживать дистанцию удавалось с трудом, попадались на его пути надежные парни, такие же искатели приключений, как он, с готовностью протягивающие ему руку дружбы, встречались и женщины, вовсе не собиравшиеся скрывать, что он им нравится. Но Альф упорно избегал всех, расставался без сожаления, порой неожиданно и грубо, стоило ему заметить, что отношения налаживаются и возникает связь, способная ограничить его свободу. Поэтому он предпочитал девиц, промышляющих в окрестностях ракетодромов, — те по крайней мере знали, что требуется мужчине, охотнику или разведчику новых планет, вернувшемуся из дальних галактических странствий, и за что он готов выложить деньги. Это были честные сделки, каждый знал, чего хотел и что мог бы предложить: через несколько часов все было кончено и забыто навсегда, оставалось лишь чувство легкости и свободы.

Теперь же рядом была девушка, ни в чем не похожая на тех, кого он знал прежде. Она была красива и умна, занимала прочное положение в обществе и тем не менее пошла с ним, словно искательница приключений из туристского квартала. Вот она скинула туфли, поджала ноги и слегка склонилась к нему — теперь уже не осталось сомнений в ее намерениях, да она и не пыталась их скрыть. Он среагировал почти автоматически, привлек ее к себе, зарылся лицом в волосы, рукой провел по спине, другой ласково потрепал по щеке и тут заметил в ее поведении нечто странное, непривычное, хотя делала она, в общем, все то же, что и прочие девушки, — то была пронзительная, самозабвенная нежность, чувство это своей силой напугало его, сделало беззащитным и в то же время наполнило неведомым счастьем. Словно он знал эту девушку с незапамятных времен и она любила его — теперь он знал это наверняка — истинной, жаркой, отчаянной и безответной любовью. Неужели это Криста, с неподвижным кукольным личиком, холодная и неприступная красавица из свиты современного императора, игравшего, как и в старину, судьбами людскими? Она вдруг обрела плоть и кровь, сбросила маску, обнажила иное свое, неведомое "я" — устремленное к людям, способное переживать, уязвимое. И тут его поразило как гром открытие: ему ведь тоже достало нескольких минут, чтоб покачнулись надежнейшие его устои, он уязвим точно так же, как остальные, подвержен влиянию, лишен силы воли…

Он резко поднялся и сказал:

— Завтра бой с пауком-рогоносцем. Прежде с ним был лишь один поединок, я должен проглядеть его в записи.

— Я не помешаю, если пока побуду здесь?

— Ну, если тебе так хочется, — холодно ответил Альф.

Он поставил видеокассету, сдвинул вбок штору на большом настенном экране. Нажал кнопку, и прозрачное стекло огромного окна немедленно окрасилось в коричневый цвет. В комнате стало сумеречно, как будто на улице внезапно разразилась гроза.

А затем на экране начался поединок — в натуральную величину, стерео, словно сидишь на трибуне для самых почетных гостей. Альф вновь обрел обычную свою собранность, теперь он фиксировал каждое движение человека и животного. Высокий светловолосый мужчина двигался по арене уверенно и ловко. Даже Альф заметил, что чем-то он походил на него.

Криста сжалась в комок на стуле, стоявшем в дальнем углу. Надо же так случиться, чтоб на кассете оказался тот самый поединок! Ей хотелось заслонить лицо руками, но она не могла шевельнуться. Широко раскрытыми глазами наблюдала она происходящее.

Сначала поединок протекал по обычному сценарию: сильный человеческий интеллект навязывал свою волю животному. Мужчина на арене демонстрировал все, на что способен, он словно вел с хищником увлекательную игру: то приближался, нарочито небрежно опустив руки, в действительности же напряженно фиксируя малейшее его движение, то стремительно отскакивал в тот самый миг, когда, казалось, на него неминуемо должен был обрушиться удар рога, да еще успевал полоснуть искрящим кнутом по натянутой коже.

Но затем ситуация изменилась самым непредвиденным образом. Казалось, чудовище обретало с каждой минутой силу и скорость, а человек, хотя и выглядел по-прежнему спокойным и полным самообладания, все чаще вынужден был защищаться, и вот он все-таки получил удар рогом, еще один, кровь хлынула из раны, но он все еще сражался, вот на него обрушился град новых ударов, защищаться стало трудно, и вот он уже неподвижно лежит на песке с раздробленными голенями, пытаясь отражать удары хотя бы мачете. В этом месте оцепенение отпустило Кристу. Она смогла отвернуться, уткнувшись лицом в подушку. Она и так знала, что происходит сейчас на экране — уже не единоборство даже, всего лишь судорожные, отчаянные попытки защититься человека, добиваемого эффектно и не без системы. Такое впечатление, будто чудовище осознало наконец свое превосходство и теперь намерено добить противника его же методом, продемонстрировав свое понимание правил игры. Смерть подступала к гладиатору открыто, не внезапно и не из-за спины, она постепенно отвоевывала участок за участком, разрушала не столько тело, сколько гордость и уверенность в себе поверженного на землю человека, с неизбежностью осознавшего, что он побежден и что это конец.

Когда Криста открыла глаза, экран уже не светился. Альф задумчиво сидел на тахте. Криста собралась с духом, чтобы скрыть волнение. Она встала, прошлась по комнате, села рядом с Альфом.

— Ты все внимательно рассмотрел? — спросила она.

Альф кивнул.

— Он проиграл, — сказала Криста.

Они помолчали.

Наконец она решилась:

— А тебе не хочется бросить все это?

Альф изумленно взглянул на нее:

— Но почему?

— Неужели ты ничего не заметил? Паук был явно сильнее. Ты же видел сам: все вдруг переменилось, зверь научился уклоняться, сам же наносил удары точно в цель. Ты не боишься, что вот так будешь однажды побежден и ты?

— Я смотрел очень внимательно, — ответил Альф. — Человек просто устал. Он сражался отважно, вне сомнения, но где-то не дотянул. Ты должен расти вместе с противником — ему это не удалось. Кое-что он упустил и тут же поплыл по течению. Он заслужил свою смерть.

— До чего же ты жесток, — прошептала Криста.

— Я должен быть жестоким, иначе мне не победить.

— И ты не бросишь, если я тебя об этом попрошу?

— Нет, — ответил Альф.


Это был всего лишь четвертый его поединок — явно недостаточно, чтобы попасть в любимцы публики. Но каждый поединок приближал его к заветной цели, и уже сейчас он ощущал спокойствие опытного профессионала. Приготовления протекали привычно, он осуществлял их почти механически; шаги к шлюзу, через который гладиаторы попадали на арену, он мог бы проделать даже во сне.

И вот он на арене, под ногами хрустит песок, на нем броня, в руках мачете, электрический кнут и огнемет. Без промедления направился он в центр круга. Словно издалека донеслись крики толпы, приветствовавшей его появление. Это было удивительное ощущение, без него он уже не смог бы существовать, как наркоман не может существовать без наркотика.

Сердце его, как всегда, билось ровно, он мог хладнокровно наблюдать себя со стороны, анализировать свои действия, решения, эмоции. Он был прирожденный гладиатор и знал это. Разве выдержит такое тот, кто мечтает лишь о благосклонности публики, о выгодных сделках в рекламе, в шоу-бизнесе?

Он поднял кнут и щелкнул так, что посыпались искры… Ему хотелось раздразнить зверя, затаившегося на противоположном краю арены, вывести его из равновесия.

И вот он пришел в движение, паук-рогоносец, огромнее даже того, что был вчера на экране. На восьми ногах заскользил он по песку, словно транспорт на воздушной подушке, и хотя он двигался вокруг Альфа по спирали, повернувшись к нему боком, впечатление было такое, будто все пары жутких красноватых глаз уставились прямо на него.

Альф вновь щелкнул кнутом, затем быстрыми шагами двинулся животному наперерез. Паук замер, лишь волоски на коже равномерно колыхались. Потом со скоростью, превышающей скорость всех известных на Земле существ, устремился вперед. Он был почти три метра в высоту и около шести в диаметре, ноги его по охвату превосходили человеческие в несколько раз.

Альф дал короткий залп из огнемета; он бил по длинным членистым конечностям, стремясь сразу лишить паука свободы маневра. Он попал в цель. Паук на мгновение остановился, поднял раненую ногу, однако на остальных семи двинулся вперед так же проворно, как прежде, и прямо на него.

На этот раз Альф использовал кнут и в тот же миг должен был увернуться от нацеленного на него страшного рога.

Лишь теперь началась настоящая схватка — предшествовавшее было лишь легкой разминкой. Альф был в ударе. Залпы из огнемета, щелчки кнута, точно рассчитанные броски с мачете, мгновенное парирование, изящные отходы, уклоны, пасы… игра шла так, как направлял ее он. А он был спокоен, сосредоточен, несмотря на воодушевление, и хотя оглушительный рев толпы доносился до его ушей как сквозь слой ваты, на обочине сознания постоянно присутствовала мысль, что его поддерживают желания и надежды многих тысяч людей, и это окрыляло и придавало сил.

Но тут вдруг он осознал, что поединок длится намного дольше, чем все предыдущие, и сейчас самое время поставить победную точку. Он вскочил, поднял мачете, и в тот же миг на него надвинулся рог… В сотую долю секунды — никто из зрителей даже не заметил этого момента — он получил сильнейший удар в бедро, рог подкинул его высоко вверх, и он упал на песок. Несколько секунд он пытался перевести дух, шум на трибунах умолк, он лежал неподвижно лицом вверх, и в ослепительной яркости отражающего солнце верхнего купола на мгновение причудились ему рассыпавшиеся золотистые волосы Кристы, они переливались в солнечных лучах, и не хотелось уже ничего, только лежать и наблюдать за этой игрой…

Зловонное дыхание паука вывело его из сомнамбулического состояния, зловонное, вызывающее омерзение дыхание против воли вернуло его в чудовищную, немыслимую реальность. Он словно очнулся, и очень вовремя, — прямо перед ним показалась сетчатка красноватых глаз, ряд внушающих ужас резцов, служащих для раздирания пищи, теперь эти резцы готовились отхватить кусок его плоти. Он собрал все силы и рывком откатился в сторону; на том месте, где он только что лежал, взметнулся песок.

Альф вскочил. Паук чуть дал назад и теперь надвигался снова. И тут Альф по-настоящему ощутил боль в боку, нехватку воздуха в легких, слабость в ногах…

Паук снова навис над ним, и уже не было времени приготовить мачете, только отпрыгнуть подальше, на безопасное расстояние. Но рог вновь зацепил его, на сей раз от удара безжизненно повисла рука. Он уронил огнемет.

Альф чувствовал, что силы покидают его. Однако гораздо большим потрясением стало открытие, что ему страшно. Ощущение это было столь внове, что на мгновение он отвлекся, углубился в собственные ощущения — леденящий, парализующий холод сковал желудок, растекся по всему телу… Движения стали медленнее и давались с трудом, словно он передвигался в тяжелой вязкой жидкости. Невольно он взглянул на трибуны, но люди, вскочившие там с мест, не имели человеческих лиц, да и помочь ничем не могли.

Он все еще пытался отражать паучьи удары, время от времени даже попадал в цель мачете или кнутом. Но удары эти словно не оказывали на животное действия. Сопротивляясь уже больше по инерции, он все еще пытался понять причину собственного поражения. Вспомнил вчерашний вечер, вспомнил, как на мгновение изменил собственным принципам, возможно, это расплата надвигалась сейчас на него. Криста… Не она ли заразила его страхом? Ее предостережения, ее опасения… вновь его настиг удар рога, он упал на колени-силы окончательно покинули его.

Перед глазами встал вчерашний видеофильм. И, скрежеща от отчаяния зубами, в последний момент он понял, что с ним сейчас произойдет то же самое. Он будет умирать долгой, мучительной смертью — как животное.


Рев беснующейся толпы гасили звукоизолирующие стены, но громкоговорители воспроизводили его, хотя и на малой громкости, — звуковое сопровождение разыгрывавшегося внизу зрелища.

Директор сидел перед видеоэкраном, демонстрировавшим арену сверху. На стекле нанесена была красная координатная сетка. Рядом сидела Криста, держа руку на клавишах автоматического управления.

— Объект на В 7. Ответный удар. Реакция полторы секунды. Объект на В 8, Д 9… Вот так хорошо!

Пальцы Кристы словно играли на диковинном музыкальном инструменте. Со своего места она могла видеть, что происходит на экране, но для нее это было необязательно.

— Объект на Д 7, Д 8… Реакция секунда. Сошлись… Отлично сопротивляется, не так ли? — спросил директор.

Криста чуть заметно кивнула.

— Объект на Е 4, Е 5, Г 6, Г 7… удар отведен — удар-контрудар!

Лицо у девушки дрогнуло. Она медлила.

— Контрудар! — крикнул директор. — Ты что, не слышишь?

Она нажала клавишу. Крик ужаса, вырвавшийся одновременно из сотен тысяч глоток, заставил завибрировать громкоговоритель.

— Реакция полсекунды!

Криста сняла руки с клавиш.

— Ты что задумал? Это всего четвертый его бой! Ты же хотел…

Шеф на мгновение оторвался от экрана.

— Тебе ведь он безразличен, не так ли? Девушка кивнула.

— Тогда давай! — скомандовал он. — Г 3, Г 2… Парировано — контрудар!

Директор смотрел на экран, чего-то дожидаясь…

— Зачем ты это делаешь? — спросила Криста.

— А почему бы нет? — ответил Гёбли. — Слишком быстро начал завоевывать популярность, вот и созрел. Обычно ты не столь щепетильна!

— Дай ему шанс! — попросила Криста.

— Как ты себе это представляешь? Мне что, прервать бой?

— Только один шанс, — повторила Криста. — Пусть он просто сражается на равных. Зачем ты вмешиваешься? Он ведь и так скоро погибнет!

— Ты с ума сошла! Зачем, по-твоему, мы вживляем зверью электроды? Зачем сложнейшая система дистанционного управления? Направленные антенны и передатчик? Тогда нам лучше просто устраивать бой быков. — Он ударил кулаком по пульту. — Неужели ты до сих пор не поняла: идея, что принесла нам невиданный успех, — инсценировка. Нужно готовить поединки, планировать их заранее, чтоб зрелище было максимальной напряженности, чтобы дух захватывало!

— Неужели это необходимо? — спросила Криста. — Ты ведь давно на самом верху, никто не может лишить тебя могущества. Даже если ты откажешься от дистанционного управления!

— А тотализатор? Ты забыла, что поступления от тотализатора дают большую часть прибыли? А теперь наконец возьми себя в руки! Объект на Г 5, прыжок на В 2… Атака!

Девушка не шевельнулась.

Шеф пристально взглянул на нее.

— Он ведь тебе безразличен, да? Девушка кивнула.

— Тогда вперед. И так слишком затянули! Объект на В 1. Атака!

Девушка сидела не двигаясь.

Мужчина свирепо улыбнулся.

— Пусти-ка меня за пульт. Задача тебе не по плечу! Криста встала. Теперь она смотрела из огромного окна вниз на арену. Там на песке лежал человек, а прямо над ним с поднятым рогом стояло чудовище. Девушка направилась в глубь комнаты, но потом метнулась к пульту и быстро нажала клавишу. Вскрик многотысячной толпы вновь сотряс динамик. Директор смотрел на экран. Там две точки сошлись теперь в одну. Взгляд девушки был пуст, она смотрела в неведомое. Зрелище кончилось.

Перевела с немецкого Н. Литвинец


Кир Булычев
Коварный план
(СССР)

Новые веяния в спорте порой определяются капризами моды, порой истинной логикой его развития. Поглядите на старые фотографии: пловцы в полосатых купальных костюмах по колено, фигуристки в длинных платьях и шляпах — зрелище странное для нашего взора, но объяснимое. Времена меняются. Меняются нравы и моды, и не всегда к худшему. Но длина футбольных трусов на качество паса не влияет. А вот, к примеру, фибергласовый шест для прыжков или тартановая дорожка — это уже следствие прогресса, а не моды. Но вообще-то говоря, спорт — явление консервативное. Что принципиально нового появилось в нем за последние десятилетия? Стиль плавания "дельфин"? Дельтапланы? Ну еще два-три события… Так что в этом направлении творческой мысли есть где разгуляться. Скорее всего с помощью науки и техники. А что, если оглянуться в прошлое? Может, и там можно заимствовать что-нибудь полезное?

Надо сказать, что мыслители, ломающие себе голову над подобными проблемами, живут не только в столицах. Например, в городке Великий Гусляр, что затерялся в северных лесах, есть такой интересный человек Стропилов из местного отделения общества "Труд". Сам он бывший борец, силач, активист, всегда куда-то спешит и что-нибудь изобретает. Не ради славы, а ради максимального охвата физкультурой и спортом жителей Великого Гусляра.

И вот именно с ним случилась трагедия, о которой надо рассказать. И случилась в момент осуществления его заветной мечты.

Стропилову давно хотелось возродить некоторые российские традиции.

И он придумал вот что.

Еще тысячу лет назад в русских поселениях было принято собираться по праздникам большими компаниями и идти "стенка на стенку". Деревня на деревню, улица на улицу.

Такие кулачные бои были неоднократно описаны в художественной литературе.

Сначала соперничающие группы выстраивались одна против другой. Они начинали дразнить соперников, обидно шутить над их физическими недостатками и моральным уровнем. Тем временем из рядов бойцов выбегали мальчишки и затевали быстрые схватки. Затем, когда атмосфера накалялась, в дело вступали взрослые, и бой шел до тех пор, пока одна из сторон не пускалась в бегство. В таких боях бывало немало синяков, ссадин, а то и поломанных ребер. И естественно, что с развитием более цивилизованных видов спорта эти бои канули в историю.

Стропилов, одержимый желанием обогатить спорт, решил возродить древнюю традицию, но на новом уровне. Первым делом он решил назвать кулачные компании командами, что сразу придает драке спортивный характер. Затем он предложил снабдить членов команд защитными жилетами и боксерскими перчатками во избежание травм и, что самое главное, придумал название спорту: "колбокс", то есть коллективный бокс, а самих спортсменов предложил называть колбоксистами.

Первые письма, которые он рассылал на эту тему по спортивным клубам, большого впечатления не произвели. Клубы и федерации были заняты распространением бадминтона, тенниса и метания диска. Но, как известно, капля камень точит. А Стропилову нельзя отказать в определенных дипломатических данных.

Однажды, когда в городе проходила школьная эстафета и на нее приехали спортивные деятели из области, Стропилов у самого финиша, куда подбегали школьники, выстроил разделенную на две партии городскую боксерскую секцию, одетую в русскую одежду шестнадцатого века, но в боксерских перчатках. Две нестройные линии бояр, помахивая черными толстыми перчатками, пересекали площадь. По знаку Стропилова между линиями появились воспитанники городского детского сада, которые начали дразнить взрослых по написанному и заверенному в гороно сценарию. Затем, когда Стропилов махнул белым платком, молодые талантливые боксеры двинулись вперед. Бой получился нешуточным, веселым, чему способствовали длинные одежды участников и их неумение выступать в коллективе.

Сначала спортивное начальство стояло, широко открыв глаза и ничего не понимая, но по ходу боя оно увлеклось, и товарищ Плетнев из Вологды лично бросился в гущу схватки, забыв, что у него нет перчаток, и был нечаянно нокаутирован, но не обиделся.

После первого удачно проведенного боя Стропилов решил, что путь новому виду спорта открыт и скоро его включат в программу Олимпийских игр. Гуслярская боксерская секция выезжала в полном составе в поселок Пьяный Бор, где сражалась на городской площади с местными боксерами и победила по очкам. Постепенно увлечение колбоксом распространилось далеко за пределы района, и наступило время созвать в Великом Гусляре первые областные соревнования.

Соревнования должны были начаться в пятницу 6 июля.

Но они не начались.

Нет, колбоксисты из других городов и сел не игнорировали соревнований. Все они приехали. Их разместили в общежитии речного техникума. Но в назначенный час на площадь, окруженную народом, пришли лишь колбоксисты Великого Гусляра.

Они шумно разминались на площади, притопывая сафьяновыми сапожками и сдвинув лихо на затылок высокие шапки.

Их соперники не пришли.

Тогда встревоженный Стропилов послал гонцов в общежитие. Гонцы не вернулись.

Стропилов послал других, более ответственных гонцов.

Гонцы не вернулись.

Зрители возмущались и постепенно расходились с площади.

Так как у Стропилова не оставалось более гонцов, он отправил за гостями своих колбоксистов.

Ни один из них не вернулся на площадь.

Отчаявшийся Стропилов закрыл соревнования и сам пошел искать пропавших.

Чувствуя неладное, он в общежитие не вошел, а принялся кричать с улицы.

Через несколько минут из окна высунулся его заместитель Бегунков и сказал:

— Стропилов, не отвлекай.

После этого окно закрылось.

Стропилов предпринял попытку проникнуть в общежитие. Но дверь была заперта.

Тогда Стропилов, отличавшийся силой воли и тела, забрался в окно второго этажа и проник в комнату, где скопились колбоксисты.

Все они были заняты странным делом.

Каждый держал в руках шар размером с помидор. Шары казались перламутровыми — они переливались и меняли цвет. Молодые люди задумчиво крутили шары. Вид у них был отстраненный.

— Что происходит? — спросил Стропилов, пытаясь владеть собой.

Один из гостей города протянул ему лишний шар и сказал:

— Создай узор.

Стропилов пригляделся и понял, что колбоксисты решают какую-то головоломку. Надо было ухватить смысл переливчатости красок, направить по нужному пути, чтобы получился узор, необъяснимый, но несказанно приятный для взора.

Стропилов попробовал… Когда спохватился, обнаружил, что провел за этим занятием более двух часов. Осознав, сунул шар в карман и попытался привлечь внимание колбоксистов. Он соблазнял спортсменов ужином, грозил порицанием, пытался отобрать шары. Последнее было ошибкой, потому что боксеры умели сопротивляться.

С синяком под глазом, возмущенный и подавленный, Стропилов покинул общежитие, борясь с желанием вынуть из кармана шарик. Чувство долга позволило ему отказаться от этой мысли и добежать до дома № 16 по Пушкинской улице.

— Где профессор? — спросил он у жильцов дома, игравших во дворе в домино.

— Дома, — сказал начальник стройконторы Корнелий Удалов. — Что случилось?

Не ответив, Стропилов взбежал по лестнице и оказался в кабинете профессора Льва Христофоровича Минца, великого изобретателя и ученого, временно проживающего в Великом Гусляре.

Корнелий Удалов бросил домино и поднялся вслед за Стропиловым к профессору. Он был встревожен: Стропилов не такой человек, чтобы из-за пустяков носиться по городу.

Сбиваясь, запинаясь, Стропилов изложил как мог профессору Минцу свою беду.

— Поглядим, — сказал Лев Христофорович, взяв шар и подойдя поближе к свету. Соседи тоже двинулись к окну.

— Только осторожнее, — сказал Стропилов. — Не заразитесь.

Минц снисходительно усмехнулся: заразиться он не боялся.

— Значит, — сказал он, — принцип такой: создать композицию, чтобы зеленый был за красным, а синий переливался в оранжевый.

Профессор со свойственной ему проницательностью сразу ухватил принцип игры.

Руки его начали нежно и уверенно покачивать и вертеть шарик, краски внутри которого пришли в движение, завораживая зрителей. Прошло две минуты, три, пять…

— Нет, — сказал Корнелий Удалов, который глядел профессору через плечо. — Левее качай. Левее, говорю!

— Отстань, — сказал Минц.

Удалов ломал пальцы от желания участвовать в игре.

Стропилов глубоко вздохнул и насупился. Он понял, что и здесь ему помощи не дождаться.

Прошло еще полчаса. Профессор Минц уже был близок к завершению игры, но в этот момент Удалов не выдержал, вырвал у него шарик и принялся покачивать его, закрывая от прочих спиной.

Минц потряс головой, словно пытаясь избавиться от воды, попавшей в уши, потом неуверенно улыбнулся и сказал:

— Кажется, я увлекся.

— Знал бы я, — сказал Стропилов печально, — принес бы вам десяток. У них в общежитии этих шариков целая коробка.

— Но я не увлекся, — сказал Минц. — Разумный человек может устоять.

— А знаете, сколько времени прошло с тех пор, как я вам этот шарик всучил? — спросил Стропилов.

— Минута… может, две.

— Полчаса, — ответил Стропилов. Он не обвинял, не корил, он уже смирился с тем, что колбоксу не жить на свете.

Минц не сразу поверил в собственный промах. Но потом поглядел на часы и, как человек объективный, должен был признать, что не заметил, как пронеслось полчаса. И это его ужаснуло.

— Что плохо, — сказал между тем Стропилов, пытаясь отнять шарик у Удалова, — мои спортсмены не едят. Никто на обед не пошел.

Ему удалось пересилить Корнелия, и он спрятал шарик в карман.

— Эффект почти гипнотический, — сказал Минц. — Очень опасный эффект. А откуда эти шарики появились?

— Сам не представляю. Вчера их не было. Вчера мы гостей встречали, они обыкновенные были, перчатки примеряли, площадку изучали. Цветы от пионеров принимали. Все как положено.

— А утром исчезли?

— Утром исчезли. И все, кого я за ними посылал, тоже исчезли. То есть не совсем исчезли — сидят по комнатам, но для человечества они потерянные люди.

Удалов уже пришел в себя. Ему было стыдно.

— Я вам вот что скажу, товарищи, — заметил он. — Вчера по телевизору показывали первенство мира по кубику Рубика. Но шарик, скажу я вам, куда опаснее.

— И кому это нужно! — воскликнул Стропилов. — Кому это нужно!

— Вот именно, — подхватил Минц. — Об этом я и думаю. Хорошо, когда такие забавы возникают в мире капитализма. Там некоторым торговцам и магнатам выгодно, чтобы трудящиеся отвлекались от насущных проблем. Но кому это нужно в городе Великий Гусляр?

— Я сначала подумал на Мхитаряна, — сознался Стропилов.

— Это кто?

— Один человек. Он на межрайонном совещании заявил, что колбокс — его изобретение. Может, из зависти… а?

— Дайте сюда шарик.

Стропилов отдал шарик профессору. Удалов задрожал от желания отнять игрушку и убежать на чердак. И это было странно, так как Удалову уже исполнилось сорок восемь лет.

— Где же, позвольте вас спросить, — рассуждал Минц вслух, — ваш друг Мхитарян мог изготовить такой шарик? Он где обитает?

— В Потьме.

— Это крупный индустриальный центр?

— Ну что вы, Лев Христофорович!

— Я пошутил. Всем ясно, что в Потьме эти шарики не делают. Значит, будем искать дальше.

— Может, это… шпионы империализма? — спросил Удалов неуверенно.

— Конечно, колбокс — угроза серьезная, — сказал Минц. — Но вроде бы шпионов у нас в последние годы не бывало. Так, Удалов?

— Шпионов-то не бывало, — ответил Корнелий. — Но есть у меня одно подозрение.

Он подошел к открытому окну и громко, на весь двор, спросил:

— Эй, соседи, что подозрительного и необыкновенного случилось за последние дни в нашем городе?

Из различных окон выглянули головы соседей.

— Вроде ничего, — сказала Гаврилова.

— Золотых рыбок в зоомагазин привозили, — сказал Василь Васильевич, который по приказу супруги развешивал во дворе белье. — Они желания исполняли.

— Это давно, это в прошлом году, — отрезал Удалов. — Еще что было? Думайте, думайте!

— Крокодила в озере Копенгаген видели, — сказал кто-то.

— Крокодил нас сейчас не интересует.

— Вулкан на Грязнухе! — крикнул снизу Саша Грубин.

— Нет, не годится!

— Дядя Корнелий, — сказал подросток Гаврилов, выключая магнитофон. — Мне ребята говорили, что за слободой вчера утром космический корабль приземлился. Инопланетный.

— Тоже невидаль! — рассердилась мама подростка. — Корнелий же спрашивает: что необычайного? А ты — космический корабль. Да мало ли их у нас приземляется! На весь мир этим прославились.

— Вчера, говоришь? — спросил Удалов. — А пришельцы из него вылезали?

— Ребята видали. Говорят, один обыкновенный, на трех ногах, зеленый.

— Корнелий Иванович, — Минц крепко обнял Удалова. — Я преклоняюсь перед вашей логикой. Пошли немедленно.

— Куда? — не понял Стропилов.

— К космическому кораблю. Девяносто процентов за то, что шарики привезены к нам из космического пространства.

— Зачем же? — Стропилов все еще не мог понять. — Пришельцы, как известно, прилетают на Землю по поводу братской дружбы и обмена опытом. Зачем пришелец с какой-нибудь отдаленной звезды будет нам подсовывать шарики?

— А если он наивный? — спросил Удалов. — А если он думает, что он нас развлекает? Ты же знаешь, какие отсталые бывают гости из космоса…

И они все вчетвером отправились в лес за слободу, где мальчишки видели космический корабль.

Корабль стоял на полянке. Был он обыкновенный, в форме летающей тарелочки.

На стук из люка выглянул пришелец. Он был и в самом деле зеленым, худеньким, сутулым, на трех ногах. Что-то в его лице, скрытом за черными очками, было зловещее. Другими словами, он отличался от прочих, мирных, добрых, по-братски настроенных пришельцев, которые чаще всего прилетали на Землю.

— Зачем побеспокоили? — спросил пришелец недружелюбно.

— Здравствуйте, как вам у нас нравится? — сказал в ответ Удалов, считавший, что независимо от обстоятельств следует проявлять вежливость к гостям.

— Пока не нравится, — сказал пришелец. — Надеюсь, скоро будет лучше.

Наступила пауза. Пели птички, в черных очках пришельца отражались кучевые облака.

— Зачем пожаловали? — спросил Удалов. — С культурными целями или просто из любопытства?

— Просто мы не летаем, — сказал пришелец. — Готовлю завоевание Земли.

Цинизм пришельца объяснялся, видимо, тем, что он ощущал себя высшим существом, а людей — туземцами.

Стропилов осознал это и потому решил обойтись без околичностей. Он достал из кармана переливающийся шарик и спросил:

— Это вы сюда привезли?

— Мой шарик, — признался пришелец.

— Зачем? — спросил Минц.

— Знаете и без меня, — ответил пришелец. — С целью покорения Земли.

— А ведомо ли вам, — рассердился Стропилов, — что вы сорвали межрайонные соревнования по колбоксу?

— Ведомо, — сказал пришелец.

— Но если вы готовите завоевание Земли, что само по себе аморально, — сказал Лев Христофорович, — зачем же вам было направлять первый удар против спортсменов-колбоксистов?

— Проще простого, — сказал пришелец, спрыгивая на траву. — Для того чтобы подорвать боевой дух землян, мы должны в первую очередь ликвидировать их интерес к спорту, к подвижной многогранной физической деятельности. Нам нужны безвольные, малоподвижные, слабые духом и телом туземцы. В таких мы и хотим вас превратить.

— Так завоевывали бы просто, — заметил Удалов. — Честно. Мы бы сразились с вами один на один.

— Ничего не выйдет, — сказал пришелец. — Тогда вы наше вторжение наверняка отразите. А вот если в момент вторжения все жители Земли будут раскладывать кубики или вертеть в руках шарики, они просто не заметят завоевания.

— Это, простите, бесчеловечно! — воскликнул Удалов.

— Может быть, — согласился пришелец. — Но, во-первых, мы не люди, а во-вторых, если человечество так легко может поддаться на нашу провокацию, то оно недостойно быть свободным. Соревнования колбоксистов мне показались идеальным полигоном для испытания нового способа нейтрализации человечества…

— Так, — произнес Минц, почесывая кончик носа. — Следует ли из всего вышесказанного сделать вывод, что история с перламутровым шариком не первая ваша попытка оболванить человечество?

— Не первая, — ответил пришелец, и зловещая улыбка растянула его тонкие синие губы.

— Например, кубик Рубика… — подсказал Минц.

— Правильно. Во сне гипнотическим путем мы подсказали такое решение венгерскому изобретателю. К сожалению, значительная часть населения вашей планеты не захотела крутить кубик. Тогда мы нашли новый наркотик такого рода. Считайте, что завоевание уже началось. Как только я доложу о нашем успехе, тысячи кораблей привезут сюда запасы шариков, и человечество спокойно вымрет. Люди перестанут пить, есть и размножаться. Они будут с утра до вечера крутить шарики…

— Я вас убью! — сказал тогда Стропилов.

— Я защищен силовым полем, — ответил пришелец. — К тому же на мое место придут другие. Встанут новые диверсанты.

— Мы сообщим в Москву! — сказал Удалов. — Вас выгонят с Земли.

— Попробуйте, — ответил пришелец. — Я знаю ваши обычаи. Приедет комиссия ученых, которая первым делом сделает вам выговор за то, что вы стоите на пути космического братства. Я же заявлю, что прилетел по программе культурного обмена, что я намерен внедрить на Земле новый вид спорта — шарик-тумарик с целью организовать межзвездные соревнования…

— Какой же это спорт, если люди будут вымирать от него?

— Пока комиссия разберется, — цинично ответил пришелец, — она сама вся вымрет. Я ведь каждому члену комиссии в подарок дам по шарику. У меня их на корабле около тысячи. Как только я погублю город Великий Гусляр, я займусь другими населенными пунктами, а также опубликую в журналах, как сделать этот шарик самому…

— Нет, простите, дорогие земляне, но вы обречены.

Стропилов вскочил, размахнулся и совершил поступок, совершенно неприемлемый с точки зрения космической дружбы. Он ударил своим кулачищем по лицу пришельца.

Ударил так, что разбил в кровь костяшки пальцев о силовое поле, которое даже не прогнулось.

— Кулаками делу не поможешь, — печально сказал профессор Минц.

— Не поможешь, — согласился Удалов. — Надо поднимать общественность.

— Поднимайте, — ответил пришелец. — Я всей общественности дам по шарику — и нет общественности.

С этими словами пришелец поднялся, исчез в корабле, а через несколько секунд возник снова в люке и кинул на траву несколько переливающихся шариков.

— Берите, пользуйтесь! — сказал он, усмехаясь.

Удалов потянулся было к шарику — уж очень он соблазнительно переливался. Но Минц схватил его за руку, а Стропилов подошел к шарикам и методично, один за другим раздавил их тяжелым башмаком. Шарики с треском лопались, и находившаяся в них неприятно пахнущая жидкость быстро впитывалась в землю.

— Безобразие! — кричал из люка пришелец. — Где же ваше хваленое русское гостеприимство? Вы не имеете права!

Никто ему не ответил. Люди понуро и подавленно побрели к городу.

Общежитие речного техникума, обиталище пятой колонны, было заперто. Изнутри не доносилось ни звука. Еще недавно отважные и сильные колбоксисты таились по углам и, забыв о еде и отдыхе, крутили шарики-тумарики.

— Это хуже алкоголя и наркотиков, — сказал Удалов.

— А за руку его не схватишь, — вздохнул профессор Минц.

— Это же зараза!

— Докажи, что зараза. Игрушка. Понимаешь, нам подарили игрушку.

— Товарищи, мы не можем опускать руки. Гибнут спортсмены. Славные ребята! — воскликнул Стропилов.

— Не знаю, просто не представляю. Очевидно, это первый случай в моей жизни, которому я не нашел противоядия, — вздохнул Минц.

— Тогда последний, — сказал Удалов. — Боюсь, что вам, Лев Христофорович, нового не представится, потому что человеческая цивилизация погибнет.

— Но возможны компромиссы, — сказал профессор. — В определенном смысле этот пришелец — цивилизованное существо. Значит, можно договориться…

— Договориться можно и с крокодилом, — сказал Стропилов. — Но сначала он вас скушает.

На этом и расстались.

Удалов не стал рассказывать о страшных событиях своей супруге — пожалел ее. Если настанет тяжкая година, Ксюша все равно узнает. Он был грустен, погладил по голове сына Максимку, а когда тот, почувствовав в отце слабину, попросил купить двухколесный велосипед, тихо сказал:

— Не быть тебе, сынок, спортсменом.

Ночью Удалов не спал. Думал, искал пути. Путей не было. Даже если удастся как-то выгнать пришельца, то он перелетит в другое место и продолжит свое черное дело. Или опубликует в популярном журнале статью "Сделай сам!". Люди слабы и любопытны.

Часов в пять утра он услышал за стенкой шаги: профессор тоже не спал. Робкая надежда посетила Удалова. Может, Минц что-нибудь придумал? Тогда Великий Гусляр и человечество спасены.

В абсолютной тишине Удалов услышал, как дверь в соседнюю квартиру открывается.

Удалов быстро спустил ноги с кровати, побежал на цыпочках к двери, отворил ее и выглянул в щель. Он увидел спину профессора. Что-то заставило Удалова промолчать. Он всей кожей ощутил, что Минц не хочет, чтобы его окликали.

Удалов вернулся в комнату, сунул ноги в ботинки и как есть, в пижаме выбежал во двор. Минц уже был на улице. Он шел крадучись, что-то зловещее ощущалось в его походке. Минц пошел к лесу.

Раза два он останавливался, оглядывался, прислушивался, но Удалов успевал отпрыгнуть в глухую тень заборов.

Небо уже начало голубеть, на опушке леса запела первая птица, но под деревьями было еще совсем темно. Роса промочила пижамные штаны почти до колен, ботинки промокли и хлюпали. Удалов старался не чертыхаться, когда ударялся о торчащий корень или когда по лицу стегала еловая ветка.

Поляна, на которой находился корабль, была покрыта туманом. Минц постучался в люк корабля. Удалов замер в кустах. Трудно передать чувства, владевшие им. Всегда горько разочаровываться в людях. В друге — горько стократ.

Удары минцевского кулака далеко разносились по лесу.

Люк медленно открылся.

Заспанный пришелец, прилаживая на нос темные очки, выглянул в щель.

— Чего надо? — спросил он сварливо.

— Доброе утро, — произнес Минц заискивающим голосом. — Простите, что я побеспокоил вас так рано. Но мне не хотелось, чтобы меня увидели.

— Почему? — нагло спросил пришелец, шире приоткрывая люк и шаря глазами по поляне, видно в опасении подвоха.

— Потому, что настоящий ученый и цивилизованный человек должен уметь смиряться с неизбежным.

— Вам что, шарик дать? — спросил пришелец.

— Нет, — ответил Минц. — Я пришел вам помочь.

— Я не нуждаюсь в помощи. Я один справлюсь с вашей планетой.

— Я не сомневаюсь… — Удалову был отвратителен вид профессора Минца, трепещущего перед жалким диверсантом.

— Я не сомневаюсь, — промурлыкал Лев Христофорович. — Но есть возможность ускорить процесс покорения Земли.

"Сейчас я выйду и скажу ему: "Мерзавец! Предатель! Иуда!"" — думал Удалов. Но здравый смысл уговаривал его остаться на месте.

Чем больше он услышит сейчас, тем лучше он будет подготовлен к последующей борьбе.

— Сомневаюсь, — сказал пришелец. — Какой из тебя толк? Сегодня ты предашь свою планету, завтра меня. Чего ты желаешь в обмен на помощь?

— Благодарности, — ответил Минц. — Нет, не сегодня, потом, когда Земля будет благополучно завоевана.

— Уж очень ты скор, — сказал пришелец.

— Я вам открою еще одну тайну, — быстро сказал Минц. — Я ученый. Мне нужна тишина для того, чтобы сосредоточиться. Я ненавижу шум и быстрое движение. Утром я включаю радио и слышу: "На зарядку становись!" Я выглядываю в окно и вижу, как с дикими криками молодые люди несутся по улице и называют это хулиганство эстафетой. Главная площадь запружена народом — все спешат на так называемый футбол… И тут еще это отвратительное изобретение Стропилова — колбокс! Представляете, насколько увеличится уровень шума и суеты в моем тихом городке?

Минц говорил страстно, голос его срывался, пришелец даже снял черные очки и внимательно пригляделся к гладкому большелобому лицу профессора. А Удалов думал: "Нет, вы только подумайте, какое лицемерие! Еще вчера он доказывал мне, что движение "бегом от инфаркта" — величайшее изобретение этого века. Не он ли на той неделе призывал к созданию секции моржей, предлагая соседям с наступлением зимы купаться в проруби? И вот, поглядите, какое гнусное перерождение!"

— В чем же твое предложение, ренегат? — спросил пришелец.

— Это тайна, — сказал Минц.

— Какие могут быть тайны от благодетеля?

— Мы должны договориться о гонораре.

— Ничтожный пораженец! — захохотал пришелец.

"Правильно охарактеризовал", — подумал Удалов.

— Ну что ж… — Минц повернулся и пошел прочь от корабля.

Пришелец смотрел ему вслед, ожидая, что тот обернется. Но Минц не оборачивался. Тогда пришелец крикнул:

— Ладно уж, заходи в корабль, посекретничаем!

Удалов только прицелился, чтобы перехватить Минца, но тот с неожиданной для его возраста и комплекции резвостью кинулся обратно к кораблю и исчез внутри.

Люк захлопнулся.

Было очень холодно и мокро. В носу свербело.

Удалов раздумывал, что делать дальше. То ли бежать звать Стропилова, то ли обратиться в милицию? Но что скажешь дежурному? Что уважаемый профессор Минц продался инопланетным пришельцам, которые с помощью головоломок стараются отвратить население планеты от спорта и труда? Да и бежать сейчас в город — значит вообще упустить последний шанс. Минц может скрыться…

В этих тяжелых мыслях Удалов провел несколько минут. Может, полчаса. Он думал так напряженно, что не замечал течения времени.

Совсем рассвело. Птицы пели, и летали насекомые. Комары кусали Удалова за мокрые ноги.

Наконец он принял решение. Он надумал взять корабль штурмом.

Удалов уверенно подошел к кораблю. Остановился. Сейчас он скажет: "Выходи, подлый изменник. Ты разоблачен. Следуй за мной…" Вроде звучит убедительно. Злодеи должны будут испугаться. Правда, они могут и пристрелить разоблачителя. Но Удалов готов был даже и на это. Если его труп будет обнаружен возле корабля, милиция выполнит свой долг, и заговорщикам несдобровать.

Удалов прислушался. Внутри корабля было тихо.

Удалов поднял кулак, размахнулся, потом сообразил, что он не дикарь, потому удержался и осторожно постучал в люк костяшками пальцев.

Никакого ответа.

Удалов еще раз постучал, громче.

Никакого ответа.

Тогда Удалов бухнул кулаком по люку так, что корабль содрогнулся и котельный гул покатился по лесу.

Люк распахнулся. В люке возник Минц.

— Выходи, подлый изменник! — воскликнул Удалов. — Ты разоблачен!

— Тишшше! — Минц прижал палец к губам. — Не отвлекай.

— Следуй за мной! — сказал Удалов.

— Одну минутку, — сказал тогда Минц. — Я иду. Не шуми, весь город перебудишь.

С этими словами Минц вновь исчез в корабле и, пока Удалов раздумывал, что ему делать дальше, вытащил к люку большой металлический контейнер и высыпал из него на мокрую траву тысячи шариков.

— Топчи, — сказал он. — Я тебе сейчас помогу.

Минц спрыгнул на землю, закрыл за собой люк и принялся топтать шары, которые лопались с легким треском.

— Ты чего, — спросил Удалов, топча шары и поглядывая с опаской на закрытый люк, — не боишься?

— Чего бояться? — спросил Минц, топча шары. — Борьба есть борьба.

— Сначала нас продал, потом его продал, а потом что?

— О военной хитрости слыхал когда-нибудь? — спросил Минц.

— Что-то я не видел военной хитрости в твоем поведении, Христофорыч.

— А чего же видел?

— Трусость, низкую подлость. Желание поторговаться.

— Видишь, как хорошо я сыграл роль. Даже ты не догадался. Значит, хитрость удалась. Ну ладно, вроде все шарики потоптали. Пошли домой, ты уже носом шмыгаешь. Не хватало еще, чтобы ты простудился.

Удалов вынужден был признать, что Лев Христофорович прав.

Они пошли домой.

Встало солнце. Парило, но было еще прохладно.

— А как он хватится? — спросил Удалов, которому хотелось верить в то, что профессор не предатель.

— Надеюсь, не хватится, — сказал Минц.

— Так расскажи же!

— Все гениальное просто. Нужна наблюдательность и острый, ясный ум. Такой, как у меня.

— Короче, Христофорыч!

— Куда уж короче. В общем, я при первой же встрече обнаружил, что пришелец — существо хилое, незакаленное. Сплошной сидячий образ жизни.

— Допускаю, — сказал Удалов. — И что же?

— Чего мы больше всего боимся? — задал Минц риторический вопрос. — Каждый на этот счет имеет свою точку зрения.

— Правильно, — сказал Удалов.

— Допустим, ты боишься кошек.

— Я пауков боюсь.

— И если ты боишься пауков, ты думаешь, что все должны бояться пауков.

— Нет, я так не думаю.

— Не перебивай, я упрощаю. Я хочу сказать, что мы всегда стараемся подсознательно или сознательно навязать окружающим свои проблемы. Я подумал, почему они нам предложили головоломку, да еще не одну, а с упорством, достойным лучшего применения, все время подсовывают нам то кубики, то шарики. Не оттого ли, что сами подвержены такой болезни?

— Ты думаешь, они сами…

— Только гипотеза, мой друг, только гипотеза. Но подумай, есть враждебная агрессивная инопланетная цивилизация. Хочет она покорить Землю. Другая бы цивилизация избрала для этого каких-нибудь микробов или лучи смерти. А эта — головоломки. Моя гипотеза потребовала проверки.

— Какой?

— Экспериментальной. Я нашел оружие против пришельца, но для того чтобы его испытать, я должен был втереться к нему в доверие. А для этого мне нужно было проникнуть на корабль. В качестве кого?

— В качестве ренегата, — сказал Удалов.

— Правильно, мой друг. Как только придешь домой, немедленно переоденься.

— Дальше, Лев Христофорович!

— А дальше что? Дальше надо будить Стропилова, брать штурмом общежитие речного техникума и уничтожать те шарики, что еще находятся в руках неопытных и доверчивых спортсменов.

— Что за оружие? Скажи.

— Скажу, обязательно скажу. В свое время. Когда победим.

Тут начались первые дома города, на Удалова напал необоримый приступ насморка, и он страдал от него так, что даже в штурме речного техникума принимал лишь пассивное участие.

Минц выбрал для штурма раннее утро по двум причинам. Во-первых, город еще спал и не будет любопытных; во-вторых, большинство обессиленных спортсменов дремало, не выпуская из рук шариков.

Высадили дверь. Сломили вялое сопротивление тех, кто так и не заснул, уничтожили заразу. Потом Стропилов принялся кормить подростков глюкозой и отпаивать сливками.

Соревнования пришлось отложить на три дня, но тем не менее они прошли успешно. При большом стечении народа команды — по двадцать колбоксистов с каждой стороны — сходились, размахивая перчатками. Играли оркестры. Гуслярцы, конечно, победили.

И лишь после окончания соревнований Минц согласился открыть последнюю страницу тайны. Он пригласил Стропилова и Удалова посетить поляну с кораблем.

На поляне было тихо. Люк был закрыт.

Минц первым вошел в корабль, потом позвал друзей.

В кабине корабля пахло пылью и запустением. Пришелец сидел, уронив голову на стол. Вокруг были разбросаны игральные карты.

Минц пощупал у него пульс и сказал:

— Наш враг обессилел.

После этого он подошел к приборам, пощелкал выключателями и нажал на соответствующие кнопки. Приготовил корабль к автоматическому взлету.

Они вышли на поляну.

Корабль стал медленно подниматься в небо.

— Что это было? — спросил Удалов, хотя уже знал ответ на вопрос.

— Пасьянс моей бабушки, — сказал Минц. — Она — единственная на Земле, у кого он складывался. Бабушка потратила на это шестьдесят лет. Я, при всей моей гениальности, решить его не смог. Я предложил его пришельцу как дополнительное средство одурманивания человечества, но умолчал о том, насколько сложно решить задачу. Через три минуты после моего прихода он уже не видел ничего кроме пасьянса. И видно, болезный, не отрывался от него последующие четыре дня.

— А если он вернется? — спросил Удалов.

— Ну, во-первых, он, как только отоспится, снова примется за пасьянс. Хорошо еще, если долетит живым до своей планеты. Думаю, при желании мы могли бы теперь взять их голыми руками.

Они посмотрели в небо. Небо было чистым.

— Пускай только попробуют вернуться, — сказал мрачно Стропилов. — Я ему такую шахматную задачку подготовлю, что вся их армия не разгадает.


Вид Печьяк
Дэн Шусс побеждает
(Югославия)

Оранжево-красное солнце наполовину погрузилось в море. Пенные волны искрились на гладкой поверхности в заре умирающего дня. Пальмы на берегу потемнели, стали почти черными и резко выделялись на светлом фоне.

Хотя в Акапулько приморский бульвар оживлен все лето, вечером накануне первенства мира в автомобильных гонках "Формулы-1" здесь было весьма многолюдно. Обычных загорелых туристов в легких костюмах среди гуляющей публики было относительно немного. При взгляде на всю эту массу любителей автомобильного спорта, болельщиков, спортсменов, механиков, журналистов, привлеченную на курорт гонкой, становилось ясно, что их кожа еще не вкусила жаркого тропического солнца.

В баре на открытой террасе отеля "Шератон" сидел репортер Чифи[5] и протягивал ледяную текилу. Лениво и без всякого интереса он наблюдал за мухой, которая летала над стойкой и время от времени присаживалась на пустые бокалы. Было жарко, и большой вентилятор, висевший под потолком, казалось, вертелся впустую.

Чифи мигнул официанту:

— Принесите чего-нибудь прохладительного!

— Чего изволите, сеньор? — спросил официант.

— Сок, — сказал Чифи. — Апельсиновый.

В этот момент кто-то положил ему руку на плечо. Он обернулся и увидел знакомое лицо. Это был комментатор телекомпании Си-Би-Ти.

— Коллега Штерн! — воскликнул приятно удивленный Чифи. — Когда же мы виделись в последний раз?

— Года три — четыре назад, — ответил Штерн. — "Остеррайхринг" 1988 года или нет?

— Нет, "Интерлагос-89".

Чифи пригласил его присесть.

— И как же тебя занесло в Акапулько? — спросил Штерн. — Мировое первенство в "Формуле-1"? Скажи лучше честно, какая афера здесь готовится?

— Пока не знаю, — ответил Чифи. — Но ты же знаешь мой девиз: где спорт, там жди скандала.

— И там же ищи репортера "Фейерверка", — добавил Штерн.

Чифи сотрудничал в международном журнале "Фейерверк", выходящем на двадцати языках. Главное внимание этот журнал уделял крупным международным скандалам, всевозможным аферам, дерзким ограблениям; публиковал материалы о тайных любовных интрижках министров и генералов, разоблачал коррупцию и мошенничество, описывал оргии с участием кинозвезд, махинации с ценностями, употребление допинга в спорте и тому подобные закулисные дела.

— Ты уже осматривал трассу? Мексиканцы ведь первый раз участвуют.

— Нет еще, — ответил Чифи. — У меня все здесь. — Он показал пальцем на голову. — Длина круга — 5911 метров, общая протяженность трассы — 319 километров, или 54 круга. Главный фаворит — гонщик Ланг из "Феррари", а его конкуренты — Хантер и Танака, остальных двадцать можно не принимать в расчет.

— Однако на отборочных соревнованиях лучший стартовый номер выиграл никому не известный гонщик Дэн Шусс, — напомнил Штерн.

— Как же, слышали! — пренебрежительно отмахнулся Чифи. — Ему просто по-дурацки повезло! Новая машина Ланга М-63 не прошла техосмотра, поэтому он ехал на старой М-62. У Хантера случилась поломка. А какую фирму представляет Шусс?

— "Лабуджини".

— "Лабуджини" только второй год участвует в мировых первенствах и пока еще ни разу не поднималась выше четвертого — пятого места. — Чифи махнул рукой. — Первый стартовый номер ему ничем не поможет в самой гонке.

— Я бы не стал недооценивать "Лабуджини", — сказал Штерн. — Это известная фирма по производству гоночных автомобилей, и у них вполне достаточно средств для создания модели для "Формулы-1".

— Но у них нет талантливых конструкторов, — заключил Чифи. — И гонщиков. Иначе они не взяли бы этого Дэна Шусса.

Стемнело. Сотни огней зажглись на бульваре, в магазинах и ресторанах. Издалека доносился шум моря.

— Ты остановился здесь, в "Шератоне"? — спросил Штерн.

— Комфорт — первое условие делового успеха, — ответил Чифи.

— Несмотря на это, предлагаю перебраться в какой-нибудь маленький кабачок в предместье, где играет маленький оркестрик и всю ночь пляшут юные мексиканки. А в этих модных отелях скука смертная.

— Точно! — с воодушевлением подтвердили Чифи. — Мы-то с тобой не гонщики, чтобы соблюдать режим!

За двадцать минут такси довезло их до ночного клуба "Дескансо". Каменное здание окружали кусты мимозы. По крутым ступенькам приятели спустились в подвальчик, в котором было не больше десятка столиков. На маленькой эстраде трое мексиканцев в огромных сомбреро играли на гитарах, и тут же танцевала девушка в длинной широкой юбке.

Репортеры пробрались к незанятому столику.

— Камареро, виски нон сода! — крикнул Чифи на ломаном испанском.

Один из мексиканцев на эстраде запел в микрофон:

Наши жизни — это реки,
впадающие в море,
имя которому — Смерть…

— А мне нравится Мексика, — разглагольствовал Штерн. — Температура никогда не опускается ниже плюс десяти, еда вкусная, девушки — как песня. Я вижу, здесь готовят тортилью. Надеюсь, острое у тебя не вызывает приступов бешенства?

— У репортера "Фейерверка" ничто не может вызвать приступ бешенства. Обычно бывает наоборот!

Официант подал две порции тортильи с бобами, а перца в ней было столько, что приятелей прошибла слеза.

— Я же тебе говорил, что венгерская кухня по сравнению с мексиканской — сладкий рождественский пирог. Здесь родина чилли[6]. Кусочек этого перца размером со спичечную головку поднимет мертвого!

У входа послышался громкий разговор и смех. Двери распахнулись настежь, и в кабачок ввалился молодой мужчина в обнимку с двумя девушками. Внимание Чифи тут же привлек галстук-бабочка, который в такую жару никто не носил, и светло-серый, почти белый, безупречно скроенный костюм. Бросались в глаза и аккуратно подстриженные усики, и вьющиеся темные волосы. Мутный взгляд свидетельствовал о том, что незнакомец уже немало выпил. Да и девушки, обе мексиканки, были навеселе.

— Быть в Мексике и не наслаждаться обществом мексиканок все равно что быть на гонках и не садиться за руль! — кричал незнакомец. — Мексиканки — самая лучшая "Формула-1"! Обернувшись к официанту, он рявкнул:

— Двойной виски мне и мартини дамам!

К удивлению журналистов, он почти залпом выпил свою порцию.

— Как видно, некоторым туристам здесь удается неплохо поразвлечься, — тихо заметил Штерн. — Спорим, это сынок какого-нибудь богача!

Чифи отмахнулся.

— Обычный бездельник! Таких богачей в Акапулько навалом!

Мексиканцы заиграли новую мелодию. Один из них запел:

Для людей и для цветов
Солнце — жизнь, свет и тепло…

Весельчак обнял своих спутниц и попытался танцевать. Однако ноги у них заплетались, и скоро вся троица растянулась на полу.

— Официант, еще виски! — закричал мужчина, не поднимаясь с пола. — Разве не ясно, что у меня пересохло в горле?!

В этот момент открылись двери, и в кабачок зашли двое — настоящие гиганты. У одного были густые черные волосы, и всем своим видом он напоминал обезьяну, а второй был абсолютно лыс.

— Я бы еще выпил немного виски, — обратился весельчак к лысому.

Но все было бесполезно. Они взяли красавчика под руки и повели к выходу. Снаружи доносился звук автомобильного мотора.

Девушки, сидя на полу, разочарованно переглянулись.

— Мы всегда рады вас видеть! — закричала одна из них вслед уходящим.

Штерн захихикал:

— Что ты скажешь на это, коллега Чифи? Нашего богача насильно увели из ресторана.

— Они явно знакомы, — заметил Чифи.

— Я попытаюсь что-нибудь выяснить. Похоже, наклевывается материальчик для "Фейерверка".


Из ложи прессы была видна почти половина круга. Чифи устроился поближе к ступенькам, чтобы в случае необходимости быстрее всех оказаться у боксов, или на финише. Штерн разместил своих людей с камерами в трех точках: на трибуне, на финише и на самом опасном повороте.

Гонщики выстроились на старте. Взгляды публики были прикованы к четырем первым машинам, за рулем которых кроме никому не знакомого Дэна Шусса сидели известнейшие гонщики Ланг, Хантер и Танака, занявшие на прошлогодних соревнованиях призовые места. Красно-желтый автомобиль фирмы "Лабуджини" бросался в глаза.

К удивлению наблюдателей из ложи прессы, машина "Лабуджини" сразу после старта вырвалась вперед. Ланг стартовал осторожно, а Хантер и Танака забуксовали.

Чифи услышал у себя за спиной:

— Шусс — мастер старта! Будь чуть больше оборотов, он пошел бы юзом.

Обернувшись, Чифи увидел Гленна Мак-Дональда, в прошлом чемпиона "Формулы-1", который комментировал события группе зрителей, собравшихся вокруг него.

— Привет, Гленн!! — завопил Чифи. — А ты здесь как оказался?

— Привет, Чифи! Я теперь пишу для "Спорта". Смотрите! — обратился он к зрителям. — Разрыв между Шуссом и Лангом увеличивается!

Машины с ревом промчались мимо трибуны и скрылись за поворотом в пятистах метрах от нее. Мак-Дональд обернулся к Чифи.

— Ну, как поживает "Фейерверк"? — спросил он. — С тех пор, как вы проиграли процесс конному клубу "Лотос", у вас явно поубавилось задора.

— Ничего не поубавилось. Мы копим силы для нового удара, — ответил Чифи.

На финишной прямой показались машины, вытянувшиеся в линию. Уже издалека было видно, что красно-желтая машина "Лабуджини" идет первой.

— Разрыв увеличивается! — удивленно воскликнул Мак-Дональд. — Однако Шусс идет слишком близко к заграждению. На такой скорости катастрофа неминуема!

На втором круге автомобиль "Лабуджини" получил очевидные преимущества. Ланг, Хантер и Танака отставали от него на десять метров.

— Это невероятно! — разглагольствовал бывший чемпион Мак-Дональд. — Если так пойдет дальше, то Шусс их обгонит на целый круг! Он по-прежнему едет у самой ограды! Не пойму, почему на повороте он в нее не врезается? У него рефлексы срабатывают с точностью до сотой доли секунды! Это надо рассмотреть поближе!

Широкими шагами он стал спускаться по ступенькам. Несколько зрителей двинулись за ним. Пошел вслед за ними и Чифи.

У ограды они остановились. Красно-желтая машина промчалась чуть ли не в полуметре. Мак-Дональд слишком приблизился к ограде, и воздушный поток оттолкнул его назад.

— Вот это да! — воскликнул Мак-Дональд. — Он только что по носу мне не проехал! Дэн Шусс гениальный гонщик! За исключением меня, ему не было равных!

Чифи вернулся на трибуну и остановился рядом со Штерном, который орал на оператора, взявшего неверный ракурс.

— Какая неожиданность! — воскликнул Штерн, увидев Чифи. — Еще вчера никому не известный гонщик, а сегодня уже ас номер один! Чем не тема для "Фейерверка"? Не все же вам критиковать! Такой успех тоже сенсация.

Машина под номером пять промчалась мимо трибуны и, резко сбросив скорость, повернула к боксу "Климакса". Гонщик и механик обменялись несколькими фразами, и машина отъехала без ремонта и даже осмотра.

— Без всякой нужды он потерял несколько секунд, — заметил Штерн, — а на финише все могут решать доли секунды.

— Ты уже знаешь, что Карлоса Ритмана дисквалифицировали? — спросил Штерн. — Машина не соответствовала утвержденным параметрам. По-моему, лакомый кусочек для читателей "Фейерверка".

— Надеюсь, удастся откопать получше, — проворчал Чифи. — Взятку или подкуп, если не найдется чего-нибудь поживее, хотя истории про взятки уже всем надоели.

Вдруг одну из машин занесло на повороте. Она врезалась в ограду, снесла ее, скатилась вниз по крутому склону и, врезавшись в дерево, остановилась.

Чифи одним из первых успел к месту катастрофы. К счастью, машина не взорвалась, хотя была очень сильно помята. Чифи увидел на крыле пятерку. Водителя выбросило из машины. Он лежал на траве без сознания.

— На предыдущем круге гонщик остановился и разговаривал с кем-то из вас. Я могу узнать, что ему было нужно? — спросил Чифи.

Механик на него зло посмотрел.

— Почему вас это интересует? — спросил один из них.

— Я корреспондент "Фейерверка".

— С этим журналом мы не желаем иметь ничего общего, — оборвал Чифи механик.

— Тем хуже для вас! Предполагаю, что у него была небольшая поломка, а вы его уговорили ехать дальше.

Механики переглянулись.

— Кто это сказал? — забеспокоился один из них. — Ни о какой поломке и речи не было.

— А о чем же был разговор?

— Это наше дело! Вы что, не видите, что мешаете нам?

— Репортеры "Фейерверка" никогда никому не мешают. Так что же, вы мне скажете, о чем был разговор? Или мне порасспросить самого гонщика?

Механики дружно повернулись к Чифи спиной, и ему стало ясно, что из них он не вытянет больше ни слова.

Машина "Лабуджини" с первым стартовым номером пришла к финишу, обогнав почти на целый круг Ланга, Хантера и Танака, которые почти не отрывались друг от друга. Трибуны взорвались овацией. Из машины вышел Дэн Шусс в дутом серебристо-сером комбинезоне и в серебристом шлеме. Забрало из прозрачной пластмассы закрывало лицо.

— Дэнни! Дэнни! Дэнни! — скандировала публика.

Гонщик несколько раз поклонился. Трибуны ответили новым громом оваций.

В этот момент к финишу подъехал черный "мерседес". Шусс еще раз поклонился и сел в автомобиль. Вместе с ним сели двое каких-то людей.

Диктор объявил: "Дэн Шусс приносит свои извинения за то, что так быстро покидает трассу. В пять часов пополудни в конференц-зале отеля "Хилтон" он с удовольствием ответит на вопросы любителей автомобильного спорта".

В толпе зевак Чифи заметил одного из механиков фирмы "Климакс" и подошел к нему.

— "Фейерверк" никогда не покидает своих союзников, — забормотал он.

— Чего вы хотите? — мрачно спросил механик.

Чифи быстро вынул из кармана банкнот в 1000 международных долларов и разорвал его на две половинки, одну из которых вложил в ладонь остолбеневшего механика.

— Мой номер телефона 12–222, комната 115, — сказал он тихо. — Только от вас зависит, получите вы вторую половину или нет.

Прежде чем механик успел что-либо ответить, Чифи повернулся и исчез в толпе.


Пресс-конференция команды "Лабуджини" была назначена в одной из гостиных отеля "Хилтон", окна которой выходили на тихоокеанский пляж. Собралось около тридцати журналистов, спортсмены из некоторых соперничающих команд и многочисленные любители автоспорта. Лабуджиниевцы сели в ряд: начальник команды, главный механик, конструктор и герой дня Дэн Шусс.

Чифи не поверил своим глазам. Среди членов команды "Лабуджини", на месте победителя, сидел вчерашний весельчак, которого он видел вчера абсолютно пьяным в ресторане "Дескансо". Штерн толкнул его в бок и возбужденно зашептал:

— Что я вижу! Наш приятель из "Дескансо"! Возможно ли это?

В первых рядах зрителей Чифи увидел и двух "горилл", которые накануне ночью увели Шусса из клуба.

— Возможно ли это? — механически повторил он за Штерном, тут же почувствовав, что запахло подходящим материалом для "Фейерверка".

Глен Мак-Дональд, стоявший рядом с Чифи, сказал:

— Видите, как он утомлен? Такая гонка страшно выматывает человека.

У Дэна Шусса были темные круги под глазами. Чифи был готов прозакладывать все что угодно, что победителя мучило тяжкое похмелье. Он наклонился к Мак-Дональду и спросил:

— Может ли человек, с вечера в стельку пьяный, утром участвовать в "Формуле-1"?

— Может. Если он не слетит с трассы и ни в кого не врежется, то у него останется один шанс занять последнее место. А почему ты спрашиваешь?

— У меня возникли странные ассоциации, — ответил Чифи. — Меня не покидает ощущение, что я вчера видел фаворита и он на моих глазах вылакал не меньше поллитра виски.

Мак-Дональд рассмеялся:

— Тебе, наверное, действительно показалось. Такое просто невозможно!

Пресс-конференция началась. Начальник команды Эдельштейн представил участников. Затем конструктор Ян Нендл кратко ознакомил присутствующих с особенностями новой модели. Чифи услышал, как он говорит:

— …на новой модели установлен 12-цилиндровый мотор модификации "У", разработанный фирмой "Лабуджини"; его мощность достигает шестисот лошадиных сил при десяти тысячах оборотов в минуту. Нам удалось добиться повышения скорости также тем, что мы придали новой модели обтекаемую форму и разработали специальные стабилизирующие крылья… Принципиально новое в этой модели — автоматизация процессов: передача, газ, контрольный механизм, рулевое управление. Электронная передача намного более надежна, чем механическая… Такой тип машин открывает совершенно новую страницу в истории автомобилизма. Я хочу подчеркнуть, что этот опыт мы собираемся использовать при создании новых автомашин нашей фирмы — "Тигр-2" и "Тигр-3", а также "Гепард-3".

Затем посыпались вопросы. Присутствующих интересовали главным образом технические характеристики новой модели.

Но в центре внимания, конечно, был победитель Шусс. Свое выступление он начал так:

— Сегодняшняя победа — это не только моя победа. В первую очередь это победа "Лабуджини". На плохой машине даже самый лучший гонщик ничего не добьется, хотя, с другой стороны, плохому гонщику не поможет и самый лучший автомобиль… Я думаю, что время "Феррари" прошло. Отныне на гонках "Формулы-1" будет греметь только одна марка — "Лабуджини". Моему коллеге Нендлу на заурядном автозаводе удалось создать чудо XX века… — Пропев хвалебную песню фирме, Дэн Шусс начал говорить о себе: — Я не сомневаюсь в своем лидерстве! В оставшихся девяти этапах я девять раз буду победителем. Манера езды Ланга устарела, звезда Хантера закатилась давно, а Танака надо еще поучиться ездить…

Свою речь он закончил так:

— В мире есть только один Дэн Шусс, и он член команды "Лабуджини". Я не перейду ни в какую другую команду и до последней победы на десятом этапе останусь верен "Лабуджини".

Гленн Мак-Дональд поднял руку.

— Вы почти всю трассу мчались у самого барьера и не врезались в него. Как вам это удается?

Дэн Шусс усмехнулся.

— Для этого необходима исключительная концентрация духа, — пояснил он, — доступная не всем. Без регулярных занятий йогой я бы этого не смог.

— О чем вы думали во время гонки? — спросила какая-то девушка из первого ряда.

— Ни о чем. Во время гонки у меня такое чувство, что я, машина и трасса — единое целое.

Поднял руку и Чифи:

— Я хотел бы спросить вас, были ли вы вчера вечером в ночном клубе "Дескансо" на Пальмовой набережной?

В зале стало тихо. Члены команды "Лабуджини" беспокойно переглянулись. Дэн Шусс вынул из кармана платок и вытер лоб.

— Я думаю, что вопрос неуместен, — сказал начальник команды Эдельштейн, — поскольку не имеет отношения к гонкам.

Но от Чифи не так-то просто было отделаться.

— Я прошу, чтобы на мой вопрос ответил победитель сегодняшней гонки Дэн Шусс, — твердо сказал Чифи. — Тем более что я могу предложить вашему вниманию еще более любопытные сведения…

— О чем же это?

— …касающиеся вещей, о которых пишет "Фейерверк".

Эдельштейн повернулся к Шуссу.

— Ответьте ему, — велел он.

— Что я, по-вашему, мог делать в "Дескансо"? Разве вам не известно, что накануне соревнований гонщики должны отдыхать? — ушел Шусс от прямого ответа. Правда, в его голосе уже не слышалось той самоуверенности, что прежде.

После пресс-конференции к Чифи подошел Мак-Дональд.

— Знаешь, мне вопрос о ночном клубе тоже показался несколько неуместным. Вчера ты никак не мог его там видеть, а если видел несколько дней назад, то мог бы и не спрашивать об этом на пресс-конференции. Что же, ему совсем нельзя развлекаться? Ты даже не представляешь, какие у него теперь могут быть неприятности! От нас, гонщиков, требуют вести образ жизни святых или отшельников.

Чифи был недоволен ответом. "Мы со Штерном ушли из ресторана в три часа ночи, — раздумывал Чифи. — "Гориллы" его увели что-то около двух. Пока добрались до гостиницы, раздевание, умывание и т. п., то в лучшем случае в три он уснул. К восьми утра протрезветь невозможно".

Чифи попытался из холла позвонить Шуссу в номер. Но незнакомый голос на другом конце провода ответил:

— Наш спортсмен отдыхает, его нельзя сейчас беспокоить.

Весь вечер Чифи провел в гостиных и холлах отеля в надежде встретить Шусса, но тот нигде не появлялся. Чифи показалось, что фаворита прячут. Разочарованный он вернулся в свой "Шератон".

Когда Чифи уже лег в постель, зазвонил телефон.

— Кто это? — спросил он.

— Гонщик пятого номера сказал, что ему кажется — машину заносит. Начальник команды уговорил его продолжить гонку. Это все, что я могу вам сообщить, — сказал человек, не представившись.

— Отлично! — ответил Чифи. — Вторая половина купюры находится у портье "Хилтона" в конверте на имя Питера Рэна. Запомните: Питер Рэн.

Но это дело уже не интересовало его так, как раньше. Он все время мысленно возвращался к "Лабуджини". Ясно было, что тут что-то не так, но что — Чифи понять не мог.

Когда он проснулся, было уже 10 утра. Выругавшись, он вскочил и, наскоро умывшись, не завтракая, помчался в "Хилтон".

— Я хотел бы поговорить с Дэном Шуссом.

Телефонист отрицательно помотал головой.

— Команда фирмы "Лабуджини" час назад уехала в аэропорт.

Он опоздал. Птичка упорхнула.

"Ничего страшного, — утешал себя Чифи. — Через три недели мы увидимся на гонках в Калифорнии. До конца первенства еще девять этапов. Я не отступлюсь, пока не выясню, что они скрывают. А они что-то скрывают, это точно…"

Чифи вернулся в свой номер, достал пишущую машинку и заправил в нее лист бумаги.

"О чем спрашивал гонщик "Климакса" в боксе", — написал он заголовок и подчеркнул его.

Название статьи ему не понравилось, он вынул бумагу из машинки и смял ее.

"Если Шусс был действительно пьян и не мог сесть за руль, то остается только одно: за руль сел кто-то другой", — подумал Чифи. Но было совершенно непонятно, почему такого отличного гонщика держали в резерве.

В Сан-Диего Чифи приехал за день до начала гонок. Остановился он в "Хилтоне", убедившись, что команда "Лабуджини" забронировала для себя номера в этом же отеле.

На этот раз он внимательно осмотрел трассу. Длина ее была всего 3790 метров, но с множеством крутых поворотов. Здесь он наткнулся на группу геодезистов, которые при помощи оптических приборов делали измерения, что-то записывали и фотографировали отдельные участки трассы. Чифи с удивлением заметил, что у некоторых из них на козырьках шапочек написано "Лабуджини".

— Вы из команды "Лабуджини"? — спросил он.

Получив утвердительный ответ, Чифи продолжал:

— Я вижу, у вас очень точные приборы. Можно взглянуть?

И, не дожидаясь разрешения, Чифи приник к биноклю. Поле было покрыто тонкими линиями и цифрами.

— А зачем вы делаете такую точную съемку? — спросил он.

Но геодезисты оказались неразговорчивыми. Один из них ответил, что они делают то, что их попросили, а остальное их не волнует.

Чифи некоторое время наблюдал за работой. Он ничего не понимал в цифрах, которые техники заносили в блокноты, но было ясно, что речь идет о характеристиках трассы: расстояния, углы, наклоны и т. п.

В гостинице ему сказали, что "Лабуджини" заняли номера с 121-го по 138-й. Чифи тут же поменял свой номер на 139-й.

В комнате он извлек из сумки аппарат для подслушивания, прикрепил его к стене и надел наушники. Но в соседней комнате было тихо, — видимо, никого не было.

В баре отеля Чифи вдруг увидел Дэна Шусса, который, раскачиваясь на высоком табурете, что-то горячо втолковывал сидевшей рядом блондинке. Чифи устроился с другой стороны.

— Дэн Шусс, если не ошибаюсь? — спросил он. Шусс удивленно посмотрел на него.

— А вы, кажется, тот репортер, который на пресс-конференции в Акапулько спрашивал меня о ночном клубе "Дескансо"? Что вам угодно?

Чифи наклонился к нему и шепотом спросил:

— Кто ехал вместо вас?

Дэн Шусс побледнел. Рука, в которой он держал бокал с виски, задрожала.

Но тут откуда-то возникли две знакомые фигуры. Один из них встал между Чифи и Шуссом.

— Дэн Шусс не желает с вами разговаривать, — сказал Плешивый.

— Бобби прав! — воскликнул Шусс. — Я не желаю с вами разговаривать.

— Дэн Шусс устал и идет отдыхать, — добавил Плешивый.

— Конечно! Я устал и иду отдыхать!

Шусс слез с табурета и слегка поклонился.

— Мне очень жаль, но, надеюсь, в будущем мне удастся уделить вам больше времени, — сказал он и удалился в сопровождении "горилл".

Гонка в Сан-Диего прошла почти так же, как в Акапулько. Дэн Шусс уже на старте вырвался вперед, тогда как Ланг помедлил дать газ, а Хантер и Танака опять забуксовали. Красно-желтая машина "Лабуджини" с каждым кругом все больше отрывалась от соперников. Она неслась у самого барьера, но на поворотах ее не заносило. Мак-Дональд с восторгом повторял, что Шусс самый гениальный гонщик из всех, кого он видел на трассах с тех пор, как он, Гленн Мак-Дональд, распрощался с гонками.

Точь-в-точь повторился и финал гонки. Шусс промчался по финишной прямой, обогнав соперников больше чем на круг. Его встретили бурными аплодисментами. Он вышел из машины и поклонился публике. Какая-то девушка надела на него венок. Тут же подъехал черный "мерседес" и увез победителя. Диктор объявил: "Дэн Шусс по причине усталости покинул трассу. В пять часов пополудни в отеле "Хилтон" состоится пресс-конференция, где он с удовольствием ответит на вопросы любителей автоспорта".

В назначенный час в салоне отеля "Хилтон" собралось довольно много народу. Чифи пробрался вперед, чтобы быть на глазах у лабуджиниевцев.

Сначала конструктор Нендл рассказал о технических характеристиках модели. Потом слово взял Шусс. Он хвалил фирму "Лабуджини" и ее автомобили, конструктора Нендла и самого себя.

— В мире есть только один Дэн Шусс, и его сердце бьется для "Лабуджини"! — закончил он свою речь.

— Не могли бы вы рассказать нам что-нибудь о своей жизни? — спросила светловолосая девушка, в которой Чифи узнал блондинку из бара.

— Почему бы и нет! Я родился на большой скорости в самолете "Конкорд", на высоте каких-нибудь двадцати тысяч метров над уровнем моря.

Слушатели засмеялись. Шусс пошевелил усами и продолжал:

— В юности я выступал на балканских ралли. Но ралли не для такого гонщика, как я. К сожалению, у меня тогда не было возможности попытать счастья в "Формуле-1". В свободное время я испытывал машины, которые конструировал инженер Нендл. Когда его пригласила фирма "Лабуджини", он взял меня с собой. Там мне предоставили возможность для участия в гонках на самых скоростных автомобилях мира.

Чифи поднял руку и поймал ядовитый взгляд начальника команды Эдельштейна.

— Читателей "Фейерверка" интересует, зачем вы делаете геодезическую съемку трассы?

Лабуджинцы переглянулись, и Шусс заговорил:

— При помощи этих данных я контролирую езду. Этого требует мой стиль, который не только чувственно-моторный, а прежде всего рациональный.

— Мне еще не приходилось слышать, чтобы гонщики пользовались цифровыми данными о трассе, — недоверчиво заметил Чифи.

— Ничего удивительного, ведь ни у кого больше нет такого стиля! Почему я у всех выигрываю? Благодаря своему стилю. Если бы им обладали другие, то не было бы одного-единственного Дэна Шусса.

Слушатели бурно зааплодировали.

— Этот стиль меня настолько изматывает, что сразу же после гонки я еду в отель отдыхать, точнее, медитировать.

— Вы занимаетесь йогой? — спросила блондинка.

— Да, специальным комплексом упражнений для снятия нервного напряжения. Гонщику вообще очень важно уметь расслабиться, без этого я не смог бы завоевывать призов. Моим гуру был известный монах У Ле из Катманду.

Чифи ушел с пресс-конференции в раздражении. Противник опять ускользал. Вернувшись в свой номер, он заказал разговор с "Фейерверком". Меньше чем через минуту раздался звонок.

— Редакция "Фейерверка", — ответили в трубке.

— Это Чифи. Немедленно соедините с Главным! — Через секунду он продолжил: — Я иду по следу крупной гоночной аферы. Уверен, что настоящий победитель — другой человек. Вы не могли бы выяснить все, что возможно, о Дэне Шуссе? Несколько лет назад он участвовал в балканских ралли. Посмотрите газеты за этот период. Мне нужны любые данные.

Чифи решил еще раз испытать счастья с подслушивающей аппаратурой. Он надел наушники и затаил дыхание. Послышался слабый голос:

— Я жалею, что взял тебя с собой. Твоя любовь к виски и бабам ставит под угрозу успех всего дела.

Чифи показалось, что этот голос инженера Нендла.

— Извини, — услышал он ответ и готов был присягнуть, что голос принадлежит Дэну Шуссу. — Однако ты должен признать, что на пресс-конференции я держался хорошо. Он не смог мне ответить и тут же заткнулся.

Послышался звук открываемых дверей, потом воцарилась тишина. Чифи понял, что его соседи вышли из номера.

Ночью Чифи разбудил телефонный звонок.

— На вашем месте я бы не стал совать нос в дела "Лабуджини", — услышал он низкий мужской голос.

Сна как не бывало.

— Угрожаешь? — спросил Чифи.

— Угрожаю, — подтвердил голос. — Это мое первое и последнее предупреждение.

Утром Чифи нашел Штерна и попросил посмотреть видеокассету с записью последней гонки. Большую часть пленок Штерн уже отправил в Си-Би-Ти, но одна осталась. В телевизионном автобусе они посмотрели запись на мониторе. На пленке был один эпизод, в котором Шусс на большой скорости вписывался в самый опасный поворот. При повторном просмотре казалось, что он касается барьера.

— Расстояние до барьера не больше пяти миллиметров, — заключил Чифи. — Живой человек на это не способен!

Чифи поинтересовался также, с какой скоростью Шусс преодолевал наиболее опасные участки трассы. Автоматические датчики показали 152 км и 20 метров в секунду, 182 км и 40 метров, 192 км и 12 метров и 202 км и 853 метра. В техническом секретариате ему дали справку, что оптимальные скорости с учетом погоды, состояния трассы и возможностей на такой машине, какой была "девяносто третья" модель "Лабуджини", могли быть 150, 182, 192 и 203 км в час. Если бы гонщик чуть-чуть увеличил скорость, машина бы слетела с трассы.

Вечером из редакции "Фейерверка" пришла справка: "Десять лет назад Дэн Шусс выступал в балканских ралли. В Софии он был девятым из десяти, В Салониках — четвертым из шести, на острове Фаб — седьмым из восьми. Критики его охарактеризовали как неуверенного, импульсивного, непредсказуемого гонщика. Дважды имел аварии, один раз на совершенно ровном участке трассы".


Следующий этап соревнований состоялся только спустя два месяца в Нюрнберге. Чифи остановился в гостинице "Альпы", где забронировала для себя места и команда "Лабуджини". К сожалению, номер рядом с ними ему получить не удалось.

Когда красно-желтая машина "Лабуджини" выехала из бокса, на старте царила суета и толкотня, и Чифи, пользуясь этим, наклонился к гонщику.

— Привет, Дэнни! — завопил он. — Если ты сейчас на минутку снимешь шлем, обещаю, что навсегда отстану от твоей команды.

Гонщик делал вид, что ничего не слышит. Сквозь пласстмассовое забрало шлема нельзя было разглядеть ничего, кроме глаз и черной ниточки усов.

— Послушай, Шусс! Я знаю, что в балканских ралли ты занимал последние места.

Гонщик не шелохнулся. Чифи почувствовал руку на плече. Обернувшись, он увидел Плешивого и Обезьяну.

— На старте запрещается волновать гонщика, — резко сказал Плешивый. — Немедленно убирайтесь отсюда или я позову полицию!

Чифи не осталось ничего другого, как побыстрей унести ноги. На трибуне он встретил Штерна.

— Дэн Шусс в балканских ралли занимал последние места, — сказал репортер Штерну. — А в "Формуле-1" он побеждает. Скажи, разве это возможно?

— А, ты еще не забыл Шусса? — засмеялся Штерн. — Забудь, что мы с тобой видели в Акапулько. Дэн Шусс теперь главный герой телеэкрана.

На пресс-конференции команды "Лабуджини" в салоне отеля "Альпы" Чифи опять поднял руку.

— Чемпион все еще не ответил на вопрос, который я ему задал на старте.

— Какой вопрос? — удивился Шусс.

— Как понять, что в балканских ралли десять лет назад чемпион занимал исключительно последние места?

Шусс ненатурально рассмеялся:

— С каждым, кто ездит на плохих машинах, такое может случиться. Плохая машина всегда отказывает в решающий момент. Это еще одна из причин, по которым я никогда не уйду из команды "Лабуджини". Автомобили этой фирмы безотказны.

После пресс-конференции к Чифи подошел Штерн:

— Думаю, тебе не стоит больше цепляться к "Лабуджини". На этом не сделаешь материала для "Фейерверка".

Чифи стал его убеждать, что гонщик, проигрывавший ралли, никак не может побеждать в "Формуле-1". Но Штерн отмахнулся:

— В этом мире все возможно, — сказал он. — Не лучше ли испробовать знаменитого баварского пива?

В пивной, зал которой был похож на внутренность огромной бочки, они просидели почти до полуночи. В гостиницу возвращались пешком через лиственничную рощу.

— Брось ты этих "Лабуджини", — уговаривал Штерн Чифи. — Разве не может "Фейерверк" когда-нибудь кого-нибудь похвалить?

Вдруг из тьмы выступили две огромные фигуры. На головы у них были натянуты черные чулки, и казалось, что у тел нет голов.

— Что это?! — испуганно закричал Штерн. — Грабители?!

— Нет, всего-навсего сведение счетов с корреспондентом "Фейерверка", — ответил Чифи, становясь в боксерскую стойку.

Неизвестные бросились на Чифи. Сначала он держался хорошо и смело отвечал на удары, но силы были неравными. Его повалили на землю, толкали, пинали ногами, и когда Чифи уже перестал подавать признаки жизни, один из бандитов вспомнил про скованного ужасом Штерна.

— Только вякни! — погрозил бандит и, вырвав из рук Штерна камеру, изо всех сил ударил ею об асфальт. — В порядке предупреждения!

— Моя камера! — закричал Штерн. Корпус был сломан, а линзы разбиты.

Неизвестные скрылись за деревьями.

Штерн склонился над лежащим Чифи.

— Чифи, ты жив?

Чифи не отвечал. Штерн присел на корточки и приложил ухо к его груди.

Сердце билось.

— Он жив! — облегченно вздохнул Штерн и, склонившись еще ниже, крикнул в самое ухо: — Чифи! Ты меня слышишь?

Чифи что-то пробормотал.

— Что-что? — не расслышал Штерн.

— Зу… бы… — выдавил из себя Чифи.

— Они тебе разбили зубы?!

— Зу… бы… в… кар… ма… не…

— Не понимаю. — Штерн удивленно смотрел на Чифи.

Чифи попытался поднять руку и не смог.

— В кармане! — повторил он.

Штерн полез к нему в карман и нашел в нем маленькую коробочку. Открыв ее, он увидел искусственную челюсть на резиновых присосках и сунул ее Чифи.

— Такова жизнь в "Фейерверке"! — застонал тот. — Это уже шестая…

При помощи Штерна он попытался встать, но не смог. Все тело пронзила острейшая боль. Из ближайшей пивной Штерн вызвал "скорую помощь".

Санитары уложили Чифи на носилки.

— До встречи на гонках в Бельгии, — пробормотал он, и дверь санитарного автомобиля закрылась.


Бандиты сломали Чифи правую ногу, в двух местах левую руку, два ребра и повредили селезенку. Все это на много месяцев приковало его к больничной койке. Лежа в больнице, он по газетам следил за успехами Дэна Шусса в Бельгии, Франции и Италии. Он проклинал "Лабуджини" и вынашивал планы мести.

Чифи показался только на седьмом этапе, который проходил в местечке Харама, недалеко от Мадрида. Узнав, что лабуджиниевцы заняли целый этаж в отеле "Лола", он немедленно отправился туда. На этот раз ему повезло: удалось занять номер этажом выше.

Чифи знал, что именно в Хараме он должен посчитаться с "Лабуджини" и разоблачить их аферу с гонщиком. Любое промедление было для него опасно.

Когда утром команда спустилась в ресторан на завтрак, Чифи привязал к ножке кровати веревку, купленную для этой цели, и спустил ее за окно. До нижнего этажа было несколько метров. Чифи рисковал, но вдоль стены росли высокие пальмы, и он надеялся остаться незамеченным.

Чифи вылез из окна и стал спускаться по веревке. Правая нога все еще болела, и Чифи боялся сорваться, но ему удалось благополучно добраться до карниза нижнего этажа. Осторожно заглянув в комнату и убедившись, что в ней никого нет, он открыл окно, затем тихо опустился на пол.

Комната была самая обычная. На полке в шкафу лежали дорожные сумки и стопки белья. Дверь вела во вторую, маленькую комнатку. На столе Чифи увидел листы бумаги с эскизами трассы, испещренные цифрами. Он сразу же их узнал. Это были данные геодезической съемки. Рядом лежали длинные бумажные полосы с перфорацией.

— Расчеты на ЭВМ, — пробормотал Чифи. — Что же они вычисляли?

Внезапно оглянувшись, Чифи увидел человека в комбинезоне и шлеме, сидящего в углу на стуле. Чифи почувствовал, как у него екнуло сердце.

— Дэн Шусс! — воскликнул он.

Человек не шевельнулся. Сквозь забрало шлема были видны только горящие глаза и темная полоска усов. Чифи осторожно шагнул вперед.

— Дэн Шусс! — позвал он еще раз. Ответа не было. Чифи взял человека за руку и поднял ее. Рука показалась ему тяжелой. Чифи отпустил ее, и она упала вниз, как мертвая.

"Кукла"! — осенило Чифи.

Он потрогал голову, поднял другую руку, взял манекен под мышки и попытался его поднять: он был довольно-таки тяжелый; поднял забрало шлема и увидел точную копию лица Дэна, сделанную из мягкого матового пластика. Чифи попытался снять шлем и не смог — он держался на шурупах.

"Зачем им манекен? — лихорадочно соображал Чифи. — Может быть, это робот, который участвует в гонках вместо Дэна Шусса? Если это так, тогда понятно, почему Шусс был пьян накануне гонки, для чего нужны замеры трассы, почему машина несется в нескольких миллиметрах от ограды и зачем вообще был нужен бездарный гонщик с балканских ралли".

"Кто бы мог подумать!" — Чифи против воли восхищался конструктором (а это, по всей вероятности, был Нендл), который смог создать такого совершенного гонщика.

Но ему было необходимо доказательство того, что это робот. Чифи расстегнул на манекене комбинезон, но везде была пластмасса. И только сняв перчатку, он увидел на ладони маленький замочек, к которому у него не было ключа.

Чифи застегнул комбинезон. Он боялся испортить куклу. Вернулся к окну, хотел по веревке спуститься в свою комнату, но не смог — был еще слаб, и руки не выдержали нагрузки. Чифи соскользнул вниз и мешком свалился на газон, к счастью ничего не сломав.

Обойдя угол здания, он вошел в холл гостиницы и нос к носу столкнулся с "гориллами". Те смотрели на него и не верили своим глазам.

— Привет, Бобби! — воскликнул Чифи. — Как дела?

Плешивый что-то пробормотал. Чифи быстренько шмыгнул в лифт, но не успел закрыть двери, и "гориллы" оказались в лифте вместе с ним.

— Вам какой этаж? — смело спросил Чифи, хотя душа у него ушла в пятки, и, не услышав ответа, нажал кнопку своего этажа. — Надеюсь, что вы ничего не имеете против того, что я опять пишу о "Формуле-1"?

— Пиши, что хочешь! — загремел Плешивый. — Но если ты еще раз привяжешься к нашей команде, тебя ждет вот что. — И он сунул под нос задрожавшему Чифи огромный кулачище.

Двери лифта открылись, и Чифи выскользнул в коридор. "Гориллы" дышали ему в затылок. Отперев дверь своего номера, он быстро вошел в него, увидев, что "гориллы" остановились.

— До свиданья! — крикнул Чифи и захлопнул дверь, а для надежности еще и запер ее на ключ — и только тогда перевел дух. Потом, вспомнив о веревке, подошел к окну и втянул ее в свою комнату.

Было ясно, что "гориллы" сторожат под дверью и будут ходить за ним по пятам. Он снял трубку и заказал разговор с редакцией "Фейерверка".

Ответил главный редактор.

— Я открыл секрет "Лабуджини", — начал Чифи, стараясь не повышать голос. — Они сажают в машину куклу, точную копию живого гонщика. Я думаю, это робот.

— Повтори! — потребовал изумленный главный редактор.

— Робот! — И Чифи вкратце изложил свою авантюру с проникновением в чужую комнату. — У моих дверей сторожат двое "горилл", малейшая неосторожность с моей стороны — и они меня отправят туда, где мухи не кусают. Не знаю, что мне делать.

— Вызови полицию.

— Но полиция без ордера от прокурора не станет обыскивать гостиничный номер. И гонщик уже, наверное, ушел. Через полчаса старт.

— Ты любой ценой должен попасть на трассу. Если обнаружишь робота там, у "Фейерверка" будет отличный материал.

— Я заявлю на них в апелляционную комиссию, она будет вынуждена осмотреть машину и гонщика.

— Подожди, пока он не придет к финишу. Тогда очерк получится еще интересней.

Чифи осторожно отворил дверь. "Гориллы" прохаживались по коридору. Спускаясь по лестнице, он слышал за собой их шаги. Черный "мерседес" не отставал от его такси. За полчаса они добрались до трассы.

Машины только что стартовали. Как и на прежних этапах, красно-желтый "Лабуджини" сразу же вырвался вперед. Публика громко аплодировала.

Чифи пробрался на трибуну, где заметил Штерна, который стоял рядом с камерой и давал указания оператору.

— Коллега Чифи?! — радостно воскликнул Штерн. — Ты уже выздоровел?

— Видишь вон те две рожи, которые протискиваются к нам? — спросил Чифи, не отвечая на вопрос. — Они-то меня и отделали в Нюрнберге. Если мы станем за твою камеру, то они не увидят наших лиц. Одолжи мне твою куртку и тирольскую шляпу!

Переодевшись в тирольский костюм Штерна, Чифи, не оглядываясь, устремился вверх по трибуне. Добравшись до последнего ряда, он перемахнул через ограду и по деревянным опорам стал спускаться вниз. Очутившись на земле, он огляделся по сторонам — преследователей не было, и Чифи облегченно вздохнул. Можно было идти в контрольную комиссию, но он все-таки решил подождать до окончания гонки. Подойдя поближе к финишу, Чифи смешался с толпой зрителей.

Вдалеке показалась машина "Лабуджини". Публика опять зааплодировала, и Чифи аплодировал вместе со всеми, потому что совершенная конструкция автомобиля никого не могла оставить равнодушным.

Машина пронеслась мимо зрителей, но на плавном повороте ее вдруг стало заносить. Следом мчался Танака. "Лабуджини" ударился о скалу, его отбросило на трассу; столкновение было неизбежно. В тот же миг раздался оглушительный взрыв, вверх взметнулись языки пламени. Чифи никогда не видел такого огня. Он подозревал, что горит не только бензин. Черный дым стал заволакивать трассу и трибуну. Зрители задыхались и кашляли.

И тут раздался еще один взрыв. Казалось, что это была авиабомба — такой был грохот. Куски металла и пластмассы полетели в разные стороны. Несколько обломков упало рядом с Чифи. Потом он узнал, что среди зрителей были раненые.

Гонки прекратили. На месте катастрофы поставили оцепление, полиция разгоняла любопытных. Когда спасатели погасили огонь и убрали то, что осталось от двух машин, Чифи подошел к старшему команды и спросил:

— Вы нашли два трупа?

— Здесь нет даже одного, — ответил тот. — Мы нашли только несколько обгоревших костей. Все сожрал огонь.

Чифи стало ясно, что он никого не сможет убедить в том, что машиной фирмы "Лабуджини" управлял робот. Может быть, только специальная комиссия смогла бы установить, что на месте катастрофы находился только один человек. У него нет никаких доказательств, его никто не станет слушать. Для Чифи это означало только одно: он не сможет написать статью для "Фейерверка", отдельные фразы которой уже складывались у него в голове.

С того момента в отеле "Лола" никто больше не видел Дэна Шусса, а спустя некоторое время уехали и другие члены команды "Лабуджини".

Огорченный Чифи тоже не стал задерживаться в Хараме.

Прошло несколько лет. Репортер Чифи уже давно перестал писать о спорте. Некоторое время он работал в отделе политических скандалов, а потом стал писать о таинственном и непонятном — ездил в буддистские монастыри на Тибете, пытался проникнуть в тайны индийских факиров, брал интервью у африканских колдунов.

Профессиональное любопытство привело его в Гонолулу, где открывался всемирный конгресс теософов. Чифи приехал немного раньше и решил провести свободное время на прекрасных пляжах острова Оаху. Он лежал в тени кокосовых пальм, прячась от лучей жаркого тропического солнца; и, ему думалось, что так хорошо и спокойно ему еще никогда не было. И конгресс, и шумный город отодвинулись куда-то очень далеко.

В один прекрасный день, лежа не песчаном пляже, он лениво наблюдал за стайкой молоденьких девушек, которые, весело смеясь, брызгали водой на стоящего по пояс в море мужчину. Когда девушки устали и вышли на берег, Чифи рассмотрел и мужчину. Его лицо показалось ему знакомым.

И тут Чифи вздрогнул: он узнал этого человека. Дэн Шусс, автогонщик. Черные волосы пронизали серебряные нити, и в глазах уже не было прежнего блеска, но черные усики, как и прежде, задорно топорщились.

— Дядюшка Хуан! — кричали девушки. — Лови нас! — И стайка бросилась бежать к кокосовой пальме.

— Не могу, — со смехом отвечал Шусс. — Устал.

— Дядюшка Хуан, ты же обещал, что будешь с нами играть, — попросила тоненькая японка.

— Ладно, — согласился Шусс. — Кто будет водить? Девушки бегали между пальмами, забирались в кустарник, и вскоре Шусс совсем выбился из сил.

— Не могу больше! — взмолился он, усаживаясь на циновку под пальмой. — Играйте без меня.

Чифи поднялся и подошел к нему. Шусс удивленно смотрел на журналиста.

— Вы — Чифи, если не ошибаюсь?

Чифи кивнул.

— А вы — Дэн Шусс, не так ли?

— Вовсе нет! — воскликнул Шусс. — Мое имя — Хуан Карлос. Дэн Шусс погиб — сгорел в Мадриде.

— Дэн Шусс или его двойник?

Шусс подмигнул, жестом приглашая Чифи сесть рядом, и подозвал одну из девушек:

— Каулила, будь добра, принеси из бара две порции "гавайского" коктейля, со льдом, — и, обернувшись к Чифи, спросил:

— Что тебя мучает?

— В гонках участвовал робот, так?

Шусс кивнул.

— Это было изобретение Нендла, — начал Шусс. — Он был техническим гением, это факт! Его долго не понимали и не ценили. Как-то он послал в "Лабуджини" свои чертежи, среди которых была разработка дистанционного управления для автомашин. Фирма тут же их купила, а спустя какое-то время Нендлу предложили постоянную работу. Тогда он и стал осуществлять свою давнюю мечту — создать робота-автогонщика. Когда Нендл осуществил свой проект, он вспомнил обо мне. Известный гонщик для этого дела не годился, потому что его манера езды была бы всем хорошо знакома. Но и новичок им не подходил — не сумел бы себя правильно вести на пресс-конференциях. А я был и опытен, и малоизвестен. Но они таки промахнулись. Моя любовь к виски и девочкам обрушила на них репортера из "Фейерверка".

— То есть меня, — сказал Чифи.

— Когда я тебя увидел впервые, я почувствовал, что это не к добру.

— Это было в ночном клубе "Дескансо".

— Нет, про "Дескансо" ничего не помню, — я тогда здорово набрался. Я имел в виду пресс-конференцию в "Хилтоне". Сразу стало ясно, что ты не отвяжешься, пока не докопаешься до истины.

Шусс немного помолчал.

— Я вообще-то не пьяница, но напивался оттого, что был недоволен своей ролью заместителя. Тогда я еще не отрекся от своих амбиций. В конце концов, в балканских ралли я ездил сам, хотя и не был среди лучших.

— Да, я тебя понимаю.

— Ну а остальное ты знаешь. Катастрофу устроил Эдельштейн. Мы с Нендлом были против.

— А как вы догадались, что я видел робота?

— Очень просто. Ты не опустил забрало шлема, и под окном на газоне остались следы.

— Значит, катастрофу подстроили специально?

— И да, и нет. Эдельштейн и Нендл решили пожертвовать роботом. Не только из-за тебя, но и из-за меня тоже. Я их больше не устраивал. Машину начало заносить по программе. Никто не ожидал, что мимо проедет Танака.

— А как был устроен робот?

— Детали и тонкости были известны только Нендлу. Когда робота сажали в машину, он соприкасался с датчиками, встроенными в сиденье. Машина была полностью автоматизирована, робот ей посылал электрические импульсы. Руки крутили руль только для камуфляжа. В робот были встроены радары, которые определяли направление движения.

— А разве перед гонками машины не осматривали?

Шусс махнул рукой.

— Комиссии проверяют только основные параметры, мотор и горючее. Остальное их не волнует.

— Для чего делали съемку трассы?

— На основе этих измерений Нендл составлял программу, а датчики сообщали дополнительные сведения о состоянии дорожного покрытия, погоде и прочее. Робот, по сути дела, был компьютером, который обрабатывал все эти данные и управлял машиной.

Подбежали девушки.

— Дядюшка Хуан, ты идешь купаться? А ты представишь нам своего гостя? — затараторили они.

— Конечно, это мой старый приятель Чифи, сотрудник журнала "Фейерверк". Вы знаете этот журнал?

Девушки отрицательно покачали головой.

— Я о нем никогда не слышала, — призналась одна.

Чифи стало немного обидно. Он не мог понять, как можно не знать журнала с самым высоким тиражом в мире.

— Ну и как ты поступишь теперь? — спросил Шусс.

— Опубликую интервью с тобой, и ты его подпишешь.

Дэн Шусс рассмеялся.

— Э нет, я не стану подводить моего старого друга Нендла! У тебя нет никаких доказательств, ты со мной ничего не можешь сделать. Я больше не Дэн Шусс, я Хуан Карлос. Документы в порядке. Да и старые аферы никому не интересны… А о чем ты теперь пишешь?

— О тайнах и загадках.

— Вот видишь! — воскликнул Шусс. — В мире столько непонятного и непостижимого, что ты не можешь себе представить. И в спорте тоже! К чему ворошить старое! Кто знает, сколько теперь роботов побеждает в самых разных видах спорта! Мотогонщик Шульц пятый раз подряд занимает первое место. Марафонец Копавски на десять процентов побивает мировой рекорд. Я уж не говорю о шахматисте Павличе, которого считают непобедимым. Может быть, он носит компьютер в кармане, а может быть, вместо него играет робот. Нендл жив-здоров и, думаю, от своих идей не отступился. Да наверняка он не один такой.

— Дядюшка Хуан, пойдемте купаться! — звали девушки.

Дэн Шусс поднялся с циновки.

— Ну, я пошел. Если понадоблюсь, найдешь меня в школе хороших манер для девушек.

— Что-что? — удивленно переспросил Чифи. — Школа хороших манер?

— На Гавайях много девушек работают гидами, продавщицами, официантками. Поэтому я и открыл школу для девушек. Согласись, что я прекрасно вложил деньги, полученные от "Лабуджини".

Чифи кивнул.

— Звони мне, и если тебе не будут нужны сведения о той афере, я приглашаю тебя в ресторан королевы Лилиокулани — там отличная кухня, увидишь.

Окруженный девушками, Дэн Шусс вошел в море. Слышался девичий смех. Блестели на солнце брызги.

— Дядюшка Хуан! — кричали девушки. — Иди сюда! Дядюшка Хуан!

Перевела со словенского Е. Сагалович


Олдржих Соботка
Ариэль
(ЧССР)

Заварив кофе в модной чашечке с эмблемой прошлогоднего чемпионата мира, Петр Казда уютно устроился в своем бархатном вольтеровском кресле в громадной столовой тренировочного Центра сборной. Каждый день он с нетерпением ждал этого послеобеденного часа отдыха, одного часа в предельно насыщенном расписании, дающего целых шестьдесят минут личной свободы. С часу до двух он может пить кофе или стоять на голове, читать об атлетике в спортивных журналах всего мира или просматривать голографические кассеты, не преследуя какой бы то ни было профессиональной цели, — какое наслаждение делать все это просто ради собственного удовольствия! Чаще всего в эти минуты он прокручивает минувшие олимпиады своей молодости или просто сидит, восстанавливая силы, и мысленно поднимает опавшие листья, глядя на старый лес за распахнутым окном, — в теплом воздухе лес пахнет свежей хвойной древесиной, — и мысли свободно и беспорядочно кружатся, словно пчелы, перелетающие с цветка на цветок.

Но сегодня мысли Петра иные — тяжелые, как ноги десятиборца после полутора тысяч. До сих пор в ушах звучит резкий, карающий голос председателя спортивного Центра. "Учтите, что Вы лично в полной мере ответственны за ее провал! Иначе этот забег просто нельзя назвать! С ее медалью были связаны конкретные планы атлетической секции. И что же?" Восклицательный знак в голосе Антонина Явурека раздувался, как брюхо обжоры, пока не превратился в огромный знак вопроса, до отказа заполнивший по-спартански обставленный кабинет. "Нам в Центре придется серьезно задуматься о ее пребывании в высшей лиге. Лично я категорически против, говорю Вам прямо, однако решение будет зависеть от остальных членов. Разумеется, мы будет вынуждены также решать вопрос и о Вашей дальнейшей деятельности в сборной. Не можем же мы позволить так рисковать славным именем нашей легкой атлетики! Общество создало Вам все необходимые условия: в Вашем распоряжении любая техника мирового уровня от голорекорд ров[7] до микропроцессоров, комплексно оборудованный стадион с прекрасными комнатами отдыха и реабилитационными устройствами, совершенное медицинское оборудование, гигантский банк информации с новейшими данными тысяч спортивных теоретиков, физиологов и психологов, химиков и биоников всего мира, оптиматизированные планы тренировочных процессов сыплются из компьютеров прямо Вам в руки — чего еще можно желать?!"

Петр снова и снова мысленно прокручивал суровые слова председателя, поворачивал их и так, и эдак, ища явный и скрытый их смысл, готовность к уступкам и затаенную угрозу, взвешивал каждое слово и пытался отгадать вероятность их влияния на свою дальнейшую тренерскую судьбу. Отчасти он понимал гнев руководителя: ему ведь тоже наверняка приходится давать отчет кому-то из вышестоящих и отвечать за невыполнение плана по медалям на нынешнем европейском чемпионате.

Многообещающая бегунья Ганка Новакова, любимая воспитанница Петра, на прошлой неделе в Лиссабоне с треском провалилась. По объективным результатам всех тестов она должна была быть на чемпионате в наилучшей форме, то есть пробежать стометровку за 10,35–10,40, что гарантировало одну из медалей. Компьютер "Ниса-спорт-2076", как правило, в своих прогнозах не ошибался, наука уже много лет крепко держала спорт в своих руках, беспощадно опутав его сетью однозначных причинных закономерностей, и тем не менее неожиданно для всех Ганка проиграла, пробежав с временем ниже среднего — 10,89. И пока восемь самых сильных бегуний Старого Света примерялись к стартовым колодкам для финального забега, Ганку первым же самолетом отправили домой. После возвращения она немного всплакнула, Петр вытер ей слезы, и они дали друг другу слово, что через год, на чемпионате планеты, они свою ошибку исправят. После бесславного возвращения Ганки Петру и в голову не приходило рассчитывать на дальнейшие рекордные результаты. Потом, когда в его душе зародилось сомнение, он стал убеждать себя, что, в конце концов, это спорт, пусть даже управляемый и контролируемый наукой, а Ганка еще лишь в начале своей спортивной карьеры, у нее впереди минимум пять лет выступлений за сборную. Однако сегодня утром в Центре его вывели из этих заоблачных мечтаний и поставили на землю по стойке "смирно".

"Где-то в подготовке мы допустили ошибку", — думал Петр, хмуря лоб и машинально помешивая остывающий кофе. Он гордился наградами своих воспитанников, которых он опекал, как наседка цыплят, и теперь, после Ганкиного провала, он чувствовал себя в какой-то мере обманутым. Или на сей раз провалился он сам? "Анализировать следует методично", — невольно произнес он вслух. МЕТОДИЧНО! А значит, надо брать в расчет конкретно зарегистрированные факты, никаких фантазий и гипотез. Итак, последовательно повторим спортивную эволюцию Ганки языком объективных цифр! Там, быть может, мы найдем затерянный ключик к дверцам прошедшей лиссабонской недели, деталь, ускользнувшую от внимания безошибочного компьютера.

Петр включил на столе свою ЭВМ и через вмонтированный в нее микрофон запросил результаты Ганкиных тестов пятилетней давности. Тогда ей было три года, она как раз переходила из детской подготовительной группы в юниорский центр. На дисплее засветились ряды зеленых, красных и желтых чисел. В левом столбце — аббревиатура тестов, в следующем — предельные результаты, а в последнем — реально достигнутые. Все нормы были выполнены Ганкой с большим запасом времени, она уже тогда блестяще оправдывала надежды, возлагаемые на нее программной системой с первых дней ее появления на свет. Как и любой выдающийся спортсмен, Ганка была отобрана в легкую атлетику в возрасте двух месяцев после первичных определяющих тестов.

Отбор проводится на основе исчерпывающей информации. Каждый ребенок спустя шесть недель после рождения одноразово измеряется по всем параметрам: длина костей, мышц и сухожилий, объем головы и грудной клетки, размеры суставов и длина двигательного аппарата. Все данные регистрируются всеобъемлющей дистанционно-антропометрической системой. Далее следуют тесты интеллектуальных и психических способностей, дающие объективный и тщательный анализ умственных задатков, с которыми ребенок вступает в жизнь. Затем — тесты биохимические и биомеханические, тесты условных и безусловных рефлексов, тесты врожденных реактивных способностей, тесты физического развития и степени воображения. Эти характеристики закладываются в алчную утробу главного, определяющего компьютера, сюда же добавляются соответствующие подробные данные о предках до третьего колена, и результат анализа однозначно определяет оптимальный вариант будущего включения индивидуума в пеструю мозаику человеческого общества. Только с разработкой и внедрением этого совершенного метода отбора индивидуума для конкретной деятельности общество получило возможность наиболее эффективно использовать весь существующий потенциал, будь то рабочий, культурный или спортивный. Система избавила наконец человечество от извечного пугала депрессий, вызванных неисполненными желаниями, от боязни неудач, ибо теперь каждый человек уже от рождения знал, каковы его реальные возможности и в какой области он может применить на общее благо свои врожденные способности. Всю дальнейшую жизнь он спокойно, без стрессов и спекуляций, реализует прогнозы ЭВМ.

Ганка была отобрана в детскую спортивную подготовительную группу, ориентированную на атлетику, и до трехлетнего возраста проходила всестороннюю подготовку к будущей спортивной карьере. Занятия проводились в форме управляемых электроникой игр и сказок, развивающих общую подвижность, скорость и психику. Как показывают цифры на экране, она полностью выполнила все требуемые нормативы и потому была автоматически переведена в высшую юниорскую лигу. Петр еще раз внимательно прочитал ряды цифр. "Нет, — отрицательно покачал он головой, — здесь никакой ошибки не было!"

Петр запросил контрольные результаты двухлетней давности, то есть конца регулярного трехгодичного тренировочного цикла. Цветные цифры на дисплее показывали те же результаты, что и прежде, — показатели всех тестов физической и психической подготовки были выше запрограммированных машиной норм. Блестящие результаты на короткой дистанции в шестьдесят метров подтверждали предназначение Ганки выступать на спринтерских дистанциях. Детерминационно-избирательная система не ошиблась — Ганка вырастала в "звезду" первой величины.

На основании комплексной обработки результатов всех тестов с помощью сложнейших программ, использующих обобщения тысяч научных исследований, компьютер выдал прогноз ее дальнейшего спортивного развития на шесть лет вперед. В этот период ее спринтерские достижения должны быть наивысшими. После двенадцати лет в спортивной форме обычно наступает застой, а пятнадцатилетний возраст компьютеры еще много лет назад определили как непреодолимый барьер восприимчивости человеческого организма на многолетние перегрузки. Теперь оставалось ТОЛЬКО обеспечить точное выполнение предписанных тренировочных норм, ежедневно назначаемых компьютером на основании контрольных тестов и постоянных наблюдений. И Ганка была отдана на попечение заслуженного тренера Петра Казды.

С первых же минут, увидев бегущую по красно-коричневому овалу стадиона коротко остриженную девочку, он понял, что ему достался для огранки редкий экземпляр. Ее пружинистый, летящий бег был поистине божьим даром, скорость которого необходимо было лишь старательно развить и довести до наивысшей отметки. Ежедневные напряженнейшие, в четыре этапа, тренировки она отрабатывала с недетской целеустремленностью, не жалуясь и не высказывая претензий, свойственных ранним примадоннам, способная в любую минуту, несмотря на усталость, рассмеяться своим звонким, переливчатым смехом. Она всегда была готова скорее увеличивать нормы и не искала легких путей к успеху. После первого года специальной подготовки Ганка по всем данным вышла на уровень европейской элиты и в этом году, по прогнозам вычислительного центра и секции, должна была получить за свои достижения одну из сверкающих медалей чемпионата.

Тренер запросил у памяти компьютера последовательно все результаты тестов и соревнований нынешнего года. Как он ни старался, в рядах цифр он не мог найти ни малейшей лазейки, никакого ключика к разгадке падения Ганкиной результативности. Еще на мемориале Рошицкого она повторила европейский рекорд — 10,38. И вот всего лишь двумя неделями позже — ушат холодной воды в Лиссабоне! Срыв в забеге был как фальшивая нота в скрипичном соло, внезапной дисгармонией в чистой музыкальной фразе. В подготовке они определенно не допустили ошибки — в этом он был теперь уверен. И рекорд на мемориале Рошицкого это подтвердил. По заключению врачей, Ганка в день старта была абсолютно здорова — ключик был спрятан не здесь. И все-таки она пробежала на пять десятых медленнее того, к чему была подготовлена, а для спринтера это то же, что метр для прыгуна в длину. Неясное ощущение несоответствия, затуманенное как отражение в запотевшем стекле, не давало Петру покоя. "Надо еще раз обстоятельно поговорить с Ганкой", — решил он и выключил ЭВМ.

Он направился прямо к ней. Ганка как раз старательно разминалась на искусственном газоне перед вечерней тренировкой. Они поздоровались, улыбнувшись друг другу, оба были искренне рады, что снова вместе. За эти два года совместного каторжного труда у них сложились дружеские отношения, словно и не было между ними семидесяти шести лет разницы. Петр не принимал всерьез свои восемьдесят четыре года, он чувствовал себя все еще на вершине тренерских сил. К этой непоседливой девчушке он привязался с самого начала, будто она была его собственной внучкой.

— Утром я был в Центре, — начал он как бы между прочим.

— У Явурека? — выдохнула Ганка и замерла, перестав высоко поднимать ноги.

— Да, у Явурека. На "ковре"…

— Что он говорил?

На ее лице явно промелькнул испуг.

— Бушевал. Он с удовольствием бы разорвал тебя на части. Хочет исключить тебя из лиги…

— А за что? Тебе он то же самое сказал? — Ганка всхлипнула.

В эту минуту она напоминала ему беззащитного кролика, загнанного в угол львиной клетки. Только и остается, что плакать.

— Ясное дело. Невыполнение установленной результативной нормы! Полное поражение.

— Не ему говорить! — с вызовом выкрикнула Ганка и гордо вскинула голову.

— Послушай, Ганка, — Петр вопросительно посмотрел ей в глаза, — откуда ты его знаешь? Он тебе что-нибудь сделал?

— Нет, еще чего… — неуверенно сопротивлялась маленькая бегунья.

— Я должен составить справку для Центра, проанализировать работу и сделать выводы по поводу нашей неудачи. Нам надо вместе еще раз все досконально разобрать!

— Что ты хочешь еще разбирать?

— Твой забег. У меня концы с концами не сходятся. Тесты были безупречными, форма прекрасная, робкой тебя не назовешь, так в чем же дело, черт побери? Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Что еще тебе говорить, дед? Ну, не получилось, — попробовала уйти от ответа Ганка.

На ее не по-детски напряженном лице он прочитал тревогу, а привычные звездочки в ее глазах погасли, как фонарики на ветру. Все-таки она что-то утаивает и борется с собой, — теперь тренер уже был уверен в этом. Она не может долго притворяться перед ним — слишком хорошо они знают друг друга.

— Мы вместе должны найти то место, где допустили ошибку! Иначе…

— Иначе что?

— Иначе меня тоже вышвырнут на улицу. Явурек здорово зол на нас обоих.

— Разве ты виноват?

— Как-никак я тренер сборной… Значит, и моя вина.

Ганка некоторое время молчала, понурив голову, и задумчиво пинала ногой камешек. Петр чувствовал, что приближается к цели, но не торопил — не хотел спугнуть ее понапрасну. Он должен был дать ей созреть, потому что видел — в девочке происходит внутренняя борьба, которая и даст ответ. Петр выжидал.

В глазах у Ганки заблестели слезы и беззвучно отправились в путь по маленькому личику.

— Я не хочу, чтобы ты… из-за меня… Знаешь, дед, я, наверное, очень глупая…

— Почему же?

— Это он во всем виноват! — вырвалось у нее с плачем.

— Кто?

— Да Явурек!

— Как это? — не мог понять тренер. — Что у него с тобой общего?

— Он отобрал у меня Ариэля!

— Кого?

Теперь он и вовсе ничего не понимал. Картина, вместо ожидаемого прояснения, замутилась. Явурек, Ариэль — что за головоломка?

— Знаешь, только не сердись, я сказала тебе не все… Я должна тебе признаться, вернее, должна, была…

Маленькая рекордсменка уже не сдерживала рыданий. Слезы, как прозрачные шарики, скатывались одна за другой и рисовали грязные дорожки на лице надежды легкой атлетики.

— У меня был такой маленький медвежонок, — начала она неожиданно свою исповедь. — Такой хорошенький, мягкий, лохматый и розовый. Мне дала его бабушка, когда я была еще совсем маленькой. А она получила его от своей бабушки, и всю жизнь он приносил ей счастье. Теперь уже таких лохматых не делают, это негигиенично или как там еще…

— Это верно, — подтвердил Петр.

— Вот видишь! Я с ним играла иногда, когда у меня была свободная минутка, и сшила ему рубашечку и брючки, такие клетчатые на бретельках, и шапочку с козырьком… И всегда брала его с собой на соревнования как талисман.

— Талисман? — не поверил Петр. — А зачем?

— Он меня тоже об этом спросил. Я понимаю, что это глупо, что все зависит от подготовки, я, конечно, на него не надеялась… Ты ведь мне веришь, дед? Или тоже нет?

— Но какая тут связь?.. — все еще не улавливал смысла Петр. Разноцветные осколки слов отказывались складываться в понятную картину.

— Перед стартом в мою раздевалку зашел Явурек. Начал говорить, что Центр в меня верит, что медаль мне обеспечена и все такое. И вдруг он увидел в сумке Ариэля. Ты бы видел, как он разъярился! Со злостью вытащил его и начал на меня кричать. Как здесь оказалось это барахло из прошлого века, и сколько в нем должно быть пыли и микробов, и что я рискую здоровьем и позорю доброе имя нашего спорта, и понимаю ли я, сколько средств вложило в меня общество, он не сказал — денег, а средств, и можно ли в наше время, в конце двадцать первого века, надеяться на какой-то идиотский талисман, если мало тренируешься?

Ганка с трудом выдавливала из себя слова, горло у нее перехватило от вновь пережитого унижения, и Петр вдруг понял, что стоящая перед ним европейская рекордсменка всего лишь маленькая, восьмилетняя девочка с быстрыми ногами, преждевременно попавшая в изуродованный мир взрослых.

— А что было потом? — еще спросил он.

— Он забрал Ариэля и сказал, что покажет всем его на секции как пример нарушения правил… и ушел. А через десять минут после этого я пошла на старт… меня прямо трясло… я уже не плакала, нет… но я все время думала об Ариэле, что с ним будет… и ужасно была зла на Явурека… такая дурацкая беспомощность… Ты ведь знаешь это, дед?

В эту исключительную минуту полного прозрения Петр вдруг с ужасом осознал и свою долю вины — ведь это он каждой тренировкой отнимал у нее Ариэля, лишал ее радости невозвратимого детства во имя славы страны, во имя взрослых заслуг и металла, добытых ножками одной маленькой девочки…

— А потом я задержалась немного на старте, хотя я очень старалась, верь мне, только у меня не получалось, как раньше, и я уже тех девчонок, которые бежали передо мной, не догнала…

Петр погладил ее по голове, хотел утешить, но не находил нужных слов, он чувствовал, как в нем растет чувство жалости к ней и остальным детям вокруг, в горле застрял ком, и он не мог выдавить из себя ни слова, в глазах что-то скребло. Он отвернулся и посмотрел вверх на высокие сосны, окружающие стадион, потом на красно-коричневый овал, по которому в полуденном солнце двигались пестрые фигурки маленьких спортсменов.

Перевела с чешского Ирина Гусева


Кейт Лаумер
Запечатанные инструкции
(США)

"…перед лицом многочисленных опасностей, угрожающих миру и спокойствию, которые, что вполне естественно, возникали в сложной галактической ситуации, безупречные методы, разработанные теоретиками Дипломатического Корпуса Земли, оказались неоценимыми в тысячах сложнейших ситуаций. Даже безвестные младшие сотрудники Корпуса, пользующиеся как оружием портфелями, содержащими детальные инструкции, способны были уладить любой кризис с искусством опытных дипломатов. В данном случае речь пойдет о том, как благодаря этим инструкциям консулу Пассвину удалось наладить отношения между землянами и джеками на планете Адобе".

Том II, пленка 91480 (год 2941-й).

— Это верно, — сказал консул Пассвин. — Я действительно просил назначить меня старшим дипломатом какого-нибудь небольшого посольства. Но само собой я имел в виду, что мне предложат одну из очаровательных курортных планет, где лишь изредка возникают проблемы с визами да раз-другой недоразумения со звездоплавателями. А вместо этого приходится торчать здесь, словно директору зоопарка, и следить, как бы чего не вышло с этими проклятыми поселенцами, причем, прошу заметить, не на одной планете, а на всех восьми!

Он угрюмо уставился на вице-консула Ретифа.

— Зато это дает вам возможность путешествовать, — заметил Ретиф.

— Путешествовать! — вскричал консул. — Я терпеть не могу путешествовать! Да еще в этой забытой богом звездной дыре… — Он запнулся, заморгал глазами, прочистил горло и искоса посмотрел на Ретифа. — Хотя, конечно, для наших младших сотрудников это необычайно интересно и познавательно. Приобретаешь удивительный опыт.

Он повернулся к экрану на стене и нажал на кнопку. Появилось трехмерное изображение звездной системы: восемь сверкающих зеленых точек, расположенных вокруг большого диска солнца. Пассвин взял в руки указку и ткнул в самую дальнюю планету.

— Положение на Адобе катастрофическое. Эти проклятые поселенцы, которых по пальцам пересчитать можно, ухитрились тем не менее, как обычно, полностью испортить отношения с местной разумной формой жизни, джеками. Ума не приложу, для чего им это понадобилось — из-за каких-то паршивых оазисов среди бесконечных пустынь, покрывающих всю планету. Однако я тут же получил указания из штаб-квартиры сектора принять определенные меры.

Он вновь повернулся и посмотрел на Ретифа.

— Я решил поручить это дело вам, Ретиф. Вот ваши запечатанные инструкции. — Он взял в руки толстый большой конверт. — Жаль, конечно, что они отклонили мое предложение и не приказали земным поселенцам убраться оттуда еще несколько недель назад. Сейчас уже слишком поздно. От меня ожидают чуда: соглашения между землянами и Джеками о разделе территории. Какая глупость. Однако неудача — это пятно на моей репутации, поэтому я жду от вас положительных результатов.

Он протянул пухлый конверт Ретифу.

— Насколько я помню, Адобе была необитаема, пока туда не прибыли земные поселенцы, — сказал Ретиф.

— Очевидно, такое впечатление было ошибочным. Джеки там. — Пассвин посмотрел на Ретифа суровым взором своих водянистых глаз. — Пакет вскроете на месте. Вам надлежит строжайшим образом придерживаться содержащихся в нем инструкций. Положение создалось крайне деликатное, и с вашей стороны не должно последовать неосторожных, необдуманных действий. Каждый ваш шаг детально разработан, вам остается лишь неукоснительно исполнять все предписания. Вы меня понимаете?

— А кто-нибудь из штаб-квартиры сектора был на Адобе?

— Конечно, нет. Они терпеть не могут путешествовать. Если вопросов больше нет, я вас не задерживаю. Почтовый звездолет вылетает через час.

— А на кого похожи местные жители? — спросил Ретиф, поднимаясь со стула.

— Вот вернетесь и расскажете, — ответил Пассвин.


Пилот почтового звездолета, ветеран-крепыш с бакенбардами в четверть дюйма, сплюнул в захламленный угол рубки управления и склонился над экраном.

— Э, да там стреляют, — сказал он. — Во-он те белые облачка на краю пустыни.

— Считается, что я должен предотвратить войну, — заметил Ретиф. — Похоже, я несколько опоздал.

Пилот подпрыгнул в кресле.

— Войну?! — взревел он. — А почему мне никто не сказал, что на Адобе война? Ну уж нет, раз так, я и близко туда не подлечу.

— Послушайте, — сказал Ретиф. — Мне надо опуститься на планету. Они не будут в вас стрелять.

— Верно, сынок. Этого шанса я им не предоставлю.

Он потянулся к панели управления и принялся нажимать на кнопки. Ретиф схватил его за руку.

— Может, вы не расслышали? Я сказал, что мне необходимо опуститься на планету.

Пилот попытался вырваться и нанес удар, который Ретиф спокойно блокировал.

— Вы сумасшедший?! — взвизгнул ветеран космоса. — Там идет такая пальба, что на пятьдесят миль вперед видно!

— Что поделаешь, письма ведь все равно надо доставить!

— Я вам не почтальон. А коли вам так не терпится на тот свет, берите скиф. Я скажу, чтобы ваши останки подобрали следующим рейсом, если, конечно, прекратится к тому времени стрельба.

— Вы настоящий друг. Я принимаю ваше предложение.

Пилот подбежал к круглой двери, за которой находился спасательный скиф, и быстро открыл ее.

— Забирайтесь скорее. Мы слишком близко от планеты, и эти ребята могут решить потренироваться на нашем звездолете.

Согнувшись в три погибели, Ретиф забрался в узкую рубку управления скифа. Пилот куда-то исчез, затем снова возник в поле зрения, протягивая Ретифу энерго-пистолет старого образца.

— Раз уж вы такой упрямец, эта штука вам не повредит.

— Спасибо. — Ретиф заткнул пистолет за пояс. — Надеюсь, он мне не пригодится.

Дверь герметически закрылась, мгновением позже заработали двигатели звездолета, и раздался толчок, выкидывающий скиф в пространство. Глядя на крохотный экран, Ретиф управлял вручную, быстро опускаясь на планету: сорок миль, тридцать девять…

Когда до поверхности оставалось пять миль, он включил двигатели на максимальное торможение. Вжатый в мягкое кресло, он поминутно смотрел на экран и исправлял курс. Поверхность планеты неслась ему навстречу с угрожающей быстротой. Ретиф покачал головой и включил аварийное торможение. Трассирующие огоньки неслись к скифу снизу. Если это были обычные ракеты на химическом горючем, то метеоритная защита легко с ними справится. Экраны на панели управления ослепительно вспыхнули, потом разом померкли. Скиф тряхнуло, перевернуло, крохотная кабина заполнилась дымом. Последовало еще несколько рывков, затем сильный удар, в рубке запахло горячим металлом, и наступила тишина.

Задыхаясь и кашляя, Ретиф отстегнул ремни безопасности, выбрался из кресла и распахнул настежь люк. В лицо ему ударила горячая волна знойного воздуха джунглей. Повиснув на руках, он спрыгнул на землю, усыпанную листвой, выпрямился… и тут же кинулся ничком, услышав свист пролетевшей над ухом пули.

Он лежал, прислушиваясь. Слева от него раздались чьи-то крадущиеся шаги. Он осторожно пополз вперед и скрылся за толстым карликовым деревом. Издалека доносилось завывание поющей ящерицы. Какие-то насекомые, жужжа, покружили над его головой, потом убрались восвояси, видимо почувствовав нечто чужеродное. В пяти ярдах от него вновь зашуршала листва. Заколебался куст, треснула ветка. Ретиф отступил еще дальше за ствол дерева и притаился за лежащим на земле широким бревном. Из-за кустов, двигаясь крайне осторожно, появился коренастый человек в испачканной кожаной рубашке и шортах, с пистолетом в руке.

Выждав, когда тот пройдет мимо, Ретиф поднялся на ноги, перепрыгнул через бревно и кинулся ему на плечи. Они вместе упали на землю.

Человек коротко вскрикнул, потом продолжал сопротивляться молча. Ретиф резким движением перевернул его на спину, занес кулак…

— Эй! — воскликнул поселенец. — Ты такой же человек, как и я!

— Может, я буду выглядеть поприличнее, когда побреюсь, — ответил Ретиф. — С чего это вы вздумали стрелять в меня?

— Пусти. Кстати, меня зовут Поттер. Прости, что так получилось. Я решил, что это кораблик хлопотунов — уж вольно похож. Потом увидел, как что-то двигается, и сразу выстрелил — не знал, что ты землянин. Кто ты? Что ты здесь делаешь? Отсюда совсем недалеко до пустыни, а там как раз страна хлопотунов.

Он помахал рукой по направлению к северу.

— Мне еще повезло, что вы плохо стреляете. Несколько ракет чуть было не угодили в скиф.

— Ракет? Должно быть, артиллерия хлопотунов. У нас ничего такого нет.

— Я слышал, у вас тут назревает самая настоящая война, — сказал Ретиф. — Но я никак не думал…

— Вот и чудненько, — сказал Поттер. — Мы сразу поняли, что ребята со Слоновьего Бивня не останутся в стороне и присоединятся к нам, как только услышат, в чем дело. Ты со Слоновьего Бивня?

— Да. Я…

— Э, да ты, должно быть, брат Лемюэля. Вот это да! Значит, я чуть было не свалял дурака. Лемюэлю тяжело что-нибудь объяснить.

— Но я…

— Только не поднимай головы. У этих проклятых хлопотунов просто ужас что за пистолеты. Пойдем.

Он начал ползти сквозь густой кустарник, Ретиф — следом. Ярдов через двести Поттер поднялся на ноги, достал мятый платок и вытер лицо.

— А неплохо это у тебя получается для горожанина. Я-то думал, что вы там сидите себе на Слоновьем Бивне под куполами да нажимаете кнопки. Правда, раз ты брат Лемюэля…

— Если говорить откровенно…

— Вот только одежонку придется подобрать другую. Эти городские тряпки не годятся для нашей Адобе.

Ретиф посмотрел на свой грязный, изорванный, намокший от пота блейзер и слаксы небесно-голубого цвета — неофициальную форму третьего секретаря и вице-консула ДКЗ (Дипломатического Корпуса Земли).

— Видимо, в кожаной одежде все же есть свои преимущества, — пробормотал он.

— Пойдем к нам в лагерь. Если поспешим, успеем как раз к заходу солнца. И послушай, не говори ничего Лемюэлю о том, что я принял тебя за хлопотуна.

— Хорошо, но…

Поттер уже мелькал впереди, забираясь на невысокий холм. Ретиф снял с себя потерявший всякую форму блейзер, повесил его на куст, задумался, кинул сверху свои галстук и последовал за Поттером.

— Мы чертовски рады, что вы прилетели к нам, мистер, — сказал толстяк с двумя револьверами за поясом, которых почти не было видно из-за огромного, свисающего сверху живота. — У нас тут каждый человек на счету. Мы наткнулись на этих хлопотунов месяца три назад и до сих пор не знаем, что с ними делать. Сначала мы было подумали, что это — местная форма жизни, которую нам не доводилось встречать раньше. Честно говоря, один из наших подстрелил хлопотуна — решил полакомиться вкусным мясом. Наверное, с этого все и началось. — Он замолчал, вороша веткой в костре. — А затем целая их группа напала на ферму Свази. Ухлопали двух коров и смылись, — сказал он.

— Мы тут считаем, что они подумали, будто коровы — это люди, — вставил Свази. — Вот и решили отомстить.

— Как это можно подумать, что корова человек? — подал голос один из присутствующих. — Она и выглядит совсем не…

— Ну и дурак же ты, Берт, — ответил Свази. — Землян-то они никогда до этого не видели. Сейчас они уже не ошибаются, мы их здорово проучили.

Берт ухмыльнулся:

— Вот это верно. Всыпали им по первое число. Правда, Поттер? Четверых ухлопали…

— Это было через несколько дней после налета на мою ферму, — сказал Свази. — Но мы их ждали. Встретили что надо. Они смешались в кучу и побежали…

— Попрыгали, ты хочешь сказать. Таких уродин я еще не видывал. Похожи на старые грязные одеяла, которые хлопают на ветру.

— С тех самых пор так и повелось. Сначала они на нас нападают, потом — мы. Правда, в последнее время они здорово вооружились. У них появились даже воздушные лодки и автоматические ружья. Мы потеряли четырех человек убитыми да с дюжину заморозили, пока не прилетит медицинский звездолет. Тяжело это все. Ведь во всей колонии меньше трехсот дееспособных мужчин, и каждый на счету.

— Все равно не дождутся они наших ферм, — заявил Поттер. — Ни за что не уступим. Оазисы здесь образовались на месте бывших морей, с великолепным черноземом на милю в глубину. На всей планете их всего две — три сотни, и черта с два хлопотуны их получат, пока в живых останется хоть один человек.

— Зерновые, которые мы здесь выращиваем, — подхватил Берт, — необходимы для всей нашей Солнечной системы. Без ферм просто не обойтись, а их пока что явно не хватает.

— Мы умоляли, чтобы ДКЗ там, на Слоновьем Бивне, оказал нам помощь, — заметил Поттер. — Но сам знаешь, что за бюрократы сидят в этих посольствах.

— Ходят тут слухи, что они собираются послать нам какого-то чинушу с приказом убраться из оазиса и отдать его хлопотунам, — сказал Свази. — Пусть попробует…

— Ничего, скоро к нам прибудут подкрепления. Ребята нас в беде не оставят; мы замолвили словечко — ведь у каждого здесь есть родственники на Слоновьем Бивне и Зеленой…

— Хватит языком молоть, черт вас побери! — прогудел глубокий низкий голос.

— Лемюэль! — вскрикнул Поттер. — Никто другой ни в жизнь к нам бы так бесшумно не подобрался…

— Если бы я был хлопотуном, давно съел бы тебя вместе с потрохами, — проворчал новоприбывший, подходя к костру.

Это был высокий мужчина с крупными чертами лица, одетый в мягкую кожаную одежду. Он окинул Ретифа взглядом с головы до ног.

— Это еще что за птица?

— Да ты чего? — в гробовом молчании проговорил Поттер. — Он — твой брат.

— Тоже мне брат, — сказал Лемюэль и сделал шаг к Ретифу. — Чего ты здесь вынюхиваешь, парень?! — рявкнул он.

Ретиф поднялся на ноги.

— Думаю, мне пора объяснить…

Небольшой пистолет, как по волшебству, возник в руке Лемюэля.

— Можешь не объяснять. Я шпионов нюхом чую.

— Для разнообразия мне все же хотелось бы закончить хоть одну фразу, — сказал Ретиф. — И я попросил бы вас засунуть свою смелость обратно в карман, пока вы сами себя не напугали до полусмерти.

— Уж больно складно ты говоришь, уши вянут.

— Значит, надо их лечить. Последний раз: уберите пистолет.

Лемюэль уставился на Ретифа.

— Ты еще тут распоряжаешься?!

Левый кулак Ретифа описал молниеносную дугу и ударил точно в лоб Лемюэля. Ошарашенный поселенец попятился, из его носа закапала кровь. Пистолет ударился об землю и выстрелил куда-то в сторону. Лемюэль с трудом удержал равновесие, весь подобрался, прыгнул на Ретифа… и получил прямой правый в подбородок, после чего свалился как подкошенный.

— Ого, — сказал Поттер. — Да этот парень вырубил Лема в два удара!

— В один, — заметил Свази. — Первый раз он его только по головке погладил.

Берт замер.

— Тихо, ребята, — прошептал он.

Во внезапно наступившей тишине раздался зов поющей ящерицы. Ретиф напрягся, но ничего не услышал. Он сузил глаза, пытаясь хоть что-то разглядеть в отблесках костра.

Внезапно он быстрым движением схватил бадью с питьевой водой, опрокинул ее на огонь и распростерся на земле. Через секунду его примеру последовали остальные.

— Что-то больно вы скоры для горожанина, — прошептал лежащий рядом с ним Свази. — И зрение что надо. Разделимся и обойдем с двух сторон. Вы с Бертов — слева, а мы с Поттером — справа.

— Нет, — сказал Ретиф. — Подождите здесь. Я пойду один.

— Что вы такое…

— Потом. Лежите спокойно и будьте осторожны.

Взяв ориентир на верхушку дерева, едва видимую на фоне неба, Ретиф пополз вперед.

Через пять минут он уткнулся в холм, с крайней осторожностью приподнял голову и оглядел окрестности. Перед ним возвышался каменистый склон, наверху росли деревья, а за ними угадывался туманный контур пустыни: место обитания хлопотунов. Он поднялся на ноги и зашагал по холму, все еще раскаленному после целого дня тропической жары. Ярдов через двадцать под ногами у него заскрипел песок, едва различимый в звездном свете, Да изредка попадались небольшие камни. Позади остались безмолвные и спокойные джунгли. Он сел на землю и стал ждать.

Прошло минут десять, прежде чем он заметил движение: "нечто" отделилось от каменистого склона холма и проскользнуло несколько ярдов по открытой местности, потом замерло. Ретиф продолжал наблюдать. Шли минуты. Вновь какая-то форма сдвинулась с места и скользнула в тень, всего в десяти футах от него. Под локтем Ретиф почувствовал рукоятку энерго-стрела. Да, плохо будет, если догадка его окажется неверна…

Раздался внезапный скрип, как у трущейся кожи, в воздух полетел песок: хлопотун наконец-то напал на него. Ретиф откатился в сторону, затем прыгнул, всем телом налегая на изгибающегося то в одну, то в другую сторону хлопотуна: квадратный ярд, состоящий из одних мускулов, трехдюймовой ширины посередине. Похожее на ската существо изогнулось, откинулось назад, заворачивая свои края, стоя на расплющенной поверхности окружающего его сфинктора. Оно попыталось ухватиться своими гибкими щупальцами за плечи Ретифа. Он стиснул его двумя руками и с трудом поднялся на ноги. Существо было очень тяжелым, фунтов сто по меньшей мере, а сопротивляясь, казалось, весило все пятьсот.

Хлопотун переменил тактику и внезапно обвис. Ретиф ухватился покрепче и внезапно почувствовал, как его большой палец скользнул в какое-то отверстие.

Хлопотун забился изо всех сил. Ретиф, не отпуская его ни на секунду, засунул палец еще глубже.

— Прости, приятель, — пробормотал он сквозь стиснутые зубы. — Выдавливание глаз — это, конечно, не по-джентльменски, но зато дает желаемый эффект…

Хлопотун успокоился, лишь края его то взмахивали, то опадали. Ретиф ослабил нажим большого пальца. Хлопотун тут же дернулся что было сил, Ретиф сразу же надавил пальцем. Хлопотун вновь обмяк, выжидая.

— А теперь, когда мы так хорошо поняли друг друга, — сказал Ретиф, — веди меня к своему начальству.


Примерно минут через двадцать ходьбы по пустыне Ретиф оказался перед низкой оградой из колючих веток — наружной оборонительной линией хлопотунов. Дальнейшего развития событий с таким же успехом можно было дожидаться и здесь. Он уселся на песок, скинул с себя хлопотуна, но большой палец оставил в отверстии. Если он прав, то ему недолго придется ждать…

Яркий луч красного света ударил Ретифу прямо в лицо, затем погас. Он встал на ноги. Пленный хлопотун возбужденно закачал своими краями. Ретиф засунул палец еще глубже.

— Сиди спокойно, — сказал он. — И не вздумай чего-нибудь выкинуть…

Слова эти, естественно, остались без ответа, но палец говорил громче всяких слов.

Зашуршал песок, сначала в одном месте, потом в другом. Ретиф почувствовал, как вокруг него сжимается кольцо существ.

Он крепче сжал хлопотуна. Его глаза, привыкшие к темноте, различили в нескольких шагах какую-то темную форму, почти такого же роста, как и он сам, — шести футов трех дюймов. Видимо, хлопотуны тоже были самых различных размеров.

Прозвучал низкий звук, похожий на горловое ворчание. Он длился довольно долго, потом затих. Ретиф наклонил голову, нахмурившись.

— А теперь то же самое, только на две октавы выше, — сказал он.

— Аааррп! Прошу прощения. Так годится? — раздался из темноты ясный голос.

— Вполне, — ответил Ретиф. — Я пришел сюда, чтобы совершить обмен пленными.

— Пленными? Но у нас нет пленных.

— Как это нет? А я?

— Ах да, конечно. Вполне разумно. Какие гарантии вам потребуются?

— Слова джентльмена будет вполне достаточно. Ретиф освободил пленника. Тот замахал своими краями и исчез в темноте.

— Если вас не затруднит последовать за мной в ставку, — сказал голос, — то мы сможем обсудить наши общие дела в комфорте.

— Буду рад.

Красный свет коротко мигнул. Ретиф увидел в изгороди из веток проход и шагнул. Он прошел за туманными формами по теплому песку к низкому, как в пещеру, входу, слабо освещенному красноватым сиянием.

— Я должен принести извинения за неуклюжую конструкцию нашего комфорт-купола, — сказал голос. — Если бы мы только знали, что нам окажут честь визитом.

— Ни слова больше, — сказал Ретиф. — Мы, дипломаты, привыкли ползать.

Внутри купола, под пятифутовым потолком, согнув колени и наклонив голову, Ретиф увидел стены, обитые Розовым деревом, темно-красный стеклянный пол, устланный шелковыми коврами, и низкий столик полированного красного гранита, уставленный красивыми серебряными блюдами.

— Разрешите мне принести вам свои искренние поздравления, — сказал голос.

Ретиф повернулся. Необъятных размеров хлопотун, увешанный алыми одеяниями, стоял рядом с ним. Голос исходил из диска, прикрепленного на его спине.

— Ваши бое-особи дерутся превосходно. Надеюсь, мы окажемся достойными противниками.

— Благодарю. Я уверен, что такое состязание будет исключительно интересным, но думаю, мы сможем избежать его.

— Избежать?

Ретиф услышал какое-то странное жужжание, исходящее от его собеседника.

— Давайте отобедаем, — после непродолжительного молчания сказал огромный хлопотун. — О делах успеем поговорить позже. Меня зовут Хошик, из Мозаики двух Рассветов.

— Я — Ретиф.

Хошик выжидающе молчал.

— …с Горы Неукоснительных Инструкций, — добавил вице-консул.

— Займи свое место, Ретиф, — сказал Хошик. — Хочу надеяться, что наши грубые подушки не покажутся тебе слишком неудобными.

Еще два хлопотуна вошли в комнату и о чем-то молчаливо посовещались с Хошиком.

— Прошу простить меня за отсутствие переводческих аппаратов, — сказал он Ретифу. — И разреши представить моих коллег.

Небольшой хлопотун впорхнул в комнату, неся на спине серебряный поднос, уставленный ароматно пахнущей пищей.

— Надеюсь, тебе понравится, — сказал Хошик. — Насколько я понимаю, наш метаболизм практически одинаков.

Ретиф попробовал; еда была восхитительная, отдавала орехами.

— То, что мы наткнулись на ваше поселение на планете, было огромным и совершенно неожиданным удовольствием, — сказал Хошик. — Должен признаться, сначала мы приняли вас за туземцев, землековыряющих особей, но вскоре убедились в обратном.

Он поднял трубочку, ловко манипулируя ею в воздухе своими гибкими щупальцами. Ретиф точно так же отсалютовал своей и выпил.

— Конечно, — продолжал Хошик, — как только мы поняли, что вы такие же истинные спортсмены, как и мы, пришлось попытаться улучшить положение дел и дать вам возможность проявить активность. А сейчас мы заказали "тяжелое оборудование", некоторое количество тренированных бойцов, так что скоро сумеем показать вам высокий спортивный класс, — по крайней мере, лично мне очень бы этого хотелось.

— Бойцов? — спросил Ретиф. — А сколько, если не секрет?

— В настоящий момент прибудет не более нескольких сот особей. Потом же… впрочем, я уверен, о правилах состязаний мы всегда договоримся. Лично я предпочитаю ограниченные действия — никаких ядерных бомб и прочих глупостей, от которых появляется радиация. Это такая скука — защищать мицелий от мутаций. Хотя должен признаться, в наших спортивных играх мы создавали очень интересных особей, например патрульную, из тех что ты взял в плен. Примитивно мыслящие существа, но фантастические следопыты.

— О, вне всяких сомнений, — сказал Ретиф. — Я не возражаю: без атомных бомб так без атомных бомб. Как вы совершенно справедливо заметили, охрана мицелия вещь очень хлопотная, да и сами спортсмены, пожалуй, будут недовольны.

— Ну, это как раз не самое главное. Но мы согласны: атомных бомб не будет. Ты уже пробовал выпаренные яйца? Исключительно вкусно приготавливаются в моей Мозаике…

— Они восхитительны, — сказал Ретиф. — Скажите, а вы никогда не задумывались над тем, чтобы вообще исключить из спорта всякое оружие?

В диске что-то хлюпнуло.

— Прошу простить меня за этот смех, — сказал Хошик. — Но ведь ты, конечно, пошутил?

— Если говорить откровенно, — сказал Ретиф, — то мы, земляне, стараемся избегать пользоваться оружием.

— Насколько я припоминаю, первый наш контакт с вашими бое-особями состоялся именно с использованием оружия одной из оных.

— Приношу свои глубочайшие извинения, — сказал Ретиф. — Дело в том, что эта… гммм… бое-особь не поняла, что имеет дело со спортсменом.

— Тем не менее раз уж мы так весело начали пользоваться оружием…

Хошик сделал знак, и слуга вновь наполнил хрустальные трубочки до краев.

— Есть одна деталь, о которой я еще не упомянул, — продолжал Ретиф. — Надеюсь, вы не примете этого на свой счет, но наши бое-особи считают, что оружие можно применять только против определенных форм жизни.

— Вот как? Любопытно. Что же это за формы?

— Паразиты. Страшные противники, но, сами понимаете, не того класса. Мне бы совсем не хотелось, чтобы наши бое-особи думали о таких достойных спортсменах как о паразитах.

— О ля-ля! Этого я, конечно, не знал. Очень благородно с твоей стороны было сообщить об этом. — Хошик огорченно защелкал. — Я вижу, ваши бое-особи занимают то же место среди вас, что и среди нас: у них не хватает воображения.

Он скрипуче рассмеялся.

— Что приводит нас к самому главному, — продолжил Ретиф. — Видите ли, у нас возникла серьезная проблема с нашими бое-особями: низкая рождаемость. Поэтому мы с большой неохотой отказались от массовых военных действий, которые так дороги сердцу истинного спортсмена. Мы вообще хотели бы положить конец этим соревнованиям…

Хошик изо всех сил закашлялся, поперхнувшись вином, которое высокой струей брызнуло в потолок.

— О чем ты говоришь?! — воскликнул он. — Ты считаешь, что Хошик из Мозаики Двух Рассветов способен попрать свою честь?

— Сэр! — сурово сказал Ретиф. — Вы забываетесь! Я, Ретиф Неукоснительных Инструкций, просто делаю вам другое предложение, более соответствующее новейшим спортивным принципам.

— Новейшим принципам! — вскричал Хошик. — Мой дорогой Ретиф, что за приятная неожиданность! Я обожаю новые моды. Здесь так отстаешь от времени! Говори же, говори!

— Сложного ничего нет. Каждая из сторон выдвигает своего представителя, и два индивидуума решают этот вопрос между собой.

— Я… гммм… боюсь, что не вполне понимаю. Какое значение может иметь активность двух выбранных наугад бое-особей?

— Видимо, я недостаточно ясно выразился, — сказал Ретиф. Он отхлебнул глоток вина. — Бое-особи здесь вообще ни при чем, это само собой разумеется.

— Не хочешь же ты сказать…

— Вот именно. Вы и я.


На освещенном слабым звездным светом участке пустыни Ретиф скинул с себя кожаную рубашку, которую одолжил ему Свази, и отстегнул энерго-пистолет. В темноте он едва различал огромную фигуру Хошика, тоже без одежд, возвышающуюся перед ним. Молчаливые ряды хлопотунов стояли сзади.

— Боюсь, мне придется снять переводческий аппарат, Ретиф, — сказал Хошик. Он вздохнул и пошевелил гибкими щупальцами. — Мои собратья по мицелию никогда этого не оценят. Любопытную форму приняли наши спортивные игры, но насколько все же приятнее быть болельщиком.

— Я хочу предложить взять за основу правила Теннеси, — сказал Ретиф. — Они очень либеральны: допускается кусаться, бить по голове и ниже пояса, ударять ногами и, конечно, душить, а также толкаться, пинаться и лягаться.

— Гммм… Все это хорошо для форм, обладающих твердым эндоскелетом, но, боюсь, мне это будет невыгодно.

— Ну, — сказал Ретиф, — если вы предпочитаете более плебейский тип соревнований…

— Нет-нет. Но, возможно, мы можем включить в эти правила выкручивание щупалец, чтобы хоть как-то уравнять шансы.

— Прекрасно. Итак, начнем?

В ту же секунду Хошик бросился на Ретифа; землянин, пригнувшись, отпрыгнул в сторону, резко повернулся и прыгнул на спину хлопотуна, который, согнувшись почти вдвое, тут же выпрямился и откинул его в сторону. Ретиф покатился по песку, увертываясь от щупалец, вскочил на ноги и нанес сильный удар примерно в центр тела Хошика. Хлопотун завернул свой левый край дугой, нанося Ретифу удар точно в челюсть, потом рухнул на него сверху, словно обвалившаяся кирпичная стена. Ретиф попытался было откатиться в сторону, но плоский хлопотун накрыл его, как одеялом. Высвободив одну руку, он принялся наносить удары по толстокожей спине. Хошик сжал его еще сильнее.

Ретиф начал задыхаться. Он попытался выбраться из-под навалившейся на него тяжести, но хлопотун даже не дрогнул — это была напрасная трата сил.

Он вспомнил особь, которую захватил в плен. Чувствительное отверстие находилось у нее вентрально, примерно в грудной области.

Он с трудом стал перемещать руку, ощупывая твердое тело с роговыми чешуйками. Завтра рука у него будет сильно болеть от содранной кожи, если это завтра для него вообще наступит. Неожиданно его палец скользнул в отверстие.

Хлопотун вздрогнул. Ретиф ухватился изо всех сил и нажал сильнее, шаря по чешуйчатому телу второй рукой. Если у этого существа была хоть какая-то симметрия, то второе отверстие должно находиться на другой стороне груди…

Оно там было. Хлопотун дернулся и отпустил его. Не вынимая пальцев, Ретиф поднялся на ноги и, в свою очередь, бросился на Хошика сверху, продолжая давить. Хошик дико замахал краями, дернулся всем телом, затем обмяк. Ретиф расслабился и, тяжело дыша, поднялся на ноги. Хошик перекатился по земле, встал и, медленно переваливаясь, отошел в сторону. Подбежали хлопотуны, помогая ему облачиться в одежду и прикрепить на спину диск-переводчик. Хошик тяжело вздохнул, регулируя громкость.

— Все-таки старая система обладает определенными преимуществами, — сказал он. — Какое бремя иногда приходится брать на себя настоящему спортсмену!

— Зато мы здорово повеселились, верно? — сказал Ретиф. — И я уверен, что уж теперь-то вы наверняка не откажетесь от продолжения таких состязаний. Подождите только немного, а я сейчас сбегаю к своим и пришлю сюда несколько долбо-особей…

— Пусть паразиты пожрут твоих долбо-особей!! — взвыл Хошик. — Ты мне устроил такую спронго-боль, что я буду вспоминать об этом каждый раз, когда придется выводить свой мицелий!

— Кстати, о паразитах, — заметил Ретиф. — Мы тут недавно вывели чудную грызо-особь…

— Хватит!! — Хошик вскричал так громко, что диск за его спиной подпрыгнул. — Внезапно я стал испытывать сильную тоску по густонаселенным желтым пескам родной Кружки. Я надеялся… — Он замолчал, глубоко вздохнув. — Я надеялся, Ретиф, — продолжал он теперь уже Печальным голосом, — найти здесь новые земли, где я смог бы вывести свою собственную Мозаику, обрабатывая эти чужеродные пески и выращивая такие урожаи райского лишайника, с помощью которых удалось бы наводнить рынки сотен планет. Но когда ты сказал о ваших долбо- и грызо-особях, дух мой был сломлен. Мне стыдно перед тобой, Ретиф.

— Честно говоря, я сам несколько старомоден, — сказал Ретиф, — и тоже предпочитаю быть болельщиком.

— Да, но ведь твои собратья по мицелию никогда не одобрят подобного образа действий.

— Моих собратьев по мицелию здесь нет. И потом, разве я тебе не говорил? Ни один из нас не опустится так низко, чтобы состязаться друг с другом, если есть другой путь. Вот только что ты говорил о возделывании песка, выращивании лишайника…

— Того, которым мы пообедали, — сообщил Хошик. — И из которого приготавливается вино.

— Соревнование в области земледелия — наша самая последняя дипломатическая мода. Итак, если тебе хочется, можешь забирать себе все пустыни и выводить на них лишайник, а мы обещаем оставаться в оазисах и выращивать овощи.

Хошик вздрогнул и в изумлении изогнул спину.

— Ретиф, ты это серьезно? Ты отдаешь нам все эти прекрасные пески?

— До последней песчинки, Хошик. Я возьму только оазисы.

Хошик в экстазе замахал своими краями.

— И вновь ты победил меня, Ретиф! — вскричал он. — На этот раз в благородстве…

— Детали обсудим позже. Не сомневаюсь, нам удастся выработать правила, которые удовлетворят обе соревнующиеся стороны. А сейчас мне пора, а то мои долбо-особи совсем меня заждались.

Разгоралась заря, когда Ретиф засвистел, подавая сигнал, заранее обговоренный с Поттером, поднялся на ноги и вошел в лагерь. Свази встал.

— Наконец-то, — сказал он. — А мы уже собирались посылать на выручку.

Лемюэль вышел вперед: под его глазом красовался фонарь до самой скулы. Он протянул Ретифу свою мускулистую руку.

— Прости, что погорячился, приятель. По правде говоря, я было подумал, что ты шпион.

Сзади к Лемюэлю подошел Берт.

— А кто тебе сказал, что это не так, Лемюэль? — спросил он. — Может…

Лемюэль сбил Берта с ног одним небрежным движением руки.

— Если еще хоть один болван скажет, что какой-то хлюпик-дипломат смог отключить меня одним ударом, я и не так с ним посчитаюсь…

— Скажите мне, ребята, — перебил его Ретиф, — согласны ли вы разделить эту планету с хлопотунами, если получите мирные гарантии?

Примерно через полчаса горячих споров, выкриков и обсуждений Лемюэль повернулся к Ретифу.

— Мы согласны заключить любую разумную сделку, — сказал он. — Вообще-то у них столько же прав находиться здесь, сколько у нас. Я считаю, что делиться надо поровну, примерно по сто пятьдесят оазисов на брата.

— А что вы скажете насчет того, чтобы оставить себе все оазисы, а им отдать пустыни?

— Как я понимаю, — сказал Лемюэль, — речь идет о договоре?


Консул Пассвин поднял глаза на Ретифа, входящего к нему в кабинет.

— Садитесь, Ретиф, — рассеянно сказал он. — А я думал, вы все еще на Адобе, или как там они называют эту пустыню?

— Я вернулся.

Пассвин подозрительно посмотрел на него.

— Вот как? Ну-ну. Так что же вам нужно, молодой человек? Говорите. Только не вздумайте просить, чтобы я обратился в штаб-квартиру сектора за военной помощью.

Ретиф передал ему через стол пачку документов.

— Вот мирное соглашение. Торговый договор. Пакт о взаимопомощи.

— А? — Пассвин взял бумаги и быстро пролистал их. Потом, сияя, откинулся на спинку кресла. — Ну что ж, Ретиф, быстро сработано. — Он замолчал и, заморгав глазами, уставился не вице-консула. — А что это у вас на щеке, шрам? Надеюсь, вы вели себя с достоинством, как и подобает члену нашего дипломатического корпуса?

— Я принимал участие в спортивном состязании. Один из игроков слишком волновался.

— Гммм… Таковы перипетии нашей профессии. Надо уметь подлаживаться к обстоятельствам. — Пассвин поднялся и протянул Ретифу руку. — Я доволен вами, мой мальчик. И пусть это научит вас всегда следовать инструкциям с неукоснительной строгостью, не отклоняясь от них ни на йоту.

Выйдя из кабинета в зал и остановившись рядом с мусоропроводом, Ретиф задержался лишь для того, чтобы вынуть из своей папки большой пухлый конверт, все еще запечатанный, и бережно его опустить.

Перевел с английского М. Гилинский


Василий Головачев
Волейбол-3000
(СССР)

Этот парень привлек внимание Устюжина едва ли не с первого своего появления в зале. За двенадцать лет тренерской работы Устюжину пришлось повидать немало болельщиков волейбола, игры красивой, зрелищной и элегантной. Он видел разные лица: заинтересованные, радостно увлеченные, спокойные, иногда скучающие или откровенно равнодушные — у случайных гостей, и все же лицо юноши поразило тренера сложной гаммой чувств. Оно выражало жадный интерес, напряженное ожидание, горечь и тоску, мерцавшую в глубине темно-серых внимательных глаз.

Юноша приходил почти на каждую тренировку сборной "Буревестника", появлялся в зале обычно за полчаса до начала и устраивался в верхнем ряду трибун, стараясь не очень привлекать внимание. Опытный глаз Устюжина отметил его рост — метра два или около того, широкие плечи, длинные руки, и у тренера даже мелькнула мысль пригласить юношу на площадку, однако с началом каждой тренировки он забывал о своем желании и вспоминал о нем только после очередной встречи с поклонником волейбола, не желавшим, судя по всему, быть замеченным.

Через месяц Устюжин так привык к этому парню, что стал считать его своим. Случай познакомиться с ним представился сам.

В субботу, отработав с женской сборной "Буревестника", Устюжин заметил его у выхода из зала и подошел.

— Здравствуйте, давайте знакомиться: Устюжин Сергей Павлович, тренер. Вас заметил давно, с месяц назад. Студент?

Юноша, несколько ошеломленный появлением Устюжина, кивнул:

— Медицинский, второй курс.

— А на вид вам больше двадцати.

— Двадцать шесть. Я работал, потом…

— Ясно. Как вас звать?

— Иван… Иван Погуляй.

— Знаменательная фамилия. — Устюжин усмехнулся, продолжая изучать парня. Теперь, стоя рядом, он понял, что недооценил его рост. "Пожалуй, два десять — два двадцать! — прикинул он. — Неплохо! И все же чего-то ему не хватает… Чего?"

— У меня предложение, Ваня, — продолжал тренер. — У вас идеальное телосложение для волейболиста. Не хотите заняться волейболом? Может быть, вы…

Устюжин замолчал, увидев, какое впечатление произвело на молодого человека его предложение.

Лицо резко побледнело, потом жарко вспыхнуло — до слез, напряглось, губы дрогнули.

— Если не играли раньше — не беда, — поспешил Устюжин. — Главное, что вы любите волейбол, это я уже заметил. За год вы войдете в дублирующий состав "Буревестника", даю слово.

Юноша покачал головой, сжав губы так, что они побелели, повернулся и пошел к выходу. Устюжин молча смотрел ему вслед, сразу все поняв: парень хромал. Нога не сгибалась в колене, и он относил ее чуть в сторону и ставил на полную ступню, уходя все быстрей и быстрей, раскачиваясь из стороны в сторону.

Кто-то за спиной сожалеюще цокнул языком. Устюжин вернулся в зал и задумчиво присел на горку поролоновых матов, вспомнив глаза парня, в которых бились боль, ярость и отчаяние.


Вернувшись домой, Иван дал слово больше на тренировки "Буревестника" не ходить. Поужинал без аппетита, односложно отвечая на вопросы матери, потом заперся в своей комнате и долго стоял у окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу, вспоминая минутный разговор с тренером. В душе царило странное спокойствие да еще сожаление, и он даже удивился этому, хотя тут же подумал: "Реакция? Или я действительно смирился с положением, привык? Угораздило же меня прийти сегодня!.. Но кто знал, что тренер подойдет с таким предложением? Неловко вышло… И все же, как сказал тогда хирург после операции? "Терпение — это та скала, о которую разбиваются волны человеческого безрассудства". Слова Дюма-отца. Оба они безусловно правы. Терпение и еще раз терпение — вот моя дорога, и лет через тридцать — сорок, — тут Иван усмехнулся, — я найду способ лечения раздробленного коленного сустава… А тогда милости прошу приглашать в сборную…"

Остаток дня он провел в библиотеке. Дома почитал на ночь "Трех мушкетеров", ощущая себя таким же сильным и ловким, как д’Артаньян, разделся, собираясь лечь спать, и в это время почувствовал, что не один в комнате.

Оглядевшись — тишина, мягкий свет торшера, тени от шкафов с книгами, тиканье маятника старинных часов, — он тихо спросил:

— Кто здесь?

— Простите, — раздался из ниоткуда, из воздуха мягкий приглушенный голос. — Разрешите вас побеспокоить?

— Пожалуйста, — хрипло ответил Иван, откашлялся. — Входите.

— Спасибо.

В комнате без всяких световых и прочих эффектов появились двое незнакомцев в плотных белых комбинезонах. Оба были высокими, под стать Ивану, хорошо сложенными, с живыми человеческими лицами, на которых легко читались смущение и озабоченность. Оба держали в руках тонкие черные стержни с пылающими алым светом шариками на концах.

Иван поборол искушение закрыть глаза и потрясти головой, жестом радушного хозяина указал гостям на диван:

— Садитесь, пожалуйста.

— Не пугайтесь, ради всего святого! — сказал один из незнакомцев тем же мягким голосом. — Нас проинформировали, что вы любите волейбол.

— Люблю, — улыбнувшись, сказал Иван и пошевелил искалеченной ногой. Ситуация забавляла, и он подумал, что сон любопытен.

— Извините, — вмешался второй, на лице которого отразилось беспокойство. — Мы понимаем, физический дефект не позволяет вам играть, но все же — вы были бы не против?

Иван пожал плечами.

— Если бы не… дефект, как вы говорите, я бы, конечно, играл.

— Тогда все в порядке, — облегченно вздохнул гость.

— А откуда вы? — полюбопытствовал Иван. — Из какого уголка Галактики?

Незнакомцы переглянулись, улыбаясь.

— Мы такие же земляне, как и вы, — сказал первый. — И все сейчас объясним. Но сначала позвольте провести небольшое медицинское обследование — я правильно выразился?

— Правильно. — Иван покачал головой. — Только я не все.

— Понимаю, — кивнул гость. — Это не займет много времени. Станьте так: ноги на ширине плеч, руки опустите.

Иван повиновался, удивляясь тому, что начинает верить в реальность происходящего, хотя временами спохватывался и улыбался в душе: сон ему нравился.

Гость провел концом стержня окружность в воздухе, и вместо стены с ковром Иван увидел длинный зал с рядами вычурных пультов, то и дело меняющих форму и цвет. От одного из пультов протянулись к нему десятки световых нитей, коснулись тела, головы, рук, ног… Стало трудно дышать. Иван мотнул головой, шагнул с места, пытаясь набрать в грудь воздуха, и почувствовал, что его поддерживают сильные руки.

— Все отлично, — извиняющимся тоном сказал один из гостей; второй в это время складывал гибкий черный шнур, пока тот не превратился в знакомый стержень с огоньком на конце.

— А теперь объясним суть нашего визита. Дело в том, что вы являетесь потенциальным игроком в волейбол экстракласса, наблюдатель не ошибся. И у вас появилась возможность участвовать в Олимпийских Играх трехтысячного года по вашему летосчислению. Скажите, вы хотели бы принять в них участие?

— В качестве кого? — с иронией произнес Иван. — В качестве судьи?

— Игрока сборной команды Земли, — ответил гость без улыбки.

— Каким образом? Я же… калека!

Незнакомцы снова обменялись улыбками, — видимо, это был их постоянный способ общения: они понимали друг друга с полувзгляда. Иван побледнел. Во рту мгновенно стало сухо. Он понял, что все с ним происходит наяву.

— Ну да, медицина у вас… А я вернусь обратно?

— Разумеется, с точностью до секунды.

— Тогда согласен.

Первый из гостей протянул руку.

— Смелее.


В комнате были металлические на вид стены и черный матовый пол, но вместо потолка нависала над головой пушистая пелена, похожая на облако белого пара.

— Не делайте резких движений, — раздался из этой пелены вежливый баритон. — Сядьте на пол.

Иван повиновался, оглушенный мгновенным переходом из своей вполне реальной квартиры с вещами, которых касался не раз, в комнату, один вид которой говорил о другом времени.

Его вдруг охватила сладкая истома, тело потяжелело, каждая его клеточка налилась сонным теплом, щекочущие невидимые пальцы пробежали по коже, захотелось потянуться, принять удобную позу и спать…

Сколько времени длилось это состояние, он не знал. Пробуждение наступило внезапно: просто захотелось встать, размяться, тело было отдохнувшим, полным сил и энергии. Иван встал, постоял с минуту, ожидая команды, потом медленно обошел комнату. И вдруг понял, что его искалеченная нога… сгибается в колене! Он замер, боясь поверить в случившееся, осторожно шагнул, перенес всю тяжесть тела на эту ногу… никаких болезненных ощущений! Нога сгибалась так же легко, как и до травмы, мало того — она стала сильнее!

Иван подпрыгнул на месте и чуть не достал головой белой пелены потолка, висевшей над полом не менее чем в четырех метрах. "Однако! — подумал он. — Медицина у них действительно на высоте! И никаких машин… если только я не нахожусь внутри одной из них".

— Как вы себя чувствуете? — напомнил о себе баритон.

— Отлично! — искренне отозвался Иван, краснея от мысли, что вел себя не совсем сдержанно: за ним, несомненно, наблюдали.

— Пройдите в следующий зал.

Иван хотел спросить, где же дверь, но тут одна из стен исчезла, будто ее и не было, открыв вход в соседнее помещение.

Зал напоминал вычислительный центр: все пространство занимали ряды странных пультов, уже виденных им однажды, а напротив висел над полом, ни к чему не крепясь, гладкий черный диск. Из его глубины всплыла световая стрела и развернулась над ним в светящуюся надпись: "Внимание! Нулевой цикл!"

В зале никого не было, но стоило Ивану шагнуть вперед, как рядом с диском возник высокий молодой человек в свободной белой рубашке и голубых брюках. У него было открытое загорелое лицо с внимательными ярко-зелеными глазами, держался он естественно и был гармоничен в каждом жесте. Иван невольно вздохнул, понимая, в какую эпоху попал; в то, что это не сон, он уже поверил.

— Зовите меня Даниилом, — улыбнулся незнакомец. — Хотя я всего лишь виомфант. Проходите, садитесь.

Диск превратился в кресло, Иван сел. Удобно. В душе зашевелилось любопытство.

— Виомфант — ваша профессия?

Даниил засмеялся.

— Я всего лишь машина, искусственный интеллект третьего поколения, и нахожусь в действительности за сорок километров от этого места, а то, что вы видите, — видеопризрак, фантом.

Иван вспотел и больше не делал попыток заговорить.

Даниил извлек из воздуха легкий шлем с двумя штырями у висков, протянул Ивану. Шлем был ощутимо материален.

— Это ваш. Я отвечаю за вас во всех аспектах от здоровья до накопления информации, знаний быта и профессиональных знаний. Кстати, физика тела вас удовлетворяет? Нигде "не жмет"?

Говорил "призрак" по-русски безупречно, хотя Ивану все время чудился странный акцент — не то в интонации, не то в ударениях; в общем, даже машины говорили здесь хорошо, видимо, русский язык в третьем тысячелетии стал основным разговорным языком для всего человечества.

— А вас? — ответил вопросом на вопрос Иван.

Даниил снова засмеялся.

— Наверное, больше, чем вас лично, потому что вы ко многому не привыкли, а кое о чем и не догадываетесь. Ничего, сейчас пройдем нулевой цикл — быт, особенности языка, жизненно необходимая информация, и все станет на свои места. Небось хотите посмотреть Землю?

Иван молча натянул шлем. Что-то щелкнуло в наушниках, и он "поплыл" в дебри неведомых знаний.


Через три сеанса гипноучебы Иван освоился с жизнью Земли трехтысячного года настолько, что иной и не мыслил, а прошлую свою жизнь считал чуть ли не мифом. Но тут пошли тренировки по волейболу не только через информационно-психологические комплексы, но и реальные — на площадках, в залах, и Иван полностью отдался своей страсти, не имевшей выхода в реальности двадцатого столетия.

Волейбол тридцатого века отличался от волейбола двадцатого не только количественно-цифровыми показателями высоты сетки, размерами площадки и так далее, но и качественно, соответственно всем раскрывшимся возможностям человеческого тела и его технического гения. Единственное, что напоминало Ивану знакомую ему спортивную игру, — традиционно сохранившаяся форма игрового поля, сетка, разделявшая площадки, и мяч, напичканный, правда, современной молекулярной техникой — для облегчения судейства. Конечно, сетка была гораздо выше, чем в его время, — верхняя ее кромка устанавливалась на высоте трех метров шести сантиметров от пола, но все же это была нормальная волейбольная сетка. В остальном все было иначе.

Во-первых, инженерно-техническое сопровождение игры: сила тяжести на площадках устанавливалась равной девяноста трем сотым земной, вся зона игры охватывалась специальным барьером, и над ней свободно плавали в воздухе плоские диски кибер-судей; каждая ошибка игроков классифицировалась мгновенно, и тут же звучала определенная музыкальная гамма, по которой зрители без помощи судьи-информатора могли установить вид допущенной ошибки.

Во-вторых, и это было главным, игра проходила как в пространстве, так и во времени! То есть игрок по желанию при подаче мяча мог посылать его не только в определенную точку площадки противника, но и "смещать" мяч "по оси" времени в будущее в пределах полуминуты, для чего площадки ориентировались еще и в хронополе. Если мяч при подаче перемещался и во времени, то игроки подающей команды имели право тут же подать мяч повторно, но уже без смещения во времени, что всегда и делалось всеми командами без исключения. Зрительно это выглядело так, будто мяч при подаче исчезал в никуда и возникал в пространстве игры в тот момент, когда кончалось время посыла его в будущее. Пока отыгрывалась обычная подача, могла прийти первая — со сдвигом во времени, и надо было успеть отреагировать, принять подачу, выдать пас и нанести ответный удар, и были случаи, когда над площадками летали сразу два мяча и обе команды выпускали на поле седьмого игрока, так называемого засадного. Поэтому остановок в игре не было, напряжение матча не спадало от начала до конца сета, завораживая болельщиков волейбола внезапностью и красотой комбинаций.

К концу третьей недели тренировок Иван вошел в основной состав сборной команды Земли по волейболу. До начала Олимпийских Игр оставалось чуть более трех месяцев.


Волейбольный турнир Олимпиады проходил на Земле, в спортивном зале комплекса "Россия", сооружении, начало которому дали спортивные постройки Москвы далекого двадцать первого века.

Иван, стоя на километровой башне обозрения, смотрел на панораму города трехтысячного года, по привычке называя эту цифру, в то время как по современному календарю шел тысяча восемьдесят третий год, и думал, что фантасты его родного времени не ошиблись в главном: Земля коммунистической эры представляла собой сплошной город-лес, именно лес, первобытный, с буреломами, чащами и даже непроходимыми топями. Это не означало, конечно, что за лесом не ухаживали, но наравне с ухоженными парками, рощами, садами, очищенными от лесного мусора дендрариями, выращенными вокруг комплексов зданий, существовали неприступная тайга, джунгли, сельва и болота. Человек тысяча восемьдесят третьего года коммунистической эры предпочитал видеть Землю естественной, такой, какой она была до него, разве что помогал быть ей красивой и первозданной, направляя эволюцию природы так, чтобы выгодно было обоим: и природе, и человеку.

Здание спортивного комплекса выделялось среди зеленого океана тайги гигантским языком оранжевого пламени: архитекторы вписали этот язык в пейзаж с таким мастерством, что издалека, с расстояния в десятки километров, казалось, что горит настоящий костер, вернее, олимпийский факел.

В воздухе то и дело "проявлялись" фигуры людей: человек давно уже научился перемещаться в пространстве на десятки и сотни тысяч километров, научился и Иван, хотя привыкнуть к этому не мог.

Люди спешили в спортзалы комплекса, несмотря на совершеннейшие видеопередачи с мест спортивных событий во все уголки Солнечной системы. Иван отметил сей факт для себя: болельщики на Земле не перевелись, просто возможности их выросли во сто крат, хотя пригласительных билетов, как всегда, не хватало.

Иван мысленно вызвал отсчет времени — в медцентре восстановления и подготовки ему "разбудили" собственные биочасы, — было без семи минут десять по среднесолнечному времени, что соответствовало и времени Москвы. "Пора", — подумал он, невольно ощутив сожаление: время его пребывания в будущем, в сказке, как он повторял про себя, подходило к концу. А что его ждет на Земле ушедшего двадцатого века, он страшился даже и представить. Снова искалеченная нога? Муки неполноценности? Участливые взгляды друзей?.. Впрочем, как говорил мудрец: "Все будет так, как должно быть, даже если будет иначе". То, что он пережил, не пережить никому из его современников, и надо будет просить новых друзей, чтобы они оставили в памяти хотя бы эмоциональную сторону его приключения. Того же Даниила, например. Судя по их встречам, Иван ему нравился…

Иван сосредоточился и оказался в метре над белым кругом финишного поля, ближайшего к тому месту, куда он стремился попасть, мягко спружинил на ноги. Рядом возникали из ничего десятки улыбающихся людей, юношей и девушек, женщин и мужчин в расцвете лет, уступая место новым прибывающим на соревнования. Впечатление было такое, будто шел дождь из разноцветных тел и испарялся, не достигая земли. "Испарился" и Иван, ступив на синий квадрат лифта, вознесший его в комнату психомассажа для игроков сборной команды Земли по волейболу.

Раздеваясь и отвечая на приветствия товарищей по команде, спешащих в объятия эмоциотектора бодрости, Иван вспоминал реестр сборных, участвующих в Играх. Команд было шестнадцать, пять из них из Солнечной системы: сборные Земли, Луны, Марса, Астрономического союза и сборная внешних планет, остальные — сборные поселений людей на других звездах. Еще во время знакомства с командами по видео Иван с трепетом ждал встречи с другими разумными существами, но в этом вопросе прогнозы его любимых писателей не оправдались. По всей видимости, человеческая цивилизация была уникальна во Вселенной. Во всяком случае, человек, проникший за тысячу лет звездоплавания к центру Галактики, братьев по разуму не обнаружил.

Эта игра со сборной Марса была предпоследней и самой трудной: сборная Марса по волейболу была чемпионом Галактического Спортсоюза тысяча восемьдесят второго года, и землянам предстояло в этом поединке доказать, что Кубок предыдущих Игр принадлежит им по праву.

Иван волновался, несмотря на защитный барьер психомассажа и месяц аутотренинга, мысли его все чаще возвращались в родное время, он гнал их прочь и… ничего не мог с собой поделать. Возвращаться не хотелось, настроение падало.

Товарищи понимали, что с ним происходит, ибо человек третьего тысячелетия научился, кроме всего прочего, реагировать на чувства, ощущать боль соседа, сочувствовать, сопереживать вместе с ним, устанавливать мысленный контакт, хотя в последнем случае вступали в силу этические нормы мыслесвязи: никто не "читал" мысли собеседника без его разрешения на контакт; товарищи по команде понимали Ивана и с присущим им тактом "не замечали" его состояния. Он помощи не просил, не ждал, следовательно, мог сам справиться со своими переживаниями.

В десять минут одиннадцатого старший тренер-организатор сборной Земли построил игроков, вздохнул и сказал:

— Веселиться вы умеете, знаю. В нашем активе пять побед, так вот постарайтесь, чтобы их стало на одну больше.

Все засмеялись, а Иван вдруг почувствовал, как тает в душе айсберг напряжения. Он знал, что в других командах тоже есть выходцы из прошлого, в том числе и в команде Марса — Леонид Корж, живший в двадцать втором веке: по правилам Игр разрешалось укреплять команды игроками прошлых веков, прошедшими адаптацию и давшими согласие на временное перемещение. Иван был знаком и с Леонидом, и с другими выдающимися игроками, преодолевшими бездну времени, и от мысли, что возвращаться в свое время придется не ему одному, зависть к остающимся и неудовлетворение собственным положением отодвинулись на задний план.

Иван видел, чего ждали от него товарищи и тренеры, в него верили, и единственным способом отблагодарить их за эту веру мог только спортивный стресс — полная самоотдача в игре.

Конечно, и среди современников Олимпиады трехтысячного года было немало великолепных спортсменов, в совершенстве владевших всеми приемами волейбола. Но надо было кроме этого еще и любить волейбол, как любил его Иван, жить игрой, забывая обо всем на свете, отдавать ей всю страсть, пыл, силы и эмоции, уметь подчинять тело до риска аутотравмы. А что физические возможности людей того времени и современников не были равны никого не волновало. Медицина и физиология к тому моменту "разбудили" многие "спящие" центры в мозгу человека, и сделать то же самое с Иваном не представляло сложности.

Игру он начал в четвертом номере у сетки, в нападении. Подавала сборная Марса. Первый мяч был послан, как и ожидалось, в будущее, второй — на заднюю линию площадки землян. Мяч принял игрок второй защитной линии Гвендолин; разводящий игрок во втором номере Стан подкорректировал передачу и выдал мягкий, скользящий пас невысоко над сеткой, так называемый классический полупрострел. Иван, выпрыгнув над блоком, пробил мяч почти вертикально вдоль сетки, в первую линию площадки сборной Марса. Но тут пришла первая подача, посланная в первый номер площадки землян и, как оказалось, на шесть секунд в будущее. При передаче нападающему на второй номер Иван ошибся, и мяч был утерян. "Белый балл". Подача осталась у марсиан, а игрокам сборной Земли засчитывалось лишь одно очко — половина оценки. Забей они оба мяча — отобрали бы и подачу; забей оба мяча марсиане — она заработали бы "красный балл": два очка и подачу.

С этого момента у землян явно "не пошла" игра. Резко, непонятно. Словно утратились навыки и пропали куда-то реакция и чутье времени.

Иван не сразу почувствовал неудовлетворение игрой; лишь с трудом переправив мяч через сетку, он с досадой посмотрел на Стана и определил, что в их отлаженном механизме команды что-то испортилось. В это время из воздуха "выпрыгнул" мяч прошлой подачи марсиан. Гвендолин с опозданием упал, мяч угодил в сетку. Леонид в прыжке выполнил "хобот", но блок противника обмануть не смог. Трибуны стотысячного зала игровых видов спорта зашумели. Иван посмотрел на Стана и пожал плечами:

— Попробуем сменить режим первой подачи?

— Не спеши, — хмуро ответил Стан. — Надо отыграть хотя бы стандартную перебежку, я не чувствую настроения команды.

Тренер наблюдал за игрой внешне спокойно, отвечая на советы запасных игроков односложными "да" и "нет". Он тоже видел, что команда потеряла игровой настрой, но не мог определить причину. Минутный перерыв, однако, брать не стал — сначала надо было разобраться в причинах плохой организации игры самому, ребятам сделать это труднее.

Первый сет они проиграли со счетом двадцать четыре — тринадцать.

В середине второго тренер взял первый перерыв.

— Вы что? — негромко, но резко спросил он игроков, разгоряченных и злых. — Перегорели? Или сетка высоковата? Где стиль команды? Почему хроноимпульсы однообразны? Ведь они поймали ваш темп хроноподачи, а вы продолжаете в пятисекундном ритме. Смените режим, играйте второй, третий варианты вперемежку, сбейте их с толку. Они не лучше вас, но тактику выбрали лучшую. Поняли? Иван, сядь отдохни, вместо тебя поиграет пока Сосновский.

— Замена в сборной команде Земли, — гулко возвестил голос судьи-информатора. — Вместо номера четыре — Ивана Погуляя продолжает игру номер девять — Януш Сосновский.

Иван сел рядом с тренером и вытянул ноги, не глядя на товарищей, делавших вид, что ничего особенного не произошло. Тренер присмотрелся к его хмурой физиономии и хмыкнул:

— Устал?

— Не знаю, — помедлив, ответил Иван. — Что-то мешает играть, а что именно — не пойму.

Несколько минут молчали. Игра чуть-чуть выровнялась, но разрыв в очках был слишком велик, и надежда выиграть сет казалась призрачной.

— А ты попробуй сыграть выше своих возможностей, — тихо проговорил тренер. — На пределе. До боли! И перестань думать о возвращении. Я правильно тебя понял?

Иван вспыхнул. Тренер понимающе кивнул и сжал его плечо твердыми пальцами:

— Ты не первый мой гость из прошлого, Иван. В предыдущем чемпионате Союза планет у нас играл Виктор Апанасенко, твой не только современник, но и земляк. Уходя, он сказал: "Теперь уверен, что проживу свой век не зря, — я видел свою мечту, значит, работал и мечтал правильно".

— Я его понимаю, — пробормотал Иван.

Второй сет сборная Земли тоже проиграла. Тренер выпустил Ивана на площадку только в третьем при ничейном счете, жаждущего борьбы и полного желания сделать невозможное.

О себе Иван уже не думал, сердце забилось ровно и сильно, исчезла скованность, пришло ощущение полета и сказочной удачи, тело потеряло вес и стало легко управляемым. Он сразу увидел игру, мгновения полета мяча растягивались для него в секунды, в течение которых он успевал прикинуть траекторию полета, подготовиться к приему первого мяча, найти партнера, принять мяч и выдать пас с точностью автомата.

Сначала он, играя в защите на второй линии, достал "мертвый" мяч, посланный нападающим марсиан в угол площадки. Громадный зал отозвался волной аплодисментов, но Иван их не слышал.

— Меняем темп, — сказал он Стану. — Максимум — третий вариант с переходом на второй при обычной перебежке в первой зоне.

Стан отмахнулся было, потом оглянулся на Ивана, словно не узнавая, и передал остальным игрокам:

— Ребята, играем третий с полупереходом, предельно!

И они заиграли.

Гвендолин из центра сразу же выдал Ивану пас во вторую линию. Это был очень сложный для исполнения нападающий удар. Иван взвился в воздух, повернулся на лету на девяносто градусов, показав противнику левую руку в замахе, тем самым обманув блок, и с сухим звоном вбил мяч в центр площадки марсиан — при нанесении завершающего удара перемещать мяч во времени запрещалось.

Зал зашумел и снова замер.

Иван вместе со Станом и игроком под номером пять провели великолепную скоростную трехходовую комбинацию "зеркало", причем ситуация осложнилась появлением мяча прошлой подачи, так что на площадке в своеобразной петле времени замкнулись сразу все семь игроков — один из них выходящий — и два мяча. Сначала Иван принял подачу, вспомнил положение рук подающего игрока марсиан две секунды назад и переместился на то место, куда, по его расчетам, должен был прийти мяч первой подачи. Стан в высоком прыжке выполнил "юлу" — сымитировал нападающий удар и направил мяч вдоль сетки, а закончил комбинацию пятый игрок команды, чисто срезав мяч на взлете во втором номере. В то же время, когда этот мяч еще только летел вдоль сетки, Иван в падении достал второй мяч прошлой подачи, Гвендолин мягко, кончиками пальцев, пропустил его за собой, и седьмой игрок, мрачноватый Кендзобуро, обманным ударом "сухой лист" отправил его со второго темпа в угол площадки соперника. Действие длилось не более трех секунд, мячи уже впечатались в площадку сборной Марса, а Иван, Кендзобуро, Стан и Гвендолин еще находились в воздухе.

Зал снова зашумел, выдохнул одновременно и замолчал до конца игры, словно боясь шумом аплодисментов нарушить таинство игры.

Иван нападал с любого номера, согласно смене вариантов, с задней линии, с центра. Он угадывал появление мяча в хронополе до десятых долей секунды, перепрыгивал и пробивал блок, доставал в защите такие мячи, которые лишь теоретически считались доставаемыми. Он блокировал нападающих в труднейшем исполнении аутконтроля — ловящим блоком, угадывая направление удара в четырех случаях из пяти.

Это была игра на вдохновении. Она зажгла остальных игроков команды, и они творили чудеса под стать Ивану, разыгрывая комбинации хладнокровно и уверенно, как на тренировке. Если играют команды, равные по классу, то именно такая игра, четкая, слаженная, когда партнеры понимают друг друга по жесту, по взгляду — мысленный контакт карается так же, как и техническая ошибка, потерей мяча, — когда все их движения подчиняются неслышимому ритму и кажется, будто на площадке всего один игрок, чье многорукое тело перекрыло все поле и мяч каждый раз натыкается на него, с удивительным постоянством отскакивая к согласующим игрокам, только такая игра и может дать положительный результат. И земляне, проиграв первые два сета, выиграли остальные три.

Зал еще секунду немо дивился на освещенные квадраты игрового поля, на обнимавшихся игроков сборной Земли, а потом словно шторм обрушился на дворец спорта.

— Спасибо! — сказал тренер с грустным восхищением, обнимая Ивана. — Мы не ошиблись в тебе, брат! Спасибо! Думаю, едва ли я когда-нибудь еще увижу такую игру. Лишь после такой отдачи ты имел право… — Он не договорил.

— Я понял, — кивнул Иван. — Лишь играя на пределе я имел право увидеть то, что увидел.

В этот момент Иван любил всех, и возвращение домой уже не вызывало в нем отчаяния, несмотря на перспективу остаться в своем времени калекой на всю жизнь.

Его дружно оторвали от пола и подкинули в воздух…


На буфете часы пробили десять часов вечера.

Иван очнулся и поднял голову, не узнавая привычной обстановки. "Странно, — подумал он с недоумением, — странно, что я это помню! Они же должны были "ампутировать" всю информацию о будущем. Забыли? Или все снова сводится к банальнейшему из объяснений — сон?! Неужели?.."

Иван встал с дивана, сделал шаг к двери и… жаркая волна смятения хлынула в голову, путая мысли и чувства: он не хромал! Нога сгибалась свободно и легко, мышцы были полны силы и готовности к действию. Тот душевный подъем, который сопутствовал ему во время пребывания в далеком трехтысячном году, не покинул его. Значит… все это случилось наяву?!

Он присел, пряча запылавшее лицо в ладонях, с минуту находился в этой позе, потом с криком подпрыгнул, достал головой потолок — дом был старый, и потолки в нем высокие, — остановился и подумал: "А если они и в самом деле забыли? На радостях? Чего не бывает в жизни? Может быть, возвращением ведает тот же виомфант Даниил, а он всего-навсего робот, машина… У меня же остались все знания и навыки спортсмена, который родится только через тысячу лет! И если сейчас я начну проявлять эти чудовищные способности, то изменю реальность, говоря азимовским языком. Ну и влип! Никому ведь не скажешь, не посоветуешься… Что же делать?"

Иван снова подпрыгнул, и в этот момент в комнату без стука вошла мать.

— Ваня! — прошептала она, схватившись за горло. — Прости, что я… вошла без… ты прыгал?! Ты уже не… что с тобой?

Иван обнял ее за плечи, привлек к себе.

— Все в порядке, ма, не пугайся. Я скрывал от тебя, боялся проговориться раньше времени… Просто я тренировался и… нога начала понемногу сгибаться.

Признание звучало фальшиво, но мать поверила.

Два дня Иван мучительно размышлял, что делать дальше. Старые переживания, свойственные ему в "доисправленной" жизни, вернулись вновь, но теперь он решал их иначе: комплекс неполноценности превратился в комплекс превосходства и мучительное нежелание возвращаться к прежней жизни. Душа Ивана превратилась в ад, где добродетель боролась с низменными сторонами личности, и он все чаще ловил себя на успокаивающей мысли, что ничего плохого не случится, если он останется "суперменом", просто придется жить тихо и по возможности не проявлять своего физического превосходства. Омар Хайям со своими нравоучениями типа:

Ад и рай — в небесах, утверждали ханжи.
Я, в себя заглянув, убедился во лжи.
Ад и рай — не круги во дворце Мирозданья,
Ад и рай — это две половины души, —

заглох совсем.

Конечно, оставался еще волейбол: Ивана тянуло на площадку все сильней и сильней, знания и возможности требовали отдачи, выхода в реальность, но показать себя в игре современников значило раскрыть инкогнито, расшифровать себя неизвестному наблюдателю, который когда-то выявил его среди болельщиков, и тогда о нем вспомнят там, в будущем, и вернутся, чтобы исправить недосмотр… Иван приказал себе забыть не только о волейболе трехтысячного года, но и вообще о существовании этой игры и решился на бегство, хотя бы временное, из города, в глубине души осознавая, что способов бегства от самого себя не существует.

На третий день борьбы, притворяясь хромым, он заявился в деканат и отпросился на две недели для "лечения на море", придумав какую-то "чудодейственную" бальнеолечебницу под Одессой. Декан дал разрешение, не задав ни одного вопроса, чем облегчил мучения Ивана, и сомнения беглеца разрешились сами собой.

Вернувшись домой, он сочинил матери "командировку", с удивлением прислушиваясь к себе: лгать становилось все легче, язык произносил ложь, почти не запинаясь. Уложил вещи в спортивную сумку, позвонил на вокзал — узнать, когда отходят поезда на юг, в сторону Одессы, и полчаса унимал сердце, понимая, что возврата к прежней жизни нет: он уже переступил невидимую черту, отделяющую совесть от цинизма.

Но он недооценил своего прежнего "я". В троллейбусе нахлынули воспоминания, навалилось душное, жаркое чувство утраты, болезненного смятения, неуютной потери смысла жизни, пришлось сойти за три остановки до вокзала, пряча пылающее лицо от любопытных взоров окружающих.

— Ваня! — позвал вдруг кто-то с другой стороны улицы, являющейся одновременно и набережной. Голос был мужской и знакомый, но Иван не хотел ни с кем разговаривать и с ходу свернул в дыру в заборе: справа шла стройка двенадцатиэтажного жилого дома.

Его окликнули еще раз, Иван прибавил ходу. Обошел штабель кирпичей, нырнул в подъезд и, не останавливаясь, словно убегая не от настырного знакомого, а от самого себя, поднялся на самый верх здания. Никто его не остановил, принимая то ли за проверяющего, то ли за члена кооператива дома. Двенадцатый и одиннадцатый этажи еще достраивались, и он вышел на балкон десятого, выходящий на улицу и реку за ней. Внизу струился нескончаемый плотный поток пешеходов, не обращавших внимания на привычный пейзаж стройки, равнодушный ко всему, что происходит вне данного отрезка маршрута и конкретной цели бытия.

Иван поставил сумку на пол балкона и бездумно уставился в пропасть под ногами. Не хотелось ни думать, ни двигаться, ни стремиться к чему-то, жизнь тягуче шла мимо, аморфная и не затрагивающая сознание, раздражающее нервы стремление к цели растворилось в умиротворении принятого исподволь решения, как облако горячего пара в воздухе…

Сколько времени он так простоял — не помнил.

Очнулся, как от толчка, хотя рядом никого не было. Взгляда вверх было достаточно, чтобы понять — случилось непредвиденное, грозящее отнять многие жизни тех, кто шел сейчас под стеной здания по своим неотложным делам: четырехсоткилограммовая плита перекрытия, как в замедленной киносъемке, соскользнула с края крыши, пробила ограждение лесов и зависла на мгновение, задержавшись за железную штангу, чтобы затем рухнуть вниз с высоты в тридцать метров.

"Сейчас грохнется!" — сказал кто-то чужой внутри Ивана, хотя мозг, натренированный на мгновенную реакцию, уже рассчитал варианты вмешательства, способного изменить реальность события. Требовалось немногое, прыгнуть с балкона вперед и вверх и "заблокировать" плиту так, чтобы результирующий вектор ее последующего падения уперся в реку. Все. И сделать это мог только один человек в мире — Иван Погуляй, с его новыми "сверхчеловеческими" по оценке современников возможностями.

"Не делай глупостей", — шепнул ему внутренний голос. — Никто не знает, что ты это можешь, никто не догадается. Ты не виноват, что техника безопасности здесь не на высоте. Ты для этого ушел из дома? Только жить начинаешь по-человечески…"

Мгновение истекло. Плита сорвалась с железной стойки лесов…

"Если бы еще была возможность уцелеть самому, — добавил внутренний голос торопливо, — а то ведь разобьешься в лепешку!.."

В следующее мгновение Иван прыгнул, как никогда не прыгал даже во время прошедших Игр, вытянул руки, безошибочно встретил плиту в нужной точке и направил ее по дуге в реку, тем самым "заблокировав" чью-то смерть…


И в этот момент что-то произошло. Мир вокруг исчез. Иван оказался внутри серого кокона с дымчатыми окнами. Из стены вышел человек и оказался Устюжиным, тренером "Буревестника".

С минуту они смотрели друг на друга. Потом Иван кивнул:

— Я так и думал, что вы и есть наблюдатель.

— Вы правы. — В глазах Устюжина появилось сложное выражение вины, горечи и холодной жестокости. — Итак, Иван Михайлович, вы вернулись. Поговорим?

— Поговорим, — согласился Иван, — хотя я в глупейшем положении. Как случилось, что меня вернули с памятью?

Устюжин помрачнел, глаза у него и вовсе сделались как у безнадежно больного, тоскливыми и всепонимающими.

— Редчайший случай в моей практике. Виомфант Даниил солгал, что отпустил тебя прежним! Эти автоматы имеют не только интеллект, но и эмоциональную сферу, так что от людей их отличают только способы размножения и существования. Не знаю, чем ты ему так понравился, что он смог солгать! Специалисты еще не разобрались.

Иван тихо присвистнул.

— Не ожидал!

— Мы, к сожалению, тоже. Но виноват во всем я, что не проконтролировал возвращение и не начал искать тебя в тот же день.

— И вы появились, чтобы исправить ошибку? — Иван улыбнулся и развел руками. — Я готов. Попытка к бегству не удалась, и к лучшему. Я ведь хотел уехать отсюда и жить полным сил. Но едва ли я смог бы прожить таким образом долго.

— Я знаю. — Выражение глаз Устюжина не изменилось. — Все гораздо сложнее. Мою ошибку исправить труднее, чем твою. После того, что произошло, у нас с тобой есть три варианта. В порядке исключения, потому что вина лежит на всех нас, и больше всего на мне, Совет разрешил тебе самому выбрать свою судьбу. Это первый прецедент подобного рода, который послужит нам уроком. Что касается меня, то я отстранен от работы наблюдателем и буду скоро отправлен в другое время и на другую работу. Итак, вариант первый: игрок сборной Земли трехтысячного года… к сожалению, без права возвращения в свой век. Сейчас ты поймешь почему. Второй: наблюдатель хомоаномалий всех времен Земли, и тоже без права возвращения домой. — Устюжин поднял измученные внутренней болью глаза. — И третий… оставить все как есть.

Иван удивился.

— Не понял? Жить здесь таким?!

— Не жить, Иван, — жить тебе осталось всего полчаса. Сейчас ты увидишь падающую железобетонную плиту и прыгнешь в последний раз в жизни, использовав все навыки волейболиста на пределе, ей навстречу, чтобы сбить с траектории и спасти тех, кто идет внизу, ни о чем не подозревая.

Молчание повисло внутри пространственного кокона, тяжелое и холодное, как ржавая болотная вода. Двое молча смотрели друг на друга и решали одну и ту же задачу, каждый по-своему, поставленные волей жестоких обстоятельств в абсолютно неравные условия перед нравственным выбором одного. Потом Иван спросил пересохшими губами:

— Вот значит как… и выхода… нет?

Устюжин понял.

— Нет. История должна подчиняться закону детерминизма, как и пространство — время. Мы не можем произвольно изменять историю, а падающая плита — это не безобидное происшествие, это исторический факт, повлекший тяжелые последствия. Останови мы плиту — и мир будущего изменится, потому что изменится реальность биографических линий большого количества людей. Конечно, в мире за все время существования человечества свершилось много жестоких событий: войны, стихийные бедствия, катаклизмы, и многое бы можно было повернуть не так, но потомки — ветви, а мы — их корни, они станут такими, какими ты их видел, если и мы останемся теми же, с грузом наших сомнений и ошибок. Итак, что ты выбрал?

— Что тут выбирать… — пробормотал Иван. — Выходит, из-за меня вы идете на нарушение закона? Не вижу необходимости… Конечно, играть в сборной Земли и жить там… разве я заслужил? Но объясните, что это за работа — наблюдатель хомоаномалий?

— Все просто. Спустя полтысячи лет после твоего рождения на Земле возникнет служба "Хомо супер", которая начнет искать аномалии среди людей во всех веках, чтобы генофонд человечества, фонд гениев и творцов "работал" в полную силу, с отдачей. Я работаю здесь, в Рязани двадцатого века, другие наблюдатели сидят в других временах, такие же люди, как и все. Я ведь не "пришелец из будущего", а рязанец, как и ты, мне просто повезло, что я живу в свое время.

— Поиск гениев? — переспросил Иван, оглушенный открытием. — Я-то здесь при чем?

— Хочешь, чтобы это сказал я? Гениев, кстати, обогнавших свое время, не так уж и мало, просто мы знаем далеко не всех. Реализуют свои возможности лишь яркие индивидуальности или те, кому помогли удача, случай, обстоятельства. Самые яркие примеры ты, наверное, знаешь: индеец майя Кецалькоатль — Пернатый Змей, Джордано Бруно, Леонардо да Винчи, Эйнштейн, Ленин.

Иван скептически усмехнулся:

— Неужели и я в этой шеренге?

— Напрасно иронизируешь, ты тоже гений — гений спорта, гений волейбола, если хочешь. Очень редкое явление. Среди сфер искусства, культуры, политики, науки и техники сфера спорта — самая не насыщенная гениями. Талантливых спортсменов немало, гениев — единицы. Бегун Владимир Куц, хоккеист Валерий Харламов, прыгун Боб Бимон, футболист Пеле, борец Иван Поддубный… Список можно продолжить, но он мал. Ты решил выбрать профессию наблюдателя?

Иван качнул головой, закрыв глаза и снова вспоминая Свою последнюю игру в волейбол трехтысячного года.

— А что будет, если я… не прыгну?

Устюжин отвел глаза.

— Будут жертвы и… жертвы. Но ведь ты мог и не зайти сюда, мог просто ускорить шаг и пройти мимо стройки. Так что выбор твой оправдан.

— Вы это искренне говорите? — хотел спросить Иван, но передумал, уловив мысленное эхо извинения: тренер лгал ради него.

— Ясно. Однако, чтобы стать наблюдателем хомоаномалий, нужно иметь призвание. К тому же эта профессия требует таких качеств, как терпение и умение оценить человека с первого взгляда. И главное: у долга и совести альтернативы нет, не может быть. Я струсил, это верно, но уйти сейчас в будущее, зная результат такого бегства… это… предательство!

Устюжин отвернулся, долго, с минуту, молчал и сказал глухо:

— Я не ошибся в тебе, брат. Прости за вмешательство в твою судьбу. Прощай.

— Прощайте. — Иван задержал руку тренера в своей. — Еще один вопрос, он почему-то мучает меня: как будут играть в волейбол еще через тысячу лет после тех Игр? Ведь волейбол в трехтысячном — не предел…

— Не предел, — согласился Устюжин. — В четырехтысячном году произойдет слияние многих игровых видов спорта с искусством, игры будут напоминать красочные представления-турниры со множеством действующих лиц… а волейбол станет хронокомформным: в течение игры будет трансформироваться не только мяч, но и пространственный объем игры, и время, и сами игроки…

Иван вскинул заблестевшие глаза:

— Хотел бы я поиграть в такой волейбол!..


— Ваня! — позвал вдруг кто-то с другой стороны улицы, являющейся одновременно и набережной. Голос был мужской и знакомый, но Иван не хотел ни с кем разговаривать и с ходу свернул в дыру в заборе: справа шла стройка двенадцатиэтажного жилого дома…


Мак Рейнольдс
Гладиатор
(США)

Дженнифер и Бык Уандер сидели за неприметным угловым столиком в Центральном кафе-автомате. Они так близко наклонились друг к другу, что головы их почти соприкасались.

Я пошел вперед, осторожно лавируя между столиками, и на крупном, в шрамах лице Быка отразилось явное неудовольствие.

Двое тщательно одетых молодых людей, крепышей, как на подбор, тут же вскочили с мест и преградили мне путь.

— К Чемпиону нельзя подходить. Никаких автографов, — вежливо заявил один из них, в то время как второй быстро ощупал мою одежду, в тех местах, где обычно носят оружие.

— Это всего лишь Фрэнк Лесли, — вмешалась Дженнифер. — Он безопасен.

Про себя я поморщился, но виду не подал.

— Привет, Джен. Привет, Бык. У тебя появились телохранители? Может, мне удастся собрать материал для статьи? Кого ты боишься, Бык?

— По крайней мере, не такого книжного червя, как ты. Если у меня и есть враги, то величиной с Человека.

Телохранители поняли, что я не представляю никакой опасности, и вновь уселись на свои места.

— Марсианское правительство, — сообщила Дженнифер, — решило, что на чужой планете Быку необходима охрана.

Как истый репортер, я плюхнулся на стул, не дожидаясь приглашения.

— На чужой планете? — переспросил я. — С каких это пор Земля стала чужой? В конечном итоге все мы земляне…

— Ох, Фрэнк. — Дженнифер поморщилась. — Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать.

— Опять за старое, Червь? — вставил Бык. — Черт побери, ты же знаешь, что я родился на Марсе.

— И я тоже. Но наши предки жили на Земле, и я не понимаю, как можно не чтить родную…

— Брось ты свою пропаганду. В зубах навязла. Если б Земля выиграла Гладиаторские Игры, ты запел бы по-другому. А сейчас старушке только и остается, что скулить о том уважении, которое ей все должны оказывать по праву первородства. И сосунки вроде тебя уши развесили.

— Земля приняла участие в Играх, — ответил я, — чтобы в случае победы использовать доставшуюся ей по праву власть и покончить с ними раз и навсегда.

Дженнифер вздохнула, всем своим видом показывая, что подобные речи ей слышать не впервой. Кстати, так оно и было. Еще год назад она считалась одной из ведущих активисток движения за прекращение Игр и создания общего Межпланетного Правительства Солнечной системы, но постепенно отошла от дел, разуверившись, как и многие другие, в реальности осуществления подобных планов.

— Не мне объяснять тебе, Фрэнк, — сказала она, — что Игры лучше войны. По крайней мере в них участвуют лишь несколько человек. Планета, выставившая победившего гладиатора, правит остальными. Неужели ты предпочел бы уничтожение миллионов для достижения той же цели? Марс победил в последних Играх… До проведения следующих, через десять лет, или до тех пор, пока Бык не проиграет, Марс будет осуществлять управление всеми другими планетами Солнечной системы. Что может быть проще?

— Содружество всех планет Солнечной системы, — ответил я. — Общее Межпланетное правительство. И не только проще, но куда цивилизованнее.

Бык рассмеялся.

— Вечная история! Мелюзге только дай повод покричать о цивилизации! Силенок у них маловато, вот они и пытаются урвать кусочек пожирнее с помощью болтовни. И Земля такая же. Раскисла от своей древней цивилизации, о которой Червь нам все уши прожужжал, а теперь пытается уговорить остальные планеты отказаться от власти. — Он презрительно фыркнул.

Я аккуратно провел пальцем по полировке стола, очерчивая небольшой круг.

— Грубая сила — еще не все, Бык, — сказал я. — Ты можешь неплохо биться на арене с мечом и копьем в классической манере древних римлян, но я просто не верю, что тебе по плечу искусные древние спортивные состязания, требующие мастерства, тонкости понимания и сообразительности.

Я не успел произнести первую фразу, как краска стала медленно заливать лицо Быка, распространяясь на шею, подобно восходу солнца. Когда я умолк, он вскочил со стула, и мне показалось, что, не будь рядом Дженнифер, мне пришлось бы туго.

— Послушай, Червь. — Он заскрежетал зубами. — Я — Межпланетный Чемпион. Это означает, что я не просто крепче и сильнее, чем ты или кто-либо другой, но и, насколько я понимаю, смекалистее. Нет на свете такого вида спорта, древнего или современного, в котором я не уложу тебя одной левой в любое время дня и ночи.

Дженнифер, положив руку Быку на плечо, пыталась усадить его обратно на стул, и мне пришлось подлить масла в огонь.

— Это еще не факт, — сказал я.

— Ну это уж слишком, Фрэнк. — Дженнифер громко усмехнулась, явно подтрунивая надо мной, чтобы успокоить Быка.

— Послушай-ка, — сдавленным от гнева голосом прохрипел Бык Уандер. — Я ставлю десять тысяч, что выиграю у тебя в любом виде спорта, какой ты ни назовешь. Хоть древний, хоть современный.

Только этого я и добивался.

— С меня вполне хватит тысячи, — сказал я.

— Вот как? — послышался за моей спиной голос. — Что здесь происходит? — Я обернулся. Телохранитель смотрел на нас ледяным взглядом. Не дождавшись ответа на свой вопрос, он продолжал: — Ты прекрасно знаешь приказ, Чемпион. Никаких битв. Никаких спортивных состязаний. Никакого вмешательства, в результате которого ты мог бы потерять свой чемпионский титул.

Бык Уандер отмел все эти соображения в сторону.

— Не сходи с ума, Мик. Посмотри на него внимательно. Ты думаешь, он может у меня выиграть?

— Никаких спортивных состязаний, — повторил телохранитель и повернулся ко мне. — Проваливай, приятель.

— Да это же просто смешно, — вмешалась Дженнифер. — Ни о какой битве между ними не может быть и речи, но даже если бы она состоялась, и Бык, и Фрэнк — граждане Марса, а следовательно, в случае любого исхода первенство не может перейти к какой-либо другой планете.

— Пока Чемпион находится на Земле, он не должен принимать участия ни в каких играх. У меня приказ, который не подлежит обсуждению. — Второй телохранитель присоединился к первому. Он стоял в той же позе, с тем же бесстрастным выражением на лице. Ну прямо близнецы! Олицетворение новых порядков на Марсе, которые на самом деле стары как мир и появились в те далекие времена, когда человечество еще селилось в пещерах.

Я пожал плечами:

— Если Бык хочет взять свои слова обратно…

Но Бык не хотел брать своих слов обратно и дал это понять самым недвусмысленным образом. Кончилось тем, что мы все впятером решили отправиться в штаб-квартиру Древней Ассоциации Атлетов (ДАА), членом которой я являлся последние десять лет. Кстати, именно там я познакомился с Дженнифер, задолго до того, как она встретилась с Быком Уандером.

Дженнифер. Сверкающие глаза. Прекрасные золотистые волосы. Длинные ноги. Чарующая улыбка… Дженнифер.

Один из телохранителей, тот самый, которого Бык назвал Миком, шел впереди. Второй замыкал шествие. Посетители кафе провожали нас взглядами, пока мы шли к выходу. Все-таки, что ни говори, он был Межпланетным Чемпионом и, судя по его походке, ни на секунду не забывал об этом.

— Ну хорошо, пойдем и посмотрим, что он задумал, — говорил Мик, не замедляя шага. — Но никаких битв. Может, он действительно телерепортер, а может, у него один шанс из десяти тысяч выиграть, но чудеса всякие случаются.

— Да брось ты, — фыркнул Бык. — У Червя нет и одного шанса из миллиона.

— Это просто смешно, Фрэнк, — раздраженно вставила Дженнифер. — Ты прекрасно понимаешь, что не можешь позволить себе потерять тысячу кредиток.

Я промолчал. Мы вышли на улицу и встали на скоростную ленту тротуара, движущуюся в северном направлении. Промчавшись десять миль за двадцать минут, мы сошли в старых кварталах Нью Лос-Анджелеса, пересели на местную ленту и через пять минут оказались перед зданием ДАА. Я вынул из кармана ключ и открыл дверь.

Один из телохранителей оттеснил меня и прошел вперед, сунув руку в карман пиджака.

— Это помещение такое старое, что здесь повсюду лежит слой пыли! — удивленно воскликнул он.

Мик стоял спиной к нам, напряженно глядя по обе стороны улицы. Можно было подумать, что Бык Уандер — один из главарей гангстеров, существовавших в древнем Нью-Йорке. Почему-то их называли "лизоблюдами", но смысл этого слова утерян в глубине веков.

Я провел их вниз, в спортивный зал, где стоял большой стол с невысокой сеткой, прикрепленной посередине. Я протянул Быку небольшую ровную лопатку, взял такую же и пошел на противоположный конец стола.

Бык взял лопатку своей мясистой рукой, наморщил лоб и недоуменно на нее уставился. Потом перевернул на другую сторону и нахмурился еще больше.

— Что с этим делают? — проворчал он. — Бьют друг друга по голове, пока кто-нибудь не свалится?

Внезапно Дженнифер рассмеялась.

— Ох, Фрэнк, — сказала она. — Ненормальный! Ты вызвал его сразиться в пинг-понг!

— Древняя игра, требующая ловкости и сообразительности. — Я даже не улыбнулся. — Итак, начнем?

Все еще давясь от смеха и очень искусно сдерживая ярость Быка, она настояла на том, чтобы показать ему, как надо играть. Они довольно долго перекидывали мячик через сетку, но Быку так и не удалось приспособиться.

Естественно, мы почти что не играли. Краска опять залила его шею. Даже телохранители открыто ухмылялись, глядя на нас.

В конце концов он швырнул лопатку на стол.

— Завтра утром, — коротко бросил он, — мой менеджер пришлет тебе чек.

— Не забудь, пожалуйста, — ответил я.

— Пойдем, Джен, — фыркнул он. — Пойдем скорей, а то Фрэнк незаметно выпотрошит наши карманы и станет утверждать, что это тоже какой-нибудь древний вид спорта. — Он взял ее за руку и, чуть повернув голову, процедил сквозь зубы: — И не вздумай попасться мне на глаза. Я тебе серьезно говорю, Червь. — Он кивнул телохранителям. — Вперед, ребята.

Уходя, Мик подмигнул мне, но на лице его отразилось отнюдь не дружелюбное выражение, а скорее глубокое уважение к человеку, которому удалось надуть своего ближнего.

— До свидания, Джен, — мягко сказал я.

— Пока, Фрэнк, — ответила она, даже не обернувшись. Совершенно очевидно, Дженнифер считала, что я не должен был брать выигранных денег.

Ну что ж. На следующий день я серьезно принялся за дело. Новостей было мало, так что я выбрал для своей кампании довольно удачное время. В прессе уже начали появляться заметки о Межпланетном Чемпионе, находившемся на Земле с визитом. Я взялся прокомментировать это событие, причем не только в своей газете, но и повсюду, где только мог. Ребята меня знали — как-никак я проработал репортером всю жизнь! У меня были друзья, кое-кому я оказывал в прошлом услуги, а на остальных ушла та самая тысяча, которую получил от Быка Уандера.

Тон моей первой статьи был довольно шутлив: рассказывая об игре в пинг-понг, я сравнивал Быка с типичным неандертальцем. Сплошные мускулы, включая содержимое черепной коробки.

Другие газеты с удовольствием подхватили эту историю, и вскоре она стала достоянием всей Солнечной системы.

Следующий репортаж я целиком посвятил характеристике прежних чемпионов Гладиаторских Игр. Я дал понять, что все они были тупоголовыми животными, настолько умственно отсталыми, что к ним приставляли телохранителей и менеджеров для решения разнообразных проблем в повседневной жизни.

На сей раз не выдержал менеджер Быка Уандера, который заявил, что собирается подать на меня в суд. Вполне понятно: большую часть доходов он получал от управления делами Быка и совсем не желал выглядеть смешным.

На третий день марсианская делегация заявила протест против "клеветнических нападок на выдающегося гражданина Марса", и я получил приказ сверху оставить эту тему. Само собой, я тоже был гражданином Марса, но, работая на Земле, подчинялся ее законам. Пришлось перейти к следующему этапу моей кампании.

Сам я в нем не участвовал, но так как отчет о событиях печатался во всех газетах и передавался по каналам радио- и телевещания, пересказывать его здесь излишне.

В течение нескольких дней ребята пытались пробиться к Быку Уандеру, чтобы взять интервью, но менеджер никого не пропустил. И наконец, скорее всего по предложению марсианского посла, Бык объявил, что собирается устроить пресс-конференцию.

Кроме Быка в ней приняли участие Хоу Джонс — менеджер, двое телохранителей и… Дженнифер.

Очевидно, Бык решил вести себя прилично, и почти до самого конца пресс-конференции это ему удавалось. Когда же ему задали вопрос об игре в пинг-понг, он усмехнулся и явно дал понять, что пал жертвой простого мошенничества, и хотя ему, конечно, немного обидно, он не затаил ни на кого зла.

Когда его спросили о моих нападках на гладиаторов и Игры, он ответил, что у меня есть право на собственное мнение, которое, слава богу, не совпадает ни с его мнением, ни — в чем он уверен — с мнением большинства обитателей Солнечной системы.

На вопрос, не вызвано ли появление моих статей нашими личными взаимоотношениями, он улыбнулся, посмотрел на Дженнифер и отказался отвечать.

Журналисты задали еще несколько вопросов Быку, Хоу Джонсу и даже Дженнифер, но сногсшибательную новость они приберегли напоследок.

В конце концов Джо Питкерн из Межпланетной Прессы, старый мой приятель и собрат по перу, вкрадчиво спросил:

— Скажите, Чемпион, а что вы думаете о шансах Фрэнка Лесли на арене?

Все рассмеялись.

Бык ухмыльнулся:

— Мне бы очень хотелось оказаться на арене вдвоем с Фрэнком.

Все опять рассмеялись.

— Фрэнк говорит, — невозмутимо продолжал Джо Питкерн, — что вы хорошо управляетесь с копьем и мечом, но что Гладиаторские Игры древних окажутся вам не по плечу. Он говорит, что тоже не прочь был бы оказаться с вами на арене.

Как мне потом рассказывали, улыбка медленно исчезла с лица Быка Уандера.

— И что мы там будем делать… играть в пинг-понг?

Джо Питкерн вытащил записную книжку и заглянул в нее.

— Биться… на кулачках.

Бык Уандер в ярости вскочил со стула.

— На каких "кулачках"?

Никто ему не ответил. В конце концов Дженнифер неуверенно пояснила:

— Гладиаторы надевали легкие кожаные варежки и били друг друга по лицу и телу, пока один из них не терял сознания или умирал. Кажется, существовали и другие правила, но я точно не помню. В древние времена это был очень популярный вид спорта.

— И это все? — как бы не веря собственным ушам, спросил Хоу Джонс. — Без оружия?

— Мелюзга сопатая!! — взревел Бык. — Да я из него котлету сделаю!

В одну секунду расторопные телохранители оказались на ногах, по обе стороны Чемпиона.

— Освободите помещение!! — рявкнул один из них. — Пресс-конференция закончена. Немедленно освободите помещение.

— В чем дело, Чемпион?! — иронически крикнул Джо Питкерн, когда его выталкивали в дверь. — Неужели ты спустишь ему такие речи, а, Чемпион?

Что происходило в квартире Быка после того, как выгнали журналистов, не очень хорошо известно. И в течение следующих двух дней мы ничего не слышали ни от Хоу Джонса, ни от марсианской делегации. Зато радио- и телевещание с радостью обмусоливало сенсационную новость со всех сторон.

Тем временем меня уволили с работы. Правда, ненадолго. Поднялся такой шум, что тут же приняли обратно, с прибавкой в жалованье.

Зная, что меня непременно захочет видеть посол, и желая избежать ненужных разговоров, я намеренно скрылся на несколько дней из дома.

Обстановка прояснилась на третий день. Через своего менеджера, Хоу Джонса, Межпланетный Чемпион принял мой вызов встретиться на арене и сразиться в древнем виде спорта "на кулачках". Он поставил двойное условие. Во-первых, в случае проигрыша я терял все свои сбережения, а во-вторых, должен был торжественно обещать навсегда покончить с журналистской деятельностью. Короче говоря, Бык Уандер решил отомстить.

А теперь, чтобы было понятно, о чем идет речь, я должен хоть немного объяснить правила сражения "на кулачках".

Вся встреча длится максимально пятнадцать периодов. Каждый период продолжается три минуты, и после каждого периода дается одна минута отдыха. В течение этой минуты помощники, или ассистенты, гладиатора дают ему освежиться с помощью прохладительных напитков, или делают легкий массаж, или просто подбадривают словами типа: "Пойди и добей его наконец".

В качестве оружия использовать можно лишь кулаки. Соперники бьют друг друга до тех пор, пока один из них свалится. Как только один из гладиаторов упадет, второй обязан отойти в нейтральный угол и ждать, пока судья отсчитает секунды. Если пройдет десять секунд, а упавший гладиатор так и не сможет подняться, состязание окончено и победитель выявлен.

Совсем легкие Гладиаторские Игры, скажете вы. Однако существуют определенные ограничения.

Размеры арены, или "ринга", всего двадцать четыре квадратных фута, что ограничивает возможность отступления. Кожаные рукавицы ("перчатки") не новые и настолько плотно облегают руку, что сломать ее практически невозможно, — скажем, если ты бьешь своего соперника по голове.

Минута отдыха между периодами — иллюзия, поскольку она просто позволяет поддерживать более высокий темп на протяжении всего поединка. На себя нельзя надевать доспехов и никакой другой одежды, кроме трусов и обуви.

Честно говоря, я довольно скромно расценивал свои шансы на победу. Хотя жизнь моя была в основном посвящена занятиям и работе, я старался поддерживать себя в хорошей спортивной форме и каждый день занимался какими-нибудь физическими упражнениями. Среди них, должен признаться, были и "кулачки", практикуемые в наши дни лишь несколькими членами Древней Атлетической Ассоциации. Здесь, безусловно, я имел преимущество, тем более что все известные книги и инструкции по этому виду спорта находились именно в библиотеке ДАА.

С другой стороны, не следовало забывать, что Бык Уандер был по крайней мере на тридцать фунтов тяжелее меня и являлся практически идеальным образцом физической силы и ловкости. Да и несмотря на все мои нападки, его никак нельзя было назвать несообразительным. Не может человек, прошедший все этапы Гладиаторских Игр и ставший Чемпионом, не обладать хитростью, настойчивостью и чутьем, необходимыми для победы в самых тяжелых условиях. Таков был Бык Уандер. Боевая, идеально отлаженная машина из мускулов, весом в двести фунтов. Межпланетный Чемпион среди сорока миллиардов людей, населяющих Солнечную систему.

Нам был отведен определенный период для тренировок, в течение которого Бык ознакомился с правилами битвы "на кулачках", а я разнообразными физическими упражнениями постарался привести себя в форму. Отведенные для этого две недели промелькнули совсем незаметно.

За день до встречи я вылетел с Джо Питкерном в Нью Лос-Анджелес, покончил там кое с какими делами, а затем пригласил его к себе домой. Жил я неподалеку от здания, в котором располагалась арена, рядом с Космопортом.

Следующим вечером зал арены был переполнен, в основном жителями Марса и других планет. Видимо, земляне не хотели видеть моего позора…

Кроме Джо Питкерна никто не согласился стать моим ассистентом, или "секундантом". Позади небольшого стула в моем углу арены сидели несколько членов Древней Атлетической Ассоциации, с десяток журналистов и двое — трое друзей. Ведь в независимости от исхода поединка мой поступок не мог вызвать одобрения, по крайней мере открытого, хотя дипломатический престиж Марса никак не мог пострадать, пока я оставался его гражданином.

Судья вывел нас на середину ринга, представил публике (старинный обычай, смысл которого до сих пор не выяснен; ведь совершенно очевидно, что каждый из присутствующих прекрасно знал, кто мы такие) и вкратце перечислил правила. Больше всего он упирал на то, что если мы начнем бороться (тоже один из древних видов спорта, в котором участники переплетали руки и ноги и громко крякали), то должны по его команде разойтись в стороны, а если один из нас упадет, другой должен незамедлительно отойти в угол, пока он сосчитает до десяти.

Бык стоял, недоуменно глядя на меня и ворча себе под нос. Он никак не мог понять, зачем я все это затеял. Проигрыш разорял меня, а в случае успеха… что я выигрывал? Возмущенное марсианское правительство незамедлительно прикажет мне вернуться домой, а о том, что произойдет позже, страшно было даже подумать.

Позади Быка, рядом с Хоу Джонсом, стояла Дженнифер. Лоб ее был озабоченно нахмурен. Мне очень хотелось думать, что она волнуется за меня.

Мы вернулись каждый в свой угол и стали ждать сигнала гонга. Он звякнул, и мы пошли навстречу друг другу.

Бык, по всей видимости, решил, что ему не избежать позора, если он не покончит со мной в течение первых трех минут. Он наклонил голову и ринулся вперед. Я с удовольствием отметил, что он не дал себе труда вникнуть во все тонкости этого вида спорта и почти не тренировался.

Его кулак, нацеленный мне в грудь, переломал бы ребра, не будь кожаных перчаток. Но в данном случае это вообще не имело значения, так как удар пришелся мимо цели. Я слегка отвернул корпус в сторону, скользнул ногой назад и тоже провел удар левой в лицо. Бык потерял равновесие, и голова его дернулась.

Он отступил, помотал шеей и уставился на меня. Я сухо усмехнулся, осторожно продвинул вперед левую ногу и вновь пустил в ход свою левую. Прежде чем он успел опомниться, я нанес ему два быстрых удара в лицо и отошел на шаг.

Он кинулся на меня.

Страницы древних пожелтевших инструкций стояли перед моими глазами. Я пританцовывал на носках. Раз, два, три — в сторону. Когда один из его мощных, размашистых ударов задевал меня, я старался как можно сильнее отклониться назад, чтобы избежать худшего. И я все время доставал его левой в голову.

Раз за разом. Но пока что без видимых результатов.

В конце концов он остановился и уставился на меня, широко расставив ноги и опустив руки. Он кипел от злости.

— Стой на месте и дерись, как мужчина! — выкрикнул он. — Стой на месте или я убью тебя!

В мою задачу входило взбесить его как можно сильнее.

— Неандерталец, — ответил я, ухмыляясь. — Это ведь не пинг-понг, а, Бык?

Он снова кинулся на меня. Я отступил в сторону и молниеносно ударил левой два раза. Пританцовывая, отошел.

Период кончился совершенно для меня неожиданно. Я вернулся в свой угол, уселся на стул, и Джо Питкерн принялся обмахивать меня полотенцем, как было принято в старину. На лице у Джо застыло недоуменное выражение.

— Знаешь, Фрэнк, — сказал он, — я впервые поверил в то, что у тебя есть шанс. Сначала ваш поединок был для меня обычной сенсацией, но сейчас мне кажется, что у тебя есть шанс. Великий боже, Фрэнк. Ты хоть понимаешь, что произойдет? Ведь ты можешь победить!

— Спасибо, друг! — ответил я, используя старинную идиому. Я прекрасно себя чувствовал, дыхание мое не было затрудненным, и уверенности тоже прибавилось.

— Ты должен оценить меня по достоинству, — весело пошутил Джо. — Пока еще я единственный человек во всей Солнечной системе, который так думает. Кстати, не пора ли кое-кому шепнуть о нашем секрете?

— Нет. Рано. Он должен измотать себя. Я смогу победить, только если остановлюсь на месте и начну обмениваться с ним ударами. А я не могу на это пойти, он силен, как горилла.

Прозвучал гонг, и Бык кинулся на меня через весь ринг, все еще в бешенстве и полный сил. Толпа завопила от возбуждения.

Впрочем, второй период ничем не отличался от первого. "Раз, два, три — в сторону, — шептал я про себя. — Привстань на носки. Пританцовывай. Левой в голову".

Он поймал меня в шестом периоде. Предыдущие пять он действительно кидался на меня, как бык, — бешеные наскоки, благодаря которым и получил свое прозвище, — а я все время уходил от ударов. Но наконец он подловил меня. Слишком много я кружился по рингу и в результате потерял ориентацию, позволив ему загнать себя в угол.

Он наступал тяжело, медленно, чуть ссутулившись, широко расставив ноги на брезентовом покрытии пола. Сквозь рев толпы я хорошо слышал его голос:

— Вот и все, Червь.

Я отчаянно выбросил вперед левую руку, правую, опять левую, метя в рассеченную бровь, но он лишь нетерпеливо тряхнул головой, как бы отгоняя комаров, и его правый кулак вылетел вперед.

Один удар пришелся мне в грудь, другой — в живот. Чувствуя, как туман обволакивает мой мозг, я еще попытался нанести ответный удар. Последнее, что я испытал, прежде чем потерять сознание, это непередаваемое отчаяние. Рушились так тщательно подготовленные мною планы…

Очнулся я на стуле оттого, что мне хлестали по щекам. Волосы у меня были мокрыми, — видимо, кто-то догадался окатить меня водой. Джо Питкерн чуть не плакал.

— Очнись, Фрэнк, — с рыданиями в голосе твердил он. — Черт побери, ты должен!

Я застонал и с трудом пробормотал:

— Какое это теперь имеет значение?

Он вновь влепил мне пощечину.

— Фрэнк, тебя спас гонг. Ты еще не проиграл.

— Прекрати меня бить.

Он встал на колени и начал лихорадочно массировать мои ноги. Я тряхнул головой, и туман перед глазами стал потихоньку рассеиваться.

— Сказать им сейчас? — взволнованно спросил он.

— Нет. Рано.

Прозвучал гонг, и Джо подтолкнул меня вперед.

Бык кинулся на меня с победоносным выражением на лице. Передвигался он тяжело — это было заметно. Но он не сомневался, что теперь легко сумеет со мной покончить.

"Раз, два, три — в сторону, — бормотал я, заставляя себя приподниматься на носки. — Раз, два, три…"

Я скользнул назад, убрал корпус, и он пролетел мимо.

— Я здесь, Бык, — насмешливо бросил я и, когда он резко повернулся, в очередной раз достал его левой в голову.

Еще два периода. Три. Четыре.

Толпа поменяла свое отношение ко мне. Сначала я был для них неудачником, к которому относились иронически, но дружелюбно. Громко смеясь, они даже выкрикивали какие-то советы. Но я знал, что ставки против меня достигли один к ста на первый период и один к пятистам, что я не продержусь трех.

Сейчас все переменилось. Они улюлюкали и топали ногами, требуя, чтобы я остановился и дрался с Быком Уандером. Они хотели видеть меня уничтоженным после тех статей, которые я написал об их Межпланетном Чемпионе. В конце концов, они были гражданами Марса. На какое-то время они сделали вид, что симпатизируют мне, но они жаждали крови. Толпа!

Бык явно устал. Он двигался все медленнее, атаки его становились все короче, но зато мне стало труднее уходить от ударов. Он понял, что к чему, и, используя всю свою хитрость, вновь пытался загнать меня в угол.

— Какой сейчас период? — спросил я Джо.

— Двенадцатый. Тебе следует поторопиться, Фрэнк, если ты все еще намерен закончить бой нокаутом. Черт меня побери, если я понимаю, зачем тебе это надо. Ты должен выиграть по очкам, если судьи внимательно прочитали те книги, которые мы им дали.

Я прислушался к реву толпы.

— Это не годится, Джо. По очкам я, конечно, выигрываю. Технически. Быка я сумею победить, но как победить отношение людей к Гладиаторским Играм? Ты только посмотри, что творится в зале…

— Это верно, — удивленно сказал он. — А знаешь, кажется, им даже нравится. Не удивлюсь, если в следующее году бой "на кулачках" войдет в программу состязаний на арене…

— Раскрой наш секрет, Джо, — прервал я. — К концу периода слухи дойдут и до Быка.

Прозвучал гонг, и я встал со стула. Джо нырнул за канаты и затесался в толпе журналистов.

Не к концу, а к середине периода стадион стал шуметь, и шум этот все нарастал и нарастал.

"Принял земное подданство".

"Фрэнк Лесли стал гражданином Земли".

ЕСЛИ ОН ВЫИГРАЕТ, ЗЕМЛЯ НАЧНЕТ УПРАВЛЯТЬ ВСЕМИ ПЛАНЕТАМИ СОЛНЕЧНОЙ СИСТЕМЫ!

Бык услышал этот крик в тысячу голосов, и удар оказался для него сильнее, чем все те, что он пропустил на протяжении тринадцати периодов.

— Предатель!! — взревел он и кинулся на меня.

Несмотря на всю свою злость, он двигался медленно, очень медленно. Я нанес два удара — с правой и левой, — и, пританцовывая, отошел в сторону.

В конце периода я увидел в своем углу Джо и Джен. Каждый вдох давался мне с большим трудом, зрение мутилось от заливавшего глаза пота, но я выдавил из себя:

— Джен!

На лице ее появилось выражение, которого я никогда не видел раньше.

— Фрэнк, — сказала она. — Фрэнк, давно ты все это задумал?

Я заставил себя улыбнуться, хотя губы мои были разбиты в кровь.

— Много лет назад, Джен…

— Помолчи, — вмешался Джо Питкерн. — Лучше выпей немного соку. Тебе осталось всего два периода.

Я вдохнул полной грудью и посмотрел на Дженнифер.

— Я должен измотать его, лишить остатков сил. Послушай меня, Джен. Когда-то ты была нашей союзницей. Останься здесь, в моем углу, и подбадривай меня выкриками. Он влюблен в тебя, Джен, а я должен измотать его. Джен…

Прозвучал гонг, и я устало поднялся со стула.

Бык вышел из своего угла медленно, осторожно. Мне почему-то пришло в голову, что менеджер, не в пример Быку, читал древние книги и сейчас дал ему совет подстроиться под меня и сделать ставку на один решающий удар. Ведь я выиграл по очкам все периоды, за исключением того, в котором был послан в нокдаун.

Именно поэтому он двигался так осмотрительно.

И тут позади меня, сквозь рев толпы, пробился высокий женский голос:

— Давай, Фрэнк! Покажи, на что ты способен! Кончай с ним!

Пораженный до глубины души, он вздрогнул как раз в ту секунду, когда я в очередной раз достал его левой. Затем он выпрямился, и на лице его появилось мучительное выражение. Казалось, ненависть исходила от него волнами. Как слепой, он кинулся вперед, пропустил два мощнейших удара и снова пошел на меня. Я быстро нанес еще два резких удара и отступил в сторону.

С Быком Уандером было покончено, но пока что этого не видели в зале, не подозревали миллиарды телезрителей, сидящие у экранов, и уж если на то пошло, я и сам не знал. И хотя Бык еще передвигался, с трудом волоча ноги, он уже перестал что-либо соображать, и все его движения стали бессознательными.

Не могу не отдать ему должного: даже побежденный, Бык Уандер выглядел величественно. Я сам смертельно устал, но почему-то мне вспомнилась сцена, описанная в одной из древних книг, в которой на старого бизона нападал маленький степной волк. С перегрызанными сухожилиями, истекая кровью, могучий зверь все еще пытался обороняться, не желая падать на землю.

И я знал, что мне придется лишить Быка возможности проиграть с достоинством.

Теперь я уже не пританцовывал, а наносил удары: с левой, правой, с левой, левой, левой, опять с правой. Через мгновение он должен был упасть. И вдруг Джо Питкерн рассмеялся. Это был какой-то неловкий, неуверенный, истеричный смех. И в эту секунду с моих глаз как бы упала пелена. Я понял, что победил и что надо делать дальше.

Звякнул гонг.

В моем углу Джо приплясывал от возбуждения.

— Он готов, Фрэнк. Ты запросто мог его прикончить. Тебе придется это сделать. Сейчас последний период.

По-моему, я просто не имел права дышать так легко и свободно.

— Послушай, — сказал я. — Обязательно засмейся еще раз. Прямо в микрофон. И постарайся, чтобы твой смех звучал как можно естественнее.

Он не сразу понял, что я имел в виду.

Бык Уандер не восстановился за минуту отдыха — слишком много сил было отдано. Но Хоу Джонс послал его на ринг в отчаянной попытке использовать последний шанс. Ведь даже в полубессознательном состоянии один точный удар его могучего кулака мог решить исход поединка.

Если следовать древним инструкциям, то по логике вещей я должен был как можно скорее закончить бой нокаутом. Я этого не сделал.

Я нанес сильный удар правой в голову и, когда он начал падать, вошел в клинч. Поддержал его. К тому времени, как судья разъединил нас, у Быка хватило сил устоять на ногах.

Я вновь нанес удар, вошел в клинч, поддержал его и подмигнул через его плечо прямо в телекамеру и стоящим поблизости журналистам.

— Межпланетный Чемпион среди гладиаторов, — сказал я. — Величайший человек во всей Солнечной системе.

Потрясенный судья вновь разъединил нас. Я привстал на носки, пританцовывая, пародируя свои собственные движения первых периодов, и сделал вид, что наношу удар в голову. Бык опять чуть было не упал. Я пожал плечами, продолжая разыгрывать комедию, и нанес легкий удар, после чего опять вошел в клинч, не давая ему упасть.

Один из журналистов в первом ряду громко фыркнул. И тогда, наконец поняв, в чем дело, Джо Питкерн рассмеялся. Смех звучал издевательски.

Это было нелепо. Но я и не пытался вести себя с достоинством. Наоборот. Я валял дурака, как мог бегая вокруг Быка. Слегка задел его по левому, а потом правому уху. Встал прямо перед ним и аккуратно три раза стукнул по носу. И каждый раз, когда он начинал падать, я входил в клинч и поддерживал его.

Смех становился все громче.

Постепенно он перерос в рев, и я понял, что они смеются не только над человеком, который являлся чемпионом-убийцей Солнечной системы, — они смеялись над самой концепцией Гладиаторских Игр.

Я продолжал кривляться почти до самого конца последнего периода, а незадолго до того, как должен был прозвучать гонг, отошел на шаг в сторону, набрал полную грудь воздуха, комично раздул щеки и стал изо всех сил дуть на Быка Уандера. Через некоторое время ноги его подкосились, и он медленно скользнул вниз, растянувшись на покрытом брезентом полу арены.

Я устало посмотрел на лица людей, у которых от смеха по щекам катились слезы. Я сделал то, что задумал. С этой минуты Гладиаторские Игры прекратили свое существование. Это было очевидно. Любой фарс несовместим с чувством собственного достоинства, а подобные Игры отныне стали фарсом. Но, глядя на десятки тысяч людей, смеющихся над своим павшим Чемпионом, я не чувствовал себя с ними заодно.

Медленно повернувшись, я направился в свой угол, где меня ждала Дженнифер, спокойно сидя на стуле и сложив руки на коленях. Она смотрела мне в глаза.

Перевел с английского М. Гилинский


Алексей Плудек
Отречение лорда Вилланина
(ЧССР)

Когда лорд Вилланин сложил свои полномочия председателя МОК на предпоследних Олимпийских играх, это вызвало всеобщее удивление. Возраст не мог служить помехой: всегда подтянутый, улыбчивый, неизменно корректный, он был энергичен и жизнелюбив. Тайный недуг не подтачивал его, в чертах не сказывалась усталость. И все же он в свое просьбе освободить его от занимаемого поста сослался именно на состояние здоровья.

Причина могла ввести в заблуждение весь мир, но отнюдь не тех, кто стал свидетелями закулисных интриг, имевших отношение к марафонскому забегу. До сих пор никто не решался рассказать о том, что тогда произошло. Я должен сделать это, хотя знаю обо всем из рассказов, но уверен в их правдивости. Мой долг — поведать об убийстве. Я знаю, что, если подобное обвинение необоснованно и нет достоверных улик, оно ненаказуемо по законам всех государств, но приведенные здесь подробности равносильны отпечаткам пальцев или съемкам скрытой камерой. Нельзя преследовать за размышления вслух, ну а можно ли их опровергнуть — судите сами.


За несколько дней до марафонского забега среди журналистов распространился слух о предстоящей сенсации. Информация исходила от японских корреспондентов, о которых в шутку говорят, что каждый второй из них — не шпион. Кто-то из них снял на сверхчувствительную пленку забег марафонца, который во время ночной тренировки пробежал всю трассу целиком. Ни один спортсмен не тратит столько сил перед соревнованиями. А тот вдобавок бежал босиком.

Как правило, марафонцы пробегают на тренировке не более двух-трех километров, преодолевая оставшуюся дистанцию на автомобиле, чтобы запечатлеть в памяти повороты, спуски и подъемы трассы. Только неискушенный дилетант пробежит за три дня до старта все эти сорок с лишним километров, да к тому же ночью! Такого в истории легкой атлетики еще не бывало.

Пронюхавшие обо всем журналисты с той самой ночи были настороже, и я попытаюсь восстановить события в их хронологическом порядке.

Представитель Японии в Оргкомитете — а им был мистер Курихара — выяснил, что ночной бегун значился в списке участников как представитель Бутана — маленькой страны у подножия Гималаев. Далее мистеру Курихаре удалось установить, что на самом деле спортсмен был родом из Тибета. Возможно, он живет сейчас в Бутане и официально выступает за эту страну.

Мистер Курихара — врач. При этом он является членом правления фирмы "Бушидо" — мощной монополии с сетью филиалов, разбросанных по стране Восходящего солнца. Фирма "Бушидо" производит по демпинговым ценам все необходимое для спорта. Не исключено, что спорт не нуждается в некоторых изделиях фирмы, например камерах, наподобие той, которой японский журналист снял ночной забег. Именно ему, корреспонденту агентства "Асахи Шимбун", сообщил мистер Курихара о таинственном бегуне. Если бы тибетец хотел получше ознакомиться с дистанцией, размышлял Курихара, он не стал бы изматывать себя перед стартом ночным пробегом. А почему он бежал босой? Еще раз просмотрев фильм, японец совсем потерял покой. Он понял, ибо сам был приверженцем дзен-буддизма, владел дзюдо и карате, что легкий, парящий бег тибетца недвусмысленно указывал на стиль "лунг-гом" — тайную ламаистскую дисциплину.

— Сомнений нет: это — лунг-гом, — замогильным голосом произнес мистер Курихара. — Он скользит по шоссе, почти не касаясь его ногами, отталкиваясь от земли энергичными движениями правой руки. А в руке дордже, хотя на пленке этого и не видно.

— Он пробежал дистанцию менее чем за два часа, — добил корреспондент несчастного Курихару. Каждому ясно, что этот феноменальный результат превышает человеческие возможности. А ведь фирма "Бушидо" уже снабдила предполагаемых лидеров кроссовками из мягкой телячьей кожи. Злые языки твердят, что сырьем служит нередко человеческая кожа, но я не берусь утверждать такое. Еще до Игр Курихара подкупил наиболее вероятного претендента на золотую медаль — тунисца Ахмеда бен Юсуфа. После его триумфального бега японцы снимут на кинопленку ноги победителя. И на телеэкранах всего мира крупным планом засветится голубая надпись "Бушидо" на желтом фоне. Кроме того, ноги тунисца будут мелькать на старте и во время продолжительного бега. Фирма заработает на этом миллионы йен.

Вот потому и бредил мистер Курихара. Его преследовали кошмары: шлепают по шоссе босые ноги невесть откуда взявшегося тибетца, оставляя далеко позади обутого в фирменные "бушидовские" кроссовки тунисца.


Лунг-гом — бег в состоянии транса. Специально отобранные тибетские монахи, обладающие соответствующими данными, семь лет постигают тайны лунг-гома. В тех странах почта — редкость, а до горных монастырей ей не добраться и до конца столетия. В качестве гонцов используются бегуны. Транс не должен прерываться ни на секунду: это грозит смертью. Страшная опасность таится в каждой остановке. Поэтому бегун обязан в совершенстве знать путь, тренироваться днем и ночью, летом и зимой, в трансе и в обычном состоянии, знать каждый холм, откос, брод, ухаб на дороге. Все это закодиров