Александр Афанасьев - Линия разлома

Линия разлома 1339K, 281 с. (Линия разлома-1)   (скачать) - Александр Афанасьев

Александр Афанасьев
Линия разлома

Как-то мне сегодня душно и хмуро.
Сердце ноет, не находит покоя.
Ночью снилось мне кровавое утро
И сгоревшее широкое поле.
Там дети воют, собираются в стаи,
Смотрят в небо, как забитые птицы,
Ждут ответа, почему умирают,
Ищут в панике знакомые лица.
Мы не оставим города свои!
Мы обязательно дойдем!
Нас крепко держат руки нашей земли!
Мы свои песни допоем!
Всюду пляшет запах страха и власти —
Запах зверя всем известной породы.
Он всех сжигает без разбора по масти,
Омывая кровью вечные горы.
Вместо сердца – смесь огня и железа.
Вместо воли – пожелание ада.
Но мы тебя вернем на прежнее место.
Для нашей веры и любви нет преграды.
Мы не оставим города свои!
Мы обязательно дойдем!
Нас крепко держат руки нашей земли!
Мы свои песни допоем!
Декабрь. «Мы»

© Афанасьев А., 2014

© ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru), 2014


От автора

Ничто не забыто,

Никто не забыт,

Время настанет,

И каждый получит свое…

Эту книгу, я уверен, на Украине запретят. Не уверен, что смогу издать ее и здесь. Но написать и опубликовать ее – необходимо. Чтобы все не просто знали, что происходит, а понимали, что может произойти и какая опасность угрожает нам.

Эта книга не про Украину, она – про Украину и Россию. Я знаю, что многие на Украине воспримут ее как антиукраинскую, особенно в свете того, что происходит в Крыму и в свете той позиции, которую я неоднократно высказывал, но это не так. Она не антиукраинская, скорее, наоборот. Антифашисты в Германии боролись не против Германии, они боролись против фашизма. Это попытка предупредить украинцев, раскрыть их глаза на то, какие силы рвутся к власти в их стране, что скрывается под лозунгами «Свободы» и «Правого сектора». Попытка предупредить о надвигающемся на их страну фашизме и заставить их наконец открыть глаза на то, куда их ведут. Пора понять наконец, что «незалежность» и «свидомость» не являются самоценностью, если они сопровождаются политическим балаганом, разрастающимся уличным хаосом и насилием, падением уровня жизни, непрекращающимся разграблением страны. Ни одна часть украинского общества, кроме элиты, не получила от независимости ничего хорошего! Только элита, лишившись контроля Москвы, получила возможность грабить свою страну беспрепятственно. Чем и занимается вот уже двадцать два года.

Я призываю каждого украинца задуматься – куда их ведут все более оголтелые и нетерпимые политики. Чему учат в школах ваших детей и к чему приведет такая «наука». В какой бойне и за что они сгинут, если сейчас задорно кричат «москаляку на гиляку» и «кто не скачет, тот москаль» на школьном дворе. Какую судьбу уготовили стране те, кто чествует фашистских палачей Бандеру и Шухевича. Насколько хватит прочности страны, когда один за другим идут майданы. Правильно ли молчать, когда вокруг беснуются в ярости те, кто мечтает о братоубийственной бойне.

Несмотря на все что происходит, я все же верю в вас. Я верю в то, что нас не разлучит пролитая кровь, и Россия и Украина смогут существовать рядом друг с другом, помогая и поддерживая друг друга, чтобы выжить в жестоком и циничном мире, все более похожем на большую дорогу с грабителями на каждом шагу. Я верю и в то, что Украина может и дальше оставаться независимой. Тем, кто говорит вам, что России нужна украинская земля, ответьте: а сколько земли не хватает самой большой стране мира? Нам не нужна земля, но мы не можем терпеть зарождающийся фашизм у нас под боком. Пришло время и вам решать – а нужен ли этот фашизм вам?


Александр Афанасьев


Начало
Ростов-на-Дону
Май 2020 года

Я, Соловьев Дмитрий Александрович…

Не, не так. Совсем не так. Что я – заяву, что ли, пишу?

Это – моя вторая рукопись, я так их и называю «рукопись А» и «рукопись Б». Первая охватывает период с две тысячи тринадцатого года по сей день, описывая те события, которые происходили на Украине и вокруг Украины в этот период. Эта рукопись практически не содержит моих личных наблюдений, особенно связанных с начальным периодом конфликта. Это компиляция из официальных документов, отношений, протоколов опросов беженцев и протоколов допросов бандеровских террористов, первые из которых появились на нашей земле пять лет назад. Кроме того – просто рассказы беженцев, записанные мной и некоторыми неравнодушными людьми в лагерях, которые составляют Белую книгу преступлений бандеровщины – украинского фашизма. Я пока не решил, давать ли ход этому материалу, в конце концов, большая часть этой книги – записи, собранные для Белой книги, и вряд ли правильно отнимать у людей их труд, публикуя это под моей собственной фамилией. Из оставшегося – часть материалов содержит тайну следствия или государственную тайну – и разглашение их, мягко говоря, тоже нежелательно. Хотя я не нахожусь на действительной государственной службе вот уже много лет. Контора, к которой я принадлежу, негосударственная только по документам, на самом деле каждый из нас вполне отдает отчет, кто мы. Мы – опричники. Цепные псы государства. Выполняющие то, что решено в Кремле, как бы ни стучали при этом зубы у разной мрази. Но каждый из нас пришел туда, где он есть, своим путем и каждый сам знает, за что он борется. Я – за русских. Потому что я – русский. Мы – русские. И с нами – Бог. Это не пустые слова, кто бы и что ни говорил. По крайней мере – для меня.

Что касается рукописи Б. Эта рукопись о том, что происходит сейчас, написанная и от первого, и от третьего лица. Здесь собраны мои личные наблюдения и кое-какие заметки, информация о том, что происходит по ту сторону границы, полученная мною как от моих прямых источников, так и при обычном анализе уличных разговоров, информации и слухов с рынков, лагерей беженцев и пунктов оказания помощи.

Я не претендую на абсолютную точность описываемых мною событий, потому что всегда что-то ускользает от внимания, даже если ты видел это своими собственными глазами. Понятно, что и беженцы, а также те, кто ходил туда с понятными целями и вернулся обратно, не стопроцентно надежные источники. Но я и не ставил себе целью написать некое историческое произведение. Для меня важно нечто другое.

Я знаю, что будет большая война. Она уже здесь, рядом, она дышит нам в лицо вонью горелой резины, солярки и человеческого мяса. Война между Россией и Украиной, точнее, между Россией и тем, что сейчас образовалось на месте Украины, это итог долгих тридцати лет ошибок, злонамеренных действий и просто исторической неизбежности. Я пишу эту книгу в помощь тем, кто пойдет воевать, я тоже пойду, но тогда ничем поделиться уже не смогу. Я хочу, чтобы каждый из нас знал, с кем и с чем имеет дело, и не обманывался лживыми заявлениями, что все нормально. Далеко не нормально. Более того – ненормально в принципе, в самой сути происходящего.

На той стороне границы – фашисты. Самые настоящие. Да, я понимаю, что там еще остались и нормальные люди, но с каждым годом властвования фашистской мрази их все меньше и меньше. Они уже кидаются на своих, расправляются с ними злобно, исподтишка. Если германские фашисты кидали своих противников в лагеря, то эти поступают подлее. Машина на красный свет, нож под ребра в подъезде… и шито-крыто. Они слабы даже в том, что не могут открыто расправляться со своими врагами, но это не делает их менее опасными.

Больше семидесяти лет мы думали, точнее, мы позволили себе поверить в то, что фашизм не пройдет. Фашизм больше нигде не сможет воцариться и влиять на судьбы людей. Мы думали, что урока сорок пятого года, урока крушения Третьего рейха будет достаточно для всех нас. Не столько даже для немцев, сколько для всех нас, ибо совершенно ясно, что рейх был не более чем тараном против СССР для определенных сил в мире. Последний раз – мы позволили себе грубо обмануться в конце восьмидесятых, когда решили, что если мы сложим оружие и снесем стену, то нас примут с распростертыми объятьями в западный мир, как заблудших сынов. Ошиблись – нас просто и банально ограбили как только могли. А потом, когда мы только оклемались, снова назвали вселенскими врагами.

Украина же прошла этот путь не один раз, а дважды. Первый раз – в составе СССР, второй раз – уже сама по себе как многонациональное государство. И добилась-таки своего. Она была принята в Европейское сообщество, но не в качестве Украины, а в качестве убитого и вновь оживленного трупа, зомби. Единственная ценность которого лишь в том, что он долго не рассуждает и кидается ровно на того, на кого укажут.

Они прошли свой путь. Через унижения и потрясения, через безумие майданов и схидов, через гражданскую войну и бойню. Теперь – они на пути к своему последнему решению – к войне. Войне, которая погубит либо их, либо нас.

Я не знаю, останусь ли я в живых или нет, но эта рукопись увидит свет в любом случае. Я хочу сказать вам, как говорили до меня: люди, будьте бдительны! Фашизм не побежден навсегда! Фашизм всегда рядом с нами. Он шепчет нам в ухо имена врагов и подталкивает нашу руку. И ты сам не замечаешь, как оказываешься посреди поля, залитого кровью.

Я знаю главное: мы готовы. Готовы мы, готов наш народ, готовы те пацаны в лагерях, которые ждут возможности вернуться на свою родную землю. Готов и я. И пусть Бог рассудит, кто из нас прав.


Северодонецк. Бывшая Украина
30 мая 2020 года
Бандеровщина

Земля – небо.

Между землей и небом – война!

Виктор Цой

Свой автомобиль – старенькую, но ходкую еще «Приору» – человек загнал за гаражи. Их здесь было три, самодельные. Два уже вскрыты. Сильно несло мочой, дерьмом – видимо, местные парубки использовали это место как отхожее. Правильно, а чего нет – по соседству дискотека. Тут же росли лопухи.

Человек огляделся. Четырехэтажное здание глядело на мир пустыми бельмами оконных проемов, никому не нужное. Последние жители оставили его пару лет назад, перебравшись в деревню, – там все-таки посытнее. На первом этаже был магазинчик – когда-то. Теперь там не было ничего. Только надпись – на серой побелке, уже почти слившаяся с мутным фоном стены, но все-таки различимая:

«Тут господарь украинец!»

Полумертвый город.

Человек огляделся, потом неспешно направился к дому. Толкнул дверь подъезда, прислушался. Нет, никого. Он бы услышал.

Подъезд был старый, как и сам дом. Без лифта, кованые перила давно сняты и сданы на металлолом. Низкие потолки, неудобные ступеньки, облупившаяся штукатурка – интересно, когда это строили, это люди были такими низкими или на материалах экономили? Дверей тоже нет. Точнее – есть, одна. Стоит, издевательски прислоненная к стенке. И это хорошо…

Квартира была на четвертом этаже. Он зашел в коридорчик, сунулся в туалет – он был справа. С кухни – сочился яркий свет, его остатков было достаточно, чтобы различить надпись на стене, извещавшую всех о том, что «Люба – б…».

Надпись выглядела подозрительно свежей – на фоне общего упадка. Под ней – валялись два использованных презерватива, словно в подтверждение…

Человек снял штаны и присел. Долгий и богатый опыт научил его – не надо торопиться. Никогда не торопись. Враг на это и рассчитывает.

Зря они на нас полезли… ох, зря. Здесь стволов больше, чем голов по переписи…

Облегчившись и натянув штаны, человек прошел на кухню. Здесь каким-то чудом сохранился стол, он изучил потолок, стены. Встал на колени у стены, начал ковырять. Этот дом строился еще в те времена, когда не было центрального отопления – потому в конструкции дома были дымоходы. Дверь у стены подсказывала, что все было нормально, надпись на стене и количество гондонов под ней – в какой квартире искать. То, что он искал, было на месте: зацепившись, он вытащил из бывшего дымохода длинный, под метр сверток: одеяло, тщательно свернутое и прихваченное для верности широким серым скотчем. Есть. Осторожно разрезав скотч, человек нашел там охотничий карабин «КО-СВД» с оптическим прицелом «ПУ3,5» производства госзавода оптического стекла в Изюме, пистолет «ПМ» с самодельным глушителем, двумя запасными магазинами и две коробки патронов, к «ПМ» и к винтовке. Патроны к «ПМ» были барнаульские, гражданские, к винтовке – новосибирские, марки «Экстра». И то и другое его более чем устраивало.

Человек осторожно выглянул в окно. Поморщился от лозунгов, доносившихся с площади Победы, переименованной сейчас в площадь Героев. Героев УПА, конечно.

Бандера! Шухевич! Герои! Народу! Они! Воевали! За нашу! Свободу! Смерть москальским оккупантам! Слава Украине!

Бред полный…

Человек аккуратно поставил стол посреди комнаты. Стол был на удивление устойчивый, ни одна ножка не расшатана. Остатки скотча он приклеил на туго свернутое одеяло, чтобы не развернулось. Положил одеяло на стол, вмял по центру цевье винтовки.

Пойдет…

Из кармана он достал телефон. Старый на вид – какой и должен быть у Богдана Ивановича Захарчука, сорока шести лет, уроженца и жителя Лисичанска – города, что в четырех километрах от Северодонецка. Но полностью рабочий и с кое-какими хитрыми программами, разобраться в которых не у каждого ума хватит. Набрав код, он активировал эмулятор рации, разница которого с обычной рацией в том, что в эфире – переговоры просто так не прослушаешь. Прослушать можно через сеть, и слушают – но не тогда, когда с обеих сторон шифраторы.

– Второй – точка два – прибыл.

Слышимость была великолепная. Они опасались, что будут глушить, но дядя Витя по прозвищу Мудрый викинг презрительно сказал: «Эти… на праздник… глушить… да ни за что в жизни не будут…»

– Точка два плюс.

Есть… значит, эта с…а все-таки прибудет в родной город. Высоко, ох высоко ты залетел, Андрий. Больно падать…

Не хотелось вспоминать. Как они ходили в школу… в один класс ведь ходили. Как потом разошлись их пути-дорожки. Тогда… в далекой и счастливой стране под названием «детство» они даже не знали, кто какой национальности. Только потом он узнал, что он – кацап и москаль, а Сенька Левитанский, круглый отличник, у которого все списывали, – жид. Спасибо, просветили…

То, чего мало кто понимал… он так и не научился ненавидеть. Те, кто шел ему на смену… молодые волчата из приграничных беженских лагерей – вот они ненавидели. Люто. Зубами были рвать готовы. Для них на «нашей земле» – как называли эти места в лагерях – своих не было, были только враги. А для него – врагов не было. Он просто знал, что так, как живут сейчас, – жить нельзя. Никак, ни при каких обстоятельствах – жить так нельзя. И он восстанавливал ту, старую и давно умершую, запинанную сапогами, сгоревшую в попавшем в засаду и обстрелянном автобусе, тихо скончавшуюся в этом доме без окон – жизнь. Как мог…

Грубые, мозолистые пальцы справились с картонной, в цвет мореного дерева коробкой. В ней – своего часа ждали двадцать патронов, двадцать маленьких, золотистого цвета ракет, с длинными, с фланцем на конце гильзами. Он достал десять, начал неспешно снаряжать. Это была его винтовка, пристрелянная – он сам тренировался с ней под Ростовом и пометил меткой, известной ему одному. Остается надеяться, что те, кто ее перевозил, обращались с ней бережно и аккуратно. Впрочем, армейская винтовка может перетерпеть больше, чем спортивная, крепление прицела жестче, да и сам прицел – в свое время, его устанавливали даже на противотанковые пушки.

Тут господарь украинец…

Почему-то вспомнилась их самодеятельная команда КВН… они не пробились в высшую лигу, но для города, в котором чуть больше ста тысяч человек, своя команда КВН – она и есть своя. Он помнил, как они с Андреем – тогда он еще не бросался в драку от того, что его имя произнесли по-русски, – репетировали номер «под Штепселя и Тарапуньку» – и он тогда сымпровизировал, пошутил насчет чего-то… он так и не вспомнил ту шутку за все эти годы, хотя вспоминал не раз. И он хорошо помнил, как в глазах Андрея плеснулась обида… совершенно неожиданная. Он просто не ответил, повернулся и ушел из их школьного зала, ничего не сказав. И все как-то замолчали, пока Левитанский, признанный хохмач, совсем не похожий на зубрилу-отличника, не сморозил что-то.

Это был восемьдесят восьмой год. «Игла». Год Виктора Цоя. Неужели уже тогда – это было? Неужели – уже тогда???

Закончив снаряжать магазин винтовки, он набил оба магазина к пистолету. Ссыпал остаток патронов в карман.

Прислушался – с площади базлали.

Слава нации! Смерть ворогам! Слава нации! Смерть ворогам! Украина! Понад усе!

Било по нервам…

Он положил винтовку цевьем на скатку. Надо успокоиться. Не время и не место…

– Общая информация, всем на связь, – пробурчала рация.

– Первый, плюс

– Второй, плюс, – отозвался он.

– Третий, плюс.

– Четвертый, плюс.

– Пятый, плюс.

– Есть цель. Второй, работай по готовности.

– Понял. По готовности…

Прицел был с малой кратностью, но ему не привыкать к такому. Он видел изуродованную врагами площадь Победы, черно-красный флаг, машину, превращенную в импровизированную трибуну. У Державы – как эти твари называли то, во что они превратили Украину, было два флага. Официальный, сине-желый, и неофициальный, как его еще звали, «вийсковый». Черно-красный, с золотым тризубом. Был и еще один вариант – с перекошенной, как будто от злобы, свастикой – его не вывешивали даже на мероприятиях «УНА-УНСО», но он сам видел два места, где не могло быть иностранных журналистов. Там он и висел – черный, красный, словно напитавшийся черной злобой и красной кровью, с паучьей свастикой.

В прицеле были видны люди на трибуне. Активно размахивающий руками, что-то орущий в микрофон Денис Тризуб. У него раньше была другая фамилия, но он сменил ее, отказавшись от отцовской, русской. Денис учился в другой школе – но он помнил его, городок-то маленький, все и всех помнили. Правее стоял Андрий – похудевший, с обильной сединой в волосах, в черных очках – не обычных, а стрелковых, понимающие люди знали, что это значит. Еще правее – стоял кто-то из комиссаров – полноватый, в очках. Приехал посмотреть на демократию в действии…

А вот левее – стоял интересный персонаж. Понтовые черные очки, редкая бороденка, черный берет. Чеченец. В прицел было почти не разглядеть черт его лица, но он знал, кто это такой. Берзаев Валид Салманович. Один из немногих оставшихся в живых участников банды Радуева, участник боя в Первомайском. Между первой и второй войнами – отправился в Европу на лечение, да так там и остался. Получил вид на жительство в Польше, осел в Белостоке. Польском городе на стыке границ сразу трех государств: Польши, Украины и Белоруссии. Пшеки, сами рехнувшиеся от ненависти к русским, предоставляли вид на жительство всем чеченцам, кто это хотел, – так чеченская община в этой стране выросла до двадцати тысяч человек. В Белостоке был такой квартал… он был застроен типовым панельным жильем, и там давали социальное жилье. Через несколько лет после того, как туда заселились чеченцы, по улице было не пройти не только ночью, но и днем – а потом начались погромы и массовые драки. Сам Берзаев собрал группу отморозков и принялся за дела. Первоначальный капитал собрал, грабя водителей на дороге, рэкетируя перегонщиков, – перегонщики были не поляками, и польская полиция предпочитала смотреть в другую сторону. Потом Польша вступила в ЕС – и открылись большие возможности по контрабанде. Например, пачка поддельного «Мальборо», где табак смешан с резаным сеном, – при пересечении границы с ЕС делает десять-двенадцать концов[1]: такие в ЕС налоги на табак. Поэтому через границу табак потоком идет, то же самое со спиртным, со жратвой. Относительно честной контрабандой дело не ограничивалось. Как удалось узнать – в две тысячи десятом году польская полиция собиралась предъявить Берзаеву обвинение в торговле людьми. Но сверху поступил приказ прикрыть тему. Значит – уже тогда готовились. Уже тогда – знали, что будет.

Поскольку с другой стороны польско-украинской границы легко было найти таких же отморозков, только и мечтающих о «джихаде против России», – Берзаев стал часто показываться на Галичине, справлять вместе с галицаями праздники – есть фотографии. То, что Берзаев мусульманин, причем радикальный – никого не смущало. Видимо, за Берзаевым подтянулись и другие – работать чехи никогда не любили, то ли дело инструкторами в лагерях – почет, уважение, гарные украинские дивчины, деньги на карточку капают. Потом подключились и НАТОвские инструкторы, а Берзаев создал чеченский полк, самонадеянно назвав его «полк спецназа «Борз». И потом этот полк сильно дал о себе знать – одна николаевская резня чего стоила.

Теперь он среди галицаев носит звание «керивник», командует чем-то вроде исламского корпуса. А сюда приехал, чтобы покрасоваться на трибуне и парад принять вместе с евротолерантным комиссаром и местной бандеровской мразью. И напрасно приехал…

Так… До трибуны триста тридцать метров, плюс– минус метр – это пробили заранее, лазерным дальномером. Снижение траектории для «Экстры» будет около ста двадцати сантиметров, это примерно две трети человеческого роста, чуть больше. Ветра нет – и за то спасибо. Может гулять между деревьями, но на пулю винтовочного патрона на такой дистанции такой ветерок не повлияет. На крайний случай – можно будет повторить – винтовка самозарядная…

Ну, что, сынку? Помогли тебе твои ляхи…

Палец дожал спуск…


Тридцатое число на Украине официальный праздник. День героев.

Двести подростков, от роду пятнадцати лет – старший возраст «дороста» – подростковой организации «УНА-УНСО», существовавшей еще в сороковые годы прошлого века. Сегодня – их принимали в войсковую организацию «УНА-УНСО»…

Их новый проводник[2] Роман Шлях – фамилия была явно вымышленной – толкал зажигательную речь. Микрофоны захлебывались, хрипели…

– …Вы должны помнить, что наш главный враг был, есть и будет Москва! Пока стоит Москва, пока в Кремле заседают вороги – не будет покоя никому! Ни украинцам, ни кавказцам, ни прибалтам, ни белорусам!

Сам Берзаев в это время с важным видом стоял на трибуне и героически старался не зевнуть. Прошлой ночью они разместились в какой-то «гостювальне», как тут говорят, – Берзаев так и не выучил ублюдочный, по его мнению, местный язык, общаясь на хорошо известном всем русском, – и ему, как дорогому гостю, подарили клевую местную дивчину. С ней он вымотался изрядно – полтинник уже стуканул, не мальчик – и мог бы вообще не идти на парад. Но Берзаев пошел. Во-первых, он обещал, что пойдет, и не местным, а кое-кому покруче в Киеве, ему надо было оценить местную обстановку. Во-вторых, как и все кавказцы, Берзаев обожал показуху и никогда бы не отказался стоять на трибуне, даже если это был бы, к примеру, съезд животноводов.

– …Москва никогда не смирится с нашей волей! Вы должны помнить, что воля добывается только кровью! Так восстаньте! Порвите кандалы! Окропите святую украинскую землю лютою вражьей кровью! Вражьей! Не своею!

Что-то хлестко щелкнуло… такой звук издает попавший в стекло, но не разбивший его камешек – и Берзаев начал тяжело наваливаться на борт грузовика, обильно кропя знамя кровью.

Еще щелчок, почти без промежутка с первым – и выступающий с трибуны проводник начал падать назад, инстинктивно поднимая руки к горлу в последнем осознанном движении, как это сделал президент Кеннеди в тот злополучный день в Далласе.

– Стреляют!

Андрий Брыш, керивник «штурмового пидроздила», уже падал назад, он не раз слышал то, что слышал сейчас, и знал, что в таком случае надо не прыгать, а падать, это быстрее. Падая назад, он почувствовал, как пуля прошла совсем рядом, и обостренным слухом услышал, как она ударила в кирпичную кладку – до того как сам тяжело грохнулся об асфальт за грузовиком, да так, что искры из глаз.

Еще кто-то упал рядом – тяжело, как мешок, живые так не падают. Взревел мотор тяжелого «КрАЗа», это привело его в чувство, если водила запаниковал, то он запросто раздавит колесами их всех.

Он перевернулся – как кот через спину – и встал. Мельком заметил мертвые, как у снулой рыбы, глаза комиссара – его они знали как Бориса и знали только то, что никакой он не Борис. С ними он был уже больше двух недель, все время вынюхивал, снимал на камеру и брал координаты по GPS. Прогнать они его не могли – приказ сверху.

Едва не упав, он оказался у кабины, вскочил на подножку, рванул на себя дверь. Водила был местным, совсем молодым – видимо, «поход за единостью» застать не успел. Или так в тылах прокантовался. Глаза – как чайные блюдца, рука на коробке.

Идиот…

– Глуши мотор и слезай, – сказал Андрий, – давай, хлопец.

Вытащив за шкирку водилу, он спрятался за высоченным моторным отсеком. Что-то ему подсказывало, что снайпер ушел, но окончательно быть уверенным нельзя было ни в чем.

– Слава Украине! – заорал молодой стрелок рядом и уже хотел выскочить с автоматом наперевес из-за машины, когда керивник ухватил его за шиворот и рванул назад.

– Заткнись, идиот! За машину ни шагу!

Где-то на углу площади протарахтела длинная очередь. Люди с криками разбегались.

Брыш достал телефон, натыкал номер:

– Тарас, слушай сюда! Мы на площади, по нам снайпер работает. Откуда-то с Гвардейского, не вижу откуда. Поднимай людей, блокируй выходы на Боровое и на Артемовск. И «Скорую» сюда захвати…


«Скорая» прибыла через двадцать минут, со «Скорыми» сейчас была напряженка. Вместе со «Скорой» прибыли хлопцы из пидроздила, на двух пикапах и «Крузере». Глядя на них, Брыш про себя выругался русским матом… матерились здесь только по-русски. Немае базара, лучше тут героев из себя строить, чем изображать из себя мишени в стремной охоте на снайпера, который наверняка попытается выйти из города… если уже не вышел.

– Какого х… дрочитесь! – заорал керивник. – Расчищайте дорогу, в больничку поедем!

Чеченец был ранен довольно тяжело, но держался. В руку, с раздроблением кости. Сейчас он сидел за машиной с наскоро перетянутой жгутом конечностью и шипел сквозь зубы:

– Я их маму, их папу…

Стрельцы быстро подхватили его и повели в «Скорую».

– Пан керивник, а этих куда?

– Б… в багажник! Шевелитесь!


Конвоем из четырех машин, считая «Скорую», они рванули в Луганск, там, на окраине, была единственная лучшая больница на Шляхе[3]. Гнали на полной, проскакивали на красный, когда не уступали дорогу – палили в воздух. Хорошо, машин было немного – бензин сейчас очень дорогой, мало кто может себе позволить.

На выезде из города напоролись на пробку. Строча из автоматов, начали пробиваться… автоматных боеприпасов было вдоволь, это с пулеметными и снайперскими была проблема. В голове пробки – стоял бронетранспортер, усердные хлопцы шмонали машины. Кого-то тут же, на обочине, лениво месили ногами…

– Пан керивник! – Тарас, один из проводников его пидроздила подскочил, лихо отрапортовал: – Несем караульную и заградительную службу, проверяем всплошную, задержано четверо подозрительных! До выяснения!

Идиот… Если бы это был тот снайпер – а он подозревал, кто это был, – ты бы с дырой в башке тут лежал.

Впрочем, часто все горе – от ума, как говаривал Грибоедов. Так что Тарас – очень даже на своем месте. Ему мало надо. Вон, немцы стволов подкинули – так он теперь вместо «Калаша» – с короткой «G36» красуется, как натовский рейнджер. Хотя немцы от этой винтовки отказались, потому что при интенсивном ведении огня у нее пластиковую коробку вести начинает, и начинаются клины. Вот и спихнули сюда – возьми, Боже, что нам не гоже. И патронов к ней дешево не купишь, а запасных магазинов и вовсе хрен найдешь. А дураку – все в радость.

– А этот, – Андрий кивнул на обочину дороги, – тоже подозрительный?

– Та ни! – Тарас улыбался широко и открыто, показывая, что и скрывать ему нечего, и в голове одна извилина, и та прямая, имея вид лихой и придурковатый, точно по артикулу Петра Первого. – Це жид. Жадный, гнида…

Ох, придурки…

– Пропусти нас, – сухо сказал керивник, – неси службу, пока не сниму.

– Есть.


Проскочив по так до конца и не восстановленной дороге, они вломились в Луганск, почти четырехсоттысячный город на самой границе, последний центр относительной цивилизации от границы. Некогда почти полумиллионник, сейчас город ужался, считалось, что там почти четыреста тысяч жителей, но по факту – хорошо, если число это достигало трех сотен тысяч, и то если считать с пригородами и теми, кто жил в окрестных селах и приезжал в город работать или торговать. Крайние бои во время Единения[4] сильно потрепали город, до сих пор не все было восстановлено. Да и ловить теперь в городах было, в общем-то, нечего: города были каменными ловушками. Жаркими летом, выстуженными морозами зимой, без работающей промышленности. Центром жизни любого города был рынок. Королями – контрабандисты. Несмотря на блокаду – через границу таскали все, что нужно, в обе стороны. Туда – в основном спирт, в России очень дорогой, перегоняли подержанные машины из Европы, чтобы толкнуть на кавказских развалах. Оттуда – жратву, лекарства, кое-какую одежду и обувь. Жизнь продолжалась.

Бывшая Луганская областная клиническая больница представляла собой здоровенное, построенное по типовому советскому больничному проекту здание цвета… ну, неважно, какого цвета, тем более сейчас, когда на большей части стен были видны следы от пуль и черная копоть рвавшегося из окон огня. Она располагалась на улице «Пятидесятилетия обороны Луганска», сейчас переименованного в улицу «Семидесятилетия УПА». Когда-то больница была окружена зеленым поясом, высаженным еще при ее строительстве. Сейчас деревья вырубили на дрова, и вокруг больницы было голо и пусто, что навевало скорбь и тоску о прожитом и не произошедшем.

Украина, Украина… Кто же знал, что все так будет… И ведь даже не скажешь, в чем ты конкретно ошиблась? Разве виновата ты, что твой народ оказался не таким циничным и недоверчивым, как русские, – и с готовностью откликался на призывы всякой мрази? Пока русские строили свое будущее – ты его искала.

И не нашла…

Матерясь, из больницы вытащили каталку и врача – за шиворот. Тот осмотрел чеченца, коротко бросил – в операционную. Каталку покатили в здание…

Керивник отошел чуть в сторону, с усмешкой посмотрел в небо. Небо-то какое хорошее… синее, распахнутое, бескрайнее. Несущее опасность. Он знал, что за ним скорее всего следят… русские БПЛА, которых здесь звали «прутни»[5], постоянно отслеживают все приграничье. Раньше были только разведывательные – теперь есть и ударные, их все больше и больше. Он знал, что русские, несмотря на подписанное на самом высоком уровне Хельсинкское соглашение об урегулировании, не отступят, не забудут, не простят… русские вообще ничего не прощали и не забывали, для них то, что произошло двести лет назад, – произошло как будто вчера. Придут… обязательно придут, как всегда, не сами. Первыми пойдут беженцы с лагерей, выпестованные, обученные, вооруженные, усиленные казачьим ополчением… а за ними уже и танки, и шмели[6]. Но и они готовы теперь их встретить. Наконец-то не осталось на Украине дураков, которые верят, что русские – друзья. А народ, который един и который верит, невозможно покорить. Его можно только уничтожить…

Повинуясь неосознанному порыву, керивник показал небу вытянутый средний палец, затем достал сотовый, натыкал номер. Телефон молчал.

Трудно было ожидать иного.

Он вызвал «отправить СМС», натыкал всего одно слово на русском – «почему?». Отправил.

Он был профессионалом и понимал: за редким исключением против снайпера приема нет. Снайпер, вооруженный «СВД», имеет два-три гарантированных выстрела прежде, чем кто-то что-то начнет соображать… вот почему, кстати, «СВД» не меняли ни на что другое, даже на «Штайры» или «Тикки», которые присылал ЕС. Два-три выстрела – а дальше уже поздно, дело сделано. Снайпер обычно уходил, растворялся, как сомяра в черноте стоялой воды озерного болотца, и за редким исключением взять его не удавалось. Он не сомневался в том, кто стрелял, и не сомневался в том, что, случись им встретиться лицом к лицу, в живых не останется ни один из них. А может, и оба. Прощать им друг друга не с руки, слишком много крови меж ними.

Тогда почему он не воспользовался шансом? Зассал?

– Пан керивник…

Андрий не глядя взял промасленный кулек с пирожками, прислонился к борту машины. Автомат больно ткнулся в бедро, он раздраженно поправил его. В отличие от многих «митингувальников-протестувальников», перекрасившихся в защитников ридны неньки и взявших в руки оружие, керивник сохранил здравый смысл и абы на что не кидался. Считалось, что использовать «АК» «не державно» – и он постоянно носил укороченный «Uz58», заменив цевье на венгерское и с магазином на двадцать патронов. Простой, прочный, точный – даже, наверное, точнее «АК» – совместимый по патрону – чего еще надо. Хотя в машине он держал и «семьдесят четвертый» «АК» с подствольником – трофейный, на добрую память…

В небе перекликивались, пели птицы.

Что теперь? И вообще – какого хрена произошло? Просто теракт, напоминание о себе или что-то еще. Одно ясно: русские их в покое не оставят уже никогда. По ту сторону границы больше миллиона беженцев призывного возраста в лагерях – и это не считая казаков, нацистов, сил спецназа, которые делают свое дело. Русские будут ждать, им можно ждать. Год, пять лет. Десять, но они своего дождутся. А вот им – ждать нельзя.

Надо качнуть вместе. Украина, Кавказ, Грузия, Прибалтика, Беларусь. Разом и со всех сторон – до полной победы. Все должны понять – пока существует Россия, жизни никому не будет. Россия – это черные кресты штурмовых самолетов в прорехах затянутого дымом неба, цепкий взгляд офицера спецназа в прорези маски, зловещая непреклонность единства – русские могут быть порознь по жизни, но как только приходит пора рвать кого-то – все разом в едином строю. Россия никогда и никому не даст жить так, как он хочет. Или мы их или они нас – не мы так поставили вопрос. Видит Бог – не мы…

На сборе им запретили предпринимать какие-либо действия, пан Димитро очень доходчиво объяснил всем, что будет с каждым из них за любую провокацию. Русские только и ждут, чтобы кто-то ступил на их землю, – чтобы двинуться вперед. Но новый мир – многомерен, и везде можно найти друзей. Если они договорятся с чеченами…

Какая-то мысль металась в голове… но он не мог ухватить ее, подобно тому как человек не может ухватить скользкое тело бьющейся на берегу рыбы, выброшенной из сети. Он сосредоточился… но тут справа грохнул одиночный пистолетный выстрел – и стало совсем не до мыслей.

Три внедорожника – самых разных, от новенького «крузака» до старого китайского «Хувера» – стояли у главного входа в больницу. На одном из них на антенне красовался зеленый флаг.

Чеченцы…

Керивник сделал знак – и все свободные стрелки сгрудились вокруг него. Поддержка не помешает, чеченцы[7] понимают только силу.

– Что происходит?!

Чеченцы, разбирающиеся с охраной больницы, повернулись и увидели вооруженных людей за спиной.

– Где Валид?! – заорал один из чеченцев. – Что вы с ним сделали, с. и!

– Не ори на меня, – мирно посоветовал керивник, – а то заболеешь.

– Что? Чем? – опешил чеченец и подозрительно оглянулся. Видимо, больница как место непривычное внушала ему подсознательный страх.

– Сотрясением мозга. Валид наверху, ему операцию делают. Ты кто?

– Я его брат, – немного успокоившись, сказал чеченец, – что произошло?

– На митинге по нам снайпер ударил. У нас тоже двое убитых, и меня чуть не подстрелили.

– А… шайтан… твари… русисты. Мне пройти надо.

– Сдай оружие и проходи, – сказал керивник, – только не шуми. Больница.

Чеченец резко махнул рукой, первый сбросил с плеча ремень автомата…

Керивник, убедившись, что чеченцы подчиняются, шагнул в сторону, доставая телефон. Надо прозвонить в Киев…


– Ни… Ни… Та шо тут, думай не думай…

Наверху – глухо и резко грохнуло, это не было похоже ни на взрыв, ни на выстрел одновременно. У керивника защемило сердце… он ухватил ту мысль, которая не давала ему покоя все это время. Да только поздно было…

П…ц всему!

– Тимош, блокируй все выходы! Тормози всех! Трое со мной! Пошли!

Хлопнулась об пол ополовиненная бутылка со сладкой шипучкой, покатилась, расплескивая пену, руки подхватили автомат. Трое уже бежали за ним… штурмовой отряд есть штурмовой отряд, у них не только офицеры подготовку проходили, а все до единого. Наверное, поздно, только проверить все равно не мешает.

Пинок по двери – лифтом пользоваться смертельно опасно. Если в больничке спецназ – лифт наверняка заминирован.

– Чисто!

Трое проскочили внутрь, он прошел четвертым. Постоянно меняясь – один блокирует направление, трое проходят вперед, елочкой, как в международном европейском центре подготовки спецназа под Братиславой, они проскочили на третий этаж – там теперь были операционные.

– Дверь!

– Проверь!

Надо осторожно – с той стороны могли поставить растяжку. Или даже просто оставить «подарок» – гранату с выдернутой чекой в тонком хрустальном бокале. Пнул дверь, полотном ударило, бокал разбился… и приехали.

– Чисто!

Проскочили в коридор, разбились на штурмовой порядок – ромбом, только без пулемета[8]. Пошли вперед, вышибая все двери по очереди. Тянуло дымом, впереди что-то кричали, грохнули один за другим два выстрела. Угол.

– Чисто!

– Чисто! Контроль!

Снова поменявшись номерами – керивник оказался впереди, на самом острие, – рванули вперед. По центру коридора – дым, какое-то месиво, вынесена дверь, стекло напротив все забрызгано чем-то бурым, месиво настоящее. Даже непонятно, что произошло… похоже, взорвалась растяжка или что похуже. Керивник даже подозревал, что именно, – москали научились делать мины направленного действия из охотничьих патронов. Берешь доску и сверлишь отверстия, или отливаешь нужную форму из цемента или даже из пластика, из чего угодно. Рядком вставляешь патроны двенадцатого калибра, их достать – раз плюнуть. Иногда такие штуки – на пятьдесят патронов делают. Потом – цепь. Детонатор. При активации все взрывается одновременно и косит картечью все, что перед тобой… они не раз нарывались на такое при зачистках. Если все правильно сделано и поставлено – можно разом несколько человек вынести. Шансов выжить при подрыве почти нет, свинцовая картечь, на куски рвет…

В помещении операционной дико орали.

Керивнику одного взгляда хватило, чтобы понять, что тут происходит. Один из врачей лежал на кафельном полу операционной, вокруг головы – растекалась лужа крови. Чечен тыкал пистолетом в лицо второго и что-то орал на своем. В углу – съежившись, сидела медсестра, ее не развязали…

Спецназ, больше некому. Чечен и был целью, только приказ был – не убить, а ранить. Изначальный приказ был – взять живым, но взять было невозможно без бойни. Немае базару, спецназ никогда не останавливался перед бойней, устроили бы засаду на дороге, врезали «Шмелями», потом бы пошли на добивание – но чечена надо было брать живым, это было обязательное условие. А в засаде – он наверняка погиб бы. Тогда сделали по-другому. От какого-то стукача узнали, где они будут, и вывели на позицию опытного снайпера. Чечен был обязательной целью, но приказ был только ранить, остальные – на усмотрение снайпера. Точно так же – они просчитали, в какую больницу они рванут – в Луганскую. И здесь – сделали засаду. В Луганске тех, у кого на той стороне родные в лагерях, – половина. Обратились, попросили помочь. Когда чечена ввезли в операционную – через другую дверь зашел спецназ. Тихо и мирно – повязали врачей, взяли чечена и ушли через другой выход, оставив на двери алаверды – самодельную мину направленного действия. Скорее всего, они уже ушли – времени им было более чем достаточно. Врачи в белых халатах, со «стечкиными» в чемоданчиках, скорее всего группа прикрытия и пара снайперов на периметре… так вот почему ему казалось, что за ним следят. Машина «Скорой». Они уже ушли, сто пудов. Ловить больше нечего. Сделали, что хотели, и ушли.

Р-р-р-р…. Зубами бы рвал…

– Витя, Тарас – дверь! – отдал приказ керивник. – Посмотрите, что там! Идите до низу!

С…а. Как он не подумал, что в операционных всегда не одна дверь.

– Есть! – Двое хлопцев рванулись вниз, хлопнув дверью.

Чечен в ярости щелкнул пистолетом.

– Э! – Керивник ловким движением отбил ствол от головы врача и тут же приставил к голове чеченского подонка свой чешский двадцатизарядный «CZ». – Ты чо тут творишь?

Мутная злоба поднималась изнутри… на опоганенную навсегда свою землю, на свою глупость… русские, как всегда – обвели вокруг пальца, сделали, что хотели, – и ушли… на этого гортанного бородатого ублюдка, который считает себя тут хозяином. Во что же ты превратилась, Украина…

Чеченец что-то орал и брызгал ему в лицо слюной – Андрий вдруг почувствовал, как от него воняет… нечищеные, гнилые зубы, пот, вонючая борода. Звуки, которые он издавал, прорывались местами, как будто радио с помехами, их сложно было соединить в нечто понятное. Проскользнуло знакомое: я твой мама е… – и керивник дожал спуск.

Оглушительно грохнуло, что-то горячее и мерзкое брызнуло в лицо, чеченец кулем повалился под ноги, рядом с расстрелянным им врачом, а керивник, забрызганный кровью, навел пистолет на чеченов, вскинувших свои автоматы.

– Убивать врачей, – раздельно сказал керивник, звуки вернулись, и он слышал и себя, и что происходит, – харам.

С коридора с гулким топотом в операционную ворвались еще бандеровцы.


Вернувшиеся со второго выхода хлопцы подтвердили то, что и следовало ожидать. Второй выход вел к грузовому лифту, на котором можно было спуститься прямо в подвал. От подвала выезд вел прямо на трассу дорогой, которую плохо было видно от центрального входа больницы. Схваченные и допрошенные по горячему врачи и медсестры вспомнили, что видели несколько незнакомых мужиков и две отъезжающие машины, одна из которых была каретой «Скорой», а другая – то ли пикапом, то ли внедорожником – говорили по-разному. На выезде их, конечно, никто не проверил и не остановил…

Бойни между украинцами и чеченцами удалось избежать только за счет подавляющего превосходства первых – хотя чечены, занятые контрабандой и приграничной торговлей, начали собираться, и ничего хорошего это не сулило.

О случившемся доложили в Харьков – и через час с небольшим в небе загрохотал винтами вертолет. Это был «Блекхок», польского производства, совсем новый, один из нескольких, тайно поставленный на Украину в обход санкций. Их было передано всего несколько, гораздо больше передали «Хью UH-1» из наличия Национальной гвардии США. Но «Блекхок», обтекаемая, стремительная птица – полагался только очень влиятельным людям.

Прибыл Дорош. Генерал – русские все звания «УНА-УНСО» писали в кавычках – «генерал», главный референт референтуры ОВД[9] в Харькове, едва ли не более влиятельный человек, чем Митько, проводник харьковского Терена[10]. С ним прибыли несколько спецов, обмундированных по стандартам НАТО и с НАТОвским же оружием, они рассыпались по периметру вертолета, внушая страх своими шлемами с прозрачными стеклами – последний писк, больше ста штук зелеными стоит.

Брыш стоял у «Крузера», жадно глотал пиво. На лице ссохлись, застыли, стянули кожу кровавые брызги, но он не торопился их отмывать. Автомат лежал рядом, на капоте, со снятым предохранителем.

Дорош подошел от вертолета – они были лично знакомы, немало натерпелись вместе. Трое охранников, что были с ним, профессионально прикрыли, Дорош забрал из пальцев керивника недопитую банку, одним глотком допил ее и бросил под ноги. Банка жалобно хрустнула под каблуком…

– Щас мангруппа подойдет – сказал он обыденным голосом, – четыре БТРа. Давай, докладай, шо тут робытся.

Керивник, уже осоловевший, расплескавший свою злобу, несколько нескладно доложился, не забыв, впрочем, упомянуть все основные моменты произошедшего сегодня. Говорили они на русском с вкраплениями украинских слов – чисто по-украински говорили только на политических мероприятиях и «сходах». Несмотря на тридцать лет незалежности украинский был бедным языком, многие слова на нем приходилось подбирать, в то время как на русском говорилось свободно, без запинки и напряга, слова сами подбирались.

– Це хреново… – подытожил Дорош, – сейчас с чичами совсем не в жилу ссориться. Добро, у них тоже старшие есть, с ними надо говорить, не с этими имбецилами. Говоришь, они врача кончили…

– Да.

– Це хреново.

Все понимали, что чечены перешли грань, – врачи были неприкосновенны. Русские тоже их не трогали.

– Что сделано, то сделано.

Дорош достал из кармана понтовый по нынешним временам «Парламент», бросил одну в рот. Керивник качком головы отказался.

– Снайпер, как думаешь, кто?

– А сам как считаешь?

Оба они понимали без слов – кто мог быть снайпером.

– Он наглеет.

– Ему шо. Тут, считай, каждый второй на нас озлился, злобу затаил. Здесь он как дома.

– Он и есть дома.

– Да…

– Нам надо продержаться двадцать лет, – референт повторил слова Львовского сбора, – пока не народится поколение, для которого Краина не мачеха, а мамка родная. Потом нам ничего не будет страшно.

Да… Вот только с той стороны границы, в лагерях и на съемных квартирах тоже рождается поколение. Для которого Ненька не мать, не мачеха – а смертельный враг. Которого надо любой ценой уничтожить. На той стороне назвать человека бандеровцем – все равно что плюнуть в лицо.

– Да.

Референт смял недокуренную сигарету в пальцах.

– Тебя ни в чем не обвинят. Работай.

В ворота больницы с ревом заруливали бронетранспортеры.

– Как работать? С этими?

– Я сказал, с этими разберемся, – жестко повторил референт, – у них хозяева есть. Надо будет, они к тебе на коленях приползут, понял?

Бойцы мангруппы рассредоточивались у подъезда больницы, со входа – пошли смурные чеченцы, своих убитых они закатали в ковры и несли с собой – по мусульманским традициям надо похоронить до заката. Один из них, увидев керивника, стоящего у машины, поймал его взгляд, провел пальцем по горлу. Керивник схватил автомат, но Дорош перехватил его руку, не дал…

– Но-но. Соображай…


Берзаеву было страшно. О, Аллах, как ему было страшно…

Ему не было так страшно, когда он сопливым еще пацаном попал под атаку русских, тогда он впервые увидел танки и понял, что танк из автомата не подбить. Ему не было так страшно, как тогда в Первомайском, когда по селу начал бить «Град» и они все поняли – русским плевать на заложников, они не допустят повторения того, что произошло в Буденновске, и им плевать, что за это придется отдать, даже если все заложники погибнут, даже если все село придется сровнять с землей «Градом». Ему не было так страшно, когда они пошли на прорыв позиций русского спецназа, – выскочить тогда удалось очень немногим. Ему не было так страшно, когда он повстречался в Вене с одним своим односельчанином, тоже беженцем, а наутро узнал, что его расстреляли неизвестные в подъезде… никто не сомневался, откуда пришли киллеры и что всем этим они хотели сказать всей чеченской общине, обитающей в Европе. Ему не было так страшно в Николаеве, когда вместо ополченцев на позиции оказались русские морские пехотинцы.

Но сейчас – ему было страшно.

Обдолбанный обезболивающим и анестезией, он не сразу понял, что произошло. Пришел в себя, только когда они ехали в какой-то микрашке с высоким потолком. Он попытался вспомнить, что произошло, но мысли были какими-то путаными.

Потом он увидел над собой рожу русского и тем самым, выработанным тремястами лет борьбы, чутьем понял, что перед ним – русский.

– М-м-м…

Голос доносился, как из соседней комнаты.

– Пришел в себя, с…а.

– Не трогай его.

– Да, есть. А правда, что он с Радуевым был, тащ капитан?

– Хрен его знает. Может, и был. Он в Европе много пасся. Старый волчара…

– Мить, дорогу кто сечь будет – Пушкин?

– Ага, понял…

– Да не «ага», а «так точно». Военный.

И чеченец почувствовал то, что он не чувствовал уже давно – страх.

Потом они тряслись по какой-то дороге, и тряска вызывала сильную боль, а потом заехали под какую-то здоровенную крышу, его вытащили и поставили носилки рядом с огромным и грязным колесом полноприводного грузовика.

Послышались шаги.

– Здравия желаю… – Голос был совсем не командный, не военный, скорее глумливый. – Это шо за фрукт тут?

– Чечен, с..а.

– О. А шо он тут забыл?

– Это ты в Киеве поспрошай, – другой голос, явно одного из русских

– Боб, завали. Резко.

– Есть… – недовольный голос.

– Значит, так, конвой пойдет под белорусами, с их команданте уговор есть. Веди себя, как обычно, – нагло, уверенно, ничего не бойся. На всякий случай – на КП во время прохождения конвоя будут шведские инспекторы, если что – поднимай шум, ори во всю глотку. С нашей стороны будет два лишних бэтээра, из охраны ооновцев, в них вованский спецназ[11]. Они тоже в курсе, если что – подсобят, чем могут.

– Ой, мне аж страшно.

– Не ссы, Капустин. Как пройдете границу, иди до самого Ростова, там к кому обратиться – знаешь. Так. Дима, мля, чо встали? Особое приглашение нужно? Носилки схватили – и в машину. Резко.

– Тащ командир. Надо ему промедола ширнуть.

– Обойдется. Ширни его ксилазином, и пусть едет.

– Загнется.

– Ничего. Крепкий, гад.

Ксилазин в отличие от промедола не обезболивал, а только обездвиживал.

Чеченцу сделали укол. Потом носилки подняли и засунули в машину…


Кубинец уходил другим путем.

Конечно же, он не рванул к границе, ищи дурака. Наоборот, он рванул в глубь Украины. Вряд ли кто-то мог об этом подумать – и он спокойно ушел из города, даже захватив с собой винтовку.

У одного из бывших колхозов, ныне заброшенного, он загнал машину в сарай и спрятался. Винтовка была с ним, он взял ее с собой, хоть и не должен был. Никто не упрекнет его за это – кто жив, тот и прав. Теперь, винтовка позволит ему отстреляться и уйти, даже если он приволок за собой хвост.

Навигатором – он взял координаты местности по GPS и сделал несколько снимков встроенной в телефон камерой. Все это он сбросил в сеть по гражданскому протоколу. После чего он оборудовал позицию на чердаке заброшенного дома, притащил остатки слежавшегося старого серого сена и залег с винтовкой, контролируя дорогу.

Время еще было.

Думать не хотелось ни о чем. Совсем ни о чем. Но мысли лезли в душу как крысы, прогрызающие себе путь в зерновом ларе.

Они никогда не думали, что будет именно так. До последнего надеялись, что кто-то там, на той стороне – одумается и скажет: люди, что мы творим?! Мы же все украинцы! Какая разница – какой язык, какая вера? Что мешает нам жить вместе?

Оказалось, что кое для кого язык оказался важнее.

Смешно, но он поддерживал майданы. И первый, и второй. Многим тогда казалось, что зло – во власти, в ее своекорыстных и злонамеренных действиях, и стоит только сменить власть, как все будет нормально. Как же они верили тогда! Только оказавшись в лагере беженцев под Ростовом, он с ужасом понял, что зло было не во власти. Зло было в них самих. И значит, все, что с ними произошло, они заслужили…

И то, что с ним, лично с ним рано или поздно произойдет, он тоже заслужил.

Село было пустым, тихим, ветерок колыхал большие, уже отросшие лопухи. На дорогу выскочила кошка, одичавшая, она понюхала воздух и юркнула назад…

От нечего делать он стал вспоминать своих друзей. Первым на память пришел Сашка Стешко. Программист, владелец небольшой фирмы, работающей на Европу, – он тоже думал, что будет все нормально. Ушел он в Луганске, ушел, как мужик, – с гранатометом в руках.

Они никогда не говорили «погиб». Только – ушел.

Во имя всего святого, что надо сделать для того, чтобы мирный мужик взял в руки граник и встал на пути танка?

Теперь они, конечно, были умнее. Граники сменили мины и фугасы, автоматы и ружья – снайперские винтовки. Пацаны в лагерях – закончат дело. Как сказал Дед – лучше совсем не жить, чем жить под фашистами.

Смеркалось…


Ночью над деревней едва слышно загудели моторы. Два – а может быть, и больше – мотодельтаплана, засечь и перехватить которые не могли даже новейшие, висящие на дирижаблях радары, – закружили над деревней, ища посадки. Он вышел в поле, когда-то плодородное, а ныне заросшее травой, включил фонарик, закрутил им над головой, потом положил, обозначая направление посадки, и отбежал в сторону.

Мотодельтаплан, рабочая партизанская лошадка, пошел на снижение, запрыгал по невидимым в траве кочкам. Второй, бурча мотором, кружил в ночном небе, скорее всего – там стрелок. Нельзя недооценивать эту штуку – стрелок, с разворотистым, легким, скорострельным автоматом или ручным пулеметом, наделает дел. Они так на волков охотились, чтобы отработать навыки. Еще в Казахстан ездили, тоже стреляли в степи волков и браконьерили сайгу…

Стрелок неуклюже побежал за дельтапланом, на подходе его осветил тусклый свет фонарика, поставленный на минимальную яркость.

– Кто?

– Кубинец.

– К кому?

– Мудрому викингу поклон.

«Водитель кобылы» опустил автомат. Он был экипирован по последнему слову – ночной монокуляр и лазерный прицел на автомате с видимым и невидимым лучами – для стрельбы с воздуха просто отличная штука. Впрочем, военные летчики молодой Новороссии считались элитой, снабжение было – соответствующее.

Они руками переставили мотодельтаплан, повернув в обратную сторону, – на взлет. Летчик, занимая место, поинтересовался:

– Вес сколько?

– Около сотки.

– Давай назад, пристегнешься – хлопни. Винтарь выбрось.

– Сам-то понял, чо сказал?

Кубинец знал, что максимальная нагрузка мотодельтаплана – сто двадцать. Хотя ни один «водитель кобылы» на максимуме взлететь не согласится, будет мозги морозить.

– Давай, пошел. Не тормози.

Мотодельтаплан неспешно пошел разгоняться по полю, прыгая намного меньше – потом грузно, как раскормленный гусь, оторвался от земли и начал неторопливо набирать невеликую свою высоту – над Ненькой выше сотки не ходили. Под пятой точкой проскочила дорога, по которой он приехал в село, одиноким жуком по ней ползла фура, высвечивая себе путь дальним светом. В воздухе – световым мечом джедая метнулся луч – стрелок второго дельтаплана лазером указал направление, и «водитель кобылы» согласно мигнул фонариком. Кубинец подумал – не стоит ли в качестве алаверды расстрелять наблюдательный аэростат над границей, там на нем оборудования на пол-ляма – но по здравом размышлении решил этого не делать.

Смелых и старых партизан не бывает. Бывают или смелые, или старые. И со спецназом, кстати, та же самая ерунда.

В общем – домой…

В этот момент – что-то просверкнуло перед глазами, и Кубинец почувствовал, как аппарат разваливается на части…


Информация к размышлению
Документ подлинный
/перевод автора книги/

>> Как коренной украинец могу уверенно заявить, что украинизация Крыма, Донбасса, Харькова, Одессы, Николаева, Херсона, Кривого Рога, Днепропетровска, Запорожья, Кременчуга и иных русскоязычных мест возможна лишь при помощи тоталитарной военной диктатуры, репрессивными методами. Только если защитникам двуязычия выбивать зубы прикладами автоматов, если за такие действия: http://slovoor.info/SO41/St41Nah.htm будут расстреливать украинофобов на месте, без суда и следствия.

На востоке доминирует советско-российское космополитичное население неизвестного этнического происхождения. В Харькове, Одессе, Николаеве, иных местах процесс ассимиляции через межнациональные, российско-украинские браки насчитывает как минимум 150 лет. Поэтому определять здесь, кто москаль, а кто украинец – это все равно, что приготовить омлет, а потом пытаться отделить от него желток. Здесь уже сформировался новый народ – русскоязычные креолы без национальной самоидентификации, дети советского народа. Украинская православная церковь Московского патриархата имеет наибольшую конфессию на востоке Украины. А численность сторонников Партии совковых регионов и Компартии Украины на Востоке все равно в десятки раз больше сторонников «Свободы» и нацдемов, вместе взятых. Чтобы сотворить действительно Украинскую Украину в городах Востока и Юга, одной лишь люстрации будет мало, необходимо отменить парламентаризм, запретить все политические партии, национализировать всю промышленность, все СМИ, запретить ввоз на Украину любой литературы на русском, запретить издавать любые книги на русском языке, даже буквари, полностью заменить руководящий состав госслужбы, образования, военнослужащих, физически ликвидировать всю пророссийскую интеллигенцию и всех украинофобов (списки на ликвидацию может составлять любой член ПО Свобода), убить всех членов антиукраинских партий и организаций, не только пророссийских, но и прорумынских, проугорских, протатарских. Это негуманно и не по-христиански, но очень эффективно. Сталин сам такими методами создал красную империю и жесткую вертикаль власти всего за двенадцать лет. Целесообразно устроить что-то вроде китайской культурной революции, применить по отношению к русскоязычным методы Пол Пота, отправить их на поля работать под принуждением. Или организовать в русскоязычных регионах новый голодомор, чтобы уменьшить численность населения. Только перед этим вывезти всех украинцев из этих регионов, окружить местность войсками и организовать блокаду, лучше зимой. Отключить газ, свет, воду, перекрыть канализацию, отключить сотовую связь. Кто еще надеется на постепенную, эволюцонную украинизацию, пусть посмотрит последние избиения депутатов в Верховной раде и так же избиение свободовцев в Одессе. Но возникает вопрос нехватки украиноязычных человеческих ресурсов, ведь для этого 3/4 Галичины и Волыни предстоит на восток переселить. Потому что русскоязычных креолов очень много. Андрухович прав. Он еще слишком лояльно относился к Донбассу и недооценил донбасских имбицилов. Уже в гуцульских ресторанах в Карпатах гуцульские музыканты поют «Мурку» под цымбалу на заказ для донецких дегенератов. Гуцулы скоро научатся играть и петь «Владимирский централ». Как бы не пришлось не Донецк с Крымом отделять, а самой Западной Украине отделяться, чтобы украинскую нацию в своей державе сберечь от исчезновения.

http://www.forum.vosvoboda.info/posting.php?mode=quote&p=179762


Секретно

Куба Вячеслав Владимирович, 1976 г. р., уроженец г. Северодонецка.

Кацапский террорист, особо опасен. Известные клички: Куба, Кубинец, Рубен, Кубик, Комод. В период 1994–1995 годов проходил службу в составе Первой аэромобильной дивизии ВС Украины, ВУС – разведчик – снайпер. Уволен в запас в звании «сержант». 1995–2001 годы – водитель грузовика, с 2001 по 2014 год – ФОП[12]. С 2014 года – в составе террористической организации «Русский выбор»…


Россия, Астрахань
Russian War of terror
01 июня 2020 года

Мне есть чем платить, но я не хочу
Победы любой ценой.
Я никому не хочу ставить ногу на грудь.
Я хотел бы остаться с тобой,
Просто остаться с тобой,
Но высокая в небе звезда зовет меня в путь.
Группа крови на рукаве,
Мой порядковый номер на рукаве,
Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне:
Не остаться в этой траве,
Не остаться в этой траве.
Пожелай мне удачи, пожелай мне удачи!

Немудреная музыка, простые слова – но цепляет. Затягивает, можно сказать. Позволяет немного отвлечься и не думать.

В общем, здравствуйте.

Поскольку вы наверняка читали мое обращение, поставленное в самом начале рукописи, повторяться с представлением не буду, смысла нет. Получилось, конечно, несколько напыщенно, но в то же время духоподъемно, в общем, как надо. Думаю, Шурка из контрпропаганды одобрила бы, хотя она еще та язва. Вполне может быть, что и надругалась бы цинично над моими души прекрасными порывами.

Опять перехожу на патетику. Ладно…

В общем, имя мое вы уже знаете, расскажу теперь, чем занимаюсь. Занимаюсь я тем же самым, чем занимался большую часть жизни, только теперь на частных началах. После этого гребаного Хельсинкского раунда (кстати, кто-то знает, что словом «раунд» по-английски обозначается патрон?) – открыто работать стало невозможно, беженцев просто сдали под сильнейшим нажимом. Но хорошие герои всегда идут в обход – на следующий день после подписания Россией этих договоренностей я, как и двести моих коллег, подали рапорта, уволились со службы и организовали ЧОП. Называли его «Риск групп», но среди беженцев мы больше известны как «Группа крови». Просто среди нас оказалось слишком много тех, кто не забыл Виктора Цоя. Едва ли не самым большим поклонником творчества певца оказался я, у меня даже старая кассета была, с альбомом «Группа крови», первая, которую я купил, – оригинал, восемьдесят девятый год. Помните, кстати, что такое кассеты? Э… господа, как же давно это было-то. Благословенный белый прямоугольник в коробочке с разноцветной этикеткой, две дырки, коричневая лента, можно переставлять другой стороной и слушать. Их продавали на рынке в моем городе, с картонных коробок со срезанным верхом – за новую кассету мы, тогдашние пацаны, душу готовы были прозаложить, вместе копили, откладывали с тех копеек, что давали нам на обед, бежали на базар, покупали. У меня был двухкассетник, «Иж-306», можно было самим переписать музыку с одной кассеты на другую, чем мы и занимались. Потом слушали. Не было тогда ни Интернета, ни дисков, новые фильмы бегали смотреть в видеосалон. Там билет – пятерка, а родаки сто тридцать зарабатывают. Еще помню, первый игровой салон открылся, в холле библиотеки, там игра была – кунг-фу, что ли. Один играет, два десятка смотрят.

Давно все это было. Давно.

Возвращаемся к нашим баранам, короче.

Поход на Крым обернулся для Украины полным обломом, но в то же время – стал прологом к новым, куда более зловещим событиям. В Таллине подписали урегулирование, Украина отказалось от Крыма, но сохраняла за собой юго-восток, при условиях пересмотра конституции, широкой автономии регионов и прочего евротолерантного бреда. Бреда – потому что любому вменяемому человеку было понятно: мы нажили себе врага. Русские – по обе стороны границы – нажили себе врага. Который рано или поздно – захочет все переиграть назад. Русские флаги и яйца в лицо приехавшим агитировать «свидомым» – не забудут.

Так оно и вышло. Допущенный просчет – отказ от требований отделения всего русскоязычного пространства Украины – обошелся в конечном итоге дорого всем. Для тех, кто заказал этот кровавый спектакль, это была передышка для того, чтобы укрепиться, тихо разобраться, с кем надо, подготовить из стада боевиков, озверелых, но неумелых – опытных диверсантов-подрывников. Наконец, подождать, пока вызреет настоящая ненависть. И тогда – вперед. Как в Хорватии в девяносто четвертом – операция «Буря», ликвидация всех сербских анклавов. Простой и надежный способ обеспечить «нацильну единисть» – путем физического уничтожения или изгнания тех, кто в эту «единисть» не вписывается.

Гром грянул через три года. Началось с массовой драки в Донецке, окончившейся серьезной, с погибшими перестрелкой, – и закончилось кровопролитными боями, бомбежками, этническими чистками и беженцами под Ростовом. Для «похида за единистью» собрали всю шваль, какую только можно было собрать. В авангарде – бандеровско-галичанская кодла, прибалтийская кодла – земсарадзе, кайселитовцы[13], албанские учекисты, грузинские кмаровцы, чеченцы из разбросанных по всей Европе и Востоку общин, крымско-татарские боевики, сирийские экстремисты – в общем, весь сброд, какой только можно недорого набрать, навербовать и бросить на бойню. За ними шли уже козыри – в основном прибалтийские и грузинские спецназовцы, прошедшие Афганистан, румынский спецназ, польский спецназ и волки из волков – польский «Гром» и полк спецназа ЕС «Веймар», набранный из состава солдат, прошедших Афганистан в составе польской оперативной группы «Ожел Бялый». Еще хорватов забыл – те непонятно откуда и приехали, скорее всего, потому, что на нашей стороне много сербов было. Вот такая вот дружба народов. Сопровождалось все это массированным давлением на нас, на Китай – в отличие от крымского кризиса – НАТО заранее отмобилизовалось и было готово ко всему. Закончилось все подписанием Хельсинкского перемирия, на которое обе стороны, понятное дело, тут же наплевали и забыли. Бандеровцы рьяно принялись за подготовку к «освобождению Крыма и земель московской империи, населенных украинцами», мы начали готовиться к ответке. Строго говоря, я не думаю, что бандеровцы собрались и в самом деле кого-то освобождать. Просто они понимают, что по-хорошему все это не прокатит и, пока на нашей стороне есть лагеря беженцев – жить им не дадут. НАТО, кстати, тоже красиво вильнуло хвостом – несмотря на обещания, Украина не принята в НАТО до сих пор, а в ЕС до сих пор идут дебаты, как воспринимать документальные свидетельства зверств, которые во множестве имели место во время «похида за единистью». Как неизбежные издержки на пути к демократии – или все-таки как зверства. Ну и… очко, конечно, играет. Хоть и играют они в свои геополитические игры, но чувствуют, что заигрываются, и сильно. Понимают, что после всего произошедшего по-хорошему уже не разойтись, и скорее всего – и сами они при следующей раздаче выхватят. Понимают, что Россия не Аргентина и с потерей Фолклендов не смирится. Европа – малость охренела от того, что создала на окраине своей территории вторую Палестину и, примерно посчитав возможные потери, начала тормозить, да было поздно. На территории России – больше миллиона мужчин – беженцев призывного возраста, со всем, с чем смогли выйти, от автоматов до танков, и мириться с происходящим они не намерены – а раз в несколько лет делать зачистки, как Израиль в секторе Газа, – не выйдет. Бандеровцы прут вперед, они понимают, что, пока есть Россия – житья им не будет, даже если им каким-то чудом удастся захватить, к примеру, Кубань – мы просто отступим и продолжим делать то, что делали, единственный их шанс – полный развал России. А Европа – изо всех сил давит на тормоз и подмигивает обеими глазами, накрашенными, как у сильно постаревшей шлюхи, – мол, готовы к переговорам. Только говорить никто не торопится. Россия, как и все, делает вид, что выполняет Хельсинкские соглашения, на Украине то и дело что-то взрывается и кого-то убивают, а недавно – первая заминированная машина взорвалась и в Варшаве. Алаверды, однако. А вы думали, паны, что неизвестные самолеты будут участвовать в налетах и ничего не будет, что ли? Ага, щаз-з-з-з…

Если вернуться из политических высей на нашу грешную землю, то применительно к моей сегодняшней работе дело обстоит так. Вчера на территории Украины захватили и вывезли в Россию высокопоставленного нохчу. Здесь его приняли с распростертыми объятиями и поставили перед простым выбором. Или он колется, или мы отдаем его беженцам. А беженцы к чехам относятся с понятной ненавистью – чеченцы в ту войну показали себя полными отморозками и беспредельщиками. Нохча лопнул почти сразу – видимо, размяк в его-то возрасте – полтинник громыхнул. И рассказал много интересного.

Как мы и подозревали – заявы пана Димы о том, что «УНА-УНСО» создаст «христианский Талибан», стали прологом к действию, причем христианский Талибан создавался в прямом и тесном контакте с Талибаном настоящим. Поставленная задача – развернуть террор на территории России, и не только против беженцев, но и против самой России, в основном против военных и чиновников. Стратегическая задача – дестабилизировать обстановку в стране. В общем-то, ничего необычного, читайте документы «УНА-УНСО», там еще в тридцатые годы было написано, что боевики должны террористическими атаками провоцировать оккупантов на ответные действия с тем, чтобы вызвать озлобление народа, внушить ему отчуждение от властей и не дать возможность спокойно ассимилироваться. Тактическая задача – наладить сотрудничество с кавказскими недобитками, с тем чтобы согласовать совместные действия. По словам нохчи, уже имели место прецеденты заездов «хлопцив» в лагеря, где преподавали теорию и практику отмороженные ваххабиты, прошедшие и Афган, и Сирию. Причем тот факт, что одни из них христиане, а другие мусульмане, никого не смущал, разве что нельзя было кушать сало на виду у всех. Сейчас речь шла уже о согласовании на тактическом уровне совместных действий. Для чего здесь, в Астрахани, должна была состояться встреча представителей «УНА-УНСО» и ваххабитского подполья. Причем, что самое плохое, русского ваххабитского подполья. До сих пор мы не отслеживали результативных контактов «УНА-УНСО» с русскими мусульманами, вставшими на путь джихада. В конце концов, у свидомых существовало понятное предубеждение против русских – любых русских. Теперь оно, видимо, преодолено. Не без труда, но преодолено. Сегодня, видимо, должен состояться первый рабочий контакт и достигнута договоренность о совместных действиях. Далее – бандеровцы получат доступ к активной террористической сети на территории России, а русские, татарские, башкирские и прочие ваххабиты – доступ к источникам оружия, взрывчатки, инструкторам, возможность создавать лагеря подготовки на неконтролируемой нами территории. Это что-то вроде обратки бандеровцев в нашу сторону, получается – мы закрываем глаза на лагеря их врагов, а они, соответственно, наших. После чего начнется новый виток противостояния.

Предотвратить это можно только одним способом – разгромить первую же встречу, потом пустить слух о предательстве. Те, кто находится на нелегальном положении, обычно верят подобного рода слухам, и сотрудничество остановится. Возможно, на время, возможно, навсегда. Нам хотелось бы второго, но устроит и первое. Как говорится – решай проблемы по мере их поступления…

Или, как говорил Иван Сусанин полякам, идите вперед, не сношайте мозги.

Итак, мы сейчас в Астрахани. Городе семечек, арбузов и свежей браконьерской осетрины в сезон. Как говорит нам Википедия – это город в России, административный центр Астраханской области. Старейший экономический и культурный центр Нижнего Поволжья и Прикаспия. Часто называется южным форпостом России и каспийской столицей. А как говорит мне мое собственное чутье, это южные ворота России. Распахнутые настежь, не отремонтированные и хлябающие под порывами ветра.

Да и название его – Астрахань – не единственное. Есть люди, которые называют его «Хаджи-Тархан», мусульманский город. Кто эти люди, думаю, догадаться несложно.

Я сейчас сижу в машине на улице Маркина – точнее, на небольшой площади, которая на эту улицу выходит. Справа – пятиэтажки, за спиной какой-то магазинчик, милая деревенская неухоженность – окраина. Дальше – улица уходит в частную застройку, в которой сам черт ногу сломит и в которой разномастные коттеджи за высокими заборами относительно мирно соседствуют со старыми, лет семьдесят назад построенными кирпичными двухэтажками, которые тогда считались приличным жильем. Теперь это настоящие клоповники, и, что самое опасное, часть из них заброшена. В одной из них – не заброшенной, но официально расселенной – и должна состояться интересующая нас встреча.

Я стою так, чтобы не было особо видно и в то же время чтобы при необходимости быстро выехать на улицу. Прямая видимость мне ни к чему. Улицу просматривает беспилотник – не армейский, а наш, переделанный из гражданского, операторского. При сегодняшнем солнце и синем, без единого облачка небе – надо внимательно, до рези в глазах всматриваться, чтобы увидеть его. Обычный квадрокоптер, замаскированный под птицу. Видеосигнал идет на автомобильный телевизор, немного перепаянный умельцами из лагерей. Дешево и сердито.

Собственно, в самой операции захвата я участвовать не должен. По-хорошему – я должен был сидеть сейчас в Ростове и опрашивать Кубинца, вернувшегося с ходки оттуда, – обязательная процедура, тем более что я его куратор. Но вместо этого меня дернули сюда, на всякий случай. Просто из тех, кто работает, немногие имеют опыт работы с русским ваххабитским подпольем. У меня он был – я в Поволжье работал до того, как все здесь началось.

Кошу я под бандита. Машина тоже откровенно бандитская – «гелик». То есть «гелендваген», «Мерседес G-класс». Хотите совет? Есть бабки – берите. Нет бабок – тоже берите, подержанную. Уникальная машина! Мне она чуть больше лимона обошлась, еще немного потратил на перекраску – и получил тачку, которая смотрится на все пять. Простая, неубиваемая, особенно если до середины нулевых год выпуска, при этом – рама, механические блокировки, простой кузов, который не проблема в любой мастерской заварить – восстановить. И что самое главное – машина выпуска восьмидесятых отличается от машины, выпущенной пару лет назад, небольшими деталями. Пока все гнались за дизайном – «Мерседес» работал над качеством. Так что мой вам совет, не берите всяких «крузеров», «рейнджей», «широких» – берите «гелик», не прогадаете.

Машина самопально бронирована в мастерской, оснащена приваренными к раме тяжелыми бамперами-отбойниками и набита оружием. По-другому здесь нельзя. Несмотря на то что в России запрещено автоматическое оружие – здесь оно, считай, у всех. Военная зона. Лично у меня в машине всегда лежит «калашников» и «МР5». Последний я купил на приграничном рынке. По словам продавца, его сняли с тушки польского громовца, но я в это не верю. Если верить всему, что тут говорят, получается, что личный состав относительно небольшого «Грома» за время войны поменялся несколько раз. Напрягает год выпуска – восемьдесят первый. Скорее всего, все-таки с кого-то из прибалтов, туда в свое время НАТО свои мобзапасы скидывало. Автомат был хоть и старый, но качественный, одно слово – немцы делали. Я поставил на него израильское цевье с рукояткой, зенитовский блок лазер-фонарь и крон с прицелом. Скорее всего, именно им я и буду работать, если припрет. Городская застройка, из автомата опасно шмалять. Пистолет, пулемет – самое то.

Но «калашников» у меня тоже есть. Обычный сто четвертый, который я дополнил по своему разумению. Жаль, что сейчас «ЭОТЕК» по разумной цене не купить, санкции, но у меня остались с давних еще времен – им ничего не делается, надежные, как камень. Ну и остальное… по мелочам.

Машина эта моя, личная, и бить я ее не хочу. Проблема в том, что служебные – слишком все одинаковые. И мало кто подумает о том, что в «гелике» может быть кто-то, кроме бандитов.

Поскольку перехватчики[14] всегда работают парами – в машине я не один. Так-то я один работаю – жизнь приучила не доверять людям, но «на войну» в одиночку ходить нельзя. Почему? А вы попробуйте вести машину и стрелять одновременно… это только в кино хорошо получается. Поэтому сзади у меня сидит Децл. Это кличка такая. Паренек из лагерей, он в семнадцать лет уже воевал с бандеровцами. Великолепный стрелок – вот и пусть сидит сзади, за руль я его все равно не пущу. Он один из тех немногих людей, которым я отчасти доверяю, это напарник Кубинца. Куба пошел на дело один, потому что так было нужно. А я взял на дело Децла, потому что был нужен напарник. Вот такой расклад…

Теперь – в чем суть операции. Исходя из той инфы, которая у нас была, и той, которую мы получили от того чеченского урода, – мы просекли, что в Астрахани будет встреча между представителями украинских нацистов и местным ваххабитским подпольем. Где – чех этого не знал, но наработки у нас были. Мы контролировали больше тридцати «точек», в отношении которых у нас был интерес. Точки, в которых жили родственники, жены известных нам джихадистов, точки, в отношении которых была получена информация, что это явка боевиков. Точки эти контролировались техническими средствами двадцать четыре часа в сутки. Как? Ну… способы разные бывают, некоторые с беспилотников, благо они сейчас дешевые, некоторые – со скрытых камер наружного наблюдения, расположенных… друг, а может, тебе и ключ от квартиры дать, где деньги лежат? Неважно, где расположенных, в общем. Веб-камера – хорошая вещь, дешевая, маленькая, установить, запитать, подключить к сети – да нет проблем. Получив информацию, мы сели на камеры и начали отслеживать активность. И один из адресов «дал флажок» – то есть проявилась подозрительная активность. Именно его мы и намерены брать.

В адресе этом живет вдова установленного боевика, ликвидированного при попытке устроить теракт в Саратове. Марина Калачева, но предпочитает, чтобы ее звали Марьям. Она местная, из Астрахани, из небогатой семьи – отца застрелили во время разборки браконьеров. Где-то познакомилась с парнями, парни оказались ваххабитами. С одним из них – у нее был никях, то есть «мусульманский брак», от никяха этого родился ребенок. Вообще, если поговорить с мусульманскими правоведами, с авторитетными людьми – выясняется, что понятием «никях» ваххабиты прикрывают самый банальный блуд: никях невозможен без родителей невесты и не предполагает, что после никяха невеста должна ложиться в постель. Но ваххабитам на это плевать: средний срок жизни русского ваххабита, принявшего радикальный ислам и вставшего на джихад, – полтора года, и за эти полтора года они берут от жизни все, что могут. Жених забрал Марину к себе на родину, в Саратов, где через несколько месяцев был уничтожен при штурме конспиративной квартиры. Против Марины ничего не было, ее вызвали в прокуратуру, вынесли предупреждение. А что еще можно сделать, если вся ячейка уже в райских садах Фирдауса, свидетелей нет, баба клянется, что ничего про делишки своего мужика не знала – уходил рано, приходил поздно, иногда и вовсе не приходил. А то, что она вела страничку в «ВКонтакте», где призывала русских принимать ислам, ну, это ничего не значит, да. Родители жениха ее прокляли и не приняли, она вернулась в Астрахань, поселилась одна, но адрес ее взяли на контроль, на случай чего. И сейчас у нее в адресе как минимум трое, из которых как минимум один – в федеральном розыске.

Сейчас еще бандеровцы подъедут, послушаем, что они говорить будут, – и зайдем в адрес. Аллаху Акбар, короче…


Адрес был старым, построенным еще при усатом вожде двухэтажным зданием, рассчитанным на восемь квартир. Наверное, когда-то это было элитным жильем, мечтой советской семьи, большинство из которых прозябали тогда в деревянных бараках. Балкон, кухня, комнаты… все, как у людей. Теперь – это было трущобами. Крысы, гнилые и вот-вот готовые провалиться деревянные перекрытия, узкая, низкая лестница, ведущая на второй этаж. Плач ребенка из-за покосившейся, обитой дермантином двери, мутные, не мывшиеся уже несколько лет стекла в крохотном подъезде. Заложенные кирпичом оконные проемы в выступающих балконах – чтобы получить еще одну теплую комнату. Все какое-то жалкое, скукожившееся…

Старая, но еще ходкая «Шеви-Нива» резко свернула с дороги, перевалила через почти провалившиеся мостки через придорожную канаву и въехала во двор, образованный с одной стороны зданием, с другой стороны – покосившимися, темными от времени деревянными сараями, в которых жители трущоб хранили свой скарб. Бродячая собака бросилась бежать, юркнула в какую-то дыру в заборе, в углу дворика стоял «Запорожец», без окон, без дверей, без колес, днищем вросший в землю. За его рулем сидел бедно одетый пацан лет десяти-двенадцати, он гудел, надувая щеки, крутил руль и представлял себе, наверное, сочинскую трассу «Формулы 1»…

Русня…

Трое вышли из машины. Все трое выглядели как небогатые русские, один белокурый, двое – с серыми, подстриженными «под полубокс» волосами. Одеты они были «с базара» – то есть джинсы и дешевое тряпье. Один достал с заднего сиденья машины тяжелую сумку с ярко-красным логотипом «Магнита».

Еще один осмотрелся по сторонам… внимательно осмотрелся. Ему довелось иметь дело с русистами, и он знал, как они нападают… однажды только светлые волосы и русский без акцента позволили ему прикинуться мирняком и выскочить из сжимающейся петли. Пацан… вряд ли он представляет опасность, восемь лет всего. Никаких признаков блокирования, пока они катились по улицам, он не заметил. Тут дома стоят плотно, куча огородов… на край можно уйти «на рывок». Да и сама Марьям по сотовому сказала, что все спокойно…

– Э, пацан! – крикнул он.

Пацан подбежал, но остановился на довольно приличном расстоянии. Замурзанный, с хитрым взглядом, в сбитых кроссовках – типичное дитя окраин…

– Чо надо?

Блондин достал малахитового цвета тысячерублевую купюру:

– Хочешь?

Пацан жадно посмотрел на купюру.

– Тихо тут? Менты есть? Левые не шарятся?

Пацан помотал головой.

– Точно?

– Точняк, зуб даю, дядя…

– Харе. – Блондин смял пальцами купюру, бросил пацану шарик, тот ловко поймал его

– Э, дядя… ты дверью ошибся.

– Чего?

– Цыган в соседнем доме барыжит. Вон в том, первый подъезд, второй этаж. Бывай, дядя, не кашляй.

Пацан метнулся бежать и исчез за углом. Блондин посмотрел ему вслед, затем повернулся к остальным двоим, ждущим его решения:

– Можно идти…

– Чо пацан говорил?

– В соседнем доме харамом торгуют…

Сами они неоднократно употребляли наркотики, но при этом продолжали считать их харамом.

– Пошли.

– Мне остаться, брат?

– Не. Не надо…

Втроем они поднялись на второй этаж замызганного дома, тот, кто держал пакет из «Магнита», повинуясь кивку блондина, позвонил в дверь. Сам блондин стоял вторым и ниже на лестнице. Так у него был хоть какой-то простор для маневра, если сейчас из соседних дверей ломанутся харбии.

За дверью раздался какой-то шорох.

– Кто?

– Это мы, ухти[15]

Едва слышно лязгнул замок. Дверь открылась, за ней стояла женщина. Человек с пакетом шагнул вперед:

– Привет, ухтишка…


Квартира была двухкомнатная, неожиданно большая. Заставленная старой, потрепанной мебелью. В одной из них была старая кровать, никелированная, с шарами. На ней лежали двое, дневной свет сочился в комнату через замызганные занавески.

– Это что… – пальцы женщины, скользившие по животу, натолкнулись на звездообразный, с углублением шрам.

– Это… да так… ничего…

Она все поняла, но ничего не сказала, как подобает хорошей мусульманке. Только спросила:

– Больно было?

Больно… да… больно.

Их группу засекли в горах, они уходили к азербайджанской границе, спецназ висел на хвосте, отрезая от населенных пунктов. Двоих раненых братьев пришлось оставить – нести их было некому, а так они могли на какое-то время остановить висящую на хвосте группу и получить заслуженную шахаду. У русистов были местные проводники, видимо, кто-то, кто хотел отомстить, – и оторваться потому не удавалось. У самой границы ночью их встретил пограничный заслон, прорваться удалось очень немногим. В том числе и ему, хотя он был ранен в руку и в живот, Мамед, здоровенный, молчаливый аварец, которому повезло не получить серьезных ранений, вытащил его на себе, потому что был должен. Потом он отлеживался в горном селе в Азербайджане, его скрывала от карателей одна семья правоверных. Врача вызывать было нельзя, потому что за врачом, несомненно, пришли бы и харбии. Его лечил местный знахарь, лечил какими-то травами, а в рану шприцем закачивали чистый мед. Давали деревяшку, и он сжимал ее зубами, держась из последних сил, чтобы не заорать. Много дней он голодал… потом врач ему сказал, что если бы он не голодал в момент ранения, то был бы уже мертв из-за заражения крови. Жизнь в горах была несытной – они питались в основном майонезом, лапшой из бомж-пакетов и мукой, которую просто сыпали в котелок и варили.

Когда он встал на ноги, он весил ровно пятьдесят пять килограммов при росте метр семьдесят пять.

Но все они – и он в том числе – знали, за что они страдали. Во имя Аллаха…

– Нет. Не больно… Как ты живешь?

Женщина не ответила…

– Тот человек… нам сказали, тут какой-то цыган барыжит…

И по мгновенной реакции женщины он все понял:

– Я его убью.

– Не надо…

– Что ты говоришь, женщина?!

– Не надо. Приедут менты. Будут разбираться.

Он резко откинул одеяло, встал.

– Не надо бояться ментов. Бойся одного лишь Аллаха Всевышнего. Скажи: достаточно нам Его в защитники, он – хороший хранитель.

Одевшись, он прошел на кухню. На кухне оставшиеся двое бандитов сидели и пили чай. Один посмотрел на часы:

– Должны уже быть.

– Спроси, где у нее тут нычка, брат…

– Сам спроси!

Третий из боевиков хотел что-то сказать, но, повинуясь взгляду блондина, молча встал и вышел. Тот, кто накупил целый пакет дорогих гостинцев из «Магнита», сел на его место, взял в руки горячую кружку с недопитым кофе, сомкнул руки, будто стараясь согреть их о горячий металл.

– Почему все так мерзко, брат?. – спросил он.

– Путь джихада полон препятствий. Сказано: неужели вы думали, что мы не будем испытывать вас?

– Нет… нет. Это не то. Это не испытание.

– А что же тогда?

– Это… мерзость, брат. Воюя с харбиями, мы и сами становимся такими, как они, понимаешь? Где предел?

– Ты знаешь, что наши грехи не будут записаны в Книгу. А их – будут.

– Да… но все мерзко… мерзко.

– Мы сражаемся за то, чтобы победить эту мерзость и установить чистое правление. Шариат Аллаха.

– Тогда почему мерзости все больше…

Вернулся третий боевик. Гулко стукнул о столешницу застеленного клеенкой стола черный плоский «ТТ». За окном загудел мотор, блондин привстал, чтобы посмотреть.

– Это они.


Замурзанный пацаненок, проскочив одному ему известным маршрутом между домами, выскочил на соседнюю улицу. У обочины, чуть накренившись, стояла «Газель», боковая дверь открылась, и сильные руки втащили пацана внутрь.

В «Газели» было темно и тесно. Несколько человек в боевой униформе полицейского спецназа стояли плотно, как кильки в бочке. Еще один держал на весу ноутбук, его экран светился матовым, мягким светом.

– Молодчина, Паш, поставил. Теперь рассказывай.

На экране было изображение с камеры, которую поставил на месте пацан.

– Трое их! – затараторил пацаненок с беженского лагеря. – Все трое русские. Один из них со мной базарил, без акцента совсем. Среднего роста, у одного волосы светлые, у двоих, как у меня, серые…

– Вахи, с… – выразился один из спецназовцев.

– Окоротись при пацане!

Спецназовец пристыженно замолчал.

– Тачка у них – «Шеви-Нива», серебристая. Старая, грязная, где-то по глине ехали. Грязь свежая…

– Номер запомнил?

– А как же. Шестьдесят первый регион. А – восемьсот пятнадцать – бэ-тэ.

– Молодец.

– У одного сумка «магнитовская», большая. Под самые гланды.

– Чем?! – насторожился координатор. – Заметил?

– Там бутылка была. К бабе приехал… Тот, другой блондин, мне еще денег дал.

– Покажешь?

Пацан неохотно достал превращенную в комок купюру.

– Кидай сюда.

Купюра отправилась в пакетик, взамен – координатор достал новенькую тысячную:

– На. Купи морожку.

– Я так-то пиво пью… – обиделся пацан.

– Пиво пить тебе рано. На вот еще, на проезд. Беги на автобус – только на автобус, понял? Не смей тут ошиваться. Не дай бог увижу.

– Понял… – с мрачным видом сказал Гаврош двадцать первого века. – Слава России!


Украинцы прибыли впятером – обычное для них дело, пятерка у них называется «гурт». Один остался в машине, еще один – во дворе, трое поднялись наверх. Были они бритыми – только-только начали пробиваться волосы. У одного – короткая бородка, у двоих – явно видно, что только что сбрили усы. Украинцы – делали только еще первые шаги на пути подрывной и террористической деятельности – и опыта им явно не хватало…

Один из боевиков открыл дверь. Второй держался так, чтобы при необходимости уйти в комнату. За спиной он держал взведенный «ТТ».

– Здорово, – настороженно сказал украинский боевик, лобастый, с угрюмыми, волчьими глазами. – Марина здесь проживает?

– Заходи…


Прошли в комнату, самую большую – женщина уже убрала кровать и удалилась. Из двух табуретов и листа фанеры сделали что-то вроде стола, выложили у кого что было. Один из украинцев поставил на стол бутылку водки, но под угрюмыми взглядами ваххабитов поспешил убрать ее. Все стояли так, чтобы при необходимости быстро открыть огонь.

– На какой мове розмовляти будем? – спросил лобастый, лысый боевик с волчьими глазами. – Ты украиньску знаешь?

– Я знаю русский, – сказал блондин, – и ты тоже. Не надо создавать проблемы на ровном месте.

– На кацапском розмолвляти, як собаци гавкати! – резко сказал украинец.

– Если хочешь, можешь говорить на арабском или фарси. Но ты не знаешь ни тот ни другой, верно?

Боевик сел прямее.

– Добро… – сказал он, – будем на русском. Давно на кацапском не розмолвляли, а, Микош?

– Наши старшие порешали, что надо вместе дела делать. Вместе мы сила, поодиночке – никто. Только вместе мы добудем свободу.

– Свобода? – сказал блондин. – А зачем тебе она?

– Тебе не нужна?! – ощетинился боевик. – Тогда можешь быть рабом!

Свобода… никто из нас не свободен от Аллаха Всевышнего. Только ты слишком туп, чтобы это понять. Ты различаешь людей по их национальности – но это один из тяжелейших грехов, люди если чем и различны, так только по богобоязненности. Даст Аллах, скоро ты познаешь, насколько велики были твои заблуждения.

– Мы рабы Аллаха Всевышнего, и больше никого, – сказал блондин. – Для нас нет власти, если эта власть не по законам шариата. Нет земной власти!

Лысый ощерился:

– Как знаешь, хлопче. Не мне тебя учить. У нас общий враг. Ты знаешь, кто такие русисты, и я знаю. Пока они есть – покоя не будет.

– Что предлагаешь?

– В Шахтах есть лагерь бандитов, там русских богато. У нас есть двадцать хлопцев и оружия дюже богато. Надо навести там шороху!

Вот идиот…

– Тебя там расстреляют еще на подходе. Ты что, не знаешь, что там русский спецназ?

– Двадцать моих хлопчиков, да с русистами не справятся…


Две «Газели», набирая ход, шли к цели с двух сторон улицы, блокируя ее. Еще один стрелок, пробежав дворами, залег на углу, выставив на сошки пулемет «РПК-74» с барабанным магазином и оптическим прицелом малой кратности…

Обе машины с точностью до двух секунд оказались около нужного дома. Вход в этом двухэтажном доме был со двора, дворик был сквозной, с выездами по обе стороны дома. Одна «Газель», резко на девяносто градусов повернув, пролетела во дворик, вторая, перескочив плохо засыпанную канаву и едва не перевернувшись, встала под окнами.

Хлопнули двери небольшого универсала «Форд», из машины выскочили двое украинцев, у того, кто выскочил с заднего, в руке был зажат «ТТ».

– Слава Украине!

Короткая очередь «РПК» отбросила его на машину, он стал оседать на землю, пуская ртом и носом кровавые пузыри. «ТТ» выпал из руки.

– Лузга, один на минус, – доложил стрелок, – один ушел. Направление на три. Удерживаю дорогу…

Второй украинец, с водительского сиденья, не стреляя, бросился к соседнему дому и одним движением перемахнул через забор. Оружия у него – по крайней мере, внешне – не было.

Из окна застрочил «стечкин», пули застучали по крыше «Газели».

В отличие от украинцев ваххабиты были лучше подготовлены к действиям в условиях подполья: один из них постоянно стоял так, чтобы смотреть в окно на дорогу. Увидев сворачивающую белую «Газель», он все понял:

– Менты на улице!

Боевик, который вел переговоры, схватил лежащий на столе «ТТ», еще один выхватил «стечкин» и дал длинную, разбившую окно очередь. В ответ – откуда-то спереди застрочил пулемет, полетели стекла и обрывки занавесей.

– Ложись! Ложись!

– А… москали… шоб вин всрались!

Стоявший у двери украинец рванул застежку сумки, бросил своему соратнику короткоствольный хорватский «ЭРО» и смотанный подсумок к нему.

Один из ваххабитов достал телефон, вызвал один из номеров, ткнул пальцем на прозвон:

– Бисмиллагъ!!!

Но ничего не произошло, только ручной пулемет замолк, а вместо него ударили два автомата. Завизжали рикошеты, один из украинцев закричал:

– Ой, мамо, мамо…

– Глушилка работает! Машину не взорвать!

– Что за машина?!

– Наша! Она заминирована!

– Ай, шакалы… Василь!

– А?!»

– Глянь на двор! Тачка зараз заминована!

– Не надо! – заорал старший из ваххабитов, отлично знавший тактику штурма русских. – Не выходи!

Но было уже поздно. Украинец, вооруженный восстановленным «калашниковым»[16], открыл дверь и увидел только черную стену щита на лестнице и ослепляющий свет «Королевы»[17].

– Слава Украине!

Он даже выстрелить не успел – русские открыли огонь из пистолета и автомата одновременно, и Василь упал в дверном проеме, изрешеченный пулями.

– Аллаха Акбар!!!

Лидер ваххабитов размахнулся и бросил гранату – на лестнице глухо грохнуло, потянуло дымом. Он пополз в коридор, не поднимаясь на ноги.

– Ты куда, псина! – заорал лидер украинцев. Второй украинец попытался обстрелять русских на улице – в ответ дважды грохнула «СВД», и боевика отбросило назад.

В большой комнате оглушительно громыхнуло, обдало жаром, крик оборвался. Из комнаты ползла Марина, она была ранена, но ползла, оставляя за собой кровавый след. Русские зашли с козырей, – столкнувшись с сопротивлением, они начали обстрел дома из «ЛПО-97», легкого пехотного огнемета. Термобарическими…

За собой Марина тащила черный, плоский пояс с торчащим из него проводом. Они встретились глазами…

– Я… люблю тебя, – сказала она.

– Да… У нас там будут дети… не здесь, в раю.

Еще один термобарический заряд взорвался в той комнате, откуда выползла Марина. Было нечем дышать, огонь был на потолке, пожирал остатки занавесок и приноравивался к мебели.

– Инша’Ллагъ!

Русские на лестнице, пострадав от близкого взрыва гранаты, перегруппировались и начали новое наступление. Щит с уже не горящей «Королевой» перекрыл большую часть дверного проема, поверх него торчал автоматный ствол, луч мощного фонаря пробивал дым. Лазерный прицел нашел лежащих на полу мужчину и женщину.

– Аллах Акбар, свиньи! – заорал по-русски тот, кто когда-то был русским пареньком Владимиром Шагиным, а теперь поверил в Аллаха и стал Валидом аль-Руси, моджахедом, идущим по пути Аллаха.

Застрочил автомат, и тут же взорвался пояс шахида. Взрыв был такой силы, что спецназовцев отбросило назад на лестницу, как сломанных кукол. Одновременно огнем дохнули все окна, полетели стекла, и через несколько секунд начал рушиться в искрах и дыму потолок.


– Лузга, один на минус. Один скрылся. Направление на три. Удерживаю дорогу…

– Твою же мать… – выругался я.

Децл молча сидел рядом и ждал. Школа Кубинца – тот тоже молчаливый. Тому, у кого есть настоятельная потребность болтать – в разведке делать нечего.

– Один ушел, – бросил Двойка Феликсу, – прием.

– Феликс на связи.

– Феликс, прошу сообщить приметы скрывшегося.

– Двойка, точных примет нет. Мы выведем тебя на него. Вперед и на перекрестке стоп. Жди команды.

– Феликс, принял…

Дальше по улице, в адресе глухо грохнуло, взмыла в небо перепуганная стайка голубей. Понеслась душа в рай.

– Принять готовность. Не стрелять.

Децл щелкнул предохранителем «калаша», затем сунул мне под руку «МР5». Я оставил его на коленях – так быстрее. В адресе рубились по-взрослому…

Грохнул еще один взрыв – такой, что взвыли сигналки. Это уже не граната…

– Двойка, направо и вперед. Держись дороги.

Повернул руль, прижал газ. Машина у меня дизельная, тут не восьмицилиндровый монстр, как на дорогих версиях, так что чуть топнешь и уже под сотку – но все равно, разгоняется хорошо. А по надежности – почти «УАЗ».

– Двойка, поднажми.

Машина идет быстрее, проскакивает стоящие торцом пятиэтажки. Бегут люди… встань, беда, не ляг, лучше бы дома сидели. Нет, надо посмотреть, что делается, сунуться носом. А любопытной Варваре, как известно…

– Он слева от тебя. Идешь хорошо. Ориентир на перекресток, отсчет. Семь! Шесть! Пять! Четыре!

Все-таки с БПЛА работать одно удовольствие, что ни скажи. В свое время работали слепыми, как кроты. У духов половина района информаторы, кто стучит, потому что иначе гости придут, а кто-то – по убеждениям. А мы, как зачумленные…

– Три! Два! Один!

Прямо передо мной на перекресток выскочил какой-то шпаненок в серой куртке, оборванный – карман оторван. Заполошно огляделся… успел увидеть только горящие фары угловатого черного внедорожника, летящего на него. Вместо того чтобы пропустить, я топнул по газу и решеткой поддел его по касательной, отбрасывая к тротуару.

Встал на тормоз, толкнул дверь, выскакивая. Оглушительно заорала женщина, на высокой ноте, почти визгом, но мне до этого совсем не было дела. Автомат в плече, мы шли с обеих сторон внедорожника, держа скрывающегося бандита под прицелом.

Тот как-то странно дернулся… вроде как пытаясь отползти, но не смог.

– Не стрелять!

Бандит повернулся к нам туловищем… щека в крови, кровь густая, почти малиновая, ползет с головы, медленно сочится. Рука на животе, в руке «эргэдэшка». Уже без чеки.

– П…ц вам, москали! Слава Украине… – довольно отчетливо сказал он

– Стий! – заорал я. – Нэ роби! Не треба!

Вот уж в который раз Мудрого викинга хвалю. Это он от всех требовал хоть как – но знать мову. Хорошо, плохо, но что-то знать. Я, наверное, плохо знаю, но что-то все равно знаю. Не такой плохой язык, кстати.

Как я и подозревал, украинский произвел впечатление. Обычно, если сбиваешь первый порыв, дальше проще. Не каждый может хладнокровно подорваться.

– Ти хто?

– Я с Луганска, – перешел я на русский.

– Кацап…

– Какой я кацап? Я на Украине жил. Пока такие, как ты, нас не выгнали.

– Ми за витчизну керували. Слава Украине!

– Не делай! – заорал я. – Думай сам! Жив останешься – мы тебя обменяем. Нет – вместе тут сдохнем!

– Нам чужого не треба. Думай головой. Тебя твои же сдали. Как, ты думаешь, мы тут оказались?

– Ты знаешь шо?

– Ни.

– А ти хто?

– Водий[18] я.

– Вот видишь? Ты нам без надобности, нам ваши керивники нужны. Отвезем на больничку, затем обменяем. Здесь больничка хорошая. Ну?

– Кацап ты… – сказал водитель.

– Какой с мени кацап… – сказал я, – у мени жинка з Кииву. Давай. Держи руку.

Я смотрел на него, а он смотрел на меня. Только не приведи господь кому вмешаться сейчас. Взлетим ведь, точно взлетим.

– Ну? Давай. Спокойнее.

Я наклонился, положил его руку на свою. Сжал пальцы на гранате.

– Во. Це дило.

За спиной оглушительно грохнуло, пуля прошла так близко, что рванула рукав куртки. Липкое, горячее месиво брызнуло мне прямо в лицо…


Как я удержался на ногах? А хрен его знает. Спросите что полегче, ладно? Я ведь в Волгограде был. Туда нас перебросили – считай с аэропорта в бой, троллейбус взорвался. Прямо под Новый год это было. Я в Сирии бывал. В Афганистане бывал. В Донецке – под видом представителя при миротворцах пошманался, после того как… надо было определяться, учреждать резидентуру. Кровь-кишки-расп…расило – повидал так, что…

В общем, на ногах я устоял. И даже смог выдернуть из навсегда онемевших пальцев гранату, каким-то чудом вставить булавку вместо чеки. На роже были липкие, горячие сопли, и воняло просто омерзительно, да в голос заходилась какая-то баба. Я шагнул к Децлу, неподвижно стоящему с автоматом, и тяжело ударил его в лицо, а потом еще добавил ногами. Потом меня подбежавшие мужики оттащили…


Пришел в себя я в машине, на переднем пассажирском. У меня на всякий случай в багажнике лежала бутылка полугара, мягкого хлебного вина крепостью чуть меньше водки. Я держал бутылку и время от времени отхлебывал из горлышка. А на приборке лежало полотенце, все в буро-красных разводах. Не помню, как я вытерся…

Впереди тревожно мигал маяком ментовский «бобик». «Скорая» уже уехала. Как и обычно – вечером в новостях будет ролик про нейтрализованную банду. Это даже… ведь правда. Не вся только…

Хлопнула дверь, кто-то сел за руль. Рука бесцеремонно выдернула бутылку:

– Дай…

Севший за руль мужик основательно хлебнул, остановился, посмотрел на просвет и допил до конца. Бросил назад – бутылка жалобно звякнула.

– Как?

Я не ответил.

– Ты, кстати, Децлу ребро сломал, кажись. За что?

Это был Серый, у луганчан кто-то вроде бригадира. Бывший опер из уголовки, из ОБОПа[19].

– За дело, – подумав, сказал я

– Ты тут буром не при, – спокойно сказал Серый. – Шет молчит, как партизан. Ты – как рыба об лед. Вы чего – ох…и?

– Харэ. Поехали, потом разберемся. Ключи где… ага.

Дизель заурчал, машина начала разворачиваться. Потом мы покатили на выезд из города. Несмотря на выпитое, опьянения почти не было, только во рту как кошки наделали.

– Ты знаешь, как мы Децла нашли?

– Он в селе жил, недалеко от Луганска. Там железка проходит, поэтому бандерня туда по первой пришла. Отца у него не было – на зоне. Мать с малым дитем. Он в лесу прятался, с партизанами. Потом вернулся домой… мать на кол посадили. Во дворе прямо…

– Так что ты не суди. Понял?

– Я не сужу.

– Судишь. За помощь – спасибо. От всего сердца, брат. Но не суди нас. У каждого – свои счеты.

– Я не сужу, – с нажимом сказал я.

– Все мы под Богом ходим.

– Человеком надо быть.

– Человеком… Человеком, это ты, брат, хорошо сказал. Только как в больничке побываешь… а еще хлеще в морге – как-то не получается больше человеком быть.

– Вот так вот. Бог нас рассудит. А ты – не суди.


Выйдя на трассу, рванули на Ростов. Шпарили под сто тридцать, полиция не останавливала – наши машины знали, связываться не хотели. Где тренога[20] – там штраф по почте придет…

База наша – временная – находилась в Батайске, там когда-то военный аэродром был, потом забросили, площадка бурьяном заросла. Теперь там – вроде как запасная площадка Ростовского вертолетного, а по факту – кого только там нет. Начиная от сербских комитачей, которые приехали «брату русу» помочь, а потом – они это и не скрывали – идти обратно, уже спаянными командами, с оружием – Косово от наркомафии освобождать. И заканчивая спецназом ГРУ – по крайней мере, я так думал, что это спецназ ГРУ, они сами не представлялись. Сама эта площадка не использовалась нами как военная база, дураков нет – подставляться. Все держались вокруг нее, некоторые в самом Ростове. А на площадке базировалась самая разная техника от «Ми-17» до мотодельтапланов. Ну и… склады там кое-какие были, какие в городе нельзя было держать. Но рисковать и базироваться непосредственно там никто не хотел – под удар попадать дураков нет.

И потому мы свернули не на саму площадку, свернули раньше. Прокатившись по дороге в степи, въехали в село. Тут на окраине – наши. До аэродрома пять кэмэ.

Прошли КП – просто забор, но около него всегда кто-то был, и с оружием – на случай чего. Прокатились по разбитой комбайнами дороге, встали под навес. Здесь надо быть осторожным, паркуешься – всегда под крышей, когда есть такая возможность. Сверху следят, даже ночью, – это надо помнить.

Я немного оклемался, и стало выпитое спиртное брать. Я так-то непьющий почти. Если стол собрать – я не буду. За погибших – святое, конечно, и после такого. Тут если не дернешь – крыша съедет. Реально съедет, я видел, как люди за ночь седыми становились, а у кого-то и планка падала – совсем.

Сзади, в багажнике, у меня всегда вода есть, несколько бутылок. И ветошь найдется – хотя бы губка, я ей машину мою. Пошел назад, слил на губку, начал оттирать лицо. После машины… да и хрен с ним. Не до сантиментов.

Когда закончил с туалетом, обнаружил, что рядом кто-то стоит. Оказалось – Мудрый викинг. Его сначала просто викинг звали, потом стали называть Мудрый викинг. У него фамилия была шведская, а какая, не скажу, его предки – из обрусевших шведов. Он седой был – причем поседел, когда ему и тридцати не было. В первом Грозном. Вот ему и дали кличку – Викинг. А потом – Мудрый викинг.

Мудрый викинг – мой непосредственный начальник. Не командир – а именно начальник, потому что мы все в действующем резерве. Но звания нам идут, у Викинга уже генеральское на подходе. Его наверху недолюбливают – именно за то, что он удачлив. На фоне его то, что делают остальные, отчетливо кажется халтурой. И чаще всего так и есть.

– Как сходили?

– Хреново…

В общем-то, я готов был к серьезному разговору. Беженцы с той стороны – материал очень взрывоопасный. Их можно понять, многие родных потеряли. Это мы работу делаем, а они – мстят. Для них «понять и простить» не проходит. Но я все равно уверен в собственной правоте. Хотя, наверное, придется извиняться, поляну накрывать.

– И у нас хреново, – сказал Викинг.

– Что? – начал понимать я.

– Кубинец не вернулся.

– Жив?

– Не знаем.

Ну, вот. Достойное завершение хренового во всех отношениях дня. Б…


Несколькими днями ранее
США, близ Нью-Йорка
Теннисный клуб «Коринф»
Memorial day
26 мая 2020 года

Сегодня был Memorial day. День памяти всех погибших за Америку во всех войнах – сколько их было. Первая, Вторая мировые, Вьетнам. Персидский залив – последняя относительно успешная война, ее сравнивали со сражением при Омдурмане[21] и разгромом махдистов. Дальше все покатилось под откос. Девятнадцать лет назад президент страны объявил новую войну – «GWOT», глобальную войну с террором. Она собирала кровавую жатву и сейчас, и многие уже начинали понимать, что в конце тоннеля нет ничего, кроме тьмы. Но пока они были в относительном меньшинстве.

Теннисный клуб «Коринф» находился на одном из полуостровов недалеко от Манхэттена и представлял собой уникальное место – почти деревенская идиллия в нескольких милях от одного из самых крупных мегаполисов мира. Это был заповедник миллионеров, миллионеров совершенно особенных, миллионеров со старыми деньгами и старыми корнями. Тех, кто заработал деньги на строительной лихорадке двадцатых, на поставках Первой и Второй мировых войн. Потом денежный вихрь переместился южнее, сначала в Техас, где зарабатывали на нефти, а потом и в Калифорнию, где зарабатывали на оборонных программах и компьютерных технологиях. Вот только компьютерные миллиардеры и те, кого они спонсировали, заигрались во власть настолько, что поставили страну на грань катастрофы. И настало время навести порядок – пока не поздно.

Старая гвардия тихо брала власть в свои руки, хотя мало кто это замечал. В шестнадцатом году на президентских выборах победил очень странный тандем. Первым стал этнический мексиканец, один из немногих мексиканцев в Конгрессе, достаточно прогрессивный и либеральный человек с Западного побережья. Вторым – совершенно непроходной кандидат, профессиональный юрист, биржевой игрок и мультимиллионер, отпрыск богатой и влиятельной семьи с Восточного побережья. Мало кто знал, что ставка сделана именно на него. Мексиканец был лишь прикрытием, выставленным вперед для того, чтобы привлечь голоса этнических меньшинств, в том числе все более разрастающейся мексиканской общины. Уже первые назначения в новой администрации заставили вашингтонских скептиков насторожиться – на все посты в силовом и внешнеполитическом блоке прошли люди вице-президента США. Одним из них был директор Национальной тайной службы, влиятельный адвокат, некогда мэр одного из небольших городов, темная лошадка американской политической сцены, но тоже биржевой игрок и мультимиллионер из «старой гвардии». Именно он пригласил своего собеседника в теннисный клуб «Коринф», куда он прибыл с секретной базы морских котиков неподалеку, – как полномочный представитель администрации он был направлен туда, чтобы отдать дань памяти тем, кто не вернулся с поля боя. В теннисном клубе «Коринф» рады видеть не каждого – это закрытое заведение. Но нынешний директор «НТС», которого сравнивали с Алленом Даллесом, был членом клуба, так как имел поместье неподалеку. Одно из многих…

Его собеседником был относительно молодой (немного за сорок) человек с приятным, но незаметным лицом. Он пил содовую, в которой было много льда и лишь капля (для цвета) виски, и старался не встречаться взглядом с дамами, которые осматривали новичка так же беззастенчиво и нагло, как домохозяйка осматривает добрый кусок говяжьей вырезки в лавке. Ко всему прочему – одетыми их можно было назвать лишь с очень большой натяжкой: местные теннисные костюмы для дам были на самой грани приличия.

Что же касается директора «НТС» – то он вел себя совершенно раскованно, уже успев расцеловаться с несколькими дамами. Черные очки и львиная с проседью грива придавали ему импозантность и некую таинственность. Дамы были уже в возрасте, хотя с развитием косметологии и пластической медицины понятие это стало очень размытым, но в то же время привлекательным и даже очаровательным тем очарованием беззаботного богатства, которое дает право на некую сумасшедшинку. Было странно, что так ведет себя директор спецслужбы, но, в конце концов, он не публичный политик.

Заказали. Цены здесь были на удивление скромными для такого места, что означало: для своих. Это была цитадель. Место, куда чужому не попасть даже за очень большие деньги…

– Ты, наверное, думаешь, зачем я тебя позвал, а? – Директор разделывался с каре ягненка под каким-то там соусом.

– Понятия не имею. Может, вспомнить старые добрые времена в Йеле.

– Да уж…

Оба собеседника относились к одному и тому же социальному слою представителей «старых денег» Восточного побережья, хотя одному из них и повезло в жизни меньше, чем другому. Прадед одного из них сильно прогорел во время Великой депрессии – кое-что у семьи осталось, но на прежнюю высоту они так и не поднялись. Дед другого – вклинился в стройные ряды техасцев, ринувшихся на освоение Ближнего Востока, и если техасцы делали бизнес с Ираком и Саудовской Аравией, то дед делал бизнес с намного более опасной страной – с Ливией Каддафи. И не только строительный, но и незаконно торговал санкционной нефтью, ливийской, и, возможно, иранской, после семьдесят девятого года. На этом он не только отыграл потери Великой депрессии, но и стал одним из немногих миллиардеров Востока, сделавших свое состояние на нефти и строительстве – обычно на Востоке делали деньги совсем на другом. Семья нового директора Национальной Тайной Службы была очень тесно связана с Востоком, сам директор свободно говорил на арабском и фарси. Его сегодняшний собеседник знал, что существует фотография, где директор – ему было всего восемь лет – сидит на коленях одного известного человека в бедуинском шатре посреди пустыни. Этого человека звали Муаммар Каддафи, и фотография – при попадании ее в прессу – была опаснее атомной бомбы. Но директор ее не уничтожил.

Что касается его собеседника – то он, как и многие представители обедневших, но знатных семей пошел на госслужбу. Сначала в Госдеп, потом – в ЦРУ. Действующего директора «НТС» он знал хорошо, даже слишком – его невеста ушла к нему, когда они учились в Йеле.

– Нет, друг… – директор обладал удивительным умением есть, говорить и при этом не выглядеть неотесанным быдлом, – я хочу поговорить с тобой о некоей стране. Догадываешься, о какой именно?

– Об Украине?

– О ней самой.

Тема для разговора была. Человек, которого позвал для разговора директор, де-факто второе лицо в иерархии американской разведки, был начальником станции в Киеве, когда все начало рассыпаться, как карточный домик.

– Кого-то в Вашингтоне интересует мое мнение?

– Сегодня – да.

Директор отрезал кусочек мяса, отправил в рот и прожевал.

– Например, меня.

Его собеседник откинулся на стуле назад.

– С чего, Марк? Там уже нечего ловить.

– Ну, почему же. Ловить там как раз есть чего. Но дело не в этом. Ты слышал про «Глобальный щит»?

Бывший начальник станции ЦРУ на Украине кивнул. Программа с большой помпой была анонсирована три года назад, когда и Китай и Россия вышли из-под контроля, и это стало понятно любому дураку. Тогда Америка – впервые за много лет почувствовала себя очень неуютно. Программа предполагала полное перевооружение армии США, по масштабу сравнимое с тем, что проходило после Вьетнама в восьмидесятые. Цель этой программы – достичь стратегического превосходства США и западного мира в целом над блоком Россия – Китай и нейтрализовать возросшую угрозу. Превосходство – планировалось именно стратегическое за счет таких средств, как «глобальный неядерный удар», снайперские винтовки с управляемыми пулями, костюмы-невидимки, летающие БМП и многое другое.

– Мы вынуждены сократить оборонный бюджет, – в лоб сказал директор, – на двадцать процентов на следующий год и по десять – в каждые последующие три. Ситуация в экономике такова, что мы не можем позволить себе не только перевооружение, но даже и поддержание стратегического паритета.

Сказать, что бывший начальник станции ЦРУ на Украине был ошеломлен, – это не сказать ничего. В последнее время экономика США пусть не так быстро, как хотелось бы, но набирала ход. Локомотивов было два – Интернет вещей и беспилотный электротранспорт. Первый предусматривал глобальное проникновение товаров: крупнейшие американские торговые компании уверенно шли к тому, что любой товар, произведенный в любом месте, – должен быть доступен любому потребителю, у которого есть Интернет, – причем как цель была провозглашена суточная доступность. То есть ты заходил в интернет-магазин, кликал на понравившуюся вещь, и ровно через сутки, не больше, она должна была быть у тебя перед дверьми. Эта гигантская программа предполагала логистику совершенно нового уровня, в ней предусматривалась даже доставка до дверей беспилотниками. Второй локомотив – беспилотный электротранспорт – предусматривал замену обычных машин с ДВС – на электромобили нового типа. Уникальным предложением были бесплатные заправки: платить надо было, только если заправиться надо было быстро. Если ты готов был оставить машину на заправке на несколько часов или покупал ветряк для дома или солнечную батарею, то могло получиться так, что на бензин ты мог не тратить ни цента. Более того – планировалось создать что-то вроде заправок на хайвеях, которые могли использоваться для подзарядки движущихся машин, – тоже бесплатно! Энергию планировалось получать от ветряков и солнца. И, наконец, полностью автоматизированные машины с автопилотом, которыми можно было пользоваться, даже не имея прав. Все эти уникальные технологии – виделись «второй компьютерной революцией» и обещали новое американское лидерство как минимум на поколение!

Тогда почему же директор – человек, допущенный в самые верха, – столь мрачен. Почему США не могут себе позволить не только гонку вооружений, но даже и поддержание стратегического паритета?

– Что произошло, Марк?

– Да много чего. Точнее, пока ничего, но мы должны попытаться сбросить лишний баланс с корабля до того, как он начнет тонуть. Ты слышал про дело «Чейн Энерджи»?

Собеседник директора, адвокат и профессиональный инвестор, просек моментально – речь шла о полномасштабном расследовании, которое вели ФБР и «SEC», комиссия по ценным бумагам и биржам по деятельности «Чейн Энерджи», глобальной энергетической корпорации. Ее легендарный основатель Питер Чейн в девяностые занимался какими-то темными делами на пространстве бывшего СССР, бурил в России, в Таджикистане, в Казахстане, был одним из тех, кто лоббировал проект газопровода из Средней Азии в Пакистан через Афганистан, имел какие-то дела с нефтью стран санкционного списка. Затем он демонстративно свернул всю деятельность и начал заниматься «нетрадиционными месторождениями» нефти и газа и нетрадиционными способами их добычи. Он подхватил довольно модную тему нетрадиционных запасов – и оказался самым удачливым из всех, кто ее развивал. Его компании приходили на месторождения, которые считались исчерпанными, – и они давали нефть! Еще в прошлом году акции компании были в числе десяти наиболее успешных, а капитализация компании на какой-то момент превзошла капитализацию гиганта «Эксон Мобил». Питер Чейн был мастером пиара, он самолично появлялся на телеэкране и заявлял, что все предупреждения ученых о глобальном энергетическом коллапсе – это не более чем бред, они просто не знают, как добывать нефть. А он, Пит Чейн, – знает. Тревожный звоночек прозвенел, когда произошла авария… точнее, не авария, а довольно сильное землетрясение недалеко от одного из нетрадиционных месторождений. Землетрясение с человеческими жертвами. За расследование взялось ФБР – и с тех пор акции компании упорно не поднимались к прежним уровням. Искушенные биржевые лисы, которые управляли своими деньгами, а не деньгами пенсионных фондов учителей, выходили из «Чейн Энерджи», оставляя тонущий корабль первыми.

– Все так плохо? – спокойно осведомился бывший начальник станции ЦРУ на Украине

– Хуже некуда, – сказал директор, – это хуже «Энрона»[22]. Мы на краю бездны.

Какой именно – говорить не приходилось. Любой биржевик помнил, чем кончилось дело «Энрона».

– … ФБР по нашей просьбе нажало на тормоза, но только до выборов. После выборов бомба рванет. Это первое. И второе – Саудовская Аравия. Нам удалось достать данные аудита запасов.

– И?

Директор только покачал головой. Все было понятно без слов – Саудовская Аравия еще в восьмидесятых отказалась проводить независимый аудит запасов. Всю нефть в Саудовской Аравии качают не нефтяные мейджоры, а государственная компания «Сауди АРАМКО». Примерно до середины нулевых данные удавалось достать, потому что большую часть сотрудников – тех, кто реально делал дела, а не занимал кабинеты, – составляли американцы. Но после начала войны в Ираке саудиты сказали, что больше в услугах иностранного менеджмента не нуждаются. С тех пор достоверной информации по запасам Саудовской Аравии практически не было. Хотя техасские профи загадочно ухмылялись – когда обрывками приходила информация о том, что саудиты закачивают морскую воду в пласты.

Теперь, похоже, наступил час расплаты. Если станет известным, что саудовская кубышка пуста, цены на нефть за несколько дней взлетят до двухсот, а в течение года могут дойти и до трехсот долларов за баррель.

Причем, что самое плохое – большая часть нефти будет у врагов США. Русские – первые в мире по запасам сланцевой нефти и у них есть не освоенная и толком не разведанная арктическая кладовая. Каспий – полностью контролируют они и Иран. Ирак с его громадными запасами, которые были под санкциями больше десяти лет при Саддаме, – получается, что они больше саудовских, вопрос – насколько. Ирак ненавидит США и блокируется с Китаем и Россией. Громадное нефтегазовое месторождение Левиафан в Средиземном море – куски у Сирии, Ливана и Израиля, основной разработчик – Газпром. Израиль – может считаться нашим лишь с большой натяжкой, мы сами их кинули в свое время, и они прекрасно это помнят. Ливия – там вот-вот начнется восстание каддафистов, радикально антизападное.

Можно, конечно, опереться на Мексику, Венесуэлу и огромные прибрежные месторождения Бразилии. Но это еще вопрос – можно ли. В Латинскую Америку заходит Китай, все сильнее антиамериканские настроения.

И это еще ничего. Что будет с Европой, у которой собственных надежных источников нефти нет вообще? Как только включат свет и тараканы бросятся в разные стороны, у Европы останется лишь два пути. Либо общеевропейская война против России (и против Китая), либо рабская зависимость от России. Которая вовсе не испытывает дружеских чувств к Европе после всего произошедшего на Украине.

– Вопрос обстоит сегодня так. – Директор положил вилку и нож, заговорил очень тихо, но внушительно: – Или мы вовремя перестанем бряцать оружием и пойдем на компромисс, или проиграем Вторую холодную войну. Пока нас воспринимают как сильного игрока – надо договариваться. Как только все это рванет – нас просто растопчут. Каждому шакалу захочется своего куска мяса. Нашего мяса.

Бывший начальник станции ЦРУ на Украине утвердительно кивнул. Он понимал, что дело плохо, но не представлял, насколько плохо.

– Это противоречит всему прежнему курсу администрации, – сказал он, – лоббисты просто взбесятся.

– Да в ж… прежний курс администрации – откровенно и зло сказал директор, – надо быть умнее. Америка была сильна, когда занималась бизнесом, а не отстаивала права меньшинств и всяких уродов в своих долбостанах. Пусть Европа этим занимается, если ей так приспичило стать совестью всего этого гребаного мира. Но без нас! Мой дед сделал миллиарды на том, что проводил дороги и строил города в таких местах, которых и на картах-то нет. Он целовал в ж… Каддафи и выходил из его палатки с подписанными контрактами на десятки миллионов. А эти уроды лоббисты за всю жизнь дайма[23] своими руками не заработали! Какого хрена я или кто-то другой должны их слушать?! Мне плевать на них! Мне плевать на Украину и на всю Восточную Европу. И на Западную тоже, если честно. Там уже все построено. Когда эти уроды смотрят на Россию – они видят врага. Когда я смотрю на Россию – я вижу, что у них нет нормальных дорог. Это понятно?

– Более чем.

– Более того, это разумно. Мы больше не можем держать линию обороны, но они об этом не знают. Самое время договариваться о мире. Как только станет понятно, что дешевой нефти нет и не будет – европейцы засунут в ж… всю свою гордость и приползут в Кремль на коленях. Это те еще сукины дети. Но мы хотим, чтобы, когда они это сделают, из кремлевских ворот выходил Дядя Сэм. С улыбкой на все тридцать два зуба и толстой пачкой подписанных контрактов. Таким образом, мы не только не свалимся в депрессию, но и откроем для американских компаний огромный и неосвоенный рынок. Надо торговаться – пока на руках есть козыри. И пока Европа первой не поняла, что происходит.

От внимания бывшего начальника станции ЦРУ на Украине не ускользнуло «мы хотим». Это значило, что озвученный сейчас политический курс – это не курс директора «НТС» – а курс команды вице-президента США. На сегодняшний день – самого опасного человека в вашингтонском политическом раскладе. Опасного потому, что в Конституции не существует никаких сдержек и никаких противовесов для вице-президента США. И потому, что вся команда вице-президента была набрана из богатеев и в деньгах лоббистов они не нуждались. Это позволяло им идти собственным курсом.

– Я понимаю. Но при чем тут Украина?

– При том, – директор промокнул салфеткой губы, тонкие и бескровные, – сейчас это самая горячая точка Европы. Игра начнется от нее.

– Что произошло на Украине? Ты был там, когда все это началось. Для начала я хочу выслушать тебя, а не ублюдка аналитика.

Бывший начальник станции ЦРУ на Украине тяжело вздохнул. Это был вопрос, на который не было простых ответов.

– Ты представляешь, кто такие люди с холмов?[24]

Директор кивнул

– Вот примерно таких людей мы привели к власти на Украине в тринадцатом. Жители Запада, Галиции. Они тоже жили в горах и на холмах, занимались в основном сельским хозяйством, а их деды были нацистами, частью гитлеровской карательной машины. Потом – боролись с русскими. Они патриоты? Да, безусловно. Вы хотели бы их видеть у руля страны? Ответь на этот вопрос сам для себя, Марк.

– Черт… – сказал директор, помолчав несколько секунд. – На самом деле все так плохо?

– Да. Теперь, после того как пролилась кровь, – еще хуже. Это нацисты. Конечно, не следует сбрасывать со счетов обстоятельства, в которых они оказались, но они сделали выбор полностью сознательно и в соответствии со своими традициями. Они нацисты, Марк, и от этого никуда не денешься. Я предупреждал, но меня не послушали.

– Вот только не надо этого, хорошо? – скривился директор. – Вопрос в том, что мы будем делать с этим сейчас.

– Разреши, Марк? У нас есть одна ошибка, общая для всех таких ситуаций. Когда мы начинаем разбираться в каком-то клубке, которому уже лет триста, – мы чаще всего ни хрена не знаем о том, что происходило там до этого. И мы делаем ошибку – мы принимаем во внимание мнение не большинства, а того, кто громче кричит. Его мы и принимаем за большинство.

– Если верить тому, что посылает нам киевская станция, – страна полностью под контролем, договоренности о стабилизации в основном выполняются, – в то же время террористы, спонсируемые русскими, постоянно провоцируют новые власти Украины на ответные действия и не дают восстановиться законности и правопорядку.

– Какой законности, Марк? Помнишь, что сказал Мартин Лютер Кинг? Все, что делал Гитлер в фашистской Германии, – все это было законным.

– По-твоему, чего нам ждать?

– Войны. Рано или поздно. Котел на огне – огонь никто не погасил.

Директор махнул рукой, подзывая официанта. Какая-то шумная компания зашла в обеденный зал клуба – и им пришлось пережить процедуру раскланивания, поцелуев в щечку и представления новичка. Директор представил его как адвоката, и вопросов не было ни у кого – богатым нужен адвокат почти постоянно.

– Белый дом, – прежним негромким, но уверенным голосом заговорил директор, – нуждается в достоверной информации с Украины. Сейчас у нас сложилось мнение, что мы не получаем ее. Чтобы быть готовым к переговорам с русскими, мы должны понимать, чем мы можем пожертвовать и что мы можем отдать. Это должно быть что-то существенное.

Директор помолчал и добавил:

– Ошибка последних тридцати лет в ведении дел с русскими – мы предлагали им полное фуфло или вообще ничего – а в обмен хотели что-то ценное. Любой, кто сам зарабатывает на жизнь, самый последний лавочник знает, что так дела не делаются. Обмани клиента – и больше он к тебе не вернется. Украина – первая в списке, что мы можем отдать русским. Она нам не нужна – это обуза. Режим, сомнительный с политической и этической точек зрения, почти никакой экономической отдачи.

– Украину нельзя просто так «отдать» – они будут воевать. И не только они – но и вся Восточная Европа.

Директор улыбнулся и поманил своего собеседника пальцем, когда тот склонился, громко прошептал:

– А нам плевать на это…

И улыбнулся, как хорошо пообедавший лев.

– Тогда зачем тебе я?

– Как ты смотришь на то, чтобы вернуться на госслужбу?

– В качестве кого?

– В качестве посла Соединенных Штатов на Украине. И – нашего личного посла.

Опять «нашего».

– А как будет воспринят отзыв действующего посла?

– А нам плевать, как он будет воспринят. Твоя задача будет – осмотреться на месте и помочь нам принять решение. Как нам выйти из этой стремной ситуации с минимумом потерь и с максимумом бонусов. Со своей стороны – как только ситуация начнет обостряться – мы предупредим кузенов и всю Европу, чтобы нажали на тормоза. Кто не послушает – тот пусть потом пеняет на себя. Короче, ты понял.

Директор снова понизил голос

– Соглашайся, Дейв, не будь идиотом. Я дал тебе сегодня пару идей, как заработать миллионы и сильно поправить свой банковский счет. Не будь дураком. И не разочаровывай меня, о’кей?

Бывший начальник станции ЦРУ на Украине Дэйвид Гастингс понял, что все уже решено и рыпаться не стоит. Может, оно и к лучшему.

– О’кей. О’кей…


Украина, аэропорт Борисполь
03 июня 2020 года

Процедура назначения нового посла на Украине прошла в максимально сжатые, почти немыслимые для Вашингтона сроки – что лишний раз свидетельствовало о влиятельности и возможностях команды вице-президента США. Вчера его пригласили в Белый дом, где он имел почти часовую беседу с президентом США (из которой он заключил, что президент с трудом понимает, что такое Украина, вероятно, даже не знает точное ее место расположения). После чего – прямо из Белого дома его отвезли на базу «Эндрюс», где его ждал «Боинг». Для того чтобы не обвинили в излишней расточительности, в самолет загрузили десяток тонн гуманитарки. Чисто вашингтонское решение проблемы расточительности – неудивительно, что страна в долговой яме.

За время перелета – база ВВС «Лейкенхерст», там дозаправка и только потом – на Киев – он много думал. Он любил Киев, любил эту страну и ее незлобливый народ, Киев был одним из немногих городов за пределами США, где он чувствовал себя как дома. Он понимал, что в стране есть проблемы, и очень серьезные проблемы, он понимал и то, что предлагаемыми методами – содействовать максимальному сближению страны с ЕС – проблем не решить. Украинцы были слишком бедным и слишком молодым народом, чтобы создать у себя зрелое демократическое общество. Путь к демократии должен был быть очень осторожным, особенно с учетом раскола страны, политика украинизации – ни в коем случае не агрессивной. Он считал ошибкой насаждать украинский язык, в то время как часть населения страны говорит на другом – в конце концов, в США никогда не было одного государственного языка, и от этого они не становились менее американцами. На президентских выборах постоянно крутили ролики, рекламирующие кандидатов на испанском, – и ничего такого в этом не было. Следовало выжимать максимум в области экономики, сотрудничая с теми, кто готов был сотрудничать, даже если это была Россия. Он понимал, что молодой украинский народ инстинктивно стремился отшатнуться от России, чтобы сохранить свою пока еще очень непрочную независимость. Но ситуация требовала другого – у русских были деньги, и нельзя было это игнорировать. Украина могла развиваться как «другая Россия», более свободная, более открытая, более толерантная и демократическая, но для этого Украине надо было перестать насаждать украинский язык и табуировать общественное противостояние русской и украинской части общества. Тогда русские бизнесмены могли бы начать вкладывать в Украину деньги – в расчете на будущий выход на рынки ЕС. Ничего этого сделано не было. Вместо этого – случилась ситуация, при которой одна часть страны пошла войной на другую. И в этой войне наблюдатели как-то забыли о том, что существует и другая правда Украины, и о том, что свергнутая власть – какой бы она ни была – была избрана при помощи стандартных демократических процедур, как и в любой другой стране мира. Пришедшие к власти путчисты не проявили мудрость и даже не попытались объединить страну, опасно балансирующую на краю пропасти. Вместо этого они заняли одну сторону – и это стало прологом к гражданской войне.

Как бывший начальник станции ЦРУ на Украине и доктор политологии Дэйвид Уолшо Гастингс имел более зрелый и глубокий взгляд на то, что происходило на Украине в последние годы, и взгляд этот сильно отличался от того, что преподносили в новостях. Конечно, была виновата Россия – хотя и явно не в той мере, как это думали на Западе. Украина как государство – могла состояться лишь при активной и благожелательной помощи России, и помощь эта должна была быть направлена именно на обеспечение существования Украины, а не ее раскола. В девяностые – за редкими исключениями так все и было, казалось, что Россия смирилась с распадом СССР и не пыталась восстановить все заново. Но в новом тысячелетии все изменилось. Они – Запад – недооценили Россию по многим параметрам. Недооценили то, как ошеломляюще быстро она смогла воспользоваться непростой ситуацией в мире и снова прорваться в высшую лигу. Недооценили то, сколько боли, гнева и ненависти накопили русские за девяностые годы, как они возненавидели тех, кто пытался учить их демократии. Нередко западные политологи рассуждали, что русские совсем другие, что они всего лишь терпят авторитарную диктатуру, но он-то работал в те годы в Киеве, неоднократно бывал в России, знал русский. Феномен Путина, который пытались разгадать многие западные политологи, был прост: он и в самом деле пользовался поддержкой большинства. За него и в самом деле голосовали на выборах. Он и в самом деле делал то, что от него ожидало большинство, – на меньшинства и их требования он просто не обращал внимания, как и на Запад. Русские и в самом деле жаждали реванша, и таких было большинство. И им было, в общем-то, плевать, каким именно будет реванш. Путин начал действовать на Украине – и большинство захлопало в ладоши. Они поверили в то, что им говорили, потому что хотели верить. Хуже всего было то, что процентов восемьдесят из того, что говорили, – и в самом деле было правдой.

Сменивший Ельцина бывший офицер КГБ действовал неторопливо и последовательно. Он скорее даже не действовал – он ждал ошибки противника. Запад – ошибся в две тысячи четвертом, поддержав Майдан, – Украина не была к нему готова. Россия сполна воспользовалась хаосом и дракой в украинских верхах – русские начали последовательно проводить политику по подрыву конкурентоспособности Украины. Затем – в обнищавшей стране случился второй Майдан, более жестокий и кровавый, чем первый. Он случился на фоне усугубляющегося геополитического кризиса, хаоса, потери лидерства со стороны США, в тяжелой экономической ситуации. И тут Россия сделала первый бросок, введя войска в Крым. Многие заставили себя поверить в то, что этим все и ограничится, но это было не так. Надо было предполагать, как быстро и сильно утратившая часть территории страна качнется к крайним формам авторитаризма. Полный набор условий для возникновения фашизма: экономический хаос, деградация власти, национальное унижение. Вдобавок – русские начали проводить неброские, но чрезвычайно эффективные операции на востоке страны по созданию подконтрольного им сопротивления…

Виновата была сама Украина. Они все-таки поддались соблазнам – и не раз, они поддавались им раз за разом. Соблазнам решить все и сразу. Соблазнам поставить этнические приоритеты выше экономических. Соблазнам поверить, что в Европе их действительно ждут.

Почти неизвестную, но страшную по своим последствиям роль в украинской трагедии сыграл Запад. Он, хорошо знающий вашингтонские политические лабиринты, кто и как там принимает решения, неплохо знающий и Брюссель, меньше всего был склонен идеализировать и оправдывать действия своей страны и действия европейских стран. Их действия были страшны прежде всего пустотой и безответственностью. У них не было ресурсов – но они по-прежнему тащили Украину к себе, нередко обманывая ее и кормя пустыми обещаниями. У них не было ресурсов воздействия на Россию – они не могли остановить Путина и знали об этом – но они продолжали играть. Все это сильно напоминало парня в Лас-Вегасе, отчаянно блефующего при пустых карманах. Никто не думал, что Путин применит силу – но он ее применил, и они не смогли ответить. Утратили контроль над ситуацией не только в Центральной Европе – но и по всему миру. Создали опасный прецедент. Теперь – они уже пожинали плоды.

По-хорошему – надо было предоставить Украину самой себе. Помогать, но не форсировать события. Демократия – все равно что беременность. Ее нельзя привнести извне. Ее нельзя ускорить. Ее не может быть, если в стране нет гражданского общества. Ее не может быть, если в стране расколотое на две части общество. Ее не может быть, если в стране нищета. По-хорошему – Украине надо было лет тридцать спокойного, последовательного развития, в тесном сотрудничестве с Россией, чтобы потом сделать осознанный и не оскорбляющий никого выбор. Надо было, чтобы сменилось поколение, а еще лучше два. Чтобы люди забыли про коммунистическое прошлое. Только тогда можно было что-то делать. Сейчас же – Гастингс был в этом абсолютно уверен – именно советское прошлое, именно коммунизм с его безапелляционностью, неуважением к закону, агрессивной охотой на ведьм, неуважением к собственности, склонностью к чрезвычайным мерам – сделал возможным появление на Украине нацизма. Они делали все, чтобы Украина никогда не вернулась к коммунизму, но вместо этого получили уродливый рецидив прошлого.

Плохо…

«VC135» на котором он летел, был в модификации, предназначенной для перевозок в условиях ядерной войны, и потому, несмотря на приличный пассажирский отсек, в нем не было иллюминаторов. И когда самолет совершил посадку в Борисполе и он вышел на трап – испытал нечто вроде шока. Шок был связан с узнаванием… он начинал в Багдаде, в две тысячи четвертом. Мог сравнивать…

Это был «БИАП»[25], каким-то чудом перенесенный на украинскую землю оттуда, из мрачной тьмы Багдада. Все то же самое – залатанные плитами полосы и рулежки, заложенные кирпичом некогда шикарные, остекленные стены, огромные «HESCO» – мешки с песком, защищающие от обстрелов. Едва заметные, похожие на черных жуков снайперы на терминалах, вертолеты вперемешку с самолетами, разнообразие эмблем на огромных хвостовых плавниках «Антоновых» и «Ильюшиных» – как и в Ираке, перевозками, видимо, занимались малопонятные чартерные фирмы. Это был оплот. Оплот Запада посреди воюющего и враждебного государства. Любой, кто побывал в Ираке, – при виде этого понимал, что все пропало. Все – даже если сейчас кажется, что это не так. Им конец. Как в Ираке, где они лили кровь семь лет, но так ничего и не добились. Как в Афганистане – этим потребовалось двенадцать, но результат был еще более сокрушительным. Мира здесь нет. А значит – уже и не будет. Никогда. Они снова вляпались. В то же самое. Они выиграли войну – но проиграют мир. Это будет. В современном мире военное поражение одной стороны не означает конца войны. Война только начинается.

– Сэр…

Он дернулся… Проклятые воспоминания. Его коллегу разорвали около шиитской мечети в день «Ашура» – день гибели имама Хусейна, родственника пророка Мухаммеда, шиитского святого и мученика, павшего в междоусобной войне на равнинах близ Кербелы. Полторы тысячи лет спустя кто-то крикнул в толпе, что этот человек шпион – и шииты бросились на него с палками и ножами. Его убивали в нескольких метрах от него, а он стоял и смотрел на это. У него был пистолет – но он знал, что если он попытается им воспользоваться, то сам тотчас же окажется на его месте. В пистолете было десять патронов. А шиитов было не менее двух тысяч…

– Сэр, здесь нельзя стоять.

– Да…

Он спустился вниз. Машины уже ждали его – два черных «Шевроле Сабербан» с флажками США и три тяжелых китайских «Форда» – рабочая лошадка контрактников во всем мире. На «Фордах» были сняты задняя дверь и задние боковые – внутри была бронекапсула и в ней – люки с бойницами. Все как в Ираке…

– Сэр…

Бородатый, в черных очках человек, держащий на груди короткоствольный автомат Калашникова, – протянул огромную, с лопату, руку.

– Кевин Халл, ваш менеджер по безопасности. «ХЕ Секьюрити». Прошу в машину.

Новый посол задержал руку здоровяка в своей. На руке была видна татуировка, написанное арабским алфавитом слово «Аллах». Посол не видел другой руки – но он знал, что там написано «Велик». Аллах велик.

– Ирак?

– Да, сэр… начинал там.

Посол улыбнулся:

– Я тоже. Багдад, четвертый, пятый и седьмой.

– Мы шарились в основном севернее, сэр. Тикрит и Рамади. Добро пожаловать в Юкрейн…

Бронированная дверь – отсекла от внешнего мира. Посол заметил, как техники уже открыли грузовой люк и начали выгрузку гуманитарки. Последней мыслью перед тем, как машина тронулась, было: господи, у них же черноземный клин, они зерно экспортировали…

Часы тикали…


Пройдя КП, вырвались на площадку перед аэропортом – теперь все клумбы были снесены, голая земля. Затем – набирая ход, ушли в поворот, на Бориспольскую трассу. Путепровод на повороте – был обрушен и не восстанавливался.

Пошли по трассе, быстро набирая почти предельные для бронированных машин сто шестьдесят. Как и в Ираке гнали очень быстро – так меньше шансов попасть в засаду. Один из «Фордов» обогнал их, сзади – в открытом люке бронекапсулы торчал ствол пулемета и ниже – был транспарант.

100 метров! Не приближаться! Стреляю!

Дорога превратилась в гудящую полосу. Раньше тут был довольно широкий разделительный газон, сейчас его полностью срыли бульдозерами и поставили ти-уоллсы по грудь человеку – в газоне легко было спрятать дорожную бомбу. Точно такие же ти-уоллсы, даже выше, рассчитанные, чтобы, с одной стороны, не давать стрелять по машине, с другой – чтобы пулеметчики в башнях имели свободный сектор обстрела – были расположены по обеим сторонам дороги. Все деревья вырубили, чтобы не давать укрытие стрелкам.

Здравствуй, Украина.

Машин на дороге было немного, меньше, чем было раньше. Видимо, топлива было мало, топливо было дорогое. Над дорогой раньше были путепроводы, сейчас один был обрушен, другой – огорожен стеной выше человеческого роста – чтобы с путепровода не могли обстреливать идущие по трассе машины.

Новый посол США в «Юкрейн» опустил бронестекло, отделяющее его защищенную зону от передних сидений.

– Террористов здесь много?

– Не так много, как можно ожидать, сэр. Основные проблемы сосредоточены восточнее, здесь все-таки террористам не разгуляться. Киев и вовсе почти безопасен. Ну, если брать по иракским меркам…

Тогда что же вы здесь делаете, ребята…

Машины, просквозив по Бориспольской трассе, ворвались в древний город Киев, как армия завоевателей…


Когда посол Гастингс только садился в машину, рядом с огромным «Боингом» уже кипела работа. Летные техники откинули в сторону огромный, на целый сегмент фюзеляжа люк, подогнали стандартный погрузчик. Для быстроты погрузки – гуманитарка была упакована на стандартных палетах и представляла собой частично почти просроченные пайки «MRE», армейские пайки, название которых армейские умники переводили «блюда, которые не станут есть даже эфиопы», частично гуманитарные пайки ООН А-пак, которые использовали в зонах стихийных бедствий, частично – мешки с «юнимиксом». Последний представлял собой смесь кукурузной и соевой муки (с ГМО, естественно), специально разработанный для помощи голодающим. До этого – «юнимиксом» кормили только отсталые страны Африки, в которых местные племена поссорились между собой или попался слишком жестокий диктатор.

Грузили на машины, которые принадлежали гуманитарной организации «Врачи без границ» – в Чечне их называли «враги без границ», но тут были рады любой помощи. Пока менеджер конвоя – поляк – следил за погрузкой, к нему подбежал один из водителей. Ради экономии средств водителей нанимали местных.

– Пан Вроцлав! Пока погрузка идет, разрешите… – И кивнул в сторону, там, где была канава.

Поляк презрительно скривился. Местные… у них все всегда не слава богу. Просто удивительно ленивый и разгильдяйный народ.

– Иди. Только быстро.

– Ага. Дякую, пан Вроцлав.

Отбежав в сторону и присев за кустиком, водитель достал из кармана телефон и быстро поменял карточку. Набрал по памяти номер.

– Гости приехали. Только что выехали.

Не дожидаясь ответа, нажал на отбой, снова достал карточку. Ее он выкинет по дороге. Несмотря на тотальное прослушивание всех телефонов, выжать из этого разговора было решительно нечего.


Телефонный звонок приняли в одной из квартир спального района на правом берегу Днепра. Просто выслушали и, ни слова не говоря, повесили трубку. Все было понятно – настало время действовать.

В квартире было четверо, трое парней и девушка. Ни одному из них по виду нет и тридцати. Особенно выделялась девушка – типичная украинская «дивчина» с крутыми бедрами и сшибающим с ног наповал обжигающим взглядом черных глаз. Точно такие же – во множестве выезжали из страны, чтобы работать на рынках секс-услуг от Шанхая до Нью-Йорка[26]. Но не она. Она выбрала борьбу, и на ее руках уже была кровь. Много крови. Когда видишь такую дивчину, думаешь только о том, как затащить ее в кровать… и не предполагаешь, что в сумочке у нее может быть пистолет с глушителем вместо большой упаковки презервативов.

Когда поймешь – поздно будет.

Приняв звонок, девушка зашла в большую комнату трехэтажной квартиры в хрущобе, где от нечего делать играли в «Баттлфилд 6» трое парней.

– Он приехал.

В хриплом голосе звучала неподдельная ненависть.

Трое – один долговязый, тощий, как хлыст, остальные обычного вида, непримечательные – отложили пульты и лазерные пистолеты. Встали. Начали собираться. Долговязый накинул на плечи спецовку, еще один – взял валявшийся тут же мотоциклетный шлем с глухим забралом. Роли были давно расписаны, они охотились вместе давно и знали, кто и что должен делать.

– Сверим часы…

Сверили часы. Затем проверили, как работают телефоны, и переключили их в бесшумный режим. Не вовремя заработавший телефон может сорвать все.

– Хвыля, идешь первым. Затем ты. Мы с Красой – последние.

– Да понял…

Хвыля, с мотоциклетным шлемом, мрачно осмотревшись, вышел первым. Он был наводчиком – на своем неказистом, но мощном скутере. Следом вышел долговязый Воля – он был водителем, у него были на законных основаниях «ФИАТ Дукато» и пропуск в центр города – чтобы подъезжать к рынкам и магазинам. У него так же было зарегистрировано ФОП, и он на самом деле работал, закупал продовольствие на оптовых базах и у многочисленных ооновцев-гуманитарщиков, которые толкали большую часть гуманитарки налево – а потом развозил по магазинам и продавал. Но утруждаться он не утруждался – работал так, чтобы на минимальном уровне обеспечить себя, не более. Ему нужна была крыша.

Третий – не лишенный привлекательности хлопец с рыжиной в волосах, которого в группе звали Дуст, – выходя, довольно настойчиво прихватил Красу, та оттолкнула его.

– Эй…

– Я сказала – нет! – отрезала она.

– Да брось. Ты же красивая баба. Нас, может, завтра на Крещатике повесят…

Она сунула ему ключи и молча прошла мимо. Из образа «фифы» выбивались только удобные кроссовки – на шпильках особо не побегаешь. А так – леггинсы, куртка, пропуск в центр города выдавали в ней представительницу древнейшей профессии, которой повезло раздобыть пропуск и которая теперь ложилась не под «щирых хлопцев» – а под многочисленных военных, гуманитарщиков и дипломатов, которыми кишел центр Киева. Мечта огромного количества украинских женщин – валютная проститутка.

Они вышли из подъезда – поодиночке, чтобы не привлекать внимания. Впрочем, если бы даже кто-то и обратил на это внимание, вопрос решился бы просто – проститутка, она и есть проститутка, чтобы мужиков в дом таскать. В базе данных «представительниц древнейшей профессии» она числилась, один раз ее задержали во время показательного рейда. Рейд этот проводили местные полицаи и хлопцы Нацгвардии под лозунгом «чистоты крови», и закончилось все тем, что их развезли по базам бандеровцев близ Киева и несколько дней насиловали. Родившиеся в глухом захолустье, в одном из самых нищих и захудалых уголков Европы, молодые подонки подрастали и ехали в Киев – потому что никакой работы кроме этой и не было. Там они проходили подготовку в лагере и становились хозяевами некогда не самой худшей страны. А хозяева – они и есть хозяева. Сдерживать себя они не считали нужным. Киев всего за десять с небольшим лет превратился в большую и качественную помойку, где густой дух мочи и блевотины соседствует с не менее густым духом ненависти к другим людям, нетерпимости, убогости и злобы. Если ты сам не способен построить консерваторию и ходить в нее – тебе остается лишь помочиться на нее. Если ты не можешь сделать ничего: ни самолет, ни компьютер, ни автомобиль – тебе остается лишь завидовать черной завистью тем, кто это может. Разрушительный проект «Один язык, одно государство, одна нация» подошел к своему страшному завершению: они все-таки добились своего. Но добились единства не в богатой и процветающей стране – а на мерзкой и убогой помойке. Западу Украина была нужна только для противостояния с Россией.

Почему все так? Да, наверное, потому, что на Украине столкнулись два общества. Общество городов – космополитичное, в основном русскоязычное, владеющее сложной техникой. И те, кого во времена оные называли «селюки», – убогие и косноязычные жители глубинки. Обычно – в таких поистине межцивилизационных столкновениях – побеждает город, вбирая в себя избыточную людскую массу из села и переформатируя ее. Но на Украине – победило именно село. Последний известный пример победы села над городом – полпотовщина в Камбодже, закончившаяся гибелью трети населения страны (и это еще немного, многих просто не успели убить, так как пришла армия Вьетнама). Никаких предпосылок к подобному на Украине не было – но произошло именно так. Украина изначально строилась как «не Россия», и это с самого начала обрекало проект на поражение – строить что-то как «не» нельзя, так можно только ломать. Украинский город – так и не смог выдвинуть некий проект, объединяющий Украину на чем-то позитивном и показывающий путь в некое светлое будущее, пусть даже и не совсем светлое – но хотя бы такое, в котором можно жить. За неимением другого взяли проект села, при всей его нетерпимости, особенно опасной для столь разноликой и многонациональной страны. Но этот проект вызвал опасное столкновение разных частей общества. Причем повторяющееся, не однократное.

Если нет нормальной идеологии – побеждает и укореняется ненормальная – просто потому, что наличие любой идеологии лучше, чем полное отсутствие таковой. В условиях краха экономики и банкротства элит власть подобрали с земли радикалы – просто потому, что у них было собранное, отмобилизованное и готовое действовать меньшинство. Большинство же – готово было вручить власть кому угодно, лишь бы прекратить весь этот позор и вялотекущее безумие, в которое погружалась, захлебываясь, страна. И надо сказать, что крайне правым – пусть они и были откровенными негодяями и фашистами – удалось навести хоть какой-то порядок в стране. Просто потому, что они были единственными, у которых была Мечта. У остальных она тоже была – но сводилась к «нацарювать бы сто рублив да втичь». А у этих была совсем другая Мечта. И люди поверили в мечту – потому что больше было верить не во что и не в кого.

А потом начался кошмар.


Зарисовки
Киев
03 июня 2020 года

Американский конвой, несущийся по Киеву, проводила глазами на одной из улиц женщина. Пожилая уже, лет шестидесяти, с обильной сединой в волосах, опиравшаяся на палочку при ходьбе. В глазах ее ничего не было, ни страха, ни раздражения. Только усталость…

Потом она побрела дальше. Квартира ее не сохранилась, как и у многих, – но у нее в Киеве было много знакомых с ТЕХ ДНЕЙ – и сейчас она жила у одного из них. Они до сих пор встречались, поддерживали друг друга, как могли.

Хотя могли они немногое…

На свободе она была немногим более трех месяцев. Это был ее уже второй срок, оба – за «нарушение режима безопасности». Украина была теперь свободной и демократической, и если раньше в административном порядке, без полноценного рассмотрения дела судом, без предъявления обвинения могли посадить максимум на пятнадцать суток – то теперь срок в рамках закона о чрезвычайном положении был увеличен до года. Для того чтобы оказаться в лагере – достаточно было оперативной информации «СДБ». Дело рассматривал процессуальный судья, без заседателей, без вызова обвиняемого, без участия обвинения и защиты. Приговор – хотя это нельзя было назвать приговором – обжалованию не подлежал. Вот такая демократия была сейчас на Украине.

– Дина! Тетя Дина!

Первым ее чувством, когда ее окликнули, – был страх. Бежать. Бежать вон в тот переулок. А там – будь что будет. Она знала, кто шьет на нее дела в «СДБ» и кто поклялся ее уничтожить. Вот только бегать… уже не получалось как-то. Совсем не так, как в те светлые и страшные времена второго Майдана, когда она, во главе горстки неравнодушных, бегала по больницам, магазинам, шила бронежилеты, закупала теплые вещи и делала еще много того, без чего Майдан просто бы не выстоял.

Это был ее город. Ее страна. То, за что она боролась. И поэтому она спокойно обернулась…

– Тетя Дина!

К ней бежала Оксанка…


Несмотря на чрезвычайное положение, в Киеве еще были остатки нормальной жизни, и в числе их были рестораны и отели, на местном – готели. В один из ресторанов, «Казак Мамай», ее и привезла Оксана на новенькой «Тойоте» со значками какого-то иностранного благотворительного фонда.

– Ой, теть Дин, я так рада вас видеть…

Она молчала, смотря на американский флажок, наклеенный на лобовое стекло.

– Оксан, а это тебе зачем?

– О… это против патрулей, не обращайте внимания, теть Оксан. Знаете же, жадные они какие. Думают, если у меня такая машина, значит, я богатая трошки. А у меня и грошив-то всего ничего… – Оксана рассмеялась.

– «Мамай» – дорогое место.

– С карточки заплачу. Нам выделяют на питание. Ой, теть Оксан, вы расскажите, как тут. А то я тильки приехала.

Она пожала плечами.

– Да по-разному.

– Мы фонд открыли, проводим фандрейзеры[27] в США и в Канаде. Собираемся охватить все восточное побережье. Уже набрали больше пяти миллионов, представляете? В Голливуде у нас был фандрейзер с самим Мэтью МакКонахи.

– Это хорошо… – машинально сказала она.

– Этого мало. Нельзя, чтобы про нашу страну забывали. Мы должны быть постоянно в центре внимания, постоянно иметь прессу, понимаете?

– Да… понимаю.

– Ой, да что я про себя да про себя… Вы мне лучше скажите, как тут наши? Я пыталась искать… разъехались, наверное. Как Василек?


Луганск
Несколько лет назад

Было страшно. До костей страшно…

Несмотря на то что был день – на первом этаже старой, но все еще державшейся хрущевки света почти не было, все окна были заставлены чем попало – от остатков мебели до листов где-то найденной фанеры. Через них – тонкими струйками сочился свет, но все следили, чтобы не попадать в этот свет, оставаться в тени. Она лежала навзничь на полу, а рядом, тяжело дыша, умирал Василь. Прошедший Майдан парень с Винницы, волонтер, быстро поднявшийся до начальника штаба одной из сотен, нашел свою смерть здесь, в зачуханном луганском дворе. Пуля снайпера попала ему в голову, но он все еще дышал. Она положила его к батарее – старой, чугунной, старой, как и все здесь, на восточной границе Краины. Она знала, что пулеметы бэтээров и мобильных огневых точек – пикапов с крупнокалиберными пулеметами – пробивают стены. И самое безопасное место в комнате – здесь, за батареей. Батарею за стеной – обычно не пробивают.

С другой стороны в углу лежал поляк. Они знали, что это поляки, они не говорили ни по-русски, ни по-украински, общаясь через переводчиков или по-английски с теми, кто знал хоть как-то английский. Многим было неприятно, что с ними поляки, но кроме поляков и прибалтов никого больше не было, никто не прислал помощь. Поляки были подготовленными и профессиональными солдатами с хорошим снаряжением и даже своей техникой, они шли вперед и спасли немало жизней неподготовленных, но отчаянных и готовых сражаться за Украину хлопцев. Иногда удавалось договориться без стрельбы, просто чтобы сепаратисты сложили оружие. Иногда приходилось стрелять. Но так страшно, как сегодня, не было даже на Майдане в ту страшную зиму.

Дрогнули даже поляки.

Они вышли в этот квартал еще потемну – была информация, что здесь скрываются крымские отряды самообороны, вооруженные и подготовленные русскими. Они вошли… а потом началась стрельба со всех сторон, и они за несколько минут потеряли семнадцать человек. Василь погиб, когда пытался вытащить одного из тяжелораненых в укрытие. Она потащила его в этот дом, потому что понимала – не время подниматься в атаку с криком: «Слава Украине». Как и на Майдане – надо просто выжить, уберечься от гулявшей по кварталу смерти.

Когда она притащила Василя – тут уже был один из поляков. У него лицо было в крови, но не так, как от ранения, а как если он упал или порезался битым стеклом – такое часто бывало. От ее помощи он отмахнулся и сейчас нервно орал что-то на польском в рацию. От проскальзывающих ноток паники становилось жутко

– … Dniepr, tutaj Sova. Ya sektor siedemnaście, wziął budynku mieszkalnego, nie może iść dalej. Intensywny ogień snajperski ze wszystkich stron, nie mniej niż dziesięć snajperów. Straciłem Globy i cztery, ewakuacji medycznej i potrzebujemy wzmocnień opancerzonych, jak rozumiem?[28]

– Nie, ty nie rozumiesz. Antisnayper mam nie więcej, są niesprawne. Muszę pancerz, w przeciwnym razie będziemy musieli się wycofać. Nie iść bez pancerza![29]

– Василь… – Она потеребила его: – Василь…

Он открыл глаза. Кожа была белой, как бинты.

– Вмираю я, маты…

– Нет… ты выживешь.

– Вмираю. Слава Украине…

Героям слава…

Кто-то с шумом вломился в комнату, она обернулась, увидела поляка, держащего пистолет наготове, людей с повязками черно-красного цвета.

Бандеровцы…

Если она кого-то и ненавидела так, как русских, – это бандеровцев. Правый сектор. За ними всегда стояли определенные, очень влиятельные силы, снабжали их, у них были собственные лагеря подготовки в лесах, собственное снабжение. На Майдане – у них изначально было все, от палаток и до бронежилетов и касок. Было и оружие. И они сражались на баррикадах. Но была еще одна правда, которую замалчивали и знать не хотели. Когда начиналось по-настоящему серьезное дело – первыми отступали всегда они. Без команды. Просто отходили – и все. Конечно, среди них были разные люди… один паренек с Львова тайком рассказал им – проводник говорил в палатке, что надо сберечь силы, и когда власть падет – их должно быть достаточно для того, чтобы взять власть. У них были собственные пропагандисты – с дорогой аппаратурой, они вели себя наглее и развязнее всего. Наконец, она подозревала, что с февральским расстрелом не все ладно и руку к этому приложили они. Если у кого и были снайперские винтовки – то это у них.

– Шо тут робытся? – спросил один из правосеков. На повязке у него был тризуб – младший командир.

– Не видишь, что ли! – огрызнулась она.

– Васыль, подывися, шо у окни! – приказал командир.

Один из автоматчиков – автоматы у них были новенькие – подошел к окну. Посмотрел в узкую щель, затем начал отодвигать лист картона.

– Ни робь! – крикнул поляк.

Выстрел – ударил глухо и тяжело, словно кувалда, и молодой «Правый сектор» отлетел к стене, пролетев больше метра. По стене как краской брызнуло, широким таким размахом. Потом он упал вперед как мешок, и на пол быстро-быстро потекла багровая кровь.

– Снайпер!

Поляк быстро-быстро говорил в рацию:

– Dniepr, Sowa tutaj. Dla mnie strzelać. Barrett jest prawdopodobne. Pięćdziesiąty jak rozumieć[30]

Бандеровцы – бросились на выход.

Она посмотрела Василя – мертв. Про то, жив ли молодой правосековец, не стоило и спрашивать – с такими ранениями не выживают. Она даже не знала, из чего так стреляют. Возможно, БТР.

– Мати… русски розумиишь? – Поляк смотрел на нее

Она кивнула:

– Иди… сюда, помогу. Помогу, розумиишь?

Ненавидя себя за слабость, она поползла из комнаты, на выход…


За соседним домом, она нашла какое-то подобие штаба. Несколько мужиков, укрывшись в самодельном то ли гараже, то ли капитально построенном сарае, пытались управлять войсками. Шел тридцать второй день «замирэння».

– Кто командует? – привычно крикнула она. – Там раненые!

Один из мужиков, в форме без знаков различия – оторвался от карты.

– Чего тебе, мать? – спросил он.

– Там раненые, много. Надо их вывезти…

– Санитарная команда дальше, мать. Погоди пока идти, дым поставят. На соседней улице тоже снайперы.

Из нее как будто стержень вынули, она сползла на землю по стене, держась за голову руками. Не было сил ни плакать, ни кричать уже…

– Сколько там раненых? – спросил командир.

– Не знаю. Много. Десять… больше…

– Тяжелые?

– Да… многие… в голову.

– С…

– Кто? – машинально спросила она

– Они… – зло сказал командир, – братья, твою мать. Старшие. Думаешь, самооборонцы это? Хрен. Рэксы.

– Русские? – не поняла она. Слова вылетали изо рта машинально, как бы не подчиняясь командам мозга

– Нет. Рэксы. У них национальности нет. Разведчики экстра-класса. Русские, конечно, кто ж еще…

– Одни на высоте со слонобоев[31] работают, другие по жилсектору с бесшумками перемещаются и с близи глушат. Взводного моего положили… метра не добежал, сразу – три пули. Пра-льно. Они с Афгана воюют, в Грозном навострились, с…и. А у нас – на год на подготовку снайпера восемьдесят патронов. И то не дают. Тьфу!

Облака белого дыма поплыли по земле, заползая во двор и накрывая белым саваном всю мерзость войны, которую уже не было сил видеть…

Командир осмотрел волонтерку.

– Ты в юбке… хорошо.

– Чего?

– Когда пойдешь через улицу, держи руки над головой. Увидят, что баба, пожалеют, наверное. С богом, мать…


На соседней улице было относительно спокойно. Это было еще одно проявление всего безумия гражданской войны, в которую тихо погружалась страна. Когда входили в город, никакой линии фронта не было, кого зачищать – не знали. На соседней улице шел жестокий бой, и погибали люди, а тут было относительно тихо, только дробным грохотом слышался стук автоматов и пулеметов, да проносились на скорости машины. Несколько человек в камуфляже загружали «КамАЗ» какими-то ящиками, на вид гражданскими. Она бросилась к ним:

– Хлопцы, допомога нужна. Там раненые!

Один из хлопцев обернулся – и она остановилась, как будто уткнулась в кирпичную стену. «КамАЗ» со старательно залепленными грязью номерами, коробки и ящики… и этот парень в маске с внимательным, волчьим взглядом. Не озлобленным, нет, совсем не так. Она много повидала глаз на Майдане, озлобленных, отчаянных, затравленных – а в глазах этого парня не было ничего, кроме спокойной силы. И автомат на груди он держал совсем не так, как пацаны из Нацгвардии, сунувшиеся в простреливаемый насквозь квартал. Тоже – спокойно и профессионально, так чтобы одним движением руки выбросить приклад к плечу.

Она поняла, что это были русские. Те самые, про которых говорил только что командир. Как он их назвал… рэксы. Это они и есть. Пусть на плече – тризуб, а на руке – повязка, какой отмечались младшие командиры, – но это они.

Спецназ. Про который столько говорили – но почти никто в действительности их не видел. За спецназ принимали афганцев, которых тут оставалось немало, просто подготовленных стрелков. А это – они и есть.

Рэксы.

– Чего надо, мать? – спросил боец в маске.

– Раненые… там.

– Извини, мать. У нас приказ со штаба. Вот это все вывезти. Куришь?

Она машинально взяла сигарету, думая, что перед смертью неплохо бы и покурить. Вот они. Русские. Те, кто желал зла ее стране. Те, кто пошел против них войной. Те, кто отобрал Крым. Русские…

– Шла бы ты домой, мать, – сказал боец, поднося зажигалку, – нечего тебе тут делать совсем. Нечего…

Пока она думала, что ответить, подбежал еще один солдат, хлопнул говорившего с ней по плечу:

– Погрузку закончили.

Боец кивнул:

– Ехать надо. Бывай, мать…

Он легко перемахнул через борт кузова, вцепившись в поданные руки, «КамАЗ» газанул и пошел по улице. А она осталась стоять. Был Луганск. Тридцать второй день войны…


Зарисовки (продолжение)
Киев
03 июня 2020 года

За соседними столами гульбанили. Широко, не стесняясь. Местные, в основном азербайджанцы, талыши и разного рода чиновники и гуманитарщики – в равной пропорции. Ресторан щирой украинской кухни щирым украинцам, за редким исключением, был не по карману.

Талыши, разговевшиеся горилкой, – у них было нельзя спиртное, мусульманская страна – затянули песню…

Ти кто такой? Давай до свидания!
Ти кто такой? Давай до свидания!
Ти кто такой? Давай до свидания!
Ти кто такой? Давай до свидания!

После того как русский неформал Тимати спел ее вместе с талышскими певцами, песня стала неформальным гимном азербайджанцев, находящихся за рубежом, и азербайджанской организованной преступности. На Украине отношения у азербайджанцев с талышами складывались напряженно, доходило дело до перестрелок, поэтому сидевшие за столом были явно талышами, азербайджанцы такую песню в Киеве петь бы не стали. А в Москве почему-то пели и азербайджанцы, и талыши.

Подошел официант. Вежливо попросил:

– Вельможны паны, ласкаво просимо – тише…

Один из талышей толкнул его, не вставая:

– Пошел на…!

Оксана скривилась, на всякий случай прикрыв лицо салфеткой.

– Может, уйдем отсюда?

– Нет… – сказала Оксана, – просто не стоит на них обращать внимания, я так думаю. У нас в Вашингтоне иногда такое же бывает… если афроамериканцы решат показать, какие они крутые, и завалятся в приличное место. Выгнать из публичного места нельзя, сами понимаете, будет суд. Дискриминация по расовому признаку и все такое. Приходится терпеть. Знаете, в Вашингтоне больше половины населения – чернокожие, я даже и не знала об этом. Чиновники в Вашингтоне вообще не живут, они уезжают в Джорджтаун, там есть приличное жилье. По вечерам же в Вашингтоне лучше вообще не оставаться.

– Там много наших? – спросила Диа, чтобы поддержать разговор.

– Ну, есть кто-то, – неуверенно сказала Оксана, – вообще-то, там больше львовян. Дима Парош, например, он глава нашего фонда. Есть еще Олесь Кучина, он известным военным фотографом стал. В Польше учился, потом в Вашингтон переехал. Он нам очень помогает, визуальный ряд – половина успеха любого фандрейзера. Ой, тетя Дина, а вы можете нам помочь?

– Как, Оксаночка?

– Нужны любые свидетельства зверств русских. Видео, фотографии. Фотографии желательно хорошего качества, профессиональные, но если нет таких – сгодятся любые, я обращусь к Олесю, он сделает как надо – подчистит, переведет на студийную бумагу. Можно так же записать несколько интервью с беженцами… что-то такое… жесткое. Концлагеря, например. Или как русские людей сжигали. Или… Ой, теть Дин, а что я такая глупая-то… Вы поедете в США? Вы же хромаете… это русские сделали, да? Вам надо будет выступить… все рассказать. Возможно, вас даже в Конгресс пригласят.

Она молчала. Нога у нее болела после крайнего визита в «СДБ» – там ее спустили с лестницы.

– …Надо будет выправить вам визу. Возможно, даже съездить на Западное побережье, там в Голливуде очень хорошие доноры. Тетя Дина, да вы куда…

– Извини, Оксаночка. Мне домой надо. Домой…

Оксана шуранула рукой в сумочке, достала визитку.

– Вот… держите, держите. Я свяжусь с вами… завтра.

– Спасибо, Оксаночка…

– Я вас провожу…

– Не стоит.

Оксана разочарованно опустилась на стул. Напротив бесцеремонно сел азербайджанец с масленым, охотничьим блеском в глазах.

– Ти откуда, красавица? Давай к нам, шампанскую пить. Ми тэбя нэ абидим…


Украина
Посольство США
03 июня 2020 года

Посольство США на Украине располагалось в комплексе зданий на бульваре Сикорского, сейчас полностью объявленного «зеленой», то есть запретной, зоной. Бульвар был назван в честь гениального уроженца Киева Игоря Сикорского, который стал одним из основателей американского вертолетостроения – а в Российской империи построил самый крупный на тот момент самолет в мире – «Илья Муромец». Сейчас честь считать Игоря Сикорского своим оспаривали три страны – Россия, Украина и США, а посольство США, первоначально задумывавшееся как очень небольшое здание, превратилось в огромный и хорошо защищенный комплекс, занимающий большую часть Сырецкого парка. Дорога, ведущая к нему, была полностью закрыта, а в парке были вырублены деревья, построены защищенные дома для сотрудников (жить в городе запрещалось) и вертолетная площадка, способная принимать самые тяжелые вертолеты. Здесь же находилась станция ЦРУ на Украине, точнее – ее основная инсталляция. В городе было еще несколько точек.

Продвигаясь по городу на большой скорости, вряд ли можно многое заметить, но посол Гастингс все же сделал свои выводы. Стало меньше рекламы – причем намного, а место политической рекламы кандидатов заняли разные духоподъемные плакаты. Один из них он запомнил: «Не знаешь, кому принадлежит Севастополь? Вступай в «УНА-УНСО» и узнаешь!» Это было на украинском, конечно, но посол Гастингс машинально перевел на русский, потому что русским он владел намного лучше. Еще он мельком, но увидел какие-то объявления на стенах, формата А4, они выделялись своим размером: слишком большие для частных объявлений, слишком малы и скромны для коммерческой рекламы. В Ираке тоже были такие, они назывались «баяны» и содержали приказы духовных лидеров своим последователям, сформулированные чаще всего в виде ответов на вопросы или письма приверженцев. Баяны эти разжигали ненависть в и так расколотой стране – он видел, как человека, сорвавшего со стены баян, зверски убили на месте.

Меньше машин, что и вовсе невероятно для прежних времен – машины с пулевыми повреждениями и даже поврежденные взрывами, а потом кустарно отремонтированные. Наклейки на стеклах – черно-красный флаг «УНА-УНСО», наивная надежда на то, что не тронут. Точно такие же флаги на некоторых балконах, но немного. Много людей на улице – но видно, что они не прогуливаются, идут быстро.

– Кевин!

– Да, сэр, – обернулся его менеджер по безопасности. Правила запрещали отвлекаться на разговоры с клиентом – но любой, кто пережил то же, что и они, был уже не просто клиентом. И имел право на совсем другое отношение.

– Как тут обстоят дела с уровнем жизни местных? С питанием? Вы выходите в город?

– Ну, сэр, выходим, конечно. Нам запрещено покупать у местных, но мы иногда это делаем. Выпивка здесь хорошая, особенно если крепкая. Они зовут ее «горилка», то есть «та, что горит». Со жратвой немного хуже, но есть. Цены очень низкие, у людей денег нет. А вот бензин стоит очень дорого.

– Много спекулянтов?

– Как и всегда, сэр. Вся гуманитарка идет через рынок

Послу Гастингсу это было известно, он даже задумывался над тем, а не приносят ли они больше вреда, чем пользы, поставляя гуманитарную помощь. Вся гуманитарка оказывается на рынке, кормит негодяев и спекулянтов. Поскольку входная цена равна нулю – доход от ее перепродажи стремится к бесконечности, что нарушает законы экономики. От сверхдоходов отщипывают свою долю местные «силовые» игроки, взимая дань и вооружаясь на эти деньги. А местные крестьяне разоряются – они не в силах конкурировать с товаром, чья входная цена на рынок равна нулю. Они приходят в город, пополняют маргинальную среду и начинают радикализовываться, пополняя ряды бандформирований. А потом эти бандформирования нападают на американцев же. Круг замыкается.

Ведь если так подумать, кто такой бандит? Это человек, который не работает, не занят никаким трудом. Его кто-то должен кормить, обеспечивать его существование. Учитывая, что он вооружен, бандит может отнимать нужное себе силой. Если он будет делать это у своих же соотечественников – он лишится их поддержки и проиграет. А вот если он будет рэкетировать спекулянтов на рынке – то в глазах остальных он будет выглядеть даже кем-то вроде благородного Робин Гуда. И мы, создавая спекулятивную прослойку поставками гуманитарки, создаем почву и для бандитизма.

Вот только остановить это безумное колесо никому не под силу, тем более – ему. Потому что индустрия помощи пострадавшим в гуманитарных катастрофах признана одной из самых быстрорастущих в США. Они поставляют все – от «юнимикса» до сборных щитовых домов. От услуг по доставке и распределению до услуг по безопасности. И конечно, как и любой другой бизнес, они заинтересованы в расширении рынка.

– Мешок муки сколько примерно стоит?

– Не знаю, сэр… – Кевин усмехнулся. – Нас тут готовым кормят. С позволения сказать, девочки тут хорошие, сэр, и совсем недорогие, в несколько раз дешевле, чем в Ираке. Пятидесяти долларов за ночь хватит за глаза.

– Спасибо, Кевин, – сказал посол, – я понял.


Улица, ведущая к зданию посольства США в Киеве, была перекрыта бетонными блоками выше человеческого роста. У блоков несли службу контрактники из «ХЕ», кортеж посла они пропустили не проверяя.

Второй блок был на старом КП посольства, там уже были государевы люди – группа дипломатической безопасности, совместный проект морской пехоты и Госдепартамента США. Эти проверили уже тщательнее, даже подкатили под машины специальную тележку с зеркалом на колесиках. Начальник смены заглянул в машину, отдал честь.

– Добро пожаловать, сэр.

Они прокатились внутрь, стали на стоянку, которая теперь была вместо газона. Стоянка была огорожена бетонными блоками выше человеческого роста, под ногами – шуршала галька. Посол знал, что галька принимает и гасит часть ударной волны от взрыва.

– Парни, вы что, русских танков ждете? – пошутил новый посол.

– Все может быть, сэр – серьезно ответил Халл.

И Гастингс понял, что тот не шутит.


Предыдущим послом США на Украине был Джеффри Моббс, карьерный дипломат, считающийся одним из ведущих специалистов Госдепа по восточным странам. Он не был раздосадован тем, что покидает Киев, – ему предложили пост замгоссекретаря по Восточной Европе, что было повышением и вроде как признанием его заслуг. Он расхаживал по кабинету посла, расположенному в «старом» четырехэтажном здании, и громко размышлял о судьбе Украины. Гастингс с ним раньше не работал. Видимо, Моббс еще не сообразил, что в Вашингтоне другие расклады и его новый пост – последний перед отставкой.

– …Вы должны понимать, друг мой, что местные очень чувствительны. Им нужно уважение – как мафии. На вашем месте я бы выучил язык, они это любят.

– Я знаю язык, – сказал Гастингс.

– Да? Это очень хорошо. Мой вам совет, друг, не будьте с ними занудой и ханжой. Они хоть и говорят, что у них и у русских нет ничего общего, но они очень похожи. Будьте им другом – и они сделают для тебя то, что не сделают ни за какие деньги.

– Что именно?

– Да разное, – обтекаемо сказал Гастингс, – вы должны понимать, что они открыты к сотрудничеству, но дорога эта двусторонняя. Иногда они просят посодействовать людям, у которых скажем… заблокировали счет по подозрению в отмывании денег или финансировании терроризма. Иногда кого-то задержат за неподобающее поведение или еще за что. Они просят выручить – и я всегда это делал, вот почему всегда был своим человеком на самых верхах. Вам советую вести себя так же.

– Учту.

– Избегайте фотографироваться с ними на их мероприятиях – у них флаг сильно похож на фашистский, и это может закончиться плохо. Вообще избегайте мест, где идет фотографирование, в крайнем случае оставьте это атташату, сами не подставляйтесь. Встречайтесь только на самом высшем уровне – эти мерзавцы должны понимать, кто они такие.

– А кто они такие? – спросил Гастингс.

Моббс сбился с мысли, потом недовольно скривился:

– Перестаньте. Я слышал, вы работали здесь, да?

– Так вот, с тех пор все сильно изменилось. Очень сильно. Теперь здесь что-то вроде латиноамериканской демократии, причем в самом хреновом его варианте. Прав тот, кто крикнет громче, и у всех полно стволов. Они нам просто нужны для того, чтобы русский медведь не смотрел никуда еще. Только вы им это не говорите. Они не будут довольны.

– Не скажу.

Видимо, Гастингс был не убедителен, голос выдал. Сдающий обязанности посол внимательно смотрел на него, потом решил, что как бы то ни было – сделать он ему все равно ничего не сможет. Он улетает в Вашингтон, а его сменщик остается здесь и будет работать под его началом.

– Послушайте добрый совет, Дэвид, – сказал Мобб, – не пытайтесь здесь ничего изменить, это бессмысленно. Они сами не хотят ничего менять. Мой вам совет – держите курс согласно подсказкам вашего сменщика. Сами понимаете, какого, не будем его называть. И встретьтесь с послом Адаминским. Он тут у нас что-то вроде дуайена…[32] хе-хе. Здесь главное не добиться чего-либо. Здесь главное – не вляпаться.

Гастингс поднялся.

– Благодарю.

На самом деле… это даже не был разговор двух глухих, это был разговор двоих дураков. Моббс – радовался новому назначению в Вашингтоне и в мечтах видел себя Госсекретарем – он и думать не думал, что впереди его ждет чемодан компромата от заинтересованных лиц и тихий вербовочный разговор за ланчем… разговор с теми людьми, которые были прямо заинтересованы в том, чтобы лилась кровь. Русских, американцев, украинцев, поляков… неважно, им было плевать, они зарабатывали на этом. Американское общество – до сих пор во многом общество пуританское, даже жестко пуританское… и посол Соединенных Штатов не смог удержаться, когда ему подложили в постель двенадцатилетнюю девочку, похожую на его родную дочь. В конце концов… какого черта, вся та жесть, которая тут происходит, тут же и остается, верно? А потом – он вошел во вкус.

Через три года – он зайдет в свой гараж, проведет в салон шланг от выхлопной трубы, сядет в машину и заведет мотор. Предсмертной записки он не оставит…

Не знал о своей судьбе и Гастингс. Он знал о том, что здесь ему придется трудно, но он даже близко не представлял своей судьбы. Он, как и многие в Вашингтоне, еще не понял, что единой американской политической элиты больше нет… а есть озлобленные группировки волков, грызущиеся за кусок мяса. И готовые за этот кусок перегрызть глотку кому угодно.


После разговора с Моббсом, оставившего в душе очень тяжелое впечатление… как будто прикоснулся к чему-то склизкому, Гастингс перешел в жилой комплекс, в котором ему был выделен номер. Положил чемоданы, но распаковывать их не стал. Просто сел за стол, поставил на него ноутбук, но включать не стал. Задумался.

Что же делать…

Он уже понимал, что ситуация здесь зашла слишком далеко. И не представлял, как ее исправить…

Но от него ждали именно этого.

Его размышления прервал стук в дверь. Вошел средних лет человек с вытянутым, лошадиным, чисто британским лицом:

– Господин посол, добро пожаловать в Киев…

– Да… – Гастингс встал, протянул руку

– Первый секретарь Дейл Вебб. До Киева работал в Варшаве.

– Понятно.

– Сэр, полагаю, вас надо представить сотрудникам посольства. Я мог бы помочь с обращением…

Гастингс отрицательно покачал головой:

– Я сам составлю обращение. Завтра на девять – нормально будет?

– Вполне… и, сэр.

– Что такое?

– Вами интересовался… мистер Миниц.

– Ясно. Он знает мой номер?

– Да, сэр, он просто просил поинтересоваться…

Гарри Миниц был начальником киевской станции ЦРУ.

– Хорошо, сэр. В таком случае не смею вам мешать.

Первый секретарь повернулся, чтобы уйти.

– Дейл…

– Да, сэр… – Американский дипработник обернулся как вышколенный дворецкий. Гастингс отметил про себя, что скорее всего Моббс вел неправильную кадровую политику. Есть люди, которые обожают, чтобы им лизали зад… вот только те, кто лижет зад, обычно ни на что другое и не способны. Впрочем, если ты не собираешься ничего менять… они как раз подойдут.

– Кто такой Адаминский?

– Сэр, это посол Польши в Киеве.

– Дейл…

– Да, сэр.

– Мы не в армии. Не обязательно называть меня «сэр» в каждом предложении. Мне нужна команда, а не работники. Понимаешь разницу?

– Да… – слово «сэр» снова едва не вылетело, но Вебб удержался, – понимаю…

– Тогда пусти слух, что завтра на официальное представление одеваться, как на похороны, вовсе не обязательно. А вот свежие мысли относительно того, что дальше делать, будут не лишними. И в качестве личного одолжения – выясни, где и как можно поговорить с господином Адаминским. Желательно не в посольстве.

– Да… непременно выясню.

– Вот и отлично.

Когда Вебб покинул номер, посол вытащил из одного из чемоданов телефон системы «Inmarsat», положил его на стол и сел напротив него. Через несколько минут телефон пронзительно зазвонил.

– Гастингс.

– Приветствую, коллега.

Как и во всех подобных организациях, совместная служба на переднем крае американской обороны, в разведке порождала своего рода братство, которое нельзя было подменить никакой дружбой, тем более такой лицемерной, какая была обычна для Вашингтона. Обратной стороной этой медали являлось то, что складывались политические группировки, интересы которых имели мало общего с интересами США.

– Приветствую.

– Добро пожаловать в Киев. Вы не могли бы заглянуть ко мне?

– Вы сидите не в посольстве?

Миниц то ли кашлянул, то ли усмехнулся:

– Не хочется ощущать себя, как в Аламо, коллега. Мы сидим тут неподалеку. У вас за безопасность отвечает Халл?

– Да, он.

– Он знает, куда ехать. Очень был бы рад поговорить с вами сегодня. Времена изменились, и нам важно держаться единым строем.

– Это всегда было важно.

– Да, но мы не всегда находились в такой ж… В общем, я был бы очень обязан, коллега.

– Я понял. Сегодня навещу вас.

– Понятно. И буду очень признателен… low profile[33], ну, вы понимаете…

– Да. Понимаю.

– Жду. Кстати… какие напитки вы предпочитаете?

– Обойдусь Эвианом.

– Напрасно. Впрочем, ваше дело, коллега. Жду.

Разговор оборвался.

Черт…

Гастингс сам работал в ЦРУ и знал, как это бывает. Между послом и начальником станции ЦРУ отношения могут быть очень разными. Изначально – они делают противоположную работу: посол налаживает отношения, а начальник станции ЦРУ их разрушает… если кто-то ловит его и его людей за руку, конечно. Каждый такой случай – повод обвинить станцию ЦРУ в непрофессионализме… хотя и у нее есть свои задачи и она должна их выполнять на благо Америки. Очень редки случаи, когда посол и начальник станции ЦРУ в хороших отношениях, обычно они ненавидят друг друга и строчат друг на друга всевозможные кляузы и жалобы. Мало кто из послов может понять, что разведка, если она налажена хорошо, способна не мешать, а помогать более эффективно выстраивать политику, видя карты соперников. Он мог это понять, потому что и сам был начальником станции ЦРУ. С другой стороны – он не испытывал никаких иллюзий по отношению к коллегам: многие заняты очень неблаговидными делами, тем более в зонах вооруженных конфликтов. И ни один начальник станции ЦРУ не упустит возможность подмять под себя посла, особенно если он только прибыл. Начинается все с советов, с кем и как налаживать отношения, и, глазом не успеешь моргнуть – ты по уши в дерьме. Иногда начальники станций даже действуют в паре с местной контрразведкой, чтобы скомпрометировать посла и заставить его плясать под свою дудку. Между разведчиками разных стран есть немало общего, и каждый хочет сохранить свою работу.

Он переоделся. Принимать душ не было времени, хотелось немного прилечь – но и такой возможности у него не было. Он переменил сорочку и спустился вниз, в лобби. Халл был там – он обязан был быть там как начальник его СБ.

– Сэр.

– Где здесь ошивается мистер Миниц?

Халл хищно улыбнулся:

– Совсем недалеко, сэр, на этой же улице, рядом.

– Поехали. Только low profile.

– Понимаю, сэр. Тут недалеко…


«Low profile» – означало, что они прошли каким-то подземным ходом, отделанным плиткой, и вышли в какой-то гараж. Там, охраняемые частными охранниками, стояли самые разнообразные лимузины.

– Прошу, сэр.

Машина была «Мерседесом» S-класса последней модели, бронированной. Усевшись в нее, Гастингс почувствовал себя русским олигархом.

«Мерс» бесшумно и плавно тронулся – ни одна американская машина, даже двенадцатицилиндровый «Кэдди» последней модели, не могла обеспечить такой отстраненности от окружающего мира, как этот «Мерседес». Настоящая машина вождя.

Фюрера… – мелькнула мысль.

Гастингс ничуть не сомневался в том, что строй, который установился на Украине, был откровенно фашистским. Но проблема была не в этом – а в том, что он пользовался поддержкой. Этот строй был прост и даже примитивен. Он давал людям минимум, но минимум необходимый. Какой-то уровень жизни, пусть невысокий. Общего врага. Чувство причастности к общему – чувство строя, локтя. В конце концов – в отличие от многих из тех, кто рассуждал сейчас об Украине – он лично был здесь, когда все начиналось. И даже лично носил на Майдан продукты и лекарства, стоял среди этих людей, пытаясь понять, что происходит. Он мог сравнивать – в конце концов, он два года работал на иракских улицах. Что поразило его на той, давней Украине – отсутствие злобы и агрессии. На Востоке толпа – все равно что грозовая туча, любая собравшаяся толпа смертельно опасна. Достаточно одного крика, одного призыва – и толпа понесется по улицам подобно разгулявшемуся урагану. Находясь в такой толпе, физически чувствуешь овладевшее людьми безумие и думаешь только об одном: не дай бог хоть как-то привлечь к себе внимание – хоть как-то! Здесь на Майдане он видел людей, собравшихся, чтобы выразить свой протест, собравшихся за общее дело. Да, были и агрессивно настроенные молодчики… но он бы их оценил скорее как провокаторов, и, видимо, из-за общего, довольно мирного настроя собравшиеся люди не хотели пресекать их выходки. Как же получилось так, что эти люди, всего лишь хотевшие немного больше честности от открыто коррумпированной власти, превратились в такое?

Видимо, есть какая черта… видеть бы только ее. Эта черта – незаметно для всех была перейдена в Сирии, вполне вероятно, в Ливии и сейчас – на Украине. Черта, за которой мирный протест превращается в жестокую бойню, а место мирных протестующих занимают жестокие боевики. В какой-то момент средства подменяют цель, и жестокость превращается в месть. А месть влечет за собой ответную месть. Как любят говорить русские, «ответку».

Машина выкатилась на улицу – и тут же к ней в хвост пристроился огромный «Шевроле Тахо» с проблесковыми маяками под решеткой радиатора. Посол иронично хмыкнул, оглянувшись назад.

– Low profile…

– Номера украинские, сэр. Так тут ездят все, кто живет за государственный счет. Все депутаты, все министры…

То-то и оно…

Прокатившись по улице, они свернули на другую. «Тахо» вырвался вперед, распугивая всех крякалкой и проблесковыми маяками.

Свернули еще раз. Потом еще. Потом подкатили к торгово-офисному центру, он то ли строился, то ли перестраивался – здесь, в Восточной Европе, это обычное дело, одна часть здания достраивается, в другой уже работают люди.

Дворик. Кованая чугунная решетка. Место, где раньше росли какие-то деревья, было засыпано серой цементной пылью. Какие-то рабочие…

Халл вышел из машины, огляделся по сторонам, открыто держа в руке «АКС-74У» болгарского производства. Операторы «PSD»[34] сформировали защитную формацию, нервно оглядываясь. Им тоже не нравились рабочие.

Халл открыл дверь:

– Побыстрее, сэр. Чертов ремонт…

Они прошли в холл, затем поднялись наверх. Весь верхний этаж был перекрыт, у двери сидел охранник, и была надпись:

«Фонд международного развития».

Обычная крыша для конторы.

Гарри Миниц вышел встречать гостя к самим дверям. Он был типичным для ЦРУ прохиндеем – невысокого роста, улыбчивый, всегда готовый пошутить. Люди в ЦРУ шли с самыми разными мотивами. Очень мало кто действительно хотел защищать свою страну – после двух-трех лет в конторе таких остались единицы. Одни хотели внушительное резюме, с которым можно лет в тридцать пять уйти на частные хлеба и получать в два-три раза больше, чем на госслужбе. Другие в открытую занимались темными делишками – начиная от содействия в размещении грязных денег за рубежом и соучастия в торговле наркотиками и заканчивая сговором с агентами и дербаном денег, выделяемых на оплату услуг агентов. Все просто – агенты несут всякую белиберду, их куратор, не проверяя, ставит сообщению достоверность и отправляет в Лэнгли, деньги делятся между агентом и куратором. Гастингс знал эту грязную подоплеку агентурной работы, и не счесть решений, которые были приняты в Вашингтоне на основе этой чуши. Каждый из кураторов знал, что там хотят услышать, – и намекал агенту, что именно он должен подтвердить, а то и сам составлял сообщения за него. Конечно, сообщения должны были проверять аналитики – но каждый из них хотел выглядеть провидцем, а после 9/11 нормой поведения в разведсообществе была паранойя. Если ты предупреждал напрасно – ты можешь сказать, что проявлял бдительность и беспокоился о безопасности страны. Если же твои мрачные прогнозы сбудутся – тебя будут считать гением и первому наливать кофе на совещаниях. Эйфория девяностых прошла, тот мир просто сдуло, снесло валом плохих новостей со всех сторон. Падающие рынки, выселенные из домов люди, потеря работы, очередные взрывы, зашкаливающий дефицит бюджета. Это был мир плохих новостей – и в хороших никто не был заинтересован. А ЦРУ уже давно давало ту информацию, какую хотели видеть на Капитолийском холме, работая рука об руку с журналистами. Во многом поэтому он покинул ЦРУ, не желал участвовать во всем этом безумии.

Миниц провел его в свой кабинет, предложил кофе и торт с корицей – что напоминало о Лэнгли, коронные блюда тамошнего буфета. На стене «я люблю себя» – фотографии с лидерами боевого крыла «УНА-УНСО» и порванный трехцветный русский флаг. Дурной тон, очень дурной. Будучи сам начальником станции, Гастингс считал, что они должны быть бесстрастными наблюдателями, но никак не болельщиками. Тем более – что этот флаг взял в бою явно не он.

Они поговорили обо всем – о политической погоде в Вашингтоне и об игре «Вашингтон кэпиталс». Поговорили и о «Бруклин Доджерс» – оказалось, что они оба болели за этот бейсбольный клуб, несмотря на то что он переехал с Западного побережья на Восточное. Обычный, ни к чему не обязывающий разговор двух мужчин, оказавшихся в чужой стране.

В продолжение Миниц с заговорщическим видом вынул из стола бутылочку «Медовой с перцем».

– Не хотите?

– Я пас…

– А жаль, – Миниц улыбнулся, – здесь бывает холодно. И только эта дрянь спасает от простуды.

– Сейчас здесь жарко.

– Это верно…

Начальник станции спрятал бутылку в стол, спросил внешне беззаботным тоном:

– И что об этом думают в Вашингтоне?

– Честно?

– Ну, если вы, госдеповские крысы, еще на это способны…

Миниц шутливо навел на нового посла палец, выставленный как пистолет, имитируя выстрел…

– Во-во.

– Так что…

– Вашингтон думает… – Гастингс сделал паузу, будто размышляя, – что здесь все слишком затянулось…

– Даже так…

– Ты знаешь систему, Гарри. Всем нужны результаты. Вчера.

– Да уж…

Миниц сел напротив, чтобы создать «доверительность». Проблема была в том, что Гастингс знал все эти приемы назубок… его этим было не обмануть. Ни доверительным тоном, ни якобы секретной информацией.

– Давай начистоту. Мы все понимаем, какое дерьмо тут происходит. Лично я, будь моя воля, посадил бы половину местных властей на скамью Гаагского трибунала – они это п…ц как заслужили, о’кей? Но и ты, и я знаем, почему мы здесь и почему должны целовать ублюдков в задницу.

– И почему же?

– Большая игра, друг. Она самая.

Большая игра… под этими словами разрушилась не одна империя.

– В Туманном дне хотят понимать, что мы от этого получаем.

– Что получаем? Мы получаем то, что, пока русские здесь, они не могут быть где-то еще, о’кей? В том числе там, где мы не хотели бы их видеть.

– А почему бы с этим не справиться Европе. В конце концов, мы больше десяти лет тащили этот гребаный воз. Знаешь, как переводится «ISAF»?[35]

– «Я вижу американцев сражающихся». Бывал там?

– Ирак. Дерьмо ничуть не лучше.

– Да, точно. Я читал.

Миниц расслабился – совсем не стоило бы говорить послу, что он читал его личное дело, совсем не стоило бы.

– Так вот, может, предоставить европейцам разбираться с этим самим?

Миниц отрицательно погрозил пальцем:

– Какая наивность.

– Возможно. Зато это экономно.

– Это п…ц. Европа, даже вместе – слабее нас одних. И что еще хуже – она слабее русских.

– Пусть становятся сильнее.

– Ерунда это все, не станут они сильнее. Они совсем охренели. Носятся с правами человека, как с…

Миниц вдруг осекся.

– Постой-ка. По нам что – принято политическое решение?

– Кто такой Адаминский?

– Польский посол. Один из немногих парней, кто точно знает, зачем он здесь. Черт…

– Мне сказали, что я должен встретиться с ним. Что он здесь вроде дуайена.

– Вы все не так поняли… – Миниц перешел на «вы», вид у него был расстроенный.

– Отчего же. Я все прекрасно понял.

– Просто Адаминский один из немногих, кто понимает, что происходит. Они двести лет жили оккупированные русскими.

– И теперь хотят отомстить за наш счет, верно?

– Да бросьте, сэр…

– Наша политика, как политика великой державы, не может опираться на интересы Польши и прочих центральноевропейских лимитрофов.

– Но Украина не лимитроф.

– Разве что только по территории. Я не узнаю страну, что с ней стало с тех пор, когда я работал здесь. Они шагнули далеко назад, и вы это видите. Им надо определяться. В западный мир нельзя войти со свастикой наперевес.

– Ну, что ж… – Миниц встал, хотя первым делать это был не должен.

Встал и Гастингс.

– Гарри, я ценю работу в команде, хотя и готов выслушать чужое мнение. Особенно если оно подкреплено фактами, а не идеологией.

Миниц почти искренне улыбнулся:

– Я понял, сэр.

– Завтра в девять у меня представление персоналу посольства. После чего я какое-то время потрачу на работу с ключевыми сотрудниками. Думаю… в двенадцать я буду рад видеть вас. Несмотря на то что у нас разные взгляды на Украину, мы работаем в интересах одной страны, верно?

– Верно, сэр.

– Вот и отлично.


Когда Гастингс вышел из кабинета, Миниц какое-то время сидел молча. Потом подошел к окну, отдернул завесу жалюзи. Жадно уставился на двор…


Снайпер уже находился на позиции.

Охотясь, они использовали две тактики. Первая тактика известна со времен Ирака, и один сатана знает, откуда она появилась на Украине. Схема проста – берется машина, возможно, это микроавтобус, возможно, грузовик, возможно, пикап, и в нее обычно в раму или в кузов вваривается короб или второе дно, или что-то в этом роде – для снайпера. Для выстрела открывается борт или окно, или дверь. Эту группу обычно называют «змея». Есть и группа «голубь» – голубей может быть один или несколько. Голуби – просто молодые люди, иногда женщины, перемещающиеся пешком, на мотоциклах и на машинах. Обычно у них есть нормальные документы и нет ничего, кроме мобильного телефона. Они наблюдатели и наводчики. Увидев цель – это может быть команда разминирования, группа обеспечения безопасности, патруль, потерявший бдительность, – они звонят и вызывают снайпера. Приезжает машина, снайпер занимает позицию и делает выстрел. Обычно всего один – они не рискуют. После выстрела обе группы тотчас же попытаются скрыться, и обычно им это удается. Бывает и третий участник этого смертельно спектакля – оператор. Выстрел снайпера, упавший американский солдат – уже через пару часов все появится в «Youtube», и всем плевать на то, что пуля обычно попадает в бронежилет и солдат выживает. Современная жизнь характеризуется тем, что неважно, кто что сделал, а важно, кто и как об этом подумал.

Вторая тактика предусматривала обычную снайперскую работу на дистанции, если была цель. В качестве оружия для охоты использовалась спортивная винтовка «Shmeisser Ar-15», снаряженная тяжелыми, на семьдесят семь гран, пулями. Для городской охоты до четырехсот – пятисот метров винтовка работала лучше, чем «СВД». К тому же для охоты по первому варианту использовалась трофейная «М4 Commando», совместимая и по патронам, и по магазину.

Снайпер находился в грузовичке, они уже прошли контроль, когда поступила информация о местонахождении цели. Указывалось и примерное время – двадцать минут. Точка для обстрела двора бизнес-центра, где находилась нелегальная часть станции ЦРУ в Киеве, им уже была известна. Потому что они знали и само здание, и кто там бывает, и как лучше всего стрелять по нему. Короче, они знали слишком много для нелегальной партизанской группы…

Получив сигнал, они направились в район Танковой. Прокатившись по улице, въехали во двор. Места эти были довольно престижные, и на въезде во двор был шлагбаум с охранником, но он получил порцию лжи и пятьдесят гривен и пропустил машину. Ему было плевать – здание было достаточно престижное, тут жили не обедневшие люди, и они постоянно кого-то вызывали. Сам охранник был с Ровенской области, участвовал и в Майдане, и в Походе за единостью, а потом не смог найти ничего лучшего, как стоять на шлагбауме и пропускать машины. Отношение к киевским богачам у него было соответствующее и выражалось фразой: а щоб вам тут усим повилазило!

Автомобиль остановился у одного из подъездов, вышли двое, уже в спецовках. Один из них достал из машины довольно длинный, широкий и тяжелый ящик. Никого это не потревожило, даже если кто-то что-то и видел. В Киеве за последние десять лет произошло столько всего, что два подозрительных, левых мужика никого не настораживали. Людей давно отучили лезть не в свои дела…

На двери был замок, но они открыли его универсальным электронным ключом, который можно было купить в любой подворотне. Прошли к лифту – помещение для консьержки, предусмотренное когда-то элитным проектом, было пустым. Поднялись на последний этаж здания – вообще-то не последний, последний был техническим, но лезть туда не хотелось.

– Время.

– Тридцать две.

– Подождем…

Сверху открывался отличный вид. Снайпер – открыл ящик и соединил вместе две части снайперской винтовки.


Тем временем внизу, у здания бизнес-центра, остановился мотороллер.

Здание, как и все подобные объекты в Киеве, охранялось, а здесь – на охране стояли внешне неприметные, но на деле компетентные охранники, предоставленные компанией «ХЕ секьюрити сервис», в прошлом легендарной «Блекуотер». Ее основал легендарный Эрик Принс, бывший младший офицер американского военно-морского спецназа, и специализировалась она на предоставлении услуг безопасности по всему миру. Однако имелся нюанс, который не каждый знал. Сам Принс и костяк оперативников были действительно профессионалами очень высокого уровня из американского военно-морского спецназа. И когда Принс привозил заказчиков в свои тренировочные центры, вероятно, лучшие в США заказчики думали, что именно эти ребята и будут на него работать. Но это было не так. Сейчас компания Принса, капитализация которой давно перевалила за миллиард долларов США, работала на двух рынках: внутреннем и внешнем. Внутренний рынок – рынок военных тренировок в США, эту услугу покупали не только многочисленные помощники шерифов и команды «SWAT» со всей страны, но офисные клерки, которые покупали «черную винтовку», обвешивали ее тактическими аксессуарами по самое не могу и считали себя крутыми операторами. Чтобы поддержать в себе эту уверенность, они покупали себе семидневный пакет тренировок «тактического оператора» или «тактического снайпера» и готовы были выложить за это несколько тысяч долларов. Причем таких вот «спецназовцев» было все больше и больше. Эрик Принс, безусловно, одаренный предприниматель, вовремя уловил эту тенденцию. Он начал нанимать бывших крутых профессионалов, военных ветеранов с наградами для того, чтобы тренировать таких вот «боевых хомячков», готовых платить[36]. Причем таких хомячков было столько, что постепенно их тренировка стала едва ли не основной дойной коровой Принса. А для активных операций за рубежом он начал нанимать самых разных людей. Например, в самом начале войны в Ираке он нанял несколько сотен бывших или действующих спецназовцев ВМФ Чили – обошлось намного дешевле, чем американские операторы. Для Афганистана он нанимал сербских и хорватских оперативников. На Украину – помимо самих украинцев – он нанял грузин из числа тех, кто прошел Афганистан[37], оперативников румынского спецназа, часть из которых на самом деле была молдавскими ОПОНовцами[38], решившими подзаработать. Про боевые качества грузин, румын, а особенно молдаван – было хорошо известно всем, кто жил рядом с ними, – но вербовщикам, в общем-то, наплевать на это. Участие в боевых действиях в Афганистане было как бы мерилом, и больше никого и ничего не интересовало.

На охране станции ЦРУ в Киеве – стояли как раз прикинувшиеся румынами молдаване. Их отряд теперь имел собственное имя «Фулджер» («Молния»), но вряд ли имел что-либо еще кроме этого. Боевой славы уж точно не имел, равно как и навыков ближнего боя, и даже решимости защищать – тоже не имел. Армия Молдавии – была чем-то вроде пародии и одновременно способом пристроить сыновей из многочисленных молдавских сел, которым по причине недалекости ума не светило выучить язык и уехать гастарбайтером в Италию или в Россию. Или хотя бы в Румынию. Тогда шли в армию, которая «донашивала» остатки советской техники и с радостью принимала любые «дотации» НАТО. Для того чтобы занять всю Молдавию, дивизии ВДВ России потребовалась бы пара дней, не больше. Наверное, молдаване не особо и сопротивлялись бы. Но увы… Молдавия была никому больше не нужна, и, даже чтобы попасть на работу в легендарный «Блекуотер» – местным ОПОНовцам приходилось выдавать себя за кого-то другого. Благо румыны тоже не особо возражали…

И несколько дней назад на охрану станции ЦРУ поставили как раз молдаван, заменивших по ротации группу настоящих румын. Даже сотрудники станции ЦРУ заметили, что что-то не то: даже на фоне не слишком-то собранных румын эти выглядели настоящими разгильдяями. Ни один из них не стоял нормально на посту: они сбивались в группы, говорили о чем-то, лузгали семечки и сорили. Вчера один из сотрудников ЦРУ при прохождении контроля заметил, что от охранников пахнет спиртным, и обратился к начальнику смены. Тот, недолго думая, съездил обоим солдатам по физиономиям, и на этом вроде как инцидент завершился. Сомнительные охранники отступили на второй план перед неожиданным назначением нового посла на Украине – с предыдущим было взаимопонимание, а вот как будет с этим, не знал никто.

В этот день на воротах несли службу Василь и Михай. У обоих у них – было о чем поговорить: оба из глубинки, оба вербанулись в армию от полной безнадеги и беспросветности: альтернативой было работать на землях новоявленных помещиков в статусе полурабов. Оба прошли подготовку на базе в Румынии и там же познакомились с офицерами румынской армии, через которых потом и вербанулись сюда. До этого оба после окончания армейского контракта вербанулись в «ОПОН» – в отличие от армии там было больше возможностей для нелегальной деятельности. В Молдавии – официальная экономика была не слишком-то развита, зато отлично развита теневая: проституция, наркотранзит, нелегальные усыновления (узаконенная торговля детьми), нелегальное спиртное, нелегальные сигареты, от экспорта которых в Евросоюз получали больше, чем от торговли наркотиками[39]. Криминальная экономика была тесно связана с государственной властью, многие «отцы» криминального мира занимали должности во власти и использовали полицию и «ОПОН» для разборок между собой. Для Михая это была не первая «загранкомандировка» – он уже успел освоить для себя «дополнительный заработок», подрабатывая в России и на Украине киллером. Василь за границу выехал впервые, он даже не знал некоторых вещей. Поэтому Михай как бы взял над ним шефство.

Одетые в польскую форму «Геликон», небрежно держа автоматы, они стояли на посту и не заметили, как в один из дворов, на другой стороне улицы, проехала «Газель». Им было плевать на это, по-хорошему, они и на солдат-то не тянули, не говоря уж о «static guard level 2» – такую квалификацию им присвоили в файлах «ХЕ». Василь как раз рассказывал, как он имел какую-то бабу в купе поезда по дороге сюда (это был один из его ранних выездов на Украину, и Василь не упоминал, что он совершил в этот приезд тройное убийство), и обратили внимание на окружающий мир они только тогда, когда напротив припарковался дорогой мотороллер.

– Ого…

– Про волка речь, и он встреч.

Как и обычно, говорили они по-русски: в Молдове русский не забывался, он нужен был для работы в России.

– Хороша, б…

– Закатай губу. Стой здесь…

Несмотря на строжайший запрет покидать пост, Василь покинул его и направился прямиком к девице, которая подкатила на мотороллере.

– Прывит.

Девица оглядела его, как… ну, в общем, не очень по-доброму на него посмотрела. Хотя профессия ее не оставляла никаких сомнений, достаточно было посмотреть на то, как она была одета.

– На мове размовляешь, или на русский перейдем?

– Тебе-то что за дело?

Гордая. Но Василь знал, как обламывать таких – еще от отца. Отец его зверствовал в Приднестровье и по недосмотру божьему остался жив. Жил на пенсию в тысяча сто леев и то, что присылал сын иногда.

– Здесь стоять нельзя. – Он цепко схватил ее за руку. – Пойдешь со мной. Пока у нас посидишь, потом полиции сдадим. Там будешь весь отдел обслуживать…

– Отвянь… – Девица вырвала руку. – Ты тут кто?

– Начальник охраны, – соврал Василь.

Девица полезла в сумку. Достала банкнот в десять долларов:

– Сойдет?

– За что?

– Я слыхала, тут америкосов много. Пустишь?

Понятно, шалава на промысле.

Василь взял деньги, сунул в карман:

– Нельзя туда. Там большие люди сидят, очень большие люди.

Проститутка не сказала, почему он взял деньги, не потребовала вернуть. Видимо, понимала правила игры.

– …но если договоримся, скажу тебе, где они живут, где их подцепить. Сечешь?

– И чего?

– Ну, подмахнешь пару раз, чего…

– Ага… х… на лбу не вырастет?

Василь разозлился, но не слишком.

– Ты чо тут из себя принцессу строишь? Сказали…

Василь стоял спиной к охраняемому объекту и не видел, что за спиной открылись двери и из них вышел человек, который приехал примерно полчаса назад…


– Сигнал!

Снайпер уже был готов – он собрал и зарядил винтовку. Прицелился, открыв фрамугу окна: на прицеливание было всего несколько секунд, нельзя было, чтобы ствол винтовки торчал из окна как…. Но для того, кто в свое время занимал места на национальном чемпионате по «IPSC», быстро прицелиться и выстрелить – проблемой не было.

Цель появилась в прицеле – и он четырежды нажал на спуск…


Выстрелы вызвали настоящую панику.

Халл прыгнул, но не успел, он сбил уже смертельно раненого посла на землю рядом с машиной и получил сам четвертую пулю, предназначавшуюся послу. Но спасти его это уже не могло.

– Контакт справа!

– Снайпер!

– Контакт, контакт, контакт!

Халл попытался подняться, но не смог, он и сам истекал кровью. Его и посла подняли и втолкнули в более просторную «Тойоту». Гейб, один из телохранителей, имеющий квалификацию армейского санитара, откинул сиденья и уже занимался послом. Халл не потерял сознания и сам затянул турникет на ноге, кривясь от боли.

Машина вырвалась на улицу. Рядом застрочил автомат, одна из пуль ударила по металлу, вторая – пробила стекло.

– Эти ублюдки! – заорал кто-то

– Давайте в больницу! Гейб, что там…

– Хреновое дело, сэр. – Охранник разорвал рубашку и сейчас занимался послом, наклеивая специальный пластырь, чтобы предотвратить пневмоторакс и смерть от удушья. – Одна точно в легкое, еще одна полостная. Кажется, задет позвоночник. Как ты…

– Плевать на меня. Держи его…

– Я делаю все, что могу, сэр.

За спиной осталась заполошная стрельба охранников, машина мчалась к больнице. Замешкавшуюся легковушку таранным бампером просто отбросило в сторону.

– Черт… сэр, плохо дело. У него шок.

– Держи его, как можешь. Коли… адреналин… что хочешь. Он из своих…

– Понял…


Охранники сделали почти невозможное – несмотря на три ранения, из которых два были однозначно тяжелыми, посла они доставили в больницу живым. Но там лимит удачи, отпущенный им, был исчерпан. Через полчаса только что назначенный посол США на Украине скончался.


Снайпер сделал не четыре, а пять выстрелов.

Последний, пятый выстрел угодил Василю в шею, и он осел, хрипя и кашляя кровью. За ним было одиннадцать заказных убийств, и здесь, на тихой киевской улочке, правосудие нагнало его…

– Есть, – сказал наводчик, – уходим.

Они побежали вниз – снайпер на ходу выбил пин, соединяющий две части винтовки и подвесил обе части на вшитые под одеждой крючки. Открылась дверь, координатор, уже державший в руке «Беретту», изо всех сил врезал по ней ногой. Раздался крик, дверь захлопнулась…

– Точно есть?

– Я видел кровь.

Если даже посол не убит, а только ранен – все равно, это самая дерзкая и результативная акция группы с самого начала ее существования.

– Краса?

– Я убрал фашика. Уйдет.

Все те, кто противостоял им, назывались фашиками вне зависимости от политических пристрастий.

Они проскочили холл и выскочили на улицу. Одного взгляда достаточно было, чтобы понять – обратно, на улицу, нельзя.

– Уходим…

Они поспешили к запасному выходу пешком. Машину придется бросить, но по сравнению с общим успехом акции это ничто.

– Куда идем?

– К Донцу. Там разберутся.


Кровь из перебитой шеи молдавского наемника брызнула Красе прямо в лицо, но она не растерялась – видала и похуже. Она знала, как бывает в таких случаях, – заполошный огонь, паника. В таких случаях всегда привлекает внимание бегущий. И поэтому она просто начала уходить, оставив мотороллер.

И, наверное бы, ушла, если бы не Михай.

Михай даже не понял, что произошло, когда началась стрельба, он просто упал за бетонный блок, который был тут в качестве укрытия. А через несколько секунд осмелился выглянуть из-за него. И увидел, что Василь лежит на тротуаре, а та девица, которую он пошел подцепить, – просто уходит.

– Стой, с. а!

Он схватил автомат, конечно, в «ОПОНе» неплохо учили стрелять, но опыта реального боя у него не было, и в критической ситуации все навыки забылись разом. Он передернул затвор, мимо – разъяренным носорогом прошла «Тойота», ударив на ходу воротину, это еще сильнее выбило его из колеи. Он перещелкнул на автоматический и нажал на спуск. Часть пуль попала в уходящую «Тойоту», часть – неизвестно куда, по меньшей мере одна попала в девицу, она на ходу споткнулась и упала…

Кто-то прыгнул на него сверху, прижал к земле и вырвал автомат:

– Куда стреляешь, идиот?!

– Это она… б… это она…

Из здания бизнес-центра выбегали вооруженные люди, оставшиеся охранники с грехом пополам приняли командование, щедро раздавая подзатыльники. Им удалось сформировать фронтальную линию, чтобы защитить объект от прорыва. Потом двое, держа автоматы наготове, двинулись к подозреваемой… они получили информацию, что женщина, возможно, причастна к стрельбе.

А если это и не так – задержать кого-то все равно не будет лишним.

Женщина пыталась отползти с дороги. За ней тянулся едва заметный на асфальте багровый след.

Один из охранников наступил на руку и вырвал сумочку. Затем связал руки белой пластиковой лентой. Только после этого кивнул второму – можешь приступать. Кровотечение следовало остановить – если она причастна, то нужна живой…


Информация к размышлению
Документ подлинный

Мaрко Риччоне церемония эта зaпaлa в самую душу. С этой минуты все прежние привязанности забылись, их место нaвсегдa заняли новые. Теперь он мог не пресмыкаться перед законом, пренебрегать церковными заповедями, ибо те таинственные и молчаливые люди, которые взяли его под свое покровительство, сами диктовали законы и по-своему умели отпускать грехи. От него же требовaлaсь лишь слепая преданность уставу и тем, кто следовал этому уставу, a поскольку богатство и общественное положение не имели большого значения в оргaнизaции, члены ее могли быть и пaстухaми, и князьями, но каждого из них можно было тотчас отличить в толпе по той твердости взгляда, по тому зловещему спокойствию, которые появляются от сознания собственной силы и неуязвимости.

Норманн Льюис, сицилийский специалист


Россия, Ростов-на-Дону
Здание УФСБ по Ростовской области
05 июня 2020 года

– Товарищи офицеры…

Все встали, неудобно шоркая стульями. Зал для совещаний был набит под завязку – буквально ногу негде было поставить. Из Москвы прилетел заместитель директора ФСБ, генерал-лейтенант Лаптев. Тема совещания – резкое обострение обстановки на Украине и наши возможные действия в связи с этим.

Что касается меня, то я с большим удовольствием вместо сидения в этой пропахшей потом, одеколоном, лосьоном после бритья комнате посидел бы на берегу Дона, навернул бы янтарного, немилосердно соленого донецкого рыбца под пиво и подумал. Хорошенько бы подумал, в тихом одиночестве, без стоящего над душой начальства. Обычно после того, как такому человеку, как я, дают тихо подумать – у фашиков начинаются большие неприятности. Но нет. Вместо этого – я оказался в набитой под завязку комнате, вместе с еще кое-кем из нелегальных оперативников, действующих в регионе. «Линия С» – вот как мы называемся, раньше «линией С» назывались те, кто нелегально работал в США, – а теперь и в собственной стране есть нелегалы. Только вот я думаю… если меня притащили сюда выслушивать начальство, то какого хрена тратили время и выводили в действующий резерв. А что, к примеру, будет, если американцы решат врубить ответку и пустят «Томагавк» по зданию УФСБ по Ростовской области. Мы же все здесь медным тазом накроемся. Если бы не трогали нелегальных оперативников, не дергали бы их сюда, мы бы врубили свою ответку, начали бы думать, как взорвать американское посольство в какой-нибудь из европейских стран: в Киеве стремно, там этого ждут – а скажем, в той же Праге или Загребе… или, например, в Тбилиси – пойдет. Но нет. Видимо, как сказали какому-то придурку, «весь старший оперсостав» – так всех и дернули, невзирая на лица.

В общем, заставь дурака богу молиться…

Лаптев оказался солидным мужиком, лет пятидесяти с небольшим, типично советским начальником, только пузо поменьше. Выйдя из комнаты отдыха, он резко махнул рукой – мол, садитесь…

За то время, пока мы говорили друг с другом крайний раз – много чего произошло. Во-первых – мы установили, что в приграничной полосе действует какая-то левая группа. Левая в том смысле, что до этого мы о ней не слышали. Задача группы (возможно, и не одной) – примерно та же самая, что и у нашего спецназа в операции «Завеса» в Афганистане. Перекрыть границу, обрезать линии снабжения, предотвратить просачивание диверсионных групп. Пока только не поняли, как они это делают, рабочая версия: у них что-то вроде «боевых планеров». Либо какой-то новый тип планирующих БПЛА.

Факт только один. Кубу я, похоже, потерял. Не выбрался мужик.

Земля тебе пухом, Куба. Дай бог тебе легкой смерти – представить, что будет, если ты попал живым в руки бандеровцев, я даже не берусь. Это, кстати, общее пожелание нам – легкой смерти. Вот почему я всегда хожу вооруженным. И вряд ли кто-то из нас рассматривает возможность сдаться живым.

– Телевизор все смотрят, – начал генерал, – что стоит на кону, знаете. По нашим данным, ЕС спешно собирает саммит в Париже, вопрос – полное замораживание сотрудничества с Россией. Это проблемы по экономической части, возможны и ответные военные меры. Вопрос стоит так – быть или не быть европейской войне. Решатся они на нее – или нет. Во многом все зависит от нас. Евгений Матвеевич, доложите по ситуации

– Третьего июня, – начал один из прибывших с генералом незнакомцев, – в Киеве при невыясненных обстоятельствах был смертельно ранен и впоследствии скончался в больнице только что назначенный чрезвычайный и полномочный посол США на Украине Дэвид Гастингс. В убийстве обвиняют нас…


Украина, Киев
Левый берег
Улица Подраста
03 июня 2020 года

Киев – изначально делился на двенадцать районов, разделенных по берегам Днепра, из них большая часть находилась на правом берегу. Изначально правый берег считался более престижным, там располагались практически все властные структуры республики и шла вся культурная жизнь. Левый берег считался «спальным» – все три района были типовой застройки разных лет. Но до того, как все полетело в тартарары, на левом берегу велась интенсивная застройка. Так что теперь – левый берег считался не менее престижным для жилья, чем правый, особенно если учесть, что на левом берегу совсем не было натовских инструкторов и разного «стремного» люда, который терся на правом, пытаясь всем доказать свою «свидомость» и получить какое-то теплое место.

Явка находилась в экспериментальном «комсомольском» районе, который ранее носил имя генерала Жмаченко, а теперь назывался улица Подраста, в честь молодежной организации «УНА-УНСО», в которой молодых парубков учили «вбивати москалив та жидив». Так – это был район с высоченной, типовой восемнадцатиэтажной застройкой годов этак восьмидесятых, уже приходящий в упадок. Раньше он был зеленым, но теперь большую часть зелени Киева вырубили на дрова. Газ, в общем-то, был, но не всегда и не всем он был по карману. Печка-буржуйка и какой-то запас дров стали суровой необходимостью, как в годы войны.

Они добрались до этого района только чудом – у них был знакомый перевозчик, он перевез их через Днепр, мосты уже были перекрыты по плану чрезвычайного положения. Рядом был парк Победы, в котором разрушили все, что хоть немного напоминало о той, истинной победе, которой можно было гордиться, а не стыдиться и ради которой был заложен этот парк, а совсем неподалеку – была Русановская протока, которая выходила на Днепр.

Район этот был мутный, шебутной. У входа во двор была свалка, в свалке деловито копошились крысы. Одна из них, жирный и злобный пацюк, важно прошествовала в метре от их ног, ничего не боясь.

Такое время сейчас настало. Крысье время.

Дуст придержал рукой Хвылю:

– Погодь…

Засаду чаще всего чувствуешь, чем видишь, хотя чувства – это всего лишь реакция на те события, которым мы по каким-то причинам не придали значения. Те самые мелкие признаки беды. Классические признаки засады – машина с лишними антеннами, микроавтобус с большим кузовом и тоже с антеннами, какие-то левые мужики, тусующиеся рядом с нужным тебе местом, машина с включенным двигателем, в которой сидит более чем один человек или у которой наглухо тонированы стекла. Если повезет – можно увидеть снайпера на крыше, поэтому, подходя к месту, надо присматриваться по крышам, если повезет – увидишь. Но это – самые явные признаки засады, обычно работают тоньше, тем более если работают профи. В этом случае признаки опасности – необычно пустой двор или улица, не ходящий общественный транспорт, зашторенные окна с небольшим прогалом – может быть, место для наблюдения. Следует также наблюдать за поведением животных – избегающие гаражей коты и собаки, чувствующие, что там кто-то есть, кружащие над каким-то местом вороны. Увидеть засаду обычно бывает невозможно, но вот понять – иногда понимаешь.

Хвыля присмотрелся… вроде ничего.

– Чисто вроде…

Дуст тоже смотрел… похоже, чисто. Вон кот… как только жив остался… и жирный какой, на крысах, видимо, отъелся. Спокойно идет к гаражам…

Хвыля достал сотовый, вставил новую симку, набрал номер:

– Але?

– Ну чо, готов?

– Ага. Бухло купили?

– Два пузыря.

– Поднимайся…

Содержатель явки подтвердил, что все чисто. Можно идти. И все-таки – что-то грызло.

Еще раз. Крыши – чисто. Окна – ничего. Во дворе – обычное копошение, и не заметно, что ряженые, – ряженые ведут себя немного по-другому. Они не знают, что где есть и как тут все должно быть. Поэтому играют несколько неуверенно.

– Пошли.

Явка была на последнем этаже восемнадцатиэтажки. Они не поехали на лифте, а поднялись по лестнице, дважды останавливаясь и смотря в окно. Если бы въехала во двор машина – любая – они бы насторожились. Но никакая машина не въехала.

Позвонили в дверь. Дверь была солидная, сваренная на совесть в бывшем Институте Патона. Такие раньше были не редкостью в точках, где торговали наркотиками, чтобы спецназ не сразу выломал дверь и можно было спустить в туалет порошок.

– Кто?

– Дед Пихто и две бутылки.

Лязгнул засов, потом еще один. Дверь открылась.

– Быстрее.

Содержателя конспиративной хаты звали Крыс. Он был не из активных, его единственным достоинством было то, что он родился в Ровно и числился «свидомым». С подпольем он работал за деньги и за жилье. Еще и приторговывал дурью.

– Заходите.

Снова лязгнули засовы. В руке у Дуста уже был «ТТ».

– Кто у тебя?

– Ваш. Только пришел…

Дуст прошел в комнату, увидел Волю. Тот сидел на диване, рядом с ним был большой пузырь слабоалкоголки, наполовину выжранной. Эта дрянь в последнее время распространилась очень сильно, гнали ее в Польше из спирта, красителей, подсластителей и какой-то дряни. Поскольку реальными «господарями» Украины были поляки – слабоалкоголка эта ввозилась и продавалась по всей «нэзалэжной».

– Ты чо тут делаешь?

– Не видишь, что ли? – огрызнулся Воля.

– Ты нас ждать должен был!

– А ху-ху не хо-хо? Там такая пальба началась.

– Краса где?

– Нет ее.

– Чо…

– Через плечо!

– Ах, ты…

– Стоп, стоп…

Прошедший в комнату Хвыля разнял их.

– Ты… с…

– Отвали, сказал!

С пришедшим на помощь Крысом они оттащили Дуста. Крыс отобрал «ТТ».

– Чо ты быкуешь?! Мы все знали – так оно и будет!

– Что будет? Ты просто сканил, бросил нас! Весь план полетел к чертям!

– Он и так полетел к чертям! Надо когти рвать! По всему городу шукают.

– Так, Дуст, остынь. Иди на балкон, секи. – Хвыля, как всегда и бывало в критической ситуации, взял все в свои руки.

– С…а! – Дуст пнул открытую бутылку, стоящую у дивана, и вышел. Слащавая дрянь полилась по полу…

– Так, Воля, – сказал Хвыля, – ты вообще чего мызнул-то? Во дворе не стреляли.

– Ага, а на улице только так глушили. Куда бы мы рванули – на улицу? Под стволы?

– Второй выезд был.

– Ага…

– Сканил?

– Сканил, ну?

Ответить Воля не успел – с балкона раздался крик:

– Атас! Фашики прут!

Во двор въезжал тяжелый, с бронированной кабиной и кузовом «КрАЗ». Те, кто планировал операцию, не рискнули размещать спецназ на позициях заранее и вынуждены были работать «с колес».

Хвыля отвлекся – трудно было не отвлечься – а когда снова посмотрел на Волю, тот уже держал в руке неизвестно откуда взявшийся «5–7»[40].

– Замерли.

– Ты чего…

– Замерли, сказал!

Крыс дернулся от неожиданности – в раскладе он был самым опасным, потому что так и держал в руке «ТТ». Воля перевел пистолет и выстрелил Крысу в живот, а в следующее мгновение Хвыля уже летел на него. Между ними был низенький журнальный столик, Хвыля запнулся об него и по инерции, падая вперед, ударил Волю, потянулся руками к его горлу, тяжело и страшно дыша. Воля, сопротивляясь изо всех сил, одной рукой вцепился Хвыле в лицо, вторая держала пистолет, и он даже успел выстрелить из него два раза. Потом подоспевший Дуст вырвал у него пистолет и выстрелил в руку. Болевой шок лишил Волю силы к сопротивлению, и озверевший Хвыля его одновременно и душил, и бил, как мог, головой об стену. Два озверевших существа, потерявших человеческую сущность, сражались друг с другом.

Дуст ухватил Хвылю за плечо и оторвал от Воли. Тот булькал горлом и дергал рукой, хватая воздух.

– Дорого продался?

– Х-х-х…

– За Ленку.

Назвав настоящее имя Красы, Дуст выстрелил, и Воля обмяк на диване. В комнате густо пахло кровью.

– С…а.

– Цел, брат?

– Цепануло… немного…

У двери плакал Крыс:

– Ой, мамо… мамо…

– Меня… наверх подними… – сказал Хвыля, – я их…

– Щас… будет тебе балкон.

Дуст вытащил из кармана Хвыли свернутый кусок самоклеящейся гидроизоляционной ленты, заклеил рану. Скользнуло по боку, но кровило изрядно.

– Вот… так. С..а, гад.

Хвыля утвердился на ногах, собрал винтовку. Этот жилой комплекс был доминирующим, и выше его вблизи ничего не было.

– Щас… устроим им…

Пока Хвыля занимался на балконе, Дуст подошел к Крысу. У него ранение было куда хуже – живот. Кровь едва сочилась и была черная, как уголь.

– Я… вмираю, да?

Дуст оторвал еще кусок пластыря, приклеил на рану.

– Да… – не стал врать он, – ты что, не видел, как эта с…а стучала?

– Ни… – сказал Крыс, тяжело дыша, – он в туалет… выходил.

Тварь…

– Сдаваться будешь?

– Ни… – помотал головой Крыс – куда мне… сдаваться. Лучше… тут вмереть…

Дуст сунул ему в руку «ТТ». Нацики, возможно, уже у двери.

– Как увидишь их, стреляй. Понял?

– Да… понял.

– Щас я тебя… устрою.

Дуст вытащил в коридор тяжелое, старое кресло, почти перекрыв его. Квартира была довольно приличной планировки – коридор, три ответвления вправо: на кухню, большую комнату и малую. И одно влево – в еще одну комнату.

– Стреляй по ногам. Нычка где?

– Большая… комната. У самой двери… в полу.

– Все, давай, брат…


Этаж был последним, восемнадцатым. Никто не знал, что на балконе лежит лестница, а в крыше есть люк, чтобы выйти наверх, на самую крышу. Хуже того – для штурмующих хуже, – что лезущего на крышу с земли почти не было видно…

Хвыля приставил лестницу и полез наверх, держа в руке винтовку. Где-то уже рокотал вертолет, но судя по звуку, еще далеко. Наверное, не успел сориентироваться…

Перевалившись через ограждение крыши, он увидел, как с другой стороны крыши бегут хлопцы в гражданском, вооруженные автоматами «узи». Один из них на ходу вскинул автомат и дал очередь – пули прошли совсем рядом, бросив в Хвылю кусками гудрона с крыши. Хвыля, не поднимаясь, опираясь на локти, прицелился и нажал спуск. Винтовка дернулась, и один из фашиков споткнулся на ходу и ткнулся лицом в крышу, выронив автомат. Другие бросились за укрытия.

Не спецы. Скорее, Нацгвардия, их тут полно. Спецы еще не прибыли, видать…

Затарахтели автоматы – «узи» (их в большом количестве поставили из Германии из резерва бундесвера[41]) хорош всем, вот только по мощи с автоматом Калашникова его не сравнить. От «калашникова», да еще с новыми, повышенной пробиваемости патронами – ему было бы не спастись…

Сменив магазин – с короткой, обычной для снайпера «десятки» на сорокаместный «Магпул», – он выкатился из-за укрытия с другой стороны и открыл частый огонь. Снял как минимум двоих, прежде чем остальные огнем загнали его обратно. Один из «нациков» был ранен и орал на всю крышу. Потом послышалось: «Слава Украине!» – и в его сторону полетели гранаты. Обе не долетели, а одна – даже не взорвалась.

На Майдане лучше кидали…

Готовясь «проявиться» вновь, это надо было делать, когда они решат подняться в атаку, Хвыля вспоминал, как оно все было… он ведь и был в составе наиболее активной части Майдана – в составе «Правого сектора». Осознание этого жгло душу кислотой… как они могли так ошибаться? Ведь они вовсе не хотели того, что произошло потом. Они хотели… да много чего они хотели. И прежде всего – жить в стране, которую бы уважали. Это потом об них вытерли ноги и выбросили, как грязную тряпку, а сам он едва успел уйти. Один из соратников, в квартире которого уже вышибали дверь бойцы спецподразделения МВД Украины «Сокол», вместо того чтобы готовиться защищаться, звонил всем соратникам, кому успевал, и предупреждал, чтобы уходили. Потом он узнал, что было с теми, кого сумели взять живыми. Лидеров, конечно, вывели на процесс, а рядовых просто расстреляли в лесу под Таращей, недалеко от Киева. Расстреляли и закопали в яме. Вот такая была демократия…

Он скрывался больше года. А потом…

– Слава Украине!!!

Нацики опять поднялись в атаку, и он снял еще двоих, пока не был ранен сам. Успел убраться за высокое ограждение воздуховода – прежде чем с подкравшегося вертолета открыли пулеметный огонь. Пулемет грохотал непрерывно, он разрядил в вертолет почти все, что было в магазине, и был ранен еще дважды. Потом – огонь с вертолета почему то прекратился, а сам вертолет – черный, обтекаемо-хищный «Блекхок» – начал отходить в сторону.

Осмелевшие нацики бежали к нему. И тогда он – потом никто не поймет, как он это сделал, раненный в обе ноги, – отбросив винтовку, бросился к краю крыши. И прежде чем нацики подбежали, перебросил себя в пустоту…


Дверь влетела в квартиру, подорванная новейшим британским накладным зарядом, разработанным как раз для безопасного подрыва стен и дверей. Фашики, видимо, что-то напутали с зарядом, взрыв получился очень мощным, даже уши заложило. На обломках дверной коробки быстро остывала окалина…

Спецназ, прикрывшись щитом, двинулся внутрь помещения. В отличие от русского щита в него не был встроен блок фонарей, и это было большой ошибкой. Ничего не мешало стрелять прицельно, выцеливая нужные точки.

Из малой комнаты залаял «ТТ», и штурмовики отозвались автоматным огнем – слева на щите было даже специальное углубление с выступом, чтобы положить туда ствол автомата второго номера.

И тогда, выждав момент, Дуст высунулся и открыл огонь с очень малого расстояния, примерно с метра, выцеливая то, во что можно попасть, минуя щит. Идущие на штурм были хорошо защищены, но появление второго стрелка оказалось для них полной неожиданностью…

Первый номер получил ранение и едва не выронил щит – если бы его не подпирали сзади, обязательно выронил бы. Ранение получил и стрелок с автоматом, идущий вторым. На какое-то мгновение штурмовая команда прекратила продвижение, пытаясь закрепиться у прохода на кухню, прикрывшись щитом. Потом магазин в пистолете кончился, а кто-то ловкий забросил в комнату сразу две светошумовые гранаты. Они взорвались – и свет померк…


Киев
05 июня 2020 года
Бандеровщина

Національна революція – єдиний шлях до звільнення.

Степан Бандера

Такой плакат, новенький, теперь встречал киевлян… простите, киян – на въезде в город со стороны Полтавы, на втором транспортном кольце, так до конца и не восстановленном.

Андрий Брыш ехал в Киев за рулем собственного «Патруля»… отличный внедорожник, особенно если не гнаться за роскошью, а взять старую, но все еще производящуюся в Иране и Пакистане модель. Большой салон, почти пятилитровый дизель, почти все – механика. Самое то…

Еще бы с дизелем было получше. А то все время бочку с собой возишь…

Киев представлял собой разительный контраст с остальной частью Украины, прежде всего – Восточной. За Киев не было боев, и он не пострадал во время Похида за единистью, если не считать нескольких крупных и нескольких десятков мелких терактов. После того как страну (за исключением Крыма) удалось объединить, Киев стал чем-то вроде Багдада нулевых – входными воротами в страну Эльдорадо. Разве что нефти не было… це плохо, но ведь ридна ненька и без нефти багата, не? Черноземы, шахты, руды… потом оказалось, что есть и сланцевый газ, не так много, как думали раньше, но был. Свой, украинский газ! В Киеве была вся жизнь, в Киеве были открыты штаб-квартиры банков, сельскохозяйственных компаний, которые наконец-то наладили на Украине сельское хозяйство. Иностранцев в Киеве было больше, чем до «змырэння».

Увы… была и обратная сторона этой медали. Очень и очень неприглядная. Топливо на заправках теперь стоило столько, что позволить себе автомобиль мог только человек с определенным, довольно высоким уровнем дохода. А цены на отопление (по лучшим европейским практикам, теперь эти деньги предъявлялись по факту, то есть в полном объеме зимой, а не растягивались на весь год, как при СССР) были такими, что многие кияне даже при наличии центрального отопления сами отключали его и топились дровами, а кто-то, у кого родственники в деревне были, из поездок в гости привозили сухие кизяки на протопку[42]. Сельское хозяйство Украины действительно поднялось – земли Украины теперь окучивали сразу несколько глобальных агропромышленных фирм. В том числе и знаменитая «Монсанто». Печально знаменитая – своими экспериментами в области ГМО и разработкой «однолетних» семян пшеницы, которые не дают повторного урожая и на сев приходится покупать их каждый год[43].Там, где добывали «сланцевый газ», земля переставала родить, а вода пахла какими-то химикатами, уровень заболеваемости в таких местах вырастал в несколько раз. А лечили теперь только за деньги – приличные даже по европейским меркам. Нет, были, правда, еще какие-то бесплатные больницы, курируемые ООН и какими-то частными фондами, но их знающие люди обходили стороной. Ходили слухи, что там людей проверяют и ставят на учет как возможный источник донорских органов. И как только в базе данных появляется совпадение… тут человека и нет. Люди на Украине пропадали теперь часто, и никто не знал, где они и что с ними. То ли схватили по подозрению в терроризме, то ли разделали на органы, то ли просто убили и закопали в лесочке местные бандюки. Жаловаться было некому – милиции больше не было. Полицию люди называли полицаями, и это было совершенно заслуженно.

В самом Киеве била ключом жизнь. Торговали всем и за все: углем, сталью, зерном, мукой, газом, нефтью, машинами, совестью, честью, телами и душами человеческими. Принимали доллары, евро, юани, новые и старые гривны, даже рубли, и то принимали – деньги есть деньги. Отели – тут их почему то называли «готели» – были переполнены. Помещения под офисы были нарасхват. На Украине – имели свои представительства все или почти все фонды, исследовательские центры, международные агентства, занимающиеся беженцами, оказанием помощи, гуманитарными катастрофами и исследованиями стран с переходной экономикой. Сама по себе отрасль оказания помощи – за последние годы разрослась неимоверно и превратилась в самодовлеющего монстра. Запад вкладывал все новые и новые деньги в то, чтобы остановить северного медведя и превратить Украину в Европу. Но по факту – на Украину было всем плевать, деньги вкладывались в новую, переживающую бурный подъем отрасль – отрасль гуманитарной помощи и ликвидации катастроф. Из одного кармана – в другой карман. Сотни исследовательских групп брали интервью и делали презентации. Проводились конференции и семинары. Доходило до безумия: в страну, где полно собственного леса, из Канады везли сборные дома, модели, специально предназначенной для помощи жертвам гуманитарных катастроф. В страну, которая были житницей Советского Союза, везли рис, пшено и «юнимикс» – специальную зерновую смесь для помощи голодающим. В страну, где можно было разводить громадные стада мясного скота, везли просроченные аргентинские мороженые туши. Зато крестьянам запретили выращивать мясной скот и птицу на продажу. Иначе куда же девать мороженые туши?

В то же самое время все, кто мог, выезжали из страны. Хоть куда. Женщины ехали работать уборщицами, сиделками, проститутками. Об этом никто не говорил, но большой удачей считалось выйти за русского и уехать в Россию. Мужчины – гастарбайтерами в Польшу, в Румынию. Обе эти страны, сами нищие до предела, гостям были вовсе не рады – работы у самих нет, а приезжие сбивали цены на труд до предела. Случались драки, иногда и побоища с убийствами. Иногда гастарбайтеры со стажем вспоминали, сидя под мостом или в полуразрушенных, заброшенных корпусах какого-нибудь склада, как хорошо было работать «на северах» в России – давали койку, а где и комнату, рабочую одежду, кормили, платили приличные даже по сегодняшним меркам деньги. В Европе это вспоминать можно было – на Украине нельзя. За такие воспоминания – в сегодняшней Украине можно было угодить на три года. Во всей Европе – от нищеты и безнадежности, от падения промышленности, от наплыва мигрантов всех видов и мастей – поднимал голову фашизм, настоящий, кровавый, и гастарбайтеры становились его первыми мишенями. Обнищавшие, озлобленные и униженные – старались отыграться на еще более беззащитных.

Керивник остановился в бывшем Доме профсоюзов, во время второго Майдана занятым боевиками «Правого сектора». Теперь это был однин из штабов «УНА-УНСО», одновременно и штаб, и гостиница, в которой могли разместиться все приезжающие с регионов. Теперь комплекс Украинского дома расширился и занимал несколько соседних домов, выходя на Майдан незалежности…

Номер ему здесь уже организовали заранее, потому, закинув в номер сумку и сунув за пояс шикарный девятимиллиметровый двухцветный «Вальтер» – подарок лучшему курсанту выпуска НАТОвской школы, – он вышел из номера и пошел на улицу. Не забыв прищемить волосок в дверном косяке[44] – на всякий…

На Майдане было чисто, сверкала позолотой новая статуя Берегини с тризубом в виде крыльев ангела – установлена она была совсем недавно. У гранитной Стены памяти[45] скауты Дораста возлагали цветы…

Было неожиданно прохладно, с Днепра тянуло ветерком. Над головой прогрохотал «Блекхок», направляясь куда-то на Левобережье, Андрий машинально проводил его взглядом. Он не любил вертолеты. Вертолеты были угрозой…

Несмотря на то что до границы с Россией было далеко, Киев находился в состоянии войны, и это было заметно. Полицейские с автоматами на каждом шагу, вооруженные люди. Кряканье сигналов конвоев, заложенные кирпичом витрины. Плакаты на стенах.

Не знаешь, кому принадлежит Крым? Вступай в «УНА-УНСО», и будет принадлежать тебе!

Многоголосая, разноязыкая речь – почему-то это вызвало у керивника скрытое раздражение, но он привычно подавил его. Они не для того сражались, чтобы Киев превратился в проходной двор…

На углу у Героев Небесной сотни – бывшей Институтской – он увидел, как какие-то парни в кожаных куртках тащат девчонку в машину. Точнее, не тащат… тащат по-другому, но приглашают совсем невежливо. Керивник расстегнул куртку, шагнул к машине…

– Э, орел. Езжай себе, куда ехал…

Парень повернулся к нему, цепко удерживая девушку за руку. Андрий многозначительно расстегнул куртку.

– Чо надо, щирый[46]. Беды ищешь?

– Ты кто такой, с…нок? – Глаза керивника нехорошо сузились. – Обзовись.

– Або Маленького знаешь, щирый?

Краем глаза керивник заметил, что еще один, ублюдочный сопляк с короткой, крысиной бородкой, сидевший на правом переднем сиденье белого «Порш Кайенн», положил автомат так, чтобы ствол немного выглядывал в стекло. Судя по пламегасителю – ксюха, «АКС-74У». Кто это на хрен такие вообще.

– Чо, щирый, засрал? Или с нами прокатиться хочешь?

Пистолет был под рукой, но он знал, что сразу не успеет. Успеет убрать ублюдка с автоматом, но если у сопляка тоже что-то есть – ему кранты…

И отступить он не мог. Это был центр Киева.

На его счастье, из потока вывернулась, резко притормозила белая «Шкода» с мигалкой. Сопляки заметно приуныли…


Сопляков обыскали, провезли рожей по асфальту, кинули в машину и увезли. Керивник настоял, чтобы дело оформили как надо.

«Шкода» принадлежала «СДБ», «Службе державной безпеки», как теперь называлась «Служба безопасности Украины». После событий второго Майдана весь ее состав был полностью люстрирован. Многие из тех, кого тогда уволили, перешли на сторону русских и теперь сидели в Ростове, в лагерях беженцев или местном УФСБ и воевали против них. Брыш запрашивал санкцию на то, чтобы подкатить грузовик с парой тонн тротила к зданию УФСБ по Ростовской области или зданию гостиницы вертолетного завода, где был оперативный штаб сил сопротивления и где сидели все эти эсбэушники в изгнании, но получил отказ. Все понимали, что один только резонансный теракт на территории России – и Россия начнет вторжение.

Пока оформляли, керивник разговорился со старшим патруля. Звали его Димитрий, работал он уже два года.

– Ты откуда? – спросил керивник, предлагая сигарету («Парламент» между прочим, настоящий, не белорусское фуфло).

– З Львива! – Димитрий охотно взял сигарету. – Благодарю.

– Чо… керивник неопределенно пожал плечами, – движение какое-то?

– Да… – Эсдэбэушник жадно затянулся, – дела какие-то. По связи передали – пиндосовского посла то ли ранили, то ли вбили зараз…

Вот это номера…

– На самом деле?

– Да… Наш начальник двинутый малость, всех на улицу дернул, за обстановкой следить. Дел других нету.

– Откуда он у вас?

– Да с «ДАИ»[47].

– Даец, значит…

– Он самый… шоб йому чорне було…

Андрий смотрел на этого «безпечника», низенького и улыбчивого, и думал, сколько они так продержатся. В отличие от других он задавал себе такие вопросы и не боялся искать на них ответы… жестокие и правдивые ответы. Бывший начальник «ДАИ» теперь начальник подразделения в «СДБ», а этот паренек должен обеспечивать безопасность страны. И он говорит с ним, непонятным мужиком с пистолетом, хотя документы видел только мельком.

Сколько они продержатся против тех, кто засел в Ростове? Кто засел, но мечтает вернуться? У кого здесь остались стукачи, нелегалы, просто по гроб жизни обязанные люди. Кто ткет сети, подобно неутомимому пауку. Его подразделение первым ворвалось в здание донецкого «ДБК»[48] он видел часть личных дел, которые не успели вывезти, агентурку успели вывезти всю подчистую, а личные дела немного не успели. Смотря личные дела, его поразило, насколько похожи изображенные на фотографиях люди. Будто их выращивают в каком-то огромном инкубаторе… тусклые цвета, неулыбчивые лица, никаких примет, не за что зацепиться. Их дела остались там, но сами-то они в большинстве своем ушли. Что будет, когда этот легион безликих примется за Украину…

Легион безликих

Димитрий уже возвращался от машины, сияя в улыбке

– Взяли гадов! – радостно сказал он. – А то опять ночами дежурить.

– Каких? – не понял Крыш.

– Ну, кацапов. Которые посла пиндосовского вбили. Двоих, говорят, живыми взяли, троих дохлыми…

Раздражение копилось.

– Ты мне вот что скажи! – грубо сказал керивник. – Вот эти вот, носороги, они кто тут? Откуда у них автомат?

– Эти… да тут таких лихих хватает…

– Они про какого-то Або Маленького говорили…

Димитрий побелел и заткнулся.

– Я… пойду, звыняйте, пан…

– Стоять.

– Кто такой Або Маленький?

– Язык откусил? – Андрий показал свою карточку.

– Вор это… – Кадык эсдэбэшника ходил туда-сюда. – Из авторитетных. Он Бессарабку держит и еще там… чего.

– Бессарабку?! В центре Киева?! А вы не ох…и? Откуда они взялись тут?!

– Известно откуда. З России. Путин послал…

– Чего… ты чего мелешь?! Эту шпану – Путин сюда послал? Это вы здесь беспредел развели! Кто тут хозяин – вы или эти… носороги?!

– Тебе для чего ствол дан, хлопец?!

Эсдэбэшник затравленно огляделся.

– Хорошо вам там… – с неожиданной злостью сказал он, – там у вас и стволы, и сотни под рукой. А тут… Каждый поглавник[49] ворами с потрохами скуплен. Чуть гавкнешь ризко – и вышибут со службы. Хорошо, если в тюрьму не посадят. Найдут за что. Был тут один такой… Василь звали. Он одного из этих… при задержании вбил, так его через несколько дней нашли… голову нашли на столе. У хати на тарелке. А остальное так и не нашли… в Днепр выкинули, наверно. Я пойду, пан керивник. Помогай вам бог…

Керивник проводил его взглядом. Затем сел в трофейный «Порше», завел мотор…

Прогулка по Киеву сорвалась.


Место, где его ждали, находилось в пригороде Киева. Когда-то тут была неприметная автобаза, обслуживающая Киевский военный округ. Потом построили офисы и склады. Теперь тут квартировала одна из организаций, реально имеющих власть и возможности на Украине – ИС. Информационная служба Центрального провода «УНА-УНСО», подчинявшаяся непосредственно Проводнику. Ее сила состояла в том, что в ней работали действительно неравнодушные люди. За это – она и держалась.

Брыш припарковал свой «Порше» между двумя складами. Над территорией на высоких столбах была навешена маскировочная сеть, чтобы москали со спутников не видели «шо тут робытся».

Его контактер, полковник Олександр Кваснюк, уже ждал его у ангаров. Он был, как обычно, в гражданском и курил сигарету. Походил он на обычного громадянина, который, шобы выжить, по выходным копается на своих двадцати сотках, но впечатление было обманчивым

– Слава Украине!

– Героям слава… – Кваснюк кивнул на машину: – Забогател?

– Трофей…

– Ого. Где взял?

– Да тут. На Героев Небесной сотни.

– Ну, пошли до хаты. Расскажешь.

В кабинете, где раньше сидел какой-то менеджер, Дид Шукарь (одна из кличек) разлил по кружкам черный, горький чай. Почти чифирь.

– Ну, рассказывай. На Героев Небесной сотни трофеями обычно барышень берут. А не машины. Как было…

Брыш, сдерживая злобу, рассказал. Дид, смешно шлепая губами, пил чай.

– …Да… не успел в Киев приехать, уже влип…

– Ну, положим, с машиной мы уладим. Думаю, даже можешь ее себе оставить… там пригодится…

– Я не об этом, – зло сказал керивник, – у нас тут шо, криминальная оккупация?[50] Опять? Мы ж с тобой на Майдане стояли, дид. За шо – вот за это?!

– Ты словами-то не громыхай.

– Буду! Буду громыхать!

– Ты еще скажи – пока я там кровь проливал.

– А что – не так?

Дид покачал головой

– Да все так. Только знаешь… как говорят. За неимением гербовой пишем на простой. У нас и так нефти нет…

– А при чем тут нефть?

– Да при том. Нам в Европе кто-то нефть, что ли, даст? Нефть мы качаем с Азербайджана. И если кто-то обидит того же Або Маленького… или одного из его родственников. Сам понимаешь.

– Нет, – керивник помотал головой, – убей не понимаю. Для чего тогда законы принимались? Этот… державник сказал – Або Бессарабку держит. Вы тут совсем ох… или как? Для чего закон принимали, что вся торговля – только в руках украинцев?

– Ну, так оно так, – сказал Дид, – только закон что дышло, сам знаешь. Оформляют брак, через брак приобретают гражданство… и вперед. Или просто – регистрируют на подставное лицо…

– Бред какой-то…

– Бред. Но нам выживать надо. Хоть как. Не будет грузин, не будет азербайджанцев, не будет поляков – все тут… ляжем. Сам знаешь – Россия ждет.

– А с Або я поговорю. Он так то поймет, это шпана была. Может, она его и не знала вовсе. Або проблемы ни к чему.

– Теперь слушай сюда. Слушаешь?

– Мне этот державник, – сказал Андрий, – сказал, что эту блатоту сюда Путин послал. Но знаешь что, Дид? Мы и без Путина… мы и без Путина все потеряем. Уже теряем. Мы сами себя теряем. Знаешь, что будет? Скоро нам придется отделяться…

– Отделяться, чтобы остаться самими собой. Самими собой, Дид…

– Ну, может, и придется.

Андрий уловил жесткие нотки в голосе куратора.

– Теперь слушай сюда, в оба уха. Все, что тут будет сказано, – секретно. О том – никому, даже Дорошу. Понял?

– Не слышу.

– Есть.

– Россия нападет менее чем через год. Они должны были в этом году напасть, но по непонятным причинам отложили на следующий. Но решение принято.

– Да?

– Только не скалься, не скалься. Дело дерьмом пахнет. Тебе доводили в общих чертах их оперативный план?

Брыш пожал плечами:

– Как и всем керивникам. Сначала массированная террористическая кампания, одновременная активация всех подрывных и террористических сетей по всей Украине. Затем – ввод войск, основные направления…

– Русские переиграли план, – сказал Дид, – никакой террористической кампании больше не будет. Внезапный ракетно-бомбовый удар по стратегическим объектам, далее высадка не менее двух дивизий ВДВ в восточных регионах и танковый удар на Киев через Чернигов. По направлениям ударов будет работать спецназ. Штурм Киева намечается на Д+3 – Д+5[51] Одновременно с этим силами Черноморского флота проводится массированная высадка морской пехоты, захват Одессы, Николаева. К операции будут привлечены силы стратегического резерва русских.

Сказать, что керивник был удивлен, – это ничего не сказать.

– Но они… мы ж в НАТО…

– По нашим данным – НАТО не будет вмешиваться. Мы – ассоциированные члены, они не будут нас защищать.

– Вот же… псины.

– Это еще дюже мягко сказано, – сказал Дид, – я сам как это услышал… За нас, может, только пшеки будут…

– Пшеки… чего они… пшеки… первыми же побегут.

– Короче, слухай сюда. Твое имя назвали в числе пяти других. Отныне ты считаешься погибшим.

– Чего…

– То. Не было бы счастья, несчастье помогло. Про то, что ты с Або Маленьким цапнулся, через несколько часов будет знать половина Киева. И если тебя завтра дохлым найдут, никто не удивится.

– Кацапский помнишь еще?

– Розмолвляю немного.

– Надо не немного. Вспоминай. Тебе сильно пригодится.

Дид открыл ящик стола, достал пакет, бросил на стол.

– На. Держи. Свои документы сдашь мне. Все до единого.

Керивник открыл пакет. Паспорт нового образца, единый, с чипом на имя Смыслова Андрея Евгеньевича, место прописки – Тюмень. Удостоверение сотрудника ФСБ на это же имя, милицейская карточка – все нового образца, пластиковые, тоже с чипом и голографической защитой. Такое на базаре не купишь и стоит очень дорого. Две карточки – Сбербанка и «Альфа-Банка». Последняя – голдовая.

– Имя выбрали твое – на всякий случай. Все остальное – фуфло, но сделано хорошо. Легенда разрабатывается уже несколько лет, так что проверку она выдержит, если не слишком копать.

Сейчас выезжаешь в Львов. Явишься по адресу, спросишь пана Крытого. У него получишь указания.

– Какие?

– Шо, б…, как маленький? Получишь под командование сотню. С ними пройдешь тренировки. У них будут документы как у тебя, похуже только немного. Ваша задача – выехать на Севера, там закрепиться. Как только получите приказ – взорвете всю нефтянку нах… По-хорошему они не поймут…


Информация к размышлению
Документ подлинный

«Переведи меня через Майдан…»
Где в схронах спят наследники Бандеры,
Где выпуск крови, словно символ веры,
Был по наследству внукам передан…
«Переведи меня через Майдан…»
Где озверенье у людей в почете,
Где каждый жид, как куль на перечете,
А москалю кусок веревки дан…
«Переведи меня через Майдан…»
Где пуля в спину – доблесть и геройство,
Где с факелами марширует войско,
А двери дома вынесет таран…
«Переведи меня через Майдан…»
Где страх и казни – норма городская,
Где в хуторах озлобленность людская
Плывет туманом из заморских стран
Под песнопенья, что принес Майдан,
Убить детей и женщин благородно…
Они же не хотели «жить свободно»
В стране, где «шмайссер» царь и бог, и пан….
«Переведи меня через Майдан…»
Они опять идут по Украине —
Дивизии, что взяли из латыни
Слова и цели с хлебом пополам…
«Переведи меня через Майдан…»
Но сколько нас ни жги и ни насилуй,
За сотни тысяч сваленных в могилы
Возмездия ответит барабан!
Николай Смоленцев


Зарисовки
Киев
03 июня 2020 года

– …Ну, так делайте, что должны! Я что, вас и этому учить должен! И чтобы ни один не ушел, ясно вам?! Несете личную ответственность!

Он раздраженно бросил трубку:

– Паразиты!

– Есть проблемы? – осведомился сидящий напротив человек с холодными, рыбьими глазами и большой залысиной. Одет он был в штатское.

– Нет… – сказал он, сдерживая гнев, – просто ничего не хотят делать и всегда хотят спихнуть ответственность наверх.

Человек с залысинами, больше похожий на бухгалтера, важно кивнул:

– Проблема лидерства…

– Да никаким лидерством тут и не пахло, – ответил он, – просто при москалях так научили. Рабская психология, понимаете?

– О, да… – Человек с залысинами снова кивнул, заглянул в свой планшет. – Кстати, если позволите вопрос, что такое есть «пи…братья»… я правильно произношу?

Он чуть не расхохотался:

– Это ругательство. Его не стоит произносить в хорошей компании, понимаете?

– О, да… – Офицер шведского разведагентства «СЕПО», уполномоченный «Европейского разведагентства» («ЕРА») на Украине, важно кивнул: – Я понял. Спасибо, что сказали. Украинский язык такой трудный…

– Нет. Это русское ругательство. В украинской мове ругательств почти нет, поэтому мы вынуждены ругаться на русском, чтобы донести до подчиненных мысль, что мы сильно раздражены. Русский – язык быдла, понимаете? Поэтому в нем много ругательств.

– О, понимаю. Варвары, да…

– Да, – ему надоела эта тема, – что там у нас дальше…

Швед, который был похож на шведа так же, как он сам на балерину, – листанул страницу в электронном блокноте.

– Размещение, герр генерал.

– Ну, что там у нас с размещением…


Бывший майдановский сотник, а теперь генерал «СДБ», кавалер ордена «Честь нации» Володимир Мельник не любил задерживаться на работе.

Утром он принял нудноватого шведского полковника – тот был с миссией помощи на Украине, они вышли на договоренность о массовом обучении украинских «державников», как их называли свои, и «держиморд» – как москали и всякие там террористы. Пробившись через завалы знаменитой евробюрократии для того, чтобы просто отправлять учиться по сорок человек каждые полгода, евры составили презентацию с планом действий общим объемом пятьдесят шесть страниц, он оприходовал на столе одну из своих сотрудниц – практиканток, после чего удовлетворенный отбыл в город. Пообедать и порешать дела. Практически никогда его нельзя было найти на рабочем месте во второй половине дня – по документам это проходило как работа с агентурой, и получалось, он работал полный рабочий день.

Пообедать не удалось – позвонили и сообщили, что москальские террористы вбили американского посла. Козлы! Согласно бюрократическим правилам, которые с приходом свидомой власти ничуть не изменились, на месте резонансного происшествия надо было «засветиться» – иначе складывалось впечатление, что ты не работаешь. Он поехал… с раздражением убедился, что посла вбили не где-нибудь, а во дворе нелегальной станции ЦРУ (их было две, легальная, в посольстве, и нелегальная). Машин там было… понятно, в общем, даже генерал «ДАИ» зачем-то прибыл. Дело было серьезное, его контора, по-видимому, будет в оперативном сопровождении, притом что следствие будет вести прокуратура, и он «отсвечивал» на месте больше двух часов, затаптывая возможные следы и улики, гневно хмуря брови, отдавая бессмысленные и бестолковые указания, мешая профессионалам и внося достойную лепту в общую атмосферу раздрая, хаоса и бардака на месте происшествия.

Когда поехали докладывать презику – его с собой не взяли, там свои расклады. Он обиделся, но не слишком. У них там свой хлеб, у него – свой. Хрен знает, насколько там задержишься, а у него дела в городе…

Ближе к вечеру, когда солнце падало в облака, прощаясь с Киевом бликами на спокойной глади Днепра, его машина выехала на набережную в условленном месте. Там его ждали несколько машин, среди которых выделялся лимузин на базе германской «Audi Q7», бронированный по самое не могу. Это был автомобиль Абу Маленького, одного из киевских криминальных авторитетов из азербайджанской группировки, кому и принадлежала реальная власть в городе.

Генерал показал жестом, чтобы охрана оставалась на месте, прошел к машине. Плюхнулся на сиденье, обшитое роскошной белой кожей.

– Салам, дорогой… – Бритый здоровяк, бывший борец, издевательски поклонился.

– Салам, Абу, – раздраженно сказал генерал, – что за беспредел творится? Ты своих людей контролируешь или как вообще? Прямо на Героев Небесной сотни баб хватают. Это центр города – нельзя без этого?

– Я как раз хотел с тобой поговорить об этом, генерал. Кто у тебя там такой борзый? Моего племянника на землю положил, машина забрал. Хороший машина. «Порш». Дорогой машина. Мой племянник мое имя назвал, а он на это срал. Нэхарашо, дарагой, делаете…

– У твоего племянника спермотоксикоз, что ли? По мозгам мало ему вдарили. Он шо – не знает, где б… тусуются?

– Мой племянник – мое дело, с ним я отдельно поговорю. Речь о тебе. Ты знаешь, наши дела уважения требуют. Сейчас по всему Киеву говорить будут, что племянника Абу Маленького на землю положили. А мне с обидой на воротнике жить нельзя. Если ты не можешь поговорить со своими людьми – я поговорю.

– Это исключено. – Генерал, не стесняясь, закурил. – Он из группы центрального подчинения. Подчиняется напрямую Проводу. Тут и я сам сделать ничего не могу.

– Сделать всегда можно, дорогой. С любым.

Генерал знал, что это – не пустые слова.

– Абу, не надо этого делать. Я постараюсь вернуть машину.

– Ва… дарагой, ты думаешь, я машину купить не могу!?

Генерал, который еще десять лет назад работал менеджером в компании по продаже продуктов питания, взглянул в глаза авторитету:

– Не надо обострять, Абу. Я тебя прошу как друга.

Авторитет усмехнулся…

– Послушай, дарагой. Ми на Кавказе знаем, что такое уважение. Ты сказал – я услышал. Харэ на этом.

Генерал перевел дух:

– Не пожалеешь, Абу.

Абу откинул столик между ними, подвинул к себе мешок, напоминающий мусорный, и начал вытаскивать из него пачки евро, по пятьсот, в банковской упаковке, бросая их на столик. Генерал машинально считал – это была его доля, но большая часть уйдет наверх. Надо делиться. Как говорили раньше – «ОБХСС». Один будешь хапать – скоро сядешь.

Когда пачек на столике было достаточно, генерал достал пакет. Но Абу перехватил его руку, смахнул себе на колени две пачки:

– За машину.

И еще две.

– За штраф, дорогой. Теперь – проехали.

Генерал угрюмо молчал. Там, наверху – плевать на все его заморочки. Сегодня он не только ничего не заработает, но и вынужден будет отдать наверх свое. Это плохо…

Но и по-другому не выйдет.

– Все равно мало, Абу. Почему так мало?

– Жизнь тяжелая, – сказал Абу – рынок уже не тот. Баб слишком много стало, и не только от нас. Вся Восточная Европа на заработках. Я как-то слышал, в Саудовской Аравии бабы брали тысячу в час до тех пор, пока ваши туда не приехали. Как приехали – цена до сотни спустилась. Ты тоже не смотришь, дорогой. Закрыли бы эти сайты знакомств, там же один бордель.

– Как я их закрою?! – огрызнулся генерал.

– А ты скажи, что через них москальские террористы общаются. И закрой. А то все сами лезут… цены совсем обвалились. А ты свою долю хочешь, да немалую. А мне как? Сейчас цена хорошая только на совсем малых. Да на разбор если.

Украина, некогда одна из самых развитых в промышленном отношении республик Советского Союза, – теперь основной экспортный доход получала от экспорта… украинцев. Кто-то выезжал на заработки – в Европе украинские домработницы ценились, ласковые и готовят хорошо. Кто-то выезжал на сезонные работы. Кто-то знакомился через сайты знакомств – такие знакомства чаще всего заканчивались попаданием в руки мафии. Привлекательная девушка знакомилась с богатым иностранцем, который обещал ей все, выезжала и… пропадала. В лучшем случае – ее обламывали, то есть насиловали все вместе, – и продавали в бордель. Бывало такое, что продавали «на разбор». То есть – на органы.

– Ты мне вот что скажи, Абу. – Генерал решительно, как и положено генералу, перехватил инициативу. – Ты мне еще месяц назад сказал, что решишь проблемы с прохождением наших людей в Русню через Азербайджан. Было? Было. Решил?

Теперь настало время искать оправдания Абу. Совместно, ЦРУ и СДБ Украины, была разработана схема заброски и снабжения боевиков на Кавказе через Украину и Грузию. Маршрут рисовался следующий: Одесса, порт – Батуми, дальше по суше – Азербайджан и дальше – либо морем, либо по суше – в Дагестан. Из всех этих стран – не под контролем США был только Азербайджан. И чтобы обеспечить этот конечный участок маршрута, планировалось привлечь азербайджанскую мафию. Генерал Мельник сказал, что у него есть контакты с мафией и он все решит. Теперь получалось, что решить он ничего не мог.

Абу и был бы рад помочь, он уже обратился к кому надо в Баку, но ответ его не обрадовал. В свой крайний приезд в Баку он встречался со своим дальним родственником из администрации президента, и тот сказал ему: нахождение на территории Азербайджана исламских экстремистов, а равно их транзит через Азербайджан на территорию России полностью исключены, это даже не обсуждается. Это решение Раиса. Раис не столько не хотел связываться с Россией, сколько не хотел проблем дома. В Азербайджане уже было неспокойно, существовали недовольные – и Раис не хотел повторения сирийского сценария, когда сначала Асад напускал в страну всякой мрази, а потом она подняла ваххабитское восстание против него. Абу обратился к бакинским авторитетам, но они сказали то же самое – мафия никаких дел с исламскими экстремистами иметь не хочет и помогать им не будет. Их устраивает то, как все есть сейчас, и проблем им не надо.

– Это непросто решить, – сказал Абу, – ты лучше реши дело с моим племянником. И еще. Там у вас группу задержали. В ней есть дети авторитетных людей.

– Какую группу?

– «Ар-Раид».

– «Ар-Раид»[52]. Ты что, охренел? Договоренность же была – на нашей территории никаких дел. Ты знаешь, что у них на компах было?

– Ва… дорогой, молодые – горячие. Сами молодыми не были, что ли? Отпусти, им отцы по заднице ремнем всыплют.

– Хорошо, – генерал забрал с коленей авторитета две пачки по пятьдесят тысяч евро, – это за племянника.

Взял еще две:

– А это – за «Ар-Раид».


Повеселевший генерал приказал ехать в «Де Люкс». Надо было немного отдохнуть после сегодняшнего. Может, снять какую-нибудь шалаву.

Водитель припарковал машину аккурат рядом с входом, генерал вышел, охрана мгновенно образовала кольцо. Двинулись…

У входа была толпа, охрана принялась отталкивать тех, кто не понял. Генерал заинтересовался одной… темненькая, узкие глаза, но фигура совсем не нацменская, наша. Обтягивающее платье и широченный пояс с пряжкой.

Генерал хлопнул по плечу охранника, показал глазами. Охранник моментально просек, схватил б… за руку, подтащил ближе. Надо сказать, она не сопротивлялась.

– Работаешь? – спросил генерал.

– Работаем…

– Сколько?

– Ну…

Девица сунула руку к поясу, а ее глаза вдруг стали темными и страшными, как у вампира из кино.

– Аллах акбар!

Грохнул взрыв…


Россия, Ростов-на-Дону
Здание УФСБ по Ростовской области
05 июня 2020 года
Продолжение

Мы выродки крыс…

Мы пасынки птиц…

И каждый на треть

Патрон…

Башлачев

Терпеть не могу совещания…

Вынос мозга – на сей раз оказался коротким, в то же время и малосодержательным. Я, как и все, сидел и изображал на морде лица служебное рвение, правильное понимание текущего момента и готовность вот прям сейчас вскочить и броситься грудью на пулемет. У начальства – на лицах было написано примерно то же самое. Все с внимательным видом слушали доклады, делали пометки в блокнотах (они прошнурованные, сов. секретные, выносить из здания нельзя, но в них что-то пишут). Мы просто сидели и внимали – мы не начальство, нам можно. То, что нам надо знать, до нас и так доведут.

Нет, вы не думайте, я не отбываю номер. Я действительно веду войну. Просто я ни разу не видел, чтобы начальство из кабинета оказало какую-то реальную помощь… ну, наверное, кроме материальной – с матчастью они могут помочь, тут вопросов нет. Самое лучшее, что они могут сделать, – не мешать. И не придумывать всякую хрень типа отчетности в трех копиях, а также того, что удостоверение – это частичка знамени. Смеетесь? Смех смехом, а песец кверху мехом, я знаю человека, который был уволен за утерю удостоверения. Не за тупость, за глупость, за то, что просрал какое-то дело, что тоже случается, а за утерю удостоверения.

Но все когда-нибудь кончается – закончилось и это. Мы вышли из зала и направились в буфет – там можно было неплохо отовариться. Нет, сейчас везде можно неплохо отовариться, но цены здесь ниже. ФСБ – организация старая. С традициями.

– Дим…

Я обернулся. За мной стоял подполковник Сахарчук, один из тех, кто курировал нашу работу на месте от Москвы.

– Выйдешь сейчас на улицу, – негромко, обычным голосом сказал он, – пойдешь направо. Увидишь фургон «Мерседес», белый, с высокой крышей. Садишься туда и ждешь. Покрутись тут минут пять и выходи. Все понял?

– Да.

– Пошел.


Как и приказано было, я покрутился минут пять, потом спустился вниз. Вышел на улицу, перешел дорогу – там мне удалось припарковать свою машину. Сунулся в нее, забрал оба пистолета и мобилу, машину запер и поставил на «тихую» сигналку, чтобы в случае взлома сразу был отзвон мне. Только после этого я, как мне и было приказано, перешел улицу, нашел нужный микроавтобус – это был «Спринтер» нижегородской сборки – и сел в него. Там уже несколько человек сидело… неважно кто.

За мной забрались еще двое, после чего тронулись. Машина была явно служебной, предназначенной для скрытой переброски спецназа – высокая крыша, по бортам откидные сиденья и кевларовые маты на стенах кузова. Куда мы едем, видно не было, но я слишком долго обретался в Ростове, чтобы понимать, куда мы едем, даже не видя. Вот… на мост въехали – значит, на Левбердон едем. Это местные так левый берег Дона называют – тут застройки мало, в основном – места для отдыха. Шашлык-машлык, девочки…

Покатились недалеко, затем машина запрыгала по кочкам. Приехали…

– Выходим! – прозвучало в динамике.

Выходим так выходим

Так и есть – Левбердон. Уехали совсем недалеко, вон Ростов виден. А тут – плес, тянет шашлычным дымком, чуть дальше – самопальный пляж. Хотя тут я купаться никому не посоветую – песка тут нет, а вот битые бутылки – есть.

Справа от нас – «Ланд Круизер», это машина начальника местного УФСБ, судя по номерам, а дальше – серебристый «мерс» G-класса, почти как у меня, только моложе намного. Эта тачка уже с московскими номерами.

А вон уже стулья, столы расставили, Афиногенов над шашлыком колдует. Афиногенов Паша, кстати, тот еще фрукт. Он из управления по защите конституционного строя и борьбе с терроризмом местного УФСБ. И заимел полковника, но не на том, что боролся с терроризмом, а на том, что боролся с русским фашизмом. Пра-льно, чего там – с русскими фашистами бороться, это тебе не пресекать деятельность нелегальных ваххабитских сетей и групп. Вахи – они ведь и замочить могут. Я бы, может быть, его понял, если бы он так делал карьеру где-то в Якутске – там террористов и в самом деле днем с огнем не сыскать. Но здесь, в Ростове, в городе, который, по сути, является входными воротами России на Кавказ… И перед начальством он умел выслуживаться, что есть то есть. Если надо очередную «молельную комнату» разматывать, это кто угодно, только не Афиногенов. А если московское начальство шашлыками да рыбцами встречать – это только Паша, и никто другой.

Нет, я понимаю, на месте начальника управления я бы тоже одного такого человека держал… в конце концов, и москвичей тоже кто-то должен встречать. Се ля ви. Мне интересно, что чувствуют такие люди, как Афиногенов. Особенно вот сейчас. Ему не стремно, ничего?

Впрочем, люди разные бывают. Я бы, например, никогда не смог халдеем работать. Подай – принеси – стол убери. Понимаю, что кто-то должен, работа как работа, но вот я – нет. Нет – и все. Не смог бы никогда личным помощником работать. А Паша – вот он может.

Наготовили шашлыка, выставили вино – кстати, в Ростовской области есть виноградники и есть отличное местное вино, «Губернаторское», очень рекомендую – но по молчаливому уговору к еде не приступали. Ждали.

Подкатил еще один внедорожник, тоже «Гелендваген» с московскими номерами. Из него с охраной вышел Лаптев, прошествовал к своему месту во главе стола. Разлили вино.

– Ну, мужики, – простецки провозгласил он, – давайте, чтоб Кремль стоял и деньги были…

Хлопнули. Что-то новенькое, кстати. Я о Лаптеве слышал… разное. Я вообще к начальству отношусь нейтрально, стараюсь держаться подальше, но и хорошего от него точно не жду. Нигде, кроме художественных фильмов, не видел, чтобы начальство чем-то помогло. Обратных примеров – сплошь и рядом. Начальник за редким исключением не понимает одного, что те, кто ему подчиняются, профессионалы, и чем ближе к земле – тем им виднее. Скорее он будет самоутверждаться – что он за начальник, если все не «по нему» поступают. А потом ищет виноватых…

Но если Лаптев решил, выслушав тот бред, ту чернуху, что гнали на совещании, посидеть с нами, нелегальной сетью на берегу Дона, и выслушать и нас, то это ему большой и жирный плюс. Очень большой…

Хлопнули, разлили еще по одной. Вылез Афиногенов.

– Давайте выпьем за здоровье Владислава Сергеевича.

Осекся – генерал даже не встал и посмотрел на него… нехорошо, в общем, посмотрел. Но выпить – выпили. После чего Паша, уловив момент, смотался обратно к шашлыкам. От греха подальше.

– Значит, так, мужики, – сказал генерал Лаптев, – все то, что говорят по телевизору, и то, что было сказано на совещании, – все это чушь собачья. По сравнению с тем, что на самом деле происходит.

– По нашим данным, группа восточноевропейских стран во главе с Польшей – при прямой поддержке Великобритании взяла курс на резкое обострение ситуации на Украине. В то время как ряд других стран и прежде всего Франция – склоняются к восстановлению политического диалога с Россией. Понятно, что диалога не может быть без уступок, и полем для уступок будет Украина. Что не нравится тем, кто засел в Киеве. Задача, стоящая перед ними, окончательно перетянуть на себя Европу и сделать возврат к статус-кво невозможным. Сейчас организации беженцев ведут войну только на территории Украины. Их задача – организовать ряд террористических актов в Европе с тем, чтобы обвинить в этом «Народные дружины»[53]. Их главная цель – добиться признания народного сопротивления террористическими организациями и отрезать всяческую возможность для переговоров.

О, эти словеса – вирши. Что такое террористическая организация и что такое народное сопротивление. Где разница между террористами и революционерами, между борцами за свободу и подрывниками. Талибан – это террористы или борцы за свободу Афганистана? А почему? В отличие от «Аль-Каиды» «Талибан» не совершал терактов за рубежом. В то же время чеченские, дагестанские террористы – это борцы за свободу. Получается, все, кто против Запада, террористы, а кто против России или Востока – борцы за свободу. Взять тех же уйгуров – для Запада они борцы за свободу, хотя и прямо связаны с «Аль-Каидой».

А если так подумать. Вот сопротивление организует террор в Киеве. И они, получается, борцы за свободу. А если в Варшаве – они кто? Террористы? А в чем разница? Чем жизни варшавян, если уж на то пошло, отличаются от жизней киевлян. Или «киян», как там сейчас принято говорить.

Вот и получается, что лицемерны – все без исключения. И мы – такие же лицемеры. А причина этого лицемерия знаете в чем? В том, что лицемерен весь мир – от и до. Современный мир, – мир, где каждый действует в силу своего страха и ненависти. Все остальные составляющие из уравнения исключены.

– …в связи с чем перед нами встает задача нанесения превентивных ударов по тем звеньям сети «УНА-УНСО», которые планируют или уже ведут приготовления к террористическим атакам на территории России, Украины или третьих стран. В том числе – удары по территории Украины, России или третьих стран…


– Что-нибудь понял?

Мы возвращались вместе с Викингом – у него нет своей машины. Вообще. Одна из мер предосторожности – нет машины, нечего и минировать. Он постоянно пользуется чужими. Очень осторожный человек…

– Понял… почему козел хвост поднял.

Викинг шутки не принял.

– Кубинец жив.

– Вот как?

– Да. Мы разбираемся, кто и как его взял. По нашим данным, у границы шарилась какая-то натовская группа. Испытывали новое оружие.

– Какое?

– Мы не знаем. Его цель – легкие беспилотники и планеры, такие как у нас. Это пока все, что мы узнали.

В общем-то, разумно. Наш прекрасный и яростный мир катится под горку, еще и ускоряясь. Европа впервые с конца восьмидесятых познала, что такое разгул терроризма, – вернулись «новые граждане Европы», мигранты во втором и третьем поколениях, которые ездили в Сирию на джихад, а теперь вернулись. С атлантического побережья Африки через Средиземное море – шел поток кокаина, для его перевозки использовали все что угодно, – от скоростных катеров до самодельных подводных лодок, от мотодельтапланов и до собственных желудков. Современный враг совсем не такой, как раньше, – он не отличим от гражданского, с фальшивыми, а может, и настоящими документами, он пользуется всеми плодами прогресса, обращая их против его же создателей. Сотовые телефоны и высокоскоростные сети – отлично подходят для флешмобов и распространения ваххабитской пропаганды, лазером можно ослепить пилота самолета или бойца спецподразделения по борьбе с беспорядками. Из того, что продается в магазине, можно сделать бомбу или самодельное оружие: в крайних беспорядках во Франции исламские радикалы использовали как оружие автоматические молотки – оказалось, что если прижать их к полицейскому щиту, бронежилету, стеклу машины – получается очень даже неплохо. А вы думали, такое только на Украине возможно? Украина стала прологом, первой ласточкой. Как только стало понятно, что такое в принципе возможно – многие решили повторить. Очень многие…

– И?

– Он сейчас в Киеве. Содержится в тюрьме. Предположительно приговор будет вынесен в самой тюрьме, а вот повесят его публично.

В этом я тоже не сомневался. Украина жила по европейским правилам – и зрелища там очень уважали. Публичная экзекуция там ценилась дороже планомерной и беспощадной борьбы, которая может продолжаться годы и даже десятилетия. Место Украины в ЕС, пусть и в качестве ассоциированного члена, ценилось больше реальных успехов в экономике. Надежда на НАТО ценилась больше надежды на себя.

– Мы намерены вытащить его.

– Как?

– Внаглую.

– И это санкционировано? – скептически спросил я

– Плевать, – сказал Викинг, – мы сделаем это в любом случае. С вашей помощью – или без. Но и твое слово будет иметь вес, сам понимаешь. Ты как – в деле?

– Да, – не раздумывая, ответил я.


Информация к размышлению
Документ подлинный

…Еще в 1992 году студенты-арабы, проживающие на Украине, начали формировать собственные студенческие братства. Среди них был и Фарук Ашур. При его активном участии и инициативе в 1997 году была зарегистрирована мусульманская организация под названием «Ар-Раид» (в переводе с арабского «передовой»), которой он руководит до сих пор и которая объединила в один союз общественные организации из десяти областных центров Украины согласно принципу равноправных взаимоотношений. Показательно то, что против «Ар-Раид» активно выступал вышеупомянутый Ахмед Тамим, обвиняя эту организацию в ваххабизме. В прошлом году в правоохранительные органы Украины был послан запрос, в котором депутат ВР Украины Л. Грач просил провести расследование и дать правовую оценку деятельности возглавляемого гражданами – выходцами из арабских стран филиала «Ар-Раид» в г. Симферополе. «Его финансовый директор – шейх Вайяль Альбухайси, который, воспользовавшись связями в среде крымских татар, имеющих должностное положение, приобрел здание по ул. Мокроусова, д.7, где в настоящее время функционирует Крымский исламский центр молодежной исламской организации «Ар-Раид», финансируемый «Аль-Каидой» через Кувейт, – утверждал Грач. – Средства поступают в виде наличных через эмиссаров, прибывающих с Ближнего Востока, или через Вестерн Юнион».

http://russian-bazaar.com


30 марта 2012 года в Одессе были арестованы члены ваххабитской организации «Прямой путь». При этом во время обыска у ее лидеров – уроженцев Египта и Сирии, имеющих украинское гражданство, нашли не только литературу экстремистского толка, но также оружие и взрывчатку.

18 января 2013-го оперативники Управления по борьбе с организованной преступностью ГУМВД Украины в Автономной Республике Крым задержали экстремистов религиозно-политической партии «Хизб-ут-Тахрир», которые длительное время находились в межгосударственном розыске и скрывались на украинской территории.

15 июля спецназ внутренних войск «Барс», оперативные группы управлений МВД и СБУ в АРК провели рейды в горах в треугольнике Бахчисарай – Судак – Белогорье с целью выявления и уничтожения подпольных тренировочных лагерей исламских экстремистов.

http://inpress.ua


Львов
10 июня 2020 года
Бандеровщина

Львов занимал совершенно особенное место как в изломанной истории современной Украины, так и в истории всего Европейского континента.

Этот город – типично европейский город, в котором, как нигде на Земле, сохранились традиции именной той, старой Европы, не испорченной, не искалеченной, не кастрированной современной толерантностью. Это город, побывавший в составе нескольких государств: Речи Посполитой, межвоенной Польши, Австро-Венгрии, СССР и теперь – Украины. Причем большая часть государств, в которых он был, были империями, и против большинства из них Львов бунтовал. До того как войти в состав великой центральноевропейской державы Речь Посполитая, Львов был центром Галичинско-Волынского княжества, устоявшего под ударами монголо-татар, до этого взявших, разграбивших и уничтоживших Киев и половину Руси. Именно тогда разошлись пути-дороги князей, Данило Галицкого и Александра Невского. История рассудила, кто прав. Русские построили сверхдержаву, в состав которой вошли не только земли Орды, но и многие другие. Галицийское княжество вошло в состав Речи Посполитой, чтобы никогда не возродиться. Но с тех самых пор разошлись пути-дороги народов, обреченных жить друг рядом с другом. И теперь – сцепившихся в смертельной схватке.

Львов имел долгую и славную историю. При Речи Посполитой это был один из красивейших городов страны. При Австро-Венгрии он стал центром борьбы поляков за независимость и одновременно с этим – Лемберг одним из немногих славянских городов Австро-Венгрии получил право делегировать своих представителей в венский парламент. Город неоднократно выдерживал осады и штурмы шведов, русских, крымских татар, не раз под ним были битвы. Львов был едва ли не самым восточным центром иезуитства – Львовский университет был открыт на базе иезуитского коллегиума, и дальше иезуитам проникнуть просто не удалось. В конце девятнадцатого – начале двадцатого века именно в этих краях был нефтяной бум. Мало кто помнит об этом, но современная территория Западной Украины (Дрогобыч) в те времена наряду с Техасом и Баку – была местом, где работали нефтяные качалки и добывали нефть. Причем тогда – такого разнообразия нефтяных месторождений, как сейчас, не было, и это позволило региону, тогда принадлежащему Австро-Венгрии, встать на ноги.

В Первую мировую войну город был взят русскими, но ненадолго. Вначале его вернули австро-венгры, а после развала Габсбургской империи здесь впервые попытались провозгласить независимую Украину. Не вышло. Город взяли поляки и владели им в период между двумя мировыми войнами. При поляках город был одним из важнейших экономических, научных и культурных центров межвоенной Польши.

В тридцать девятом немцы, разгромив польскую армию, передали город Советскому Союзу в соответствии с секретным протоколом к соглашению Молотова – Риббентроппа. Вернулись они сюда через два года в сорок первом. Жители – большей частью радостно приветствовали освободителей и стреляли в спину отступающим советским частям. В городе развернулась массовая охота на евреев, в которой опять-таки принимали активное и доброжелательное участие местные жители. Но немцы сразу показали, что они пришли сюда как господа, а не как друзья, разгромив всю расколовшуюся к тому времени на две части ОУН и посадив в тюрьмы верхушку украинского национального движения. Тех, кто хотел служить немцам, еще до войны выделили, в начале 1941 года сформировали в батальон, который принимал участие в антипартизанских, карательных и истребительных рейдах. Много крови пролили они, в том числе и на территории самой Украины. Это, кстати, было уникальным явлением – нигде, кроме этого места, немцам не удалось задействовать карателей из местных для истребления собственного же народа. Хотя, возможно, они не считали собственным народом тех, кого убивали.

В сорок четвертом город был освобожден советскими войсками. При освобождении – город практически не пострадал, основные операции проходили южнее его. Это стало прологом к долгой и страшной партизанской войне, доселе невиданной. Что-то подобное было только на Кавказе, но, наверное, ОУН-УПА превзошла и кавказских горцев по той изощренной жестокости, с которой она вела свою борьбу. Эти горы, леса в приграничье, этот город – стали настоящим центром сопротивления советской власти, и сопротивление это продолжалось (отдельными акциями) до начала шестидесятых.

В составе СССР город полностью восстановился, в нем было открыто немало промышленных предприятий, производили автобусы, бытовую технику, станки с программным управлением. Были построены миллионы квадратных метров жилья, почти вдвое увеличилось население города. Но несмотря ни на что – Львов остался Львовом. Центром сопротивления – против кого бы то ни было. Достаточно сказать, что бандеровцы, на руках которых была кровь советских солдат, жили в горных селах и в семидесятые, и в восьмидесятые. А по крайней мере один из них дожил до развала СССР и провозглашения независимой Украины.

Вообще Украина, в том виде, в каком она была провозглашена в девяносто первом, была просто обречена на беду. Из слишком разных кусков она складывалась. Центром востока страны, его лидером был Харьков – типично русский, многонациональный город-миллионник, часть огромной империи, промышленный центр, который в отрыве от империи существовать нормально просто не мог. Донецк – до двадцать третьего года Юзовка, город, основанный бизнесменом Джоном Хьюзом, промышленником и металлургом, тоже имперский город, сталь которого нужна была огромной стране, раскинувшейся на половину света. Одесса – уникальный город, город мирового наследия, сравнимый с такими городами, как Гонконг, Монако, Нью-Йорк, Сан-Франциско. Одесса не могла быть ни русским, ни украинским городом, Одесса была сама по себе, самоценностью, городом со своей культурой, манерой ведения дел, даже языком. Севастополь – город воинской славы, каменный форпост страшной, непобедимой империи, сухопутный авианосец, контролирующий Черное море. Город, где главным событием года является военно-морской парад. Киев – многонациональный, старый имперский город-миллионник, одна из столиц огромной страны, если брать то, как он развивался в первые два десятилетия двадцатого века, какой строительный бум в нем был, вполне могло быть, что в Киеве проживали бы несколько миллионов человек[54]. И Львов – город, которому, по сути, и надо было быть столицей изначально. Только не Украины, а Галичины. Потому что этот город не мог быть ничем, кроме столицы. И, наверное, все остальные бы как-то договорились. Если бы не Львов.

И – как это ни странно – в том, что Львов именно такой, какой он есть, ему следует благодарить Советской Союз.

СССР оказался беззащитным от полчищ упырей, которых он выносил внутри себя, и бандеровские оборотни в числе самых страшных. Подумайте, ведь все они появились не на пустом месте – значит, кто-то был, жил, помнил, поддерживал огонек костра. Того самого костра, в котором горели евреи Майданека и Бабьего Яра и суждено было сгореть всем нам, если бы не великий русский народ, в страшном напряжении сил сломавший хребет фашистской гадине. Эти люди как-то пережили то, что сейчас считается советской оккупацией, верно? Они совсем не такие, как немцы, в них нет страха, в них не вселяли с детства чувства вины, как в немцев, которые давно уже не настоящие немцы. В СССР – этот кусочек Европы, старой, довоенной и межвоенной Европы, удивительным образом законсервировался, сохранился, пережил свою Европу. Львов – это и есть настоящая Европа. И когда мы перечисляем имена – Гитлер, Квислинг, Муссолини, Хорти, – задумайтесь, а не много ли их. Мы говорим, что фашизм есть мутация, но как она могла зародиться сразу в нескольких странах Европы? Значит, была почва для этого, верно? Значит, были люди, поддерживающие это, и их было большинство. Насколько антифашистской на самом деле была Европа?

Я говорю это для того, чтобы все понимали: никто не застрахован от фашизма, как бы его ни табуировали. Нельзя запретить фашизм, запрещая Майн Кампф. Фашизм – политическое учение, инструмент для решения задач, стоящих перед нацией на том или ином этапе ее развития, и мы не застрахованы от появления фашизма вновь. Ненависть одних и равнодушие других могут снова выпустить зверя на свет.

Львов никому договориться не дал. В современном украинском государстве он занимал неофициальное место запасной столицы страны. Львов – все-таки бросил вызов сверхдержаве, последний раз это было в 1250 году. И все знали, что если что-то и удастся спасти, как только Россия пойдет в наступление, – так это Львов.

Первым, что запомнил Брыш, въезжая в Львов, разудалая песня в придорожном кафе, в котором он остановился подкрепиться. Пела литовская группа «Диктатура», и кто-то молча ел, а кто-то притопывал ногой и подпевал в такт.

Вижу я красное пламя,
Горит Шальчининкайский район,
Бушует огненная чума,
Время поляков истекло.
Близится священная война,
Если будете здесь, не сбежите от чумы,
Не наступит другое утро,
Судьба поляков предрешена.
Кончилось посеянное поляками семя.
Говорит печально надруганное семя.
Поляки все уже повешены,
Зарезанные русские валяются под забором,
Евреи уже горят в печи,
Только настоящие литовцы все живы.
Время навести порядок в Вильнюсе,
Высоко поднять железную руку,
Время для решающего боя с русскими,
Два варианта – и станешь свободным.
Сами недовольны, так почему их не убиваете?
Не будьте, как свиньи в дерьме, литовцы!
Когда инородцы найдут свое место,
Город наш будет чистым.
Наконец погибнут тысячи русских,
И Вильнюс снова будет только нашим.
Поляки все уже повешены,
Зарезанные русские валяются под забором,
Евреи уже горят в печи,
Только настоящие литовцы все живы…[55]

Было видно, что песня громадянам по душе…

Сам Брыш родился на Востоке и здесь почти инстинктивно чувствовал себя чужаком. Он не жил одной жизнью с этими людьми, у него не было одной с ними истории, кроме страшной и кровавой истории последних лет, когда они оказались по одну сторону баррикад. Его мать не рассказывала ему сказки, какие рассказывали здесь, его дед воевал не в отряде «УПА», а в отряде Красной армии и брал Вену. Ему приходилось напоминать себе, что теперь они – одно целое, один народ. Но само то, что это надо было себе напоминать, грызло изнутри.

Не было покоя.

Понимание того, что они – на одной стороне и теперь уже навсегда, он отрезал путь назад – было. А вот родства, инстинктивного родства с теми, кто родился здесь, с потомками иезуитов, сопротивленцев и ученых – не было.

И с их стороны – тоже не было. В «Крыивке» – среди десятков свежих портретов – не было ни одного русского. Да, их признавали братьями и прославляли с трибун, им даже давали под начало подразделения. Но вот в «Крыивке»[56] их фотографий не было. Что бы они ни сделали – они оставались чужими.

Он все-таки был русским. Пусть и наполовину, но русским. Внуком старшего лейтенанта Советской армии, бравшего Вену. И изменить это при всем своем желании он не мог. Да и желания-то особого не было…


По-моему, самое время кое-что объяснить.

Я не антиукраинец, и эта книга не антиукраинская, хотя и может показаться таковой. Украина – государство, которое еще может состояться, но для этого ему нужно кардинально изменить свою суть, как это смог в 1993 году сделать Азербайджан. Украинское государство не может (и не должно) существовать как государство украинской нации. Оно для этого слишком большое и лоскутное. Фактически это мини-Россия. Украина может состояться только так, как состоялись Россия и США. Как страна, где патриотизм направлен на государство, а не на нацию. Как страна, где разговаривают на таком языке, на каком удобно разговаривать. Как страна, где все граждане чувствуют себя равными вне зависимости от национальности и происхождения. Как страна, где говорят: «приезжайте к нам», а не «не нравится – уматывайте отсюда».

Грубейшая ошибка, заложенная в самой сути государства Украина, в том, что это государство для украинцев. Трагедия – в том, что Украина определяется как «не Россия» – тем самым минимум треть населения отправляется во внутреннюю эмиграцию – последствия по СССР хорошо известны. Украина – во многом рождена усилиями непокорной львовской интеллигенции, но это не повод идти у них на поводу.

Украина – это государство, в котором живут очень разные люди, как чистые, даже химически чистые европейцы (львовяне), так и русские, постсоветские и уже не очень. Строить государство по проекту только одной части украинского общества – заранее обрекать его на распад.

Крым уже потерян. На повестке дня – распад самой Украины. Его подстегивает то, что государство Украина никому не нужно, про него много говорят, но для него никто ничего хорошего не делает. На Майдане – при ПОЛНОЙ и активной поддержке киевлян – в лице срочников из ВВ и «Беркута» – убивали государство. Янукович сбежал, оставив на произвол судьбы государство. Все те коррупционеры, которые сменяют друг друга в кабинетах после очередных выборов или Майдана, подкапывают, подтачивают государство. Государство Украина, такое как оно есть, не нужно никому. И если оно украинцам не нужно, украинцы его и в самом деле потеряют.

Украина может состояться как «другая Россия». Как симфония, концерт наций. Как дружба народов, в котором один народ дополняет недостатки другого, и наоборот. Как государство, в котором во всем хоть немного, но больше свободы, чем в России. Даже если это свобода – говорить по-русски или отмечать 9 Мая. Как государство – мост между Европой и Россией.

Или – это тоже честный, хотя и горький вариант – надо расходиться. Пока не льется кровь (хотя уже пролилась), пока Украина не превратилась во вторую Югославию – надо разделяться. Нет смысла издеваться друг над другом. Нет смысла пытаться переделать друг друга – взрослых людей не переделаешь. Надо просто принять решение и прекратить все это. Пока не дошло до того, что уже не прекратишь…


Старый Львов был прекрасен. Ужасен и прекрасен одновременно. Город старой Европы, наверное, единственный, что не отреставрирован для туристов и сохраняется примерно таким, какой он есть. Город, где живут люди. Город, который совсем недавно, до того как все началось, – был признан одним из самых интересных для туристического посещения. Город, в котором работали такие кафе, каких не было ни в Москве, ни в Лондоне. Город, словно проросший из девятнадцатого века в двадцать первый. Ведь девятнадцатый век был по-своему неплох. Век великих дел и свершений. Великих политических деятелей и великих наций. Век, когда сложились и оформились империи, – плюнуть бы в лицо тому, кто скажет, что в империи жить хуже, чем в убогом местечке. Век, когда даже у самой захудалой нации – была мечта о великой стране. Век, когда люди с надеждой смотрели на свет, мерцающий где-то там, у горизонта, – они думали, что это свет истины и мира и не знали, что это – зарево двух самых страшных войн, которые когда-либо видело человечество.

К чему мы пришли сейчас? Нет больше веры, и надежда растоптана сапогами. Обмануты, оболганы и извращены идеалы. Европа умерла – да и мы стоим на коленях, кашляя кровью. Хватит ли сил…

Хватило бы сил…

Встреча была назначена на территории «в/ч 4114», бывшей части Внутренних войск, теперь переданной из подчинения МВД в «СДБ». Теперь этой части там не было, а был какой-то учебный центр, часть здания занимала Секретная часть Провода «ОУН-УПА».

Адрес этого места был – Стрыйская, 146, это в новом городе. Недалеко от здания Львовского автозавода, бывшего автобусного завода.

Брыш оставил машину на улице – внутрь не пропускали. Прошел через детектор, достаточно современный. Просто так его не пропустили – позвонили наверх.

Местный проводник, Василь Скрыпник, он же Крытый, был невысок ростом, лет сорок с чем-то – сколько точно, было непонятно: от сорока до шестидесяти. Худое лицо, заостренный, длинный нос, тонкие, музыкальные пальцы. Он запоминался манерой носить пиджак – пиджак у него был покроем под френч, и он носил его, накинув на плечи, как бурку.

В кабинете у него было пыльно, на столе стоял выключенный компьютер. Радости хозяин кабинета не изъявил, чай-кофе не предложил.

– Как добрались? – хозяин кабинета хорошо говорил по-русски, что было странно в оплоте украинского национализма

– Хорошо, – односложно ответил Брыш и добавил: – Дид передает привет.

– Как он?

– Нас переживет.

Он не мог понять Скрыпника. Тот, кто воевал, не пытается услышать человека, он прежде всего пытается его понять. Это жизненно важно – возможно, с этим человеком завтра придется убивать и умирать, ошибка тут недопустима. А Скрыпника он сразу понять не смог. Тот чем-то походил на старую и осторожную, прописавшуюся в подполье деревенскую крысу, живую только потому, что она обошла все ловушки и все травленые приманки. Не лучшее впечатление.

– Документики ваши разрешите?

Брыш кинул на стол паспорт – он специально носил его в кармане без обложки, чтобы измять. Слишком новый документ вызовет подозрения.

– Русский?

– Есть проблемы?

– Нет, это даже хорошо. Нам как раз нужен человек для русского лагеря.

Хозяин кабинета достал откуда-то из-за стола тонкий планшет, разложил подставку. Однако… Похоже, тут все с двойным дном…

– Куратором программы являюсь я, – будничным голосом сообщил он, вбивая какие-то данные – Срок подготовки сокращенный, девяносто дней. Еще месяц или около того на внедрение. Полагаю, у нас есть год или около того. За это время вы станете командиром СБС.

– Что это такое?

– Скрытая боевая сотня. Это наш язык, не обращайте внимания. Вы идете в… Тюмень. Там у нас остались контакты… еще от Марченко[57]. Он даст вам их. Но подходите с большой осторожностью и не сразу, мы полагаем, что большая часть контактов известна ФСБ. В любом случае – люди у вас будут свои, опирайтесь на них. Но с Марченко вам будет полезно встретиться, он как раз здесь.

– Оружие есть?

– Пистолет.

– Получите внизу. С одним пистолетом здесь нельзя. У вас как с жильем здесь?

– Пока нет.

Скрыпник порылся в ящике стола, достал ключи с биркой.

– На Левандовке, отдельный дом. Два этажа. Командиру сотни как раз по чину. В городе лучше не светиться. Дом хороший, от москалей остался…


Левандовка
Ночь на 11 июня 2020 года
Бандеровщина

Я родился под высоким замком

В мирной львовской воровской семье.

Папа был кидало, мать цыганка,

Ворожила где-то на селе.


Переехали на Левандовку

В шестьдесят каком-то там году.

Приютила мама Левандовка

Всю мою веселую семью.


Левандовка, жизнь моя воровка,

Моя тяжелая судьба.

Знает вся братва на Левандовке

Хулигана Петю-цыганка.

Гарик Кричевский

Дом и в самом деле был хороший. Пусть и не в самом лучшем районе.

«Порше» Брыш оставил под Киевом, взамен получил ключи от «Лендровер Дискавери», подержанного, но хорошего, ходкого. С бензиновым мотором – они стали популярнее дизелей, потому что для дизелей нужна хорошая солярка, а ее нет. А если дизель заправить дурной соляркой, починить его потом намного сложнее и дороже, чем бензиновый двигатель. Тем более – если есть турбонаддув.

Левандовка, воровской, шебутной поселок, почти сросшийся с Львовом, совмещающий в себе советскую многоэтажную обшарпанную застройку, роскошные коттеджи-новоделы и старые, еще начала века местечковые улицы, – была местом опасным даже тогда, когда в стране не было ни революций, ни войн. Люди здесь жили лихие, которым чужая шейка – копейка, а своя – рупь. Сейчас – все и вовсе смешалось: вооруженные автоматами стопорилы выносили поезда и ходили на дело в соседнюю Польшу и Прибалтику. Последних от лихих бандитских налетов в стиле гангстерского Чикаго (только вместо «Томпсона» – «АКМ», «ПКМ», а то и «РПГ») уже мутило и трясло, но они мужественно терпели. Во имя торжества демократии.

Брыш перед тем, как ехать на Левандовку – прикрепил в углу лобового стекла своего «ланда» пропуск в местное отделение «УНА-УНСО», а на автомобильную антенну для рации повесил черно-красный флажок. Эти меры вряд ли помогли бы, если б какие-то бакланы по пьяни или отмороженности вздумали палить ночью по проезжающей машине, но днем они вполне сработали бы. Крыша «УНА-УНСО» и его Провода была ничем не хуже воровской, даже лучше. Накосячишь – подъедут боевые сотни, перетряхнут весь поселок. Времена сейчас лихие, поэтому кого-то – прямо на месте и исполнят. Так что лучше держаться подальше.

А так – Левандовка была Левандовкой. Он въезжал в нее уже потемну, на импровизированном блокпосту на въезде его без лишней мороки пропустили. Где-то горели бочки, с солярой и мусором, около них – тусовалась готовая к ночным подвигам шпана. Папы отдыхали солиднее, с девочками, левее грохотала дискотека, лазерные лучи резали небо.

Дом он нашел не сразу, посветил фонариком, который все время был при нем, как брелок для ключей. Ничего так, два этажа, кирпич. Не слишком большой, но много ли надо ему одному. Заходя через калитку, он машинально проверил, нет ли растяжки, и сам засмеялся собственной осторожности. Здесь – растяжки быть не могло.

Дверь была новая, солидная, стальная – производство стальных дверей на Украине было одним из наиболее прибыльных бизнесов, и сейчас не потерявшим актуальности, двери варили даже из той брони, которая идет на танки и «БМП». Здесь – дверь была поставлена новая, видать, готовили дом к приезду кого-то из Киева. Может, его и вовсе за проверяющего приняли, решили откинуть такие хоромы. Свет не включился, чертыхаясь, он начал разбираться. Нашел лестницу в подвал, подсвечивая фонариком, спустился. Так и есть – дизель-генератор. Придется барабаться, топливо доставать.

Генератор – японский – пустился сразу, бодро зарокотал. Он щелкнул рубильником, свет в подвале зажегся. Уже хорошо. Если и в холодильнике найдется что пожрать – будет вообще хорошо, а то целый день, считай, не годувал…

Внезапно Брыш резко остановился на лестнице, выхватил пистолет. Замер.

Что-то не так!

Жизнь на Востоке, где каждый куст, каждая пустая квартира может огрызнуться огнем – охнуть не успеешь! – научила керивника осторожности. Если чувствуешь опасность – значит, она есть!

Хреново, что в машине остался автомат. Он получил его днем, выдали хороший, не поскупились – короткий, польский «Берилл», тот же «калашников», не германское пластиковое дерьмо. И он оставил его в машине… придурок конченый. А машина в центре Левандовки. Щас из его автомата – его же и оприходуют.

Идиот!

Что? Дверь открыта, едва заметно подуло? Нет. Шорох? Нет.

Он вдруг понял.

Кровь!

На ступеньке. Когда он спускался – было не видно, но сейчас – с подвала был свет, и лестницу хоть плохо – но было видно. А он слишком хорошо знал, как выглядит кровь.

Ступеньки были бетонными, капитальными. Он опустился на колени, включил фонарик. Кровавое пятно было на несколько ступенек, еле заметное. Его пытались замыть, но не слишком усердно. Да и на бетоне плохо замывается.

Кровь…

Чертыхаясь, он поднялся наверх и приступил к детальному осмотру дома. Такие же пятна он нашел у самой двери, на пороге кухни, еще на кухне и в одной из комнат второго этажа. В прихожей он нашел заляпанное повреждение на стене, судя по разлету – обрез, заряженный дробовым патроном. Из одной из стен ножом выковырял пистолетную пулю.

Дом хороший, от москалей остался.

Как же они тут, с…, живут?!

Керивник поднялся на ноги, долго смотрел на пятно, обнаруженное им в комнате на втором этаже, судя по обстановке, это была детская. Потом – плюнул, пустился вниз и сел в машину, не закрывая дверь. Ночь переночует в машине, разложит сиденья – не первый раз так ночевал, не убудет от него. А завтра снимет квартиру. Без следов крови на полу. А этот дом от москалей – ему не нужен. И генератор он не стал выключать, на хрен ему это надо. Нехай, хоть сгорит тут все…


Ваххабиты во Львове в мечетях не молились.

Крупнейшая ваххабитская община во Львове имела свою молельную комнату в районе Сихов, большом, в основном советской застройки районе. Они занимали уже несколько многоэтажек, там было и что-то вроде гостиницы для приезжих мусульман, и складов, и молельных комнат. Все, кто здесь жил, выселились не только из этих, но и из всех окрестных домов. Жить здесь было теперь невозможно.

Тянуло дымом. Въезд во двор перегораживал старый, большегрузный «КрАЗ» с нарощенными толстой сталью бортами. За бортами был виден торчащий рылом в небо ствол «КПВТ» – скорее всего, румынский. Брыш знал о том, что в Румынии заказали тысячу таких пулеметов для боевых сотен, для оснащения техники – уже очень хорош был этот пулемет как для городских боев (любую стену шьет), так и против любой техники, кроме танка. Но до боевых сотен дошло только сотни три таких пулеметов, остальные пропали по дороге. Теперь понятно, где они. Не придется удивляться, если несколько десятков таких осело в Киеве у Або Маленького и ему подобных.

Молодой, бородатый боевик, с черной шапочкой-бандиткой на голове, с автоматом – подошел к машине только после того, как керивник длинно просигналил.

– Чо надо, щирый… – спросил он.

– Абу Джабраил здесь?

– Нэ знаю.

– А кто знает?

– Аллах знает…

Боевик захохотал, довольный собственной остротой, и подавился смехом, когда керивник ударил его дверью машины.

– Я таких, как ты, бакланов беспредельных, ссаным ватником гонял, – сообщил керивник. – Резко найди Джабраила. Скажи – от Синего приехали. Понял, шпана?


Ваххабитский анклав во Львове произвел даже на не слишком «свидомого» керивника очень тяжелое впечатление.

Ваххабиты закрыли все проемы между домами кирпичной кладкой в три этажа и притащили туда машины со свалки – получились огромные баррикады. На ту сторону скидывали мусор, отчего омерзительно воняло. Прямо по двору стояли машины на месте бывшего песочника – резали баранов, тут же их свежевали. Кости собирали люди в рваной одежде, которым проходящие боевики отвешивали походя пинка. На костях было еще какое-то мясо. Бомжи – а то и рабы.

Практически у всех тут было оружие, и его было немало. Были и пулеметы, и «РПГ-7». Справа, в углу, наваривали борта двум китайским самосвалам и варили самодельную бронезащиту кабины – готовились к боям. Там же стоял переделанный в бронелетучку «КамАЗ». Везде слышалась гортанная, чужая речь, наглый, как у гиен, хохот. Разговор местных был похож на тяжелую отрыжку, сами звуки были чужими.

Вопросов, кто это такие и что тут делают, уже не было. Вопрос был только в том – когда все это адское варево выплеснется на улицы Львова. А ведь кавказцы не могут быть вторыми по определению, сколько бы их ни было – они попытаются установить свои порядки. И им плевать, кто и сколько веков тут жил. Раньше другие жили – а теперь они тут живут! И больше их ничего не интересует.

Марченко, он же Абу Джабраил, был здесь в большом авторитете, хотя, по данным керивника, он не был членом боевых отрядов мусульман, формирующихся для войны с русистами и в помощь украинскому государству. Он не меньше чем масулем, руководитель региональной организации «Хизб-ут-Тахрир». И воевал в основном словом – хотя слово его было опаснее яда…


Методика работы «Хизб-ут-Тахрир» включает несколько этапов. Вначале они стремятся к организации культурных и социальных мероприятий, связанных с исламом (благотворительные обеды, пикники, культурные вечера, раздача еды или одежды малоимущим). Цель подобных акций – расположить к себе окружающих. Зачастую их социальная работа направлена на привлечение пенсионеров, которые начинают питать за оказанное им внимание уважение и признательность, рассказывая об этом своим детям и внукам. Культурно-просветительской работе они уделяют большое внимание.

На втором этапе, получив расположение к себе, люди из партии «Хизб ут-тахрир» начинают рассказывать о своей организации и тех, кто проявил интерес, приглашают в кружки (халакат) по изучению религиозной литературы. Естественно, старики не являются для них целевой группой идеологической обработки, они чаще нужны для прикрытия своей деятельности, упор делается на молодежь. Второй этап – это идеологический переворот в сознании людей, расширение своего влияния на население. Сделать это можно уже более публично, например, провести митинг, пикет, автопробег, шествие с демонстрацией своей атрибутики, обычно в форме флага. Цель – привлечь внимание к организации. При этом используются либерально-правозащитная демагогия и популизм. Сами представители партии начинают говорить, что они выступают за права мусульман, могут изображать себя ярыми сторонниками Конституции и светских законов государства.

Наконец третий этап – захват власти в свои руки с помощью уже сочувствующих им чиновников и общества. На этом этапе они допускают использование оружия. Яркое доказательство тому – активное участие «Хизб-ут-Тахрир» сейчас в войне против законного правительства Сирии. При этом, несмотря на определенные идеологические различия, они легко могут объединяться с другими радикальными течениями ислама, например, с ваххабитами.

Внешне люди, состоящие в партии «Хизб-ут-Тахрир», не отличаются от остальных мусульман. Если ваххабитов можно зачастую отличить по коротким штанам и густым бородам, то члены «Хизб-ут-Тахрир» носят костюмы и галстуки. Бороды обычно носят короткие, но при этом не обязывают носить бороду своих последователей (можно встретить безбородых членов партии). Слушать музыку, исполнять песни у них не запрещается в отличие от ваххабизма, поскольку они полагают, что если это поможет привлечь к себе больше людей, то допустимо. Поэтому на их акциях можно увидеть и небольшие концертные программы, где певцы выступают с репертуаром на исламские темы. Не запрещают они и курение.

Структура «Хизб-ут-Тахрир» представляет собой пирамиду, которая включает в себя семь ступеней: му‘тамад (главный руководитель в масштабах одного государства), масуль (руководитель региональной организации), муса‘ид (помощник масуля), накиб (руководитель города, района), помощник накиба, мушриф (руководитель одного или нескольких кружков (халакат)), шабаб (активист, уже воспринявший идеологию до конца и ставший полноправным членом организации) и дарис (член кружка, являющийся пока послушником. Первичной ячейкой организации являются, как уже было сказано, кружки по изучению религиозной литературы — халакат, состоящие из 5–15 дарисов во главе с мушрифом. Занятия в халакате проводятся два раза в неделю. Раз в месяц происходит совещание мушрифов, в ходе которого обсуждаются практические и организационные вопросы. Накиб снабжает литературой, распределяет финансовые средства и принимает пожертвования. В кружках помимо штудирования литературы проводят инструктаж на случай ареста, поэтому занимающиеся там знают, как себя вести со следователем и при задержании. Исходя из инструкций, люди из «Хизб-ут-Тахрир» всегда держат наготове видеокамеру, чтобы снимать полицейских. Это их излюбленный прием психологического давления на правоохранительные органы. Очень вызывающе ведут себя со следователями. Попадание в КПЗ или тюрьмы воспринимается ими как «боевое крещение» и как возможность продолжить пропаганду (дагват) уже среди сокамерников. Вот почему, оказываясь в общих камерах, они незамедлительно начинают вести вербовку новых членов для организации. При этом в опасных для них ситуациях допустимо скрытие или отказ от членства в «Хизб-ут-Тахрир» (принцип «такия» – скрытие своих убеждений), если это поможет избежать более тяжких для члена организации последствий…

http://www.riss.ru/


Абу Джабраила сопровождали несколько вооруженных послушников, с короткими бородами, без усов и в коротких штанах – чтобы джинны не цеплялись. Керивник привычно обратил внимание на оружие – по нему можно сказать, кто и откуда снабжается. У послушников были настоящие автоматы «АКС-74», но с необычными, проволочными прикладами германского образца и новым пластиковым цевьем. Это польские. Польша – наряду с «Бериллом» возобновила производство классических «АКМ», «АКМС», «АК-74», «АКС-74» и автомата с очень укороченным стволом[58], что-то типа «АКМСУ» или русских переделок из гражданского от «Молота». Значит, снабжаются не через местные склады, а напрямую через Польшу. И готовятся идти в Россию. В России очень удобно воевать тем же оружием, что у русских. Моджахеды двадцать первого века…

– Добрий день, – сказал керивник по-украински.

– Салам…

Двое внимательно рассматривали друг друга. Перед керивником был мужчина лет сорока, погрузневший, с черными, злобными глазами и окладистой бородой. От него пахло кровью и смертью…

– Я от Синего.

Какое-то время Абу Джабраил мерил взглядом посланца:

– Пошли.


Подъезд был грязный, заплеванный. На втором этаже тусовались, курили какие-то бородачи, от них буквально шибало злобой. Все стены разрисованы, в основном арабская вязь, запомнилось по-русски: «бей и режь отступников веры» и «сегодня Краина, завтра Русня». Некоторые двери вынесены и прислонены к стене.

Они зашли на восьмой этаж, там лестницу перекрывала вваренная стальная дверь, около нее был автоматчик. Поднялись дальше, прошли в одну из квартир. Там прямо на пол были постелены ковры и какие-то циновки, похожие на мешки, в каждой комнате краской была нарисована кибла – направление на Мекку. Прямо у стены, под самый потолок – сложены зеленые ящики армейского образца – с оружием, к гадалке не ходи. Людей немного.

– Где люди? – спросил керивник.

– На войне… – ответил Абу Джабраил, захохотал, – в горах. Пока война ненастоящая… потом будет настоящая…

Потом будет настоящая…

Они прошли в комнату, пустую и относительно заставленную мебелью. Там был стол с ноутбуком, в двух углах включены телевизоры, один настроен на «Аль-Джазиру», другой – на «Аль-Арабию». К каждому подключен выносной жесткий диск – пишут эфир. Потом все это будет отсмотрено, при необходимости нарезано на ролики, распространено. Работают четко… оператор в каждом джамаате. Причем он – второй после амира, потому что денежное содержание джамаата зависит от количества и качества материала, отснятого операторами.

У них в некоторых сотнях тоже пытались так сделать… но не получилось. Потом это было запрещено – если пленки попали бы в руки русским, из них можно было бы получить слишком много информации.

Абу Джабраил что-то сказал на неизвестном керивнику языке – и один из телохранителей вышел. Вернулся с блюдом с пловом, поставил перед ними. Разлил чай.

– Кушай, дорогой.

Керивник улыбнулся. И стал есть только после того, как начал есть и Абу Джабраил…

– На каком размолвлять будем? Я вашу мову плохо совсем знаю.

– Нет проблем. Можно на русском.

– Это хорошо… – Абу Джабраил ел плов прямо руками. – Вы с русскими промахнулись. Какая разница, на каком языке говорить – русском, не русском. Аллаху Всевышнему все равно, какой ты национальности. Он смотрит на веру. В Хаме[59] – под конец русских несколько джамаатов было, Иншалла. Русские, татары, чеченцы, аварцы. А наши селюки, кстати, зассали ехать. Даже татар было немного…

– У нас другие дела были, – ответил керивник.

– Да… – амир не заметил напряженного тона, – только дела эти… Я все-таки в Русне вырос, русистов знаю. Они хоть и неверные, но если уверуют, нет моджахедов лучше. В Хаме русских братьев, как огня, боялись, они всегда впереди шли. А тут… селюки селюками. Моя хата с краю, ничего не знаю. Полный ширк, аг’узу биллах мина шайтани раджим.

Керивник слушал… нет, он, конечно, понимал, что враг моего врага мой друг – а эти немало сделали, делают и будут делать для разрушения Империи. Другое дело – а что будет с ними самими после того, как Империя рухнет? Что начнут творить вот эти вот? Здесь, во Львове, в Виннице, в Киеве. Кой черт – они уже творят!

Можно ли распространять чуму и не заразиться от нее самому? И где кончается та грань, за которой вынужденный друг становится врагом?

– Я отправляюсь в Тюмень. Синий сказал, что ты можешь мне помочь.

– Тюмень… Тюмень хороший город… Главный там сейчас… Абу Искендер. Он хороший брат. Есть хорошие братья, делающие джихад имуществом. Когда найдешь Абу Искендера – скажи, что ты от Рауфа… он поймет. Опирайся больше на русских, там есть хорошие русские братья, зубами рвать будут. А в Тюмени лучше всего джихад поджогами делать. Лес поджечь… пусть кяфиры горят. Им все равно – ров…


Информация к размышлению
Документ подлинный

…Украина под дулом чужого автомата вплотную подошла к кардинальному выбору, который должна была добровольно сделать уже давно: или мы сбрасываем со своей лодки пророссийский балласт – или мы обречены на гражданскую войну. Борьба за Крым не предусматривает ни одного трофея даже в случае полной победы. Потому что Крым безвозвратно проигран. С этим надо смириться и не делать из этого трагедии. Крым никогда не был и никогда не будет украинским. Точка. Крым – это земля крымских татар и русских. Украинцы даже сейчас там в безумном меньшинстве, да и то они полностью ассимилированы среди реципиентов «ОРТ». Все украинские нормы (например, один государственный язык, честь освободительной борьбы, вступление в ЕС и т. д.) не могут быть реализованы в Крыму. И никогда этого не будет.

Итак, призывы воевать за Крым я расцениваю как призывы вмешиваться в чужие дела. Назначать начальника крымской милиции сверху – это такое же надругательство, как назначать сверху Ирину Сех губернатором Львовщины. Задача Украины – гарантировать полную автономию Крыма. Более того, должен состояться крымский референдум.

Не Киев, не Львов и не Москва должны решать судьбу Крыма – это должны делать сами крымчане. Поэтому если большинство населения полуострова выскажется за выход из состава полулегитимной Украины – мы все должны признать результаты такого плебисцита и воспринять его результаты с уважением.

Война за пребывание Крыма в составе Украины – это война против самого населения, которое этого не хочет. Поэтому я не могу считать победой для Украины насильственное содержание в своем составе полуострова, который этого не хочет. Кто-то скажет, что на войне играть в демократию нельзя. Пусть так. Но эту войну начал не Путин – эту войну начали крупные украинские патриоты, зараженные болячкой соборности и унитарности. Насильно мил не будешь. А мы заставляем Крым любить фашистов, экстремистов и террористов. И это насилие мы заворачиваем в сине-желтый флаг. Чего мы удивляемся количеству триколоров среди гражданского населения?

Хотят отсоединяться – прошу. Но тогда электроэнергию, газ и другие ресурсы Украины поставлять Крыму по мировым ценам, а пересечение границы должен быть визовым. Хотите оздоравливаться в бандеровском Трускавце – собирайте справки для визы. Пророссийский Крым Украине не нужен. А он другим не будет никогда. Яценюк и Турчинов предлагают нам старую песенку о двойных стандартах. Я настаиваю, что Крыму достаточно уже сидеть на двух стульях. Мать вашу, сколько можно быть гражданами Украины и на каждых выборах голосовать в интересах Кремля!

В Крыму есть полтора миллиона избирателей. Они всегда голосуют одинаково – или за коммунистов, или открытых украинофобов. Идем дальше. Если посчитать все области, где состоялись многочисленные акции в поддержку России, – получим 10 млн избирателей. Это – треть всех избирателей в стране. Моделирую ситуацию: на каждых выборах отнимите, пожалуйста, голоса Юго-Востока – и вы получите совершенно противоположные результаты. Я пойду дальше и скажу: если бы не Юго-Восток – то Украина уже давно была бы полноправным членом ЕС и НАТО, наслаждалась бы безвизовым режимом и осуществляла полномасштабные реформы. Извините за резкое слово, но будем объективны: Юго-Восток – это и есть тот балласт, который все эти годы держал украинский корабль на прочном якоре и не давал двигаться вперед. Воевать сейчас за Юго-Восток – это воевать за перманентное стояние на месте. В большинстве Юго-Восток всегда будет пророссийским, и забудьте о чем-то другом. Более того – Революция спровоцировала мощную вспышку реваншизма, и его не удастся погасить даже назначением Коломойского или Таруты на должность губернаторов. Конечно, в знак идиотической солидарности мы можем разговаривать на русском хоть целый год – однако для них мы все равно будем русскоговорящими бандеровцами. Реванш будет, его не может не быть. Этот реванш будет осуществлен руками Юго-Востока, которого больше.

Без всяких намеков я скажу прямо: сейчас не мы должны выбирать – а они. Юго-Восток должен четко сказать, в составе какого государства хочет быть: в составе путинской тоталитарной России или Украины. Хотя даже здесь я должен всех разочаровать: какой бы выбор ни сделал Юго-Восток – все равно это не устроит тех украинцев, которым надоели метания на месте и постоянные взгляды в восточном направлении. Иными словами: пока Юго-Восток в составе Украины и активно голосует на выборах – вся Украина обречена на болото. Небесная сотня для них – это даже не статистическая погрешность, а просто невинная репетиция, одобренная праздничным вручением российского паспорта.

Мы не можем сдать Крым – это попытка обмануть самих себя. Мы его уже давно сдали. И это не случилось вчера. Я считаю бессмысленной чью-либо вероятную смерть ради Юго-Востока в составе Украины. Геополитики пусть распинаются о жизненной необходимости морского побережья и т. д. – я все это прекрасно понимаю. Но ни одна смерть украинского патриота не стоит доступа к морю, на котором будет наживаться известно кто. А умирать ради населения, которое не хочет быть в Украине, – это полная бессмыслица. Поэтому мой призыв к Майдану, возможно, кого-то шокирует, но он будет таким: Юго-Восток, до свидания.

Остап Дроздов


Горганы
Украинские Карпаты
14 июня 2020 года
Бандеровщина

Основные лагеря подготовки скрытых боевых сотен были размещены у самой польской границы в Горганах – это украинская часть Карпат. Малозаселенное и достаточно опасное место, длительное время там были только туристы, да еще и несколько деревень с местными жителями – лемками и бойками. Это были небольшие, почти исчезнувшие народы, которые отличались от западных украинцев довольно сильно. Соответственно, больше они здесь не жили.

Лагерь находился в районе Усть-Чорны, это самые горы, очень глухое место, куда можно добраться на вертолете или на своих двоих. Ближайшим цивилизованным и обитаемым местом была Колочава, где керивник оставил свою машину и вышел в горы вместе с небольшим караваном. Караван состоял из осликов, неприхотливых и привычных к горам животных – как в Афганистане. Вел караван местный территориальный проводник со смешной фамилией Василько. Караван должен был пройти маршрутом и завезти продукты во все лагеря, а сам проводник, пройдя маршрутом, остановится в гости у свояка. Потом он пойдет обратно, в обратный путь и тоже с продуктами, прикупив и то, что заказали сотни.

Места были очень красивые… горы частично лысые, в снегах частично – лес и луга, настоящие Карпаты. Прошли деревеньку – раньше она называлась Комсомольской, теперь – Майданкой. Там теперь был лагерь, где готовили снайперов, они остались в нем на ночь. Погодували кулешом и подстреленной дичиной. В лагере – были британские инструкторы. Правее – еще был чеченский лагерь, судя по тому, что там во всю мощь играл Муцураев. А может, и не чеченский, а какой-то другой.

Снайперы – у костра – спивали свое…

Вагони, повнії москалів,
В бескідах Рома підривав,
І комуняцькі пси скавчали,
Як на гілляку їх саджав.
Синіють гори за Самбором,
І Стрий так лагідно тече,
А Рома наш бере гранату
І жодна падла не втече.
Я вам не скажу за всю Вкраїну,
Вся Вкраїна дуже широка-а.
Але у Карпатах й на Волині
Пам’ятають Рому вояка[60].

Пели. Пили пиво, отдыхали после тяжелого учебного дня. Проводник – несмотря на возраст, принялся отплясывать. Отдыхали.

И тут Андрий – совершенно случайно (просто потянулся за бутылкой воды, запить) – поймал взгляд британского инструктора – совсем не пьяный, острый, как клинок.

Нет… не все отдыхают. Не все…

Гуцулка Ксеня якось разом
З долини принесла локал
Йому сказала: «Всі вас знають
А я так бачу в перший раз».
Сургуч зірвавши із пакету
Їй з сумом Рома відповів:
«Ви дуже файная кобета,
Та треба бити ворогів».
Вже третій день гудуть Карпати
Про славний переможний бій,
То Рома наш вояк завзятий
Гуцулку Ксеню полюбив.
Вже третій день печуть гуцули
З енкевідістів шашлики,
На свято батяри вдягнули
Старі петлюрівськи шлики…

Шли самим горным хребтом. Другой дороги просто не было, горы обрывались в ущелья каменными ручьями. Проводник бесхитростно рассказывал о местной жизни, вздыхал, что туристов не стало и денег нет. А вместо них всякие… бородатые, хулиганят сильно, не унять. Керивник шел рядом с ослом. Думал.

Ближе к вечеру они подошли к «русскому» лагерю. Он был относительно небольшим, хорошо скрытым – десятка три палаток в лесу. Два флага – державный, желто-голубой и движения, черно-красный. Никакого плаца или чего-то в этом роде не было, просто меж деревьями были протоптаны тропинки. Обеденный стол был организован под натянутым тентом и мог вместить человек десять, не больше. Донимали комары.

На подходе их остановили. Двое, и это было первой ошибкой – двое мало, в секрет необходимо выделять как минимум троих, тройка же является минимально необходимой боевой единицей, пятерка (гурт) требуется, только если в группу дается тяжелое вооружение, например «СПГ», «Б-10» или «ДШК». Второй ошибкой было то, что вышли они оба. Пусть даже один держался на отдалении – он выходить не должен был вовсе, должен был держать незваных гостей под прицелом. Явно без опыта… если бы похлестались на Луганщине, где действовали чеченские ликвидаторы[61], – хватили бы разума.

– Здорово, дид, – сказал один из них, мешая русские и украинские слова, – кого ведешь?

– Здорово, сынку… – в голосе проводника явно слышалась ирония, – вот вам сотенного привел…

– А… а еще принес чего…

Дед ничего не ответил, и Брыш понял, что речь идет о спиртном…


До того как прибыл Брыш, в лагере были четыре инструктора – они жили в отдельной палатке несколько на отшибе – и политический комиссар. Политический комиссар был из Львова и носил немецкую охотничью шляпу[62] и круглые очочки, явно подражая Оресту Лютому. Придурок жизненный.

– Слава Украине… – начал разговор он, выбравшись из палатки. Видок у него был дюже помятый.

– Имя, звание?

– Голоднюк Тарас. Поручник девятой Львиской сотни. А вы…

– Доложите по личному составу, – не принял игру Брыш. Достал карточку, небрежно махнул перед носом. Карточка внушала – такие давали только старшим офицерам, от керивника и выше, на остальных денег не хватало.

– Рои с першого по шестой на заняттях. Седьмой и восьмой на охороне. У остальных – свободное время, в мисто пишли.

Брыш с трудом сдержался, чтобы выругаться на великом и могучем, – скрытая боевая сотня, называется. Три месяца – ничто для нормальной подготовки, и при этом – почти половина сотни «в мисто пишли». Козлы безрогие.

– Далеко пошли?

– Не… Не далеке.

– Мобилы есть?

– Е.

– Чтобы к вечернему построению все были здесь.

– Учет оружия ведется?

– Е, автоматив.

– Патронов?

– Нэмае…

– Расход патронов на занятиях?

– Нэмае.

Брыш снова с трудом сдержал ругательство.

– Показывайте документы, какие есть…


Личный состав почти в полном составе собралсяпод вечер, за исключением четверых, вид у некоторых был откровенно опухший и нездоровый. Пока собирались, Брыш познакомился и коротко переговорил с инструкторами. Двое земсарадзе, говорят, что прошли подготовку в учебном центре бундесвера. Брыш поверил – но тем хуже было для них – подготовка обычного солдата, даже очень хорошая подготовка и подготовка террориста – это очень разные вещи. Еще один – грузин, говорит, что из «Шахнабада». Врет, наверное, скорее всего, просто побывал в Афганистане, потом вербанулся в наемники, потому что в Грузии в деревнях жрать нечего[63]. Еще один местный, бывший соколик[64].

Грузин был неплохим снайпером, по крайней мере, говорил, что он неплохой снайпер. Сокол – обучал подрывному делу, земсарадзе – общевойсковой тактике. Четырех инструкторов на толпу из ста человек при трех месяцах подготовки было явно недостаточно.

Пока Брыш ничего не решил насчет инструкторов, но при малейшей возможности намеревался либо заменить их людьми из восточных боевых куреней или, по крайней мере, дополнить.

Отряд выстроился прямо среди деревьев, ровного строя поэтому не получилось.

– Слава Украине! – заорал комиссар.

– Героям слава!

– Слава Украине!!!

– Героям слава!!! – ворохнулось в лесу.

Керивник прошелся перед строем.

– Кто хорошо розмолвляет на мове? – спросил он.

Руки подняли почти все.

– С сегодняшнего дня в лагере ни одного слова на мове, только по-русски. Это первое. Второе – портреты Бандеры, Шухевича убрать. Третье – каждый день на приветствии вместо «Слава Украине» – «Слава России!». Это ясно?! Вместо гуртов разбиться на боевые тройки, выбрать командиров троек, срок исполнения – сегодняшний вечер.

– Пан керивник, – очнулся комиссар, – это ж… бис знает, что таке…

– Далее, – не обращая внимания, продолжил керивник, – достали все свои мобилы. Живенько! Быстро, быстро.

Народ доставал мобилы. Было видно, что большинство из них вообще не соображали, что к чему, доставали без опаски.

Брыш взял одну мобилу, разобрал – аккумулятор на месте, симка тоже. Бросил под ноги. Взял вторую – то же самое.

– Слушай сюда! Четвертое и очень важное. Телефон – это одновременно и маяк, и подслушивающее устройство, которое вы постоянно носите с собой. Телефон можно дистанционно включить и прослушивать разговоры его обладателя, даже если вы его выключите. Если вы пишете что-то на флешку – потом можно установить, с какого телефона это писали. Ели вы, упаси вас бог, что-то сняли на телефон, а потом с этого же телефона выложили в Интернет – ФСБ установит, с какого телефона была сделана запись, с какой точки она была выложена в Интернет, где сейчас обладатель этого телефона. Любой выход с телефона, со смартфона в Интернет – и вы уже на крючке, от вас не отстанут. По телефону может быть наведена ракета. Любой из вас, кто активно пользуется телефоном, сидит с ним в социальных сетях, размещает видео на Ютубе, общается на форумах, приближает час своей смерти и смерти своих товарищей. Если вы пойдете с этим же телефоном в Россию – ФСБ схватит вас у самой границы. Если только не захочет проследить за вами дальше, чтобы взять в тот самый момент, когда вы войдете в контакт с братьями и сочувствующими. Таким образом, вы предадите их и себя.

Бойцы молчали.

– Что стоите, как бараны! – вызверился полковник. – Достали СИМ-карты, быстро! И сдали все мне!

Собрав три полные горсти СИМ-карт, керивник сунул пока их в карман.

– Сотовый телефон без СИМ-карты почти полностью безопасен. Его нельзя включить, его нельзя отследить. Если вы пишете флешку – конечно, его потом могут отследить, но только если возьмут этот телефон в руки. Дистанционно – никак. Пятое. Отныне в лагере на занятиях запрещается разговаривать иначе, чем шепотом. За любой громкий разговор будут полагаться палки. На первый раз – десять палок, на второй – двадцать и так далее.

– Пра-а-стит-э-э… – сказал один из земсарадзе.

Брыш недобро глянул на него

– Слушаю.

– Ка-а-а-ак прикажэт-т-т-тэ командоват-т-т…

– Жестово – символьная связь – знаете?

– Не-е-е знаэм…

– Плохо. Придется изучать. Я продолжу?

– Да, конеч-ч-ч-на-а…

– Шестое. Запрещаются все выходы в мисто или куда там еще. По любому поводу. Если у кого есть тут коханна – очень сочувствую. Но вы здесь не для этого. За девяносто дней вы должны научиться убивать и умирать. И с завтрашнего дня начнем подготовку сначала.

– Седьмое. Запрещается курение табака. Курящего человека можно учуять за сотню метров, даже если он сейчас не курит. Огонек сигареты ночью виден за километр. Кого поймают курящим, тот сожрет окурок.

– Восьмое и пока последнее. Запрещается употребление спиртного. Любого, даже пива. Первый залет – пятьдесят палок, второй – пинок под зад и до свидания. Бухают только москали – всем ясно?

– Разойдись!


Андрий Брыш проснулся в два часа ночи – странно, но усталости он при этом не чувствовал… если только совсем немного. Долгая и страшная война научила его спать урывками, сколько можно – и добирать необходимое количество сна при первой возможности. Он мог мгновенно заснуть даже днем, на ярком свете.

Привычно прикрывшись рукой, он отстегнул небольшой клапан на магнитике, который прикрыл циферблат часов. Часы у него были хорошие, марки Traser, но светить ими ночью было нельзя: его лучший друг так получил пулю из винтореза, начисто оторвавшую запястье. Два часа ночи.

Еще два часа – и будет четыре.

Он безошибочно нащупал автомат – где бы он ни спал, он запоминал, куда положил автомат и безошибочно находил его. Так же безошибочно он сменил магазин, пристегнув магазин с трассерами, – он был с двумя полосками изоленты вместо одной. На ощупь нашел пару взрывпакетов. Обуваться было не надо – он уже не помнил, когда последний раз спал без одежды и обуви.

Час волка.

Брыш выбрался из палатки, посмотрел вверх. Через ветки ехидно улыбалась ему луна. В соседней палатке спал Голоднюк, храп было слышно даже через палатку.

Керивник мстительно улыбнулся – а потом, коротко разбежавшись, пробил по палатке с ноги. Заполошный крик прервала очередь трассерами, искры полетели, разбиваясь о стволы сосен и елей.

– Подъем!

Грохнул взрывпакет. Раздалась очередь справа – охоронщики встревожились:

– Подъем! С…, подъем!

Курсанты выскакивали из палаток. Брыш метался меж палаток, стрелял в воздух, сбивал кого-то с ног.

– Подъем! Встать! Встать, козлы! Занять оборону! Спецназ! Здесь спецназ! Подъем! Занять оборону, мать вашу!


Через пять дней неожиданно прибыл Дорош.

Под ним был тот же самый «Блекхок», ловко зависший над горным склоном. С него выпрыгнули сам Дорош, пятерка соколят и еще двое с каким-то мужиком. У того был мешок на голове, и он был явно арестованным.

О прибытии Дорош не предупредил, потому к встрече не подготовились. В этот день керивник давал упражнения на выносливость и вместе со всеми бегал горными тропами, заставляя бегать всех, включая комиссара и его подручных. Тот – уже сдулся и направился обратно в лагерь, держась за бок и злобно оглядываясь…

Когда прогрохотал вертолет, Брыш заорал:

– Лечь! С. а! Лечь!

Кто-то выполнил команду правильно. Кто-то нет. Наказанием за неправильное выполнение упражнения был пинок:

– Встал! Лечь! Встать! Ты куда ложишься, придурок! Свинья! Ты должен занять позицию! А ты что делаешь?!

– Придурок! Ты мертв, мать твою! Встал! Теперь лег! Правильно лег!


Когда Брыш привел сотню в лагерь, соколята уже разместились, Дорош о чем-то разговаривал с комиссаром. Завидев керивника, комиссар предпочел ретироваться.

– Слава Украине.

– Героям слава. – Брыш всегда отвечал на приветствие, но тем, кого уважал, а не подонкам. На такие слова – героям слава – имели право не все.

– Ведешь работу с личным составом? – Дорош иронически кивнул на сотню. Кто-то лежал, не в силах поверить, что дошли, кто-то едва передвигался.

– Да.

– И как?

– Дрючить и дрючить.

– Ну, на то тебя и поставили. Отойдем?

Они отошли в сторону, чтоб не слышно было. Курить не стали – ни один. Хотя курили. Да и воздух тут… совсем не тот, чтобы поганить его дымищем.

– Кстати… – Дорош усмехнулся, – твой комиссар на тебя целую телегу написал…

Селюки селюками…

Брыш кивнул:

– Не удивлен. Что пишет?

– Что ты русский шпион, заброшенный к нам для разложения сотни.

Брыш зло прищурился:

– А если так, без смеха – он что тут делает? Сотню готовит? Да ни хрена он ее не готовит. Селюк хренов. А ведь им – за неньку сражаться.

– Ну, понятное дело. Только этот вот хрен – по счастливому стечению обстоятельств – имел брата. А он – из «Небесной сотни»[65]. Так что… сам понимаешь.

– У нас война или что?

– Да ты не кипятись. Сейчас я ему мозги на место поставлю. Ты, смотрю, на выносливость напираешь.

– Да.

– Самое то. С завтрашнего дня начинай тренироваться с отягощением.

– Каким?

– Обычный рюкзак, – проводник руками показал предполагаемые размеры, – килограммов сорок. Расстояние… ну, пятнадцать возьми.

Керивник медленно кивнул:

– Понял.

– Хорошо, что понял. Теперь давай мне… этого твоего. Литработника…

– Сам прибежит… только свистни.

Вообще, по меркам любого общения начальника и подчиненного, такой разговор был вызывающим и ни к чему хорошему привести не мог. Но это в мирное время. В военное время ты понимаешь, что люди, которыми ты командуешь, будут умирать за тебя… если захотят. Могут привести тебя к победе, а могут и к поражению. И в случае поражения – тебя вздернут на первом же суку солдаты противника… и такое может быть. Так что не время для отношений «я начальник, ты дурак».

– Ну… кстати, я тебе подарок привез…

– Что за подарок?

– Пошли, покажу.

Они снова вышли к палаткам. По кивку Дороша один из соколят сорвал черный колпак с арестованного. Брыш присмотрелся и вдруг понял.

Куба!

Лицо Кубы было разбито, кое-где запеклась кровь – но не было похоже на то, что его били. Брыш видел немало избитых, в том числе и жестоко избитых, и знал, что избитые выглядят по-другому.

Они не виделись очень давно – крайний раз керивник видел своего бывшего друга в пятнадцатом. Тогда все уже давно и прочно зависло в клинче, нормального выхода из которого не было. Но стороны все еще пытались как-то договориться, прийти к чему-то общему… не озверели еще тогда. Уже пролилась кровь и с той и с другой стороны, правда, с одной ее было намного больше. И вот-вот должна была пролиться новая кровь, потому что люди уже не могли жить вместе… они думали по-другому, чувствовали по-другому, мыслили по-другому. Если бы Брыша тогда спросили, чем они отличаются… тогда, когда он еще не прошел ад Северного Донца, жестокой партизанской войны, засад на дорогах и штурма Луганска, – он бы сказал: у нас есть мечта. А у них – ее нет.

А теперь мечты не было ни у кого. Наверное, они тоже в чем-то виноваты. Слишком сильно мечтали. Мечта, как и ребенок, должна родиться в положенный срок. А они так хотели, так стремились воплотить мечту в реальность, что мечта родилась до срока. Ее абортировали грязным крючком и оставили мать истекать кровью на грязной подстилке. А потом, устрашившись дел своих, решили об этом забыть. И больше у них не было никакой мечты. Не было будущего – было лишь свинцово-бесконечное настоящее…

Иногда он думал – сколько может так Украина жить в ожидании нападения врага. Год? Два? Пять? Десять лет? Ведь понятно, что нападут, не оставят в покое, не дадут жить, отомстят. А пока они так живут – на свет рождается новое, искалеченное поколение. Поколение без мечты.

– Зря ты мне его привел, пан Дорош, – вытолкнул из себя Брыш, – на… он мне тут нужен.

– Да? – притворно удивился Дорош. – А я слухал, шо вы друзьяки до сих пор. Ну, нет, так нет. Просто показать хотел. Хочешь знать, где его взяли?

– Нет… – сказал Брыш, – на… мне это надо.

– Ну, как хочешь. А матом ругаться не надо, нехорошо это. Ты ж не москаль, шоб матом ругаться…


На следующий день – из бочек (бочары тут остались) и мелкого гравия с песком и галькой – начали делать нужные бочки для занятий. Перешивали рюкзаки – чтобы таскать их на спине. Таскать в одиночку такое было невозможно, поэтому бочка давалась одна на группу. Несли ее по очереди.

Хоть Дорош больше ничего не соображал, Брыш умел соображать и понял, о чем речь. А речь могла идти ни много ни мало о применении тактического ядерного оружия.

Конечно, не настоящего. Кто им даст настоящее… скорее всего, настоящего просто нет. Настоящее просто так не сделаешь, тем более – в габаритах бочонка. Даже у стран, самостоятельно создавших атомное оружие, таких как Индия или Пакистан, таких бочонков не было. Их смогли создать только две страны мира – США и Россия. США, по их собственным заявлениям, все подобные заряды уничтожили. Россия – нет.

Но достаточно просто «грязного» оружия. Обычный заряд взрывчатки и некое радиоактивное вещество типа «Цезия-137» или «Кобальта-60». Большая часть веса такой бомбы – это свинцовая оболочка, с тем, чтобы снизить излучение до относительно приемлемого. Хотя бы для того, чтобы носитель бомбы дошел с ней до цели. Вещества эти – насколько радиоактивны, что в случае, например, незащищенного контакта человека с «Кобальтом-60» он умирает в течение трех-пяти минут.

Скорее всего, целью будут не города. Взорвать такую бомбу в городе – это слишком, никто этого не поймет. Взрыв грязной бомбы в городе – страх любой спецслужбы мира. Если они подорвут это в любом москальском городе – их просто уничтожат. Хотя бы в назидание всем остальным. Малый шанс есть на то, чтобы списать взрыв бомбы на чеченских боевиков, но это вряд ли. Какой смысл списывать теракт на других – теракт это заявление, вызов. В теракте признаются, причем публично.

Но вот совсем другое будет, если такая бомба рванет на москальском нефтяном или газовом месторождении, на относительном удалении от населенных пунктов. Тем самым подорвется мощь и благополучие москальского государства, основанного на экспорте углеводородного сырья. Никто не захочет заливать в свой бак радиоактивный бензин. Никто не захочет, чтобы по территории его государства прокачивали радиоактивную нефть.

Или даже не взрывать бомбу. А просто оставить ее, чтобы нашли, и предъявить требования. И сказать, что таких еще много.

Да, это выход. Может быть. А может быть, москали окончательно озвереют и бросят танки, чтобы стереть их в пыль и порошок. Может и такое быть.

Керивник в душе понимал, что поступает неправильно. Но как поступить правильно – он не знал…


Зарисовки
Полтава, бывшая база 13-я ТБАД
ПВД 3d Special Operations Squadron (USAF)
15 июня 2020 года

От автора: эта глава пишется в тот день, когда автор увидел ролик в YouTube – БПЛА типа «MQ-1 Predator» или «Grey Fox», разворачивающийся над Днепром в районе Днепропетровска. Вот и над Украиной – полетели эти птички. Если хотите спросить, каково это, когда над головой реет «Предатор» – спросите пакистанцев, йеменцев, иракцев, афганцев. Как им живется? Как теперь будет житься вам?

Я поздравляю вас, украинцы.


Когда-то давно здесь жил народ. И великий, надо сказать, народ. Этот народ отправлял космонавтов в космос, поворачивал вспять реки и распахивал целину. В те времена здесь базировалась тринадцатая тяжелобомбардировочная авиадивизия, всего лишь маленький камешек в той великой стене, что построили эти люди, чтобы не стать жертвами нападения как в сорок первом. А еще раньше здесь, во время Великой Отечественной, какое-то время базировались американские тяжелые бомбардировщики восьмой и пятнадцатой воздушных армий. Они бомбили фашистскую Германию. Теперь не было больше того народа, а от грозной крылатой силы остался всего лишь музей, несколько самолетов, стоящих на бетонных стоянках – как в холле богатого дома стоит чучело медведя. Правда, между чучелом медведя и музеем на базе бывшей базы тяжелобомбардировочной авиадивизии есть некоторая разница. Те, кто ставит чучело медведя в холле, даже в мыслях не допускают, что кто-то примет его за живого медведя и испугается. А Украина считала, что она может превратить живого медведя в чучело, доставшиеся ей бесплатно после распада СССР первоклассные стратегические ВВС обратить в чучело, но ее по-прежнему будут уважать и бояться…

Увы, у всех ее соседей эти потуги вызвали только смех и брезгливость.

Небольшой внедорожник «GMC» скрытого бронирования остановился около одного из многочисленных ангаров, построенных здесь совсем недавно. Эти ангары – одновременно со сдвинутыми бульдозером в сторону старыми самолетами – сделали это место похожим на аэродром в Баграме, Афганистан. Там все было то же самое – наскоро построенные ангары, квадратные мили толстой пленки и быстровозводимые, похожие на стеллажи конструкции – для организации временных рабочих мест. В центре базы – клетки из тех же конструкций и сетки-рабицы – для PUC, persons under control, так сейчас называли тех, кто был захвачен и представлял опасность. Здесь, на временной базе ВВС США – базировались транспортные самолеты и вертолеты, относившиеся к Первому авиакрылу специальных операций, формации AFSOC – спецназа ВВС США и беспилотники. Беспилотники были самые современные – разведывательные типа «LM RQ-170 Sentinel» и ударные типа «General Atomics Avenger». Эти беспилотники были ориентированы на Россию и на контроль приграничья, только им разрешалось работать в этой зоне, напичканной русскими установками «РЭБ»[66]. Для контроля территории самой Украины применяли более простые и дешевые «MQ-1C Grey Fox» и «MQ-9 Reaper», которым не приходилось действовать в условиях постоянного противодействия. Все беспилотники относились к третьему, смешанному эскадрону специальных операций – новому слову в ВВС США. В него входил отряд беспилотников, как разведывательных, так и ударных, летный отряд вертолетов, летающий на «Ми-17», легкие самолеты – «Ан-32», польский «М28» и даже уцелевший «Ан-70», который они одновременно и применяли, и испытывали. А также несколько оперативных групп AFSOC, командования специальных операций ВВС, предназначенных для действий за линией фронта. Первоначально их называли спасатели, и их задача ограничивалась поиском и спасением сбитых летчиков за линией фронта. В Афганистане сбитых летчиков не было, и они превратились в воздушную скорую помощь: их задачей было вылететь по сигналу и доставить раненого в больницу в течение часа с момента ранения – тот самый золотой час, по истечении которого вероятность выжить сокращается в десять раз. Но сейчас, в условиях кризиса и сокращения оборонного бюджета – все рода войск жестоко боролись за финансирование, и ВВС не были исключением. Цель создания и оперативного развертывания третьего эскадрона именно в таком составе была в том, чтобы показать ОКНШ и генералам в Пентагоне, что ВВС США способны решать задачи в вялотекущих и локальных конфликтах проще, дешевле и незаметнее, чем любой другой род войск. У них имелся собственный воздушный компонент – разведывательный, ударный и транспортный: следовательно, они могли вести длительное наблюдение и реагировать быстрее и эффективнее, чем любой другой род войск. У них были ударные беспилотники – самое эффективное средство мгновенного реагирования в локальных конфликтах. У них был собственный компонент отлично подготовленного спецназа, обученного действовать за линией фронта, – и все возможности для его доставки, сопровождения, поддержки и эвакуации. У них были отличные технические части, способность и готовность быстро разворачиваться на незнакомых аэродромах и обеспечивать их безопасность: снайперы и контрснайперы ВВС[67] неожиданно победили признанных авторитетов морской пехоты на крайних соревнованиях снайперов. У них были отличные медики, и это давало возможность осуществлять некоторые виды гуманитарных миссий. У них была отличная служба безопасности и контрразведка – еще со времен холодной войны – и это давало возможность как им защититься и защитить свои базы, так и оказывать практическую помощь местным союзникам, обучая их контролю и борьбе с инфильтрацией враждебных элементов. Наконец, ВВС в отличие от всех других родов войск привыкли сидеть на защищенных базах, и, таким образом, они не становились целями для засад, подрывов и обстрелов на дорогах, не вызывали раздражения местного населения и не попадались лишний раз на глаза журналистам. Короче, предложенный USAF план предлагал превратить ВВС из бездонной бочки с весьма малым коэффициентом полезного действия в малозаметные войска оперативного реагирования, содержащие и наземный, и воздушный компоненты и предназначенные для применения там, где воевать нельзя, но реагировать как-то надо. А это девяносто, наверное, даже девяносто пять процентов тех ситуаций, с которыми сталкиваются США в реальном мире.

Из ангара вышла не лишенная привлекательности женщина, где-то от тридцати пяти до сорока лет, но все еще сохранившая фигуру. Спокойные серо-зеленые глаза, модная стрижка «каре». В ВВС нет места толстякам, потому что каждый килограмм приходится перевозить по воздуху. Поэтому ВВС США были просто заповедником таких вот красоток в отличие, например, от той же морской пехоты, где служили мужланки и часто лесби… простите, лица альтернативной сексуальной ориентации.

Эта женщина уместно смотрелась и в штабной комнате, и в парижском ресторане… при этом она умела сохранять хорошие отношения и с простыми парнями из техобслуги, не переходя грань. У нее было очень необычное образование – она имела одновременно техническое образование (закончила ни много ни мало «MIT» – легендарный «Массачусетский технологический») и диплом математика. Его она получила… просто так, по сути – чтобы время занять. В Брюсселе она считалась одним из ведущих специалистов в области военного применения теории игр. Так же она была отличным специалистом по «комбинированному применению» – то есть применению ударных БПЛА и вертолетов в сочетании с отрядами спецназа, наводящими на цели и завершающими зачистку.

Это не говоря уж о том, что она могла сама разобраться и провести несложный ремонт и настройку аппаратуры ударного беспилотника, доступные на передовой базе.

– Офицер в ангаре! – крикнул заметивший ее первым летный техник ВВС.

– Вольно, парни…

В ангаре, на застеленном толстым полиэтиленом полу стоял ударный БПЛА типа «General Atomics Avenger» – малозаметная пташка с раздвоенным хвостом. В отличие от «Риппера» и «Предатора» она изначально создавалась как ударная и малозаметная. Поэтому – у нее был полноценный отсек для вооружений вместо подвесок под крыльями или брюхом и малошумный турбореактивный двигатель вместо турбовинтового, как у «Риппера» и «Предатора». Мало кто знает, что и «Риппер» и «Предатор» – довольно шумные птички, и даже когда они на большой высоте, их все равно можно услышать. Если в Пакистане это проходит, то здесь – уже нет.

Она подошла ближе к птичке:

– Выяснили, что произошло, парни?

– Да, мэм. – Техник кивнул на пол, где лежал какой-то бесформенный комочек. – Чертов воробей. Хорошо, что решетка его задержала. Если бы его засосало внутрь, боюсь, были бы проблемы.

– Посмотрите еще приемник. Были проблемы с определением высоты.

– Да, мэм…

Она достала небольшой планшетник, подошла ближе. Открыла лючок в отсек аппаратуры, привычно подключила переходник и запустила программу тестирования. Ни во флоте, ни в армии, ни в морской пехоте этого не сделали бы. Но это были ВВС, и здесь хорошим тоном считалось проверять и перепроверять все, что только можно, никакая проверка не считалась лишней. Отказ здесь имеет куда большую цену, чем в любом другом роде войск. Чаще всего он заканчивается жестким приземлением на территории, занятой противником.

Программа привычно тестировала машину, она присела на корточки, чтобы наблюдать за телекамерой. На этой машине была куда более продвинутая система разведки и опознания, ее вычислительная мощность отличалась от первых моделей на два порядка, и часть операций она могла выполнять сама, перегоняя на пульт оператора уже обработанные данные. Последнее было очень важно, учитывая, что БПЛА на вооружении американской армии было много и с каждым годом становилось все больше и больше, а линии связи имели ограниченную пропускную способность.

– Мэм…

– Да?

– Берт отваливает отсюда в эту пятницу.

– Вот как? Мои поздравления.

– Разрешите пригласить вас на вечеринку, посвященную этому событию.

Она посмотрела на часы:

– Боюсь, я смогу уделить вам немного времени, парни. Не более получаса.

– Мы будем рады и этому, мэм.

– Тогда договорились.

– Мы пошлем вам приглашение, мэм.


Тестирование завершилось успешно. Она отключила аппаратуру и расписалась в журнале текущего контроля, любезно поданном ей механиками. Ей не давал покоя датчик давления – при крайнем полете он дважды выходил из строя, но включался вновь. Это было ненормально, особенно в беспилотном аппарате – если в самолете отказал датчик, летчик еще может как-то выправить ситуацию, а вот с БПЛА – скорее всего, нет.

Надо написать мемку, пусть заменят датчик. Проблема в том, что это не так-то просто сделать. Точнее, сам-то датчик заменить просто… дело в другом. Сейчас какой-то умник придумал, вместо того чтобы закупать вооружения, брать их у производителя в лизинг, как какой-то трак. И круче того, заключались «контракты жизненного цикла», по которым производитель обязывался сопровождать свои изделия весь срок лизинга, в том числе и в зонах боевых действий. Те парни, которые сейчас работали с БПЛА, – они не военные, они гражданские специалисты, работающие по двухлетнему контракту с «General Atomics». Это было хорошо по многим причинам… начиная с той, что гражданские специалисты не попадали под все виды армейских страховок и обязательных выплат (в том числе за смерть или ранение в зоне боевых действий) и заканчивая тем, что, если с ними что-то случится, их гибель не будет зарегистрирована как гибель американского военнослужащего. И президент мог, не моргнув глазом, врать, что на Украине размещен только очень небольшой контингент советников. Проблема была в том, что такие вот гражданские контрактники не были интегрированы в командную вертикаль, и призвать их к порядку обычными в армии методами было невозможно. А фирмы, подобные «General Atomics», уже получили деньги за «контракт жизненного цикла» и теперь были заинтересованы в том, чтобы израсходовать как можно меньше. Нет, все положенные регламенты они выполнят, явные неисправности устранят. Им тоже нет смысла ссориться с могущественным Пентагоном. Но вот в ее случае… у нее нет ничего, кроме смутных подозрений, что с датчиком не все ладно. Что следующий раз он может отказать в полете и уже не включиться. И если раньше в таких случаях предпочитали заменить датчик и больше об этом не думать – то сейчас с этим будет большая проблема. Ее мемку будут долго рассматривать и постараются отклонить. Потому что фирме-подрядчику в общем-то выгодно, чтобы аппарат потерпел катастрофу. Доказать, что он потерпел катастрофу по халатности обслуживающего персонала – не удастся, а USAF выложит деньги за новый аппарат…

Ее звали Люсинда Ли, и она была подполковником ВВС США. Ее отец, Джекоб Ли, был командиром стратегического бомбардировщика, потом командиром тяжелобомбардировочной эскадрильи, участвовал в бомбежках Вьетнама. Она росла в военном городке недалеко от базы тяжелобомбардировочной авиации в Барксдейм и часто ходила встречать самолет отца, возвращающийся из патрулирования. Для нее была привычна атмосфера военной базы, она знала, что и как там крутится, но сама не хотела быть военной. Она хотела быть ученым, но произошло одиннадцатое сентября. И она поняла. Что должна что-то сделать для своей страны.

Вот только почему здесь ее все чаще посещает ощущение, что они делают что-то не то?

– Мэм!

Она обернулась. К ней от соседнего ангара спешили трое спецназовцев. Здесь их можно было опознать по бородам – многие ополченцы и партизаны носили бороды – и русским автоматам Калашникова, новым, со сбалансированной автоматикой.

– Мэм, не подбросите в штаб?

Она улыбнулась:

– Прыгайте.

Джип бесшумно ускорился – он был совсем новый и имел два мотора, один из них – электрический. Для поездок по базе его обычно хватало.


Спецназовцев она высадила около штаба спецназа – двухэтажное здание, состоящее из контейнеров и защищенное сверхпрочной сеткой. Сама она поехала дальше – надо было поставить машину на подзарядку, а это можно было сделать только у главного штаба.

Спецназовцы смотрели вслед, пока машина не скрылась за контейнерами, – пока старший чувствительно не толкнул в бок самого молодого:

– Закатай губу, салага. Ты не сможешь залезть ей под юбку, пока на тебе не будет генеральских погон. Так что собери мысли в кучу.

– Ну, я думаю, у Марка все же есть шанс, – вступил в разговор второй, – женщинам в таком возрасте нравятся молодые любовники.

– Ага. Только не такие козлы, как вы. От вас воняет за километр.

– Эй, от тебя воняет не меньше.

– Да, только я реально оцениваю шансы. На увольнительных двинем в город, там и сбросим напряжение. А сейчас – двигайте задницами.


Когда она грузила коробки у здания столовой: к ней подошел Исайя Гаррет. Здоровенный афроамериканец с туповатым взглядом, он больше походил на громилу, но впечатление было очень обманчивым. Он был отличным контрразведчиком и специалистом по безопасности. В молодости член криминальной группировки, он сохранил волчье чутье на неприятности и умение моментально оценивать степень опасности того или иного человека. В молодости это было необходимо, чтобы выжить, сейчас он просто выполнял свою работу.

У них были странные отношения. Нельзя было назвать, чтобы он домогался или даже просто присматривался бы к ней, она сама не допустила бы такого. Но они часто играли по вечерам в шахматы – больше было не с кем – и обсуждали прочитанные книги. Как и многие из тех, кто вырвался из ада бедных районов, полковник Гаррет много читал, и отнюдь не комиксы и «Плейбой» с «Хастлером».

– Ты напрасно это делаешь, – сказал он, глядя, как она грузит в багажник огромного джипа коробку с гуманитарными рационами.

– Айс, мы это обсуждали много раз, не начинай, – отмахнулась она, – лучше помоги. – Она показала на штабель коробок. – Давай…

Он не сдвинулся с места.

– Это не делает меня менее правым. Ты подставляешься.

Она сунула коробку в багажник, выпрямилась.

– Не знаю, как ты, – сказала она ему, глядя прямо в глаза, – а я не могу просто убивать людей, понял?

– Для всех, – ответил он, – для тебя, для командования базы, для ВВС США и даже для них было бы лучше, если бы ты просто убивала людей.

Она начала это примерно месяц назад – она и еще несколько женщин на базе. Она написала в «Твиттере» обращение с призывом собирать для украинцев гуманитарную помощь, а для командования написала записку с просьбой обеспечить ее транспортировку самолетами ВВС США. Конечно, дело было сомнительным… хотя бы потому, что администрация США была крайне не заинтересована в том, чтобы афишировался факт присутствия американских войск на Украине. Но обращение неожиданно нашло горячий отклик, и командование ВВС решило, что не помешает немного хорошего пиара. Мол, мы не только бомбим, но и помогаем. Тем более она отлично знала, что, какими словами и кому написать.

Так что с каждым рейсом с Рамштайна прилетала пара палет с гуманитарной помощью, а она, как только выезжала в город, загружала ею машину и передавала все местным благотворительным организациям. Дело шло, о ней даже написали в журнале ВВС…

Но полковник Гаррет был с самого начала категорически против этой затеи. Он утверждал, что с каждым ее выступлением по телевидению, с каждым выступлением в «Твиттере» или где-то еще она становится уязвимой. Потому что из «штатной единицы», ничем не отличающейся от любой другой, она превращается в публичную фигуру. Похищение или убийство которой даст гораздо больший информационный резонанс, чем похищение или убийство другого военнослужащего. Она не была с этим согласна.

– Если можешь помочь, помоги, – сказала она резче, чем следовало бы, – если нет, то просто отвали, о’кей?


С собой она взяла Джен Холифилд, аналитика отдела разведки. Довольно ветреная Холифилд особо и не скрывала, что в армии ей нравится большое количество мужиков.

На выезде к ним присоединился белый внедорожник «Форд». Пошел следом, не приближаясь, но и не скрывая своего присутствия. Она раздраженно посмотрела в зеркало заднего вида.

– У нас гости?

– Да… кое-кто обожает лезть не в свое дело.

– Он по тебе просто с ума сходит.

– Кто?

– Полковник Гаррет…

– Да перестань…

– Я серьезно, подруга. Ты напрасно строишь из себя…

– Джен… прекрати. Я не о том думаю.

Но подругу было унять не так-то просто.

– Тебе надо определяться. В твоем возрасте давно пора рожать. А кругом одни педики или любители местного дешевого мяса. Так что не тормози, подруга. У тебя есть шанс стать женой генерала в самом ближайшем будущем.

– С чего ты взяла, что он будет генералом?

– С того, что у него… темный цвет кожи, скажем так. Ему будет совсем просто продвинуться, черный генерал ВВС да еще с боевыми наградами и хорошим личным делом – то, что нужно для Конгресса. Вот попомни мои слова – через несколько месяцев он получит генеральские погоны и назначение в Вашингтон. Будет сидеть на заседаниях разных комиссий Конгресса, встречаться с подрядчиками и заколачивать бабки. А ты останешься с носом, как и всегда.

– Не останусь.

– Ну, как знаешь… – обиженно сказала Холифилд, – я тебе добра хочу.


Американский внедорожник, прокатившись по улицам Полтавы, остановился около здания бывшего детского сада, которое занимала украинская благотворительная организация «Каритас». Это была благотворительная организация украинских католиков, и, после того как все это началось, она получила серьезную поддержку и со стороны киевских властей, и со стороны Ватикана. Об этом мало кто задумывался… когда умирают от голода, мало думаешь о том, кто протянет тебе руку помощи, но это был очередной этап долгого, очень долгого процесса по отрыву Украины от единого православного и славянского цивилизационного пространства и втаскиванию ее в Европу. Несмотря на то что в Европе декларировалось равенство всех религий и свобода вероисповедания, равенства не было. Не будучи католиком или протестантом, стать одним из своих было почти невозможно – ни отдельному человеку, ни группе людей, ни целой стране. Ибо на Западе религия связывала воедино прошлое и настоящее страны, религия была важной частью истории и важной скрепой общества. Русским, прошедшим через семидесятилетний период воинствующего атеизма, а потом вернувшимся к религии снова – этого было не понять. Конечно… молодые поколения Запада мало обращали внимания на религию, у них были свои ценности и свои системы опознания «свой – чужой». Но у власти пока были не они – а были те, кого привели на субботнюю мессу за руку родители, кто учился в иезуитских школах, кто считал Библию моральным ориентиром общества. Для них, если ты был православным (ортодоксом), как это было принято, – ты был чужаком. Если ты был католиком или протестантом – ты был членом невидимого братства, частью европейской или американской истории. Для того чтобы быть «принятым» и «вхожим», правильная религия не менее важна, чем правильный язык или хорошая пресса. Иначе тебя будут продолжать считать дикарем, как считали тех лондонских затворников-олигархов, которые подмазывались к родственникам Его Величества, давали невозвратные кредиты, чтобы те ввели их в свет.

Внедорожник зарулил во двор, и вместе с волонтерами они выгрузили почти все съедобное из того, что прислали доноры. Армия США тоже постаралась – прислала почти просроченные «ИРП»[68] – не самое лучшее, но дареному коню в зубы не смотрят. К ним вышел отец Леонтий, перекрестил каждую из них. Люсинда была прихожанкой Голландской реформатской церкви, как и ее отец, родом из голландских колоний в Южной Азии – а Холифилд была атеисткой. Но сейчас все они хотели только одного – помочь.

– Твоя страна заботится о тебе, дочь моя… – Отец Леонтий, худощавый, энергичный иезуит кивнул на белую машину, стоящую у входа.

– А, это… – Люсинда скривилась, – просто не могут отвязаться.

– Ты не права, дочь моя. Ты делаешь очень большое дело – и позволь Господу позаботиться о тебе…

Холифилд прыснула со смеху

– Что такое, дочь моя…

– Ничего… просто у Господа погоны полковника и шесть футов роста.

– Неисповедимы пути Господни, дочь моя, – строго сказал священник. – Господь помнит и заботится о каждом из нас, но никому не дано знать, как именно он это делает. Каждый из нас может исполнять волю Господа, как вы это делаете сейчас…

– Джен, посиди в машине, – резко сказала Люсинда.

– Да ради бога…

Когда Холифилд села в машину, Люсинда нервно закурила. Святой отец поморщился, но ничего не сказал…

– Простите ее, святой отец. Она добрая… искренне хочет помочь.

– Я вижу, – сказал священник. – Просто у нее нет веры. Она хочет сделать что-то доброе инстинктивно, а не осознанно, и потому у нее не всегда получается. Вера и доброта должны сосуществовать в человеке, доброта без веры – как человек без позвоночника.

Люсинда кивнула. Отец Леонтий прибыл недавно, но она уже успела понять, насколько мудр этот человек, окончивший иезуитскую школу. Иногда, после встречи с ним, она по несколько дней обдумывала сказанное им.

– Есть что-то новое?

– Как всегда… – пожал плечами святой отец, – беженцы, беженцы, беженцы.

– Я не про это.

– Ничего не будет, – сказал святой отец.

Это было действительно важно.

– Вы уверены?

– Конечно, на все воля Господа… – сказал святой отец. – Но не так давно было совещание полевых командиров Сопротивления. В Ростове. На нем ничего не было, обычные решения по боевой учебе, поставкам и распределению оружия и всего прочего. Принято решение соорудить еще два тренировочных комплекса на общий счет. Вряд ли кто-то стал бы заниматься этим перед самым наступлением.

Люсинда кивнула. Она тоже занималась сбором разведданных. Тут… ситуация походила на ситуацию с размежеванием Палестины и Израиля… на той стороне очень плохо оборудованной границы скопилось огромное количество озлобленных и готовых на все людей. Конечно, Россия могла бы их интегрировать… дать работу – но в том-то и дело, что России это было не выгодно. Россия вела свою игру на Украине, и игра эта заключалась в том, чтобы взять под контроль всю или по крайней мере большую часть территории страны. Сама Люсинда не видела начало конфликта, но подозревала, что, скорее всего, они переборщили. Если подбираешься к кому-то, то действуй тихо и незаметно, а не греми об этом на весь мир. Украина граничит с Россией, и одно это заставляет ее принимать самые экстремальные меры по обеспечению своей безопасности. Россия делает то же, что и Пакистан, – опасаясь Запада, она создает в качестве заграждения широкую зону нестабильности. Потому-то она финансирует организации беженцев, дает им оружие, тренирует, создает из них высокоподготовленные диверсионные части. Ей не выгодно, чтобы мужчины в лагерях оставили оружие и просто пошли работать. Там, за плохо оборудованной границей, куется смертельно опасный клинок. Люди, которые ненавидят не правительство в Киеве, а Запад целиком. В нужный момент этот клинок покинет ножны, и мало не покажется никому.

Поэтому-то они и здесь – отслеживают опасность, угрожающую блоку НАТО. В Варшаве уже был взрыв заминированного автомобиля – очень опасный симптом. В Киеве – группой пророссийских боевиков убит американский посол. Сейчас им надо понять, на что делают ставку русские: на взращивание террористических группировок и дестабилизацию обстановки в Европе или на создание армии, которая вернет Украину. Каждый год, как только наступало лето, они ждали общего наступления. Но его не было. Если брать информацию святого отца, сопоставить ее с другой полученной информацией, получается, что все-таки первое. Террор. Такое в Европе уже было: семидесятые годы – это рост по экспоненте коммунистического терроризма, убийство политических деятелей, бизнесменов, а в Италии все зашло так далеко, что НАТО готовило план действий на случай краха страны и коммунистического восстания.

Значит, террор. От России можно такого ожидать – она все-таки не хочет открытого столкновения. Вопрос в том, к чему это все приведет. Европа – явно на грани того, чтобы плюнуть на все и дать медведю то, что он хочет. В конце концов – он не их собирается сожрать.

Пока.

– Еще, дочь моя…

– Да, святой отец.

– В городе появились люди, которые прибыли издалека. Они молятся Аллаху, но делают это тайно. Поняла меня?

Этого только не хватало.

– Где они?

– Пока не знаю. Но они появляются не просто так, там где они появляются, бывает беда. Будь осторожна.

– Хорошо, святой отец.

Иезуит перекрестил Люсинду.

– Куда ты едешь сейчас?

– В больницу, святой отец. Там прислали несколько наборов для переливания крови. Надо передать.

– Господь с тобой…


Проводив взглядом отъезжающую машину, святой отец достал трубку мобильного и привычно вставил аккумулятор и одну из СИМ-карт, которые носил с собой, – навыки выдавали опытного подпольщика.

В конце концов, эта американка принадлежит к протестантам, так? Она, ее родители сознательно отвергли Господа и действовали для подрыва Святой церкви. Но пути Господа нашего – неисповедимы, и никому не дано знать, через кого и как он будет действовать. Принеся их в жертву, он добьется того, что ситуация опять обострится, и обострится надолго. А ему не нужно ничего, кроме времени. И страданий. Потому что только в страданиях приходят к Богу.

Его Богу.

Украина принадлежит Европе. И неважно, какую цену придется заплатить. Ибо все это угодно Господу.

A.M.D.G.[69]


Но беспилотника над зданием Святой миссии, похожего на ворону, святой отец не заметил. А напрасно…


В больнице они быстро разгрузили остатки, выехали, и почти сразу же произошла трагедия.

Она с самого начала заметила этот огромный китайский самосвал. Просто инстинктом водителя поняла, что надо держаться от него подальше… на таких самосвалах кто только не работал, бывало, что и вообще без прав. Обычный китайский самосвал, высоченные борта – на таких два-три сезона отработают и бросают. Он шел медленно, она пыталась обогнать его, но самосвал внезапно мотнуло вправо, и он ударил ее внедорожник в бок. Она нажала на тормоз, последовал еще один удар – в припаркованную у тротуара легковушку. Хлопнув, раскрылись подушки безопасности в джипе.

– Вот же…

Машина службы безопасности ВВС притормозила сзади, двое бросились к кабине водителя, двое – к пострадавшей машине.

– Вы в порядке, мэм?

– Да… вот же…

– Осторожнее. Билл, открывай дверь. Сейчас я разрежу ножом подушку, мэм, потом вытащу вас, хорошо? Не двигайтесь.

Острый нож полоснул по подушке, подушка начала быстро сдуваться, стало видно, что происходит впереди, и она с ужасом встретилась глазами с молодым парнем с короткой бородкой – у него были въевшийся в кожу загар, черная шапочка на голове, короткая бородка, безумные глаза – и пистолет с глушителем, из которого он целился в спину американцу.

– На шесть! – крикнула она, но не успела.

Пистолет глухо хлопнул – и глаза американца вдруг стали какими-то другими… безразличными, что ли. Потом он повалился на капот, а выше и правее – длинной очередью застрочил автомат.

Пришибленная воздушной подушкой, ошеломленная столкновением и неожиданностью нападения, она попыталась добраться до пистолета – один был в сумочке, другой всегда лежал в бардачке, это было обязательное требование службы безопасности. Но подушки были везде, и что-то кричала Холифилд. А потом кто-то рванул дверь и выдернул ее на асфальт. Тяжелый ботинок ударил ее под ребра, она задохнулась от боли.

– Справа! – заорал кто-то по-русски.

– Салим, молчи!

– Шайтан!

Грохот двенадцатого – это, скорее всего, наши, здесь дробовики не носят ни армия, ни полиция, у всех автоматы. Снова дробный стук автоматов.

– Вали их!

Снова выстрелы. Вдруг все стихло, она увидела ботинки рядом.

– Эта?

Ее грубо перевернули на спину, она увидела лицо боевика – черная шапочка и борода почти до глаз.

– Она. В машину ее…

– Ваха, там еще одна.

– Кончи ее…

– Э! Чего встали!?

– Эфенди, в машине еще одна.

– Чего?

– Еще одна б…

– Бери ее тоже. За двух больше дадут…

– Время!

Ее потащили за руку по асфальту, потом сильно пнули, связали руки и затолкнули в багажник машины.

– Эту куда…

– Давай сюда. Я ей за щеку дам…

– Аслан, заткнись. Давай ее под ноги.

Хлопнула крышка багажника – и наступила темнота.

Взревел двигатель.


Примерно в километре от этого места, на одном из самопальных базарчиков на окраине города, на заднем дворе наскоро построенного из пеноблоков магазинчика, торгующего оптом всем (жратвой в основном) и за любые деньги, кроме гривен, стоял микроавтобус «УАЗ». Машина, как нельзя лучше подходившая для беспокойной местной жизни – проходимая, выносливая, тягущая, как ишак. В машине были какие-то мешки, и на них лежал человек. Лежал и спал. Второй – сидел, уставившись в монитор военного ноутбука последней модели.

Сцену захвата он отсмотрел от и до и презрительно щелкнул языком – дилетанты чертовы. Даже в такой ситуации – у них как минимум один трехсотый, а то и двухсотый: его подстрелили из ружья американцы. Грязно сработали и с бабами в машине – могли и их задеть, и сами пострадать. Америкосы, конечно, тоже молодцы – в кавычках. Про…ть такую ситуацию втроем…

Но как бы то ни было – захват состоялся. Значит, агент, проходящий в досье ГРУ как Алан – не соврал насчет готовящегося нападения на американский персонал. Агент этот – сильно поднялся после сирийских событий и представлял собой одного из троянских коней ГРУ в самом сердце ваххабитской террористической сети. Стучать он стал еще во время первой чеченской – не раскрыли тогда и сейчас не раскроют. Он думал, что если смоется в Пакистан, его не найдут… нашли, напомнили.

Сценарий провокации, в общем, простой, как три рубля одной бумажкой. Подобрали прилично выглядящую бабу в форме – такую, какая вызовет сочувствие у любого мужика, что телик будет смотреть. Организовали похищение. Скорее всего – уже готово и медийное сопровождение. Через пару недель – где-нибудь найдут отрезанную голову. Поднимется хай на всю вселенную. Провокации, в общем-то, однотипные, цель – выйти на новый виток эскалации противостояния Россия – НАТО, вызвать взрыв народного гнева на Западе, заставить замолчать голоса, которые все громче и громче интересуются – а зачем все это нам надо?

С другой стороны, цельный полкан американских ВВС – трофей дюже гарный. И не мешало бы кое-кому игру и обломать.

Наблюдатель легонько толкнул ногой спящего. Тот мгновенно проснулся:

– Что?

– Взяли.

Как и любой из них, их командир мог спать, но, пробудившись, врубался мгновенно.

– Чисто?

– Относительно. Один трехсотый у них. Несли, брыкался еще. Может, сдохнет еще по дороге.

– Куда двинули?

– На север. Думаю, барабан[70] не соврал.

Командир протянул руку за ноутом.

– Иди, скажи левым. И Скорпу. Потом ложись. Два часа, потом двинем.

– Есть…


Где-то близ Полтавы
Ночь на 16 июня 2020 года

Вместо сердца – смесь огня и железа.

Вместо воли – пожелание ада…

Два внедорожника и старый пикап отъехали от Полтавы совсем недалеко. Там, куда они приехали, их ждали – пацаны, открыто носящие автоматы, открыли ворота, помогли загнать машины под навес для сельхозтехники. Женщин вытащили из машин и надели на них пыльные и грязные мешки из-под картошки. Потом повели в дом. Пронесли в дом и раненого – тот не мог идти, стонал и бредил…

Хозяин дома смотрел на все это из-под крыши открытой террасы, сжимая в руках автоматический карабин «Norinco CQ» – дешевую копию автоматического «Colt М4». Их довольно много продавали на Украине до того, как все началось, и потом выяснилось, что их проще, чем «калаш» переделать на автоматический огонь.

Увидев женщин и то, как их ведут, сопровождая пинками и матом, он скривился, но ничего не сказал. Потом к нему подошел амир джамаата:

– МашаАллагъ, мы сделали наш амаль. Аллах улыбнулся, увидев наше усердие.

Хозяин дома покачал головой:

– Твои люди ведут себя не так, как подобает моджахедам. Они ведут себя так, как ведут себя бандиты.

Амир хотел ответить резко, но сдержался. Его предупреждали, что надо быть вежливыми с теми, кто дает им гостеприимство. В свое время в Сирии среди них было достаточное количество всяких отморозков, и они своими действиями восстановили против себя даже тех, кто с самого начала поддерживал джихад на пути Аллаха.

– Сказано, что джихад лучший из ибадатов, и тот, кто вышел на пути Аллаха, все равно что стоит целый день в суджуде[71]. Уверен, что когда благие деяния любого из моих людей положат на весы – они без труда перевесят все те грехи, что они вольно или невольно совершили. Джихад искупает все.

Хозяин дома молча смотрел на амира, который был намного моложе его, и думал, что, когда они изучали Коран и становились на джихад, они не искали оправданий своим грехам в джихаде. А эти – ищут. Интересно – как посмотрит Аллах Всевышний на их джихад, на усилие, совершаемое ради него. Примет ли?

– Скажи своим людям, чтобы не курили в доме, – сухо сказал хозяин. – Если ты вышел на пути Аллаха, зачем твои люди курят? Избегай всяческого харама.

Повернулся и пошел в дом.


В доме были слышны крики. В кухне на столе оперировали пострадавшего – он получил очень неприятное ранение пулей крупного калибра, выпущенной из гладкоствольного ружья с близкого расстояния. Моджахеды старались не смотреть друг на друга, нервно курили. Сказано, что шахид испытывает боль не больше, чем от укуса комара, но крики явственно опровергали это.

Амир подошел к одному из моджахедов и вырвал у него изо рта сигарету:

– Больше чтоб в доме не курили.

– Ты, ты и ты. Идите на посты. Где бабы?

– Наверху, эфенди…

– Нечего здесь ошиваться. Что встали как бараны? Займитесь чтением Корана…

Преследуемый криками, он поднялся наверх. Когда он преодолел последнюю ступеньку лестницы, крики вдруг стихли.

Он не хотел знать почему.

У двери комнаты, за которой были бабы, стояли двое. Он подошел, протянул руку:

– Ключи.

В ладонь легли ключи.

– И вторые.


Стемнело…

В сотне метров от того дома, где засели чеченские боевики, едва заметно шевельнулась трава. Нужно было иметь очень специфическую аппаратуру – например, камеры день – ночь, с автоматическим анализом изображения, чтобы понять, что там кто-то есть. Или очень мощные термооптические приборы. Даже очень опытный человек без аппаратуры – вряд ли бы смог что-то обнаружить.

Два человека медленно приближались к зданию. Сейчас они залегли вплотную к невысокому заборчику.

– Правый, позицию занял.

– Левый на подходе, – едва слышно прошипело в эфире.

– Скорпион, три пять.

– Три шесть. На позиции.

– Что видишь?

– Три духа. Тридцать метров, на час от тебя. «АК-74», один держит в руках, у двоих за спиной. Двое курят.

– Окна.

– В окнах пусто.

– Правый, три пять.

– Три шесть.

– Позицию занял. С тыла чисто.

– Понял…

– Вижу сарай. Работает генератор. Хочу вырубить.

– Делай. Скорпион три пять.

– Три шесть.

– Левый гасит свет. Погаснет – делай. Хоп?

– Хоп.

– Мы подстрахуем.

Группа спецназа ГРУ, которая вышла на цель, была одна из самых опытных, самый младший из них работал седьмой год. Чеченские горы, сирийские и иракские города, ад ливийской бойни – они прошли все. Жестокий опыт войны внес коррективы во все – тактику действий, численный состав группы, вооружение. Вместо обычной команды в шестнадцать человек их было всего пятеро, обычный состав «роя», диверсионной группы «УНА-УНСО». Один снайпер и две боевые пары – правая и левая. В позывных они так и были – правая и левая. Поскольку они почти всегда работали за границей, они маскировались под силы НАТО и использовали соответствующее снаряжение и тактику.


На ночной пост выставили самых молодых – обычное дело для бандформирования. Правда, молодые также были достаточно опытными – прошедшими медресе в Пакистане, а потом бои в Сирии, Ираке и Египте. И их тут был целый джамаат – четырнадцать человек. Впрочем, против спецназа ГРУ это было ничто.

На внешнем периметре небольшого дома, стоящего на отшибе от села, должны были стоять трое, но сейчас они все собрались в одном месте, справа от входа в дом. Дом этот принадлежал чеченскому фермеру – бывшему боевику, который покинул Россию и переселился на Украину, чтобы не нести ответственность за содеянное во второй половине девяностых. Много лет он жил мирно, потихоньку выращивал коноплю на продажу, но как только к нему обратились авторитетные люди его клана, в свое время покинувшие Чечню через Грузию и выселившиеся в Сирию, он согласился принять в своем доме ваххабитское бандформирование. Потому что он был чеченцем, и они были чеченцами и мусульманами. Иначе быть чеченцем никак не получалось.

– Цигарка оза?

Один из боевиков достал пачку. Щелкнула зажигалка, погасив у всех ночное зрение…

– Мальборо? Шу ши во ма ц’а[72].

– МашаАллагъ…

Погасла лампочка, окончательно ослепив их.

– Х’ун хилла?[73]

– Согар…[74]

В трех сотнях метров от них, снайпер несколько раз нажал на спуск – и боевики упали как подрубленные, не издав ни звука. Самый громкий звук, который был при этом, – звук пули, ударившейся о кирпич.

– Правый, иди!

Двое спецназовцев перемахнули через забор.

– Скорпион, минус три.

– Подтверждаю, минус три.

– Левый, жду.

– Правый, иду на исходную.


Ошибкой экстремистов и их хозяина было то, что они не спустили на ночь собаку. Если бы спустили – было бы намного хуже. Как и большинство кавказцев, имеющих относительный достаток, фермер завел огромную кавказскую овчарку, очень агрессивную. Настолько агрессивную, что он сам ее боялся и кормил с лопаты. На ночь собаку спускали, и она бегала по огороженному участку. Но сейчас в доме были чужие, собака нервничала, и на ночь ее не спустили, оставили на коротком поводке у конуры. Кавказской овчарке не объяснишь, что незнакомцы с оружием – свои, а ночью она могла их просто порвать.

Сейчас кобель лежал у своей конуры в крайнем раздражении. Спецназовцев он, конечно, услышал и глухо зарычал, поднявшись на ноги. Но если бы даже это кто-то услышал, то вряд ли придал бы этому значение. В доме были чужие, и собака нервничала.

Несколько пуль прилетели из темноты, собака визгнула и замолкла. Две тени перебрались через забор. Один из спецов залег с автоматом на углу, второй – направился на стук генератора, держа наготове пистолет с глушителем.

Вырубить генератор оказалось проще простого – он был в пристройке к первому этажу, освещенной. Это было сделано так потому, что в пристройке был бак с бензином, и лучше было бы его держать вне здания – на случай пожара или взрыва, не приведи Аллах.

А так – генератор как генератор. «Хонда», довольно мощный. Интересно – насколько быстро они обнаружат, что света нет? Глухая ночь, большинство спят. И интересно, есть ли у них бодрствующая смена в доме?

Рука в перчатке передвинула тумблер – и генератор заглох, а пристрой погрузился во тьму.

У спецназовцев была договоренность, что если в течение пяти минут никто не проявится – «не будет движения», на сленге, – то они входят в дом вне зависимости от расклада. Но уже между третьей и четвертой – на первом этаже раздался шум, и стало понятно, что кто-то идет.

– Один… – прозвучало в наушнике.

Дверь пристроя открылась, человек уверенно шагнул внутрь. По всей видимости – хозяин дома, иначе бы он включил фонарик, ориентируясь в темноте и в незнакомом месте.

– Боля[75]

Чеченец склонился над генератором, в последний момент понял, что рядом кто-то есть, но остро заточенная спица уже достала до сердца.

– Левый, минус один. На исходной.

– Правый. На исходной.

– Левый, вхожу…


Спецназовцы выстроились у дверей – главного входа и задней, ведущей на двор двери. Дом был построен по-чеченски, поэтому крыльца не было, а перед домом была очень обширная, крытая, но не остекленная (вместо остекления рос плющ) веранда с колоннами и полом из плитки на уровне земли – это было место, где ели на свежем воздухе и собирались с гостями дома. Справа – было небольшое ответвление с большим мангалом, и прямо из веранды можно было зайти в дом. Проблема – для обороняющихся – была в том, что ходящих перед домом охранников было плохо видно и с первого этажа, и со второго. С первого – из-за плюща, со второго – из-за того, что обзор вниз закрывала обширная крыша веранды. Но исключать того, что в доме могут быть бодрствующие охранники, было нельзя – поэтому спецназовцы подобрались к двери очень осторожно, согнувшись в три погибели, чтобы не видно было из окон.

Левая группа, входившая со двора, вошла намного быстрее – ей не надо было открывать дверь, она и так была открыта.

Первый номер шел, вооруженный лишь пистолетом. Это был «Глок-21» с длинным, на тридцать патронов магазином и глушителем: пистолетами сорок пятого калибра пользовались американцы, и, кроме того – сорок пятый отлично работал с глушителем. Второй номер прикрывал с автоматом «НК-416», на нем тоже был глушитель – но 5,56 даже с глушителем намного шумнее, чем сорок пятый. На обоих стрелках – были ПНВ, а на оружии – были включены лазеры, работающие в инфракрасном диапазоне, что помогало стрелять быстрее и точнее. Лучи лазеров, видимые только в ПНВ, ощупывали стены.

Пройдя дверь, они оказались в довольно длинном коридоре. И не прошли по нему и двух метров – как в коридор вышел боевик, вооруженный автоматом. Он шел довольно неуверенно, показывая этим, что чужак и плохо знает дом, но времени на размышления не было совсем. Первый номер трижды нажал на спуск, и боевик рухнул в проходе.

Если кто-то это слышал, – то сейчас пойдет посмотреть…

Первый номер щелкнул один раз тоном – в условиях, когда голосовая связь исключалась, это означало, что у него – минус один.

Но никто не вышел…

Левые пошли дальше, переступили через труп боевика – второй номер не забыл отстегнуть и бросить назад магазин – и оказались в большой комнате. Там сильно пахло коноплей, а на диване богатырским сном спал по пояс голый бородатый боевик. По-видимому, это и была бодрствующая смена – диван стоял у стены рядом с окном, а рядом с диваном стоял на сошках пулемет Калашникова.

Дверь открылась, и лазерные лучи побежали по стенам, замерли на мгновение на двух пришельцах в черном – но тут же побежали дальше. Те, у кого были такие же прицелы, – были друзьями…

Пистолет выплюнул еще две пули сорок пятого калибра, и боевик перестал храпеть. Спокойной ночи.

Один из спецназовцев – плавно, кошачьим шагом шагая по комнате, подошел к убитому боевику и подхватил пулемет. Как бы ни обернулось дело дальше – оставлять без контроля пулемет было нельзя.

Наверху послышался какой-то шум.

– Салим! Хъо мичах ву?[76]

Послышались шаги.

– Салим! Серло вац![77]

Спецназовцы увидели ноги спускавшегося по лестнице боевика – и один из них, упав, сделал несколько выстрелов. Боевик полетел со ступенек, мешком скатился вниз и застыл.

Второй спецназовец – в два шага оказавшись рядом с боевиком, схватил его и потащил, чтобы открыть проход, – уже мертвого.

Вторая группа приготовилась идти наверх.

– Скорпион – три пять общий.

– Три шесть. Говори.

– Отблески света в одном из окон. Похоже на фонарик.

Кто-то проснулся.

– Держи позицию.

– Принял.

Для штурма здания четверых было катастрофически мало, но выбирать не приходилось. За неимением гербовой…

Непонятно было даже – где заложники. Первый этаж? Второй? Может, вообще в какой-то дворовой постройке в зиндане?

Правый один показал – мы поднимаемся…

Едва поднявшись по ступенькам – они увидели свет фонаря на полу. Правый один остановился – фонарь не двигался. Это могло значить то, что кто-то, включив фонарь, положил его на пол, направив на выход с лестницы, чтобы ослепить противника – а сам спрятался и ждет. Скорее всего – с пальцем на спуске.

Правый один показал на пальцах ситуацию и уступил место впереди колонны правому два. Тот – нащупал тонкий, но очень прочный провод, воткнул его в разъем в прицеле и опустил линзу прицела, до сих пор спрятанную в шлеме. А прицел переключил в термооптический режим[78]. Теперь на линзу передавалось изображение с прицела, как оно есть.

Встав на колено, правый два начал осторожно, сантиметр за сантиметром, выставлять свое оружие на вытянутых руках. В самом нижнем углу – обычно человек инстинктивно целится на уровень своего роста, примерно по груди. За него будет играть и то, что если противостоящий стрелок только что проснулся – он еще плохо видит, не проморгался – а яркий свет фонаря усугубит это еще больше.

Есть! Термооптика отлично показала цель – справа, в довольно широком холле. Террорист стоял на колене и целился из чего-то, напоминающего автоматическое ружье.

Услышал…

Правый два трижды нажал на спуск, и от головы противостоящего ему стрелка полетели осколки, а сам он ткнулся вперед.

– Иди!

Первый номер проскочил вперед и занял позицию у самой лестницы.

– Скорпион, три пять.

– Три шесть.

– Из гаража вышел человек. Осматривается.

– Оружие?

– «АК» в руках.

– Вали.

– Минус один.

На улице прогремела длинная автоматная очередь.

– Еще один – сказал Скорпион – минус два!

Нашумели!

Двое стрелков развернулись, стоя на колене и контролируя каждый свое направление. Сердце бухало в ушах.

– Левый, минус один. Шел со двора.

Открылась дверь, кто-то выскочил в холл, с оружием. Серия выстрелов – падает.

– Правый, минус один…

Еще один, из той же двери, не выходя из комнаты дал автоматную очередь. Едва не задело, один из правых бросил в ответ светошумовую. Долбануло так, что ни о какой скрытности не могло быть и речи. Первый два контролировал холл, первый один ворвался в комнату, из которой стреляли, и добил террориста.

– Правый, минус один. Левый, три пять.

– Три шесть. Внизу по нулям.

– Посмотри на дворе.

– Принял.

Старший группы показал – работаем комнаты, одну за другой.


Было страшно, но она старалась держаться. В конце концов, она была офицером ВВС США. И прошла курс «SERE» – сопротивление, выживание, побег, уклонение. Этот курс должны были пройти все офицеры ВВС США, он был основан на рассказах тех, кому не повезло во Вьетнаме. Десять дней ада…

Чтобы успокоиться, она начала вспоминать, как это было. Флорида, где-то в болотах Эверглейдс. Их держали в сырых и гнилых ямах морские пехотинцы, которые только что вернулись из Афганистана. Каждый день – по нескольку часов избиений и допросов. К ней относились особенно жестоко – она была женщиной, и сломать ее было для морских пехотинцев делом чести.

Каждую ночь орали радиоприемники, не давая им уснуть. Утро начиналось с допросов. Ее подтаскивали к корыту, из которого пили собаки, и топили, пока она не теряла сознание. Раздевали догола и водили по лагерю. Привязывали ее к столбу и оставляли так на солнце. Привязывали ее к стулу и включали самую грязную порнуху. Угрожали пустить по кругу. Еще за десять лет до этого за такое обращение даже на курсах выживания причастных ждал бы трибунал. Но сейчас – все озверели. Нормой было то, о чем десять лет назад никто даже не подумал бы.

Афганское поколение. Они все – афганское поколение.

Потом был еще один курс. На базе «Херлберт-Филд», мекке Специальных операций ВВС. Опять – джунгли и болота, ночные выброски на воду и на лес, марш-броски. У нее не было месячных, к концу курса она весила на девять килограммов меньше нормы, она научилась такому грязному мату, что ее отец, добропорядочный прихожанин, умер бы от разрыва сердца, услышав такое из уст дочери. Она научилась пить виски, передавая по кругу бутылку и смотреть все виды порнографии. Это был проходной билет в темный и страшный мир специальных операций. Мир ударов БПЛА и высадок в кишащие врагами города. В который она хотела попасть, чтобы сделать что-то для своей страны.

И попала.

А вот Холифилд таких курсов не проходила. Она просто решила в свое время, что максимум, что ей грозит, – это Баграм и пара тысяч озверевших от воздержания мужиков. Действительность оказалась намного страшнее…

В комнате, куда их поместили, – оконный проем был забит досками. Не было ни воды, ни туалета – но была кровать, старая, как будто вышедшая из черно-белых фильмов. Дверь они заперли. Руки связали, но кляпы убрали – видимо, не хотели ни смотреть за ними, ни рисковать, что заложники задохнутся.

Опытные, твари…

Они лежали на кровати, прижавшись друг к другу. Было тепло, но быстро холодало, а источников тепла в комнате не было. Одеяла тоже не было. Было темно, и они не могли видеть друг друга.

Только слышать.

Джен – уже отплакала и теперь лежала, почти не дыша. Люсинда опасалась за нее – шок может привести к самым пагубным последствиям.

– Джен…

– Джен. – Она толкнула ее.

– Что?

– Давай поговорим. Просто поговорим, а?

– Они убьют нас?

– Не думаю, – тщательно контролируя тон, сказала Люсинда, – думаю, наши парни поспеют быстрее.

На самом деле она не была так в этом уверена. Хотя бы потому, что один из тех, кто их захватил, – при обыске тщательно ощупал ее и сорвал с шеи незаметный, похожий на кусочек прозрачного скотча маячок, который должен был навести спасательную команду на цель. Сам факт того, что небритый дикарь знал про маячок, как он выглядит и где его искать, наводил на очень скверные мысли.

– У нас больше нет маяков.

– Да, нет…

Люсинда Ли боялась не столько того, что их нет, сколько того, что эти маяки сейчас находятся где-то в другом месте, в каком-то городском квартале, и несколько десятков боевиков с «ПЗРК», «РПГ», мобильными пулеметами ждут появления спасателей.

– Ты помнишь своего первого парня?

– Нет…

– А я помню своего.

– Как его звали?

– Джейкоб. Это был тот еще сукин сын. Он занимался танцами.

– А ты?

– А я насмотрелась «Грязных танцев».

– Он тебя… обидел?

– Нет… скорее, я его обидела. Просто… он не хотел идти вперед, понимаешь? Его устраивало жить, как он живет. В трейлере недалеко от базы.

– Его родители были военными?

– Нет… Мать подавальщица в какой-то закусочной, а отца он не видел никогда. И его все устраивало.

– А тебя нет?

– Меня – нет. Я была дочерью командира стратегического бомбардировочного авиакрыла. Двухзвездного генерала ВВС.

– Твой отец знал о Джейкобе?

– Нет… наверное. Я всегда хорошо умела врать.

– Тебе было… больно?

– В каком смысле?

– Когда вы расстались?

– Это… не помню, если честно. Я поступала в «МИТ», зубрила, как сумасшедшая. Вот ему, наверное, было больно.

– Ты его потом видела?

– Нет. А зачем? Прошлое надо оставлять в прошлом.

Джен помолчала. Потом спросила:

– Как думаешь, кто они?

– Исламские экстремисты.

– Они знают то, чего им знать не положено.

– Наверное, прочитали что-то в Интернете. Сейчас много любителей потрепать языком.

– Ты же знаешь, что это не так. Про это в Интернете нет.

– Не думай об этом. Это приказ.

Но сама – думала.

– За что мы тут воюем? – сказала в темноте Холифилд. – Ты понимаешь, что они здесь легально, скорее всего? Как они сюда попали? Когда они здесь появились? Кого и от кого мы пытаемся защитить?

– Я сказала – не думай об этом.

– Тогда скажи, как нам сбежать.

– Пока не знаю…

– Надо дождаться, пока они выведут нас в туалет. Или снять видео. Тогда можно будет посмотреть, где мы.

– А если они отрежут голову одной из нас на видео?

– Не думай об этом, – в третий раз приказала Ли.

– Кстати… я хочу.

– Делай под себя.

– Что?!

– Делай под себя. Мне плевать.

– Господи…

– Лучше, если они утром посмеются над нами. Лучше, если они будут презирать нас. У меня нет никакого желания, чтобы один зашел к нам сейчас.

– Я буду терпеть. Пока могу.

В темноте обостряются все чувства, а страх усиливает их еще больше. Подполковник Люсинда Ли каким-то шестым чувством подозревала, что на улице что-то происходит… но гнала от себя эти мысли. Одно из тех правил, которые вбивают на курсах «СЕРЕ», – смирись с тем, что это надолго.

И тут на улице прогремела автоматная очередь. Глухой грохот «калашникова» – она отлично знала этот звук.

– Что это!?

– Лежи спокойно, – сказала она, – это, кажется, «Дельта». Или «морские котики».

– Господи…

Она не была в этом уверена на самом деле – это могла быть просто стрельба в воздух обдолбавшихся уродов или разборка. Но могло быть и так, что парни из спецгруппы парашютистов уже нашли их и сейчас сжимают кольцо.

– Люс…

– Заткнись и дай послушать.

– Нет… – Джен говорила быстро и горячно, – я не хочу с этим умереть.

– Заткнись.

– Если ты выживешь, знай, что моим первым парнем был мой отец. Он насиловал меня и сестру.

– Господи… Джен.

– Никто об этом не знал. Но я хочу… чтобы эта тварь заплатила… за все.

– Почему ты…

– Я сказала матери. Она избила меня, и больше я никому не говорила.

Где-то рядом оглушительно грохнуло ружье.

– Я знаю… вы все считали меня проституткой… сукой, помешанной на мужиках.

– Мы так не считали.

– Но это было так, понимаешь? Было – так. Я хотела…

– Просто не говори ничего.

– Нет. Поклянись, что если ты выберешься… пусть мой отец сядет в тюрьму. Я хочу, чтобы эта тварь сидела в тюрьме весь остаток жизни.

– Клянусь…

– Прости меня…

– За что?

Совсем рядом, рядом, за стеной – гулко стукнул «калашников».

– За все. Я…

– Ты не плохая, Джен. Ты одна из нас.

– Правда?!

– Все будет хорошо.

Что-то хлопнуло – и дверь комнаты, в которой их содержали, провалилась внутрь.

– Friendly! – как могла, закричала подполковник Ли.


Яркий луч фонаря, пробежавшись по комнате, остановился на них.

– Заложники!

– Есть! Мы нашли их!

Луч фонаря впился прямо в глаза.

– Смотри на меня! Смотри на меня!

– Есть! Я опознал их!

– Ваше имя, мэм…

– Люсинда… Люсинда Ли. Подполковник… ВВС. Со мной…

– Больше ни слова. Нам надо дождаться эвакуатора…

Один из спецназовцев присел рядом с ними, держа дверь на прицеле своего автомата. Второй достал нож.

– Руки и ноги, – подсказала Люсинда, – просто веревки.


Примерно через сорок минут послышались свист и грохот вертолетных турбин. Все это время они находились в комнате. Холифилд сломалась и плакала, она пыталась успокоить ее, как могла. Мелькнула мысль, что она не знает этих спецназовцев, – снаряжение у них было западное, но в том-то и дело, что знакомые ей парни из специальных авиакрыльев первым делом старались раздобыть все русское, чтобы «не выделяться», русское вооружение, русское снаряжение, даже русское нижнее белье. И, кроме того, она знала всех на расположенной рядом базе – просто потому, что служила там.

Этих – она не знала.

Вероятно, они были какой-то частью спецназа НАТО, базирующейся в Киеве, возможно, даже не американской. Как бы то ни было – они спасли их.

Про то, о чем они говорили до этого, они не перекинулись ни словом. Вероятно, Джен потом будет сильно сожалеть о том, что сказала… но она поступила правильно. Нельзя скрывать это. Только дьявол знает – какая мерзость может скрываться в тихих американских городках, сколько детей может пострадать от таких, как отец Джен. Их просто надо находить. Выжигать эту мерзость огнем.

Они сходили в туалет – обе, по очереди, прямо в комнате. Спецназовцы отказались вывести их, сказали, что опасно, – просто отвернулись. Но по сравнению с тем, что было до этого, все было так – мелким неудобством.

На улице больше не стреляли.

В комнату, где они были, зашел еще один из спецназовцев:

– Вертолет на подходе. Выводим их.

– О'кей, слушайте меня внимательно. Идете за мной, ты – держишься за ее пояс, ты – за мой. Вы стоите – я стою…

Тот, кто это говорил, был чем-то похож на немца. Даже голос у него был похожий – нудноватый.

– Парни, я все-таки офицер ВВС. И знаю правила.

– У вертолета пригнитесь…

Они вышли в комнату – первым шел стрелок, спасший их, затем Джен, она – следом, чтобы контролировать совершенно раскисшую подругу. В комнате еще стоял пороховой дым, лежал труп – увидев это, Джен истерично завизжала и дернулась. Не выдержала. Люсинда схватила ее, развернула к себе и влепила пощечину.

– Ты меня заколебала, сучка! – заорала она. – Ты офицер разведки ВВС! И веди себя достойно, мать твою!

Как она и ожидала, это привело подругу в чувство, она схватилась за щеку и замолчала. Ничего… на базе приведут в чувство. Замыкавший небольшую колонну солдат похлопал ее по плечу:

– Отлично.

Она подтолкнула Джен вперед:

– Иди. И не смей хныкать!

Они прошли на первый этаж лестницей – там тоже были трупы, пахло кровью. Они прошли каким-то коридором и вышли на двор… гул вертолетных винтов стал слышен намного отчетливее. Повинуясь командам, они пошли направо, на углу был еще один спецназовец, он стоял на колене, держа наготове пулемет Калашникова.

Вертолет сел на поле, сразу за домом, это был «Блекхок», он был один. Около вертолета находились двое стрелков, направив свое оружие в разные стороны от вертолета. В вертолете горел тусклый красный свет, и как только они подошли поближе, то увидели, что вертолет был в «стелс-варианте» с комплектом радионевидимости. Значит, точно – группа первого уровня, «CAT» или «DEVGRU».

Они первыми оказались в вертолете, затем увидели, как к вертолету бежит человек, это был снайпер, судя по его винтовке. Потом спецназовцы – их было всего пятеро, очень необычно – погрузились в вертолет, следом – погрузилась на борт и группа безопасности, стрелки, которые охраняли вертолет во время посадки. В вертолете сразу стало тесно.

– Десант на борту.

– Взлетаем!

Пулеметчики занимали свои места у пулеметов, было тесно, шумно – и она сразу даже не поняла, что последние слова были сказаны по-русски. В конце концов – многие в спецназе знали русский.

Но потом…

Обмен между экипажем шел тоже на русском. А вот пилот никогда не будет вести обмен в полете на чужом ему языке.

Двери была уже закрыты, и они сидели по центру – как и должны были, на самом безопасном месте.

– Парни… – стараясь говорить как можно более спокойным тоном, спросила она, – а вы вообще кто?

Один из спецназовцев толкнул в бок другого.

– Дуст, а вы что, не представились дамам?

Вертолет на самом деле не был «Блекхоком», хотя и был на него очень похож. Он был выпущен на авиазаводе в Харбине и был почти точной копией американского «Блекхока» – китайское название его было «Z20». Такие вертолеты Китай весьма активно продвигал в Африке и Латинской Америке как более дешевую и не зависящую от американских запчастей копию американского «Блекхока». Но мало кто знал, что эти вертолеты закупала Россия. И еще меньше знали о том, что китайским и русским инженерам удалось, используя вывезенные в Китай из Абботабада обломки, создать очень похожую копию американского «СтелсХока», секретного вертолета для заброски спецназа через линию фронта.

Таких вертолетов в России уже было более десятка и десятков пять – в Китае. Китайский и русский спецназы учились тому же, что и американцы, – тихое проникновение, быстрый удар и отход… впрочем, русским ли этому учиться… воюя с семьдесят девятого года, они и сами могли много чему научить. Спецназ ВМФ, созданный как точная копия «US NAVY SEAL» и французского «Commando Hubert», малозаметные вертолеты, подрывные и диверсионные вылазки на огромной территории, обкатка в горах Кавказа и Средней Азии, тайные атаки в Афганистане под чужим флагом. Мир сорвался с катушек – и уже никто не знал, где он остановится.


Украина, Киев
03 июля 2020 года

Сохраняй спокойствие и продолжай стрелять…

Популярная татуировка американских морпехов в Афганистане

Киев…

До того как все это началось… признаю, я не был в городе. Меня не было здесь ни в две тысячи четвертом, ни в две тысячи четырнадцатом. Когда все это начиналось, когда Киев еще не верил, что все не понарошку, что все – всерьез. Когда гудел и шумел Майдан – в нескольких сотнях метров от него нормально жили люди. Ходили на работу (не все, правда, русские в основном), платили кредиты, что-то покупали и продавали. Носили сумки с продуктами на Майдан – и русские тоже это делали, да. Было. И потом, после страшного февральского утра, после того как сбежал президент страны, а новым стал неизвестно кто – они тоже жили. Радовались весне, думали, куда осенью устроить детей, в какую школу, читали утренние сводки о том, что происходит на Востоке, сколько обладминистраций захвачено русскими террористами. Не покупали продукты с кодом 46 и не хотели войны. Думали, что вот теперь-то власть будет их слышать и будет действительно принадлежать им. И даже то, что должно было вызвать настороженность, например, видео в «youtube» с разворачивающимся над Днепропетровском беспилотником, настороженности не вызывало. Один известный писатель даже сказал: «Почему мы должны бояться НАТО, разве оно сделало что-то плохое для нас?»

Никто не думал, что все решено уже за них, что Рубикон перейден и назад пути нет. Уже летали БПЛА, пока разведывательные, составляли новые трехмерные карты местности и намечали трассы для бомбардировщиков ВВС США. Уже было поставлено в Киеве и других крупных городах оборудование для контроля телефонного и интернет– трафика – у всех операторов связи и провайдеров Интернета. Уже рыскали по Украине десятки агентов ЦРУ и военной разведки Пентагона «DIA». Уже тайно завозилось оружие. Уже привлекались в качестве советников хорватские офицеры, прошедшие курс переподготовки в НАТО, – их штаб потом взорвут в Киеве, огромной мощи автомобильная бомба унесет на тот свет больше трехсот человек, и не все из них будут военными. Тем, кто стоял за кулисами кровавого спектакля, не была нужна Украина, им нужна была война. К сожалению, не все украинцы сразу поняли это…

Иногда я думаю… а как было в Югославии? Это было давно… да, только уроки до сих не извлечены. Знали ли хорваты, знали ли сербы, что их ждет в будущем? Какова цена этой, трижды в рот ее, проклятой независимости? Сколько поляжет за нее, сколько деревень будет сожжено, сколько беженцев изгнано, сколько грехов ляжет на душу тяжким грузом. А если бы знали – сделали бы по-другому? Может быть, бросились бы, встали бы стеной на пути вооруженных людей, каждый – своих? Прокляли бы матери своих сыновей, уже взявших автоматы и направивших их друг на друга? Или все-таки это стоило того? Маленькие, очень маленькие страны. Страны, где кругом – свои, и только свои.

Неужели это стоит того?

Как группе российского спецназа проникнуть в бандеровский оплот и действовать в нем относительно свободно, не скрывая оружия? Вы не поверите – но это-то как раз проще простого.

Киев – это почти что Багдад двадцать первого века, хоть здесь и нет нефти, здесь постоянно ошиваются разного рода «делавары», заработок которых – это либо безопасность, либо санкционные товары. Несмотря на санкции, Россия активно торгует с внешним миром через посредников, продавая все, что нужно, а благодаря посредникам западный мир сильно переплачивает за все, что он получает из России. Я, кстати, благодарен за санкции – во-первых, не будь санкций, мы бы так и не стали восстанавливать собственное производство, собственную промышленность, так бы и жили с торговыми центрами на месте некогда мощных заводов. А сейчас мы даже с Китаем конкурируем. Это первое. А второе – именно благодаря санкциям получила второе дыхание коррупция на Западе. Эта коррупция началась, наверное, еще с тех пор, как Саддам из-под полы торговал нефтью, и с тех пор уже не прекращалась. Она всеобъемлющая – нефть, газ, нелегальные поставки высоких технологий и банального оружия для банд, услуги по безопасности, тайные и незаконные финансовые транзакции. Она разъедает не только западную экономику, но и весь западный мир, как ржавчина. Западный мир держится на том, что надо говорить правду, – в протестантских странах ложь считается не менее страшным деянием, чем убийство. А благодаря санкциям создались целые отрасли экономики, целые группы и синдикаты, которые зарабатывают на лжи. Они экспортируют «казахский» газ и «азербайджанскую» нефть, они принимают деньги и знают, откуда они, но деньги есть деньги, они готовы купить себе и продать нам все, что угодно, лишь бы цена устроила. Все это происходит почти открыто, все это знают, мафия открыто лоббирует свои политические интересы, конвертируя заработанные дензнаки в политическое и криминальное влияние. И тогда простым бизнерам, которые работают на пяти процентах прибыли с законного потребительского рынка, начинает казаться, что они по жизни занимаются чем-то не тем. И если этим можно лгать, то почему им нельзя. Так ложь начинает разрастаться подобно раковой опухоли.

У нас просто было несколько заготовок – несколько фирм, легально зарегистрированных в офшорах, частные военные компании, даже арендованный аэродром на острове Киш в Персидском заливе. Мы использовали их и прибыли в Киев как бизнесмен (то есть я, я просто приличнее всех выглядел) и его многочисленная охрана. В Киев мы прилетели, чтобы делать дела, и какие дела – никто не рисковал спрашивать. У меня было двойное гражданство – Аргентины и федерации Сент-Киттс и Невис. И несколько статей в Интернете об офшорном мультимиллионере, зарабатывающем на поставке продуктов для гуманитарных операций. Поскольку я из Аргентины – будем торговать мясом.

Пока мы обустроились в Киеве – ГРУ узнало полный расклад по ситуации.

Кубу вместе с группой других политзаключенных должны были передать американской разведке. Точнее, не совсем разведке… среди них были и те, кто ликвидировал посла Гастингса (я бы, кстати, этого не делал). Их передавали вполне официально, в распоряжение Минюста США для доставки в США и суда. А заодно решили передать американской разведке тех, кто вызывал у нее интерес. В списках нашли и Кубу.

Банально подкупив кое-кого, мы узнали время и место передачи. Они не стали рисковать с официальной передачей и с доставкой в Борисполь – решили передать совсем в другом месте, в Святошино. Там, на бывшем экспериментальном аэродроме «ОКБ Антонова», теперь базировались самолеты ЦРУ и «Эвергрин», бывшей «Эйр Америка», там же была тюрьма для временно перемещенных лиц с Ближнего Востока.

Теперь – время действовать.

Расклад был примерно такой – от «Лукьяновки», знаменитой «Лукьяновской» тюрьмы (кроме ментовского, там есть и СИЗО СБУ) и до места передачи – Святошина – чуть больше пяти километров по прямой. Преодолеть их можно двумя путями. Либо – по «Дегтяревской» – и на проспект Победы, переименованный ныне в проспект Андрия Мельника, а там рукой подать. Либо – на «Освобождения» и дальше – «Стеценко». Первый вариант – теоретически ближе, но там часть пути идет по узким улочкам, велика вероятность как засады, так и банальной пробки. Кроме того, там есть блокпост, его надо проходить и перед ним – сто пудов – будет очередь. Третий, маловероятный, вариант – назад, по «Дмитриевской» и дальше полностью по проспекту Андрия Мельника. Так путь намного длиннее, но большая его часть проходит по широкой и потому намного более безопасной дороге. Увы, нам так и не удалось узнать, по какой дороге повезут приговоренных, поэтому пришлось из последних сил перекрывать все. Именно поэтому я сейчас не в штабе, который мы устроили в отеле, почти в открытую (тех, кто готов платить пять штук евро за номер, лишними вопросами не достают), а в машине, с автоматом. Придется поработать простым стрелком – как в старые добрые…

Я сижу в машине – арендованном бронированном «Мерседесе» 2012 года выпуска и смотрю на Киев через два сантиметра бронированного стекла. Впереди нас – еще одна машина, «Шевроле Субурбан», тоже бронированная, и еще одна – «Газель» с тентованным кузовом – там, дальше по улице. Нас девять человек – немного для такого дела, если не знать, кто мы. Вместе со мной – восьмерка оперативников легендарного «Управления А ФСБ РФ», бывшей «Альфы». Все прошли Кавказ, многие – успели и Украину захватить. Это один из наиболее подготовленных антитеррористических отрядов в мире, тот же польский «Гром» – сопляки по сравнению с «Альфой», не говоря уж о местном «Титане». Еще двенадцать человек – перекрывают проспект Победы, переименованный в честь ОУНовца и фашистского пособника Андрия Мельника. Они работают одновременно два маршрута и перекрывают его в той точке, в которой они должны сойтись. Если они пойдут там – мы поможем им отойти, если здесь – они помогут нам.

Помните Высоцкого? Они… помогут нам. Это про горы. Дивизия «Эдельвейс». Германские горные егеря.

Ведь это наши горы!

Они – помогут нам!

Автомат у меня, как здесь говорят «дюже багатый». «Тавор 5,45», укороченный вариант, довольно распространенный здесь ствол, стоит на вооружении местного спецназа. Он довольно тяжелый – но короткий, и почти без выступающих частей, его можно прятать под одеждой. По размерам – он почти как Magpul PDR, автомат, который незаслуженно остался в нескольких экземплярах. Спецы – вооружены еще круче…

В машине уютно – никаких звуков не просачивается с улицы через бронесталь. Тихо. Прохожие стараются держаться подальше от конвоя – негативный опыт был, и не раз. Четверо прикрывают конвой со всех сторон, держа оружие наготове, – и никто никаких вопросов им не задает…

Если ты живешь по законам беспредела – будь готов и сам стать жертвой беспредела.

Бормочет рация. Ловим волну местных полицаев. Я не вслушиваюсь в переговоры. Не хочу забивать этим голову.

Звонит телефон. Это мне. Надо ответить…

– Алло.

– Это Микош. Три фуры вышли, идут к тебе.

Ага… Значит, идут на нас. Вот это хорошо. Аж внутри закручивается в клубок – то самое чувство, которое ты испытываешь, когда с тарзанкой прыгаешь с моста.

– Почему три? Я ждал две.

– Повторяю, три фуры вышли, с сопровождением. Идут на тебя.

– Что за сопровождение?

– Две тачки.

– Не поскупился.

– Сам знаешь, что на дорогах творится, брат.

Да уж.

– Спасибо, Микош. Жду. Бог с тобой.

– Встречай часов через десять. Удачи.

– И тебе.

Значит, две машины сопровождения, три грузовика. Один – с приговоренными, значит, два – с охраной, так, что ли? Это хреново. Дюже багато…

– Три коробочки, две тачки, – говорю я, – идут на нас. Принять готовность, по появлении – работаем.

Интересно, кто в сопровождении? Полиция? После того как начался весь этот беспредел – еще тогда, когда за неделю расстреляли пятерых сотрудников ДАИ[79] в четырнадцатом, бандитов поймали и тихо отпустили – больше двухсот милиционеров в одном только Киеве положили рапорты об отставке. Современная полиция – расово правильная, подготовленная в Европе, но у них нет ни чутья, ни опыта. Кроме того, платят им мало, и если подворачивается возможность уйти на вольные хлеба, например, в «частну охорону» – они этим сразу пользуются. Так что текучка кадров в полиции высокая и против нас в бою они никто – так, шпана с автоматами. Другое дело, косить их очередями тоже как-то… не дело. Если б на моем месте был кто-то из беженцев – он бы не сомневался, знаю. Но я – не они. Какие-то края все равно должны быть.

Национальная гвардия? Мразь из мразей, это что-то вроде корпуса СС в фашистской Германии, многие еще с Майдана. Вот по ним – даже я буду стрелять без раздумий, но… неужели на охрану два грузовика этих мразей выделили? Они же тут не для этого. Вы пройдитесь по Киеву, гляньте. Везде на дверях наклейки «объект под охороною» – и номер сотни. Это форма узаконенного рэкета, с которым никто не борется. На этом они, по сути, и выстояли. Для того чтобы организация существовала, должна быть не только идея. Должен быть постоянный источник денег, как это ни цинично звучит. Профессиональные революционеры могут существовать, только когда кто-то дает им деньги, – они не работают, они – революционеры. Вымогательство под видом охраны началось со времен Майдана и продолжается по сей день. Хочешь торговать – плати! Раньше в Нацгвардии были для усиления части ВВ, сейчас их нет, расово правильное воинство Национальная гвардия, костяком которой служит «Правый сектор», является становым хребтом неофашистского государства, раскинувшегося по обе стороны Днепра. Они – не задают вопросов. У них есть цель. Есть воля и готовность идти к ней. Есть оружие и пополнение – на Западе все пацаны мечтают о Нацгвардии. И есть источник денег – свой, не зависящий от государства. Они самодостаточны, самоокупаемы, независимы – и потому смертельно опасны. Силой – они диктуют правила игры всему государству. Страхом – заставляют уважать себя. Если представить себе, что завтра Рада прикажет им сложить оружие – они скажут: придите и возьмите, если будет принято не устраивающее их решение – они устроят кровавую бойню. Поэтому, если тут есть нацгвардейцы – не должен уйти ни один. Я помню, что рассказывали беженцы – когда офицеры отказывались выполнять приказ открывать огонь по мирняку, вместо армии шли они, не будь их – не было и кровавого Похида за единистью. Много трупов они за собой оставили, не меньше эсэсовских зондеркоманд. Комиссары в пыльных шлемах, чтоб их! Потому их надо убивать. Встретил – убил. Чем меньше такой мрази по земле ходит – тем лучше…

Наконец, могут быть еще «Сичевы Стрельцы» – хотя вряд ли. Они не могут применяться внутри страны по закону – хотя Украина та страна, где закон запросто подменяется революционной целесообразностью. Они опасны тем, что имеют подготовку НАТО, все прошли через НАТОвские учебные центры, еще армейским оружием, броней и армейской тактикой. Тут – лучше бы, конечно, без крови, но… не мы решаем. Не мы.

Ослабляем двери. Их надо отпереть, но не открыть, до самого последнего момента нельзя их открывать. Целее останешься. Одновременно с этим – опера, которые снаружи, перекрывают улицу, чтобы отсечь мирняк. Еще не хватало того, чтобы мирняк посекли…

На экране он стоит в «бороде» панели приборов – улица. Киевская улица. Мы оставили скрытую камеру, просто прилепив ее к стене. Это надо для того, чтобы видеть, когда конвой свернет на нашу улицу.

Просто сжать кулаки и ждать. Что-то покатило в последнее время – сначала в Астрахани разборка со стрельбой, теперь здесь. В сорок семь – совсем не дело. В мои-то годы я уж должен быть генералом… да вот, не получилось как-то.

Есть! Первым появляется «Форд-Эскорт» с мигалкой. За ним – мощный черный куб тюремного фургона «Рено». За ними – два армейских грузовика, старые «Манны», видать, из запасов бундесвера отвалили…

Козлы.

– Готовность один!

Я сижу не сзади, а спереди справа, на месте начальника охраны. Сзади у нас сидит Мишка Гамми, или просто Гамми, – поразительно добрый, голубоглазый здоровяк, бывший одоновец[80], наш последний козырь и огневое прикрытие. Он вооружен пулеметом калибра девять миллиметров[81], из которого он умеет стрелять с рук, – не поверил бы, если бы не видел собственными глазами. При необходимости – он один заткнет те два гребаных грузовика, на которых мы не рассчитывали, – максимум на один.

Сидим на нервах… подрыв!

Взрыв направленный, заранее установленного фугаса, но все равно страшно. Отсюда не видно, почти не слышно – только впереди, из-за угла вдруг выхлестывает волна дыма. По нашим прикидкам – она должна была прийтись на головную машину полиции.

– Вперед! Огонь на поражение!

Наш водила – молчаливый Хасан, не знаю, откуда такую кликуху надыбал, он вообще наполовину русский, наполовину якут – рвет с места. Машина бронированная, настоящий щит даже против пулемета. Выходить пехом против трех-четырех десятков духов – верх идиотизма. Машина прикроет.

«Субурбан» резко сворачивает в сторону, а мы проходим вперед и полностью перекрываем улицу машиной. Пыль постепенно улегается, но видно все равно хреново. Похоже, немного не рассчитали – головная полицейская машина целая, по крайней мере – нос целый, лобовое почти не покоцано. Черт… только бы не по автозаку ударить. Если мы замочили тех, кого должны были спасти…

Толкаю дверь, выскакиваю, занимаю низкую позицию – с колена, прикрываясь капотом – и высаживаю длинную очередь по головной машине «ДАИ», захватывая весь салон. Неприятности нам не нужны, и если там кто выжил при взрыве – это надо поправить, и как можно быстрее. Автоматный магазин вылетает быстро, слева – сопя, хлопает дверь Гамми.

– Чисто!

Справа от «Субурбана» шквальный огонь из нескольких стволов. Видимо, на подавление, чтобы не высовывались.

Меняю магазин. Стреляю еще дважды – это у нас условный сигнал «готов». Водитель – Дима Гром – уже вытащил из машины щит, здоровенный, в две трети человеческого роста. Этот щит – теперь входит в стандартное оснащение VIP-машины – на случай нападения.

Я смещаюсь вправо, продолжая стрелять.

– Крою! Стройся!

Серьезного сопротивления пока нет – но дальше может быть все что угодно. Расслабляться нельзя.

Гамми идет первым и выстраивается за щитом – щитовик смещается немного влево и включает лазер на пистолете («Глок» с барабанным магазином на пятьдесят), а Гамми шагает немного вправо и кладет ствол своего чудовищного оружия поверх щита – там небольшое углубление есть, специально для этого. Только обычно второй номер использует автомат, а не пулемет, тем более – такой. Когда-нибудь слышали, как стреляет «Гусар»? Я слышал и повторять не советую. Но Гром нацепил активные наушники и потому пулемет не услышит.

Я перемахиваю за машину – теперь, если со стороны Майдана подойдет подкрепление, машина послужит нам щитом. Хлопаю по плечу Грома – и тут же разворачиваюсь назад. Это не антитеррористическая операция: при продвижении втроем третий номер прикрывает частично фланги и полностью – хвост штурмовой колонны. По-хорошему нас должно было быть четверо – но я говорю, людей не хватило.

Тронулись. Неспешно – но в то же время и не медля, колонна идет так, как может идти щитовик. Я, улучив момент, меняю магазин – там десяток осталось, не больше – и лучше сменить, пока неприятности не начались. Полупустой сую в мешок справа.

Спереди ударили два выстрела, но в щит почему– то попал только один, и Гром, оценив угрозу, открыл прикрывающий огонь из пистолета. Как только мы пройдем – как раз он свой полтинник расстреляет.

Минуем машину… это рассказывать долго, так-то время быстро идет, потом – сидишь, думаешь – что это на хрен было. Я оглядываюсь – похоже, основной конус осколков ударил как раз между машиной ДАИ и автозаком «Рено», что скверно, – сапер облажался, получается. Кабина «Рено» выглядит поврежденной – но насколько – вопрос. Не приведи Господь, кто-то там жив остался и по нам отработает в упор.

Есть! Со стороны машин сопровождения начинают работать автоматы – один, и тут же подключаются еще два. Гром продолжает стрелять, первую очередь дает Гамми. Я без наушников, грохот – уши закладывает. Должно внушить… лучше бы эти охоронцы сидели в машине и не высовывались. Остались бы живы…

Автозак. Я смотрю назад – никто по нам не стреляет, не видно мигалок – похоже, что все в шоке от нападения. Резко разворачиваюсь – теперь мое внимание влево, на кабину автозака. Вот чем хорош «Тавор» – он короткий. И при этом – центр тяжести сзади, при навыке – можно орудовать им одной рукой, как пистолетом. И он – полноценный автомат.

Рывок двери – и тут же короткая очередь. Не в меня – я. Похоже, что водила был еще живой… но жалости во мне к нему нет, жалость я на шоколадку сменял. Эта тварь тюремная знала, кого везет. Везет русских патриотов на виселицу. Вот пусть теперь боятся гады – все боятся, до последнего человека. Пусть знают, что смерть – всем и за все. Даже за это. Тот, кто фашист, – смертник уже изначально. Никто не уйдет.

Гамми продолжает стрелять, наша команда продвигается вперед. Проходим автозак… дверь. Пришли – у Гамми как раз кончаются патроны, я хлопаю его по плечу, давая перезарядить, и пока он это делает – прикрываю огнем. Огонь, огонь и еще раз огонь – мы это уже прохавали. Единственный способ одержать победу над многократно превосходящим противником – головы ему не давать поднять. Кто-то должен постоянно стрелять – непрерывно, без пауз. Один перезаряжается – стреляет другой.

Гамми заправляет ленту, орет басом: «Готов!» – и начинает стрелять. Я снова меняю магазин и начинаю заниматься дверью. Я знаю, где замок и точки крепления двери, – и леплю на эти места заранее заготовленные взрывные устройства размером с половину теннисного мяча. Ни в коем случае в дверь нельзя стрелять – может отрикошетить на тебя же либо попасть в того, кто внутри. Ни то ни другое – недопустимо.

– Бойся!

Я падаю на колено и пригибаю голову – если сработает не так, как надо, то пойдет выше. Глухой хлопок… надеюсь, что все.

Рывок двери, «Тавор» уже в руке. К цевью я присобачил мощный фонарь, одной рукой и подсвечиваешь, и стрелять можно. У решетки шевелится ублюдок в однотонной, серой форме – стреляю в него, убил, не убил – разницы нет. Плевать мне на него.

Дверь закрыта. И стрелять 5,45 в такой тесноте – удовольствие на любителя, куда полетит, знает только Аллах. Поэтому теряю секунды три на то, чтобы найти ключи на поясе этого урода. К счастью, тут все по правилам, ключи – на поясе. Если бы сунул в карман или спрятал, пришлось бы взрывать, потратил бы полминуты. А тут… нормалек все.

– Куба! – Я снимаю маску. – Куба!

Жуткое осознание прокатывает морозом по коже – Кубы нет. Вот же… б…

Молодые лица. Какая-то девчонка – обе ноги непонятно в чем.

– Политические?!

– Да… – один отвечает за всех.

– Выходим – налево и до машин. Бежим, пригнувшись. Прячетесь у машин и ждете. Не тормозим. Пошли!

Я выскакиваю из дымящегося автозака первым, успеваю увидеть тревожное зарево мигалок – и тут в меня попадает пуля. Шибает здорово, искры из глаз, меня отбрасывает спиной на автозак, дыхалку перехватывает. Хорошо, что перед выходом пару колес сожрал, они болевой порог и выносливость повышают. Пробития нет – на груди разгрузка, а под ней – еще и броня. Немного оклемавшись, длинными очередями открываю ответный огонь. Не целясь, сейчас самое главное – заставить противника залечь и не стрелять по нам. Отстреляв один – втыкаю другой магазин, на сорок патронов. Высаживаю и его.

Менты притихли. Сейчас попытаются перекрыть улицы, а снайперы – попытаются занять позиции выше, на крышах зданий, чтобы работать по нам.

«Субурбан» – резко сдает задом, уходит вправо и, толкнув наш «Мерседес», останавливается. От него начинают вести огонь «ПК» и револьверный гранатомет хорватского производства. Разрывы накрывают милицейские машины, сами правоохранители, не ожидавшие, что против них будет применено такое орудие, ищут укрытия. Пока мы ведем почти всухую – но это пока. Как только ментов заменит спецназ – все будет с точностью до наоборот. Менты просто не готовы вести бой с подготовленным и обученным спецподразделением, оснащенным армейским вооружением. Но как только прибудет армия или хоть один БТР…

Рывок к «Мерседесу» – кто идет, кого ведут. С той стороны, которая лицом к ментам – на стекле живого места нет. На кузове, наверное, тоже. Но машина держится – за что немцам респект и уважуха. «Мерс» доказал, что лучше машины нет и быть не может. Даже для налета в центре Киева…

Наша тройка отступает к машинам последней, Гром теперь прикрывает на шесть, а Гамми и я – работаем, как можем, по линии оцепления – там тоже живого места нет, две машины уже горят. Когда до «Мерса» остается шагов десть – происходят два события. Какая-то «Шкода» – конченые психи – вылетает из проулка, поливая нас автоматным огнем, – они оказываются как раз между нами и милицейской линией оцепления. Гамми – падает, я – удерживаюсь на ногах и открываю ответный огонь. «Шкоду» приканчивает «ПК» – сразу и бесповоротно. Пулеметчик как раз сменил короб – а всей соткой по машине с десяти метров – это сильно.

– Гамми упал!

Понятно, что дальше ждать нельзя – может произойти все что угодно, от еще одной «Шкоды» и до БТРа следом за ней. Гром поворачивается и бросает щит. Я подхватываю пулемет Гамми – в ленте еще патронов тридцать должно быть. Я бегу первым и занимаю позицию за багажником «Мерса».

– К тачке! Пошел!

Первая же очередь из пулемета отдается солидным ударом по организму. Согласно руководству службы – пулемет применяется с сошек в экстренных случаях, его нормальное применение со станка. Замечаю движение на балкончике – и открываю огонь туда.

– Валим!

Меня буквально затаскивают в «Субурбан» – машина трогается. Видно, как за нами задним ходом идет «Мерседес» – припадает вправо, на изорванные до пулестойких дисков шины – но идет. Только Кубы нет – и значит, мы все это сделали впустую. Если не считать наглядной демонстрации того, что мы может прийти в центр их столицы, сделать что угодно и уйти…


Схема прикрытия центра – у бандеровцев бестолковая, а если учесть две взорвавшиеся примерно в это же самое время машины – одна у моста Патона, другая у Бессарабки (положили всего по одной двухсотграммовой шашке тротила, чтобы шумнуть и пугнуть) и двадцать или около того звонков о новых заминированных машинах – можно представить, какой кавардак тут творится.

На всем нашем коротком пути отхода только одна машина ДАИ попыталась прицепиться к нам. Снял ее я – короткая очередь, и капот аж взлетел. Интересно, движок насквозь пробило или нет?

Влетаем в киевский дворик недалеко от центра и останавливаемся. Это район Арсенала, тут подземные ходы еще времен Империи. Тут нас уже ждут двое пацанов на «Фокусе», у них припасено по автомату на брата и несколько «Мух» – на случай чего. Они обеспечивают наш основной путь отхода – нам о нем рассказал ветеран, которому чудом повезло выжить во время Майдана и выбраться из Киева. Он успел послужить еще в НКВД и знал немало тайн подземного Киева. Одна из них – находится в этом подвале…

В подвале темно, сухо, пыльно. И кажется, что на тебя кто-то смотрит со спины. Действие таблеток начинает проходить – немного двоится в глазах. Можно принять еще – но я этого делать не буду. Здоровье не казенное, а каждая такая таблетка здоровый кусок жизни отнимает.

Политических вытаскиваем из машин и спрашиваем. Хотят ли они идти с нами – или их отпустить на все четыре стороны. Из восьмерых – с нами отказывается идти только один. Даем ему денег и куртку – нам выгодно, чтобы его не поймали по крайней мере несколько часов. Пусть идет – он выбор сделал.

Каждому – свое.

При свете фонарей – наскоро осматриваем друг друга. Гамми попало хреново – снайпер сработал под пулемет[82] и броню – пробил. Засыпаем рану кровоостанавливающим порошком, поверх наклеиваем американский пластырь и сверху – еще один, обычный, водопроводный. Должно сойти.

Каждый из нас берет по одному политическому. Нам надо вывести их тайным ходом в метро, провести по тоннелю – там еще один тайный ход. Выйдем к Днепру – там нас будут ждать. На Днепре нас тоже будут ловить – но ниже по течению, а не выше. Потому что выше идти смысла нет. Там – Киевское водохранилище. А мы пойдем как раз выше. Ночью – этой, следующей – нас снимут вертолеты…

Спускаемся вниз. Узкая тропка – внезапно сменяется ступеньками. Во, Государство было. С большой буквы! Чего только не строили!

А тем, кто за нами пойдет, – что ж, удачи им. Ветеран НКВД рассказал нам про один тумблер, который надо отключить, проходя этим путем… а не то… Конечно, взрывчатка могла и отсыреть, и разложиться за шестьдесят с лишком лет. Но я в это что-то не верю…


Как конкретно вышли – говорить не буду. Быть может, этим путем еще придется пользоваться… нормально вышли, в общем.

Забирать нас пришли две пары «Касаток». Чтобы вы прониклись, сообщу, что таких машин во всех ВВС России только тридцать штук и все они возят спецназ ГРУ. Разрабатываться они начали после рейда на Абботабад, когда американские морские котики, перелетев через целую страну (в чем я что-то сомневаюсь), пристрелили Осаму бен Ладена. Эти же машины высаживали десант на Днепрогэс»[83].

Эти малошумные, обтекаемые машины показались над поляной подобно стае дельфинов, они шли на предельно малой высоте, едва не касаясь брюхом деревьев. Их было плохо видно – но так и должно было быть. Фенестрон вместо обычного хвостового винта, малошумный, аж семилопастной винт, толстые щеки запасных баков по бокам. Эти вертолеты были оснащены радарной системой нового поколения от легкого истребителя и «ФЛИР» лицензионного французского производства. Цель примерно та же, что и у американских «СтелсХоков» или израильских «Яншуфов», – проникновение за линию фронта и благополучное возвращение.

На посадку пошли сразу две машины, еще две – зависли по обе стороны площадки, медленно перемещаясь. Опасности не было – «ФЛИР» опасность не пропустит, остается только отреагировать. Я достал фонарик и отсигналил – код знал только я, у командира спецгруппы тоже был, но другой. Каждый обозначал степень опасности.

Высадились пэдээсники[84]. Война на Украине заставила выделить спецназ ВВС и вооружить его по последнему слову – хлебнули они там конкретно. Бойцы заняли оборону вокруг вертолетов, командир группы – пошел к нам. Он выделялся «четырехглазым» ПНВ – правильно, ему пешком ходить не надо, его возят[85].

– Все на месте?

– Да. Восемнадцать единиц.

– Сколько?! – Шум от лопастей сливался в монотонный, негромкий гул. – Говорили об одиннадцати!

– Восемнадцать! Вывезешь всех! Сажай машины прикрытия!

ПДСник хотел меня наверняка послать. Да не послал.

– Давай, первые десять – на борт…


Ростов-на Дону
Здание РКБ
11 июля 2020 года

Пуля броню не пробила, но сломала два ребра. Теперь я хожу в давящей повязке, сижу на солнышке в областной больнице и пытаюсь флиртовать с медсестрами и с моей крестницей. Той самой, которую я увидел в автозаке. Она тоже здесь, и ей даже сумели спасти одну ногу. Вторую спасти не сумели.

Скверно все.

Мы сидим в тени. У нас одна бутылка газировки на двоих и пластиковые стаканчики. И рассказываем друг другу то, что можем рассказать.

А что нельзя – о том молчим.

Она рассказала мне о том, как они убили посла Гастингса. На мой взгляд – сделали это напрасно, но не мне судить. Как они охотились на улицах Киева. Она чаще всего выступала в роли наводчицы – снимала озабоченного бандеровца и вела его в укромный уголок – на самом деле под выстрел снайпера.

Все это она рассказывает абсолютно спокойно. Я и слушаю – совершенно спокойно. Одного за другим они убили тридцать семь человек. Это больше, чем числится за мной. Что теперь… да ничего, наверное.

Я тоже рассказываю, что могу. Про то, как мы убирали подозреваемых в терроризме… я уже рассказывал, как именно. Про то, что меня больше не принимает церковь, – я ничего не чувствую, находясь в ней, – а раньше чувствовал. И потому не хожу.

Я не знаю, зачем нужен этот душевный стриптиз. В конце концов, все это… не для публики, понимаете? Но почему-то – мне хорошо с ней. Она та, с которой я могу не притворяться. Совсем. Быть самим собой.

А это уже – немало.

Но сегодня наша культурная программа внезапно прервалась. Едва только сели на скамейку – появился Викинг. В дурацком халате и с обязательным для посещения больницы пакетом фруктов.

– К тебе? – она сразу все поняла.

– Да. Сиди… разберемся сейчас.

Викинг неловко положил на скамейку фрукты, показал глазами – отойдем, дело есть. Я посмотрел… аж киви. Сунул Иришке… ее кстати Ирина зовут. Красивое имя.

– Подожди, хорошо…

Отошли в сторону.

– Жениться не собираешься? – вдруг спросил Викинг

– На ком? – ошалел я

– Ну… мы в ответе за тех, кого приручили, верно?

Я вгляделся в Викинга… прикалывается, что ли? Но он был совершенно серьезен.

– Не… знаешь же… какая у нас семья.

– Знаю. Но к ней присмотрись.

Я начал соображать

– Знаешь ее?

Викинг достал сигаретную пачку, задумчиво покрутил в пальцах – и сунул обратно.

– Бросаю, – сообщил он

– Это хорошо…

– Хорошо-то хорошо… короче, рейд принято считать успешным.

– О как!

– Только что получили инфу – жив он. Изъяли – перед самым нашим выходом. Передумали отдавать американцам.

– И?

Само по себе – очень подозрительно. Возможно, слили. Хотя с другой стороны, если бы слили – нас бы там в асфальт закатали… висели бы на Майдане на виселице как живой пример империалистических устремлений русских спецслужб.

– Перекинули во Львов. Там будут работать. Как – ты знаешь.

Знаю…

– …задача операции остается, нам нужно вытащить Кубу любой ценой. Второго посла – нам не нужно. Так что – вставай на ноги.

– Есть.

Викинг вздохнул

– Кому есть. А кому… клювом щелкать. Врачи-то что говорят?

– Говорят, неделю лежать и месяц с ложечки кушать. Но мне до их слов…

– Ну… поправляйся.

Викинг хотел уходить, да остановился.

– А… ее я знаю. С отцом вместе учились, в Минской школе. Давно было. Отец ее где – не знаю. Спроси – если сможешь. И давай, вставай на ноги…

Я посмотрел в спину уходящему Викингу. Назойливый мотив переигрывался в жаркой тени лип…

А у нас облом, вечная зима,
Снег да снег кругом, серые дома.
Ах, Фидель, Фидель, я схожу с ума.
Закрою глаза и мигом —
Все вокруг такие мучачос,
Все вокруг такие амигос,
Открою глаза – и плачу.
Раз, два, Куба,
Куба далеко.
Три-четыре, Куба, Куба, Куба рядом.
Раз, два, Куба,
Куба далеко,
Три-четыре, Куба и Куба рядом.
Только верю я, что наступит день:
И уйдет зима, и придет апрель.
И тогда мы покажем им всем, Фидель.
И бомбой взорвется румба
От Бреста до Магадана,
И будет такая Куба,
Одна сплошная Гавана.

И тогда мы покажем им всем, Фидель… обязательно покажем.


Месяцем ранее
Где-то в Киеве
Секретная тюрьма «СДБ»
Июнь 2020 года

Белый «Гранд-Чероки» – отличная, кстати, машина, и проходимая, и комфортабельная – свернул с дороги, захлябал по лужам. Натоптанная «КамАЗами» дорога вела к стоящей на отшибе базе, знававшей и лучшие времена: на заборе был один мат, половина лампочек выбита, на железнодорожной ветке шпалы заросли травой. Глядя на это место – можно было подумать, что это еще одна брошенная база, памятник куда более благополучным и сытным временам. Мало кто предполагал, например, что заболоченное место было создано искусственно, а лужи не пересыхали, потому что в них подавалась вода. Среди своих это место было известно как «Киевская Крыивка» – оно было предназначено и для содержания заключенных, каких нельзя было содержать в обычных тюрьмах, и как «запасной аэродром» на случай оккупации Киева. Даже в секретной части Провода – об этом месте знал не каждый…

Джип, поднимая фонтанами грязную жижу, подкатил к воротам, требовательно просигналил. Через какое-то время двери открыли похмельные, похожие на бомжей грузчики. По крайней мере – при их виде складывалось именно такое впечатление, а оружие они носили скрытно.

Джип прокатился по не менее запущенной территории, где лениво грузили машину и какая-то толстая тетка в крик пререкалась с кладовщиками. Подкатил к зданию конторы – обшарпанному, двухэтажному, сделанному из пеноблоков, еще и недостроенному.

Двойное дно проявилось, когда уже открылась дверь, – она была изнутри стальная, из хорошей бронестали. И за дверью – был небольшой тамбур, выход из которого перекрывала уже открыто броневая дверь. И в ней была бойница.

Дорош передал документы. Их проверили.

– Слава Украине! – парубок, стоявший на дверях, с лязгом отодвинул засов. Он был коротко стрижен и цивильно одет – никакого, присущего, к сожалению, киевскому Проводу «вышиванства», никаких чубов и оселедцев.

– Героям слава… – буркнул Дорош, проходя мимо.


На втором этаже его уже ждали.

За новым назначением – место освободилось после убийства генерала Мельника – его вызвал сам глава Информационной службы Провода «УНА-УНСО» генерал Виташ Маса. Наполовину прибалт, он был ветераном движения и еще полтора десятка дет назад организовывал в Прибалтике тайные тренировки для бойцов, договаривался с местными властями о стажировках, тренировках, нелегальных поставках орудия, укрытии на случай чего. В Прибалтике люто ненавидели Россию и одновременно боялись ее – поэтому на просьбы украинских националистов откликались очень охотно. Два года назад он стал новым проводником Секретного провода – тайной военизированной структуры, созданной в составе украинского националистического движения с такими же целями, с какими большевики в свое время создавали ВЧК. Секретный провод занимался борьбой с саботажем, разведкой и контрразведкой, официально – он всего-то занимался охраной съездов партии и проверкой прошлого тех, кто в нее желал вступить, – чтобы не допустить москалей и агентов ФСБ. В реальности же – он занимался тем, что по официальным каналам провести было невозможно. Тем, что шло в разрез с интересами даже ближайших союзников Украины.

Кабинет был полупустым и заплеванным, с мутными стеклами и ободранной мебелью. Проводник поднялся Дорошу навстречу… он был типичным финно-угром, с носом уточкой и блекло-серыми волосами. Но тот, кто шел против него, долго на этом свете не задерживался.

– Слава Украине!

– Героям слава!

– Слава нации! – проводник решил приветствовать полным приветствием

– Смерть ворогам…

Сам Дорош знал Масу довольно долго – еще с тех времен, когда они организовывали подрывную сеть на сепаратистском Юго-Востоке. Маса тогда был обычным купцом-прибалтом, возил продукты.

– Мельник убит, – без предисловий сказал проводник.

– Знаю, – кивнул Дорош, – слышал. Как его угораздило?

– У клуба. Подскочила какая-то б… У нее пояс шахида оказался.

– Пояс шахида? – переспросил Дорош. Несмотря на то что на Украине в последние годы творилось немало всякого лиха – пояса тут были не в ходу.

– Именно. Пока там разбираются… но взрывчатка уже какая-то новая.

Проводник внимательно смотрел на своего подчиненного, предлагая ему додумать ситуацию самому.

– Пиндосы? – сказал Дорош

– Они самые, – кивнул Проводник, – больше некому. Они же рулят вахами. А ты сам знаешь – сколько их тут сейчас.

На самом деле – в это сложно было поверить, но взрыв у клуба был не более чем трагической случайностью… если такое можно было назвать случайностью. На Украину, особенно восточную, большая часть которой опустела во время Похида за единистью – начали переселять беженцев из Европы… Евросоюз платил на обустройство каждого беженца в твердой валюте, а занять Восток было жизненно необходимо – чтобы русским было просто некуда возвращаться. Из Европы переселяли тех, кого там не рады были видеть… цыганские таборы, беженцев из Афганистана, Сомали, Йемена, Египта, Ливии. Казалось бы – в чем проблема – богатейшая земля, брошенные черноземы – живи. А проблема была в том, что беженцы эти нормально жить и работать не хотели. Вместе с ними на Украину проникли салафизм и ваххабизм. Странная и злая закономерность… ваххабизм шел рука об руку с русофобией и национализмом. Поляки получили свой ад вместе с чеченскими беженцами, которых они приютили в девяностые и начале нулевых. В Грузию ваххабизм проник вместе с чеченцами в Панкисском ущелье. Теперь и на Украине был ваххабизм.

– Почему Мельник?

– Он работал план… – Проводник замолчал.

– Какой план?

– Это уже неважно. План накрылся.

– Новый – будешь работать ты.

– Что молчишь?

– Вы мой ответ знаете…

Проводник поднялся из-за стола, подошел почти вплотную.

– Не «вы» – а «ты». Тут и без тебя… есть любители гнуть.

Дорош – несмотря на то что с ним мало кто выдерживал игры в гляделки, – не выдержал первым. Сел, не спросясь закурил.

– Хорошо, говори… – сказал он… – и зла не держи. Сам знаешь…

– Знаю… Первое – ты в курсе, за Кубинца?

– Слышал.

– Он здесь.

– Перемолвиться словом не хочешь?

– Нет, – сказал Дорош.

– А почему?

– Смысл? – Дорош откинулся на стуле. – Ты расклад знаешь. Мы и они. По-другому – не выйдет уже. Мы – или они.

– Дела варить – тебе с ним придется. Заберешь его, вылетишь во Львов. Твоя задача – организовать крытый[86] центр подготовки, человек на десять. Времени – месяц или два. Выход – только на меня. Какое направление – понял?

– Снайперы?

– Оно самое.

Дорош молча ждал продолжения.

– Доложишь по готовности. Дальше будем решать…

– Что решать?

Проводник хотел что-то сказать, но передумал. Отмахнулся.

– Там узнаешь. Знают двое – знает и свинья…

Но Дорош догадался. Кого-то решили убрать – так чтобы потом спихнуть это на Кубу и через него – на русских. Кого-то в Европе – и не из малых чинов.

Потом уберут и его как опасного свидетеля. Он не сомневался в этом ни разу – прекрасно знал цену всему тому, что происходило на этом уровне. Но с этим будем разбираться потом. Сначала надо просто выжить.

Остаться в живых…


Кубинца содержали в тюрьме, которую выкопали под зданием провинившиеся члены движения, – участие в «копанках» было формой наказания, копали крыивки и схроны на случай прихода москалей. В помещении было душно и омерзительно пахло, какая-то муха – не большая, подвальная, трупная, а обычная «зеленка» – жужжала, металась, ошалело билась о стены в поисках выхода.

Но выхода не было.

Куба – его взяли на самой границе – выглядел относительно хорошо, видимо – лечили. Только лицо было чуть перекошено из-за неправильно сросшейся челюсти. Да еще на лице остался шрам…

Они смотрели друг на друга – и не знали, что сказать. Ведь и Дорош знал Кубу хорошо… чего говорить – в одном дворе жили.

Молчание прервал Куба.

– Тризуба – вбил?

Дорош кивнул головой, вспоминая, как они пили портвейн… их было больше десятка, от совсем старшаков до малых еще. Ох, влетало, если запах учуют. Регион шахтерский, у людей рука тяжелая.

И Тризуб был там – Трегубов его фамилия была. И он там был.

– Да, – сказал он, – вбил.

– Хорошо…

Генерал повернулся и дал знать, чтобы закрывали дверь…


Белоруссия
Щучин, Гродненская область
База спецназа ГРУ ГШ МО РФ
20 июля 2020 года

До Щучина я добрался по трассе на Брест, развив совершенно безумные для этой трассы двести километров в час. Несколько раз его останавливала ГАИ, но, проверив документы, отпускала. Белорусские гаишники наверняка понимали, кто я такой, и несмотря на прохладное отношение Батьки ко всем этим делам, отпускали, улыбаясь и не штрафуя. Белорусский народ был с нами, в лагерях беженцев – были и белорусы, в том числе отставные армейские офицеры, побывавшие в загранках…

Я встал на ноги – хоть как, но встал. Побаливает немного – но приемлемо. Жить можно, я даже болеутоляющие не пью – свыкся как-то. Выписался, явился по месту. Народа, как всегда, не хватало, припахали на операции Березина. Это не по беженским делам – вполне конкретная, широкомасштабная операция, проводимая ФСБ и Минобороны. Цель – резко снизить уровень опасности, исходящей от лагерей, находящихся в Западной Украине, и нанести удар по запасной командной системе, находящейся во Львове.

Операция закрытая, всего я сам не знаю. Просто выдали предписание явиться в Щучин, там приступить к работе. Щучин – база спецназа ГРУ, закрытая, она находится на территории Беларуси, на землях бывшей базы советской истребительной авиации. Там еще есть, но где – не скажу. Просто Щучин – база открытая, там земля официально арендована на десять лет с пролонгацией. А есть и закрытые. Про них, я, конечно же, говорить не буду.

Чем запоминалась Беларусь… первым делом, конечно же, чистотой, порядком и жизнью в деревнях. Я не был в самом Минске – но даже на трассе везде – почище, чем у нас. Видно, что не очень богато живут, не сквозят то и дело «Крузаки» и «Кайенны» как около Ростова-на-Дону. Здесь ничего этого нет, все скромненько, люди вежливые, приятные, даже в придорожных забегаловках. Проезжая полями – видно, что работает техника, видны новые дома – не коттеджи как у нас, а именно простые, но новенькие и хорошие деревенские дома. Видно, что тут деревенская жизнь сохранилась, настоящая – не то что у нас: приехали городские, выкупили поле, понастроили «коттеджей по цене квартиры» – а рядом развалюха МТС, в которой можно фильм про инопланетное вторжение снимать.

Щучин – был чем-то между маленьким городом и благоустроенной деревней, судя по количеству машин и детей – хорошо тут жили. Наверное, и база помогала. Остановился спросить дорогу – пацаны играли в спецназ, судя по маскам и автоматам. Оказалось, проложили дорогу в объезд. А я и не знал.

На въезде – были сетка-рабица, небольшой КП. Солдат в форме, которой в Российской армии нет, но в ботинках из последнего «штурмового» комплекта попросил предъявить документы. Прокол номер раз – а второй это коллиматор на автомате. Сам автомат белорусской модернизации, а прицел «Aimpoint», он белорусам не по карману. Зато по карману спецназу ГРУ, который перешел на шведские и израильские прицелы, когда американские попали под эмбарго.

Проехал внутрь, припарковался. Уже не удивляют развешанные огромные полотнища на столбах, под которыми проводятся занятия и стоят машины. Это от беспилотников и спутникового наблюдения. Наверное, и у американцев так же – хотя не могу знать. Эх, романтика новой холодной войны…

На втором этаже сидел особый отдел, в нем заправлял худощавый, лет сорока мужик с простецким, чуть удлиненным лицом. Встал навстречу мне.

– Соловьев?

– Он самый.

– Полковник Мишурин Владимир Всеволодович, – он протянул мне руку

– Кто? – Я въехал без слов. Полковник скривился:

– Брат…


В ящике стола нашлись бутылка коньяка, лимон и стаканы. В зданиях управлений опасаются, что в столе, что в сейфе, но тут, проверять некому. Я только пригубил… нельзя мне пока.

– Брат… – полковник, морщась, заедал лимоном, – батя у нас тоже… вот, поступали. Оба – в Новосибирское. Я на специальную разведку здоровьем не прошел. Он – прошел…

Еще одна трагедия из многих…

– Давно?

– Тогда еще… Взяли… раненым, на камеру… добили. На кол посадили…

– Флешку… подкинули, с..и.

Тогда еще – это две тысячи четырнадцатый год. Я тогда на украинской линии не работал, но отлично помню, как было… как вся страна у компов под вечер собиралась, как радио слушали. Понимаете… тогда весь народ болел… какой там футбол. За наших болели. Вот и все – что тут еще скажешь. Наши там были.

И чужие…

Когда мне говорят, что мы бандиты и агрессоры, сами виноваты в том, что произошло потом, я могу ответить – да. Были мы и в Крыму, были мы и в Донецке, и в Луганске. С самого начала мы там были и нехило мы там были. Точно так же, как НАТОвцы были в Косово и в Ливии и особо даже это и не скрывают.

Почему мы не имеем права, если имеют право они? Я не раз задавал этот вопрос и ни разу не услышал правдивого ответа. Наверное, и не услышу, хотя он прост. Да, они имеют право, а мы – нет. Потому что они – несут демократию, свободный рынок и процветание. А мы – тоталитарную диктатуру. Ё-мое, да скажите это уже, наконец. Хватит врать, господа вам никто не верит. Скажите правду – так вы заслужите хоть немного уважения.

Демократия и свободный рынок оборачиваются тысячами и десятками тысяч убитых, миллионами беженцев – но это издержки, хотели же как лучше, верно? Хочу поговорить о другом – об украинцах. Да, мы агрессивно действовали, действуем и будем действовать на их территории, чтобы защитить наши интересы. И мы в этом правы – потому что не мы первые начали. Начали они. Нас устраивало все как есть, долго устраивало – это их не устраивало, что к востоку от Днепра живут во многом другие люди. И это они год за годом ходили на свои митинги и орали «москаляку на гиляку» Мы до сих пор не научились орать «хохлов на ножи» – а они детей в маски обряжали и учили стишкам про «москалив». И это они начали игру, устроив в центре столицы кровавое побоище. Не мы.

А не мы начали – не нам и заканчивать. Игра закончится там же, где и началась. В Киеве. И еще одна банда ублюдков получит урок – сколько их было, мечт о господстве, разбившихся о Россию.

И этой – не миновать.

– Как там…

– Простите?

– Киев…

– Вы же оттуда.

Как там Киев? Ну, относительно нормально, что там сказать. Не так богато, как, к примеру, Грозный – там все-таки небоскреб в виде чеченской родовой башни достроили – но тоже неплохо. Полиция, вооруженные конвои, дорогие отели. Обслуживание в номерах предлагают, не стесняясь – девочку, мальчика, кому чего надо. На каждом шагу – украинское искусство, лекции об украинской истории – это гранты отрабатывают, стараются для всяких благотворительных фондов. Вот только нет кое-чего. В одном месте, например, на Крещатике – пирожки продавали. И все гости Киева, приезжая, шли туда, попробовать. Их больше нет. Потому что гостей тех нет. А те, что есть, им плевать. У них Макдоналдс.

У нас тоже гостей поменьше стало. Но мы переживем. Потому что Россия сама по себе – маленький мир. А вот Украина…

Да что там о дурном. Они ж великие, как сказано в одном стихе, появившемся еще тогда – его сейчас в школе учат. У них коктейли Молотова жгут.

– …операция практически готова. По крайней мере, по нашему направлению. Но признаюсь – большого опыта работы с подпольем у меня нет. Так что – свежий взгляд будет как нельзя кстати.

– Готов приступить к работе

– Вот и отлично…

– Несколько дней у нас есть.


Холодный свежий ветер хлестал по лицу немилосердными пощечинами. Я сделал глупость, надев обычные очки вместо стрелковых, – и теперь глаза слезились. Маленький вертолет – шел на высоте около десяти метров на землей, головным – еще два шли по правому и левому борту от нас. Наш вертолет был канонерским, сопровождающие нас машины – транспортными. Я был кем-то вроде наблюдателя.

– Готовность! Одна минута!

– Минута!

Канонерский вертолет отличается от транспортного только тем, что по каждому борту сидит по одному человеку и они не десантники, а стрелки, вооружены пулеметами. Они сидят по центру скамьи, справа у них – укреплен рюкзак, в нем лента на пятьсот патронов, по рукаву выведенная к пулемету. По плану – этого должно хватить: примерно триста расходуется в самом начале, на общее подавление обороны, оставшиеся двести – уже адресно добиваются выжившие огневые точки. Если этого не хватит – слева, в креплениях, еще по пять коробок по сто. С самого начала еще были гранаты – но от них отказались. Один из стрелков на учениях получил осколочное ранение – просто вертолеты летают слишком низко.

Вообще… летать на этой воздушной таратайке… как-то опасно даже. Когда пересаживаешься… чувствуешь, как вертолет немного качается, и кажется, что вот-вот полетим на землю. Я сидел строго по центру и наблюдал картинку, выведенную на мой планшет с веб-камер на оружии стрелков и по бортам вертолета. Записи с камер потом использовались для «разбора полетов».

– Право, наблюдаю цель. Групповая цель, готов работать!

– Огонь по готовности.

Правый стрелок – открывает огонь. У него не «ПКМ» и не «Печенег» – а переделанный «ПКТ» с комплектом выживания, у него тяжелее ствол, он более приспособлен к длительному, непрерывному огню. Каждый пятый боеприпас в ленте трассирующий, трассеры уходят вниз ровной огненной строчкой. Внизу – взрыв, вспышка, светит ночник, значит – попали в бочку. Для определения точности работы – в центр условного лагеря ставили бочку и плескали в нее бензин. Красиво взрывается…

– Захожу левым!

– Левый, готов работать!

Вертолет разворачивается – и в игру вступает стрелок левого борта. Их задача – накрыть и прочесать огнем максимальную площадь, чтобы зацепить как можно больше палаток, деморализовать и устрашить врага.

Срабатывает пиротехника, в черное небо летят брызги огня, взмывают ракеты. Имитация ответного огня. Транспортники – на каждом по четыре бойца – кружат в отдалении.

– Правый борт, готовность!

– Правый, готов!

Снова начинает работать пулемет на правом борту. Классическая цель – лагерь в горах, примерно на сто бойцов, плюс до двадцати рыл инструкторско-преподавательского состава. Двух пулеметов – и потом зачистки спецназом – должно хватить.

– Левый борт!

– Лево, готов.

Последняя гастроль. Пулемет проходится по уже освещенной огнем роще, сопротивления нет. Да и там к этому моменту оно вряд ли будет.

В эфире – интенсивный обмен, канонерский вертолет отходит на позицию прикрытия, а десантные вертолеты – наоборот, устремляются к цели. Их задача – высадить десант, зачистить лагерь, забрать любую информацию, какая там может найтись, – записи, ноутбуки, носители информации – все. Затем – общий отход.

Вертолеты почти не бронированы – но и нужды в этом нет, они тихие, да еще при работе ночью… Главная проблема – найти приличную посадочную площадку для сброса. Хотя в Карпатах таких предостаточно, там горы не полностью лесом покрыты.

Я смотрю на часы. Чуть больше пяти минут. Пять минут – и лагерь внизу если и не мертв, то вот-вот будет. Если бы все проблемы, с этим связанные, можно было бы решить за пять минут…


– Товарищи офицеры!

Генерал-лейтенант Ханин, в свой шестьдесят один год запросто демонстрирующий растяжку и прыгающий с парашютом, среднего роста, неприметный, с обманчиво добрым взглядом, одетый в потертый камуфляж старого образца, махнул рукой, обозначая «вольно».

– Докладайте, что тут.

– Точка тридцать. На самой границе, северо-западнее Львова. По данным спутниковой разведки – там лагерь подготовки, примерно на сто – сто пятьдесят человек. Лагерь действует больше года, трехмесячные курсы.

– Диверсанты?

– Они самые… Предположительно – подчиняется не местному проводу – а напрямую СБ[87]. Профиль подготовки – терроризм. Предположительно проходят подготовку русскоязычные, с целью заброски в города и проведения ДТА[88].

– Ясно. Дальше.

– Точка тридцать один. Правее на три. Лагерь, примерно семьдесят – восемьдесят человек. До десяти инструкторов. Профиль подготовки – снайперское дело. Лагерь шестимесячный. По данным перехвата – есть англоязычные инструкторы, не понимающие русский язык, работают с переводчиками.

– Ясно.

– Точка тридцать семь…


– Так… – генерал потер подбородок, сморщился от ощущения щетины под пальцами, – каков план операции?

– Товарищ генерал, штаб предлагает провести операцию с использованием как вертолетного десанта так и дельтапланов.

– Подробнее.

– Дельтапланы стартуют ориентировочно Ч-200. Работают тройками, два – в варианте легких бомбардировщиков[89]. Головной – наводка и прикрытие. Вертолеты – стартуют Ч–45[90]. В таком случае – лагеря будут атакованы одновременно, а вертолеты смогут оказать помощь, если кого-то собьют.

– Распределение целей?

– На тридцатый, тридцать первый и тридцать седьмой – посадочный десант. И там, и там есть нужная нам информация, возможно, иностранные инструкторы. Их захват является задачей наивысшего приоритета.

Я стоял молча во втором ряду. Тридцать первый – моя идея. Именно там – по данным подполья – может содержаться Куба. Снайперский лагерь. И его надо вытащить. Хоть как.

Есть и второй вариант, но думать о нем не хочется. Как карты лягут.


Зарисовки
Черное море, Турция
20 июля 2020 года

НИКОГДА МЫ НЕ БУДЕМ БРАТЬЯМИ НИ ПО РОДИНЕ, НИ ПО МАТЕРИ

Духа нет у вас быть свободными– Нам не стать с вами даже сводными. Вы себя окрестили «старшими»– Нам бы младшими, да не вашими. Вас так много, а, жаль, безликие. Вы огромные, мы – ВЕЛИКИЕ. А вы жмете… вы все маетесь, Своей завистью вы подавитесь. Воля – слово вам незнакомое, Вы все с детства в цепи закованы. У вас дома «молчанье – золото», А у нас жгут коктейли Молотова, Да, у нас в сердце кровь горячая, Что ж вы нам за «родня» незрячая? А у нас всех глаза бесстрашные, Без оружия мы опасные. Повзрослели и стали смелыми Все у снайперов под прицелами. Нас каты на колени ставили– Мы восстали и все исправили. И зря прячутся крысы, молятся – Они кровью своей умоются. Вам шлют новые указания– А у нас тут огни восстания. У вас Царь, у нас – Демократия. Никогда мы не будем братьями.

Анастасия Дмитрук, Киев. 2014 год

Старый, потрепанный паром, полупустой – тяжело перекатывался с волны на волну, скрипел корпусом. Волнение было не особо сильным, но коварным, с неприятной бортовой качкой. Как это обычно и бывало – за паромом шлейфом шли птицы, пикировали в воду за объедками и рыбой, пришибленной винтами. Если кто подбрасывал хлеб – пикировали, едва не вырывали из рук.

Рейс «туда» – это не обратный ход, но и тут – за вещи стоит побеспокоиться. Она была уже опытной и знала – в их среде все ненавидят друг друга. Каждый из них – по сути – отнимает хлеб у другого, как эти чайки – поэтому, сумки в каюте оставлять нельзя, найдешь залитыми клеем или изрезанными бритвой. Так что сумки – сложенные одну в другую, клеенчатые, марки «мечта оккупанта» – она держала при себе, на верхней палубе. Она и сама не знала, почему ходила сюда и смотрела на море. Здесь ей было спокойнее… наверное. Она смотрела вдаль, где горизонт сливался с серо-черной гладью воды, и на какой-то момент становилась самой собой. Той самой искренней и честной девчонкой, которая не могла держать в себе рвущиеся из души слова и клала их на бумагу. Здесь, на этой палубе, не было ни вони плацкартных вагонов, ни постоянных страхов – изрежут сумки, украдут вещи, задержат таможенники, просто сумки пропадут на дороге… да мало ли что может случиться во взбаламученной, изорванной войной стране, где каждый выживает, как может. Здесь не было вони вещевого рынка, хозяина – грузина, под которого надо ложиться, чтоб сохранить работу, нервных и хамистых покупателей. Здесь она была сама собой – как эти чайки над Черным морем…

Хорошо, если не сменятся таможенники. Все челноки, работающие на линии Ильичевск – Стамбул, знали, что местные – берут немного, просто потому, что знают – им еще тут работать, все равно положенное отработают. Гораздо хуже, если опять провели ротацию. Подонки с Захiда – жадные, злые, отмороженные, они не знали никаких краев и рвали так жадно, как будто жили последний день. На пароме сюда она наслушалась… да чего там слушать – сама как-то раз видела, как таможенник выкинул за борт огромную сумку со шмурдяком[91], просто потому, что что-то не понравилось. И попробуй потом продай залитое грязной, соленой водой…

Женщина, выглядевшая лет на тридцать с чем-то, с усталым лицом, одетая в дешевый турецкий ширпотреб, сидела на верхней паромной палубе и смотрела вдаль, на чаек. И море.


Дождя не было, но было прохладно, и потому в предвкушении набега на вещевые рынки Стамбула челночницы сидели внизу, грелись чаем, водкой, супом из бомж-пакетов. Помимо нее на палубе было несколько наштукатуренных девиц, они громко хохотали, пили дешевый румынский ликер и рассуждали о своем житье-бытье. Солировала в этой партии здоровенная, толстомясая, фигуристая девица, штукатурка с которой буквально отваливалась…

– …так вот я и говорю, девки, эти бородатые, у них просто так нельзя, это харам называется. Если они неверную трахают, у них там… ну, что-то не то делается с душой, представляешь…

– Карма…

Девки завизжали – именно завизжали, не засмеялись, этот хохот напоминал визг шакалов и гиен.

– Сама ты карма… А если они мусульманку трахают, это можно, им там за это ничего не будет…

– Где там… В полиции?

– У жены…

– Ага… Им же можно несколько жен, да…

– Дуры вы. Я дело говорю. Ислам приняла – и супер все. Заселяешься в отель, с хозяином договариваешься, он сам тебе клиентов находит. На красивых девок-мусульманок спрос там – ого-го. Не надо стоять, стрематься…

– Круто…

– А как этот… ислам принимать. Там чо…

– Да просто пришла в мечеть, говоришь – хочу ислам принять. Сказала дважды фигню какую-то, мол, там типа бог Аллах и Мухаммед его посланник. И все.

– Че-то странно как-то.

– Да нормально. Они вообще не тупят, как наши.

– А ты где принимала?

– Да в Киеве договорилась.

– Дорого дала?

– Нормалек. Пять штук сразу, и потом еще надо отстегивать. Но немного.

– А бумагу дадут?

– А как же.

– Пять штук баксов… ее еще отработать надо.

– Дура ты, это почти даром. Сколько можно у турок на базаре сосать? Они же жадюги. Двадцатник – больше не снимешь. А в Дубае в рот минимум сотка, а за всю ночь и пятьсот можно взять…

– Круто…

– Они там все на этом деле повернутые. И бабок куры не клюют. У них там знаете как купаются? В одежде. Девки, я увидела это – в осадок выпала. Какой-то костюм черный, трико, ну и верх весь.

– И чо, сиськи не видно?

– Не, ничо не видно, ни ноги, ни сиськи. Даже лицо закрыто…

– Круто…

– Они там без нормальных баб озверели, но им как раз мусульманок надо, они там на этом джихаде все повернутые. Перед тем как трахать, чо-то говорят – вроде как ты замуж вышла за него, и это не разврат. А утром сказал чего-то – вы в разводе. Так что я говорю – надо ислам принимать. Хрен с ней с паранджой, за такие бабки и в мешке походишь…

– Круто…

– Галка, говорят, замуж вышла.

– Да ты шо… За кого?

– За грызуна какого-то.

– Во дура. Там они нищие все. И нарики…

– На нее уже не клевал никто…

– Тридцатник… пора уже.

– А чо, говорят, Салимчика замочили.

– Да ты шо… Кто?

– Говорят, то ли чехи, то ли румыны.

– Гонят. Какие в Турции румыны.

– Ко мне один румын тогда приставал. Только в карманах пусто.

– Молдаван, наверное. Мамалыжники х…ы.

– Девки, на обратный путь надо золота купить.

– Таможенники снимут.

– Не, не снимут. Купила пару хороших цепочек, от киндер-сюрприза яйцо – и в… Наталка так делала…

– Она же ушла…

– Да, теперь торгует.

– У нее всегда башка варила…

– Кой варила… Думаешь, они как зарабатывают? Я как-то раз с Салимчиком договаривалась, он ругался сильно, разобраться хотел. На рынке турки бордели устраивают – в задней комнате матрац кинули – и готово. Рабочее место, б…. Наши приезжают, два дня отрабатывают передком, потом турок им вместо лавэ товар набирает. Думаешь, они с бабками туда закупаться едут? Эй, подруга!

Она не сразу поняла, что обращаются к ней.

– Ты чо. Не въезжаешь, с тобой говорят? Кобыла педальная!

Она повернулась, увидела черные, злобные паучьи глаза из-под ресниц с комками туши.

– Чо, как заработок на маркете? Подрабатываешь?

Она встала, пошла. В спину полетело бранное слово.

– Ты шо, она, кажись, не в теме. Чистая.

– Ага, шас. Все они в теме. У хозяина в подсобке сосет, а чуть что – я не такая, я жду трамвая. С..а.


До обратного парома было еще двадцать девять часов.

Она уже закупила товар – немного получше, чем обычный шмурдяк, она уже поднялась от трикотажа до кожаных курток. Теперь – она выбирала золотые украшения… можно ввезти как свои и потом продать. Хоть небольшая, но прибавка. Она первый раз была в золотых рядах – это был ее небольшой приработок. Копила деньги на то, чтобы что-то здесь купить. Это было не так просто – рос сын, тянулся вверх, ему обновки постоянно надо, – хорошо, тем, кто на рынке работает, свои с большой скидкой продадут, а то и вовсе можно что-то из неликвида отхватить, потом перешить. Еще старенькие родители – хорошо, у них остался дом на Полтавщине, сейчас на земле, по крайней мере, с голода не умрешь.

Она шла мимо золотых рядов старого Истамбульского базара и вспоминала. Еще несколько лет назад – все было просто и понятно. Они стояли на Майдане плечом к плечу, а напротив, в черепахе щитов – стоял Беркут. И казалось, что вот именно там, в этом Беркуте, в тех зданиях, что они охраняли, в тех кабинетах, в тех домах с золотыми унитазами – и скрывалось все зло этого проклятого мира. И как только они опрокинут строй Беркута и ворвутся в кабинеты, в дворцы, построенные на наворованное у народа, – с видеокамерой ворвутся, не с факелом, как только они покажут, как жили те, кто грабил и издевался над ними, – все будет по-другому. Все будет лучше… правильнее будет. Никто из них не мог выразить словами, как это должно было быть, но – удивительно – все это понимали. Власть – это не то, когда сынок президента за год становится миллиардером. Власть – это не золотые унитазы и дачи в Межигорье, не коллекции подарков. Власть – это не кортежи с мигалками. Во власти должны быть те, и только те, кто «вболивает за витчизну», кто работает ради народа для того, чтобы лучше жили все без исключения. Тот, кто сражается за интересы нации, чтобы никто не посмел поднять на нее руку, чтобы слово «Украина» звучало гордо в любом уголке земного шара. Власть – это люди, которые живут одной жизнью с теми, кто их избрал, ездят так же, как они, по киевским улицам без мигалок, питается тем же, чем они, отдыхает так же, как они. Во власти не должно быть тех, кто каждую минуту и каждую секунду своего пребывания на посту думает – как хапнуть, как урвать, куда вывезти – и когда сдриснуть за рубеж самому. Власть должна быть единым целым с народом – а не замкнутой кастой подонков и воров, в критический момент встающей против народа единой стеной для того, чтобы защитить свое право и дальше воровать. Власть должна самоочищаться, делать это публично, изгонять из своих рядов тех, кто предпочел служению народу собственный карман.

Все это… то, что они хотели, сложно было описать, почти невозможно. Их было слишком много на Майдане, и каждый был личностью. Но все они знали, чего не хотели. Все были в этом едины – они не хотели того, что видели перед глазами, видели ежедневно и ежечасно, с чем могли столкнуться в любое время, в любом месте – на дороге, в больнице, в любом учреждении. Все они хотели другого… и получили. Сполна.

На много у нее не хватит. Но на пару колечек и браслетиков – должно хватить. В Киеве – цены уже наполовину выше. Можно будет сделать подарок Макару, о котором он мечтает…

– Наташа… э… Наташа…

Коренастый, с проседью в волосах турок цепко схватил за рукав.

– Покупать, э…

Как и все продавцы на Стамбульском базаре, этот знал русский. Украинского здесь – не знал никто.

– Наташа, сматри… хороший товар. Скидка, э?

– Кач пара? – машинально спросила она. Турецким она владела на уровне, достаточном для торговли на рынках и самой минимальной ориентации в городе и на базаре.

– Уджюс. Уджюс. Тебе скидка, Наташа…

– Фияты люфтен янаыз.

Глаза турка маслено блестели.

– Зачем пара[92], э? Работа хочешь?

Она заподозрила неладное.

– Хаыр. Хаыр.

– Зачем говоришь, Наташа. Паром завтра, да. Хочешь это. Хочешь это. Ты красивый, много работа.

Стоявший у ларька напротив мужик – в короткой, по пояс кожаной куртке – повернулся на шум. Потом – стремительно шагнул в их сторону. Раздался сдавленный крик, турок отпустил свою добычу.

– А… шайтан.

Здоровенный детина, сидевший на корточках у соседнего торгового места, начал подниматься, но тут же согнулся, скуля, как щенок, у которого наступили на лапу.

– Чо, Ахмед, берега потерял? Жить надоело?

Она краем глаза посмотрела на своего спасителя… лет тридцать с небольшим, коротко стриженный. Русский – говорит по-русски без акцента – значит, русский. В проеме куртки заткнутый за пояс пистолет.

На лице турка отчетливо проступало выражение загнанной злобы и страха.

– Тебе что…

– Через плечо. Хавай свой кусок, понял? И на чужой рот не разевай. А еще раз возбухнешь – пальцы переломаю. Понял? Кырли маймун…[93]

Турок кивнул.

– Понял.

Мужик небрежно зацепил с развала золотой браслет на руку.

– За штраф. Пошли.

Он взял ее за руку и повел за собой. Она не сопротивлялась. Озлобленные взгляды жгли спину…

Они вышли с базара, древнего, с несколькосотлетней историей здания на площадь. Летели мотороллеры, озверело сигналили таксисты, пахло куш баши[94] – шашлыком.

– Ты откуда, сестренка? – спросил мужик, щурясь от солнца, непривычного для глаз после крытого базара

– С Киева… – сказала она.

Он не удивился

– Первый раз на рядах?

– Сюда просто так не ходят. Сюда только с крышей ходят. Не ходи больше сюда, поняла? Золото лучше в самом порту брать, перед отходом. Там цены повыше – но так, как здесь, не нарвешься. А здесь оптовики берут. Поняла?

Она кивнула.

– Иди. Больше сюда не ходи, если нарваться не хочешь. На, держи…

Он протянул ей браслет. Потом махнул рукой такси…

А у нас всех глаза бесстрашные,
Без оружия мы опасные…

Не получается только больше – быть опасными без оружия. Опасны те, у кого есть оружие, воля и готовность немедленно его применить, просто так, за наказание переломать пальцы, прострелить голову, забрать браслет или целый Крым. Опасны те, кто ломает людей и страны без лишних разговоров, кто не мучается, не фрустирует, не испытывает сожаления, страха и жалости. Русские. У кого вместо сердца – смесь огня и железа, а вместо воли – пожелание ада, как они поют в своих песнях. Даже в дни Майдана у них не родилось таких строк… И русские приходят и разом указывают каждому свое место. Вот такие русские теперь – на самом деле опасные в неуловимо изменившемся за последние несколько лет мире.

А они, украинцы, дети Майдана – больше не опасные. Разве что сами для себя.

Она подумала тоже поймать такси, но не решилась тратить скопленные с трудом деньги, и пошла искать автобусную остановку…


Литва, на полпути между Ригой и Даугавпилсом
Екабпилс, военный аэродром, бывшие склады Госрезерва СССР
Пилигрим-Пойнт
База спецназа
16 июля 2020 года

Мы пилигримы, господин.

Под вековечным небом

Единственный мы держим путь

средь всех путей земных–

За гребень голубой горы,

покрытой белым снегом,

Через моря в пустыне волн —

то ласковых, то злых.

Джеймс Элрой Флеккер

Случившееся в Киеве с военной точки зрения событие довольно рядовое – подумаешь, диверсионная операция – с политической точки зрения стало настоящей катастрофой.

Первыми взвыли СМИ, за ними – начали подтягиваться и политики. Случившееся в Киеве показало, что русский спецназ – может проникнуть в столицу любой страны Европы, пройти через все заградительные посты, сделать свое дело и уйти. Бойня произошла в самом центре густонаселенного, находящегося на военном положении города – и никто не смог остановить русских. Хуже того – никто не знал, были ли у спецназа вообще потери, – если и были, то спецназовцы всех унесли с собой. Стало понятно, что никакие системы слежения, никакие европейские полицейские курсы и армейские учения, никакие гарантии безопасности, данные в Брюсселе, – ничего не значат. Если в России решат – то спецназ пройдет через «европолицейских», как раскаленный нож сквозь масло.

Обеспокоились и в штабах НАТО. Обстановка была и так безрадостная, все понимали, что дело идет к большой войне, и хорошо, если не общеевропейской. Никто из крупных игроков этой войны особо не хотел, ее просто диктовала неумолимая логика геополитического противостояния. Начнет войну не Германия, не Франция – отнюдь нет, зачем это им. Начнут войну страны Прибалтики, Украина, возможно – Грузия, скорее всего – Румыния с Молдавией, и самый крупный противник – Польша. Частично потому, что ненавидят Россию, – ненависть, как и любое другое чувство иррациональна и не поддается логическому обоснования. Частично потому, что чувствуют угрозу и единственный шанс – начать первыми. Частично потому, что есть силы, которые подталкивают такое развитие событий, – и эти силы сидят не в Варшаве и не в Киеве. Но все понимают, что даже если все эти страны выступят совместно – Россия расправится с ними за три-четыре месяца. Разве что Польша уцелеет – и то не факт, русские знают про роль поляков в событиях на постсоветском пространстве и не преминут расправиться с давним противником. И тогда перед Европой встает скверная дилемма. Первый вариант – осудить поджигателей войны и смириться фактически с восстановлением то ли СССР, то ли Российской империи на самой границе Европы. При этом – терпит крах идея НАТО, так как среди пострадавших стран страны НАТО обязательно будут. Второй вариант – ввязываться в кровавую общеевропейскую бойню, притом, что общественные опросы показывают категорическое неприятие этой идеи и притом что экономика находится не в лучшем состоянии. Опросы показывали катастрофические для европейского политического бомонда результаты – во всех странах от половины до трех четвертей населения просто не хотели связываться с Россией и не понимали, почему они должны воевать за независимость каких-то далеких и не слишком-то цивилизованных стран на Востоке. Всем просто хотелось жить, и желательно – жить как раньше.

Однако ответить было надо, причем ответить так, чтобы не разбудить зверя. В результате переговоров между Брюсселем, Лондоном и Вашингтоном решили ограничиться решительным осуждением и демонстративно представить Киеву дополнительную помощь. Секретная часть этого соглашения предусматривала проведение симметричной ответной акции на территории России. Но поскольку проведение акции в городе могло привести к катастрофическим последствиям – особенно если операторов захватят и продемонстрируют по ТВ – акция должна была пройти на российской границе, или как можно ближе к ней, и сосредоточиться исключительно на военном объекте. Удаление от границы должно было составлять не более ста миль. Никто не хотел рисковать…

Бывшая база ВВС СССР в Екабпилсе, небольшом, всего в двадцать три тысячи населения городе, бывшая база «886ОРАП» – была заброшена более двадцати лет вместе с огромным складским комплексом, через который раньше снабжалась вся прибалтийская группировка Советской армии. Однако после резкого обострения обстановки на Европейском континенте бывшие склады, аэродромы и базы Советской армии стали цениться на вес золота. Базу отремонтировали и сделали ее передовым форпостом НАТО на границе с Беларусью. Среди прочих – там базировалась оперативная группа британской армии, в которую входили солдаты «21SAS», «22SAS», SBS и «падфайндеры» – следопыты, разведка парашютно-десантных войск. Именно им поручили продумать и осуществить ответную акцию.

Капитан британской армии Стивен Крейг, среднего роста, неприметный, с выкрашенными в черный цвет волосами (так он был рыжим, но не хотел привлекать внимания) – прокатил карточкой по терминалу, прошел через тамбур, в котором среди прочего был детектор взрывчатки и, откинув полог из толстого полиэтилена – оказался в одном из ангаров, в котором раньше русские хранили муку и картошку для своей армии. Когда сюда пришло НАТО – они просто выгребли из заброшенного ангара весь мусор, поставили систему кондиционирования, смонтировали внутри каркас, обшили его толстым полиэтиленом и провели электропитание для подключения стоек с многочисленным компьютерным оборудованием. Таких штабов было несколько, этот принадлежал силам специального назначения НАТО. Главными здесь были британцы – по понятным причинам.

Среди собравшихся у компьютерного стола – так называли большой стол с прозрачной столешницей, которая одновременно была и столешницей, и экраном огромного монитора, – капитан увидел сэра Питера Тилла, бывшего полковника, то есть командира «22SAS». Теперь – полковник Тилл стал генерал-лейтенантом, сэром Питером Тиллом и занимал пост «DSO» – директора специальных операций, малоизвестный, но очень влиятельный пост в британском разведсообществе. Среди спецназовцев сэр Питер пользовался непререкаемым авторитетом: он начинал еще в Персидском заливе и в отличие от того парня, который пишет книги под псевдонимом Энди МакНаб, вывел свою группу назад, не потеряв ни одного человека. Сэр Питер немного погрузнел после того, как оказался отстраненным от оперативной работы, но все еще держался молодцом. Получив генеральское звание, он отпустил бороду и теперь был похож на сэра Шона Коннери.

– Стивен…

– Джентльмены…

Капитан был удивлен – и в то же время ожидал чего-то подобного. Директор по секретным операциям просто так нигде не появляется, и все знали про то, что произошло в Киеве. Надо сказать, что в отличие от предыдущих обладателей этого поста, большая часть из которых была политическими назначенцами, сэр Питер был профессионалом и никогда не отправил бы людей на стремное дело, не посетив то место, где все это предполагалось, и лично не поговорив с людьми. Как офицер, не раз командовавший на поле боя, он знал, что информация в донесениях обычно сильно отличается от того, что есть на самом деле.

– Как вы тут, кэп?

– Держимся, сэр. Как ваша нога?

Сэр Питер оглядел собравшихся. Он и в самом деле не так давно сломал ногу, катаясь на горных лыжах, и об этом было известно.

– Парни, этот сукин сын забыл про субординацию или как?

Собравшиеся засмеялись. Все они были своими, все прошли Афганистан – а то братство, которое возникает между людьми, лежавшими под пулями и делившими последний глоток воды из фляги – ничем не заменить.

– Стив, ты слышал о том, что произошло в Киеве? – спросил сэр Питер

– Да, сэр.

– И что думаешь насчет этого?

– Отличная работа, – пожал плечами капитан, – чисто пришли, отработали и ушли. Нагло, жестко, без всей этой правильной хрени. У русских есть парни с яйцами, в этом сомнений нет. Они воюют на Кавказе вот уже пятнадцать лет.

– А до этого воевали в Афганистане, – мрачно подтвердил полковник Мейсон, – и кое-чему они научились.

– Да, и теперь мы должны сделать ответный ход. Джентльмены…

Один из прибывших с генералом людей активировал экран-столешницу, раскидал информацию так, чтобы перед всеми было свое изображение.

– Господа, перед вами база в Щучине, близ Гродно. Это чуть более ста миль от нашего местоположения и сорок миль от Вильнюса. Пятнадцать миль до границы, то есть при необходимости – можно выйти оттуда даже пешком менее чем за одну ночь. База ранее использовалась советской истребительной авиацией, затем была заброшена. Сейчас там база русского спецназа, совершающего налеты в Западной Украине.

На экране появились спутниковые снимки.

– Данные с БПЛА получить не удалось по понятным причинам[95]. Согласно данным со спутника – на базе размещены до семидесяти человек спецназа, еще не менее ста – летный и обслуживающий персонал. Летно-подъемные средства: до четырех вертолетов «Хип» в специальной комплектации, примерно столько же – «Снайпов»[96], до шестнадцати вертолетов типа «Робинзон» в легком транспортном и ударном варианте. Мы считаем, что они используют их примерно так же, как мы используем «Маленькие Птички»[97]. Их задачи – рейды через границу, налеты, засады, уничтожение лагерей подготовки, общий террор. Чем они и занимаются не менее года.

Мы считаем, что за основу при подготовке операции следует принять схему налета. В базовом варианте – четыре вертолета типа «90» высадят группу в тридцать два человека вот здесь. Еще восемь человек – будут заброшены нелегально и обеспечат доразведку цели и высадку. После высадки десантная группа атакует базу и уничтожает все, что там есть. Затем – вертолеты эвакуируют всех, семи минут хватит, чтобы пройти границу. Резервный вариант – рассыпаться, прорываться по направлению либо к литовской, либо к польской границе. Пограничники и с той и с другой стороны будут предупреждены в случае вашего провала. У всех будут деньги и документы, достаточно хорошие, чтобы затеряться.

– То есть прикрытия на случай провала не будет? – уточнил капитан.

– Нет, не будет, – сказал сэр Питер, – мы не собираемся превращать все это в войну. Провалитесь – выбираться будете сами.

Капитан прикинул… он знал местность. Местность, в общем-то, подходящая – речки, перелески, холмы. Конечно, проблемой будут пограничники, у Беларуси хорошая погранслужба. Местные тоже держат ушки на макушке. В крайнем случае – можно выскочить через Гродно – на Белосток или Друскининкай. Весь Гродно живет на контрабанде, и переправщика через границу можно найти за пять-десять минут.

– Вопросы?

– Средства ПВО?

– В Гродно находится зенитно-ракетный полк, они вооружены «С300» одной из первых модификаций, сейчас, по нашим данным, прошли модернизацию. В Барановичах базируется полк перехватчиков и русские, не менее смешанного авиаполка. Они не держат там «С50», не рискуют – но там точно есть «Су-35». Однако мы считаем, что сумеем парировать эти угрозы за счет РЭБ и быстроты проведения самой операции – в конце концов, цель у самой границы. Сама по себе база не имеет собственной системы ПВО, у них могут быть только пулеметы и установки «ПЗРК», стреляющие с плеча.

– И все? Это секретная база.

– На снимках больше ничего нет.

– Для чего и нужна доразведка, – раздраженно сказал сэр Питер, – в группу разведки включим опытных снайперов. При необходимости они поддержат десант, подавив опасные для вертолетов цели. Продолжаем…


Совещание закончили достаточно быстро, капитан Крейг вышел на улицу, с наслаждением вдыхая ночной, свежий воздух. Мертвенно горели ртутные фонари, да прятались по углам тени. Справа от него несколько человек курили украдкой – в армии Британии боролись с курением, что было полным безумием.

– Пст…

Крейг прислушался. Затем направился в темноту у ангара.

Сэр Питер был там – видимо, выскользнул через заднюю дверь. Его охраняла военная полиция, но здесь ее не было видно. Несмотря на возраст, старый вояка не потерял сноровки…

– Сэр…

– Значит, первое, – сэр Питер кашлянул в кулак, – у тебя есть парни, которые справятся с «Хипом»?

– Да, сэр.

– Тогда вот что. Было бы неплохо, если бы один или два удалось угнать. А еще лучше три или все четыре. Это не обязательная цель – но нам будет интересно взглянуть на эти птички, чего русские добились в области доставки и чего нам стоит опасаться. Да и пара русских вертолетов в загашнике – не повредит, верно?

Полк 22САС до сих пор использовал два вертолета «Аугуста», которые спецназовцы захватили на Фолклендах.

– Понял, сэр.

– Хорошо, что понял. Теперь второе… – сэр Питер оглянулся назад, на ангар, – в Брюсселе писают кипятком по поводу Киева, но там они писают кипятком по любому поводу и без. А нам с этим жить. Так что – полегче там, ясно? Не перегибай палку.

– То есть, сэр? – не понял капитан.

– То и есть! – раздраженно сказал сэр Питер, – не включай тупого педика, не надо. Такого п…ца, какой творится сейчас, я в жизни не видывал, хотя повидал, поверь, немало. Эти местные засранцы бегают как ошпаренные и кричат, что Россия собирается на них напасть, – хотя все отлично понимают, что это они мечтают разобраться с Россией. Понимают, но никто не скажет им это в лицо, какие они мрази. И эти засранцы отлично понимают, что русские их растопчут, но рассчитывают втянуть нас в войну, разобраться с русскими нашими руками. Мы совершили большую ошибку, взяв их в НАТО. Мы не можем их контролировать – но должны за них отвечать. Это п…ц полный.

Сэр Питер добавил еще несколько нецензурных выражений.

– Короче… вы должны вести себя как профессионалы. И русские должны это понимать. Мы выполняем приказы – но ничего личного. Твой приказ – подорвать технику и уничтожить базу. И все. Больше от тебя ничего не требуется. Ты понял, о чем я?

– Вероятно, да, сэр.

– Не рискуй. Но и не переусердствуй. Иначе – боюсь, нам стоит ждать гостей уже в Лондоне. Там полно русских, и у кого что на уме – дьявол их знает.

– Понял, сэр.

– И еще… – сэр Питер несколько секунд помолчал, – два твоих человека были на днях задержаны в Бресте местной полицией за драку. Мне плевать, кто это все начал и как это все закончилось, – если ты справляешься с ситуацией, то пусть все так и будет. Но если это дойдет до Брюсселя – ничего хорошего не жди. Понял?

Крейг вытянулся

– Да, сэр.

– У нас тут не университетский кампус. Но пусть твои люди держат себя в руках. И держат язык за зубами. Ясно?

– Да, сэр.

Директор специальных операций Великобритании, не отрываясь, смотрел на своего подчиненного – было уже темновато, но оба они прекрасно видели друг друга.

– Не облажайся, Стив, – с нажимом повторил он, – только не облажайся. Кто бы что ни говорил – никого не касается то, что тут происходит. Кроме нас.


База была столь большой, что ходить по ее территории пешком было затруднительно. Поэтому – офицеры пользовались электробайками «ЗЕРО», которые совсем недавно поступили в полк, а рядовой личный состав – передвигался либо на «Ланд Круизерах», которыми здесь заменили обычные для полка «Лендроверы» из соображений секретности, либо ездил на велосипедах. Еще – у солдат полка имелось несколько купленных вскладчину старых автомобилей, которые использовались для вылазок в ближайшие города и в Белоруссию. Вообще оперативники полка, несмотря на опасность, довольно часто выбирались в Белоруссию по самым разным нуждам. Что-то продавали, что-то покупали, по-тихому вели видеосъемку и брали координаты по GPS интересующих полк мест, покупали водку и сигареты, чтобы продать здесь местным. У некоторых даже были белорусские подружки, и все об этом знали, потому что в полку служили те еще сукины дети…

Капитан Стивен Крейг – офицер «десантного» эскадрона «22SAS» – припарковал свой мотоцикл около неприметного ангара, у которого под натянутым тентом стояли несколько пикапов и внедорожников «Тойота», вошел внутрь. Внутри – был тот же полиэтилен, койки, склад кое-какого оборудования. За переносным бронещитом, поставленным так, чтобы обеспечить защиту, сидел солдат, он слушал что-то по плееру и под рукой у него был трофейный «Печенег». Увидев старшего офицера, он вскочил.

– Где Барни? – резко спросил Крейг.

– В увольнении, босс.

– А Сэм?

– Тоже в увольнении, босс. Остальные отправились прогуляться по окрестностям, чтобы восстановить навыки.

– Чего… – Крейг не был настроен выслушивать весь этот бред, – что ты мне тут втираешь? Ты думаешь, я не знаю, что в городе бордель? Адрес назвать?!

– Садись на телефон, пусть надевают штаны и валят сюда. Через час оперативное совещание, пусть попробуют не успеть.

– Есть, босс. Барни и Сэма тоже отзывать?

– Тоже. Пусть поторопятся.


Примерно через час основной состав расквартированной в Пилигрим-Пойнт оперативной группы британского спецназа собрался. Несмотря на то что в обычной жизни командовать такими солдатами, какие есть в полку, – сущее мучение, в бою – они лучшие из всего, что только есть. Группа спецназа первого уровня, прошедшая, наверное, все конфликты последних семидесяти лет, какие только были, начиная со Второй мировой работавшая на четырех континентах, образованная на тридцать, если не сорок лет раньше, чем их конкуренты в странах НАТО, они с гордостью соблюдали свои традиции. Вступающие в полк подвергались нечеловеческим испытаниям, из пары сотен желающих выбирали одного-двоих, а иногда и вовсе никого. Офицеры полка были первыми среди равных, полк был единственным в британской армии, в котором ни одному офицеру не полагалось адъютантов. Предельный возраст активного оперативника полка – сорок лет, после этого – обычно уходили либо на гражданку (офицеры и солдаты полка занимали особое место в созданной за последние два десятилетия разветвленной системе ЧВК), либо в британские спецслужбы, на работу, требующую меньших физических усилий. Люди полка были легендами не только в британской армии, но и во всем НАТО, в Афганистане их называли «джедаи» и шутили насчет того, что, если верить каждому, кто утверждает, что был в полку, Херефорд станет размером с Канаду. Полк – во время кампаний в Ираке, Афганистане, Ливии, Сирии, Египте, Нигерии – понес едва ли не наибольшие потери среди всех подразделений британской армии и имел самый высокий процент награждений. Сейчас – впервые, наверное, начиная с самого начала, со времен Второй мировой полк нашел себе достойного соперника – русский спецназ. Это были не моджахеды, не иракские солдаты, не аргентинцы, не йеменские или оманские отморозки, не джихадисты всех родов мастей и видов. Это были такие же, как и они, солдаты спецназа, прошедшие отбор, выкованные в клинок в горах Афганистана и Кавказа, оснащенные современной техникой, прикрытые с воздуха. Британская армия ни разу не воевала с русской начиная со времен Крымской войны, и все помнили, что тогда было – атака Легкой бригады была одной из легенд, на которой воспитывалось молодое пополнение. За то время, пока они были здесь – они совершили несколько вылазок, в основном в разведывательных целях, а часть из них – по ротации находилась на территории Западной Украины, где в лагерях обучала молодое пополнение пехотной и специальной тактике. Только один раз им удалось схлестнуться с кем-то серьезным, причем они не знали, кто это был – то ли группа спецназа, то ли особо хорошо подготовленная диверсионная группа сепаратистов. Как бы то ни было – в той короткой ночной стычке они потеряли убитыми двоих, обоих – от снайперских выстрелов. Сколько потерял враг, они не знали, – неизвестная группа не была настроена на продолжительный бой, преследовать ее ночью было безумием, утром они нашли «использованные перевязочные пакеты, кровь, следы волочения» – но больше ничего. Они знали о том, что если это был и не спецназ – то кто-то, кого готовил спецназ в лагерях на русской территории, ударный отряд сепаратистов. И они не прочь были поквитаться…

– Итак, джентльмены, – начал капитан. – У нас есть миссия по ту сторону границы. Отряд разведки составит восемь человек. Для него мне нужны те, кто, насрав на приказы командования, шарится в приграничной полосе, ходит на ту сторону, имеет несанкционированные контакты с местными и торгует всякой хренью. Не лишними будут и те, у кого есть на той стороне близкие знакомые, у которых есть жилье и которые могут приютить попавших в беду британских солдат на несколько дней. Я так полагаю, среди нас такие есть, и немало, верно?

– Надо подождать Сэма, босс, – сказал один из солдат, – у него точно там подружка есть, я знаю…


Контрольно-пропускной пункт
Литовско-белорусская граница
18 июля 2020 года

Погранпереход на литовско-белорусской границе встретил нескончаемым хвостом из фур и автовозов, дымом от всяких самопальных закусочных, наглыми, полуголыми девицами, расхаживающими между фур. Но, по крайней мере, дорога тут была приличной.

Сидевший за рулем Сэм Козел, потомок польских мигрантов в Великобританию уже в третьем поколении, наглый и напыщенный хлыщ, одетый в джинсы и короткую, по новой моде, выше пояса кожаную куртку (и то и другое он купил здесь, на доходы от приграничного шахер-махера), достал из кармана телефон, из кармашка чехла достал целую коллекцию СИМок, вставил одну в телефон и позвонил. Перекинувшись несколькими словами по-русски, нажал на отбой.

– Сейчас подъедут, босс. Стоять тут не будем.

– Как мне себя вести? – спросил сидевший рядом Крейг.

– Да как обычно, босс. Мы – парни с НАТОвской базы ВВС, отправившиеся в Беларусь дешево и содержательно отдохнуть. Тут полно таких.

Интересно… нет, лучше об этом даже не думать. Война двадцать первого века, твою мать. Гибрид войны, базара и борделя.

С жужжанием подкатил мотороллер, подросток в ветровке «Коламбия», конопатый и белобрысый, с наглым видом сунулся в машину, осмотрелся.

– Привет. Тачку купил?

– Привет. Нет, одолжил. Как сегодня? – спросил Козел.

– Нормально. Давай за четверых.

– Черт, сделай скидку…

– А есть что-нибудь?

– Нет, сегодня нет.

– Тогда никаких скидок.

– Тогда – в счет этого сюда визы поставь. – Козел передал два паспорта, в числе которых был и паспорт Крейга.

Козел достал из кармана куртки несколько купюр, передал подростку. Тот сноровисто, как опытный кассир, пересчитал их, посмотрел одну на свет. Спрятал паспорта в карман ветровки, не забыв застегнуть.

– Годится, давай за мной.

Козел вывел «Ландкруизер» на встречную полупустую полосу, тронулся за мотороллером.

– Он нас через Литву проведет?

– Через обе, босс. Тут погранцы давно в связке. Если у кого и есть разногласия, так это кому и сколько причитается.

– А в обратную сторону?

– Да то же самое. Плати деньги и езжай. Всем плевать.

Если всем плевать – тогда какого черта мы тут делаем?!

Они подкатили к недавно укрепленной границе, литовскую сторону прошли без проблем – запомнился только литовский солдат, договаривающийся с девицей прямо у поста. На белорусской стороне – стоял БТР, пацан махнул им, чтобы они вставали на площадку для досмотра, а сам умчался куда-то на своем мотороллере. На площадке к ним никто не подошел.

Минут через десять лихо подрулил пацан, сунул в окно паспорта. Козел их открыл, проверил.

– Девяностодневные, – сказал пацан, – как другу. Без балды. Будет что – вези. Уже по трехе принимаем.

– Учту.

Они вырулили со стоянки, мгновенно набрав скорость. Хвост из фур – теперь был на противоположной стороне трассы.

– Не хочу даже спрашивать, что ты ему сдаешь, – заметил Крейг.

– Патроны, босс. Трофеи. У кого нет денег – могут расплатиться ими. Местная мафия скупает…

– Вы, кстати, знаете, что когда-то Беларусь и Литва были единым целым?

– Не знал.

– А тут это помнят. Мне кажется, сэр, что местных нельзя назвать прорусскими. Они просто делают свои дела…

Похоже, тут все делают свои дела.


Через несколько минут подкатил «Крузер» Барни с оставшейся частью команды. А еще через несколько минут на обочине остановился многотонный «Вольво» с длиннющим прицепом – и водитель перекусил таможенную пломбу.

– Давайте быстрее, – сказал он, – пока менты не прищемили.

Восемь САСовцев быстро перекидали в машины полтонны снаряжения, и водитель, захлопнув фуру, положил новую пломбу, один в один таможенную. Козел передал несколько двухсотевровых желтых банкнот.

– Бывай, Юзас. Спасибо.

– Обращайся… – Водитель огляделся, как вылезший из норы хорек, и побежал к тягачу:

– Все. Можно ехать.

– А если нас тормознут на трассе? – подозрительно спросил Крейг

– Не тормознут. Вся местная милиция в доле. Они знают, что отдыхающие натовцы сорят здесь деньгами и есть команда не трогать их. Если прижмут – надо сказать: ангел дань снял. И все будет хорошо…


Бросив машины и замаскировав их, спецназовцы разобрали оружие и снаряжение. Все они имели полный комплект снаряжения, не имеющий ничего общего с британской армией. Недорогая, но высококачественная польская форма от «Геликон», русские рюкзаки (у русских было отличное снаряжение под «калашникова») и разгрузки. Автоматы тоже были польские, в основе имели новенькие «АКМ» производства «Pioneer Arms» в Радоме. Они были хороши тем, что в отличие от стандартных польских автоматов позволяли использовать весь многочисленный «афтермаркет», производимый для «АКМ», и при этом были изготовлены на современном оборудовании из современных материалов. На всякий случай в группе было два бесшумных «Вепря».

Помня о предостережении сэра Питера, капитан отдал приказ, который в группе многие не поняли, хотя выполнили как всегда. Приказ был – уничтожить базу, но его можно было понимать и «уничтожить имущество, но не людей». На всякий случай – у каждого в группе был израильский кронштейн на цевье «АКМ», который позволял подвесить под цевьем русский травматический пистолет «Оса». Получался гибрид несмертельного и смертельного оружия. Капитан отдал приказ – по невооруженным и не ведущим в вашу сторону огнь русским использовать только это и при возможности – захватить пленных, которые покажутся интересными. Не все это поняли, но приказ выполнили.

Разобрав снаряжение, группа выдвинулась в направлении русской военной базы…


Капитан Стивен Крейг – второй раз за последние десять минут, начал просматривать базу в ночной бинокль. Ему не нравилось то, что он там видел, и сильно не нравилось.

База была активна, для ночного времени – опасно активна. Вертолеты, судя по всему, готовились взлетать, то туда, то сюда курсировали машины. Не было похоже, что русские ждут нападения, скорее, они собирались совершить его сами – но если база активна, если никто не спит – налет может быть опасен. Это только с вида вертолет кажется неуязвимым, на самом деле он очень уязвим. В Афганистане считались опасными районы, где отмечалось присутствие Диско, «ДШК», крупнокалиберного пулемета, который русские разработали в тридцатых годах. Но тут можно нарваться не на «ДШК», а на намного более опасные «КОРДы» и «Гусары», которые может переносить один боец. Одна очередь «КОРДа» – и вертолет готов…

– Как тебе это нравится?

– Хреновое дело, босс, – Козел целился в кого-то из полуавтоматического «Вепря» с французским термооптическим прицелом. На всем их оружии были финские глушители, но полностью звук они не скроют

Крейг достал спутниковый. В отличие от рации связь по спутнику была более устойчивой и несравнимо безопаснее.

– Гнездо, это Гробовщик главный, как принимаете?

– Гробовщик главный, принимаю громко и четко. Код аутентификации, пожалуйста.

– Гнездо, код аутентификации Гольф-сьерра, повторяю, Гольф-сьерра.

– Гробовщик, код принят, слушаю вас.

– Гнездо, активность выше расчетной, повторяю – активность выше расчетной. Объявляю красный, повторяю – красный.

– Гробовщик, запрашиваю дополнительную информацию.

– Гнездо, база активна. Высадка опасна, повторяю – опасна. Мы не можем безопасно высадить десант.

– Гробовщик – принял, даю Медведя.

Медведь была кличка «ДСО»

– Гробовщик, это Медведь, что там у вас?

– Медведь, сэр, база активна, повторяю – активна. Русские к чему-то готовятся. Высадка опасна, предлагаю перенести ее.

– Гробовщик, мы не можем этого сделать. Окно будет только сегодня.

Черт…

– Гнездо, вопрос – мы можем задержать высадку?

– Гробовщик, думаю, что можем, но не более чем на час. Десантная группа уже в вертолетах, на низком старте.

– Понял, Гнездо, прошу отложить высадку на один час.

– Гробовщик, принял.

– Медведь, я направлю вам дополнительную информацию, ожидайте.

– Гробовщик, принял.

– Все, отбой.

Крейг отключил связь и начал прилаживать переходник от бинокля – он был с функцией записи – к телефону, чтобы перебросить видео в штаб. Возможно, это кого-то образумит.


Примерно через полчаса русские начали взлет.

В кромешной тьме бойцы передового дозора «22САС» наблюдали, как один за другим, маленькие русские птички поднимались с бетонки и исчезали во тьме. Судя по количеству вертолетов, русские затеяли что-то серьезное.

– Считаешь?

– Шестнадцать… – пробубнил Козел, не отрываясь от винтовки, похоже, полный набор.

– Точно. Что они задумали…

Крейг посмотрел на часы. Время еще есть. Снова достал сотовый, подключил.

– Гнездо, здесь Гробовщик главный, ответьте.

– Гнездо, здесь Гробовщик главный, ответьте. Гнездо, выйдите на связь…

Ответа не было. И это само по себе было дико – спутниковая связь потрясающе надежная, это мобильник, не зависящий от вышек сотовой связи. Когда-то давно у них в патруле, состоящем всего из четырех человек, был радист, он тащил на себе тяжелую рацию и приставку засекреченной связи. При патруле всего из четырех человек выключать из боя одного – крайне хреновое дело, но без этого нельзя. Теперь – спутниковая связь представляла собой трубку, весом чуть более пары сотен граммов, помещающуюся в карман. Она была довольно дорогой, а бюджет не безразмерен – поэтому на патруль выдавали две такие трубки, командиру и тому, кто считался радистом, но теперь был полноценным бойцом. Но многие бойцы «22САС» предпочитали потратиться и иметь свою собственную трубку, обычно «Thyraya», они гражданские и относительно недорогие, примерно в пять раз дороже средней мобильной трубки.

– Кент, дай трубку…

Крейг снова набрал номер

– Гнездо, здесь Гробовщик главный, ответьте.

– Гнездо, здесь Гробовщик главный, ответьте. Черт, срочно выйдите на связь…

Вторая трубка тоже не работала. Получается, что дело не в трубке.

– Твою же мать…

Нарушая правила безопасности, запрещающие носить активные сотовые трубки и пользоваться незащищенной сотовой связью гражданского стандарта во время операции, капитан достал сотовый, сунул в него СИМку. Набрал номер дежурного на базе «Пилигрим-пойнт». Это был номер, который существовал негласно и на который можно было позвонить, если влип в неприятности, которые не связаны со службой: например – попал в полицию, ограбили, связался с агрессивно настроенными контрабандистами и нужна помощь. Телефон этот передавался от дежурного к дежурному и должен был быть постоянно включен.

Но сейчас связи не было и по нему.

– Связи нет…

– Твою же мать…

– На девять в воздухе! Справа! – вдруг резко сказал Кент.

Капитан повернулся в названном направлении и увидел нечто, что он сначала не смог распознать. На высоте всего в пару десятков футов – что-то летело, это что-то было реактивным, но из-за темноты невозможно было разглядеть, что это. Это пролетело меньше чем в миле от них – четыре штуки, одна за другой. И ушли в сторону Украины. Это было похоже на тренировочный полигон Брекон-Биконс в северном Уэльсе. Мало кто знает, что там тренируется не только «22САС» – но и Королевские ВВС, и иногда можно видеть «Торнадо» или «Еврофайтеры», идущие по долине ниже того места, в котором находишься ты сам.

– Что это на хрен было?

– Это «Томагавки», босс, – сказал Козел, – хреновые «Томагавки». Помните Ливию?

– Черт, у русских нет «Томагавков».

– Значит, это русские «Томагавки». Мы не знаем, что у них есть, но знаем, что есть всего немало. Мать их…

Крейг помолчал, уясняя новую ситуацию. Это было похоже на начало полномасштабного вторжения на Украину. Возможно, и не только на Украину. Не исключено, что «Пилигрим-Пойнт» не отвечает, потому что этой базы больше нет.

Нарушая правила, капитан набрал еще один номер со спутниковой трубки, это был гражданский номер в Лондоне, хорошо известный ему. Номер не ответил – и он испытал что-то вроде облегчения. Русские глушат все виды связи, в том числе и те, что считаются теоретически надежными. С тех пор как НАТО продемонстрировало силу в бывшей Югославии и Ираке, у русских приоритетными стали разработки средств глушения и подавления, позволяющих заглушить средства связи и наведения и расстроить боевое управление в частях НАТО. Были у них – точно были – и средства, позволяющие перехватывать контроль над беспилотниками. Похоже, что эта ночка будет веселой.

– Общий сбор…


Собрались около того места, где был Крейг, накрылись тканью из маскировочного комплекта. Двоих оставили на стреме. Все это называлось «китайский парламент», в полку «22САС» каждый имел право высказать свое мнение, когда группа попадала в непредвиденную, критическую ситуацию, подобную этой.

– Итак, джентльмены, – Крейг не был настроен на долгий разговор, – связи нет никакой. Ни сотовой, ни спутника. Я не знаю, что на хрен происходит, но вы сами все видели. Похоже на начало широкомасштабного вторжения на Украину. Или начало войны с НАТО. И мы оказались в тылу наступления.

– То есть штурмовой группы не будет, – сказал Козел.

– Вы знаете правила, джентльмены. Если связи с группой разведки нет, операция отменяется. Это без вариантов.

– И нам так же надо отходить – сказал Барни.

– Да, точно. Только есть два момента. Первый – как вы видите, большая часть русского спецназа покинула базу. Там почти никого нет. Второй – кто знает, что происходит на границе. Кто знает, что на хрен происходит с нашей базой. Русские могли нанести удар и по ней.

– Черт… у меня там новая дубленка… – сказал кто-то, но было не до смеха.

– Одно из двух: либо мы отступаем, либо…

– Джентльмены, как насчет пошуровать в русском штабе?

– Нормально…

– У них там наверняка есть компьютеры. То, что нам надо.

– А как отступать?

– На вертолете. Захватим один из «Хипов» и уйдем.

– Далеко ли, босс? – спросил Козел.

– Думаю, далеко. Вертолет русский, там явно есть ответчик свой – чужой. Сами знаете, когда идет наступление, бардак еще тот. Вряд ли кто-то возьмет на себя ответственность стрелять по подозрительному вертолету, если он свой.

– Русские не возьмут, – сказал Барни, – а как насчет наших? Мне бы не хотелось быть сбитым одним из этих придурков.

– Вертолет непросто сбить. Особенно такой.

– А если мы не сможем поднять ни один из них?

– В таком случае просто подрываем их и отступаем. По первоначальному плану.

– Сэм, у тебя, кажется, была подружка тут?

– Да, но она не будет рада видеть твою рожу, – огрызнулся Козел.

– Ну, твою-то она видит, и ничего. В любом случае выбор у нас не велик.

– Как вариант, – сказал Козел, – если не получится уйти на вертолете, можно будет отступать на север. Выйти на русскую территорию, дальше – уходить через Балтику. Думаю, это лучше, чем соваться в осиное гнездо.

– Россия – это и есть осиное гнездо…


Белоруссия
Щучин, Гродненская область
База спецназа ГРУ ГШ МО РФ
18 июля 2020 года

Разведывательная группа «22САС» разделилась на три части. В первую часть входили Мэд и Стив. Мэд, бывший пилот, он имел сертификат на «Ми-17», потому что в молодости вербанулся в одну фирму и пару лет возил ООНовцев по Африке. В «22САС» он был полезным приобретением, потому что всегда полезно иметь в группе человека, способного разобраться со сложной трофейной техникой. Второй, Стив, перешел к ним из эскадрильи, обеспечивавшей «22САС» в Афганистане, до того, как прийти к ним на отборочный курс, он прошел полный курс пилотирования вертолетов, от легких до тяжелых, и даже успел полетать на легендарном «Новембер-Браво»[98]. Опыта пилотирования «Ми-17» он не имел, но, в конце концов, вертолет есть вертолет, а парни в Афганистане, летавшие на русских вертушках, говорили, что в управлении она довольно простая.

Задачей этой группы было проверить вертолеты. Крейг полагал, что хотя бы один вертолет должен был стоять в готовности номер один, то есть заправленным и готовым к полету. А если русские соображают, что летать одним бортом опасно, – таких должно быть два. Группа должна была определить готовый к взлету вертолет и дать сигнал зеленой ракетой. Если ни один вертолет к полету не пригоден – ракета должн