Иоанна Хмелевская - Жизнь (не) вполне спокойная

Жизнь (не) вполне спокойная (пер. Стоцкая)   (скачать) - Иоанна Хмелевская

Иоанна Хмелевская
ЖИЗНЬ (НЕ) ВПОЛНЕ СПОКОЙНАЯ


Глава 1. ДЕТСТВО

Моей прабабушке пришлось удрать из дома своей тетки, Ледуховской, чтобы выйти замуж за молодого человека не столь высокого происхождения, как тетке хотелось бы. Девичья фамилия прабабушки была Шпиталевская. Их было три сестры, по фамилии Шпиталевская, Ледуховская и Хмелевская. И от дочери Шпиталевской я и веду по прямой линии свой род. Вся история, описанная мною в «Колодцах предков», — чистая правда. Только наследства-то никакого не было…

Зато, если можно верить фамильным преданиям, обвенчанная с прадедушкой прабабушка смертельно оскорбилась при виде усадьбы своего супруга и предприняла второй побег. Из дома мужа она убежала домой, к мамуле, потому как новые вотчины и пажити пришлись ей не по вкусу. Мамуля у прабабушки была человеком жестким (наверное, все бабы в нашей семье из поколения в поколение отличались дурным характером) и отвезла доченьку назад, в Тончу. Вроде бы отправила даже в карете, но головой не поручусь. Точно, что не на автомобиле.

Продолжение разыгрывалось уже на глазах у свидетелей — моей матери и теток. Прабабушка моя, в рамках бунта, пальцем не прикоснулась к домашнему хозяйству, занималась лишь садом, в этом вопросе у нее оказалась легкая рука. Росло у нее всё как в джунглях после ливня. С груши, любовно взлелеянной прабабушкой и впоследствии привитой черенком на варшавском дачном участочке, я лично вкушала плоды. Мечтаю еще хотя бы раз в жизни такую грушу съесть.

Детей прабабушка родила четырнадцать, из них выжило девять. В силу естественных причин разница в возрасте между ними была изрядная, что приводило к мощной семейной путанице. Самый младший из сыновей прабабушки был только на шесть лет старше самой старшей ее внучки, а в следующем поколении самая старшая правнучка родилась всего через год после очередной внучки. Самой старшей правнучкой была я.

Если учесть, какие чувства прабабушка якобы питала к прадедушке, количество детей потрясает. Разве что эти самые чувства прабабушка питала непоследовательно. При своих многочисленных добродетелях прабабушка, должно быть, отличалась злопамятностью и упрямством, потому что в момент смерти прадедушки дала волю своему неудовольствию. А именно: высказала мнение, что его преждевременная кончина не что иное, как господня кара за то, что он ее обманул. При этом прабабушка выражалась такими словами, которые элементарный такт не позволяет мне повторить.

Прабабушкины дети последовательно вылетали из фамильного гнезда, получая самые разные профессии. Старшая из двух дочерей работала в Варшаве, в аптеке. Это была моя бабушка. Должно быть, именно в Варшаве она познакомилась с Франтишеком Кнопацким, моим дедушкой. Кнопацкие родом были из Воли Шидловецкой, где и живут поныне. На хозяйстве остался дедушкин брат, а дедушка в очень молодом возрасте перебрался в город и женился на бабушке. Был он человеком с ангельским сердцем и кротким характером, поэтому бабуля, истинная дочь своей матери, могла ему выедать мозг чайной ложечкой сколько душе угодно.

Дедушка влез в национально-освободительную борьбу, нагадил царским властям и был сослан на австрийскую территорию Польши, куда бабушка отправилась следом за ним.

Есть история, которую в нашей семье рассказывали очень охотно. Дедушка находился в тюрьме, а бабушка была дома. Неожиданно она узнала, что по лестнице к ним идут царские жандармы. Бабушке не изменили ни хладнокровие, ни смекалка, и она подсунула под задницу не то капитану, не то сержанту табуретку. Жандарм был толстый и неповоротливый, он охотно уселся и с табуретки начал командовать обыском. А бабушка мысленно горячо молилась, чтобы ему не пришло в голову переставить табуретку в другое место, потому как тяжесть предмета мебели его несомненно бы заинтересовала. Именно в табуретке был тайник, а в тайнике находилось все оружие, которое хранил в доме дедушка.

Господь ее молитвы услышал, дедушку сослали не в Сибирь, а всего-навсего в Тшебинь. В этой Тшебини и родилась через два месяца моя мать. Ссылка оказалась короткой, потому что вторая бабушкина дочка, Люцина, появилась на свет уже в Варшаве.

Дедушка, должно быть, был на свободе и рядом с женой, потому что я слышала рассказы о том, как в ключевые моменты своей жизни бабушка обязательно затевала стирку, после чего заканчивать ее приходилось уже дедушке, ибо у бабушки начинались роды.

Всего бабушка родила четверых детей, трех дочерей и одного сына, который умер во младенчестве.

Три дочери — это моя мама и две тетки, Люцина и Тереса. Они доставляли матери массу огорчений и хлопот, просто говоря, отравляли жизнь. Например, один раз, возвращаясь домой, бабушка застала старшую дочку, сидящую на подоконнике. Та свесила ножки наружу, а окно-то находилось на пятом этаже. Даже через пятьдесят лет, рассказывая мне об этом, бабушка бледнела от ужаса.

В соседнем доме жил печник, который прославился полной и безоговорочной победой над своей тещей. Как-то, вернувшись домой в тяжелом подпитии, что, несомненно, придало ему куражу, он грозно рявкнул: «Кто в доме хозяин, теща или я?!», после чего разметал по кирпичику собственную печь. Вскоре после этого события три сестры пошли в кино и вернулись страшно поздно. Бабушка с дедушкой уже легли спать. Бабушке, видимо, не хотелось вставать с постели, поэтому устроить разнос дочерям, сидевшим на кухне, бабушка выпихнула дедушку. Дедушка начал воспитывать воплем.

— Кто здесь хозяин, вы или я?

— Папочка, только печку не ломай, пожалуйста! — взмолилась побледневшая Люцина.

Дедушка позорно сбежал в спальню, а проступок так и остался безнаказанным.

На лето наша семья выезжала или в Тончу, или в Волю Шидловецкую. В Воле Шидловецкой жил себе пес по кличке Шнапик. Больше всех на свете он любил моего дедушку, который в субботу приезжал из Варшавы на выходные к семье. Непонятно как пёс чувствовал приближение субботы, знал время прибытия поезда и неизменно ждал на перроне.

Шнапик был сверхъестественно умен и демонстрировал это самыми разными способами. Как-то раз занятая домашними делами бабушка услышала во дворе страшный куриный переполох. Она выскочила на улицу, и как раз в этот момент в гуще птичей куче-малы появился Шнапик.

На земле валялись несколько яиц, а Шнапик держал в пасти еще одно. Он аккуратненько добавил яйцо к общей кучке, обежал ее вокруг, разгоняя птиц, и куда-то умчался. Раз-два — и он опять возвращается с очередным яйцом в зубах. Бабушка сначала остолбенела, а потом в ее сердце расцвела горячая благодарность собаке, ведь она уже пару недель беспокоилась, что куры стали так плохо нестись. Оказалось, что неслись они во ржи, а Шнапик это обнаружил.

Семейные легенды излагались по-разному, причем не всегда четко и последовательно. Например, я так и не сумела докопаться, где же на самом деле находилась деревня с «володухом» — около Воли Шидловецкой или около Тончи? Ясно одно, что в этой деревне жила баба, прославившаяся своим скупердяйством на три волости, а то и дальше.

Как-то раз ксендз ходил по домам святить приготовленную на Пасху снедь. Ксендза, известное дело, надо принять и угостить достойно, не абы как. Баба из последних сил переборола себя, сделала широкий жест и устроила прием, то бишь сварила ксендзу яичко всмятку. Ксендз уселся за стол, а все живое в хате — дети и животные, чуть ли не на голову ему полезли, потому что такого деликатеса в этом доме до сей поры никто не видывал. Баба рассердилась на толкотню в избе и в гневе завопила:

— Собаки — во двор! Дети — под стол! Батюшка не володух, сам целое яйцо не съест, ежели что оставит, я вам отдам!

Вот с этого случае и возник этот «володух», который навеки укоренился в моей семье. Известно о нем лишь то, что «володух» этот самый — прорва обжорливая.

Все три дочки моей бабушки окончили школу. Правда, перед экзаменами на аттестат зрелости у моей матери вдруг развился невроз (в глубине души мне кажется, что ей просто зубрежка надоела). Невроз выражался в чудовищных головных болях, матушку оставили в покое и освободили от последнего экзамена. Головные боли тут же как рукой сняло, и она устроилась на работу в какое-то учреждение секретаршей директора.

Тереса нормально сдала на аттестат зрелости, по-моему, даже окончила какие-то курсы, во всяком случае, она тоже пошла работать. Люцина поступила в университет на полонистику,[1] а потом посвятила себя культуре, искусству и журналистике.

Потом они дружно принялись выходить замуж, и первой была моя мать.


Вторая половина семьи, которая «по мечу»,[2]естественно, тоже существовала. Годами я слышала рассказы о том, как прадедушка прибыл из Германии, по-польски не понимал, и очень уж я терзалось этой принадлежностью к немчуре, что подтверждалось девичьими фамилиями бабок и прабабок. Бекер, Кох, Шварц говорили сами за себя.

На мое счастье, мой дядя взял на себя труд проверить, что же в этой семье творилось, и вышло на свет божий, что на этих трех вся немецкость исчерпалась, потому что остальные уже были Борковские, Люзинские да Михалики.

В итоге одна пара моих прапрапредков — это Юзеф Шварц и Анна, урожденная Люзинская, вторая — Игнатий Борковский и Юлианна, урожденная Михалик. Дочка Игнатия и Юлианны, тоже Юлианна, урожденная Борковская, вышла за Кароля Бекера, это и были мои прадедушка и прабабушка. Может быть, именно этот Кароль приехал из Германии и по-польски не понимал. Следующее поколение языком овладело уже в совершенстве, потому как сын Кароля, мой дедушка, был в нашей стране учителем.

Дедушка Павел женился на бабушке Хелене, дочери Паулины Кох, урожденной Шварц, внучке Анны Шварц, урожденной Люзинской.

У бабушки Хелены были две сестры — тетя Юзя и тетка Стаха. Тетка Стаха осталась в девушках, тетя Юзя вышла замуж и родила двоих сыновей — Метека и Стефана. Кроме сестер, у бабушки были еще трое детей, двое сыновей и одна дочь. Младший из сыновей женился на моей матери.

Легко заметить, что я упрямо пишу о бабках и прабабках, а про дедушек-прадедушек — молчок. Конечно, они тоже существовали, но доминирование женщин в моей семье, и по мечу и по кудели, до сего дня настолько сильно, что мужчины вообще почти не считаются, хотя им не чуждо было все человеческое: это были сильные характеры, личности, образованные люди, временами случалось, даже денежные.

Но, все как один, они, по таинственной прихоти судьбы, слыли людьми кроткими, с голубиным сердцем и ангельским характером, крепко сидевшими под каблуком этих кошмарных баб.

Смешных историй из детства моего отца я не знаю, некому было мне о нем рассказывать. Мой отец окончил так называемое торговое училище, потом что-то там еще и получил профессию бухгалтера. Возможно, отец был бухгалтером широкого профиля, но главным образом сидел в банках, обладая двумя достоинствами, бесценными для его работодателей: профессионализмом и совершенно сверхчеловеческой честностью, порой рассудку вопреки, потому что он в жизни обогатил множество разных людей, а вот себя, скорее, наоборот.

С моей матерью он познакомился на каком-то утонченном светском приеме, скоропалительно влюбился и, получив повышение по службе и страшно этим гордясь, осмелился сделать ей предложение. Как-то сразу после этого ему предложили должность директора филиала сберегательного банка в провинции, точнее, в Груйце, и отец согласился, явно подстрекаемый на то своей невестой.

Матушка упорно утверждала, что вышла замуж, чтобы удрать из дому. Бабушкой она была сыта по горло. Факты — вещь упрямая, бабушка была деспотичная, слегка скандальная, терроризировала семью просто машинально, и все три дочери боялись и слушались мать, по-разному на нее реагируя. Тереса, сжав зубы, терпела тиранию, моя мать подчинялась бабке без малейшего сопротивления, а Люцина бунтовала изо всех сил. Отдаленность от бабушки могла принести изрядное облегчение, а Груец все-таки другой город.

Второй в очереди, чтобы вступить в брак, оказалась Люцина. Как я полагаю, из чувства противоречия она записывалась во все довоенные коммунистические партии, жених-то у нее был коммунистом. Он ходил в развевающемся красном галстуке, и бабушка заявила, что скорее у нее кактус на ладони вырастет, чем Люцина выйдет за такого замуж. Вот Люцина как раз взяла да и сочеталась с ним законным браком.

Тереса вышла замуж за Тадеуша уже во время войны. Женаты они были всего пару месяцев, потом Тереса потеряла мужа из виду, и встретились они только через восемнадцать лет. Но все равно: Тереса, должно быть, единственная из трех сестер вышла замуж по влечению сердца, а не назло бабушке.

Очень может быть, что моя матушка мечтала избавиться от сестрички. У Люцины, в детстве довольно спокойного создания, теперь возникали сатанинские задумки, которые она немедленно воплощала в жизнь. Моя мать частенько вспоминала о сестре с горечью и раздражением. Именно поэтому, учитывая карьерный рост отца и его груецкое директорство, отъезд оказался для мамы форменным благословением. С одной стороны, она оторвалась от семьи и жила мирно и спокойно, а с другой — приезжала в Варшаву только тогда, когда ее душеньке было угодно, и не губила молодость в провинции.

К домашнему хозяйству мамочка пока была не очень-то приспособлена, в родительском доме она не научилась почти ничему. Может, немножечко из лени, но в какой-то мере из-за работящей бабушки, которая любила все делать по-своему. Однако мама быстро освоила приемы разумного хозяйствования и учила уму-разуму всех домработниц, которые в результате становились шикарно вышколенной прислугой.

Чувствуя себя теперь свободной, взрослой и замужней, что в какой-то степени поубавило ее страх перед бабушкой, мама кучу времени проводила в Варшаве, в родительском доме. Деньги у нее были, отец неплохо зарабатывал, и матушка покупала всё, что душе угодно. Отца обслуживала та самая вышколенная прислуга, и все было замечательно.

Через год после маминой свадьбы родилась Лилька. Она была дочерью единственной бабушкиной сестры Хелены и тем самым стала двоюродной сестрой моей матери и моей двоюродной теткой. У Лильки были еще два старших брата, она родилась после одиннадцатилетнего перерыва, и ее мать, будучи в положении, постоянно упрекала мою маму. «Это не я должна была свалять такого дурака, а ты!» — укоряла она.

Мама, как видно, поддалась давлению и приняла мужественное решение родить. Вот так мы обе, Лилька и я, стали единственными детьми среди всей нашей взрослой родни. Эх, кабы мы воспитывались вместе… Так ведь нет, ее родители поселились в Чешине. Встретились мы только через пятнадцать лет.

Беременность и роды матери от начала до конца были явлением кошмарным. Этот период мать пережила главным образом в Варшаве под крылышком бабушки. Своим поведением она вывела из равновесия не только бабушку, но и сестер, которые были сыты ей по горло и, совсем забыв о приличиях, уговаривали ее вернуться к мужу. А вот фигушки! Мой будущий отец приезжал ее навещать, и мамочка продержалась в родительском доме до самых родов.

Мать хотела доченьку. Бабушка наоборот. Отцу было все равно. Зато обе сестры были ужасно недовольны пребыванием в доме младенца любого пола. Особенно брезговала мной Люцина. Своего омерзения она не скрывала и вообще не хотела даже притрагиваться к такому свинству.


Первое, что мне запомнилось, — это аарон. Причем вовсе даже не друг семьи ветхозаветного вероисповедания, а цветок такой. Он так назывался — аарон, через два «а», и при этом отличался огромными листьями, как у каллы, и изрядной ядовитостью.

Никто не верит, что я это помню, потому что тогда мне был год с копейками. Несомненно, полностью я знаю эту историю по рассказам, но что-то навсегда застряло и в собственной памяти.

В доме на тот момент бушевала генеральная уборка. Чтобы я не мешала, мне дали чем-то поиграть, и этим «чем-то» оказался листочек цветка. Ясное дело, я его тут же потащила в рот, и воцарился Дантов ад.

Я вопила, как три пароходные сирены, может, даже громче, а родные сходили с ума, не понимая, в чем дело. Во рту у меня пылал пожар, я хотела молока! Только молока, ничего другого! Боль болью, но главным образом я драла глотку от ярости, что глупая семейка не понимает: я хочу молока, а этого молока мне никто не дает!

Продолжение я знаю только по рассказам. Гадая, что за таинственная напасть со мной приключилась, кто-то в конце концов предположил, что виноват цветок. Бабуля пошла на эксперимент, тоже куснула листик и мгновенно стала задыхаться, выпучив глаза и вывалив язык.

Мои сведения о себе самой из тех лет собраны из семейных преданий. Первого своего визита в зоопарк я не помню, туда меня отвели, показали всё, что было, привели назад, а потом задали вопрос:

— Ну и что там было, в зоопарке-то? Что ты видела?

Я глубоко и надолго задумалась, после чего ответила:

— Пиявок…

В двухлетнем возрасте я точно была далека от изысканных острот. Эти пиявки наверняка должны были там быть, хотя никогда после они не попадались мне на глаза.

Дух противоречия, скорее всего, родился вместе со мной. Мама часто и скорбно вспоминала свои дипломатические уловки. Она очень скоро изучила собственное чадо, поэтому, отправляясь со мной на прогулку, как правило, шла в направлении, противоположном тому, куда собиралась идти на самом деле. Ребенок ни разу ее не подвел: я с места начинала реветь, вылезала из коляски и энергично шла в обратном направлении.

— Ну и зачем мне было с ней ссориться? — меланхолически вопрошала мама. — Все замечательно, я хотела пойти именно туда, поворачивала следом за ней, и все было в порядке.

Дедушка частенько рассказывал мне сказки и как-то раз в чем-то ошибся. Может быть, он был сонный в тот момент. Я его перебила.

— Дедуля! — возмущенно сказала я. — Ты с елки сорвался или через мост перепрыгнул?

Дедушку мой вопрос разбудил моментально, но я до сего дня не ведаю, откуда что взялось. Слышала ли я эти слова раньше, выдумала ли их сама — неизвестно. В любом случае ехидный вопрос «С елки или через мост?..» навеки укоренился в семье.

Далее у меня начинаются уже собственные воспоминания, довольно разнообразные и, должно быть, слегка перепутанные хронологически.

Помню карточную игру. У меня такое впечатление, что играть в карты я научилась раньше, чем внятно разговаривать. Карты были настоящие, различала я их безошибочно, а вот игры были на уровне едва проснувшегося разума в «пьяницу» и в «дурака».

В карты всегда играли на бабушкиной кухне, на большом столе, покрытом клеенкой. Я обычно сидела на этом столе по-турецки. Играли минимум три человека, и каждого, кто заглядывал на огонек, втягивали в игру.

В моей памяти засела еще большая стирка в качестве замечательной игры. По всей спальне были разложены горы тряпья: отдельно белое, отдельно цветное, отдельно нательное белье, полотенца, тряпки и тому подобное. Я же обожала блуждать по этому лабиринту, находя тропинки между грудами барахла. К тому же на помощь приходила прачка. Она приводила с собой дочурку почти моего возраста. Случалось, что стирка непрерывно продолжалась еще и целую ночь, и тогда эта девочка ночевала у нас, в той же комнате, что и я. Это было еще одним развлечением. Мы сочиняли неописуемые бредни, соревнуясь, кто выдумает самые потрясающие события и истории, тем самым развивая речь. Никто не обращал на нас внимания, и эти сериалы мы могли плести до глубокой ночи.

Мне кажется, что я тогда уже знала грамоту. Читать меня семья научила в очень раннем возрасте, потеряв всякое терпение утихомирить. Я оказалась ребенком, жадным до литературы, пусть и в несколько однобоком варианте. Я упрямо домогалась от родных прочитать мне только сказку о Железном Волке, и эту сказку о Железном Волке все, включая меня, знали наизусть. Сказка эта родственникам отчаянно опротивела, однако, стоило им пропустить словечко, я поднимала вой и предъявляла неслабые претензии, отлично зная, чего в сказке не хватает.

Конечно, меня воспитывали и на всяческих других сказках — на спящих красавицах-принцессах, белоснежках дивной красы, и я, должно быть, отождествляла себя с воображаемыми персонажами. Коса до земли, златые кудри и пышные одеяния оказали на меня определенное влияние, но следствием этого была горькая минута.

Как-то раз я посмотрелась в зеркало.

Это явно не был первый взгляд, поскольку зеркал в доме хватало. Но тогда я посмотрелась в зеркало сознательно, и вдруг меня осенило, что я вижу себя. Я этот момент помню, возможно, именно так рождаются комплексы — «Так вот как я выгляжу?!» — изумилась я и, кажется, крепко разочаровалась.


Семью я приводила в отчаяние тремя способами. Прежде всего, ничего не ела. Угнетающе вредное, капризное, избалованное чудовище — такое мнение о себе я долго и покаянно принимала, не противясь, пока не вышли на свет божий причины, почему я не ела, а проверочным материалом послужили мои собственные дети.

Если кормили меня так, как пытались накормить моих сыновей, неудивительно, что я ничего не ела. Неправда, что у меня не было аппетита: мне случалось быть голодной, я любила самые разные продукты, но мне не давали времени и возможности их захотеть. В меня запихивали еду в любое время дня и ночи, нужен был страусиный желудок, чтобы такое выдержать.

Кормили меня мать, домработница, бабушка и тетки, каждая по собственной инициативе и в соответствии со своими взглядами на этот вопрос. В возрасте пяти лет со мной приключилось расстройство желудка высшего класса, то есть, выражаясь изысканным языком, — вселенский дристун. Я не могла ничего переварить. Ходить я перестала совсем, сил у скелетика не осталось. Отчаявшись, бабушка взяла меня на прогулку. По лестнице ей пришлось снести меня на руках, и на прогулку мы поехали на извозчике.

Бабушка, находясь в крайней степени отчаяния, перекрестилась и подумала: «Или умрет, или выздоровеет!» — и купила мне по дороге полтора кило бананов. Бананы я обожала, не знаю, сумела ли я за прогулку сожрать все полтора кило или немножечко все-таки осталось, в любом случае хворь как рукой сняло. Бананы переломили судьбу, и вскоре я выглядела, как пончик в масле. За едой я по-прежнему капризничала, но это уже был совсем другой коленкор.

Вторым наказанием были мои болезни. Я переболела всем, чем только можно. По оценкам матери, две недели я была здорова, а потом три недели болела. Гриппы и ангины впивались в меня, как пиявки, и я давным-давно знаю причины этого явления: одевали меня кошмарно.

Главным образом эта была заслуга бабушки, которая придерживалась правила, что ребенка надо держать в тепле, и правило это она ухитрилась внушить всему семейству. Рейтузы, свитера, валенки, теплое исподнее, шарфики, шубки, разрази их гром… В результате получался форменный неповоротливый снеговик. Совершенно точно помню, что это была моя смертная мука на протяжении долгих лет. Укутывание вызывало отчаянную невозможность двигаться, и дети надо мной издевались, потому что я не могла бегать. А бегать мне вообще было запрещено, потому что я могла вспотеть. Еще бы тут не вспотеть!

До сих пор во мне сидит воспоминание о блаженных минутах, когда я забыла полностью одеться на гулянку. Была зима, я спускалась по ступенькам, и как-то очень легко и приятно мне было идти. Можно сказать, просто крылья на пятках выросли. Бабушка шла за мной следом и вдруг обратила внимание на мои ноги.

— Иисус, Мария, святой Иосиф! — вскрикнула она в ужасе. — Ты же не надела валенки!

Действительно, вот откуда легкость! Я попыталась выклянчить прогулку без этих чертовых валенок, но не тут-то было. Пришлось мне вернуться и одеться, как положено, после чего жизнь мгновенно утратила всякую прелесть.

Кошмарный упрямый перегрев вызывал бесконечные простуды, лишал меня сопротивляемости хворям и приводил в отчаяние маму. И ни в ком из родных не оказалось ни капли здравого смысла.

Третьим проклятием, стойким и непобедимым, стал мой характер. Гены, я полагаю. Прабабушки, бабушки и вообще все пращурки отозвались во мне громким эхом, и с этим уже ничего нельзя было поделать.

Я отчаянно настаивала на своей самостоятельности. Есть на свете несчастные дети, лишенные какой бы то ни было заботы, и есть несчастные дети, задавленные грузом излишней заботы. И в том, и в другом случае результат ужасен. Мной руководил не разум, это точно: трудно от пятилетнего создания ожидать разумных действий, поэтому, должно быть, это был здоровый инстинкт. Я хотела все делать сама.

Я дико, бешено и безгранично завидовала бедным еврейским детям. Вероятно, бедные еврейские дети завидовали мне. Я страстно завидовала их свободе, недоступной мне, как звездочка на небе. Чтобы выйти из дому и отправиться на прогулку, я должна была вымаливать разрешение, а давали мне его, обговорив тысячу условий и ограничений. Были необходимы сопровождающий, соответствующая погода, нужно было меня тепло одеть, а потом следить, чтобы я не перегрелась и не вспотела. Сама, одна? Исключено, и речи быть не может!


Контакты с другими детьми мне всячески ограничивали, потому как мать считала, что их общество мне не подходит. Возможно, в чем-то она была права. Дети как дети, меня они считали чудом-юдом, да к тому же подбивали на всякие пакости. Мне нельзя было бегать, чтобы я не вспотела, поэтому дети с жаром подбивали меня нарушить запрет. «Зюзя, побегай! Зюзя, побегай!».

Кошмарное домашнее имечко Зюзя (лучше признаться публично, чтобы никто потом не смел меня шантажировать!) тащилось за мной годами. Я его ненавидела и бурно возражала против него, поэтому в конце концов семья оставила мерзкое прозвище.

На самом деле меня звали Ирена. Это имя мне тоже не нравилось. К счастью, этих имен, с крестин и конфирмации, у меня целых три: Ирена, Барбара и Иоанна. Больше всего мне нравилось последнее, и при первом же удобном случае я переключилась на Иоанну. Однако это случилось не скоро.

Отец в то время старался меня избегать. Младенцем он брезговал, маленького ребенка немного боялся, а иногда забывал о его существовании. Он заметил дочку, только когда я уже слегка подросла и на двенадцатом году жизни начала напоминать ему человеческое существо.

Мать же требовала от отца участия в моем воспитании и предъявляла ему претензии, по моему сугубо личному мнению — несправедливые. Занятий по дому у нее почти никаких не было, домработницы у мамочки были всегда, а заниматься мной рвалась бабушка, у которой я проводила почти всё время. Ну и зачем тут еще и работающий отец?

Когда мне исполнилось четыре годика, я полюбила мастерить елочные украшения. Я старательно закрывалась в спальне, жаждая одиночества, садилась за столик и принималась за работу со счастливым трепетом в сердце. Кажется, я начинала работу еще летом.

В куклы я не играла. Наверное, для девочки это не совсем нормально. Ни тебе игры в «дочки-матери», никаких кукольных платьиц, никакой заботливости, никаких материнских чувств.

Кукол у меня вообще было две и одна собачка. Звали их Зузя, Страшила и Азорчик. Зузя и собачка Азорчик путешествовали со мной всюду, потому что были невелики. Страшила была кукла большая, очень красивая. Я с самого начала причесала ее по-своему, отсюда и взялось ее прозвище. Кто-то воскликнул: «Господи, какая страшила!» — и имечко прилипло.

Возможно, были еще куклы, но для меня они не имели никакого значения, и мне очень быстро перестали их покупать, потому что было видно — они мне не нравятся.

Кроме кукол, у меня имелись кубики, «блошки», китайский болванчик, карандаши и краски, бусы для нанизывания и книжки, книжки, книжки… Были и коньки, которые мне пригодились, как собаке пятая нога. Ведь меня постоянно стерегли и берегли, а одна пойти кататься на коньках я не могла. Я канючила, умоляя хоть кого-нибудь пойти со мной на замерзший пруд, но матери было холодно, а у отца времени в обрез. В результате я так никогда и не научилась кататься.

Еще мне очень нравилось штопать дырки. Как-то раз в новешеньком летнем платье матери я вырезала на самом видном месте на уровне колен огромную дырку, специально чтобы ее заштопать. Событие осталось у меня в памяти, потому что после того, как мне сообщили, что поступок мой достоин порицания и заштопать не получится, я почувствовала огромное удивление и обиду.


По дому постоянно сновали разнообразные собаки и кошки. Первой я помню Азу. Следующим был Мишка. Отец принес домой белый пушистый клубочек, из которого вырос зверь весом больше пятидесяти килограммов, верный мой спутник в приключениях и играх. Принимая во внимание его породу (карпатская пастушеская), неудивительно, что он вызывал живейший интерес всякой скотины, главным образом коров и овец. Всякий раз, когда мы ехали с собакой за город, целые стада поднимались и шли за ним. Собаке было на них наплевать, в отличие от владельца скотины. Как-то раз крестьянин погнался за мамой с кленовой дубиной, выкрикивая, что она коварно украла у него целое стадо коров. Мишка прожил в нашей семье почти восемнадцать лет и умер, когда у меня самой уже были дети.

Другие собаки менялись чаще. Во дворе вечно слонялось множество дворняжек, одна из которых, на редкость глупая животина, лаяла на всех подряд, включая хозяев. Дворовые собаки пребывали главным образом в нашей усадьбе. Усадьба выросла из садика, который матери захотелось иметь. Отец купил ей одиннадцать моргов земли в деревушке Щенсна в двух с половиной километрах от Груйца, и там она разбила сад. Дом тогда еще только планировали, поэтому мы снимали в деревушке халупу. Помню пса в будке во дворе, он бегал на очень длинной цепи, и я его слегка побаивалась, потому что договориться с ним не получалось.


У бабушки животных не было. Избавившись от старшей дочери, бабушка с большим облегчением избавилась и от котов. Таким образом, у меня были два мира в Груйце и его округе в большей степени животный, в Варшаве же исключительно человеческий.

У бабушки проводился волшебный ритуал, а именно — купание марок. Мой дед был филателистом. Марок у него было много, причем на некоторые и дышать-то не разрешалось, не то чтобы трогать, но в «отклеивании массовки» мне все же разрешалось принимать участие.

В столовой у бабушки стояла этажерка с журналами, а на нижней полке лежали переплетенные номера за весь год. В самих журналах я не очень разбиралась, зато их содержание жадно поглощала. В одном журнале из номера в номер печатался захватывающий дух детективный роман под названием «Тройка треф». На картинке черный силуэт крался по вагону поезда, который обязательно должен был взлететь на воздух. Я перелистывала страницы с горящими щеками, и никто мне ничего не запрещал, потому что бабушка относилась ко мне куда снисходительнее, чем к собственным дочерям.

В молодые годы книги мне попадались иногда весьма захватывающие. Я уж не говорю о жутких народных сказках в изложении братьев Гримм, полных безголовых упырей. Как-то раз я нашла в ящике кухонного буфета роскошный роман «Зловещий незнакомец». Принадлежал он нашей домработнице, причем окончание было оторвано. Повествовал он о космическом явлении, а именно: к Земле с бешеной скоростью неслась планета, которая должна была нас добросовестно стукнуть и разнести в куски. Путь спасения нашли, но, ясное дело, наперегонки со временем, и тут как раз не хватало последних страниц. Если учесть, что родная наша планета до сего дня существует, роман должен был быть со счастливым концом.

Откуда я раздобыла «Страшного горбуна», понятия не имею, но сцена, описанная мной в начале книги «Подозреваются все», — истинная правда. Мы сидели втроем за столом — моя мама, Тереса и я.

Мама и тетя раскладывали пасьянс, а я читала. Вечер был поздний. История про страшного горбуна заставила меня сидеть, поджав ноги, защищая их от таинственной опасности. Скажу честно, я была очень перепугана, и это, несомненно, было хорошо заметно со стороны. В какой-то момент Тереса подняла на меня глаза, толкнула маму локтем, они взглянули на меня вместе, после чего Тереса сказала с безмятежным видом:

— Он… стоит… у тебя… за спиной…

Я жутко завизжала и слетела со стула. Честное слово, после этого войти в темную комнату стало для меня проблемой как минимум на три дня.

Разумеется, читала я не только «Кровавых графинь», «Страшных горбунов» и «Тройки треф». Вся детская классика прошла через мои руки, глаза и мозги и даже вся необязательная в будущем школьная литература. Благодаря раннему прочтению школе не удалось отравить мне познание книг из школьной программы. И, конечно же, я читала детективы, которые впоследствии оказались весьма поучительными для меня.

В моем полном распоряжении была библиотека матери, а это несколько сот книг, которые я могла свободно читать, за исключением одной только книжки. Мама взяла с меня слово не трогать «Кошмары» Зегадловича, пока мне не исполнится четырнадцать лет. Я честно сдержала свое обещание и прочитала эти самые «Кошмары», будучи уже взрослой дамой, и до сих пор не могу понять, что мама имела в виду?


Лето я проводила по-разному. Прекрасно помню, как мы жили с бабушкой в Рыбенке над Бугом. Мы жили в большой вилле с садом и ходили на пляж, но бабушка предпочитала не рисковать. Вода в реке достигала ровно до середины икр, в ней трудно было утонуть, но меня из этой стихии неизменно вытаскивали.

Бывала я в Стшельцах, где жили свекор и свекровь Люцины, но это свое пребывание там я плохо помню. Знаю только, что ходила на Шмелиную гору, которая была в свое время разбойничьим логовом.

В возрасте шести лет я провела лето в какой-то местности над речкой Езеркой. Вот этот визит остался у меня в памяти во всех подробностях. Мы снимали квартиру в большом доме. Дом принадлежал директору тамошней школы, и в его сына, четырнадцатилетнего молодца, я и влюбилась насмерть.

Но это была не первая моя любовь. Первая пришла ко мне раньше. Точно так же насмерть я влюбилась в Мальчика-с-пальчик из Большого театра. Я часами мечтала о нашем свидании, о волшебном миге, когда Мальчик-с-пальчик покажется на нашем балконе, войдет в квартиру и признается мне в своем неземном обожании без границ.

Эта великая любовь, постепенно бледнея и выцветая, длилась год, после чего Мальчик-с-пальчик уступил место сыну директора школы. Боюсь, что чувство мое осталось безответным, но у меня хотя бы был непосредственный контакт с объектом моих чувств. Директор школы пристроил к своей терраске бетонные ступеньки, и сын во время застывания бетона должен был поливать их водой. По крайней мере, два дня я знала точно, где его найти, и совершенно случайно слонялась возле их крыльца. Я быстро и предусмотрительно усаживалась на лавочке так, чтобы, шествуя по воду, он должен был пройти мимо меня. Ступеньки затвердели, но ничего страшного: сын директора натыкался на меня в самых разных местах, даже иногда со мной заговаривал.

Большую любовь к сыну директора школы во мне уничтожили неведомые сверхъестественные силы. Я еще любила его даже после отъезда, но очень недолго, потому что мне приснился сон. Кошмар! В нем доброго молодца разбойники превратили в… зеленую размазню, страшно мне противную.


После отдыха на берегах Езерки я пошла в школу. Я очень хотела в школу, но школа оказалась тяжким испытанием. Ничего я в том первом классе не поняла, потому что читать уже давно умела, а поздравительные открытки печатными каракулями от меня получала вся семья. Возможно, мне трудно давались маленькие буковки. Я отчетливо помню один день, целиком заполненный писанием в тетрадке наклонных палочек. Как-то плохо они у меня получались. Я пошла спать зареванная, не сделав уроки. Мама вернулась поздно вечером, домработница поведала ей о горестном поражении дочери, и мамочка, ни секунды не задумываясь, сделала уроки за меня.

Наутро я нашла тетрадь, заполненную до конца восхитительными палочками, и смертельно обиделась. Сначала я устроила скандал дома, а потом не хотела показывать тетрадь в школе, в любом случае — не как собственное творение. Только много позже я разобралась, какие чувства меня обуревали. Так вот: не хочу я ни чужих заслуг, ни чужих ошибок, все должно быть мое. Иначе это своего рода мошенничество или незаслуженная несправедливость, и то и другое для меня совершенно неприемлемо.

Первый класс я закончила, как нормальный ребенок, на одни пятерки, после чего началась война.


До самой смерти не забуду визг трех первых услышанных бомб. Уже было известно, что это воздушный налет, люди выскакивали из домов и прятались под деревьями. Отца не было, только мать и я. Мы стояли под деревом, мать прижимала меня к себе, визг и вой нарастали, и в какой-то ужасный момент мне показалось, что бомба упадет прямо нам под ноги. Упали три бомбы, но взорвались в отдалении, а меня охватил нечеловеческий страх. Три первые бомбы упали на Груец третьего сентября. Этот чудовищный тридцать девятый год… чудо Господне, что я вообще его пережила, и вовсе не потому, что в меня стреляли. Такая дурацкая мысль не пришла в голову даже немцам. Я могла сто раз погибнуть по другим причинам.

Отца не было, его призвали в армию, но до армии он не добрался, увяз в пинских болотах, вместе с каким-то товарищем по несчастью. Они голодали и холодали, пару недель питались в деревеньках только постным супчиком-крупником. Были в том крупнике только пшено да вода. Как-то раз товарищ по несчастью мечтательно сказал отцу:

— Знаешь, вот закончится эта проклятая война, вернусь я домой и сварю агромадный такой котел крупника… — И на миг умолк.

Отец испугался, решил, что парень рехнулся.

— И что? — спросил он ласково.

— Вынесу этот котел на лестницу, поставлю… и ка-а-ак наподдам ногой!

Война еще не закончилась, когда оба вернулись домой. Насчет котла крупника я ничего не знаю, может, его и пнули с лестницы.

А в это время мама решила забрать ребенка и бежать в деревню. К счастью, в роли здравого разума выступила наша последняя домработница, которая и взяла под опеку свою нескладную хозяйку. Это благодаря ей я осталась жива.

Глубокой осенью мы вернулись домой, а вскоре появился отец и снова занял свой пост в банке. Фамилия у него была немецкая, и его обязали подписать список фольксдойче,[3] чего он делать совершенно не собирался, заранее смирившись с последствиями.

И тут случилось совершенно непредвиденное недоразумение.

В Груйце проживал еврей с такой же фамилией, и имя у него начиналось с такой же буквы, только жил он, естественно, по совершенно другому адресу. Отец получил приказ подписать список фольксдойче, но в приказе было указано имя еврея — Йосель. Отец немедленно этим воспользовался и заявил, что это ошибка. Немецкий он знал, так что договориться сумел. Какой-то фриц принял сказанное к сведению, и возле фамилии отца поставил галочку. Таким образом, все само рассосалось, эта галочка все решила, и больше никто к отцу не приставал. Немцы наверняка были уверены, что директор банка список фольксдойчей подписал.


В финансовых проблемах я стала разбираться лет этак в девять. Тогда я узнала, что до войны у отца были сто пятьдесят тысяч злотых долгов, потому что он гарантировал векселя кому попало, не допуская мысли, что кто-нибудь из должников окажется нечестным. Нечестными оказались большинство, довоенный долг отец уплатил после войны по весьма льготному пересчету.

Моя чудовищно расточительная мать, паникерша по натуре, выплакивала свои тревоги на этой почве в жилетку девятилетней дочери, и уже тогда я почувствовала в себе ответственность за наши деньги. Это был несомненный идиотизм: у нас уже было хозяйство, в которое мы превратили мамин садик, у нас были корова, лошадь, свиньи, множество кур, уток, гусей и индюшек, нам было что есть, отец работал, и враг к нему относился благосклонно и только под конец войны начал подозревать, что тут что-то нечисто. Возможно, все слегка обнаглели, и замечательная работа господина директора банка стала приносить слишком явную пользу Крестьянским Батальонам и местным партизанским формированиям. Подробностей я не знаю, потому что была ребенком, а отец на эту тему молчал, как камень, вплоть до самого своего ареста. Несколько слов он позволил себе проронить только после войны.


Первые военные каникулы я провела в Залесье. Люцина и Тереса сняли там виллу на лето, вилла стояла в садике вблизи железнодорожных путей. Мама непрерывно курсировала между Груйцем и Варшавой, привозя бабушке с дедушкой продукты, а по дороге выбрасывая из окна всякие передачи для нас. Время от времени приезжала родня, все играли в прятки, а дурацкие развлечения взрослых я обожала больше всего на свете.

В этом Залесье разводили кур и уток, и я до сих пор диву даюсь, как из-за пеструшек маму не пристрелили немцы. Факт, у нее было особое разрешение, на перевозку пятнадцати пернатых голов в любом направлении, которое мой отец выдавил из фрицев, но судьбе было угодно, чтобы на станции в Груйце аккурат произошла облава на продукты. У всех всё отобрали, в том числе кур у мамы, а она, взбешенная и вооруженная своим разрешением, начала скандально требовать возврата. Этих кур она везла не на продажу, а своим сестрам в Залесье, и требовала правосудия.

Немцы опупели от ее наглости, отсчитали пятнадцать штук курочек и пытались ей отдать, но тут оказалось, что часть птиц передохла, а остальные не в том возрасте, в каком нужно. Мать пришла в ярость и стала швырять в немцев дохлыми курами. Фрицы окончательно потеряли голову и с редким усердием стали искать ей живых, ровнехонько шестинедельных кур, не старше и не моложе, пока не умилостивили мамочку, вместо того чтобы, как водится, пристрелить ее на месте.

Куры благополучно доехали до места назначения.

Тогда еще война меня не коснулась. Кроме бомб, которые какое-то время валились нам на головы, кроме страшной толчеи, царящей на дорогах и шоссе, и атмосферы паники, кроме весьма специфического настроения на варшавских улицах, которое я улавливала почти собачьим чутьем, кроме страшного момента, когда вместе с дедушкой я увидела, что осталось от пятого этажа нашего дома, отчего у меня кровь застыла в жилах, кроме каких-то, собственно говоря, мелочей, я не знала серьезных кошмаров. Но все-таки что-то мою психику зацепило. Там, в Залесье, я как-то увидела обычного немецкого солдата, который просто шел вдоль железной дороги. Я почему-то долго провожала его взглядом и вдруг почувствовала совершенно недетскую, страшную, слишком огромную для меня ненависть. Ненависть к войне, к немцам, лично к этому солдату.


На следующий год я научилась ездить на велосипеде и посчитала это огромным достижением. Все это, разумеется, происходило в нашем «поместье», которое в конце концов стало свершившимся фактом. Сельское житие вовсе медом не казалось. Обязанностей у меня было море, и далеко не все вызывали восторг. Крапива с лебедой для уток, тысячелистник для индюшек… до сего дня при виде этих трав у меня перед глазами встают голодные орды птиц — я носила им траву целыми охапками.

Иногда я пасла гусей, случалось пасти и корову. Звали ее Цыганка, поскольку она была черной масти. Резала я и сечку на сечкорезке, это занятие мне очень нравилось. Полоть я ненавидела. Из двух зол я предпочитала собирать травы и клубнику, потому что, в принципе, люблю собирать всё, что угодно.

Жатва меня завораживала. Я вязала перевясла,[4] перехватывала и ставила снопы, ездила в амбар на груженой телеге, съезжала со стогов, и всё это было роскошным развлечением. Я прыгала с потолочной балки на сено и солому в сусеке[5] и подавала снопы в молотилку.

Разумеется, играть мне тоже никто не запрещал, в конце концов, я же не была черной рабыней, а в работу меня запрягали не из вредности, а по необходимости. Работали все, приезжала родня, дедушка проводил у нас отпуск с косой в руках, Тереса вкалывала наравне с батраком, мой отец собственноручно посадил целый сад. Люцина в основном рвалась на огород.

Приезжали разные гости, ко мне тоже приехала подружка. Это была одна из двух главных подружек моего детства, одноклассница из первого класса. Звали ее Боженка. Не знаю, то ли она никогда раньше не бывала в настоящей деревне, то ли еще что, только желания у нее были, на мой взгляд, кошмарные: ей непременно желалось идти на прогулку. Дикая жара, воздух застыл между стенами колосьев, солнце живым огнем палит с неба…

Ну да ладно, она приехала в гости, гостям надо уступать и все такое, и мы пошли на эту треклятую прогулку. За пределами наших земель, на обочине, росла одинокая большая береза. К этой березе я ее и вела. Через каждые десять шагов я вежливо предлагала Боженке: может, хватит, вернемся? Но она твердо гнула свое: дальше пойдем! Меня охватило черное отчаяние, я была уже полумертвая от жары и усталости, и в голову мне закралась коварная идея.

— Я дальше не пойду, — заявила я, когда мы прошли метров пятьдесят, миновав березу. — И тебе не советую. Нам надо немедленно вернуться, пока не пробил полдень.

Боженка насторожилась.

— А что такое?

— А эта береза заколдованная. Под ней живет страшное чудовище, оно вылезает ровно в полдень…

Шептала я всё это таинственно и со страхом, с паникой в голосе. Боженка поверила, а мои слова, что во-он на том цветочке, похоже, кровь, совсем ее доконали.

О прогулках мы и думать забыли, и больше она ко мне в гости не приезжала.

Наносил визиты еще юноша на два года меня младше, сын знакомых, который чуть позже предложил мне руку и сердце, но я ему отказала, потому что младших презирала. После Мальчика-с-пальчик и сына директора школы я считала себя зрелой и умудренной любовным опытом девушкой.


Как-то рука об руку появились в моей жизни литературное творчество и деньги. И на то, и на другое определенное влияние оказала Люцина. Критические замечания она обрушивала на меня почти с того момента, как я научилась читать, и гнобила меня немилосердно, наверняка в педагогических целях, только вот порой несколько перебарщивала. Она громогласно, так, чтобы я обязательно слышала, уверяла всех вокруг, что я наверняка умственно отсталая. Беспрерывно читаю и читаю, и какая мне от этого польза? Никакой, полный ноль без палочки, жалко переводить на меня хорошие книжки. Если бы я хотя бы сказки начала сочинять!..

Позже она многократно заявляла, что человек имеет право быть самостоятельным и сам за себя всё решать в том случае, если зарабатывает и сам себя содержит.

Справедливость этого принципа я полностью признавала и упрямо хотела обрести самостоятельность. Я стала искать способ заработать с нездешней силой. В некоторой степени я стала получать деньги в одиннадцать лет.

Некие предприимчивые особы, которых война выгнала из варшавских квартир, поселились на первом этаже нашего дома и устроили фабрику пекарского порошка «Альма». Меня приняли клеить пакетики, и, когда я услышала, что в день буду зарабатывать сто злотых, передо мной распахнулись двери рая. Честное слово, эти самые сто злотых я и зарабатывала, только вот недолго. Фабричка почему-то обанкротилась.

Литературное творчество сумело выжить несколько дольше. Писать сказки я тоже пробовала, но как-то они у меня не пошли, и я переключилась на романы. В банке отца мне разрешали печатать на машинке. Это занятие невероятно понравилось, и я приступила к первому произведению. Хорошо помню, что в романе, кроме героини, присутствовал автомобиль, спрятанный за кустами. Какая-то деталь этого автомобиля торчала наружу — то ли багажник, то ли капот… Больше ничего не помню, а роман не только никогда не был закончен, но и дальше вступления дело не пошло.


Контакты с родней моего отца были нечасты. Свою свекровь мамочка не переносила с полной взаимностью в этом вопросе. Брат отца, дядя Юрек, только что женился и был занят женой и ребенком. Собственно, все семейные связи поддерживались главным образом с тетей Ядзей. Дядина жена и мама тоже как-то друг другу не понравились.

Помню, когда мне было лет девять, к нам в гости в деревню частенько наезжала та самая ветвь семьи. С первых же шагов по нашей земле бабушка, к несчастью, рухнула в погреб и сломала два ребра. Она тут же принялась утверждать, что это невестка подстроила ей коварную ловушку.

Бабушка уехала, но тут же появилась дядина жена с ребенком. В конце концов, времена были оккупационные, ладят родные между собой или не ладят, но пусть несчастная женщина побудет в спокойном месте, на свежем воздухе, среди изобилия жратвы, которой в Варшаве днем с огнем не сыщешь. И эта затея окончилась не лучшим образом, потому что тетушка по каким-то таинственным причинам была обижена на весь свет и отказывалась есть со всеми вместе за столом, отговариваясь заботами о ребенке.

Запомнился момент, когда меня пытались сфотографировать с десятимесячной двоюродной сестрой. Мне было велено держать ее за ручку и мило при этом улыбаться. Сестренка с диким ревом рвалась к маленьким желтым цыпляткам, а я судорожно ее держала, подавляя в сердце смертоубийственные порывы, потому что цыпляток ей хотелось схватить и потискать. Живым бы ни один из ее лапок не ушел, фотография увековечила рвущееся из моих рук зареванное убоище и меня с выражением серийного убийцы на лице. На переднем плане — цыпочки…

Свою двоюродную сестру я увидела только по прошествии полувека. Полагаю, мы обе к тому времени несколько изменились.


Когда мне было одиннадцать лет, Люцина поселилась в урсиновском дворце, потому что ее муж занял какую-то должность в тамошнем образцовом хозяйстве. Хозяйство в самом деле было образцовым до омерзения. Кое-какое понятие о сельском хозяйстве у меня было, и я с возмущением убедилась, что в их ржи не было ни одного василька, зато делянка клубники вызвала у меня уважение, потому что на ней было больше красных ягод, чем зеленых. Часть каникул я провела там. Компанию мне составил один юный сумасброд по имени Ендрек. Было ему четырнадцать лет, и его просто распирал избыток энергии. Он и сам не знал, куда ее девать, поэтому ради меня выпендривался, как мог. Естественно, я в него влюбилась, но взаимностью мне ответили слишком поздно.

В то время я была настолько невероятно глупой, что мне слов не хватает, чтобы это явление описать. Возможно, сердечная привязанность слегка влияла на умственные способности, но это слабое утешение. Однако самостоятельность мне удалось отвоевать до такой степени, что путешествие Варшава — Урсинов и обратно я проделывала без всякой опеки, при этом мне это не особенно понравилось. С южного вокзала, возле Служевца, нужно было пешкодралом протопать три с половиной километра.

Следующие каникулы, в сорок четвертом году, я провела с Люциной только наполовину. Не исключено, что это Люцина меня вытолкала, потому что боевую ситуацию она себе представляла очень хорошо, причем, так сказать, с обеих сторон.

О том, что ее муж сражался в подполье, мы говорили шепотом, а вслух заговорили об этом только после войны. Люцину в нелегальных целях использовали только время от времени. В урсиновском дворце на втором этаже разместились немецкие начальники, потом там находился военный штаб, и до сих пор никто не понимает, почему из дворца сразу не вышвырнули польское гражданское население, то есть нас. Удивительно, что не выселили, но это чистая правда.

Там квартировал и немецкий врач, прекрасно владеющий польским языком. Тридцать первого июля он окликнул Люцину.

— Где ваш муж? — спросил он.

— В Варшаве, — спокойно ответила Люцина. — Он в город поехал.

— Пожалуйста, найдите его в этом самом городе и уговорите вернуться.

— Это почему же? — немедленно поинтересовалась Люцина недоверчиво и враждебно.

— А потому, что иначе вы его никогда больше не увидите. Завтра в Варшаве начнется восстание.

Люцина состроила скептическую мину, хотя о назначенной дате восстания прекрасно знала. Она рассердилась, заявила, что никуда не поедет, что не знает, где именно находится ее муж, а ни в какое восстание не верит. Пророчество врача полностью сбылось, восстание началось, а своего мужа Люцина никогда больше в жизни не видела.

В конце августа ей сообщили, что на Садыбе лежит ее кузен Збышек, раненный в ногу. Военные действия были в полном разгаре, и Люцине нужно было как-то добраться до Садыбы и организовать перевозку раненого. И тут ей в голову пришла отчаянная идея. Она оделась в свой довоенный наряд: белое платье в красный горошек, красный шелковый плащ в белый горошек, на голову надела белую шляпку с красными цветами, на ноги — французские красные туфельки, на руки — белые кружевные перчатки. Сумочка тоже была в тон. И в этом наряде она открыто отправилась спокойным шагом, словно на прогулку, в Садыбу. И хоть бы какая собака к ней прицепилась! Хотя многочисленная немчура таращилась на нее с бешеным интересом.

Она устроила всё, как надо, вернулась без проблем, а ночью принесли Збышека и уложили у нее в комнате.

Збышеку было совсем плохо: высокая температура, а нога воспалилась и стала гнить. Люцина впала в черное отчаяние из-за полного отсутствия медикаментов. Как-то вечером сидела она на лавочке у дворца в компании соседей и переживала свои горести. Неожиданно к ней подошел тот самый немецкий врач.

— А вы, пани, любите шоколадные конфеты? — спросил он вежливо и без предисловий.

— Люблю, — не задумываясь, ответила Люцина. Что ей, жалко признаться в такой невинной слабости?

Врач сунул ей в руки килограммовую коробку шоколадных конфет фирмы Веделя.

— Вот, возьмите, пожалуйста, — сказал он крайне многозначительно. — Отнесите коробку домой и там съешьте.

Соседи окаменели, видя ее наглый флирт с фрицем. Люцина тоже похолодела, но тут ее осенило.

— Большое спасибо, — ответила она, поднялась и, не глядя на застывших от удивления соседей, вошла в дом.

В комнате она распаковала коробку, и оказалось, что внутри лежат тесно уложенные перевязочные материалы, различные лекарства, шприцы, ампулы и тому подобные медикаменты.

Збышек выжил, выздоровел, в плен не попал и только до конца жизни слегка прихрамывал.


Вообще говоря, наши личные контакты с врагом можно было пересчитать по пальцам, но зато они были весьма своеобразными. Какое-то время немецкие войска квартировали в Груйце. Как-то раз перепуганная домработница примчалась к моей матери.

— Проше пани, фриц к нам влез и кастрюлю украл!

— Как это «украл»?

— А я не знаю! Ввалился на кухню, заболботал, пальцем показывал, потом красную кастрюлю схватил и был таков.

— Ну, ничего не попишешь. Чтоб ему этой кастрюлей подавиться!

Через пару часов фриц с кастрюлей вернулся. Кастрюля была до краев налита гороховым супом, и фриц с изысканным поклоном вручил кастрюлю нашей Стаське, чем напугал ее до смерти.

Мама в ярости сперва решила суп вылить, но им очень заинтересовался пес. Ну хорошо, собаке можно отдать. Домработница из любопытства решила попробовать, что такое лопает эта немчура, а я последовала ее примеру. В результате всю кастрюлю горохового супа схомячили на троих Стаська, собака и я. Мама ни ложки в рот не взяла, потому что была уверена, что отравится даже каплей фашистской подачки, а я могу утверждать, что такого замечательного горохового супа я никогда больше в жизни не ела. Потом долгие годы я умоляла мать приготовить такой же, матушка, чье самолюбие было больно задето, старательно производила разные эксперименты, но успеха не добилась.

Наутро примчался тот же солдат, снова схватил кастрюлю и вернул ее полной крупника. Крупник я ненавидела, но попробовала, и мне пришлось признать, что супчик хорош. Собака в этой ситуации выгадала больше всех, крупник пришелся ей по вкусу даже больше, чем гороховый суп, а мама была ужасно расстроена и заявила, что не перенесет, если немцы будут ее подкармливать, как нищенку, и вообще, что эта скотина себе воображает!

Она велела домработнице немедленно найти солдата и презентовать ему полный котелок тушеной свинины с клецками. Домработница за солдатом не погналась, а разумно подождала его подношения на следующий день и одарила свининой. Тот взял, поблагодарил, после чего супчиков уже нам не приносил, потому что намек, видать, понял.


В сорок третьем году меня отдали в интернат сестер Воскресения Господня на Жолибоже. Я рвалась туда с силой торнадо, несомненно, под влиянием довоенной литературы о девочках, воспитывавшихся в монастыре, и в конце концов добилась своего. Очень важным аргументом было горячее желание мамы убрать меня с улиц города. Я была девочкой крупной, возможно, выглядела на все четырнадцать, а таких в облавах уже хватали. Что-то с этой груецкой школой было не так, альтернативой была школа в Варшаве, а здесь, слоняясь по улицам, я могла нарваться на самое страшное.

В интернате мне понравилось, и я мгновенно приспособилась к здешним порядкам. Правила поведения я хорошо усвоила и немедленно приняла. Сестры были добрые, кроткие, в большинстве своем образованные. Они тщательно заботились о том, чтобы нас развлечь.

Я помню представление (это была «Модная жена») в исполнении старших воспитанниц, семнадцати-восемнадцатилетних, оно получилось замечательным. В саду мы сами организовали гимнастические упражнения, почти соревнования. Не помню, чего мне удалось достичь в прыжках в высоту, но в длину я поставила рекорд — четыре метра десять сантиметров. Этот интернат я очень любила, мне там понравилось, воспоминания остались самые что ни на есть приятные.


Каникулы еще не кончились, а в Варшаве вспыхнуло восстание. Молчаливые группы людей стояли днем и ночью, глядя на зарево над Варшавой. В Груйце тогда жили моя мать, Тереса и я. Остальная родня застряла в Варшаве, и от них не было ни единой весточки. А у меня тогда ни с того ни с сего случился приступ ясновидения. Я панически боялась, а тут, внезапно, на меня снизошла, может, не столько снизошла, сколько поразила меня, как гром с ясного неба, глубочайшая, железобетонная уверенность, что мне нечего бояться, что со мной ничего не случится, и никто из нашей семьи во время этой войны не погибнет. Страхи мои прошли, как рукой сняло.

О своем предчувствии я сказала матери и Тересе, причем с такой силой убеждения, что они поверили. Не было дня, чтобы они не задавали мне вопросов, а я ни разу не поколебалась в своем райском оптимизме.

Первой из Варшавы прибыла бабушка. Вскоре после бабушки подтянулась к нам из Урсинова Люцина. Дедушка, которого восстание застало в больнице, пришел через две или три недели. Об отце все еще не было никаких вестей, и только моя упрямая, каменная уверенность поддерживала надежду семьи. Поздней осенью мы получили весточку, что отец у знакомых в Блендове, где он прятался на всякий случай, хотя немцам уже наверняка было не до него.

О второй ветви семьи, со стороны отца, мы получили известия уже только после освобождения, но и так было известно, что они — по ту сторону Вислы, значит, должны выжить.

Тадеуш, муж Тересы, прислал о себе весточку из Англии, но мы ничего не знали о муже Люцины до того момента, пока какой-то чужой человек ни принес листочек, найденный возле железнодорожных путей. На листочке с одной стороны можно было разобрать адрес моих родителей, а на другой коротенькую фразу: «Нас везут в неизвестном направлении». Люцина узнала почерк мужа — и на этом конец. Нам никогда не удалось узнать, какая это была железная дорога, потому что листок, прежде чем он дошел до нас, переходил из рук в руки.


Больше чем на год я потеряла из виду Боженку, ту самую, которую пугала чудовищем под березой. Она появилась только после восстания.

— Я страшно испорченная, — возвестила она мне таинственно, а в глазах у нее при этом плескался скорбный ужас, приправленный упоением.

К этой вести я отнеслась скептически, хотя и с большим интересом. Я пристала к ней с расспросами и вскоре узнала, что значило ее заявление. Так вот, случилось нечто куда более серьезное, чем все войны на свете: один мальчик ее поцеловал. Так или иначе, мы решили, что детей от этого не бывает, хотя ни одна из нас головой за это не поручилась бы.

Вскоре до нас дошел фронт. И это было замечательно, ко всему человек привыкает, даже к содроганию дома и приближающимся взрывам.

Рядом с нашим домом немцы поставили три пушки, стреляющие по дальним целям. Я отказалась спускаться в подвал, уселась под карбидной лампой, висящей на стене, заткнула уши и с бешеной скоростью стала читать книжку, которую хотела любой ценой дочитать перед смертью. Я перевернула последнюю страницу, но всё еще была жива.

В подвал я в конечном итоге все-таки спустилась. Это была ужасная ночь, русские войска брали Груец. Я слегка клевала носом, когда в подвал спустился сосед и радостно объявил, что над нами рвется шрапнель. Через четверть часа тот же сосед сообщил, что только что пришли русские танки. Все помчались наверх.

Наутро наступил массовый исход. По улицам города шли теперь русские танки, но для моей бабушки это было все равно что променять кукушку на ястреба. Когда-то она лично знала Дзержинского и отзывалась о нем не иначе как только «кровавый бандит».

Своим мнением о большевиках она заразила и меня, и это ей очень легко удалось, потому что в моей памяти возникали сцены из «Огнем и мечом». Внутренним взором я упорно видела дикую чернь, которая наматывала себе на шею человеческие кишки.

Остальные родственники поддались истерии и решили удрать. Лучше всего — в деревню. Вещи мы давно сложили, утром подхватили чемоданы и рванули в поле, как раз «против шерсти». Толпы людей бегали туда-сюда, возможно, это тоже были беженцы, но никто не рвался в ту сторону, куда бежали мы, все стремились в противоположную. Наверное, они были правы, потому что, когда мы оказались в промерзшем чистом поле, вокруг посыпались бомбы. До нашего дома мы не добрались, он был уже далеко, мы кинулись в ближайшую знакомую хату и там бросили якорь.

Я помню, что случилось чуть позже. Вдруг кто-то замолотил в дверь. Грохот был очень типичный: прикладами, а с ним вместе громким голосом — немецкие слова. Иезус Мария, это же недобитые фрицы, бандиты, нам всем конец!..

В конце концов кто-то открыл дверь. В дом ввалились трое русских солдат, ржущих от радости, словно лошади, потому что они устроили, по их мнению, шикарный розыгрыш. Один из них великолепно владел немецким языком и просто так, для прикола, решил пугнуть освобожденное население.

Потом раскрутился упоительный вечер. Один солдат играл на гармони, принесли водку, да и местная самогонка была. Двое остальных танцевали с хозяйкой, а все пели хором, не скажу, чтобы стройно, по крайней мере, громко. Выпускать нам кишки они не рвались, и я почти влюбилась в них только за то, что они не немцы.


Фронт откатился уже далеко, для нас треклятая война наконец-то кончилась, отец мог вернуться домой.

В то время у меня были две главные подружки — Боженка и Виська. С Виськой я подружилось, пока не было Боженки, и из-за нее, наверное, я вышла замуж. Есть народное поверье, что та, которую в детстве укусит собака, рано выйдет замуж. Виська об этом позаботилась, явно не ведая, что творит. Мы часто бывали у ее тети. В очередной раз мы, как обычно, вошли во двор теткиного дома, а собака выскочила из сарая. Виська в шутку крикнула:

— Ну-ка, ату ее!

Собака отнеслась к заданию серьезно.

Не могу вспомнить, как я познакомилась с Янкой, ставшей потом на долгие годы моей подругой. Должно быть, уже после восстания, в школе. Ее с семьей вывезли из Варшавы, после чего они застряли в Груйце, где у них жили родственники.

Между Виськой, Боженкой и мной сразу после войны вбил клин парень по кличке Рыжик. Он был чуть старше и всё никак не мог решить, кто же из нас ему больше нравится. В конце концов он остановился на Виське, но я перенесла его выбор очень легко, так как Рыжик собирался стать ксендзом, и его будущий обет безбрачия меня слегка сбивал с толку. Кроме того, он был командиром харцерского отряда, в который меня вскоре приняли и откуда быстренько выгнали за скандальную натуру. Характер у меня был далеко не голубиный, и я бурно протестовала против того, что мне не нравилось. А мне много чего не нравилось.

Рыжик поднял мою самооценку до небес. В школе ему задали написать характеристику на любого человека — по своему выбору. Его опус меня потряс: я в жизни не подозревала у себя такое благородство характера. Мало того, что учительница узнала в этом описании меня, так Рыжику еще и пятерку поставили. Я страшно растрогалась и еще года два ходила вся гордая собой.


Наконец-то мы выбрались из Груйца.

После войны Варшава выглядела пугающе, особенно вечером. Нашей семье некуда было возвращаться, все дома лежали в руинах. Люцина не выдержала первой, она еще в сорок пятом году выехала в Силезию и занялась культурой. Отцу несколько позже тоже предложили работу в Силезии, и мы перебрались в Бытом, заранее зная, что это не навсегда, потому что мама заупрямилась, ей хотелось вернуться в Варшаву.

Беспокойство о деньгах, которых вечно не хватало, во мне укоренилось. Кроме того, еще со времен пакетирования порошка «Альма» я хотела иметь собственные деньги и быть сама себе хозяйкой. Я делала, что могла: еще перед концом войны давала уроки, а в Бытоме переписывала ноты, необходимые для художественной самодеятельности дома культуры, а работу мне находила Люцина.

В Бытоме я впервые в жизни оказалась в опере, давали «Травиату». Я помню и то, какое глубокое впечатление произвел на меня настоящий кинотеатр, совсем не в руинах, в отличном состоянии, ослепительно освещенный. Всё это принадлежало какому-то другому миру, о существовании которого за годы войны я успела забыть.

В Бытоме я досидела до конца школьного года, после чего поехала в Груец, где жили бабушка с Тересой. Дедушки уже не было в живых. Там я выступила в роли продавщицы. Лавка была в основном продуктовая, но товары были разные. В лавке этой я училась жизни: в базарные дни продавала из-под прилавка водку, которую можно было выпить на месте, потому что один столовский столик в лавке был. Как-то раз три мужика обмывали какую-то совместную сделку, раздавили пол-литра, закусили колбасой и огурцами, и один из них сказал мне:

— Ну, барышня, была не была.

Я таращилась на него, как баран на новые ворота, не понимая, чего он от меня хочет. Второй сообразил и спохватился:

— Э-э-э, барышня молодая еще, не понимает. Мы заплатить хотим.

За месяц я заработала достаточную сумму, чтобы осуществить одну свою мечту. У моря организовывали лагерь, и по знакомству я могла туда поехать. Деньги у меня были. Мама все еще была в Бытоме, и вопрос поездки я решила с ней дипломатично: выслала телеграмму, что я уезжаю, а ответа дожидаться не стала. Тереса моему отъезду не противилась.

Через две недели я вернулась в чудесной форме, после чего под самый конец каникул мне под руку попался Дарек, постоянный ухажер Божены, который как раз в тот момент был с ней в ссоре и с досады научил меня водить мотоцикл.

После этих каникул мы наконец-то вернулись в Варшаву.


Квартирную ситуацию тех послевоенных лет я описывать не буду, все знают, что тогда творилось. Сжалилась над нами кузина, тоже одна из внучек моей прабабушки: она уступила нам свою комнату, а сама перебралась к матери и сестре.

Дом стоял на Вежбне, а в здании вообще до войны была клиника. Заняли мы отдельный бокс для инфекционных больных, площадью ровнехонько семь с половиной метров. Я спала с матерью на топчане, а отец расставлял себе раскладушку у выхода. Ноги при этом у него оказывались в печке, и он полностью блокировал вход. Ни один вор, ни один злодей не мог бы ворваться к нам ночью.

Поселившись в клинике, мама вышла на работу. Она устроилась в какую-то организацию и выдержала три месяца, наверняка это был испытательный срок. После чего бросила работу, твердо заявив, что не допустит, чтобы всякая шушера отдавала ей распоряжения.

Она не предпринимала никаких дальнейших попыток в этой области и с легким сердцем отказалась лично бороться за семейный быт. У меня же характер на тот момент сформировался с точностью до наоборот, и поиски заработка вошли в привычку. Уже не только ради самостоятельности, но и по обыкновенной необходимости. Помогла мне тетя Ядзя, у которой были многочисленные связи с частными предпринимателями. Рисовать я умела неплохо, мне доверили создавать рекламные плакаты, платили мало, но ведь платили!


В последние дни каникул я встретила на улице Янку. Мы ходили в один класс в Груйце, а теперь оказалось, что нас снова записали в одну и ту же школу и в один класс, этому я чрезвычайно обрадовалась.

Шла я как-то с отцом, который тоже, разумеется, ее знал, и встретили Янку. Янка была в расстроенных чувствах и сомневалась, может ли себе позволить закончить гимназию. Размышляла, не лучше ли пойти в профтехучилище и скорее начать работать?

Отец разом разрешил все ее сомнения.

— Только гимназия и аттестат зрелости! — сказал он твердо. — В случае чего — я тебе помогу, можешь на меня рассчитывать. Если у тебя возникнут какие-то трудности — сразу ко мне, помни!

Я всегда знала, что мой отец — порядочный человек, и этих его слов никогда не забуду. Трудностей у нас обеих было множество, несчетное количество, но какое-то особое вмешательство ни разу не понадобилось.

Обе мы пошли в гимназию имени королевы Ядвиги, на Вежбне. Это была страшная развалюха, но зато педагогический коллектив оказался еще довоенный, и учительницы были в основном замечательные.


Необыкновенным развлечением казалось кино. Поход в кинотеатр был великим событием, и я до самой смерти не забуду, как мы попали на «Запрещенные песенки».

Теоретически, чтобы посмотреть кинокартину, надо было часика этак за два встать в очередь и ждать. Практически в этой очереди можно было толкаться до прихода костлявой с косой без желаемого результата. Результативную технику мы освоили молниеносно. Хвост на «Запрещенные песенки» закручивался в четыре кольца и заканчивался где-то на горизонте. Мы заняли очередь, немножко выждали, после чего пошли вперед разведать ситуацию. Кроме законного хвоста, впереди образовалась неорганизованная толпа. Мы затесались в гущу, после чего оказалось, что стоим уже гораздо ближе. По прошествии некоторого времени мы снова продвинулись вперед. Именно в этот момент открыли двери в фойе.

Как законная очередь, так и нелегальная толпа ринулись вперед. Прямо возле нас через толпу прорывался милиционер, мы живенько пристроились ему в тыл. Милиционер, сам того не ведая, торил нам дорогу и отбуксировал нас аж до того места, где очередь сворачивала вглубь фойе. Там милиционер принялся наводить порядок: он отделял стоявших в очереди от не стоявших, правых от неправых.

Нас, видимо, он счел стоявшими и правыми, потому что силой впихнул в очередь. И за это замечательное место мы держались уже зубами и когтями, что требовало неимоверных усилий. Потом осталась только битва у кассы — и на «Запрещенные песенки» мы попали с первой попытки.

Мы проникали в разные кинотеатры и на другие фильмы, каждый раз разными способами, хотя принцип оставался прежним. Иногда с нами ходила мама, которая, ясное дело, приходила позже и на всё готовенькое.


Уроки мы с Янкой делали вместе, обычно у меня. Отец на работе, мать в гостях у родичей, нам было тихо и спокойно. Не помню, чтобы при этом мы что-нибудь ели, должно быть, жизнь в те времена была весьма спартанской. Но все-таки, перебравшись из трех бытомских комнат с комфортной ванной в больничный бокс с промерзшей канализацией, я была счастлива, потому что снова жила в Варшаве. По-настоящему я поняла и прочувствовала свое отношение к этому городу во время восстания, когда издали мы наблюдали зарево пожаров.

В сорок седьмом году отец продал «поместье» под Груйцем, потому что в силу вступили какие-то ограничительные законы. Человек имел право жить или в деревне, или в городе, иметь жилье и там и тут не разрешалось. Кроме того, протестовала Тереса, на которую свалились все сельхозработы, а у нее при этом уже была нормальная работа в Груйце. Нам было немного жаль сада, но другого выхода мы не видели, продажа состоялась, и отец заплатил довоенные долги.

Купил он и квартиру, более или менее нормальную. Называлось это переуступкой прав на квартиру от шляпника из Прушкова за возврат стоимости ремонта. Стоимость ремонта составляла сорок тысяч, отец заплатил двести, и это была не самая выгодная сделка в его жизни.


Мне было пятнадцать, когда мы с матерью поехали в Чешин. Отец должен был приехать позже, в свой отпуск. После четырнадцатилетней разлуки я встретилась с Лилькой, единственной кузиной-ровесницей. Мы понравились друг другу с первого взгляда.

Во второй половине каникул вернулся домой Лилькин брат, Генек, человек уже взрослый, старше нас на десять лет. Учился он в Гливицах, а в июле проходил практику. Мы все купались в Ользе у плотины. Лильку он плавать научил, а меня нет, я в таких вопросах оставалась безнадежной неумехой.


После каникул, как водится, я вернулась в школу. В школе на меня свалилась еще одна обязанность, которую я исполняла с неподдельным удовольствием. Учебников страшно не хватало, на двадцать девять девиц в классе был только один учебник латыни, и этот учебник был мой. Поэтому на меня возложили обязанность перепечатывать тексты для всех, а делала я это на машинке отца у него на работе. Печатала я восемь копий сразу, перепечатывала потом каждый текст трижды, и потом мне совершенно ничего не нужно было учить.

Серьезных проблем в школе у меня не было, хотя каждую неудачу и неуверенность я тяжело и глубоко переживала. Плохо написанная контрольная отравляла мне весь остаток дня и ночь, а потом наутро оказывалось, что я написала ее хорошо. Единственное, что не доставляло мне ни малейших хлопот, — сочинения по польскому языку. Я могла писать их в любом количестве и на любую тему.

В предпоследнем классе на зимние каникулы я снова поехала в Чешин, на сей раз одна. В поезде я впервые получила настоящее предложение руки и сердца. В моем купе ехал владелец ресторана из Варшавы. Я только и помню, что у него оказались жутко выпученные глаза, и он был ужасно старый — целых тридцать восемь лет. Он сам мне об этом сказал, когда представился со всеми подробностями. По-моему, он был вдовец, трезвый, как стеклышко. После коротенькой беседы ресторатор совершенно серьезно и очень изысканно пригласил меня в гости после каникул, совершенно не скрывая, что собирается свести короткое знакомство в матримониальных целях. Я ему, конечно, призналась, что мне всего пятнадцать лет, но он ответил, что ничего страшного в этом не видит, через полгода мне стукнет шестнадцать, и я дозрею до супружества, а он охотно подождет. Замуж за него я не собиралась, но была тронута до глубины души и невероятно возгордилась.


Заканчивая описание детства, я вижу, что мне удалось забыть о нескольких существенных моментах. Например, о рыбе.

Отец был заядлым рыболовом, из тех, которые могут держать удилище над любым водоемом, независимо от смысла и результата. Пойманную им рыбу я видела несколько раз. Первый раз (может быть, даже несколько первых разов) он поймал потрясающих карпов в рыбоводческих прудах своего знакомого в Косьмине, еще до войны. Добыча была обильная, отмеченная вечером страшной сценой в кухне, когда потребовалось эту рыбу очистить, выпотрошить и зажарить.

Следующая пойманная отцом рыба появилась передо мной через девять лет, когда мы первый раз были в Чашине. Отец присоединился к нам, и мы все вместе поехали на рыбалку. Заядлым рыболовом был и Лилькин отец, который знал разные рыбные места и давал разумные советы.

Он направил нас куда-то под Устронь, где текла речка, а через речку был переброшен мостик. И как раз перед этим мостиком мои родители начали ссориться. Матери этот поход почему-то не понравился, она решила возвратиться домой и повернулась в обратную сторону, а отец ее уговаривал и каким-то образом уговорил остаться, так что они перешли мостик.

На другом берегу мама снова на что-то рассердилась и побежала обратно, а отец за ней. Я села на камень и полностью погрузилась в чтение, решив встать только тогда, когда оба придут к окончательному решению. Приняли они это решение только после шестого или седьмого перехода через мостик, мама дала себя убедить, и тогда отец сосредоточил все силы на том, чтобы умилостивить жену: он поймал рыбу! Возможно, просто силой телепатии. Невероятно гордясь этим, он научил и меня забрасывать удочку.

Потом, конечно, он частенько оправлялся на рыбалку. Как правило, во время нашего отсутствия, а чаще всего — когда приезжал в Чешин, потому что очень подружился с дядюшкой. Что-то копченое он даже привозил в Варшаву, и это наверняка был его собственный улов, потому что такие экземпляры в продаже не попадаются.


Вторая вещь, которая всю жизнь меня сопровождала, — это карты. Как я уже позволила себе написать, играть в карты я начала раньше, чем говорить, развлечение это очень любила, но наступило время, когда я карты возненавидела всей душой. Это было в период оккупации, и непосредственным виновником моих отрицательных чувств был комендантский час.

Приходили знакомые отца, все дружно садились играть в бридж, счастливые часов не наблюдали, а потом им приходилось сидеть так до утра.

Из-за дверей спальни я слышала голоса, смех, ссоры, вопли… Весь этот шум меня невыразимо бесил — я не могла уснуть. К тому же я не понимала терминов игры, что меня сердило вдвойне. В дальнейшем, конечно, военные действия прервали традицию, а потом оказалось, что для игры не хватает четвертого. Играть мне не хотелось, я немного побунтовала, но недолго, потому что игра мне понравилась.


Настоящим кошмаром в мой гимназический период стали деньги, вернее сказать, полное их отсутствие. Мы с Янкой пробовали торговать чулками, но попытка не удалась, пришлось мне остановиться на частных уроках, которые были форменным бичом божьим: времени они пожирали много, а денег приносили мало. Уроки брали совсем тупые черепа, в отношении которых даже их собственные родители потеряли надежду и не желали тратить на них деньги.

Из-за отсутствия финансовых возможностей всё, что могла, я решала своими силами. Когда мне было двенадцать лет, Тереса научила меня делать себе маникюр. Умение оказалось бесценным, на маникюршу я не тратила ни гроша.

Главной особенностью в вопросе денег было их долговременное отсутствие. Тягостную ситуацию в какой-то момент смягчил отец, выиграв в лотерею полмиллиона злотых старыми деньгами. Роскошная шерстяная материя на платье стоила тогда шесть тысяч за метр, и это я помню очень точно, потому что вместе с матерью мы поехали за одеждой, и исключительно благодаря этому выигрышу семья сумела слегка приодеться.

У меня были модная юбка в клетку и настоящие туфли, а не деревяшки. Разошлись эти полмиллиона с удивительной скоростью, но надо признать, они очень помогли.


С самого раннего детства меня загоняли в медицину. Среди загонщиков номером первым стояла моя мамуля, сразу за ней — Люцина, а прочая родня шла за ними дружной свитой. Я соглашалась с предназначенной миссией, хотела идти в медицину и даже считала это своей обязанностью, вплоть до той минуты, когда осознала, что это такое.

Кто-то нанес себе какую-то травму, и я отчетливо помню слова Люцины:

— Ты ведь собираешься в медицинский, а ну-ка, принимайся за дело!

Надо было перевязать рану на ноге. Кровавую и отвратительную. И вдруг я поняла: не хочу! Ни за какие коврижки, мне противно, я сейчас в обморок упаду! Я превозмогла себя, приняла участие в лечебных процедурах, но мысли и неприязненные чувства остались. Я начала серьезно задумываться над собственным будущим.

Довольно быстро я пришла к выводу, что со мной что-то не так. Человек должен знать, что ему нравится и на что он годится, а профессию нужно выбрать такую, чтобы тянуло к ней, а не от нее. Рассуждения свои я записывала, разнося по колонкам черты своего характера и пристрастий. Меня уже тогда начинала интересовать архитектура, потому что рисовать я умела, а в школе как раз писала реферат о готическом стиле. Меня очень заинтересовали эти стили и эти здания, реферат я написала на пятерку, заранее проделав титаническую работу, бегая по библиотекам и собирая сведения. Интерес не пропал, мне все это нравилось, хотелось знать больше.

Почти два года ушло у меня на принятие решения, пока на первый план не выбился основной принцип: ЧЕЛОВЕК ДОЛЖЕН СТРЕМИТЬСЯ К ТОМУ, ЧТОБЫ ДЕЛАТЬ ТО, ЧТО ЕМУ НРАВИТСЯ И К ЧЕМУ У НЕГО ЕСТЬ СКЛОННОСТЬ.

И все это время меня терзали страшные угрызения совести, потому что проклятая медицина казалась мне тяжкой обязанностью, а я всегда была человеком долга. Так что же мне делать? Исполнить кошмарную обязанность, которая отравит мне жизнь, или идти за зовом сердца? Я попыталась найти что-то, что позволило бы мне беспрепятственно путешествовать. Оставалась только архитектура.

И еще, разумеется, я хотела писать книги. Я еще не определилась, какие именно. Но заветной мечтой было написать книгу, которую люди бы читали. Мечта была слишком прекрасной, чтобы вот так взять и исполниться…

А пошло оно всё к черту, я все равно буду писать!


На последнюю школьную экскурсию поехали только мы с Янкой. Собственно говоря, ее устраивали для классов на год младше, но кто хотел, мог принять в ней участие на добровольной основе и под свою ответственность, потому что выпускные экзамены были на носу.

Мы отчаянно решились на поездку в надежде, что на всё воля Божья, или мы сдадим, или провалимся, но эти четыре дня нас не спасут. Эта была экскурсия на Мазурские озера, и как раз там мне разрешили порулить пассажирским корабликом, о чем я позволила себе вспомнить в романе «Что сказал покойник».

Наступили наконец треклятые экзамены, и вся беззаботность сгинула, как корова языком слизала. Из-за любых экзаменов я всегда переживала до потери пульса, а от выпускных мне уже за неделю становилось дурно. Я не могла больше выносить это состояние, пошла сдавать первой — грудью на амбразуру.

Начинался экзамен с предмета, который сокращенно назывался «Вопросы». Из семидесяти двух билетов я знала два. Преподавал «Вопросы» учитель, единственный мужчина в женской школе, отлично представляющий себе уровень наших знаний. Меня он заваливать не намеревался, билеты с вопросами приготовил заранее, а один из двух, которые я знала, он специально написал на листочке в клеточку. Все остальные были на нелинованной бумаге.

Учитель со значением посмотрел на меня и сунул билет в общую стопку. Я высмотрела листок в клеточку и вытащила его. Не успела я листочек развернуть, как жуткая ведьма, наша директриса, вдруг сухо процедила сквозь зубы:

— Знаешь, голубушка, я бы предпочла, чтобы ты взяла другой билет.

И тут мне стало все равно. Ну и ладно, провалю экзамен. Безнадежно и с полнейшим равнодушием и вытащила первый попавшийся билет, развернула, посмотрела — и глазам своим не поверила. Это была та самая, вторая тема, которую я отлично знала. Невероятно, но случилось чудо. Оно так потрясло меня, что все экзамены превратились в веселое развлечение.

«Вопросы» я сдала, словно песенку спела, к явной оторопи директрисы.

Следующим экзаменом был польский язык. Чудеса случаются лишь раз, и то на экзамене по «Вопросам» чудо оказалось таким мощным, что должно было наступить некое равновесие, и пришлось расплачиваться: на польском устном мне попался вопрос о кризисе польской литературы восемнадцатого века. Вот именно об этом я не имела ни малейшего понятия. Мне бы пасть духом, но я уже взяла разгон и ничтоже сумняшеся проехалась по литературе столетием раньше и столетием позже, старательно обходя требуемое. Преподавательница польской литературы слушала мой ответ в гробовом молчании, монотонно кивая, а после доверительно призналась:

— Моя дорогая, ты плела страшную чепуху, совершенно не по теме, но так уверенно, что они ничего не поняли, а я не хотела тебе мешать…

«Они» — это официальная комиссия, пришедшая с проверкой.


Экзамены на аттестат зрелости я сдала на очень неплохой средний балл. А вот в институт поступила очень странным образом.


Глава 2. ПЕРВАЯ МОЛОДОСТЬ

За второй партой, сразу за Янкой, сидела Халина. Были у нее брат и жених. С братом я познакомилась, как-то раз мы даже вчетвером пошли в кино: Янка, Халина, ее брат и я. В кинотеатре он показался мне ужасно симпатичным. Жениха я знала исключительно по рассказам Халины. Та постоянно поверяла нам свои сердечные тайны, в данный момент что-то у них там не складывалось, и я, слушая ее сетования по этому поводу, как-то раз даже подумала: «Какое счастье, что это не мне выходить за него замуж!» Но я на эту тему не высказывалась. Зато призналась Халине, что мне очень нравится ее брат…

— Ты ему тоже, — ответила Халина сухо, каким-то странным тоном.

Вскоре оказалось, что жених и брат — это одно и то же лицо. Помню, что при этом известии я почувствовала себя ну оч-чень глупо.

Оказалось, что при записи в нашу школу должны были присутствовать кто-нибудь из членов семьи Халины, а родители как раз были очень заняты, поэтому пришел жених, представился братом, произвел прекрасное впечатление, и теперь ей приходилось придерживаться этой версии. Сейчас уже такой необходимости не было, но Халина по привычке представляла жениха как брата, и ей даже не приходило в голову, что я не знаю истинного положения вещей. Весь класс знал и смотрел на меня с полным осуждением: я ведь отбивала жениха у подруги.

Никого я не собиралась отбивать, даже в мыслях ничего такого у меня не было. Я попыталась резко ограничить свои контакты с женихом Халины, уйти в тень, возможно, не очень удачно, но мои честные намерения были именно что честными, причем собственное благородство меня окрыляло.

Я очень переживала за Халину, она мне нравилась с самого начала, и меня заела совесть. Она впала в полное отчаяние, и я боялась, что Халина завалит экзамены! Событие-то происходило в выпускном классе.

Нежданно-негаданно дело получило неожиданную развязку. Как-то раз, возвращаясь домой, я повстречала «яблоко раздора». Сначала я даже испугалась, потому что выглядело это однозначно. В то же время на меня снизошли райское блаженство, огромное счастье и страшное смущение. И мы отправились немножко погулять.

На следующий день у нас с Халиной состоялся серьезный мужской разговор, в результате которого она передала мне с рук на руки свое ненаглядное сокровище, заставив поклясться, что я сделаю его счастливым.

Жених, переданный мне из любящих рук, окружил меня глубоким обожанием. Я представила его семье, семья его приняла. Мы с ним были совершеннолетними, мне — восемнадцать, ему — двадцать один год, он учился в Политехническом. А вот денег у нас было — кот наплакал.

В выпускном классе мне было не до беготни по платным урокам, жених перебивался какой-то халтурой, по-моему, переводами с английского. На венчание и обручальные кольца он заработал, но на том всё и закончилось.

Пока мы хлопотали, дату свадьбы пришлось пересмотреть, ибо выяснилось, что я беременна. Это обстоятельство меня одновременно и восхитило, и напугало. В результате мы назначили дату похода в ЗАГС на июль, а венчания — на август.


Тем временем я поступила в институт. И весьма странным образом. На экзаменах, кроме рисунка, нужно было еще написать работу на тему, связанную с направлением будущей учебы. Тема звучала так: «Механизация труда как фактор повышения уровня жизни». У меня не было никаких проблем с ответом на эту тему. Смысл этой механизации просто рвался и выстреливал из всего, что творилось в девятнадцатом веке, а девятнадцатый век я знала гораздо лучше двадцатого. Я села и написала всё, что думала.

Конечно, при наличии такого количества рабоче-крестьянской молодежи, желающей поступить, меня бы не приняли, но я оригинально отличилась. На двести пятьдесят пять абитуриентов двести пятьдесят четыре человека подробно описали шестилетний план развития, и только в одной работе не было ни слова об этом самом плане. В моей. Я ни словечком о нем не обмолвилась просто потому, что не имела ни малейшего понятия, что он существует.


Настоящую свадьбу мы сыграли двенадцатого августа, однако, прежде чем это произошло, я нанесла визит родителям жениха (с точки зрения закона — уже мужа). Я заранее знала, что не придусь ко двору — единственной женой, достойной обожаемого сыночка, могла быть только принцесса Маргарита Прусская, все прочее было чудовищным мезальянсом.

Дома находились только свекровь и одна сестра, Ядвига. Свекор куда-то уехал, а вторая сестра, Марыся, вышла по делам. Визит состоялся совершенно по правилам девятнадцатого века, и временами у меня возникало впечатление, что я смотрю спектакль. Я не говорила ни слова, с маменькой ругался мой муж.


Отрез на свадебное платье и белые туфли раздобыла и привезла Тереса, тюль на фату достали в Варшаве, все чудом, из-под прилавка, потому как снабжение в пятидесятом году полностью соответствовало государственному строю. Из Чешина приехала Лилька. Проблему с костелом муж взял на себя и блестяще решил ее.

Свадьба состоялась в костеле Спасителя и была роскошной и шикарной — ковер через весь костел, феерия цветов, музыка на хорах, все лампы сияют и так далее.

Новоиспеченный супруг происходил из очень интересной семьи, совершенно противоположной моей собственной. Я узнала об этом значительно позднее, когда уже подружилась со свекровью. Если в нашем семействе вечно доминировали женщины, то в их роду извечно правили мужчины. Все они, начиная с прадедушки, были сплошь деспоты, тираны, скандалисты, вспыльчивые, взрывного характера, первосортные эгоисты, а вот женщин себе они выбирали тихих, спокойных и кротких голубиц.

Так что сами видите: попал мой муженек, как кур в ощип.


Безграничным удовлетворением и восторгом наполнила меня эпопея с обменом денег. Я только что начала учиться, что повлекло за собой кое-какие расходы. В субботу, перед тем самым памятным народу воскресеньем, я истратила практически все наличные деньги, осталось всего сто пятьдесят злотых, и ломала голову, как признаться в этом мужу. Пока я ее ломала, наутро грянула денежная реформа, и проблема исчезла. Радостно хихикая, я заявила мужу, что хлопоты с обменом денег нам не грозят. Муж даже обрадовался и похвалил мою расточительность. Все следующие деньги мы получили уже новыми, а уцелевшие сто пятьдесят злотых я поменяла на четыре злотых и пятьдесят грошей.


Учиться в институте мне понравилась. Большинство предметов были близки моей душе: история архитектуры, рисование, технический рисунок, деревянное зодчество, а конце концов, даже математика казалось упоительной.

Училась я с радостью и энтузиазмом, в свободные минуты вручную подрубая пеленки и детские распашонки. Так дожила я до января, когда, не дождавшись обещанных родильных ужасов, услышала мощный рев собственного ребенка. Он завопил так, что стекла задрожали.

— Мальчик! — воскликнула пани доктор.

Мой муж в коридоре в этот момент от радостного облегчения якобы упал в обморок.

Через девять дней я вышла из роддома, подождала еще два дня и отправилась на лекцию по математике. Придя, я осталась на все занятия, и потом хвасталась, что пробыла в декрете неполные две недели.

Дитем во время моего отсутствия занималась моя мама. Кроме Тересы и Люцины, из Груйца приехала бабка, безгранично счастливая, что в семье появился мальчик, она осталась надолго и рвалась к обожаемому младенцу.

Потом пришла экзаменационная сессия. Математику я сдала, хуже выглядел сопромат. Первый экзамен был письменный, и тот, кто написал на пятерку, освобождался от устного экзамена. Курировавший нашу группу ассистент профессора Понижа прекрасно осознавал уровень моих познаний, но у него было доброе сердце. Он подошел ко мне и незаметно написал решения на обороте экзаменационного билета. Я красиво переписала его записи, не вникая в их смысл в блаженной уверенности, что чаша устного экзамена меня минует.

Счастливая, как жаворонок в облаках, я позволила себе совершить страшную глупость. Экзаменационные ведомости должен был подписать профессор. Он сидел в соседней аудитории, чем-то занятый, и я, конечно, помчалась туда его поторопить:

— Пан профессор, ждем ваш бесценный автограф!

Потом я еще пару раз заглядывала и высказывала разные подобные глупости. Пониж в конце концов пришел к нам, и мне достало все-таки ума не цепляться к нему и не лезть на глаза, поэтому я спряталась в чертежной. Там меня и нашли и приволокли в аудиторию, потому что профессор якобы хотел меня увидеть.

— О, проше пани! — воскликнул он, заметив меня. — Да кабы я знал, что вы родили сына, я бы вам поставил пять, а не пять с минусом!

Я даже не успела рта раскрыть, как за меня это сделал какой-то болван за моей спиной:

— Ради бога, пан профессор, нет проблем! Вот чистый бланк, поставьте коллеге пятерку.

Профессор Пониж был в отличном настроении. Он взял чистый бланк и промолвил:

— Вот и замечательно! Только задам один простенький вопросик и сразу впишу пятерку. Есть у вас люлька для младенца?

— Нет, пан профессор, у меня только коляска, — ответила я безнадежным тоном чистую правду.

— Но люльку вы ведь видели?

— Видела.

— Ну, так скажите нам, под воздействием какого момента люлька раскачивается? — продолжал профессор, качая пальцем в разные стороны для наглядности. — И как нужно качать, чтобы тратить на это как можно меньше усилий и времени?

Меня охватило полное отчаяние, оно придало мне решимости. Я ничего не знала, и мне стало все равно.

— Прежде всего, пан профессор, ребенка вообще не нужно укачивать, не то он привыкнет и будет все время вопить, — твердо сказала я. — А во-вторых, человек и без того столько времени и сил на дитё тратит, что чуть больше, чуть меньше — какая разница?

Вокруг наступило всеобщее веселье, но Пониж не отступал. Он спросил что-то про велосипед и в ответ узнал, что у того есть цепь, потом он пожелал увидеть формулу потери устойчивости, и я посреди взрывов хохота писала и стирала с доски все буквы латинского алфавита по очереди. Пониж полностью поверил, что предмет я знаю досконально, потому что быть не может, чтобы я ничего не знала и так валяла дурака и ерничала.

И поставил мне пятерку.


На каникулы, явно поссорившись с головой, я поехала в Груец. Вроде бы да, на природе, воздух свежий, но какой смысл с полугодовалым ребенком уезжать из цивилизации, от ванны с горячей водой, от кухни с газовой плитой и изысканного туалета — в дремучий примитив, с водой из колодца, дровяной плитой и туалетом типа «сортир» во дворе? Дурная голова ногам покоя не дает… Кроме того, приходилось караулить бабушку, чтобы она не перебарщивала с уходом за ребенком.

В результате большую часть времени я тратила на срывание с сына теплой одежды. Мое детство еще не успело померкнуть, я отлично помнила собственные муки и пытки и собиралась защитить от них своего сына.


В первые каникулы после первого года обучения я проходила практику в МДМ — жилом квартале на Маршалковской, поэтому мне пришлось покинуть Груец. Я решительно приступила к укладке кирпичей и могу гарантировать, что весь квартал — кирпичный.

Я проходила практику у каменщика с довоенным опытом, у меня все получалось, пока стенка не достигала примерно метра, дальше руки онемели, и ровная кладка не получалась. Я перенесла свой интерес на своды и научилась выкладывать свод.

Чертить я умела, с самого начала чертежи у меня получались беспроблемно, мало того, что быстро, но еще и с ювелирной точностью. Упражнения по измерительным чертежам представляли собой бескрайние поля штриховки, и коллеги на меня подозрительно косились, постоянно интересуясь:

— Эй, ты, у тебя, что ли, растр есть?

Растра я сроду в глаза не видела и не умела с ним обращаться. Не желая обнаружить свое невежество, я только плечами пожимала. В конце концов кто-то вынес свой вердикт:

— Да так не бывает! Ей небось муж штрихует.

Меня сразил приступ хохота, потому что мой муж не знал, каким концом карандаша надо рисовать. Способности к этому у него были примерно такие же, как у меня к пению. Замечание было настолько глупым, что я отмахнулась и продолжала оттачивать свой талант, который впоследствии мне чрезвычайно пригодился.

Что до летней практики, я уверенно вспоминаю только в МДМ, после второго курса мы всей группой оказались в Люблине и торчали там минимум две недели. На третьем курсе на меня свалились отделочные работы в Варшавском сельскохозяйственном университете, в конце улицы Раковецкой, но за очередность этих практик не ручаюсь.

Учеба тогда делилась на два этапа — инженерский и магистерский. Инженерский курс длился три с половиной года, магистерский — еще два года, и его можно было окончить даже после очень большого перерыва, специализируясь в каком-то конкретном виде строительства. Кабы я была девицей без обязанностей… И так можно считать неслабым чудом, что мне удалось дотянуть до диплома. Честно говоря, проектировать я научилась слабо, но на первый взгляд это было незаметно.

Преддипломный отпуск длился девять дней, и как раз тогда у меня случился отек коленного сустава. Хромая и постанывая, я создавала проект провинциальной гостиницы. Я терпела боль до конца, получила четыре балла, может, даже четыре с плюсом, и меня уговаривали пойти в магистратуру, но этого я себе уже не могла позволить. Я мечтала, как выйду на работу и начну получать зарплату.

Сейчас, оценивая свое прошлое, я вижу, как замечательно получилось, что я не рвалась учиться дальше. В этом случае мне куда тяжелее далась бы смена профессии.


Жилищные условия у всей нашей семьи были просто устрашающие. Апартаменты, которые в первый момент показались просторными, как-то постепенно съежились. Ситуацию спасала только кладовка при кухне, чуть меньше того инфекционного бокса в Вежбне.

В этой кладовке ютились мои родители. Разделение семьи происходило вечером: они шли спать в кладовку, а мы втроем — муж, ребенок и я, оставались в комнате, и это все как-то еще можно было выдержать, только вот постоянно приезжала родня — Люцина, Тереса и бабушка.

Хуже всего было то, что в силу учебы и разных халтур я работала дома, вернее сказать — пыталась работать дома. Должно быть, мне слегка не хватало места.

В целом примерно годика этак три я чудовищно не высыпалась. Ложилась я очень поздно, бывало, что в два часа ночи, потому что только вечером у меня находилось время поработать. Вставала же я около шести, потому что этого требовал ребенок, которого поддерживала моя матушка.


Мое чадо было с рождения крупным, росло так же стремительно, как и его отец, и в полгода перестало помещаться в глубокой коляске.

Я впала в отчаяние, потому что денег у меня не было, да и прогулочных колясок днем с огнем не достать. И с того отчаяния, хотя без малейшей надежды, я купила лотерейный билет. Стоил он дешево, и я купила его не в складчину, а себе одной. И сразу же выиграла!

На мой номер пал выигрыш в целых триста пятьдесят злотых. Коляска стоила триста тридцать пять. Окрыленная невероятным везением, я бросилась в «Детский мир», и там состоялась вторая часть чуда: выбросили прогулочные коляски! Я мгновенно купила и ее и гордо пошла домой пешком, а встречные, все как один, с завистью ко мне приставали, спрашивая, где купила. Я охотно отвечала, после чего полгорода кабаньим наметом мчалось на улицу Братскую, потому что как раз начинался демографический взрыв и всем были необходимы коляски.

Во избежание недоразумений сразу скажу, что никогда больше ни в какую лотерею мне больше не удалось выиграть.

Финансовое положение наше все-таки слегка исправилось, поскольку на третьем курсе, под конец учебы, я получила потрясающую работу: переписку статистических расчетов.

Конструкторы работали день и ночь, всю Польшу покрывали столбы высоковольтных линий, столбы надо было обсчитывать, потому что стандартизация стандартизацией, но все-таки их установка зависела от разных параметров, главным образом от видов почвы, куда столбы вкапывали.

Расчеты калякали в спешке, и эти каракули на листочках надо было переписать стандартным шрифтом на технической кальке, втыкая в текст соответствующие схемы и формулы. Я умела это делать, чертежный шрифт не представлял для меня ни малейшей трудности, и кажется, что все мои технические знания родом из этого переписывания.

Переписывала я быстро, была до тошноты пунктуальной, и мне охотно давали работу, а платили замечательно: семь пятьдесят за страницу, это же целое состояние! Я дошла до пяти страниц в час, если только мне никто не мешал, а работодатели, в свою очередь, прониклись ко мне таким нереальным доверием, что сообщали мне настоящие сроки с точностью чуть ли не до минуты.

Моего мужа выперли с третьего курса скандально им брошенного института, и он решил найти постоянную работу. С этой целью он отправился на Польское радио, где знание иностранных языков иногда пригождается.

Была зима, а у мужа не было никакой подходящей одежды, ходил он в летней курточке, на пальто не хватало денег. Его свояк Юзек, человек военный, чисто по дружбе и симпатии, одолжил ему свою старую шинель, и в этой офицерской шинели мой муж появился на радио и сразу же был принят на должность переводчика и диктора. Гораздо позже оказалось, что его одеяние было воспринято как деликатный намек. Мол, прислала его служба безопасности, пусть не явно, но какой-то знак все же подали… Так что дураков отказать мужу в приеме на работу не нашлось.

Разумеется, его заработков нам не хватало, и мои статистические расчеты были весьма желанным дополнением.

Абсолютным несчастьем, давлением на психику и камнем на шее был чудовищный обычай, который мой муж не только предложил, но и просто навязал, а в моей семье такое положение вещей тоже культивировалось годами. А именно: муж отдает жене все деньги, а она ими распоряжается. Абсолютный кошмар. Страшные сцены следовали одна за другой. Муж говорил назидательно и с легким упреком в голосе:

— Надо экономить!

— Надо зарабатывать, — с нажимом в голосе отвечала я. — Из чего мне экономить, черт побери, и на чем?

Как каждая нормальная женщина, я имела склонность экономить на еде, а муж, как всякий нормальный мужчина, стремился экономить на всем, кроме еды. Если учесть, что ни на что, кроме жратвы, нам и так не хватало, никаких успехов на поприще экономии мне достигнуть не удалось, а чудовищная ответственность меня едва не доконала.

Собственно говоря, насколько сейчас помню, я была источником денег в семье точно так же, как и мой отец — в своей, но тот факт, что я учусь очно и официально не работаю, почему-то никто не замечал. Дай бог здоровья столбам высоковольтных линий, потому что без них я бы не знаю, что делала.


Я получила диплом, начала работать, и мы уехали с площади Независимости. Полученная нами квартирка находилась в районе Охота и была совершенно кошмарной, но я бы согласилась с радостью на любую кроличью клетку, лишь бы навсегда распрощаться с опостылевшей семейной кадрилью.

Новая квартира состояла из одной комнаты, кухни, прихожей и ванной.

Получив свою жилплощадь, я с упоением ею занялась. Полы были деревянные, паркетины плохо отшлифованы. Нормальный человек наверняка бы их отциклевал, но только не я. Я скребла их бритвой! Приезжала на Охоту каждую свободную минуту и скребла дощечку за дощечкой, по направлению волокон. Результат был ослепительный, гладкость у меня получалась совершенная, только вот времени это отнимало уйму.

В то же время мы начали покупать мебель. В первую очередь были приобретены шкаф и диван с матрасом мертвенно-свекольного цвета. Шкаф и свекольный диван стояли у стены на уже отшлифованном участке, а я продолжала пахать дальше. И все никак не могла понять, почему во время пребывания в долгожданной квартире я с каждой минутой становлюсь все злее и раздраженнее, и агрессия во мне стремительно нарастает.

Причину явления я поняла, только купив покрывало на диван. Я набросила его на свекольный диван и просто физически почувствовала, как в мою взбешенную душу заструился бальзам умиротворения. Тут меня и осенило. О влиянии цвета на психику человека я вообще-то знала достаточно много, но не предполагала, что оно может оказаться таким сильным. Я заинтересовалась этим явлением, углубилась в тему и, таким образом, в дальнейшем могла писать статьи в профессиональные издания, из чего следует, что нет худа без добра.

Ребенка мы отправили в садик, ему там не понравилось, сын жутко ревел и едва начал привыкать к садику — словил инфекционную желтуху. Ни один ребенок после инфекционной желтухи для садика не годится, и нам пришлось опять обратиться к маме за помощью. По утрам она приходила на троллейбусную остановку на пересечении улиц Ноаковского и Кошиковой, я выпихивала потомка из троллейбуса и ехала дальше на работу на Кручую. Милостью божьей моя мать любила рано вставать и свой день начинала в шесть утра совершенно добровольно. Забирая у меня своего внука, она была свежа, как примула, и куда более вменяема, чем я.

В то время существовало распределение выпускников на работу, и меня распределили в Энергопроект. Я смертельно испугалась, так как настроилась скорее на жилищное строительство, но никак не на промышленное.

Выхода, однако же, не было, меня приняли в Энергопроект на должность ассистента, в отдел одного типа, который стал архитектором весьма необычным манером. До войны он был специалистом по составлению смет и на этом основании знал строительство от нуля, а после войны сдал экстерном экзамен и превратился в архитектора.

Архитектор из него был как из козьего хвоста валторна. Проекты он делал, это да, но, увы, каждый элемент отдельно. Ну не мог он увязать между собой проекцию, фасад и дом в разрезе, стены у него лезли в окна, лестничные клетки получались на дверях, а инженерные коммуникации не сходились по вертикали. Фасады не имели ничего общего с остальными частями дома. Моей обязанностью было расчертить эти очаровательные проекты надлежащим образом, тем более что на собственном шедевре он не разрешал ничего менять. Характер у него был прегадкий, и он непрерывно и монотонно гундосил, стоя у меня над душой.

— Молодежь пошла — один недоучки, — бубнил он. — Ну вот ничего-то она не умеет, то ли дело я, который всю жизнь провел на стройках…

Меня чуть не тошнило при мысли, что утром я явлюсь на службу и должна буду восемь часов кряду провести вот с этим чумной заразой в одном помещении. Всякая охота работать у меня пропадала.

К счастью, через какое-то время меня перевели в другой отдел, под начало другого руководителя. Жизнь заиграла красками, тем более что руководителем этого отдела был пан Северин Буковский, фигура совершенно потрясающая. Про пана Северина я написала в «Бесконечной шайке». Пусть никто не думает, что я его выдумала, он на сто процентов настоящий, хотя звали его вовсе не Северин, а Теодор.


В то время я пережила несколько тяжелых и неприятных минут и долго не могла это обстоятельство переварить. В отчаянном поиске дополнительного заработка я заинтересовалась перепродажей автомобилей. Интересовались машинами все, добыть авто в те времена — это было высокое искусство. Каждый намек на продажу машины был сенсацией, и к каждому автомобилю вела цепочка посредников, которые на этом неплохо зарабатывали.

Роль посредницы мне подходила примерно как корове седло, но как-то раз я получила сведения, что на рынке есть «Олдсмобиль» в отличном состоянии, и кто-то подговорил меня участвовать в поиске покупателя. Заработать на этом я могла целых пять тысяч, и у меня аж «глаза и зубы разгорелись».

С продавцом меня свел сотрудник моего мужа, я условилась с ним встретиться за полчаса до заключения сделки в кафе «Новы Свят». Отправилась я туда прямо с работы, время было летнее, мужичка я узнала, но как он на меня посмотрел!

Господи помилуй! Можно сказать, я сгорела со стыда на месте. Вдруг впервые после долгого перерыва, словно гром среди ясного неба, на меня свалилось осознание того, как я выгляжу. Я огляделась в кафе и сравнила наряды окружающих со своим одеянием.

Вокруг меня сновали бабы в нейлоновых платьицах, в контрабандных туфельках, выпендрежные, накрашенные. Коллега мужа в элегантной рубашке, на брюках стрелка, наглаженная, как бритва, а я…

На мне было самопальное платьице из так называемого искусственного шелка, которое сзади уже вытянулось, на босу ногу я надела жуткие сандалии на средних каблучках, в лапе — войлочная сумка размером с чемодан, серая и потрепанная. К тому же я была растрепана, не накрашена и жутко грязная, потому что оторвалась прямо от кульмана, а карандашный графит затмевает пачкающей способностью угольную пыль. Мне стало плохо.

Видно было невооруженным глазом, что встреча в публичном месте с такой «элегантной» женщиной мужика потрясла. Он затравленно озирался по сторонам — не видит ли его часом кто-нибудь из знакомых. Тут второй тип тоже подошел, и оба постарались как можно скорее от меня избавиться, а я сбежала добровольно, забыв, зачем пришла, потому что, в конце концов, была молодая, и собственный внешний вид мне теоретически был небезразличен. Про заработок за посредничество я вообще забыла, внутренние переживания заглушили всё остальное.

Этот ошарашенный мужской взгляд я поклялась никогда не забыть и сразу же кое-что сделала. По-моему, я перестала носить войлочную сумку.

Второе важное событие в тот период было совершенно иного свойства. У меня вообще складывается впечатление, что некоторые мои житейские перипетии — клинический пример обучения на ошибках.

В Энергопроекте работал брат моей знакомой по институту. Мы с ним подружились, совершенно обыкновенно, как люди. Ежи мне нравился, а его отношение ко мне очень поднимало мою самооценку. Я приехала к ним в гости на чьи-то там именины, и вечером брат приятельницы проводил меня домой.

Как раз в это время у меня была масса работы из Государственного технического издательства, и недели две я вела монотонное существование: утром на работу, после работы домой, садилась за кульман, чертила до поздней ночи, ложилась спать, потом снова на работу и так далее. Ребенка я сплавила маме, муж уехал по делам службы на пару дней, было мне спокойно и хорошо, и я использовала покой на всю катушку, не теряя ни секундочки. Единственное отступление от этого правила я сделала ради этих именин, да и то пришла в середине вечеринки.

Болтали мы всю дорогу с полным взаимопониманием, возле моего дома разговор был в самом разгаре, и так вышло, что самым подходящим продолжением было бы пригласить парня на чашку чая. Чай вдвоем…

Откуда мне было знать, что бы из этого могло получиться? Нет, вру: я отлично понимала, что могло бы получиться, и тогда уже знала, у входа в дом. Мне очень хотелось пригласить его в гости, и я уже раскрыла было рот…

И не смогла издать ни звука, потому что перед глазами у меня встала картина, которая явилась бы нам сразу, как только я открыла бы перед ним двери. Я ведь не теряла время на всякие глупости, не убиралась в квартире, не мыла посуду, не застилала постель… Квартира выглядела ужасно, хуже, чем берлога последнего алкаша, только вместо пустых бутылок валялись стаканы с высохшими остатками чая. Нет, ни в коем случае в такую хавиру мужчину пригласить нельзя…

Ежи явно ждал приглашения, но дождался совершенно другого. Кретинская фраза «Я не могу тебя пригласить, у меня дома полный бардак» прозвучала так глупо, что у меня аж мурашки по коже побежали. Тем не менее я ее произнесла. Мы простояли у дома, наверное, с час, после чего каждый поплелся к себе.

Однако сей переломный момент имел двойные последствия. С одной стороны, не знаю, сумели бы мы сохранить нашу дружбу, если бы я тогда пригласила Ежи к себе и характер наших отношений изменился бы. Не таким было бы отношение ко мне Ханки, его тогдашней невесты, а потом — жены. А так всё осталось в платоническом и благородном ключе. С другой стороны, урок пошел впрок, и я больше никогда в жизни, какими бы ни были обстоятельства, не оставляла незастеленной кровать…


Роль единственного чада в семье, на основе собственного опыта, я считала самым большим несчастьем в мире и совершенно не собиралась обрекать собственного сына на такую судьбу. Упрямство женщины может преодолеть все на свете.

Мой второй сын родился в роддоме на улице Каспшака. Когда мне сказали, что это мальчик, я даже испугалась. Мама и муж хотели девочку, всё доченька да доченька. Мне было всё равно, я хотела им угодить, к тому же старший ребенок требовал сестричку, и они согласным хором задурили мне голову до такой степени, что я поверила в то, что будет девочка. Поэтому Роберт преподнес нам сюрприз.


Наши жилищные условия резко ухудшились. В комнате у нас жили уже двое детей, а мы разместились на кухне. Правда, это было главным образом вечерами, нам это практически не досаждало, но зато очень ощущалось то, что мне негде было поставить кульман. Чертить на кухонном буфете не получалось.

И тут моему мужу Польское радио, где он работал, выделило квартиру.

Произошло это совершенно неожиданно, по очень странным причинам. Из этой квартиры как раз выезжал на ПМЖ в Австралию сотрудник Польского радио, и из-за этой квартиры ссорились председатель жилищной комиссии и секретарь парторганизации.

У каждого на эту квартиру был кандидат, и, желая сделать пакость другому, по принципу «ни мне, ни тебе», квартиру спорщики отдали первому попавшемуся, и по чистой случайности этим попавшимся оказался мой муж.

Мы с ним пошли посмотреть эту квартиру. Меня слегка сбили с панталыку клопы, хотя квартира показалась нам восхитительно большой. Вопрос с клопами мы решили одним щелчком — ЛДТ, «Азотокс», — и сразу согласились переехать. Вот так я поселилась на улице Дольной, на четвертом этаже без лифта.


Одновременно, примерно тогда же, Тереса попыталась уехать в Канаду.

Ее отношения с мужем на расстоянии развивались довольно бурно. Начиная с сорок пятого года они пытались воссоединиться, разводились, он возвращался в Польшу, она рвалась выехать к нему, они снова разводились… Словом, приключений было немало. Свой отъезд Тереса завершила в конце концов в пятьдесят седьмом году, и вся семья была этим страшно взволнована. Сама Тереса — больше всех. Она боялась и сомневалась, есть ли в этом смысл — своего мужа она в глаза не видела семнадцать лет… Бросить страну, уехать в чужой мир, не зная языка! Свой отъезд она устраивала в полном смятении. Я ее подбадривала.

— Ну и что такого? Если что-то пойдет не так, ты можешь просто вернуться, — вполне разумно уговаривала я. — А что успеешь увидеть — то твое.


Тереса уехала. Моему младшему сыночку, Роберту, был годик, Ежи — семь лет, и он пошел в первый класс школы на улице Гроттгера.

В Градостроительной мастерской Варшавы, куда я хотела устроиться на работу, я наткнулась на Юрека Петшака, приятеля по студенческим годам, который возглавлял коллектив проектировщиков. Юрек посоветовал мне идти на стройку, чтобы получить архитектурно-строительную лицензию, на это нужно было потратить три года. Идея показалась мне разумной.

Как раз начинали строить Дом крестьянина, и меня приняли в качестве технического персонала. Мне предстояло делать какое-то безе… Я ужасно боялась, так как понятия не имела, что это такое, к тому же прежний начальник уволился, двое его сотрудников как раз тоже увольнялись, и на всем этом запутанном хозяйстве я оставалась одна как перст. Только потом из армии вернулся Здзисек, и мы стали работать вдвоем.

В конце концов мне удалось сообразить, что наша работа состоит в расчете заработной платы рабочих, и для этого нужно было пользоваться тарифной сеткой.

Проблема у меня возникла с приемкой. Я просто не понимала смысла слова, но и с этим управилась. На стройке принимали или людей, или работу. Ковальчик со своей бригадой забетонировал столбы, убрал доски с лесов или что-нибудь там еще сделал. Нужно проверить, измерить или подсчитать, то есть «принять Ковальчика». Разные бригады заливали бетоном свод над первым этажом — значит, нужно принять свод над первым этажом.

Проблемы профессионального жаргона так просто не решались, но, к счастью, я поняла суть вопроса в этих самых «безе». Это оказались просто формуляры, в которые вносили результаты измерений и подсчетов. Только через три года работы я все же узнала, откуда взялось это «безе». Все очень просто: БЗ, «бе-зе», бланки заработка!

Тарифная сетка представляла собой первостатейную чушь. По ценам в этой сетке самый лучший мастер мог заработать только жалкие гроши. Создатели этого шедевра исходили из предположения, что «они и так себе наворуют, а безетчик обжулит». Эту глупость понимали все. Не знаю, как на других стройках, наверное, точно так же, но у нас составляли дополнительные приложения к «безе». Мол, объект нетипичный, на нем встречаются разновсяческие трудности. Эти самые «трудности» мы высасывали из пальца и составляли письмо, а предприятие выражало согласие повысить цену работ. Не всех работ и элементов это касалось, только некоторых, остальное опиралось только на возмутительную тарифную сетку.

Ясное дело, что я должна была людям что-то приписывать. Не всем, не всегда, но все же в значительной мере. Я быстро сообразила, что безопасно врать можно только при работах, результат которых трудно проверить. Например, перевозка мусора в тачках. А черт его знает, сколько этого строительного мусора на самом деле было, главное — следить, чтобы кубатура мусора не превысила кубатуры самого здания. Разве что мусор был родом с тех площадок, где взрывали старые довоенные фундаменты. Такие работы были настоящей золотой жилой.

Одного только нельзя было допустить ни за какие коврижки: превышать общий фонд заработной платы, который для каждого начальника стройки был священной коровой.

Фонд заработной платы вплотную зависел от стоимости уже завершенного строительства и суммы, которую нужно было содрать с инвестора. Фонд составлял какой-то там процент. Тогда я еще не знала об этом: в одиночку сражаясь с «безе», откуда я могла найти время и добыть нужные сведения? Только потом, при замерах, я стала глубже во всем этом разбираться.


То, что я проехала на попе четыре метра вниз по глине, — это мелочь. Размытый под дождем отчет, написанный химическим карандашом, которым приходилось вести записи и расчеты на пленэре, я тоже перенесла, не моргнув глазом. Самые тяжелые моменты я переживала непосредственно после завершения своих «безе», еще до того, как мои бумажки подписывал начальник стройки, и их отправляли в центр расчетов.

Рабочий класс непрерывной чередой приходил узнавать про свои заработки, причем некоторые являлись ни свет ни заря, по одному через каждые пять минут, и при этом страшно мешали. Рабочие получали нужные сведения, и легко угадать, что никогда не уходили довольные. Даже если кто-то и умел сам подсчитать свою зарплату, и знал, чего ему ожидать, всё равно люди всегда надеялись на что-то большее. А большего не было. Гнев их обычно обрушивался на безетчика, то есть на меня, потому как ожидали большую сумму, а я вот не насчитала, потому что свинья такая.

Свои гневные мысли они высказывали деликатно, поскольку я была все-таки женщиной, но с досадой: «Бабу в „безе“ посадили, чтобы рабочий человек, холера ясная, даже душу отвести не мог!»

Кроме «безе», на меня свалилась обязанность выдавать зарплату, что было явным нарушением, потому что существовало определенное предписание, которое категорически запрещало безетчику выдавать деньги. Начальнику на это предписание было наплевать, а я о нем и не знала, поэтому еще и деньги выдавала, думая, что так и надо.

В первый раз я не знала, как это вообще выглядит, мне не пришло в голову, что для денег нужно с собой что-то взять, чтобы их нести, и привезла в центральную контору восемьдесят семь тысяч злотых, завернутых в «Народную трибуну». Хорошо еще, что тех, кто выдавал зарплату, развозили по стройкам на машине.

Деньги я выдавала много раз, а при одной из первых выплат случился исключительный кретинизм. У нас был целый комплекс строек, три объекта, каждый со своим названием, каждый принадлежал другому инвестору, поэтому во всех отношениях расчет зарплаты проводился отдельно по каждому объекту. Трудились на объектах два Яна Барановских, один — неквалифицированный чернорабочий, второй — плотник, причем они работали на разных объектах, и, разумеется, каждый числился на отдельном «безе». Идиотки из бухгалтерии сложили вместе их заработки и вписали одному, что было с их стороны явной халатностью и проявлением абсолютной безмозглости. Я получила платежные ведомости, пришел первый Барановский, я выплатила ему, сколько причиталось по ведомости. Через несколько минут дошел до меня и второй Барановский, после чего началась кадриль с фигурами.

Ошибку я обнаружила далеко не сразу. Начальник, в бешенстве от тупых бухгалтеров, вопил, что обязательно «нужно что-то сделать!» Бухгалтерия по телефону отбрехивалась, что обязательно что-то сделает. Барановский — плотник, не получивший ни копейки, очень вежливо, но настойчиво домогался денег и утверждал, что «нужно что-то сделать».

В конце концов договорились: было бы замечательно, если бы Барановский-чернорабочий вернул сумму, которую ему переплатили, поэтому нужно его уговорить на такой возврат.

Предприняли попытку воплотить светлую идею в жизнь, и тогда выяснилось самое скверное. А именно: Барановский-чернорабочий очень удачно от нас уволился, к тому же он жил не в Варшаве, а в Радзимине.

Последствия ошибки должен исправлять тот, кто ее совершил. А гусыни из бухгалтерии не хотели даже зад от стула оторвать, и сегодня я очень жалею, что не заставила их этого сделать, потому что проснулся мой идиотский характер. Если что-то не так — это нужно исправить.

Этот идиотский рефлекс сидит во мне всю жизнь и крепко ее отравляет. Барановский-плотник, который настаивал на своих, безусловно, справедливых требованиях, маячил перед глазами у меня, а не у них, и терпение мое мгновенно лопнуло. Я забрала платежные ведомости, «безе» обоих Барановских и потребовала от мужа, чтобы он меня отвез в Радзимин.

У нас к тому времени был мотоцикл «ВФМ». После работы мы двинулись в путь, и это путешествие нам никогда не забыть. Дождь лил непрерывно, а муж всё это время поливал меня отборной бранью, сообщая мне, что я окончательно сдурела, что пусть едет тот, кто накосячил, что я сама чокнутая и из него идиота делаю, что я на всю голову больная и тому подобное.

Ругаться он ругался, но все же ехал, а это было самым главным.

Найдя Барановского, я пустилась в пространные объяснения, показывая документы, и тут случилось чудо! Мрачный и недовольный Барановский-чернорабочий вернул деньги Барановского-плотника.

Я без труда догадалась, как получилось, что он их еще не потратил. Чернорабочий сам понял, что тут что-то неладно: ему причиталось где-то злотых триста, а выдали больше тысячи, и он предпочел на всякий случай переждать. Я составила расписку, поблагодарила мужика за благородство, и мы с мужем под потоком дождя вернулись в столицу.

Таким манером я сняла с этих баб из бухгалтерии долг за содеянное головотяпство, и случай этот прошел для них даром и ничему не научил. То есть я сотворила страшную глупость, ну да ладно, сделанного не воротишь…

Где-то к концу лета нашего полку на работе прибыло. Нам добавили третьего сотрудника, и сотрудником этим оказалась Боженка Кухарска, которая до войны, в раннем детстве, жила в том же доме, что и Янка, и они вместе играли в песочнице. Открытие, что опосредованно мы знакомы чуть ли не с рождения, мы сделали уже позже, на именинах мастера Антония, а сначала шеф велел мне ввести новенькую в курс дела.

С порога Боженка крикнула.

— Я ничего не умею!

Это прозвучало очень знакомо. Я была полна понимания и сочувствия к ее строительному невежеству, мое доброе сердце отозвалось, и я, невзирая на свой рабочий цейтнот, попробовала ей кое-что объяснить.

— Тут считают людей, — сказала я, копаясь в бумагах.

— По головам? — с бешеным интересом возбудилась она.

— Понимаете, вся трудность в том, чтобы людям досталось, как положено. Если не достанется — на стройке содом и гоморра. Человек, который сейчас вышел за дверь, — это бетонщик. Я с ним уже второй день маюсь. Работу их бригада сделала тяжелую, пусть им достанется, как положено.

— «Достанется», это в смысле «на орехи»? — округлила глазки Боженка.

— Что?.. А, нет, это в смысле зарплаты. Если им не достанется, они смоются, а летом новых днем с огнем не сыскать.

— А куда они смываются? В канализацию?

Я подумала: вот же дебилка! Я ей человеческим языком объясняю!

Мой сотрудник Здзисек поднялся со стула со словами:

— Пойду, добью Левандовского. Где у нас «желтуха»?

— В шкафу стоит.

Здзисек взял «желтуху» и вышел.

Боженка запустила руки в волосы, схватилась за голову и посмотрела на меня с полным отчаянием.

— Что он сказал? Кого он пошел добивать? Вы тут людей убиваете, что ли? И откуда у вас, прости господи, желтуха? Мне тоже придется заболеть желтухой?

Я присмотрелась к ней повнимательнее, пришла к выводу, что дело плохо, и отложила карандаш.

— Он пошел измерить последнюю работу Левандовского, чтобы закрыть «безе». «Желтуха» — это журнал приемки работ, куда эти работы записываются, он желтого цвета, в отличие от других журналов, у них другие цвета. Вы понимаете?

Боженка перестала рвать на голове волосы и глубоко вздохнула.

— Понимаю, хотя пока только то, что вы сейчас сказали.

— Не страшно, через неделю вы во всем разберетесь, — напророчила я и взялась за работу.


Внезапно меня повысили в должности, и из отдела «безе» я перешла в отдел окончательных расчетов работы и материалов. Ирек, замечательный, опытный техник, сумел мне объяснить, в чем смысл всех здешних пируэтов, но заранее предупредил, что понятия не имеет о стройках Кристины, которую шеф уволил с работы за то, что она ушла в давно запланированный отпуск, потому как Ирек с Кристиной в дела друг друга не вмешивались.

Одновременно мне приходилось передавать дела «безе», потому что Боженка и Здзисек, в свою очередь, ничего не знали о тех людях, которым я подсчитывала заработок. Воцарился ад на земле, все ссорились между собой, скандалы множились, как кролики на воле, к счастью, они так же быстро и гасли, потому что не было времени на долгую ругань.

К слову, Ирек с самого начала жутко мне напакостил. Условия быта у нас были спартанские, но электроплитка в комнате имелась. Я лично притащила на работу чайник, а Ирек взял и в этом чайнике сварил себе грибной суп с перловкой. Когда, собираясь заварить чай, я наткнулась на весело булькающую жидкость, пестрящую белыми крупинками, я пришла в неописуемую ярость, схватила чайник и вылила его содержимое в сортир.

— Пани изволит выливать мою собственность! — ревел у сортира Ирек, которого приманили вопли свидетелей моего поступка.

— А пан изволил не заметить, что это чайник! — верещала в ответ я. — Емкость для кипячения воды для чая!

Мы ужасно разочаровали привлеченных нашими воплями коллег, потому что не стали молотить друг друга этим чайником по голове, ограничившись крайне изысканными словесными поношениями.


В то же самое время, может, чуть позже, в журнале «Политика» появилась статья Анджея Врублевского под названием «Почему издержки строительства растут в процессе реализации?». Статью я прочитала, меня на месте хватил кондратий, я ответила на нее в письменной форме, после чего помчалась со своим текстом лично к пану Раковскому, редактору.

Пан Раковский прочитал статью при мне, похвалил, возможно, даже искренне, потому что писала я со всей страстью и какие-то достоинства в моей писанине были. После чего сказал:

— Но вы же сами понимаете, что я такое напечатать не могу?

Может, я и понимала, но согласиться с этим никак не могла. Если вопрос задан, логично ждать на него ответа, а я — вот она, как раз могу этот ответ дать. В своем опусе я осветила всё, начиная от треклятой тарифной сетки.

Если коротко, выглядело это так: смету составляют на основании стоимости работ, подсчитанной по нереальной тарифной сетке. В ходе работ людям надо платить, что с места поднимает стоимость рабочей силы. А эта стоимость не имеет права превысить фонд заработной платы, который на тот момент составлял семнадцать с половиной процентов от стоимости строительства, поэтому нужно повысить стоимость строительства, неважно как. Вот вам и первая причина. Различные изменения из-за замены одних материалов на другие, подороже. А если и тех, что подороже, нет в наличии, то что делать? Стройку остановить? Так, далее… Всех подробностей я уже не помню, но тогда, зная все проблемы изнутри, я изложила всё как есть.

Мой ответ на статью Анджея Врублевского никогда не был напечатан, а надо было бы его расклеить на домах, как плакат, чтобы люди поняли, откуда берется общий кретинизм.


В какой-то момент мы с Иреком оказались в глупейшей ситуации. А именно: на нашей шее было пять строек, всё уже близилось к этапу отделочных работ, а эти пять строек мы должны были обработать вдвоем.

Работа была поэтапная, подсчитывать можно было только то, что сделано фактически, в начале месяца все было спокойно, а в конце приходил Апокалипсис. Мы пытались делать подсчеты по мере выполнения работ, но это мало помогало, потому что невозможно было предвидеть, какая из работ будет закончена так, чтобы ее можно было принять и обсчитать. Всё это мы делали в сумасшедшем темпе, рыча и плюясь, сидя до поздней ночи, теряя голову от подсчета известки, гипса, цемента, шлакоблоков и тому подобного.

В конце концов мы пришли к выводу, что всё это надо бы как-то упорядочить. Ладно уж, мы настроимся на сверхурочную работу, посидим и в воскресенье, всё вытянем и будем каждый делать работу за двоих, но ведь не даром же! Пусть нам доплатят сотни по три каждому, это всё равно будет дешевле, чем ставка третьего человека, а мы сделаем, что нужно.

С этим предложением мы пошли к шефу. Он нас выслушал, одобрил, без малого благословил.

— Минуточку, — заметил кто-то из нас, — а бабки?

— А-а-а, вот этого я вам обещать сейчас не могу, — ответил шеф. — По моему личному мнению, — добавил он, — идея разумная. Беритесь за работу, а я попробую с деньгами разобраться. Это всё, что я могу для вас сделать.

Ирек был зол и раздражен.

— Ну да, устроит он… Не видать нам прибавки, как своих ушей! Но если мне не повысят зарплату, ничего делать не стану, лучше сдохну.

Ирек как в воду глядел. На каком-то этапе наше предложение тихо похоронили. Не воспользовавшись нашей разумной идеей, фирма пошла на расходы, а нам прислали помощника, Богдана, которого очень быстро арестовали за страшное мошенничество с билетами на новогодний бал в Политехнику. По нашим подсчетам, на своей афере он заработал порядка двадцати тысяч злотых. Пресса долго писала об этом скандале. Только потом к нам пришли Марыська и Генрик, личность необыкновенно трудолюбивая, и жить нам стало легче…


Я проработала на строительстве больше трех лет и могла сдавать экзамен на лицензию. Я не собиралась провести на стройплощадках всю жизнь, я поставила себе цель вернуться в проектную мастерскую.

Я подала заявление об уходе, и тут мне предложили повысить зарплату на целых шестьсот злотых, что было вполне понятно. Высококвалифицированный персонал работает лучше. О нашей строительной конторе кисло отзывались, что у нас сидит одна аристократия. В этом было зерно истины, потому что у большинства технического персонала за плечами были институты и дипломы, работу мы делали на совесть, куда выше нормы и даже в какой-то мере интеллигентно. Надо было раньше нас ценить…


Моя личная жизнь в это время протекала бурно и разнообразно. Мой муж был личностью сильной и сложной. Как достоинства, так и недостатки у него находились на высшем уровне, и если он что-то и делал, то с грандиозным размахом. Прежде всего, он был человеком порядочным, что мощно на мне отражалось, главным образом в области финансов. Из Политехники его выставили, три года он проработал в студиях Польского радио как переводчик и диктор, после чего вернулся на учебу в Вечернюю инженерную школу, которая раньше была школой Вавельберга. Тут оказалось, что здесь он в своей стихии. Муж перешел в лабораторию Польского радио на улицу Вальбжихскую, где мгновенно стал начальником отдела. И тут он, черт его побери, в письменном виде отказался принять повышение зарплаты, пока зарплату не повысят всему отделу! Оценив по достоинству его благородство, я сквозь зубы похвалила муженька за бескорыстие и начала брать халтуру в Государственном техническом издательстве.

В «Бесконечной шайке» я ни слова не соврала. Действительно, при сравнительно небольших усилиях я могла найти в чертежах почти незаметную разницу и явно входила в мировую десятку лучших чертежников. Всё это закончилось, потому что строительство меня доконало, но прежде, чем этому настал конец, супружеские беседы протекали следующим образом.

— Крошки на буфете! — вопил муж. — Что, нельзя убрать?

— Можно, — отвечала я из-за кульмана. — Убери, тебе никто не запрещает.

— Я не буду это убирать!

— Ну и не убирай! Что ты ко мне цепляешься, не морочь мне голову! Я должна зарабатывать деньги!

— В заднице у меня твои деньги!

Ясное дело, что беседу я вела, склонившись над работой. Руки у меня после таких заявлений начинали трястись, что определенно вредит точности 0,1 миллиметра. Мне приходилось пережидать минимум полчаса, чтобы не испортить чертеж. Наконец я заканчивала работу и могла себе позволить минутную передышку. Тогда муж говорил нежным голосом:

— Ты посиди и отдохни, а я все сделаю.

Богом клянусь, я сидела на диване с журнальчиком в руках, и муж запрещал мне пальцем шевельнуть, а сам мыл окна и убирал квартиру с радостной песней на устах.

— Слушай, — спрашивала я его в отчаянии, — скажи мне, что тобой руководит? Вот я сижу, работаю, вывалив язык от спешки, а ты ко мне цепляешься, морочишь голову какой-то фигней и ругаешься из-за крошек. Сейчас у меня есть время, я могла бы всё сделать, так нет же: ты крутишься сам и ничего от меня не требуешь. В чем дело?

— В том, что сейчас я не обязан это делать, — отвечал он мне на это мило и беззаботно.

Ну да, такое и я могла понять. Я тоже не любила обязаловку. Однако крутилась я, как белка в колесе, и порой первый раз за день могла присесть, только когда дети уже были уложены спать.


Нам чудом удалось купить мотоцикл. У нас не было ни радио, ни стиральной машины, ни холодильника, ни мебели. Я не имела приличного пальто и платьев, но всегда готова была променять эти недвижимые богатства на средство передвижения.

Мотоцикл давал необыкновенно радостные возможности, а мой муж умел его водить. Умела и я, только тогда у меня не было водительских прав. Так вот, после мотоцикла «ВФМ» муж получил талон на «Паннонию». Причем получил он талон внезапно, на неделю раньше, а выкупить мотоцикл нужно было сразу, и денег нам не хватало, потому что мы должны были получить их через несколько дней. На строительстве как раз выдавали зарплату.

Ни секунды не сомневаясь, я решила одолжить недостающую сумму, пройдясь с протянутой рукой. Начала я, разумеется, со знакомых.

— Пан Владзик, — говорила я, — мне нужны бабки, не одолжите ли две сотни?

Пан Владзик, ясное дело, галантно выражал свое согласие. Таким образом я набрала двенадцать тысяч, этого хватило, одалживать я перестала, после чего остальные знакомые отнеслись ко мне подозрительно и попробовали впихнуть мне еще денежку.

— Как это? — с обидой говорили они. — А от меня пани инженер не возьмет?

С огромным трудом мне удалось им втолковать, что больше мне уже не нужно. После чего, в среду или в четверг, представление началось сызнова. Мы получили недостающие деньги, и со списком в руке я пошла отдавать долги. Как же я намучилась — это не передать словами. Никто не хотел брать назад свои деньги, все были уверены, что заплатили оброк «безетчице», они не хотели верить, что я просто взяла взаймы. К счастью, у меня плохой характер, и я настояла на своем.

Мотоцикл для нас оказался безграничным счастьем. В этом вопросе между нами не было никаких недоразумений. Польза от него была великая, потому что муж возил меня на работу. Он должен был ехать на работу к восьми, а я к семи. Муж завозил меня на улицу Варецкую, а сам ехал на Валбжихскую, приезжая на Польское радио раньше всех, а потому считался суперусердным работником.

Из дому он выходил раньше меня, чтобы завести мотоцикл, а потом начинал давить на клаксон, поторапливая меня.

Из детской доносилось:

— Мать, отец уже рычит!

Мотоцикл меня подстегнул, и я сдала на права.

Экзамен по вождению был единственным экзаменом в моей жизни, который я завалила. Мне досталась «Варшава», только не та, на которой я обычно ездила на уроках вождения, и никто мне не сказал, что у нее плохо выжимается сцепление. Со второго раза, через две недели, я все-таки сдала этот несчастный экзамен и получила права.


Мотоцикл определенно украшал нашу жизнь. Отпуск, проведенный в поездках, оказался самым дешевым и самым приятным. Половину месячного отпуска мы посвящали детям, разделив его так, что две недели с ними был муж, а две недели я. Второй месяц детского отдыха на себя брали мама и Люцина, а мы оставшиеся две недели путешествовали по стране.

Так я проехала все побережье, от Бранева до Свиноуйстя, потому что главным образом меня тянуло к морю, и муж меня в этом полностью поддерживал.

В основном мы ездили компанией вместе с Янкой и ее мужем, Донатом. Не помню, какие мотоциклы были у них, по-моему, сначала, как и у нас, «ВФМ», потом «Виктория», а под конец «Паннония».


Моя мать и Люцина помешались на почве лечения. Они упрямо доискивались в моих детях симптомов всех мыслимых и немыслимых болезней, а терапию применяли весьма устрашающую, пихая в детишек все лекарства, которые попались под руку.

В дополнение к лекарственной агрессии, когда старшему сыночку Ежи было лет шесть, Люцина рассказала ему совершенно ужасающую историю, как на нашего предка в девятнадцатом веке напала стая волков. Излагала она суть дела с незаурядным мастерством. Несчастный ребенок доверчиво внимал ей, и глаза у него от ужаса становились размером с чайные блюдца.

В результате такой заботы Ежи стал вскакивать по ночам, потерял аппетит, побледнел-позеленел, и его действительно надо было лечить. Чем ему становилось хуже, тем усиленнее мама и Люцина пичкали малыша всеми лекарствами подряд, да еще и теми, что Тереса присылала из Канады. Ребенок выглядел ужасно.

Как раз в этот момент я наткнулась на чудный летний домик в Полчине. Когда-то, наверное, это был домик лесника, стоявший на опушке леса. Мы с Янкой провели там месяц при дровяной плите, сухой хворост мы собирали в лесу, а хозяйка у нас его воровала, потому что ей лень было самой собирать хворост.

У меня кончился отпуск, приехала вторая смена — мама с Люциной. В первую очередь Люцина схватила моего Ежи и помчалась с ним к врачу, во весь голос осуждая меня, что я не сделала этого раньше. Эскулапа она не выбирала, обратилась к первому попавшемуся врачу.

Рассказ о том визите я услышала только после их возвращения в Варшаву. Доктор принял Люцину за мать ребенка и с места устроил ей чудовищный скандал. Он объявил, что ребенок отравлен всякой химией, перекормлен лекарствами, и строго-настрого запретил давать ему вообще какие-либо лекарства. Даже если ребенок будет умирать у ее ног от воспаления легких, нельзя ему давать даже аспирин! Зато доктор прописал ему смесь трав, которые нужно было заваривать для Ежи каждое утро, чтобы он пил отвар натощак.

Люцина присмирела, прижала уши и стала выполнять предписания врача. Вернувшись в Варшаву, она вкратце пересказала мне скандал с врачом, пытаясь обвинить меня в чрезмерном пристрастии к лекарствам, но я энергично запротестовала.

Ребенок пил отвар почти год, я никогда не наблюдала таких результатов лечения. Он расцветал на глазах, через три месяца походил на пончик в масле, спал без проблем, лопал, как наш фамильный володух, перестал чем-либо болеть и бешено тянулся вверх, как на дрожжах.

Через некоторое время мы с матерью объединенными усилиями куда-то задевали рецепт. С концами. Вся семья впала в отчаяние, но я на все проблемы всегда реагировала активно, вот и теперь не отступила от своих правил.

Мы взяли неделю отпуска и снова вчетвером, на «Паннониях», двинулись в поход. Этого врача, которого мне предстояло найти в Полчине, я представляла себе старым хрычом, краснорожим и с седой бородой. В конце концов, трактирной бранью он поливал особу не первой молодости, поэтому определенные особенности у него должны были быть.

Мы доехали до санатория, где принимал врач, я слезла с мотоцикла и пошла его искать. Спросила у медсестер дорогу и постучала в ту дверь, на которую они мне указали. Мне открыл молодой худой блондин в плавках и в очках. Я остолбенела от контраста наших одеяний: он в плавках, а я, невзирая на жару, — закутанная в теплые тряпки, на лбу — мотоциклетные очки. И я сдуру брякнула:

— Но вы же слишком молодой!

— Это почему же, пани? — спросил доктор со смертельным изумлением.

Мы с ним пришли в себя не сразу, я объяснила, в чем дело, доктор надел халат, нашел прошлогодний рецепт и снова мне его выписал. У меня теперь было лекарство для ребенка, но ни разу в жизни мне больше не пришлось его применить. Рецепт остался у меня в качестве реликвии. Через двадцать лет тот же самый доктор вытащил моего младшего сына из тяжелейшего невроза.


Собственно говоря, весь тот период моей жизни нарезан на кусочки очередными отпусками. Я рвалась с детьми на море. Ежи постоянно болел, ангины и гриппы от него не отцеплялись. Роберта я решила закалить, и ничего лучше морской воды я для этого не нашла.

Ему было чуть больше двух лет, когда я привезла их во Владиславов. Этот отпуск я хорошо помню. В первый день после нашего приезда было мокро и холодно, а на второй день Роберт заболел ангиной. Через два дня погода улучшилась, состояние Роберта тоже, и я для отдыха села писать повесть о докторе Голембиовском.

И тут разыгралась драма. Где-то неподалеку жили знакомые моих родителей, те самые, которые когда-то в Груйце дали мне работу с пакетиками для порошка «Альма», а потом — в магазине. Теперь они уже такими глупостями не занимались, у них была ферма пушных зверей. В самом Владиславове, прямо возле пляжа, держал свою ферму другой знакомый, тот, который в свое время радостно спустился к нам в подвал с воплем, что над нами рвется шрапнель.

Я знала их дочерей, они были значительно младше меня. У второго знакомого тоже имелись две дочери. Старшая была просто редкостной красавицей, на тот момент ей исполнилось восемнадцать. Высокая, стройная, зеленоглазая, она приковывала внимание, и ей это нравилось. Мировоззрение у нее давно устоялось, она решила сделать ставку на свою красоту и учиться не хотела. На аттестат зрелости она плевала с высокой колокольни, зато нашла себе жениха.

Именно ее я хотела сделать героиней повести про доктора Голембиовского, которую принялась писать, ухаживая за выздоравливающим ребенком. Написала я всего несколько страниц, но планы имела грандиозные и была полна энтузиазма. Творчество я отложила, занимаясь сыном, и результатов добилась поразительно контрастных. Погода установилась прекрасная, ребенок охотно полез в воду, и я позволила ему делать всё, что он пожелает, лишь бы не замерз. Но очень скоро оказалось, что про замерзание и помыслить невозможно.

Другие дети вылезали из воды синие и дрожащие, с гусиной кожей, стуча зубами. Мое же дитятко, толстое, лоснящееся и розовое, напоминало молодого тюленя. Сразу могу сказать, что так было почти каждый год, и в результате он не болел ни гриппами, ни ангинами.

Что же касается повести, с ней случилась вещь страшная. Где-то тут у меня валяется рукопись, и я вижу, что написала довольно много, прежде чем навсегда забросила свое творение.

Магда, моя запланированная героиня, вынудила родителей дать согласие на ее замужество без сдачи выпускных экзаменов, и в семье устраивали пир горой по случаю помолвки. Кухонные плиты в этом городишке были наполовину газовые, а наполовину топились углем. Обычно использовали только газовую часть, однако при таком стечении гостей и прорве угощения пришлось использовать и угольную плиту.

Нужно было что-то подогреть. Магда отправилась на кухню подкинуть в плиту угля, присела на корточки, набрала лопаткой уголь и швырнула в топку.

В угле оказался динамит. Это бывает крайне редко, но все-таки бывает. Она осталась жива, но лишилась глаза и красивого лица, своего главного сокровища. Жених ее, правда, не бросил, свадьбу они сыграли, но позже там разыгрывались всякие кошмарные трагедии. Этот несчастный случай так меня потряс, что от всех писательских идей я отказалась на несколько лет. Статьи в журналы — пожалуйста, но никаких повестей.


Там же я как раз наблюдала одно явление, которое потом попыталась использовать в одном детективном романе. Транспортное сообщение было средней паршивости, поэтому все перевозки осуществлялись фургончиками. В фургончиках возили деньги на почту и с почты, для выплат рыбакам и на всякие другие цели, по песку, корягам, буеракам и прочему бездорожью. Водитель с охранником ехали в кабине, а деньги — сзади.

Качество этих механических коней оставляло желать лучшего, и один раз так случилось, что за фургончиком ехал мужик на велосипеде, двери фургончика открылись, и оттуда вылетел мешок.

Велосипедист остановился у мешка, поднял его и увидел, что мешок опломбирован и на нем прикреплены какие-то бирки. Он хотел крикнуть растеряхам, что они потеряли мешок, но фургон промчался дальше, не останавливаясь, поэтому велосипедист забрал находку и ехал за фургоном аж до Нехожа, без труда поспевая за старым рыдваном.

На месте оказалось, что потеряли они половину перевозимой наличности, потому что выпал самый ценный мешок. Нашедший только покачал головой и отдал сокровище, не требуя даже вознаграждения.

Фургончики с задними дверцами и замками, перекрученными проволокой или веревкой, я видывала множество раз. Как-то я писала сценарий к фильму «Лекарство от любви», собираясь использовать эту нелепость для подмены фальшивых денег настоящими, но в городском управлении внутренних дел меня настоятельно попросили не пропагандировать такую идею, потому что у нее слишком большие шансы на полный успех.


Муж из принципа мне помогал только тогда, когда это было необязательно, но трусы и носки себе стирал, уши детям мыл, утром отвозил меня на работу, что было огромным облегчением, и тяжести таскал. Зато всякие фанаберии и заморочки водились у него в голове в изобилии.

— Принеси, пожалуйста, угля, — попросила я как-то раз.

— Нет.

— Почему «нет», черт возьми?! Чем я завтра утром буду печку топить?!

А вот так: он не знает чем, но угля не принесет. Не пойдет он в подвал, и всё тут. К тому же угля нет, одна угольная пыль осталась. В этой пыли есть какие-то мелкие кусочки с орешек величиной. Больших кусков нет, и он за углем не пойдет. Я рассердилась, взяла ведра и начала спускаться в подвал, страшно обиженная.

Муж догнал меня на втором этаже, вырвал ведра из рук, и мы вместе спустились в подвал. Мелкие кусочки в угольной пыли были, их могло хватить еще надолго. Меня поставили в дверях и не разрешили шевелиться, муж сам наполнил ведра и радостно занес их наверх.

— Слушай, — спросила я, окончательно замороченная, — ну в чем дело, почему ты не хотел сходить за углем, а теперь сам всё делаешь и еще радуешься?

— Потому что один я идти не хотел, а с тобой — с удовольствием, — не задумываясь, ответил он.

Ну да, в этом что-то было. Он устраивал постирушку в стиральной машине «Франя», а я должна была молча стоять на пороге ванной — снова мне не разрешили пальцем шевельнуть. Ужасная трата времени, но муж вообще не принимал это к сведению, действовал по своему усмотрению, и никакие объяснения не помогали.

Принципиальной бедой моего супружества была склонность мужа засыпать постоянно и где ни попадя. Я не запрещала ему садиться на диван и мгновенно засыпать, спать на неразостланной кровати, потому что нашла действенный способ с ним бороться. Достаточно мне было пойти в ванную комнату и включить воду, как какая-то таинственная сила мигом будила его, он врывался ко мне и мгновенно вытаскивал меня из ванны чуть ли не силком.

У него была психическая травма на этой почве: кто-то у него в роду утонул в ванне, и моя свекровь едва не утонула, а он спас ее в последний момент. Поэтому я пользовалась ванной, чтобы разбудить мужа.


Моя мать применяла ко мне особо изощренные пытки в моральном плане: каждый раз, когда я приходила за своими детьми, она встречала меня какой-нибудь жуткой вестью. Прежде чем позвонить в дверь, я минутку стояла и собиралась с духом, чтобы достойно пережить очередной удар. Мама открывала дверь и изрекала:

— Ты мне должна двести сорок два злотых и пятьдесят грошей.

Или:

— Несчастье! Войди и посмотри сама! Кран течет!

Или:

— Не могу я больше с твоими детьми! Роберт снова порвал штаны.

Или:

— Я купила Ежи сандалики, и ты мне должна отдать сто шестьдесят злотых.

Все это обрушивалось на меня на пороге, я уже не знала, чего ожидать в очередной раз, и становилось все труднее это выносить, пока не случился кризис. Мамочка побила собственные рекорды. Однажды она открыла мне дверь и возвестила:

— У Ежи болезнь Гейне-Медина.

Я едва не скончалась на месте.

— Почему? — простонала я. — Откуда? Кто это сказал?!

Оказалось — никто. Это был личный вывод моей матушки на основании того, что три недели назад у Ежи был насморк. Болезнь Гейне-Медина меня добила, терпение у меня оборвалось, и я перестала реагировать вообще на пламенные объявления. Скажи мама, что дом горит, я не поверила бы даже при виде пляшущих языков пламени.


Муж, в свою очередь, не отставал от своей тещи и порой устраивал светские конфузы. Он был закоренелым трезвенником, капли в рот не брал и умел создавать за столом соответствующую атмосферу. На любом торжестве, неважно, у нас или на именинном обеде, например, или по другому какому поводу, он позволял налить ему рюмку. Потом поднимал свою рюмку, нюхал и отставлял в сторону с таким омерзением на физиономии, что у людей руки отсыхали поднять свои рюмки. Те же, кто эти рюмки уже поднял, после такого демарша глупели на глазах, переглядывались в глубоких раздумьях, что же им делать. Выпить?.. Тоже отставить?.. От мужа веяло ледяным холодом и презрением, даже праздничному столу становилось не по себе.

Цивилизованных развлечений мой муж тоже не жаловал. Не любил рестораны, кафе, о ночном клубе и речи не могло быть, а в кино всякий раз приходилось тащить его силой, и я по сей день изумляюсь: на кой черт я это делала?

Зато в уходе за детьми ему не было равных. Как-то накупавшись в Буге, Роберт поймал страшную инфекцию, расчесался до крови и в результате получил страшное воспаление, от макушки до пяток покрывшись гнойными нарывами. Просто какой-то кошмар!

Сына нужно было купать в крахмале, а на ночь завертывать в простыню, пропитанную риванолом. Без малейшего колебания и с полным доверием я снарядила больное чадо в отпуск с папулей. Они отправились во Владиславов, а когда я приехала туда через две недели, от всей заразы у сына остался только крохотный струпик на пятке. Золото, а не муж!


Последний отпуск с мужем я провела в Ротулове под Закопане, где добилась двух успехов.

Мы оказались там вшестером. Я с мужем, двое коллег моего мужа, один с женой, второй с невестой. Не буду сейчас подробно останавливаться на том, что эта невеста потом стала второй женой моего мужа, потому что в Ротулове это еще не просматривалось, и никто пока такого поворота событий не предвидел.

Дамы поделили между собой хозяйственные обязанности, что-то там готовили (это точно не ко мне!), а я отвечала за дрова и огонь. Мы жили в гуральской[6] хате, я колола дрова на колоде и от гураля получила огромный комплимент. Он подошел, посмотрел и сказал:

— О-о-о, а пани-то рубит как мужик, не по-бабски!

Я моментально раздулась от гордости. Муж мой тоже, но не из-за меня, а из-за форели. Форель водилась в ручье, и муж молниеносно научился у гураля ловить ее. Ловили они рыбу руками! Только метод этот был браконьерский, в чем муж, человек законопослушный, не отдавал себе отчета. Дошло это до него с опозданием, и съеденную ранее форель выдрать у нас он не сумел.

Второй успех был связан с танцами. Однажды вечером местные жители решили нам показать разбойничий танец. Отплясали они весь этот балет, а потом и заявили:

— А теперь покажите, как танцуют в Варшаве.

Выбор был невелик, наши две дамы в дело не годились, а из мужчин прилично танцевал только мой муж. Оркестр рванул польку, и мы ринулись спасать честь столицы. Мою жизнь спас каблук, отлетевший от туфли через двадцать минут. Нам бешено аплодировали, уважительно говорили комплименты. Честь столицы мы отстояли, а каблук прибил мне сапожник в Закопане.


Где-то в конце пятидесятых годов Люцина получила участочек возле Океньча. Она жила на улице Жвирки и Вигуры, а участочек располагался почти напротив, на другой стороне улицы. Это была неурожайная неудобица, и всё семейство этот участок лелеяло. Мой муж ненавидел всякие фазенды, садово-полевые работы и вообще копание в земле, однако грубая физическая сила была необходима на участке, и на мне лежала обязанность обеспечить его рабский труд. Диву даюсь, что он со мной еще тогда не развелся.


Как минимум восемь лет деньгами распоряжалась я. Муж на этом настаивал: деньги положено отдавать жене, она ими распоряжается. От этого самого распоряжения я чуть умом не тронулась, пока эта ситуация окончательно не встала мне поперек горла.

— Ну вот что, хватит, — сказала я. — Теперь ты будешь казначеем. Вот твои деньги, мои деньги, бабки за халтуру, и крутись сам, как хочешь.

Через три месяца муж, до той поры упрямо настаивавший, что он не будет пресмыкаться и побираться в поисках дополнительных заработков, взял на дом халтуру.

Насчет пресмыкания он малость приукрасил — это у него вымаливали согласие на авторизованный перевод какой-то научной работы с английского, а он отказывался. На мой взгляд — из лени. Ему предлагали, а он капризничал.

Ранее ему предлагали работу в Новой Зеландии, пятилетний контракт, проживание с семьей, да еще и работу для меня в проектной мастерской. Предо мной распахнулись райские врата, когда я услышала об этом, а мой благоверный отказался. Заявил, что пять лет — это слишком долго, вот на два года он, может, и поехал бы. Новая Зеландия помахала мне платочком перед носом, а райские врата с грохотом захлопнулись. Вот тут я и отдала мужу все деньги, а надо было поменяться с ним ролями гораздо раньше.

Я покончила со строительной практикой и принялась искать место в проектной мастерской. Как-то сразу я узнала, что есть место в фирме «БЛОК» у Гарлинского, на улице Кредитовой. Моя бывшая одногруппница Баська и ее муж, Анджей, освобождали даже два места, потому что уезжали халтурить за границу.

Меня привели, рекомендовали и условно приняли, потому что мне предстояло как раз сдать экзамен на лицензию, ради которой я три года терпела муки на стройках. А еще я должна была принять на себя проект завода битумных масс в Гурцах, и я на все согласилась, понятия не имея, во что ввязалась.


Как раз в этот момент мой муж решил со мной развестись. После одиннадцати лет счастливого брака… Это вовсе не бред, супружество в самом деле было идеально счастливым, хотя, возможно, несколько трудным. Скандалы разряжали атмосферу, друг друга мы с мужем понимали с полуслова, шли на компромиссы и уступки, а взаимная правдивость была чертой бесценной. Железобетонное доверие было основой нашего союза и в этом изолгавшемся мире приносило огромное облегчение. Остальное было мелочевкой. На его вопли я реагировала по-разному, как и он — на мой темперамент.

Причины развода мне неизвестны. Очень может быть, что на его решение повлиял тот факт, что я любила напевать в ванной вальс собственного сочинения.

Мое пение его ужасно раздражало, чему я, честно говоря, не удивляюсь. Тем не менее уже после развода я, назло ему, сочинила продолжение этого вальса.

Если бы я это сделала до развода и упрямо распевала бы в ванной весь шедевр полностью, развод был бы обоснованным шагом, потому что у мужа был абсолютный слух. Пень — предмет не только глухой, но и немой, но кабы он умел петь, у него получалось бы лучше, чем у меня.

Во избежание ненужных расспросов поясню, что на самом деле причиной развода была совершенно чудовищная бескомпромиссность моего мужа. Он не годился для обманов и уловок. В ту невесту коллеги из Ротулова он влюбился, но оказался не способен втихаря ее соблазнить. Нет, он должен был объявить на весь свет, что на ней обязан жениться, а для этого ему нужно было развестись со мной. Долг превыше всего.

Для меня гром с ясного неба оказался бы мелочью в сравнении с известием о том, что мы разводимся. Оглушенная ситуацией, я, не задумываясь, дала согласие.

Само собой разумеется, что в ожидании кошмара у меня развился невроз, а над моей головой висел проклятый экзамен на архитектурную лицензию, от которой зависела моя дальнейшая работа. Я бросилась к доктору, который еще с довоенных времен был лечащим врачом всей семьи моего мужа. Он стал чесать затылок.

— Задали вы мне задачку, — грустно сказал он. — Кабы не этот ваш экзамен, я бы вас успокоил в мгновение ока, но вам ведь нужна ясность мыслей. Что бы такое придумать?

Думал он долго и выдумал рецепт, который я тут же отнесла в аптеку. Про это лекарство рассказано в «Крокодиле из страны Шарлотты», оно действительно существовало и было точно такое, как я описала. Омерзительное. Привыкнуть к нему никому не удавалось. Горькое, жгучее, при одной мысли, что пора его пить, меня аж передергивало, но действовало оно бесподобно. Принимала я эту мерзость три раза в день и экзамен сдала без труда.


Муж оставил идею отобрать у меня детей, зато вспомнил о чести и долге и объявил, что будет платить мне большие алименты. Я со своей стороны тоже проявила благородство и даже не вспомнила, что два года помогала ему делать халтуру, за которую он только сейчас получил деньги и эти деньги отложил на бракоразводный процесс. Я решила, что деньги эти проклятые, и отказалась воевать с судьбой.

Зато я научилась курить. Я становилась все толще, у свекрови на ее обедах мы бывали еженедельно, вплоть до последнего момента, все за кофе закуривали, а я продолжала жрать десерт. Так больше продолжаться не могло, надо было что-то менять.

Честно говоря, изменилось ну очень многое. Я обещала дать согласие на развод и твердо сдержала слово. Развод должен был быть по обоюдному согласию, без признания вины одного из супругов, но адвокат мужа написал такой идиотский иск, что я невольно весьма энергично запротестовала.

— Да ты с ума сошел! — обрушилась я на мужа, когда он пришел ко мне с этим иском. — И речи быть не может, чтобы я подписала эту чушь! У меня столько недостатков, и что? Ты не можешь даже нормальный иск против меня написать? А ну-ка, всё меняем!

Вот так я написала иск против себя самой.


На судебное заседание я отправилась, высветлив волосы до абсолютной белизны, в единственном элегантном костюме, какой у меня был, но суду об этом не обязательно было знать. И перед заседанием купила себе небольшой флакончик духов от Диора, такие, которые носят в сумочке. Это было впервые в жизни, потому что до этого я жалела купить себе даже одеколон.

Я села на лавочку в коридоре. Рядом со мной примостилась Янка, которая нервничала куда больше, чем я.

Я открыла флакончик, чтобы понюхать духи. И в этот момент секретарь суда вызвал нас с мужем по фамилии. Янка подпрыгнула, шарахнула меня по руке, и половину флакончика я выплеснула на себя.

Я вошла в зал суда, благоухая, как парфюмерная лавка, и сразу произвела хорошее впечатление. Адвоката у меня не было, да и зачем мне адвокат? От мужа я уже мечтала избавиться, окончательно решить вопрос, отрезать прошлое и начать организовывать какую-то другую жизнь.


И мне даже не пришло в голову, что моя настоящая жизнь только начинается…


Глава 3. ВТОРАЯ МОЛОДОСТЬ

Первой, кого я увидела, войдя в новую архитектурно-проектную мастерскую, была Алиция. Она подпрыгивала то на одной ноге, то на другой, злорадно приговаривая:

— Так ему и надо! Так ему и надо!

Таким образом она выражала радость от промаха своего недруга, что меня сразу заинтересовало. Мастерскую описывать не стану, это уже сделано в книге «Подозреваются все».

В мастерской мне поручили объект под названием «Гурце», битумный завод на Лазуровой. Проект должен был быть однофазный, и, будь у меня хоть капля опыта, я не согласилась бы ни за какие коврижки. Обычно проекты проходят три фазы. Каждая фаза по очереди согласуется с инвестором и утверждается на разных уровнях. Можно вносить изменения, исправления, пока ничего плохого еще не случилось, расходы едва начинаются. Однофазный проект делается сразу целиком. Если потом, не приведи господи, что-то не сойдется, к чертовой бабушке летят бешеные деньги, неизвестно, кто должен за это платить, ну и само собой разумеется, все сроки коту под хвост.

В Гурцах все было не слава богу. Технологическая документация была полностью испакощена. В первую секунду я с перепугу просто решила, что плохо вижу или не умею читать чертежи. Что я вообще не умею читать. Навесы навесами, цеха цехами, но чтобы ни в производственном, ни в административном корпусе, ни в санузлах не было отопления? Никакого. Даже захудалой печки!.. Гос-с-поди Иисусе!

Если я сама сделаю всё, что надо, — сдохну, но не умещусь ни в смету, ни в запланированные площади. К тому же в самом центре территории красовалось озерцо, а в технических расчетах ни слова о том, что с этим озерцом делать.

В довершение несчастий все сроки проекта прошли, и надо было бежать впереди паровоза.

С учетом всех перечисленных несчастий полной ерундой казался тот факт, что геодезисты, на минуточку, забыли указать размеры этого озерца неправильной формы. Я сама рассчитала сторону озерца при помощи тригонометрических функций: синусами и косинусами я с легкостью жонглировала, тангенсы проехали со скрипом, но расчет совпал с чертежом идеально, и с плеч долой. Все остальное оказалось сплошным отчаянием. Прохвост, ответственный за это дело, исчез. Не помог розыск с собаками и приставами.

К объекту нужно было еще протянуть железнодорожную ветку — не по воде, естественно, ее тянуть, а территорию нужно осушить и укрепить. Я согласилась, что половину озера засыплем, вторую оставим как противопожарный водосборник, а всё вместе надо приподнять, доставив дополнительно землю и щебенку. Одни только шанцевые работы зашкалили за первоначальную смету всего строительства, к тому же Збышек Гибуля, тогда еще проектировщик сантехнических коммуникаций, а потом — наш главный инженер, не жалел моих чувств:

— Отвести воду в канаву у шоссе мы можем, ради бога, — холодно сказал он. — Но, если у пани есть воображение, представьте себе дождичек. Когда с этих четырех гектаров осушенной территории вниз побежит водичка, она все смоет на своем пути, к чертям собачьим. Вам что, поставить на шоссе знак «Въезд запрещен»?


Таким вот манером на меня с ходу навалились три тяжких бремени: идиотская работа, семейка и хахаль.

Самая демотивирующая часть нашего семейства состояла в основном из моей матери и Люцины. Обе стояли у меня над душой и каркали, что я ни с чем не справлюсь, а мамуля даже выход нашла — я должна бегом бежать замуж второй раз.

Замуж, в момент первой растерянности, я, может, и выскочила бы, но, к счастью, никто не хотел на мне жениться. Кандидаты нашлись позже, когда я успела опомниться, а опоминалась я всегда стремительно.

И вот я снова дома за кульманом. Сидела я за чертежами чаще всего поздно вечером, а то и ночью. И тут, почти с первой минуты, до меня дошли все преимущества моего нового положения. Муж не морочил мне голову!

Хахаль повлиял на меня, в отличие от семьи, крайне положительно и поддержал мою самооценку. Кто он, писать не буду, но оказалось, что парень в меня влюбился, когда мне было пятнадцать лет. И не наврал, по-видимому, влюбился в меня по уши, потому как во всех подробностях помнил платье, в котором я была на какой-то позабытой вечеринке в те времена.

Встретились мы случайно, он восхищался мной как женщиной, а не как товарищем по работе, создал атмосферу безграничной романтики. На столе благоухали ландыши… Он даже музычку поставил — Guarda que luna.

Самочувствие мое решительно улучшилось, с хахалем мы остались друзьями, иных последствий эта трогательная минута не имела, на смену пришла другая, еще краше. Окончательно меня поставил на ноги Петр, дай бог ему здоровья!

Мы сидели за кофейным столиком. Мастерская именовалась «Блок». Директором был Гарлинский, прекрасный организатор. Он основал многоотраслевую и многопрофильную мастерскую, где было всё, что надо, — архитекторы, конструкторы, электрики, сантехники, администрация, кадры и бухгалтерия. Технологи, дорожники и озеленители работали с нами по контракту.

Таких мастерских в Польше было всего три: первая — наша, вторая — Пневского, а третья — где-то в Катовицах.

Петр у нас не работал, в принципе, они вместе с Юреком Петшаком занимались интерьерами, и Гарлинский работал с ними даже в Швейцарии. Оба часто наносили нам визиты. В тот раз мы сидели за кофе вдвоем с Петром, я в печальном настроении, потому что мне в затылок дышала немощная одинокая старость, и известие это Петра очень разозлило.

— Дура ты, — сказал он ласково, но строго. — Ты сама себя не видишь, а жаль! Молодая красивая женщина, какая там старость, дурища, у тебя вся жизнь впереди! Бога благодари, что от этого своего муженька избавилась, и оглянись вокруг! Весь мир твой!

Он говорил всё это энергично и очень убедительно. Я растрогалась и поверила. Я вдруг увидела перед собой весь мир.

Работа у меня шла через пень-колоду. Спала я тогда по два-три часа в сутки, благо мое лошадиное здоровье позволяло. И хахаль был, почему бы нет? В принципе, постоянный, и опять не стану говорить, кто это был.

Возвращенная мне Петром уверенность в себе оказалась устойчивой, и вопреки жизненным трудностям я сохраняла бодрость духа и отличное настроение. Во мне вдруг расцвели все одиннадцать лет, прежде задавленные семейной жизнью, и я начала жить как личность, а не как прицеп к мужу.


Уголь из подвала носил Ежи. Я не была уверена, что нужно было заставлять двенадцатилетнего мальчишку таскать тяжести на четвертый этаж, но другого выхода не было. Однако вскоре оказалось, что у парня прекрасно развились мускулы и не возникало никаких неприятностей с позвоночником. И до сих пор этих неприятностей нет.

Разумеется, выполнял поручение он из-под палки, а не по собственной инициативе, но уголь вменялся ему в постоянную обязанность, равно как и молочная бутылка, которую каждый вечер следовало выставить за дверь. Про бутылку Ежи не забывал, так как однажды я в два часа ночи выволокла его из постели, чтобы он выполнил порученное ему дело. А уголь помог научить сыночка искусству логического мышления.

— Послушай, дорогое дитятко, — спросила я однажды вечером, — ты можешь мне сказать, чем занимается уборщица?

— Натирает пол, — не задумываясь, ответил сыночек. — Еще посуду моет. Вытирает пыль. Моет окна…

— Да уж, особенно теперь, зимой. А зимой чем занимается?

Ребенок задумался:

— Долго одевается… Лед счищает с подоконника… А-а-а, надо угля принести?

Ну вот, пожалуйста, угадал! И пошел за углем.

Роберт рвался мыть посуду, но это ему пока запрещалось: в доме не было запаса стекла и фарфора Запрета хватило, а слова «вот вырастешь, тогда будешь мыть посуду» надолго сделали мытье посуды желанным и обожаемым занятием. Увы, позже это пристрастие прошло.

Стирка трусиков и носков входила в обязанности Ежи. Кстати, замечу: дети всегда реагируют на честность. Если мамаша шляется по кафешкам или, сидя дома, ковыряет в носу, дети ничего не хотят делать. Когда же, укладываясь спать, они видят мать за работой, а утром, просыпаясь, застают ее на том же самом месте за тем же самым занятием, они пашут по дому любо-дорого. Волей-неволей мои дети научились готовить, шить, убирать, гладить, стирать и делать всевозможный мелкий ремонт.

Единственное, что являлось моей неотъемлемой заботой, — это покупка продуктов. В доме должна быть еда, а магазины закрывались в семь. Я караулила, чтобы не пропустить закрытие магазина, порой выбегала из мастерской, покупала что попало, а после волокла домой полную авоську, случалось, и среди ночи.

Приблизительно через год я потеряла ненаглядного хахаля. Нет, он не бросил меня, жизнь так распорядилась — любимый подписал контракт на работу в дальних краях. Я решила, что это перст судьбы, событие, равное крестовому походу. Провожая его в аэропорту Окенче, я думала, что тоскую…

Не столько с горя, сколько с досады и наперекор стихиям я начала через «Польсервис» пробивать себе контракт в Сирию. Подала необходимые документы, отправилась на дополнительный курс французского, меня зарегистрировали в «Польсервисе»… и на том кончились мои достижения.


Избавившись от роли жены, я возобновила некоторые знакомства институтских лет. Ирена Любовицкая, уже давно вышедшая замуж и носившая другую фамилию, предложила устроить наши общие именины у меня.

Я познакомилась на этих именинах с Янушем, другом детства Ирены. Фигура эта в моем творчестве сугубо принципиальная. Обаятельный парень, в ту пору свежеразведенный и, возможно, чуть-чуть недовольный жизнью. На именинах он выпил в меру, почти незаметно.

Януш твердо решил, что, когда гости разойдутся, он останется. Ну и оставайся, мне-то что? Я была омерзительно трезвая, так как по-прежнему капли водки в рот не брала, а спать мне и вовсе не хотелось — я привыкла не высыпаться. Гости ушли, Януш остался. Я предложила ему чая. Он согласился, попробовал, похвалил и с легкой досадой упрекнул:

— Знаешь, ты создала такую атмосферу, что и поцеловать тебя нельзя.

Я ужасно обрадовалась: после всей именинной кутерьмы только амуров мне недоставало. Да и вообще начинать знакомство с постели как-то претило, тем более я с Янушем знакома меньше суток.

А потом он позвонил…

Рекомендую «Клин клином». Из книги явствует, что влюбилась я по уши. Скрывать тут нечего, весь город знал, что я бегала за ним, как идиотка. Просто удивительно, что я не заработала психоз или невроз. Януш жил не в Варшаве, а в Лодзи, это благодаря ему я стала обожать милицию.

Читатели постоянно меня спрашивают, где я беру идеи для своих книг и всякое такое. А откуда мне их брать и зачем, если сама жизнь преподносит мне идеи на блюдечке, причем в количествах, превышающих человеческие возможности.


Вот хотя бы такой случай…

Первый Новый год после развода я провела в обществе Янки в печальных откровениях и черных пророчествах, а в очередную новогоднюю ночь предстояло шумное развлекательное веселье. Целой компанией мы собрались в доме лесничего в Гужно, и снова надежда расцвела во мне пышным цветом, хотя в то время я уже бегала за Янушем, и его отсутствие сидело занозой в моем сердце.

Нас — Ирену, ее мужа Анджея и меня — поселили втроем в одной комнате. Я проснулась рано утром и услышала нежный воркующий голос Анджея:

— Малыш мой, тебе не холодно? Я тебя укутаю, сладкий ты мой, не замерзнешь… Иди сюда, под одеяльце, радость ты моя…

— Ирена, это он с тобой так разговаривает? — спросила я растроганно, с уважением, восторгом и даже слегка с завистью.

— Со мной, как же! — завопила она в ярости. — Совсем спятил! Как бы не так, станет он со мной так разговаривать! Посмотри, что у него в руках!

Анджей заботливо укутывал одеялом аккумулятор, снятый с машины.

А вот еще…

Одну девочку бабушка взяла с собой на службу в Страстную пятницу. Они отправились в костел Святого Креста, где изображение на плащанице тела Иисуса Христа отличалось большим реализмом. Из-под тернового венца сочились капли крови. Бабушка опустилась на колени, стала молиться, расчувствовалась и всплакнула. Девочка подозрительно поглядывала то на бабушку, то на плащаницу.

— Тут не плакать надо, — решительно заявила она. — Тут «скорую» вызывать надо!

Я уже просила читателей взять мою книгу «Клин клином». Не буду вдаваться в подробности, которые я уже описывала, — вся эта карусель с телефонными звонками — святая правда. Халину я на самом деле озадачила, а тот тип, который влез в разговор, действительно притворялся таинственным и демоническим. Потом из этого получились различные кошмарные перипетии, которые я на всякий случай описала.

В первой части «Клина» описано, что я вытворяла, чтобы расшифровать типа, звонившего по телефону. В одном только соврала. Номер я получила по блату, под большим секретом, а вовсе не звонила всем подряд, чтобы добраться до него. От кого получила, не скажу.

Именно тогда разразился мой кухонный катаклизм. То ли подтекало, то ли засорилось, не помню — отчетливые воспоминания связаны лишь с водопроводчиком. Надо было делать ремонт. Мы перекрыли воду в подвале, он проверил, что у меня испортилось. Водопроводчик вынес неутешительный приговор: авария капитальная, надо менять всю арматуру. Он зашпунтовал отверстие от снятого крана.

Мы обсуждали, что предпринять, в этот момент кто-то, должно быть, открыл воду в подвале, шпунт выбило с силой пушечного ядра, мощная струя обдала водопроводчика, а со стены рухнул квадратный метр штукатурки, обнажив трубы.

Водопроводчик был настроен философски.

— Ну, теперь пойдет легче, — подбодрил он меня, вытираясь тряпкой. — Всё видно. Только вот ремонтик вам придется сделать побольше.

Януш, само собой, не шел у меня из головы, и я добросовестно обдумывала всякие дипломатические приемы, чтобы с ним увидеться, будто бы случайно. Открыто лезть к нему я просто не могла: бегаю за мужиком, которому безразлична! В принципе я давно поставила на нем крест, но мне нравилось бывать в его обществе — никто не умел так красиво танцевать вальс-бостон, да и относился он ко мне прямо-таки трогательно, и я от души развлекалась в его компании.

В рамках этих дипломатических финтов я взялась за какое-то дело в Лодзи, не помню уже какое, наверняка что-то связанное с моими паломничествами по домам культуры. В Лодзь поезд приходил утром, и я радостно воспользовалась случаем. Адрес Януша я знала, поэтому послала ему телеграмму с просьбой забронировать мне номер в гостинице. Ответа получить не могла, потому что аккурат была в это время в пути.

В Лодзь приехала ровно в полночь, обдумывая по пути потрясающую ситуацию, в которую влипла. Возможно, Януш заказал мне номер, но как, мать честная, я об этом узнаю? Адрес, что мне толку в адресе, если он снимает комнату, а я не знаю, у кого. Телефона я тоже не знаю, в телеграмме не сообщила, когда приеду и на какой вокзал — я этого и сама не знала. Вваливаться в чужой дом посреди ночи я не стану, есть же какие-то правила приличии, в конце концов. А ночь темная, в Лодзи я раньше не бывала.

В пять минут первого я ворвалась в отделение линейной милиции станции Лодзь-Фабричная со страстным воплем:

— Уважаемые Панове, я обожаю милицию!

Присутствующие в помещении Панове повскакали с мест.

— Проше пани! — в восторге откликнулись они. — Такое мы слышим впервые в жизни! Для вас всё, что угодно!

Я объяснила: мне нужно не всё, но многое. Необходим номер телефона, но фамилии абонента я не знаю, только адрес, в коем тоже не совсем уверена, есть сомнения насчет номера квартиры.

Через пять минут мне дали номер телефона, Януш был дома, гостиницу заказал, и, кажется, мы даже вместе поужинали…


Во время ремонта у меня беспрестанно раздавались таинственные телефонные звонки, добавлявшие перцу в мой обычный кавардак. Потом выяснилось, что разыгрывали меня Анджей, муж Ирены, и Михал. Я не обиделась, напротив, была им благодарна: они подали мне идею.

Зато ко мне предъявляли претензии многие. Я им напакостила, сама того не ведая, меня это очень смутило, и я постаралась им все объяснить, для чего и написала первую часть «Клин клином».

Я давала ее почитать знакомым, знакомые реагировали по-разному, некоторые просили от меня защиты, потому что они боятся психов, но все единогласно советовали: «Слушай, напечатай это. Иди, куда положено, и напечатай!»

Легко сказать! Единственная организация, пришедшая мне в голову, — редакция журнала «Пшекруй». Я совершила подвиг — позвонила в Краков, и оказалось, что Мариан Эйле, тогдашний главный редактор журнала, как раз находится в Варшаве. Я позвонила Эйле, он нашел время, я помчалась к нему. Эйле взял мой опус и прочитал.

Потом настала минута, которая для меня равнялась извержению вулкана.

— Ты пишешь еще что-нибудь? — спросил Эйле, который уже с четвертой страницы стал называть меня на «ты», словно знал с самого рождения.

— Писала бы, — честно призналась я с тяжелым вздохом, — да вот не на чем. Статьи пишу от руки, потом одалживаю у тетки пишущую машинку. От руки писанина идет медленно, пишу каракулями, из-за них не вижу текста. Машинку надо возвращать — тетка тоже много пишет. Из-за этой треклятой машинки не удается писать, сколько хочется.

— В таком случае машинку я тебе дам, — изрек Эйле.

— Как это? То есть как — дадите? Насовсем? В собственность? — не поняла я.

— В собственность и насовсем.

Передо мной распахнулись райские врата, хор ангелов грянул в душе. Честное слово, тащила я машинку к себе по лестнице и от волнения ревела в три ручья. Эйле к тому же подарил мне большую стопку бумаги, тяжесть неимоверная, но я не чувствовала тяжести, переживая прекраснейшее событие в своей жизни.

Так что, если кто не любит мои книги, может винить за мое творчество Мариана Эйле.

Он же впихнул меня в издательство «Чительник».

— Я насчет тебя уже переговорил, — озабоченно сообщил он. — Только вот оденься похуже, что ли, а то еще начнут говорить, что Мариан интересуется барышней, а не ее творчеством. Уж ты, пожалуйста, выгляди поплоше.

Требование я выполнила на совесть. В «Чительник» я отправилась после работы, в вытертой юбке, перепачканной графитом, в старой блузке, на которой вроде бы даже не хватало пуговки, в сандалиях на босу ногу, растрепанная, ненакрашенная, с блестящим носом, в руках авоська с зеленью, картошкой и хлебом.

Встретились мне там существа, за спинами которых ласково шелестели ангельские крылья: пани Борович и пани Шиманская — божества, которые на нашей грешной земле вообще не встречаются. Они приняли меня, как богиню, и велели дописать продолжение.


Первая часть «Клина» оказалась слишком длинной для повести и слишком короткой для романа. Требование написать продолжение сперва меня крепко озадачило, но тут вмешалась «Цинга».

С Анджеем, мужем моей золовки Ядвиги, я время от времени сотрудничала. Вернее, помогала ему, чертить ведь я умела, подручную работу выполняла на пятерку. Не помню, что он тогда проектировал, во всяком случае, именно в разгар наших совместных трудов появилась «Цинга».

Поначалу раз в несколько дней, потом ежедневно, а то и несколько раз на дню раздавался телефонный звонок и мужской или женский голос напряженно спрашивал:

— Цинга? Цинга?

Поначалу и Ядвига, и Анджей вежливо отвечали: вы ошиблись номером. Потом звонки начали их бесить, и отвечали они уже не столь вежливо или сразу вешали трубку. Потом дошло до вульгарных скандалов. Не помогало, «Цинга» продолжала надоедать. Однажды смертельно усталый Анджей взял трубку.

— Цинга? — вежливо осведомился женский голос.

— Да, цинга, — покорно согласился Анджей, у него уже не хватало сил скандалить.

— Кто говорит?

— Владислав Ягелло.

— Дорогой пан Владечек! — обрадовалась дама. — Это Ядвига! Нам необходимо срочно увидеться!

Это заявление Анджея просто нокаутировало.

— Сами понимаете, — потом объяснял он нам, — звонит мне королева Ядвига, хочет встретиться, ну как я откажу царственной особе?

Стряхнув оторопь, он условился с таинственной дамой на шесть вечера в кафе «Стильное». Увы, Анджей перепутал время, прибежал к семи, дамы, разумеется, не застал, а я с трудом простила ему такое разгильдяйство.

А Цинга продолжала трезвонить, пришлось общими силами решать, наябедничать ли на нее в милицию? Черт знает, что это такое, вдруг это пароль у преступников, пусть голова болит у компетентных органов. Милиция информацию оприходовала, поблагодарила, попросила дать согласие на прослушку телефона, мы его дали с энтузиазмом, зато Цинга вдруг замолчала, как ножом отрезало.

Никакой информации на эту тему нам не дали, и мы по сей день пребываем в неизвестности, что это было? Поэтому я с полным правом могла воспользоваться этой историей по своему усмотрению.

Книгу я дописала до конца, отнесла в издательство, договор уже был подписан раньше, и мое творение ушло в печать. Я шагала по улице Вейской в направлении Сейма с глуповато-блаженной улыбкой на лице. Я достигла основной жизненной цели!.

Цель целью и книга книгой, а в «Блоке» на моей шее висели не только Гурце, но и люблинская онкологическая больница.

Поджимали сроки, и, работая над проектом в Гурцах, три недели я выдержала совсем без сна. Моя мать в это время выдавала какие-то странные фразы: когда я приходила за детьми, она встречала меня со скорбной миной и доверительно сообщала:

— Ты знаешь, ведь алкоголизм излечим…

Я целиком и полностью соглашалась, мол, да, излечим, но тему не развивала из-за отсутствия времени.

На следующий день мама продолжала тему:

— Знаешь, алкоголизм надо все-таки лечить…

Ясное дело, надо. Я соглашалась с ней, забирала детей и ехала домой. Вскоре у матушки на нервной почве разболелась печень. Только через несколько лет я узнала, в чем было дело. Мой Ежи являлся к бабушке и небрежно сообщал:

— Мать снова утром пришкандыбала вдрызг пьяная…

Я действительно частенько возвращалась домой под утро — это факт. Дома мылась и снова отправлялась на работу. Иногда удавалось часок подремать. Алкоголь я, естественно, не употребляла, но мама считала, что я изо дня в день валяюсь по всем канавам от центра до Мокотова.

— Боже мой, зачем же ты плел такую чушь?! — в ужасе спросила я своего Ежи, когда тайна открылась.

— А откуда я знал, что она мне поверит? — огрызнулся оболтус без всякого раскаяния.


Я отправилась в дом культуры в Пётркове Трыбунальском. Прежде я никогда в этом городе не бывала и, чтобы выбраться с вокзала в город собиралась просто пойти за толпой пассажиров, а потом уж спросить дорогу. Застопорило меня сразу же: люди никуда не двигались, стояли там же, где сошли с поезда.

— Простите, а как выйти в город? — обратилась я к прохожему.

— Выйти вообще нельзя, пока стоит поезд.

Я заволновалась:

— А долго он простоит? Дождь начинается…

— У нас есть зонт, — заметил попутчик, стукнув закрытым зонтиком по асфальту.

Только тогда я посмотрела, с кем имела честь беседовать. Очень интересный мужик, черноволосый, внешность одновременно демоническая и вместе с тем приветливая.

Поезд уехал, и люди двинулись к выходу с вокзала. Мужчина с зонтом шел рядом. Он знал Пётрков, и сообщил мне, что покажет Дом культуры. По пути я узнала, что живет он в Варшаве, а в Пётркове у него брат, к которому он ездит играть в бридж. Впечатление он на меня произвел хорошее, мне и в голову не пришло, что передо мной бабник и соблазнитель экстра-класса.

Так я познакомилась с Дьяволом, которого на самом деле звали Войтек. Он пригласил меня на чашечку кофе, мы поболтали, и тут выяснилось, что он прокурор. Наверное, от меня даже искры посыпались, так я воодушевилась. Боже мой, прокурор, это же бесценный для меня человек! Я уже подумывала о новом романе. «Клин клином» был в печати, после завершения книги чего-то мне в жизни стало не хватать, и пустоту надлежало чем-то заполнить. Детективные сюжеты бурлили во мне, а тут прокурор — просто подарок Провидения!

Охмурял он меня с таким жарким энтузиазмом, что долго стараться ему не пришлось. Меня слегка беспокоили мои дети, но у них восторжествовало чувство справедливости. У отца другая жена, значит, мать имеет право на другого мужа.

Выходить замуж я не собиралась, официальный брак сидел у меня в печенках, лучше гражданский брак. Войтек поселился у меня, мы стали официальной парой, и началась цыганочка с выходом.

Войтек представлял смесь самых ярких достоинств и невообразимых недостатков, пресных и скучных черт характера у него вообще не наблюдалось. Он потрясно играл в бридж, прекрасно танцевал и любил танцы, меня безумно обожал целых три года, был предприимчивым и оперативным, всевозможные билеты в кино и театры добывал сам, дарил цветы и вдобавок обладал чудовищным обаянием. В целом же — клинический пример очаровательного прохвоста.

Врал он, как дышал, а охмуреж очередной дамы был смыслом его существования.


Чуть раньше, еще до появления в моей жизни Войтека, произошли два события, о которых я как-то умудрилась не упомянуть. Лилька сбежала от Збышека, а Эльжбета вышла замуж за Стефана.

Что касается Лильки, то тут я ничуть не удивилась. Збышек был красив, порядочен, не пил, не курил, спортсмен, сплошные достоинства, но он родом из Силезии. Там царят обычаи, чуждые нашим душам. Силезская жена обязана, например, чистить мужу обувь, невзирая на все прочие обязанности, и Збышек аккуратненько так, рядком, выставлял в прихожей свою обувь. Жили они тогда у родителей Лильки, моих дяди и тети, и Лилька как-то показала этот парад башмаков моей матери.

— По мне, так пускай они здесь корни пустят и зацветут, — заявила Лилька. — Интересно, когда он это поймет?

Стефан — сын тети Юзи, сестры бабушки по отцовской линии, двоюродный брат тети Ядзи и моего отца. Во время войны он остался в Канаде. С Эльжбетой они познакомились дистанционно, сначала по фотографиям, потом завязалась переписка, и Стефан влюбился. Он поклялся на Эльжбете жениться. Эльжбете в ту пору исполнилось двадцать, Стефан ей нравился, хотя был старше на те же двадцать лет, но выглядел молодо. Я была полностью «за» и всячески советовала ей выходить за него.

Впрочем, на этот брак ее подговаривала вся семья. Естественно, возникли всяческие паспортно-административные препоны. Сначала потребовалось выйти замуж, и лишь потом можно было уехать в Канаду, ну, она и вышла замуж per procura (по доверенности).


Как раз в те годы мы близко сдружились с Алицией. Ее бесподобная рассеянность, так восхищавшая меня, проявлялась у нее по-разному. Пример — сигареты. Иногда она курила две сигареты одновременно или подносила зажженную спичку к лицу, не взяв сигарету в рот, иногда брала спичку в рот, а сигаретой пыталась чиркнуть о коробок. Прикурить фильтр она пыталась почти всегда, то есть развлекала всех регулярно. Вещи, как рабочие, так и свои, она теряла систематически, забывала об условленных встречах и договорных сроках. Но в то же самое время она оставалась человеком принципиальным, могла спорить из-за одного неточно употребленного слова или расхождения во времени на две минуты. Она ненавидела ложь, увиливание и педантизм.

Однажды мы устроили с ней конкурс. Было это еще до моего знакомства с Войтеком. Наши близкие уехали, мы остались одни, без домашних обязанностей, поглощенные работой. Конкурс заключался в том, кто из нас создаст в квартире наибольший кавардак. Не нарочно, нам просто не хватало времени на уборку. Поначалу я вырвалась вперед, потом меня опередила Алиция, потом опять я обогнала Алицию… Победила, так сказать, дружба.

Алиция заложила фундамент моих отношений с западными странами. В Польшу приехала на экскурсию группа французов, прикрепили их к нам, возможно, по линии Союза польских архитекторов, и Алиция потащила меня за собой.

— Пойдем, ты ведь говоришь по-французски, вот и будем их сопровождать.

Есть у меня смутное подозрение, что приезжала еще одна группа из Франции, но на нее у меня уже не было времени. Алиция возилась с ними без меня. Она познакомилась с Соланж, председательницей французского союза женщин-архитекторов, подружилась с ней, а потом наших девушек в рамках ответной любезности пригласили во Францию. Алиция изо всех сил уговаривала меня поехать, хотеть-то я хотела, но не смогла. Гнала какую-то очередную халтуру. И не поехала. Кретинка.

Оказалось, что Соланж может устроить нас на работу у себя. Алиция в тот момент как-то не рвалась на заработки, а я — да, на работу бы я поехала. Начались переговоры на эту тему. Вот тогда-то Ирена и сделала мне пакость.

По договоренности с Алицией Соланж держала для меня рабочее место и собиралась прислать приглашение. Я попросила немного повременить. Бог знает, что меня держало, вернее всего, работа, а может, и очередная семейная неразбериха. В то же время у Ирены приглашение было, а вот места работы как раз не было. Я все согласовала через Алицию, пусть она поработает за меня у Соланж, чтобы зацепиться, за это время найдет себе что-нибудь, а я приеду позже.

Ирена уехала, работала у Соланж, после чего, когда Соланж хотела с ней прислать приглашение для меня, Ирена отказалась привезти бланк из посольства. Из-за чего там возник сыр-бор, я понятия не имею, но Соланж рассердилась и открестилась от всех наших планов, так что я не смогла поехать вообще и несколько лет не могла простить Ирене такого поступка. Потом обида забылась.

Алиция тем временем занималась очередной группой туристов, на сей раз датских. Туристы говорили по-немецки, Алиция знала немецкий не хуже польского, завязались дружеские отношения. Не буду настаивать, что господин фон Розен именно в ту пору посетил нашу страну, вроде бы так и есть, во всяком случае, они друг другу понравились, и по его приглашению Алиция уехала в Данию.


В «Блок» пришел на работу Лесь. Невозможно было сидеть с Лесем в одной комнате, за соседним столом, и не написать о нем.

В немногие минуты простоя я брала пишущую машинку у секретарши, а коллектив стоял за моей спиной и умирал со смеху. Лешек на нас косился. Очень долго он надеялся, что книга никогда не выйдет из печати: писала я с перерывами целых шесть лет, а по выходу книги он все же изменил свое мнение.

Ни с того ни с сего ему вдруг стало везти, он смог посвятить себя только живописи, объездил весь мир и «Леся» повсюду возит с собой, как своего рода талисман.

До «Леся» я писала, разумеется, мою вторую книгу «Подозреваются все». Во вступлении я изложила только правду, мы и в самом деле на работе носили халаты: дамы — голубые, мужчины — бежевые, а внутренним взором я и правда увидела сцену преступления.

О моих творческих планах с самого начала знала вся мастерская. Столярека я отправила на тот свет, потому как он меня в конце концов вывел из себя: задолжал мне три тысячи злотых, которые я должна была вносить по кредиту, и бегал от своих долгов.

Придумывать сюжет помогали все. Я очень долго не могла решить, из кого сделать злодея. И тут, на мое счастье, мне чем-то подгадил Витек. Он тогда уже был директором мастерской, потому что Гарлинский уехал в Швейцарию и остался там. Чем Витек мне навредил, уже и не вспомнить, но запомнилось, как я ему пригрозила: «Погоди, Витечек, это тебе даром не пройдет! Увидишь, как я тебе отомщу».

Книга «Подозреваются все» уже была в печати, когда меня разыскал режиссер Ян Баторий с предложением экранизировать роман «Клин». Писать сценарий я одна была не в силах, тем более что у Батория были свои взгляды на этот вопрос, а потому писали мы вместе, в кафе «Гранд-отеля».

У меня дома мешали дети и Войтек, у Батория шел ремонт. Другого подходящего места у нас не было, и много раз посетители за соседними столиками замолкали и с ужасом таращились на нас, слушая громкую перепалку.

Из «Клина» получилось «Лекарство от любви». Ссорились мы с Баторием самозабвенно, с бушующей ненавистью, но эту баталию он выиграл: в кино всё решительно и бесповоротно решает режиссер, а не сценарист, я сдалась, но озверела.

Баторий считал меня мерзейшей бабой, к тому же во время нашей работы у меня разболелся зуб, что не прибавило мне веселья. Каким чудом из всего этого получилась у нас комедия, сама удивляюсь.

Войтек на все мои многочасовые бдения в «Гранд-отеле» реагировал по-своему. Воображал, что, само собой, у меня роман с Баторием. Я ядовито интересовалась, где именно мы можем с ним заниматься любовью, под столиком или внизу, в сортире? А если да, то в каком? В дамском или мужском? На конкретные вопросы Войтек не отвечал, но скандалы мне устраивал каждый божий день.

С другой стороны, не уверена, что какая-нибудь очередная дама Батория не устраивала ему скандал из-за меня. В одном я уверена, что даже под страхом смертной казни мы не согласились бы завести интрижку, так друг другу осточертели! По окончании работы лютая ненависть постепенно сошла на нет, и мы остались друзьями.

Войтек же стоял на своих беспочвенных обвинениях до конца, его не прошибал ни один аргумент. Он упорно бубнил свое и отстал лишь тогда, когда сценарий ушел на утверждение, а рабочие посиделки в «Гранд-отеле» прекратились.


Гурце мне удалось закончить в срок. Проект опирался на добротную технологическую документацию, был старательно, хотя и скупо, выполнен, но комиссия по оценке инвестиционных проектов не утвердила его по одной простой причине: первоначальная смета составляла девять миллионов, а мы вышли как-то на двадцать.

Разыгрался грандиозный скандал. Затем Витек совершил страшную ошибку, и мастерская начала разваливаться на глазах. Ошибка эта заключалась в том, что Витек в конце года выплатил всем премию, и премия эта была весьма существенна.

Премировать было за что! Не одна я возвращалась домой под утро, все работали день и ночь. Размер наших премий вызвал зависть то ли в министерстве, то ли в объединении, и на нас натравили контрольные комиссии, которые несправедливо и необоснованно принялись задним числом урезать нам расценки. Результат оказался ошеломляющим: банкротство государственного предприятия.

Наш коллектив предложил отработать эти воображаемые убытки в течение четырех лет, отказываясь от премий, на одних голых зарплатах, однако согласия на это не получили: бесспорное доказательство того, что нас просто решили добить. И добили: архитектурно-проектная мастерская прекратила свое существование.

Служащие мастерской разлетелись по всему миру. Алиция уехала в Данию, когда моя вторая книга появилась в продаже. А до того появился на экранах и фильм «Лекарство от любви», оба события случились почти одновременно. Я организовала торжественную раздачу авторских экземпляров героям опуса, разослав следующее приглашение:

Уважаемый (ая) гражданин (ка)…

Приглашаю вас на торжественную раздачу авторских экземпляров великолепного произведения госпожи Иоанны Хмелевской под названием «Подозреваются все»… (Число, время).

Учитывая, что торжественное мероприятие носит чисто интеллектуальный характер с учетом задержки выплаты авторского гонорара, пол-литра в кармане не помешает.

Вечерний костюм приветствуется.

Место проведения торжественного мероприятия: апартаменты по известному адресу на четвертом этаже без лифта.

Явка с тяжелыми и острыми предметами, а также быстродействующими ядами категорически воспрещается.

Учитывая вышеизложенное, все принесли с собой самые разные вещи. Стефан явился с монтировкой, Витек с ножкой от стула, Каспер с булыжником, выдранным из мостовой у моего дома, Весек приволок мощный сук, обвитый лентой с надписью «Безотказное лекарство от любви». Не помню, что еще там было, но каждый имел при себе какое-нибудь орудие преступления.

Кроме того, они откололи номер с телеграммами. Каждые две-три минуты приходил посыльный и приносил по одной-две телеграммы. Настоящие, прямо с почты, с наклеенными полосками текста, некоторые на поздравительных декоративных бланках. Например:

Уважаемая товарищ Хмелевская выдала на гора две книжки и секреты всех знакомых тчк наилучшие пожелания связи перевыполнением сталинских норм тчк приветствуем наших рядах тчк союз писателей тчк

Или:

Выражаем глубокую обиду зпт что коллега отказала нам в доверии зпт так долго скрывая тайне столь интересные факты тчк профсоюз архитектурной мастерской тчк

И множество других. За каждую телеграмму посыльный получал два злотых.


Я перевелась в горпроект «Столица» на улице Крулевской, там и подружилась с Эвой и Тадеушем, которые от случая к случаю попадаются в нескольких моих книгах. В первый раз в «Колодцах предков».

В новой мастерской на меня свалили всякую чепуху, о которой не стоит и упоминать.


Я уже работала в «Столице», когда Войтек получил талон на машину «Шкода-1000 МВ».

Многие годы я ломала голову над отношением Войтека ко мне и только теперь сообразила, что он должен был меня тихо ненавидеть. Ни один мужчина не простит того, что я сделала. А дело было так.

Мы поехали за машиной, и тут оказалось, что водительские права он получил почти десять лет назад и с тех пор за руль не садился. А я как раз рулила замечательно, не только ездила за детьми, но и с Янкой мы поехали на машине в летний лагерь к Кшиштофу. Автомобиль я брала напрокат в «Мотосбыте» и за рулем чувствовала себя уверенно.

— Поезжай! — велел мне Войтек в автомагазине.

Что ж, господня воля. Я села и поехала. Погода и дорога оказались кошмарные — разъезженные сугробы, конец февраля… Страха я не чувствовала, на права я сдавала точно в такую же погоду. Меня даже удивило отсутствие особых препятствий, хотя что тут скрывать, я все-таки нервничала: новая машина, дорожная обстановка паршивая… Видимо, водила тачку я всё же неплохо, потому как домой мы доехали без особых происшествий.

Но на следующее утро, около дома моей матери я и допустила тот самый досадный промах. Стараясь сделать как лучше, я, подойдя к новенькой машине, велела Войтеку:

— Садись и рули! Необходимо набить руку, других способов хорошо научиться водить нет.

Первое, что сделал Войтек, — въехал в сугроб и не мог оттуда выбраться, выводить машину пришлось мне. Ну?.. Вот вам и пожалуйста! Какой мужчина стерпит такой конфуз?


Люцина заболела, и не просто какой-нибудь банальной простудой, она подхватила уникальное расстройство, а именно — функциональное расстройство ушного лабиринта. В общем, по ровному ходить она еще кое-как могла, но вот спуск и подъем по лестнице отпадали. И как раз в это время умерла бабушка.

Когда бабушку положили в больницу, она из нее сбежала, мотивируя свой побег тем, что там травят пациентов насмерть, желая освободить койко-места. Потом она болела дома. Как-то раз, когда ее забирала «скорая», бабуля потребовала захватить вместе с ней и фикус для меня, так как мой дом находился по дороге. Бездушные врачи в дополнительной услуге отказали, и, выполняя бабушкину волю, я должна была переть огромный горшок к себе сама. Фикус долго напоминал о бабуле, а истребили его мои дети, не помню каким образом, но явно по глупости.

На бабушкиных похоронах Войтек вел себя достойно, бережно вел Люцину под ручку по ступеням костела вверх и вниз, следя, чтобы она не упала, и, несмотря на жару, надел черный костюм.

Вскоре, расстроенная семейными горестями, Тереса прислала Люцине приглашение в Канаду. Люцина, уже не шатаясь на каждом шагу, отплыла на «Батории», вследствие чего все дальнейшие семейные безобразия перенеслись на тот берег Атлантики.

Для начала Люцина исчезла. Тереса и Тадеуш поехали встречать ее в Монреаль, пересмотрели всех пассажиров «Батория», собственной сестры не обнаружили и впали в ужас и отчаяние. Начались поиски. В списке пассажиров она значилась, по дороге никто не утонул, а в Канаду не прибыла — и привет! Куда, господи помилуй, она могла подеваться?

Искали ее до полного изнеможения, допытывались у всех, не видал ли кто ее, наконец, в полном отчаянии вернулись в Гамильтон. И тут обнаружилось, что Люцина сидит на скамеечке у соседей в садике!

Она объяснила происшедшее так: кто-то из Монреаля ехал в Гамильтон, и с этим неизвестно кем Люцина смылась столь художественно, что родная сестра ее не заметила.

Тереса окаменела от ужаса, видя весело щебечущую Люцину в чужом садике. Она уже успела привыкнуть, что необъявленный визит — страшная бестактность, а новые знакомства завязываются после солидной подготовки и с церемониями. Люцина же спокойно вперлась к чужим людям, компрометируя родню. Не помню, что еще она там вытворяла, но Тереса свое письмо в Варшаву окропила горючими слезами. Люцина же вернулась домой, поздоровев и помолодев до неузнаваемости.


Легко догадаться, что под боком у Войтека я получала кучу сведений о разных преступлениях, следственных действиях, трудных расследованиях и тому подобных бесценных для меня сообщений.

Среди прочего я заинтересовалась делом об изнасиловании, якобы совершенном в Плоцке, весьма меня возмутившим. В Плоцке оно и слушалось, Войтек выступал обвинителем, и поссорились мы тогда отчаянно. Я утверждала, что если это изнасилование, то я — королева Изабелла Испанская.

Обвиняемый ранее участвовал в ограблении банка, однако инкриминировать ему удалось лишь нелегальное владение оружием. Отсидел он всего полгода, вышел на свободу, но прошлого ему не забыли. Когда в отделение примчалась барышня с заявлением об изнасиловании, плоцкая милиция страшно возбудилась и, недолго думая, отправила гада за решетку.

Дай нам боже только таких насильников! Худенький белобрысик среднего роста, приятной наружности, причем прославившийся как первейший казанова города Плоцка.

Заседание суда было закрытым, но у меня, естественно, имелся особый пропуск. Я поспорила с Войтеком, что парня оправдают. Чтобы выиграть спор, Войтек пошел на подлог, я самолично застукала его, когда он под лестницей в здании суда подучал потерпевшую, как вести себя на судебном заседании, в каком месте зарыдать и так далее. Он повлиял на выбор судьи — нашли самого глупого во всем воеводстве.

Весь этот судебный фарс я превратила в сценарий для телевидения, сгодился бы он и для радио, только вот энтузиазма никто не проявил. Только через много лет я написала на этом материале роман «Девица с выкрутасами».

Обвиняемому впаяли полгода — столько, сколько он отсидел до суда. Так что пари Войтек выиграл.

Во избежание недоразумений сообщаю: в принципе я всегда на стороне женщин, которые, как правило, расплачиваются за амурные приключения своим здоровьем, психическим или физическим. Но в некоторых случаях я все же допускаю невиновность несправедливо обвиненных мужчин — у баб тоже порой возникают такие сатанинские идеи…

А в целом на вышеприведенном примере я всячески порицаю судопроизводство как таковое, об уголовном же кодексе выскажусь в самом конце.


В проектной мастерской на меня вдруг свалился вопрос о парковке под Дворцом культуры. Мы с Эвой провели инвентаризацию подвалов и подземелий. По результатам работы у нас получилось, что парковку можно построить, после чего собралась комиссия по утверждению инвестиционных проектов в составе девяти умственно неполноценных хрычей. Недолго думая, они решили, что парковка не нужна под тем предлогом, что машины в центр лучше не пускать, а если уж прорвутся, то нечего им под Дворцом культуры парковаться. Я готова голову дать на отсечение — ни один из этих дряхлых маразматиков в жизни не сидел за рулем.

К счастью, в это время я уехала и не понеслась в очередной раз разбираться, как разъяренная фурия, с этим вопросом.


Ситуация в моем собственном доме складывалась кошмарная и невыносимая. Войтек вел себя скандально, одновременно упрямо заявляя о своих великих чувствах ко мне. Может, они у него и были, но настолько необъяснимые, что я просто чумела от них. У меня не было ни времени, ни желания вести постоянную партизанскую войну, которую он и не думал бросать. Я даже надумала с ним расстаться, если не навсегда, то, во всяком случае, на время. Хорошим вариантом мне представлялась работа в провинции, но по ходу размышлений пришло в голову отправиться в более привлекательное место, например, в Париж, Монреаль, Копенгаген…

Париж накрылся медным тазом раньше из-за Ирены и неприязни Соланж. Монреаль тоже отпадал почти сразу — подвела Тереса. Оставался только Копенгаген.

Я написала Алиции отчаянное письмо, умоляя прислать приглашение, и она его выслала мгновенно. Возможно, Алиция спасла мне жизнь, а уж личную свободу несомненно, так как я уже была готова прикончить Войтека во что бы то ни стало. Убила бы, конечно, в состоянии аффекта, но за решеткой отсидеть пришлось бы изрядно. О детях я не беспокоилась — Ежи исполнилось шестнадцать, парень был абсолютно самостоятельный, а Роберт остался бы под опекой семьи.

Уехала я на две недели, имея на тот момент на двадцать две тысячи злотых долгов, а на ногах — последние туфли, у которых каблук еле-еле держался. В последнем письме я попросила Алицию принести на вокзал какую-нибудь обувку — вдруг каблук не выдержит, и я окажусь босиком. Носили мы один размер. Деньги за книги и фильм у меня уже кончились, а в дальнейшем творчестве Войтек мешал мне всеми силами…

— Не желаю видеть у тебя на лице такую счастливую мину! — заявлял он, когда я вправляла чистый лист в пишущую машинку. — Со мной ты вечно хмурая и недовольная. Вот возьму и испорчу тебе настроение!

И портил.

Алиция про обувь, естественно, забыла, но мой каблук чудом выдержал. Опоздала она на вокзал всего на пять минут, и из-за моего багажа мы поехали на Sanct Annae Plads, то есть на площадь Святой Анны, на такси. К моему удивлению, оказалось, что мне предстоит жить в прачечной у семьи фон Розен, на пятом этаже без лифта, с уборной на первом этаже.


А теперь прошу перечитать «Крокодила из страны Шарлотты», потому что в копенгагенской части книги там только чистая правда. Прачечная состояла из трех помещений, двух поменьше по одну сторону лестничной клетки и одного побольше — по другую. В тех, что поменьше, мы и жили, там у нас были кухня и раковина. Помещение побольше мы могли использовать как нам заблагорассудится, например, в качестве ванной: зарешеченные стоки в полу позволяли беззаботно плескаться, поливая всё кругом.

Сразу же нарисовался Мартин, студент архитектурного института. Ему удалось приехать в Данию на заработки, и он сидел в этой стране уже пару недель. Я была взрослее Мартина на десять лет, Алиция — еще старше. Она тоже дала ему пристанище.

Они от души надрались фирменной польской водкой, которую я привезла. В распитии спиртных напитков я участия не принимала, ибо свалилась, полумертвая от усталости, к тому же у меня разболелась печень.

На следующий день я злорадствовала: они терзались похмельем, а я нет.

При случае хочу сразу рассказать, что когда Мартин прочитал мой новый роман «Крокодил из Шарлотты», он впал в панику и категорически потребовал изменить имя Мартин на любое другое ради его маменьки. Мамуся, находясь в Польше, не имела права знать, что сынок творил в Копенгагене. Пришлось это учесть и автозаменой по всему тексту менять имя Мартин на Михал. А мамуля все равно догадалась, о ком речь, так что проблема разрешилась, и я могу открыто объявить: в романе никакой не Михал, а именно Мартин.


Прошло несколько дней, и я отправилась с визитом в архитектурную мастерскую, где работала Алиция. Она в это время вела непринужденную беседу с каким-то неизвестным мне типом. На каком языке они общались, не знаю, думаю, на смеси немецкого с английским. Алиция лучше знала немецкий, датчанин — английский, а я вклинилась в разговор с помощью польского словаря иностранных слов, и мне было наплевать, что обо мне подумают.

Вскоре тип поинтересовался, не хочу ли я поработать в Дании, я в ответ мило улыбнулась — конечно, с удовольствием! Тут он мне и заявляет: можно начать прямо сейчас, но не в мастерской Алиции, а у профессора Суэнсона.

Так я попала прямо в рай, на Гаммель-странд, сорок четыре.

Первые минуты моей работы переполнили меня чистой радостью и стали ничем не омраченным триумфом. Мне сразу вручили чертежи частей проекта и предложили рабочее место, о котором в Польше нельзя было и мечтать. Вращающееся кресло на колесиках, идеально прозрачную кальку, всевозможные машинки для затачивания карандашей и прочие предметы роскоши.

Одного мне недоставало — роликов. Датчане работали с рейсшинами. Ролики у меня были, но я не помню, привезла их с собой или мне прислали позднее.

Я ролики привинтила, вызвав безумный интерес и большое недоверие персонала. Они скрупулезно проверяли, действительно ли получаются параллельные линии, сверяли результаты. Через некоторое время вся мастерская перешла на ролики, привезенные из Польши контрабандой. Одновременно все внимательно вглядывались в мои первые чертежи, а я только посмеивалась: кого они проверяют, чертежника из наших мастерских? Успех был абсолютный, над моим творением с изумлением и восторгом цокали языками.

Я вычертила полдвора, выложенного каменными плитами, когда явился персонаж, которому, видимо, поручили меня опекать, и на листочке принес свои расчеты. Я взглянула и постучала пальцем по полям чертежа, где сама написала те же цифры. Персонаж посмотрел, удивился, похлопал меня по плечу с большим уважением и с легким остолбенением, а в перерыве на кофе весь коллектив примчался поглазеть на мой чертеж. В таком сумасшедшем темпе я сумела рассчитать эти плиты, да еще столько успела начертить — это же невероятно, просто невозможно!

Я не поняла, в чем тут соль, пока проблему не объяснила мне Алиция. Датчане думают в три раза медленнее нас, а работать быстро вообще не могут. Зато — и эту великую правду я уже открыла сама — в противоположность нам процесс мышления они уважают, платят за него и отводят на это время.

Работают они несравненно солиднее, а организация труда у них безупречная. Экономят датчане со здравым смыслом, поэтому я и должна расчертить стены кухни и ванной комнаты в масштабе 1:20, все плитки кафеля должны поместиться целиком, чтобы рабочему не пришлось их обрезать плиткорезом. Строительные работы ведутся с точностью до полмиллиметра, благодаря чему всё ко всему подогнано, всё передвигается одним пальцем, открывается и закрывается идеально. Я от зависти чуть не лопнула, потому как знала наше строительство…

Работа в Дании стала для меня радостью, это я им должна была платить, а не они мне. Эту работу я словно выиграла в лотерею по трамвайному билету, и надо было бы совсем рехнуться, чтобы упустить такую возможность.

Я отправила в Варшаву заявление с просьбой об отпуске без сохранения содержания сроком на год, на что получила ответ: не вернусь до тридцатого ноября — меня выкинут с работы. Я не вернулась, меня с треском выперли, на что мне было наплевать, и я начала хлопотать о разрешении на работу в Дании. Не сама, через посредничество господина фон Розена, нашего благодетеля.

Зарплату в мастерской мне повысили раньше, чем я получила разрешение на работу. Сначала мне платили двенадцать крон в час, через несколько недель пришел заместитель шефа и подсунул мне под нос число «четырнадцать крон», накорябанное на полях газеты. Меня глубоко растрогали связанные с этим формальности…


Один из лучших номеров в моей жизни я отколола в Дании на Рождество.

Семья фон Розен пригласила нас с Алицией в свои изысканные апартаменты, располагающиеся одним или двумя этажами ниже. В глубине души я надеялась на это приглашение и заранее потребовала прислать из Польши подарок. Дар прибыл вовремя — серебряный подсвечник на три свечи, такой красивый, что мне тут же захотелось оставить его себе. Единственным недостатком были вставленные в него наши отечественные свечи.

Столовая семейства фон Розенов была размером с небольшой амбар, за столом сидели двадцать четыре человека, и, к несчастью, мы с Алицией оказались на разных концах стола.

По одну сторону от меня сидел хозяин дома, с которым я разговаривала на трех языках одновременно — по-французски, по-немецки и по-английски. Если не хватало французских слов, я беззаботно заменяла их немецкими или английскими, если, конечно, слово всплывало в памяти. Вследствие этого, наверное, вид у господина фон Розена был слегка ошарашенный.

По другую сторону моей соседкой оказалась тетя хозяина дома, с которой можно было спокойно беседовать по-польски, так как она страдала глухотой и всё равно слов не разбирала. При этом мы обе хранили любезное выражение лица.

На десерт подали миндальный крем, огромные снежно-белые горы в тазиках для салата. Я бросила взгляд на Алицию: она лопала этот крем, как заведенная, снова и снова накладывая себе на тарелку добавку и усердно работая ложкой. Я удивилась, потому что она никогда вроде бы не любила сладкое, предпочитала селедку.

Глядя на нее, я решила, что так положено, и последовала ее примеру. У меня на зубах что-то хрустнуло, что было вполне естественно: раз крем миндальный, в нем может попасться орешек. Наконец крем сожрали весь, и за столом воцарилось легкое замешательство, мне непонятное. Хорошо, что Алиция разъяснила мне суть некоторого смущения окружающих.

А дело в том, что в Англии на праздник Трех Волхвов, а в Дании на Рождество выбирают миндального короля. Королем становится тот, кто обнаружит у себя в креме миндальный орешек. Орешек никому не попался, и на хозяев дома пало страшное подозрение, что его вообще позабыли положить в крем. Так вот что мне попалось на зубок! Раз — и нету.

Насчет обычая я понятия не имела, но покаялась Алиции в своем проступке. Ужас и кошмар, полный позор, дикарка с востока…

— Смотри, кретинка, что ты сожрала! — разочарованно съехидничала Алиция и показала пальцем на каминную полку.

На камине стоял подарок — великолепный комплект старинной серебряной столовой утвари. Из-за отсутствия орешка комплект разыграли, и, естественно, выиграла его уже не я.

Мой промах мы от гостей и хозяев старательно скрыли, а сегодня Алиция с ослиным упрямством твердит, будто про миндального короля она меня заранее предупредила. А я тоже стою на своем — нет, не предупредила. Может, и хотела, но забыла…

После ужина общество перешло в салон, где красовалась елка. Тут состоялось дальнейшее вручение подарков. Мы с Алицией получили по пепельнице из королевского фарфора, она — бежевую, а я голубенькую.

От подарка я пришла в полный восторг — обожаю пепельницы, но ни в жизнь не решилась бы утолить свою манию столь дорогим предметом.

Настал черед и мне вручить свой подарок. И тут произошел второй конфуз. Подсвечник, присланный из Польши, был и впрямь великолепен, но, как я уже сказала, в нем торчали наши польские свечи. Весь остаток вечера мы с господином фон Розеном провели в попытках их зажечь. Все три не желали гореть одновременно, зажигали вторую — гасла первая, мы зажигали ее, гасла третья, господин фон Розен добивался эффекта из вежливости, а я с горя.

Раз уж я начала рассказывать про Копенгаген, не могу не рассказать про бега.

Впервые на ипподром я попала лет в пятнадцать. Меня взяла с собой тетя Ядзя, которая изредка туда захаживала.

День был ужасный, дождь и слякоть. В забеге участвовал конь по кличке Валч, и тетя Ядзя пояснила, что это ее фаворит, который всегда выигрывает. Ну и отлично, мы поставили на Валча, он пришел первым, и мы выиграли чистыми сумасшедшие деньги: по пятнадцать злотых и пятьдесят грошей на нос.

В следующий раз я оказалась на ипподроме в компании Войтека. Мы сразу наткнулись на знакомого прокурора, который устроил нам билет в директорскую ложу — тогда она называлась Почетной ложей — и представил нас директору по фамилии Куровской. С Куровским я почти подружилась и входной билет потом получала ежегодно. Я полюбила бега, а Войтек нет. Боялся проигрышей.

Здесь надо достать с полки роман «Крокодил из страны Шарлотты» и держать его под рукой. На копенгагенских рысаках мы с Мартином оказались по вине Скотины из прачечной. Скотина из прачечной — фигура всамделишная.

Журналист, приехавший в Копенгаген по работе, он в первую очередь дорвался до Алиции, которая в безумном стремлении всем помогать решала чужие проблемы направо и налево. Поэтому и он поселился в нашей прачечной. Вел он себя скандально, пользовался нашими вещами, морочил всем голову и бесконечно терял ключи. Все подробности в «Крокодиле».

Как-то в воскресенье Алиция поехала к Торкилю в Биркерод, а Скотина из прачечной неожиданно заявил, что останется дома. Мартин аж позеленел, я скрипнула зубами, и мы тут же решили уйти куда глаза глядят.

Погода чудовищно разбушевалась: дикий ветер и дождь со снегом. Я придумала: на ипподром!

Пламенная страсть к рысакам не ослабевала во мне ни на минуту, Мартин поддержал мое решение.

Я родилась в апреле. Апрельские никогда не выигрывают, им вечно не везет, не про нас всякие там лотереи, тотализаторы и розыгрыши призов. Мартин тоже апрельский, поэтому если нам и случалось что-то выиграть, то исключительно в те немногие минуты, когда наша невезучая судьба клевала носом от усталости.

Один раз приключилось истинное чудо: мы выиграли сто пять крон, и нам удалось дотянуть до получки.


Разрешение на работу устраивал для меня господин фон Розен (он был миллионером, городским советником, родственником королевской семьи, а предки его вели род от святого Войцеха), делал он это по-датски, то есть неспешно. Получила я это разрешение только через три месяца, зато приобрела его практически навсегда.

Что же касается нашего совместного существования в прачечной, то мы все жутко ссорились по разным поводам. Политика, автомобили, билеты на муниципальный транспорт, мнения о людях, преимущественно посторонних, собственная рассеянность… Не помню, что еще, но тем для ссор хватало с избытком. Зато ни разу в жизни не случилось нам поссориться на бытовой почве. Мы с Алицией сроду не сердились друг на друга за невымытые тарелки, некупленный хлеб, разбросанные тряпки, захламленные стол и кровати, потерянные вещи, затоптанный пол и всякое такое прочее. Мы не придирались друг к другу, каждая могла заниматься чем угодно и оставаться в личных вопросах при своем интересе.


В Париже состоялся очередной съезд Союза женщин-архитекторов. Алиция получила приглашение.

— Ну и в чем мне ехать? — спросила она растерянно. — В прошлый раз на мне был норковый палантин, а теперь что? Палантин я тогда одолжила!

Я задумалась.

— А ты возьми да и купи. Ведь у тебя на это есть деньги.

Алиция изумленно удивилась:

— Слушай, а ведь ты права!

Перед самыми своими именинами Алиция вместе с Торкилем пробежалась по меховым магазинам. Торкиль капризничал и вел себя ужасно. Представляете, он не разрешил ей купить самый красивый, идеального оттенка и прекрасно сидящий палантин! Торкиль буквально выволок ее из магазина, убеждая поискать вещь получше.

— Уж не знаю, что он вообще себе вообразил! — сообщила мне Алиция по телефону, злая, как черт. — Как я сейчас себя ругаю, что сразу не купила тот, так мне понравившийся! Ничего лучшего я не видела.

— Ну так завтра пойди и купи, — утешила ее я.

На следующий день были именины Алиции. Она позвонила мне сразу же, как только я пришла на работу, чуть не плача от умиления.

Оказывается, Торкиль придумал коварный план. Рано утром он поздравил ее и положил на одеяло сверток, перевязанный ленточкой. Это и был тот самый палантин, о котором она так мечтала.

Я тоже едва не прослезилась. Подумать только! Палантин стоил пять с половиной тысяч крон, никто в Дании таких подарков не делает, разве что король может королеве подарить какую-нибудь вещичку крон так за пятьсот. А пять с половиной тысяч — это же с ума сойти!

— Подозреваю, что Торкиль меня любит, — признала Алиция очевидный факт.

— Да быть того не может! — вежливо удивилась я. — Но допускаю, что в этом смысле ты права.


Вскоре в нашу прачечную нагрянул Войтек. Сбежала я с родины именно из-за него, но время и расстояние сделали свое черное дело. Я смягчилась и устроила ему приглашение через господина фон Розена.

Деньги на подержанный автомобиль я уже скопила. Заранее было известно, что покупать машину нужно в Гамбурге, был у меня адрес какого-то типа, который мог бы квалифицированно помочь с покупкой.

Отправилась я за машиной одна. Условившийся со мной тип меня дождался и помог. Золотой человек! Он заслужил цистерну польской водки, а не жалкую литрушку, которую я ему привезла. Он меня повозил по Гамбургу на моем «Фольксвагене», показал кое-какие достопримечательности и доставил к парому.

От нервотрепки, напряжения и усталости меня стала жутко донимать печень. На паром я въехала последней. В Рёдбю ждал Войтек и безумно нервничал.

— Садись, моя радость, и рули, — пробормотала я вяло. — У меня нет сил. — Дальше я уже лишь механически бубнила: — Медленнее, здесь поворот. Медленнее, здесь ограничение скорости. Медленнее, у меня нет денег на штраф…

Другое дело, что Войтек в тот момент любил меня безгранично, больше жизни. Я была для него тогда богиней. Все ж таки утешение, какая женщина не мечтает хоть немного побыть богиней?..

Богиню с этой должности скоро сместили, она как-то завяла, но кое-что от былой божественности еще сохранилось…


Во все эти развлечения мне удалось впихнуть еще и Париж. Этот город я изучала теоретически по книгам и на студенческих лекциях по архитектуре. Но Париж оказался не только таким, каким я его себе воображала, а даже лучше, и за это я полюбила его навсегда.

В Париже торчал мой старый приятель Петр, который после окончания своих дальневосточных контрактов уже не вернулся на родину, а переехал жить во Францию. Он упорно работал, делал блестящую карьеру. Я немедленно встретилась с ним и сразу же признаюсь вам, в книге «Что сказал покойник» он и есть мой таинственный друг.

Белая «Ланчия» у Петра действительно была, и он открыл передо мной дверцу машины.

— Куда мы едем? — поинтересовалась я.

— В аэропорт.

— А что там интересного?

— Увидишь сама.

Мы доехали до Орли, и там он привел меня к часовне. Я остолбенела. Это был шедевр! Овал, стенка внутри, возле нее алтарь, и ничего больше. Абсолютная простота выразительных средств и безупречные пропорции — дух захватывало. Я потрясенно молчала, да и что тут скажешь? Увидев такое чудо, любой архитектор с амбициями должен рвануть на первый попавшийся мост, перемахнуть через ограждение и — бултых в Сену! Лучше этой часовни никто и ничто уже не создаст и такого совершенства вряд ли достигнет. На мгновение я почувствовала себя морально раздавленной, но затем наступило полное облегчение: я уже сменила профессию, так что топиться мне не обязательно!

Скажу с полной убежденностью: часовня в Орли оказала огромное влияние на мое решение бросить основную профессию. Этот шедевр постоянно у меня перед глазами и в памяти. Когда я вернулась в Польшу, у меня пропало всякое желание искать работу по специальности.

Алиция уехала, остался Торкиль, с которым я подружилась, можно сказать, безмолвно. Теперь уже я начала бывать в Биркероде, только значительно реже и не с матримониальными целями, а просто устроить постирушку или принять приглашение на обед.

Беседовали мы с ним в основном при помощи рисунков. За обедом на столе лежал большой лист бумаги, рисовать мы умели, Торкиль тоже архитектор, общение получалось без проблем.

Вот еще случай о датском языке. Одна полька решила купить себе голубую губку в ванную — мечта идиотки, такую нигде не найти. Шла эта дама по улице, вдруг на витрине маленького магазинчика увидела голубую губку и вбежала в магазинчик.

Что она вытворяла, чтобы сделать покупку, этого человеческими словами не описать. И «une eponge» по-французски говорила, и про «губку» по-польски талдычила, изображая, будто моется, — мертвому припарки, безрезультатно. Продавщика подавала ей всё, только не губку. Дама, наконец, рассердилась и решила действовать наглядно. Она вытащила продавщицу за руку на улицу и поставила перед витриной, тыча в обожаемый предмет пальцем.

— Вон это, — четко выговорила она по-польски, указывая на губку. — Это!

— А-а-а! — радостно поняла продавщица, подняв руки к небесам.

Она помчалась в подсобку и приволокла большую гипсовую болванку для причесывания париков…

Как-то раз Оле, мой сослуживец, вернувшись из отпуска в Тунисе, показывал в мастерской слайды. В Дании настала осень, конец октября, может, даже начало ноября, туманы, ветры и дожди, сирена в порту беспрерывно ревела день и ночь, а на стене в мастерской вдруг возникло солнце. Во мне все перевернулось вверх тормашками, меня охватило безумие, на следующий же день помчалась в турбюро и выкупила ближайшую и самую дешевую поездку на Сицилию. Ближайшую, понятно почему — я до умопомрачения мечтала о солнце. Долой дождь, ветер и проклятые сирены! Хочу жару, прекрасную погоду, а расходы…

Я твердо решила, что потрачу на отпуск столько, сколько заработала бы за два дня, и буду этим хвастаться всю свою жизнь.

К этой поездке мне кое-что подкинули также конь по кличке Хермод и провидение, которое, разъяренное моим кретинизмом, заставило меня играть на скачках расчетливо. Мне выплатили мой выигрыш — ровно тысячу.

Эту тысячу крон я беззаботно промотала в сицилийском городе Таормина.

Ничтожная стоимость моей путевки проявилась в том, что поселиться мне предстояло в «Минерве», самой дешевой гостинице. Я изумилась: гостиница стояла на горе, сам вид из окна стоил всех денег мира! Я стояла на балкончике, любовалась окрестностями, а глаза лезли на лоб: неужто это не сон?

После общения с местными жителями пришлось признать: макаронники клеят женщин всех подряд, без разбору, в этом я убедилась с первых шагов. Даже причину отгадала. Им плевать, кто я: восемнадцатилетняя мисс мира или старушка в инвалидной коляске, важно только одно: я туристка. Путешествия влетают в копеечку, следовательно, у туристов есть деньги. Роман с туристкой должен приносить финансовую выгоду.

Местные жиголо даже особенно не нахальничали — если в течение получаса женщина не реагировала на заигрывания, они не настаивали и оставляли жертву в покое.

Один все-таки прицепился как репей. Твердил, что влюбился в меня без памяти, потерял голову, лез ко мне, как дикарь, предлагая тысячу развлечений, обещал показать Таормину by night, обещал прогулку по морю и черт знает что еще. Я отбивалась, как могла, ухажер явно был не в моем вкусе — низенький, пузатый, напыщенный, весь заросший рыжим пухом. Он же гнул свое и дошел до такого чувственного безумия, что заявил: если я соглашусь пойти с ним в кабак, платить мне не придется.

На следующий день история повторилась. Он опять настаивал на свидании, увеличивая прелести нашей встречи: объявил, что финансирует все развлечения. Такое признание далось ему с трудом, он давился словами, как сырой картошкой, но вел осаду настойчиво и не ждал поражения.

Я же не оценила оказанной чести. Дело было на пляже — только там у него был шанс меня застать. Я сидела в шезлонге, он пристроился рядом, на моем полотенце. Услышав мой очередной отказ, нахал с презрением заявил:

— Non abbiate temperamento in Polonia.

Ax ты такой-сякой!.. Тут меня пробрало до печенок. Сидит рыжая сволочь на моем полотенце и кроет меня, я ж тебе, пся крев, покажу temperamento in Polonia!..

Я вскочила с шезлонга, какое там вскочила — вылетела как ракета! Топая ногами, я заорала на всех известных мне языках ругательства, какие только пришли в голову. Закончила презрительным воплем: «А ну брысь, сопляк!!!» Мой крик был слышен, наверное, и в Африке.

На пляже во время этого спектакля воцарилась кладбищенская тишина, все рожи повернулись в нашу сторону, а мой воздыхатель наконец-то обиделся. Сообщил, что я non gentila, и удалился.

Обиделся он даже не на оскорбления, скандал, возможно, ему понравился. Но дебош был публичный, и вся Таормина узнала, что он не пользуется у туристок успехом.

В довершение к воплям я швырялась направо и налево любимым польским словом, которое не цитирую,[7] сознаюсь, итальянцы могли понять это слово по-другому. Возможно, их заинтересовало, о чем таком кривом шла речь, в любом случае это не походило на ласковые нежности.

Успех я имела колоссальный, с патриотическим уклоном. Полпляжа примчалось ко мне с сияющими улыбками, отдыхающие трясли мне руку и восклицали с огромным восторгом:

— Temperamento polonico — temperamento siciliano!

Вот это и называется: защитить честь родины!

Там же, в Таормине, в гостинице «Минерва», я окончательно открыла в себе жуткий недостаток: вредный, угнетающий и непреодолимый. Выяснилось, что я не способна ничего украсть. Кошмар! Я вовсе не шучу, до сих пор не могу себе простить. В гостинице были пепельницы дивной красоты, и мне страстно и неудержимо хотелось спереть хотя бы одну из них. Препятствий не было, гостиница после завтрака пустела, вокруг ни души, а я торчала у столика, на котором высилась пирамида вожделенной добычи, я могла в них копаться, как в грушах на прилавке, внутри аж все стонало. Я знала, что пепельницы дешевые, думала — стибрю одну и оставлю большие чаевые. И фигушки: руку парализовало, стояла как столб возле пепельниц минут двадцать. Сбежала я все же без трофеев, тяжко удрученная собственной бездарностью и досадой на родную семью за идиотское воспитание.

А вообще-то отпуск в Таормине мне пошел на пользу.

В зеркало я посмотрелась, только вернувшись в Данию, потому что лампочки в гостинице «Минерва» светили очень скупо. И обалдела от своего отражения: я помолодела лет на десять и волшебно похорошела. Ну и как же после этого мне не любить Сицилию?


Алиция решилась выйти замуж за Торкиля и остаться в Дании навсегда. С замужеством, кажется, возникли проблемы. Хотя я не уверена, с заключением брака или с повторным выездом? Меня при этом не было, я торчала в Копенгагене, а все безобразия творились в Польше.

Во время своего первого пребывания в Дании я приступила к роману «Крокодил из страны Шарлотты» и тут же прикончила Алицию, чтобы написать о рысаках из Шарлоттенлунд. Естественно, мне потребовалось множество всевозможных сведений.

Вид преступления напрашивался сам, наркомания расцветала, а тогда никому еще не приходило в голову везти наркотики с востока через Польшу, так что, боюсь, я выдумала это первая. Тем не менее как с самими наркотиками, так и с внешней торговлей у меня было мало общего, мне требовалась консультация специалистов.


В первую очередь я пристала к полиции и добралась до господина инспектора Йерсиля, который занимался наркотиками, к тому же он говорил по-французски. Французский в устах датчанина не похож ни на один человеческий язык, поэтому я сразу внесла рационализаторское предложение: я буду рассказывать, а он только оценит, имеют ли какой-нибудь здравый смысл мои выдумки и можно ли так написать или, напротив, все мои фантазии — абсолютная чушь.

Господин Йерсиль охотно согласился, думаю, по той простой причине, что всякий полицейский предпочитает больше слушать, нежели говорить. Простыми словами я описала ему комбинацию с контрабандой в консервных банках, метод отправки товара и распространение его на бегах. Господин Йерсиль выслушал внимательно и спокойно, после чего осведомился:

— Откуда вы это всё знаете?

Вот холера, он меня как-то не так понял, подумала я. И начала сначала, объяснила, что я пишу детективный роман и такой вот получился у меня плод воображения.

— Да, я понимаю, — сказал господин Йерсиль. — Но вы-то откуда про это знаете?

После долгих многочисленных языковых фортелей и кульбитов я поняла, что самым обыкновенным образом и по чистой случайности попала в десятку. Придуманные мной ситуации имели место в жизни. Подозрение, будто я в этом участвую, а теперь доношу на подельников, мне удалось рассеять, от господина Йерсиля я получила информацию во всех отношениях полезную, к тому же он оказался совершенно очаровательным человеком, ибо писал мне письма, начинавшиеся с обращения «Chere Mademoiselle».

Вдохновленная успехом в полиции, я набросилась на нашу Палату внешней торговли. Я потребовала от Иоанны-Аниты (знакомой польки, много лет живущей в Дании. Ее на самом деле зовут Иоанна, в некоторых моих книжках я вывела ее под именем Аниты, что вполне понятно: Иоанна — это я), чтобы она предоставила мне самого умного и договорилась о встрече. Иоанна-Анита с радостным возбуждением всё отлично устроила.

— Слушай, я тебе нашла в самом деле наиумнейшего, — сообщила она по телефону.

Я отправилась на встречу с представительным упитанным господином, представилась, мы уселись за круглый столик, и я начала без предисловий:

— Проше пана, дело в том, что я бы хотела контрабандой переправлять в Данию наркотики, лучше всего в продовольствии — ветчина в банках или еще что-нибудь в таком роде. Но я не знаю, как это все делается, с чего начать.

Побледневший господин отодвинулся от меня вместе с креслом.

— Но, проше пани… Это запрещено!

— Естественно, — согласилась я. — Поэтому это такое прибыльное дельце.

Тип отодвинулся еще дальше, бросив испуганный взгляд на телефон. Будь мы в Польше, он уже звонил бы в милицию, а в Дании он, видимо, не знал, куда звонить, а номер телефона господина Йерсиля дали как раз мне, а не ему.

Я спохватилась, что ляпнула что-то не то, и объяснила: об этих преступлениях я пишу книгу, а не совершаю их. Товарищ заявил, что он занимается промышленными товарами, а в продовольствии не ориентируется, к тому же у него мало времени. Выпрыгнул из кресла и удрал.

На следующий день он позвонил Иоанне-Аните с жуткими претензиями: она, мол, присылает к нему каких-то провокаторш. Он решительно отказывается иметь со мной дело, не желает иметь ничего общего, и так далее. Наиумнейший работник нашей Палаты внешней торговли!.. Неудивительно, что с этой торговлей мы вечно имеем навар от яиц да на грош пятаков…

Сразу же продолжу тему. Вскоре после возвращения в Польшу, всё еще находясь в процессе написания «Крокодила», в свое любимое рабочее время, в половине второго ночи, я позвонила в Главное управление милиции и попросила соединить меня с дежурным офицером, причем не абы с каким, а экспертом по контрабанде. Меня, вот удивительно, соединили без проблем!

— Проше пана, — начала я опять без всяких вступлений, — я хотела бы провезти контрабандой через границу труп и надеюсь, что вы мне в этом поможете.

Мы с ним беседовали довольно долго, он дал мне кучу просто бесценных советов и сведений. Лишь в конце разговора я призналась, что пишу книгу.

— Так об этом, уважаемая пани, я с самого начала догадался, — сообщил с откровенной веселостью дежурный офицер.

Ну и что вы на это скажете? Там официальный представитель страны, а здесь обычный милиционер. Так кого же из них мне любить? И кто при этом выглядит полным идиотом?


Наконец настал момент моего возвращения в Польшу. Жила я в Дании уже год и три месяца, ностальгия помаленьку стала меня покусывать. До сих пор ощущение счастья моего одинокого пребывания на чужбине казалось мне райским блаженством. А вот теперь уже захотелось быть к родным поближе, хорошо бы на недельку-другую, но я знала: приеду и останусь надолго.

Правда, я предусмотрительно получила для себя полную возможность снова приехать в Данию на работу.

За второй машиной я опять отправилась в Гамбург. Я снова встретилась с тем дивным парнем, который мне помог в прошлый раз, после чего решилась взять «Опель-капитан» в отличном состоянии. Мне оформили все бумаги, печень на сей раз помалкивала.

Из Рёдбю я отправилась в Копенгаген в кильватере автобуса дальнего следования, так как уже стемнело и опустился туман. Шофер в автобусе врубил противотуманные фары и пёр на скорости сто двадцать пять километров в час, обгоняя всё живое на дороге. Вперившись в его задние габаритные огни, я тоже обгоняла всех, прилипнув к автобусу, как под гипнозом. Если бы ему вздумалось рвануть по болоту, я поехала бы за ним. Очнулась я от транса, когда автобус припарковался на незнакомой окраине Копенгагена, и я поняла, что не ведаю, куда меня занесло.

Полночь, в городе ни души. После долгих блужданий по незнакомым улицам я вдруг издалека увидела одинокого прохожего. Я подъехала и опустила стекло.

— Где центр?! — нервно крикнула я, позабыв про всякую вежливость.

Прохожему хватило ума просто показать пальцем нужное направление. Я рванула в ту сторону и вскоре стала узнавать район. Я добралась-таки до дому. Но на собственных ошибках ничему не научилась: я многократно забывала карту.

Не уверена, вернулась бы я в Польшу в запланированные сроки или нет, если бы не наступающее Рождество. Чистый идиотизм и убытки, ведь паспорт и визу мне продлили до марта, и в мастерской работы хватало, я могла бы подкопить денег. Так нет же, тут у меня мозги отказали, сердце звало домой.

Вместе со мной собрался ехать Томек, тоже архитектор, молодой парень. В подарок от друзей он получил глобус объемом без малого кубический метр, пластмассовый, с подсветкой изнутри, очень красивый. Над этим глобусом Томек просто трясся, боялся, как бы его в дороге не повредили, поэтому он искал безопасный вид транспорта. «Опель» большой, позади места и на два глобуса хватит. Томек решился ехать со мной от полного отчаяния.

Не будь глобуса, он не поехал бы со мной ни за какие коврижки, у него бзик на почве автомобилей — боится ездить. Совсем недавно его отец, возвращаясь на машине из Швейцарии как раз на Рождество, разбился в Альпах, с тех пор Томек не переносил этот вид транспорта.

Времени у меня оставалось мало, уже двадцать второе декабря, Сочельник послезавтра. Паром из Гесера отходил в девять утра, я выехала в половине седьмого, впереди сто сорок семь километров пути.

Было совсем темно, морозно, падал мелкий сухой снежок. Естественно, об антифризе для стекол я забыла, лобовое стекло заиндевело, не успела оглянуться, как инеем затянуло последний маленький чистый кусочек. Единственное, что я могла разглядеть перед собой, — искристые звездочки фар встречных машин, я же нацеливала «Опель» так, чтобы встречные звездочки оставались подальше слева. Вторая глупость с моей стороны: я опять забыла взять дорожный атлас.

В Варнемюнде все еще было светло. Рядом я увидела соотечественника, он ехал на «Фольксвагене»-горбунке.

— Вы, пани, на Колбасково? — приветливо осведомился он. — Будьте внимательны, за Ростоком — каток. Сами видите, как мне досталось…

И в самом деле, капот у него был всмятку. Я поблагодарила за предупреждение и закручинилась: ведь «Опель» я везла на продажу, и любая царапина снизила бы цену по меньшей мере на десять тысяч злотых. Таких убытков я не могла себе позволить.

От Ростока, внемля совету, я ехала осторожно, дай господь бог здоровья тому человеку да и его потомкам за предупреждение. Гололед начался внезапно, просто тонкая черточка пересекала шоссе. Не знай я о нем заранее, влетела бы на лед со скоростью сто километров, и дальше мы уже пошли бы пешком, если бы вообще смогли самостоятельно передвигаться.

Господи боже, такого мне еще в жизни не приходилось переживать. Сто пятьдесят километров чистого льда. Я ехала почти пять часов. В Пренцлау перестала не только отличать шоссе от тротуара, но и себя от «Опеля».

Мы остановились и решили пообедать, хотя по времени, скорее, поужинать.

Подкрепившись, мы двинулись дальше. Гололедица кончилась, зато, когда я выехала на берлинскую автостраду, в полную силу забушевала снежная вьюга. Выезд был запутанный, извилистый и сложный, я засомневалась, туда ли еду. До самой надписи «Государственная граница» я так и не была уверена, куда двигаюсь — в Польшу или в глубь ГДР.

На таможенном пункте меня ждали Войтек и Ежи. Не то чтобы они так соскучились, просто боялись, что придется сразу платить пошлину. Войтек на всякий случай приехал с деньгами, а мой сын сопровождал его для собственного развлечения.

До Варшавы мы добрались в полдень. Я провела за рулем без перерыва двадцать девять часов, доехала благополучно, ни царапинки. И дала себе торжественную клятву, что еще неделю не сяду за руль. Но в тот же день меня отправили в Грохов, под Варшаву, за карпом к Рождеству.

Тоска по родине и обожаемым родным очень быстро у меня прошла…


Кажется, весь год пребывания дома между первой поездкой в Данию и второй был заполнен событиями исключительно личными, но до сумасшествия разнообразными. Очередности не упомню, лучше в памяти сохранился их смысл. Прежде всего, в моей квартире печи заменили наконец электрическим отоплением, это еще до моего приезда устроили. Отпала проблема угля.

Я отдала в печать «Крокодила из страны Шарлотты», цензура сказала свое веское слово, пришлось переработать весь текст. В первой версии телефонную прослушку у Алиции установила некая таинственная сила, конечно, имелись в виду наши органы, что, по-видимому, читалось между строк. Цензура энергично запротестовала: такого просто не может быть, у нас в стране телефоны не прослушиваются, выбросить прослушку! А на ней строился весь замысел, никак нельзя ее выбросить, пришлось написать, что это преступная банда такое устроила, что, естественно, выглядело довольно глупо. Вторая проблема возникла с Мартином. Как уже говорилось выше, он потребовал изменить ему имя: в конце концов я всем угодила, и книга пошла в печать.

Опять приезжала Тереса, но до «Проселочных дорог» все еще было далеко. В Чешин ее отвез Войтек, меня при этом вообще не было, я даже не помню, почему. После того как сдала в печать «Крокодила», я ничего не писала, разве что некоторые фрагменты «Леся» — дома сложились неблагоприятные условия.

Я наняла столяра, он поставил стенку, разделив пополам кухню и комнату, работа затянулась. Столяр был глухой, переговаривались мы письменно, недели три я утопала в стружках и в опилках. Ремонт в квартире я сделала сама, выкрасила все внутренние столярные элементы, стремянки у меня не было, поэтому двери я красила только до верхних стекол — выше не дотянулась.

Идти работать в проектную мастерскую я не собиралась, помня о часовенке в Орли. После работы в Дании наши условия меня пугали, к тому же началось сокращение штатов, и возвращение в профессию требовало титанических усилий. Зато, назло строительным властям, я сделала инвентаризацию участка родителей Войтека. Они хотели что-то там продать, в связи с чем Отдел архитектуры и строительства потребовал от них соответствующие документы.

С результатами инвентаризации я отправилась к чиновнику. Он мигом напыжился:

— По какому праву вы это сделали самостоятельно?

— Да потому что умею это делать, — ответила я ехидно. — Я архитектор.

— У вас нет лицензии!

— А вот и есть. Пожалуйста, номер триста двадцать шесть.

— Вы не имеете права на частную практику!

— Так я не практикую. Я это сделала безвозмездно, то есть даром. Денег не беру.

— А почему?

— Да потому, что все это в рамках семейных отношений…

У бюрократа просто в глазах потемнело, он-то рассчитывал на взятку в десять тысяч злотых за выдачу соответствующего разрешения. С истинной радостью я эту взятку просто у него из рук вырвала, придраться он не сумел, так что его чуть кондратий не хватил от злости.


В те времена мои дети были для меня просто наказаньем божьим. Ежи хоть и учился, даже вполне самостоятельно, но с капризами. Роберт не желал учиться вообще, он заканчивал школу, и я отправилась к директору.

— Проше пани, не имеет значения, какие у него будут оценки, — сообщил мне несчастный человек с огромным подтекстом. — Нашу школу он окончит.

Я полюбопытствовала, откуда такая уверенность.

— Останься он тут на второй год — и я потеряю весь педагогический коллектив. Дня не проходит, чтобы учительницы не прибегали ко мне в слезах и не подавали заявление об уходе. У меня иного выбора нет: или ваш сын, или они.

— А что он такое вытворяет? — спросила я без всякого интереса, потому что и так всё отлично знала.

— Он задает вопросы. Мальчик вежливый, не грубит, не хулиганит, хорошо воспитан, только вот задает вопросы. Урок состоится лишь в том случае, когда он это разрешит и прекратит вопросы, а учительницы уже не выдерживают…


В летний отпуск мы поехали по странам соцлагеря, через СССР на Залещики, через Румынию в Болгарию, до Рильского монастыря и обратно — через Венгрию и Чехословакию.

Неплохие языковые достижения были у меня даже в группе славянских языков. В Болгарии дворик перед домом украшала решетчатая беседочка, увитая виноградом, и этот виноград образовывал на ней прелестную зеленую крышу. Я показывала на плети винограда пальцем и с восхищением говорила:

— Очэн красно!

Хозяева почему-то таращились на меня с полным непониманием, но я списывала это на их привычку к повседневным красотам природы. Только по возвращении домой ситуацию объяснил мой старший сын:

— Мать, ты же им говорила не «очень красиво!», а «очень красное!».


В центре Будапешта на острове Святой Маргариты мы у какого-то шведа свистнули колпак с колеса. Наш отлетел и сгинул без вести еще в Варшаве, купить новый оказалось невозможно, поехали без колпака. На острове «горбунок» шведа соблазнительно стоял рядом, мы решили пополнить комплект. Тырил, собственно, Войтек, я стояла на стрёме. Угрызений совести мы почти не испытывали, primo, швед купит колпак на родине без проблем, secundo, колпак дешевый.

Мы бы охотно оставили ему деньги, да конвертируемой валюты с собой не оказалось.

На ворованном не разживешься, так что в Польше колпак опять отлетел и усвистел в густую рожь.

В Бухаресте мы потеряли машину. Поставили ее где-то в старой части города и, не взглянув на название улицы, отправились осматривать памятники архитектуры пешком. Конечно, мы ее потом разыскали, но потратили на это битых четыре часа.


В Братиславе я наконец лично познакомилась с двумя чудесными женщинами — Хилдой Холиновой и Ханой Лерховой, переводившими на словацкий мои первые книги. Благодаря переводам у меня было полно денег в чешских кронах, и я растранжирила там весь гонорар, потому что обменивать на злотые по идиотскому курсу не было никакого желания.


В ноябре я снова отправилась в Копенгаген.

Остановилась у Алиции в Биркероде, привезла ей кучу продуктов, между прочим, даже соленые огурцы, ароматом которых, не знаю уж, как это удалось, пропиталась моя подушечка. Помимо огурцов, бигоса, колбасы и тому подобных продуктов в твердой форме, прихватила я и всякие крепкие жидкости. Нарезались мы вдвоем, Торкиль принял весьма скромное участие в нашей оргии и рано удалился спать.

Работать я устроилась уже в другой мастерской. Один из ее филиалов находился на Фиольстреде, там я и трудилась, опять ходила на службу пешком, что весьма способствовало моему творчеству.

В самом конце моего пребывания в Дании, уже весной, я приступила к роману «Что сказал покойник». Это единственная книга, которую я предварительно продумала целиком, и все благодаря хождению пешком. Ежедневно я шла пешком на работу и домой, а дважды в неделю ездила в Шарлоттенлунд, где до ипподрома приходилось идти через лес. Заняты были ноги, голова свободна, и я придумывала всякие истории.


С Аней и ее мужем я познакомилась через Войтека. Хватило пары задушевных бесед, чтобы нашлись общие знакомые. Аня прекрасно знала и моего первого мужа, и двух моих золовок, потому что до войны они ходили вместе в детский садик.

Это еще что, всякое бывает, но муж Ани оказался замешан в одну историю, в которую, по-моему, никто не поверит, но я клянусь, что ни одного слова не выдумала!

Фамилию Ани я не назову, потому что при всей ее обыкновенности муж Ани в некотором роде человек публичный, и он бы мне этого не простил. Я и так за долгие годы напакостила ему с нездешней силой, а уж сколько его тайн я никому не раскрыла, он сам не знает и даже сказать спасибо мне не может.

Так вот, шел он как-то по улице и вдруг увидел школьного приятеля. Оба ахнули, обнялись: «Как дела? Сколько лет, сколько зим!» — и отправились выпить кофейку. Именно кофейку, а не водки-пива, поскольку оба почти не пили. Понятно, начались воспоминания.

И только часа через два что-то у них не сошлось.

— Постой, постой, — заколебался один. — Погоди, в каком же это случилось году?

— В сорок девятом, — уточнил второй. — А что?

— Да нет, не может быть. Ты в каком году школу окончил?

— В сорок восьмом.

— Да ты что! А я в сорок девятом. Как же так получилось?

— Погоди-ка, — вдруг заинтересовался второй. — А ты в какую гимназию ходил?

— Батория.

— Не валяй дурака! А я Рейтана!

— Но ведь твоя фамилия Ковальский?

— Да нет же! Валевский. А ты разве не Петшик?

— Конечно, нет! Я Михаловский!

В скобках поясню, чтобы не было недоразумений, — настоящая тут только одна фамилия.

Сопоставили они свои показания и — на тебе: встретились на улице первый раз в жизни, раньше никогда друг друга в глаза не видели. Но знакомство завязалось, и муж Ани предложил:

— Знаешь, ошибка или не ошибка, а посидели мы хорошо, подружились, давай-ка знакомство закрепим. Я живу недалеко, пошли, познакомишься с женой, посидим еще.

Второй охотно согласился, пошли, Аня открыла дверь, взглянула и ахнула:

— Господи Иисусе! Янушек!

— Аня! — завопил в ответ Янушек.

И тут оказалось, что Аня и Янушек ходили вместе в детский сад, здесь уже не было никакой ошибки, а Януш всю жизнь приятельствовал с моим мужем, который, как сказано выше, посещал тот же самый детский садик.

И не пытайтесь меня убедить, что стечения обстоятельств невозможны. На свете бывает всё.


Возвращаюсь к «Покойнику». В письме было шесть плотно исписанных страниц, и Аня получила его в большом конверте с большим штемпелем «Образчик без стоимости». Как я поняла, ошарашенный цензор не мог решить, как сей шедевр оценить. Под вторую страницу я уже подложила копирку, поэтому хотя бы раз в жизни у меня был для издательства готовый конспект.

Наконец, я решила вернуться домой. В Дании прожила почти полтора года, конъюнктура явно ухудшилась, работы было меньше, а я снова соскучилась по жизни на родине. Деньги на очередную машину я накопила, но с начала года в Польше повысили таможенные пошлины на импортные автомобили до астрономической тогда суммы — сто пятьдесят злотых за килограмм. Столько заплатить я не могла, отказалась от покупки машины и поехала поездом. Здесь-то и разыгрался сумасшедший пердюмонокль.

Уезжала я вечером, с билетом в спальный вагон. В день отъезда к фру Харребю, у которой я жила, приехала Алиция и помогла мне упаковать вещи. В семнадцать часов пятнадцать минут мы обнаружили, что мне решительно не хватает чемоданов. Фру Харребю, сжалившись, отдала мне два своих старых чемодана, которые собиралась выкинуть, и разрешила их не возвращать, а выбросить на помойку в Польше. Алиция тоже привезла два чемодана, еще три были у меня самой.

Багажа у меня оказалось в общей сложности девятнадцать мест. Семь чемоданов, перинка в упаковке моей работы, одна большая пластиковая сумка, в которой я носила белье в прачечную, девять обычных магазинных пакетов и зонт. Перед отъездом я написала письмо Тересе и, как водится, забыла отправить. Письмо отличалось свободой слова, ибо в легкомысленных капиталистических странах у них есть дела поважнее, чем перлюстрировать переписку своих граждан, и потому я собиралась отправить его из Дании.

— Дай мне письмо, я опущу в ящик, ведь забудешь, как пить дать, — предложила Алиция.

— Да брось ты, — беззаботно ответила я. — На вокзале у нас куча времени, успеем.

Конечно, Алиция оказалась права, про письмо я снова забыла. В купе я втиснулась с трудом, вызвав сенсацию своей шляпой. Черная, с большими полями, как у Греты Гарбо, шляпка мне очень шла и притягивала взоры.

Поезд тронулся.

В Берлин мы прибыли в половине восьмого утра. Поезд стоял чудовищно долго, и я вспомнила про письмо.

— Сколько мы еще простоим? — спросила я у проводника, выходя из вагона.

— Пять минут, не больше, — сообщил он.

Я и в самом деле не понимаю, почему в Европе тогда ходили советские поезда с русскими проводниками, но факт остается фактом, ничего не могу поделать. Я слегка встревожилась и сообщила проводнику: хочу отправить письмо, а у меня нет немецких денег на марку. Проводник по доброте душевной одолжил мне двадцать пфеннигов, я отправилась к киоску на перроне и вступила в переговоры. Продавец в киоске кое-как говорил по-французски, марку мне продал и предупредил: до почтового ящика далеко, подземным переходом бежать через два перрона, я могу оставить письмо ему, он его отправит. Я поблагодарила, сразу сообщаю: письмо продавец в ящик опустил, Тереса его получила Я вышла из-за киоска и увидела хвост моего уходящего поезда.

Я было припустила за ним поросячьей трусцой, но поезд был в лучшей спортивной форме. Пришлось начать лихорадочно соображать.

Во-первых, я сразу поняла, что потом эта история будет чертовски смешной. Во-вторых, я мгновенно вообразила сцены на границе, где отловят багаж без пассажира, который при подозрительных обстоятельствах остался в Берлине. В-третьих, я болезненно пережила потерю имущества, добытого полуторагодичной работой. В-четвертых, мелькнула здравая мысль насчет такси, но немецких марок у меня вообще не было, а самые мелкие купюры в моем кошельке — датские сто крон и американские пятьдесят долларов. Мое счастье и милость господня, что в восемь утра я не вышла из вагона в халате и тапках, а надела костюм и взяла с собой сумочку через плечо.

Еще на перроне я встретила железнодорожника, говорящего по-польски. Он проникся моим положением, побежал со мной в пункт обмена валюты, умолил бабу в окошке обменять так, чтобы хватило на такси до Франкфурта-на-Одере, а сдачу дала мелкими долларами. Железнодорожник поймал «Волгу» и объяснил проблему таксисту. И мы рванули в погоню за поездом, по пути беседуя по-немецки.

— Schneller, schneller! — решительно подгоняла я водителя и даже поддержала беседу: — Sie sind Idiot,[8] — сообщила я ему.

— Ich?[9] — изумился водитель.

— Ой, нет, — опомнилась я по-польски и посчитала на пальцах. — Сейчас Ich, du, er… Ег ist Idiot![10]

Несколько километров мы с водителем выясняли, кто же все-таки идиот. Я имела в виду начальника станции, отправившего поезд без меня. По-видимому, я говорила еще что-то, водитель с первой до последней минуты ржал до колик, но несся, как автогонщик.

Во Франкфурте мы были через пять минут после ухода поезда. Когда притормозили на площади перед вокзалом, к нам бросились люди, спрашивая, не я ли буду diese Dame.[11] Я категорически подтвердила кто же еще мог быть «этой дамой», кроме меня?

Появился таможенник и объяснил — поезд ушел, но мой багаж остался. Другой таможенник, проверявший паспорта, находился в тот момент как раз в последнем вагоне и собственными глазами видел мои спортивные достижения. Он сообразил, что случилось, и во Франкфурте велел девушке, ехавшей со мной, выйти из купе со всеми ее вещами, после чего все остальное он выгрузил с истинно немецкой дотошностью.

Я вновь обрела все свое имущество, вплоть до мусора из пепельницы и остатков минеральной воды в открытой бутылке. Все девятнадцать мест лежали кучей в запертой на ключ комнате таможенного контроля, увенчанные моей чуть помятой шляпой.

Первое, что я сделала, — схватила и нахлобучила на себя шляпу, потому как решила, что это лучший способ ее транспортировки. Только после этого я снова погрузилась в размышления.

Ближайший поезд на Варшаву отходил только вечером. Отпадает, семью я о своем приезде известила, они придут на вокзал, а меня нет. В тревоге они позвонят Алиции. Та поклянется, что самолично впихнула меня в беспересадочный вагон Копенгаген — Варшава, и я уехала на ее глазах. Что может случиться с человеком, едущим в вагоне без пересадок?

Главным образом я боялась за маму, ничуть не сомневаясь, что она отгадает с трех раз, что со мной случилось. Я утонула в море во время переправы паромом; выпала из вагона, возможно, из окна, и мои раздрызганные останки валяются на железнодорожным полотне незнамо где; я сижу за решеткой в темнице сырой, куда меня посадили на границе по неизвестным причинам. Все это она ярко себе представит и сляжет с печеночной коликой, отравляя жизнь всей остальной семье. Этого допустить нельзя, необходимо сейчас же позвонить в Польшу!

Как звонить из Франкфурта, я не знала, к тому же опять не хватило денег: я заплатила за такси, и осталось у меня десять марок пятьдесят пфеннигов. Сколько стоит разговор, сколько придется ждать соединения — опять же неизвестно. Другого выхода нет, надо ехать на родину. Отечественных злотых у меня было тоже не мильоны, всего двадцать три злотых пятьдесят грошей, но у себя в стране деньги не проблема.

— Ich muss gehen nach Poland![12]— энергично и довольно назойливо домогалась я.

Да на здоровье, «gehen» я могла сколько угодно, виза транзитная, документы в порядке, никаких препятствий, идите хоть прямо сейчас — Польша рядом.

Я поспешно изменила мнение и начала выкрикивать:

— Ich muss fahren nach Poland![13]

A-a-a, вот с «fahren» уже труднее. Я потребовала найти мне такси. Таможенники глянули на багаж и выразили опасение, что моя прорва в такси, пожалуй, не влезет. Я напомнила, что есть и грузовые такси, и продолжала требовать «fahren nach Poland». Каким-то чудом заказали мне грузовое такси, не знаю, кому это удалось, но занимались мною абсолютно все присутствующие.

Такси я ожидала вместе с дружелюбным таможенником, прогуливаясь по кошмарно ободранному франкфуртскому вокзалу в элегантном платье-костюме, в новых туфлях из змеиной кожи, в длинных перчатках и черной шляпе, привлекая всеобщее внимание. Оглядывались на нас все, советские солдаты даже шли задом наперед, лишь бы не потерять меня из виду, люди останавливались, сотрудники вокзала бросали работу и глазели на непривычную картину.

Таможенник никак не мог решить, то ли гордиться моим обществом, то ли сгореть от стыда, он бормотал, что меня, мол, приняли за кинозвезду.

В конце концов он решил проблему, попросту сбежав от меня. Правда, перед этим договорился с носильщиками насчет погрузки багажа.

Такси прибыло, носильщики ждали, перетащили все мое барахло, я дала им два доллара, вроде остались довольны, в свою очередь просветили таксиста. Сведения обо мне передавались эстафетой: ясное дело, едет дура и языка не знает.

Водитель пикапа ужасно шепелявил, но мне не возражал. Мы рванули в Польшу.

При въезде на мост нас задержал солдат. Всё осмотрел и заявил, что я могу отправляться дальше, ко мне претензий нет, виза транзитная, ну а водитель останется тут. Границу ему переходить нельзя.

Взглянула я на мост и сразу представила себе всех наших пограничников, сбежавшихся поглазеть, как по мосту что-то ползет. А как иначе можно переволочь девятнадцать мест багажа? Видение было таким ужасным, что с разбегу я ощутила прилив нечеловеческих умственных способностей и заговорила по-немецки. Вымолила у пограничника разрешение проехать пикапу со всеми «местами». Получение такого разрешения потребовало многочисленных звонков, писания всевозможных бумаг, и, возможно, просто появилась необходимость выдворить из страны неудобоваримую чужеземку.

Стоило мне это такси тютелька в тютельку десять марок пятьдесят пфеннигов, баба в валютном обменнике оказалась ясновидящей. В эйфории я попыталась сунуть водителю еще доллар, он смертельно перепугался, да так, что едва не удрал пешком. Пришлось оставить его в покое.

Я выскочила на нашей стороне, счастливая — наконец-то я дома, сияющая и радостная. Таможенница передо мной проверяла чей-то автомобиль, я радостно бросилась к ней:

— У меня тут вещи, — сообщила я с ликованием в голосе. — Добрый день, я только что въехала, что мне теперь делать?

Она подняла голову и строго посмотрела на меня. Возможно, на границе нечасто видят такой восторг.

— Вы на автомашине? — вежливо осведомилась она.

Я слегка смутилась.

— Нет, проше пани, вообще-то на поезде…

Если учесть, что я находилась на автомобильном пункте таможенного контроля, моя фраза прозвучала диковато, поскольку железной дороги даже близко не наблюдалось.

— Я вас не понимаю, — решительно заявила таможенница.

— Ох, боюсь, я тоже не понимаю, — смущенно призналась я.

Таможенница решила проблему точно так же, как и ее немецкий коллега.

— Знаете, сначала пройдите паспортный контроль…

Я последовала ее совету. Пока мы с ней беседовали, водитель такси успел выскочить и зарысил к нашему пограничному пункту. Поскольку ему дали четкое распоряжение передавать информацию обо мне, да еще перепуганный моим долларом, он пытался объяснить, в чем дело: дама отстала от поезда в Берлине и потому она так странно путешествует.

Как я уже упоминала, он жутко шепелявил, и наши из его болтовни поняли только то, что он везет труп. То есть чьи-то останки. Дело житейское, всякое случается, спросили, опломбировано ли тело? Он ответил, мол, ну что вы, какие там пломбы, этого добра очень много, причем мелкими частями.

Это уже показалось подозрительным. Ошарашенные таможенники начали лихорадочно соображать, где же случилась ужасная катастрофа, почему им еще ничего не известно и кто же покойника собирал воедино?

Они выскочили из дежурки на улицу и узрели меня в черной броской шляпе. Подозрения подтвердились: вдова везет тело покойного мужа. Ладно, но почему по кусочкам?

Потом, конечно, разобрались, обещали ближайшие двадцать лет помнить меня и приглашали приезжать почаще, потому что таких развлечений у них пока еще не было. Они угостили меня кофе и купили сто граммов самой простецкой колбасы. А таможенный досмотр проходил трогательно: мой багаж свалили у подъезда, похожий на цыганский табор, таможенница к нему даже не приближалась, выглядывала из окна и заливалась хохотом, корректируя некоторые пункты таможенной декларации, так как, например, я от одной старушки везла посылочку к другой. В посылке были луковицы и корневища растений, выкопанные в саду у Алиции. В декларацию я вписала полтора килограмма.

— А вы взвешивали все это? — осведомилась таможенница.

— Да что вы, какое там, на глаз…

Она попробовала расписать мою ручку на клочке бумаги.

— Вы этим писали?

— Этим.

— Ну так замените единицу на ноль, разрешается ввозить до одного килограмма.

Затем без особого интереса осведомилась, есть ли у меня новые вещи. Даже если бы я везла живого слона, из-за всей этой неразберихи я и про него забыла бы. Естественно, я везла много новых вещей, но твердо помнила только об одной.

— Знаете, — грустно призналась я, — помню, что только одна вещь у меня не была в употреблении — это пластмассовый малиновый ночной горшок. Не себе везу и могу гарантировать, что никто им не пользовался…


Отцу я позвонила в кредит — двадцати трех злотых и пятидесяти грошей на разговор не хватило. Он один должен был быть на работе, остальные могли шляться где угодно. К счастью, я поймала его на месте.

— Папа, — выдохнула я, — нахожусь в Швецке…

— Где-где? — перебил изумленный отец.

— В Швецке.

— А почему в Швецке, где это?

— На границе.

— Но ты же едешь поездом. Почему ты вышла в Швецке?

— Нипочему! Я вообще не выходила.

— Так зачем ты там оказалась?

— Господи Иисусе! — в отчаянии взвыла я. — Это совершенно неважно! Поезд от меня убежал в Берлине, и я еду другим путем.

— Ничего не понимаю…

— Неважно. Я тебе потом объясню, а теперь слушай и запоминай! Правда, всё сложно…

Я, наконец, сумела собрать мысли и объяснить отцу, что приеду в Варшаву каким-нибудь поездом из Познани. Не знаю, каким, не знаю, во сколько, на какой вокзал, тоже не знаю, но вся семья должна меня встречать, у меня куча вещей.

Оглушенный новостями отец, так и не поняв ничего из моих объяснений, обещал все устроить.

Затем мне заказали такси марки «Варшава», багаж в ней поместился, и я на такси доехала до Познани. В Познани варшавский поезд уже готовился отойти. Мне повезло — носильщиков было много, они не только галопом перенесли мое имущество, но и успели по дороге вытащить меня из поезда на Рачибож, куда я упрямо лезла только потому, что он стоял ближе всех.

Свалив всё барахло возле сортира, носильщики выпрыгивали на ходу, на бегу же ловя гонорар. Я всем решительно платила только долларами, и по совокупности расходов это оказалась самая дорогая поездка в моей жизни.

Мои перипетии на этом не кончились. Я поискала купе, в котором было меньше всего багажа, и попросила помочь парня, сидевшего у дверей. Симпатичный парень мне помог, все перенес, часть засунул на багажные полки, а часть пришлось оставить в коридоре — в купе всё не влезло, после чего явился другой тип, сел напротив первого, посмотрел на мое барахло и заявил:

— Прошу прощения… Я тут сидел и видел, что вы, пан, тоже сидели, а когда поезд тронулся, вдруг вижу: вы идете и несете два чемодана… Потом опять несете два чемодана, а поезд идет. Господи боже, думаю, и откуда у этого человека так много чемоданов, из других купе или как? Я собирался было вам помочь поначалу, да засомневался, вдруг вы их того… свистнули. Извините, пожалуйста…

Пришел проводник и долго не мог сообразить, почему с международным билетом я еду на поезде внутреннего сообщения. Но билет-то я купила, притом за датские кроны, с поезда меня не ссадишь. Зато пришлось доплатить за багаж: его количество превышало все допустимые нормы. От долларов проводник отмахнулся, и я поехала в кредит.

Семья поджидала меня, рассредоточившись по всем вокзалам, ибо поезда из Познани приходили в разное время и на разные вокзалы, и они едва не бросили меня на произвол судьбы: я вышла в этой проклятой шляпе, и родная мать меня не узнала. Она уже повернулась и пошла вон с вокзала, убежденная, что дочь не приехала, я же увидела ее издалека и чудом успела догнать.

И самое удивительное — все мои пожитки влезли в «горбунок». А вот для пассажиров места не осталось.

Говорила же я, что поезда меня не любят…


Сразу же после моего возвращения произошла мерзкая семейная сцена.

Войтек ждал меня на стоянке, я ему сказала:

— Рада тебя видеть.

— Да что ты говоришь? — ответил он.

Primo, он сидел в машине, навстречу мне вылезать не стал, наверняка из-за своего плохого воспитания. Secundo, я сказала правду. Tertio, с такими словами я могла обратиться ко многим людям, и «да что ты говоришь» мне мог ответить любой из них. И прозвучало бы это шутливо, ласково, весело, трогательно, остроумно, по-разному, но наверняка позитивно. «Да что ты говоришь» из уст Войтека, как правило, звучало ядовитым укусом.

Возможно, этот ответ стал последней каплей, и я потеряла терпение, да давно пора было. Оказалось, что обманывал он меня просто скандально, во всех отношениях и во всех сферах, безобразно, подробности перечислять не стану. Клеил он не только чужих баб, но и моих подруг, а уж это бестактность ниже плинтуса, и я наконец-то допетрила — этот человек меня разлюбил.

Ладно, не любит так не любит, нет такого закона, что обязан кого-то любить, но в этом случае на кой черт мне квартирант?

Потом оказалось, что Войтек использовал доверенность на машину, которую я дала ему когда-то в Копенгагене на перегон автомобиля в Польшу. Уболтал бабу в автоинспекции зарегистрировать машину на него. Дескать, так проще: меня нет, ездит он… Баба, должно быть, сомневалась и боялась этого фортеля, да ведь уговаривал-то ее не кто другой, как прокурор! Использовал служебное положение, мерзавец…

Как-то Войтек позвонил и потребовал свой зонт. Он забыл его у меня по ошибке. Я взаимно потребовала вернуть полотенце, то самое, бежевое, купленное для Ежи в Magasin du Nord, которое Войтек забрал, верно, тоже по ошибке. Договорились встретиться с ним на Польной.

У меня как раз была Янка, и мы поехали вместе. Войтек подошел к машине, отдал полотенце, взял зонтик.

— Официально тебе заявляю — я не дам согласия на перерегистрацию машины на тебя.

— Поцелуй меня в задницу, — вежливо ответила я и уехала.

Янка сидела рядом, окаменев. Всю эту историю с регистрацией я успела ей рассказать.

— Знаешь, — с ужасом сказала она. — Я только вот сейчас впервые поняла, какой он наглый и бессовестный!

Я пожала плечами, говорить тут было не о чем. Очаровательный прохвост. Я только в одном не была уверена: он сам поглупел или меня считал безграничной идиоткой? Или ему в голову не приходило, что мошенничество в конце концов вскроется?

Легко угадать, откуда взялся такой конец в книге «Что сказал покойник». Войтек перестал со мной раскланиваться при встречах, а все остальное о «Покойнике» — в следующей главе.


Глава 4. ТРЕТЬЯ МОЛОДОСТЬ

Насколько я помню, в «Бен Гуре» запирали чудовищные каменные двери в подземелье. Эта короткая и полная напряжения сцена меня вдохновила.

Я твердо решила придумать нечто такое, что в наше время могло привести к такой сцене. Таким образом, сочинив серединку, я начала писать «Что сказал покойник» в двух направлениях: к началу и к концу. Какая-то часть представлялась мне по пути на работу — каждый день по кусочку, а часть — в Шарлоттенлунде, на лесной тропинке по дороге на ипподром.

В какой-то момент своих фантазий я поняла, что получается книга. Именно тогда в письме к Ане я схематично изложила сюжет и принялась изучать, как все выглядит в реальной жизни.

В Дании с помощью Алиции я успела получить только сведение, что кофе цветет белыми цветами. Только дома я начала действовать всерьез. Первым делом помчалась в бразильское посольство. Там меня засыпали проспектами, фотографиями, многочисленными картинками, которые повергли меня в полный ступор. Из картинок неоспоримо следовало, что правая сторона Бразилии, то есть ее атлантическое побережье, выглядит совершенно так, как я его себе выдумала, а потом его сделали по моему проекту. Только до одного я не додумалась самостоятельно — до железной дороги на вбитых в склон горы костылях. И я позволила себе списать ее с фотографии.

Тут же в творческий процесс вмешался мой младший сын Роберт. Пушка, которую пневматический механизм поднимал из-под палубы, — это его личная идея, он на пушке настоял.

За вязальный крючок Алиция устроила мне скандал.

— Идиотка, — издевалась она по телефону. — Крючком проковырять дорогу на свободу! Ха-ха!

После чего она позвонила снова и все «отгавкала» обратно.[14] Оказалось, что в датской прессе появилась статья о каком-то типе, прорывшем ход из подземелья антенной от транзистора. А в Дании печатному слову верят.

— Гав-гав! — смущенно тявкнула она. — Твой крючок потолще будет. Все обвинения снимаю.

Года через два после выхода книги Люцина с превеликим весельем сообщила мне, что из Бразилии приехал знакомый и примчался к ней в восторге пополам с ужасом.

— Ну и ну! — воскликнул он. — Ну и храбрая же эта твоя племянница!

Оказалось, я опять попала в яблочко. Этот знакомый сам убедился: вся округа радикально коррумпирована, там, где я и описывала, находится резиденция шефа, тютелька в тютельку такая, как я придумала.

Теперь берите в руки «Проклятое наследство». Забегая вперед, сообщаю: «Проклятое наследство» отказались печатать. Забраковала его цензура, опять же как аморальное произведение. Аморальность заключалась в том, что преступники — люди симпатичные и в конце романа они не были наказаны. Вот и пришлось мне текст слегка перекроить, а преступления провести по другой статье, полегче.

Рассказ о том, как я вляпалась в гущу событий, пожалуй, стоит начать с марок. В какой-то момент филателистической манией заболели мои дети. Они заразили меня и моего отца. У детей страсть прошла, а у отца и у меня осталась. Наша мания, впрочем, была вторична, можно сказать, рецидив: отец собирал марки в юности, а у меня был дедушка-коллекционер.

Я была больна собирательством. Собирала марки. Собирала сухие травы. Систематически бывала на бегах на служевецком ипподроме, играла в бридж и в покер. Еще и книжки писала. И к тому же стала собирать янтарь на морском берегу.

Что касается бриджа и покера, предавалась этому развлечению компания, которая к тому же посещала бега, собираясь то у меня, то у Баськи. В покер мы играли по маленькой, ставка в десять грошей, при этом используя заменители мелочи — нужного ее количества ни у кого не было. Заменителями служили севшие крохотные батарейки к слуховым аппаратам, которые кто-то где-то раздобыл, они прекрасно нам служили.

В покер, а чаще все же в бридж, я играла в здании пожарной охраны на Хлодной, потому что там приятель Павла, тоже любитель бегов, некий Весек, устроил клуб. По профессии он был культпросветработником, и, честно говоря, я весьма сомневаюсь, видела ли когда-нибудь в клубе хоть одного пожарного? Зато там стоял рояль. Приступы почечной колики у меня тогда еще случались, а помогало от них лежание на животе — единственная поза, в какой удавалось эту мерзость перетерпеть. Иногда приступ начинался за игрой, прерывать бридж в высшей мере бестактно и некрасиво, и я продолжала игру, растянувшись на рояле кверху попой. Партнеры лишь подвигали поближе к инструменту столик, и через пару раздач я возвращалась в нормальное положение.


Начался процесс над убийцами Герхарда. Болтовня на тему этого убийства возмутила меня настолько, что я попросила Аню достать мне пропуск в зал судебных заседаний. Жених дочери укокошил будущего тестя, ну что за чушь? Не верила я в такой идиотизм. Не та среда, на таком уровне семейные разногласия не решаются пером в бок. Тут должно было быть что-то другое, и мне хотелось понять что. Сразу признаюсь, я не открою, что именно я поняла, так как не желаю непристойно выражаться, но для моего мировоззрения все это дело имело принципиальное значение.

Потрясающего блондина я увидела в городском автобусе. Вышел он из автобуса на остановке перед зданием суда и помчался туда, будто за ним черти гнались.

В перерыве мне нужно было позвонить. Я бросилась к автоматам, увидела, что будка занята, а около нее стоит блондин из автобуса. Когда звонивший освободил будку, блондин уступил мне очередь. Уже сам жест, поклон, тональность голоса и прочие мелочи позволили его оценить. Безупречно воспитанный джентльмен.

В зал судебных заседаний мы вернулись по отдельности и сидели в разных местах. На следующий день он мне поклонился. По окончании заседания мы вместе спускались по лестнице, и я услышала от него нечто такое, от чего едва не закувыркалась вниз по ступенькам. Я вдруг поняла, что всевозможные закулисные государственные тайны для него — хлеб насущный.

А мое отношение к тайнам становилось все более алчным и агрессивным, я страстно и жадно хотела их знать и раскрывать, понимать и знать наверняка. Собственными дедукциями и всякими домыслами я была сыта по горлышко, никаких гипотез, мне подавай факты и чистую правду! И тут вдруг блондин экстра-класса намекает мне, что он знает многое…

Не успели мы покинуть здание суда, как я сообщила ему о причинах, по которым беседа с ним — мечта моей жизни.

Блондин моей мечты в первый момент содрогнулся и запротестовал. Он заявил, что человек он занятой и ему не до глупостей. Я заупрямилась и вымолила встречу в кафе «Луна», в конце улицы Гагарина.

Вот так, всеми силами и энергично, я по собственной инициативе вляпалась в самую страшную ошибку в своей жизни…


В самом начале чудовищную свинью подложила мне Люцина.

В целях представления нового воздыхателя семейству я затащила его на участок, где мать и Люцина непрерывно трудились с ранней весны до поздней осени. Люцина бросила на новенького один только взгляд и тут же отозвала меня в сторонку.

— Милиция, МВД или контрразведка? — спросила она с жадным интересом.

— А что такое? — ответила я вопросом на вопрос. — Откуда ты знаешь?

— Ну ты и балда, такое не скроешь…

Мало того, что я сама себя старалась в этом убедить, так еще и она туда же! Всё, я свято уверовала в причастность моего нового друга спецслужбам, чтоб им пусто было!

Головой не поручусь, что я в него влюбилась, но он меня как приворожил. Жить с этим было несносно и тяжело, и переживала я это увлечение одновременно с мукой и трепетом, вполне под стать шестнадцатилетней соплячке.

Понять я с самого начала ничего не могла. Он упрямо утверждал, что у него для встреч со мной нет времени, после чего, начиная уже с нашей первой встречи в кафе «Луна», об этом обстоятельстве напрочь забыл. В конце концов, домой пришлось спешить мне, а не ему. Я отвозила его из суда на Домбровского, куда он якобы очень торопился, мы сидели в машине и не торопясь беседовали, а меня, можно сказать, сиденье кусало за одно место, потому как у меня была договоренность о встрече, время поджимало, и в результате это меня, а не его подстегивало время. Меня заела совесть: я опаздываю, не успеваю, но и тут нельзя упустить такое сокровище.

Чувство времени у него отсутствовало абсолютно, только вот открыла я это много позже.

Единственным человеком, который оценил его трезво с первого взгляда, оказался Ежи. Я же, вместо того чтобы учесть мнение собственного разумного сына и задуматься над ситуацией, легкомысленно отнесла всё на счет разницы характеров. Дурища! Уверовав в божественность Марека, я закрыла глаза и заткнула уши, чтобы не видеть всех признаков, противоречащих этой божественности.

Но с другой стороны, Марек демонстрировал потрясавшие меня достоинства и умения. Взять хотя бы биотоки! Он на самом деле их источал. Ему достаточно было положить руку на любое больное место, и боль утихала. Он умел видеть в темноте. Умел ловить рыбу, был, что называется, рукастым. Чинить умел всё, а к тому же замечательно работал обеими руками, что меня ужасно забавляло. Он замечательно плавал, грести мог с чертовской скоростью, разжигал костер с одной спички и колол дрова лучше меня, разбирался в огнестрельном оружии, стрелял как снайпер…

Перед лицом таких серьезных достоинств что значат какие-то мелкие недостатки! И всё-таки…


Наш первый совместный поход, а нашим поездкам и походам несть числа, прошел странновато, и надо было бы мне сделать из этого выводы. Мы планировали выехать в девять утра. В четыре часа дня я начала нервничать — примерно каждые два часа по телефону Марек сообщал мне, что слегка задержится. Выехали мы лишь в девятнадцать пятнадцать, и то исключительно потому, что я настояла. Марек предлагал перенести начало нашего похода на следующее утро, но мое подозрение, что завтра все повторится, заставило меня настоять на отъезде.

В туристическо-походном смысле Марек был идеален, он перелопачивал всю работу, мыл кастрюльки, потрошил рыбу. Угрей он умел и ловить и коптить. Занят он был ежесекундно, даже на миг не присел, и в конце концов я уплывала подальше на надувном матрасе, глаза б мои на такое не глядели.

Смысла во всех этих трудовых подвигах порой не было ни капельки. Так, в последний день перед отъездом он начал делать стол, дабы вкопать его в землю, но успел соорудить всего две ножки. Меня начинал беспокоить вопрос времени: мы сидели в лесу уже второй месяц, а поездка планировалась короткой. Я должна была ехать в Данию, надо было заняться всякими формальностями…

Завязав сердце узлом, я приняла решение, что нам пора домой.


В Данию я возвращалась потому, что Торкиль уже с прошлой осени был тяжело болен. Алиции тоже становилось все хуже, весной я решила ехать, но, пока оформляла паспорт, Торкиль умер. Всё было ужасно.

Алиция не желала никого видеть, по телефону разговаривала так, что мы с Зосей, ее лучшей подругой, просто перепугались. Мы единодушно решили, что оставлять ее одну нельзя, пусть наперекор ее желанию одна из нас должна к ней поехать. Зося в данный момент не могла, зато могла я, и в результате всё вышло неловко. Даю слово — не из глупой вредности, а просто потому, что мы за нее переживали.

Алиция жутко разозлилась не столько от моего приезда, сколько по той причине, что мы с Зосей якобы сочли ее кретинкой, которая сама не знает, как справиться с ситуацией. Я смущенно объясняла ей, какое впечатление она произвела своими телефонными разговорами — это не помогло: в бестактной назойливости она упрекала меня еще многие годы. Но тогда я втихаря надеялась, что злость на меня отвлечет ее от несчастья хотя бы ненадолго, поэтому я покорно согласилась, чтобы меня облаяли за двоих.

Тогда-то во мне и зародился роман «Всё красное». Можете взять книжку в руки, но честно предупреждаю, что в ней всё смешалось. Еще до этой книги Алиция свирепо накинулась на меня:

— Слушай, будь так любезна, отцепись от меня! На мне свет сошелся клином, что ли? Отстань от меня, холера, и перестань про меня писать!

Я неуверенно обещала попробовать. Увы, как раз накануне вечером я возвращалась домой с железнодорожной станции. Уже стемнело, я шла вдоль живых изгородей, кирпичных заборчиков, клумбочек, прилизанных газончиков, и на одном таком газончике перед домом горела лампа Низенькая, красная, абажур с черным верхом, лампа отбрасывала круг красного света. Пока я дошла до Алиции, а до нее оставалось всего три домика, сюжет книги был готов.

Сконфуженная, я робко стала умолять Алицию разрешить еще разок использовать ее в книжке. Сперва она решительно отказалась, потом смягчилась и согласилась, но с условием: изменить все до неузнаваемости, действие перенести куда-нибудь, чтобы никто не догадался, что это она. Ну ладно, я пообещала сделать всё, что смогу.

Как только книжка вышла из печати, разъяренная Алиция позвонила мне и стала рвать когтями и зубами. Всё в книге не так, как на самом деле, я всё перепутала, и вообще, всё было совсем по-другому!

— Да ведь ты сама потребовала, чтобы я всё изменила! — простонала я в трубку.

— Я?! — удивилась Алиция. — Глупости какие! Не надо было меня слушать.

И вот благодаря этим принудительным ухищрениям сейчас уже никто не знает, что я выдумала, а что было на самом деле.

Тогда я вернулась из Дании, написав половину книги, и попала прямо в объятия Марека, после чего остепенилась под крылышком блондина моей мечты. Дура набитая…


Марек не пил, не курил, не умел танцевать и не играл в бридж. Я как-то к этому приспособилась.

Жил он на пенсию по инвалидности, что тоже казалось странным, потому как пенсия ему полагалась, как любому обычному человеку, а вовсе не как бывшему сотруднику специальных служб, пострадавшему при исполнении служебных обязанностей. И даже не как бывшему журналисту. Факультет журналистики он вроде бы закончил, работал в редакции, в той самой газете, для которой когда-то Алиция выполняла графические работы и где трудился ее зять. К тому же я сама слышала, как одна фоторепортерша вспоминала времена их совместной работы в прессе, значит, какая-то доля истины в этом была. Но в Союзе журналистов Марек не состоял, выходило, что с ним поступили несправедливо, а спецслужбы его подставили и кинули по всем правилам. Инвалидность же взялась после несчастного случая на автостраде под Браневом. После удара по голове стал сдавать позвоночник. После этой травмы Марек еще долго работал, но здоровье стало сдавать по всем фронтам, пришлось уйти на пенсию.

Соответствующие документы и справки Марек потерял, доказать ничего не мог, спецслужбы от него отреклись, обожаемая партия объегорила, и он остался с носом.

Вот и всё, что мне удалось про него узнать, причем как-то путано и неясно, и черт знает, сколько во всем этом было правды, а где он выдавал желаемое за действительное. Общался он всё больше на эзоповом языке, водительских прав не имел, когда-то решил, что они ему не нужны, — и сдал их. Была у него байдарка, только, что с ней делать в Варшаве, он не знал, поэтому избавился и от байдарки. Огнестрельным оружием он пользоваться не собирался, поэтому избавился от оружия… от жены, от квартиры… Мать честная, от чего только этот человек не избавился?!

Я бы и слова худого не сказала, любому в жизни может не повезти, кабы изо дня в день не слушала проповеди о предусмотрительности, умении всё предвидеть, подстраховаться, эффективно использовать нашу систему и тому подобную чушь. Ну да, лучшего примера, чем он, не найти…


Дошла очередь и до «Проселочных дорог». Тереса, приехав из Канады во второй раз, пожелала посетить самые малоизученные закоулки страны, не виданные ею до сих пор, и всё случилось почти так, как изложено в книге. Только вот написала я роман несколько позже, и опять же из-за Люцины.

— В твоих книгах всем достается на орехи, а про нас ты совсем забыла, — с обидой заметила как-то Люцина.

Поэтому я взялась за семейку. Написала «Проселочные дороги» и в страхе ждала, как семья примет творение. И, как оказалось, зря. Люцина, прочитав книжку, с явным разочарованием протянула:

— Фи-и-и, как ты с нами бережно обошлась…

Я обрадовалась и сразу же написала «Колодцы предков». Мне повезло, что Тереса в это время находилась в Канаде. Когда она приехала в Польшу, вся ее ярость уже стихла и улеглась. А непосредственно после выхода книжки она наверняка придушила бы меня голыми руками. Люцина же хохотала над книгой сатанинским смехом, а матери было всё равно. Отец и тетя Ядзя с самого начала веселились и никаких претензий не предъявляли.

Книжка помогла мне в одном семейном деле. В Тоньче к старосте, или как там в то время деревенская администрация называлась, явился разъяренный гражданин и, грозно потрясая моей книжкой, заявил, что я всех деревенских жителей с грязью смешала. Задетый за живое староста энергично отреагировал, и на все владения моей прабабушки навели светский лоск. Раздолбанные ворота сняли с разрушенных петель, починили, что-то еще прибрали, и во время моего следующего приезда туда всё выглядело несравненно приличней. Мысль, что своей книгой я повлияла на эстетику страны, очень подняла мне настроение.


Честно сознаюсь, что в работе над обоими шедеврами Марек мне оказал неоценимую помощь. Это он рассказал, как нужно правильно вскрывать самодельную бомбу, инструменты лесного хозяйства он знал превосходно, несколько других мелочей я тоже позаимствовала у него. Он знал даже, что творится в цирке за кулисами. Я тогда свято верила в его необычное прошлое и причастность к спецслужбам и всеми силами стремилась выдоить из него массу технических подробностей по интересующим меня вопросам.

Я подозреваю, что всевозможные тайны он обожал еще сильнее меня, просто жить без них не мог. Была у него сатанинская привычка держать в секрете абсолютно всё, если бы мог, он скрывал бы даже дни недели и текущий год. Пример клинической истории — пластиковая канистра для воды.

Как-то раз он принес мне чудесную трехлитровую канистру. Белую, удобную, вымечтанную.

— Откуда у тебя это? — ахнула я ликующе.

— Есть одно секретное место… — таинственно ответил он.

Черт его знает, что за секретное место, в котором есть такие замечательные канистры, может, Белый дом, может, ларек в МВД, или контрабандист, сотрудничающий с разведкой, привез это чудо… А через пару дней оказалось, что секретное место — киоск около универсама. Почему Марек делал из покупки канистры государственную тайну, я понятия не имею. Предполагаю, что в качестве хранителя тайн он чувствовал себя важной персоной.

Кроме того, Марек постоянно выдвигал лозунг «Я лучше знаю!». Когда он внезапно вырывал у меня из рук луковицу, которую я резала, по-видимому, как-то не так, я соглашалась легко, в других же сферах жизни это получалось хуже.

Занудные поучения в машине я долго выносила с ангельской кротостью, хотя мурашки бегали у меня по всему телу от злости. Наконец я не выдержала.

— Послушай, любовь моя, — ласково начала я, — ты же знаешь, я за рулем девять лет, и, с точки зрения логики, можно предположить, что водить это транспортное средство умею. Не надо так меня контролировать и обсуждать каждое движение.

Марек возразил, что он мне таким манером помогает. Я с большим трудом сдержала желание придушить его. Примерно еще полчаса он ныл, объясняя, что так он, абсолютно рефлекторно, приносит людям пользу. Наконец, я его не столько убедила, сколько упросила на один день оставить меня в покое.

На другой день всё началось снова-здорово. Потом я привыкла: он бубнит свое, я делаю по-своему, только я все чаще просила его заткнуться, хотя и с мизерным результатом.

Ко всему прочему в нем начал проклевываться жестокий эгоцентризм. На словах он декларировал прямо-таки неземное благородство, сверхчеловеческое и всеобъемлющее. А вот на деле…

Он собирал в магазине длиннющий хвост из покупателей, скрежет зубовный был слышен на улице, когда Марек выбирал себе лучшую буханку хлеба или самую ровную четвертушку масла. И плевать ему, что люди стоят, пережидая взрыв его эстетических предпочтений. Почему-то он в такие моменты прятал свое благородство под плинтус. Посмотрела бы я на него, если бы так выделываться начал кто-нибудь в очереди впереди него!

Нет, эти вопросы я с ним старалась не обсуждать. Когда мы с ним сосуществовали в счастье и согласии, жалко было портить дружескую атмосферу. Я добровольно отказывалась от критики.

Кстати, я могу спокойно писать о нем всё, что думаю. Марек точно не станет эту книгу читать. Не знаю, в чем тут секрет, но все мои мужчины единодушно не выносили моего творчества, невзирая на разницу характеров.


Никак не могу вспомнить, когда и каким ветром меня занесло впервые на Большие Пардубицкие скачки. Известно, что эти скачки проводятся осенью, как раз тогда, когда на служевецком ипподроме проводятся Большие Варшавские. Наверное, я все-таки поехала специально и была там одна. Только в следующий раз я взяла с собой детей.


В Вену я отправилась без Марека. Поехали мы втроем, с Ежи и его невестой. В Вене планировали пробыть четыре дня. Из всех запланированных и осуществленных мероприятий я помню только покупку марок, визит к приятелям и посещение заездов рысаков, но дел было много, и я постоянно спешила.

Единственная удача — удачная парковка. Поселились мы у какой-то бабенции, по неизвестной причине сдававшей полякам прекрасную квартиру с ванной, причем очень дешево. Ровнехонько напротив дома на стоянке нашлось свободное место, что тоже было чудом. Возвращалась я смертельно усталая, подъезжала к дому, как правило, поздним вечером, и место на парковке словно специально меня поджидало. Причину чудесного явления я не понимала, но радостно им пользовалась. В последний день пребывания оказалось, что я парковала машину у костела, на месте, предназначенном для епископского автомобиля.

Следующую поездку в Пардубице мы совершили все вместе.

Мой сын в финансовом отношении был уже совершенно самодостаточным. Мы договорились: он платит в Польше, а я — за границами отечества, потому что у меня был огромный запас чешских крон, выплаченных мне за «Леся».

Чуть раньше я получила немыслимые почести: роман «Лесь» вышел в Братиславе огромным тиражом в качестве завлекательного приложения к подписке на книги идеологического содержания, и я могла позволить себе любые расходы.


На месте вулканизационной мастерской и всяких полуразрушенных сараев построили высотный дом, изменив тем самым водный баланс всего района. Мой дом дал трещину.

Я домогалась от администрации определенных спасательных мер, отлично понимая, что дело безнадежное. Однако наступил некий революционный перелом, и после десяти лет колебаний был предпринят героический подвиг — капитальный ремонт всего здания, то есть и фасада и флигеля, а также горячего водоснабжения.

Я отказалась переехать в так называемое строение-времянку, лишенное элементарных санитарных удобств, поэтому, когда ремонт шагнул на территорию моей квартиры, я оказалась в эпицентре циклона.

Соседей рядом не было — как раз перед разгулом ремонтного кошмара они успели переехать в кооперативную квартиру, и освобожденное ими помещение пустовало. Бригадир предложил мне его в качестве мебельного склада. Первым переехал шкаф со всей одеждой и был поставлен дверцами к стене. Наверняка в тот момент бог отказал мне в разуме, я ведь лишила себя по доброй воле всего гардероба сразу. Почти три месяца я оставалась в одной юбке и в одном свитере, остальные вещи оказались недоступны. Мало того, что шкаф был повернут дверцами к стене, так его еще завалили другой мебелью.

Вот таким манером я вдруг очутилась на строительной площадке, отчего сразу помолодела лет на двадцать. В ремонтных работах я приняла живое участие, отчасти по собственной инициативе, отчасти по принуждению, потому как в ремонт с радостным безумием включился и Марек, безжалостно искоренявший любое тунеядство. Да я и сама считала: все равно деваться мне некуда, так лучше уж что-нибудь делать, дабы ускорить процесс.

Работы были организованы следующим образом — рабочий класс начинал в семь утра, а в пятнадцать тридцать покидал дом. В шестнадцать часов к ремонту приступали мы с Мареком. Моя бывшая профессия оказалась бесценной.

Я горжусь, что спасла кафель в ванной. Пришли сантехники с заявлением, что необходимо пробить в ванной комнате две дыры, потому как нужны воздуховоды, и попытались меня убедить, что старые трубы проходят рядом, и надо обязательно штробить в ванной.

— Вы мне тут лапшу на уши не вешайте, — вежливо предупредила я. — Пойдете себе с первого этажа на второй наискосок, а со второго на чердак. Тут и говорить не о чем.

— О, так пани разбирается в нашем деле? — удивился мастер. — Может, пани строитель?

— Строитель.

— А-а-а, тогда другое дело…

Под конец мы подружились со всей строительной бригадой, а парень-водопроводчик из чистой симпатии стащил для меня трубу для унитаза с соседней стройки — партийной гостиницы. Я вовсе не собиралась экономить на куске пластиковой трубы и охотно купила бы ее, только купить ее нельзя было ни за какие коврижки.

После проведенного ремонта было над чем подумать. Например, труба центрального отопления тянулась теперь по стене, и вентиль для отключения воды торчал у меня перед самым носом. Зрелище, конечно, было угнетающее. Вторая труба, значительно больших размеров, мощная канализационная дура с коленом, пугала меня в кухне, и я отчетливо ощущала крепнущий под ее влиянием невроз. Я рассердилась и решила принять необходимые меры.

Страсть к собиранию всякой растительности проявилась у меня еще с раннего детства. Теперь я дала ей выход. Обе трубы я декорировала пучками различных трав и веток, которые попали под руку. Из любой поездки на природу я возвращалась, забив автомобиль разновсяческой флорой. Засушенные цветы и листья выглядели несравненно лучше, чем сантехнические коммуникации, моя мания развивалась, крепла и подтолкнула меня к дальнейшим действиям.

Путешествуя с Мареком по Чехословакии, я попала в музей народного творчества, где висели плетенные из соломы паутинки, похожие на наши, отечественные. Они меня вдохновили. Научившись плести паутинки, я стала делать плоские настенные украшения, и дошло до того, что клуб учителей на Хожей устроил выставку всех моих творений.


Сразу после ремонта Роберт решил жениться. Точнее говоря, о своем решении он объявил раньше, но я отказалась дать письменное согласие на брак, так как ему не исполнился двадцать один год.

Анка, его невеста, вполне понимала, о чем я говорю, а вот Роберт на меня слегка обиделся. В ЗАГС они отправились осенью, сразу после дня рождения Роберта, а церковный заключили в следующем году весной — ждали, когда приедет Тереса. К сведению, в ЗАГСе мой отец сломал руку. Венчание получилось пышное, свадьбу организовал дядя новобрачной в собственном доме с садом. Костел Святого Михаила на Мокотове выбрали в приходе жениха, и это обстоятельство особенно растрогало Тересу, которая венчалась там же.

Роберт поселился в Урсусе у жены, а в это время Союз писателей начал распределять кооперативные однокомнатные квартиры. Никто на них не претендовал: ни один писатель творческого возраста в однокомнатной квартире не поместится. Я взяла для сына квартиру в Урсинове, и они туда мгновенно перебрались.

Тут-то мое младшее чадо меня и поразило. Мальчик собственными руками полностью обустроил кухню, сделав напольные и настенные шкафчики, полный комплект, да так, что даже Марек не мог ни к чему придраться. Я с трудом верила собственным глазам, потому что дома от него годами не могла допроситься гвоздь вбить. Как же я обрадовалась, что руки у него растут из нужного места!


Летом мы выбрались в СССР. Чуть раньше приехала из Советского Союза Елена Рахлина и позвонила мне, представившись моей горячей поклонницей. В Польше она оказалась только потому, что ее отец, заслуженный артист Советского Союза, приехал к нам на гастроли и свалился с инфарктом. Елену пустили в Польшу к отцу, который сначала лежал в больнице, а потом восстанавливал здоровье в Константине.

Елена прожила в Польше три месяца и за это время овладела языком. Она не обидится, если я напишу о ней правду: Елена — прелестная чудачка, которой мы с Алицией и в подметки не годимся. Искусствовед, переводчица со словацкого, экскурсовод по киевским историческим памятникам и еще бог знает кто еще. Польским она овладела весьма странно, но талантливо, то и дело создавая новые слова, полностью в духе языка.

Мы мгновенно сдружились, и она сразу пригласила нас к себе в Киев, а также в Крым, где ее отцу за великие заслуги дали большую дачу. Приехать мы должны были обязательно, и она сейчас же готова добыть нам в посольстве соответствующие разрешения.

— Елена, — в отчаянии упрашивала я, — успокойся, мне не нужно приглашения даже к вам! Весь соцлагерь для меня открыт нараспашку, не суйся ты в это посольство! Мы и так сможем приехать.

Какое там, для Елены все мои увещевания были как о стенку горох. Она затащила нас в русское посольство, и там произошло нечто, чего я до сих пор не понимаю.

Нас принял атташе по культуре литовец Яцкевичус, говорящий по-польски, как коренной варшавянин. Мы с Еленой поздоровались и, по-моему, больше рта не раскрывали. Говорили только мужчины — Яцкевичус и Марек. Беседа вращалась почти исключительно вокруг довоенных литовских сыров — я сама их еще помнила — и довоенной литовской ветчины, нарезанной тонюсенькими ломтиками. Распрощались мы с изысканными комплиментами. Выходя из посольства, Марек мне сообщил:

— Нам дадут частные визы.

— Прошу прощения, а на основании чего ты делаешь такой вывод? — поинтересовалась я, слегка остолбенев от такого заявления. — На основании сыров или ветчины из кабана?

— Вот увидишь…

Перед отъездом мы отправились за визой в русское посольство, и тут сбылись слова Марека. На основании знаний литовского сыра и тонко нарезанной ветчины мы получили частные визы с фотографиями и разрешением пересечь границу в любом месте, без всяких строго обозначенных маршрутов и ночевок, без ограничений во времени, к тому же без очереди, хотя в коридоре толпилась изрядная куча народа. Понять суть чуда я не сумела, но визу взяла.

Само собой, я заранее позвонила Елене и осведомилась, что ей привезти из Польши. Елена пожелала два распятия и двадцать крестиков, по ее определению, не «наперсных», а «нагрудных». Распятия я преспокойно запихнула в чемодан, а «нагрудные» крестики положила в сумочку. Кроме того, я везла с собой «Леся» на словацком языке, с рисунками Яна Мейсснера. На фоне таких иллюстраций текст уже ничего не значил. Книгу я взяла, чтобы обосновать выезд через Ужгород и визит в Братиславу, и мне даже в голову не пришло, каким бесценным сокровищем окажется этот мой роман.

Таможенный контроль на русской границе осуществляли обычно три таможенника. Один беседовал с жертвой и проверял документы, второй рылся в багаже, а третий стоял рядом и ждал, в какой момент у проверяемого в глазах мелькнет страх. У меня поинтересовались, зачем я еду в Словакию. Я предъявила «Леся», и тут весь таможенный контроль пришел в неописуемы восторг. Таможенник позвал пятерых коллег, все рассматривали рисунки Мейсснера и хохотали, а мои чемоданы их больше не волновали. Мне вернули книжку и разрешили ехать, пожелав счастливого пути.

Сразу же после этого меня просветили, что провоз предметов религиозного культа строго запрещен, и я совершила страшное преступление, понятия об этом не имея.


В Киеве нас, естественно, тут же повели осматривать достопримечательности: благодаря Елене, без очередей, зато исключительно лишь поверх голов. Плотная толпа заслоняла обзор на высоте человеческого роста. Приходилось вставать на цыпочки. Я не жалуюсь, там тоже было что посмотреть. Как-то так незаметно мы очутились у неприметного серого трехэтажного здания. Я поинтересовалась, что в нем находится.

— А-а-а, тут такая штука, не знаю, будет ли вам интересно… — замялась Елена. — Музей этого… ну, народного творчества.

Нам было интересно, и мы зашли в этот очаг культуры. Экспозиция меня так потрясла, что захотелось стащить всё и сразу. Вытолкали меня перед закрытием самой последней, да и то долго искали по всем углам: я пыталась схорониться с надеждой остаться на ночь, чтобы спокойно, в полном упоении всё рассмотреть, может быть, даже кое-что срисовать. Фотоаппарат мы с собой не взяли, а каталоги не продавались. Керамика и дерево — так себе, а вот вышивка и ткани!.. Словами эти шедевры не описать, их надо видеть.

Посетив этот музей, я сама начала вышивать и заразила мать, вспомнившую свои таланты в юности.

Странно, но во всем здании музея по трем этажам, кроме нас, бродило еще человек шесть…

В Крым мы отправились вдвоем с Мареком. Елена обещала приехать через сутки, в данный момент ее «Волга» не была готова. Через сутки мы счастливо соединились и продолжили путешествие вместе.

По дороге я открыла для себя сливы сорта «ренклод». Вдоль шоссе рядом с корзинами фруктов сидели тетки и зазывали покупателей. Сливы были на вид так себе, какие-то зеленые. Мы с сомнением купили килограммчик и сразу попробовали, пока переходили дорогу к оставленной машине. А попробовав, помчались обратно и купили еще два кило.

После слив я влюбилась в шелковицу. Шелковичные деревья росли по обе стороны дороги. Шелковицу собирают так: на землю кладут простыню, потом трясут ветки. Шелковицу мне уже случалось пробовать, я была в восторге, но ничего более восхитительного я не ела: нектар и амброзия, а не ягоды.

Елена дала мне совет сократить дорогу и, срезав угол, поехать через Карловку прямо в Красноград. Объясняла Елена как-то туманно.

— Там нет дорожного указателя, — озабоченно говорила она. — За Полтавой свернешь около такого… большущего куста…

Большущие кусты буйно колосились вдоль всей дороги, и тем не менее, к моему удивлению, я не заблудилась.

В Карловке, в гостинице, нас поначалу не хотели принять, потому как не оказалось командировочных удостоверений, но в конце концов за три рубля шестьдесят копеек нам дали нормальный номер с ванной и туалетом.

Поехали мы на пляж. Вокруг нас сразу же собралась толпа — мы стали сенсацией, потому что иностранцы там не бывали. Русский народ сердечный, с нами хотели подружиться все.

Провели мы в Геническе день и ночь и снова двинулись в дорогу. У перекрестка с главным шоссе нас подстерегли менты.

Суровые стражи порядка начали с вопроса:

— Вы откуда? — грозно спросили нас.

— Из Геническа, — признались мы с готовностью.

— А почему вы были в Геническе? Туда иностранцам нельзя!

— А нам льзя! — гордо парировали мы, предъявив визы с множеством разрешений.

Визы эти были просто волшебными. Милиционеры тщательно изучили их, даже вверх ногами посмотрели, вернули, после чего вежливо отдали честь, пожелав счастливого пути, и признались, что караулили именно нас. Какая-то дрянь с дружелюбного пляжа стукнула — шляются, мол, подозрительные иностранные личности.

В Симферополе мы ходили по колено в ягодах. У меня и ноги, и туфли были красными — вишня падала с деревьев, и никого это не касалось. Я намекнула Елене насчет битвы за урожай, но Елена заверила — такое происходит ежегодно.

Вскоре мы добрались до Ялты, а оттуда рукой подать до Мисхора, где находилась дача Елены.

Елена, как я говорила, существо в некотором роде неадекватное, вследствие этого она решила во что бы то ни стало показать нам Севастопольскую панораму. Это было абсолютно запрещено. В прошлом веке Севастополь был военным портом, и нога иностранца туда не ступала.

Елена, однако, решила рискнуть. Она только велела нам держать рот на замке и не произносить ни слова. Пустились в путь мы на ее «Волге». Я особенно в Севастопольскую панораму не рвалась, знала только, что есть такая, и ладно, но понятия не имела, что это такое. Короче, я отправилась неохотно, во всяком случае, без энтузиазма.

А тут еще погода окончательно вывела меня из себя. Я же находилась в Крыму, вот и поехала на экскурсию в летнем платье, не захватив даже кофточки, а тут четыре с половиной часа пришлось стоять в ливень под протекающим навесом, на диком ветру. Я стиснула зубы, чтобы грубые ругательства не срывались с моих дрожащих от холода губ, а культуру и искусство я в этот момент видела в гробу в белых тапочках.

И всё-таки я не жалею, что поехала! После того, как увидела панораму, я торжественно клянусь: стоило бы ждать даже в три раза дольше! Русские, по-моему, поссорились с головой — такой шедевр скрывать от мира!

Панораму обходят вокруг по галерее. Скульптура, натюрморт и живопись так органично спаялись в этом произведении, что я некоторое время пыталась понять, уж не живые ли лошади запряжены в повозку? Учитывая их неподвижность, я признала, что это все-таки творение рук человеческих. Всё вместе — шедевр, от которого захватывает дух.

Покинув Крым, мы на пароме поплыли в Одессу, а оттуда в Ужгород. В интуристовских гостиницах мы заплатили однажды двадцать четыре рубля за сутки, в другой раз — тридцать шесть. Диапазон цен просто-таки индийский: здесь пария, а там — раджа.

В неизвестной захудалой гостинице за два рубля с копейками администраторша умоляла, чтобы мы уехали до восьми утра, не то явится контроль, а здесь находиться иностранцам нельзя. Приняла она нас лишь потому, что сама была родом из Польши. Кроме «Интуриста», у нас везде требовали командировочные удостоверения — частным образом по стране не поездишь: а вдруг ты шпион или сбежал из тюрьмы! Как будто у шпиона не может быть командировочного удостоверения…


По дороге видели много интересного, а еще больше непонятного. Проезжали мы неизвестный населенный пункт, то ли поселок, то ли большую деревню, то ли мелкий городишко. Чисто, прибрано, красивые домики в палисадниках с цветущими желтыми георгинами. Палисадники большие, почти как наши участки. Асфальт гладкий, без ям, блаженный покой.

Я ехала не спеша, упиваясь этим благолепием. И вдруг увидела сцену, напоминающую битву под Грюнвальдом, — деревянную, выкрашенную зеленой краской сараюшку штурмовала дикая орда.

Я, естественно, заинтересовалась, поскольку еще в Киеве имела честь лицезреть в универмаге хвост в колонну по четыре и длиной в два этажа. Чудо, что люди в этой очереди друг друга не передавили, — давали немецкие шлепанцы. Мне подумалось, уж не раздают ли даром в зеленом бараке бриллианты размером с гусиное яйцо?

Я вылезла из машины и пошла разузнать, в чем дело, осторожно обходя стороной бушующую толпу.

Оказалось, что продавали всего лишь обычные, не совсем зрелые помидоры. Я подивилась: это в августе-то месяце…


Вскоре показался Днестр. Река нас восхитила: чистая, как хрусталь, а рыбы мелькали такие огромные, как акулы, у нас аж слюнки потекли — свежей рыбки мы не видели с самого начала нашей экспедиции. Я снова остановилась, к берегу на лодке как раз причаливал дядька. Мы бросились к нему.

— Скажите, нельзя ли тут купить рыбы?

Дядька задумчиво посмотрел на часы.

— Сейчас нет, — посочувствовал он. — Столовая только до шести открыта.

— Какая столовая, а из реки нельзя выловить? Рыбаков, что ли, нет?

Дядька был потрясен.

— Да кто ее станет ловить и на кой черт, раз в столовую привозят…

У нас и руки опустились. При ближайшей возможности я поинтересовалась у Елены, не помню, по телефону или лично:

— Елена, а у вас, часом, не запрещено ловить рыбу в Днестре?

— Да что ты, — засмеялась Елена. — Лови сколько влезет, даже удостоверения рыбака не надо!

— Может, нельзя выращивать помидоры у себя на огороде?

— Да нет же, что тебе пришло в голову?

Я взвыла:

— Зачем же, господи помилуй, люди давят друг друга в магазине за помидорами, вместо того чтобы самим выращивать? Участки у всех — залюбуешься! Земля — как масло! Рыба в Днестре сама на крючок просится!..

— Видишь ли, — объяснила Елена, — ловить рыбу или выращивать помидоры — это работа. А в очереди человек — сам себе боярин.

Вот те раз! В тысячной душегубке — и сам себе боярин!


Вот и Ужгород. Тут меня ждало последнее потрясение. Единственная улица, ведущая к границе, имела ненавистный знак «Одностороннее движение», и проехать по ней было невозможно.

У меня в глазах потемнело, но Марек повел себя правильно.

— Какое тебе дело, поезжай!

Оказалось, что так и надо было поступить. Зачем стоял знак — никто не ведал и с объяснениями не спешил.

Моя машина оказалась единственной на пограничном пункте. Таможенница пыталась проявить суровость, но сперва ее сразил Марек, презентовав дрель, которую сам получил в подарок и которая у него сразу же сломалась. А потом я ей подсунула «Леся», дабы объяснить, почему еду через Чехословакию. Она открыла книгу, увидела картинки, засмеялась, махнула рукой остальным коллегам. Все углубились в чтение, на сем и закончился таможенный досмотр. Я решила отныне возить «Леся» через все границы.

Чешский таможенник по другую сторону границы даже не озаботился проверить наши документы. С веселой улыбкой прогнал нас, махнув рукой.

При желании можно было бы написать про Советский Союз огромный роман.


После двух месяцев путешествий мне захотелось домой, но с Мареком такие номера не проходят. Едва мы успели въехать в родные пенаты, как он предложил разбить бивак на природе. Ладно, чем бы дитя ни тешилось… Остановились мы в районе Козеницкой пущи, где именно, не знаю, но это место мною подробно описано в «Слепом счастье». Мы очутились на берегу речки, в которой водились раки, и в Варшаву привезли двадцать шесть штук, и лишь необходимость довезти их живьем заставила нас двинуться дальше в путь. И это называется — у Марека нет времени! Если у него нет времени, то я китайский мандарин.


Ежи окончил институт и написал диплом, отчего у меня едва не поехала крыша. Его дипломную работу я лично перепечатала на машинке. В ней не должно было быть ни единой опечатки, а о корректирующей ленте или штрих-пасте в нашей стране на тот момент даже не слышали. Если такие канцтовары и были, у меня к ним доступа не имелось. В поте лица я перестукивала некоторые страницы по четыре раза, рыча и плюясь ядом.


Ранней весной следующего года я застряла на косе и опять просидела бы там бог знает сколько времени, ибо Марек домой не спешил, кабы накануне первого мая до нас не дошла открытка отчаянного содержания. Из нее следовало, что старший сын через месяц собирается жениться и сразу после этого события уезжает в Алжир на два года. Я вернулась домой галопом, совершенно переполошенная.

В один день состоялись две свадебные церемонии: в ЗАГСе и в костеле. Завершилось всё шумным застольем. Под разудалую свадьбу сняли ресторан на Висле, и мощь музыки и голосов легко выносили только двое — бабушка новобрачной и дедушка молодого мужа, оба совершенно глухие. Единственное утешение доставил мне вид новобрачной, Ивона была самой красивой невестой, какую я когда либо видела в жизни.

Потом мое родное дитятко укатило в Алжир на маленьком «Фиате» вместе с приятелем, весьма солидным молодым человеком. Память о той поездке они сохранили на всю жизнь.

Уехал Ежи в сентябре, а в декабре у меня зазвонил телефон.

— Мать, ничего не говори, только слушай, у меня нет денег на телефон. Две недели я болен инфекционной желтухой. Прилетаю завтра, устрой всё, что надо.

Разговор меня простимулировал — будь здоров! Я быстренько устроила койку в инфекционной больнице. Заявила семейке, что в аэропорт никого не возьму, достала из шкафа тулупчик Ежи: он ведь прилетит в летнем пиджачке, его осенняя куртка как раз на полпути в Алжир, а у нас четырнадцать градусов мороза. Закупила в больших количествах риванол. Невестке запретила даже думать про аэропорт Окенче, ведь она была беременна и собиралась рожать под Новый год, контакт с желтухой ей явно был не показан.

Я везла Ежи по городу, сначала домой, на чем он настаивал, а потом в больницу, и была свято убеждена, что сын мой бредит.

— Как же тут красиво, — твердил он слабым восторженным голосом, глядя на заваленную грязным снегом Варшаву. — Какой порядок… Как у нас чисто…

Только потом я поняла, что сын был в здравом уме и твердой памяти.

Далее у меня началась не жизнь, а сплошное веселье. Инфекционная желтуха, в конце концов, фигня какая-то. Роды, сами по себе, вообще мелочь, не стоящая внимания. Но инфекционная желтуха и роды вместе… Такое сочетание смертельному врагу не пожелаешь!

Каролина родилась перед самым Новым годом, от этого известия мой сын выздоровел в мгновение ока. Вскоре он вернулся в Алжир, а Ивона с малышкой присоединились к нему через восемь месяцев.


Для разнообразия Роберт развелся с Анкой, которая осталась у нас в семье моей церковной невесткой. Значение этого термина я объяснила в книге «Стечение обстоятельств», но могу повторить и еще раз.

Придумал его мой отец. Вскоре после моего развода, когда мой муж еще проведывал своих детей, отец как-то спросил:

— А мой церковный сегодня придет?

Семья уставилась на него с удивлением:

— Какой церковный?

— Ну, мой церковный зять, — неохотно пояснил отец. — Он развелся с моей дочкой, но ведь церковный-то брак не аннулировали. Значит, он и остался церковным зятем.

По тому же принципу и у меня Анка осталась церковной невесткой. Немного позже она вышла замуж за Мацека, которого я, своим чередом, признала церковным зятем, а их дочка Агата — моя церковная внучка.


Младший сын Марека, Славек, позаботился, чтобы мы с его папой не слишком скучали. Тут самое время коснуться книги «Дикий белок».

История эта родилась во многом под влиянием Марека, но это не значит, что он вдохновил меня на ее создание.

«Дикий белок» — это плод страсти Марека критиковать всё и всех вокруг. На похвалы он был скуп, как Гарпагон,[15] зато все плохое вызывало взрыв бесконечного потока критики. Я не обращала внимания на разные глупости, а он талантливо вылавливал их, вдобавок отличался исключительной страстью преувеличивать размеры предполагаемых катастроф.

Другое дело, что все идиотизмы, описанные в книге, действительно подлинные, и лучше снова взять в руки книгу, потому что не переписывать же мне ее здесь?

Началось с того, что Славек пошел учиться на ветеринара и обнаружил в себе страсть к лошадям. Вместе со своим приятелем на паях они купили кобылу, Циннию, полукровку с хорошей родословной. Так Славек сделался владельцем половины лошади.

Собственно говоря, возьмите-ка в другую руку «Флоренцию, дочь Дьявола», именно в этой книге и начинается настоящая история кобылы.

Эта «пол-лошади» ожеребилась кобылкой Фрезией, и Славек произвел обмен — отдал свою половину лошади за целого жеребеночка и превратился в единоличного хозяина лошадки Фрезии, послужившей прототипом Флоренции.

Кроме Фрезии, имелась у Славека и невеста, тоже лошадница, у которой был свой личный мерин. Некоторое время все три лошади жили вместе: Цинния — мать Фрезии, Фрезия и Удалец — рослый мерин. Потом хозяин Циннии увез ее в другое место, и компанию составляли уже только Фрезия и Удалец.

Все фортели, приписанные мной Флоренции, вытворяла, конечно же, Фрезия. Я бы не осмелилась выдумать что-нибудь подобное. Прыгучая она была невероятно, прыгать любила, причем, завидев препятствие, поворачивала к нему внезапно — так что наездники с нее летели веером направо и налево. Силы у Фрезии были совершенно неисчерпаемые, и она была просто идеальной кандидатурой на Большие Пардубицкие скачки, но все ее таланты Славек элементарно зарыл в землю.


Вернусь опять к воспоминаниям о Мареке. Мучил он меня невероятно, самыми изощренными способами, можно сказать, измывался. Причем в муках моих принимали участие ни в чем не повинные люди, которые и не догадывались, что доставляют мне такие неприятности. Может быть, в данный момент, прочитав эту книжку, они придут в ужас, узнав, что послужили орудием пыток. Так вот, официально заявляю: дорогие люди, у меня нет к вам никаких претензий!

Речь идет о встречах с читателями. Марек упорно ездил со мной на все эти встречи, глубоко убежденный, что жертвует собой ради моего блага. Вообще-то — да. Я могла не заботиться об автомобиле в случае его поломки, Марек всё починил бы. Однако на этом все преимущества заканчивались. Его общество мне боком выходило, и до сего времени при воспоминании обо всем пережитом зубы у меня начинают скрипеть от злости сами собой.

Встречи с читателями — это, с одной стороны, допинг: интерес людей, симпатия, дружелюбие. Взаимная расположенность поддерживает автора, заряжает энергией — просто одно удовольствие. С другой стороны — лучше уж работать кайлом в каменоломне…

В любом случае это неповторимое импровизированное выступление, как минимум часа на полтора, ориентированное на заинтересованную аудиторию. Сначала нужно посмотреть, кто сидит в зале, мгновенно оценить слушателей и понять, что им хотелось бы услышать, что их тронет. А потом это «что-то» подать на блюдечке, в максимально привлекательной форме. Кто не понял, о чем я, пусть сам попробует.

После каждой встречи, наверное, из-за повышенного нервного напряжения, я была голодна, как волк, и нервно оглядывалась по сторонам в поисках ресторана, мечтая спокойно слопать тарелку мясца. Марек же настойчиво предлагал мне крекеры в гостиничном номере. Крекеры я вообще не люблю, а после периода встреч с читателями просто их возненавидела. Иногда Марек добавлял к крекерам бонусом плавленый сырок. При взгляде на этот продуктовый набор у меня на глазах слезы наворачивались.

Рестораны же Марек сурово осуждал, и, как правило, умел настоять на своем.

Вы думаете, это всё? Как бы не так! Настоящие муки начинались после второй или третьей встречи, — обычно они следовали одна за другой конвейером и заканчивались вечером, — Марек всем организаторам этих встреч вкупе с работниками библиотек, школ, клубов и домов культуры, где проходили встречи, вежливо предлагал развезти по домам. Люди удивлялись, но отказаться от такого предложения стеснялись. И я, смертельно голодная, измученная, как выжатый лимон, плутала в темноте по чужим улицам в качестве бесплатного таксиста. С крекерами в перспективе, чтобы ими черти подавились…

Марек всегда ставил меня перед фактом: я должна доставить людей домой, и точка, в такой ситуации возражать — верх невоспитанности.

Естественно, я с ним это обсуждала, на то и даны человеку органы речи, чтобы договариваться. Безрезультатно. То ли он не верил мне, то ли не понимал, о чем я вообще толкую… Ему якобы важно было, чтобы я производила на людей хорошее впечатление, ведь их так жалко, они ведь так устали, сидючи спокойно на стульчике и слушая, как я перед ними распинаюсь. Мой мерзкий эгоизм он выжигал каленым железом, господи ты боже мой.

Марек больше мешал, чем помогал, но это не помешало мне мечтать о нашем совместном путешествии по всей Европе. Ведь если положить руку на сердце, я ведь тоже не подарок. Сейчас я понимаю, что не годилась не только в жены, но даже просто в женщины…


Во время военного положения из Алжира приехали Ивона с Каролиной. Естественно, они должны были вернуться обратно, Ивона имела бесплатный билет на самолет. Работающим в Алжире полагались какие-то льготы от авиакомпании. Фамилия и первая буква имени у нас с ней совпадали, появилась возможность попутешествовать на халяву.

Хотя приглашение от детей у меня было, я решила добиться разрешения отправиться в поездку без этого самого приглашения. Начала я с Союза писателей.

— Конечно, ради бога, — заверила меня сотрудница из зарубежной комиссии. — Напишите заявление, укажите, над какой книгой вы работаете, издательство, номер договора, синопсис книги, место действия, предполагаемое название…

— Разумеется, пани, — вежливо перебила я. — Мой роман о двух детях, заблудившихся в Африке, а название, думаю, будет «В пустыне и пуще».[16]

Дама с легкой укоризной посмотрела на меня и посоветовала обратиться к военному пресс-атташе в Министерство культуры. Я пошла, почему бы и нет?

Пресс-атташе, услышав мою фамилию, порылся в памяти и выдал:

— A-а, так это были ваши заявления насчет машины? Ну и хватит, ничего больше писать не надо…

Не знаю, как повлияло мое заявление на машину на оформление документов, но я пообещала не предавать Польшу, вернуться и не принимать участия в деятельности, направленной против отчизны. Паспорт я должна была получить в Польском гастрольно-концертном агентстве.

Мы с Ивоной вылетели в Алжир второго ноября. На месте я прежде всего познакомилась с дорогой через Кемис-Мелиану. Это подвиг. Теперь можно спокойно взять в руки книгу «Сокровища» и узнать о впечатлениях Яночки и Павлика, хотя, разумеется, это мои собственные воспоминания.

«Сокровища» всех настоятельно прошу прочитать — абсолютно достоверное повествование. Алжир у меня там получился как надо, и потому, видимо, я эту книгу и люблю. Правда, каменоломню никто не взрывал, однако такое можно сотворить без труда.

Дети мои тогда жили в Махдии. До этого, по очереди, в Оране и Тлемсене, и все эти города я объездила. Я оказалась там в ноябре, то есть в осенне-зимний период. Моросил дождик. Где-то он, должно быть, лил куда солиднее, потому что, направляясь в Алжир, мы въехали в форменное наводнение. По шоссе текла река выше колес, на обочинах стояли арабские дети и показывали, где кончается асфальт. Невозможно было остановиться. На пригорке рос виноградник, с него лила густая струя светло-коричневой жидкости, в которой больше было глины, чем воды.

— Слушай, дитятко, почему они не осушат территорию? — брюзгливо спросила я Ежи. — Почему тут нет нормальной мелиорации?

— А зачем, мамуля? — саркастически ответило дитятко. — Ведь такие наводнения случаются всего два раза в год, в остальное время сушь. Зачем же силы тратить? А виноградники и так скоро исчезнут — пустыня наступает, песок всё засыплет.

Наверное, сын был прав. В той поездке я видела у шоссе поля проса. А когда той же дорогой ехала через полтора года, никаких полей уже и в помине не наблюдалось. Поля засыпал песок, длинными языками подбираясь к асфальту. Не знаю, что там сейчас, может, и шоссе уже засыпало…

В жратве, вообще-то, можно было купаться, зато из еды промышленного производства в Алжире есть только макароны, правда, очень вкусные. Всё остальное в ничтожной мере — государственный импорт, а в остальном — частная контрабанда. Цены на базарах, которые крепко напоминают наш довоенный базар Ружицкого,[17] бывали такие, что для покупки, скажем, полотенец выгоднее было бы сгонять в Соединенные Штаты и уж точно — во Францию.

Землетрясение случилось вечером. Я сидела на кушетке с детьми в гостиной, Ежи стоял рядом, Ивона пошла к соседям этажом ниже, Каролина спала. Мы с сыном разговаривали. Мимо дома по шоссе со скрежетом и ревом пронесся большой грузовик — всё заходило ходуном: грузовик проехал, но все продолжало трястись, в том числе и кушетка подо мной. Я решила, что это какое-то исключительное чудовище промчалось, раз дом до сих пор резонирует. На столе звенели стаканы.

— Ну и что это такое, дитятко? — возмутилась я.

— Землетрясение, мамуся, — скорбно ответило дитятко.

— Ты меня разыгрываешь?

— Ничего подобного! Это и в самом деле землетрясение. Не знаю, что делать: бежать за Ивоной или вынести Каролину в машину? На всякий случай обуюсь.

И он обулся, хотя трясти перестало.

Кстати, насчет «дитятка». Так я всю жизнь обращалась к своим сыновьям, и никакими законами это не запрещено, но Каролина в первый момент подняла страшенный рев.

— Он не твое дитятко! — верещала она, заливаясь горькими слезами. — Он мой папочка!

С огромным трудом удалось ей объяснить, что одно другого не исключает, что ее папочка — дитятко своей мамуси, и никакие законы природы мы не нарушили. Дня через три она примирилась с ситуацией.

Всё это время мы постоянно ждали вестей от Роберта, потому что Зося, его вторая жена, с минуты на минуту должна была родить. Телефонная связь в Алжире отнюдь не процветает, обмен информацией возможен только в письменном виде. Да и этот способ связи был ненадежен из-за весьма оригинального поведения почтальонов.

К примеру, был такой, который все письма запихивал в один, никому не доступный ящик, ибо владелец дома был в отъезде. Это поняли, когда наши родные, несколько месяцев нетерпеливо ожидавшие весточки с родины, взломали ящик.

Другой всю корреспонденцию многоэтажного дома приносил жене одного поляка, которая вызывала в нем неописуемый восторг. Толстая блондинка — апофигей красоты! Познав на своем опыте особенности работы местной почты, все поляки, работавшие по контракту, стали пересылать письма только с оказией: каждый, кто отправлялся в Алжир или возвращался на родину, вез внушительную сумку с письмами.

В конце концов от Роберта пришла телеграмма — родилась моя вторая внучка, Моника. Одновременно, уже в письме, Роберт с отчаянием умолял прислать стиральный порошок для младенцев, что меня доконало. Непонятно, почему я никогда не могла запомнить, как будет по-французски «стиральный порошок»? До сих пор не знаю, потому что в моем старом польско-французском словаре такого словосочетания нет.


Возвращаться я решила кружным путем, потому что у меня были дела во Франции и в ФРГ, и я решила по пути ими заняться.

Парижские дела были связаны с филателией. Я намеревалась купить свежие каталоги, которых в Польше не могла достать ни за какие деньги, и, по возможности, пополнить свою коллекцию марок. А в ФРГ нужно было получить деньги.

ФРГ тогда была единственной страной, обменивавшей все иностранные валюты, в том числе и марки ГДР, которых у меня скопилось немало от всяческих гонораров. Конечно, потратить их можно было и в ГДР, но, во-первых, не на что тратить, а во-вторых, я не любила ГДР и ехать туда не хотела.

Поэтому я разработала весьма сложный маршрут. Паромом из Алжира в Марсель, дальше уже поездом до Парижа, потом в ФРГ, в любой город, скорее всего, в Нюрнберг, чтобы миновать ГДР, затем в Польшу через Прагу.

У меня была заветная мечта купить перчатки. Привыкнув к машине, я легкомысленно не учла свой багаж. Мне и в голову не пришло, что сам он за мной не побежит.

— Мамуся, ты не справишься, — встревожился Ежи, когда мы всё упаковали.

— Брось! — отмахнулась я. — Как-нибудь доберусь. Не пешком же я иду!

У моего дитятка оказалось больше здравого смысла, чем у меня, старой перечницы. Справиться-то я, конечно, справилась, но таких глупостей я уже больше не делала…


Сразу по возвращении я занялась бизнесом — ни дна ему ни покрышки.

На каком-то арабском прилавке нам бросилось в глаза нечто необыкновенное, повлиявшее на большой отрезок моей жизни. Этим чудом оказались блестящие пластиковые листочки. Приметила их, кажется, Ивона, обожавшая всевозможные декоративные штуковины, а вот кому взбрело на ум использовать их для заработка, не упомню. Наверняка не мне. Дети купили таких листиков штук двадцать и повели агитацию:

— Мамуля, ну что тебе стоит, — начал мой сын, — поговори с какими-нибудь кустарями, может, удастся эти листики им втюхать и денег выгадать. Барахло это дешевое, а оптом и того дешевле.

И я дала себя уговорить, хотя успех задуманного мероприятия был, несомненно, сомнителен. Я прихватила с собой в Варшаву двадцать листочков и вступила на новый жизненный путь.

В первую очередь необходим был кустарь, художник, специалист по прикладному искусству. После долгих исканий я вышла на двух мужиков. Один выбрал себе восемь штук и дал мне за них сто злотых, на которые я три раза дунула, чтоб они поскорее размножились. Второй после долгого молчания принял наконец решение:

— Беру, — заявил он твердо. — Только мне надо пару тысяч, лучше шесть тысяч штук. Через две недели чтоб была доставка, в основном вон те — белые и розовые. По восемь злотых штука.

Прикинув, что листочки после всех пересчетов на динары — франки — доллары — злотые обошлись нам по два злотых, я признала сделку выгодной.

Через две недели должен был приехать один наш знакомый, он мог бы привезти эти листочки. Мы с мужиком договорилась, и я, весьма собой довольная, отправилась домой. Мне и в голову не пришло заключить договор или взять задаток.

Терзаний моих детей, которые в Алжире стали искать оптовика, описывать не буду. Знакомый приехал через три недели, а не через две, и привез мешок этого мусора. Заплатил пошлину, как полагается, причем здорово поломал голову, поскольку в аэропорту никто не знал, в какую рубрику внести эту пакость.

Кустарь, однако, наказал пошлину уплатить и требовал копии таможенных квитанций об уплате пошлины. В целом вышло недорого.

Я позвонила своему заказчику. Кустарь оказался дома, но он, видите ли, передумал и начал другое производство. Листики мои ему не нужны.

У меня руки опустились. Чертовых листочков дома было одиннадцать тысяч — дети отыскали какие-то другие прелестные цвета и докупили еще, заняв денег у знакомых. Да уж, сделку я провела что надо, собственного сына довела до банкротства! И что, скажите на милость, мне было делать со всем этим навозом?

Сразу признаюсь: отравила я себе жизнь этой дрянью на два года, без выходных и проходных. Советы, что с этим товаром делать, сыпались со всех сторон наперебой. Я дала объявление в газету, кто-то придумал продавать эти листочки на барахолке «Искра».

От отчаяния мне пришла в голову одна идея. Я ведь чувствовала себя ответственной за весь этот фарс. На барахолке, направо от входа, молодые люди продавали книги. Они выкроили мне местечко для раскладного столика и стульчика, а я за это подписывала им свои книжки, когда никто не видел. С автографом мои книги стоили на сто злотых дороже.

Торговая точка была что надо, успех у меня был бешеный, и я заодно открыла, что обожаю торговать на базаре. В результате у меня появилось прекрасное, хотя и утомительное, развлечение.

Некий очередной покупатель-самоделкин по доброте душевной посоветовал мне делать из листочков сережки. Я приобщила к производству Мацека, с которым работала еще в «Энергопроекте». Расходился наш товар не только на барахолке «Искра», но и в магазинах, потому что мы делали дивной красоты рекламные плакатики, рекламируя свой товар.

В общем, целыми днями пересчитывали мы товар поштучно, отчего без труда можно было и ослепнуть, к тому же вытягивали для швенз[18] медную проволоку из электрических проводов.

Марек в этом представлении участия не принимал, по неизвестным причинам он был против, а его дети — за, и работали с большим энтузиазмом, точнее говоря, — его старший сын с женой.

К листикам вскоре прибавились два вида ракушек. Приехало всё это барахло в посылке, где перемешалось, впору Золушке разбирать. В разборе принимала участие даже моя мать, которую это занятие ужасно веселило. Мы чуть было не наняли бухгалтера. Это безумие заморочило меня основательно, о профессиональной своей работе мне некогда было и думать.

Завяла наша предпринимательская деятельность лишь тогда, когда у алжирских оптовиков кончился товар: его перестали производить, должно быть, мода во Франции прошла.

Кутерьма с листочками не оставила мне времени на раскрытие тайны кустаря на улице Мадалинского. А заработок мой составил в результате сто пять долларов. Шанс же написать детектив об экономических преступлениях я проворонила навсегда. Мир, сверкающий мишурным блеском пестрых листиков, исчез с глаз долой, а конечный результат был поучительным. Я решила больше никогда не впутываться ни в какие гешефты.


После моего возвращения из Алжира туда ринулась работать по контракту целая куча знакомых. Я сама их убеждала, в рамках борьбы с «Польсервисом».

«Польсервис» ничего не делал, только брал высокие комиссионные за посредничество, а в Алжире на месте я собственными глазами видела, как им нужны хорошие специалисты. Арабы требовали строителей. «Польсервис» в Варшаве ожидал мощных взяток. Если бы я поехала в Алжир, меня взяли бы с места в карьер на работу, но, честно говоря, я не хотела возвращаться к оставленной профессии. Зато я с радостью гнала в Алжир кого только могла. Занятая листочками и сережками, я в подробности оформления не вдавалась, зато «Польсервис» бился в падучей от злости, отчего я получала просто райское наслаждение.

Среди прочих в Алжир отправились Донат, муж Янки, Анджей, муж Боженки, и мое собственное дитятко, Роберт, муж Зоси.

Собственно говоря, контракт получила Зося, техник-архитектор, но поехала она с семьей, забрав восьмимесячную Монику.

В Алжире они поселились вместе с Ежи и Ивоной, и это оказалось ужасной ошибкой. Но арабы, во-первых, не предоставляли техникам отдельного жилья, а во-вторых, обожали укреплять семейные связи. Ежи перебрался из Махдии в Тиарет. Здесь опять нужно взять в руки книгу «Сокровища», потому что вся топография местности описана там подробно.

Через несколько месяцев Зося с Моникой вернулись, а на работу взяли Роберта.


Я же упорно оформляла вторую поездку в Алжир и тащила за собой Марека, которому хотела показать Европу.

Из Алжира пришла весть: Роберт живет в машине. О разногласиях между сыновьями я догадывалась и не удивилась этому обстоятельству, а вот Янка с Донатом меня, мягко говоря, поразили: ведь они жили в трехкомнатном домике. Я бы их Кшиштофа в машине не оставила…

У меня голова от забот шла кругом — дома болезнь Люцины, в Алжире дети. У Люцины болезнь прогрессировала, метастазы перекинулись в мозг. Я оставила ее на маму и, стиснув зубы, уехала вместе с Мареком.

Встречал нас Роберт. При виде дитятка, совершенно здорового, загорелого, как мартышка, я вздохнула с безграничным облегчением, и мы отправились в Тиарет через Кемис Милиану.

Буквально на следующий день после нашего приезда грянул сирокко, а я, не зная об этом, вышла из дома по делам. В город меня подбросил Ежи, я управилась с делами и направилась домой.

Тиарета я еще не знала, так как была там пару раз, исключительно на автомобиле. Поэтому мгновенно заблудилась.

Жуткая жара убивала на месте, сирокко забивал песком глаза и скрипел на зубах. Новые босоножки пытались отрезать мне палец на ноге. Оказавшись в четвертый раз на том же самом месте, около отделения полиции, я поняла, что сейчас забьюсь в падучей с пеной у рта. Потеряв терпение, я приняла мужественное решение и вошла в отделение.

Полиция — она и в Африке полиция. Пришлось им со мной помучиться, потому как я им заявила, что не знаю, куда иду, не знаю адреса собственного сына, но он живет в микрорайоне за железной дорогой около шоссе на Махдию, что неподалеку от кладбища. Они почесали в затылках: карта города висела на стене, но явно была служебной тайной, и в конце концов отвезли меня на маленькую площадь, описанную в «Сокровищах», прямо рядом с домом Янки и Доната. До моих детей оттуда было рукой подать. Дети мои не удержались от замечания:

— Ну вот, стоило мамусе приехать, как ее уже домой доставляет полиция.

Не знаю, что делал в это время Марек. Он бесил меня с первого дня пребывания. Он меня уверял, что интересуется всем миром, а вот Алжир смотреть не пожелал. Неинтересно ему. Действительно, жизнь здесь не сахар, но чушь, которую Марек нес, была для меня куда тяжелее. Он предлагал плюнуть на путешествие по Европе и возвращаться прямо в Польшу, потом сразу на следующий день ехать в Данию, где нас ждала Алиция. На всякий случай я не согласилась на это идиотское предложение.

На прогулку со мной он всё-таки пошел. В половине седьмого утра, потому как это было единственно приемлемое время. Точно той же дорогой шли Яночка и Павлик. В голове у меня зарождались новые сюжеты книги.


В целом всё наше путешествие оказалось на редкость неудачным, и я справедливо должна признать, что не во всем, конечно, виноват Марек. Он, естественно, внес достойный вклад в разрыв семейных отношений почти на год, демонстрируя свои капризы и в Марселе. Из Марселя мы отправились в Данию, а Ежи с семьей — в Бельгию.

Чем дальше, тем страшнее. В Марселе Марек вынудил меня посетить корабельный музей, чтобы эти корабли черт побрал. Мне хотелось спокойно посидеть в кабачке, за столиком с видом на порт, выпить бокал белого вина, но ведь нет, таких развлечений он не признавал.

В Париже меня обокрали в метро. Шайка воров устроила жуткую давку, и у меня из плетеной сумки слямзили кошелек, куда я по глупости сложила все деньги.

Из-за проклятого парижского вора мы направились в Биркерод на неделю раньше, чем договаривались с Алицией.

Алиции не было, она уехала в Лунд, к счастью, в доме находилась Стася, которая как раз собиралась гладить постельное белье. Алиция вернулась на следующий день, и я с облегчением вздохнула — оставила ее с Мареком и сбежала на бега.

Марек не сдался, осуждал все мои действия, подвергая жесточайшей критике — по сей день не знаю, почему. Ему всё не нравилось, а Дания оказалась грязной страной.

Через неделю пришло письмо от мамы — Люцина умерла, и нам нужно немедленно возвращаться. У меня приключилось помрачение ума, я не сообразила, что письмо шло недели три, и Люцину уже давно похоронили. Я почему-то приняла письмо как телеграмму, мы ринулись в порт и на следующий день отплыли паромом до Свиноуйстя.

На пароме у меня началась истерика, какой никогда не случалось в жизни. Я сидела в ресторане, давилась куриной печенкой и поливала ее горькими слезами.

Сердце мое охладело к Мареку почти бесповоротно. Не знаю, как на его месте поступил бы не только настоящий мужчина, а просто порядочный человек. Влил бы в меня рюмку коньяку, попытался расспросить, что случилось? Он же не сделал ничего. Сидел как камень с презрительной миной на неподвижном лице и осуждающе молчал.

В Варшаву я приехала в состоянии амока. Не знаю, как так получилось, но, не заходя домой, я отправилась к матери, которая уже немного пришла в себя после похорон Люцины. Она была очень удивлена моему приезду. У нее я наткнулась на Янку.

— Никому не говори, что я уже тут, — попросила я мрачно. — Единственное счастье, пока никто не знает, что я дома. Может, отдохну с недельку.

Домой мы добрались в десять вечера, и тут зазвонил телефон. Боженка… Она только что узнала, что я вернулась.

Не надо было брать трубку, но я схватилась за нее по глупости, — и конец!

Еле-еле отцепившись от Боженки, я, пылая праведным гневом, позвонила Янке, вырвав ее из первого сна, и отчихвостила по первому разряду за то, что она сообщила о моем приезде Боженке. Я же просила никому не говорить! Доложила о моем приезде Боженке, хотя прекрасно знала, что та тут же кинется мне звонить.

Сонная Янка разозлилась, тут же перезвонила Боженке и сказала, что я устроила ей адский скандал за то, что она, Янка, ей сказала о моем возвращении. Нельзя же, мол, прямо сразу звонить человеку по возвращении! Боженка смертельно обиделась.

Прошло несколько лет, пока наши отношения кое-как наладились. А многолетняя наша дружба все-таки распалась.

Наш союз с блондином моей мечты тоже отдавал богу душу. Видимо, Марек выкинул очередной дурацкий номер, потому как меня стали терзать по телефону таинственные дамы, с таким определенным словарным запасом, что я не знала, что и думать. Терпение мое лопнуло, оковы дипломатии с треском разлетелись, и я закатила Мареку оглушительный скандал. Выложила ему всё, что о нем думаю, вполне сознавая, каковы будут последствия. Чувство справедливости я оставила лично для себя, потому что ведь сама лезла на рожон и добровольно притворялась идиоткой, никто меня не принуждал, а в моем возрасте пора соображать, что делаешь.

Божество, свергнутое с пьедестала, не выдержало и пошло к дьяволу.

Самое смешное во всей этой истории то, что я вовсе не планировала от него избавляться. Почему бы и не признаться? Напротив, я не хотела выпускать его из когтей, чтобы устраивать ему постоянные скандалы. Отыграться за четырнадцать лет кротости и терпения и припомнить ему всё его вранье. У Марека хватило ума сбежать и унести ноги живым.

Таким манером я избавилась от блондина моей мечты. Чтобы отвлечься, я занялась ликвидацией квартиры Люцины.


Меня отправили в командировку на Кубу. Там проводился конгресс детективов, пардон, авторов детективных произведений. Пригласили писателей из стран народной демократии, Центральной и Южной Америки и несколько человек со стороны.

На месте обнаружились разные разности. Во-первых, кубинские песо я могла себе засунуть не скажу куда, хоть квартиру оклеить, потому как иностранцы на Кубе расплачиваются долларами. В крайнем случае есть особые чеки или боны, вроде тех, которыми можно было расплачиваться в наших магазинах, в которых могут отовариваться только иностранцы. Мне должны были выделить их в Варшаве, но министерство, как обычно, оказалось в своем репертуаре.

Во-вторых, я оказалась официальным лицом и единолично представляла Польскую Народную Республику, поэтому на конгрессе я должна была сказать речь. Речь так речь, я не против.

В-третьих, польская литература на Кубе кончилась на Адаме Мицкевиче и «Камо грядеши» Генрика Сенкевича, и никто больше в глаза не видел ни одной польской книги. Ах нет, простите, в посольстве еще была «В пустыне и в пуще» Сенкевича.

Мне дали Беатриче, переводчицу, молодую негритянку с самыми красивыми глазами, какие только бывают на свете. И вообще она была очень хороша собой, а на голове сорок две косички. Ясное дело, я сама их не считала, просто спросила.

Беатриче оказалась истинной аристократкой — ее прабабку, рабыню, привезли на Кубу прямо из Африки, и ни разу в семье не наблюдалось смешанных браков с другой расой, кроме черной, как вакса.


Между прочим, на этой самой Кубе я не умерла от жажды исключительно благодаря Беатриче. Она или велела мне молчать и прикидываться кубинкой, или выкрикивала, что я — Polonia-социалисто, коммунисто, революционисто и имею полное право выпить мохито за песо. Еще никогда в жизни я не была такой «революционисто», как на Кубе, но ради спасения от обезвоживания готова была стать кем угодно.

Из виллы Хемингуэя сделали очень хитроумный музей. В него не входят, а осматривают комнаты через окна, обходя дом кругом, поэтому ничего не портится. Я обошла дом-музей и решительно утверждаю — если у меня будут подобные условия для работы, я тоже получу Нобелевскую премию. Увы, не получу, потому что дополнительно нужна заботливая жена.

Под конец пребывания на Кубе я рассталась с Беатриче: ее заменил кто-то из нашего Министерства внешней торговли, и у меня выросли крылья. Не приходилось больше держать себя в руках. Правда, парк официальных такси оставался для меня недоступен — водители просили только доллары, но я нашла себе частника, который согласился возить меня за песо, которых у меня осталось до черта. Мы оба были довольны. Я посмотрела на Кубе всё, что только было можно.

Я посетила старую Гавану и убедилась, что Беатриче говорила истинную правду, утверждая, что кубинцы чистюли, а европейцы воняют. Благодаря чистоте нищета не бросалась в глаза. Я как-то раз сунулась в авторемонтную мастерскую в старой Гаване, никакой показухи, и клянусь: все механики были в чистых брюках и белых рубашках. Беатриче уверяла, что кубинец моется три раза в день, а в крайне стесненных условиях всего лишь два и ни за что не наденет на себя ту одежду, что снял перед мытьем. Учитывая климат, я эту привычку одобряю.


Моя мать после смерти Люцины страшно сдала и перестала есть. Она потеряла аппетит, и никакими силами не удавалось впихнуть в нее хоть кусочек. Похудела она страшно и выдавала все симптомы болезненной меланхолии и депрессии, повторяя только: «Эта деточка меня забудет…» Она неотрывно смотрела куда-то вдаль, отчего нам сразу делалось плохо, и говорила: «Эту деточку я уже никогда не увижу…»

Деточкой она называла Монику, дочь Роберта. Роберт с семьей какое-то время жил в Канаде. Через пару недель кладбищенских прогнозов я не выдержала.

— А вот и увидишь! — заявила я в ярости и позвонила Тересе.

Тереса сильно разволновалась, но приглашение прислала, даже и мне в придачу. И вдогонку выдала полный отчаяния приказ:

— Не смей отправлять маму одну! Приезжай обязательно!

Как раз Канады в моих планах ну никак не было, но я решила пожертвовать собой и, раз такой случай, — увидеться с собственным дитяткой. По-моему, эта поездка продлила моей матери жизнь на пару лет.

Тереса при виде сестры сначала оторопела от ужаса, даже попятилась, потом помчалась предупреждать Тадеуша, чтобы тот не помер от кошмара на месте. Мелкие подробности нашего пребывания в Канаде описаны в «Бесконечной шайке».

Уже через неделю я потащила мать в Гамильтон, где они с Моникой занялись друг другом, а я могла скинуть заботу о ней с плеч долой. Роберт повез нас на Ниагару.

Именно тогда, в Торонто, мы наткнулись на меховщика, у которого должно было произойти убийство. Впечатление было настолько сильное, что мы едва не отправились в полицию, и у меня родился замысел «Бесконечной шайки». Я и сегодня не уверена, не лежал ли там где-нибудь труп?

Обе сестрички каждый день по очереди отводили меня в сторонку.

— Не могу я больше с этой Тересой! — драматическим шепотом кричала мать.

— Слушай, я с твоей матерью не выдержу! — нервно сообщала Тереса.

Тадеуш выдерживал всех и при этом здорово веселился.

Тереса и Тадеуш владели самым красивым участком озера. Весла в лодке были практически невесомыми, можно было просто-таки жить на воде! Мама просто влюбилась в деревья, под каждым становилась и приказывала считать, сколько таких, как она, уместились бы в дупле такого дерева.

Там же я свела личное знакомство с прелестнейшим зверьком в мире и на нем просто помешалась. Зовут его чипманк.[19] Не знаю, как это название пишется, вообще не знаю, кто это, по-моему, какой-то вид хомяка. Существо было дикое, жило в лесу, но одомашнилось за пару дней, и уже через неделю, только хлопнешь дверью на крыльцо, — оно огромными скачками мчится из лесу, чтобы получить орешки и семечки. Ел зверек из рук, тыкаясь мордочкой в ладонь, чтобы достать зерна, забирался на человека. Просто чудесный зверек!

Другое необыкновенное существо — «грандхок».[20] Опять же не знаю, как пишется, да еще и как выглядит. Дважды с бешеной скоростью мимо меня просвистела копна темно-серого меха, которая ранее объела у Тересы на клумбе все ноготки. Сколько я рылась во всяких энциклопедиях и атласах, пером не описать, но «грандхока» не нашла. А ведь я видела его собственными глазами, хотя и не смогла рассмотреть, и могу поклясться, что он существует.


Мой сын Ежи, купив теплицу для разведения шампиньонов, выделил часть под жилье, оформил все документы и принялся за разведение грибов. Я же потеряла голову на этой почве и занялась сбором урожая. Страсти к собиранию грибов я никогда не скрывала, из-за грибов я даже умудрилась заблудиться в Кампиновской пуще, на крохотном пятачке, который прекрасно знала.

В теплице заблудиться не получалось. Всю осень, зиму и весну я, как одержимая, собирала шампиньоны, дошла до высот профессионализма и обрела неплохую форму.

Жизнь нам разнообразили собаки Динго, Сёгун, Суня и Симка, а потом еще и Каро, которую привезли, когда дети уехали в отпуск. Грибное производство на время приостановилось, наступил этап чистки и уборки помещений. На хозяйстве оставили меня с Богданом, отцом Ивоны.

— Мамуся, тут могут щеночка принести, — сообщили мне дети перед самым отъездом. — Возьми его, мы договорились.

«Щеночком» оказалась Каро — шестимесячная сука немецкой овчарки. Ее хозяин, венгр, покидал Польшу и оставлял собаку, ни слова не понимавшую по-польски. Собака выросла в квартире, и полная смена обстановки довела ее до форменного безумия. Люди, которые привезли ее, сбежали от нас в мгновение ока.

Естественно, все наши собаки тут же заинтересовались новенькой, а она в смертельном ужасе всячески старалась спрятаться от знакомства.

Я сидела на люке угольного подвала, терпеливо ждала и время от времени подзывала ее ангельским голоском. Приблизительно через час Каро подошла и разрешила себя погладить, потом нашла дорогу к дому, влетела в кухню-столовую и легла перед шкафчиком с кастрюлями.

К кастрюлям стало не подступиться. Каро пролежала два дня, глядя на меня такими глазами, что сердце разрывалось. В собачьих глазах светилась безграничная отчаянная надежда: я же когда-нибудь найду и приведу хозяина и вообще совершу чудо. Я чувствовала себя сволочной обманщицей, но для Каро я стала смыслом жизни, потому что она пристала ко мне, как репей.

Через два дня приехал Богдан и сменил меня на посту. Какое-то время мы сидели возле Каро на корточках, объясняли ей: ничего страшного не происходит, бабушка уйдет по делам, а дедушка останется, дедушка тоже хороший песик. Крыша у нас точно поехала, но Каро Богдана признала.

Через неделю Каро освоилась и почувствовала себя дома. И тут она показала себя во всей красе.

Она признавала только двоих — меня и Богдана. Позже причислила к своим еще и маму, явившуюся с визитом к собакам с ливерной колбасой. Все остальные были врагами, им надо было немедленно перегрызть глотку. Каро в оскале демонстрировала зубов этак сто пятьдесят, на хребте от лба до хвоста шерсть вставала жесткой щеткой, и она не позволяла никому нарушать границы.

Люди боялись проходить через наш двор, ни один чужой ни разу не рискнул войти в калитку, а ведь Каро не было еще и семи месяцев.

Единственный способ с ней справиться — поставить перед фактом. Чужак должен был оказаться в доме без ее ведома и сидеть в кресле. Каро впускали, и тогда она соглашалась оставить его в живых, но вставать гостю было очень нежелательно. Шевельнуться ему дозволялось только через какое-то время.

Мы с Богданом ехидно предвкушали ту минуту, когда собака не пустит домой хозяев. И вот эта минута настала! Дети вернулись из отпуска, и им тоже пришлось красться в дом с черного хода. Каро, которую отвлекли игрой во дворе, влетела в комнату, когда они уже сидели в креслах. Она страшно рассердилась, вздыбила шерсть на хребте, но у собаки концы не сходились с концами. Запах дома и запах новых врагов совпали, и это до такой степени сбило Каро с толку, что она убежала и долго не хотела возвращаться.

В самом начале эпохи шампиньонов, кажется осенью, у Ежи случилась беда. Он купил объект вместе с персоналом, в том числе с прекрасным управляющим, который взял на себя три четверти работы. И вот этот замечательный управляющий скоропостижно скончался — отказало сердце.

После смерти пана Станислава вся работа пала на плечи сына. Другого хорошего управляющего Ежи так и не нашел, и рабочий день у него продолжался с пяти утра до полуночи. Ивона тоже работала от зари до зари. Продержались они два с лишним года, после чего мое дитятко вернулось к своей изначальной профессии.


Мама снова была не в себе, опять пошли «канадские номера»: она причитала, что «деточка ее забудет», вспоминала канадские деревья над озером у дома Тересы, а съедобные продукты, по ее утверждению, были только в Канаде. Я собиралась в Канаду, только несколько позже, на конгресс IBC, но мотаться туда-сюда каждую неделю я не могла. Но матери так хотелось в Канаду, что она уехала одна. Впоследствии Тереса призналась, что она пережила ее визит очень напряженно, тяжелее даже, чем годы войны…

В назначенное время я полетела на конгресс IBC в Торонто. Конгресс продлился неделю, я же осталась в Канаде на месяц. Большую часть времени я провела у детей, а не у Тересы, и это по-человечески понятно.

Моя внучка Моника занималась карате, и не по собственному хотенью, а в силу печальной необходимости. Правда, занятия приносили девочке истинное удовольствие. В Канаде похищают детей. Мне казалось, что слухи на этот счет весьма преувеличены. Так вот, ничего подобного, всё это чистая правда. Только за время моего пребывания похитили шестерых. Я видела снимки в прессе, на стенах домов и по телевизору. Похищенных вывозят в Штаты с чудовищной целью — для услады извращенцев и для пересадки органов.

Похищение всегда совершается незаметно, без шума и крика. Речи быть не могло, чтобы похититель догонял убегающего ребенка. Именно для этого и нужно было карате для Моники: она уже в восемь лет умела делать забавное, едва заметное движение локтем и наносила поразительно сильный удар под ложечку, так что у человека перехватывало дыхание. А речь ведь шла вовсе не о том, чтобы убить похитителя, требовалось лишь выиграть время для бегства. Расстроенная Зося совершенно разумно решила, что водить ребенка за ручку всю жизнь не будешь, надо защитить дочь как-то иначе. Вот так они додумались до занятий карате. Моника приняла идею с восторгом, у нее оказались способности, и она уже получила медали на всяких соревнованиях.

Возможно, я оказала на Монику некоторое негативное влияние. Я снова вытащила Роберта на бега, с нами отправились и обе наши барышни. И надо сказать, случилось истинное чудо: мы закончили игру, выиграв по сто двадцать долларов на человека. А как иначе? Зося никогда бы мне не простила, что я прихватила с собой Монику. Зато в моей внучке проснулся вулкан. Страсти в ребенке так и кипели!


Жить в Канаде я не согласилась бы ни за какие коврижки, особенно в Онтарио. Я не говорю уже о климате, ладно, в конце концов, есть же кондиционеры, но жители Канады совсем разум потеряли. Напридумывали столько запретов, что и не знаю, как тут вообще можно что-то делать. Мне пришлось записать, чего в Канаде делать категорически нельзя, поскольку весь перечень запомнить немыслимо.

Итак, нельзя:

курить почти везде;

распивать спиртные напитки в общественных местах;

мчаться на скорости более ста километров, даже на совершенно пустой автостраде;

выбрасывать мусор, когда хочешь. Можно только в определенные дни и часы;

предаваться азартным играм;

наряжать на Рождество настоящую елку, а не искусственную;

шлепать детей;

покупать и употреблять алкоголь раньше одиннадцати утра. Один в один как у нас во времена минувшего строя!

Общественным местом считается всё, за исключением ресторана и собственной квартиры.

Какой-то дядька на улице шлепнул по попе своего родного ребенка, второй тип, совершенно чужой, проходивший мимо, обвинил его в избиении детей. Неразумный отец угодил под суд и уплатил штраф.

Кроме того, таких жирнющих баб, как в Канаде, я не видела даже в Советском Союзе. При своих габаритах они демонстрировали прямо-таки умилительную непринужденность. Я видела, как молодая дама, два метра в талии, отправилась на шопинг. Сверху на ней блузочка типа лоскуток, на попе штанишки в черно-белую клетку, которые должны сужаться к коленям, правда, им негде сужаться. В доме, где раньше жили Роберт и Зося, проживала дама, занимавшая буквально половину лифта на девять человек. Я всячески старалась помнить про свое хорошее воспитание, но ничего не получалось: я глаз от нее не могла оторвать.

Собственно говоря, трудно удивляться: жратва у них первый сорт, они трескают просто от жадности, до отвала и жиреют преимущественно за счет еды, глупым иллюзиям тут места нет.

Возвращаться из Канады я решила через Копенгаген и остаться в Дании на пару дней. На шею Алиции я кинулась с восторгом.

— Алиция, какие же красавицы живут в Дании! Какие элегантные, ухоженные…

— Слушай, ты откуда едешь? — подозрительно спросила Алиция.

— Из Канады.

— А-а-а, из Канады… Тогда все понятно.


Перед началом лета Тереса с Тадеушем приехали в Польшу первый раз вместе. Они хотели осмотреться на месте, потому как намеревались вернуться навсегда. Тадеуш заявил, что хочет умереть на родине. Поселились они у моей матери, на аллее Независимости, и прожили в Варшаве недели две. Я отсутствовала четыре дня. Вернувшись домой, первым делом я увидела, что мигает красная лампочка на автоответчике.

Томира, племянница Тадеуша, оставила мне два сообщения, одно за другим. Первое — что Тадеуш заболел. Второе — что он скоропостижно скончался. Я даже на миг решила, что она пьяна.

Пьяной она не была, Тадеуш действительно умер в течение двадцати минут. Единственное утешение для потрясенной семьи — Тадеуш умер счастливым. Он признался Томире, сидевшей рядом с ним, что очень счастлив, — и через полчаса его не стало. Внезапный, глубокий коллапс, острая сердечная недостаточность, «скорая» опоздала. Тадеуш хотел умереть в Польше, его желание исполнилось.

Вскоре умерла тетя Ядзя. На ее похоронах, через сорок девять лет, я встретилась с моей двоюродной сестрой Ягусей, той самой девчушкой, которая в возрасте девяти месяцев пыталась дорваться до цыплят. Умер и дядя Юрек. Моего двоюродного брата Михала я увидела впервые уже совершенно взрослым человеком и встречалась с ним исключительно на похоронах.

Домашние дела шли всё хуже — мама доконала-таки себя голодовкой и серьезно заболела. Я привела к ней чуть не всю Медицинскую академию, медсестры, сменяясь, дежурили круглыми сутками. Мама мечтала видеть рядом с собой Тересу и возмущалась, почему та не приезжает.

Тереса решила навсегда вернуться в Польшу. После смерти Тадеуша ей, естественно, пришлось поехать в Канаду, чтобы уладить там все дела. Прописана она была у меня, практически жила у моей матери, а вещи ее хранились в гараже моих детей в Константине. Мы стали искать ей квартиру. Имея только разрешение на постоянное проживание, она могла купить квартиру только в ипотеку, кооператив отпадал, а в тот момент, когда она нашла ипотеку, оказалось, что неделю назад законы изменились с точностью до наоборот: теперь она могла купить только кооперативную квартиру. Обычный бардак…

В квартирные дела Тересы мы впутали одного знакомого адвоката. Человек крайне занятой, он урвал для нас минутку из любезности, мне нужно было многое с ним обсудить с нужными бумагами в руках, и я предложила, что приеду к нему домой.

— Но я живу в Урсинове, — предупредил он. — К нам трудно добраться, и к дому не подъехать. Давайте договоримся в каком-нибудь другом легкодоступном месте.

— Отлично, — согласилась я. — Я буду в Урсинове по делам и вам позвоню.

Через какое-то время я оказалась у Мацека, моего приятеля. Я заявила, что забежала к нему на полчасика, потому как через тридцать минут должна позвонить адвокату, чтобы договориться с ним о встрече, и спросила, какое место он мне посоветует для встречи.

— На кладбище, — хихикнул Тадик, старший сын Мацека. — Кладбище любой найдет.

Против кладбища я ничего не имела, полчаса посидела и позвонила адвокату.

— Давайте договоримся о месте, пан адвокат. Я здесь, в Урсинове, неподалеку от Долинки Служевецкой.

— Я тоже, — ответил адвокат.

— На улице Моцарта.

— Я тоже.

— Дом семь Б.

— Я тоже.

— О господи Иисусе, — ахнула я. — Квартира тридцать четыре! Но здесь уж вас точно нет.

— Я в шестьдесят второй.

Тадик чуть не помер от хохота.

— Мы можем постучать ему в стенку, он ответит, так и будем перестукиваться. Балкон его квартиры рядом с нашим…

Сцену на балконе мы разыгрывать не стали, просто спустились на улицу и встретились у подъезда. И пусть меня кто-нибудь попытается убедить, что глупейшие стечения обстоятельств надо придумывать.


Умерла моя мать…


Дети продали шампиньонные теплицы, но собачья эпопея не закончилась. Они сняли квартиру в Урсинове и взяли с собой Каро. Когда дети уехали зимой в отпуск, я поселилась у них вместе с собаченцией.

В первый же вечер я вывела Каро на прогулку, естественно, уже было темно. Я пошла, куда глаза глядят, бездумно, так мы и гуляли. Когда же решила возвращаться, только тут до меня дошло: я не помню, где живут мои дети! Я осмотрелась вокруг — безнадежно. Все дома одинаковые. Что делать, пришлось положиться на собаку. Отпустив поводок, я приказала:

— Каруня, домой!

Она довела меня безошибочно, хотя по пути и постаралась обследовать две помойки. Потом я уже старалась отмечать маршрут следования, куда иду и где остался нужный дом.

Дети прожили в Урсинове два года, пока строили свой дом в Константине. Всё это время Каро чувствовала себя глубоко несчастной, потому что не могла запустить зубы в строителей. Сердилась она страшно. В конце концов дети переехали, но в доме осталась еще куча отделочных работ, чужие люди все время там торчали, и Каро этого не выдержала.

Как-то раз, глупо получилось, но Каро осталась дома одна. Ежи был на работе, Каролина в школе, Ивона поехала в магазин. Каро решила, что дела плохи, это не ее дом, а каких-то странных типов с молотками и дрелями. Она пролезла через ограду и отправилась искать хозяев.

Вечером дети объехали весь Константин — безрезультатно. Я велела ехать в Урсинов, но Каруни не было и там. Воцарилось беспросветное отчаяние. Ивона с Каролиной на следующий день должны были лететь во Францию, уехали они во второй половине дня, обливаясь горючими слезами. Только в восемь вечера Ежи сообщил мне по телефону, что Каро нашлась.

Соседка из Урсинова позвонила и сообщила — у ее дверей сидит собака и подает лапу. По мнению соседки — это Каро. Ежи помчался за ней, собака совершенно ошалела от счастья.

Но мысль о побеге крепко засела в голове Каруни. Ежи отвез собаку к жениху на другой конец Константина, оставил и отправился в магазин. Каро тут же бросила кавалера, выбралась за ограду (до сих пор никто не понимает, как ей это удалось) и помчалась искать хозяина. Однако по дороге она познакомилась с бродячими собаками, прибилась к ним и пропала.

Ее искали газеты, радио, телевидение и константиновская полиция. Мы обшарили весь Константин. На восьмой день Ежи с Ивоной откупорили от отчаяния бутылку сладкого шампанского и только собирались выпить, как вдруг звякнула дверная ручка, дверь тихонько отворилась, и в гостиную вошла Каро на согнутых лапах, с поджатым хвостом, худая, грязная как свинья, раскаявшаяся и счастливая.

Летом она вылетела на шоссе и попала под машину. Ей перебило заднюю ногу, на другой была глубокая рана. Я с Ивоной носила ее на одеяльце и поселилась в Константине, потому что Ежи уехал. Каруня молниеносно сообразила: справив свои естественные надобности, она должна вернуться на одеяло. Мы таскали собаку на одеяле, а ей нравилось, что ее носят на руках. Между прочим, она весила более сорока килограммов.

Позднее мои дети взяли шестинедельного щенка — бельгийскую овчарку. Главная проблема образовалась сразу — надо было следить, чтобы Каруня его не слопала.


В смену государственного строя я по-настоящему уверовала только при виде игральных автоматов в казино «Гранд-отеля».

К моей несказанной радости, я наконец-то могла поиграть на них в своей стране за польские злотые, автоматы эти стали одним из источников вдохновения для повести «Тайна». А вторым источником стал сон.

Мне приснился сюжет детективного романа, от которого кровь стыла в жилах, но увы, разрази его гром, без конца! Не успев продрать глаза, я сорвалась с постели и, как была, босиком, в ночной рубашке, метнулась к машинке. Я записала сон очень подробно, хотя и второпях. После чего добавила напросившиеся выводы и дополнительно раскопанные сведения.

Носилась я с этим кошмаром года два с гаком, пока не создала из этого «Тайну».


Глава 5. ВЕЧНАЯ МОЛОДОСТЬ

Именно в те времена, находясь где-то между Войтеком и Мареком, я решила написать трактат о том, как завоевать мужчину. Привести его тут я не могу, потому что рукопись куда-то у меня подевалась, а содержание я точно не помню. Создала я сей шедевр в целях главным образом дидактических, помешанная на консерватизме и рассерженная ошибками, которые постоянно совершают представители обоих полов.

Четверть века тому назад все было немножко по-другому (то есть за четверть века до того, как я писала этот трактат). На взгляды и поведение взрослого поколения все-таки еще влияли довоенные устои, а близкую к одичанию свободу поведения демонстрировала только немногочисленная часть молодежи. С одичанием я и собиралась бороться, глубоко уверенная, что результаты его будут плачевными, и тут я неплохо угадала.

Собственно говоря, я очень жалела, что мой трактат куда-то пропал, потому что фрагменты из него годились чуть ли не на все случаи жизни, их стоило бы использовать.

Правда, я дамских романов не пишу, но любовной страстью нетрудно было бы извинить любую глупость на свете. Если никоим образом не удается найти мотив преступления, всегда можно сказать, что жертву убил влюбленный кретин или влюбленная кретинка, причем по ошибке.

Если случается что-то удивительное, на самом деле, никто не может утверждать, что такого не бывает. Все реалии я проверяю очень старательно и добросовестно, иногда как бы на вырост и впрок, хотя, может, не слишком методично. В медный рудник, например, я ворвалась без определенных намерений, это мне вообще-то было не нужно и до сих пор не понадобилось, но кто знает…

Я нарвалась на флотацию[21] — и влипла насмерть. В довольно большом помещении по широкому конвейеру движется густая грязь, почти совершенно черная, причем не сама движется, а ее подталкивает специальное устройство.


Грязюку пихает вперед такая вертикальная заслонка — толкнет кучку, кучка валится вперед, потом заслонка пихает еще раз, еще… Казалось бы, черный ком должен падать вниз, вот-вот свалится, ан нет — фигушки. Не падает. Завалится при следующем толчке или нет? Вот и нет… Ну так сейчас бухнется!.. Холера ее затрепи, снова не упала! Ну вот сейчас, вот-вот… Ничего подобного… Уж теперь-то! Ну наконец…

Часика эдак через два меня силком уволокли с помоста возле этой машины. Дай мне волю, я бы застряла там суток на двое, не меньше. Невозможно глаз оторвать от этой кучки грязи! Слетит это дерьмо или нет?

Точно такие же устройства находятся в увеселительных заведениях. Естественно, в них никакая не грязь, а жетоны. В Брюсселе и в Париже используют дополнительные заманухи, например, поверх кучи жетонов лежат разные вещи: электронные часики, зажигалки, какие-то мелочи, украшения и прочее, что слетает вместе с очередной кучкой.

В Брюсселе, много лет назад, когда электронные часы были еще в диковинку, я наткнулась на молодого человека, который использовал тот же метод, который был описан в романе «Азарт». Мошенник высматривал игрока-неудачника, который набрасывал внушительную гору жетонов и в отчаянии бросал игру. Юноша продолжал игру после него и подкарауливал часы. Он как раз спихивал себе пятые!

Я в Дании у Алиции. В прошлом году на скачках в Шарлоттенлунде я пережила нечто ужасное. Я решила поставить в четвертом заезде тройку, пометила ее на купоне еще до заезда: заполнила купон, сунула его в программку и забыла сдать в кассу. Вспомнила об этом только тогда, когда лошади выходили на финиш в четвертом заезде… Меня чуть было на месте кондрашка не хватила, я так и не стала выяснять, какой тогда выплатили выигрыш, но после очень старательно следила, чтобы никогда больше не свалять такого дурака.


Алиция высмотрела в рекламе экскурсию в Париж за семьсот крон, почти задаром. Ее племянница Малгося купила дом в Бретани и отчаянно зазывала ее к себе, даже вместе со мной, потому что ей требовались совет и помощь в обустройстве дома. Мы сомневались, ехать ли?

Я отправилась на бега, всё еще сердитая и раздраженная из-за несыгранной прошлогодней тройки. В этом году я более тщательно доводила до конца все свои идеи, и результат оказался весьма неожиданный.

Получила в кассе двести крон. Если учесть, что остальные комбинации проиграли, то чистой прибыли у меня — семьсот двадцать крон. Аккурат стоимость экскурсии в Париж!

— Судьба! — сказала я торжественно Алиции. — Не знаю, как тебя, но меня толкает во Францию высшая сила!

Алиция примирилась с вердиктом сверхъестественных сил, и мы упаковали вещи.

Надо сказать, что мы с Алицией не чувствуем тяги к обществу, обе любим одиночество. Мы бегали по Парижу не вместе, а отдельно. Результаты оказались впечатляющие.

— Я в Париже была очень много лет назад, — вечером рассказывала Алиция. — Слушай, я видела нечто невероятное. Представь себе, огромная стеклянная стена, за стеной вода, в воде плавает акула или ей подобное чудовище, что-то еще есть наверху, на другом этаже, но надо было платить пятьдесят франков за вход, а я не знала, стоит ли. Поэтому не заплатила и не знаю, что там еще было.

— Ничего страшного, — ответила я. — Пожертвую этими пятьюдесятью франками, посмотрю на твою стену и потом всё тебе расскажу.

Пойти-то я пошла, но никакой стеклянной стены с водой не обнаружила, а отыскала сначала ошеломляющий своей красотой цветник, а потом огромный торговый центр. Алиция торгового центра в глаза не видела.

Затем она первая поехала в современный деловой и жилой комплекс Дефанс, а я на следующий день, после чего мы обменялись впечатлениями.

— Ты была на площади с большущими воротами? — спросила она.

— Площадь была, но без ворот. А вот ты видела такой большой мозаичный столб, из трех частей, и каждая разного цвета?

— Никакого столба там нет…

Сооружения в Дефанс грандиозны до такой степени, что теряют человеческие масштабы.

Потом я наткнулась на игральные автоматы и машины для флотации меди. Я лично выиграла на них часики, зажигалку и дорожный будильник. Во всяком случае, автоматы для игр и флотация меди основаны на одном и том же принципе, и я понятия не имею, для какого сюжета мне это может пригодиться.


Садовый участок терзал меня вот уже лет тридцать и в той или иной степени отравлял жизнь. Вообще-то говоря, я люблю копаться в земле. Однако наша фамильная фазенда засела у меня в печенках, особенно под конец своего существования.

В течение долгого времени участком занимались мама, Люцина и мой отец. Иногда подключалась бабушка. Потом уже только мама и Люцина клали на алтарь свою жизнь и отдавали время этому Молоху.

Люцине хорошо, она жила в доме почти напротив калитки нашего участка, и вопрос проезда на участок для нее не существовал. Мать ехала автобусом без пересадки, причем остановка была у дома Люцины. Одно удовольствие! А я без машины должна была добираться уже двумя автобусами. Как-то раз я специально проверила и убедилась, что путешествие на садовый участок занимает у меня целых пятьдесят минут. А я никогда в жизни не располагала избытком времени.

Не было у меня и ключей. До сего дня я ломаю голову, почему эти мои чертовы бабы не давали мне ключей? Я могла бы отнести их в мастерскую и сделать дополнительный комплект.

Отсутствие ключей приносило страшные неудобства. Казалось бы, обе дамы торчали на участке безвылазно с весны до осени, но, невзирая на это, каким-то таинственным образом я частенько не заставала их на месте и не могла попасть в дом. Меня в конце концов это так разозлило, что я почти перестала приезжать. А они еще лезли ко мне с претензиями!

С приобретением машины стало еще хуже — я несколько лет служила им как средство передвижения. Возила я и коровьи лепешки, и негашеную известь, подряжалась на совершенно крестьянские работы — копала грядки по весне, собирала урожай и перекапывала землю по осени. Я уж не говорю про картошку, а на мелочи у меня уже и времени не хватало.

Кроме всего прочего, мы расходились во взглядах на имеющуюся на участке растительность. Например, на грушу прабабушки из Тоньчи. Люцина постаралась вырастить от нее саженец, плодовитость этой груши перешла все границы, но потом с ней что-то случилось. Я считала, что дерево надо спасать, может, привить его на другую грушу, это было вполне разумно. Так нет же! Они срубили эту грушу, по-моему, просто в запале, и потом сами потихоньку жалели.

К моему отчаянию, они выкопали и выкинули прочь малину, утверждая, что кусты слишком уж разрослись и с ними надо бороться. Я в основном не вмешивалась, но страдала очень, и потому мне не хотелось заниматься участком.

В течение долгих лет это был рай, существовавший как бы на полях моей жизни, где-то с краю, после чего наступил момент, когда мне пришлось заняться участком серьезнее. Произошло это после смерти Люцины, мама уже не справлялась с хозяйством, и ей надо было помочь.

Вообще-то в последние годы весьма полезным в хозяйстве оказался Марек: деревья он стриг профессионально, перекидывание компоста в его исполнении выглядело как приятное развлечение. Но потом Марек выпал из моей биографии, гнуть спину и делать всю работу мне пришлось самой.

Что уж скрывать, мамочка, бросаясь мне на помощь, как могла, со всем старанием, подвергала опасности мою жизнь. Обрезая сухие ветки, я всеми святыми заклинала маму, чтобы она перестала мне помогать. Одной веткой она чуть не выколола мне глаз, я едва успела откинуть голову, в результате осталась с царапиной на лице. Толстым суком она шандарахнула меня по темечку и так далее.

Мама была человеком нетерпеливым, всегда спешила, и ее спонтанная помощь грозила человеку непредвиденными и ужасными последствиями. На участке она хваталась за самые тяжелые работы, и я была главным образом занята тем, что вырывала у нее из рук острые предметы — вилы, топоры и лопаты. Надо мной, видимо, висит какое-то проклятие, потому что моя родная мать с самыми наилучшими намерениями приносила мне только вред.

На участке у меня был укромный уголок, который я посвятила своим обожаемым травам. Я уже тогда любила составлять сухие букеты, и мне очень нужны были бессмертники. Я их посеяла, и они, на радость мне, взошли очень густо. Так и тут мама внесла свою лепту.

Она проредила их очень старательно и аккуратно, часть выкинув на помойку, потому что выдернутые цветы некуда было пересадить. Я чуть не разрыдалась.

— Зачем ты это сотворила? — в отчаянии допытывалась я. — Тебе что, больше делать нечего? Это мой кусок земли, что ты лезешь на мои грядки?

— Так ведь ты сама говоришь, что у тебя времени нет, я хотела тебе помочь…

Точь-в-точь как та жена, которая, горя желанием помочь мужу-филателисту, ровненько так обрезала все зубчики на марках, чтобы было красивее…

Окончательное поражение участка наступило после моего возвращения из Канады.

Брошенный на произвол судьбы участок за два месяца превратился в дикие джунгли. Чтобы пробраться по нему, я прокладывала себе дорогу лопатой, мне ужасно не хватало мачете. Бурьян лихо конкурировал с цветущим салатом, ноготки просто взбесились, лебедой я могла выкормить утиную ферму, всё это спуталось, переплелось и превратилось в плотные заросли.

До зимы я так и не успела до конца избавиться от сорняков. Страшно довольные жизнью, весной они снова ринулись завоевывать себе жизненное пространство, и борьбе с ними я вынуждена была отдавать всё свободное время и силы. Во мне крепла уверенность, что если я не закончу с этим делом, то повешусь…

Однако добило меня одно обстоятельство. Я была проклята, не иначе.

Много лет я привозила от Алиции дивной красоты растения и сажала их на участке. Растения, конечно, были многолетние. Им у меня не нравилось, там, видимо, земля была получше. У меня на участке они расти не хотели, чахли и гибли. Я снова их привозила и упорно сажала, и они, видимо, собравшись с духом, стали расти чуть веселее. Я смотрела на них с трогательной надеждой — наконец-то у меня будет настоящий красивый сад, цветущий сам по себе, а я займусь исключительно газоном. Еще годик-другой.

Надежда продержалась ровно два месяца. Я сама не справлялась, на помощь мне пришли верные друзья. И в порыве трудового энтузиазма в очередной раз выпололи, выдергали мне абсолютно всё, до голого чернозема.

Тогда я сложила оружие.

Пусть никому не покажется, будто я тут говорю о пустяках. Эти садовые страдания стоили мне по меньшей мере трех книг и одного средней паршивости нервного расстройства. Зимой еще полбеды, но от весны до осени владелец сада терзается и угрызается: за работу сесть или на участок ехать? После участка о работе и думать нечего, руки деревенеют, и мозги тоже.

Я свою погибель садовую продать не смогла, избавиться от нее радикально, раз и навсегда — это выше моих сил. Я отдала участок в подарок Басе, невестке Марека. Не было ни малейшего повода порывать отношения с его детьми, и мы остались в тесной дружбе.


Теперь о путешествиях.

В августе, когда было еще страшно жарко, Каролина возмечтала увидеть парижский Диснейленд, и моя невестка решила с ней поехать. Сама не знаю почему, но я решила к ним присоединиться. Побросала все дела, сорвалась с места и поехала. Глупо, ничего не скажешь.

Глупость эта проявилась в первую очередь в дорожных сборах. Вместо того чтобы взять сумку с необходимыми вещами и другую, легкую, на каждый день, я впихнула всё барахло в одну и потом должна была таскать за собой здоровенный баул размером с платяной шкаф. Я была зла сама на себя, как собака, но тут дело не столько в глупости, сколько в том, что я не сумела найти никаких других сумок в собственной квартире.

Прибыли мы в этот самый Диснейленд, выбрали по картинке в рекламном проспекте гостиницу, заселились. Сразу скажу — такого количества визжащих, бегающих, орущих и плачущих детей я еще никогда не видела. Ад кромешный! Толпы невообразимые. Я, конечно, смирилась, в конце концов, вся эта катавасия с аттракционами и была придумана специально для детей.

Рано утром мы отправились развлекаться.

Надо ли говорить, что погода тут же испортилась, подул довольно холодный ветер, набежали тучи и стал накрапывать дождик. Сначала решили — подумаешь, моросит — эка невидаль, но не тут-то было.

Только Ивона с Каролиной взгромоздились на карусели, дождь хлынул как из ведра. Они были под козырьком, я же стояла снаружи, таращилась на них, и мне даже не пришло в голову обернуться, а между тем позади меня продавали желтые пелеринки от дождя. Их заметила только Ивона с карусели, она протолкалась сквозь толпу, купила три штуки, мы их накинули — и дождь немедленно прекратился.

Тем не менее вода в туфлях хлюпала. Пытаясь обходить самые глубокие лужи, я тупо, не глядя на мятущихся взрослых с детьми, шла за девочками, не отдавая себе отчета в том, куда бреду. И вдруг очнулась в какой-то очереди, которая уже лихо завернула за оградительный барьерчик аттракциона.

Мне уже хотелось отдохнуть. Я почти осталась без сил, и не собиралась впутываться ни в какие головокружительные мероприятия, хитроумные развлечения и потрясающие забавы. Я сразу заявила, что ни на какие «американские горки» и «повороты смерти» не полезу, могу, если требуется, тихонько поплавать на кораблике по озеру — и на том конец.

Мне хотелось спокойно посидеть на лавочке, бездумно пялясь на окружающий мир — и ладно. Я ведь затем и удрала из Варшавы. Просто тупо полюбоваться всей этой круговертью — и с меня хватит, большей радости не требуется. А тут вдруг оказывается, что я стою в очереди и собираюсь принять участие в какой-то чертовщине! Я здорово забеспокоилась.

— Что тут такое? — подозрительно осведомилась я. — Куда нас тянет?

— В космическое путешествие! — с невероятной бодростью объяснила Каролина.

— Путешествуйте без меня! Нужен мне ваш космос, как свинье парик.

— Теперь уже поздно. Нам отсюда не выбраться, движение тут одностороннее, — обрадовала меня Ивона.

Я покорилась судьбе, потому что вылезти из этой очереди было действительно нереально. Очередь двигалась довольно быстро, и вскоре нас впустили в маленький кинозал с огромным экраном во всю стену. Усадили, велели пристегнуться, как в самолете. Предчувствия меня не обманули — надвигалось что-то страшное. Из громкоговорителя прозвучало обнадеживающее напутствие капитана космического корабля:

— Это ваше первое путешествие в космос. Мое тоже…

Это прозвучало многообещающе. Билетерша, которая нас рассаживала, поскорее удрала и заперла за собой двери. И тут всё, богом клянусь, завертелось, заскакало…

Каким образом это достигалось, понятия не имею, только весь кинозал с огромной скоростью вдруг ринулся вперед. Перед нами раскрылись ворота шлюза, показался вроде как порог, а за ним — пропасть, и мы ка-а-ак рухнем мордой вниз! Однако в последнее мгновение перед смертью все-таки спаслись и взмыли вверх, в этот самый космос, попали в метеоритный поток. Метеориты со всех сторон ударяли по креслу. С диким визгом все вместе мы неслись вперед, потом резко тормозили, внезапно меняли направление полета, влетали в какую-то туманность, ка-ра-ул!!!

В смертельном припадке я крепко зажмурилась и изо всех сил вцепилась в подлокотники, чтобы не врезаться лицом в спину парня, который сидел передо мной. С одной стороны над ухом дико визжали Ивона и Каролина, с другой — выли и стонали яркие люди. Весь кинозал вопил не своим голосом во всю глотку. Мать моя родная!

Этот ужас длился шесть минут, а я готова была поклясться, что час. Когда мы приземлились и все облегченно вздохнули, перед нашими глазами показался поезд, мчащийся наперерез. Каким чудом мы избежали катастрофы, не знаю, потому что я снова закрыла глаза.

Ивона с Каролиной слетали в космос еще раз.


Вернувшись из Диснейленда, я наконец снова купила себе машину.

В конце концов, на это меня вынудили обстоятельства — не можем же мы с Марией, которая попала в аварию и вдребезги расколошматила авто, остаться безлошадными? С ипподрома совершенно невозможно выбраться, а радиотакси не всегда знает, как проехать к директорской ложе. В результате остаешься ни с чем.

Я прекрасно понимаю, что трехкилометровая прогулка пешком три раза в неделю нам обеим очень даже не повредила бы, но у меня мало времени на такие прогулки, поэтому пришлось приобрести автомобиль.

Заполучив маленькую «Тойоту», я немедленно отправилась в Данию. Во время путешествия в Париж мне приходилось приноравливаться к капризам невестки и внучки, и эти юные стервозины меня постоянно донимали, поторапливали. Я даже не удивлялась их поведению. Ивоне до смерти надоели бесконечные пробки на автострадах, она мечтала поскорее добраться до места, Каролина же рвалась к вожделенным развлечениям. Вследствие этого я решила отправиться одна и делать в этой поездке всё, что мне придет в голову.

Дорогу я знала прекрасно, и не объяснить причин, заставивших меня сунуться в самый центр Копенгагена, вместо того чтобы его объехать.

Я не сомневалась, что уже нахожусь в Биркероде, областном центре, только в совершенно незнакомом месте. Начинало темнеть, откуда-то взялся лес, а я никакого леса в Биркероде не встречала! За лесом появились постройки, не то дом отдыха не то пансионат, словом, непонятные строения, и кругом совершенно безлюдно. Смотрю, в чистом поле прогуливается дама средних лет. Я подрулила задала ей вопрос — очень вежливо — насчет дороги: «Как проехать в Биркерод?», — поймет и умственно отсталый. Дама словно оглохла, она двигалась дальше, на меня внимания не обращая. Я махнула на нее рукой и снова развернулась…

Остановившись на площадке перед небольшим особняком, я уже всерьез стала задумываться, не расположиться ли тут на ночь? Тут ко мне подошел некий симпатичный человек и поинтересовался, не нужна ли мне помощь? Еще как нужна!

Я без труда объяснила ему, что мне надо, в критических ситуациях иностранные слова сами просятся мне на язык. Мужчина расхохотался, потом ушел, попросив меня минутку подождать. Вскоре он вынес ксерокопию карты, на которой сам проложил для меня дорогу. Оказалось, что я попала на территорию сумасшедшего дома (его я потом описала в романе «Бычки в томате»).

По карте, которую мне дали, я без труда добралась до места.


В саду у Алиции росли яблони, и я до сих пор не могу на яблоки спокойно смотреть, потому что возненавидела эти наиполезнейшие фрукты. Яблоки сыпались и сыпались с веток, толстым ковром ложась на землю. Часть их собрали на площадку перед домом, остальные валялись сами по себе под деревьями. Алиция поехала в Борнхольм,[22] я осталась с яблоками один на один.

Весь день я провела, разъезжая по Биркероду в поисках мусорных свалок. Найдя несколько стратегических объектов, на следующий день стала потихоньку подбрасывать пакеты с яблоками в разные места. Я ликвидировала все подчистую, дособрала последнюю падалицу и с облегчением вздохнула. Как оказалось, зря… Вскоре на землю посыпались яблоки поздних сортов…

Честно говоря, я понятия не имею, как местные жители должны избавляться от гнилых яблок из собственных садов, потому что просто так выбрасывать их на помойку категорически запрещено.


Наводнение в Копенгагене мы проспали, но буря чувствовалась даже у нас, поэтому я засомневалась насчет даты отъезда, поскольку не было другого пути, кроме как паромом. Алиция смеялась над моими опасениями вплоть до самой трагической минуты.

— Может, тебе и впрямь лучше переждать. — Сказала она мне, когда я вернулась из Шарлоттенлунда. — Пусть шторм уляжется. Паром-то затонул.

— Ты что, шутишь? — ошеломленно спросила я.

— Ну что ты… Правда, утонул.

Как раз случилась катастрофа с «Эстонией». Три дня потрясенная Скандинавия жила этим событием, телевидение показывало разные кошмарные кадры, а мы содрогались от ужаса. Ясно было, что теперь переправа будет организована гораздо надежнее, не бывает так, чтобы одна катастрофа следовала за другой. Наверняка следующий паром раньше чем через двадцать лет не утонет, но я ничего с собой поделать не могла: впала в истерику, и всё тут. Мне приснилась спасательная шлюпка, одна из тех, которые переворачивались, подминая тонущих и отправляя их на дно. Это меня окончательно добило.

— Плевать я хотела на все сроки, — энергично высказалась я. — Не поеду, пока этот чертов ветер не утихнет. На себя я давно рукой махнула, а новую машину жалко.

В результате я поплыла не по морским волнам, а словно по тарелке супа.


В Лондон я рвалась долгие годы, так же как в Париж. Эти города я знала почти одинаково по прочитанной в годы учебы литературе. Париж мне удалось посмотреть еще в шестидесятые, а с Лондоном меня преследовали неудачи. Впрочем, не столько неудачи, сколько проблемы с визой. У меня не было знакомых и друзей, эмигрировавших в Англию, протекцию мне составить было некому, и нарываться на отказ в визе я не собиралась. Наконец услугу мне оказал очередной конгресс писателей, IBC, я получила приглашение и решила поехать.

Я решила путешествовать на автобусе, потому что ездить автобусами просто обожаю. В путь же двинулась с хорошо развитым воспалением надкостницы, жевать я вообще не могла, и от голодной смерти меня спас только супчик на какой-то остановке, еще на территории родного края.

До Лондона я добралась смертельно усталая, измученная проклятым зубом и чудовищно голодная. Никаких гостиниц эконом-класса в пределах видимости не наблюдалось, я плюнула и поселилась возле вокзала Виктория в «Гросвенор-отеле», помылась и выскочила на улицу. Времени у меня было ровно столько, чтобы доехать до Кембриджа, убедиться, что конгресс я проворонила, и подыскать гостиницу поскромнее, потому что цены в «Гросвеноре» кусались.

Ночью я избавилась от зуба, он сам выпал, подарив мне безграничное облегчение. Утром я с неописуемой радостью и беспрепятственно позавтракала. Затем поехала в «Плаза-отель» на Куинз-гейт, 68, поселилась там и снова отправилась гулять.

С самого начала я решила вести себя осторожно и предусмотрительно. Я вышла на улицу и огляделась, пытаясь запомнить место, чтобы найти дорогу назад. Отлично: белый особнячок с колоннами, черная металлическая ограда из вертикальных прутиков — легко запомнить.

Вечером, усталая до смерти, я возвращалась в гостиницу на автобусе, естественно, на верхнем этаже. Я думала, что уже близко, как вдруг на стене дома увидела табличку «Куинз-гейт»! Боже, я проехала свою остановку!

Чуть не переломав себе ноги, я скатилась по лестнице вниз, выскочила из автобуса и сразу же пошла в ту сторону, откуда прибыла. Я ведь проехала свою остановку, и нужно вернуться, логично, правда?

Добравшись до ближайшего перекрестка, я усомнилась в правильности своей стратегии, метнулась назад — тоже что-то не так. Остановившись, я огляделась и схватилась за голову. Господи Иисусе, во все стороны разбегаются одинаковые белые особнячки с колоннами и черными коваными оградками!

Я уже не чуяла ног под собой, устало шаркая по тротуару. Отчаявшись, я помахала рукой проезжавшему такси.

— Простите, — сконфуженно начала я. (Не забывайте, что иностранные языки во мне расцветают исключительно в драматические моменты!) — Я знаю, что нахожусь рядышком, но почему-то никак не могу найти свой «Плаза-отель» на Куинз-гейт, шестьдесят восемь…

Водитель бросил на меня странный взгляд и показал на сиденье рядом с собой.

— Садитесь! — сказал он мрачно.

Я села. Он проехал двадцать метров и остановился.

— Вот он, ваш отель…

Действительно… Я хотела заплатить, но водитель отмахнулся. Оказалось, что из автобуса я вышла именно там, где надо, в пяти метрах от входа в гостиницу, но потом тут же отправилась в противоположную сторону: я же проехала свою остановку!..


Я отлично знаю, что всех и каждого больше всего интересует мой мужчина, описанный в книге «Две головы и одна нога». Ну да, есть такой.

Я как раз в те времена снова встретилась с ним по прошествии многих-многих лет, и в книжках я иногда его использую с некоторыми изменениями. Ни за какие сокровища мира не признаюсь, кто он такой.


Нога после перелома у меня на самом деле срослась сама, без гипса, согласно предсказанию парижского ортопеда, только вот мне довольно долго пришлось передвигаться с осторожностью. Было не велено ходить, а уж если придется, то только опираясь на пятку. Побочный эффект был кошмарный, просто даже стыдно признаться — я страшно разжирела. Сошлись все звезды: после шестидесяти лет отвращения к пиву я вдруг его страстно полюбила и начала пить со страшной силой. Может, жир стал налипать на меня с отчаяния: потому что смерть матери, мой собственный пояснично-крестцовый радикулит, а попросту — прострел, оформление бумаг вернувшейся на родину Тересе и отсутствие денег приносили такие невыразимые удовольствия, что только пиво и поддерживало мои слабые силы.

Добавьте сюда четыре месяца неподвижности из-за радикулита, два месяца из-за дурацкого перелома ноги, да и гены завопили во весь голос. Семейная предрасположенность к полноте наконец-то отыскала лазейку.


Краковское телевидение в лице Марты Венгель воодушевилось сатанинской идеей снять документальный фильм со мной в главной роли. Положа руку на сердце, признаюсь, что никогда в жизни я не рвалась в кинозвезды, и ужимки перед камерой отнюдь не мое хобби. Порядочность воспрещает мне одаривать публику тем, что мне самой противно. Никаких иллюзий у меня насчет своей киногеничности нет вот уже много лет, со времен Познанской ярмарки.

Как-то раз я оказалась на этой ярмарке, когда телевидение только-только вылезало из пеленок. Между рядами понатыкали множество камер и экранов, на которых туда-сюда сновала плотная толпа посетителей. Рассеянно остановившись перед одним таким экраном, я поняла, что он мешает мне рассматривать экспонаты, и возмущенно подумала: «Особа с такой харей не должна лезть в камеру! Когда же это чучело отвалит?» Приглядевшись, я поняла, что чучело — это я. Меня это потрясло настолько, что потом я изо всех сил старалась избегать камер, но был еще случай.

Прогуливаясь по Копенгагену, я вдруг узрела какую-то бабенцию, шедшую мне навстречу. В голове мелькнуло: «Ну и жаба топает…» Через секунду оказалось, что это было зеркало в витрине.

Парочка таких переживаний — и до конца жизни перестанешь считать себя идеалом красоты и полностью откажешься от публичных выступлений в той области, где и без тебя выступающих хватает.

Каким чудом Марта Венгель подбила меня участвовать в этом фильме, до сих пор не понимаю. Упрямая она, стерва, видимо, пробивная сила у нее бешеная. Согласилась на фильм не только я, но и компания прототипов героев моих книжек, в том числе Алиция, которая беззаботно пустила киношников в свой сад, как козлов в огород, предупредила только, чтобы ничего не выдергивали и не вытаптывали.

Телевизионная бригада послушно выполнила требования хозяйки, но с побочным эффектом — вся мужская часть до смерти влюбилась в Алицию, а женская — в Леся.

Я вяло выполняла требования режиссера, потому что вся эта кутерьма меня оглушила. Марта гоняла нас с Алицией по саду, а к тому же, непонятно зачем, велела мне копаться на делянке, оставшейся от моей прабабушки.

Я согласилась, наверное, только потому, что надеялась похудеть от физических упражнений. Громадную яму, которая потребовалась в фильме, выкопали и засыпали потом два тракториста, которые пахали рядом с домом и так возбудились видом съемок, что готовы были копать и засыпать даром. По-моему, им дали на пиво десять злотых.


Маленькую «Тойоту» я сменила на большую, со всеми примочками. Почти сразу же стала на ней объезжать близлежащие казино. Хочу сразу отметить, что всех моих почитателей ужасно интересует, кто он, мой хахаль, а второй строкой — мой игорный азарт и мое отношение к нему. К вашим услугам.

Меня уговорили написать роман об азарте, и я, как человек порядочный, поехала проверять, как оно в жизни бывает, ясное дело, главным образом во Франции. Для начала я выбрала Ла-Боль,[23] потому что Довиль[24] и Трувиль[25] я уже знала, и поехала на юг. В Ла-Боль я провела много времени, место там оказалось прелестное, казино — тоже. В Биарриц[26] я отправилась на такси, понимая, что возвращаться мне придется ночью.

Кстати, поясню, я ненавижу ездить ночью. На всю жизнь по необходимости накаталась по ночам, в дождь и в снежные бураны и сыта этим развлечением до конца жизни. Сейчас я езжу исключительно для удовольствия.

Знаменитый Биарриц глубоко меня разочаровал: я-то воображала себе дам в вечерних туалетах, бриллиантах и жемчугах, а тут — ничего подобного. Обычная толпа туристов, в которой, как мне показалось, я была одета лучше всех. Я даже обрадовалась, что у меня нет ни бриллиантового колье, ни палантина из чернобурки, если бы, не дай бог, я их надела, сгорела бы со стыда…

Потом на очереди была Ницца. От гостиницы до казино было близко, и я могла бегать туда-обратно пешком. Разумеется, уже в первый же день я поехала в Ментону[27] и немедленно поняла, как погибла Грейс Келли, принцесса Монако.

Дорога дивной красоты, но любая ошибка действительно может стоить жизни, если только немножко прибавить скорость. Я не знала эту трассу и не собиралась повторить ошибку принцессы. Не зная, что увижу перед собой через секунду, я плелась, как хворая корова, при оказии с восторгом рассматривая пейзаж. Затылком я чувствовала полные ненависти взгляды водителей, которых я держала в пробке, у меня аж спина горела от их мысленных пожеланий. Поэтому время от времени я съезжала на обочину, пропуская вереницу взбешенных водителей, а потом измывалась над следующими.

Монте-Карло меня сильно разочаровал. Приключения вне казино в этой столице порока я довольно подробно описала в романе «Азарт», поэтому тут себя цитировать не стану.

Добралась я и до казино. Внизу, в холле перед залом игровых автоматов, сидели две японские экскурсии, а в зале бурлила толпа, не хуже, чем в Тиволи. Я немножко поиграла без особого энтузиазма, после чего отправилась наверх, в знаменитые салоны.

Я, конечно, прекрасно понимаю, что надлежащая атмосфера, если она и появляется, то только поздно вечером, даже глубокой ночью, я же оказалась там в разгар дня. Игра шла только за двумя столами, и это было совершенно бессмысленно, потому как к этим столам невозможно было протиснуться. Почему нельзя было посадить крупье еще и за третий стол?

Услужливых официантов с напитками днем с огнем не сыскать, жетоны каждый сам себе бегал менять, никто с посетителями не цацкался. Было скучно и даже как-то мрачно.

В результате я проиграла символический подарок казино — пять франков, поставленных руками крупье, а остальное время провела за бокалом белого вина в баре. Вот бар у них как раз работал как надо.

Разочарованная и недовольная, я покинула роскошный дворец порока и без труда обнаружила филиал, который открыли всего за пару лет до этого. Огромный павильон занимал минимум гектар площади, и в нем царили автоматы. Невзирая на толчею, свободные места были, даже с возможностью выбора, электроника властвовала повсюду, инструкции на французском я поняла, и мне наконец-то удалось немножко проиграть.

Путешествия по казино я отработала без особой прибыли, но и без страшных убытков. Наверное, повлияла благородная цель поездки — я же собирала материал для книги.

Затем я поехала в Штутгарт и свалилась на голову Гражине, своей давней читательнице и подруге. На следующий день ее невероятно благородный муж предложил отвезти нас в Баден-Баден. Коль скоро я изучаю казино, то вот, пожалуйста! Без Баден-Бадена мое путешествие просто не имеет смысла. Только там я почувствовала истинный аромат «fin de siècle», то есть обстановку конца девятнадцатого века.

Это было настоящее, классическое казино! Во-первых, автоматов, этого праздника для люмпенов, они вообще не держали. Во-вторых, в игорных салонах была невероятная атмосфера, присущая только этому месту. В-третьих, проверка посетителей оказалась такой строгой, что мышь не проскочит. Гражина пошла на уступки, сменила брюки на юбку.

Это ей не помогло, потому что она забыла захватить удостоверение личности, а без него не пропускают. И я и ее муж клялись всем святым, что Гражина — его жена. Бесполезно…

У мужа Гражины было водительское удостоверение, вот он может войти, милости просим, — разрешили охранники. Муж из солидарности отказался. Пришлось мне войти одной. Мы договорились, что они заберут меня через полчаса. Естественно, я выиграла, раз мне нужно было уходить, а меня ждали. Такая уж у меня планида: если могу сидеть в казино сколько угодно, я в основном проигрываю: но если мне обязательно нужно уйти в определенное время — это обязательно происходит в момент потрясающего везения. Мне не хватает времени проиграть выигрыш, и я оказываюсь в плюсе, но не насытившись игрой.


В венском казино мне наконец-то встретились элегантно одетые женщины. На них еще не было шиншилл, ослепительных туалетов и россыпи бриллиантов, но что-то похожее: какие-то вечерние платья, дизайнерские украшения, прически, туфельки… Я очень обрадовалась и решила в следующий раз пойду в казино в черных кружевах.

Из Вены я возвращалась домой, почти по прямой, через Чешин.[28]

Вся поездка проходила не только в потоках дождя, но и среди земляных работ. То, что дороги были разрыты в бывшей ГДР, меня не удивило, это счастье уже было мне хорошо знакомо. Но если бы только ГДР.

Перерытой оказалась и Франция, капитальные шанцевые работы велись в Австрии, та же судьба постигла Чехию, а затем и Польшу. Я явственно чувствовала, что еще минута — и при виде очередной груды наваленной земли я забьюсь в истерике!


Свое младшее дитятко я увидела, кажется, лет через шесть, в крайне сложных обстоятельствах.

Не успев отдохнуть от путешествий по казино, в самом начале августа я снова ринулась в Европу.

Это путешествие отличалось от предыдущих тем, что я договорилась с сыном, живущим в Канаде, что он с семьей тоже приедет в середине августа в Париж. Пятнадцатилетняя Моника уже год была обладательницей черного пояса по карате и золотой медали, полученной на отборочных соревнованиях в Оттаве, а также получила третье место в каких-то не то всеамериканских, не то всеканадских соревнованиях. Я очень хотела увидеть свою младшую внучку, не говоря о сыне и невестке. У матерей иногда бывают такие прихоти. Первый раз за долгие годы я ехала не одна: со мной напросилась Марта Венгель, моя подруга Мартуся с краковского телевидения.

Я решила начать свой вояж с Дании, по пути навестив Алицию. Марта со времен съемок фильма обо мне безгранично полюбила Алицию, можно сказать, помешалась на ее почве, пробудив в Алиции ответную симпатию. Алиция с большой радостью ее пригласила. Я взяла с собой Мартусю без малейшего неудовольствия.

Повторюсь, я люблю ездить одна. Любая компания вызывает кучу неожиданных проблем: один хочет сюда, другой туда, один проголодался, а другой — совсем наоборот, одному в машине холодно, другому дует, третьему душно. Не поездка, а каторга. Мартуся оказалась не только беспроблемной, но и чрезвычайно полезной. Она восхищалась всем вокруг, и я могла делать всё, что мне нравится. На заправках она сама заливала бензин, что я делать не выношу, дорожную карту и указатели читать умела, за направлением следила, и я с ней ни разу не заблудилась. Только в Дании…

— Я бы тебе охотно показала единственный холмистый пейзаж в этой стране, — сказала я грустно, направляясь в Биркерод, — но я туда попадаю, только если заблужусь. Боюсь, что сейчас мы едем правильной дорогой.

И в этот момент я незаметно для себя съехала с нужной трассы!

— А, нет! — весело сказала я через пару минут. — Мне все-таки удалось заблудиться, сейчас ты увидишь чудесные холмы.

Это как раз был тот холмистый участок пути, по которому в свое время зарулила в сумасшедший дом. Но теперь я дорогу уже узнавала и понимала, как отсюда добраться до дома Алиции. Марте это путешествие между кочками и ямками очень понравилось.

Дополнительную радость, неожиданную и огромную, я получила, увидев у Алиции Эльжбету, которая как раз приехала к ней в гости.

Роман «Всё красное» Марта знала наизусть, а Эльжбета там выведена как Эльжбета, дочь Лешека, капитана дальнего плавания. Тот факт, что сейчас она на четверть века старше, Марту не обескуражил. Она тоже очень обрадовалась.

Я ночевала в комнате, которую раньше занимала Стася, теперь это помещение как бы закрепили за мной. Эльжбету уложили в спальне, где некогда висела замечательная картина с голой нимфой, кокетливо выглядывающей из-за дерева.

Долгие годы Алиция запрещала упоминать об этом шедевре, потому что написал ее дедушка, а из-за дерева выглядывала не какая-нибудь обычная нимфа, а бабушка, но теперь столько времени прошло…

Только на военные преступления не распространяется срок давности, а таким страшным преступлением это полотно не было, хотя могу признаться, что при его виде мысли рождались у меня совершенно не гуманные.

В прежние времена я спала в комнате с картиной и каждое утро, проснувшись, первым делом видела это полотно. Я в отчаянии думала, что бы такое с ним сделать? Перевесить в другое место? Так ведь некуда. Повернуть мордой к стене — это же какая адская работа! Картина была гигантская и в массивной раме. Разве что чем-нибудь прикрыть? Так только чем? У нас не было такой гигантской простыни.

Не знаю, что Алиция с ней сделала, но вот уже пару лет это чудовище исчезло и прекратило пугать людей.

Элементарной справедливости ради я должна признать, что остальные картины дедушки просто замечательные. И папочки — тоже. Торкиль был родом из семьи художников.

Марта, приехавшая только на неделю, спала в гостиной на кушетке. Комната с телевизором, когда-то гостевая, стала совершенно недоступной, потому что Алиция использовала ее в качестве склада бесполезных вещей — цветочной рассады, луковиц, пустых пакетиков и всякой всячины, которые перестали уже помещаться у нее в ателье.

Если учесть кратковременное пребывание Мартуси в Дании, мило проведенных за беседой вечеров у нас было кот наплакал. Один, например, полностью пропал, потому что я показывала ей Тиволи, и мы вернулись глубокой ночью.

Игорные автоматы Марте не понравились, к рулетке у нее никогда сердце не лежало, азарт ей был чужд, однако в Тиволи она попалась на подробно описанную мной «флотацию меди», и вот тут она просто помешалась. Проиграв на этом устройстве все собственные деньги, она, при моем полном попустительстве, принялась проигрывать мои. Просто чудо господне, что я окончательно не обанкротилась.

Через неделю Мартуся уехала, рыдая от огорчении, что отпуск закончился, зато Эльжбета осталась еще на несколько дней.

На следующий день после отъезда Эльжбеты мы с Алицией устроили себе девичник. Я, по-моему, упоминала испанские народные танцы, которые много лет назад исполняла на пороге прачечной семьи фон Розенов, только там было больше места. Тут, увы, оказалось, что под ногами у меня какая-то фигня, мне не хватило полшага назад, и я со всей дури рухнула на медный таз с цветочками. Ну, и сломала себе ребро.

Три дня я не могла ни умыться, ни снять ночную рубашку. Главная беда оказалась в том, что мне надо было срочно в Париж, где у меня была забронирована гостиница, а через пару дней прилетали дети из Канады.

— Ты же не справишься с автомобилем, — беспокоилась Алиция. — Не делай глупостей. Пусть за тобой приедет сын. Сама ты не доедешь.

Она была права. Сначала я перенесла бронь в гостинице, а потом позвонила Роберту.

— Слушай, дитятко, — мрачно начала я. — Небольшая неприятность. Я тут ребро сломала, и тебе придется за мной приехать.

— Кому сломала? — спросил Роберт.

— Я тебе человеческим языком говорю, у меня ребро сломано, я просто никакая. Забронируй себе билет Париж — Копенгаген. Приедешь за мной, переночуешь, и мы вместе поедем во Францию.

— На машине?

— Ну не на велосипеде же!

Роберту эти сложности необыкновенно понравились. Он доехал до нас среди ночи, потому что решил упрямо проверить, как функционирует в Дании муниципальный транспорт, и такси взял только на последнем отрезке пути. Я боялась, что за годы езды на машине с автоматической коробкой передач он уже отвык переключать скорости. Оказалось, что старый навык не потерялся, и Роберт сел за руль моей машины, словно вылез из нее вчера. Я похвалила свое дитятко, и мы тронулись.

Ну, тут и началось! Унаследованная от мамули черта проявилась во всей красе. Холера! У обоих моих сыновей одна и та же беда. Старший упрямо сворачивает туда, куда не следует, а младший…

— Мать, я не хочу ехать в объезд, — заявил Роберт, едва мы выехали на шоссе. — Давай двинем через Копенгаген? Я обещал девчонкам привезти фото, чтобы они хотя бы увидели, что здесь и как.

В результате по дороге пришлось заночевать. Мы нашли гостиницу «Под лебедем» в Вермельскирхен в Германии. Первое, что мы с сыном сделали, каждый в своем номере и не сговариваясь, — украли спички с адресом и номером телефона отеля. Замечательная гостиница, настоящее чудо! Единственным недостатком оказалось отсутствие ночного ресторана, но дело поправил итальянский кабачок по соседству.

Голодные мы были, как черти, помчались в этот кабачок, если только про мое шкандыбание можно сказать «помчалась». В кабачке мне пришло в голову, что ситуация сложилась замечательная. Я — гражданка Польши, мой сын — канадец, мы сидим в Германии и разговариваем по-итальянски. С первых слов «buona sera, signora» между нами и официанткой возникла грандиозная дружба, и мы с сыном решили, что всегда будем тут обедать.


Девочки Роберта приехали ненадолго, на неделю или на восемь дней: Монике надо было возвращаться в школу, а Зосе — на работу. Мое ребро всё еще о себе напоминало, и наше общение промелькнуло в страшной спешке, как в том анекдоте: «Спи быстрее, а то скоро вставать».

Кроме того, пришлось наносить и светские визиты, потому что у Зоси в Париже была подружка, а у нас у всех — Михал.

Михал — наш «церковный» племянник, сын Марыси, сестры моего первого мужа, отца моих детей. Он живет в Париже с женой Йолей.

Была осень, и я предложила всем поесть устриц. В Париже устрицы можно есть лишь в те месяцы, в названии которых есть буква «р». Этой буквы нет только в летних месяцах.

Я знала, что лучшие устрицы в огромном разнообразии можно достать в любое время суток на Монпарнасе, на бульваре Распай, туда мы и решили зайти сразу после бегов в Лоншане.

Единственным человеком, который с тех бегов вынес хоть какой-то выигрыш, оказалась Зося, которая зареклась играть вообще. Однако она все-таки не выдержала и время от времени просила поставить ей по пять франков на каких-нибудь лошадок, что в результате принесло ей чистую прибыль в размере сорока восьми. Разнообразные эмоции вызвали волчий голод, и для нас в мире не осталось ничего, кроме мечты об устрицах.

Мы направились на Монпарнас. Не исключаю, что я даже пыталась показать сыну, куда ехать. Карта Парижа напечатана микроскопическими буквами. Город вроде бы и освещен, но далеко не всегда подсвечены названия улиц. Примерно через час, где-то в половине второго ночи, увидев полицейскую патрульную машину, я сдалась.

— Что делать, дитятко, давай спрашивать путь у полицейских. Одному богу ведомо, где мы находимся.

Полицейский отреагировал на наш вопрос в высшей степени странно.

— О, но ведь это же очень далеко! — ответил страж порядка, подозрительно глядя на нас.

— Ну и что теперь? — спросил Роберт, обращаясь ко мне. — Мы не попробуем устриц, потому что до них далеко ехать? Он что, считает, что нам не хватит бензина, или как?

— Пусть пальцем покажет хотя бы направление, — потребовала я.

К счастью, Роберт, со времен Алжира, французским языком владел. Он что-то сказал полицейскому, и тот ткнул пальцем в нужную сторону. Мы тронулись и, к собственному изумлению, уже через четверть часа оказались среди забегаловок с устрицами.

После дегустации выяснилось, что Зосе и Монике устрицы не понравились. Мы на пару с дитятком слопали сорок три штуки, и я заподозрила, что в английских романах девятнадцатого века концы с концами не сходятся, потому что в них герои могли сожрать по четыре дюжины каждый.

Две дюжины — это потолок, пусть даже я их очень люблю. Может, нам не хватало шампанского, чтобы их запивать? Мне это просто в голову не пришло.

Мы тронулись в обратный путь. Дорога с Монпарнаса до площади Этуаль, в принципе, прямая. Как Роберту удалось заблудиться, не имею понятия. Зося и Моника на заднем сиденье хохотали, как сумасшедшие. Роберт вяло требовал от меня инструкций.

— Ну, вот тебе речка, как ты просила. Теперь вправо или влево? Прямо ехать не могу, там глухая стена.

— Понимаешь, — огорченно лепетала я, — ты проехал столько мостов, что я уже и не понимаю, на каком берегу Сены мы находимся. Если бы знала, мы были бы уже дома.

Тут поступило предложение выйти на набережную, бросить в воду веточку и посмотреть, куда она поплывет. Увы, веточки поблизости не оказалось. Я еще вспомнила, что на набережных Сены одностороннее движение, но это мне ничего не дало. Я велела дитятку ехать по набережной реки и посмотреть, что из этого выйдет.

В итоге спасло нас зрелище собора Парижской Богоматери, освещенного всеми огнями Нотр-Дам-де-Пари. До гостиницы нам удалось добраться только в четвертом часу утра.


Возвращалась я из Польши снова через Штутгарт, точнее говоря, через германский Корнталь.

Гражина то смеялась, то плакала надо мной.

— В прошлом году — нога, сейчас ребро, — причитала она. — Что же будет в следующий раз?

— Типун тебе на язык! — сплюнула я. — По логике выходит, в следующий раз приеду без головы или целиком в гипсе. А я этого не желаю. И не хихикай так, не то тебе же аукнется.

Каким чудом я позволила Марте уговорить себя на совместное написание сценария, я сама не могу понять. После неудачных предыдущих попыток я совершенно потеряла желание экранизировать свои книги, а уж принимать непосредственное участие в этой деятельности и вовсе не собиралась. Кто хочет — пусть мучается, вольному воля, только вот без меня, пожалуйста. Но эта юная мегера сумела меня заставить!..

Скорее всего, оптимизмом меня наполнила мысль, что режиссером будет Марта, и, видимо, она стремилась к той же цели, но ее слегка удерживала мысль, что до сих пор она работала исключительно в документальном кино, а художественного она всё-таки слегка побаивалась. Марта хотела бы сначала попробовать свои силы в качестве второго режиссера и на это мы с ней обе надеялись. Я готова была на всякие жертвы, потому что, не говоря уже о личной симпатии, Марта — единственное связанное с кинематографией существо, которое внутренним взором видит ту же самую картинку, что и я. Она чувствует атмосферу, которую я стремилась создать в книге, и правильно воспринимает психологию и мотивацию поступков моих героев.

Правда, есть одно исключение…

Мы принципиально по-разному воспринимаем эталон мужской красоты. Ей нравятся бородачи, а мне не очень. Марта всё же достаточно легко смирилась с тем фактом, что в моих произведениях не водятся неандертальцы и бедуины, и мы начали работать. Для меня это происходило в антракте между двумя книжками.

Марта пустила у меня корни сначала на одну неделю, потом на вторую. Жила она в гостинице, очень близко от меня, и прилетала ко мне ежедневно в девять утра.

Я должна честно и с огромным удовольствием признать, что Марта, как соратница по труду, так же как и спутница в путешествии, оказалась настоящей жемчужиной — пунктуальная, целеустремленная, работящая и искренне преданная своему делу. К тому же — страшная чистюля. Правда, в моих глазах это обстоятельство оказалось каплей дегтя в бочке меда. В первый же день она убралась у меня на столе, и я по сей день не могу найти кое-каких предметов и вдобавок вообще не могу вспомнить, что там у меня было. Но… никаких сплетен, никакой болтовни, честная тяжелая работа с утра до позднего вечера!

Первый сценарий мы писали по книге «Корова царя небесного». Долго и яростно ссорились, обсуждая внешность главного героя, разногласия в основном касались наличия бороды. Я противница бород и бородок и считаю, что большинство женщин встанут на мою сторону.

Марта покорилась, отвяла от идеи бороды, но объявила, что фото актера, которого она предлагает на эту роль, я могу увидеть в витрине магазина мужской одежды на Бельведерской, очень близко от моего дома.

В результате две заполошные тетки внезапно ворвались в салон мужской одежды и, как безумные, рванулись к фотографиям на витрине. Потом, со снимками в руках, накинулись на ошалевшую от этого нападения продавщицу.

— Вот вы бы влюбились в такого с первого взгляда?

Глаза продавщицы зажглись мгновенным пониманием и сочувствием к нам. Стараясь не обидеть двух больных на голову покупательниц, она сняла фотографию со второй витрины и протянула мне:

— Если бы он выглядел так, как этот парень, — непременно!

Мужчина на фото был без бороды, поэтому спорить было не о чем.

Сценарий «Корова царя небесного» одобрили. Гораздо хуже отнеслись к произведению «Подозреваются все». Мы с Мартой тоже написали по роману сценарий, и, хотя совместное творчество было нашим основным условием, на телевидении сценарий не приняли. Если точнее, то сценарий, не понравился невесть откуда взявшемуся режиссеру. Наше творение он раскритиковал и принялся писать новый сценарий сам. Борьба с этим борзописцем стоила мне немало бессонных ночей.

Для меня на этом этапе в написании сценариев по собственным книжкам наступил конец, потому что в порыве идиотского оптимизма я продала права.

Сколько я ругалась с режиссером — не описать пером. Я обещала его убить — не помогло, он был тверд, как камень, и в моих книжках разбирался лучше меня, всезнайка чертов! Он извратил всё, что можно, изменил характеры, погубил атмосферу, выбросил самых важных героев, в некоторых случаях сплавил трех персонажей в один, при этом противоречия получившегося характера его не волновали! Он твердо решил перенести действие в наше время, совершенно не понимая, что современная архитектурная мастерская выглядит совершенно иначе, нежели тридцать лет назад, при этом даже не дал себе труда посетить какую-нибудь современную мастерскую.

Собственно говоря, выбросив всё, что было списано с действительности, режиссер оставил только фантазию в виде чертика. Чертик же этот похож на мой персонаж, как слон на балерину.

Фильм «Подозреваются все» получился у него, как из козьего хвоста валторна. Другое дело, что талант у этого человека был воистину незаурядный. С такими замечательными актерами создать такую чудовищную халтуру — это и впрямь не каждому под силу…

Мне удалось откреститься от этого шедевра, заставив режиссера изменить название и указать в титрах «по мотивам романа…». Но в прессе мне все равно приписали авторство сценария. Меня едва удар не хватил, и до сих пор злость душит, стоит вспомнить об этом! Проклятие такое на мне или просто невезуха?..

По каким-то таинственным причинам восточная часть Европы страстно меня полюбила, и дай им бог здоровья. Меня давно и упрямо читают и в связи с этим постоянно приглашают в Москву на презентации моих книг, выставки или даже просто так.

Если учесть, что бывших стран народной демократии я панически боюсь и этого не скрываю, я стараюсь отказываться от любых приглашений. Но русским пришла в голову одна дьявольская идея. В Москве решили снять фильм. Даже два. Точнее говоря, это должны были быть телесериалы. После долгих и сложных переговоров русские купили права на две книги: «Что сказал покойник» и «Всё красное».

Из-за романа «Всё красное» Марта рыдала день и ночь, потому что больше жизни сама хотела снимать по этой книге фильм, особенно после того, как лично познакомилась с Алицией, но наши киношные начальники как-то презрительно покрутили носами, поэтому Россия выиграла.

Съемки начались с бешеным размахом, сначала начали снимать «Что сказал покойник», причем именно там, где разыгрывается действие: в Польше, в Дании, во Франции… Не задействовали они только Бразилию и сицилианскую Таормину, перенеся действие в Грецию, которая прекрасно притворяется Бразилией, да и Таормину заменяет без проблем.

Я получила известие, что оба фильма готовы и меня приглашают на премьеру. Мой визит был принимающей стороне гарантирован договором, поэтому и говорить не о чем — пришлось ехать.

На дворе стоял апрель, у нас царила весна, а в России была лютая зима. Я прихватила с собой зимнее пальто.

Путешествие поездом оказалось просто волшебным: от границы и до самой Москвы — один серебряный тоннель из деревьев и кустов, покрытых пушистым слоем инея. Деревья и кустарники сияли и переливались на солнце алмазным блеском. У меня с собой была книжка, так я ее даже не открыла, завороженно любуясь невероятной красотой.

Вышла я из поезда на московском вокзале — и оказалась в аду. Русские — народ крепкий и, можно сказать, об остальных судят по себе. Раз уж я приехала, они решили использовать мое пребывание на полную катушку.

Наверное, встречу на вокзале я должна считать комплиментом, потому что меня явно сочли королевой Елизаветой Второй, Божьей Матерью или юной девушкой, полной сил и бодрости. Московское телевидение напало на меня сразу же, как я сошла с подножки поезда. Оказалось, что снимают документальный фильм о моем пребывании в Москве. А мне, несчастной, в голову не пришло, что, выходя из поезда ранним утром на московский перрон, я должна выглядеть на все сто. Я попыталась повернуться спиной к нацеленным на меня камерам, но уловка моя не удалась.

Разумеется, в Москву я отправилась не одна, не настолько я храбрая. Со мной был мой полномочный представитель, менеджер, или как там лучше назвать пана Тадеуша… Правильнее всего было бы именовать его моей жертвой, потому что я вцепилась в него зубами и когтями, не давая ему ни сна, ни отдыха. Я заранее пообещала, что буду максимально вредной, и, по-моему, слово свое сдержала. Пан Тадеуш русским языком владел, охранял меня, руководил программой пребывания, решал все вопросы и всячески мне угождал.

Охранников у меня было двое, может быть, даже трое. Они меня безгранично восхитили. Выглядели они совершенно как люди, это во-первых. Во-вторых, очень красивые парни, достойно себя вели. В-третьих, терпение у них было ангельское, а в-четвертых, носились со мной как с писаной торбой круглые сутки. Интересно, успевали ли ребята спать? Вообще-то задачу им облегчало то, что в меня почему-то никто не пробовал стрелять.

После первого завтрака началась массированная атака, и с этого момента я потеряла понятие о времени и месте нахождения. Я покорилась, даже не пытаясь понять, что меня ждет через минуту, куда мы едем и зачем. Безумная карусель завертелась — радио, телестудия, книжные магазины, бесконечные вопросы окружающих и огромные снежные сугробы, которые мне приходилось преодолевать в лакированных лодочках. Все впечатления у меня смешались в кашу.

Я точно помню, что один день мы с паном Тадеушем голодали от восхода до заката, потому что не было времени ни попить, ни поесть. Порой пресс-конференции приходилось проводить в гостинице в два часа ночи. Я не помню, кто проводил со мной интервью и зачем, две переводчицы начинали забывать все языки, какие знали, а пан Тадеуш отчаянно пытался договориться со мной на французском и русском.

С невероятным обожанием со мной общался продюсер «Всего красного», очень даже симпатичный парень. Мне, конечно, было невероятно приятно, но я удивилась, с каким жаром и пылом он это делал: геронтофил, что ли? В чем дело, я узнала в конце пребывания, но все равно отношусь к нему вполне по-дружески.

Наконец пришла пора показать гвоздь программы, собственно говоря, то, зачем я приехала. Конечно, у меня и тут все перепуталось, так что я не помню, что я смотрела сначала, а что потом, поэтому начну с фильма «Что сказал покойник».

Из романа сделали одиннадцатичасовой сериал и показали нам некоторые серии. И различные фрагменты, пока еще не смонтированные. Сцены показались мне очень хорошими, хотя их показывали не в хронологическом порядке. Потом мне сказали, что из этого материала смонтировали еще и фильм, такой крепко сокращенный вариант, потому что из одиннадцати часов остались чуть больше трех, притом пока готова только первая половина.

Этот фильм получился как пилотная серия всего сериала. Страшно расстроенный режиссер открестился от картины, пару раз с омерзением подчеркнув, что это не его идея, и он к фильму никакого отношения не имеет, так что пусть не оценивают его работу на основе подобного барахла. Кто хочет — пусть смотрит, но он не советует.

Естественно, мы посмотрели. Будем надеяться, что сериал окажется логичнее и лучше, чем фильм.

Зато «Всё красное»… Матерь божья!!!

Сидя в просмотровом зале, я с самого начала с бешеным интересом назойливо допытывалась, кого я вижу на экране и что в фильме вообще творится? Кто все эти люди, что происходит? Переводчица и пан Тадеуш, сидящие со мной рядом, наперебой пробовали удовлетворить мое любопытство, но просто не успевали за действием, к тому же они не знали содержания сценария, хотя роман читали оба. Сидевший за нашими спинами продюсер нервно вмешивался и убеждал меня, что они плохо переводят. Не знаю… Очень быстро всё это стало мне абсолютно безразлично. О чем был фильм, я до сих пор не понимаю, могу только описать, что видела своими глазами.

Например, в фильме действует героиня, которую зовут Алиция, очень-очень юная девушка, живет она в многоквартирном доме на втором этаже. Многочисленные гости постоянно торчат на лестничной клетке. Эльжбета в фильме стала женой собственного отца. Отец, Лешек, капитан дальнего плавания, у меня в книге — смуглый и худощавый. Может быть, я это обстоятельство так бы не подчеркивала, но он почему-то оказался полным блондином, полковником польской армии, только времен неведомо какой мировой войны. При этом полковник еще толкает длинные, пламенные и нудные речуги, непонятно на какую тему. Кто там есть кто, я вообще запуталась, но все рекорды побил господин, играющий Мульдгорда, датского полицейского.

В книге он типичный скандинав, высокий, худой и выцветший, а тут стал приземистым, толстым, страшно усатым и черным то ли турком, то ли грузином. Я даже не понимала, где происходит действие. Ясное дело, не в Польше, но очень сомнительно, чтобы в Дании. От книги «Всё красное» там ровным счетом ничего не осталось. То, что творилось на экране, заставило меня усомниться, что мы смотрим фильм по моему роману. Однако же наши сомнения развеяли: сценарий написан по моей книге. Видя мое замешательство, продюсер чуть позже и с некоторой неохотой раскрыл нам тайну чудовищного зрелища. В процесс съемок якобы вмешались вышестоящие лица, требуя от продюсера растянуть материал на шестнадцать серий. Продюсер согласился, почему бы и нет, только вот он решил создать собственное произведение, для которого роман «Всё красное» подходил, как медведю саксофон.

Я исключительно энергично запротестовала. Сериал «Что сказал покойник» прекрасно получился, а здесь что? Если уж книжка так не понравилась, за каким чертом надо было покупать права?! Сняли картину — ну и молодцы, только что общего фильм имеет с моей книгой?

Появилась проблема — если убрать из титров упоминание обо мне и моей книге, неизбежно придется отвечать за плагиат. Какие-то мелочи из романа в фильме остались, хотя мне их и не показали — это заняло бы слишком много времени. Тут-то и вылезло шило из мешка. Прекрасно отдавая себе отчет, что его творение с моим романом имеет весьма мало общего, продюсер испугался, что не может поставить мою фамилию и, соответственно, его заставят сменить название фильма. А если учесть, какие замечательные чувства питает ко мне русский читатель, потеряв меня, он теряет все шансы на успех своего творения…

Я искренне считаю, что у этой кинокартины и так не могло быть никаких шансов на успех, даже если бы под ней подписались Пушкин, Алистер Маклин и Агата Кристи. Стало понятно, что за великую любовь ко мне изображал продюсер. Никакой он не геронтофил. Да, он отчаянно кокетничал со мной и охмурял напропалую, только что руку и сердце не предлагал, так как женат, но всему этому есть объяснение. Он должен был любыми средствами очаровать меня, чтобы я имела к нему минимум претензий по его работе.


Какие из моих книг продаются в московских магазинах, я до сих пор не имею ни малейшего понятия, потому что мне не удалось даже близко подойти ни к одному из них. Первый раз в жизни я оказалась в чужой стране без гроша местной валюты, как выглядит рубль — не знала. За меня всюду платили и всё устраивали наилучшим образом. Подарки надарили дивной красоты: сушеную рыбу к пиву, шаль из козьего пуха, которую в самом деле можно протянуть сквозь колечко, подсвечник из зеленого камня, книгу о старинных ювелирных изделиях и тому подобное.

И, конечно, цветы. В гостинице кончились вазы. Собираясь в обратный путь, я прихватила с собой все букеты, потому что такого количества цветущей растительности еще в жизни не видела. Из-за огромных охапок цветов в купе некуда было девать ноги, зато я бонусом получила два больших пластмассовых ведра.

Встречающий меня на вокзале в Варшаве сын, увидев, как я пытаюсь выгрузиться с цветами из купе, вежливо и подозрительно спросил:

— Ты что, на похороны приехала?

В целом, должна сказать, что Россия — очень интересная страна, только от нее страшно устаешь.


Принято считать, что, если год у человека выпадает неудачный, следующий должен быть обязательно счастливый. Говорят еще, что одним везет по четным годам, другим по нечетным. Мне казалось, что я отношусь к последним. После крайне неудачного года я надеялась, что следующий будет обязательно со знаком плюс.

Долгожданный год наступил, и если он оказался, как я думала, счастливым, то я всерьез беспокоюсь, что же со мной произойдет в несчастливый год?

Я поехала на отдых в любимое место, на Межей. Как-то раз взяла с собой на пляж сотовый телефон. И он мгновенно зазвонил. Звонок был от Тадика, сына Мацека, которого я оставила у себя дома на хозяйстве. Оказалось, дверь в квартиру взломали и меня тщательно обокрали. Должно быть, это была глупая молодежь, теряющая разум при виде компьютерных игр, потому что украли у меня компьютер, принтер, телевизор, настольный телефон, радио и компакт-диски. Кроме того, утянули невыразимо красивый халат в изысканных серебристо-черных тонах и очень изящную, обтянутую шелком шкатулку, в которой я собиралась хранить свою старую бижутерию из чешского стекла, но не успела ее туда положить. Еще воры стырили маленькие бутылочки виски, которые стояли на холодильнике, видимо, решив, что это «комплимент» от хозяев, но не тронули кошелек с деньгами, валявшийся в кухне на буфете. Никакого беспорядка, никаких вывернутых ящиков. Аккуратные такие взломщики.

Тем не менее происшествие мне радости не доставило, особенно если учесть, что я не помнила, какие материалы из компьютера я распечатала, а какие нет. Ясное дело, что отсутствие шкатулки и халата я обнаружила далеко не сразу, и это было особенно обидно.

Раз меня уже обокрали, бояться воров уже не приходилось. Тадик не спеша заказал новые двери, с надежным замком.

Кроме того, я догадалась, как воры вышли на след моей беззащитной квартиры и как всё проделали. Перед моим отъездом электрики ставили электрические счетчики в коридоре и рядом с косяком моей двери выдолбили огромную дыру. Воры были до такой степени глупы, что лично пообщались с моей соседкой по лестничной клетке, представив ей для запоминания свои рожи. Ворюги спросили у нее, где хозяйка, то есть я, узнали, что в отъезде, поинтересовались насчет Тадика (не называя его по имени) и, дознавшись, что он работает посменно, терпеливо выждали, пока соседка уйдет в магазин. Они сделали свое черное дело, несомненно, в спешке и панике, боясь, что соседка вот-вот вернется. Отсюда и порядок у меня в квартире — у них не было времени разбойничать. Отпечатков пальцев они оставили несметное количество. Их физиономии соседка запомнила. Было точно известно, кто и когда устанавливал счетчики и долбил дыру возле моей двери. И что? В полиции искренне и честно мне сказали:

— Дорогая пани, мы отлично знаем, кто это, знаем воров поименно. Но прокуратура вернет нам дело, потому что нет доказательств.

— Как это, нет доказательств? — изумилась я. — А отпечатки пальцев?

— А вор скажет, что да, он там был — почему бы и нет? Делал свою работу, увидел открытую дверь и вошел, потому что решил, что в квартире кому-то стало плохо… Но квартира оказалась пуста, он вышел и продолжал трудиться. Он честный человек и никогда чужого не брал! Что скажете?

— А мой компьютер? А телевизор? Надо сделать обыск у вора дома.

— Телевизор возле помойки нашел. Стояла себе вещь, он и решил, что раз выбросили, значит, не нужна, а ему пригодится, вот и забрал…

Если учесть, что такого характера сведения я получала не в первый раз, что-то во мне взбунтовалась, и я решила сама поймать преступников. До сих пор не воплотила намерение в жизнь исключительно из-за отсутствия свободного времени. Но я твердо планирую все-таки воров найти.

Вскоре после известия о краже, еще на Межеях, таинственные злодеи, скорее всего, тоже молодые и настроенные поразвлечься, сперли у меня все четыре колпака с машинных колес. Как видите, год начался исключительно удачно!


Я снова договорилась встретиться со своими канадскими детьми, на сей раз у Алиции, которой эта идея чрезвычайно понравилась. Правда, были некоторые сложности и препятствия — дети четко распланировали отпуск, и Роберт уже купил билеты в Копенгаген, а Алиция уезжала в Гренландию и должна была вернуться буквально за два дня до нашего приезда.

Я собралась в поездку с Мартусей, которая жилище Алиции считала преддверием рая. Мы с ней как раз писали очередной сценарий телесериала, на который она меня каким-то чудом сподвигла. Скорее всего, и этот сценарий отправится в долгий ящик.

В доме Алиции я оборудовала себе рабочее место. Поставила всю технику на стол, и сразу же начались неполадки. Мерзкий принтер заглох и не желал печатать текст. В Варшаве работал, а тут отказала подача бумаги.

Мы оторвали Алицию от домашних дел и поехали с ней в сервисный центр, потому что кто-то же должен был объясняться с мастерами по-датски.

Подлый принтер починили. Он неуверенно заработал, напечатал нам несколько страниц и заглох. Алиция смотрела на него с нескрываемым злорадством, потому как считала, что приехали мы к ней в гости веселиться, а не заниматься работой. Вот и получили. Мартуся впала в отчаяние, потому что очень хотела общаться с обожаемой Алицией, а сроки сдачи сценария поджимали…

— Ничего страшного, — утешила я подругу. — Завтра приедут дети, Роберт разбирается в компьютерах, Моника тоже.

Дети приехали и прекрасно разместились у Алиции.

Когда вещи были распакованы и каждый занялся своими делами, я попросила Роберта посмотреть, что же случилось с нашим принтером снова. Принтер с минуту урчал, мигал чем попало, а потом замирал.

— Что тут у вас? — спросил Роберт, подходя к моему столу.

— Ну посмотри, я все делаю, как положено, а эта скотина не работает! Вот, пожалуйста!

Я щелчком отправила файл на печать. Несколько секунд все молчали, затаив дыхание: мы с Мартой по одну сторону стола, Роберт по другую, рядом с ним — любопытствующая Моника.

Принтер спокойно заработал и без малейшего сопротивления, похрюкивая, щелкая и издавая все прочие положенные звуки, напечатал все нужные страницы.

— Ну вот, печатает, — заметил Роберт. — А в чем дело-то?

Мы с Мартусей переглянулись и посмотрели на Роберта. На счастливые вопли и пляски не было времени.

— Ничего, дитятко, можешь идти заниматься своими делами, — поспешно ответила я. — Если эта сволочь заработала, может, и дальше не будет упрямиться.

— Он что-то сделал с принтером? — подозрительно осведомилась Марта.

— Ничего я не делал, — открестился изумленный Роберт. — Я так и не понял, чего вам надо.

Мы выхватили листы с напечатанным текстом, оставив парня в недоумении. Вскоре возникла необходимость внести правку в какую-то сцену.

— Печатаем! — нервно распорядилась Марта.

Печатаем, как же, разбежались…

— Роберт!!! — завопила я страшным голосом. — Моника, где твой отец?! Зося, где Роберт?!!

Роберт мгновенно материализовался у стола и застыл в ожидании. Не успел он и рта раскрыть, как принтер снова ожил и выполнил свой профессиональный долг.

Когда ситуация повторилась в пятый раз, мы вообще перестали что-либо понимать. Без Роберта принтер не хотел работать. Достаточно было, чтобы он подошел и встал у стола, как проклятый агрегат немедленно оживал и принимался за дело. Роберт и сам не мог объяснить это явление и склонялся к тому, что мы его разыгрываем. Таинственное происшествие с принтером я по сию пору не могу понять. Честное слово, Роберт до него даже не дотрагивался!


Книжке о медведе Пафнутии, изданной в Лодзи в издательстве «Эгида», с самого начала не везло. Оформление книги, хотя и очень эффектное, желаемого коммерческого успеха не принесло. К тому же издание оказалось страшно дорогим. Читателем оно не понравилось. Дети с восторгом вырывали страницы, которые на это просто напрашивались, и портили книгу за книгой, родители не успевали покупать, но всё же от дополнительного тиража отказались, а потом это издательство и вовсе пропало с моего горизонта.

«Пафнутием» занялся Польский издательский дом, и дело, казалось, пошло на лад, но тут вдруг оказалось, что нет достойного иллюстратора, а детская книжка просто обязана иметь отличные картинки. Я страшно огорчалась, потому что никакая моя книга не была так близка моему сердцу, как «Пафнутий».

Книга эта родилась из моих писем Каролине, которая тогда жила в Алжире и было ей три годика. Ивона хотела приохотить ребенка к чтению и умоляла, чтобы я создала соответствующий текст. В результате я стала писать повесть с продолжением в каждом письме. Первое письмо я сначала написала печатными буквами, потом это убийственное занятие мне надоело, и остальные печатала на машинке.

Ивона читала письма дочке вслух. И тут оказалось, что неизвестно, кто больше ждет продолжения, мать или дочь. Подводным течением всех рассказов стала охрана природы. Охрана леса, диких животных. Это идея, за которую я готова умереть, и поэтому я очень радела, чтобы «Пафнутий» нашел своего читателя. Взгляды, характер и личность человека начинают формироваться с раннего детства, я хотела заинтересовать детишек, потому что из них потом вырастут взрослые. Оптимизм позволяет мне верить, что и взрослые люди что-то из «Пафнутия» почерпнут.

Моя подруга Мария рассказала, что под влиянием второго рассказа, оказавшись в лесу, крышку от пивной бутылки она не выбросила, а сунула в карман. Райское блаженство поселилось в моей душе при этих словах, и я твердо решила книжку пристроить в какое-нибудь издательство.


Глава 6. СТАРАЯ ПЕРЕЧНИЦА

Последнее время мою жизнь все больше осложняет техника.

Ясное дело, что я когтями и зубами защищаюсь от непосредственного контакта с малопонятными мне механизмами, и уж точно не собираюсь выходить на битву с ними один на один. С воплями я требую помощи, которую мне постоянно оказывал Тадик, сын Мачека, друга детства, а кроме него — еще несколько добрых людей.

Как-то так само собой оказалось, что для деловых контактов мне понадобились сразу два сотовых телефона, а я не могла позволить себе даже один по финансовым соображениям. Честное слово, именно так обстояло дело несколько лет тому назад. Оказалось, что множество людей, обычно молодых и предприимчивых, пользовались мобильными телефонами, не платя по счетам. Поэтому Тадик купил мне телефоны на свое имя.

Лиха беда — начало. Дальше с разгона я дала себя уговорить завести компьютер. Главным образом из-за опечаток машинистки. Конечно, каждый человек, набирая текст, делает ошибки, и на то и существует корректор, чтобы их исправлять. Я пришла к выводу, что с помощью компьютера сведу количество ошибок до минимума. Я легко согласилась установить дома мало понятное мне устройство, текст я набирала сама, а в издательство отсылала дискету. Ясное дело, что и по сей день самостоятельно записать файл на дискету я не могу, открыть файл с дискеты — тоже. Всякий раз ко мне приходит умный человек, который умеет совершать это чудо. Или же, прижав плечом мобильник к уху, я с безумными глазами выполняю инструкции гениального знакомого системного администратора, наделенного бесконечным ангельским терпением. Навести курсор, щелкнуть мышкой… Иногда у меня даже что-то получается — сама удивляюсь.

Дальше больше.

Я купила себе «Тойоту Авенсис». Убейте, не помню, почему порядочную, солидную «Тойоту Карину» я сменила на «Авенсис», откуда это помутнение рассудка? Вот этих проклятых «тойота авенсис» мне пришлось сменить целых три штуки.


В двенадцать лет я обожала читать всякие фантастические романы и пыталась представить себе двухтысячный год, при этом гадала, доживу ли я до него? Я старательно подсчитала, сколько лет будет висеть на моей шее на тот момент, и усомнилась, что доживу до такой дряхлости. Нет, ну просто трухлявый пень, старая перечница, мумия! Может быть, с того света мне удастся подсмотреть, что будет твориться на Земле?

Потом у меня уже не было времени на такие глупости, и двухтысячный год вылетел у меня из головы. Я даже не связала эту эпохальную дату с собственными хворобами, так что сомнения, в каком виде я встречу этот год, меня не посетили. Я ненавижу писать о своих болячках, но один инфаркт я уже перенесла на ногах, и врачи радостно пообещали мне второй, но, назло им, второго пока не было. Зато во мне развилась и укоренилась хворь, которую ненавидит весь медицинский мир: аритмия. Мерзкая штука. Помереть не помрешь, но и не вылечишь, а пациенту — мука мученическая.

Несчастный чувствует себя так, словно он уже умер, и неизвестно, что с этим делать. Время от времени к этому заболеванию присоединялось мерцание предсердий. Знать не знаю, что это такое, и знать не хочу, с меня достаточно того, что это очень противно. Ясное дело, меня лечили, терапевт с кардиологом подбирали мне лекарства, но сопутствующие обстоятельства успешно им противостояли: моя дивная лестница, высокий четвертый этаж без лифта и прочее. Ко всем лестницам я воспылала бурной ненавистью, и даже один вид ступенек вызывает у меня сердечный приступ. Я принялась строить одноэтажный дом, потому что все строения, которые можно было купить на тот момент, почему-то были только двухэтажными. Из спальни в кухню приходилось бы бегать по лестнице. Насчет административно-строительных свистоплясок писать не буду, иначе рискую помереть от апоплексии. К тому же большая часть административных мучений стала уделом пана Тадеуша, которому я на долгое время капитально отравила жизнь. Он, правда, потом мне отомстил, но об этом пока не буду…

В преддверии двухтысячного года я себя чувствовала хуже некуда. Я решила встретить Новый год дома, в халате, перед телевизором, в компании с кучей кассет с фильмами. У меня их скопилось великое множество. А еще мне было очень-очень любопытно, как на телевидении отпразднуют эту эпохальную дату. Наврала я всем знакомым и друзьям с три короба, что на праздники уезжаю, и меня все оставили в покое. Но уютно устроиться у телевизора мне не удалось, потому что у меня оказались другие развлечения. Часиков этак в десять вечера я почувствовала себя так паршиво, что потеряла всякую надежду дожить два часа до Нового года. Не суждено мне дожить до двухтысячного, лягу хладным трупом еще до полуночи, а Новый год ведь так близко, вот жалость-то… И тут вдруг я страшно разозлилась! Если уж помирать, так с музыкой!

Я с трудом вылезла из кресла и вынула из холодильника бутылку очень хорошего шампанского. Мне даже удалось его открыть, не разбив ламп и не облив пенным напитком стены.

И целую бутылку шампанского я высосала в одно лицо, не спеша, и в два часа ночи почувствовала себя легко, как жаворонок в небе, и все болезненные ощущения прошли, как рукой сняло. Я дожила до двухтысячного года!


Первую мою «Тойоту Авенсис» украли со стоянки перед моим домом в ночь с субботы на воскресенье. Был в ней и навигатор, якобы безотказный, и противоугонная сирена. Поскольку сирена выла порой просто так, а в этот раз ее не было слышно вообще, стражи порядка решили, что украли ее с помощью грузовика. Подъехали, затащили в кузов — и привет!

Материально я не пострадала, но меня огорчило, что нарушили мои планы. Я только что купила себе курточку точь-в-точь под цвет машины, а теперь что? Однако мне удалось поправить дело, купив следующую «Тойоту Авенсис» того же цвета — они еще были в продаже. На всякий случай я приняла решение ставить машину не на улице, а на стоянке на улице Людовой, впритык к ряду машин. Там никакой грузовик уже не поместился бы. И не было дня, чтобы ко мне не прибегал с жалобой кто-нибудь из соседей «Пани, ваша машина страшно воет, нервы не выдерживают».

Я мчалась вниз с четвертого этажа, машина сатанински оглушительно выла, а я даже не могла эту мерзость с налету отключить. В скобках замечу, что при покупке первой такой гадины мне в сервис-центре заявили: «Ваше дело — ездить, остальное — наша забота!» Я невероятно обрадовалась и восприняла эти слова всерьез. Приезжала аварийная техпомощь, чем-то щелкала, оказывалось, что аккумулятор сел, его слегка подзаряжали, а потом я должна была ездить кругами, чтобы зарядить его окончательно.

Я редко выходила из дома и не совершала поездок, так как писала очередную книгу, а чертова «Авенсис» желала ежедневно кататься по улицам. Приходилось бегать по проклятым ступенькам вверх и вниз — проклятая сирена людям спать не давала. Дурдом!

Но, невзирая на продуманную парковку, и эту машину украли со стоянки. Не могу догадаться, каким образом, потому что грузовик туда проехать не мог, а моя машинка была склонна истерически выть по любому поводу. Я разозлилась и решила, что куплю третью «Авенсис», точно такую же. Не мерзавцам-ворам решать, какого цвета куртки я должна носить!

К делу подключился мой племянник Витек, который, начиная с «Карины», заботился обо всех моих машинах. Именно благодаря ему у меня была разумная страховка. Для третьей машины я сняла гараж на Людовой. Ну, гараж — это сильно сказано, просто клетка для кроликов, но машину туда можно было поставить. Ворота в клетку открывались хорошим пинком ноги, но засов был солидный, его купил и установил Тадик.

Я получила новую машину. Погода в этот день стояла просто кошмарная. Лил дождь, размазывая грязь по стеклам. Дороги были полупустые. Без проблем доехала я до гаража-клетушки, который размещался за моим домом. Пока я возилась с засовом и замком, за мною во двор вполз еще один автомобиль и замер на месте. Я решила, что загораживаю ему дорогу и не даю въехать на территорию гаражного кооператива — тут таких клетушек была тьма-тьмущая. Я бросила ковыряться в замке и кинулась к машине, жестом успокаивая водителя, что сейчас дам ему дорогу. Я успела включить двигатель, как автомобиль за моей спиной вдруг резко развернулся и скрылся из вида. Никогда в жизни у меня не случалось мании преследования, а тут меня словно осенило. Он въехал во двор за мной… Я уступила ему дорогу. А он развернулся и уехал. Почему? Две машины у меня уже украли…


И в моей душе расцвела если не уверенность, то очень-очень сильное подозрение.

Скорее всего, неизвестный ехал за мной от самого салона-магазина. Негодяи подкарауливают именно «Тойоты Авенсис» и проверяют: кто получает машину, куда едет, где гараж и какой гараж. Наблюдающий проследовал за мной как по ниточке, осмотрел территорию на задах моего дома, увидел, как я копаюсь в замке, всего этого оказалось достаточно, и он смылся. О преследующей меня машине я знала только то, что она красная. Воспользоваться арендованным гаражом мне тут же расхотелось.

А без машины мне было никак! Через две недели я договорилась встретиться во Франции со своими детьми, прибывшими из Канады, машина была мне очень нужна, никаких угонов я сейчас не могла себе позволить! На две недели я просто обязана как-то обезопасить это ведро болтов и гаек!

Угадайте, что я немедленно предприняла? Ясное дело, обратилась в полицию! Комиссариат у меня был рядом, я въехала на полицейскую парковку, поймала начальника полиции и объяснила, в чем дело.

Мы с начальником оказались родственными душами. Взгляды на растущую преступность, работу прокуратуры, вообще правопорядок и справедливость в нашей любимой стране у нас совпадали, и я получила разрешение на парковку у стен полиции. Мне отвели местечко в глубине паркинга, прямо под окном дежурного офицера.

Тактично и деликатно я намекнула начальнику на мою безмерную благодарность. Тот замахал руками, попросил «оставить эти глупости», намекнул, что он скорее сдохнет, чем примет от меня деньги, но тут же добавил, что если я действительно хочу осчастливить полицейский участок, то могу подарить несколько шариковых ручек и немного бумаги для пишущей машинки. На службе у них бумаги кот наплакал, а покупать из своего кармана — никакой зарплаты не хватит. Господи Иисусе, да без проблем! Я моментально приволокла им канцтовары, и неизвестно еще, кто был счастливее, я или они.

В дальнейшем связи с комиссариатом полиции оказались для меня совершенно бесценными.

А пока я надежно спрятала свою тачку от угонщиков и выехала в путь в запланированный день.

И снова начались приключения…


Добравшись до Трувиля, а сезон был туристический, я с огромным трудом втиснулась на крохотную парковку позади отеля, твердо решив не трогать машину, пока не понадобится ехать за детьми в аэропорт, потому что второй раз такую норку я могла бы и не найти.

Мои планы «Тойоте» не понравились, и на второй день вечером портье позвонил мне в номер и вежливо сообщил, что моя машина страшно завывает. Я помчалась вниз. «Авенсис» пронзительно захлебывалась радостным ревом. Заводиться она уже не желала, капот, ясный пень, я открыть не могла, а тут еще и дождь пошел.

Прежде чем от нестерпимых звуков у всех присутствующих не поехала крыша, появился Фальк. Молодой человек вылез из фургончика и, во-первых, сумел открыть капот и выключить сирену, а во-вторых, повозился с моим аккумулятором и завел проклятую машину. Закончив с этими манипуляциями, он с сочувственной улыбкой сообщил мне, что у «Авенсис» бракованная электроника, аккумулятор не выдерживает, о чем и оповещает душераздирающим сигналом. На этой поганке нужно ежедневно ездить, следить за подзарядкой, и вообще-то для нее нужен больший аккумулятор. Не в смысле размеров, а в смысле емкости. Сейчас же нужно поездить на ней часок, а не то всё представление начнется заново.


На следующий день в аэропорту выяснилось, что мы с детьми все вместе в автомобиле помещаемся с большим трудом. Не говоря уже об имуществе. Не сразу, но я всё же вспомнила, что у меня имеется багажник, который можно приладить на крышу автомобиля, и в Трувиле перед отъездом мы его поставим. У кого из нас возникли дурные предчувствия, не помню, но Роберт на всякий случай приступил к монтажу багажника не в последний момент, а за день до отъезда. Тут и оказалось, что багажник к машине не подходит. Не хватало четырех миллиметров, и хоть башкой о стену бейся.

Гипермаркеты обычно открыты до поздней ночи. Роберт с Моникой купили багажник, его сразу установили, чтобы не было глупых сюрпризов.

Кстати, покаюсь: мы тогда возвели на Австрию страшный поклеп. Австрийцы, конечно, никогда мою книгу не прочитают и не узнают о наших клеветнических мыслях, но мне всё равно совестно, потому что страна очень симпатичная, с такой прекрасной столицей…

В Париже в туристический сезон на дорогах толпятся автолюбители всех национальностей. В этом нет ничего удивительного, но почему-то всякий раз, когда на трассе попадается водитель-идиот, на его машине обязательно будет буква А. Этих А-кретинов просто пруд пруди. К городскому дорожному беспределу и Роберт, и я давно привыкли, но идиоты на букву А страшно лезли на глаза.

— А — это Австрия? — поинтересовалась я осторожно.

— Австрия, — подтвердил Роберт.

— А у них там что, не учат ездить, как следует?

— Затрудняюсь с ответом.

— У них там как с ландшафтом? Прерия? Саванна? Безлюдная пустыня?

— Ну что ты! Главным образом горы. И народу в Австрии живет видимо-невидимо.

— Так, может, они умеют ездить только по горам?

Чуть ли не ежеминутно, почти на каждой улице водитель с буквой А на машине закладывал головокружительные виражи и прозаически собирал пробки. Мы дружно гадали, откуда они такие берутся? Молодежь на каникулах? Новички, только-только получившие права? «Воскресные водители»? Полудурки… Откуда в Австрии столько балбесов?

Роберт первым обратил внимание на парня за рулем машины с буквой А, стоявшей в ожидании зеленого сигнала светофора.

— Мамуля, что-то этот австрияк чересчур загорелый, — с сомнением отметил он.

Действительно, мало того, что очень загорелый, так еще и на голове у него тюрбан накручен. Мы стали присматриваться к проезжавшим мимо нас водителям. Зося и Моника тоже. Некоторые «австрийцы» были белые, но такие попадались редко. В основном азиаты и африканцы. В нас закрались сомнения.

— Мать, а у Австрии в последнее время не появились какие-нибудь колонии, о которых я не слышал? — поинтересовался Роберт.

— Может быть, но я тоже ничего не знаю…

Радио мы не слушали, газет не читали. Чем черт не шутит? Мы ломали головы над геополитической ситуацией, пока Михал не просветил нас. Оказывается, во Франции большая буква А на автомобиле означает — за рулем ученик. От всей души приношу австрийцам свои извинения.


Я возвратилась в Варшаву и устроила переезд в новый дом.

В приступе безумия собирать вещи и переезжать я решила одним махом. Обратиться в специальную фирму по организации переезда я не решилась, ведь такая фирма делает всё последовательно — сначала вещи собирает, потом пакует, перевозит, распаковывает и расставляет по местам. В моем случае на такую роскошь рассчитывать не приходилось: я вот это беру, другое не беру, кое-что оставляю, даже мусор выбросить нельзя, ведь в нем могут оказаться самые ценные тексты. Мебели и книжных полок для нового дома у меня еще не было, в общем, картина полной нищеты и отчаяния.

Я благодарно приняла добровольную помощь, опираясь главным образом на молодых и крепких особ мужского пола и здравомыслящих особ пола женского, самого разного возраста. В старой квартире вещи упаковали под моим строгим надзором, я ни на шаг от вещей не отходила и уехала с последней партией барахла. С тех пор нога моя на проклятую лестницу не ступала. Я даже не стала проверять, не забыла ли на старой квартире что-нибудь нужное?

Наверное, сразу после переезда, в самом эпицентре работ, когда я одновременно выкладывала книжки из коробок, вместе с пани Геней пыталась навести в кухне порядок, подрубала на швейной машинке занавески, ругалась из-за дверей в гардеробной, писала очередную книжку, стараясь заняться садом, в дверях возник неизвестный молодой симпатичный человек — журналист. Он заявил, что мечтает взять у меня интервью, а к тому же прицепился к моей машине. Автомобиль, грязный, как свиное корыто, стоял во дворе, потому что гараж временно служил складом, помойкой, камерой хранения и спальней для строителей.

От интервью я отказывалась категорически, но юноша не отступал. Он твердо вознамерился помыть мою машину. Не скажу, в каком гробу в белых тапочках я видела на тот момент помывку машины, так как в эту минуту не могла отыскать в куче барахла любимую большую сковородку и страшно нервничала, что забыла ее.

Однако водозаборный кран и шланг — вот они, во дворе. Хочет — пусть моет. Юноша радостно взялся за работу, а я махнула на него рукой. Машину он помыл, навел блеск и снова пристал ко мне. Интервью, и все тут! Я вдруг поняла, что потеряла на него больше времени, чем заняло бы всё интервью.

— Ладно, — ответила я, — согласна, только чтобы вопросы задавать очень быстро.

Он тут же коварно попросил сфотографировать меня на фоне машины и обязательно на лоне природы. Это обязательно, сказал он, потому что интервью будет на автомобильную тему. У меня сделалось темно в глазах от ярости. Пленэра вокруг — выше крыши, но так и быть. С часами в руках я еду три минуты, а дальше — ни метра. Что я и сделала. Дамба и старое русло Вислы — вот границы моего терпения.

Журналист пощелкал фотоаппаратом, я твердо заявила, что возвращаюсь домой, и юноша сдался. Наш разговор он записал на пленку, уточнил, когда можно будет прислать мне текст на согласование, и удалился.

Вскоре я получила журнал «Гала». И изумилась до невозможности. Я, конечно, утверждала текст интервью, только не в печатном виде, а на экране ноутбука, чего я искренне не выношу. Я привыкла к печатному слову на бумаге, которая позволяет мне оценить и понять текст с первого взгляда Компьютер — это совсем не то. Я уже тогда была недовольна, что мальчик выбросил все мои критические замечания в адрес своей машины. Говорила я и о негодной электронике «Тойоты Авенсис», о хилом аккумуляторе, дикой сигнализации, завывающей без малейшей причины, о враждебности к водителю, которой непонятным образом веяло от этого автомобиля. Не я одна в этом убедилась. Ссориться с поганцем-журналистом у меня не было времени, и я даже решила махнуть на дурацкое интервью рукой.

На деле же оказалось, что журнал фактически — рекламный проспект, в котором лично я с жаром рекламирую «Тойоту Авенсис»! Да я бы ни за какие коврижки не согласилась рекламировать машину, которую считаю браком. Не говоря уже о том, чтобы делать это бесплатно. А ведь о рекламе хитрюга парень не сказал ни слова! Надул, прохвост.

Естественно, мы с паном Тадеушем, моим доверенным лицом, плюясь кипятком, решили подать на негодяя в суд. Надо было бы, но выяснилось, что крайним сделали бы парнишку, который морочил мне голову. И что? От него требовать возмещения морального ущерба? Проучить-то его, конечно, надо было, но тратить время, здоровье, силы и деньги только ради дурацкой мести? Идиотизм.

Но история эта оставила в душе моей нехороший осадок…

А моей «автомобильной заразе» этой истории оказалось мало. Вскоре она позволила себя угнать.

Полиция невероятно обрадовалась, что на моей угнанной «Тойоте Авенсис» стояла противоугонка Lojack. Мне, честно сказать, было уже всё равно. В полицейском участке мы с Витеком украдкой озабоченно переглядывались — мне вовсе не хотелось, чтобы мерзавку-машину нашли. У меня ее фанаберия давно сидела в печенках, я уже подумывала, получив страховку, сменить авто, наплевав на цвет курточки. Увы и ах — противоугонка выдержала экзамен. «Тойота Авенсис» вернулась. Воров элегантно засекли. Те сообразили, что они под колпаком, и притаились, выжидая, что же предпримет полиция. А полиция тоже выжидала, что предпримут воры. Потом все разом потеряли терпение, и машину вернули мне.


Мы с Витеком отправились в гости к Алиции.

Отъезд планировался ранним утролд только вот ночью, как из дырявого мешка, посыпались телефонные звонки, и я выехала злая и невыспавшаяся. По дороге мы ссорились из-за маршрута. На бензозаправке я в растрепанных чувствах зачем-то купила два шоколадных батончика, чего никогда не делала, а потом на шоссе шандарахнула со всей дури какого-то немца правой фарой в зад. Его машина неожиданно вылезла неведомо откуда, я и не заметила. Потом знающие люди объяснили, что немец нарочно подставился ради страховки, поэтому вовсе не был расстроен, и даже весел. Приехала патрульная машина, полицейские говорили исключительно по-немецки, как и «стукнутый» немец, поэтому беседа состоялась по телефону при помощи Гражины, которая сидела у себя в Штутгарте, а мы — на шоссе.

Вся эта трагедия разыгрывалось в полукилометре от ближайшего сервисного центра «Тойоты» и в десяти километрах от парома. Машина осталась в сервисе, а мы рванули на паром. Я вернулась в Варшаву в одиночестве, Витек остался перегонять машину. К тому же я перепутала номера счетов и переслала деньги не в сервис, а в аварийную службу, которая буксировала машину в ремонт. Тут же оказалось, что платить не нужно было вообще, потому что всё покрывала страховка.

Аварийная служба потом деньги вернула по собственной инициативе, и это было единственным светлым моментом, потому что проклятая «Тойота Авенсис» надоела мне хуже горькой редьки. Капризная, вредная и злобная машина. И я должна была эту гадину рекламировать!

Терпение у меня лопнуло, и наконец-то я купила «Вольво».


После возвращения из Дании я с головой погрузилась в сценарии, пытаясь с ними покончить.

Посвятив год этой ненавистной работе, на которую, непонятно почему, позволила Мартусе себя уговорить, я твердо поклялась, что больше к этой мерзости пальцем не прикоснусь. Я, словно теряющий силы пловец, выдиралась из недоделанных сценариев, которые цеплялись за меня, как репьи за собачий хвост.

По-моему, как раз тогда в Кракове разыгрывались душераздирающие сцены на почве съемок по моему сценарию, который мы с Мартусей вдвоем писали в Биркероде. Что именно там происходило, я не знаю, телевидение остается для меня загадкой, как с точки зрения внутренних интриг, так и видимых результатов.


И в это же время, хотя я в этом не уверена, русская дублированная экранизация несчастной книги «Что сказал покойник» все-таки вышла у нас в прокат. Я уже писала, что сначала посмотрела этот шедевр на русском языке, мне его синхронно переводил человек, которым одинаково владел и русским, и польским языками. Зрелище меня умилило, потому что я впервые видела экранизацию собственного творения, более или менее близкую по духу к оригиналу.

И тут я пошла смотреть фильм на польском языке. Мне стало плохо.

Когда я немножко отошла, выяснилось, что дубляж происходил следующим образом: во-первых, для экономии средств пригласили актеров, озвучивающих только рекламные ролики, а во-вторых, из тех же соображений каждый из актеров читал свой текст в одиночку, без партнеров и тут же шла запись. Актер не знал сценария и читал наобум.

Дубляж фильма «Что сказал покойник» картину доконал. Что там русские ни сняли, фильм можно было смотреть, но наше телевидение его окончательно растоптало.


Я продолжала обустраивать свой дом. Происходящее в моем новом жилище метко описала моя внучка Моника.

— У бабушки совсем как на вокзале, — ужаснулась она, оглушенная бесконечной кутерьмой.

Я впервые в жизни устроила встречу Рождества в собственном доме. И тут я почувствовала, как мы похожи с мамой по поводу количества праздничного угощения — невзирая на постоянные визиты многочисленной родни, я мечтала найти какого-нибудь свиновода, ибо справиться с остатками наготовленной жратвы опекаемые мной кошки никак не могли. Мы с пани Хени наготовили чудовищное количество снеди.

Старая дура.


Последнее совместное Рождество мы встретили в восьмидесятом году у матери, а потом начались всякие сложности, не говоря уже о расстояниях: дети — в Канаде, мы — здесь. Короче, очередной встречи семейного сочельника детям пришлось ждать, если не ошибаюсь, лет восемнадцать. Роберт уехал, Ежи вернулся, и в отсутствие Роберта Рождество мы отмечали то в Варшаве на аллее. Неподлеглости, то в шампиньонной теплице, то в Константинов-Лодзки.

Я никак не могла повлиять на решение сыновей развестись с первыми женами. Это дело не мое. Всех своих невесток я очень любила и считала, что сыночки в очередной раз сделали замечательный выбор. У меня мир и дружба со всеми невестками, я каждый раз одобряла выбор сыновей. Но как при такой текучке среди родственников можно было справлять Рождество всей семьей?

И вот первый традиционный сочельник! Собрались у меня. Елка до потолка, забор украшен, как в американском кино, а дома запасы вкусностей наготовлены на целую орду из голодного края. К моему огромному изумлению, все прошло тихо-мирно, если не считать каприза Тересы, решившей непременно вернуться домой сразу после ужина. Такси должно было приехать только через полчаса. Эти полчаса она просидела надувшись. Казалось, что вокруг нее на километр всё заледенело. В скобках замечу, что на следующий год на Рождество таксист ждал у калитки, а Тереса как-то совсем не спешила уходить. Я не в состоянии предугадать все выкрутасы собственного семейства.


Что тут скрывать, после своего девяностого дня рождения, который мы с шиком шумно отметили в элегантном ресторане в Вилянове, Тереса практически совсем оглохла. Не думаю, что тут есть какая-то связь, но факт остается фактом — раньше она слышала лучше. Добросердечная Малгося пять раз в неделю к ней наведывается, привозит продукты и лекарства, помогает помыться и вообще делает кучу добрых дел. К тому же старается развлечь ее, да так удачно, что эхо разносится по округе.

Дело в том, что Тереса обожает решать кроссворды и частенько требует от Малгоси подсказок, когда ее собственных познаний не хватает. Малгося с удовольствием ей помогает. Но, как правило, Тереса сидит в гостиной, а Малгося хлопочет на кухне или в ванной, хоть небольшое, а все-таки расстояние… Поэтому Малгосе приходится орать во весь голос, чтобы глуховатая Тереса ее услышала.

Вскоре удивленная Малгося поняла, что соседи на лестнице как-то странно на нее поглядывают и здороваются преувеличенно учтиво и с осторожностью. Какое-то время это продолжалось, пока соседка, которая с Тересой почти подружилась, не выдержала и не поинтересовалась.

— Пани Малгося, — с тревогой спросила она, — что там творится у пани Тересы? Что за страшные вопли каждый божий день? Кто орет? Вы с ней не ссоритесь, нет?

Малгося остолбенела и вытаращилась на настырную тетку, после чего ее осенило, в чем тут дело. Ничего удивительного, что вопли поднимали на уши весь дом, ведь Малгося, отвечая на вопросы Тересы из дальних закоулков квартиры, орала во всю мощь легких:

— Фортепиано!!!

— Эстрада!!!

— Штрудель!!!

— Португалия!!!

— Шашки!!!

А перепуганные соседи с верхних и нижних этажей нервно вздрагивали от этих криков, теряясь в догадках, кого так раздирает? Ну и совершенно справедливо, они, все как один, решили, что Малгося слетела с катушек, и потому со страху так вежливо с ней раскланивались. Понятное дело, не стоит раздражать помешанных.

Тереса почтила своим присутствием свадьбу Ежи и Мариоли, и на сей раз досталось и мне.

Свадьба была тихой и скромной, из приглашенных — только ближайшие родственники. Малгося и Витек были свидетелями. Кому еще сидеть рядом с Тересой, если не мне?

Сотрудница ЗАГСа, оглядев собравшихся, приступила к торжественной речи. После нескольких фраз Тереса толкнула меня локтем в бок.

— Пани что-то говорит? — раздраженно проскрипела она во весь голос:

— Тише! — пронзительно зашипела я, чтобы она расслышала. — Говорит, говорит!

Минутой позже я снова получила ощутимый удар.

— Она все еще что-то говорит?

Я сделала страшные глаза и приложила палец к губам, но напрасно. Тереса комментировала таким манером всю церемонию до самого конца.


Я люблю путешествовать, но не только частным образом, у меня бывают и деловые поездки. И вот эти поездки оставляют порой незабываемые впечатления.

Взять хотя бы книжную выставку-ярмарку во Франкфурте-на-Майне. Естественно, я поехала через Штутгарт, потому что должна была захватить Гражину. Она нужна мне была для того, чтобы я могла договориться с немцами о переводе моих книг на немецкий язык.

Мы выехали из Штутгарта во Франкфурт, времени у нас было вагон и маленькая тележка, и меня совершенно не раздражало, что всю дорогу я двигаюсь в капитальной пробке со скоростью примерно пять километров в час. Гражина, которая не выносит быстрой езды, была в полном блаженстве. Она заявила, что наконец-то путешествует со скоростью, которая представляется ей вполне безопасной.

Оказалось, что на этой ярмарке я была нужна, как собаке пятая нога, хотя ежегодная выставка была объявлена «Годом Польши».

Счастье организаторов выставки с нашей стороны, что я понятия не имею, кто все так ловко организовывал, а не то меня засудили бы за нецензурную брань и угрозы покончить с этими самыми устроителями самым страшным образом. А так я просто могу спокойно сказать, что устраивали всё какие-то дебилы, лишенные рассудка и такта.

Нас не встретили, гостиницу нам не заказали и сделали вид, что первый раз обо мне слышат. Ладно, я не обижаюсь, меня там вообще могло не быть, и ничего бы не случилось. Но поэтесса Вислава Шимборска, а также переводчик и эссеист Чеслав Милош?! Праведник мира? Лауреаты Нобелевской премии! И, простите за бестактность, все же постарше меня будут…

Эту гордость польской литературы поселили где-то на далеких окраинах Франкфурта, когда в трех шагах от книжной ярмарки горят огнями куча приличных гостиниц. На вежливый вопрос, почему, язви их холера, таких почетных гостей не поселили где-нибудь в центре, прозвучал ответ: не было мест, так как бронировали в последний момент. Организаторы не знали дату открытия ярмарки? Не знали, что в ней участвует Польша? Не соображали, кто приедет? Или трех-четырехзвездочные гостиницы показались для них слишком дорогими? Интересно, поездки на такси туда и обратно обошлись дешевле?


Была у меня еще одна деловая поездка в город Познань, за которую я расплатилась собственным здоровьем. В мае в Познани организовали акцию «С книгой — на природу». Все ринулись на эту самую природу, не догадываясь, какие ужасы нас там поджидают. Мошкара! Микроскопическая летающая гадость! Она напала на нас неожиданно и необратимо, и мы не знали, что с ней делать. Майская мошкара, прекрасно известная в Канаде, в сибирской тайге и еще в паре точек на глобусе, на сей раз решила нанести визит в Польшу и славно полакомиться.

Стоило мне усесться за приготовленный для меня столик, налетела густая туча мошкары. Ясное дело, люди знали, что это такое, поэтому все дружно закурили, чтобы отогнать эту мерзость, но никто достойно не оценил уровень угрозы.

В густой дымовой завесе я стала подписывать книги. У мошкары мозгов было больше, чем у людей, и она легко нашла себе поле деятельности. Дым стлался над головами, а не по земле, поэтому мерзкие твари кусали меня за ноги, и я не могла им помешать. Ногами я книги не подписывала, на стуле не ерзала, даже не притопывала, поэтому кусучая дрянь впивалась в меня со вселенским размахом. Укус мошкары сразу не чувствуется, комары в этом смысле ведут себя по-джентльменски. Я сидела в полном неведении и понятия не имела, что нахожусь на краю гибели.

Вернувшись в Варшаву, я с ужасом поняла, что подхватила не то гангрену, не то черную оспу, причем очень странную — ноги раздуло от колен до щиколоток. Нижние конечности безумно чесались и отекали на глазах.

Я отправилась к дерматологу, и меня удивило, что он явно перепугался. Лекарств мне прописали множество, в том числе антибиотики, причем лечиться надо было с часами в руках: одно лекарство — раз в двадцать минут, другое — через каждые два часа. К счастью, все препараты применялись наружно, не надо было ничего глотать.

Через неделю эта зараза стала потихоньку проходить, словно остановилась в развитии, но до хорошего самочувствия было еще далеко.


Приехали дети, и мы дружно отправились на отдых в Трувиль, в отель «Флобер». Отель обладал бесспорными достоинствами — находился в прекрасном месте на море и был дешев. Такая гостиница должна быть запредельно дорогой, а эта — за три копейки, потому что развалюшка.

Вот эта благородная старина и вышла нам боком. Зося, у которой аллергия на грибок, с первой секунды начала принюхиваться. Гостиницу ремонтировали, а Зося утверждала, что ее еще и обработали противогрибковым вонючим составом с затхлым запахом. У всех, кроме меня, побаливала голова, я же почему-то чувствовала безнадежную вялость и апатию.

Сразу после приезда я отправилась купаться и зашла в море по колено. Провидение позаботилось, чтобы со мной в этот момент была Моника, без нее я бы утонула. Я вдруг пошатнулась и плюхнулась на дно. И тут оказалось, что я не могу встать! Напуганная по полусмерти Моника схватила меня за руки и стала тянуть, помогая мне приподняться. На ватных ногах я побрела к берегу, чувствуя страшную слабость. И тут на меня навалилась головная боль. И какая! Чудовищный обжигающий обруч стиснул мою бедную голову, я едва не потеряла сознание.

Я опустилась на песок, встревоженные дети стали наперебой предлагать мне обезболивающие, я же твердо отказывалась, верная своему стойкому отвращению к лекарствам. Кроме того, боль постепенно отступала. Через четверть часа от нее не осталось и следа.

Но ненадолго… Во второй раз то же самое приключилось, когда я встала под горячий душ. Боль пиявила меня уже значительно дольше. Ну а на третий раз я сдалась и через полчаса невыразимых мук сожрала канадскую пилюлю.

Мы всё пытались понять, откуда берутся эти напасти? Зося упорно настаивала, что это из-за зловредного грибка, мол, противогрибковое средство ужасно вредное, и всем плохо именно от него. Мы все насмерть перетравимся, если задержимся тут еще на минуту.

Пришлось плюнуть на отдых и сбежать в Париж. Я все еще была вялой и слабой, но адская боль точно осталась в прошлом. Следы от укусов мошкары постепенно пропали, и в конце августа я стала потихоньку приходить в себя.

Вскоре оказалось, что в сентябре я должна ехать в Москву…


До этого известия, в момент переезда в новый дом, ко мне нагрянули московские издатели. Предстояло обговаривать массу важных вещей, обсудить условия издания, подписать договоры и черт знает что еще. На тот момент я еще не до конца переехала, обеденного стола у меня не было.

Понятно было, что никакого приема я устраивать не стала, визит деловой: чаек-кофеек, мини-закусочка — и привет. Роль закусочки должны были сыграть вареные бобы, и слава богу, что их я сварила заранее.

В ту секунду, когда пятеро гостей переступили порог, во всем доме погас свет. На улице было уже темно, но дверь как-то все нашли, а дальше гостями занялся пан Тадеуш, потому что я рылась на кухне в поисках свечей. Тут я поняла, что кофеек-чаек накрылся медным тазом, так как чайник у меня электрический, а в нем — холодная вода.

Таким образом, чрезвычайно важное собрание и подписание эпохальных соглашений прошли авантажно: при трепетном свете свечей, под холодные бобы и красное вино, поскольку это был единственный напиток в моем распоряжении.

Причем сразу после ухода гостей свет зажегся!

Очень может быть, что мой второй приезд в Москву был как раз результатом этих на первый взгляд невинных переговоров!


И вот я в Москве. На сей раз пан Тадеуш оказался в пекле со мной рядышком, в самом прямом смысле слова. Наученная горьким опытом, я заранее потребовала программу пребывания, и нам ее с готовностью предоставили. Программа оказалась ну очень плотной, и меня немедленно охватили дурные предчувствия. Интуиция меня не подвела.

Москву накрыл густой дымный туман, нам сообщили, что в окрестных лесах горят торфяники, горят давно, и потушить их не удается. То, что это не враки, сомнений не было — всё вокруг заволокло серым плотным дымом.

Я провела в поезде вечер, ночь и утро, но в расписании пребывания не обнаружила ни минуты передышки. Я возмутилась и строго предупредила сопровождающих, что немедленно должна освежиться и переодеться.

Четыре раза меня стуком в дверь вытаскивали из ванной, чтобы решить какие-то мелкие вопросы, но на пятый я взбунтовалась. Где, холера ясна, пан Тадеуш, мой литературный агент, прекрасно говорящий на русском языке, который меня сюда приволок и должен отвечать за деловые встречи?

А пан Тадеуш спокойно предавался водным процедурам и в ус не дул, что мне не дают даже умыться.

Не знаю, добровольно он из ванной вышел, или его выволокли насильно, но ему мгновенно какая-то гарпия вручила новую исправленную и дополненную программу нашего пребывания. Взяв ее в руки, я просто похолодела.

— Пан Тадеуш, кто здесь спятил? — спросила я зловещим тоном. — Вы, они или, может, я?

Пан Тадеуш слегка струхнул, потому что по программе выходило, что я одновременно должна присутствовать в четырех местах одновременно. Мне для этого следовало не только раздвоиться, но и расчетвериться. Он бросился улаживать дела и первым делом начал выстраивать в очередь журналистов, готовых взять мой номер штурмом.

Похоже, именно в это суматошное утро и родилась крайне лестная репутация пана Тадеуша, которая росла и крепла в последующие дни.

А получилось так: один его знакомый пришел в гостиницу и поинтересовался на ресепшен, в каком номере живет пан Тадеуш Левандовский. Девушка-администратор просияла и не удержалась от радостного комментария.

— А-а-а, это тот польский казанова! — воскликнула она с восхищением в голосе.

Посетитель слегка удивился и очень заинтересовался. Он спросил, откуда такое мнение, и получил ответ:

— Господина Левандовского постоянно ожидают в холле гостиницы женщины с букетами цветов. Он поднимается с женщиной на лифте на свой этаж и буквально через пятнадцать минут привозит ее обратно и забирает следующую. И так до бесконечности… Девушки и женщины одна лучше другой идут толпами, по лицам видно, как они этой встречи ждут. Но как, черт побери, этот дядька их всех удовлетворяет? И в таком темпе? Кто бы мог подумать, что поляк способен на такие страсти?

Я горячо подтверждаю, что русские журналистки все как одна отличаются редкой красотой. Какое-то идиотское гостиничное правило запрещает им подниматься в номер иностранца без сопровождающего. Все дамы приходили ко мне с цветами, в гостинице снова кончились вазы. Переводчик мне нужен был постоянно, эти обязанности пали на пана Тадеуша, и он накатался в лифте на всю оставшуюся жизнь.

Жаль, что та программа пребывания у меня потерялась, и я сейчас не могу восстановить все события этого визита, только точно знаю, что это был ад земной. Люди — да, замечательные, и только они придавали всему этому кошмару какой-то смысл. Я крепилась изо всех сил и даже больше, причем должна признать, что меня окончательно добили два момента, между собой совершенно не связанные.

Одно — это чудовищная необходимость переодеваться как минимум два раза в день из-за самых разных обязанностей, потому что одно дело — раздача автографов в книжном магазине, а другое — банкет в посольстве. Работники телевидения тоже должны притворяться, что показывают человека в разных ситуациях, значит — снова новый наряд.

Второе — изобилие привлекательных женщин вокруг нас с паном Тадеушем. Тут не в зависти дело. Будь пан Тадеуш гомосексуалистом, в чем я его ни в малейшей степени не подозреваю, меня замучило бы изобилие томных молодых мужчин. Интервью и конференции шли непрерывной чередой, меня возили и водили по Москве в нужном направлении так быстро, что я ничего не запомнила. И всякий раз при смене декораций я стояла и ждала у выхода или где-нибудь в сторонке, как трухлявый пень, пока пан Тадеуш добросовестно и от всего сердца перецелует всех красавиц. Мужиков он не целовал, это правда, но по моему впечатлению в средствах массовой информации в России преобладает исключительно прекрасный пол. Это было тяжкое испытание.


И вот мы снова на вокзале. Даже в день отъезда за завтраком в ресторане меня поймали журналисты, но они не задавали дурацких вопросов, к тому же были мужского пола, и пан Тадеуш прощался с ними с меньшими нежностями. Потом налетел еще какой-то фоторепортер — последние договоры, быстрые разговоры, и даже вопреки пробке нам удалось успеть на поезд.

Загрузились в вагон и облегченно вздохнули. Но оказалось — рано! Всё, что осталось за стеной вагона — дымные московские улицы, толпы журналистов, беготня, спешка, тупое ожидание флиртующего пана Тадеуша, неизбежные скандалы, — всё это оказалось фигней перед новым испытанием.

Поезд наконец-то тронулся, и за окном поплыл перрон московского вокзала. Где-то на полдороге пану Тадеушу в голову пришла разумная мысль.

— Может, заполним пока таможенные декларации? — озабоченно предложил он.

Я ненавижу заполнение всяких бумажек, но идею поддержала. Пан Тадеуш принялся за работу.

— Будьте так добры, продиктуйте мне номер вашего паспорта, — попросил он.

Я протянула руку за сумочкой и стала искать паспорт.

— Паспорта нет, — беззаботно заявила я.

— Простите, что?

— Нет у меня паспорта, говорю.

— Не может быть! Проверьте еще раз!

И в тот момент я вдруг ясно вспомнила…

— А вы поищите свой, — ядовито посоветовала я.

Пан Тадеуш принялся нервно копаться в карманах, но я отлично знала, что фигу с маслом он там найдет, а не паспорт. Знала я и то, куда подевались наши паспорта.

В отеле в момент заселения пан Тадеуш отдал их на ресепшен. Меня паспорта не интересовали, но уверена, что больше мы их в глаза не видели. Утром в день отъезда в суматохе и спешке наш сопровождающий вызвался отнести портье наши ключи, что он и сделал. А мне, ясное дело, не пришло в голову, чтобы он попросил вернуть наши документы, так что паспорта остались в гостинице.

Меня это обстоятельство почему-то не взволновало. Ехать из России в Польшу через упрямо коммунистическую Беларусь, притом без паспорта, — подумаешь, чепуха какая!

Услышав страшную весть, пан Тадеуш сначала страшно побледнел, потом покраснел. Видимо, мысль о белорусской тюряге его не воодушевила. Я спокойно смотрела на него, но мой литературный агент и полномочный представитель медленно, но верно принимал такой вид, словно сейчас от отчаяния бросится под колеса нашего поезда. Такой эффект мне как-то не понравился.

Во мне проснулось христианское милосердие, я тяжело вздохнула, укоризненно помолчала, потом принялась действовать.

Зеленой записной книжки у меня при себе не оказалось. К тому же было воскресенье, точнее, ночь с воскресенья на понедельник. Единственный подходящий номер, записанный в мобильнике, оказался номером моего бывшего отделения полиции в Мокотове, там еще недавно караулили мою мерзкую «Тойоту Авенсис». Именно этот номер оказался бесценным.

Мне дали номер дежурного офицера главного управления МВД. Дежурный офицер поделился номером дежурного в МИДе. Офицером оказалась милая дама, книги мои ей читать доводилось, они ей даже нравились. Она от души прониклась нашими трагическими обстоятельствами. На этом этапе я решила, что выполнила свой христианский долг, и сунула для дальнейшего разговора мобильник пану Тадеушу. В подробности двусторонних переговоров я не вникала, но результат получился внушительным, а польский консул в Бресте оказался дипломатом высшего класса, ему бы в Брюсселе сидеть, а не на белорусской границе!

В четыре часа утра в черном костюме и белоснежной рубашке, при галстуке он ждал нас на перроне вокзала в Бресте с таким видом, словно мечтал именно о таком начале рабочей недели.

Он доставил нас в консульство, и там принимали решение. Мы с Тадеушем врали, как по нотам, потому что признание, что наши паспорта остались в отеле, исключило бы любую возможность продолжить поездку. Пришлось бы ждать в Бресте, чтобы кто-нибудь забрал наши паспорта в московском отеле и привез нам. Неизвестно, сколько бы это продлилось. Пришлось сказать, что паспорта украли в последнюю минуту, и свалить вину на русских воришек, потому что только таким образом нам удалось перейти границу на основании выданных справок. Полагаю, русским воришкам на нашу клевету наплевать. В итоге мы доехали до Варшавы в дипломатическом фургоне. Ближе к концу поездки я уже была способна нормально разговаривать и горько сожалела, что не прихватила с собой никакой контрабанды. У пана Тадеуша тоже ничего такого-этакого с собой не было. Экая жалость, такой шанс псу под хвост!


Из Канады пришло сообщение от детей, что тамошние врачи предупреждают — надо любыми способами избегать контакта с мошкарой. При укусе она впрыскивает в жертву какой-то таинственный яд, который препятствует свертыванию крови, чтобы спокойно и без помех гадине насосаться. Этот яд очень вреден для здоровья. Его избыток вызывает болезнь, названия которой я уже и не помню, но одним из симптомов является отек мозга, обязательно связанный с головными болями. Половина больных от яда умирает, а половина — нет. К счастью, я оказалась в более удачливой половине, здоровье у меня, вопреки первому впечатлению, каменное, и даже вместе с горящими торфяниками мошкара со мной не справилась. Тут я, кстати, поняла, чего так испугался дерматолог, которому я продемонстрировала свои опухшие ноги. Тем не менее на такие эксперименты я нарываться больше не хочу.

Наше очередное старательно распланированное путешествие в летние каникулы должно было пройти по замкам Луары. Дети вдруг заинтересовались историей, для меня это была тема приятная, но я историю замков знала плохо. Ну что ж, походим, посмотрим…

Закончилось всё только «посмотрим», потому что смотрели мы на замки издалека, так как подъехать к ним близко не могли.


Июль в Трувиле закончился страшной жарой, а август набросился на нас огнедышащим драконом. Мы с Моникой оказались в самом жарком месте Европы. Из газет я узнала, что от жары во Франции умерли около шести тысяч человек. Еще чуть-чуть — и я бы к ним присоединилась. У ног моих шумел океан, я взяла напрокат пляжный зонт, ну и что? На пляже, в тени, можно было выдержать до одиннадцати утра. Дальше — ад.

Ничего удивительного, что все каникулы мы провели главным образом в казино, и под конец я выиграла приличную сумму и покрыла все издержки пребывания…

Хватало одной жары, чтобы помереть, так еще и шум досаждал. С восходом солнца поднимали бучу чайки, в половине седьмого на пляж въезжала махина размером с танк, чтобы убрать мусор, а сразу после раннего завтрака на сцену являлись бодренькие детишки… В казино, как известно, царит вечный галдеж, и можно привыкнуть, но вечером творилось нечто невообразимое. На эстраду с пугающим визгом вылетало стадо юных дев, которые принимались танцевать канкан. При мысли о том, что в Польше у меня тихий и прохладный дом с кондиционером, я впадала в черное отчаяние. Я бы закончила с морским отдыхом, если бы не Моника, у которой каникулы, да и гостиница оплачена до конца месяца…


На следующий год у Моники каникул уже не было, приехала она где-то в начале мая вместе с женихом, неким T.J., произносится как Тиджей, и к его странноватому имечку все тут же привыкли. Он учится вместе с Моникой на программиста. Вместе с ними я снова поехала в Познань, потому что хотела показать детям Гнезно, Гопло, Стшельно, Тшемешно и вообще так называемые корни страны. В итоге ничего я им не показала, кроме собора в Гнезно, потому как оказалось, что я немедленно должна возвращаться, чтобы принять неслыханные почести. Совершенно неожиданно я была награждена Офицерским крестом. Дополнительно меня очень порадовала семья Тиджея, которая живет в Канаде. Никто парню не поверил, когда он рассказывал, что при первом же посещении Польши оказался в Президентском дворце абсолютно легально, как почетный гость. Только фотографии доказали его правдивость, и привели его родню в неописуемый восторг.


В летнее путешествие мы отправились втроем — Роберт, Зося и я. Мы поехали в Сен-Мало, разумеется, через Чешин и Вену.

И опять нас преследовала дикая жара. Уже в Чешине плавился асфальт. Ясно было, что нужно как можно скорее удирать куда-нибудь, где попрохладнее. Увы, Австрия — это не Голландия. Мы гуляли по Вене, а жарища всё нарастала.

В недобрый час прибыли мы в Сен-Мало. Море всхлипывало под самым нашим носом, билось о высоченный волнорез. Прилив такой, что даже самая крепкая акула не отважилась бы приблизиться к нам, не разбив нос об него. Отлив же открывал бескрайние поля замечательного мокрого песка, но только спускаться на берег приходилось по очень крутой высокой лестнице.

Исследуя, помимо памятников архитектуры, еще и привлекательные трактирчики и закусочные, мы открыли пологий спуск на пляж, только вот прилив, который едва не заливал улицу, исключал возможность воспользоваться на пляже стульчиком или зонтом. Только голый песок и вода. Территория для молодежи!


Прага тоже обрушила на меня жару. Я бывала там раньше, но поздней осенью, и моя судьба, упрямо пичкающая меня жаром с небес, не отметила в памяти моего пребывания. С неба лился живой огонь, земля плавилась. Я гуляла по Пражскому Граду. Сразу скажу, что символ Праги, Злата Улочка, меня разочаровала. Сама улица выглядит как картинка из детской сказки, но около домиков куча ларьков, торгующих всякой туристической ерундой — сувенирами, посудой, картинами местных художников, и это очень портит впечатление. Форменный идиотизм. Правда, и в этом есть свое зерно, иначе я бы слонялась в самый полдень под палящим солнцем.


По таинственным и непонятным причинам мне мало-помалу стало плохеть. Не исключено, что дурацкий инфарктик, который я давным-давно перенесла на ногах, оказал на меня влияние. Мне перестало хватать сил на всякие обязанности, и в первую очередь на Советский Союз…

Я стала задыхаться и хрипеть, что страшно удивило мое окружение. Я ведь молода, как весенний огурчик, дивно хороша собой, с чего бы мне хрипеть и задыхаться? Так жить трудно, подобные пакости всем мешают, поэтому было решено со мной что-то делать.

Понятия не имею, кому первому пришло на ум наконец-то взяться за меня, может, мне самой, но рассуждали все о моем здоровье года этак три. Вспомнила, кто все придумал! Петр. Мой стародавний приятель, когда-то сослуживец, в какой-то момент даже мой мужчина, которого я тактично описала в нескольких своих произведениях.

Как-то давно, много лет назад, он вывел меня из депрессии, уверив, что моя жизнь только начинается, и оказался прав. Он же подсказал мне мысль пройти курс лечения в специальном оздоровительном центре. Этот центр он сам проектировал, сам в нем лечился, утверждая, что пожилым людям там возвращают частицу здоровья.

— Не глупи, — сказал мне Петр. — У тебя же есть деньги, перестань экономить на себе. В центре человек теряет десять кило веса, а в обмен получает десять лет жизни. Я пришлю тебе по факсу прейскурант с ценами.

Сразу оговорюсь, что в центр, который спроектировал Петр, я не поехала потому, что там не было казино, и меня это не привлекало. На лечение я отправилась в Ла-Боль — крупный европейский курорт на побережье Бискайского залива.

В Ла-Боль дул с моря свежий ветер. К пану доктору я опоздала на пять минут, и он был этим обстоятельством недоволен. Он вручил мне программу лечебных занятий.

Меня жутко напугал один пункт, а именно — «parcours aqua-minceur».[29] По-нашему, паркур — это пробежка для лошадей перед бегами на глазах публики. А это что значит? Мне предстоит скакать галопом туда-сюда? Я решила, что, в случае чего, галопировать не буду. И точка.

А потом оказалось, что водный массаж — моя самая любимая процедура за весь курс лечения. Это бассейн с бурлящей водой, разделенный на секции, в котором каждый может делать всё, что угодно. В бассейне приходилось постоянно идти против течения. Потрясающе! Уже после второй недели лечения на крутой склон я взбиралась без малейшей одышки. Ведь помогло, а? Правда, были и неприятные моменты. Например, постоянно дующий с моря сильный ветер. Вроде бы мелочь, но страдающим от давления было не по себе.


Моника стала приезжать в Польшу, где родилась, после шестнадцати лет. Конечно, она говорила по-польски, но воспитана была все-таки в англоязычной среде. Роберт не хотел, чтобы у ребенка были комплексы. Сын разговаривал с внучкой по-английски, и счастье Моники, что его жена Зося все-таки общалась с дочкой исключительно по-польски.

Вторая моя внучка, Каролина, — двуязычная, равно хорошо говорящая и по-французски, и по-польски. Когда она говорит по-польски, никто не догадается, что экзамены за среднюю школу она сдавала во Франции, и ни один француз, если она говорит по-французски, никогда не подумает, что она родилась в Польше.

Увы, стоит заговорить моей первой внучке, как сразу становится понятно, что она тоже росла в англоязычной культуре. Однако в Монике живет дух родного языка, словно гены ее польских предков. Даже если она придумывает свои особые слова, то абсолютно в согласии со здравым смыслом. Смешной случай произошел в Париже.

Мы зашли в какое-то бистро, причем с кучей покупок. Перед едой возникает естественное желание избавиться от этого балласта, и самое удобное — положить покупки на стул рядом. Иногда свободных стульев не хватает. Мы огляделись вокруг.

— Вон та размалеванная старая кошелка заняла сразу три стула, — заметил Роберт. — Может, забрать у нее один?

— Не получится, у нее тоже полно покупок.

На следующий день ситуация повторилась. Мы снова оказались в кафе и снова оглядывались в поисках свободного стула.

— Есть! Вон там! — обрадовалась Моника. — Видите? Где сидит это… ну это… как ее… пожилая крашеная корзинка!

Секунду мы таращились на нее, не понимая, что она хочет сказать, но тут же сообразили. Конечно! «Пожилая крашеная корзинка» — это же размалеванная старая кошелка! Дама за столиком выглядела как родная сестра вчерашней, поэтому всё сошлось.


Под давлением моды распространилось пугающее явление: люди, потребляя произведения искусства или литературы, жаждут увидеть автора.

Потому что люди хотят… Вот и неправда! Людям внушили, что нужно хотеть.

В результате жертва этой кошмарной моды, автор или писатель, вместо того чтобы упорно писать, рисовать или ваять, сочинять музыку за любимым музыкальным инструментом, таскается на всякие книжные ярмарки и выставки, сотрясает воздух на конференциях, дает интервью, позирует фотографам, выступает с умными речами перед камерой, а в итоге — тратит впустую время, силы и здоровье. Мне так и представляется глохнущий Бетховен на встречах с энтузиастами. И неизвестно, что им больше нужно: его творения или ответы на их дурацкие вопросы, которых он не слышит. А ведь великий композитор любой ценой старался скрыть факт, что он оглох! Хорошо бы выглядел Бетховен перед лицом нынешних стервятников-журналистов.

Давление со стороны средств массовой информации на изобретательную личность — проявление той самой популярности, которую жаждет любое творческое человеческое существо. Популярность свидетельствует о том, что цель достигнута, задание выполнено, люди тебя услышали. Казалось бы, получай удовольствие! Только вот подобные вещи — увесистая ложка дегтя в бочке меда…

Единственная организация, которая пока не угнетает и не принуждает меня к лишним действиям, — потрясающее общество «Всё Хмелевское». Этот фан-клуб воплощает в жизнь цель моей работы и замечательно развлекается, и дай им бог здоровья! Честное слово, они ничего от меня не требуют, не просят интервью, не неволят к поездкам и выступлениям, а если куда-то и приглашают, то всё происходит по-человечески. К тому же непонятным образом они находят для меня нужные книги, которые я безуспешно разыскиваю много лет. Господи, какие же замечательные люди! Мне кажется, что я не заслужила такую любовь.

В первый раз они пригласили меня на встречу в чудесное кафе «Шпулька». Пригласили просто так, в качестве гостя. А под конец вечера мне вручили большое блюдо с устрицами.

После выхода книги «Кот в мешке» произошла вторая встреча с моими почитателями в обществе. Я получила «кошачий мешок». Чудо! Мне снова не пришлось ничего делать, кроме как развязать мешок. Сразу признаюсь, что стиральный порошок я извела на стирку, а колготки положила вместе со своими и теперь уже не знаю, где дареные, а где купленные.

Мои канадские дети были в восторге от этой затеи, а Моника так та просто помешалась из-за какой-то штучки из «кошачьего мешка». Я ей эту мелочь подарила, но, хоть убей, не помню, что это было.

Беда в том, что всякий раз, когда я должна идти на встречи в общество, здоровье меня подводит, и я не могу выйти из дома. А общество заслуживает лучшего отношения.


Меня очень возмущает факт, что на встречах с читателями среди задаваемых мне идиотских вопросов ни разу не прозвучал про избавление от лишнего веса. А ведь на него я охотно бы ответила, потому что собой в этом вопросе очень горжусь.

Приходится признаться, что, разменяв седьмой десяток, я чудовищно растолстела и накопила четырнадцать кило лишнего веса Полная невозможность носить любимые юбки и укор собственных ранних фотографий глубоко меня потрясли, и я принялась за работу.

Начала я с изучения различных советов «как похудеть» и диет и сразу же разозлилась.

Все единогласным хором советовали перестать есть супы, сахар, сладости, чипсы, хлебобулочные изделия, крупы, жирное жареное мясо и клецки под соусом. Замечательно! Супы ненавижу с детства, один килограмм сахара живет у меня года три, от сладостей я давным-давно отвыкла… Что, черт побери, я при этом должна перестать есть? Очень я тогда разгневалась.

Потом я честно две недели сидела на диете, состоящей из двух яиц вкрутую и двух помидоров в день, разумно выбрав любимые продукты. Пережила я и диету, состоящую только из капустного супчика. Потом диету, стимулирующую обмен веществ, тоже две недели, но, увы, в середине второй недели я не выдержала: мой дух надломил жареный сельдерей, а добила меня морковка с яйцом.

Тогда я плюнула на научные диеты. Дело проще пареной репы — я стала есть меньше, не набивала пузо до отвала, вставала из-за стола чуть-чуть голодной, и результат не заставил себя ждать. Без всякий операций я уменьшила себе желудок. Это имеет свои трудности — я не в состоянии полностью съесть обычное блюдо, в ресторанах мой пир обычно начинается и заканчивается легкой закуской. Я до отчаяния довожу свою подругу Ягоду Готковскую, живущую в Пясках. Ягода — камень преткновения на моем пути диет, потому что у нее условный рефлекс: при виде человеческого существа она заваливает стол угощением. И каким! После каждого возвращения из Пясков я должна страшными усилиями сгонять налипшие килограммы. С Ягодой я толстею, как на дрожжах, хотя у нее в гостях двигаюсь раза в полтора больше, чем в Варшаве.

Пила я натощак и грейпфрутовый сок. Питалась одним творожком, который описала в своей поваренной книге, крошечными тушеными куриными окорочками, малюсенькими ломтиками сыра, постной ветчиной, фруктовыми салатиками, уже не упомню чем еще, но вес покидал меня с трудом.

Сбрасывание веса для меня муки адовы, потому что по натуре я существо плотоядное. Обожаю польскую и немецкую кухню. Я млею от свиных отбивных, клецек под соусом, картофельных оладий с густой сметаной, вареников, жирных сыров и жареной кровяной колбаски с гречневой кашей.

И от всего этого мне пришлось отказаться по четырем причинам.

Во-первых, кошмарный четвертый этаж без лифта мне тяжело таскать покупки домой.

Во-вторых, все мои любимые блюда я должна была бы готовить. Я этого не переношу, да и времени у меня на такую готовку нет.

В-третьих, готовила бы я целый день, а съела бы крошку, потому что желудок я себе уменьшила уже давно.

В-четвертых, к диетам нужно относиться серьезно.

И тут вдруг, вернувшись после отдыха из Франции, я убедилась, что потеряла два с половиной килограмма! Я ужасно обрадовалась, но тогда еще не задумалась над этим явлением.

И только после следующего отпуска я выяснила, в чем дело. Я питалась одними устрицами и окончательно избавилась от лишнего веса. В первый раз я влезла в новую юбку, которая до тех пор была недоступной мечтой.

Я поняла, что причина в микроэлементе хром, необходимом для активации инсулина и стабилизации углеводного обмена. Особенно полезен хром пожилым людям, организм которых плохо усваивает углероды. Хром помогает похудеть, а источником его в первую очередь являются морепродукты. Вот вам и пожалуйста сама того не зная, я избавилась от лишнего веса при помощи хрома. Без мучений и усилий, без вредных химикатов, без врачей и операций, на любимых продуктах очень даже можно похудеть. Поэтому не желаю слушать всякие глупости о невозможности избавиться от полноты.


Если уж я упомянула о Пясках по поводу потери веса, воспользуюсь случаем и признаюсь, какую честь мне там оказали. После многочисленных скандалов на административно-организационной почве и очень оскорбительных для властей предержащих подметных писем мне присвоили статус почетной гражданки курорта Морская Криница.

Я бушевала по поводу начальной школы и царящей в этом учебном заведении антисанитарии, требовала, чтобы в школу привозили детей из отдаленных рыбацких деревушек, просила провести дорогу в порт, назначить врача и организовать аптеку. За последние четверть века исчезло множество недостатков (правда, появились новые), но дороги как были, так и остались нетронутыми. А меня они, честно говоря, очень волнуют, потому что к ближайшему пляжу я предпочитала подъезжать, так как ходить мне трудно. Меня однажды как-то раз вытурили со стоянки, заявив, что она только для местных, а я, если хочу, могу парковаться в Варшаве!

Когда мне присвоили звание почетной гражданки Морской Криницы, я очень этому обрадовалась, потому что теперь никто меня со стоянки не вытурит…


Я переехала в новый дом и сразу поняла, что им заинтересовалась не только я. С первого момента мне стали попадаться представители кошачьих всех размеров и цветов, которые шмыгали и по дому и в его окрестностях, сужая круги. Это были дикие беспризорные коты, кошки и котята. Сначала по строительным материалам стало упорно скакать что-то маленькое, двухцветное, черно-белое. Существо пыталось заглядывать ко мне, а потом окончательно угнездилось на террасе. На следующий день появился черный кошачий зверек. Я вынесла ему еду. Черныш расхрабрился так, что на следующий день влез в дом. Я отправилась следом за ним, он мгновенно испугался и удрал.

Еда стала постоянно находиться на крыльце, и через два дня я снова увидела около миски черное существо — и не поверила своим глазам. Просто невозможно, чтобы мелкий котик за два дня так вырос! Даже на моих харчах. Огромная мощная зверюга, форменная черная пантера… Это тот же самый котик или… другой?

Двери у меня теперь постоянно были открыты даже в непогоду. Черненький котенок осмелел, стал всё чаще заходить в дом и даже засыпал на ковре. Не знаю, почему, но я назвала его Флорек. Огромное черное создание получило имя Черная Пантера. Правда, потом оказалось, что существо мужского пола, поэтому он стал зваться Черным Пантером.

Не помню очередность появления остальных котов и кошек. В конце концов я их пересчитала, постоянных посетителей оказалось одиннадцать. Одна серенькая киска осенью окотилась на старом одеяльце. Я в очередной раз произвела подсчеты, и оказалось, что через год у меня будет сто сорок восемь кошек, а также я должна буду постоянно слушать бурчание недовольной пани Хени, добывать корм для всей этой оравы, думаю, что еще что-нибудь найдется…

Я нашла ветеринара и вцепилась в него мертвой хваткой. Он порекомендовал всех до одного очистить от глистов и блох, стерилизовать и привить от болезней.

Беда в том, что все кошки были дикие. Я, Малгося, Витек и пан Тадеуш, а также ветеринар пустили в ход всякие хитрости и приманки. Ветеринар даже привез клетку, и вскоре мы переловили почти всех животных.

Одна пятнистая кошечка по осени чрезвычайно растолстела, чем нас всех перепугала. Толстая — значит, с котятами, это же караул!

Киска дала себя поймать без малейшего труда, после чего ветеринар изрек:

— Слава богу, пронесло. Это просто толстая баба. Она элементарно жирная.

— Толстая Берта! — нарекла ее Малгося.

Вот так кошка стала Толстой Бертой. И теперь она постоянно спит на моей кровати. Главарь всей этой шайки Черный Пантер был всесильный властелин и тиран. Во время кормежки он всегда утробно то ли выл, то ли утробно рычал. Своих подданных он разгонял одним мановением лапы. Со временем нрав его смягчился, он даже разрешал себя погладить. Что поделаешь — старость не радость… С самого начала было ясно, что он стар, и поэтому мы не стали стерилизовать Флорека, кто-то ведь должен стать наследником трона.

В прошлом году Черный Пантер пропал, полагаю, что он уже в кошачьем раю. Не знаю, как бывает у кошек, но сменила Черного Пантера Толстая Берта, а не Флорек. Это она приняла бразды правления в кошачьей банде. Ну что ж, и у людей так бывает…


Глава 7. ГОРЕСТИ

Существует много совершенно чужих людей, для которых Алиция — близкий человек. Они спрашивают меня про нее, про ее сад, а некоторые даже едут в Биркерод, чтобы лично с ней познакомиться и все увидеть собственными глазами.

Не знаю, как так получилось, потому что все сваливают друг на друга, но общими силами у Алиции навели порядок и в доме и в саду — «жалко выбросить». Вали валом, потом разберем… На ее месте я бы показала этим чистюлям и педантам. Я вовсе не утверждаю, что вся макулатура, которой был завален дом Алиции, была нужной и ценной, наверняка многое можно было попросту выбросить, но решать это должен владелец макулатуры. А вдруг это память о чем-то или о ком-то? Может быть, что-то предполагалось еще использовать? Это очень болезненная тема, и к ней надо относиться осторожно.

Ну ладно бумаги. А растения-то за что пострадали? Все верно, в гостиной Алиции невозможно было помыть окна, потому что доступ к ним преграждала баррикада из комнатных цветов, форменные джунгли, но именно они создавали неповторимую атмосферу в ее доме.

От всех джунглей — а я специально подсчитала! — остались шесть чахлых веточек, кое-как произрастающих в горшках и цветочных ящиках. Вандализм сожрал обстановку дома и перекинулся в сад. Откуда-то в саду появилась помесь комбайна с асфальтовым катком, который дочиста выскреб плодородный слой. Исчезли шикарные живописные кусты, погибли аканты с листьями, похожими на медвежьи лапы, цветущие юкки, папоротники, ирисы, тысячи тюльпанов… Всё, что так любила Алиция…

Мы копались с Витеком у нее в саду в надежде отыскать уцелевшие побеги декоративного имбиря, но не нашли даже луковички тюльпана. Ведь они были везде! Ну кто, кто всё уничтожил? Сорокалетний труд Алиции пошел псу под хвост за две недели. Одно утешение — всякая трава-мурава быстро растет.


АЛИЦИЯ


Когда я писала о святотатстве в саду Алиции, она еще была жива.

Умерла Алиция шестого мая 2006 года. Она была для меня настолько нужным человеком, что я не в состоянии поверить в ее смерть. Неправда, она не умерла. Наверное, просто уехала на лечение в Швейцарию и на некоторое время стала недоступной для меня, потому что в такую гористую местность я уж точно не поеду.

Мне не удавалось с ней по-настоящему связаться вот уже два года, мы даже разговаривали через посредников. Вот и сейчас она сидит себе в этой Швейцарии, поэтому разница невелика. Для меня она жива. И точка.

И будет жить до Судного дня.


Вы думаете, она была ангелом? Вовсе нет. У нее имелась куча недостатков, она бывала несносной, капризной, упрямой… О ее достоинствах я пока умолчу, но при всем при том она — ЧЕЛОВЕК! В самом высоком смысле.

Для меня она сделала больше, чем кто-либо другой. Даже представить себе не могу, как выглядели бы мои жизнь и здоровье, если бы она не вытащила меня из Польши в момент глубочайшего отчаяния и нищеты. Несомненно, когда-нибудь я бы выкарабкалась и сама, но вот когда, какой ценой и с каким результатом? Да и удалось бы мне это, если честно?..

А ведь тогда, сама только-только приехавшая в Данию, еще без квартиры и без денег, она устроила мне приглашение, прекрасно зная, что у меня ничего нет и ничем отблагодарить ее я не смогу. Мы вместе жили в прачечной семьи фон Розен, и я существовала на ее деньги, а она делилась со мной тем, чего ей самой не хватало.

Естественно, что стоило мне получить работу, как я, само собой разумеется, стала по возможности возвращать ей свои долги. Думаю, что вернула ей далеко не всё, не считала же она каждую тарелку супа, которую я съела? Конечно, я изо всех сил старалась ее не обременять, но даже эти старания были возможны исключительно благодаря ее благородной душе. До сего дня считаю, что она действительно спасла мне жизнь.

Мы ругались с ней миллион раз. Из-за политики, из-за чужих людей, из-за знакомых… черт знает из-за чего… Из-за всякой ерунды… Но никогда в жизни мы не ссорились из-за домашнего хозяйства, невымытых тарелок, чужих вещей, бардака в квартире.

Она была своенравной, всегда настаивала на своем. Ненавидела принуждение и ограничения. Она сбежала из вурдалачьей и нечеловеческой страны не затем, чтобы как сыр в масле кататься, а чтобы почувствовать себя человеком. Свободным… Счастливым… Имеющим право всё решать за себя. Полностью самостоятельным. Вранье и увертки она ненавидела. Ненавидела зависимость от людей или вещей.

Она умело владела своими чувствами, это у меня она время от времени научилась устраивать скандалы, с изумлением убеждаясь в их эффективности. Никогда и никому она не показывала собственное дурное настроение, нервное состояние души, пусть даже перед ней была лестница на эшафот. Ни разу она прилюдно не пролила ни одной слезинки. Вершина стресса и максимальная ярость проявлялись у нее разве что в чуть большей раздражительности. И больше ни в чем!

В ней было что-то, что для очень многих людей было убежищем, духовным или материальным. Она всегда была готова прийти на помощь, это было у нее как рефлекс. Ее первым откликом, иногда даже неразумным, было помочь в чем угодно: послать денег, обеспечить стол и кров, пригласить к себе. Как минимум в половине случаев ей платили злом за добро. Но до конца жизни она была неисправима в этих вопросах.

При всей своей терпимости некоторые черты в людях она не переваривала, а иногда и попросту не понимала. Не выносила склонности к истерике, даже простой несдержанности и нервозности. Излишнего проявления чувств, пусть и обоснованного. Ее взгляды на эмоциональные проявления проистекали из того, что для нее не существовало разницы в отношении к близким и чужим людям. Для нее существовала СПРАВЕДЛИВОСТЬ.

Может быть, на это повлиял факт, что своих детей у нее не было, а Торкиль прожил слишком недолго, чтобы ее взгляды изменились. Возможно, ей только казалось, что все люди равно имеют право на ее чувства?

Случается ведь, что кто-то из друзей человеку ближе собственной семьи. Случается и ошибиться в оценке себя самого. Спорили мы и об этом, спокойно, без азарта, но упорно. Я держалась принципа, что лучше я что-то дам своему ребенку, пусть даже он этого не заслуживает, чем кому-то чужому, которому это что-то нужно, и он это заслужил. Ну и что с того, ребенок-то мне ближе.

Алиция была совершенно противоположного мнения: чужой человек или нет — ему это больше нужно, поэтому элементарная справедливость требует отдать ему, а ребенок пусть помолчит в тряпочку.

Воспитанная в духе эгоизма и эгоцентризма, именно от Алиции я научилась думать о других. Мы с ней были знакомы лет сорок пять, за это время даже законченный кретин что-нибудь понял. В своем страшном беспорядке, незаслуженно охаянном другими, Алиция хранила вещи, совершенно ненужные ей самой. Но они могли пригодиться другим! Я не единственная, кто получил от нее вещи, совершенно бесценные для меня, но не нужные Алиции: мотки красной шерсти на коврики-килимы.

— Вот видишь, — попеняла она мне тогда. — Все крутом нудят: да на что тебе это, да на что, выброси, мол… А ведь кому-то это может пригодиться. Так зачем же выбрасывать?

Мысль об этих других, которым что-то может пригодиться, я поняла, хотя до конца жизни Алиции считала, что она слишком далеко заходит. Отдает больше, чем может себе позволить. Мне она тоже отдавала всю себя до капли, и поэтому позднее, не сразу, я всеми силами, исподтишка старалась хоть как-нибудь ей эту доброту компенсировать, только чтобы она этого не заметила. Я знаю, что она не заметила. Она была простодушна.

Все знали, что Алиция собственные дела скандально пускает на самотек, зато чужие решает с блеском. Про свои дела она забывала, или ей просто не хотелось возиться. Для других у нее всегда находились и время, и память, и силы. На нее можно было рассчитывать «при любой погоде». Если кому-то нужна была помощь, она мчалась впереди паровоза, даже если эта помощь была во вред ей самой.

А вот человеческую глупость она никак не могла понять. И тысячу раз погорела на этой самой глупости. Но она не понимала самого этого явления. Я ей много раз пыталась втолковать, что она никогда не угадает, каким местом думал очередной идиот, потому что он вообще ничего не думал. Умного человека можно «просчитать», дурака же никогда. Это до Алиции не доходило.

Каждый раз, столкнувшись с глупостью, она бывала глубоко изумлена. Всякий раз чья-то глупость приносила ей то моральный, то материальный ущерб. Она никогда не делала поправку на глупость, не принимала ее к сведению априори. Похоже, просто не соглашалась признавать существование такого понятия.

Она удивительно владела своими чувствами, подчинив их разуму. Давно миновали те времена, когда она решила убежать с Зенеком, которого я в романе «Всё красное» обозвала Эдеком. Ее мать очень плохо к нему относилась, потому что он был обыкновенным пьяницей. А к побегу Алиция со всей серьезностью готовилась, уложив в багаж подушку и консервный нож. Возлюбленного она ждала у окна с багажом под рукой, но возлюбленный не пришел, поскольку надрался в хлам и о романтических чувствах забыл. Алиция потом рассказывала мне эту историю, плача и смеясь.

Она смогла трезво оценить ситуацию и отказаться от алкоголика, не питая идиотских надежд в стиле «когда женится — переменится», хотя сентиментальную привязанность к нему она сохранила надолго. Да, она была крепкий орешек, а мы все знаем, как тяжело это дается. Честь и хвала Алиции за это, а я ей даже завидую.

Свой сад она любила безгранично. Раньше ей ведь не приходилось так тесно общаться с растениями.

После смерти Торкиля она превратила земляные неудобья и рвы в райские кущи. На это ушло двенадцать лет. Она заинтересовалась садоводством, принялась углубленно изучать этот вопрос. У нее была легкая рука, «зеленые» пальцы. У нее всё росло, хоть палку воткни. Хотя не всё у нее поначалу получалось правильно.

Я как-то бестактно брякнула, что высокие растения нельзя сажать перед низенькими, они будут загораживать солнце. Алиция недовольно фыркнула, но когда я приехала на следующий год, высокие росли позади низких. Представители датской прессы с удовольствием публиковали снимки сада Алиции.

А она трудилась день и ночь. Самолично проделывала в саду все тяжелые работы.

В последние годы у нее, правда, сил поубавилось. Сад разрастался и превращался в джунгли, но какие же прекрасные!

Даже сорняки были на загляденье. Алиция вполне разумно их не уничтожала, можно было выпалывать только одуванчики.

Великодушие ее было удивительным. Однажды ее домработница Стася, которая уже давно умерла, чудная женщина, нечаянно вырвала розу, привитую на дичок. И вот, пожалуйста — Алиция ее не убила. Даже худого слова не сказала, хотя чуть не упала в обморок.

Алиция постоянно жила надеждой, что когда-нибудь успеет всё-всё в саду сделать, навести порядок, выполоть, посадить… Надежда связывала ее с жизнью.

Я тоже живу надеждой, поэтому я ее прекрасно понимаю.

Алиция хотела сделать больше, чем могла. Она давно должна была бы нанять ловкую и очень снисходительную домработницу, которая помогала бы ей, не уничтожая ее чудесный хаос. Но нет — свои деньги она продолжала тратить на стол и кров для очередных гостей — бездомных, бестолковых, неудачливых и придурковатых. Возможно, ей нужно было чувствовать, что кому-то значительно хуже, чем ей.

Вернувшись из Польши в последний раз, она еще какое-то время держалась, хотя уж не могла, да и не должна была, жить одна. Алиция впала в депрессию, потому что датские местные врачи отменили ей польские лекарства, исключительно хорошо подобранные. Из этой депрессии ее вытащили, но она так и не вернулась к своему прежнему спокойному состоянию. А добила ее, прости господи, та самая сокрушительная уборка, которую потребовали сделать ее сиделки и домработницы.

Я согласна, что поддерживать чистоту на этом складе рухляди было почти невозможно, но между Алицией и прислугой возник конфликт. Когда в свой очередной приезд я увидела этот мертвенный порядок, у меня сжалось сердце. Отобрать у Алиции надежду, что она еще раз сможет просмотреть рекламные буклеты, садоводческие брошюры, старые газеты, банковские выписки, пожелтевшие письма, праздничные открытки, фотографии?..

Я понимаю, что нужно было создать условия для человеческого проживания, но ведь не так грубо и жестоко! И практически без ее ведома. Как после смерти… К черту мытье окон! Запыленные кучи бумаги, коробки, пустые или со странным содержимым, пусть их, но выбросить цветы?! Помещение сразу лишилось уюта и тепла — и все это ради чисто вымытых окошек? Для прислуги окна важнее Алиции? Варварство…

Генеральная уборка в доме — и прахом пошли все планы Алиции. Какими бы дурацкими они ни были, но они существовали в ее голове. А генеральная уборка в саду, когда в одно мгновение уничтожили плоды ее многолетних усилий, исключила дальнейшую жизнь вообще, окончательно и бесповоротно. У Алиции отобрали надежду. Она просто расхотела жить. Действительно, зачем жить, не имея дорогих тебе вещей и обожаемого сада. Для кого?


Я была для нее не самым нужным человеком. Это она была важнее всех для меня, а не я для нее. На первом месте у нее стояла Зося, а за ней вся остальная толпа. Возможно, я была где-то в первом десятке, но совсем не на первом месте.

Конечно, у меня к ней куча претензий. Надо было слушать мамочку, а не горбатиться, как вол, вашу простоквашу! Надо было знать меру, а не падать от усталости в Польше на горной тропе, не падать в саду и в собственной гостиной! Надо было тратить на себя свои же деньги, не знаю… молоко пить, кальций принимать, а не зарабатывать двадцать четыре трещины в позвоночнике!

Своим уходом она отобрала у меня что-то ужасно важное, жизненно нужное, незаменимое. Свою собственную жизнь. Вот и пусть теперь сидит себе в этом швейцарском санатории…


Поездка на похороны Алиции, да и сами похороны были совершенно в ее стиле.

Шоу (а иначе это никак не назовешь) устраивали ее наследники, двое детей ее сестры: Малгося-французская и Рысек-американский. Собственно, руководила этим печальным действием Малгося, которая жила ближе к Алиции, что следует из ее прозвища, — во Франции, в то время как Рысек находился в Техасе, откуда, понятно, несколько дольше добираться.

При жизни Алиция упрямо считала свою племянницу истеричкой. Я не соглашалась с ее мнением, особенно в трудных ситуациях. До железного характера Алиции Малгосе было далеко, и я постепенно перестала спорить. Потом, тоже не сразу, я пришла к выводу, что Алиция была права.

В первую очередь я узнала от Малгоси-французской, что траурная церемония состоится в Гентофте — датской коммуне в Дании, потому что только там находится единственный крематорий, а Алиция хотела быть похороненной рядом с Торкилем, в урне.

По телефону я заставила Роберта, исполненного горечи от потери, чтобы он заказал нам гостиницу в Гентофте, заранее поставив крест на собственных возможностях, потому что известно, что Дания пользуется в международных переговорах английским языком, и с моим французским лучше не рисковать.

Со мной ехала наша Малгося, для которой Алиция оставалась предметом обожания, невзирая на все мучения, которые ей пришлось с покойной претерпеть. При случае она могла быть полезна и мне, поскольку в последнее время ревматизм в левом колене снова подал голос, и это плохо отражалось на моем контакте с педалью сцепления.

Малгося сидела в автомобиле рядом со мной и производила странные действия. В одной руке она держала туфельку, в другой — зажигалку и упорно пыталась поджечь туфлю. Я старалась не обращать на это внимания, каждый имеет право развлекаться, как хочет, но в конце концов я не выдержала. В этот момент туфелька со свистом вылетела у Малгоси из рук и приземлилась на рычаг переключения скоростей. Я вежливо спросила, что это было и как это понимать.

— Ради бога, извини, я обожгла себе палец, — покаялась Малгося.

Оказалось, что из стельки в туфельке торчит что-то маленькое и синтетическое, похожее на кончик толстой рыболовной лески, и колется, зараза! Я предложила заразу отрезать, но единственный режущий предмет — маникюрные кусачки — был спрятан в одном из чемоданов, а чемодан, естественно, лежал в багажнике. Нам не хотелось останавливаться для поиска кусачек, и Малгося упрямо продолжала жечь несчастную туфлю.

На полдороге меня все-таки настиг приступ ревматизма. Мы пересели, рулить пришлось Малгосе, которая поневоле бросила терзать обувь.

Гостиницу в Щецине мы нашли сразу, поплутав самую малость.

На следующий день погода изменилась, ревматизм отступил и на парковку я мчалась чуть ли не вприпрыжку. Малгося мешающий фрагмент из туфельки отрезала и вздохнула с облегчением.

Тем не менее в Варнемюнде я ухитрилась заблудиться и прозевала въезд на паром, которым пользовалась многие годы, благодаря чему мы намотали еще двадцать километров, проехав два раза платный тоннель, по два евро с носа. Малгося здраво рассудила, что мы ведь едем на похороны Алиции, значит, что-то должно быть не как у людей. Как же она была права!

В Дании я заблудилась снова. На автостраде в полном разгаре велись дорожные работы, куда-то исчез выезд на Гентофте: его просто не было там, где он должен был быть. Мы наткнулись на него чисто случайно, я этим воспользовалась, и к гостинице дорога привела меня сама.

Я позвонила Рысеку, он заявил, что сей момент приедет. За ужином мы узнали, что да, похороны состоятся завтра в два часа дня, только вовсе не в датской коммуне Гентофте, а в Буддинге. Ну и ладно, пусть будет в Буддинге, какая разница. Вся околица, вместе взятая, равняется двум районам Варшавы, например, как южный левобережный район Мокотов плюс Служевец. Или Северная Прага и Таргувек. Только путь туда не в пример легче.

В субботу я предусмотрительно решила заказать цветы. Мы двинулись пешком, ведь до цветочного магазина, как нам сказали, два шага пройти… Примерно метров через сто мы вернулись и поехали на машине. Я не давала обета ради Алиции бегать марафоны, к тому же у Малгоси снова вылезла из туфли та леска, обрезанная в Щецине. Похороны назначены на два, я заказала цветы на час дня. После чего, в силу уже укоренившейся предусмотрительности, мы поехали искать похоронное бюро, чтобы потом не блуждать.

До Буддинге я доехала без малейших проблем. Вскоре показалось то, что нам требовалось. Вне всяких сомнений, это была часовня, на что указывал крест на крыше.

Однако часовня эта выглядела как-то странно: словно в ней находились стойла и рядом был выгон для лошадей.

Я сделала поправку на разницу вероисповеданий. В конце концов, Алиция была католичкой, а вот Торкиль… Может, он был протестантом? Я как-то никогда не спрашивала. Я что-то не припомню конфессий, сильно связанных с конюшнями для первоклассных скаковых лошадей. Может, гуситы? У чехов есть Большие Пардубицкие скачки — международные соревнования по конному спорту, но ни Торкиль, ни Алиция особо лошадьми не интересовались…

Мы с Малгосей растерялись и таращились на строение с большим сомнением. Вокруг пусто и тихо — ни коней, ни похоронных дрог, ни живой души, только роскошная ухоженная растительность.

Единственный живой человек, который в конце концов появился в поле зрения, оказался дежурным сторожем. Он по мелочи наводил порядок: подметал территорию и убирал листья. Он удивился и сказал, что сегодня никаких церемоний нет. Зато в Буддинге есть еще одна церковь. Он ткнул куда-то в сторону пальцем, добавив:

— За Национальной библиотекой.

Национальную библиотеку я нашла без труда. Огромное фундаментальное здание занимало почти полквартала. Если двигаться в направлении, указанном сторожем, пришлось бы проехать библиотеку насквозь.

Не зная, что делать, я позвонила Рысеку. Тот страшно огорчился и сказал, что не представляет, как доходчиво объяснить нам дорогу к нужной церкви. Выход он нашел не самый оригинальный: поскольку он не раз там бывал, то через четверть часа будет в Гентофте и проводит нас до нужного места.

Ничего не поделаешь, мы вернулись в Гентофте.

С Рысеком приехали Малгося-французская и ее муж Дидье. Они повсюду ездили втроем, потому что машина была только у Рысека.

В десять минут двенадцатого Малгося стала верещать, требуя, чтобы мы немедленно ехали в часовню.

— Послушай, ты в своем уме? К чему такая спешка? — вежливо спросила я. — У меня цветы заказаны на час дня, не поеду же я требовать их так рано? Ты что, первый раз в Дании?

Но она уперлась: нет, надо ехать и все тут! Она должна, она договорилась, всё нужно приготовить, уже пора, не то опоздаем. — Форменная истерика.

Я плюнула, лишь бы с ней не ссориться. Мы поехали за цветами. По дороге я заранее проговаривала шепотом по-английски извинения.

К счастью, венки и букеты были уже готовы, оставалось только прикрепить ленты. Цветочницы даже обрадовались нашему приезду, потому что не были уверены, куда какие ленты прицепить. Мы забрали заказ и без десяти двенадцать отправились на церемонию.

Оказалось, что похороны в Вангенде, а это крематорий не в Гентофте, а в Гладсаксе. Дорога до Вангенде заняла десять минут, и мы были на месте еще до часу дня. Ровно час мы слонялись у часовни, потому что проходила церемония, и посторонним родственники явно были не рады. К нам на минутку выскочила какая-то дама, объяснившая, что волноваться не надо, все уже устроено, а с Малгосей-французской она вообще не захотела разговаривать.

Погода решила подпортить и без того нерадостное настроение, подул противный ветерок, похолодало, и полил дождь. Как стадо придурков, мы сидели в машине, а дождик барабанил по стеклам.

— Алиция на небе довольно хихикает, — буркнула я нашей Малгосе, которая полностью разделяла мое мнение. Малгося была опять занята — ковырялась в своей туфле и казалась озабоченной только этим. Она была единственным человеком, у которого было хоть какое-то занятие. Из туфли торчали уже несколько кончиков лески, а обувь изнутри напоминала ежа. Уничтожить весь сапожный шов ей пока не удалось, но я подозреваю, что скоро Малгосе придется ходить босиком.

Наконец настал наш час. Из Польши были только мы двое, два земляка опоздали на двадцать минут, а вся церемония продолжалась полчаса. С прощальным словом на двух языках, с музыкой, но без церковного отпевания. Так хотела покойная, видимо, тут и сыграла роль разница вероисповедания ее и Торкиля.

Церемония закончилась, гроб должны были перевезти в крематорий. Возле часовни стоял катафалк, а в катафалке за рулем сидел… пес.

Богом клянусь, никакого сюрреализма — пес сидел на водительском месте и внимательно и слегка высокомерно смотрел на меня. Я его сфотографировала, но фото вышло нечеткое.

Мы знали, что будут скромные поминки. Оказалось, что к трактиру, где они должны состояться, ведут вниз ступеньки, скорее, какая-то приставная лестница. Малгося-французская уверяла, что это охотничий домик у озера, якобы любимое местечко Алиции. Вранье! Я вообще долго не могла понять, о каком доме идет речь. Французская Малгося умиленно вспоминала, как они с Алицией чуть ли не три раза в день бегали в этот трактир по идиотским ступенькам. Алиция обожала прогулки у воды и этот старинный домик… Какой еще домик, к чертям собачьим, я там никакого домика не видела! Почему, интересно, прогуливалась Алиция исключительно в компании племянницы и ни разу не позвала на прогулку меня? Кажется, что я чаще и дольше бывала в Биркероде, чем Малгося. Я приезжала каждый год, торчала по полтора-два месяца и за все это время была с Алицией у озера всего один раз. Ну, может, два. Охотничий домик, видимо, учуял тогда мое присутствие и предусмотрительно спрятался.

Насколько мне известно, самым любимым местом Алиции была кафешка возле Бругсена. Когда она ехала за покупками, то обязательно пила там кофе. И если бы речь вообще зашла о том, что Алиция любила больше всего на света, так это кофе.

Охотничий домик меня заинтересовал, оказывается, тут есть еще что-то, о чем я понятия не имею. Ладно, посмотрим, что за домик такой.

Ехать пришлось через памятный мне лесочек, в котором находится сумасшедший дом. Если помните, мне удалось побывать там несколько лет назад, когда я непонятным образом заблудилась. Я благоразумно поехала за кем-то из знакомых, и мы в конце концов оказались на уютной стоянке среди леса. Все правильно, на стоянку можно доехать, а дальше, к озеру, нужно уже спускаться пешком по асфальтированной тропинке, конечно, но все-таки вниз. Законы природы безжалостны: если в одну сторону нужно спускаться, значит, обратно придется подниматься в горку.

Я осторожно спустилась, заранее трепеща, как буду подниматься. Когда мы оказались у озера, я узнала это место. Деревянный барак, где можно сесть на длинные лавки у столов, внутри или на свежем воздухе, попить недорогого пивка. Но поминки!.. Я поймала за рукав Малгосю-французскую.

— КТО это придумал? — прорычала я сквозь стиснутые зубы.

Малгося безмятежно ответила, что придумала это Кирстен — племянница Торкиля, но Малгося тоже думает, что Алиции это место понравилось бы. Кирстен всё замечательно устроила, она заказала столики…

— Где Кирстен?

Малгося сказала, что Кирстен не пришла, она на поминках присутствовать не может…

Я заскрипела зубами от бессильной злобы.

Непогода усиливалась, ветер трепал верхушки деревьев, дождик нудно лупил с неба. Старинный домик оказался битком набит, и нам предложили только столики на свежем воздухе, даже без навеса. Холодно было, как в Арктике.

К тому же я узнала, что к домику можно было прекрасно подъехать на машине, только с другой стороны. Это сообщение было последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. Словно разъяренная гадюка я прошипела чтобы кто-нибудь подогнал к домику свой автомобили и отвез бы меня до моей машины, оставленной на лесной стоянке. Видно, в злобе я была страшна потому что два парня помоложе ринулись на гору к своей машине.

Кто-то вспомнил о забегаловке возле Биркероде, и мы отправились туда. На парковке нашлось место для одного автомобиля, к тому же позади ресторанчика, поэтому пришлось снова спускаться с горы. Боже мой, а географы еще смеют утверждать, что Дания — плоская страна!

Тут кто-то предложил поехать в ресторан в центре Биркерода. Туда меня пилотировать не понадобилось, я там бывала тысячу раз.

Всё происходящее вдруг показалось страшно смешным (сочетание слов полностью отражает характер атмосферы), потому что до нас дошла гротескность всех сегодняшних приключений. Сидящая рядышком со мной Малгося заметила, что ведем мы себя скандально неприлично, в конце концов, это поминки… И тут же в подтверждение ее слов Малгося-французская в расстроенных чувствах произнесла тост: «За здоровье Алиции!» — и все выпили с большой охотой и без малейших колебаний…

— А как ты думаешь, что Алиция сейчас делает? — спросила я Малгосю. — По-моему, летает над нами и рыдает от хохота. И еще напоминает мне, что она утверждала — Малгося явная истеричка, а я ей не верила.

— Ну и глупо с твоей стороны, — отрезала моя племянница.

Малгося-французская еще пару раз предлагала выпить за здоровье Алиции, после чего выяснилось, что она даже не знает, где должна быть похоронена ее тетка. Она никогда не бывала и на могиле Торкиля. Я там бывала и знала, где это, но моя Малгося знала еще лучше, потому что много раз убиралась там вместе с Алицией.

Она пожертвовала собой, нашла под столом туфли и сказала, что может показать место. Кладбище было почти рядышком, возле костела, и они отправились на разведку: обе Малгоси и Рысек, который был по горло сыт всякими пересказами и предпочел увидеть все своими глазами.

Говорят, что ни один добрый поступок не остается безнаказанным. Возможно, это правда, но мою Малгосю чуть удар не хватил: выйдя из ресторана, она попала ногой в решетку ливневой канализации и сломала каблук той самой зловредной туфли! Кажется, всю дорогу она потом шла босиком…


После похорон Рысек сказал мне:

— Столько у Алиции было друзей и знакомых, так ее все любили, сюда целые стада ездили, а в результате на похоронах была только ты.

Он был прав. К Алиции все рвались наперебой, приглашали ее к себе, как сумасшедшие: в Варшаву, в Краков, в Вену, в Кёльн, в Калифорнию… Но на похоронах их не было. Возможно, ни для кого Алиция не сделала столько, сколько для меня.

Малгося-французская сообщила, что Алиция завещала мне какой-то камень или что-то в этом роде, но я не обратила на это внимания, потому что не помнила, о каком камне идет речь.

Но потом вспомнила!

Когда я гостила у Алиции в Варшаве, мне на глаза попалась коробка не коробка, скорее большая шкатулка, между прочим, редкой красоты, из темного, почти черного дерева Изукрашена она была тонкой резьбой, а на крышке находился овальный оранжевый камень, то ли янтарь довоенной обработки, то ли вообще стекло.

— Ах, какая красота! — восхитилась я. — Алиция, может, ты мне ее продашь?

— Идиотка, — спокойно ответила Алиция. — Об этом и речи быть не может. Хотя… Получишь ее от меня в наследство.

— Ты что, мне шкатулку завещаешь?

— Если хочешь, могу отписать.

— Хочу! А если я умру первой?

— Я принесу ее тебе на могилу.

Предложение мне понравилось, но как-то этот случай почти стерся из моей памяти. Потом я увидела эту шкатулку много лет спустя еще раз, в Биркероде, и обрадовалась.

— О, знакомая вещица! Это та самая, из Варшавы?

— Ну да. Твое наследство.

Мы с Алицией рассмеялись, разговоры о наследстве казались шуткой, ведь тогда мы были на сорок лет моложе.

Надо же, тема шкатулки напрочь вылетела у меня из головы, но Алиция помнила! В последние минуты жизни она велела Малгосе-французской проследить, чтобы мне передали шкатулку, просила Малгосю поклясться, что ее распоряжение будет выполнено. Так и получилось.


Сразу по возвращении с похорон Алиции меня искусала мошкара в собственном саду.

А ведь дерматолог меня предупреждал, что еще одна встреча с мошкарой, и я просто-напросто помру. Я ведь должна была радоваться, что после нападения кровопийц в Познани осталась жива, но сколько можно испытывать на прочность собственный организм?

Никакой мошкары! А тут я влезла между клумбой и живой изгородью, чтобы вырвать сорняк, и з