Иоанна Хмелевская - Чисто конкретное убийство

Чисто конкретное убийство 1081K, 210 с. (пер. Стоцкая)   (скачать) - Иоанна Хмелевская


Иоанна Хмелевская
Чисто конкретное убийство

Я психанула.

Нет, я вовсе не собиралась этого делать. Я планировала провести спокойный и деловой разговор, ибо во мне еще робко теплились остатки надежды, что удастся его очеловечить.

Идиотка. Очеловечить мужчину!

Потом я никак не могла вспомнить, что же он такого сказал, что я вдруг взорвалась. Может быть, что-то про вранье? Мол, я не вру только потому, что он не задает никаких вопросов? Во-первых, это неправда: на мои вопросы он отвечал опять-таки исключительно вопросами. Во-вторых, что бы это значило? Дескать, спроси он меня не важно о чем, так я тут же изреку какое-нибудь титаническое вранье? Мол, электрик пришел вовсе далее не счетчик проверить, а только затем, чтобы со мной посексуальничать? Что я буду отрицать, как спьяну плюнула в рожу какой-то бабе на площади Спасителя? Якобы какой-то правдоруб меня видел и донес…

В жизни никогда и нигде я не плевала в рожу ни одной бабе и не торчала в пьяном виде на площади Спасителя, да и ни на какой другой площади тоже. Не говоря уже о том, чтобы под мухой шляться по городу. И как раз к электрикам я никаких страстей не испытывала, если уж честно, то к капитанам дальнего плавания — да. Хотя с грустью могу признаться, что никому из них я как-то не пришлась по вкусу… Ну что вы, о чем говорить: и на этот вопрос, как и на любой другой, я отвечу враньем. Это гарантировано!

Что, может, я и от капитанов отрекусь?..

Может, я трусливо скрою тот факт, что проиграла на скачках все свои деньги, заняла у ростовщика на пару дней и теперь мчусь отдавать долги?..

Возможно, речь шла и вовсе не об этом? Этого я так никогда и смогла вспомнить.

Достаточно того, что по моей квартире ураганом пронеслась бешеная ярость, так что даже странно, что я не сожгла свое жилье непогашенной сигаретой, брошенной в груду различных легковоспламеняющихся материалов, — их у меня сейчас уйма. Будь у меня в руках граната без чеки, я и гранату бы метнула.

И ведь я не убила это ничтожество. Ну, почти. Но свое прокричала. Тоже мне, супермен нашелся, воплощенное благородство, идолище на пьедестале, перед которым покорная жрица должна священный огонь возжигать, а я, видать, недостаточно красиво поленья складывала. Может, и жриц было поболе одной, это ни малейшего значения не имело, не всякую допускали в святилище, некоторые только фимиам в его честь курили, но ни одна не дождалась не то что награды — даже похвалы.

Молчание идолища означало, что придраться не к чему.

И все жили надеждой. Идиотки.

Щедрость была идолищу неведома. Жаждать! Требовать!

Причем намеками, не говоря явно, чего владыка желает, пусть сама догадается. И ничего не давать взамен.

Зато симулировать большое желание что-то дать, ловко создавать и подпитывать эти самые большие надежды — вот оно, кристальное благородство и забота о чувствах ближнего. Полон рот поучений, как надо беречь нежные чувства других, то есть — его, любимого.

О, я нашла у него куда больше достоинств, не только эти душевные мелочи. Я прокричала всё. В результате он забился в корчах, ибо такое надругательство над святынями оказалось совершенно непереносимо. Пьедестал — вдребезги, и как теперь с этим жить?

«Скорую» я вызывать не стала. Он перестал биться в падучей и ушел своими ногами.

Больше он не появлялся, а через год-другой оказалось, что кое-какие настоящие достоинства были и у него. Ножи у меня затупились, а ножницы как-то хуже резали. Ну, невелика цена за окончательное истребление собственной глупости, и в конечном итоге мне остались какие-то жалкие крохи злости на саму себя. Ну, дурища я, и все тут!

Я ощутила какую-то особую свободу от всякого ига и уехала.

* * *

Одна весьма пожилая особа, некая пани Амелия, категорически настаивала, что она любит заросли. Учитывая возраст, она за свою жизнь располагала изрядным временем, чтобы эти заросли взлелеять, и на все претензии отвечала железным упрямством.

Речь шла о так называемых ведомственных участках, которые раздавали трудящемуся люду в далекие «времена ошибок и извращений», когда обожательница чащобы была моложе на полвека с гаком. На этом участке вкалывала вся семья, и тогда, конечно, ни о каких зарослях не могло быть и речи, но старшее поколение переселилось на тот свет, младшее — разлетелось по этому, и пани Амелия осталась одна.

Вот ей и не хватило сил.

От тяжкой работы ей пришлось отказаться — не столько, наверное, из любви к зарослям, сколько из-за слабости. На ведомственных сотках всегда действовало требование надлежащего использования выделенной территории, на участке должны были царить чистота, порядок и эстетика, претензий к владелице зарослей предъявляли множество, на что пани Амелия отвечала, что она любит заросли, ничего от нее вокруг само не сеется, никакие сорняки не расползаются, а все вместе смотрится живописно. Человек на старости лет имеет право удовлетворять свои эстетические потребности.

Вообще-то да, выглядело все это живописно и вреда окружению не приносило. Переплетаясь воедино, малина, ежевика, барбарис, смородина трех цветов, цветущий кустарник неведомого роду-племени, плющи, декоративные колючки, корнеплоды (тоже цветущие, вопреки своему предназначению), всякие там фиалки-горошки, — все вместе мало того что немилосердно сбилось в кучу, но к тому же еще цвело буйным цветом и плодоносило. Тропинка от калитки к домику, прозванному беседочкой, существовала, пройти по ней было можно, хотя таинственные колючки слегка хватали за ноги, брюки и юбки. Но в стороны ничего не расползалось, так что, собственно говоря, чащоба — ее личное дело. Владелицы, то есть. Наконец от нее после долгих препирательств отстали в надежде, что не будет же эта баба жить вечно. Налицо, что молодость от нее давно убежала, старушка вот-вот умрет — и порядок. На всякий случай проверили юридический статус участка, и оказалось, что у пани Амелии есть наследница, какая-то двоюродная внучка, которую, впрочем, никто не видел, поскольку к участку она ни малейшего интереса не проявляла.

Но она была. Существовала. И это всех успокоило.

* * *

По другую сторону узенькой аллейки был еще один участок, с которым тоже обращались весьма оригинально. Возделывали его члены одной семьи, все, как один, полные энтузиазма, но меняющиеся раз в три года, раз в пять лет, раз в год, а временами даже от весны до осени или от осени до весны.

В садоводстве рука у них была легкая, все там роскошно разрасталось, поэтому ни у кого не было повода капризничать и критиковать. Только вот в силу постоянной смены рабочих бригад ни одна человеческая душа не могла бы определенно сказать, кому, собственно, принадлежит этот участок, кто там распоряжается и кто хозяин.

Юридически собственник там не менялся, но он, увы, давно покоился в могиле. Что не помешало ему пять лет назад получить похвальную грамоту за исключительную красоту садика на собственную фамилию. Посмертно.

Вот на этом участочке в приятный дождливый июньский день находились две особи разного пола и скульптурной внешности. Одежда их выглядела контрастно: на даме были только рабочий фартук на лямочках и тонюсенькая пластиковая накидка от дождя; мужчина же одежды презрел, оставшись в плавках и коротких резиновых сапогах. Зрелище это ничего необычного собой не представляло, поскольку дачники постоянно отдыхали среди своих райских кущ в пляжных нарядах, однако погоду для этого обычно выбирали солнечную. А сейчас ровно и упорно моросил мелкий дождик, и небо, все в бескрайних тучах, не обещало скорых перемен погоды. Однако же было жарко. Очень жарко. Дождь не охладил многодневную тропическую жару, а существу мужского пола явно нравился теплый душ.

Участок находился в состоянии очередной мелкой переделки. Ближе к аллейке располагалось нечто, с течением лет превращавшееся то в парник, то в мини-оранжерею, то контейнер для компоста. Нечто являло собой яму с забетонированными стенками, длиной три метра, шириной метр двадцать, и как раз преображалось из компостного состояния в оранжерейное. Богатую питательными веществами землю уже почти вычерпали, а ее слой в несколько сантиметров теперь заботливо выскребали чем-то вроде грабель с необыкновенно густыми зубьями и маленькой лопаточкой. Этому занятию как раз увлеченно предавалось существо мужского пола.

Существо женского пола приглядывало за работой, стоя у мужчины за спиной. Одной рукой дама опиралась на древко еще одной лопаты, огромной, местами железной, с красивым профилем: прямые края плавно сходились в форме клюва. В другой руке дама держала какие-то предметы. Вид у дамы был слегка раздраженный.

— А теперь — говорила она, — мой муж умер. Уже почти семь месяцев прошло. Мне кажется… я думаю… Что ты на это скажешь?

Существо мужского пола прекратило скрести граблями и протянуло руку назад.

— Малый точильный камень, — сказал мужчина.

Дама засуетилась. В руке у нее скопилось слишком много предметов, она поспешно освободила другую руку, привалив лопату к плечу, что-то вытащила из кармана и подала джентльмену.

Тот взял предмет, не глядя, секунду подержал, после чего снова протянул руку назад.

— Я сказал: малый. Вот так выглядит твоя помощь, даже размер инструмента не можешь понять. Мне нужен малый точильный камень.

Даму пробила нервная дрожь. Все выпало у нее из рук, она стала шарить по карманам рабочего фартука, пелеринка ей мешала. Дама вытащила еще какие-то инструменты, выбрала один, подала джентльмену. Ну вот, теперь она угадала, подала то, что нужно.

Мужчина схватил поданный инструмент, отложил на землю маленькую лопатку, поставил грабли на дно ямы зубьями вверх и принялся эти зубья точить. Помощница собрала все, что уронила.

— Так что будет-то? — упрямо спросила она. — Раз он уже в могиле, то я свободна. Ты ведь теперь на мне женишься, правда? Мы сможем пожениться?

Тихий свистящий шелест точильного камня на грабельных зубьях мало походил на желанный ответ.

— Ну и как будет? Я уже давно так себе думаю… а с тех пор как он заболел, так еще пуще: понятно же было, что он умрет… от такого рака лекарства нет, на что мне было с разводом маету заводить. Мы поженимся, и уж теперь-то… ну, ты же на ночь наконец-то останешься?

Она замолкла, напряженно ожидая ответа.

Ответом ей по-прежнему был шелест точильного камня.

— Ну так чего будет-то? Когда ты на мне женишься? Я же знаю, что у тебя никого нет! Я все жду и жду, может, ты что скажешь, а ты — ничего. Когда мы свадьбу сыграем?

Она замолчала, но чувствовалось, что в душе у нее растет и ширится нечто особенное.

— А откуда такие предположения, что свадьба вообще должна быть? — ответил джентльмен спокойным, холодным и жестким голосом, не поворачивая головы. Он так и стоял на краю ямы спиной к своей обожательнице.

Обожательница аж затряслась.

— То есть как это? Я же все для тебя делаю, все, что ты только захочешь! И пособие у меня большое, после смерти этого задохлика! А я специально для тебя столько лет стараюсь, все-все делаю!

— Может, даже слишком много.

— Как это?

— Я, может, так много и не хочу. Может, для меня это все — наглая навязчивость. Ненужный излишек, который мне насильно впихивают. Может, у меня вкусы и потребности совсем другие, чем у тебя. Ты этого до сих пор не заметила?

Фигура в пластиковой накидке окаменела.

— Как это?

Джентльмен в неглиже набирал скорость. Ритмичный шелест точильного камня — тоже.

— А ты подумай как следует. То, что было хорошо для твоего мужа, совсем не обязательно хорошо для меня. Возможно, у меня другие увлечения, и в эти увлечения, может, никак не укладывается брак с тобой. У меня есть другие потребности, которых ты даже не понимаешь, не говоря о том, чтобы их удовлетворить. Может, мне вовсе не хочется связывать себя в жизни твоими бессмысленными стараниями, которые мне только мешают…

Кругом на участках было почти пусто. Если кто-то из дачников и остался, то укрылся под крышей, в беседке или в солидной дачке, где можно подремать или таращиться в телевизор, потягивая пивко без гневного бормотания и занудства за спиной.

Точнее говоря, таких дачников было всего трое, все мужского пола и средних лет. Они были заняты всякими своими делами. А четвертый как раз уходил с дачных участков. Тринадцатилетняя Эва Гурская пришла сюда сразу после школы, потому что на теткином участке она по рассеянности оставила библиотечную книгу «Эмансипированные женщины»[1] и теперь не только должна была вернуть книгу, но и еще что-то там про нее написать на завтра Эва надеялась, что небо разъяснится, поэтому все тянула, но теперь надежда пропала, и пришло время книгу забрать. Ну что ж, придется помокнуть. Она немного посидела в беседке, прочитала несколько страниц, придумала, что напишет, и со вздохом двинулась в обратный путь, не имея ни малейшего понятия, что этот день определит всю ее дальнейшую жизнь и навсегда останется у нее в памяти.

На одном участке, совсем близко от въездных ворот, кто-то был. Эва услышала голоса, главным образом — мужской голос и короткий женский всхлип. До этих людей ей не было никакого дела, но она бросила взгляд и сквозь зелень увидела поверх низкой сетчатой ограды неясные силуэты. Какая-то тетка, какой-то тип… Тип что-то бубнил неприятным, жестким, каким-то безжалостным голосом.

Тетка нервно вставляла обрывки слов.

Текст Эву не интересовал, хотя было ясно как день, что эти двое между собой грызлись. Потрясла ее фигура мужчины — Эву совершенно искренне тошнило от голых мужиков. Молодой парень на пляже — ну еще туда-сюда, это можно как-то пережить, но чтобы здоровенное голое столетнее ископаемое в центре города?! И хоть бы гладенький, так нет же, волосатый, фу! Ну ладно, не очень, слегка волосатый… вообще-то далее хорошего сложения, не жирный, мог бы Фидию служить моделью. Тьфу, пусть Фидий им и восторгается: для Эвы это была просто мерзкая тушка. Тетка, кстати, тоже прилично сложена, фигуру видно и под пластиковой пелеринкой, даже подходит этому типу. Но она не такая противная.

Эва ускорила шаг и уронила неловко свернутый пакетик с маленькими батарейками, купленными по дороге. Пришлось возвращаться и подбирать скользкие батарейки — вот так ей и удалось услышать продолжение диалога на соседнем участке.

— Да прекрати ты наконец точить, больной просто, выдержать невозможно! — еще услышала Эва отчаянный вопль за спиной.

Ответа мужчины она уже не слышала, но хватило и одного тона. Ужасный тон. Эва, не оглядываясь, дошла до ворот, а там шелест дождя на листьях заглушил все, и ровненькие струйки с неба туманной пеленой заслонили пейзаж. Она почти не обратила внимания на фигуру, которая продиралась сквозь кусты, устремившись на участки. Ей только показалось, что фигура была мужская.

Десять лет спустя ей пришлось горько пожалеть о своем отсутствии интереса к межличностным конфликтам…

* * *

А нотации над будущим парником продолжались.

— …если тебе так хотелось этих близких контактов, надо было пользоваться страстями твоего мужа, у меня совсем другой вкус. Тебе бы следовало давно обратить на это внимание и все продумать, а не вылезать теперь с абсолютно неприемлемыми предложениями. Свадьба, общая квартира, общая постель… Если ты до сих пор не заметила, что в отношении тебя я не выказываю никаких наклонностей подобного рода, придется раз в жизни наконец высказаться открыто…

— А ты все точишь и точишь, вместо того чтобы на меня посмотреть! Это просто какая-то мания! Рехнуться можно!

— Действительно — наши пристрастия нас очень сильно разделяют. Боюсь, что искусство мыслить тебе по-прежнему недоступно, но, возможно, тебе удастся понять, что я тебе говорю. Я не испытываю к тебе ни малейшей склонности, наоборот: ты мне противна на каждом шагу…

Он все говорил и говорил, стоя над ямой, спиной к женщине, и не замечал, как за ним нарастает буря отчаяния.

Разочарования. Гнева. Терзаний.

Растет, разбухает, превращается в огромный шар…

* * *

Существо, с которым разминулась в воротах Эва Гурская, шагало не по аллейке. По непонятным причинам оно предпочло продираться напролом через участки, без труда перелезая через низенькие сетчатые оградки и выбирал узкие тропки. До того места, где стояли мужчина и женщина, было всего-то четыре делянки, но, к несчастью для существа, все они густо поросли барбарисом, падубом, малинником, ежевикой и шпалерами роз, — то есть растениями, вооруженными солидными и острыми шипами.

Существу явно не хватало знаний в области ботаники о колючих кустарниках — оно то и дело цеплялось за них, намертво пойманное за одежду. Однако упрямо продолжало продираться сквозь колючие заросли. Шелестел летний дождик.

* * *

Упрек дамы насчет того, что склонность к заточке инструментов сродни мании, можно было, собственно говоря, признать полностью справедливым. Весь садово-огородный инвентарь вокруг сиял остро отточенными краями, при виде которых бритвы просто сгорели бы со стыда. Зубья железных грабель могли заменить иглы, секатор резал волос на лету, лопаты, ножи и ножницы соперничали заточкой со скальпелями и сияли даже под дождем. А уж самая большая лопата, на которую по-прежнему опиралась отвергнутая обожательница, производила впечатление прямо-таки кровопийственное.

— Это все из-за нее, — процедила обожательница сквозь зубы. — Все из-за нее…

— И сейчас, глядя на тебя, я жалею, что позволил ей уйти, — безжалостно отрезал жестокий возлюбленный. — И не смей больше ко мне приходить. Я тебя никогда не впущу.

Мгновение царила тишина. Потом котел бешенства взорвался.

В шелест монотонно накрапывающего дождика ворвался зловещий, страшный свист. Что-то вдруг описало в воздухе высокую дугу, пролетело через аллейку и глухо бумкнуло прямо в заросли старой пани Амелии. Что-то с глухим стуком тяжело свалилось в компостную яму, звякнули наточенные грабли, царапнула по бетонной стенке маленькая лопаточка. И снова воцарилась тишина.

На несколько минут мир неподвижно застыл под дождем, пока оставшийся на участке человек не опомнился.

Эхом отозвалось бешенство.

Работа закипела рационально, добросовестно, энергично и с достойным восхищения результатом. Завершив необходимые действия с впечатляющей скоростью, человек спокойным шагом покинул промокшие дачные участки.

И ни конь с копытом, ни рак с клешней не обратили на него внимание!

* * *

В сентябре две особы женского пола из большой семьи, поочередно возделывающей этот участок, вернулись из летних заграничных вояжей и сразу же, наутро по возвращении, оказались на участке, соскучившись по любимому садику.

— Твою дивизию, ну и бардак, — вырвалось у первой — сорокапятилетней Леокадии, слегка ошарашенной увиденным.

— Как ты выражаешься! — возмутилась ее сестра Паулина, старше Леокадии на два года. — Да что тут творится? Два месяца, похоже, просто конь не валялся!

— Два с половиной. Ничего не понимаю.

— А ведь Феликс должен был обо всем позаботиться! Где Феликс?

— А мне откуда знать? Это твой воздыхатель, а не мой.

Паулина рассерженно фыркнула.

— Он говорил, что уедет, но только во второй половине августа. Это что же, за две недели тут все так заросло?

— Соврал. Он сюда и носа не сунул. Плохо же ты его воспитала.

— Ой, ну и глупости же ты несешь! Вот сама бы за него взялась и воспитала!

— Мне хахали без надобности.

— И мне тоже… Ага, как же, без надобности! А тот кривоносый в Калифорнии, за которым ты бегала…

— Я за ним? Опомнись, дура замшелая, не я за ним, а он за мной!

— А ты его ну прямо отгоняла, да?

Сестры разругались так крепко, что в них вскипел весь запас адреналина. Выход ему нашелся в садовых работах, и боевой дух из сестер вышибло только часа через четыре, но прежнее очарование садик обрел почти наполовину и расцвел безукоризненным порядком. Утешением и допингом послужили инструменты, все в идеальном состоянии и острые как бритвы.

— По крайней мере он все почистил и наточил, — проворчала Леокадия, уже еле дыша, и уселась на раскладной стульчик.

Паулина еще сумела совершить героический подвиг: заварила чай и вынула бутерброды. Столиком послужила лавочка у беседки, которую наполовину удалось отвоевать у буйных плетей клематиса.

Обе сестры для своего возраста были женщинами роскошными, полными сил и жизнерадостности, но страдали избыточным весом, а потому им требовалось отдышаться. Теперь им было не до ссор.

— А тот профессионал, что он должен был сделать во-он с этим? — спросила Паулина, указывая кивком на бывшую компостную яму. — А то я забыла.

Леокадия взглянула на бывший компост, который, собственно говоря, уже стал не компостом, а жирной, хорошо упитанной землей.

— Что-то он плоховато все это просеял, — скривила она губы. — Небрежно как-то. И я тоже не помню, на чем мы порешили. Парник?

— Нет-нет, я вспомнила. Оранжереечка. Вот и стекла стоят. Это должна была быть крыша.

Леокадия, все так же кривясь, с омерзением смотрела на землю, стекла и все прочее.

— Но ведь ничего не собрано. Нет, оранжерею нам не потянуть, сделаем себе мини-парник и начнем сеять уже в феврале.

— Или дома сеять, а сюда в ямки пересаживать в марте. Стеклами прикрыть. Феликс же когда-нибудь да вернется!

— А он точно вернется, да? — злоехидно захихикала Леокадия.

Паулина почти обиделась:

— А почему это он не вернется?

— Да ведь ты его облаяла так, что даже нос побоится сюда сунуть…

— И вовсе не я его облаяла, а ты!

— Но ведь ты меня поддержала!

Паулине не хотелось ссориться. Она пожала плечами:

— Да ну… Обида перегорит, и он приедет. А если и нет, прилетит Бронька с этим своим смешливым Теодорчиком. Он работящий.

В исключительном согласии они уточнили свои садоводческие планы, после чего перешли к семейным сплетням. Часть разбежавшихся по отпускам-каникулам родственников и свойственников пропала у них из виду, про них сестрам ничего не было известно, поэтому оставалось только терпеливо ждать, чего обе они страшно не любили.

— А Иоанна? — вспомнила вдруг рассердившаяся Паулина. — У нее же был какой-то тип, еще более трудолюбивый, чем Теодор…

— Нашу общую приемную племянницу выброси из головы, — трезво перебила ее Леокадия. — Во-первых, я понятия не имею, когда она вернется, во-вторых, о своем хахале она в последний раз что-то мекала-бекала в прошлом году, поэтому я в него вообще не верю. Она его от всех скрывала. И вообще мне кажется, что это как раз и был тот самый специалист по парникам и стеклянным крышам. А в третьих, что-то мне на ум все время приходит какая-то студентка-ботаничка, которая сюда лезет со своими экспериментами… чья-то седьмая вода на киселе, только не помню чья.

— Тоже работящая?

— Посмотрим..

Само собой разумеется, что на богатом хозяевами участке на следующий день появилось множество людей, и работа закипела. В одном все были единодушны.

Парник — и никаких оранжереек!

Поэтому парник прочно занял свое место. Прикрытый раздвижными стеклами, он исправно нес службу, и все росло в нем просто на удивление.

* * *

Студентка-ботаничка, некая Марленка, с отличием окончила третий курс и угнездилась на оживленном участке, хотя никто так и не смог разобраться, с кем и какие родственные узы ее соединяют. В воздухе носилось смутное предположение насчет того таинственного ухажера Иоанны, никому не известного, которого Марленка неуверенно называла «дядюшкой». Дядюшка, правда, куда-то пропал, Марленка года три его в глаза не видела, но помнила, что еще до получения аттестата ей обещали практику именно на этом участке. Номер участка ей сообщили, вот она и пришла.

За дело она взялась с бешеным рвением, талант в работе с растениями у нее был просто золотой, и ее приняли с распростертыми объятиями.

Марленка экспериментировала все смелее, она-то и посадила украдкой в буйно заросшем парничке масенькое экзотическое растеньице — скромную зеленую веточку. Не имея при этом ни малейшего понятия, какие чудовищные результаты это принесет.

Куда-то окончательно пропал и Феликс, обожатель Паулины.

Три года от него не было ни слуху ни духу, он никому не показывался на глаза. Стало ясно, что выходка Леокадии его смертельно оскорбила, а Паулина ему еще добавила, поэтому он сошел со сцены. Движимая самолюбием и обидой Паулина даже не пыталась как-то уладить ссору, она надулась и, безуспешно скрывая ярость и обиду, объявила всему свету, что и без Феликса прекрасно обойдется.

Впрочем, это была неправда.

Ну что ж, экспериментальный саженец Марленки удался на славу.

К осени он вырос чуть ли не на метр, и непонятно было, что с ним делать, поэтому пересаживать его никто не стал; выделили только пространство для развития и роста, вынув над ним секцию стеклянной крыши. Перед самой весной зеленое чудо перевалило за метр, к тому же возле него появились еще четыре зелененькие палочки, азартно догоняющие лидера. И всем было интересно, что же такое из них вырастет.

Через два года из парника гордо торчала все та же зеленая палка высотой под три метра, которая вместе с метровыми отпрысками образовывала прелестный стройный кустик. Вообще-то палка всем нравилась, хотя темпы ее роста вызывали смутное беспокойство. Парник без куска крыши перестал выполнять свои прямые обязанности, но опытные садоводы с этим легко справлялись.

Тем временем Марленка защитила диплом, зеленая палка достигла отметки трех метров без четверти, а часть рассады повымерзла и погибла.

— Интересно, когда оно перерастет Дворец Культуры[2], — заметил Теодорчик и захихикал.

— Это же просто невозможно! — рассердилась Паулина. — С этим надо что-то делать. Где Марленка?

— За колбасой побежала.

— И за пивом, — хихикнул Теодорчик.

Марленка и впрямь бегала по магазинам, затариваясь колбасками для гриля, пончиками, пивом и всякими прочими лакомствами на садовый пикник, чтобы обмыть на участке свой новенький диплом. При случае, в неукротимой эйфории, уравновешивающей очередное недавнее поражение на любовном фронте, она хвасталась своим достижением каждому, кто попадался на пути.

Знакомых ей встретилось как-то маловато, поэтому со своей радостной вестью она позвонила Иоанне, бывшей даме своего неуловимого почти-дядюшки, которая упорно и с таким замечательным результатом поощряла Марленкину любовь к ботанике.

Пани Иоанну носило по всему свету, и поймать ее было непросто, но, похоже, сейчас она как раз откуда-то вернулась…

И правда, вернулась. Счастье так и рвалось из Марленкиной души.

— Ах, пани Иоанна, если бы мне удалось освоить весь участок! Но нет, весь участок они мне не отдадут… А сейчас у меня выросло что-то совершенно изумительное, я бы и дальше его растила, но, мне кажется, они хотят мое чудо выбросить…

— Что у тебя выросло?

Марленка с увлечением описала зеленые палочки. Из трубки повеяло искренним ужасом.

— Раны Господни! Марленка, ты в своем уме?! Немедленно выполоть! Это же бамбук!

— Как это?

О бамбуке Марленка знала почти все. Она собственными глазами видела целые бамбуковые заросли, даже ела салат из молодых побегов бамбука, консервированных, но все равно вкусных; к тому же Марленка прекрасно знала его почти универсальную полезность и пригодность. Однако ей и в голову не пришло, что бамбук может вдруг вырасти у нее под рукой, почти сам собой. Она ведь просто так воткнула в землю эту палочку, которая была такая свеженькая…

Иоанна на том конце мобильной связи просто неистовствовала.

— Немедленно уничтожь все, слышишь! Сию секунду! Ты понятия не имеешь, какая это холера, он за три года все участки забьет, выкопать не получится! Корни у него уходят в землю на полтора метра!

— Там вроде как бетон в яме… — тихо вякнула страшно растерявшаяся Марленка.

— Тонкий, и голову на отсечение даю, что он уже растрескался. Дания вот сделала глупость, и вся страна у них заросла… Ты в Дании была? А, нет, не была…

— Ну, не была..

— Жаль. Там до сих пор выкорчевывают остатки, бульдозеры пошли в ход, экскаваторы, что попало! А началось тоже с крохотного кустика! Зарастет и у нас, территория у нас больше, зато бетон и асфальт хуже! Выкопай это немедленно!!!

Марленка, невзирая на тяжесть провизии в сумках, почти забыла про диплом, но компания на участке о пикнике помнила. Костерок уже горел, складной столик поставили, табуретки приготовили, шампуры для колбасок и булочек — тоже. Смертельно перепуганная бамбуком Марленка бросила продукты на сотрапезников, а сама схватилась за лопату.

Если учесть, что она всеми силами старалась скрыть собственную ошибку двухлетней давности и сделать вид, будто зеленое несчастье, торчащее из парника, — ничего не значащая мелочь, всем казалось, что Марленка внезапно рехнулась. Ужас во взоре, вымученная печальная улыбка на устах и яростное желание копать землю именно в момент карьерного триумфа вызвали всеобщее удивление, но одобрила ее бурную деятельность только Паулина.

Паулина была «за». Она же говорила, что нужно что-то делать!

Ну вот Марленка и делала изо всех сил, только походила на буйнопомешанную, но кому это мешает? Главное, что она результативно работала. До того момента, когда кусок слишком энергично выкинутой из ямы земли угодил Леокадии в кружку с чаем.

Марленка же замерла, стоя в яме уже по колено. Перед ней корни бамбука уходили вглубь чуть ли не к центру земли.

Но, кроме корней, там было что-то еще. И чертов бамбук в этом рос. Это «что-то» было таким странным, неожиданным и вообще невероятным, что лопата скользнула поверх и выкинула комок земли прямо в чай Леокадии.

Все собравшиеся стали по очереди подходить к парничку, держа в руках вилки и шампуры с колбасками, булочками и пончиками. Все с любопытством уставились вниз, не отдавая себе отчета в том, что у них перед глазами.

— А это что такое? — удивился кто-то.

— Покопай еще, — подбодрил другой.

Марленка настолько потеряла голову, что покопала еще.

Только чуть рядышком. Она попятилась, стала выбрасывать землю у себя из-под ног и снова наткнулась на препятствие.

И застыла над необычным зрелищем.

Компания до такой степени не понимала, на что смотрит, что ни у кого не пропал аппетит.

— Похоже на ребрышки, — неуверенно заметила Бронька.

— Большие такие ребрышки, — плотоядно поправил Теодорчик, ее муж.

— У меня червячок в чае, — возвестила Леокадия, заглянув к себе в кружку. — Маленький. Не знаю, живой ли.

Марленка молчала, окаменев и опираясь на древко лопаты. Паулина пригляделась повнимательнее.

— Да ведь это же скелет! — выпалила она со смертельной обидой в голосе. — Откуда он тут взялся? Кто его принес?

Леокадия сразу забыла о червячке.

— Действительно. Кто это?

Никто ей не ответил, зато все наконец-то прекратили есть. Теодорчик неуверенно высказался, что да, в самом деле скелет, выглядит совсем как настоящий, но головы не видать. Без головы опознать человека не получится.

Бронька отчитала Марленку.

— Ну вот, пожалуйста, голову ты так и не откопала. А ну копай как следует!

Марленка подвинулась, потому что стояла ближе к ногам скелета, и осторожно, а теперь уже и боязливо, покопала немножко с другой стороны. Потом заработала лопатой посмелее.

Головы не было.

— Ну не может ведь такого быть, чтобы сюда пришел человек без головы и улегся в наш парничок, — категорически заявила Паулина — Должна же голова где-то быть!

— А может, это Феликс? — вырвалось у ехидной Леокадии. — Потерял голову от горя…

— И пришел сюда?

— Ну да, так разобиделся, что мог прийти исключительно без головы!

Идиотизм этих предположений в конце концов дошел до Марленки.

Она опомнилась и вылезла из ямы.

— Я понятия не имею, что это значит и в чем тут дело, но больше я копать не буду, а то все свалят на меня, — решительно заявила она.

— Кого-нибудь надо вызвать, полицию или археологов. Но для археологов находка больно свежая.

— А для «скорой помощи» — слишком тухлая, — услужливо подсказала Бронька.

— Тогда полицию, — принял решение Теодорчик. — Разве что все дадим деру и прикинемся, будто никто ничего не видел. Закопать, как было, — и делу конец. Что вы на это скажете, барышни?

Не исключено, что Марленка последовала бы его совету, если бы не бамбук. Скелет мог себе лежать в яме сколько хочет, не она его сюда положила, никому он, собственно, не мешал… но вот бамбук был на ее совести. Бамбук она бросить не могла, а тот окопался в таинственном скелете так изощренно, словно специально выбирал самые узкие щели.

Ребра, хуже всего эти ребра…

Паулина и Леокадия спорили насчет Феликса, все больше волнуясь, потому что у Паулины вдруг екнуло сердце. Она всерьез восприняла ехидное замечание сестры и рикошетом заразила своим беспокойством Леокадию. Пять лет никто в глаза не видел Феликса, ну да, он иногда уезжал, только в этот раз его смертельно обидели, и никто так и не извинился. Конечно, он мог просто замкнуться в себе, а если нет?

Может, вовсе он не обиделся. А лежал все это время тут, без головы…

Ситуация была сложная — у Феликса хранились все бумаги, разные там права собственности, документы предков, завещания и всякое такое, какая-то шкатулка, неведомо чья и неизвестно с чем.

Все это барахло он хранил у себя как исключительно солидный, высокоорганизованный и безупречно честный человек.

А у обеих сестер были ключи от его квартиры.

И до сих пор они этими ключами еще ни разу не воспользовались…

Честно говоря, Паулине Феликса страшно не хватало.

С самой ранней юности Феликс принадлежал ей. Может, не все у них складывалось, ну и что? Он всегда был при ней, как скала.

После смерти последнего мужа Паулине было очень одиноко, и Феликс, тоже овдовевший, должен был быть с ней рядом, а тут что? Как он вообще смел на нее обидеться до такой степени? Это она обиделась на его обиду!

— Ничего не поделаешь, придется к нему заглянуть до того, как туда сунется полиция, — решилась Леокадия. — Его ключи у тебя при себе?

Гнев на упрямого идиота, моментально охвативший Паулину, так же быстро и угас. Она нервно копалась в бездонной сумке.

— С собой. Всегда с собой. Я все ключи всегда ношу при себе.

— Это чтобы тяжелее было?

— Нет, на всякий случай.

— Вот и пришел к нам этот самый всякий случай…

Этот самый всякий случай распорядился так, что, когда на участке появилась полиция, обеих сестер и след простыл.

* * *

Никто из присутствующих не мог дать ни единого разумного ответа абсолютно ни на один вопрос вызванных в итоге блюстителей правопорядка, возглавляемых комиссаром Анджеем Возняком, который по чисто личным причинам был ужасно недоволен жизнью.

Никто ничего не знал. Никто никогда не перекапывал парник так глубоко, в нем рылись самое большее сантиметров на двадцать в глубину. Выяснилось только одно: почему Марленка так яростно пыталась докопаться до самого дна.

Пристыженная и исполненная раскаяния, она рассказала про бамбук, который самим своим присутствием подтверждал ее слова.

Без шума и паники приехала техническая бригада, а в ее составе — патологоанатом, который при виде останков аж захлебнулся от восторга.

— Нет, такого роскошно сохранившегося объекта, в таком возрасте и в таком месте у меня еще никогда в жизни не было! В идеальном состоянии! Кто это откапывал?

Все взгляды обратились на Марленку.

— Вы? А что вас заставило?

— Бамбук… — простонала Марленка.

— То есть… вы собирались ухаживать за растением или за скелетом?

Снова посыпались объяснения. Полиция с яростной настойчивостью домогалась головы. Патологоанатом не скрывал своих побуждений: установлению личности голова бы очень помогла, взять хотя бы зубы… а если никто не знает, кому принадлежали столь тщательно зарытые останки минимум пятилетней давности… И очень скудно одетые, можно догадаться, что в плавки и резиновые сапоги… Маловато будет. Так что без головы — тем более трудно.

Роскошный скелет наконец-то вытащили из компостной ямы со всеми предосторожностями. Марленкиным пожеланиям пошли навстречу — скорее всего потому, что у всех слегка помутился разум. Ей позволили выкопать этот трижды клятый бамбук до самого конца и даже выделили в помощь трудовые резервы. Техническая бригада приступила к организованной работе.

Очень скоро выяснилось, что никто из присутствующих ведать не ведает, кто является законным собственником делянки. Зато было названо множество людей, которые этой недвижимостью пользовались, бывали на ней, возделывали и приносили в дар инвентарь, инструментарий и прочее в течение последних тридцати пяти лет. Более ранняя история терялась во тьме веков, но и этих тридцати пяти лет вполне хватило, чтобы волосы на вполне разумных головах следователей встали дыбом.

Наконец прозвучали и фамилии удравших сестер, самых работящих, которые совсем недавно здесь были, а теперь как-то незаметно слиняли. Несомненно, дали деру. Леокадия Домбровская и Паулина Вротыч. Неужели это они — злодейки?

Найти и привести!

* * *

Леокадия с Паулиной вызвали такси и довольно быстро добрались до дома Феликса По дороге они успели уверовать в то, что именно он и лежит в парничке — без головы, но какая разница? Ведь одинокая голова вряд ли сидит в квартире. Сравнить габариты Феликса с размерами скелета им даже не пришло в голову, и они стали обсуждать причины, по которым Феликс мог совершить столь чудовищное самоубийство. В отчаянии? Из-за Паулины?

Все больше погружаясь в скорбь и ужас, они открыли дверь ключом, слегка повозмущавшись, что закрыта она только на один замок, и остановились на пороге длинной прихожей. Принюхались. Странно. После пяти лет отсутствия человека и пустоты в доме здесь должно быть душно, гора пыли, паутина под потолком, что-нибудь должно было протухнуть, завонять? А тут — как ни в чем не бывало, свежий воздух.

Хуже того! Где-то в глубине квартиры работал телевизор.

— Дикий жилец… захватчик, — с ужасом прошептала Леокадия.

— Дикий? — воинственно встрепенулась Паулина, которой уже надоело бояться, и страх моментально превратился в бешенство. — Щазз я его одомашню!

Она рванулась в квартиру, и в этот момент из дверей напротив, ведущих в спальню, показался Феликс Живой, одетый, в целости и сохранности, с головой на месте, самый что ни на есть настоящий. И остолбенело уставившийся на незваных гостей.

Нет, в обморок никто не упал, никто не удрал с воплями, истерик тоже не было. Немая сцена, правда, длилась довольно долго, потому как людям почтенного возраста все же нужно время, чтобы полностью прочувствовать, кого и что они видят, но в конце концов все пришли в себя и заговорили.

Ни в гостиной, ни в спальне Феликса никакие нелегальные юные красотки не прятались, пустые бутылки от порочных напитков по углам не валялись, поэтому стороны быстро пришли к взаимопониманию. Паулина, правда, почувствовала легкое разочарование, поскольку мысль о том, что отвергнутый возлюбленный из-за нее свел счеты с жизнью, начинала ей нравиться, но сумела скрыть свои чувства. Разве что пару раз сердито фыркнула.

— Но я же был на участке, — рассказывал глубоко обиженный Феликс, уже за душистым кофейком и песочными пирожными. — Ядзю я там встретил, и Яся… ну, он слегка того… с этим его склерозом… они мне и сказали, что вас снова нет, что вас Теофила пригласила в Калифорнию, на какую-то там свадьбу или что-то в этом роде. И Ядзя что-то кислая, и от вас ни словечка, ни слуху ни духу… Я и подумал: никому я не нужен, зачем навязываться… Ясь все сухие ветки пообрезал…

— Склероз — не склероз, а вот сухостой обрезать сумел, — вырвалось у Леокадии.

— Ядзя просто обиделась, что Теофила и ее не пригласила, — объяснила надутая Паулина — Нам она ничего не сказала, мы вообще решили, что ты умер — где это видано так прятаться?! Что мне, перед тобой на колени пасть и прощение вымаливать?

Мольбы на коленях решили вопрос. Извиняться начал Феликс, который окончательно перепутал, кому и на кого тут надлежало обижаться, Паулина решила быть милостивой, а Леокадия втихаря развлекалась. Скелет в парнике канул в Лету, потому что ясно было, что Феликс там не упокоился, и голова у него на месте. Прошедшие пять лет изобиловали куда более интересными темами для разговора.

И только на следующий день беглянок нашли и схватили, когда в обществе Феликса ранним утром они совершенно добровольно прибыли на участок.

Ночью их никто не разыскивал и стражу под дверями не ставил, и правильно. Они явились сами, преподнеся полиции сюрприз в виде Феликса.

До обеда прояснилось множество вопросов.

Необычность преступной находки больше всего пришлась по душе патологоанатому, который, получив все нужные данные словно на блюдечке, просто прикипел душой к прекрасным останкам, перевезенным в прозекторскую. В убийстве не было никаких сомнений, самоубийство даже не рассматривалось: никто ведь не сумеет отсечь себе голову и улечься на вечный покой вдали от нее. Несчастный случай мог произойти. Например, на шоссе. Как-то уже было такое, что соскользнувшие с грузовика листы жести срубили голову мотоциклисту; случалось, что в поле, на косьбе, коса попадала не туда, куда надо. Но, во-первых, голову всегда удавалось найти поблизости, а, во-вторых, здесь не было ни лужайки, ни косы. Хоть бы стройплощадка, где всегда что-нибудь может рухнуть человеку на голову, так ведь нет!

Чистое, почтенное, добросовестное убийство — и привет!

Жертва лежала там, куда упала, за это патологоанатом мог поручиться собственной головой. Никто труп не перемещал, не трогал и не перетаскивал, скелет был просто вне конкуренции.

— Он так и рухнул лицом вниз, — объяснял патологоанатом каждому, кто попадался ему под руку, после чего тут же вспоминал, что лица-то как раз в данном случае и нет. — Э-э-э… то есть, ничком. В левой руке он держал грабли, они полетели в яму с ним вместе и упали параллельно телу. В правой руке, в кулаке, он тоже что-то держал, вот эту вот фиговину, потому что ничего другого там не было.

«Эту фиговину» специалисты по технике обозвали напильничком, потому что лучшее определение как-то не пришло им в голову. Нетипичная это была штука, им никогда прежде не доводилось ничего такого видеть. Предмет мог использоваться с различными целями, но наверняка для заточки маленьких и густых зубьев весьма оригинальных грабель, прильнувших в парнике к скелету.

Самому же скелету, принимая в расчет все обстоятельства, было лет пять. Разумеется, в качестве скелета, — раньше он был живым анатомическим целым, которое в потрясающе здоровом состоянии прожило сорок пять лет. Сейчас, будь владелец скелета в живых, ему было бы примерно лет пятьдесят.

Голову отрезали чем-то очень острым, ровно в том месте, которое наверняка бы выбрал опытный и сноровистый палач. Экая досада! Если учесть, что профессия палача уже довольно давно захирела окончательно, не было смысла искать профессионалов.

— Скажите, а косу вы тут никогда не держали? — уныло поинтересовался комиссар Возняк, на которого повесили это следствие, что в отличие от пана патологоанатома его никак не осчастливило. — Или, допустим, серп?

Следствие упорно топталось на участке, где техник с фотографом все еще обыскивали все движимое садовое имущество в надежде найти что-нибудь, что удастся понять и привязать к убийству. Кроме того, оставался шанс, что приедет кто-то еще из пугающе многочисленных садоводов с этой делянки. Пока что в распоряжении комиссара были Леокадия, Паулина, Феликс, Марленка, Бронька и двоюродная золовка Леокадии, немыслимо худая Цецилия. Временное отсутствие Теодорчика было вызвано визитом к зубному врачу.

К несчастью, все присутствующие пять лет назад довольно долго не появлялись на участке, однако никто не мог ничего толком объяснить.

— Я один раз была, — тихонько призналась Цецилия. — Но это было сразу, как вы уехали, в самом конце мая… или в начале июня? И Ясь тут с кем-то разговаривал насчет парничка, то есть насчет компоста… то есть, чтобы из компоста сделать оранжерейку… то есть я ничего не поняла. Я не хотела вмешиваться, посадила только ту чайную розу, которую дома вырастила, и она принялась! О, во-о-он там растет.

Все оглянулись на чайную розу, действительно роскошную.

— А еще я ужасно оцарапалась и поехала домой, — закончила свою повесть Цецилия.

— А этот Ясь что? — спросил комиссар сурово, хотя и не слишком внятно.

— Так его уже три года как на свете нет, царствие ему небесное и вечная память! — вздохнула Бронька. — Но вы бы и так ничего от него не добились, у него был страшенный склероз.

— И что, непонятно, с кем он тогда разговаривал? Про этот парник?

— Я почти ничего не видела, — прошептала Цецилия. — Я только разочек взглянула… очень красивый мужчина был, прямо как статуя. Совсем незнакомый.

— Может, Ядзя что-нибудь знает, — подсказала Бронька. — Если кто и знает, то только она. Сестра все же. Они с Ясем и жили вместе.

— И где она?

— В костеле, небось, за упокой души скелета молится…

Комиссар вежливо попросил паспортные данные Ядзи, у которой, по слухам, склероза еще не было. Перешагнув семьдесят пятую весну, она оставалась крепкой и жилистой, поэтому на участке она обязательно должна была показаться. Усердно сосредоточившись и подсчитав годы на пальцах, Бронька дала показания, что тем летом она тоже разок сюда приезжала вместе с Теодорчиком, но уже в июле, в самом начале. Они попытались навести хотя бы подобие порядка, но не справились — растительность разбушевалась, а им еще приходилось заниматься участком кузена, поэтому в основном они сидели в Наленчове. Два сада, совсем не рядышком, да еще собственный дом, куда как; раз маленькие племянницы приехали на каникулы, — для нормального человека уже слишком, и они на этот участок и впрямь махнули рукой. Разве что помидоры собрали, потому что после жары они начали созревать. А, и фрукты, и ягодки тоже…

Сагу о витаминах комиссар придушил в зародыше.

Он мрачно оглядел бесполезных свидетелей. На участке гостей — что сельдей в бочке, и аккурат в том году летом никого здесь не было, ну что за люди! У него смутно мелькнула мысль, что, будь они в то лето здесь, так: и убийства бы не произошло…

Единственную радость принес ему до сих пор молчаливый Феликс Тот признался, что да, обязанность заботиться о саде лежала на нем, но, во-первых, его отсюда грубо выставили — по крайней мере ему так: показалось, а во-вторых… ну ладно, придется признаться: он сильно болел. Как: раз тогда пришло уведомление, что у него есть шанс на операцию в Швейцарии, он этой операции ждал как: спасения. В неприятные подробности он вдаваться не собирается, но — поехал. Стоила операция дороже каменного моста, но, к счастью, все прошло удачно, благодаря чему он жив и, кроме того, — здоров.

За границей он просидел долго, факт, потому как выздоровление и так: далее, а когда вернулся, никому ничего не рассказывал, потому что глупо себя чувствовал: где это видано, так себя лелеять, столько денег на себя потратил…

А участок он и впрямь забросил, отчего ему стало еще более стыдно, по закону-то ведь он за делянку отвечает.

Наконец-то выяснилось, кто тут хозяин!

* * *

Феликс, значит. Это ему завещал право пользования и даже владения дедушка Паулины и Леокадии, который вдобавок приходился двоюродным дедом Иоанне, дядей Ядзе и Ясю и четвероюродным дедом Броньке…

О нет, таких семейных сложностей комиссар уже не мог вынести. Повесть о родословной он отрубил одним махом, совсем как голову несчастному скелету, и задал только один вопрос.

— Почему?!

— А он считал, что мы все, вместе с бабулей, больные на голову, и ни у кого нет даже куриных мозгов, — беззаботно и не задумываясь ответила Леокадия. — Мы или рассоримся, или загадим участок, или его у нас отберут, или еще что-нибудь.

— Ну, вот вам и пожалуйста, он был полностью прав, — с непонятным злорадством вставила Паулина. — «Еще что-нибудь» как раз и случилось.

Естественно, «еще что-нибудь» не давало комиссару покоя.

Мигом найденная жилистая Ядзя вспомнила тот год, когда компостная яма должна была превратиться в роскошный парник, потому что ей самой было интересно, что же из этого выйдет. Ясное дело, не вышло ничего, это ее очень разочаровало, да так, что она вообще перестала приезжать на делянку, тем более еще и Ясь разболелся. Ну да, плохо-то у него было только с головой, в остальном он был здоров, только мозги у него в кашу превратились, и он такую чушь молол…

Кто и откуда выкопал того специалиста по парникам, она так и не узнала. Ясь про него рассказывал, но такую бредятину нес, что уши вяли и отваливались. Что это потрясающий садовник. Что он вообще-то слесарь и стекольщик. Что он страшно порядочный и такой работящий и добросовестный, что аж в глазах темнеет, а уж пилы и топоры в его руках прямо с человеком разговаривают.

Что после него лопата сама собой все корни режет, стоит махнуть рукой — и пожалуйста, перерубит любую ветку, а Ясь всегда любил что-нибудь рубить и резать. Ядзя даже испугалась, что у Яся на пару со специалистом тараканы в голове завелись на этой почве, и они лопатами или все деревья перепортят, или головы себе снесут.

Но Яся именно тогда и накрыл склероз, он уже один никуда не ездил и не ходил, а на участке кто-то все еще работал. Из любопытства она поехала посмотреть, и действительно: окна для парничка стояли у орешника, место для компоста было готово, но никого она там не встретила и даже не знает, как этот кто-то мог выглядеть. А когда поехала во второй раз, то рассердилась, потому что больше никто ничего тут не делал. Это что же получается, нет Яся — и специалиста нет? Ясю и заболеть нельзя? Короче, она рассердилась и потом поехала, только когда Ясю чуть получше стало. Поэтому она ничего не знает.

Прямо от Ядзи комиссар вернулся на участок, потому что ему позвонил эксперт, а Ядзя воспользовалась этим и поехала с комиссаром. Эксперт с фотографом наконец докопались до дна кучи садового инвентаря, накопившегося лет за сорок, и среди множества самых странных предметов обнаружили один, которому, по их мнению, стоило уделить немного внимания.

В углу беседки, совсем даже не спрятанная, просто заваленная множеством подпорок для помидоров, шестов для турецкого боба, который вырастает, как известно, на четыре метра, а то и больше, сеткой для душистого горошка, матрасом из конского волоса и комплектом удочек, в том числе даже двумя спиннингами, стояла себе спокойно исключительно огромная лопата. Нестандартная.

У комиссара мелькнула мысль, что на этой делянке ему попадается чертовски много нестандартных инструментов, но эту мысль он отогнал. В конце концов, у людей бывают самые странные идеи. Но лопата все-таки его впечатлила.

Как и слова эксперта:

— В жизни такого не видел! Вы только посмотрите, как отточено, куда угодно войдет, как в масло. А края… осторожно! Этим же бриться можно без мыла, сталь хирургического качества. Видно, что лопатой пользовались, а она мне даже перчатку прорезала, во как! Этим можно сухое дерево рубить, ветки срезать…

Комиссар подумал, что склероз у покойного Яся был вовсе не таким, как ему расписала родня.

— Вы, наверное, редко ею копали, смотрю, она в самом углу стоит, словно спрятанная?

— А кому таким чудовищем копать? — возмутилась Паулина. — Такая здоровенная, неподъемная для нормального человека!

— Для своих размеров не такая уж она и тяжелая…

— Моя сестра хотела сказать, что для нормальной женщины лопата тяжеловатая, — вежливо поправила Леокадия. — Для работы с ней и впрямь нужен здоровенный мужик, вы же сами видите, что человек среднего роста может ею себе зубы выбить. В нашей семье на здоровенных мужиков неурожай.

Тот факт, что иногда лопатой работала Марленка, как-то вылетел у обеих сестер из головы. Лопата отправилась в лабораторию.

Особых надежд комиссар на это не возлагал, но чем черт не шутит — на редко используемом предмете биологические следы могли сохраниться. Украдкой, когда никто не видел, он сам мощно ею замахнулся, примериваясь к голове воображаемого врага, и едва не снес столбик со световой сигнализацией перед задним входом в свое же служебное здание. Только лезвие свистнуло в воздухе.

При мысли о том, как легко он мог попасть под административную ответственность за порчу имущества, да еще и выставить себя идиотом, комиссара прошиб холодный пот.

В конце концов, какое-то орудие должно в этом преступлении участвовать. Он почти поверил в лопату, хотя три соблазнительно отточенных топора просто умоляли принять их во внимание.

В лаборатории ни на чем человеческих следов не обнаружили, что неудивительно: пять лет свое сделали.

Реже или чаще, но всем на участке, однако же, пользовались, все было облеплено землей, опилками и остатками зелени, что-то чистили, мыли, что-то ржавело под дождем, а на изумительно отполированных древках застыла вековая паутина переплетенных папиллярных линий. Если пять лет назад там и были отпечатки, никаких шансов снять их не оставалось.

Невзирая на то, что у каждого в отделении своя работа и свои расследования, люди не рыбы, им случается и побеседовать. Сотрудники комиссара тоже высказывались по теме.

— Ну, отрезал голову, хорошо, а что он с ней дальше сделал?

— Улетела куда-то?

— Куда? В космос, что ли?

— А за каким чертом ей вообще куда-то лететь? Хватило и того, что голова свалилась под ноги, убийца ее поднял и забрал с собой, чтобы затруднить идентификацию личности.

— Или из большой любви. Была в истории какая-то тетка, я подробностей не помню, но она у палача выпросила голову хахаля на память и везла ее в карете на коленях…

Исторические примеры всех впечатлили, голову решили считать добычей злодея.

Идентификация личности жертвы радикально застопорилась: отпечатков пальцев нет, зубов нет, коль скоро и головы нет. Скелет в идеальном состоянии не отличался никакими особыми приметами: никаких искривлений, никаких тебе переломов. Что за кошмарный тип, чтобы даже в детстве никакой косточки себе не надломить, а?!

Поиски по «висякам» об исчезнувших людях за последние пять лет дали нулевой результат. Ни одного мужчины среднего возраста — или старички, или молодежь, или вообще женщины. Если бы не то, что всякий мог пойти и поглядеть, даже пощупать идеальный скелет без головы, никто бы в его существование не поверил.

Дело зашло, в тупик и на время отправилось в архив, к окончательному отчаянию комиссара Анджея Возняка.

После чего минуло еще пять лет.

* * *

— Слушай, у меня жуткая проблема, — сказала мне расстроенная Баська, моя подруга, выпутывая из-под ног многоопорную трость с колесиками для инвалидов, которая, на мой взгляд, была ей нужна как собаке пятая нога. — И вообще я не знаю, что с этим подарком судьбы делать. На свете нет ничего хуже наследств. Я надеюсь, что ты мне поможешь.

— В жизни не получала никаких наследств, поэтому не уверена, — задумчиво ответила я. — У меня опыта нет. А в чем проблема?

— Но я знаю, что у тебя был дачный участок. Обыкновенный такой, их на работе давали. Ну, был или нет?

Я задумалась.

— Ну, вообще-то да. Только у моей родни, а не у меня. У дальней родни, но иногда и я там копалась. Они мне портили все, что я там сажала, поэтому мне быстро надоело, зато я все мстительно помню.

— А что тебе портили? — полюбопытствовала Баська и наконец отцепилась от трости, устраиваясь поудобнее на стуле у меня на террасе. Трость она осторожно поставила у раскладного столика.

— Например, лимониум, — ответила я, скептически глядя на ее усилия. — На кой черт ты ее носишь с собой? Нога у тебя давно срослась.

— Ну, не так уж давно, но все же. Факт. И в машине мне ее приходится прятать, чтобы дорожная полиция не приняла меня за инвалида, потому что сразу же начнут докапываться. Зато в каждой толчее мне уступают место, речи не идет, чтобы я в очередях стояла… разве что в поликлиниках.

— В поликлинике, да еще платной, даже инвалида на коляске не пропустят…

— Ну, в таких притонах разврата я бываю редко, она мне помогает в совсем других областях. И что этот лимониум?

— Ну, ты это растеньице знаешь. После высаживания ему нужно прорастать в темноте, под прикрытием, и пересаживают его только после того, как он немножко подрастет. Я его плотно так посадила в обувной коробке, крышкой накрыла и даже камни сверху положила. И первым делом кто-то примчался и старательно открыл коробку, только ростки проклюнулись. Конечно, все пошло псу под хвост, потому что у меня не было времени туда наведываться. Когда я приехала, всю мою рассаду уже черти побрали.

— Какого рожна они открывали коробку?

— А по доброте сердечной. Чтобы цветочек грелся на солнышке.

— И что?

— Ну, я этого доброхота не убила хотя бы потому, что ведать не ведаю, кто это был. Была, вернее. Наверняка какая-то из баб. А потом они проредили мне кущи бессмертников, а я хотела именно заросли. Как я могу такое забыть!

— Вот именно что заросли, — вздохнула Баська. — Нет, забыть не получится… Я вот как раз получила в наследство заросли и не знаю, что с ними делать.

Мы с ней пили чай на терраске, только ни на какой не на даче, а просто в моем собственном доме, на обычном маленьком жилом участке. Маленьком, потому что на больший у меня не хватило денег.

Баська была моложе меня на десять лет; она являла собой весьма оригинальную и красочную личность. Фамилия у нее была аристократическая, семья, некогда огромная, ныне резко уменьшилась, а сама Баська много раз убегала из дому довольно нетипичным образом: не тайком, а совершенно явно, заявляя, что убегает из дому и вернется когда захочет. Возвращалась она, конечно, в разном состоянии: то голодная и грязная, то с наградой за спасение утопающих или ребенка на пожаре, то с целым состоянием, выигранным в покер у профессиональных «катал», но никогда не больная, зато всегда страшно довольная. Каким чудом при таком образе жизни она умудрилась сдать экзамены на аттестат зрелости, никто не понимал, тем более — закончить автомобильный техникум.

Разве что в техникуме она никуда не убегала, потому что убегать было неоткуда: никто ее не стерег — она уже была совершеннолетняя.

Ногу она недавно сломала на катке. На коньках она каталась отлично, но никогда не лезла ни на какие конкурсы-соревнования, тем более на тренировки. Она просто ненавидела спорт, принуждение и систематичность. Иногда она работала шофером, иногда — автомехаником, временами — даже моделью, представляя вечернюю и бальную обувь, поскольку ноги у нее были потрясающие. А иногда вообще ничего не делала.

Баська твердо решила, что замуж она никогда не выйдет, и свято придерживалась этого решения, невзирая на то, что каждый ее обожатель осатанело рвался в брак, словно внезапно ослеп. Невозможно понять, зачем им нужна была жена, которая не умела готовить, не терпела никаких уборок в доме, не хотела иметь детей, за всю жизнь в руках не держала ни утюга, ни иглы и вообще была безумно расточительна, а приданого за ней не давали.

К тому же водила машину лучше, чем все они, вместе взятые.

Я знала ее много лет, и мне все больше казалось, что ее беззаботность — одна лишь видимость, и Баська словно ходит по тонкому льду. Что-то ее снедало изнутри, но она старательно скрывала, что именно, а я не пыталась лезть ей в душу. Иногда мы с ней виделись ежедневно, иногда — раз в год, обычно без всякого повода, исключительно для удовольствия. На сей раз повод был: Баська примчалась за советом.

— Мне совершенно ясно, что эти заросли отравляют тебе жизнь, — констатировала я. — Собственно говоря, почему? Чащоба как чащоба, дело житейское. Где он вообще находится, этот твой участок?

— Возле Секерек. Примерно в направлении на Завады.

— Шутишь! А где именно? Погоди, принесу карту города.

Мы с ней уточнили место, и оказалось, что унаследованный участок и мой фамильный сад располагались практически друг напротив друга, по обе стороны узкой аллейки. Я напрягла память.

— Погоди, да я же с этими твоими зарослями лично знакома! Вообще-то я там была всего-то раз десять, но наслушалась я про эту чащобу по горлышко, потому что там разные поборники порядка беспрерывно скандалили. Мне-то эта чаща нравилась, и я была на стороне владелицы, как понимаю, твоей бабушки…

— Двоюродной бабушки.

— Все равно. Последний раз этот вопрос поднимали как минимум двенадцать лет назад, так что чащоба могла и еще разрастись. И что? Ты хочешь ее оставить или изничтожить?

Баська тяжело вздохнула.

— Я ничего не хочу. К чащобе я никак не отношусь, вообще-то я ничего против нее не имею. Но вместе с наследством бабушка оставила мне письмо, и я его вскрыла только сейчас. И бабуля трогательно меня просит все-таки ликвидировать оставшуюся после нее помойку, но не жестоко, а с чувством, с толком, с расстановкой, и только мне она может в этом вопросе доверять. Сама понимаешь…

— Вот же холера с чумой…

— Эта ее чащоба совсем от рук отбилась, и тетка даже примеривалась, чтобы ее извести, но сил не было — и все тут. А я молодая, здоровая, как ломовая лошадь… нет, она, конечно, такого не писала… она как-то поизящней выразилась. Опять же, какого-нибудь мужика приглашу под это дело, стало быть, справлюсь. Если я скажу нет — значит, нет, она из могилы за мной не придет. Но если я с душой подойду к этому вопросу, то доставлю ей на том свете двойную радость. Аминь. Не знаю, почему двойную.

Я покачала головой, хлебнула чаю и задумалась.

— Проблема. Я так понимаю, ты готова выполнить бабулин завет?

— А ты бы выполнила?

— Обязательно. Хочу только тебе заметить, что я постарше тебя. Но твой Патрик — парень крепкий, справится?

— Без проблем. И характер у него замечательный. По-твоему, как все это лучше сделать? Потому что в садоводстве мы ничего не смыслим, ни он, ни я. Я только в готовых цветочках разбираюсь.

Мысль о Патрике мгновенно добавила мне оптимизма, потому что, по сути, для такой работы требуется только побольше сил и терпения. Я успокаивающе махнула рукой.

— Сейчас сентябрь, чудесное время, чтобы привести цветочки-кустики в порядок. Инструмент какой-никакой от бабушки остался?

— Остался. Я сама видела. Много всяческих штук. А сверху были испорченный самовар и казан в изумительном состоянии. И чайник.

Я похвалила инвентарь и дала соответствующие инструкции. Одно — просто вырезать, другое — выкопать и сжечь, сорняки тоже, такая зола потом пойдет на компост, наверняка они там выделят кусочек земли под костер…

— И пустим красного петуха на полгорода… — скорбно сказала Баська и закурила сигарету.

— Выбери безветренный день. И не спеша, по кусочку, потому что что-нибудь тебе там наверняка пригодится, присмотришься поближе — сама поймешь. А большая часть вырезанного и выкопанного, так пить дать, весной снова вырастет, но тогда легче будет проредить и доистребить. Погоди, тут у меня есть разные справочники и тому подобное, мы сейчас все это посмотрим. Пошли в дом, не буду же я бегать с ворохом книг туда-сюда.

Уже через час Баська испытала огромное облегчение, и наследство от двоюродной бабушки уже не казалось таким страшным грузом. В ней зародилась какая-то таинственная надежда, словно она вдруг сама заинтересовалась садоводством. Я же пообещала, что в свободную минутку загляну к ним на участок.

* * *

Свободных минуток мне так отчаянно не хватало, что Баська первая связалась со мной.

Сначала она позвонила, запыхавшись и сопя, и сообщила, что садовые работы ей начинают нравиться, что такое толстое и одеревеневшее отлично режется у самой земли секатором на длинных рукоятках, а разные сорняки — даже серпом. Оказалось, что серпом она орудовать умеет, не отсекла себе пока что ни ноги, ни даже пальца, зато нашла золотые часики, неизвестно чьи: может, бабушки, может, кого другого, но хозяина искать не будет, потому что в качестве часов этот предмет давно забыл свою роль. А значит, срок давности такой потери наверняка прошел. Золото, однако, свою исходную суть сохранило и может пригодиться.

На следующий же день она приехала ко мне без предупреждения, даже не проверив, дома ли я, слегка смущенная и задумчивая. Никаких сенсаций я не предвидела, потому что ни страха, ни волнения в ней не наблюдалось.

— Я у тебя отниму немножко этого… как его зовут… времени, ладно? Ты обрадуешься.

— Насчет радости — всегда согласна. Тебе кофе или чаю?

Баська задумалась.

— Того, что легче приготовить, — решила она и села у стола. Трости с колесиками у нее с собой на сей раз не было. — Только никакой еды! — вдруг вскинулась Баська.

Чай я заварила на автомате, продуктов питания вокруг что-то не наблюдалось, поэтому я тоже села. Дул ветер, по небу носились тучи, и терраска как-то не привлекала. Я почувствовала неладное.

— Что это ты нынче без палочки?

— Не принесла она мне счастья, пусть себе скучает дома в углу. А я так на нее рассчитывала! Представляешь, когда я туда приехала в первый раз и на меня напустились насчет этих зарослей, я как раз оставила трость в машине. Мне так хотелось от всего отвертеться: мол, я ничего не могу, я хромая, и что? Фига с маком. А сразу потом — это письмо от бабушки, ну и завязалось продолжение.

— Тебе вроде как все это начинало нравиться? — осторожно напомнила я.

— Так ведь и нравится, все больше и больше. Подожди, я хотела все рассказать последовательно. У бабушки эта делянка была уже до моего рождения, то есть, как минимум, тридцать четыре года, может, даже больше. Заросли там еще не размножились, потому что там какая-то родня все-таки трудилась, да и бабушка помоложе была. Но уже завелись. А времечко у них было…

Баська вздохнула, протянула руку за сигаретой, ощупью нашла на столе зажигалку и закурила. Я последовала ее примеру.

— Ладно, выкладывай продолжение.

— Я нашла очень старый кошелек с современной мелочью, одиннадцать злотых и сорок два гроша, потом маленькие ножнички, портновские, наверное, такие с зубчиками…

— Это не портновские, а для соломы. И для декоративных сорняков.

— Что? А, возможно. Но вчера… такое нашлось, что и произнести не могу.

— Съедобное? — подозрительно спросила я.

Баська поперхнулась чаем.

— Ну… знаешь… это кому как…

Мы обе помолчали пару минут. У меня, естественно, родилось тысяча двести вопросов, но я четко понимала, что только полный идиот может ждать на них ответа.

— Мне кажется, сейчас тебе надо поехать туда со мной, — сказала Баська, все еще откашливаясь. — Потому что мы не знаем, что делать.

Я была того же мнения. Рассчитывая на меня и мою машину, Баська приехала на такси и поступила очень разумно. Подумав, я захватила с собой фотоаппарат.

На лавочке у беседки уже ждал Патрик с вилами в руке. Меня сразу заинтересовало, почему он выбрал именно вилы, чтобы извлечь это несъедобное и таинственное нечто, но спрашивать я не стала, уверенная, что еще минута — и я все узнаю. При виде нас Патрик невероятно обрадовался. Он мне очень нравился, и я от души надеялась, что Баська останется с ним, не внося больше в свою жизнь никакие перемены.

— Я вас жду и ко всему готов, — заявил Патрик, поднял вилы и стукнул ими в утрамбованную тропинку. — Что теперь? Что мне делать?

Отлично — Патрик рвется в бой, только вопрос, с кем. Я огляделась кругом, ничего особенного не увидела и посмотрела на Баську. Баська с Патриком глазели на меня с робкой надеждой.

— Заросли, — тяжело вздохнула Баська.

Наконец-то заросли соизволили ответить на мой вопрос. Их уже изрядно истребили, можно было продраться почти в самую чащобу. Дальше никак — там росла какая-то выродившаяся, скрюченная густая акация с совершенно убийственными шипами, поэтому я сделала только пару шагов. Сердцевину чащобы наполовину вырезали, как бы полукругом, и в этом-то полукруге лежала находка, вне всякого сомнения, не из приятных. Ее трудно было не заметить.

Череп.

Самый что ни на есть настоящий, по виду — человеческий, с глазницами, с оскаленными зубами, в любом случае прям-таки идеальный, чтобы перепугать до смерти. Он лежал себе в еще не тронутой зелени, и создавалось впечатление, будто он лежит там со времен царя Гороха. Одинокий череп, без дополнительных комплектующих. Ему было там вполне уютно. Я оглянулась на Баську.

— Двоюродная бабушка была вдовой? — тактично спросила я.

— Вдовой. Но двоюродного дедушку похоронили в целости и сохранности, потому что я поняла, к чему ты клонишь. В сопровождении многочисленной родни, я тогда уже в школу ходила и все помню. Вообще-то дедушку можно увидеть в семейном склепе, это часовня на кладбище в Воле Шидловецкой, я как-то перекантовалась пару дней в той часовенке, когда в очередной раз удрала из дому. Дедушка там застекленный… то есть гроб с окошком, голову видно.

Я оглянулась на Патрика.

— А ты себе примерно представляешь, сколько этому чуду лет?

— Меньше тысячи и больше пяти, — не колеблясь, ответил Патрик.

— Ну да. Неплохой себе диапазончик…

Я аккуратно выбралась из расчищенного полукруга — близкое знакомство с останками мне не улыбалось. Я словно отупела, и никаких разумных мыслей в голову не приходило.

— Как я понимаю, вы не знаете, откуда это здесь взялось…

— Мы надеялись, что ты что-нибудь знаешь, ты с этими участками знакома дольше нашего. Но проблема не в этом.

— А в чем?

Баська вздохнула, тоже оглянулась на Патрика, тоже попятилась, и мы втроем уселись на лавочку у беседки.

На таком расстоянии черепушка в зелени была почти не видна и душу не бередила.

— Мы хотим эту землю продать. Вроде как сейчас уже можно.

Я несколько удивилась:

— Ну да, конечно, можно, но ведь тебе садоводство начало нравиться?

— Я не ожидала кладбищенских сюрпризов. Как-то сразу повеяло работой могильщика, и мне стало не по себе. Кроме того, наверное, пара злотых мне нравится больше.

— Нам сказали, что за ухоженный участок удастся больше выторговать, — скорбно вставил Патрик.

Ясное дело, это правда, я сама могла это подтвердить. Баська заметила, что неприятный аксессуар в виде черепа ту же самую цену может очень даже снизить. Я и тут согласилась.

— Ну так теперь скажи, что нам с этим черепом делать, — потребовала Баська. — Потому что вариантов много, я просто не знаю, какой выбрать.

Мое остолбенение прошло, ошеломленный сюрпризом мозг встрепенулся, и я стала рассуждать вслух:

— Надеть перчатки, пойти в супермаркет, взять большой новый пластиковый пакет, сунуть туда голову и выбросить в любую мусорку, лучше всего — на оживленном железнодорожном вокзале. Выкопать глубокую яму, бросить туда череп, закопать и посадить на нем… погоди-ка… или редкой красоты розу, или хрен…

— Почему хрен?!

— А ты от него и за сто лет не избавишься. Что хочешь делай — он себе растет и растет. Порубить и растолочь на мелкие кусочки, особенно зубы…

— Почему зубы?!

— По зубам легче всего установить личность, а никогда неизвестно, во что такая личность выльется. Поехать к какому-нибудь озеру поглубже или к морю и бросить в воду, тоже в пакете, в компании пары булыжников. Или совсем наоборот: порубленный-растолченный череп сжечь на костре и развеять пепел куда попало. На худой конец, можно сообщить в полицию, и это как раз требует меньше всего усилий.

— Вот экономия сил мне больше по душе, — одобрила Баська, подумав. — Только, наверное, неизвестно еще, что из этого выйдет?

Я тоже крепко задумалась. Действительно, про разные садовые участки я знаю много лет, в основном по сплетням и рассказам, более или менее захватывающим, местами случались такие впечатляющие странности… но лежалых человеческих костей до сих пор не бывало. Свежий труп — еще куда ни шло, но старый? Хотя… Что-то я вроде слышала, какие-то обрывки историй…

Нет, никак не вспомню, может, речь идет о каких-то еще военных находках и в плохом состоянии. Может, вообще на Окенче, а не здесь. Я махнула рукой на бесплодные попытки вспомнить, зато любопытство взяло верх.

— Во-первых, надо это сфотографировать, аппарат у меня есть…

Через пять минут фотосессии мы снова уселись на лавочку. Баська с Патриком терпеливо ждали, пока себя проявит мой искрометный интеллект. Худо-бедно, но он соизволил-таки проявиться.

— Во-вторых, вы его руками не трогали?

— Да господи упаси! — всполошился Патрик. — Я его только слегка ткнул секатором, но собственной могилой клянусь, только слегка, как бабочка крылышком!

— А чем-нибудь другим поклясться не можешь? — скорчила гримасу Баська.

— Извини, ассоциация сама напросилась…

Баська покрутила пальцем у виска, пожала плечами и закурила.

— Что касается меня, трудно представить, чтобы я в слезах кинулась прижимать череп к груди. Я не очень-то впечатлительная, но брезгливая, и непосредственный контакт с костями и черепами меня не привлекает. Если только зрительный — так и быть.

Я кивнула: Баську я знала давно и могла ей верить.

— В-третьих, я лично подтвержу, что, если этой штуке больше трех месяцев, вы вообще к ней никакого отношения не имеете, потому что вас тут не было. Патрика — ни разу, а тебя… — я задумалась насчет Баськи, — насколько я помню, уже лет шестнадцать. Я тебя знаю несколько дольше и помню, как тебя тогда заставили приехать и показать двоюродной бабушке аттестат зрелости.

— Каким чудом ты это помнишь? — изумилась Баська. — Я и то успела забыть.

— Стечение обстоятельств, — мрачно призналась я. — Подробный рассказ превзошел бы энциклопедию в тринадцати томах и «Сказки 1001 ночи» в полном издании, поэтому пока забудем об этом. С того самого времени ты здесь не появлялась, это мне и люди говорили. Здешние, которые даже шипели, что скверная внучка совсем бабушке не помогает, поэтому свидетелей твоего отсутствия можно строить рядами и колоннами.

Баська не скрывала изумления.

— Подумать только, какими эти вредные люди иногда бывают полезными!..

— В-четвертых, заросли говорят сами за себя. Любой профессиональный ботаник сразу поймет, когда этих зарослей касалась рука человека. Вы уж больше ничего не трогайте, оставьте как есть. А в-пятых, позвоню-ка я одному такому и спрошу, сколько вам устроят хлопот при расследовании этого безобразия, это мент, я его много лет знаю. Да вот прямо сейчас и позвоню…

Я позвонила, но мобильный телефон меня уведомил, что абонент временно недоступен, поэтому я отложила разговор на потом. Прогулявшись по аллейке, я осмотрела соседские участки, убедилась, что все здорово изменилось, и вернулась на лавочку.

— Одиннадцать лет меня здесь не было, и я очень этим довольна. Наша делянка напротив, из-за которой я взбунтовалась, теперь как-то странно выглядит и совершенно мне не нравится. Я правильно сделала, что вычеркнула ее из биографии. Если хотите свою продать, я вас отговаривать не стану, только в самом деле лучше без головы…

Мы дружески беседовали, а Патрик, пользуясь унаследованным кухонным инвентарем в беседке, приготовил кофе. По профессии он был реставратором старинных металлических предметов, в связи с чем мог похвастаться очень ловкими руками, поэтому ему не составило труда использовать доступные остатки кухонной утвари, хоть бы и пятидесятилетней давности.

Кофе зато был вполне современный, предусмотрительно купленный в магазинчике в их первый приезд на участок.

— Подождем веселить полицию, пока ты со своим ментом не договоришься, — решила Баська.

Патрик махнул кофейной ложечкой в сторону черепа в зарослях.

— Я его тщательно осмотрел, не подавая руки, — сказал он. — То есть я хотел сказать, не трогая, как в музее. Я готов поклясться, что голову отсекли очень ловко, одним ударом и острым орудием. Или палач, или шеф-повар. Попал идеально между шейными позвонками, все равно как гуся зарезал.

Баське чудом удалось не прыснуть кофеем во все стороны.

— Что, убийца из каннибалов? Ненужное отрезал, а остальное приготовил?

— Сейчас столько всяких дурных кабаков развелось, что все возможно, — примирительно заметила я. — Но Патрик говорит, что череп старый, так что блюдо давно съедено…

— Ну да, или протухло, — активно поддержал меня Патрик.

— А если законсервировал?

— На всякий случай не ешь в незнакомых местах. А если ешь — то свежее… Кстати, я всерьез начала задумываться, откуда эта штука тут взялась? Кто-то избавился от черепа одним из методов, которые мы тут обсуждали?

Вековая чащоба двоюродной бабушки предоставляла неограниченные возможности.

В те времена, когда от владелицы участка еще требовали привести заросли в порядок, какой-нибудь упрямый педант мог подкинуть ей такой злоехидный подарочек с надеждой, что вонь сделает свое дело. Могли учудить неумный розыгрыш хулиганы. Но череп-то был настоящий, откуда они его, ёрш их медь, взяли? Какое-то старое преступление, оставшееся нераскрытым? Убийца решил потрудиться и развез поверженного врага по всей стране? Сюда руку, туда ногу, куда-то еще — голову, а совсем в другое место — порубленные на кусочки филейные части?

— Все зависит от того, сколько этой голове лет, — справедливо высказался Патрик. — Может быть, по ней еще не прошел срок давности, и полиция сможет ее опознать.

— Но если они не установят личность…

— Тогда хана. — Патрик повернулся ко мне. — Насколько я знаю от Баськи, в семье ее двоюродной бабушки на насильственные действия был явный неурожай. Верно? Ты же ее знаешь дольше меня.

Я покачала головой.

* * *

— Нет, в начале нашего знакомства это от меня исходили все развлечения подобного рода. Баська верно придерживалась почтенных азартных игр.

— И сейчас бы придерживалась, были б деньги, — печально вздохнула Баська. — А что до насильственных действий, они тоже были, только куда раньше. Слово даю, что тогда свет еще даже моей прабабушки не видел, не то что меня. Там, по-моему, всему уже вышел срок давности, даже военным преступлениям, потому что речь шла о Первой мировой.

— А не наполеоновские войны? — подозрительно поинтересовался Патрик. — И не польско-шведские?

— Насчет польско-шведских не уверена, но насчет наполеоновских — тут ты прав. Что-то такое я слышала.

— Ну что, выбор у нас огромный, — буркнула я.

Мы сидели на лавочке, таращась на прикрытый зеленью череп, который явно излучал какие-то флюиды, потому что Баську вдруг одолели воспоминания.

Она оживилась.

— Я именно на это и рассчитывала, — бесстыже призналась она. — На это наследство от предков, потому что их поголовье все убывало, а каждые три-четыре поколения появлялся кто-нибудь жутко скупой и жадный, который яростно ограничивал расходы. И добыча росла, а не расходовалась.

— Войны не благоприятствуют сохранению награбленного добра.

— И каждый скупердяй отлично это понимал. Но у каждого были свои взгляды на жизнь и дедовский опыт из предыдущих войн, поэтому каждый прятал добро по-своему. В конце концов как-то стало ясно, что все это рассеяно по свету, частями… кое-что здесь в часовне, кое-что — там, в подвале, что-то где-то там еще… по-разному. Единственная разумная идея объединяла их всех: ничего бумажного! Только долговечное и огнеупорное, золото и драгоценные камни.

Ну и, как водится, как только оказалось, что я осталась единственной наследницей, даже уже обрадовалась, решила воспользоваться, — и тут объявилась вторая особенность. Что список вещей и сведения о тайниках — в распоряжении какого-то типа, о котором я никогда в жизни не слышала. И это все, что мне на сегодняшний день досталось.

— Да может, этого уже и нет… — стал утешать ее Патрик.

— Не преувеличивай, — одновременно сказала я. — Когда я с тобой познакомилась, ты мне показалась личностью с рождения состоятельной. Ты мне даже в свое время предлагала купить у тебя то и это, только мне денег не хватало.

— А, ну да! — вздохнула Баська — Это моя ошибка, что на конец распродаж я оставила самое дорогое. Но мне и так повезло: один жирняга купил это у меня, он как раз выиграл в покер и сделал красивый жест. Какое счастье, что я знаю столько всяких шулеров!

Мы согласно одобрили ее разнообразный круг общения.

Баська вытащила из сумки новую пачку сигарет.

— Но все-таки это богатство где-то есть, е-е-есть… — задумчиво тянула она — Потому что эти последние цацки я случайно нашла как раз в склепе двоюродного дедушки с окошком. Нет, не в дедушкином гробу, он слишком новый для тайника, а так, чуть пониже, в углу… Я свечку искала..

— А там была свечка?

— Была. Старая совсем, восковая. Не иначе, кто-то с нечистой силой пытался там якшаться — недаром говорят «Богу свечку, а черту огарок». Там как раз огарок и был. Мне хватило ровно на три дня.

Я удивилась.

— Если я правильно поняла, твое наследство спрятали раньше? А когда двоюродный дедушка умер, как ты сама говоришь, ты уже ходила в школу. Не поздновато ли?

— Ну что ты! Это все дела предков. Дедушка лежит на самом верху, а под ним пращуры рода. Этому склепу как минимум двести лет, он уже маленько разрушается, в нем можно голыми руками копаться. И вот убей меня, я понятия не имела, откуда я знаю, что там должна быть свечка.

Я слушала с большим интересом, потому что Баська впервые решилась на такой пространный и беззаботный рассказ на тему наследства от предков. Как правило, она никогда не вдавалась в подробности своего финансового существования, только временами у нее вырывалось какое-нибудь досадливое замечание, что судьба-злодейка ее не жалует, потому что денег у нее нет, но все это не выходило за рамки будничных жалоб. Похоже, череп потряс ее куда больше, чем казалось.

Я хотела было спросить, не пробовала ли она искать того типа со списком тайников, потому что раньше мы как-то на эту тему не разговаривали. Баська была скрытная, свои житейские неудачи и невзгоды вспоминать не любила, а я не настаивала. Теперь же я просто не успела. Зазвонил мобильник, и раздался голос Роберта Гурского, моего давнего знакомого мента, ныне уже в высоком звании.

— Вы мне звонили? Сколько лет, сколько зим! Опять что-то стряслось?..

* * *

Комиссар Анджей Возняк вежливо постучал и вошел в кабинет инспектора Гурского как раз в тот момент, когда Гурский начал разговор по своему личному мобильнику. Выражение лица при этом у Гурского было странное: одновременно веселое и озабоченное, встревоженное и полное любопытства. Трудно было понять, что ему больше хочется: продолжить разговор или резко дать отбой. Возняк остановился в дверях, но Гурский приглашающим жестом указал ему на стул.

Возняк уселся.

Глухим Возняк не был, Гурский разговаривал не шепотом, а мобильник гремел громкой связью, как мегафон, потому что полчаса назад по этому телефону вели чрезвычайно важный разговор, который должны были слышать две очень важные персоны, сидевшие в тот момент в кабинете инспектора.

Персоны все услышали и выбежали галопом, а Гурский забыл выключить громкую связь.

Поэтому Возняк все услышал. На другом конце провода была какая-то баба .

— …больше одиннадцати лет я туда ни ногой, но эту чащобу я с тех времен помню. Баськи Росчишевской там не было шестнадцать лет, в этом я твердо уверена. И сейчас она меня туда привезла из-за этой головы, потому что не знает, что делать. Я рассказала все как можно короче, что вы на это скажете?

В душе Возняка запищал тонкий пронзительный зуммер. Он замер, весь обратившись в слух. Гурский не обращал на него внимания.

— А вы уверены, что он человеческий?

— Мы все трое в этом уверены. Все совершеннолетние, трезвые, посторонние для жертвы… по крайней мере мы на это надеемся… ранее несудимые. Никто из нас этот череп не лапал, но на глаз — человеческий череп. Настоящий.

— Ну, это, наверное, и так понятно…

— Минутку. Суть в том, что наследница мечтает от этого участка избавиться, садоводческих амбиций у нее нет, и я вам сразу честно скажу — денег у нее тоже нет. Вопрос в какой степени полиция затруднит ей продажу? Сколько времени пройдет, пока этот подарочек заберут и освободят территорию, чтобы ребята все привели в порядок и продали?

— Зависит от сопутствующих обстоятельств…

— Это я и сама знаю. Но я не знаю, что посчитают сопутствующими обстоятельствами.

— Хорошо, я тоже буду краток. Проверят нашедших, вникнут в биографию предыдущего владельца..

— Это штука безвредная.

— Как следует изучат территорию…

— А, это даже очень полезно. Они вырежут заросли?

— Железно! Им же надо будет проверить, нет ли чего-нибудь под землей. Но участок-то небольшой, это много времени не займет. И установят личность…

— У него столько зубов!

— Это просто замечательно. Вопрос установления личности тоже может нагадить, если личность как-то связана с владельцами…

— В связи — не верю! Это приличная семья, они между собой отрубленными головами не перекидывались. Я имею в виду, в наше время, в том, что было четыреста лет назад, не уверена.

— Ну вот, сами видите…

— Ну хорошо, а навскидку, по тому, что я вам сказала, — сколько времени это безобразие продлится?

— Ну, максимум две-три недели. И я уже знаю, о чем вы меня попросите, поэтому я сейчас по блату кого-нибудь погоню, чтобы сразу взяли быка за рога. За подобное кумовство нас не особо ругают, да мне и самому интересно…

Возняк слушал и расцветал, на глазах стряхивая с себя скуку. Уже на середине разговора он почувствовал, как служебный стул кусает его за мягкое место. Он еще не до конца все понял, но в голове брезжила блистательная догадка.

Возможно, все дело было в том, что именно пять лет назад его повысили по службе до комиссарской должности после окончания с отличием офицерской школы и солидного успеха по работе, но сразу после этого Возняк пережил два страшных поражения. Первое — в виде безголового скелета на огороде. Со скелетом он не справился, «висяк» пришлось отправить в архив, но незаживающая рана на самолюбии осталась. Второе — в виде невесты, которая именно тогда его бросила… или он ее бросил? Потому что она именно тогда решила, что женой полицейского быть не намерена. В ней было полно достоинств, настоящее чудо: педантичная, идеально организованна, пунктуальная, систематичная, обеды-ужины планирована на всю неделю, посвящая этому воскресный вечер, и при этом умела воплощать все свои планы с точностью до минуты. Будучи на год старше своего жениха, она считала, что она взрослее его как минимум на десять лет и относится к жизни серьезно, а жених что? Мальчишка, который до сих пор с увлечением играет в «казаки-разбойники»… После двух опозданий Возняка (одного обычного и второго на сутки) она заявила, что этого она абсолютно не выдержит. В мыслях Возняка требовательная невеста слилась со зловредным скелетом, и он ясно почувствовал, что этого тоже не выдержит. Отношения закончились, и Возняк это тяжело пережил.

А теперь прошло пять лет, в карьере наступил полный штиль, и тут он слышит что-то про голову, похоже, без скелета, и тоже на участке!..

Гурский выключил мобильник, и комиссар Возняк не выдержал:

— Извините ради бога, это на каких участках нашли? Если можно спросить…

— Можно, можно. Даже нужно.

Гурского память не подвела: он помнил, что пару лет назад случилась какая-то дурацкая история со скелетом… случайно, не Возняк ли это дело вел? Ну конечно, Возняк! Похоже, как раз этого подчиненного ему погонять не придется.

Подробности он пока вспомнить не мог. Рапорты ему, естественно, подавали, разные сплетни до ушей доходили, все о чем-то шутили, но в чем суть, Гурский не полонил. Возняк должен знать больше.

О да! Возняк своими знаниями просто фонтанировал, даже не проглядев еще раз дело для освежения памяти.

Из Возняка шрапнелью рвались данные следствия и его собственное горькое разочарование. Он осмелился даже рвать волосы на голове и ударить себя кулаком по лбу.

— И подумать только, что эта недостающая башка там лежала! Это же по другую сторону аллейки, а никому в голову не пришло там искать! И собака не нашла, просто даже слова не сказала…

— Опомнись, если эта башка пять лет лежала в кустах…

— Собака вообще в чащу не полезла, там все бешено кололось, факт, просто джунгли африканские, но ведь пес даже интереса не проявил!..

— Высохшие кости в шипах и пахучих травах, чего ты хочешь! Перестань вешать всех собак на собаку. Убийца отрезал голову и бросил в кусты. Глупо, но как оказалось, — результат гениальный.

— Странно как-то отрезал… Это из-за трепа той проклятой семейки: унес с собой, унес с собой… И я, как идиот, позволил себя убедить. По логике вещей, если он хотел скрыть личность жертвы, голову нужно было унести как можно дальше. А может, она убийце зачем-то понадобилась. А я себя дураком выставил!

— Ну вот, теперь у тебя появился второй шанс..

Комиссар Возняк вцепился в свой второй шанс зубами и когтями. Со всем этим они вообще забыли, зачем Возняк к Гурскому пришел. Хорошо, что это была какая-то мелочь, которой Гурский мог осчастливить кого-нибудь другого. Комиссар со своим шансом ринулся в бой, пулей вылетев из кабинета инспектора. Ведь он слышал почти весь разговор: там сидят и ждут, сторожат голову! На бегу комиссар вызвал следственную бригаду. По дороге на место преступления он вспоминал все новые и новые подробности, а среди них — та девушка, которая обнаружила убитого, а в том, что перед ним убийство, Возняк не сомневался. Если очень постараться, можно совершить самоубийство, отрезав себе голову, но при этом отнести и забросить голову в кусты — никак! Если бы она не копала… Минутку, а какого лешего она там копала?

Выкапывала что-то… А, бамбук! Интересно, действительно ли этот бамбук такой вредный?.. Тогда она совсем не показалась ему симпатичной, упрямая такая ведьма, и все из-за нее… Пристала к этим зеленым палкам, как рыба-прилипала, надо же ей было докопаться до скелета и разбить Возняку жизнь. Но, надо признать, очень красивая и действовала на человека как-то так… умиротворяюще. Как же ее звали? А, Марленка!

Прошло пять лет, но нужный участок Возняк нашел безошибочно.

* * *

Деликатесов у нас не было, одни только сигареты да кофе. К счастью, человеческий череп под носом аппетиту не способствовал. Баську потянуло на депрессивные воспоминания, исповеди и самокритику.

— Самой большой дурой я себя выставила почти в шестнадцать лет, — с омерзением говорила она. — Такой кретинизм сотворила… так ведь не по глупости, а просто для выпендрежа.

— Я тебя тогда уже знала, — вставила я. — Я с тобой познакомилась, когда тебе было лет четырнадцать-пятнадцать.

— Ну вот видишь. Только мне от этого никакой пользы. Один такой красавец стал меня возвращать на путь истинный…

— Красавец, говоришь? Интересно, каким окажется этот, — вдруг отозвался Патрик, махнув сигаретой в направлении обкорнанных зарослей. — Брось ты мне голову морочить своими проступками в младенческом возрасте… Мне до сих пор зубы этого покойника мозг выедают.

Баська оживилась:

— Это как, каждый по отдельности, или так челюстями: «клац-клац!»?

— Это не ребенок, ясное дело, слишком большая башка, — продолжал Патрик. — Взрослый дядька. И чтобы такие зубы, все в комплекте, стоматологу там делать было нечего. Я вблизи присмотрелся, честное слово…

Действительно, он наклонялся, вставал на колени, чуть ли не нос туда совал.

— А я думала, ты его нюхаешь, — смущенно призналась я.

Патрик продолжал обсуждать достоинства черепа.

— Весь череп — просто анатомическая модель, в идеальном состоянии. И как только такой экземпляр сохранился? Надеюсь, ему реконструируют лицо? Теперь это легче легкого, я первый побегу смотреть.

— Да все побежим, нас наверняка далее заставят смотреть.

Кстати, а правда: кто это может быть и из какой эпохи?

И где все остальное, что ниже головы?

Наконец-то мы стали интересоваться находкой, как нормальные люди, потому что до сих пор сидели над несчастными останками, как недоразвитые тупицы.

Можно подумать, такие находки в садиках покойных старушек встречаются на каждом шагу! Если бы на черепе были какие-нибудь повреждения, проломы, дырки, можно было бы считать это результатом бандитских разборок, да и вообще он мог принадлежать какому-нибудь сомнительному типу, который повздорил с друзьями. Но такой элегантный череп? Неужели приличный человек пострадал от шайки мерзавцев, которым мешал творить темные дела?

— Причем так профессионально отрублена, точно между шейными позвонками, там, где хрящичек, — восхищенно продолжал Патрик, наслаждаясь совершенством шедевра. — Не может быть, чтобы с такой работой можно было справиться прямо здесь, на плейере, для этого нужны условия, хотя бы такие, как на бойне…

— Я просто счастлива, что не люблю хрящичков, — с сердцем высказалась я.

— А я их больше в рот не возьму, — энергично поддержала меня Баська.

— Все правильно, у каждого свой вкус, — согласился Патрик. — Но это ничего не объясняет. Я знаю, что ты здесь редко бывала…

— Одиннадцать лет назад и даже еще раньше!

— Ничего страшного. С этой семьей ты хоть как-то общалась?

— Я от этого общения бегала, как черт от ладана! Там все бабы совершенно невыносимые… В конце концов я как последняя свинья бросила им на съедение Марленку.

Баська проявила интерес:

— А, я что-то слышала про какую-то Марленку, довольно давно. А кто это?

— Н-ну… как бы это объяснить… Она мне когда-то попалась под руку, такая девочка школьного возраста, на лужайке. И оказалось, что она просто завернута на всяких там травках-цветочках. То ли в бабушку пошла, то ли еще в кого, может, у них в роду травники или знахарки были, в любом случае она просто вся пропитана ботаникой. Плюс большая любовь к органической химии.

— О нет! — простонала Баська. — Только не это!

— Именно это, потому что Марленка уперлась: буду, мол, целебные травы исследовать и смогу возродить траволечение. Хватит с нас этих синтетических помоев, неорганическая химия травит мир, а Марленка будет с этим бороться, и все тут. Она на ботанический поступила.

Патрик, не задумываясь, похвалил Марленку, Баська же сомневалась. Химия повергала ее в ступор, не важно, органическая или неорганическая, там столько формул, еще приснятся в ночном кошмаре. В конце концов она согласилась, что для исследования всяких там компонентов лаборатории нужны, и разрешила Марленке страдать и мучиться в обществе химии. Может, она не боится страшных снов.

— Она очень хотела попробовать сама выращивать всякие там травки и жаловалась, что в ящиках на подоконниках у нее маловато места, — продолжила я. — Ну вот я ее сюда и порекомендовала, а она работящая, ее тут охотно приняли и дали экспериментальные кусочки земли. А я уже не осмелилась проверять, что из этого получилось, а потом и вовсе уехала и вообще «была уехамши» большую часть времени. Что там сейчас творится, понятия не имею, но я туда все же заглянула, и мне кажется, что там нечто странное.

«Нечто странное» заставило Баську сорваться с лавочки и посмотреть на странности. Она недовольно покосилась на лавочку.

— И вообще, не понимаю, зачем мы себе булки отсиживаем на этой жесткой лавке, вместо того чтобы принести стулья. Патрик!

Патрик не успел исправить оплошность, ибо в эту минуту за калиточкой возник какой-то незнакомый тип и выпалил:

— Где она?!

* * *

Марленка по-прежнему переживала жуткие неприятности.

Прошло почти восемь лет с того момента, когда она впервые окунула руки в вымечтанную садовую землю, великодушно выделенную ей за капельку работы, которая для Марленки была чистым удовольствием. Но покоя Марленка по-прежнему не знала ни минуты. Помогали ей так, что всякую помощь она стала считать божьей карой.

Хуже всех была Паулина. С талантом, достойным лучшего применения, она рассаживала и пикировала не то, что нужно, под гелихризум-бессмертник, лучше всего растущий на песке, она подсыпала торфа и украдкой выдергивала с корнем целебный волчец кудрявый, который считала сорняком.

С ней активно конкурировала Леокадия, движимая страстью к экспериментам. Нос и руки она совала куда только могла. Все прочие по доброте душевной сеяли и сажали на опытных грядках Марленки красивейшие цветы, чтобы сделать ей по весне приятный сюрприз. Не помогало огораживание сетками, щепками и проволокой. Сетки-щепочки, как правило, вырывали и выбрасывали. У Марленки, с ее голубиной кротостью, стали появляться мысли о подключении этой проволочки к электросети (разумеется, низковольтной), никому бы не навредило, но, говорят, это уголовно наказуемо…

Громкие протесты, мольбы и объяснения давали самый что ни на есть нежелательный результат, потому что после них кто-нибудь непременно смертельно обижался. Перед обиженным приходилось извиняться.

Марленка явственно чувствовала, что от всего этого в конце концов рехнется, и только дикое упрямство и страсть к любимому делу, да еще и результаты, которые удавалось получить вопреки всему, помогали ей держаться. И еще здравый смысл. Не возвращаться же ей к крохотным ящичкам на подоконнике!

Утешала и работа ее мечты в лаборатории в институте ботаники, где ей удалось исследовать свойства нескольких клубней и корневищ так, как еще никому не удавалось до сих пор. Аллергия. Ведь бывают же у некоторых всякие там глупые непереносимости того и сего! Марленка решила что-нибудь с этим сделать. Собственно говоря, она вознамерилась победить все на свете.

Как обычно, она приехала на участок прямо с работы и попала аккурат на комиссара Возняка, который появился из калитки сада напротив, потому что издали услышал, как подъезжает его техническая бригада вместе с патологоанатомом. Но вместо технической бригады, которая только-только достигла до главных ворот садоводческого товарищества, увидел перед собой Марленку.

А Марленка, разумеется, увидела Возняка.

Они мгновенно узнали друг друга, хотя не виделись как минимум четыре года. Человека, с которым познакомился в нервозных обстоятельствах над идеальным скелетом, забыть трудно, а тут еще свою роль сыграли смешанные личные чувства.

С первого взгляда Марленка очень понравилась Возняку: девушка, как лань, с какой стороны ни посмотри. Но он тут же подавил в себе все восторги, потому что немедленно на нее разозлился. Какого болта она выкапывала этот идиотский бамбук?! Если бы не мерзкое растение, скелет лежал бы себе спокойно до судного дня, а не висел на судьбе Возняка, как камень на шее. Упрямая молодая ведьма, растрепанная, раскрасневшаяся, до омерзения работящая и такая беспардонно красивая!

Возмутительно.

Поглощенная бамбуком Марленка заметила Возняка, только когда с усилием оторвала взгляд от медика, который ощупывал идеальные кости. Медик причмокивал и постанывал от восторга.

В голове у нее мелькнула мысль, что тот вот-вот схватит какую-нибудь кость в зубы и в упоении ее раскусит… или хотя бы погложет. Попробует на зуб. К счастью, мысль была мимолетная, надежда на собачье поведение медика мигом угасла, Марленка посмотрела вверх и увидела комиссара, стоявшего над парником.

«Господи, какой красивый мент!» — успела она подумать и тут же нахмурилась. Выражение лица красавца правоблюстителя могло смело конкурировать с громом и молниями, идеально гармонируя с бешеным ревом;

— Кур-р-р-иная чума!!! Да прекрати же копать, забодай тебя комар!!!

— А я и не копаю, — оскорбилась Марленка. — Это пан медик копает… — И не выдержав, добавила: — А сейчас еще и косточку погложет…

— Да палки эти ваши зеленые, девушка, палки оставьте в покое!

— Не оставлю!

На сем светская беседа закончилась, потому что все присутствующие немедленно и одновременно стали выражать свое отношение к происходящему.

Ясное дело, спустя немного времени Возняку и Марленке пришлось снова вести беседы, уже не столь бурные и эмоциональные, но взаимное недовольство осталось. В стойкую неприязнь оно перерасти не успело — слишком многое этому препятствовало, во главе с невольной взаимной симпатией.

— Как же я счастлив снова вас видеть! — воскликнул сияющий Возняк, стоя у чужой калитки.

— О боже, что вы тут делаете? Неужто еще один труп? — одновременно ахнула Марленка, остановившись посреди аллейки.

Ответы прозвучали тоже одновременно.

— А почему счастливы? — спросила Марленка.

— Нет, не еще один, а остаток прежнего, — радостно ответил Возняк.

Дальнейший разговор не получился — прибежала техническая бригада в составе фотографа, эксперта по дактилоскопии, специалистов по разного рода следам и крайне взволнованного патологоанатома.

На самом деле взволнованы были все, потому что на найденную голову как на пожар помчались те же специалисты, которых пять лет назад осчастливил скелет.

Трое зрителей спокойно сидели на жесткой скамейке в беседке, на время отказавшись от удобных стульев, и наблюдали весь этот спектакль. Никто не обращал на нас внимания и никто к нам не цеплялся.

Зрелище казалось нам чрезвычайно интересным.

— Всего одна голова, а так над ней трясутся, как будто мы целое кладбище нашли, — критически заметила Баська.

— Да, факт, — поддакнул Патрик. — Проняло их до самых печенок.

— Может, они первый раз в жизни нашли одинокий череп без скелета, — предположила я. — Ты же сам говорил, как мастерски он отрублен…

— Ты думаешь, отгрызенный или вульгарно оторванный им понравился бы меньше?

— А тебе понравился бы больше?

— Учитывая нашу национальную небрежность, может, полиции чаще попадаются черепа, оттяпанные кое-как?

У нас не получилось самостоятельно угадать причину восторгов, столь явно бушующих в рядах полиции.

Право слово, обычный человеческий череп, пусть даже с полным набором безукоризненных зубов, не повод для такой эйфории. Что они там, с ума посходили или новички зеленые? Между собой они не перешептывались, разговаривали нормально, даже иногда что-то восклицали. Как удалось понять из этих восклицаний, череп действительно к чему-то там подходил, только неведомо, к чему именно. Мужчина с докторским саквояжем, несомненно патологоанатом, клялся, что он в том же самом возрасте, даже свою голову давал на отсечение, но никто не брал. Легко можно было догадаться, что это не врач в том же возрасте, а череп и скорее всего скелет от него. Видать, где-то у них был припасен и скелет.

Все объяснила Марленка.

Я не видела ее тыщу лет, но узнала сразу. Она почти совсем не изменилась, к тому же участок, который я когда-то отдала ей на растерзание, находился по другую сторону аллейки, поэтому кто еще мог сюда прийти, если не Марленка? Она тоже стремилась попасть поближе к центру сенсации, только при этом ее меньше интересовала голова, а больше — остатки зарослей.

Марленка настойчиво, но вежливо старалась остаться на месте работ, чуть дальше, чем мы.

«Чуть дальше» оказалось прямо там, где стояли у скамейки вилы Патрика. Марленка споткнулась, приземлилась ему на колени и вскочила как ошпаренная.

Только потом она обернулась и радостно засияла.

— Ой, надо же! Пани Иоанна… Ох, прошу прощения у пана, я нечаянно… Какое счастье, что я вас наконец-то встретила! Ну никак не могла вас поймать, постоянно вас не было, и столько времени прошло!

— Ничего страшного, — галантно откликнулся Патрик, убирая вилы за лавочку.

— Тихо вы! — прошипела Баська — Они о чем-то разговаривают. Обмениваться любезностями будете потом.

Действительно, полицейские переговаривались.

— …схватил и откинул…

— …она сама полетела. Тут близко…

— Это ж с нездешней силой размахнуться!

— …зависит от того, чем махать…

— А я говорю, лопата!

— И я считаю, что лопата, — поделилась с нами взволнованная Марленка — Я ее знаю, эту лопату, лично знаю…

— Как я поняла, лопата взбесилась, отсекла башку хозяину и швырнула эту башку за забор, — задумчиво подытожила Баська — Хозяин слишком много от нее требовал?

Опешившая Марленка обернулась и всерьез задумалась.

— Очень даже может быть. Требовал. И она… Ну нет же, господи, что я несу! — опомнилась она. — И вообще все не так, совсем все иначе, ну, я даже не могу это нормально рассказать. Но самое, наверное, важное… это я пять лет назад сама выкопала скелет на нашем участке, когда вы мне велели истребить бамбук. И он был без головы!

— Бамбук или скелет? — уточнила Баська с вежливым любопытством.

— Ты можешь хотя бы пять минут не валять дурака? — упрекнул ее слегка шокированный Патрик.

— Я из вежливости спрашиваю… И помогаю девушке уточнить рассказ.

Помощь явно пригодилась, Марленка привела в порядок хаос в голове. Деловито, подробно и солидно она пересказала события пятилетней давности, подчеркнув отсутствие головы, вогнавшее в депрессию и комиссара, и патологоанатома, хотя и по разным причинам.

— Доктор просто чуть не рыдал, он же без головы лица к этому скелету не родит, к тому же и зубов нет, а еще — никаких переломов, анонимный труп и в таком шикарном состоянии, ирония судьбы. А этому Анджею — Возняку, значит, — просто гарантировано убийство-«висяк», это же ему до старухи с косой аукаться будет. Всю карьеру ему поломает. По всем помойкам эту голову искали, по карьерам и озерам, даже в Висле. К тому же, наверное, им и Леокадия мозги заморочила…

Марленка примолкла, смутившись еще больше.

Леокадию я знала.

— Она, случаем, не приводила литературно-исторические примеры? Были слухи, что Маргарита Наваррская, она же Валуа, везла в карете элегантно упакованную в шелк голову хахаля…

— Вот-вот-вот! — возрадовалась Марленка — Что-то в этом роде. Или, может, из Стендаля…

— И все на это повелись?

— Да, и вроде как массово поглупели, потому что у них все перепуталось и получилось, что один хахаль отрубил башку другому, чтобы эта., как ее… случайно, не Матильда де ла Моль? Не она везла голову на коленях, в карете? Только о карету эта гипотеза и разбилась, потому что где карету взять…

— Из Ланцута[3], — буркнул Патрик.

Видимо, из-за пережитого шока у меня невольно вырвалась фразочка.

— Я знала только одного типа, который мог бы кому-нибудь отрубить лопатой голову…

Баська посмотрела на меня как-то странно. Открыла было рот, но тут же захлопнула, так ничего и не сказав. А Марленка продолжала:

— Теперь они просто с ума посходили на радостях, потому что наконец-то смогут установить эту несчастную личность и что-нибудь с этим сделать. Только с зубами не повезло: в черепе их ну очень много, и все хорошие, так что на стоматолога для опознания нечего и надеяться…

Полиция сделала не просто «что-нибудь», а множество работы. В ход пошел весь доступный садовый инвентарь пани Амелии, и всю чащобу истребили под корень. Мы смотрели на это с огромным удовольствием, поскольку участвовать в каторжной работе нам запретили: не двигаться с места, сидеть на лавочке — и все тут. Ради бога, как им будет угодно. Патрик втихаря отыскал в беседке толстое старое одеяло, мы подложили его на жесткую скамейку, можно было и потерпеть. Только Марленка мешала: она рвалась к следственной бригаде и смотрела им под руку, боясь, что упустит какое-нибудь необычное и ценное лекарственное растение, а полиция по глупости его вырежет и выбросит. Возняк ее отгонял, но у меня создалось впечатление, что делает он это как-то очень нежно и неуверенно.

Полиция обыскала еще и беседку, позволив нам наконец сменить место пребывания на любое другое, при условии, что мы не скроемся с глаз и будем в пределах досягаемости. Еще чего! Разумеется, мы остались на участке из чистого любопытства: что еще полиция найдет в беседке? Патрик ограничился разборкой кухонной утвари, не углубляясь в дебри. Баська вежливо намекнула полиции, что они роются в ее частной собственности, потому что, в конце концов, она наследница двоюродной бабушки, и ей принадлежит все оставшееся от покойницы имущество. Баське разрешили смотреть на обыск.

* * *

А посмотреть было на что! За полвека с гаком двоюродной бабушке удалось собрать необыкновенные вещи, достойные скорее чердака в старинной усадьбе нежели дачной халупы. Взять хотя бы выщербленный фарфоровый соусник, настоящий мейсенский фарфор. Можно было понять, зачем нужен большой, крепко проржавевший дуршлаг: иногда приходится процеживать подкормку для растений или отраву для улиток, но на кой ляд ей понадобился соусник? Или древний спиннинг в изумительном состоянии, или корсет, крепко пожеванный зубами времени? Ладно там, противни, кастрюли и даже мясорубка, — дело житейское, может пригодиться. Журналы мод эпохи между Первой и Второй мировой, с омерзительными платьями, — бабушка могла с умилением вспоминать маменькины наряды. Средних размеров кузнечные мехи…

Роскошный альбом в состоянии полураспада, посвященный слегка кладбищенской тематике: в нем главным образом попадались фотографии надгробий, часовен, склепов и мавзолеев, а рядышком — похоронные принадлежности, чудеса природы и образцы минералов. Разные книжки, в том числе очень старая поваренная книга, начинающаяся словами: «Возьмите шесть сильных дворовых девок»…

При виде этой книжки Баська просто умом тронулась. Она хочет эту книгу, любой ценой! Готова признаться в убийстве, во всех убийствах на свете, во главе с Сараевом, Цезаря она лично заколола кинжалом, а Кеннеди застрелила, не говоря худого слова, пойдет отсидеть пожизненный срок, лишь бы вместе с этой поваренной книгой!!! Она не уйдет отсюда, не даст проходу полиции, постелит надувной матрас у Главного управления внутренних дел! Дайте книжку!!!

Баська капитально задурила всем голову.

— А этот вышитый коврик «Добрая жена искусна: варит борщ супругу вкусно» вы тоже хотите взять? — ехидно поинтересовался Возняк. — А то его, извините за выражение, птички обгадили, насколько я разбираюсь в природе. И буквы размочалились.

— Хочу! Вот хочу — и все! В уголовном кодексе есть статья за размочаленные буквы?! Или штраф за загаженность птичками?! Это мое наследство, от бабушки, у меня в жизни еще не было наследства от бабушки!!!

Из поваренной книги, которой, несомненно, часто пользовались, вылетела страничка. Баська кинулась на нее, как изголодавшийся стервятник на падаль. Вместе с ней кинулся фотограф, огрел камерой по уху трасолога, и в тесной беседке воцарился сущий ад. Патрик попробовал как-то загладить неловкость и принялся рассказывать историю со счастливым концом про зайчика и самолет.

— Был в Канаде такой случай! — вопил он что есть духу, заглушая даже Баську. — Реактивный самолет — небольшой такой, двухмоторный — поднялся в воздух, и сразу началась паника, потому что один мотор сразу же скапутился. То ли с земли кто-то выстрелил в мотор, то ли еще что-то… Словом, самолет вернулся и успешно сел на втором двигателе, а то к ним уже мчались «скорая помощь» и пожарные машины, «Антитеррор» и всякие другие службы…

Присутствующие постепенно стали прислушиваться и замолкли. Патрик немного понизил голос:

— Все специалисты сразу схватились за испорченный мотор, потому что самолет-то был новенький, проверенный прямо перед полетом, так что какого дьявола… И что же оказалось? В двигателе нашли зайца!

— Какого еще зайца? — недоверчиво спросил дактилоскопист.

— Самого обыкновенного, который в поле бегает. Все совершенно остолбенели, потому что откуда зайцу взяться на высоте нескольких сотен метров? Ну да, зверушка прыгучая, но не до такой же степени! Срочно вызвали специалистов: биологов, зоологов, зайцеведов и ветеринаров, словом, всех, о ком вспомнили. И все специалисты исключительно слаженным хором подтвердили, что заяц был живой… то есть был живой, пока не попал в двигатель. Его закогтил ястреб и нес в гнездо, уже поднялся высоко в воздух, но тут испугался самолета, выпустил добычу и умчался. Заяц камнем упал вниз и безошибочно, как по наводке, рухнул прямо в двигатель. В лаборатории его под микроскопом изучали и нашли следы ястребиных когтей. Никто, кроме зайца, не пострадал, а у журналистов был прямо праздник.

Между заячьей катастрофой, найденной головой и наследством двоюродной бабушки не было ни малейшем связи, байка была ни к селу ни к городу, но Патрик оказался прав. Счастливый конец разрядил атмосферу, и вдруг как-то само собой выяснилось, что унаследованные книжки следствию не понадобятся, Баська может их прямо сразу забрать. Несомненно, вмешались некие высшие силы, потому что на листочке, выпавшем из поваренной книги, в глаза бросался первый же рецепт, напечатанный большими замасленными буквами: «Паштет из зайца рубленый».

Гораздо позже Патрик нам признался, что успел это прочитать и поэтому вдруг вспомнил самолетную байку про зайца.

Патологоанатом с найденной головой уехал, а вся компания перешла на другую сторону аллейки, на родину таинственного убийства.

И тут следствие началось заново.

* * *

— Ты пока никуда не уезжаешь? — с беспокойством спросила Баська на следующий день. — Потому что я хотела тебя занять своими делами. Ну, не то чтобы очень, но все-таки.

— Можно и очень. Я никуда не еду сейчас, только под конец зимы.

— Пока и начала зимы не видать. Мы можем прямо сейчас встретиться?

Баська поймала меня по мобильнику, я находилась поблизости и поехала к ней. Патрика не было, зато чай был готов. На столе помещались только стаканы и пепельница, остальное пространство — весьма немалое — устилали фрагменты разодранного альбома, журналы и поваренная книга — антикварная литература из беседки.

Я вопросительно посмотрела на Баську, но она досадливым жестом отмахнулась от макулатуры: мол, не важно.

— Да нет, не в этом дело. То есть и в этом тоже, но об этом потом. Сейчас у меня дела поважнее. Вопрос в людях: кроме этой подозрительной Марленки, там, на том участке напротив, отыскались еще три штуки, а потом еще кто-то пришел. Кто они все? У меня нет времени на всякие дипломатические цирлих-манирлих.

Я уселась у стола возле стакана с чаем. Это Марленка-то подозрительная? Интересно, почему. Ладно, отложим пока и этот вопрос.

— Я тоже особой любви к дипломатии не питаю. Не знаю, как тебе точно объяснить, хотя я там со всеми знакома со времен царя Гороха. Две штуки, кажется, это моя родня по двоюродной тетушке, седьмая вода на киселе, моему забору двоюродный плетень, что-то в этом роде. А одна — не то приятельница, не то свойственница, через какого-то там мужа или деверя, остальные еще более дальняя родня. Вот у некоторых эти степени родства от зубов отскакивают, а у меня нет. Я уже давно в них запуталась.

— А та, истекающая ядовитыми миазмами, это кто у нас будет?

Я ни секунды не сомневалась, что речь идет о Леокадии. Она так страшно ехидствовала, что я диву давалась, как комиссар это терпит. Я объяснила Баське, что это дальняя родня, они с Паулиной — сестры и достались мне в наследство от моих родных теток.

— Тогда получается, что тот тощий доходяга не из твоей родни? Друг дома?

— И обожатель Паулины. Феликс. Все сходится. Он худой, но жилистый. Сильнее, чем кажется.

Баська задумалась над стаканом чая.

— Феликс! Ну надо же! Я знала, что его как-то зовут. Смотри-ка, я этих людей вообще не знаю, но все-таки помню. Все мне вспоминался какой-то Феликс, да и Марленку я хотя бы раз, но видела, она была еще совсем девочкой. Но она почти не изменилась. Давние времена. Погоди, подсчитаю… семнадцать лет!

— Что — семнадцать лет? — спросила я, нарушая Баськину задумчивость.

— Прошло.

— На то и годы, чтобы проходить. С какого момента? Это об этом ты вчера упоминала?

— A-а… Нет, я не о том. Другая тема. Подожди, только чтобы у меня ничего не перепуталось. Феликс, говоришь… Что-то мне смутно вспоминается.

Баська снова замолчала. Я терпеливо ждала.

— Наверное, придется мне перепахать всю квартиру, — вздохнула она наконец. — Понятия не имею, где лежат старые завещания пятидесятилетней давности.

— Не исполненные?

— Исполненные, но все еще имеющие силу. В них есть какие-то статьи и оговорки, какие-то дополнительные данные, словом, разные вещи… Весь семейный склад макулатуры постепенно достался мне в наследство. Я никогда в жизни в это не вчитывалась, но постепенно начинаю понимать, что в этих бумагах-то все и дело.

— Может, проблема не в твоей памяти, а в том, о чем именно эти бумаги напоминают?

Баська посмотрела на меня, закурила, но по-прежнему молчала. Моему терпению пришел конец.

— Пока ты там на что-то решаешься, я бы очень хотела узнать, почему Марленка у тебя «подозрительная». Ведь не потому, что семнадцать лет назад она была маленькой девочкой?

Баська заговорила.

— На ее месте каждый был бы подозрительным, — сказала она. — Но это отдельная тема, довольно паршивая. А сейчас Марленка могла бы быть шпионкой. Только я сразу скажу, что она не шпионка и шпионить не будет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что в противном случае у двоюродной бабушки не было бы зарослей, Марленка бы пропадала там днем и ночью. И пыталась бы завязать дружбу с моей родней, а не с твоей. А она пятнадцать лет, или сколько там прошло, даже туда не заглянула, так что всякий шпионаж отпадает, разве что совершенно неудачный. Но моим подозрениям это не мешает.

Различные подозрения начали возникать и у меня, поэтому я предпочла оставить тему в покое, тем более что Марленку я знала, можно сказать, с детства.

Куда интереснее было заняться проблемами Баськи, которые просто висели в воздухе.

— Если мы уже наговорились о моей родне, может, скажешь, в чем на самом деле закавыка?

Баська глубоко задумалась, мрачно посмотрела на помойку на столе и вздохнула.

— На самом-то деле, — доверительно призналась она, — мне эта поваренная книжка совершенно не сдалась… хотя она и хороша до потери пульса… но я сразу знала, что мне нужен вот этот, прости господи, альбом. Это он мне о чем-то напоминает. И весь этот скандал я затеяла с надеждой, что мне удастся его заграбастать, и ведь получилось! Теперь я рассчитываю на тебя, потому что не знаю, в чем тут загвоздка.

— Честно говоря, я тоже не знаю. Но догадываюсь, что эти фрагменты кладбищенской архитектуры… вот тут, кажется, песик кусок отъел, ему не понравилось, и он вернул странички обратно… напомнили тебе о разбросанном по всей стране наследстве предков, о котором ты начала говорить, а мент тебе помешал.

— Песик! Пасть-то у него была, должно быть, крокодилья… Не просто напомнили, а прямо таки вопияли. Но я так ничего и не вспомнила, тем более того, при чем тут Феликс.

Я выпалила первое, что пришло в голову:

— Кладбища древние, а он — из старой аристократии.

— Тоже? Как склепы и часовни?

— Нет. Как ты.

— У-у-у… — кисло протянула Баська, пожала плечами и покрутила пальцем у виска.

— Никакое не «у-у-у», ты только посмотри, какой он худой! Вся настоящая старая аристократия так выродилась, что на ней жир не держится. На себя вот посмотри.

Ясное дело, что худобой Баська Феликсу и в подметки не годилась, ведь пожилой возраст свое берет, да и какие-то проблемы со здоровьем у Феликса тоже были, о чем Паулина и Леокадия сплетничали так свирепо, что и мне в уши надуло.

Баська же была среднего роста, очень худая, но косточки у нее были тонкие и нигде не торчали — в отличие от Феликса.

— У толстых жизнь короче, — пробормотала она, хмуря брови. — Ну вот смотри сама, я этого Феликса не знаю, в жизни его не видела, как же я могла про него вспомнить?

Баська заразила меня своей проблемой, и я всерьез задумалась. Надо было бы принять во внимание старые времена, лет эдак: двадцать пять тому назад, а то и тридцать. Вряд ли Баська обращала внимание на худых и толстых в возрасте четырех лет, потому что какое ей тогда было дело до таких вещей? Хотя — кто ее знает?

— Он на тебя ужасно таращился во все глаза, — задумчиво заметила я.

— Кто?

— Феликс. Все пялился и пялился. Все время.

— С омерзением?

Я удивилась:

— Что ты, вовсе нет. Почему с омерзением?

— Ты сама сказала «ужасно».

— Я имела в виду «ужасно внимательно».

— Наверное, я ему тоже показалась знакомой, я ему кого-то напомнила, — решила Баська. — Интересно, кого.

Я предположила, что, может статься, когда-то семьи Баськи и Феликса были знакомы. Четверть века назад Феликс уже точно был взрослый, я сама была этому свидетелем.

Из вчерашних допросов явно следовало, что юридически хозяином участка является именно Феликс, потому что в свое время его признали человеком рассудительным, добропорядочным и честным, устойчивым ко всяким глупым идеям и не легкомысленным в отличие от остальных членов семьи.

— А я об этом даже не знала, — сообщила я Баське. — Или, может, и знала, но не обратила внимания…

— Может, я тоже на что-нибудь не обратила внимания?

— Возможно. А что, если на него, как на добропорядочного и рассудительного, взвалили твое поделенное на кусочки наследство? Может, ребенком ты не обратила внимания, но что-то случайно услышала?

Баська с сомнением покачала головой.

— Нет, что-то не сходится. Тогда я не нашла бы сокровищ за огарком свечи у двоюродного дедушки. Если он рассудительный человек, то не допустил бы такого идиотского рассеяния ценностей. Но, возможно, он что-то знает, что-то когда-то слышал и смутно помнит. Теперь он услышал мою фамилию и спать не может — все ломает голову, откуда ее знает.

— Возможно, — согласилась я. — Будь у него твое наследство, он бы, наверное, об этом знал и дал бы тебе это понять. Разве нет?

— Ничего он мне не дал. Ладно, теперь о другом… Может, и тебя осенит, потому что мне все время упорно кажется… — Она на миг умолкла. — Скажу тебе всю правду. Плевать я хотела на то, кто кого там грохнул в той садовой яме, но ты сказала нечто такое…

Я сразу догадалась, какую тайну Баська хочет мне открыть, только тайна упиралась руками и ногами, не желая выходить на свет Божий. Я потеряла остатки терпения, к дьяволу такт и щепетильность! Ничего Баське не сделается!

— Ну! Что я такого сказала? Вообще-то я много чего говорила, но что именно ты имеешь в виду?

— Насчет той лопаты…

Вот же холера! Мой компьютер под темечком мгновенно выполнил титанические расчеты. Безмятежность ускакала прочь кабаньим наметом, а внутри все слегка напряглось.

— Не исключено, что в этом есть какой-то смысл. Продолжай, — сухо разрешила я.

— Потому что я тоже знала только одного такого. Очень талантливого. Мне кажется, мы обе думаем об одном и том же?

Разумеется, мы обе думали об одном и том же, но я не ожидала, что Баська отважится на искренность. Мне тоже совсем не хотелось изливать душу, свои личные переживания я предпочитала скрывать.

— Не строй иллюзий, мы явно думаем об одном и том же. Но что-то мне подсказывает, что эта тема бесконечная. Ты же не собираешься обсуждать психические извращения? Ты трусоватостью никогда не отличалась, бессонницей на этой почве страдать не будешь…

Баська тут же спохватилась.

— Ты права. Меня гораздо больше интересует шанс вернуть свое добро, хотя не могу ручаться, что тут одно с другим не связано…. Не хочу жить на грани нищеты, а тут, может, что-нибудь и выгорит… Просмотри этот альбом внимательно, если времени не жалко.

Ошметки альбома выглядели хуже, чем морда старой карги. Сырость крепко завладела страницами, они жутко скукожились, выцвели, некоторые снимки вообще нельзя было разобрать. Изысканная мелованная бумага плохо перенесла пребывание в беседке. Можно было угадать только часть пейзажей, гробниц и часовен, декоративных оградок, фрагменты плит, скорее всею гранитных или даже мраморных. Вычурные надписи были почти нечитабельны. Старинные жилые строения выглядели примерно так же. Одно потеряло целый этаж: вообще-то он существовал, но как-то странно размазался и выглядел желтой тучкой, через которую изредка просвечивала черепица.

— Памятные фотографии имений предков? — спросила я неуверенно.

— Понятия не имею. Но это вот склеп дедушки, я уверена.

— Который?.. А-а-а, этот. Какого? А-а-а, двоюродного… Значит, это памятные фото, только обошлись с ними плохо.

— Если бы то должны были быть места захоронения… то есть, я хотела сказать, тайники с движимым имуществом, которое мне так и не досталось, мне с этого и так пользы не будет, потому что где я эти виллы теперь искать буду? После стольких войн и переворотов? К тому же все по кусочкам, нигде цельной картины не найти.

Я сосредоточенно, хотя и без особой надежды, смотрела на фрагменты строений. Вот если бы попасть в одно из этих мест и встать перед домом с фотографией в руке…

— Адреса этих твоих предков у тебя, случайно, не сохранились? Где у них были вотчины и пажити? Потому что я, например, знаю, где мои прадедушка и прабабушка жили до Первой мировой войны, а у пращуров с другой стороны есть склеп на Повонзках с 1847 года, и я его обязательно найду, приложив некоторые старания. А у тебя что?

— У меня лично пока склепа нет, — очень вежливо заметила мне Баська. — Я тут сижу вполне себе живая. Но вообще-то ты права, в этой семье веками никто не выбрасывал бумаги, поэтому у меня так тесно. Ирония судьбы: бумажное наследство уцелело, а ценности черти взяли.

— Не взяли, а спрятали. Оставили тебе надежду.

— Надеялась я вчера, когда этот вулкан следственной энергии допрашивал подозреваемых. Понимаешь, тут — чужие люди, там — мои смутные воспоминания, атмосфера напряженная, я все надеялась, что кто-нибудь о чем-нибудь проболтается, и я о чем-нибудь случайно дознаюсь. А тут — фига с маком. И эта лопата меня напугала…

— Вот именно, — буркнула я вполголоса. — Лопата…

* * *

Вчерашний допрос прошел прямо-таки блестяще, но через два дня Возняк распорядился провести второй.

И снова на участках.

Он как следует постарался и получил комплект свидетелей — просто загляденье: обе части, для скелета и для головы… Ну как они могли не знать друг друга? Только одна особа знала и тех, и других, но именно эта особа была как раз совершенно бесполезной, потому что десять лет назад ее черти носили неизвестно где и она ни о чем не ведала. Мерзостная баба.

Насчет десяти лет он был полностью уверен. Патологоанатом не ударил в грязь лицом: пока скелет не отправили в архив вещдоков, он созвал настоящий консилиум. С ним совещались четверо коллег, в том числе один опытнейший патологоанатом. Один ортопед, один анатом и один педиатр, потому что такой великолепно развитый и нигде не поврежденный скелет не мог в детстве, в отроческие годы, быть хилым уродом. Его же не в клетке держали! Сильный, живой и энергичный мальчик — каким чудом он сумел не получить вообще никаких травм?

На этот вопрос педиатр ответить не сумел, только предположил, что родители скорее всего не курили, не пили, не ели никакой химии, на диетах не сидели и дышали исключительно свежим воздухом. Гипотезу все хором сочли дурацкой, потому что таких родителей на свете нет и быть не может. К тому же ортопед пробормотал:

— Ага, и еще прогрызали дыры в стенах с известковой побелкой. Чтобы снабдить потомка костным кальцием…

За этим исключением консилиум сплотило единодушие, неслыханное в медицинских кругах. Мнение относительно возраста безголового скелета совпало до года: пять-шесть лет, без споров и ссор, поэтому сейчас, после обретения головы, все вместе тянуло на лет десять — десять с половиной. В виде трупа, естественно, не при жизни.

И вот именно тогда эта баба, подававшая хоть какие-то надежды и знавшая обе семьи, прямо-таки издевательски дразнила их своим отсутствием на родине. Просто какая-то зловредная подлость!

Хотя баба призналась в близком знакомстве с лопатой.

Та вторая… как ее там… Росчишевская — тоже призналась.

Обе пересилили свое нежелание говорить и заявили, что знали в своей жизни только одного человека, который мог бы снести чью-нибудь голову этой самой знакомой лопатой.

А вот кому именно снесли голову, ни одна из баб не знала, и видно было, что они говорят правду.

Перелет головы через аллейку и захоронение тела в плодородной парниковой земле произошли одновременно. На основании состояния парника, которое после бессчетных споров установили шестеро свидетелей и подтвердил возраст чайной розы, моментом убийства решено было считать начало июня. В начале июня, десять лет и три месяца назад кто-то здесь пришил типа с богатой костной структурой, и появились две неизвестные величины. Кто убил и кого убили.

Ну и еще — чем убили. Потому что лопата сама назойливо напрашивалась на роль орудия убийства, но все же вызывала недоверие. Никто не верил в лопату. Комиссар Анджей Возняк настолько потерял здравый смысл, что начал допрос с этих двух баб, которые признались в близком знакомстве с инструментом, и допрашивал он их не порознь, а вместе. Комиссар загнал их в беседку, отрезав от остальных свидетелей, который сторожил выделенный ему помощник, — чтобы не подслушивали.

Комиссар хитроумно начал издалека — с лопаты.

Обе допрашиваемые согласно, хотя каждая по отдельности, признались, что про лопату им кое-что известно. Они видели ее в разное время. Возможно, это были две разные лопаты. Сделали ее вручную. Сама лопата, то есть металлическая ее часть, сделана была на заводе, из замечательной хирургической стали, хотя черт знает, как там на самом деле, потому что какой завод будет выпускать лопаты из хирургической стали? Но вот профилирование, форма и заточка — это уж точно ручная работа. Обе дамы собственными глазами видели, как продвигалась работа. Именно что видели по очереди, и каждая — в свое время.

— Это был маньяк, — с отвращением сказала старшая, носившая в жизни такое количество фамилий, что Возняк предпочел звать ее по имени. Иоанна. По крайней мере нормальное имя. — Я не сразу сообразила, но сейчас я в этом совершенно уверена. Он точил и шлифовал все, что ему под руку попадало, менял форму и разглаживал. Он просто не умел спокойно сидеть и разговаривать, если не мог что-то мастерить руками. Невроз какой-то.

— Паранойя, — поправила ее младшая, Росчишевская, имя которой Возняк для разнообразия напрочь забыл от волнения. — Если кто-то, закрывая на замок дверь развалюхи — чужого дровяного сарая, чистит от ржавчины и полирует старый засов, это просто не может быть нормальный человек. Он тогда даже на поезд опоздал, — клиническая картина..

— А вы давно его знали?

— По-разному, — ответили обе дамы одновременно.

— Что значит «по-разному»?

— Мы его не вместе знали, а каждая по отдельности, — объяснила Росчишевская.

— И мы с ней друг о дружке ничего не знали, — добавила Иоанна — Мы с ней только предполагаем, что это один и тот же тип, а не двое разных.

Возняку показалось, что запутанная и сложная тема ускользает у него из рук. А, к черту хитрости!

— Это тот самый, о ком вы обе сказали, что один-единственный на свете может воспользоваться лопатой для совершения убийства?

— Вообще-то таких может быть много, — сделала оговорку Росчишевская. — Мы их всех не знаем.

— К тому же тот единственный, насколько я знаю, совершенствовал разные инструменты в несколько более прозаических целях, — с укоризной уточнила Иоанна.

— Так тот или не тот?! — прохрипел страшным голосом Возняк. — Вы же кого-то имели в виду! Этого или не этого?!

— Если говорить о маниакальной заточке всего, что под руку попало, то я о нем, — великодушно согласилась Росчишевская.

— Творца лопаты, — последовала ее примеру Иоанна. — Это он сумел бы. Что не означает, что он должен был кому-то отрубить голову и при этом не обязательно лопатой.

— А почему вообще вы о нем упоминаете в прошедшем времени? Он что, уже умер?

Тетки снова принялись отвечать хором.

— Я ничего такого не знаю, я много лет его не видела…

— Для меня умер. Был человек — и нет человека…

— …но он был в отличной форме, поэтому наверняка жив…

— …это для меня прошлое, к которому нет возврата, поэтому с тем же успехом он мог бы покоиться в могиле…

Возняк насильственно прервал дуэт:

— В могиле, не в могиле, но ведь имя и фамилия у него есть?! Как его звали! Имя, фамилия, адрес!

— Бартош Бартош, — ледяным тоном ответила та, что постарше, Иоанна.

Та, что помоложе, резко повернулась к ней.

— Что-о-о?! — спросила она в полном остолбенении, на сей раз хором с Возняком, и добавила — Откуда ты это взяла?!

— Не я, а он. Даже не он, а его родители. Богом клянусь, я сама видела документы: Иеремия и Ванда Бартош назвали ребеночка Бартошем. Он мне показал сам, потому что я отказывалась верить. Может, документы фальшивые…

Росчишевская опомнилась.

— «Ой, Бартош Бартош, не теряй надежды!»[4]. Наверняка фальшивые. Потому что он мне тоже сказал, что его зовут Бартош, но я своими глазами видела на квитанции за прокат лодки: «Бернард Марчик». Он мне эту квитанцию не показывал, а просто уронил, и я успела прочитать, но до этого он мне представлялся как Бартош. Слушай, может, это все-таки два разных человека?

— Ага, и один покоится в морге или где там еще, а второй отрубил ему голову? И оба маниакально точили все, что плохо лежит? Фигушки, это один и тот же человек, я его уже тогда знала, и… Ну ладно, признаюсь. Я сейчас сообразила, что я один раз видела тебя с ним, но только тогда не поняла, что это ты, потому что ты тогда выглядела, как ощипанная выхухоль. Но теперь мне кажется, что это была ты.

— Все правильно, тогда я выглядела как ощипанная выхухоль. А почему я тебя тогда не увидела?

— Потому что я сидела в машине.

Раздвоение гипотетического убийцы заставило Возняка опомниться. Разделить этих баб, с каждой поговорить особо… нет, чепуха! Он вдруг понял, что его посетила редчайшая удача: обе женщины явно знали разные вещи и в его присутствии обменивались информацией куда более ценной, чем могли бы выдавать ему официально на допросе. Они что, первый раз разговаривали о знакомом мужике? Да ладно, пусть только говорят как можно больше, слушать их и слушать, только не дать заморочить себе голову и держать руку на пульсе событий!

— Наверное, именно тогда я от него и слиняла, — оживленно говорила Росчишевская. — Он меня занудил до смерти. Упрямо настаивал на том, что я удрала из дому… ну да, тут он не ошибся, но он почему-то непременно хотел вытащить меня из алкогольно-наркотической трясины. А еще из когтей разврата. Я же тебе когда-то говорила, что он как раз боролся с падением нравов молодежи и мечтал вытащить меня из придорожной канавы!

— Ну да, были у него такие наклонности, — подтвердила Иоанна. — Ты мне не столько рассказывала, чтобы я увязала одно с другим, но теперь все сходится, он вел себя, как надутый злобный индюк, намекал на тебя: дескать, ему не удалось вернуть моральный облик этой падшей жертве судьбы, жизнь у нее покатится под откос… Он все вспоминал о тебе, дескать, тебе конец, не сегодня-завтра вытащат твой труп из-под моста или из-под скамейки на вокзале, под наркотическим кайфом и под слоновой мухой. Мол, проиграл он этот бой.

— Вот именно. А у меня наркотики к тому времени было давно пройденным этапом, не понравились они мне. Но он мне не верил…

— Он никому и ничему не верил.

— А что касается алкоголя, так ты сама знаешь: напиваюсь я очень умеренно, а тогда и вовсе собиралась возвращаться домой. И разврат мне тоже надоел хуже горькой редьки. Вот он меня изловил как раз по дороге домой и не поверил, что я возвращаюсь, не верил, что у меня вообще где-то есть дом. А раз он не поверил в правду, я рассердилась и стала врать как по нотам. Тогда он поклялся вывести меня в люди, и мне ничего другого не оставалось, как только от него слинять. Но на его паранойю с инструментами я успела полюбоваться во всех подробностях.

— Я его тогда подвозила, потому что он за тобой следил. И ведь поди ж ты, ни разу не сказал, как тебя зовут!

— Минуточку, — недоверчиво перебил Возняк. — Вы что же, об этом типе с лопатой первый раз в жизни между собой разговариваете?!

Обе дамы посмотрели на него, переглянулись и снова уставились на Возняка.

— Вот именно. Похоже, что так и есть, — холодно сказала Иоанна. — Может быть, второй раз. Во всяком случае, в подробностях — в первый.

— До сих пор мы о нем только полунамеками говорили, — едко дополнила Росчишевская.

— При оказии и очень редко.

— Почему?!

Обе неуверенно переглянулись.

— Да как сказать… Какое-то мерзкое послевкусие от него осталось. Такое неприятное, что вспоминать не хотелось.

— Пани Росчишевская, как долго вы его знали и когда это было?

— Лет семнадцать-восемнадцать назад, и эта воспитательная идиллия длилась четыре месяца.

Возняк быстро обернулся к другой даме.

— А вы?

Вторая вздохнула, огляделась и уселась на колоду для рубки дров.

— Я раньше. Я с ним познакомилась девятнадцать лет назад, а семь лет спустя разорвала эти отношения.

— Ты так долго выдержала? — удивилась Росчишевская и тоже села, на ощупь найдя за спиной мешок с торфом.

— Потому что все надеялась, что смогу его очеловечить. Кроме того, он не пытался меня вернуть на путь морали, разве что слегка отесать и одурить. В конце концов я ему выложила все, что думаю, и он этого не стерпел.

— Адрес! — рявкнул Возняк, не садясь ни на что, потому что за спиной у него лежала исключительно груда сухого тонкого хвороста.

— А что адрес?

— Адрес давайте. Где он жил?

— Где-то на Селецкой. Но я там в жизни не была и номера дома не помню… Нет, все-таки помню, Селецкая, пять, четвертый этаж, мы там проезжали, и он даже мне показал пальцем свой балкон. На балконе стояла какая-то девица, я слегка удивилась, но ни о чем не спрашивала, потому что наше знакомство было еще в самом начале и я хотела проявить такт и щепетильность. Он не любил нахальных расспросов.

Росчишевская не скрывала изумления.

— Мы с тобой точно говорим об одном и том же психопате? Какая Селецкая, он меня заволок на Подхорунжих и пробовал учить пользоваться ванной и душем, потому что таких сложных приборов я наверняка в жизни не видела. А до этого он меня тягал по пленэрам, лугам и лесам, чтобы после всяких прокуренных хаз и малин я подышала свежим воздухом. Он мне даже палаточку поставил. У-у-у, ненавижу палаточки…

— Не строй иллюзий, это он. Пленэры и палатки, ну как же без них!

— Телефон! — простонал Возняк, как раз не строя иллюзий.

— Он говорил, что у него нет телефона.

— В той квартире телефона не было.

Ответы наложились один на другой. Прозвучали они так, что Возняк, не веря своим ушам, все-таки был вынужден поверить. О ком они говорят? Какой-то совсем малахольный тип… Ну, если это тот самый, который отрубил башку лопатой… Сумасшедшие на все способны.

— И ни одна из вас его двенадцать лет не видела?

— Я — семнадцать, — напомнила Росчишевская.

— А я — да, двенадцать, — подтвердила Иоанна. — Сразу после этого я от злости уехала…

— Куда!

— Во Францию, в Данию, в Канаду, в Южную Африку… Но перед этим я успела познакомиться с Марленкой, на лужайке, но как бы через него, Марленка его знала. И еще я успела., а, нет, это уже было год спустя… укоренить ее здесь, на участке, в это кошмарное общество.

* * *

Марленка после двух кошмарных баб показалась Возняку настоящим чудом, цветком и кристальным родником. Она была нормальная! И говорила она на один голос, а не на два сразу.

— Понятия не имею, — сказала она огорченно. — Трудно описать, кем он был. Ребенком я считала, что он вроде как мой дядюшка, ну, дядюшка так дядюшка, но чей он родственник — хоть убейте, не знаю. И я его в глаза не видела лет десять, даже одиннадцать…

— А до этого вы с ним чаще виделись?

— По-разному. Иногда — каждый день, а порой мы долго не встречались. Вы знаете, я с детства была повернута на растениях, стоило пустить меня на лужок — и можно не беспокоиться, где я и что делаю. С пани Иоанной я тоже познакомилась на лужайке. Сколько мне тогда лет было — одиннадцать, двенадцать? Она показала мне крушину, такой красивый куст, и предупредила, что кора крушины — мощное слабительное… Ой, простите, вы же не про это спрашивали.

На участке умножилось поголовье гостей, которые явно обижались, что на них не обращают внимания. Две ранее допрошенные гражданки остались за беседочкой, поэтому Марленку Возняк впихнул в беседку, внутрь, но только в ажурную терраску. Что-то ему подсказывало, что не стоит запираться с ней в жилой части старой халупы. Марленка не протестовала, она отыскала себе какой-то ящик, на котором лежал свернутый шланг, и на него уселась.

— Так; вы когда познакомились с пани Иоанной? Не позже, а именно через этого… дядюшку?

— Ну да, через него. То есть я с ней тогда встретилась второй раз в жизни, и так она в моей жизни и осталась, а тут выяснилось, что они с дядюшкой знакомы. А потом она мне устроила протекцию на этом участке. Только я тут не сразу прижилась, сразу не осмелилась, какое-то время показывалась время от времени…

— А что дядюшка? — безнадежно спросил Возняк, тоже садясь на плетеный стул, который угрожающе затрещал, и сам понял, какой глупый вопрос задал.

Марленка вовсе не сочла вопрос глупым. Она поправила разъезжающийся на ящике шланг и принялась оживленно рассказывать.

— А с дядюшкой вышло странно, какие-то сложности. Тут столько говорилось о том, что должна быть такая стеклянная оранжерея, и кто-то обещал, пани Иоанна рассказывала. Но все это было давно и неправда, ничего не получилось, а выходило, что сделать все должен был как раз дядюшка, и пани Иоанна про него и говорила. Но сюда я его привела один раз, а потом он сам тут зацепился. Я с ним тогда не встречалась, потому что была уже в выпускном классе, и здесь бывала наездами. А пани Иоанны тогда тут вообще не было, она уехала, и мне показалось, что они разорвали все отношения. Может быть, из-за одной такой тетки… Но потом дядюшки уже не было, оранжерею он не построил, остался не то парник, не то компостная яма, а дядюшку я до сей поры не видела и понятия не имею, что с ним творится. В родне тоже никто ничего не знает, и вообще моя семья его почти не помнит. Да и родни у нас почти не осталось… Сами видите, какой идиотизм: никто его на самом деле не знает, а я в детстве считала, что это дядюшка. Где смысл, где логика? Разве что моя тетка его знала, но она за это время умерла. От рака. Тут уж ничего не поделаешь.

Возняк жадно слушал ее рассказ и внимательно вглядывался в Марленку. Шланг на ящике под Марленкой не был связан и постоянно разъезжался. Марленка явно чувствовала, что он вот-вот разъедется окончательно и она соскользнет с него, как с горочки, прямо под ноги комиссару.

Поэтому она предусмотрительно уперлась ногами как следует, поддерживая равновесие. Сама того не ведая, позу она приняла при этом несколько странноватую, но крайне привлекательную.

Ноги у нее были очень красивые, и Возняк не мог оторвать от них взгляда.

— Это уже так давно было, а вы столько помните, — сказал он, потому что ничего другого не пришло ему в голову.

Марленка покачала головой:

— Вы же сами видите, что помню путано. А это был человек, которого, собственно, невозможно забыть, мне кажется, — такое чудо-юдо редко встречается. Не знаю, что с ним сейчас происходит, и лине очень странно, что эту оранжерею он до сих пор не сделал, потому что он был невыносимым трудоголиком. Вечно все поправлял, чинил, совершенствовал.

Сведения о предполагаемом злодее друг другу не противоречили, все сходилось, и Возняк снова вдохновился.

— А где он жил, вы, наверное, знаете?

— Ну что вы. Понятия не имею. Если кто-то и знал, то только та моя покойная тетка. Она тоже насчет него вела себя очень таинственно. Погодите, я какие-то глупости несу. Как: дядюшка мог делать оранжерею, если там внутри лежал скелет? Вдруг дядюшка испугался?

— Может, он сам туда этот скелет уложил?

Вопреки опасениям Марленка потрясения не выказала, Она снова поправила под собой шланг и слегка изменила позу.

— Ну, не знаю… — задумчиво протянула она — С точки зрения физических сил — мог бы. Только зачем? Зачем ему кого-то убивать, к тому же здесь, на этом участке? Тут даже воровать-то нечего… кроме, разве что, его наточенных инструментов.

Возняк молчал и яростно думал. Весь дурацкий допрос прокручивался у него в голове, и он не мог отделаться от впечатления, что от него что-то ускользает. Что он услышал нечто важное… вроде как все сходится, но есть какая-то подозрительная нестыковка. Ну ничего, у него имеется еще парочка свидетелей для допроса..

В этот момент шланг на ящике разъехался окончательно, и Марленка не сумела его удержать. Медленно и грациозно она съехала к ногам комиссара.

— Они там дерутся, или он ее насилует? — саркастически поинтересовалась Леокадия, всматриваясь, как и все остальные, в глубину беседки.

— Не-е-ет, таких развлечений они нам не доставят, — с сожалением вздохнула Бронька.

— Она бы кричала, — заметила шокированная Цецилия.

— Это он из нее выжимает показания, — захихикал Теодорчик.

— А наша псевдоплемянница наконец-то навилась, но все сидит за беседкой, — рассердилась Паулина, — Даже носа не кажет! Пусть Феликс что-нибудь сделает! Где он?

— Здесь, — вежливо отозвался Феликс с пенька от срубленной сливы. — Не надо никому мешать. Сейчас все покажутся..

Он попал в точку. Возняк помог Марленке встать и свернуть шланг, необыкновенно старательно и без спешки. При этом он убеждал себя, что напряженно думает, пытаясь понять, что же такое важное он услышал и на что должен обратить внимание, но как-то ничего не придумал, потому что эта Марленка была какая-то очень приятная на ощупь… Наконец он занялся остальными нетерпеливо ожидающими свидетелями.

Только… собственно говоря… свидетелями чего?

* * *

А теперь мы с Баськой снова сидели над ошметками альбома, и нам ничего не приходило в голову, пока домой не вернулся Патрик. Он положил на столетний комод принесенные им гремучие железяки и подошел к столу.

— Ну и что? — спросил он с интересом.

— Ничего, — вздохнула Баська. — Мы все гадаем, что это может быть, но по-прежнему не знаем, где это может находиться. А тебе что-нибудь пришло в голову?

— Пришло. Но я должен проверить.

Заинтриговал он нас до потери пульса. Не говоря больше ни слова, он выгреб из кармана лупу и стал внимательно просматривать ошметки, один за другим. В конце концов, когда мы уже единодушно постановили его придушить, он издал победный возглас.

— Бинго! Все-таки я точно разглядел!

И выкопал какую-то некачественную картинку. Остальные он отодвинул в сторону.

— Все время терзало меня это фото, как соринка в глазу ближнего. Все время мне казалось, что я правильно угадал, но только лупа помогла все разглядеть. На снимке есть люди. Присмотритесь.

Нам с Баськой удалось не стукнуться лбами.

— Это люди? — недоверчиво сморщила нос Баська — Я думала, цветочки засушенные.

Действительно, кучка чего-то мелкого, рассыпанного возле фрагмента здания, выглядела как увядшая растительность, то ли ягодки, то ли чем-то обрызганные листики.

Я напрягла зрение и сосредоточилась. Нет, все-таки не цветочки-листочки. Человечьи головы и лица. Я далее разглядела, что одну голову украшает буйная шапка растрепанных рыжих лохм.

— Он прав, — заверила я Баську. — Это люди. Башки и морды. Семейное фото на память.

Баська недоверчиво посмотрела на меня, схватила лупу и внимательно вгляделась в размытое фото.

— Ну надо же! Факт. Если подольше всматриваться, можно даже лица различить. Ну, почти…

Я отобрала у нее лупу и тоже принялась всматриваться. Лица словно увеличивались на глазах. Мне показалось, что в одном из них угадываются знакомые черты.

— Посмотри-ка вот сюда. Это, случайно, не Феликс?

Баська едва не разбила нос о стол.

— Да чтоб меня кабан закусал! Очень похоже, что Феликс Только молодой.

— Вот именно! — гордо поддакнул Патрик.

Зрение у него было лучше, чем у нас обеих, вместе взятых, а впридачу имелась еще и зрительная память, достойная золотой медали. На участке он обратил внимание на этого Феликса, человека весьма пожилого, и глаза тут же зафиксировали увиденное. Потом Патрик заметил лицо на снимке, по которому всего лишь скользнул взглядом. Сознание даже не отметило увиденного, зато подсознание кололо его, как шипами, гневно возглашая, что Патрик видел, но упустил нечто важное. Опытный в таких мелочах Патрик все понял, быстренько стибрил самую мощную лупу из своего родного отдела реставрации антиквариата и примчался с нею домой.

— Я могу увеличить этот снимок, — предложил он. — И четкость поправить. Нет, я сделаю лучше: отнесу фото приятелю, он в таких делах специалист, сразу нам все исправит и отпечатает.

— Может, вообще все исправить и напечатать? — неуверенно предложила Баська.

— Нет, ну что ты. Тут работы недели на две как минимум, не могу же я такого требовать от занятого человека. Ну разве что еще один снимок, но не больше…

Другой фотографии с головами у нас, увы, не оказалось. Занятому человеку перенапрягаться не пришлось.

* * *

Добытые вместе с головой зубы немедленно довели до глухого отчаяния весь отдел по расследованию убийств во главе с патологоанатомом. Таких чудовищно здоровых зубов еще никто и ни у кого никогда не видел. Все тридцать две штуки, вкупе с зубами мудрости, не тронутые сверлом стоматолога.

Обладатель сего шедевра природы, конечно, мог бывать у зубного в целях профилактики раз в год или раз в пять лет, врачу достаточно было внимательно посмотреть, щупать такое не обязательно, а рентгеновских снимков никто без надобности не делает. Возможно, такому пациенту даже карточку не заводили, врач видел его раз в жизни… возможно, убитый вообще каждый раз ходил к другому врачу?

Столько зубов — и никакой пользы!

Возняк рассвирепел: убийцу он фактически держал на мушке, а кем была жертва, все никак не мог докопаться. Он потребовал распространить фотографии этих рекламно прекрасных челюстей по всем стоматологам в стране, мало того, вывесить фото в Интернете: пусть все посмотрят, может, кто-то знал такого человека. Может, кто и завидовал этим нечеловечески здоровым зубам!

Отклики посыпались моментально, главным образом от стоматологов, которые назойливо допытывались, где и когда можно увидеть своими глазами сфотографированные челюсти живьем, ибо они не в состоянии поверить, что у человека среднего возраста могут быть такие зубы. Один дантист на пенсии сообщил, что один раз в жизни у него был такой пациент, которого даже трудно назвать пациентом, потому что тот не требовал абсолютно никакого лечения. Было это давно, больше тридцати лет назад. Молодой человек пришел на контрольный осмотр, а его карточка пропала во время переезда стоматологической клиники, лет шестнадцать назад. Челюсти стоматолог помнил во всей красе, а вот личные данные пациента — нет. Но он уверен, что второго такого на свете не существует.

Утешения это известие не принесло, зубы ни на что не сгодились. Возняк упрямо гнул свою линию, да и весь отдел по расследованию убийств его поддерживал, кто вслух, кто про себя, но уже было ясно, что нужно реконструировать лицо. Сумели же воссоздать Нефертити, тем более сумеют и эту безымянную жертву.

Никто не протестовал, напротив: лучший специалист по этим вопросам сам уже сгорал от любопытства узнать, как выглядело лицо такого великолепного черепа, и только притворялся, что капризничает по поводу сроков. Вместо месяца удалось выторговать три недели, но даже этот срок показался Возняку с патологоанатомом тремя годами.

К счастью, комиссару было чем заняться. Личность предполагаемого убийцы по-прежнему оставалась загадкой. Возняк куда больше знал о его пристрастиях и характере, чем о паспортных данных, которые упорно оставались тайной за семью печатями.

Он тщательно проверил те два адреса, что дали две кошмарные бабы, личные знакомые создателя лопаты, благодаря чему встретился еще с одной его знакомой. На Селецкой жила некая Анна Бобрек, которая без малейшего сопротивления призналась, что да, она знает пана Бартоша в квадрате — двадцать лет назад он записал ее ответственным квартиросъемщиком этой квартиры. Без всяких рациональных причин, просто так, бесплатно. Ей на тот момент было восемнадцать лет, до этого она воспитывалась в детском доме, а еще двумя годами раньше жизнь показалась ей слишком тяжелой, и она попыталась утопиться. Пан Бартош вытащил ее из воды и привел к себе, именно сюда, на Селецкую. Нет, он с ней не сожительствовал, она не была его любовницей, ничего такого. В этом смысле он был холоден как рыба, зато дал ей возможность окончить школу и получить специальность. Она переплетчик, работает в реставрационной мастерской, где спасает старые книги.

Что касается пана Бартоша, то она уже одиннадцать лет его в глаза не видела и не знает, что с ним происходит.

Комиссар делал все, что мог, чтобы выжать из нее что-нибудь еще, но ничего не помогло. О самой Анне Бобрек он узнал множество всякой всячины, но об этом кошмарном Бартоше — ноль. Для Анны пан Бартош был божеством, почитаемым, как кумир на алтаре, и она никогда в жизни не осмелилась бы задать ему какие-то личные вопросы. Нет, гомосексуалистом он не был… Гомосексуалист сам напросился Возняку на язык, потому что пани Бобрек была поразительно красивой женщиной и если уж Бартош на нее не отреагировал… Нет, что вы, исключено, даже речи о чем-то таком быть не может. Ни одно существо мужского пола, от мальчика до дедушки, никогда не появлялось рядом с паном Бартошем Однако же пан Бартош должен был быть нормальным мужчиной, потому что у него есть сын, один раз Анна сама видела его собственными глазами с этим сыном, так потрясающе на него похожим, что никаких сомнений не оставалось, что это его сын. Анна наткнулась на них на автобусной остановке, но пан Бартош сделал вид, что с нею не знаком, поэтому она тоже притворялась, будто его не знает, а потом, конечно, ни о чем не спрашивала. Жена? Ну, наверное, жена у него была, в любом случае — какая-то женщина, ведь не сам же он этого сына родил.

На Подхорунжих вышло еще хуже. В квартире, которую указала Росчишевская, вот уже пятнадцать лет жил художник-график в расцвете лет, который о пане Бартоше сроду не слышал. Раньше квартира принадлежала его отцу, тот как раз пятнадцать лет назад умер, и сын унаследовал жилье. Раньше он жил с мамой на улице Видок, родители были в разводе. А семнадцать лет назад отца год в стране не было, он работал в Штатах, квартиру кому-то сдавал, но вот кому — теперь это можно узнать разве что на спиритическом сеансе. Мамуля, может, и знала, но года два назад тоже умерла.

Возняк не сдался, впряг своих людей в работу и сам пробежался по соседям. Действительно, несколько человек; весьма преклонного возраста пана Бартоша помнили и вспоминали о нем со слезами на глазах. Вежливый был и дружелюбный, как никто, одной бабуле помог поднести покупки по лестнице, другой замок в дверях починил, третьей так наточил ножницы, что она ими нечаянно провод от утюга перерезала и короткое замыкание устроила: вспышка была ужасная, и треск тоже, но это же нечаянно получилось. Таких добрых людей на свете уже и не сыщешь, а пан Бартош лет десять или одиннадцать как куда-то пропал, и никто о нем ничего не знает.

Ножницы убедили Возняка, что речь идет о разыскиваемом злодее, и он начал верить, что сразу же после своего преступления мерзавец удрал из страны, и всякий след его давно простыл. Преступник мог находиться где угодно. И ведь ни у кого не было его фотографии! В Управлении регистрации граждан такой тип не значился. Возможно, на самом деле его звали совершенно иначе, а настоящие имя и фамилию он тщательно скрывал от людей. А может, его и вовсе не существовало: все режуще-колющие предметы затачивались сами собой, а в парнике на участке лежал самоубийца без головы, зато в обществе грабель и остатков скудной одежды.

Единственной надеждой оставалась голова. Ведь принадлежащее ей лицо должно было как-нибудь выглядеть!

* * *

Когда отчаявшийся комиссар Возняк нанес визит своему начальнику, у Роберта Гурского сидела его племянница, Эва Гурская.

Теперь Эве Гурской было уже не тринадцать лет, а почти двадцать четыре, и ее взгляды на голых мужиков радикально изменились. Не в том смысле, что она затаив дыхание таращилась на мужской стриптиз или упражнения культуристов, но она научилась ценить крепкие мышцы, широкие плечи, накачанный торс, на который так приятно положить голову… и так далее.

Хрупкие и хлипкие юноши перестали ей нравиться.

К дяде на работу она тем не менее пришла не по этому делу. Эва оканчивала юридический факультет и до сих пор не могла решить, что ей нравится больше: прокуратура или полиция. Адвокатура отпала сразу. Преступников она очень не любила, зато Эву манили расследования при ее собственном непосредственном участии. Поэтому она никак не могла сделать выбор, досадуя, что пять лет назад не стала поступать в офицерскую школу в Щитне. Юридический она могла бы окончить и потом, пусть даже заочно, то есть одновременно с офицерской школой, и теперь бы у нее все сложилось как надо. Легче было бы выбирать. Дядя, кажется, именно так в свое время и поступил, вот племянница и пришла посоветоваться.

Возняк же пришел пожаловаться на жизнь, причем уже не в первый раз.

Он едва не разрыдался прямо в дверях, но тут увидел Эву, и рыдания мигом устыдились и сдохли. Эву он, разумеется, знал, все знали племянницу Гурского, она время от времени заходила к дяде, не причиняя никогда никаких хлопот. Если она случайно и слышала какие-то служебные тайны, то никому их не разбалтывала. Поэтому ее считали полностью своей.

— Чума меня забери! — вырвалось у комиссара вместо приветствия. — Этот проходимец смылся или его вообще не существовало!.. Я хотел сказать — добрый день.

— Кому добрый, а кому и нет, — буркнула Эва, поскольку пока не успела услышать от дяди никаких советов.

— Я так понял, что вы нигде не можете его найти? — угадал Гурский, заинтересовавшись таинственной историей.

Возняк пришел в себя.

— Можно? — вежливо спросил он и, не дожидаясь разрешения, уселся на стул — Он просто не существует, скотина такая. Существовал, конечно, но десять лет назад. Никто его не знал, ничего о нем не известно, три бабы признались, что водили с ним шашни, а та, с Селецкой, какая-то подозрительная.

— Почему?

— А скрытная какая-то. Только сейчас призналась. Насчет четвертой.

— Что «насчет четвертой»? Какой четвертой? Четверти?

— Нет. Бабы.

— Анджейчик, сосредоточься и говори, как человек, а то я и тебя подозревать начну!

— По мне, и то лучше было бы, — тяжко вздохнул Возняк и пустился в объяснения.

Красавица Анна Бобрек с большой неохотой сообщила дополнительные сведения, да и то исключительно по той причине, что как раз в эти дни домой из больницы вернулась старушка из этого подъезда, невообразимо разговорчивая, причем совершенно неструктурированным образом. Она говорила обо всем сразу и одновременно. О Папе Римском, хотя неизвестно, о котором именно, о больничных неприятностях, о разведенной внучке, которая с ней поселится и будет ухаживать в обмен на жилье; о романе врача с женой одного пациента, а медсестра ему страшный скандал устроила; о косыночке в горошек, которая у старушки пропала, а потом нашлась, но уже порванная; о соседях, в особенности о том, что жил этажом ниже, с женой… или это была дочка? А за ним еще бегала такая выдра и под окнами его караулила, а эта жена-дочка или дочка-жена сначала вообще внимания не обращала, а потом, видать, его выгнала, потому как давно его не видно, а жалко…

Услышав про выдру, Возняк попытался перебить поток сознания, и пару минут они разговаривали хором, но старушке тема соседа была весьма близка, а потому комиссар этот бой выиграл и направил разговор в нужное русло.

Давно и довольно долго сюда приходила к дому какая-то баба и смотрела в окна, а один раз старушка видела, как эта выдра накинулась на пана соседа, когда тот возвращался домой, да как вцепится в него, что твой репей или пиявка, и он развернулся, и они вместе пошли гулять. А уж вечер был, темнело…

Возняк блеснул талантом, и показания свидетельницы отыграл с таким жаром, что Гурский и Эва почувствовали себя, как в театре. Спектакль их просто восхитил.

Описание выдры старушка составила сама, даже без вопросов. Крупная такая баба, лохматая и совсем черная, и башка, и рожа…

— Негритянка?! — изумленно воскликнул Гурский.

— Мне тоже так подумалось в первую секунду, — согласился Возняк, выйдя из роли старушки и вернувшись к реальности. — Но нет, трижды переспрашивал. Наша, то есть белая, только брюнетка, а черное на лице — это брови. Нарисованные или свои — это я уже выяснить не смог, потому что пани свидетельница охотно поддакивала и тому, и другому. Ну, я сразу и набросился на эту Анну Бобрек.

Пани Бобрек долго молчала, а потом соизволила вспомнить, что да, сюда приходила какая-то обожательница пана Бартоша, который выносил ее с трудом, вел себя холодно и сухо. Кем была эта женщина, Анна Бобрек не знает. Действительно, высокая брюнетка с такими пышными волосами, что невольно закрадывалась мысль о парике, довольно упитанная, как говорится, в теле. Появлялась она довольно редко и давно, вроде как сразу после того, как Анна Бобрек тут поселилась. А потом эта дама исчезла с горизонта, и Анна совсем про нее забыла. Она искренне извиняется, что раньше не вспомнила.

— А я такую видела, — задумчиво проговорила Эва — Раз в жизни. Не знаю, почему сейчас вдруг это выскочило из подсознания.

После крохотной паузы Эва показалась дяде и комиссару куда интереснее, чем все следствие с приложениями.

— Где и когда? — сурово вопросил дядя.

Эва очнулась от глубоких размышлений.

— Понятия не имею. Но она прямо-таки стоит у меня перед глазами: здоровенная такая, потрясающая, форменная валькирия…

— Это потому, что я красочно и образно рассказываю, — скромненько предположил Возняк.

— Ты уверена, что на самом деле что-то видела, а не просто вообразила?

— Гарантирую, что видела. Но давно, и с чем-то это у меня ассоциируется. С каким-то приключением или с чем-то в этом роде.

— С каким еще приключением?

— Моим собственным, личным. Еще в школе, я же говорю, это было давно. Тогда у меня было первое настоящее достижение в жизни, и эта баба почему-то у меня с тем успехом ассоциируется…

— Ты ее в школе видела?

— В школе? Нет. Где-то еще… Не помню. Надо как следует поднапрячь мозги.

Оба — и Гурский, и Возняк — принялись с энтузиазмом подсказывать ей разные места, но Эва только строила гримаски и качала головой.

— И когда у тебя было это чудное виденье? Когда ты такую тетку видела?

— А когда вам надо, чтобы я ее видела? Ну, чтобы вам это пригодилось? Минутку. А вообще-то, в чем дело и что за история? Потому что я ничего не знаю. Про какой-то скелет краем уха слышала, в последнее время о каких-то зубах все говорят, но ведь дядя знает, что я по работе никаких вопросов не задаю. И ничего никому не рассказываю. Я много чего слышала, только все какое-то путаное и непонятное. Расскажите по порядку, может, я и пойму, при чем тут моя биография.

Действительно, Эва о таинственном деле не имела никакого понятия. У дяди в кабинете она бывала редко, да и не каждую интригующую подробность здесь громогласно обсуждали при посторонних.

Рассказать ей все? Так не делается, но ведь она почти уже юрист, сама рвется в следственные органы, и все-таки… Ну что, рискнуть?

— Заранее прошу прощения, и никто этого пока не слышит, но я бы ей все рассказал, — решительно выпалил Возняк, который знал Эву с тех пор, как начал свою карьеру в следственном отделе.

— Я тоже, — буркнул Гурский. — Так вот, слушай. Пять лет и четыре месяца тому назад на участке, где сажает цветочки твоя тетка по матери, нашли скелет мужского пола, без головы. Он к тому времени лежал там уже лет пять…

— Это проверено, — с жаром заверил Возняк и принялся рассказывать дальше, потому что он при всем присутствовал. Рассказывал он в общих чертах, пока без подробностей.

Эва слушала молча, нахмурив брови и старательно высчитывая время.

— Ну вот, у меня в голове уже проясняется. Начинает проясняться. Как раз тогда примерно я и достигла того ошеломляющего успеха… Конец учебного года… Та-а-к, а при чем тут теткин участок? А, вспомнила! При том. «Эмансипированные женщины», помню: тогда еще дождь шел, я его пережидала и едва успела…

Эва надолго замолчала. Гурский попытался ей помочь.

— А что это был за успех?

— Я должна была написать работу, что-то вроде сочинения: мой личный взгляд на роман «Эмансипированные женщины», что-то в этом роде. А я злая была, как змея, потому что промокла. Стояла жара, а дождь вообще не принес прохлады. Было самое начало июня. И от злости я написала просто какой-то детектив. Дескать, легко можно было доказать и разоблачить, что Казик Норский влюблен вовсе не в Аду, а в ее денежки, тогда и у этой дурочки Мадзи Бжеской глазки бы открылись. Результат был термоядерный: меня напечатали во всех школьных стенгазетах, а потом и в молодежной прессе. Мою писанину два года разбирали в школе как обязательную литературу. Просто умереть-не-встать-проснуться-в-Мадриде! Меня подозревали в плагиате, только никто не смог придумать, у кого я стибрила свои рассуждения. До самой смерти не забуду, даже если двести лет проживу, потому что никаких литературных амбиций у меня отродясь не было, и я насмерть перепугалась. Ну вот, среди сопутствующих обстоятельств и маячит эта самая валькирия.

Гурский и Возняк устроили ей форменный допрос.

Гурский вспомнил какую-то замшелую сенсацию в семье брата. Тогда он не обратил на нее никакого внимания, но что-то помнил. Эва выкапывала из памяти все больше и больше.

— Минутку, — перебила она — Где именно все это случилось? Я имею в виду этого вашего покойника. Кто его нашел и где?

— Как раз на участке, между твоей теткой и воротами в садовое товарищество. Ближе к воротам. Он лежал в парнике, присыпанный землей.

— И они еще выкапывали бамбук, — мрачно добавил Возняк, чтобы не перекладывать всю вину на одинокую Марленку.

— Да пофиг мне твой бамбук. Так! Был дождик, так потихоньку моросило, я шла мимо и взглянула в ту сторону, потому что вокруг вообще было пусто. Потрясающая бабенция, черные лохмы у нее торчали из-под капюшона, пластикового такого, а волосы — настоящий стог сена. Столько волос! И брови, черные такие, но не крашеные. Такие же, как волосы, тоже черные. Она загорелая была, поэтому все выглядело в одном стиле.

На ней было что-то такое дурацкое… А, да! Такой фартук: на лямочках, в цветочек, он на ней сидел, как на корове седло, а под фартуком ничего не было. А еще пластиковая накидка от дождя, прозрачная. Она мне просто врезалась в память, перед глазами так и стоит.

— Зачем ты туда в дождь потащилась?

— Как это зачем! Как раз за «Эмансипированными женщинами»! Я у тетки в беседке по ошибке оставила книжку, а потом ждала, когда дождь прекратится. Ну, и сроки уже поджимали: на следующий день надо было сдавать сочинение.

— Эта баба там одна была? — жадно допытывался Возняк.

— Не знаю. Ой, да что я такое говорю! Знаю! Там был мужик. Тоже здоровенный и голый, он мне не понравился, это я четко полдню…

— Совсем голый? — подозрительно спросил Гурский.

Эва на миг задумалась.

— До пояса — совсем, но на заднице у него вроде плавки были. Или, может, спортивные шорты, темные, не белые, это точно. Короткие. Что на ногах — не знаю, растительность заслоняла. Господи боже ты мой, какой же это был мерзкий день… поэтому я так хорошо все помню. С утра «неотложка» по ошибке приехала к нам, уперлись искать у нас раненого, а речь шла о соседях этажом выше. Потом Томек принес из школы таракана, мутанта какого-то, просто гиганта, бабушку Весю чуть удар не хватил, она такой скандал закатила…

Гурский кивал головой, но Возняк не знал в подробностях личную жизнь своего начальника. Задавать вопросы он не осмеливался, однако выражение лица у него было такое, что Эва решила объяснить ситуацию:

— Томек, мой младший брат, интересовался зоологией и таскал домой всяко-разных зверюшек откуда угодно. Он мечтал держать дома носорога, лошадку, на худой конец — овцу, но у нас тесновато было, вот он и приносил, что поменьше. Из-за этого таракана бабушка такое извержение вулкана устроила, что потом, когда я возвращалась с тетиной дачки с «Эмансипированными женщинами», при виде этой черной бабищи я подумала, что на бабушкином месте я бы с легкостью весь дом разнесла по кирпичику…

— А мужик? — спросил Гурский.

— Вот именно, — вздохнула Эва. — Он мне показался ужасно противным, потому что как-то слишком много его было. И этой его наготы. Поэтому я сразу же перевела взгляд на тетку, и она у меня в памяти и осталась. Ну вот сколько это все длилось? Секунд пять — десять? Я шла обычным шагом, дождь накрапывал, кусты заслоняли вид, что можно было увидеть? А я ее все-таки помню… Нет, погодите. Что-то у меня тогда, кажется, упало, я это все собирала, что это могло быть?

— Какая разница! Ну, упало, ты подбирала. И что еще? Может, там был еще кто-то? В кустах никто не таился?

Эва засомневалась и задумалась.

— Даже если и таился, я не видела. Зато слышала.

— Что ты слышала?

— Трудно сказать. Голос. По-моему, мужской. Мне так кажется, что он доносился с того самого участка, но вот за это уже не поручусь. Содержания я не знаю, по-моему, до меня оно не дошло, поэтому и мечтать нечего, чтобы я вспомнила. Сам голос звучал омерзительно, как-то очень жестоко. Безжалостно. Мне аж зябко стало, и мурашки по спине побежали.

— А смысл ты не уловила?

— Почти нет. Но у меня создалось впечатление, что он против чего-то протестовал. Кроме того, дождик все-таки шелестел.

— Черт, как жалко-то! — огорчился Возняк. — А что они вообще там делали?

Эва пожала плечами.

— Понятия не имею. Он стоял ко мне почти спиной и никак при этом не шатался… например, не наклонялся, ничего не делал. Просто стоял. Мог в носу ковырять. А тетка тоже стояла и опиралась на палку.

— На палку?! На какую палку?

— Тоже не знаю. На толстую, наверное, тоненькая ее бы не выдержала.

— И когда точно это было? Какого числа?

— Мать честная, просто допрос подозреваемого! Что вы делали в четверг в шестнадцать часов три года назад, да кто помнит такие вещи? Но я могу проверить, возможно, у меня записано в ежедневнике за тот год. Я на всякий случай ежедневники не выбрасываю.

— Так проверь, — настойчиво попросил Гурский.

— Ты просто жемчужина без изъяна, — торжественно и решительно высказался Возняк.

Эва милостиво согласилась быть жемчужиной и обещала позвонить дяде сразу по возвращении домой.

* * *

Действительно, на увеличенном и отреставрированном снимке красовался Феликс На сорок лет моложе, но худые мужчины с четкими чертами лица с возрастом меняются мало, если не лысеют и не отпускают бороду. Остальные шесть голов на снимке, тоже увеличенных стараниями фотохудожника, я не знала.

Зато Баська знала.

Она очень долго вглядывалась в снимок под лупой, молча, возмущенная, растерянная и окаменевшая, прямо-таки видно было, как в ней закипает котел эмоций. Она не издавала ни звука, и было похоже, что она уже никогда в жизни не заговорит.

— Она что, так теперь и будет молчать? — тревожным шепотом спросил Патрик. — Кого она там увидела?

— А черт ее знает…

К Баське вернулся дар речи.

— Дайте чего-нибудь покрепче, — прохрипела она. — Можно коньяку.

Патрик услужливо налил, она залпом опрокинула рюмку и глубоко вздохнула. Мы вопросительно смотрели на нее.

— С этой старой кошелкой я лично познакомилась, когда мне было четыре года. И до конца дней ее не забуду, она мне даже иногда в кошмарах снится.

— Это которая?

Баська постучала ногтем по расплывчатому фото.

Я посмотрела и передала снимок Патрику. Пусть тоже получит удовольствие. Ну и страхолюдина! С тонким ястребиным носом, черными глазами, посаженными настолько глубоко, что казалось, будто они провалились к затылку, да к тому же почти совсем вплотную друг к другу. Создавалось впечатление, что их обладательница немилосердно косоглазая.

— Если бы ко мне ночью явился кошмар, я бы предпочла кого-то поприятнее, — оценила я. — Что она собой представляет?

— Представляла. Судя по возрасту, она уже покинула сей мир, хотя такие кикиморы живут вечно. Это тетя Рыся.

— А что она тебе сделала?

Баська сделала глубокий вдох, ощупью нашла на столе сигареты, Патрик щелкнул зажигалкой.

— Со мной из-за нее чуть родимчик не случился. Наклонилась ко мне, вытянула в мою сторону такие костлявые лапы и пробасила: «Ты моя маленькая наследница!»

— Очаровательно. Она уже здесь весьма в годах, так сколько же ей было, когда она тебя стращала?

— А я знаю? Лет шестьдесят, должно быть, но мне показалось, что ей за тысячу. Я долгие годы думала, что «наследница» — это какое-то проклятие. Ну, уж как минимум — ругательство.

— Фотографию сделали лет сорок назад, — заметил Патрик. — Сейчас ей было бы под сотню. Ты правда думаешь, что она еще жива?

— Ничего я не думаю, — открестилась я на всякий случай.

— Не знаю и знать не хочу, — мрачно отозвалась Баська. — Как-то по жизни мне случалось слышать, что все это самое наследство от меня спрятала и пустила по ветру вот эта тетя Рыся. Она стояла на своем и заморочила голову всей родне во главе с наследодателем. Кроме того, она всех накручивала против меня, и из-за нее я принялась убегать из дома. Вот все, что я знаю, больше ничего не рожу. Я догадываюсь, почему все так получилось, но пока не скажу, а то еще подавлюсь этим рассказом.

Прозвучало очень грозно и страшно. Минуту мы помолчали, а потом Патрик заговорил со свойственной ему рассудительностью:

— Ну ладно, не говори. Только, как я понял, очаровательная тетя Рыся — твоя родственница. Тогда каким образом она связана с Феликсом?

— Вот именно, — быстренько поддержала я. — Или он с ней?

После еще одной рюмашки коньяка Баська начала понемногу оттаивать.

— А я его спрошу. Вот так, просто-напросто возьму и спрошу, как человек человека. Рот не только для того, чтобы им кушать. Пойду к Феликсу с этим снимком, да и спрошу. Только для начала и впрямь устрою у себя в доме обыск и выгребу все бумаги, — может, найду в них хоть какую подсказку. Мать честная, какая же чудовищная работа меня ждет!

Я была ровно такого же мнения. Собственного участия в мероприятии я не предлагала, потому что к наведению порядка в бумагах у меня был особый талант: что бы я ни взяла в руки, оно моментально пропадало навеки. Мне оставалось только питать надежду, что Патрик окажется полезнее.

— А интересно все-таки, кого это он пришиб той лопатой… — задумчиво проговорила Баська напоследок.

* * *

У Эвы Гурской в бумагах никакого беспорядка не было. Она мигом нашла нужный ежедневник и сообщила дяде, что сцена в саду под летним дождичком имела место шестого июня в семнадцать двадцать — семнадцать тридцать.

— Из школы я вышла в половине третьего, — бесстрастно докладывала она. — Дома уже гремел скандал из-за Томекова таракана. Я слопала что под руку попало и сразу поехала к тетке на участок. Городским транспортом. Час «пик», пробки, по дороге я еще пересаживалась на другой трамвай, да еще зашла в магазин. Я уже знаю, что у меня тогда упало: я про запас купила батарейки, много, они были закатаны в такую скользкую пленку. Доехала я туда без десяти пять, все время глядя на часы, потому что меня эти «Эмансипированные женщины» начинали нервировать — успею с сочинением или нет. Я рысью помчалась в беседку, нашла книжку, посидела там с ней, потому что у меня в ежедневнике даже записана одна фраза к сочинению. К тому времени, на все про все, уже было двадцать минут шестого, плюс-минус пять минут. С трамваями мне дико повезло, в начале седьмого я была дома и уселась за уроки. Перед этим только сняла мокрые шмотки. Я тут множество всего записала, поэтому так легко вспомнила.

Гурский подумал, что Возняк был прав: племянница оказалось истинной жемчужиной.

— Жалко, что ты шла так быстро, может быть, тогда увидела бы весь спектакль. Сейчас поймаю Анджея.

Анджей Возняк, ясное дело, немедленно перезвонил Эве и слегка ее помучил, после чего сообразил, что у него есть еще одна свидетельница, пятая. И очень может быть, что именно эта, забытая пятая, окажется самой лучшей, тем более что кое-что она уже рассказала…

А у Эвы, засмотревшейся в ежедневник, полностью проснулась память.

Она собирала батарейки, дождь капал ей на спину, полил сильнее… А из-за кустов доносился этот жестокий, безжалостный голос. Что он говорил, боже милосердный, да если бы ей кто-нибудь сказал нечто подобное, она его убила бы на месте! Все равно чем, хоть бы и лопатой… минутку, а ведь та палка, на которую опиралась валькирия, это же была ручка лопаты… Но эта бабища плакала. С ноткой протеста, но ведь плакала. Могло такое быть? Ежедневник словно разговаривал с Эвой, мозг ее напряженно работал, но Возняк, ясное дело, знать об этом не мог.

Он поймал Марленку по мобильному телефону, теперь уже с чистой совестью: он не потому ей звонит, что она ему нравится, а потому, что она определенно должна что-то знать. Звонит официально и добросовестно по службе.

— Мне приехать? — забеспокоилась слегка запыхавшаяся Марленка. — Я как раз выхожу с участка, потому что почти стемнело, а я устала. Сентябрь, я кучу работы переделала и хотела бы попасть домой.

— Нет-нет, боже упаси, никуда ехать не нужно, — как можно скорее успокоил ее Возняк. — Если вы позволите, я сам к вам приеду, у меня тут в материалах дела есть ваш адрес. Мне очень важно поговорить с вами пару минут, пока у меня в голове новые показания. Так сказать, свежатинка.

Свежатинка была и у Марленки — правда, не в голове, а в сумках: свежие фрукты и овощи, только что собранные на участке. Свежатинка комиссара и собственная как-то слились у нее в одно целое, поэтому она радостно согласилась. У нее был скутер — немолодой, правда, — но на ходу, дома она успела даже ополоснуться и переодеться.

За оригинальным угощением из вареной фасоли и свежего витаминного салата завязалась оживленная следственная беседа. Самой злободневной темой была валькирия. Марленка ничего не скрывала.

— Ну да, конечно, — сказала она слегка смущенно. — Была такая тетенька, у меня сложилось впечатление, что очень навязчивая. Я ее видела пару раз, ну может, чуть больше, но мельком и давно, лет пятнадцать назад, и только потому ее запомнила, что она бросалась в глаза. Она такая колоритная и эффектная, и из нее что-то просто рвалось наружу. Такой… избыток жизненной энергии.

— И как он проявлялся, этот избыток жизненной энергии? — жадно вопросил Возняк.

Марленка смутилась еще больше.

— Знаете, я как-то глупо себя чувствую… Потому что тогда у меня воображение разыгралось и выдало совершенно идиотскую картину. Бескрайний пол, страшно грязный, вода, тряпки, пол нужно вымыть, и эта замечательная Горпина[5] прямо-таки рвется в бой, аж руки трясутся. Она кидается на эти тряпки и начинает бешено наводить блеск со скоростью квадратный километр в минуту, а пол начинает просто сиять чистотой. Мгновенная такая картинка, сверкнула и пропала, причем без повода, потому что тетка стояла на улице, никаких тряпок рядом не валялось, мыть было нечего. Но я эту картину запомнила, может быть, именно из-за полной бессмыслицы. Тетка производила именно такое впечатление.

— А дядюшка?

— Что дядюшка?

— Как эта особа была связана с вашим дядюшкой?

— А-а-а! Ну вот именно, даже этого, прости господи, дядюшки рядом не было, она одна стояла, наверное, чего-то ждала. Но, конечно, еще раньше я ее видела, в обществе дядюшки, и наверняка не обратила бы внимания, если бы не эта ее сумасшедшая жизненная сила. Она просто ключом изнутри била. Знаете… — вдруг задумалась Марленка, — вот как собака. Собака сидит неподвижно, даже не дрогнет, но видно, как она всем своим существом ждет команды хозяина, в хозяина вглядывается и ради него готова на все. Или идет с хозяином, у ноги, почти прижавшись к нему, а в ней вот эта готовность, она прямо чувствуется, что собака от носа до хвоста полна только хозяином… Вот что-то такое в той тетке было.

Возняк собак любил, знал в них толк и прекрасно понял Марленку.

— Собака должна быть отлично выдрессирована и любить своего хозяина больше жизни… — начал он с энтузиазмом, но опомнился, что пришел сюда не про собак разговаривать. Собак можно было оставить на десерт. — Я понял, она тоже так выглядела.

— Погодите, я ведь ее и позже еще видела, — вспомнила Марленка. — Раз, может два раза, примерно года три тому назад, а то и все четыре. Но я не помню точно, когда именно и где. Мне кажется, я потому и не помню, что она изменилась. Разумеется, я ее узнала, хотя она показалась мне какой-то другой, вот эта собачья жизнерадостность из нее испарилась. Она была обыкновенная, такая… апатичная. Заурядная. Словно разочарованная жизнью. Как собака, потерявшая надежду. В ней погас весь огонь, сила осталась, но без души. Я далее подумала, что дядюшка пропал и просто ее прогнал от себя.

Возняк почувствовал, что в нем самом пробуждается собачья жизнерадостность. Он принялся с бешеной энергией обкусывать исключительно жесткую грушу. Отвергнутая баба или не отвергнутая, но она просто обязана много знать.

— Если бы вы могли хотя бы приблизительно, более или менее вспомнить, где, хотя бы в каком районе вы ее видели…

— О, это я знаю. На Мокотове. Ну, может не совсем. Садыба, Черняков, Вилянов… В любом случае в южном направлении, другие стороны света отпадают. Но точно сказать не могу, простите, пожалуйста, потому что я вижу, как она вам нужна.

— Нам нужен каждый, кто знал вашего дядюшку…

Марленка досадливо фыркнула, пощупала груши и выбрала ту, что помягче.

— …но я все время слышу про женщин, — продолжал Возняк. — У него что, не было знакомых мужского пола? Ни одного друга?

Марленка на миг застыла с открытым ртом, забыв укусить грушу.

— А знаете… не было! — задумчиво произнесла она с явным удивлением. — Сейчас, когда вспоминаю, не могу припомнить с ним рядом ни одного мужчины. В те времена меня это вообще не интересовало, и я не обращала особого внимания, но сейчас вижу, что вы правы. Женщины к нему летели, как бабочки на огонь, а мужчины его не любили. А он с этими женщинами был такой невероятно услужливый, такой вежливый, полезный во всем., хотя… погодите! А может, вовсе не он для них, а они для него старались?

Возняк ждал продолжения, не говоря ни слова. Он вел следствие, и перед ним был свидетель, который, вне всякого сомнения, говорил правду, причем охотно.

Опыт целых поколений следователей доказывал, что никогда нельзя предсказать, какая незначительная на первый взгляд мелочь, какая глупая фитюлька окажется бесценной для следствия. Марленка изо всех сил старалась упорядочить свои впечатления из детства и ранней юности, потому что этот Анджей ей вообще-то очень и очень нравился…

— Я пару раз наткнулась на дядюшку с его обожательницами… за все эти годы на пальцах сосчитать можно. Но каждый раз — одно и то же. Они все были молодые и красивые и так на него таращились… словно на божество какое. Такие они все были ревностные и усердные, просто сияли. Всё готовы были для него сделать, всем пожертвовать! А он милый, вежливый, почти нежный, но видно было, что он совсем не хочет, чтобы они для него чем-либо жертвовали. Знаете, у меня такое впечатление в памяти осталось, потому что всегда ситуация была одинаковая. Ни одной из этих дам я бы в лицо не узнала, а вот что-то такое… из области человеческих отношений… в памяти зацепилось. В детстве человек не отдает себе отчета в таких вещах. Я тогда все замечала, но только сейчас нашла слова, чтобы это описать. Вы мне помогли осознать происходившее. И мне оно совсем не понравилось.

— Почему?

— Не знаю. Мне нужно над этим подумать. Что-то там было не так. В общих чертах мне кажется… как бы это выразить…

Оба помолчали, пытаясь распутать психологические узлы. Возняк в задумчивости слопал даже белые зернышки совершенно незрелой груши. Жуткая кислятина помогла ему опомниться от размышлений над тайнами человеческих душ.

— Минутку. А чем он, собственно, занимался, этот ваш дядюшка? Где работал?

Марленка даже не пыталась скрыть растерянности.

— Понятия не имею. Ну надо же! Даже в семье я ничего на этот счет не слышала. Подождите, дайте подумать… Он вроде как был на пенсии.

— На какой пенсии?

— По здоровью. На инвалидности. Так мне кажется.

— А что с ним такое было?

Почти каждый вопрос вызывал у Марленки недоумение и растерянность. Только сейчас она сообразила, как мало она знала о человеке, который всю жизнь появлялся в ее семье. Собственно говоря, более или менее хорошо его знала только та самая тетка, что уже давно умерла, а всех остальных дядюшка держал на непонятно большом расстоянии.

— Ничего с ним не было, — энергично ответила Марленка. — Если он и был чем-то болен, так разве что на голову, потому что во всем остальном он был сильный и здоровый до омерзения. Он все время что-нибудь делал, что-то устраивал, чинил… О, я догадалась. Невроз у него был! Он ни минуты не мог усидеть спокойно, ему надо было все время чем-то заниматься. Я его не любила.

— Почему?

— Потому что он вечно все критиковал, упрекал, бранил, доброго слова из себя не выдавил. Обычной искренней похвалой он бы просто подавился. И еще он постоянно был надут смертельной серьезностью, ведь недаром говорят, что серьезность — щит дураков… Может, у него просто не было чувства юмора. Меня это очень угнетало. Я прекрасно помню: как только он оказывался поблизости, в воздухе повисала какая-то тяжесть. Я так это воспринимала и почти что начинала бояться. Поэтому я с ним контактировала как; можно меньше, делала все, что угодно, чтобы удрать куда-нибудь подальше. Хотя надо отдать ему должное, он знал и умел множество разных вещей! Но всегда все лучше других, никто не имел права знать больше, последнее слово должно было оставаться за ним. А если он чего-нибудь вообще не знал и не мог узнать, тема мгновенно переставала существовать, становилась не важной, неприличной, и только хам мог вести разговоры о чем-либо подобном. Или чем-то таким заниматься.

Возняк вдруг понял, что в своей погоне за убийцей он попутно открыл мотив убийства. Гениально! Конечно! Этот великолепный скелет, безупречный череп, безукоризненные зубы… Покойник оказался более совершенным, чем убийца, мерзавец не мог этого вынести и должен был сжить конкурента со света!

Ах, добраться бы до него поскорее…

— Все, я поняла! — воскликнула вдруг Марленка. — Садизм!

Возняк чуть не сломал себе зуб о сливовую косточку.

— Что садизм?

— Эти красивые дурочки. Он себя с ними вел, как садист. Так с ними нежничал… этакое благожелательное божество. Он хотел, чтобы женщины в него влюбились. Ему не приходилось долго стараться. Они уже питали колоссальные надежды, до дрожи, каждая думала, что она одна-единственная в мире, и ждала продолжения, а тут — фигушки. А он над ними психологически измывался: ведь одурманенная идиотка кидалась ему в объятия, а он — как истукан, с каменным лицом стряхивает их с себя и никакого будущего. Слово даю, что один раз я такой момент видела! Она должна его обожать, но без взаимности — он так пожелал. По-моему, это садизм и жестокость, я тогда над этим не задумывалась, но просто чутьем поняла его характер. Как животные понимают. И не любила дядюшку, не задумываясь.

Возняк определенно почувствовал, что этот злодей ему страшно не нравится, и искать его комиссар будет с удвоенным старанием. Пусть только наконец установят личность жертвы!

Он решил сделать фоторобот черноволосой валькирии, потому что найти ее фото не было никакой возможности, а такая назойливая баба об этом самом Бартоше должна знать больше остальных. Марленка охотно выразила согласие, она отлично помнила эффектную обожательницу дядюшки — как цветущую в прошлом, так и постаревшую и апатичную. К тому же в распоряжении Возняка была еще и Эва Гурская, заинтересованная темой.

Наконец собеседники перешли к десерту и с жаром переключились на разговоры о собаках. И сразу им стало намного приятнее…

* * *

Превратив квартиру в склад макулатуры, Баська нашла своеобразный документ. К копии завещания двоюродного дедушки был приколот листочек, адресованный лично ей, из которого следовало, что в случае, если тетя Рыся покинет сию негостеприимную юдоль слишком рано, то имущество, отписанное ей в завещании, должно перейти к ее сыну, Анзельму. Двоюродный дедушка рассчитывал, что Баська проследит, чтобы это распоряжение было выполнено.

Баська пришла в ярость.

— Чертова холера, везде битая и драная, — рычала она сквозь стиснутые зубы. — Сыночек сучий, Зельмусь паршивый, было такое чмо, как же, помню! Красотой уродился в матушку, мерзость такая… Да хрен я вам прослежу, меня же удар хватит! Может, мне его еще разыскивать, а?!

Она стукнула кулаком по столу, на столе подпрыгнула, упала и разбилась на полу рюмка, с комода слетела куча бумаг. Металлическую пепельницу, которая начинала свою карьеру завинчивающейся крышкой от какой-то банки, Баська попыталась выкинуть в окно, но пепельница отрикошетила от рамы и вернулась, сея вокруг окурки. Немножко пепла просыпалось Баське в туфли.

— И какое еще, к чертям собачьим, имущество для этого косоглазого мерзавца, еще чего!..

Я придвинула поближе свой стакан чая, до моих туфель пепел не долетел, поэтому я сидела спокойно.

Патрик принялся подбирать макулатуру с пола.

— Может, она еще жива, — утешил он, — и паршивец тебе не понадобится…

— Да что там жива, какое там жива, она что, Кощей Бессмертный?! Ей сто лет!!!

— Всего-то девяносто шесть.

— Откуда ты знаешь?!

— Да где-то здесь, в этих бумагах, мне попалась на глаза ее дата рождения…

Баська издала душераздирающий стон и попыталась стукнуться обо что-нибудь головой, но ничего подходящего рядом не оказалось: к комоду она сидела боком, а стол был далеко. Тоже заваленный бумагами, поэтому не очень-то твердый.

Из сведений, выуженных из завалов документов, частных писем и официальных ответов, а также тысячи заметок, записок, отдельных страничек и листочков, даже каракулей на полях газет я поняла, что семейные сложности превзошли всяческое вероятие. Отец Баськи умер позже двоюродного дедушки, мать — вскоре после него, Баська уже была совершеннолетней, а в целом у меня выходило нечто странное, потому что по документам отцов получалось двое.

Двоюродного дедушку Баська видела пару раз в жизни, притом исключительно в очень раннем детстве.

Завещание обошло среднее поколение и делало самую младшую девочку в семье главной наследницей странно разбросанного по миру состояния предков. Родного сына двоюродного дедушки наследства лишили, он об этом знал и при жизни устраивал всем постоянный ад на земле, однако, к счастью, он умер. Точнее говоря, разбился на автомобиле, которым он управлял, будучи пьян в стельку. Он был такой симпатичный, что вся семья испытала при этом райское облегчение.

Дело явно было решено еще в Баськином детстве, без ее ведома и интереса к вопросу, потому что тогда она была главным образом занята побегами из дома. Но тут на свет божий вылезла еще одна закавыка.

Если судить по косвенным данным и намекам, это было не единственное завещание, существовало еще какое-то, более важное, составленное прадедушкой по прямой линии. Возможно, даже прапрадедушкой.

Прапрадедушку Баська не знала вообще, тем не менее она должна была стать и его наследницей. Два отца, два завещания, сущее безумие, от этого можно было растерять последние мозги. Россыпь самых разных дат усугубляла неразбериху.

Пункты завещания двоюродного дедушки, касающиеся тети Рыси, какой-то Марцелины, какого-то Антося и еще нескольких человек, правовой силы не имели и оставались на совести благородного душеприказчика, Или благородных наследников. Фамилия душеприказчика как-то нигде не фигурировала, зато нашлось упоминание о таинственном условии, которое должно быть соблюдено, чтобы наследница могла получить свое наследство. При этом было совершенно непонятно, к какому из завещаний это условие относилось.

По поводу условия Баська заскрипела зубами и снова яростно рыкнула.

— Знаю я, какое это условие! Уверена, что знаю! Это же сифилис с малярией, желтой лихорадкой и черной оспой! Я когда-то подслушала… Да у меня язык не повернется повторить!

— Ты по условию должна всем этим заболеть? — саркастически поинтересовалась я. — Предки у тебя были те еще, но чтобы до такой степени…

— Тут только копии, — заметил Патрик. — Или даже просто черновики, потому что не подписанные, оригиналы наверняка у душеприказчика. Но есть и интересные конкретные факты.

— Да от твоих конкретных фактов мне разве что фига с маком будет!

Действительно, больше всего невнятных записей касалось фрагментов спрятанных богатств, — получалось изрядное состояние. Тайники нигде не были описаны, зато нашлась расплывчатая копия чего-то вроде весьма специфического соглашения, из которого следовало, что Баська должна выйти замуж за Зельмуся. Окончание отсутствовало, поэтому мы так и не узнали, какие последствия может иметь Баськин отказ от подобного брачного союза Баська кинулась к открытому окну, но на улицу не выбросилась, а просто от души плюнула.

— Это работа тети Рыси, голову на отсечение даю, — уже спокойным тоном заявила она, вернувшись к столу. — Пусть сама выходит замуж за Зельмуся, если хочет. Я все больше подозреваю, что об этом таинственном душеприказчике все знает Феликс, мне внутренний голос подсказывает. А может, это я просто так; надеюсь. Душеприказчик уже умер, а Феликс ни о чем говорить не хочет, но не знает, что с этим делать. Вот соберу я всю эту макулатуру да и пойду к Феликсу. Ты знаешь, где он живет? — Баська повернулась ко мне.

— Знаю, на Бельгийской. Но погоди, мы ведь уже это обсуждали, невозможно, чтобы он к тебе отнесся как к чужой и ни словом не обмолвился…

— А откуда Феликс мог знать, что она — это она? — перебил нас Патрик. — Мы только на том криминальном участке все были вместе, но никто никому не представился.

— Но мент говорил…

— Ничего он не говорил. Твоя фамилия не прозвучала.

— А Патрик прав, — сообразила я. — Он сразу запихнул нас за беседку, а потом со всеми остальными разговаривал отдельно. По фамилиям он нас не вызывал. А твоей фотографии у Феликса, наверное, нет?

— Если и есть, то только в младенческом возрасте. Возможно, за тридцать лет я слегка изменилась.

Однако же все это в моем представлении никак не сочеталось с Феликсом. Я была абсолютно уверена в его безукоризненной честности и солидности. С учетом завещаний и всех условий, которым Баська должна была соответствовать, пусть даже идиотским, но узаконенным честным словом душеприказчика, он должен был бы держать руку на пульсе и знать про Баську все. По крайней мере, — как она выглядит и что с ней творится. А вдруг, сама того не ведая, она уже выполнила какие-то условия?

— Странно…

— А если он меня не искал и мною не интересовался, я ведь могла никогда в жизни с ним не встретиться. Как и он со мной.

— Так что вам оказали неожиданную услугу? — В разговор вдруг снова вмешался Патрик, раскладывающий на комоде собранные бумаги. — Ваш общий знакомый психопат кого-то пришил к Баськиной пользе? Очень мило с его стороны. Может, он знал, что делает?

Мы изумленно переглянулись.

Действительно, если бы не это своеобразное преступление и всеобщий сбор на участке, у Баськи и Феликса были все шансы так и не встретиться до скончания века. И что тогда? Меня безмерно заинтересовало, что на эту тему думал солидный и благородный Феликс.

— Ну хорошо, схожу с тобой, — решила я, что Баську явно обрадовало.

— Я даже хотела тебе предложить пойти со мной. Ты его знаешь, он тебя тоже — со знакомым человеком всегда проще, по крайней мере не захлопнет дверь у меня перед носом. А вообще-то мне удивительно, что ты ничего не слышала о его сговорах с моим предком, невзирая на твое с ним знакомство…

Я тут же ее перебила, потому что моя память снова пискнула. Она попискивала так время от времени, оглушенная и прибитая, ибо каждое из этих более или менее древних воспоминаний ассоциировалось у меня с какой-нибудь пакостью, о которой мне совершенно не хотелось лишний раз вспоминать. Но раз уж память зловредно запищала, лучше уступить.

— Слышала. Один раз. Краем уха. В такой момент, когда мне ничего не хотелось слышать, потому что я была на взводях и всем своим существом не желала принимать участие в жизни родни. Я надулась и постаралась оглохнуть, что мне почти удалось. Но только почти. Какая-то фраза — процитировать не смогу, но суть помню — очень подходила к тому скандалу, который тогда бушевал. На тему ответственности. И так она прозвучало, что далее чужой человек умеет сделать правильный выбор и уважает чужую волю, что только он достоин доверия. И это якобы Феликс. Исполнитель завещания. По-моему, я тогда подумала, что опять на этого Феликса что-то свалили, интересно, когда у него от всех тягот хребет переломится. Я бы в жизни ничего не вспомнила, если бы не фотография Феликса с твоей семьей. Должно быть, об этом и шла речь.

— Неужели ты не могла запомнить получше? — упрекнула меня Баська.

— Я очень старалась вообще ничего не запомнить.

— Почему?

— Потому что была в бешенстве. Тебе никогда в жизни не случалось так взбелениться, чтобы нарочно оглохнуть и ослепнуть на весь мир? А уж в особенности на ближайшее окружение?

— Случалось. И всегда в ущерб себе.

— Вот то-то и оно! — победоносно заявила я, и атмосфера прониклась полным взаимопониманием.

Что не мешало мне старательно держаться в стороне от следствия и не лезть в гущу событий. Ясен перец, эту черную валькирию я знала и прекрасно помнила, как ее зовут, но признаваться не собиралась.

Я ведь могла и забыть, правда же? О Бартоше я тоже знала — больше, чем надо, и сыта этим была по горло.

С того момента, как он в конвульсиях удалился из моего дома, я не хотела о нем вспоминать. Покинутый, видимо, внезапно и без предупреждения, двор супермена отравил мне жизнь так, что мне пришлось сменить номер телефона, адрес и даже фамилию. Поэтому меня по большей части и не было в стране, пока через какие-то десять лет безутешные сильфиды не отцепились от меня и не перестали наконец-то меня искать.

Может, они решили, что я умерла.

Одно только меня интересовало — умеренно, но все-таки. Кого, к лешему, он грохнул этой лопатой?

* * *

Фоторобот главной обожательницы злодея Возняк организовал в течение одного дня, изловив одновременно всех, кто признался в том, что ее видел. Получилось у него нечто многоликое — вероятно, из-за неумолимого бега времени, потому что каждый свидетель видел ее в разные годы.

Валькирию омолодили Эва Гурская и в некоторой степени пани Бобрек, решительно состарила Марленка, которая с сомнением согласилась на молодой вариант, но сама упрямо настаивала на нынешнем пожилом облике, что было вполне понятно.

Марленку запилила эта жуткая Иоанна с многочисленными фамилиями, сама весьма скупо описывающая чернявую обожательницу:

— Ведь это именно ты должна подшить ее лучше всех, ты же видела ее даже в свои школьные годы!

— Ну да, понимаю, — сокрушалась Марленка. — Вы же знали дядюшку лучше всех, наверное, вы ведь тоже должны были ее видеть…

— Вот именно, что нет. Это она меня вроде как рассматривала, а не я ее, я не обращала на нее внимания и на самом деле видела вблизи всего два раза.

В этом портрете я ее, конечно, узнаю, но сама не сумела бы ее описать.

— В любом случае она теперь старше, чем была!

В результате у Возняка оказались два лица, одно — в расцвете свежести, второе — несколько избыточно цветущее, но никто бы эту розу еще из вазы не выкинул. Время не слишком ей повредило. Писаной красавицей назвать ее было нельзя, но дама интересная. Живая, с выразительными чертами, полная энергии, увенчанная огромной копной черных волос, черные брови ей на самом деле очень шли и имели право засесть в памяти у Эвы Гурской с первого взгляда.

Специалист по компьютерной графике впал в неистовый восторг и предложил по памяти восстановить всю фигуру разыскиваемой дамы. Поскольку свидетельницы запомнили лицо, они наверняка обратили бы внимание и на остальное, женщины привыкли обращать на это внимание. Его немедленно поддержали, и он приступил к работе.

Самые точные сведения предоставила Анна Бобрек, которая видела обожательницу у себя под окнами, поэтому общее запомнила лучше частных мелочей, ее живо поддержали Марленка и Эва Гурская, результат подтвердила Иоанна. О да, все свидетельницы были совершенно правы: действительно — валькирия, кариатида, в эту компанию можно было бы еще добавить Горпину, но — неизвестно почему — Возняку казалось, что Горпина по сравнению с этой красоткой слишком худая. Или чересчур жилистая. Или костлявая. А тут — баба что печка, к тому же брюнетка. Разве что…

— А она не поседела? — быстро спросил он Марленку.

— Нет, когда я последний раз ее видела, она была черная, как всегда. Может, красится?

И что дальше? Выложить ее в Интернет? Показать по телевидению? Объявить открытый поиск, чтобы насторожился и убийца? Нет, лучше начать камерно.

Возняк распространил отпечатанный фоторобот по всей полиции, включая и дорожную, и уже на третий день пожинал плоды. К нему пришел участковый одного из комиссариатов в Мокотове, смущенный и неуверенный.

— Я сам не знаю, чего делать, — сказал он. — Я лично такую не знаю, но что-то меня торкнуло, и я отцу показал эту картинку. Я сам из полицейской семьи: отец был участковым двадцать пять лет назад, они еще по старому адресу жили, но я сразу говорю, что отец не все хорошо помнит.

— А почему так? — живо поинтересовался Возняк. Участковому на вид было не больше тридцати пяти, отец его вряд ли был дряхлым старцем, с чего бы ему вдруг потерять память?

Участковый тяжело вздохнул.

— Да все из-за того случая на улице Собеского, может, вы помните: драка была с провокацией пятнадцать лет назад… отцу в голову прилетел кирпич, и с той поры память стала ему отказывать. Он еще упрямился, работал изо всех сил, но у него уже не получалось, и он вышел на пенсию. Вроде внешне живой и здоровый, а временами у него все в голове путается. Но иногда к нему возвращается ясность мысли, и тогда с ним стоит поговорить, я только на всякий случай предупреждаю.

— Ну хорошо, так что ваш отец сказал?

Все еще смущенный участковый стал рассказывать подробно и образно.

— Говорит, что ему случалось ее видеть. На Собеского была такая резервация для партийных, разные важные шишки жили. И жила там девка. Молодая, но такая уж собой товаристая, в два обхвата, она отцу даже нравилась. Да там вообще… которые помоложе были — что жены, что зазнобы, что домработницы, — все одна к одной. Отец вспоминает, что хороши все были, как; картиночки, только блондинки как-то успехом там не пользовались. Попадались и рыжие, но в основном брюнетки, шатенки, а блондинок — что кот наплакал. А эта была жена какого-то полковника из Управления госбезопасности, так отец говорит. Он ее потому запомнил, что она — ну чисто валторна, а муж у нее был совсем мелкий, ледащий да тощий. Отец еще думал, что жаль такую красоту переводить на задохлика. Это я стараюсь слово в слово за отцом повторить, — принялся оправдываться участковый.

— Ничего-ничего, все замечательно, — быстро ободрил его Возняк. — Как ее фамилия? Может быть, ваш отец помнит адрес?

— А вот тут как раз отца и накрыло. Про адрес и говорить нечего, потому что аккурат перед той проклятой дракой эта семейка переехала неведомо куда, а что до фамилии, так отец поначалу такое нес. Срам один: то Хайло, то Рыло, то Жрачка, то Харч. Даже Нямку приплел, но в это я уже не поверил, а зря. Потому что отец вспомнил, и оказалось похоже: Хавчик. Имя само всплыло: Хелена, Красотка Хелюся Хавчик, так про нее говорили. Если, конечно, отец ее ни с кем не путает. Больше я ничего не знаю.

Возняка и это осчастливило. Он загнал помощников за компьютер, те успели найти какого-то Каликста Хавчика где-то под Вроцлавом, но тут красавица полковничиха мигом вылетела у комиссара из головы. Ему сообщили, что антрополог восстановил лицо жертвы. Возняк в эйфории не стал рассылать фото реконструкции. Он набросился на всех свидетелей и всех, кого сумел поймать, загнал в отделение, независимо от того, был ли в этом хоть малейший смысл. Потому что, собственно говоря, откуда люди, которые на том участке никогда не бывали, могли знать человека, приехавшего туда один раз, к безумцу, точившему там что попало и маниакально копающему грядки и ставящему парники? Откуда, к примеру, Эва Гурская могла знать, как выглядел и кем был тот здоровенный голый мужик, стоявший к ней спиной, на которого она, кроме того, старалась ни в коем случае не смотреть? А на самом деле она ни убийцы, ни жертвы в жизни не видела.

Ничего, всегда ведь могло быть, что кто-то чисто случайно видел такого человека, в другом месте и в другое время. Возняк уже взял разгон. Вихрь идей, завладевший в тот момент его разумом, превосходил по силе несколько циклонов вместе взятых, а сам комиссар чувствовал себя одновременно жертвой, убийцей и — что самое страшное — хахалем красотки Хелюси Хавчик.

К сожалению, Эва приехала первой и не принесла Возняку удачи.

— Ну и ну, — сказала она с восхищением, качая головой. — Хорош циферблат, ничего не скажешь! На такого бы и я на улице оглянулась…

Лицо было просто фотомодельным и прекрасно соответствовало черепу. Идеально прямой нос, изящная дуга бровей, большие глаза, безупречный овал лица, без малейшего изъяна, никакой асимметрии, вытесанная из мрамора мужская красота, разве что малость слащавая. Романтический рыцарь.

— Ну, такого конкурента каждый мегаломан охотно убрал бы со своего жизненного пути, — ехидно заметила секретарша, дама весьма преклонного возраста.

— И ты его не знаешь? — в отчаянии спросил Возняк Эву.

— А откуда мне его знать? Если он там и был, я знаю только его спину, да и то плохо…

Именно в этот момент появилась длинная процессия свидетелей. Все прибыли одновременно, что иногда случается именно в тех случаях, когда это никому не нужно.

Возглавляли процессию Паулина и Леокадия, сразу за ними шел Феликс, следом — Анна Бобрек, Марленка, Росчишевская с этим ее ангельски терпеливым… как, бишь, его? Патриком За Патриком — Иоанна. В арьергарде подтягивались остальные члены запутанного семейства с участка, на которых никто не возлагал особых надежд.

Возняк почувствовал, что перегнул палку. Он намеревался пристально наблюдать за выражением лиц свидетелей. Ведь каждый мог соврать, что-то скрыть, а ему нужна была исключительно правда. И что же он натворил собственными руками? Придется пристально наблюдать своего рода первомайскую демонстрацию или распродажу в супермаркете! М-да, замечательная идея, ничего не скажешь! Нужно немедленно их остановить! Впускать по одной штуке, максимум по две!

Толпу не сразу удалось призвать к порядку, но, к счастью, до того, как кто-нибудь, кроме Эвы, успел увидеть портрет анфас и профиль справа и слева. Во главе остались Паулина с Леокадией. Коль скоро они прибыли первыми, первыми они и останутся! Выставить себя они так и не позволили!

Обе критически присматривались к портретам.

— А что это он такой лысый? — недовольно скривилась Паулина.

— Волосы описывают свидетели, — наставительно ответила ей Леокадия. — Я его, кажется, где-то видела.

— А я нет. Такого лысого я бы запомнила.

— Балда! Если я его видела, то и ты тоже. И вовсе он не был лысый.

— Тогда какой? Волосатый?

— Нормальный, как человек. Что-то мне мнится… Ну, не знаю, я много людей вижу, но он мог появляться и на участке, вас ведь это интересует? Он у меня почему-то ассоциируется с Марленкой… — Она подошла к фотографии на мольберте и закрыла рукой верхнюю часть головы. — Ну да, все сходится. Эта лысая башка очень сбивает с толку. Я его видела.

— С волосами да, может быть, — милостиво согласилась Паулина — Возможно, что я тоже видела. Но уже очень давно.

— И кто это? — жадно спросил Возняк.

Обе едва не обиделись. Леокадия опустила руку.

— А нам-то откуда знать? Мы его еле-еле вспомнили, а вы хотите знать, кто это.

— Он как-то промелькнул в нашей жизни очень давно. И я совсем не уверена.

С большим облегчением Возняк избавился от первых свидетелей и с еще большим облегчением пригласил Марленку.

— О господи! — ахнула Марленка, почти в ужасе.

Она ощупью нашла стул за спиной.

— Ведь это… Если бы не лысина… Но ведь это же дядюшка!

У Возняка капитально отнялся язык.

— Что-о-о?!

— Мой дядюшка. Ну тот, названый. О котором все столько говорят. Но он не был лысый!

Возняк со всей поспешностью вывел лицо на монитор, художник-график начал примерять прическу. Страшно взволнованная Марленка перестала цепляться за стул и давала инструкции.

— Нет, никаких локонов! Но нет, и не такой прилизанный, волосы у него как-то так росли… По-моему, немного посветлее… И покороче, такие нормально стриженные, по-мужски. И еще мне кажется, волосы были гуще…

Не отпуская Марленку, с которой рядом было как-то веселее и приятнее, Возняк вызвал Анну Бобрек.

Спокойная и выдержанная женщина вошла, взглянула и замерла.

Она буквально окаменела, молчала и, забыв дышать, вглядывалась в лицо на экране. А Возняк с бешеным интересом смотрел на ее красивое лицо.

— Ну и что? Вы его узнаете?

Анна Бобрек попыталась вернуть себе голос.

— Не понимаю, — наконец выговорила она после долгого молчания. — Это пан Бартош. Вы мне показываете убийцу или жертву?

— Жертву, проше пани. Покойника, найденного на огородах больше десяти лет тому назад.

— Я все-таки не понимаю. Не может быть. Это значит, что Бартош умер? Вы его ищете, а он умер?

— Так точно, проше пани. Если это он, то он совершенно и радикально умер.

— Господи помилуй!

Наблюдавший все это со стороны сотрудник комиссара торопливо подсунул ей стул, оставленный Марленкой, на который Анна Бобрек почти рухнула и снова надолго замолчала.

— Я слегка., потрясена. Я не предполагала… не ожидала… Я думала..

— Что вы думали?

— Я думала, что он… подозреваемый…

— Совершенно верно, он и был подозреваемый. Но если это его скелет, то подозрение отпадает. Самоубийство исключено. А нам по-прежнему необходимо найти убийцу.

Анна Бобрек как-то странно посмотрела на него, открыла рот и снова закрыла, а потом глубоко вздохнула.

— Я должна это обдумать, — тихо сказала она — Мне нужно подумать. Пожалуйста, оставьте меня сейчас.

— Вы знаете о нем что-то еще?

— Не сейчас!!!

Возняк не был идиотом. Невзирая на собственные мощные переживания (ведь следствие для него переворачивалось вверх ногами!), он сориентировался, что еще минута — и эта женщина забьется в истерике, не сможет прийти в себя, и вместо допроса будет борьба с шоком, приедет «скорая», заберет Анну Бобрек, и получит комиссар птичье гуано, а не желанные сведения. Он отослал Анну Бобрек в свободную на тот момент камеру для опасных преступников и велел дать воды. Коньяка, к сожалению, у него под рукой не было.

Теперь он взял в оборот двух ведьм помоложе. Вместе. Он уже сориентировался, что их переговоры друг с дружкой куда ценнее, чем все ответы на официальные вопросы. Милости просим, пусть переживут потрясение и пусть поболтают между собой, сколько душе угодно.

— Мать честная, — почти сразу ахнула Иоанна. — Да чтоб мне дом и отчизну покинуть, это же почти Бартош!

— На мой взгляд, пусть будет Бартош, но какой-то не вполне точный, — холодно раскритиковала Росчишевская. — Где тут создатель этого шедевра? А-а-а, это вы. Тогда удлините ему ресницы. И погуще сделайте, должно получиться а-ля Грета Гарбо.

Компьютерный график с живейшим удовольствием исполнил приказ.

— И волосы тоже чуть подлиннее, примерно на сантиметр, — дополнила Иоанна, но уже без ахов и стонов, зато очень неохотно. — Хорошо, что все на мониторе, на этапе творчества, лысый череп на распечатке меня бы точно сбил с толку. Профили получились, только доделайте ему прическу. Но я все-таки хотела бы знать, что тут творится. Это вы так шутите?

Росчишевская оставила графика в покое и оглянулась.

— Это и есть голова из зарослей моей двоюродной бабушки? — вежливо поинтересовалась она.

Возняк почувствовал себя разочарованным, он нетерпеливо ждал разговора милых дам друг с дружкой и не знал, как его спровоцировать. Пока что они всматривались в воссозданные лица, одно лысое, второе с волосами, и оценивали их так, словно должны были дать награду автору за лучший снимок.

До них, наверное, не дошло, на что они смотрят…

— Это реконструкция лица жертвы, найденной на вашем садовом участке в парнике, — сказал он веско. — Голова из чащобы двоюродной бабушки. А вместе голова и скелет составляют единое целое. Это доказано.

Дамы туповато и недовольно посмотрели на комиссара.

— Так же, как доисторические ящеры? — уточнила Росчишевская. — Тут челюсть, там хвост, но они подходят друг к другу?

— Сейчас ящеров исследуют на радиоактивные изотопы, углерод С, — заметила Иоанна — Не знаю, что такое углерод С, потому что просто С — это и есть углерод, такой элемент.

— В последнее время скорее исследуют ДНК. Я тоже не знаю, что это такое, но возражать не буду.

Несколько минут они молча рассматривали все картинки и явно приходили в себя от неожиданности.

— В этой ситуации я начинаю сомневаться в лопате, — критически заметила Иоанна.

— Ты с ума сошла. Так, по-твоему, чем ему башку снесли? Мечом?

«Обе сошли с ума! — подумал Возняк. — Но ничего, главное, что они между собой разговаривают…»

— Меч он не точил, — решительно сказала Иоанна. — Штык — да, точил, а меч — нет. Я, во всяком случае, такого не видела.

— А штык видела?

— Я им даже пользовалась. Очень удобный инструмент.

— Но у меня получается, что это вообще не он. Это его прибили.

— И ты веришь, что его собственной лопатой?

— Ни во что я не верю. Насколько я помню, это когда-то называлось липа-фотомонтаж. Они нас водят за нос, потому что чего-то от нас хотят, только я не знаю чего.

Обе дамы стояли перед двумя изображениями — лысой головы и с волосами — и всматривались в ту, что с волосами. Иоанна пожала плечами.

— Если подумать, то в лопату я готова поверить. Убийца вырвал лопату у него из рук… Нет, не вырвал — это отпадает, схватил стоящую рядом. Она слегка вогнутая…

— А не выпуклая? — поинтересовалась Росчишевская. — У двоюродной бабушки я нашла выпуклую.

— Это зависит от того, с какой стороны смотреть. Но тут вогнутость важнее. Если убийца хорошо размахнулся и шандарахнул, череп отбросило, просто как картофелину ложкой. Вогнутость его удержала и задала направление.

— Ну, такого технического образования у меня нет. Ты наверняка права, только я никак не могу себе представить, что его нет в живых. Кто его мог так замечательно прикончить?

Возняк начал терять терпение.

— А у пана Бартоша были враги?

Теперь обе посмотрели на него, на сей раз с жалостью.

— Как у змеи — хвост: только и исключительно враги, — холодно ответила Иоанна.

— Вы кого-нибудь из его врагов знаете?

— Лично — ни одного. Но, может быть, пани Бобрек какой-нибудь попадался, потому что, насколько я знаю, враги за ним тянутся со стародавних времен. Теперь верная жрица не обязана молчать как камень.

Возняк придерживался точно такого же мнения, он с самого начала чувствовал, что пани Бобрек скрывает всяческие тайны и секреты.

Ну ничего, она у комиссара под рукой.

— Он как-то раз рассказывал, что кто-то гонялся за ним по какому-то лесу с огнестрельным оружием в руках, — жалобно вставила Марленка со своей неудобной табуретки в углу. — И стрелял.

Возняк мгновенно оживился:

— Кто? Когда? Почему? Вы знаете какие-нибудь подробности?

— Ну что вы, откуда. Дядюшка даже если что-то и рассказывал, то так, чтобы ничего нельзя было понять. Он всегда был страшно таинственный. Только раз что-то такое сказал мне прямо.

— Случайно не предупреждение, что никому нельзя верить и всегда следует соблюдать осторожность и предусмотрительность? — ехидно подсказала Иоанна.

— Да, действительно, — задумчиво согласилась Марленка — Я помню, что тогда шла с ребятами в поход, еще в школе, а он паковал мне вещи. И так меня предупреждал обо всех опасностях, что у меня от его занудства чуть крыша не поехала. К счастью, это было один раз и больше никогда не повторилось.

— Что вовсе не мешает тому, что в те времена кто-то мог за ним гоняться с пушкой по лесу…

Возняка вдруг осенило. Догадка, кем был и что делал прежний подозреваемый, а ныне жертва огородного убийства, вспыхнула в нем и стала потихоньку расти и крепнуть — помаленьку, но зато неуклонно.

Одновременно надежда найти убийцу как-то странно поблекла и завяла. Комиссар приуныл и подумал, что его точно удар хватит: за каким чертом рогатым они выкопали этот скелет… и тут же прогнал эту мысль как можно дальше, желая вспоминать Марленку как угодно, только не в связи с треклятым бамбуком.

Беседа двух дам, все-таки взволнованных зрелищем знакомого лица, была уже в полном разгаре, и к ней стоило прислушаться.

— …и муж у нее был? — спрашивала Росчишевская.

— А мне откуда знать?.. — Это уже Иоанна, кислым тоном. — Дай подумать… По-моему, был. Мне так представляется, что был. Кажется, какой-то скандалист, но головой не поручусь.

— Так, может, этот муж их выследил и убрал соперника?

— А холера его знает. На нашем огороде?

— Мне кажется, дядюшка там бывал, — снова вмешалась расстроенная Марленка — То есть я точно знаю, что бывал.

— А вообще откуда известно, что башка у него слетела с плеч как раз тогда, когда Эва, племянница Гурского, их подслушала? — рассердилась Иоанна. — Может быть, например, все случилось неделей позже или еще когда-нибудь? И там вообще могли быть еще какие-то чужие люди.

— Или этот муж скрывался в зарослях, мок под дождем, — продолжала фантазировать Росчишевская, — и в бешенстве даже не чувствовал, что мокнет.

Возняк поздравил себя с тем, что сделал фоторобот валькирии, скорее всего — пани Хелены Хавчик, теперь он уже доберется до нее хоть по трупам. И тут же рассердился при мысли, скольких данных ему до сих пор не хватает. И сколько информации таит вся эта компания — собственно говоря, они ничего не скрывают, они просто беззаботно не обращают на нее внимания. Постоянно им что-то вспоминается, и они понятия не имеют, что это может быть очень важно. А он, собственно говоря, понятия не имеет, откуда выкопать правильные вопросы.

Мотив неясен, предполагаемое орудие убийства сомнительно…

Естественно, он проверил в институте метеорологии, какая погода стояла в начале июня десять лет и четыре месяца назад, и все сошлось. Примерно со второй половины мая царила тропическая жара, а теплый дождик моросил потом почти пять дней. Эва Гурская наткнулась на трудолюбивую пару шестого, это она записала, и ей можно было верить, но дождь шел еще седьмого и восьмого до вечера. Отсюда и отсутствие свидетелей на участках.

Муж, этот Хавчик, ну конечно! Если пани Хавчик бегала за Бартошем, муж имел право разгневаться. Тощий задохлик? Ну и что тут такого, тощие задохлики очень часто обладают незаурядной силой, а ярость эти силы подкрепляет. Из Управления безопасности? Может, раньше он занимался боевыми искусствами?

Возняк быстренько вытряхнул из мыслей пана Хавчика, потому что две дамы болтали беззаботно, словно их никто не слышал. Они обменивались мнениями.

— Во всяком случае, — едко говорила Иоанна, — ежели нас тут не водят за нос, и он на самом деле помер, можно не скрывать из вежливости, что он был психопатом.

— Я тоже так считаю, хотя я его не так долго знала. Он вообще-то хоть когда-нибудь лечился?

— Разумеется. Давно. И с ничтожными результатами.

— Так они могут взяться за его врача.

— Не могут. Его уже весьма давно нет в живых.

— А ты откуда знаешь?

— Я была с ним знакома. Нет, меня он лечить не собирался, хотя я питала опасения, что это я рехнулась. Великолепный психиатр. У меня к нему был деловой вопрос пару лет назад, и оказалось, что уже ничего не получится…

— А что с ним, собственно, было? С Бартошем, я имею в виду.

— Параноидальная шизофрения. Раздвоение личности, а в его случае — растроение. Думал одно, говорил другое, делал третье. И не отдавал себе в этом отчета.

— Правильно я от него убежала, — с глубоким убеждением заявила Росчишевская. — Я тебе удивляюсь, что ты с ним так долго выдержала. Ты его не боялась?

— Если бы я сейчас знала то, что знаю сейчас, — боялась бы смертельно. Но я же тогда понятия не имела ни о чем, только удивлялась и хотела его нормальным человеком сделать, потому что у него, в конце концов, была масса всяких достоинств. Только позднее я почитала всякие умные книжки и поговорила с профессионалами. Клинический случай, как в морду дал!

— Значит, в тот день его фактически мог прикончить кто угодно.

— Если бы это случилось тогда, в тот день, в парнике лежали бы два трупа. Валькирия пришила бы убийцу.

Росчишевская задумалась.

— Может быть, если она так уж сильно на него запала. А второй труп, как я понимаю, никто не искал?

— Вроде бы никто. Недосмотрели…

Возняка прошиб холодный пот. Коварные мозги этих баб его самого доведут до параноидальной шизофрении… Может, он и правда совершил ужасный промах?

Дрессированная собака нашла бы труп…

Однако же ощущение острой нехватки информации сидело в нем настолько глубоко, что теперь он пригласил Феликса — на всякий случай. Анну Бобрек он решительно оставил себе на десерт.

Феликс посмотрел на лица, смутился и расстроился. Потом огляделся. Нашел стул и сел.

— Я… Ну да… Собственно говоря, я знаю этого человека, хотя и очень поверхностно. Простите, что я позволил себе сеть… Но кто это? Жертва или убийца?

— А в вопросе вашего знакомства с этим человеком это играет роль?

Феликс даже ахнул:

— Ну разумеется! Давайте мыслить рационально: если я должен узнать преступника, для меня… да и для каждого… это определенная опасность. Живой преступник может мстить. Чего явно трудно ждать от неживой жертвы.

Возняку это даже понравилось: мужик рассуждает логично. Не подлежало никаким сомнениям, что, выйдя из этой комнаты, он немедленно все узнает от своих баб. К тому же, подумав, как следует, он и сам все отгадает. Однако он предпочитает уточнить с самого начала. Он больше скажет о покойнике, чем о живом, это ясно, покойника он бояться не станет. Ну хорошо, можно ему сказать.

Что комиссар и сделал.

Феликс минуту помолчал и вздохнул:

— Я столкнулся с ним два раза. Один раз — очень давно, в молодости, в его молодости, разумеется, я уже был в среднем возрасте… мне представили его как пана Бартоша, до сего дня не знаю, имя это или фамилия, и встреча эта была чревата последствиями. А второй раз — чуть больше десяти лет назад, на нашем дачном участке, мы с ним даже разговаривали, но исключительно на садоводческие темы. Я его мельком видел два-три раза, и на этом все. Ничего больше я о нем не знаю, ну, кроме того, что его вроде как привела панна Марленка.

Марленка в углу тихонько застонала. Возняк, однако, твердо решил выпытать все на пресловутый всякий случай.

— А та первая встреча, которая в молодости… Чреватая последствиями, как вы сказали. В чем состояла эта чреватость?

Феликс совершенно очевидно смутился, несколько раз кашлянул, а потом неуверенно и осторожно признался:

— Я все думаю, что мне делать. Выдумать какую-нибудь правдоподобную ложь, безопасную, в которую легко поверить, которая не задаст вам хлопот… Или сказать правду, которая явно вступит в противоречие с законом и только внесет неразбериху. Потому что я сразу должен предупредить, что с нынешним следствием эти дела ничего общего не имеют.

— Я вам помогу, — предложил Возняк, краем сознания отметив, что порядочные, честные и правдивые свидетели едва ли не хуже лживых мошенников. — Я предпочту проблемную правду самой безопасной лжи. С проблемами я уж как-нибудь справлюсь, а сколько работы нам задает правдоподобное вранье, вы себе даже и представить не можете. Вы уж расскажите как-нибудь вкратце.

— Вкратце, вкратце… Человеку, которого давно уже нет в живых, я на смертном одре… ясное дело, что на его смертном одре, не моем… поклялся сохранить тайну до надлежащего момента, который совершенно определенно еще не настал. Дело касалось завещания. Пан Бартош непосредственно не имел к этому вопросу никакого отношения. Этого вам будет достаточно?

— Тогда откуда последствия?

— А вот это уже подробности. Меня связывает данное мною слово.

Возняк не питал абсолютно никаких иллюзий насчет того, что этот Феликс, запри он его в каземат и посади на хлеб и воду, все равно не скажет ни слова на эту тему. Может быть, он прав, и какие-то там чужие древние проблемы не имеют к этому делу никакого отношения, но кто знает? Если Бартош кому-то нагадил…

— Я все же предпочел бы сам судить о том, насколько этот вопрос важен.

— Вот тут как раз вступает в игру коллизия с законодательством, насколько я понимаю. Если бы я мог сказать это вам частным образом, с глазу на глаз, без всяких там диктофонов и протоколов… Вы бы мгновенно сориентировались. Не знаю, возможно ли это. Официально чужие семейные перипетии, в которые меня посвятили как доверенное лицо, я никому не раскрою.

— А когда это было?

— Тридцать три года прошло.

Возняк принял решение. Он вознамерился снова подловить этого Феликса, наткнувшись на него при помощи тщательно спланированного случая, поболтать сугубо лично и посмотреть, что из этого выйдет. Но чтобы его совсем отпустить? И речи быть не может!

Прижать его Возняк всегда успеет, свидетель больным или идиотом не выглядит.

Он отпустил Феликса и наконец-то дорвался до Анны Бобрек.

* * *

— Пожалуйста, я согласна, — сказала уже совершенно спокойная Анна Бобрек. — Здесь мы можем поговорить. Я уверена, что здесь меня услышите только вы, а записывать на диктофон можете сколько угодно, я поняла, что это за устройство. Насколько я знаю, полиция такие показания не разглашает по городу через мегафон.

— Да и в отделении нас бы никто не слышал…

— Ну, в этом я уже не так уверена, поэтому предпочту разговаривать здесь.

Покорившись упрямой свидетельнице, Возняк согласился допросить ее у нее дома. В отделении она ничего говорить не хотела.

Комиссар оглядел скромную однокомнатную квартирку, забитую чудовищным количеством бумаг. К обычной человеческой мебели можно было отнести диван, столик с двумя ящичками, два стула, кресло, телевизор в углу и узкий стенной шкаф. Все остальное служило макулатуре: полки, что-то вроде комода, под потолок заваленного разновсяческой прессой, сундук и стоящий на нем ящик — и все забитое печатным словом.

Книгам Возняк не удивился бы, потому что все-таки имел дело с переплетчицей, но как раз книг в комнате было относительно мало: почти исключительно пресса и толстенные стопки чего-то, похожего на официальные документы и такую же официальную переписку. На полу оставалось немножечко места для ног, но три человека уже создали бы толпу, и как минимум одной ноге пришлось бы остаться за порогом.

— Значит, здесь, дома, вы расскажете… — начал Возняк, но Анна Бобрек моментально его перебила:

— Я уже поверила, что Бартош умер. Будь он жив, я бы ни слова не сказала, потому что он действительно спас мне жизнь, и я чувствовала себя обязанной быть по отношению к нему абсолютно лояльной. Я с первой минуты смотрела на него, как на святую икону… — В спокойном голосе появилась нотка горечи. — Он был для меня божеством. Таинственный и беспощадный, хотя и очень заботливый, он правил моей жизнью, а я соглашалась на все. Не осмеливалась задавать ему вопросов и понятия не имела, чем он занимается…

— А чем он занимался? — не выдержал Возняк.

— Ничем, — холодно ответила Анна и жестом показала на бумажную помойку. — Наверное, он воображал, что делает какую-то неслыханно важную работу, это была своего рода мания. К сожалению, у него не все было в порядке с головой. Он мне сказал, что его пытались убить, в молодости его ударили по голове — он, разумеется, вылечился, но получил предлог уйти на пенсию по инвалидности. Благодаря чему обрел свободу действий.

Он себе это внушал, поскольку не мог вынести мысли о том, что уже не годится для работы, что его усилия приносят полный ноль результатов. Ну вот, видите сами этот мусор… Я долгие годы верила в эту его историческую миссию, и только когда он пропал из виду, надолго и без единого слова, во мне что-то начало ломаться. Сейчас я уже понимаю, в чем дело. Я догадалась, что в юности его обучали в каких-то тайных спецслужбах, и это осталось с ним навсегда.

— А вы с кем-нибудь разговаривали на эту тему?

— Нет, что вы! Ни с кем. Но я работаю с книгами и с детства много читаю. Читала даже в детском доме, воровала книги, где только могла… ну, одалживала иногда, если это можно так назвать, потому что я их возвращала, когда мне удавалось. Из самых разных книг можно очень много узнать и понять. Через пару лет я наконец решилась использовать полученные знания и немного порылась в этой его тайной сокровищнице.

Она снова обвела рукой склад макулатуры. В душе ее явно рухнули все барьеры, многолетнее молчание прорвалось, и из нее изливались стресс, горечь, гнев и обида. Возняк решил только слушать, но один вопрос у него все-таки вырвался:

— А раньше вы никогда не пробовали посмотреть, что там?

— Куда там! Он меня с самого начал предупредил, что мне нельзя трогать ни единой бумажки, а я была такой послушной, что скорее руку бы в огонь сунула. Да и он через несколько лет — как минимум, восемь, — признался, что знал бы о малейшей моей попытке копаться в этих бумагах, потому что поставил такие особые ловушки. И так он ими гордился, что просто не мог не похвастаться. Какие-то шпионские хитрости: волос, например, или кусочек паутины, прилепленная черная крошка, которая при малейшем движении должна отвалиться, маковое зернышко и капелька клея… Естественно, он не про все ловушки мне сказал, это были самые простые, а он сам выдумал гораздо лучшие и держал их в секрете. И вообще, он решил, что теперь может мне про них сказать, потому что за все эти годы убедился, что я не копаюсь в его сезаме и заслуживаю доверия. Так сильно я заслуживала доверия, что он взял и пропал без единого слова.

Похоже, у Анны Бобрек пересохло в горле, она протиснулась в кухонную нишу и взяла стакан из сушилки над мойкой.

— Хотите минеральной воды? Насчет чая и речи нет, я не могу сейчас прием устраивать, но воды дать могу.

Возняк воды не хотел: он почти все время молчал, и жажда его не терзала. Анна налила воды себе и вернулась на прежнее место.

— А я и так семь лет после его исчезновения прождала, прежде чем стала проверять. Главным образом эти документы, журналы, письма — его письма, копии тех писем, которые он рассылал во все концы света. Абсолютный поток бреда. Разумеется, никаких ответов он ниоткуда не получил. Весь этот архив годится прямиком в помойку вместе с его подчеркиваниями и замечаниями на полях, но я не знаю, выброшу ли я все это, потому что вдруг какой-нибудь исторический архив или научно-исследовательский институт психиатрии захотят углубить свои знания о психопатах с манией величия. Я в любом случае избавлюсь от этого с огромным облегчением.

— Я удивляюсь, что вы не сделали этого раньше. Почему так долго? — Комиссару не удавалось задать до конца ни одного вопроса. Каждый Анна перебивала ответом.

— Потому что я думала, что он жив. И вернется.

— И что?

— И я смогу ему сказать, что я о нем думаю, имея под рукой конкретные примеры. Помахать у него перед носом всей этой нетленной корреспонденцией, этой ерундой из газет и спросить о смысле той каторжной работы, которой он посвящал жизнь якобы для блага человечества и от меня требовал такого же самоотречения…

Она вдруг замолчала и выпила воду залпом. Из всех чувств у нее остались только гнев и горечь.

Возняк насторожился.

— А что именно он от вас требовал?

— Чтобы я шпионила в нашей реставрационной переплетной мастерской: вдруг мне попадутся какие-нибудь политические материалы. Тогда я должна была их для него украсть.

У нее на миг перехватило дыхание, но она быстро пришла в себя.

— И ведь украла бы, потому что свято верила в эту его историческую миссию! К счастью, я ни на что такое не наткнулась. Но должна признаться, что, когда поняла истину, я страшно испугалась и сама себе не могла поверить. Вы, наверное, понимаете, почему я не сказала бы об этом ни слова, если бы он был в живых, а пропавшего без вести только через семь лет могут признать умершим.

Разумеется, это Возняк прекрасно понимал, хотя слепой преданности не одобрял. Как этот тип так устроился, что столько глупых баб вокруг него прыгало на задних лапках? Ну да, скелет у него был великолепный…

Ему снова пришлось собрать все мысли, чтобы выкарабкаться из вулкана страстей и перейти к делу.

— У вас есть штык? — внезапно спросил он.

Анну Бобрек, похоже, уже ничего не могло удивить.

К вопросу она отнеслась равнодушно.

— У меня нет. Но у Бартоша был.

— И где этот штык?

— Понятия не имею. Думаю, он забрал штык с собой.

— Он что, ходил по городу со штыком?

— По городу, наверное, нет, но он часто выезжал куда-нибудь на природу… Он вообще любил лес, воду. Выезжал в лес и штыком срезал сухие ветки. Мне иногда казалось, что ему надо было стать лесником — так его занимали деревья. Думаю, он взял с собой штык, если ехал куда-нибудь на садовый участок. Как я поняла, его нашли на садовом участке?

— Да, но штыка там нигде не было.

— За столько лет кто-нибудь мог и украсть.

— А собственно говоря… когда вы последний раз его видели?

— Утром шестого июня, когда уходила на работу, — не колеблясь, ледяным тоном ответила Анна — И больше никогда. Тогда шел дождь. Моросил. Такой теплый летний дождик.

— Вы так точно помните? — удивился Возняк.

— Самым точным образом. Ради бога, могу объяснить почему, это не секрет. На шестое июня приходится мой день рождения. Я с детства мечтала о том, чтобы у меня был такой собственный торжественный день. Именины или день рождения, раз в году, или хотя бы раз в жизни. Не было у меня такого. Бартош об этом знал, я ведь ему поверяла свои мечты, он меня расспрашивал о детском доме… Но он таких вещей не признавал, сам ничего не праздновал. А я так страшно этого хотела, все время надеялась, мечтала, что хотя бы раз он сделает мне какой-нибудь сюрприз, подарок… и что-то лепетала на эту тему еще до этого дня, а утром в свой день рождения так дипломатично ему намекнула… и ушла на работу. Я знала, что он едет на какой-то там участок, думала, может, хоть букет цветов… Я вернулась с работы, все еще с надеждой ждала, приготовила ужин… и не дождалась до сегодняшнего дня. Такие вещи не забываются.

Шестого июня! Утром! Шестого июня Эва Гурская ранним вечером видела на участке двоих под моросящим дождиком…

— И это был последний раз? — уточнил Возняк, старательно скрывая волнение. — Не вернулся и уже больше никогда не показывался?

— Нет. Я совершенно уверена. Я тоже умею поставить на дверях ловушки так, чтобы знать, заходил сюда кто-нибудь без меня или нет…

Анне Бобрек Возняк поверил безоговорочно. Вроде как это должен был быть допрос, но получилась исповедь. Анна словно выбросила из себя многолетнюю муку. Из нее изливались разочарование, горечь, обида и навсегда загубленные надежды. Собственно говоря, это она должна была бы убить Бартоша, и Возняк почти мог бы в это поверить, если бы не ее спокойствие и безграничное смирение со случившимся. Нет, последние искорки своей несчастной надежды она сама не погасила бы.

Надо было искать врагов другого рода.

— Я хотел бы это просмотреть, — сказал он энергично, обведя рукой бумажный хлам таким же жестом, как раньше Анна. — Вы позволите?

— Да пожалуйста! Надеюсь, вы заберете все это к себе? Я охотно приму любую помощь в избавлении от мусора.

Эту помощь Возняк ей торжественно пообещал.

* * *

Феликс жил в совершенно иных условиях.

Ободренный положительным опытом с Анной Бобрек, Возняк сразу решил поймать его дома, отказавшись от тщательно запланированных случайностей. Убедившись по телефону, что Феликс уже до дома доехал, комиссар отправился к нему немедленно. По дороге он с ужасом пытался себе представить, как полиция и милиция могла раньше вести следствие без мобильных телефонов. Каким чудом им удавалось добиться каких-то результатов и ловить преступников, тратя чудовищное количество времени на беготню по городу в поисках работающих телефонов-автоматов? Тяжкая была у них жизнь.

Довоенные апартаменты Феликса после Анниной однушки показались Анджею неслыханно просторными и богато меблированными. Нигде никаких стопок газет.

Печатное слово присутствовало в виде книг, расставленных на полках и в застекленных шкафах во всех трех комнатах. Возняк отдавал себе отчет, в какой эпохе Феликс провел жизнь, поэтому осмотрелся вокруг с большим интересом.

— Каким чудом вам удалось после войны сохранить такую квартиру целиком?

— Эта квартира у меня от тетки, — снисходительно пояснил Феликс. — Я жил у нее в детстве, потом получил квартиру по наследству, а еще, помимо меня, тут жили три сильно пожилые дамы. Они не были одной семьей, поэтому уплотнить их в одну комнату властям не удалось. Постепенно они покинули этот мир, и так мне осталась вся квартира. Повезло мне, даже часть мебели уцелела. Кроме того, какое-то время я был женат. Жена давно уже умерла, от рака.

Феликс не развивал тему дальше, вежливо ожидая вопросов.

Возняк был ему очень благодарен. Он уселся в очень удобном кресле возле маленького круглого столика.

— Я бы хотел услышать от вас историю странных семейных осложнений, которые спровоцировал покойный. Пан Бартош. Как вы сами видите, я ничего не записываю ни в протокол, ни на диктофон.

— Это долгая история, — со вздохом предостерег Феликс. — А если уж мы разговариваем частным образом, то, может, кофейку? Или чайку?

Под весьма разнообразные напитки потекла едва ли не историческая сага. Невообразимо богатый прадедушка, последний на тот момент потомок и наследник обширного некогда рода, все свое имущество отписал по завещанию самой младшей правнучке, которой на тот момент было три недели от роду. Она была его единственным потомком по прямой линии. Как легко догадаться, как минимум один ее родитель тоже должен был быть прямым потомком прадедушки по прямой линии, и это был папочка, который к тому времени уже умер, — правнучка родилась посмертным ребенком. Может быть, этих «пра-» было даже больше, и девочка приходилось завещателю праправнучкой — так по крайней мере выходило у Феликса.

Остальная весьма уже пожилая родня относилась к побочным линиям, и все были ужасно недовольны.

Тридцать четыре года назад прадедушка лежал на смертном одре, а вокруг него скрежетали зубами и ворчали многочисленные родственники и свойственники в весьма дурном расположении духа. Среди присутствующих были только два абсолютно чужих человека: высоко ценимый юноша, дающий уроки одному из юных племянников, и Феликс, который был значительно старше этого юного репетитора.

— Вы знаете, я окончил право, — рассказывал Феликс, — и тогда еще работал в нотариате, но мне не очень нравилась работа под диктовку, да и государственный строй как-то меня не устраивал… Пару десятков лет я выдержал, а потом выдумал себе соответствующее заболевание и перешел на нищенскую пенсию, потому что у меня и так было, на что жить. Я ведь тоже был потомком целого рода…

Завещание прадедушки как раз было составлено утром того дня. Оно было подписано и засвидетельствовано со всеми тонкостями семейным адвокатом, который сделал, что от него требовалось, и успел удрать до сборища родственников.

Феликс не успел, а присутствовал он там потому, что именно его назначили душеприказчиком и исполнителем последней воли. Он должен был не только выразить свое на это согласие, но присягнуть, что выполнит желания завещателя с максимальной точностью даже в случае конца света.

Между бегством адвоката и штурмом родни Феликс успел дать прадедушке еще одну личную клятву. Дело в том, что прадедушка питал столь сильные опасения на предмет окончательного вымирания чистокровного рода из-за легкомыслия наследницы, которая может отказаться от рождения детей, что решил добавить нечто вроде тайного условия. А именно: Феликс как исполнитель завещания не предоставит ей наследственного имущества до тех пор, пока у нее не будет хотя бы одного ребенка. Пол ребенка, а также его автор значения не имеют, потому что ребенок должен будет носить фамилию матери.

— И вы ему в этом поклялись? — спросил Возняк с безумным интересом, отдававшим легким ужасом.

Несколько смущенный Феликс вздохнул.

— Да я бы ему в чем угодно поклялся. Понимаете, так; сложилось, что во время войны этот прадедушка спас моему отцу жизнь, рискуя при этом собственной. Это меня кое к чему обязывало, верно? По крайней мере — доставить ему радость на смертном одре, потому что с точки зрения права такое условие было ничтожным и не имело значения. Я вообще должен был его тщательно скрывать, и как раз здесь напакостил пан Бартош.

Феликс поднялся со стула, долил изысканные напитки и продолжил рассказ:

— Так вот, близкой свойственницей какого-то племянника, которую в семье звали тетей Рысей, была пани Рыкса Ключник…

— Простите, пани кто? — ошарашенно вопросил Возняк.

— Рыкса Ключник.

— Она что, из евреев или немцев? Протестантка?..

— Ну что вы! Католичка.

— И у нас окрестили младенца таким именем?! Да еще до войны? А что, была такая святая? Без святой ни один ксёндз бы ее так не окрестил!

— Ну конечно, была, как не быть. Жена Мешко II, двоюродная внучка кесаря Оттона, не могла же она быть язычницей! А звали ее именно Рыкса[6]. Так что девочку в свое время окрестили без малейших трудностей.

— Как родителям такое в голову пришло?

— Я предупреждал, что история длинная и запутанная, — напомнил Феликс с деликатным упреком в голосе. — У родителей были большие надежды. Рыкса была матерью Казимира Восстановителя, и они себе воображали… конечно, это только сплетни… что породили мать такой же монументальной личности, а имя ей в этом поможет. Пани Рыкса, или тетя Рыся, воспитанная в этом убеждении, свято верила в великую будущность своего сына, рожденного, кстати, очень поздно. Как-то ей в этом не везло, Анзельм Ключник родился, когда ей было сорок два года, может, даже сорок три. Тогда все очень удивлялись, что у нее все прошло без малейших осложнений, а она укрепилась в своей вере и превратила сыночка в идолище. Этот Анзельм Ключник, которого в семье звали Зельмусем и которому тогда было лет пятнадцать-шестнадцать, тоже находился среди толпы, окружавшей прадедушку. И именно пан Бартош был его репетитором. Ну вот, наконец я дошел и до него!

Феликс с облегчением выдохнул и подкрепился остатками легкого коктейля.

Возняк слушал с большим интересом и без нетерпения, потому что все эти фамильные чудачества ему очень нравились. Он ждал продолжения.

Феликс честно признался, что высказывания отдельных лиц он уже процитировать не сможет, потому что форму давно забыл, но содержание хорошо помнит. Это пан Бартош подбросил идею, чтобы в колыбели связать помолвкой молодую пару, как бывало в стародавние времена, и соединить узами брака новорожденную наследницу с самым младшим членом семьи, которого судьба готовит к высоким свершениям. А именно — с Зельмусем. Поддержку тети Рыси, вовсе не удивленной таким предложением, он мигом получил, и немедленно был создан особый документ, который наказывал Зельмусю и Барбаре в надлежащий момент заключить супружеский союз.

Документ не только не имел никакой юридической силы — в нем не было ни капли смысла. Под ним подписалась половина присутствующих, а вторая половина резко запротестовала по не вполне понятным причинам. Пан Бартош, несомненно, вступил в какой-то сговор с тетей Рысей, потому что общими силами они выдумывали все новые странности, домогаясь их одобрения у прадедушки. Точнее говоря, домогалась тетя Рыся, в то время как пан Бартош со стороны рационально обосновывал очередные глупости, из-за чего перессорились все со всеми.

Прадедушка вообще не протестовал, только обменивался взглядами с Феликсом. В суматохе кто-то украл большой конверт с документами новорожденной наследницы, свидетельством ее родителей о браке, свидетельством о ее рождении, свидетельством о крещении, свидетельством о смерти ее отца — словом, все документы, которые могут быть у младенца в таком возрасте. Это не было катастрофой, потому что нотариально заверенные копии вместе с завещанием хранились у нотариуса, но в течение полутора десятков лет Феликс не мог следить за судьбой ребенка, что доставило ему массу хлопот и трудностей. Потом выяснилось, что конверт стибрила тетя Рыся.

— Зачем?

— Понятия не имею. Разве только затем, чтобы добавить проблем. Может быть, как своего рода страховку. Теперь я уже более или менее знаю, что происходит с наследницей, но знаю также и то, что условие она не выполнила и о детях не думает.

— Минуточку, минуточку. А ей вообще-то об этом известно?

— О чем?

— Об условии и о детях?

— Понятия не имею. В надлежащий момент ей должны были сообщить об этом условии, но не знаю, сообщили или нет. Таким образом, завещание прадедушки выполнили очень странно: официально — да, а практически — вовсе нет. Унаследованное имущество, по закону принадлежащее наследнице, все еще ей недоступно. И знаете, — продолжал свою исповедь Феликс, — у меня было такое впечатление, да оно и сейчас осталось, что прадедушка этим скандалом от души развлекался. Поэтому я не вмешивался и как зеницу ока берег только то, что прадедушка сам передал мне в руки. Однако нет никаких сомнений, что искру раздора заронил и огонь поддерживал пан Бартош, исподтишка и коварно.

— И как вы думаете, почему?

— Не знаю. Я его невзлюбил и не хотел иметь с ним никаких дел. Но я подозреваю… может, конечно, я его оговариваю, но все-таки подозреваю, что из-за своего подопечного. Он поверил, что собственными усилиями сделает из Зельмуся историческую личность. Великие учителя и делатели королей тоже входили в историю. Может, он просто поверил в собственную миссию.

У Возняка мелькнула мысль, что ему улыбнулась редкая удача. Решительно лучше иметь пана Бартоша под рукой в качестве жертвы, чем в качестве убийцы. Он бы с ним до морковкина заговенья не справился!

— И что? Неужели отказался от успехов?

— И даже очень скоро. Зельмусь, взлелеянный в убеждении о своей значимости, вырос одержимым манией величия, а к тому же — жадиной и скупцом. Все послушание из него испарилось, он довольно быстро решил, что превзошел наставника, и из доходивших до меня уже давно слухов, я сделал выводы, что оскорбленный наставник удалился, бросив непокорного ученика. Или, может быть, просто разобрался в его достоинствах и утратил надежды. Прошло же, самое меньшее, двадцать пять лет… Тетя Рыся наверняка внесла во все это свой вклад, она была невыносимо властной. Тот скандал с завещанием прадедушка еще успел откомментировать: он мне сказал, что сейчас ссориться не будет, сил у него на это не осталось, но после еще побеседует с этой чумой на том свете.

Возняк поразмышлял над рассказом, запил его отличным кофейком. В мозгах у него отплясывал краковяк полнейший хаос новых сведений.

— Вы были правы, это совершенно не для протокола. Мне бы только пригодился адрес Рыксы и Анзельма Ключников. Может, у вас есть?

— С давних времен. Ей было выделено наследство в другом завещании, поэтому ее адрес у меня просто обязан быть. Не знаю, где она сейчас живет, но вы наверняка найдете. Но я даже не знаю, жива ли она еще.

— Минутку. В каком еще другом завещании?

Феликс тяжело вздохнул:

— Двоюродного дедушки нашей наследницы, который был на одно поколение младше прадедушки. Он умер позже. А вообще-то ее отец не был родным отцом, он был отчимом, вторым мужем ее матери, поэтому, ясное дело, он был из другой семьи, о чем никто не помнил. А сама наследница считала его родным отцом. Двоюродный дедушка поддержал мнение своего предка, тоже сделал девочку наследницей, другим завещал кое-что по мелочи и тоже, естественно, исполнение завещания свалил на меня. Зельмусю он оставил от селедки ухо, не выносил его…

Феликс поколебался, на миг задумался. Возняк попробовал ему помочь.

— В результате вы стали хранителем имущества?..

— Что-то в этом роде. Возможно, скорее информации об имуществе. Но и так, даже если бы у наследницы было уже семеро по лавкам, все равно возникли бы проблемы. Информация практически недоступна, и я подозреваю, что это все из-за пана Бартоша… Или, может, из-за меня?..

Расстались они в самых дружеских отношениях, и Возняк вышел, обогащенный очередной порцией сведений. Этот Зельмусь… Он заинтриговал комиссара. То-то ни о каком Анзельме Восстановителе не слыхать, разочарованный мегаломан никогда не будет искать вину в себе, он обязательно должен ее искать в ком-то другом, его терзают гнев, претензия и смертельная обида на бездарного учителя, который бросил и предал. Растет желание отомстить…

Нужно отыскать Зельмуся как можно скорее!

* * *

Мы обе сидели с Баськой у нее дома над горой заново разрытой макулатуры, оглушенные внезапным превращением Бартоша из преступника в жертву. Меня оглушило больше, ее — меньше. Она не так долго была с ним знакома. Мне по-прежнему трудно было в это поверить.

— С пани Хавчик он занимался садово-огородными работами, — задумчиво говорила я. — А холера их знает, может, и впрямь этот Хавчик до него добрался. Он скандалист, пришел в бешенство, схватил лопату…

— А откуда ты взяла, что он скандалист? — поинтересовалась Баська. — Ты его знала?

— Один раз в жизни разговаривала с ним по телефону. Бешенство из трубки просто стреляло. Он кого-то искал, но я уже не помню, жену или соперника. Ни того, ни другой у меня в тот момент не было, а уж его супруги — и никогда в жизни не бывало, но он не желал мне верить. С этой Хелюсей Хавчик я вообще не была знакома, знала только, что такая вроде как существует. Муж замечательно подходит для внезапного нападения с острым предметом.

— Бартош бы не отскочил?

— Он хвастался, что у него вообще нет такого рефлекса. Вот прямо вижу картинку: он стоит, как памятник, и усилием воли ослабляет удар.

— Плохо это у него получилось, — философски высказалась Баська — Я ставлю на Хавчика И все-таки, скажу тебе, меня как пыльным мешком из-за угла пришибло: я ведь на самом деле думала, что это Бартош кого-то вычеркнул из жизни, и настроилась на развеселое веселье с его поисками. Я знаю, что тебе вообще-то известно больше…

— Больше всех известно красотке Хелюсе, — решительно перебила я. — Она, кажется, из тех же кругов, что и он, знала его с младых ногтей. Зато я с юности знаю Гурского и немножко с ним побеседовала с глазу на глаз. Если он захочет — может осчастливить Возняка этими сведениями.

— А эта… как ее там… Анна Бобрек?

— О ней я только слышала. Даже довольно много, от Бартоша. Она его разочаровала. Он ее взял под опеку, этакое милостивое божество, и хотел, чтобы она окончила медицинский: высокообразованный врач под боком — ценная собственность. А она ухватилась за курсы переплетчиков и закопалась в книжки, какая от нее польза… В наказание он не посвятил ее в эти свои священные тайны. Нет, только красотка Хелюся. Я надеюсь, что Возняк ее найдет. Гурский говорит, что он — парень смышленый и упорно хочет распутать это дело.

— Так пусть поторопится, — с досадой заметила Баська. — Потому что я с удовольствием помчалась бы к этому Феликсу, но не знаю, можно уже или нет. Что-то мне кажется, что лучше пока переждать.

— Разумеется. Слишком много людей вокруг толпится. А еще я тебя хочу предостеречь насчет этих двух баб, Паулины и Леокадии. Обе маниакально любопытные и всюду суют свои носы. Они готовы на голову встать, чтобы дознаться, в чем тут дело, почему Феликс что-то там про тебя знает и что это такое. Особенно Паулина.

— Если он и в самом деле что-нибудь знает, — буркнул Патрик за нашими спинами, возясь возле старинного буфета.

Он готовил кофе, чай и какие-то изысканные некрепкие напитки.

Баська оглянулась на него.

— Мне дай честного неразбавленного коньяка, потому как у меня что-то нервы сдают. Что им до этого Феликса? Или Феликсу до них? Из того, что я наблюдала в отделении, у меня получилось, что эти сестрички считают его своей собственностью, а он безоговорочно соглашается.

— Все правильно у тебя получилось, — похвалила я Баську. — Они знакомы дольше, чем я живу на свете, Феликс всегда был закоренелым обожателем Паулины, все думали, что они поженятся, хотя он старше ее на добрый десяток лет, но как-то у них не сложилось. Насколько я помню, у него была жена, а у нее — муж, причем это у них не совпадало по фазе. А у Паулины к Феликсу были претензии и из-за его жены, и из-за своего мужа, но жена Феликса умерла раньше…

— Как я понимаю, из вежливости? Чтобы прекратить ссоры и споры?

— Возможно. Говорят, она была кроткая.

— И тогда Феликс должен был жениться на Паулине, — угадал Патрик, ставя напитки на стол.

— Должен-то должен, только вот тогда она как раз снова была замужем. За вторым, с первым она развелась. Он хороший был человек, вежливый, но не до такой степени, чтобы взять и сразу помереть, он умер гораздо позже, еще на том достопамятном участке пахал как миленький, а с Феликсом они дружили. Да и Паулине это очень нравилось: и муж есть, и обожатель, и обоими можно помыкать. Помыкание у нее получалось просто безупречно.

— А когда ее муж умер, что?

— Тогда у Феликса начались его таинственные проблемы, и разозленная Паулина смертельно его обидела. Под влиянием Леокадии, эта ведьма ее подзуживала. Подробностей я не знаю, потому что меня не было, но Леокадия обожает интриги и живет с ними в полном симбиозе — они сами ее находят.

— А муж у нее был? — перебила меня страшно заинтригованная Баська.

— Был, а почему бы ему и не быть?

— Потому что интриганки редко выходят замуж. Им не хватает мужика, и его заменяют интриги.

Я покачала головой:

— О нет, это не про Леокадию. Мужики за ней бегали табунами, а она внимания на них не обращала, ее как-то секс никогда не привлекал. За Паулиной тоже бегали, в юности это была красивая женщина, привыкшая к обожанию. Мир должен жить для нее, а не она для мира. А Леокадия подзуживала и подначивала ее с сатанинской усмешечкой. Сейчас я все это четко понимаю, а раньше избегала их как огня, потому что мной они тоже пробовали помыкать, но у меня дурной характер, и я им такого удовольствия не доставила. Насчет Бартоша я вообще ни в чем не признавалась, в последнюю секунду бросила им его на растерзание. И то по недосмотру: хотела помочь Марленке. Она мечтала о клочке земли для своих опытов, вот я и хотела ей немного помочь.

Патрик обслужил нас всякими напитками, я пригубила коктейль, подсчитала, что больше, чем 0,2 промилле, я из него не всосу, поэтому выпью.

— Не знаю, может быть, нужно Возняку помочь, — сказала я неуверенно. — Но ему предстоит такой срез общества перекопать, что, если я ему еще и добавлю, у него запросто крыша поедет. Черт знает, кто из той стародавней компании еще жив, а кто помер.

— А кто у тебя еще в заначке? — полюбопытствовала Баська.

— У Хелюси Хавчик была подружка. Тоже здоровенная баба, рыжая и злобная, и тоже бегала за Бартошем. Шансов у нее не было никаких, она из слишком глубокой сточной канавы. Она помогала Хелюсе, надеялась, что и ей что-нибудь перепадет, а имечко у нее было что надо: Идалия Красная.

— Господи помилуй, откуда у тебя такие знакомства?!

— Из телефона. Я же тебе говорила, что весь этот отвергнутый гарем мне звонил, когда Бартош пропал у них из виду. Да и раньше тоже, вот и пришлось в конце концов урезать им доступ ко мне.

— А ты эту Идалию видела?

— Никогда в жизни. А если даже случайно и видела, то ничего об этом не знаю. Бартош говорил, что она рыжая и здоровенная, а что она за ним бегала, так это я сама догадалась. По телефону она меня упрекала, что порчу такую неземную любовь, — Хелюся и Бартош словно Ромео и Джульетта, а я засела между ними, как заноза в заднице.

— И ее правда так: зовут?

— А холера ее знает, она так представилась. Бартош подтвердил, что да, ее так зовут, но сказал это нехотя. Может, соврал. Он не хотел о ней разговаривать, потому что я не скрывала своих претензий, что он раздает мой номер телефона направо и налево. Тогда я думала, что он всего-навсего дурак, хотя паранойя уже брезжила на горизонте.

— По-моему, тебе нужно обо всем рассказать комиссару, — предложил Патрик. — Он как-нибудь твои новости переживет, а они могут ему помочь. А почему, собственно говоря, ты не рассказала ему все это сразу?

— Потому что я эту Идалию вот только что вспомнила. У меня все силы ушли на то, чтобы осознать факт смерти Бартоша, ни на что больше не хватило. Может, ты и прав, скажу…

* * *

Отправив свою команду с поручениями на все четыре стороны, комиссар довольно быстро получил первые результаты. Одновременно пришли желанные новости о пани Хавчик и о Зельмусе. Эти сведения едва не стоили ему последних остатков душевного равновесия.

Пани Хавчик в настоящее время жила на Вежбне, на улице Пулавской, в элегантной трехкомнатной квартире с кухней. Скончавшийся супруг успел перед смертью выкупить квартиру, а вдова ее унаследовала, тем более что имущество по брачному договору у них и так было общее.

Вести о разыскиваемой даме пришли быстро, но результат оказался мизерным, поскольку пани Хавчик дома не было. Ни днем, ни ночью. Ясное дело, что расспросили всех соседей — исключительно бесполезных, ибо они ничего не знали по самой простой причине. Так неудачно сложилось, что соседи с последних этажей за минувший год все массово удалились: кто в лучший мир, кто в дома престарелых, кто к родственникам, чему по причине их весьма преклонного возраста никто не удивился.

На их место въехали новые, омерзительные трудоголики, которым было не до контактов с соседями, и они понятия не имели о тех, кто живет рядом с ними. Верхом дружелюбия было знать в лицо соседей со своего этажа, насчет жильцов других этажей уже возникали сомнения. Тем более никто не мог сказать, что творится с жилицей именно этой квартиры.

Приемов она не устраивала, не шумела, ни собаки, ни кошки у нее не было, никто с ней систематически не сталкивался, потому что она не выходила и не возвращалась в какие-то регулярные часы. Не умерла, это точно.

Возле ее двери не веяло даже минимальным подозрительным душком и ничто не указывало на наличие трупа в квартире. Не могла же она умереть и сама забальзамироваться.

Возняк рассердился, да так, что его едва не хватил кондратий, но, к счастью, нашлось утешение в виде Зельмуся.

Зельмусь жил в Быдгоще, в старой вилле тети Рыси, с женой и детьми, а тетя Рыся, все еще живая, пребывала по соседству, в роскошном частном доме престарелых. По собственному желанию.

Стоило это весьма недешево, но у нее было чем платить.

Невыразимо талантливый Зельмусь занимался научным трудом. Он творил великий шедевр: комментарии к произведениям Маркса, Энгельса и Ленина. Сталина он уже трогать не стал. В мыслях он видел пьедестал, на котором навсегда займет заслуженное место. Правда, до сих пор только одна его статья появилась в печати — в одном из последних номеров «Трибуны люду»[7], а больше ничего. Однако эта статья вышла, и Зельмусь повесил ее на стену, вырезав из газеты и положив в рамку под стекло. На видном месте висело доказательство, что он ученый и писатель!

В первый момент Возняк не поверил отчету, не выдержал и лично поехал в Быдгощ — все же не другой конец света! Там он сам все увидел. И доказательство, и Зельмуся.

Он поговорил с Зельмусем и записал разговор на диктофон от первого до последнего слова. Позднее расшифровывающая текст помощница комиссара робко спросила, нельзя ли ей в качестве развлечения и отдыха получить приказ собственноручно обезвредить шестерых отпетых бандитов при помощи водяного пистолета, можно даже не заряженного. Она все добросовестно расшифровала и потеряла уверенность, что вообще понимает какой-нибудь человеческий язык.

А ведь Возняк всего-то и хотел от Зельмуся — получить сведения, где тот был и что делал шестого июня десять лет назад…

Он надеялся заодно что-нибудь разузнать о врагах пана Бартоша, потому что надежду на личное участие Зельмуся Возняк потерял мигом и с некоторым удивлением убедился, что до их пор все допрошенные свидетели были правы и говорили исключительно правду и ничего, кроме правды. Права была и эта Иоанна насчет того, что Бартош прямо-таки состоял исключительно из врагов, как змея из хвоста. И Феликс, который не только ничего не преувеличил, а напротив, будучи человеком хорошо воспитанным, сильно смягчил образ юнца.

Самым страшным врагом пана Бартоша мог бы быть сам Зельмусь, если бы не то, что пан Бартош был еще худшим врагом Зельмуся, которому испортил карьеру и отравил жизнь, чему мамуля свидетель.

Зельмусь раскрыл перед комиссаром свою биографию нараспашку, с мельчайшими подробностями. Вот уже двадцать пять лет — а может, и дольше — будущий великий человек вел дневник в трех разделах. Почти тридцать сохранившихся ежедневников, густо испещренных записями и заметками, тысячи встреч и фамилий, дни и часы, регулярные посещения прачечной, ремонта обуви, зубных врачей и магазинов, — словом, вообще все, что может встретиться в человеческой жизни. Записи Зельмусь вел микроскопическим почерком наподобие мушиных следов, но и так они не умещались на странице. Второй раздел составляли толстые общие тетради в количестве одиннадцать штук, в которых Зельмусь записывал конкретные события, старательно указывая не только даты, а даже часы. Третье собрание сочинений, самое важное для творчества гения, составляли творения большего формата, в твердом переплете, содержащие возвышенные мысли, взгляды, открытия и следующие из них выводы великого автора.

Эту последнюю часть биографии Возняк постарался украдкой проигнорировать сразу же по прочтении фразы:

«…целостность, как бы вечная, вдруг и внезапно взорвавшаяся с треском, но в тишине, неровным следом в виде острых и капризных треугольников…». Треск в тишине, равно как и капризные треугольники резко отвратили комиссара от сего шедевра, и он тут же стал притворяться, что он сии премудрости разумом объять не способен, чтобы случайно не обидеть бесценного свидетеля. Ему даже особенно притворяться не пришлось.

Зельмусь, однако, действительно оказался бесценным. То самое шестое июня десятилетней давности было описано с пугающей точностью, потому что именно в тот день тетя Рыся переезжала в свой приют мечты под частную медицинскую опеку. Переезд, невзирая на незначительное расстояние, продолжался целых четыре дня. В Быдгоще — в отличие от Варшавы — дождя не было, но жара стояла не меньшая, и молоко прокисло, а свежайшая ветчина утратила свою девическую прелесть.

Возняк узнал даже про то, что ветчины было сто семьдесят пять граммов, и в результате ее съели бездомные кошки. Зельмусь, ясное дело присутствовал во всей истории от первой до последней секунды, он сам занимался всем, во главе с мамулей, а на поиски запасной вставной челюсти тети Рыси он потратил вместе с женой и детьми сорок восемь минут. Общество, которое сопровождало этот переезд, было названо в календарике поименно и с номерами телефонов, было оно многочисленным и достойным всяческого уважения. Ни на миг ни у кого не было шансов потерять Зельмуся из виду. Таким образом, враг номер один пана Бартоша получил железное алиби. Не он угробил парниковую жертву.

Ну так и что, что не он лично?

Зато он обладал впечатляющим списком возможных недругов жертвы.

Пока у Зельмуся еще были непосредственные контакты с наставником, все перипетии пана Бартоша увековечивались автором почти столь же подробно, как и его собственные.

Ясное дело, речь шла только о тех ситуациях, о которых Зельмусь знал, потому что, например, о пани Хавчик он не имел ни малейшего представления, а про Анну Бобрек ведал лишь то, что она существует. Другие особы женского пола смутно маячили на горизонте, их он пронумеровал и изысканно называл дамами. Дама I, дама II, дама III… В зависимости от очередности, в какой про них узнавал или догадывался. Бартош явно старался держать дам в тайне от ученика, не желая его смущать.

Особы мужского пола были представлены четче, иногда встречались имена, фамилии, адреса и телефоны, а у одного был вписан даже адрес могилы на Брудненском кладбище в Варшаве, что позволило Возняку сразу вычеркнуть обитателя могилы из числа потенциальных убийц. Остальной список составили явные враги Бартоша.

Призвав на помощь коллегу из быдгощского управления полиции, Возняк сделал ксерокопии творчества Зельмуся и всю эту добычу приволок в Варшаву.

Зельмусь не только радостно на все согласился, но еще и усердно помогал.

Сбор информации продолжался недолго, но зато достал до печенок всю бригаду, проверяющую врагов пана Бартоша. Если учесть, что список был составлен на основании весьма устаревших данных, большая часть упоминавшихся в нем людей пропала из поля зрения еще до убийства, однако другие остались, и проверка их алиби десятилетней давности почти повергла в невроз весь отдел по расследованию убийств. «Почти» — потому что самые тяжелые каторжные работы продолжались только три дня, зато одна находка оказалась крайне интригующей. Это был большой серый конверт, в котором лежали личные документы особы женского пола, на момент их запечатывания в конверт пока еще очень немногочисленные в силу младенческого возраста особы. В дополнение к документам в конверте имелись и более поздние бумаги. Помня о рассказе Феликса, Возняк моментально сообразил, что наткнулся на стибренную тетей Рысей полную информацию о наследнице, которая так; и не получила свое наследство. Наследницу звали Барбара Росчишевская.

Возняк почувствовал своего рода умиротворение.

* * *

Прежде чем он успел что-либо сделать, очередные сведения принесла эта ужасная Иоанна, которая после Зельмуся показалась комиссару ангелом небесным. Она не пересказывала всю свою биографию, не перечисляла виновных в своих поражениях, не прославляла собственные успехи и не завалила комиссара горой макулатуры в твердом переплете.

Она просто позвонила ему на мобильный и сказала:

— Я только сейчас вспомнила… извините, что не раньше… У этой пани Хавчик была закадычная подруга. Одна-единственная. Другие были просто приятельницы, и я про них ничего не знаю, а эта одна — исключительная. Звали ее Идалия Красная. Один и тот же круг общения, жили они неподалеку друг от друга. Кто-кто, а эта Идалия должна знать, куда подевалась пани Хавчик.

Возняк тут же принялся жадно расспрашивать:

— Расскажите о ней побольше! Возраст, внешность, чем она занималась, где ее можно найти?

— Понятия не имею. Возраст — как у подруги. Я ее в жизни в глаза не видела, но знаю по описанию. Мощная бабища, вульгарные черты лица, кричащий макияж, волосы — огненно-рыжие. Не уверена, что она рыжая от природы, может, крашеная. Мне ее описывал мужчина, а мужчины в парикмахерских фокусах не разбираются. Но если она планомерно красилась в молодости, то она и сейчас рыжая. Даже тем более.

— Она где-нибудь работала?

— Говорили, что какое-то время она была надзирательницей в женской тюрьме. Не знаю только в какой.

— Откуда вам вообще о ней известно, если вы ее никогда…

Я сразу перебила его:

— По телефону. Она упорно мне звонила, представляясь по имени и фамилии и сообщая, что пан Бартош как раз с пани Хелюсей в постели тилибонится.

— Что делает?!

— Тилибонится. Так изысканно она называла личные контакты сексуального свойства. Временами изысканность ей наскучивала, и тогда она называла вещи грубо и прямо. Надеюсь, мне ее цитировать не надо?

— Нет-нет, я… то есть мы… знаем эти слова… более или менее.

— Ну, тогда вам легко понять, что я с ней в длительные беседы не вступала. Но в памяти у меня остался факт ее верной дружбы с Хелюсей. Может, эти сведения вам как-нибудь пригодятся.

Возняк уже открыл рот, чтобы спросить про Росчишевскую, но тут же снова его закрыл. Это не телефонный разговор, нужно будет побеседовать с ней лично, может, она о чем-нибудь и проболтается, а Росчишевская не заяц, не убежит. Хотя… что они там рассказывали про зайца в самолете?

Он опомнился и немедленно бросился на поиски Идалии Красной, отчего искателям врагов Бартоша из списка Зельмуся стало чуть полегче. Однако еще до того, как появились первые результаты поисков, Возняк определенно почувствовал, что должен — просто обязан — поговорить с человеческим существом не только невинным и нормальным, но и каким-то умиротворяющим с любой точки зрения.

Марленка пригласила его на свой день рождения.

В этом не было никакого умысла. Конечно, Марленка прекрасно отдавала себе отчет в своих чувствах, переживаниях, мечтах, желаниях и жизненных планах, идиоткой она вовсе не была, но и от иллюзий давно избавилась. Ей не везло. Каким-то странным образом каждый мужчина, который ей нравился, если и отвечал ей взаимностью, то тут же чего-нибудь от нее хотел. Утешения в постигшем его несчастье. Решения какой-нибудь противной бюрократической проблемы. Помощи, чтобы раздобыть что-нибудь не вполне легальное. Медицинской помощи — если не для себя самого, то для больной мамочки, сестры, брата… Диапазон потребностей был столь широк, что у добросердечной Марленки ум заходил за разум, и в конце концов она взбунтовалась.

Хватит! Первая же жалоба на жизнь — и она развернется и уйдет от любого мужчины!

Это было нелегко, врожденное добросердечие и желание помочь активно протестовали, однако на ее счастье в последнее время она сталкивалась только с садоводческими просьбами. С этим Марленка вполне справлялась — данная область была ей близка, к тому же от нее ничего не требовали, а напротив, помогали. Чувство новое и интересное.

Комиссара Возняка она внезапно увидела на участке, куда он пришел в надежде, что место преступления его вдохновит. В своих ожиданиях он не обманулся: первым и единственным человеком, которого он там увидел, была Марленка. В усталой душе комиссара словно проросло зернышко блаженства. Возняк отлично понимал, что после сенсаций Зельмуся необходимо встретиться с Феликсом и вместе с ним упорядочить этих проклятых старых врагов Бартоша, а заодно и страшно подозрительную историю с Росчишевской, но он остро нуждался в минутке отдыха.

Марленка же, избавившись от своих соратников по садовому участку, занималась октябрьскими садовыми работами и на сегодня как раз закончила все дела. Она чистила и складывала в беседке садовый инвентарь.

При виде стоящего у калитки Возняка что-то у нее в сердце громко пискнуло, но Марленка придушила это чувство в зародыше, поскольку выражение комиссарова лица не предвещало ничего хорошего.

— У вас какие-то проблемы? — спросила она подозрительно вместо приветствия.

Не успела она договорить, как мрачная физиономия новоприбывшего засияла, словно вознамерилась заменить заходящее солнце. Смело, отважно и мгновенно Возняк признался себе, что на самом деле просто хотел повидать Марленку, и никто другой в его мыслях даже не появлялся.

— Да, — радостно кивнул он. — То есть нет, наоборот, проблемы у меня как раз закончились, остался только избыток информации, и он меня уже просто задавил. В жизни не сталкивался с таким идиотским расследованием! А эту пленку надо подсунуть под колеса, потому что ее ветер может сорвать, предсказывают перемену погоды. Я вам помогу.

Для Марленки тоже засиял луч света: это не она должна помочь, это он ей поможет! И она с радостью приняла мужскую помощь, чтобы укрыть от непогоды газонокосилку.

— Тут ее придется немножко подтолкнуть под навес…

Косилка разрядила атмосферу, словно само солнце решило одобрить их действия и помедлить с закатом. Возняк и Марленка убрали все, что нужно, а потом Возняк совершенно естественно усадил ее в машину, и они поехали вместе, тем более оказалось, что сегодня у Марленки день рождения.

Марленка пригласила Возняка спонтанно и из благодарности.

По дороге он украдкой купил шампанское.

Он оказался единственным гостем, потому что у Марленки в планах не было никаких приемов, об этом дне рождения она вообще не помнила, он напрочь вылетел у нее из головы, хотя накануне она для собственного удовольствия приготовила себе вкусненького на ужин: овощной салатик и говяжьи котлеты с травами, в сметане и йогурте, обильно приправленные для остроты карри, перцем и паприкой. С рисом. Красное вино у нее дома было, а шампанское выпили на десерт под весьма своеобразную закуску в виде маринованных груш.

С живейшим интересом и подлинной радостью Марленка выслушала все служебные тайны, которыми Возняк прямо-таки должен был с ней поделиться, иначе просто лопнул бы. Конечно, это не были государственные тайны, скорее — секреты Полишинеля, но отдел по расследованию убийств даже такие мелочи обычно скрывает от общественности.

Но Марленка была не какой-то там общественностью, а ею, Марленкой, а как не рассказать про этого Зельмуся или про красотку Идалию… Не красотку, конечно, а Красную!

Минутку… В какой же книжке это было? Польский юноша хотел сказать русской барышне: «Какая у вас красивая роза!» — потому что у барышни на корсаже была пышная алая роза, а вместо этого выговорил: «Какая у вас красная рожа!», после чего, естественно, барышня насмерть обиделась. Возняк ни за что не мог вспомнить, где он это читал. Жеромский? Или кто-то из русской классики? Да нет, скорее из польской…

Марленка тоже не помнила. Они вместе усиленно ломали головы, и в результате красная рожа связала их куда более прочными узами, чем отрубленная голова, скелет в парнике и даже день рождения.

Красная рожа быстро напомнила им о Красной Идалии. Марленка о ней не слышала, зато смутно припомнила себе Зельмуся, которого видела пару раз в раннем детстве вместе с дядюшкой. Зельмусь наверняка улетучился бы у нее из памяти, если бы не его весьма специфические глазки.

— Я его испугалась, — призналась она теперь Возняку, который уже превратился в Анджея. — По-моему, он мне даже один раз приснился. Я думала, что это у него один такой глаз посреди лица, над носом. Потом решила, что это косоглазие. А потом я вообще о нем не думала, потому что он куда-то пропал, и все. Да и вообще это была чужая родня.

— Меня мучают эти его враги, — признался в свою очередь Возняк. — Я не вижу в них никакого смысла. По сути, их очень легко найти, но это чистая потеря времени. До сих пор среди тех, кто еще жив, не имеется ни одного подозреваемого без алиби. Трудно себе представить, например, что покойника прикончил товарищ, который именно тогда дрыхнул себе за столом президиума на собрании городского совета в Сувалках. И при этом якобы храпел так, что все его слышали. А также видели. Или кто-нибудь такой, кто шестого июня платил штраф в Щецине и при этом еще и скандалил. А остальные… неловко даже говорить, это твой дядя…

— Я его не любила, — энергично напомнила Марленка.

— Так вот: на самом деле никто не относился к нему всерьез. Он постоянно подавал какие-то иски и пытался засудить разных людей, но из этих исков получался только пшик. И своих знакомых уговаривал поступать так же. Я недавно прочитал чисто случайно, что склонность к сутяжничеству — один из симптомов паранойи.

Марленка кивнула.

— Пани Иоанна говорила то же самое, — буркнула она, отчего Возняку стало гораздо легче.

— Может, и в самом деле… Что-то в этом есть, что у него отобрали водительские права, удостоверение пловца[8], разрешение на ношения оружия…

— У него был штык. Я один раз видела.

— На старинный штык разрешения не нужно, и он никому этим штыком травм не нанес, я проверял. Штык этот куда-то пропал, мы никак не можем его найти. Кстати, у него был сын, и его мы тоже не можем найти. Ты его, случайно, не знаешь?

— Я даже не знала, что у него был сын.

— Что касается жены — тоже ничего не известно, — сетовал Возняк. — Я имею в виду мать его сына. Ведь какая-то жена у него должна была быть?

— А, вот именно! — оживилась Марленка. — Минутку, я же что-то такое слышала один раз, такие семейные сплетни. Еще жива была та моя тетка, которая потом умерла. И это она сказала, что он на той какой-то женщине не женился, таким злым и ядовитым голосом, что я до сих пор помню. И еще — да, вроде бы она сказала, что из этого получился сын. А сколько мне тогда было? Лет двенадцать? Но тетя уже тогда тяжело болела, еле-еле могла говорить, а тут вдруг так громко у нее это вырвалось, как из иерихонской трубы.

— Ну на тебе! Значит, этот сын может носить фамилию матери, черт знает какую. А больше на эту тему не сплетничали?

— Сплетничали, но я уже ничего не помню. Их от дядюшки тошнило, это я помню. Наверняка больше всех помнят эти две, как их там… Анна Бобрек и пани Иоанна. Тебе нужно с ними побольше поговорить, это же не пытка, они обе красавицы.

Если бы сейчас Возняк, пусть даже в шутку сказал что-нибудь вроде: «Значит, ты мне больше ни на что не сгодишься», — это было бы для Марленки как нож в сердце, и она больше никогда не пригласила бы Возняка к себе. Но он сказал нечто совершенно другое, к тому же с невольной досадой:

— Чепуха. У каждого свой вкус. Для меня ты в десять раз красивее, чем обе они вместе взятые, и менять точку зрения я не намерен. А вот для задушевной беседы мне нужно срочно изловить эту холеру Идалию Красную, которая красотой как раз не блещет.

— Только не ошибись и не ляпни ей, как тот офицер, что у нее такая красная рожа, — захихикала Марленка, чувствуя, что ей на сердце словно кто-то капнул теплым медом.

Настроение изменилось в мгновение ока, так быстро, что Марленка не успела даже подумать насчет кофе, а Возняк, не колеблясь, решил серьезно отнестись к тому, что они выпили по полбутылки вина и по полбутылки шампанского, потому что пили они поровну, и оставить машину под окном Марленки, а утром забрать.

Что он и сделал.

После чего единодушно, хотя пока что порознь, оба они решили, что такого чудесного вечера в их жизни еще не было. Ни с кем другим.

* * *

Идалия Красная отыскалась на удивление легко.

По месту жительства, правда, ее трудно было застать, но данные о месте ее пребывания моментально прилетели отовсюду, и уже через час Возняк мог лично любоваться столь желанной дамой.

Он и полюбовался немного, сидя у стойки бара в маленькой забегаловке с очаровательным названием «А фиг вам» и убедившись, что описание разыскиваемой ему дали удивительно точное. Мощная баба, темно-рыжие кудри; крупное вульгарное лицо должен был украшать и омолаживать макияж слоем в сантиметр. Макияж надежд не оправдывал. Из-под него просвечивал возраст: ближе к шестидесяти, как пить дать. Однако сила и энергия в даме были неисчерпаемые, и Возняк всерьез задумался над выбором, от кого бы он предпочел получить в морду: от кого-нибудь из сидящих в тошниловке клиентов или от этой бабищи. В конце концов он решил, что от клиентов, хотя и у них все было на месте и с избытком.

Идалия царила в забегаловке. Комиссар уже знал, что заведение наполовину принадлежит ей, а наполовину — совладельцу, который давно отсидел свое и теперь был законопослушным гражданином.

Первую скрипку, однако, играла пани Красная, подвижная и вездесущая, она следила сразу за всем: барной стойкой, несколькими столиками, посетителями, обслугой и кухней.

Возняк с интересом присмотрелся к лицам клиентов, но узнал только двоих, остальные были ему незнакомы. Он прекрасно понимал, что кабачок служит целям возвращения преступных элементов в общество, что искушенная в своей профессии Идалия дает теплый угол персонажам, находящимся в противоречии с законом, уже отсидевшим свое (или выпущенным условно досрочно). Она только внимательно следит, чтобы никто не был в розыске. Планировать следующий разбой они могут сколько угодно, потому что план — это одно, а его воплощение — совершенно другое. Возняка не удивляло ни отсутствие знакомых лиц, ни нетипичное для такого шалмана обилие прекрасного пола. В конце концов, он работал в отделе по расследованию убийств, встретить своих клиентов на свободе он не боялся, потому что одно дело мордобой, взлом, кража, грабеж, разбой и поджог, а совсем другое — убийство, пусть даже в состоянии аффекта, за такие развлечения в тюрьме сидят дольше. Два знакомых лица — это были двое подозреваемых, которые отделались при расследовании легким испугом, потому что настоящий преступник был форменным кретином и сам подставился.

Возняк даже лично их не допрашивал, и узнать его они не могли.

Женский пол. Что ж, пани Красная действительно была когда-то надзирательницей в женской тюрьме — трудно удивляться ее многочисленным знакомствам. В настоящее время ее знакомства представляли собой отнюдь не фривольных дамочек легкого поведения, а подлинный срез женской половины общества, без ограничений. От престарелой кучки несчастья в лохмотьях до высокомерной богини в дорогущем костюме. К тому же из ранее судимых пани Идалия последовательно комплектовала свой обслуживающий персонал, который или смертельно ее боялся, или был благодарен ей до гробовой доски.

Обогащенный полученными знаниями Возняк раздумывал, как лучше действовать. Пригласить эту Горгону в отделение? Договориться прийти к ней с визитом? Поймать ее на месте и обменяться парой слов?

Поймать на месте и застать врасплох!

Увидев мускулистую мужскую фигуру и отлично знакомое ей удостоверение, пани Идалия моментально пригласила комиссара в уютную каморку, которую она называла кабинетом. Там она предложила гостю многочисленные напитки, но Возняк удовольствовался минеральной водой.

— Так, для порядка, чтобы покончить с формальностями, — сказал он любезно. — Где вы были шестого июня десять лет назад?

Пани Красная, вместо того чтобы возмутиться глупым вопросом (ну кто помнит, где он был и что делал десять лет назад, если только аккурат не выходил замуж в этот день!), гордо выпрямилась.

— Я была в Колобжеге. Я из года в год езжу на курс лечения в Колобжег, с двадцать четвертого мая по восьмое июня, и тогда я как раз была там в первый раз. А в этом году получился юбилей, мне там даже небольшой праздник устроили: я ведь у них постоянная клиентка, ежегодно приезжаю, как часы. И на следующий год мне там обещали десять процентов скидки, а ведь цены у них высокие. А что? Почему вы спрашиваете? В это время что-нибудь случилось?

Гордость от оказанных ей почестей сменилась в голосе Красной обычным любопытством. Беседа с очень красивым мужчиной родственной профессии явно доставляла ей огромное удовольствие, без малейшего оттенка беспокойства.

— Нет, это просто формальность, — снисходительно пояснил Возняк. — Як вам с другим делом. У вас была подруга, некая Хелена Хавчик?

— Была? — удивилась пани Идалия. — А что с ней случилось? Была и есть, почему бы и нет? Она же не умерла внезапно, нет? Я ни о чем таком не слышала.

— А когда вы ее последний раз видели?

— Ну как когда? В Колобжеге! Она на этом моем празднике была, даже меня поздравляла. Она там с недельку пожила, поплескалась в море немножко. А что?

— А сейчас она где?

До сих пор раскрепощенная и даже радостная пани Идалия слегка смутилась.

«Сейчас соврет!» — подумал Возняк и вдруг осознал, что во всем этом расследовании он столкнулся с чем-то невероятным.

Изобилие свидетелей, которые не врут, не упрямятся, почти беззаботно говорят только правду. Одиннадцать лет близких контактов с подозреваемыми всякого разбору выработали в нем почти животный инстинкт распознавать правду. Сначала все эти люди старались раскрывать как можно меньше, а когда выяснилась личность жертвы, из них фонтаном забила искренность. Конечно, он мог ошибаться, мог глупо выдавать желаемое за действительное, но инстинкт уверял его, что эти люди не лгут.

Не лгали и не лгут, правда сама из них так и рвется.

Его осенило. Они просто совершенно не боятся полиции! Повезло ему — такие люди…

И только сейчас, в присутствии пани Идалии Красной, деликатно повеяло враньем. Впрочем, она не замедлила ответить на вопрос.

— Где она сейчас — не знаю, — проговорила пани Идалия осторожно. — Я ее с самого Колобжега в глаза не видела.

— Но вы же с ней подруги.

— Ну и что?

— Она, должно быть, вам что-то рассказывала, делилась планами?

Пани Красной стало неудобно сидеть в кресле. Она несколько раз изменила позу, потом устроилась как-то странно, словно хотела раздвинуть тесные подлокотники. Приятное выражение лица куда-то пропало.

— А на что она вам понадобилась?

Возняк решил придерживаться дружеской тактики.

— О, ничего особенного. Просто как свидетель. У меня к ней пара вопросов. Ее все время нет дома, и я надеюсь, что вы мне подскажете, где ее найти.

— Каких вопросов?

— Разных. Она вроде как присутствовала при одном инциденте…

Пани Идалия взяла себя в руки.

— Может, я сумею вам на эти вопросы ответить? Мы с ней всегда вместе держались, и если она что видела, то наверняка и я тоже.

— Но если вы с июня с ней не встречались, как вы сами говорите, как же вы могли видеть то же самое, что она?

— А это недавно случилось? Не в прежние времена?

— И так, и этак. Но закон есть закон: если мне говорят, что свидетель — Хелена Хавчик, то я должен допросить Хелену Хавчик, и без этого не обойтись, это вы и сами должны знать. А когда я ее допрошу, даю вам честное слово, что вы узнаете, какие вопросы я должен был ей задать. И все будут довольны.

На этих ободряющих и любезных словах Возняк едва не захихикал. Он подумал, что в отсутствие лживых свидетелей сам взялся врать, должно быть, чтобы сгладить нетипичность следствия. Потому как он очень сильно сомневался, что все на самом деле будут довольны. Пани Красная что-то чувствовала, это за версту заметно, и ее тоже надо было бы прижать, но во вторую очередь. Сначала — красотка Хелюся.

После минутного колебания пани Идалия вдруг сдалась. Словно гневная трещина пробежала по штукатурке ее грима.

— Ну, если так… то она дома по-разному бывает. Сейчас она стережет жилье одним людям, которые за границу уехали.

Возняк все еще вежливо, но весьма решительно попросил фамилию и адрес этих «одних людей». Пани Идалия, уже не сопротивляясь, выдала и фамилию, и адрес. Оказалось, что это не какие-то далекие места, а Секерки, совсем рядышком. Там еще сохранились довоенные трущобы, которые теперь переделали в элегантные виллы с довольно большими садами, и пани Хавчик караулит дом и в саду копается, потому что ей это нравится. У себя она тоже иногда бывает, почему бы и нет.

— Что-то трудновато с ней встретиться, — заметил Возняк.

— А все потому, что она предпочитает на люди не показываться, пока не похорошеет, — прошипела по-гадючьему подруга, и тут-то выяснилось, почему она с такой готовностью дала адрес Хелюси. — Эта Стасиньская, когда приедет (а они временами приезжают), она косметичка. Вот она Хелюсе рыльце-то помассирует, маски всяческие наложит, омолодит — Хелюсе с десяток лет и убудет. Вот почему она там сидит и от людей прячется, потому что другой выгоды ей от этого никакой нет. А еще там всякие ванны, души, жакузя еще какая-то стоит… Вот она во всем этом как сыр в масле катается! А как я ее просила, чтобы она и меня туда пустила, когда Стасиньских нет! Так нет же, нельзя мне туда! Потому что на кой мне мол, такое омоложение. А ей на кой?! А я еще за нее в Колобжеге словечко замолвила!

Дикая ярость фонтанировала из пани Идалии со сверхъестественным напором. Это была не та бурная ярость, которая швыряется тарелками, рушит стены, выдирает врагу глаза или всаживает нож в сердце. Эта ярость напоминала глубоко засевший клубок гадюк, с бешеным шипением брызжущий ядом во все стороны. Яд копился в этой даме давно и внезапно прорвал плотину.

— Ее еще десять лет назад хахаль бросил. Я ей, как кому умному, говорю: глупая ты швабра, он уже не вернется, это точно! Нет же, упертая как баран: для нее — обязательно вернется, а она ему свои прелести под нос подсунет и будет все тип-топ! Ага, как же, будет! Дерьмо в клеточку будет и из козьего хвоста валторна! И чтобы для лучшей подруги на грош ничего не сделать, а ведь я ей этого долбодятла надутого зубами и когтями выгрызла!..

Тут пани Идалия слегка захлебнулась собственной яростью, и из нее исходило только шипение, как из старинного паровоза в отличном состоянии. Память Возняку не изменяла, он уже на середине доверительной тирады стал догадываться, что именно он слышит, а самый конец прекрасно понял. Надутый долбодятел произвел на него сильнейшее впечатление, которое он постарался скрыть.

У пани Красной, однако, открылось второе дыхание. Застарелые обиды на подругу явно обладали магической силой и преодолели все: осторожность, недоверие, знание мира, в котором они оба, и полицейский, и тюремная надзирательница, годами работали, — и вырвались, словно кипящая лава из вулкана.

— Ну, успех-то она всегда имела. Вон, с этим Валюсем крутит, а он за ней с юности бегает. А ведь она ему все отказывала и отказывала, принца у судьбы когтями выцарапывала! Хавчик-то копыта откинул, она и разгубастилась: мол, вот он, принц, считай, в кармане! А он что? Смылся, как вода в сортире! И знаете что? Она же свадебный наряд себе уже сшила!

Нет, этого Возняк на самом деле не знал.

Пани Красная отхлебнула из стакана, чтобы промочить горло.

— Ну, с белой фатой она уже не заморачивалась, костюм заказала: красный, юбка в пол, с таким как бы хвостиком сзади, шляпка тоже красная, но тут уж она не выдержала: белую вуаль прицепила. Тоже мне девственница нашлась! Валюсь-то на коленях с ней к алтарю пополз бы, он ведь и разводиться собрался ради нее, а она все нет и нет, потому что обожаемый идол к ней непременно вернется…

Возняк вдруг опомнился:

— Минуточку! Какой Валюсь?

Пани Красную несло, как по кочкам.

— Рептилло, Валериан. На улице Мадалиньского живет, смышленый такой парень: из партийного аппарата по-умному дал стрекача, притаился, а сейчас большим бизнесменом стал, клоп мерзкий.

— Адрес, телефон, место работы!

— Да пожалуйста, пожалуйста, он лапоть сермяжный, куда ему до Бартоша, но пусть этой великосветской шлюхе и такой не достанется!

Глубоким сочувствием и пониманием Возняк сумел утолить печали пани Идалии, что принесло еще длинную и чрезвычайно полезную тираду. Он волнения у комиссара разгорелись щеки.

Он уже знал, что делать и как ловить недоступную пани Хавчик. А также на всякий случай и Валюся Рептилло.

* * *

Эву Гурскую, по собственному почину держащую руку на пульсе расследования, которое ее теперь интересовало все больше, постигло страшное потрясение.

В общем, она не вмешивалась, молчала как камень, но не только стала навещать дядю на работе чаще обычного, а еще и завязала тесные знакомства со всей бригадой Возняка, однако самому ему в глаза не лезла. Иногда она даже приносила пользу и пристально следила за успехами расследования тайны лопаты, возникшей, собственно, в ее присутствии.

Она как раз стояла в книжном магазине в очереди в кассу с тремя выбранными книгами. Очередь была невелика. Какой-то мужчина расплачивался мелочью за выбранное творение, он плохо видел, и процесс затянулся. Кассирша явила ангельское терпение, а между Эвой и кассой оставалась только одна дама средних лет. Дама прижимала к животу дюжину тонких детских книжечек, с плеча у нее свисала пузатая кожаная сумка, а в другой руке дама держала пластиковый пакет, в котором позвякивало что-то стеклянное, но ничто не предвещало большой потери времени. Избавиться бы только от пана с кучей мелочи — и очередь двинется быстрее.

Однако же дама отличилась то ли неловкостью, то ли небрежностью.

Пан с мелочью отошел от кассы, упустив на пол только две монетки по десять грошей, а дама размашистым жестом плюхнула на кассу детские книжки. При этом она выгнулась вперед, чтобы в отсутствие третьей руки животом придержать расползающиеся книжки. И тут молния ее набитой сумки разъехалась, и оттуда весело заскакали прелестные маленькие круглые луковички, под ноги Эве и всем вокруг.

— Господи Иисусе! — завопила пани. — Мои тюльпаны!

Эва бросила свои книги на прилавок, машинально наклонилась, чтобы тут же начать собирать драгоценные луковички, и со всего размаху вбила свою корму в кого-то, кто стоял сразу за ней. Этот кто-то жалобно застонал, но назад не отшатнулся, услышав возглас кассирши:

— Не двигайтесь, пожалуйста, а то все растопчете!

Кассирша была права — луковичек было много. Эва перестала нагибаться и кланяться, присела на корточки, виновница катастрофы последовала ее примеру, грохнув вторым пакетом о прилавок. В пакете что-то лопнуло, потому что стеклянный звон усилился. Из глубин книжного магазина примчалась продавщица, кассирша подала сборщицам тюльпанов два маленьких пакетика, а сама стала пробивать детские книжки, довольно медленно, потому что ежесекундно наклонялась из-за кассы и взволнованно показывала на очередные луковички, весело скачущие вдаль.

Вчетвером собиратели быстро сладили с ними, в магазин не впустили только одного клиента, который застыл на входе, услышав отчаянный вопль: «Не входить!!!»

Дама, кряхтя, поднялась с пола и принялась объяснять, что это новинка, голландские тюльпаны, какие-то необыкновенные, низкорослые и очень ранние, она только что получила их от подруги. Кассирша наконец-то стала пробивать книги без помех, а Эва обернулась, чтобы только сейчас извиниться перед клиентом, которого едва не нокаутировала попой. Наклоняясь, она увидела мужские ботинки, поэтому поняла, что это мужчина. Ботинки были определенно мужские.

— Извините, пожалуйста… — начала она и замерла в изумлении. — Ой, я, кажется, с вами где-то встречалась?

Тут Эва потеряла дар речи, потому что мгновенно поняла где. Разумеется, она видела это прекрасное мужское лицо, только там оно было постарше, но таким же привлекательным. Эва много раз всматривалась в это лицо и намертво его запомнила вместе со всеми сопутствующими обстоятельствами. Это ведь просто невозможно: не мог же он ожить, помолодеть и прийти в книжный магазин…

— Проше пани, это невозможно, — сказал мужчина, с интересом ее разглядывая. — Мы совершенно точно никогда раньше не виделись, я бы никогда этого не забыл, и речи быть не может.

— Нет, это я вас… — вырвалось у Эвы, и она тут же смущенно замолчала. Ну как она могла ему сказать, что знает его в виде трупа, выкопанного в двух частях, из компостной ямы и из чащобы пани Амелии?! — Видела… — договорила она в полном отчаянии.

Если бы перед ним была не такая красивая девушка, мужчина, достаточно красивый, чтобы привыкнуть к различным попыткам познакомиться, наверняка бы умерил свой интерес.

Но Эва в своем смущении выглядела еще краше обычного.

— А можно спросить, где вы меня видели? И когда?

Кассирша уже покончила с дамой с тюльпанами и занялась книгами Эвы. Для Эвы вопрос мужчины лишь усложнил ситуацию.

— Это долгая история. И довольно запутанная…

— Сто двадцать семь злотых и шестьдесят грошей, — сказала кассирша, протягивая руку за книгами следующего клиента.

Эва вытащила из сумки кошелек и опомнилась.

Она сообразила, на кого учится и какая редкая удача ей выпала. И она его не отпустит, все равно, что он подумает, он точно не труп, поэтому его лично это не касается. А ведь был разговор о сыне покойника, который вроде как на него страшно похож…

— Вы не возражаете, если вам придется немного подождать? Я сейчас заплачу за книги, — сказал сын покойника. — И мы все выясним.

— С удовольствием подожду.

Сразу же за дверями магазина Эва взяла быка за рога.

— Вы случайно не знали пана Бартоша?

В глазах мужчины зажглась и тут же погасла искорка. Он слегка напрягся. Ответил не сразу, сначала обдумал свои слова.

— А вы?

Эва уже пришла в себя и начала рассуждать здраво. Она остановилась на краю тротуара.

— Я лично его не знала и ни разу с ним не разговаривала, но видела я его много раз. А еще я слышала, что у него есть сын, невероятно на него похожий. Вы выглядите точно так же, как он, только значительно моложе. Так что? Вы мне ответите?

— А почему вы говорите о нем в прошедшем времени?

Деликатность и такт покинули Эву:

— Как это? Вы не знаете, что его нет в живых?

Мужчина не вскрикнул, не выказал ни отчаяния, ни недоверия, не упал в обморок и не залился слезами. Он смотрел на Эву почти ничего не выражающим взглядом, разве что с легким изумлением.

— Во-первых, я не имел об этом ни малейшего понятия. Во-вторых, вы уверены, что мы с вами говорим об одном и том же человеке? Бартош — не такая уж редкая фамилия.

— Его звали Бартош Бартош, одинаковые имя и фамилия, это, наверное, не так часто встречается? Кроме того, невозможно ведь, чтобы вы были так страшно похожи на чужого человека!

— Действительно… — Сын жертвы вдруг принял решение. — Да, у меня был отец, на которого я действительно очень похож. Внешне. Вы точно знаете, что его нет в живых?

— Абсолютно, на сто пятьсот процентов. Минутку. Если я правильно поняла, фамилия у вас другая?

— Адам Барницкий, к вашим услугам.

— Эва Гурская, — машинально откликнулась Эва.

Они все еще стояли на краю тротуара возле припаркованного темно-серого «мерседеса» и слегка мешали прохожим. Адам Барницкий огляделся:

— Этот разговор требует других условий, а я не вижу рядом ни одного кафе. Вы не имеете ничего против того, чтобы сесть в эту машину и спокойно поговорить?

Он щелкнул пультом сигнализации и открыл ей дверцу. Эва горько пожалела, что не сможет записать этот разговор, но вообще-то она не была уверена, официальная у них идет беседа или личная. Пусть это будет личная. Память у нее хорошая, и терять ее внезапно она не собирается.

— Вы говорите, его нет в живых, — начал Адам. — Как это случилось? Когда? От чего он умер?

Общеизвестные факты Эва могла раскрыть.

— Его убили почти десять лет назад, — сухо сказала она. — Убийца до сих пор не найден. Убийство было обнаружено пять лет назад, а личность жертвы установили только в этом году, месяц назад. Дело ведет комиссар Анджей Возняк, и он спятит от радости, если вы с ним свяжетесь. Могу дать вам его телефон.

Адама не особо тронули эмоциональные потрясения комиссара Возняка, но номер телефона он себе записал. Он без труда сообразил, что и ему самому надо что-то объяснить, и предпочел рассказывать о себе красивой девушке, а не какому-то там полицейскому.

— Десять лет, говорите? — хмыкнул он. — Через год после моего побега.

— Какого побега?

— Я удрал от отца через неделю после того, как мне исполнилось восемнадцать, он больше не мог удержать меня силой. Аттестат я уже получил. Только что открыли границы, во Франции я дождался соответствующих документов, приглашения от матери, визы и так далее — и поехал к ней в Штаты. Моя мать еще раньше сбежала, тоже от отца, когда мне было пять лет, а меня оставила под опекой дедушки и бабушки.

— Почему?! — вырвалось у Эвы, шокированной и удивленной, ибо все это звучало дико.

— Что «почему»?

— Всё. Почему?

— Потому что отец настаивал на браке, а она не соглашалась, ни за что на свете, и я этому нисколько не удивляюсь. Он был как забиватель свай, как асфальтовый каток. Она такого давления не вынесла. Я ношу ее фамилию, она сама зарегистрировала меня в загсе, указав, что отец неизвестен. Она дала понять работникам загса, что стала жертвой насилия. Это было абсолютной неправдой, но ей было безразлично. Отец вел войну с бабушкой и дедушкой, непременно хотел меня воспитывать сам, пытался решить дело по суду, но ничего у него из этого не вышло. Однако он со мной контактировал, насколько у него это получалось, и какое-то время мне это даже нравилось. Но в процессе роста нравиться перестало. Причем все больше и больше. Он не был хорошим человеком.

Эва кивнула. В ушах у нее зазвучал голос, доносившийся с промокшего под дождем участка: жестокий и безжалостный, который невозможно было забыть.

О да, она прекрасно понимала Адама. Ей тоже не хотелось бы иметь такого отца. А тем более мужа.

Адам пристально на нее посмотрел, почувствовал понимание и продолжил рассказ:

— Он не говорил правду. Точнее, говорил ее как-то в клеточку, получалась форменная шахматная доска. Закаменелый эгоцентрик, он не отдавал себе отчета в том, что его ложь раскрывается на каждом шагу. Он хотел сделать из меня свою копию. В конце концов я понял, что он представляет собой какое-то психическое извращение, начал его бояться. А он исподтишка мне вредил, чтобы заставить меня вести себя так, как ему хотелось. Я перестал ему верить, старался его избегать и только ждал своего совершеннолетия, и никакая опека с его стороны не будет мне грозить. Ну и удрал, мы в семье давно так решили.

— Вы общались с матерью?

— Конечно. У моей матери международная профессия, она анестезиолог, притом исключительно талантливый. Начала она с Франции, там познакомилась с американцем, за которого вышла замуж, поехала с ним в Штаты, быстро получила гражданство, живет и работает в Бостоне. Я окончил там юридический факультет, но я журналист, корреспондент нескольких периодических изданий, а сейчас отважился вернуться в Польшу. Я всегда хотел вернуться.

— А раньше вы не приезжали?

— За десять лет — один раз, четыре года назад. Я приехал на похороны дедушки, решив избегать отца всеми силами. Я даже удивился, что у меня это так легко получилось. Оказывается, его уже не было в живых…

— И вы намерены остаться?

— Конечно. Это было у меня в планах с самого начала, но я должен был дозреть до этой оборонительной партизанской войны.

— У вас даже акцента нет: вы говорите по-польски так, словно бы и не уезжали из страны.

— У меня нет повода портить акцентом язык, на котором я научился говорить с детства. Кроме того, иностранные языки мне легко даются, наверное, из-за слуховой памяти. Это у меня от матери. В журналистике это бесценное преимущество. А в моей родной стране закон поставлен с ног на голову, так что есть, о чем писать… Погодите, вернемся к нашей теме. Как все произошло с этим убийством отца? Вы мне расскажете?

Эва уселась поудобнее, вытянула ноги, посмотрела вдаль и тяжело вздохнула.

— Как потом оказалось, я стояла у истоков этой истории, — мрачно призналась она. — Все указывает на то, что живым он с того участка не уехал…

* * *

План действий Возняк продумал в мановение ока.

Поставив своего человека возле усадьбы отсутствующих Стасиньских, на Бельгийскую он решил отправиться лично. С Феликсом он хотел разобраться в первую очередь, потому что это казалось проще всего и не должно было занять много времени. Упорядочить дела — и конец.

Пани Хавчик засечь у Стасиньских удалось, но с трудом: она приводила в порядок сад, но высокая живая изгородь успешно заслоняла всю территорию. Утешало одно: выйти она должна была через калитку или через ворота, другой возможности не было — ей пришлось бы продираться сквозь густые, немыслимо колючие заросли, почти что стену высотой под четыре метра. Ни Возняк, ни его подчиненный не верили, что дама под их наблюдением способна на такие мазохистские штучки. Если говорить точно, то подчиненных было четверо, сменялись они два раза в сутки, без перерыва такой слежки не выдержал бы никто.

Валериана Рептилло комиссар выследил моментально — рассудительный бизнесмен и не думал прятаться, разве что отличался бешеной скоростью перемещений. Он остался в резерве, его время пока не пришло.

На дороге к Феликсу пробок не было, а сам Феликс очень обрадовался визиту комиссара. Он растроганно принял большой серый конверт.

— Тот самый, — сказал он. — Тут даже моя подпись стоит. Вот здесь, сбоку, такая маленькая. Но я вижу, что конверт открывали?

— Неоднократно, — с отвращением подтвердил Возняк. — Пан Зельмусь вместе с пани Рыксой заботливо его лелеяли, дополняя сведения.

— То-то мне сразу показалось, что конверт толще, чем был. Зачем им это понадобилось?

— Не знаю. Я подумал, что, может, вы знаете.

Феликс вздохнул:

— Я только догадываюсь. Пани Рыкса любила держать руку на пульсе и, наверное, не ожидала, что окажет мне услугу. Она добавляла в конверт сведения о наследнице, правильно?

Возняк кивнул, не собираясь скрывать, что по долгу службы все это уже прочитал. Тайные завещательные инструкции теперь знало все большее количество людей, за исключением человека, которого они касались в первую очередь, а именно — наследницы. Однако был шанс, что и до нее они в конце концов дойдут.

Феликс просмотрел все документы с большим интересом и снова вздохнул.

— Ну да, Барбара Росчишевская, я верно догадался, что это она, когда увидел ее на участке. Фамилию она не сменила. Ничего не поделаешь, я действительно старался сдержать клятву, но откуда я мог знать, что этого Бартоша кто-то прикончит, а расследование захватит такие широкие круги. Скажите, эти документы вам нужны? Официально?

— Официально — нет, — честно признался Возняк и пояснил дальше: — Хотя на всякий случай я сделал копии, сами понимаете…

— Понимаю, понимаю. Для меня важно, что я знаю, где ее искать, и она у меня под рукой. Конечно, я и дальше буду стараться, но с каким результатом — уже не знаю. А вы?

— А для меня важно отделить всю эту неразбериху от убийства Бартоша, — решительно заявил Возняк, поднимаясь с кресла. — Я не верю, что его убивали три семьи, поэтому пусть наконец у меня сложится ясная картина!

О том, что в лидеры среди подозреваемых у него выбился именно пан Рептилло, он, ясное дело, умолчал. Оставив Феликса копаться в бумагах, Возняк вышел, сделал два шага — и зазвонил его мобильник.

— Анджей? — спросила Эва Гурская, и слышно было, как ужасно она волнуется. — Нашелся сын Бартоша, его зовут Адам Барницкий, он тебе позвонит, я дала ему твой номер телефона и надеюсь, что ты меня за это не отчехвостишь… Или отчехвостишь?

Не успев сделать третий шаг, Возняк увидел мысленным взором не одну жемчужину, а целое жемчужное ожерелье вперемежку с бриллиантами. По непонятным причинам ожерелье украшало шею Марленки…

* * *

— По радио сказали, что завтра дождя не будет, — сообщила мне Баська в трубку, как потом оказалось — именно в тот момент, когда сияющий Возняк покидал дом Феликса — Я тебя предупреждаю, что хочу занять завтра твое время, ты вроде как не протестовала раньше… Может, ты нам завтра поможешь от восхода до заката? Что ты скажешь?

Я поспешно выключила двигатель: мобильник я уже держала возле уха, а рядом со мной медленно проезжала патрульная машина. К счастью, я еще не успела отъехать от магазина.

— Если ты не имеешь в виду уборку, особенно всяких документов, так я с удовольствием. Все остальное — пожалуйста.

— Все остальное, — торжественно заверила Баська. — Что не означает, что вообще все, нам достаточно тебя с машиной. Нашелся покупатель на участок двоюродной бабушки, и мы хотим за один раз перевезти домой все, что хотим себе оставить на память. В две машины это точно поместится.

О да, такая помощь была мне очень по сердцу.

В глубине души я похвалила комиссара Возняка, который явно не поверил в участие пани Амелии в убийстве жертвы и сокрытии головы в колючей чащобе. Он в рекордные сроки разгреб в беседочке весь хлам, который мог заинтересовать следствие, и выдал соответствующее разрешение на продажу участка. Мы с Баськой договорились на завтра.

Насчет восхода — никто этою слишком строго не придерживался, поехали мы туда в нормальное время, а закат проявил вежливость и наступил в надлежащий момент. Нам удалось уехать с делянки в набитых доверху машинах еще до сумерек. Наработался в основном Патрик, потому что кто-то же должен был перенести Баськину часть наследства из беседки до ворот. Перенести или перевезти на тачке. Ясное дело, речь не шла о садовом инвентаре — грабли, пилы, топоры и прочие подобные инструменты были Баське до лампочки, а уж лопаты вызывали у нее решительное омерзение. Но, например, огромный почерневший поднос, который оказался старинным и серебряным, она очень хотела иметь. Самоваров было два. Один, по мнению Патрика, — настоящий, из Тулы. Теперь он бегал рысью — Патрик, конечно, а не самовар — и снова носил вещи, только теперь по лестнице, из машин в квартиру.

— Надеюсь, он не надорвется, — заметила я вежливо, с ноткой сомнения.

— Ничего с ним не станется, — раздраженно ответила Баська. — Недаром же…

И осеклась. Я подумала, что наконец-то она хотя бы о чем-то проговорится. Она все время была на нервах, в напряжении и полная постоянного раздражения. Я выждала минутку и продолжила.

— Ну? — спросила я ободряющим тоном. — Что тебя изнутри гложет? Выплюнь это.

— Ртом не получится, — буркнула она и села у стола, на котором постепенно росла новая внушительная груда. Она оглянулась на дверь, за которой скрылся Патрик. — Пока его нет… Недаром я на него решилась, только сначала проверила, на что он способен. Соломинкой его не перешибешь, но дело не в этом.

— А в чем?

Бася протянула руку к сумке, висевшей на спинке ее стула, вытащила сигареты и закурила. Я подсунула ей пепельницу на край стола, потому что хлам посреди стола показался мне очень горючим.

— Во мне, — вдруг решившись, ответила она. — И я тебе скажу, потому что ты меня сама об этом когда-то предупреждала, и я только теперь поняла, что ты очень умная. И еще я нашла две странички, даже не могу решить, чего в них больше — элегантности или помятости, но они неимоверно старые.

На миг я решила, что она внезапно тронулась умом, потому что эти странички пришлись ни к селу ни к городу, но тут услышала, как в дверь квартиры входит Патрик, и успокоилась. Он обернулся с вещами моментально, Баська услышала его раньше и безошибочно сменила тему, продолжив тем же тоном, чтобы возникло ощущение непрерывной беседы. Не нужно было быть Эйнштейном, чтобы понять: она не хотела открывать при Патрике какую-то леденящую кровь тайну.

Черт бы с ней, с тайной, но, бога ради, где же, когда и в чем я оказалась такой умной?! Меня это страшно заинтриговало, однако я могла быть уверена, что узнаю об этом не скоро. Ладно, что поделаешь, странички тоже вещь важная.

— Исписанные?

Баська снова принялась копаться в сумке.

— И как исписанные! Сенсация! Правда, они чем-то залиты…

— Конец выгрузки, — объявил Патрик и положил на стол ключи от машин. — Погоди, чтобы не ошибиться: это твои, а это наши, правильно? Машины я запер. Может, хотите кофе или чаю?

— Хотеть-то хотим, но у меня, кажется, совесть все-таки есть, — поморщилась Баська. — Ладно, я сделаю кофе, а ты пока ополоснешься. Скрепя сердце, могу признать, что ты это заслужил.

Она отодвинула стул и поднялась из-за стола. Я тоже обнаружила в себе рудименты совести, усиленные любопытством, и пошла за ней на кухню. Патрик скрылся в ванной, излучая ауру явного довольства жизнью.

— Он радуется, что сможет отреставрировать этот железный хлам, — мрачно объяснила Баська, хотя я ни о чем не спрашивала.

Она вытряхнула на поднос чашки и стаканы и сыпанула кофе в кофейник. Я зажгла газ под чайником.

— Пока его нет, может, поделишься со мной, когда, где и каким чудом я оказалась такой умной, потому что меня это страшно интересует, — потребовала я. — Может, я сама у себя чему-нибудь научусь.

Баська смутилась. Она явно мечтала поделиться какой-то сенсацией, но что-то ее сдерживало. Тогда она попробовала подобраться к этой сенсации с другой стороны. Так сказать, надкусить сверху.

— Когда ты говорила об этой там… физиологии. Или, может, биологии. Ботанике, анатомии и прочих там естественных науках. Я как раз убеждаюсь, что ты была права, хотя я тебе совершенно не верила и надеялась, что ты преувеличиваешь. Или что ты вообще ошиблась. А ты мне свинью подложила, потому что вовсе не ошибалась.

Я саркастически извинилась, поскольку немедленно стала догадываться о сути дела. Баська еще минуту помолчала. Потом пододвинула кофейник поближе к шумящему чайнику и покачала головой.

— Нет, не сейчас. Не могу я открывать душу на кухне в такой нервной атмосфере. Всюду полно Патрика, а он у меня в планах во вторую очередь. Давай сперва разберемся с этими двумя страничками, потому что мне кажется, что это фрагмент дневника какой-то замшелой прабабки. Я успела прочитать только самое начало.

Странички действительно походили на дневник молодой барышни давно минувших дней. Бумага была такой элегантной, что даже попавшая на нее местами жидкость (это могли быть кофе, чай, томатный сок, подкормка для цветов или что-нибудь похуже) не смогла ее окончательно испортить.

Даже чернила не размазались, только они были странно бледными. Текст начинался со слов: «…я видела этот охотничий домик в чаще леса, дедушка меня уже давно привозил туда и все показал…»

Описание домика занимало больше половины страницы. Из него следовало, что строение было каменным, с мезонином, и я сомневаюсь, что сегодня кто-нибудь осмелился бы назвать его «домиком», коль скоро одна только кухня занимала площадь средних размеров амбара и была оборудована камином, в котором наверняка можно было зажарить кабана, оленя или даже вола целиком.

Жилой частью явно пренебрегли, потому что в салоне помещалась от силы дюжина охотников, которые спали вповалку на мраморном полу, а в гостевых спальнях дамам было очень тесно.

Хотя дамы туда приезжали не часто и в малых количествах.

Остальную часть истории, вплоть до конца второй страницы, занимали тревоги как дедушки, так и внучки. Дедуля очень беспокоился, чтобы немцы случайно не набрели на этот домик, хотя прошел уже третий год войны, а они еще этот домик не обнаружили. Пожара никто не боялся, камень так легко не горит, но тайник могли найти, и тогда страшное количество добра могло пропасть. Внучка беспокоилась, глядя на дедушку.

Видимо, из-за своих тревог она точно и подробно описала расположение загадочного тайника. В салоне тоже был камин, чуть поменьше, но в нем мясо не жарили. Зато, если вынуть из него решетку, можно было потом снять целый слой таких особых кирпичей (мы с Патриком с легкостью угадали, что это шамотовый кирпич), лежащих на такой большой железяке. А под железякой была дыра. Глубокая. В подробное описание дыры хозяйка дневника не вдавалась, возвращаясь к дедушкиным тревогам. Дедушка утешался только тем, что единственный слуга, еще из прошлого века, который знал тайну дыры, взял да и умер. И уже никому не мог ничего сказать про эту дыру, поэтому сокровище в дыре имело шанс уцелеть.

Только бы немцы не…

На этом обрывалась вторая страничка.

Мы выпили кофейник кофе, море чая и две рюмки коньяка, пока нам удалось прочитать все содержимое, где-то действуя просто по наитию, потому что напитки, украсившие странички, определенно этому препятствовали. Больше рукописей в хламе из беседочки пани Амелии мы не нашли. Печатное слово — пожалуйста, но вся литература имела отношение к садоводству, кулинарии, скотоводству и домоводству, не затрагивая никаких тайн.

— Суперзамечательно, — странным тоном произнесла Баська — Это что, должны быть данные о фрагменте моего наследства?

— Судя по тому, что это все валялось в семье россыпью… — с сомнением начал Патрик.

Баська тут же его перебила:

— Тогда, может быть, кто-нибудь из вас отгадает, где стоит этот гребаный домик?!

— В лесу, — напомнила я иронично. — В самой чащобе.

— А где этот лес?!

— Можно над этим поразмышлять, — ласково успокоил ее Патрик. — Путем дедукции. Не в Беловежской пуще…

— Откуда ты знаешь? Почему не в Беловежской?

— Потому что там Геринг охотился. Если бы они нашли такой домик, ему жарили бы там кабанов и оленей.

И уж наверняка до того они загнали в пущу людей, чтобы Герингу не преподнесли дурацких сюрпризов. Беловежская пуща, по-моему, отпадает.

— Давайте возьмем исторический атлас, — посоветовала я. — А то я путаю, где были до войны какие пущи. Патрик, у тебя ведь есть приятель, который в качестве хобби изучает партизанскую борьбу. Я бы сделала ставку на самые спокойные места, с надеждой, что немцы туда не…

— Неспокойных мест они боялись, — запротестовал Патрик.

— Но они были вынуждены туда лезть. Бартош наверняка про этот домик знал, он меня таскал по разным лесным чащобам. В одной я даже выхлопную трубу за что-то зацепила и оторвала.

— Анна Бобрек! — живо воскликнула Баська — Я уверена, что ее он таскал еще больше.

— Ничего подобного, это у меня был автомобиль, а не у него. И не у нее.

— Но я бы ее все-таки расспросила..

Рассуждения продолжались недолго — Патрик обратил наше внимание на то, что, если у Феликса действительно имеется заныканный список вещей, то этот список знает больше всех. Так что нужно в конце концов нанести Феликсу давно запланированный визит.

Баська поскрежетала зубами, фыркнула и согласилась, а потом потребовала немедленной реставрации чего-то вроде трехзубой вилки длиной шестьдесят сантиметров, с декоративной, хотя слегка попорченной ручкой. Это напоминало ей не столько трезубец Нептуна, сколько жаренных в камине волов, и Баська утверждала, что вилка внушает ей надежду.

— Какую надежду? — с подозрением поинтересовался Патрик.

— Что я найду этот треклятый домик и зажарю там что-нибудь огромное, чтобы отпраздновать великий момент. Не обязательно вола, можно обойтись индюком.

— Обожжешься, — предостерег Патрик, разглядывая ручку вилки, но любимая работа так и манила его, поэтому он забрал эту штуковину и отправился к себе в мастерскую.

Баська посмотрела ему вслед, решила, что атмосфера очистилась, и без всяких предисловий приступила к сути.

— Я хочу ребенка, — яростно прошептала она.

— В каком смысле?

— Обычном. Я хочу завести ребенка. Сама родить.

Я испугалась.

— И что? Не можешь?

— Кто сказал, что не могу? — Ее удивление граничило с возмущением. — Могу, конечно. Нет никаких препятствий, я недавно проверялась.

Теперь я поняла суть вещей, даже две сути, но продолжение все равно предпочла бы услышать от нее. Баська продолжала — должно быть, давление в ее внутреннем котле достигло предела.

— Как раз в этом ты и была такой мудрой: предсказала, что и мое время придет. Видимо, как женщина я нормальнее, чем предполагала. Физиология меня толкает, кусает и когтями дерет, все в точности так, как ты говорила: все во мне требует ребенка. Я не люблю детей, но хочу ребенка.

— Я надеюсь, что Патрик не сопротивляется?

— Ну что ты, какое там сопротивление, он бы хотел иметь шестерых детей!

— Так в чем препятствие?

— Во всем. Главным образом — во мне. Не выношу принуждения, ни в каком виде! Вот все эти семейные сопли-вопли так мне надоели, что я поклялась не иметь детей.

— Почему, собственно?

— Назло. Раз все разводят такие сюси-пуси вокруг детей, я не буду. И с замужеством то же самое.

Баська резко встала из-за стола и принялась вышагивать вокруг него, по дороге сердито пиная разбросанные по полу вещи. Возле буфета она повернула обратно. Я вмешиваться не собиралась, но тут у меня вырвалось само:

— Но уж если ты решилась на Патрика, лучше было бы выйти за него замуж, чтобы у ребенка был законный папочка. Существуют разводы, если что…

Баська на полдороге сменила направление, вернулась к своему стулу и плюхнулась на него еще решительней, чем с него сорвалась. При этом она ударилась коленом, зашипела и помассировала ушибленное место.

— Без надобности.

Ох как нелегко было с ней разговаривать…

— Что без надобности? Папочка или замужество?

— Замужество. Я уже замужем.

— О господи! Ты меня доведешь до того, что я тяпну ненавистного коньяка, на нервах кого-нибудь собью, меня менты поймают и посадят. За кого ты вышла, мать честная?! Надеюсь, за Патрика? И когда?!

— За Патрика, за Патрика, я же говорю, что я его выбрала. В прошлом году. Я даже хотела тебя пригласить, потому что ты — единственный человек, достойный доверия, но ты куда-то пропала, и я не могла тебя найти. В свидетели мы пригласили двух совершенно чужих людей, никто до сих пор ни о чем не знает, ты первая.

Баська снова вскочила с места. Она носилась по всему дому, слегка прихрамывая, пустилась в путешествие вокруг стола, выскочила на балкон, вернулась, внезапно заметила бутылку, налила себе коньяка, половину выпила.

— Фамилию я не меняла и не сменю, — заверила она меня и продолжила тему дальше, изливая все истерики, неврозы, бессонницы и всякие другие пакости, которые уже два года доводили ее до бешенства. Никаких успокоительных отрав она в рот не брала, тоже назло (да и на всякий случай), и не будет добивать организм всякой химией!

Я слушала ее терпеливо, но без особого удивления, потому что предвидела нечто подобное. Ведь я ее хорошо знала. С точки зрения физиологии она была абсолютно здоровой, идеально нормальной, без каких-либо патологий. Сильная, энергичная, ничем не болела. Поэтому она так сильно и злилась. Настолько нормальное существо не может и в любом случае не должно позволять себе какие-то безумства, а именно этого ей как раз и хотелось. Характер вступил в конфликт с физиологией, физиология стала лидером — и все тут. Давно пора!

Баська ругательски ругала охотничий домик, и тут я что-то смутно вспомнила. Воспоминание было расплывчатым, причем таким, какие я охотно вычеркивала из памяти. Ассоциация с буреломом, стволом столетнего дерева, который перегородил дорогу на берегу озера. Дорогу… Если это была дорога, то я — горбатая циркачка: узкая, болотистая, с уклоном к воде… А выезжать обратно мне пришлось задом…

При чем тут это? Конечно, Бартош!

Неужели он до сих пор будет попадаться мне на каждом шаху?

Но где-то в той истории был и охотничий домик…

Я его в глаза не видела, так до него не доехала и поклялась, что больше никогда в жизни не позволю затащить себя в дикие пейзажи! Я даже отметила это жуткое место на карте, вопрос только, на какой именно. Атлас автомобильных дорог пятнадцатилетней давности? Или еще более древний? Какое счастье, что я ничего не выбрасываю!

Однако я решила пока не будить в Баське никаких надежд. Сначала сама поищу, может быть, даже на местности. Там многое могло измениться, столетний бурелом мог сгнить, кто-нибудь мог спихнуть его в озеро, чтобы окончательно испаскудить воду… Тут же проснулось очередное неприятное воспоминание: Бартош на разных картах любил отмечать всякие разные места. Это были штабные карты, тоже святыня, доступа к которой я не заслуживала. Мне было дозволено один раз посмотреть. Но, может быть, Анна Бобрек?..

Я перебила Баську на полуслове:

— Насчет Анны Бобрек ты права. Я попробую по блату дознаться, что у нее нашли. Но подожди, прежде чем сменим тему… Почему ты начала эти разговоры с меня, а не с Патрика?

Баська моментально переключилась:

— Потому что не хочу, чтобы он терзался, временами во мне просыпается гуманизм. С одной стороны, радость, а с другой — одни огорчения. Я совсем не хочу, чтобы он впал в невроз.

— Насчет радости я понимаю, а вот огорчения откуда?

— Презренный металл, — мрачно пояснила она. — Надо было бы что-то сделать с квартирой, тут маловато места для детей. Ну хорошо, я тебе расскажу, только ты ему не говори, что я тебе рассказала. У Патрика есть брат, на десять лет моложе.

Баська порылась под грудой бумаг на столе, нашла сигареты, закурила и вздохнула.

— И что этот брат? — спросила я осторожно, опасаясь, что сейчас услышу о наркотиках или другой дурости.

Оказалось, все гораздо хуже.

— Он прикован к инвалидной коляске. Какое-то повреждение позвоночника, которое можно прооперировать, но не у нас, только в Швейцарии, и стоит-то ерунду — какие-то там сто двадцать тысяч евро, вместе с реабилитацией получается около ста пятидесяти. Патрик неплохо зарабатывает, на сегодняшний день он накопил на эти цели около шестидесяти тысяч, но ты сама понимаешь, что квартирные роскошества нам не по карману. Он бы сразу занервничал и не знаю, что еще, а меня бы моя дурацкая совесть сразу заставила задуматься о международной контрабанде на грузовом транспорте. Даже и думать не надо, наркотики — самое выгодное, но у меня к ним душа не лежит. Один раз в жизни провезла, удалось, адреналина получила — по самое не могу, ну и хватит. На водку и сигареты у таможенников аллергия, это они вылавливают у всех подряд, да мне вовсе и не хочется этим заниматься. Поэтому я так и уцепилось за это наследство, и меня лихоманка трясет. Надеюсь, тебя это не удивляет?

Нет, меня это совсем даже не удивляло.

— Если бы Анна Бобрек что-то знала, от Бартоша по крайней мере была бы какая-то польза…

— А ты что-нибудь про это знаешь? — оживилась Баська.

— Нет. Смутно подозреваю. Вилами писано на бурном потоке, но попробую проверить.

— Я уверена, что он ее тоже таскал за собой по чащобам и буеракам! Ладно, так и быть, оставлю себе малюсенькие надежды. Большие могут не сбыться…

* * *

Возняк так отчаянно расстарался, что уже через два часа после звонка сына жертвы организовал опознание.

Эва Гурская уже не требовалась, но могла прийти в качестве зрителя — уж это-то она заслужила. Зато Анна Бобрек выходила на первый план, потому что этого сына она когда-то видела собственными глазами. После нее — Феликс, он знал Бартоша в ранней юности. И, разумеется, Марленка, которая приемного дядюшку видела со своего рождения, что не означает, что он намертво врезался в память младенца. Хотя кто его знает? Сейчас разные глупости плетут: говорят, что плод в утробе матери слушает разговоры взрослых, и от этого якобы молодежь сейчас такая распущенная…

Ну и эти две, Росчишевская с Иоанной, они тоже давно знали покойника. Лучше всех была бы пани Хавчик, но сейчас Возняку было не до пани Хавчик.

Удача оказалась на его стороне: всех удалось поймать. Анна Бобрек как раз выходила с работы, она засиделась допоздна и могла сразу приехать в отделение. Марленка по причине ранних осенних сумерек уже была дома и смывала с себя следы садовых работ. Она согласилась пожертвовать обедом и немедленно приехать. Две кошмарные бабы тоже оказались в пределах досягаемости. Одна вообще ездила по городу и была практически рядом, у второй не было никаких срочных дел, поэтому обе приехали. Хуже всего получилось с Феликсом, который по телефону разговаривал как-то странно, пока не выяснилось, что у него с визитом сидят Паулина и Леокадия, и он не сумеет избавиться от них никаким манером, потому что они только что пришли. Разве что привезет их с собой, они так и рвутся, из любопытства…

Возняк позволил бы ему привезти далее двух живых слонов, лишь бы Феликс сам приехал. Таким образом, нужных свидетелей он собрал, а трех мужчин, немного похожих на сына найденных останков и необходимых для опознания, он отыскал у себя без труда.

Первой была Иоанна.

— Холера, — потрясенно выговорила она, посмотрев через стекло. — Значит, у него в самом деле был сын.

— Так вы считаете, что это сын Бартоша? — живо подхватил Возняк.

— Головой ручаюсь. Хотя сперва предпочла бы проверить, не похож ли он еще и характером.

— Вы о нем знали? Почему сразу об этом не сообщили?

— Потому что совсем не была уверена, что знаю. У Бартоша пару раз вырвалось, что у него есть сын, но я не верила, что это правда. Говорил, что он убежал. То есть сын от Бартоша, а не Бартош от сына. Честно говоря, я вообще перестала Бартошу верить, он врал как по нотам, пару раз я попалась на его вранье, как идиотка, и мне это надоело. Я верю только в то, с чем столкнулась лично и что видела собственными глазами, остальное меня не интересует.

Иоанна поняла, что слишком разговорилась, и прикусила язык.

— А почему он так врал? — поинтересовался Возняк.

— Внутренняя потребность. Он сам глубоко верил в свое вранье — просто закоренелая мифомания. Он хотел, чтобы все было так, как он говорит, и не мог вынести правды о себе, я же вам говорила — психопат… Этот здесь — просто как; две капли воды! — Она вдруг очень подозрительно посмотрела на комиссара: — А он живой? Вы тут не манекен посадили?

Возняк заверил, что живой.

— А потрогать можно?

— Не вижу препятствий. Но, если можно, — попозже, после опознания.

— Ну хорошо, я подожду. Но потом потрогаю!

Второй пришла Анна Бобрек. Она тоже посмотрела через стекло и осталась под сильнейшим впечатлением.

— О боже, Бартош!

Она замолчала, стараясь взять себя в руки. Возняк вспомнил, что должен задавать положенные по протоколу вопросы, хотя ему самому они показались идиотскими. Но что поделаешь, надо так: надо, все это дело изначально было идиотским.

— В котором из этих мужчин вы узнали… — Он хотел было сказать «покойного», но решил, что это уже верх глупости: в конце концов, никто из четверых мужчин за стеклом покойником не был. Поэтому досказал фразу так: —…пана Бартоша?

Анна оторвала взгляд от экспонатов за стеклом, посмотрела на комиссара, как на дебила, и спокойно ответила:

— Не пана Бартоша, а его сына. Он выглядит, как; отец, но даже если бы Бартош был жив, а его смерть была бы фальшивой, сейчас он наверняка выглядел бы старше. Сын выглядит, как отец двадцать лет назад. Это вон тот, четвертый. Первый справа.

Возняк позавидовал самообладанию Анны Бобрек и проклял себя за идиотский вопрос, но мужественно продолжал:

— Вы уверены, что это тот самый юноша, которого вы видели когда-то, двадцать лет назад?

— Около двадцати. Может, раньше. Да, я уверена.

Приехала Росчишевская вместе с совершенно не нужным Возняку Патриком, но комиссар впустил и его — не жалко, пусть посмотрит.

Росчишевская бросила взгляд, тихо ахнула и нахмурилась.

— И что это такое? Шайка преступников? Вот тот, последний… справа. Я не верю, что это живой Бартош, он выглядел бы куда старше, хотя тоже был бы первым парнем на деревне. У Бартоша был сын?

— Вы так считаете?

— Я ничего не считаю, но если это не манекен…

— Нет. Он живой и настоящий.

— В таком случае это может быть только его родной сын. В крайнем случае — каприз природы. Откуда вы его выловили?

— Да так, он нам случайно попался…

В отделение приехала Марленка. Возняк как можно скорее выгнал этих двоих, потому что каждого свидетеля он проверял отдельно. Он пожалел, что не поставил в пару Росчишевскую с Иоанной, но было уже поздно. Комиссар занялся Марленкой. Она посмотрела через стекло и воскликнула:

— Ой! Мамочки, это же дядюшка! — Ну нет, это невозможно… Так значит, у него и в самом деле был сын! Это он и есть, наверное? Интересно, откуда он тут взялся?

Возняк с явным удовольствием подумал, что потом сможет ей все рассказать, настроение у него поднялось, но в данный момент он был вынужден действовать строго в официальной роли. Тем более что появился Феликс в обществе двух дам. Поэтому Возняк отослал Марленку к уже использованным свидетелям и занялся прибывшими.

Получилось не совсем так. Сперва инициативу перехватили спутницы Феликса.

Паулина и Леокадия были смертельно обижены на Феликса, что вокруг такое творится, он что-то знает, а с ними не делится. Недопустимо! Их снедало любопытство, и теперь, когда участок отнимал не так много времени, они решили влезть в самое сердце убийственной тайны.

Леокадия первой заметила объект всеобщего интереса.

— Батюшки! — воскликнула она в изумлении. — Это что такое? Неужто еще один такой нашелся? Что это значит?

Паулина почти обиделась:

— Вот именно, глупые шутки. Сначала нам показывают его на картинке, к тому же лысого, и говорят, что он помер, а теперь оказывается, что он живехонек, и нам снова велят его рассматривать. Ну да, этот тот самый тип, который когда-то у нас бывал, только моложе. Как им это удалось?

— Омолаживающие процедуры, — живо и ехидно подсказала Леокадия. — Пластическая операция. В таинственных целях следствия.

— Да плевать я хотела на их цели следствия! Если он жив, пусть в конце концов доделает оранжерею, потому что, на мой взгляд, она нужна.

— Значит, вы узнаете… — начал Возняк официальным тоном и тут осознал, что должен был спрашивать вовсе не этих баб, а Феликса. И не о покойнике шла речь, а о том, что нашелся его сын. Это не имело никакого значения, потому что дамы и так не дали ему слова сказать.

Леокадия его и вовсе не слушала.

— Я предпочитаю мыслить логически, хотя признаю, что деяния следственных органов превосходят мои умственные способности. Насчет омолаживающих процедур я сомневаюсь, это тебе не разведка и не контрразведка, обычный отдел по расследованию убийств. Надеюсь, я никого не обидела. Тут никто не занимается глупостями с таким украшательством, поэтому, коль скоро в нашем компосте лежал настоящий пан Бартош, этот господин тут может быть только его сыном. Для брата он слишком молод. А на живого моя память реагирует лучше, чем на картинку.

— Меня их штучки-дрючки не касаются, — упрямо капризничала обиженная Паулина — Мне все равно, кто из них живой, пусть этот живой доделает нашу оранжерею, и все тут!

— И через неделю ты сама же скажешь, что оранжерея не нужна!

Тут в разговор вступил Феликс, до сих пор не проронивший ни слова, страшно смущенный и сконфуженный. С отчаянным смущением он посмотрел на Возняка.

— Очень прошу прощения, но речь, кажется, идет об опознании сына не совсем светлой памяти пана Бартоша? Сын у него был, я это знаю. Об этом знает также семья Ключник, Рыкса и Анзельм. Я лично видел его только раз, мальчиком школьного возраста.

— Вы узнаете его сейчас как взрослого человека? — быстро вмешался Возняк, потому что Паулина с Леокадией уже раскрывали рты.

— Да, конечно. Последний в ряду, у него номер четыре. Сходство настолько поразительное, что, даже зная о смерти отца, его можно легко перепутать с сыном. Аж дух захватывает.

— А он совершил какое-то преступление? — жадно поинтересовалась Леокадия.

— Отца убил! — немедленно угадала Паулина с восторгом и ужасом. — Но мне это не мешает.

Возняк вдруг понял во всей полноте телефонные проблемы Феликса, который ни за что на свете не хотел привозить сюда своих почетных гостей. Понял и то, что отбрехаться Феликсу не удалось.

Адам Барницкий пережидал все это за односторонним зеркалом с ангельским терпением, а вместе с ним пережидали трое полицейских в лице двух помощников и одного младшего комиссара. Принимая во внимание некоторую нетипичность опознания, им включили передачу звука снаружи, поэтому скучать им не приходилось, иногда только трудно было сохранить каменно серьезное выражение лиц. Когда все свидетели закончились, их выпустили из заточения.

— Ну и зачем вам была вся эта суматоха? — с легким упреком обратился Адам к Возняку. — Не проще было бы сделать обычный анализ ДНК? Вы же наверняка все равно его сделаете и получите тот же результат.

Возняк не возражал.

— Я вам правду скажу. Это такое странное дело, что я уже сам начинаю открывать посторонним людям служебные тайны. Разумеется, мы сделаем анализ ДНК, но это займет какое-то время, а у меня уже не было сил ждать. Сейчас наконец-то мы с вами проведем долгую беседу, для меня крайне ценную.

— Для меня, наверное, тоже.

Возняк вдруг что-то вспомнил. Он обернулся к плотной толпе свидетелей, которые совершенно не пытались удрать из отделения. Они явно считали его местом проведения приятного светского приема.

— Эва, не пропадай из виду, — попросил он. — Мне почему-то кажется, что ты мне вот-вот понадобишься, хотя не прямо сейчас. Можешь подождать? У тебя есть время?

Эва кивнула, не глядя на него.

— Так получилось, что время у меня есть. К тому же у меня пока еще есть тут свои дела.

Похоже, она просто не могла расстаться с Иоанной.

Росчишевской рядом не было, она прилипла к Анне Бобрек, словно твердо решила завязать с ней теснейшую дружбу.

Возняк успел это заметить, прежде чем скрылся с Адамом в комнате для допросов. Он даже успел мимолетно встревожиться, какие еще заговоры эти девушки строят…

* * *

Меня совсем не обрадовала встреча Баськи с Анной: для меня это случилось слишком рано. Анна отнюдь не была склонна к откровенности. Я знала о ней от Бартоша больше, чем готова была признаться, а теперь проверяла эти сведения. Сколько тут правды? Половина? Он себе поймал… скорее выловил… молоденькую девушку-подростка, она была молодая и глупая, а божество спасло ей жизнь.

И эту самую жизнь испаскудил ей потом радикально и, наверное, бесповоротно. Такая красивая девушка. Жаль. Надутый дурак.

Зато у меня под рукой оказалась Эва Гурская, которая отлично знала, что я много лет нахожусь в дружеских отношениях с ее дядей и пока ничем ему не напакостила. Ну, за исключением того, что периодически добавляла ему работы…

Теперь я просто обязана была воспользоваться случаем.

— Эва, можешь ты мне открыть такую общедоступную тайну… Прости, что я с тобой на «ты», но я с тобой познакомилась, когда ты еще в школу ходила…

— И заслужили мою пожизненную благодарность, — живо перебила меня Эва. — Конечно, вы меня еще и напугали, но все-таки я вам очень благодарна.

Я удивилась:

— А что я тебе такого доброго сделала?

— Вы меня толкнули на правильный жизненный путь. Я теперь вижу, что это под вашим влиянием. Я добавила в «Эмансипированных женщин» криминальные элементы и прославилась на всю школу…

Она вкратце рассказала мне, что случилось на дачном участке.

Кроме того, она честно воздала по заслугам и Бартошу.

— Я не отдавала себе отчета, что он так сильно меня разозлил. У меня внутри все просто закипело, и нужно было куда-то эту злость выплеснуть. А ваши книжки как раз сидели у меня в голове, и решение написать такое сочинение пришло само, да так и осталось. Если бы не вы, я наверняка бы написала слезливый рассказик или другую глупость. А что за общедоступная тайна, о которой вы говорите?

Я тут же преисполнилась надежды, что из благодарности она расскажет мне все, что знает.

— Из дома Анны Бобрек вытащили все барахло, оставшееся от Бартоша, просто склад макулатуры. Где это все теперь? Я тебе сразу скажу, что мне до лампочки любые партийные постановления и высокопарная пресса, речь идет о географии. У Бартоша были карты, атласы, штабные карты, дорожные, словом, разные. Он наносил на них маршруты, которые я лично и отрабатывала. Я бы хотела на все это посмотреть и вспомнить, что где было, а некоторые карты и атласы вообще были мои.

— И вы у него сразу не отобрали? — возмутилась Эва.

— Я с ним на нервах расставалась, так что мне было не до карт.

— Ну да, понимаю. Говорят, там был просто склад макулатуры. Но про карты я ничего не слышала… — Она на миг задумалась. — Если карты не оставили у Анны Бобрек, то они у Анджея, я имею в виду Возняка. Все отделение читало эту белиберду, чуть глаза на лоб не вылезли. И никакая эта не тайна: ничего полезного они не нашли. О географических документах речи не было. Возняк ничего не расскажет, но вы можете спросить моего дядю. Или я спрошу?

Она явно расстроилась, что не может оказать мне услугу.

— Нет, я и сама смогу спросить, — успокоила я Эву. — Я даже собиралась, а тебя спросила просто при оказии.

— Может, спросить пани Бобрек? Она у вас тоже под рукой.

— Ее я с детства, увы, не знала.

Возняк открыл дверь, выглянул в коридор и выдрал Эву из моих когтей. Что до пани Бобрек, то я засомневалась: я предпочла бы поговорить с ней с глазу на глаз, а ее все еще удерживала Баська. Обе выглядели очень недовольными.

Нет, какие тут условия для интимного и дипломатичного разговора!

С Гурским получится проще.

* * *

Возняк, напротив, был исключительно доволен.

Под рукой у него были два человека, из которых один знал покойника частным образом, можно сказать, семейным, а второй скорее всего наблюдал последние минуты его жизни. Не может быть, чтобы от них не было никакого толку!

Оба уже многое знали друг от друга, поэтому не было необходимости разговаривать с ними, как слепой с глухим. Возняк тоже знал немало, у него была своя точка зрения на случившееся. В нем расцвела надежда, что наконец-то ему удастся эту точку зрения подтвердить. Разгадка по-прежнему казалась ему неправдоподобной, но все другое было просто невозможным, поэтому комиссар придерживался принципа Шерлока Холмса. За пани Хавчик он установил плотное наблюдение и отложил ее себе на самый конец.

— Вы считаете возможным, что его убила отвергнутая обожательница? — спросил он Адама без всяких преамбул.

Адам не успел ответить, Эва его опередила.

— Я бы его убила, — сердито сказала она, — Но я понимаю разницу, я в него не была влюблена, к тому же я видела его сзади и решила, что его как-то слишком много.

Адам терпеливо переждал ее тираду и покачал головой.

— Не считаю. Я уехал в возрасте восемнадцати лет, парень в таком возрасте не очень-то внимателен к различным нюансам чувств, но такое даже дебилу бросилось бы в глаза. Женщины вешались на него в каком-то амоке, не знаю, как он это делал, потому что взаимностью он им не отвечал.

— Откуда вы знаете?

— Это было очевидно. Хотя бы такой случай… — Он слегка смутился и неуверенно взглянул на Возняка. — Не знаю, есть ли смысл об этом рассказывать, потому что к делу это не относится, но это прекрасный пример, который мне запомнился…

— Пожалуйста, рассказывайте, — с жаром подбодрил его Возняк. — Тут к делу ничего не относится, поэтому никакой разницы нет.

— Наверное, это была его постоянная партнерша на тот момент… Я видел ее только раз, именно тогда, да и то запомнил только ее затылок. Она везла нас, отца и меня, на автомобиле, по-моему, в Томаш Мазовецкий, не помню зачем. Она вела машину просто удивительно, очень ловко, спокойно, хотя и на хорошей скорости, и ничего не говорила.

Зато у отца рот не закрывался, он непрерывно давал ей инструкции, словно она сдавала экзамен на права. Сейчас притормози, а теперь перестраивайся в левый ряд, сейчас можешь обогнать вот эту машину — и так далее. У меня мурашки по коже бегали, и я все думал, сколько же она выдержит. А она — ничего. У меня создалось впечатление, что я ее вижу сквозь затылок, и она даже зубов не стискивала. На дороге вообще-то пусто было — летний день. В какой-то момент, перед плавным поворотом вправо, — а его заслоняли кусты и какая-то халупа, — женщина притормозила. Переключила на вторую скорость, отец опять за свое: «Напрасно ты так тормозишь!» И в эту секунду из-за кустов вылетел грузовик с прицепом, срезав поворот. Будь мы на два метра дальше, прицеп смел бы нас с шоссе, костей не соберешь. Женщина спокойно вернулась к прежней скорости, а отец наконец-то заткнулся и пару километров молчал, даже слова не сказал. А я тогда подумал, что на его месте упал бы к ней в ноги и лбом о землю бился, умоляя о прощении за глупый треп, в конце концов, она нам жизнь спасла, а он — ничего. И через какое-то время снова взялся за свое.

— Притормозила… — пробормотал Возняк. — Инстинкт водителя.

— Даже глупый сопляк мог оценить такое поведение как полное отсутствие чувств, не только больших, но вообще каких бы то ни было, — сердито добавил Адам.

— И больше вы ее не видели?

— Нет. Но когда отец наливал бензин, я с ней обменялся парой слов. Я остался в машине на заднем сиденье и оттуда спросил ее, как она это выдерживает. Она с места уловила смысл вопроса и ответила: «Он неисправим. Я научилась его не слышать». Даже головы не повернула.

— Это похоже на пани Иоанну, — заметила Эва.

Возняк посмотрел на нее, сорвался со стула и выскочил в коридор. Иоанна с Росчишевской как раз направлялись к выходу, он успел их догнать.

— Это вы притормозили перед поворотом, который срезал грузовик с прицепом? — спросил он без предисловий.

Иоанна в изумлении уставилась на него.

— Да, я, — ответила она спокойно и вдруг оживилась: — Действительно, этот мальчик, которого я тогда везла, это же должен быть его сын. Я просто была сердита и не присмотрелась к нему как следует. Ну надо же, а я об этом совсем забыла!

— Интересно, чего вы еще не помните! — рявкнул Возняк и немедленно вернулся в комнату допросов.

— Ты угадала, — бросил он Эве и обратился к Адаму: — Откуда вы знали, что это его постоянная женщина?

— По логике вещей. Он часто уговаривался со мной встретиться или прощался возле ее дома. Я знал, что он там живет, узнал машину. Конечно, насколько можно здесь использовать слово «часто», потому что я старался отца избегать. На мой взгляд, это она должна была его убить, если уж ставить на женщину.

— Ничего не получается. Она тогда была в Дании, кроме того, Эва узнала бы ее на том участке.

— Валькирия на нее совсем не похожа, — подтвердила Эва.

— Валькирия? — поинтересовался Адам.

Эва и Возняк наперебой описали ему красоту дамы, которая пребывала вместе с жертвой в ее гипотетически последний день жизни. Адам задумчиво слушал.

— Из них из всех я только ее и помню более или менее хорошо. Я ее постоянно видел, такая чернявая красотка, только я не помню, когда она появилась, потому что не сразу обратил на нее внимания. Она цеплялась за отца как репей, подкарауливала его, постоянно попадалась ему на дороге, слонялась у его дома. Он обращался с ней вежливо, но очень холодно, да и вежливость у него не всегда получалась. Видно было, что она по отцу с ума сходит, а он ей милостиво позволяет себя обожать, временами только отгоняя. Я бы сказал, что обращался он с ней со средней грубостью. Минутку, а муж у нее был?

— Был. А что?

— Потому что один раз я наткнулся на одну сцену… Момент, где это было? Возле чьего-то дома, его или этой его женщины… Да, возле дома его женщины, там ее машина стояла. Обожательница пряталась на другой стороне улицы, к ней подошел мужик, среднего роста, худой такой, одни мышцы и сухожилия. От него веяло силой. Я как раз подошел близко и слышал, что мужчина, кажется, устраивал ей скандал. Я услышал что-то вроде: «Марш домой!», — и она покорно с ним пошла. Как это выглядело… очень по супружески. Я тогда ни о чем этом не думал, сейчас просто уточняю собственные впечатления. А этот муж там, случайно, не вмешался в последний момент?

Эва беспокойно заерзала, а Возняк тяжело вздохнул:

— Тоже не получается. Он умер от рака своей смертью за семь месяцев до этого, в ноябре. Его сюда никаким образом не приплетешь.

— Ну никак не получается, — вдруг сдавленно сказала Эва.

Оба вопросительно посмотрели на нее. Эва страшно смутилась.

— Анджей, извини меня, пожалуйста, но, наверное, в конце концов я должна это сказать, потому что меня это изнутри страшно грызет. Все больше и больше. А раньше не говорила, потому что совсем ни в чем не уверена и боялась, что только внесу ненужную путаницу.

— Не страшно, — мужественно сказал Возняк. — Говори. Даже если тебе это только приснилось.

— Ну нет, это мне вовсе не снилось, когда я в тот день переодевалось в ванной. И когда я делала записи в ежедневнике. А там у меня была фраза для того сочинения по «Эмансипированным женщинам», и поэтому я сразу схватилась за ежедневник. И там все, что нужно, именно так, как я вам рассказывала, но, кроме этого, там были еще два слова: «Почему спина?» И эта спина меня страшно мучает.

Возняк пару минут усиленно думал, но безрезультатно.

— Расскажи поподробнее, пожалуйста.

— Расскажу, раз уж начала, но у меня страшно глупое чувство. Мне кажется, что я там встретила человека.

— Это вполне обычное явление, — утешительно заметил Адам.

— Где ты встретила человека? — спросил Возняк, старательно сдерживая упрек, что все это время она говорила только о двух людях и больше ни о ком.

— У ворот, — смущенно призналась Эва, — Но все не так, нужно начать сначала. На мне была такая летняя курточка, непромокаемая, с капюшоном, но он у меня все время отстегивался. И когда я собирала батарейки, дождь мне падал на спину, это понятно. Но когда я уже почти вышла оттуда, такая злая, что в глазах темнело, прямо у ворот, где растет такой густой высокий жасмин, вдруг из этого жасмина ливануло мне на плечи, словно кто-то его отряхнул. Отстегнутый капюшон пропустил всю воду, и дома оказалось, что вся спинка блузки у меня совершенно мокрая.

Ну, если бы только шея возле капюшона, это еще понятно, но вся спина? Почему? Я уже была не такая злая и попробовала понять, почему с жасмина полил такой водопад. Ветра не было. Потом я уже об этом не вспоминала, только когда началась вся эта суматоха со скелетом… И мне словно привиделось…

— Что привиделось? — поторопил ее Возняк, устав ждать продолжения.

— Если бы это все было так просто, я бы давно рассказала, — рассердилась Эва. — Я в самой себе не уверена. Такая ассоциация… Да и того много. Воспоминание об ассоциации. Жасмин, вода, шелест… Что-то через эти кусты продралось, ну не буйвол ведь! Человек. Его заслоняла зелень. Дело не в зелени, я просто не хотела ни на кого смотреть, от злости. Но где-то краем глаза я его все-таки увидела.

— И какой он был?

— Нечеткий. Я все чаще и чаще его вспоминала, так что признаюсь. Я туда пошла.

— Когда?

— Сейчас, недавно. Другое время года, не страшно, я прошла точно так, как выходила в тот раз. И этот образ закрепился. Он по-прежнему такой же, но сейчас я кое-что поняла. Бешенство. Он был в таком же бешенстве, как и я, и эти два бешенства столкнулись так, словно были материальными. Я знаю, что это звучит глупо, но я ничего не могу поделать… Осталось сильное впечатление, ну и этот силуэт в зарослях. Вот только посмей потребовать у меня описания!

— Но ты бы отличила буйвола от, скажем, большого паука?

— Буйвол больше сосредоточен в себе, а у паука длинные ноги. Ну да, настолько я могу описать. Но это по-прежнему будет только впечатление, — предупредила Эва.

— Порядок, давай свое впечатление.

— Рост — средний. Может, чуть выше. По логике вещей — чуть выше, потому что куст жасмина весь встряхнулся, и на меня полило сверху. Толстый? Нет. Скорее хорошо упитанный. Такой крепкий и плотный… вот именно, как буйвол. Одетый во что-то темное, ни в коем случае не голый! Больше я не знаю, я вышла, а он полез в глубь участков. Никакою впечатления о цвете у меня нет, поэтому — не ярко-рыжий. Больше я ничего не знаю и сказать не могу. Уф-ф-ф! Просто жилы из себя вытянула. Это на самом деле какое-то смазанное впечатление, а не четкая картина, но она меня многие годы мучает!

Возняк принялся раскачиваться на стуле. К счастью, позади него совсем рядом была стена.

— Но это твое смазанное впечатление не позволяет исключить человека…

— Я же говорила, что внесу путаницу, этого я и боялась!

Воцарилось молчание. Возняк перестал раскачиваться на стуле.

— Тогда я вам скажу. Погодите минутку, — обратился он к Адаму. — Встречая эту обожательницу вашего отца, вы никогда не замечали рядом с ней воздыхателя? Такого типа, который бы возле нее ошивался и часто маячил поблизости? Если она так назойливо лезла на глаза, может, и ее поклонник появлялся?

Адам, который все это время спокойно молча слушал, нахмурился и задумался. Было видно, как он изо всех сил напрягает память.

— Даже не знаю… Я не обращал внимания… Она старалась избегать общества. Я точно помню, что пару раз какой-то знакомый окликал ее на улице… Видно было, что это именно знакомый, а не чужой мужик, который к ней клеится. Я так пару раз видел, как она нетерпеливо пытается отделаться от назойливых знакомых, и тогда испытывал что-то вроде злорадства. Кажется, один раз я видел, как с ней заговорила женщина… Но это очень смутные воспоминания, я никого не сумел бы описать. Но в целом такие ситуации случались, а для мальчишки в моем тогдашнем возрасте они были гораздо интереснее, чем какие-то там проявления чувств.

Возняк кивнул и окончательно принял решение.

— Хорошо, я вам расскажу, хотя такие вещи свидетелям обычно не говорят. У нее, у этой валькирии, есть многолетний постоянный поклонник. Он неотвязно крутится возле нее, особенно после того, как остался на поле боя один: муж валькирии умер, а вымечтанный хахаль… простите, это ее подруга так выражается… бросил ее и смылся. Похоже на то, что круг знакомых о его смерти не знает: пропал из поля зрения и все.

— Ты в конце концов отыскал эту чернокудрую гаубицу? — потеряла терпение Эва — Ты ее допрашивал?

— Еще нет. Она у меня под рукой, и я хочу поймать ее дома, посмотреть, что я там найду, пока без ордера на обыск. Этого обожателя я тоже знаю, зовут его Валериан Рептилло, и он тоже из бывших властителей жизни, а ныне бизнесмен. Я собираю о нем сведения…

— Интересно, помнит ли он, что делал шестого июня соответствующего года, — ехидно буркнула Эва — Потому что он как раз подходит под мою теорию.

— Я с этим согласен, — энергично вмешался Адам. — Я уже говорил, что сомневаюсь, чтобы ситца убила женщина. Они его маниакально обожали. Так что пригодился бы какой-нибудь подозрительный тип.

Возняк вспомнил сразу все, что слышал. Марленка говорила, что дядюшка вел себя со своими поклонницами жестоко, просто садистски, а эти две беспечные ведьмы утверждали, что, если бы Бартоша убил мужик, в парнике лежали бы два трупа валькирия пришибла бы убийцу.

Может, у нее просто рука не поднялась? Этот Рептилло тоже из партийной клики, к тому же важная шишка.

Свидетелей больше нет. Доказательств тоже нет. Как, холера их всех побери, он должен распутывать это убийство десятилетней давности?! Снова висяк? Опять компрометация? А вот кукиш вам! С маслом, с медом, хоть с горчицей!

— Я эту бабу не знаю, но сразу приписывать ей убийство не стал бы, — добавил еще Адам.

— Секундочку, — заговорила Эва, нахмурив брови. — Меня не было ни при каких обысках, поэтому не знаю, но он вроде как лежал в этой могиле… Я хотела сказать, в парнике — практически голый. Но ведь по городу он голым не бегал. Там остались какие-нибудь его вещи?

— Ты имеешь в виду одежду?

— Да что угодно. Ключи, бумажник, документы… Ботинки? Часы?

— Преступление открылось только через пять лет, за это время все могло пропасть. Хотя… Нет такого, чтобы все пропадало, разве что во время пожара или капитального ремонта, поэтому тут ты права, что-то должно остаться, хотя бы в виде тряпки…

— Брючный ремень! Собака могла бы погрызть, но там не было собаки!

— Погрыз бы щенок, но там и щенка не было. Так что ничего. Ничего от покойного не осталось. Ни малейшего следа не было и нет, да и все дружным хором утверждали, что от начала до конца ничего чужого на участке не находили. Словно его там вообще никогда не было.

— Можно мне? — вежливо спросил Адам.

— Пожалуйста, пожалуйста.

— Судя по тому, что я до сих пор услышал, я себе это представляю так. Возможно, там на участке были три человека. Одного закопали в парнике, двое остались в живых. Их никто не видел. Они старательно собрали все вещи отца, эта любящая валькирия наверняка прекрасно знала, что ему принадлежит, он ведь там не постоянно жил, а просто бывал наездами. И все забрали, не оставив ни малейшего следа. Штык, я бы ставил на штык: я его знаю, отец его берег как зеницу ока и наверняка взял с собой, выходя из дома. Для таких садово-лесных работ отец всегда брал штык. И молоточек. Такой маленький. Нестандартный.

— Какой именно? — заинтересовался Возняк.

— Все вместе имело длину семнадцать с половиной сантиметров, он сам сделал рукоятку из акации, а металлическая часть была с двумя функциями. С одной стороны — для забивания гвоздей, а с другой стороны — гвоздодер, как бы такая двузубая вилка, слегка выгнутая. Если его нигде не нашли — дома, среди инструментов, — значит, он тоже был при отце. И его тоже старательно убрали. При этом не имеет значения, один человек там остался или двое, прибрались они педантично.

Возняк был точно такого же мнения. С самого начала эти вещи покойного, которых абсолютно не было, составляли его единственную надежду. Уже в первой фазе следствия он очень вежливо и дипломатично провел обыски в домах всех подозреваемых, которые бывали на участке. Ни у кого королевских апартаментов не было, а подозреваемые с редкой готовностью предоставили доступ к помещения, не интересуясь наличием официальных ордеров.

Причины готовности выяснились незамедлительно и оказались поразительно похожими.

— Ну, теперь уж точно найдутся мои маникюрные ножнички, которые ты куда-то запропастил, — укорила Бронька Теодорчика.

— И не твои ножнички, а мой трофей, рыбья голова! — возмутился Теодорчик. — Ты ее тогда вовсе даже в супе не сварила, я проверял!

— А ведь что-то такое было, — заверила встревоженная Ядзя. — Но все наоборот: то есть у Яся был старый садовый ножик, складной, от дедушки остался, выщербленный такой и поцарапанный, но очень хороший. И тот пан, который к нам приезжал, а потом умер, забрал этот ножик с собой и обещал, что починит. Забрал и не вернул. Ножик такой красный, маленькими колечками отделанный. Железными, наверное… А может, медными.

У Цецилии обнаружился кожаный брючный ремень с неказистой, но солидной металлической пряжкой. Он висел на стене на почетном месте и сверкал гладкой темной лентой. Не оставалось никаких сомнений, что ремень очень старый, но в идеальном состоянии. Поскольку брючные ремни Возняка в тоже интересовали, древность вызвала в нем закономерное любопытство.

— Это от дедушки осталось, — пояснила Цецилия с сентиментальным вздохом, — даже от прадедушки, но им пользовался дедушка. Он цеплял пряжку за дверную ручку и правил на нем бритву, потому что он брился только опасной бритвой. А я была маленькой девочкой и глаз не могла оторвать от этого зрелища. Когда я приезжала к бабушке, то вставала раньше обычного, чтобы не пропустить, как: дедушка правит бритву, и смотрела на него, на этот ремень и бритву, даже не мигая. И дедушка обещал, что этот ремень оставит мне в наследство, и в самом деле оставил. Единственное наследство..

У Паулины и Леокадии, в обеих квартирах, случилось то же самое, что у Броньки и Теодорчика. Каждая внимательно смотрела обыскивающим под руки и в какой-то момент издавала вопль восторга и облегчения:

— Ну, наконец-то! Я так надеялась, что кто-нибудь это все-таки найдет!

Одним из таких бесценных предметов оказалась коробочка с тремя парами искусственных ресниц, вторым — пестик от ступки. Ни одна находка не подходила к жертве.

Все это не принесло Возняку никакого результата.

В ящике с инструментами покойного Бартоша, вынесенном от Анны Бобрек, ни одного из описанных предметов не было. Садовый ножик, если его найдут, можно будет вернуть Ясю… Ну, не совсем Ясю, а его сестре, которая пока жива и здорова.

Возняк решил, что лично вернет его после окончания следствия. Если найдет. С железными колечками…

Частичная потеря надежды его не очень расстроила, потому что он и так не верил в виновность обысканных свидетелей. Но он глубоко верил в то, что у истинного убийцы что-то должно отыскаться. Не бывает так, чтобы ничего не было! Что-то должно найтись, и все тут!

Понимая, какую сумятицу она внесла в расследование своим буйволоподобным типом в жасмине, исполненная раскаяния Эва напрочь забыла, что должна была попросить у Возняка дорожные карты для пани Иоанны. Но даже если бы и подшила, то влезать с этими картами сейчас ей было бы крайне совестно и неудобно…

* * *

— И что? — спросила я Баську, выходя из отделения.

— И фига с маком, — сердито ответила она. — Не нравлюсь я ей, хотя я ей вежливо и честно объяснила, что с ее благодетелем никак не трахалась. Ни я ему не нравилась, ни он мне.

— Она тебе не поверила. Но ты не волнуйся, меня она любит еще меньше, чем тебя.

— А знаешь, где у меня ее «любит-не-любит»? Что касается священных сувениров на память, так полиция все забрала, и ни о каких географических картах она ничего не знает. А между нами, девочками, на кой нам эти карты?

Я щелкнула пультом сигнализации, и мы сели в мою машину, потому что Патрика мы еще раньше освободили от кучерских обязанностей. Мне по-прежнему не хотелось давать Баське такие смутные надежды, но все сильнее терзали когда-то слышанная болтовня Бартоша и выбор тех разных странных мест, которые он ставил себе целью наших путешествий. Он любил знать гораздо больше, чем казалось на первый взгляд.

— Это не нам, это мне, — объяснила я. — Я все время вспоминаю тот бурелом. Забыла, где он, а ведь я специально отметила себе это место, чтобы никогда в жизни больше туда не поехать. Вот и хочу вспомнить, где это все валялось. И этот ствол дерева. Интересно, он все еще там лежит?

— И что, ты туда поедешь?

— Пока не знаю. Природа меняется. Но от Анны я отвяжусь, предпочитаю Гурского.

— Понимаю. Ему-то все равно, с кем ты спала, а с кем нет?

— Абсолютно. Разумеется, если только не с убийцей.

Я подвезла Баську домой и сразу позвонила Гурскому.

Я особенно подчеркнула, что часть географических сувениров принадлежит мне, не уточняя, сколько и что именно. Возможно, три-четыре карты, но уж точно — один старый атлас. Без малейшего протеста Гурский обещал вырвать у комиссара уже переставшую быть нужной макулатуру, потому что насчет места преступления никто не сомневался, а карты комиссар хотел только просмотреть. Против этого я ничего не имела. Связь карт с Баськой я без труда утаила, мои рассказы о всех лесных чащобах, где я бывала, могли бы затмить Шехерезаду, а я рассчитывала на то, что мне удастся забрать всю охапку карт домой и там спокойно заняться ими с лупой в руках.

Мы договорились, что Гурский позвонит мне, как только эти географические наглядные пособия окажутся у него в кабинете. Несомненно, в этом у него был какой-то свой интерес, но мне не жалко…

* * *

На сей раз Возняк не стал заморачиваться никакими опознаниями при свидетелях. Адам Барницкий рассмотрел пани Хелюсю Хавчик сначала на фотороботах, а потом и живьем.

— Я постараюсь ответить по возможности точно, — сказал он, глядя на рисунки. — Если бы я случайно встретил ее на улице или где-то еще, я бы подумал, что это лицо откуда-то мне знакомо. Если бы я увидел ее целиком, то она показалась бы мне еще более знакомой, может быть, я даже постарался бы вспомнить, откуда я знаю эту бабищу и кто она такая. Но без особых стараний и эмоций. Может быть, в какой-то момент, увидев какой-то ее жест, взгляд, я бы вспомнил ее. По принципу; «А-а-а, это та Горпина моего отца!» И тогда уже у меня не осталось бы никаких сомнений. Только это открытие оставило бы меня абсолютно равнодушным.

— То есть сейчас у вас нет никаких сомнений?

— Почти совсем нет. «Почти» — потому что человеку свойственно ошибаться.

С самого начала Возняк верил Адаму. В нем был какой-то таинственный флюид правды. Естественно, он мог ошибаться, но наверняка не врал.

— Ну, тогда посмотрим на эту даму живьем.

Перед домом Стасиньских, за которым было установлено наблюдение, горел исключительно яркий фонарь, столь же расточительно было освещено и крыльцо дома, Возняк уже установил, что отсутствующая семья Стасиньских требует этого сияния и категорически запрещает гасить освещение. По их мнению, при таком свете различные воры и грабители никогда не могут точно знать, есть кто дома или нет. Все это они установили за свой счет и неукоснительно за это платили. Дома как раз никого не было, пани Хавчик поехала к себе и вот-вот должна была вернуться.

Сообщения приходили Возняку в режиме реального времени, и последним он поделился с Адамом.

— Подождем немного. Она всегда ездит автобусом, и этот последний участок дороги ей придется пройти, а фонарь, как вы сами видите, не хуже юпитера на киносъемках.

Ждать им пришлось недолго. Подъехал автобус, остановился на остановке, из него вышла всего одна пассажирка и направилась к сияющему фонарю. Одета она была в джинсы, полусапожки на среднем каблуке и курточку. На голове у нее был черный шарф. Она шла спокойным шагом, а по дороге разматывала шарф с головы и сняла большие темные очки. Она дошла до калитки в ограде, открыла ее ключом, вошла и заперла калитку, потом повернулась в сторону мощного луча фонаря. Возняк и Адам молча смотрели на нее.

— Я не хотел быть искренним до грубости, — сказал наконец Адам. — Но я всегда считал, что это полная идиотка. Теперь я в этом убедился. Полагаю, вы с ней уже познакомились и поняли, что у нее в черепе полный кавардак?

Возняк вздохнул:

— Наверное. Она всегда так делает. Прячет лицо в темноте, но открывает при полном освещении, бог ее знает, с какой мыслью она это делает.

— Если у нее в мозгах вообще водятся мысли…

— Я сам в этом сомневаюсь. Ну и как? Это она?

— Стопроцентно. Сестры-близняшки у нее нет?

— Нет. Никаких сестер. Только два брата, оба остались в деревне и где-то там хозяйствуют. Они уже много лет не поддерживают никаких контактов.

— Значит, это она. Даже почти не изменилась. И что теперь будет?

Возняк знал, что теперь будет, и это ему совсем не нравилось. Пани Хавчик, возвращаясь под кров семьи Стасиньских, несла большую сумку. Очень большой пластиковый пакет. Что такое могло там у нее быть? Кто знает, вдруг те самые памятные вещи?

Квартиру роскошной валькирии он мог обыскать дипломатично и исподтишка, но для обыска в доме этих несчастных Стасиньских должен был получить ордер от прокурора.

Чужие люди, их никто ни в чем не подозревает, так что никто комиссару не даст ордер на обыск их дома, сначала пришлось бы прищучить пани Хавчик. А Возняк сначала при помощи пани Хавчик намеревался прищучить Валериана Рептилло. Не важно, кем он влез в тот жасмин, буйволом или пауком, у Эвы Гурской видений на пустом месте не случалось, это он прикончил Бартоша, а Хелюсю Хавчик каким-то образом склонил к молчанию… А может быть, получилось еще смешнее: Бартош не отвечал на чувства обожательницы, прогнал ее, она сбежала со слезами, зато неожиданно появился Рептилло, тоже в ярости, отрубил сопернику голову, а отвергнутая обожательница до сих пор ничего не знает и живет с мыслью, что возлюбленный пропал без вести, потому что ему противны были ее нежеланные чувства.

Ясное дело, все это пришло комиссару в голову не в этот момент. Начиная с доноса Идалии Красной, он рассматривал дело в двух вариантах. Тут бабушка надвое сказала: все мнения о влюбленных бабах были единодушны, а этот Валериан вполне мог добавить свои три гроша.

Только один фрагмент не укладывался в общую картину. Смог бы он так старательно убрать все следы своей жертвы? Он-то не был в нее влюблен, это ясно, к тому же сомнительно, чтобы он знал, что принадлежало врагу, а что — остальным посетителям участка, он наверняка что-нибудь упустил бы из виду. Ну, забрал бы одежду, обувь, документы, но какие-то мелочи? Разве что рыдающая пани Хавчик сразу же на следующий день помчалась туда и тщательно собрала все добро своего утраченного возлюбленного.

Все это он уже успел продумать, но кошмарные Стасиньские объявились только сейчас, в этот самый момент. Придется немедленно продвигать расследование и, к сожалению, начать с Валериана.

Естественно, посвящать Адама во все эти сложности и тонкости он не собирался.

— Ничего особенного, — твердо сказал Возняк. — Сейчас я вас подброшу, куда вам нужно, и вы свободны, словно птичка. А я займусь тяжелой работой.

— Мои соболезнования, — искренне сказал Адам, и они расстались друзьями.

* * *

Так получилось, что Возняк никогда не поминал лихом ту веселенькую ночку, которая как раз ему предстояла. О чем, как легко догадаться, он заранее не имел ни малейшего понятия.

Отправляясь на встречу с паном президентом компании Рептилло, он снова гадал, как можно было когда-то вести следствие без обычных сотовых телефонов. Ведь при отсутствии информации в режиме реального времени этого ползучего гада ему пришлось бы искать как минимум до следующего дня, а то и дольше, потому что пан президент планировал рано утром уехать в Гданьск. Помешали ему в этом таинственные высшие силы.

Приехав туда, куда ему подсказали, в закоулках служебных помещений шалмана пани Красной, Возняк узрел сцену, которую не мог себе представить в самых смелых мечтах.

Пан Рептилло на ватных ногах висел в нежных объятиях двух сотрудников комиссара и, трепетно к ним прижимаясь, из последних сил хриплым ревом протестовал против вызова «скорой» и полиции. Понимая, что шеф вот-вот будет здесь, помощник комиссара Казик Вольский настаивал на медицинской помощи, обходя полицию дипломатическим молчанием.

Возняк не стал настаивать даже на «скорой». Пан Рептилло хочет домой — милости просим, никаких проблем. Машину он припарковал поблизости, от желания сесть за руль легко отказался, и его повез Возняк. Машин возле кабака оказалось многовато, но ближайший патрульный автомобиль, не мозоля глаза, помог решить вопрос, и один одолженный комиссару патрульный поехал за ними в машине Возняка. Воспользовавшись случаем, Возняк сразу принялся сочувственно расспрашивать потерпевшего. С умеренным успехом.

Пан Рептилло, постанывая, первым же делом сообщил, что врач у него есть, живет на той же лестничной клетке, поэтому никто ему не нужен. Он с трудом выкопал в кармане мобильник; и набрал номер.

— Пан Метек, — прохрипел он. — Вы ко мне, того… зайдите, я уже подъезжаю. Пострадал я, зайдите, пожалуйста… Чо? А, ничо такого, по морде получил… Чо? А, ну да… придушила меня еще, сука такая… То есть сукин сын…

Возняк не только слушал, но и записывал беседу на диктофон. Он отреагировал молниеносно. Жертву дальше повез помощник комиссара Вольский, а шеф пересел в собственную машину и развернулся так, что завизжали покрышки. Внезапная смена пола обидчика пана Рептилло очень его заинтриговала.

Казик Вольский, воткнув в ухо наушник, по дороге выслушал строгие инструкции. А именно: он должен везти пострадавшего осторожно, как тухлое яичко, медленно, осторожно, объезжая колдобины и буераки, не дай бог растрясти клиента. Это последнее он, ясное дело, пустил мимо ушей, но сразу резко сбавил ход. Затем Вольский должен заботливо опекать Рептилло, глаз от него ни на миг не отводить, и ни в коем случае не оставлять его одного! Врача заморить заботами и беспокойством о здоровье пациента, расспрашивать о подробностях ухода и лечения, пациента поить чайком из собственных рук и вообще делать все, что угодно, лишь бы дождаться приезда Возняка. И боже упаси представляться полным полицейским титулом, максимум — именем!

Казик Вольский все понял правильно, и распоряжения ему исключительно понравились.

Возняк добрался до кабака «А фиг вам» куда быстрее, чем оттуда отъехал. Из машины он вылетел, как из рогатки, но в забегаловку вошел уже уверенным и спокойным шагом. Все выглядело нормально, гости вели себя чинно и достойно, только бармен исполнял еще и обязанности официанта на уровне средней паршивости. Пани Идалии за барной стойкой не было, поэтому Возняк осведомился о ней у официантки, которая дополнительно работала и за бармена. Оказалось, что хозяйка занемогла, как-то очень странно: часа два или три тому назад у нее страшно заболела голова, и она прилегла на минутку у себя в кабинете подремать, а официантка каждые пять минут к ней бегает проверить, не надо ли чего. Вот бармен и обслуживает гостей, потому что хозяйка предпочитает для себя женскую обслугу.

Столь исчерпывающего и подобострастного ответа на короткий и невинный вопрос Возняк не получал еще никогда в жизни, и его подозрения переросли в уверенность.

Вопли «Только через мой труп!», попытки броситься на слегка затоптанный пол у дверей и раздирание рубахи на груди Возняка не тронули, обычные протесты он пропустил мимо ушей и все-таки нанес визит заболевшей даме. Дама, правда, слабо отмахивалась от него, но не очень-то энергично.

Недомогание проявлялось двояко. Пани Идалия была одета в широкую хламиду, напоминавшую халат, расписанную очень цветастыми павлиньими хвостами, а воротник тесно охватывал ее шею. Одеяние было практически светское — это первое. Во-вторых, она не извивалась на ложе в приступах боли, а сидела у длинного кухонного стола, и перед ней стоял весьма оригинальный набор продуктов: початая селедка в масле с лучком и бутылка коньяка, солидного «Хеннесси».

Возняк подумал, что эти продукты он бы решительно предпочел употреблять по отдельности.

Пани Идалия долго молчала, с достоинством принимая выражения соболезнования и сочувствия, и не отвечала ни на какие вопросы. И все-таки она не выдержала.

— Сучий потрох, — яростно изрекла она. — Пидор недоделанный.

— Это кто же такой? — изумился Возняк, хотя ответ прекрасно знал.

— А, говорить не о чем, — с горечью ответила дама, помолчав, и широким рукавом, на который как раз приходился особенно цветастый павлиний хвост, смела со стола пузатую рюмку, к счастью, пустую. — Ядька, ты чо, ослепла? У меня посуда разбилась! Этот кабан недобитый, Валюсь, на голову больной, выродок, мамкой на пол уроненный! Задушить меня хотел, сволочь, вот!

Она оттянула воротничок, едва не сбросив со стола вторую рюмку, которую ей как раз подсовывала официантка. Официантка проявила смекалку, придержав рюмку, которую пани Идалия немедленно от души наполнила.

Воротничок вернулся на большие багровые следы на шее пани Идалии. Еще раньше Возняк успел заметить легкую асимметрию ее лица под глазом и возле носа, но начинающий синеть багрянец комментировать не стал.

Теперь можно было поговорить и об этом, тем более что оставшаяся в бутылке одна треть говорила сама за себя. Хозяйке кабака никто не посмел бы поставить початую бутылку.

— А почему он вдруг воспылал к вам такой неприязнью?

Пани Идалии срочно нужно было выговориться.

— А я, дескать, язык распустила, решил поговорить со мной с глазу на глаз в подсобке… никто его не видел… ага, как же, все уже знают, что Хелюсиного хахаля кто-то в расход пустил, а мне он якобы пасть заткнет, вошь паршивая, да что он себе… — Словесный поток внезапно иссяк, словно скованный льдом. — А я тут полдня лежу, голова у меня болит, даже встать не могу. Пан инспектор, может, рюмочку, а? За здоровьице покойника… помянуть надо бы.

Здоровьице покойника внезапно резко повышенный в должности комиссар не помянул, зато попытался вызнать подробности слишком косноязычно изложенной мысли пани Красной. Это заняло у него двадцать минут. «Хеннесси» сначала очень помогал, но на последнем этапе начал мешать, поэтому комиссар бросил страдающую даму и помчался к другой жертве, оставив на камерах слежения все совершенные им мыслимые нарушения правил дорожного движения.

Казик Вольский образцово справился с заданием. Доктора из его когтей вызволил только Возняк, прибыв на место, ибо перепуганный терапевт решительно требовал проведения дополнительных анализов и обследований, рентген, томографию головного мозга, ларинголога, стоматолога и обязательного вызова полиции.

— Его держали за горло и очень сильно при этом трясли, после удара в голову и при вывихнутой челюсти, — раздраженно говорил он. — Челюсть я вправил, но ответственности на себя взять не могу. Я должен сообщить в соответствующие органы, это нападение!

Доктор успокоился только на лестничной клетке, где ему показали служебные удостоверения собеседников, и он понял, что должен сидеть тихо, поскольку полиция и без него все знает в полном объеме и все остальное сделает сама. Естественно, что каждый из полицейских представился врачу по отдельности, — президента компании пана Рептилло нельзя было ни на миг оставить одного.

— Ну, тогда, между нами говоря, ничего с ним не сделается, — с облегчением сказал врач и пошел к себе.

— У него частная практика со всеми лицензиями. Он терапевт, но со второй специализацией по хирургии и травматологии, — успел сообщить Вольский начальнику в просторной прихожей. — Эти обследования нужны ему, как пятое колесо телеге. Перестраховщик.

— Не беда.

К допросу подозреваемого, которого в порыве щедрости ниспослала ему судьба, Возняк приступил прямо-таки с песнями и счастливым трепетом в сердце. Пани Красная — первый источник информации, к тому же источник пьяный, — показалась ему очаровательной женщиной.

Версия, которую Рептилло изложил комиссару, слегка отличалась от той, которую Вольский услышал в машине, на что, несомненно, повлияло присутствие пани Рептилло. Согласно той, первой версии, здоровенный бугай добивался взаимности девицы, чуда красоты, которая жила где-то там поблизости и вообще-то была совершенно недоступная, а к тому же через три недели должна была уехать, потому что в Польше пребывала как туристка.

Адрес неразборчиво прошептала ему на ухо официантка из «А фиг вам». Абы кого девица не принимала, но пана президента компании наверняка примет, а имя у нее было экзотическое: Инес. Одного имени было достаточно, чтобы воспылать.

Темно там было, как у негра в заднице… это не расизм никакой, боже упаси — человеку цвет кожи дан от природы… какие-то сараюшки, помойки… Он, наверное, заблудился, услышал за спиной шаги, обернулся и сразу же, без объяснения причин, получил в морду. Это был здоровенный бычара с бешеной рожей, пан Рептилло начал защищаться, они друг друга взаимно придушили, после чего удар пану Рептилло по голове дал существенное преимущество противнику. Очнулся Рептилло, только когда господа полицейские начали приводить его в чувство…

Пани Рептилло не производила впечатления нежной и снисходительной особы, в ней искрил темперамент, она ежесекундно подносила мужу какие-то ранозаживляющие травки и садилась на край дивана, поэтому экзотическая Инес превратилась в сапожника, который долгие годы чинил обувь пану Рептилло, а в последнее время переехал куда-то и пропал из виду. У пана Рептилло был его новый адрес, но он потерялся, а найти сапожника нужно было обязательно, потому что сапожники почти вымерли, а как еще спасти новые ботинки, у которых стерлись подметки? Или каблук жене починить…

Продолжение было идентичным: здоровенный бычара с бешеной рожей. Вот он-то пана Рептилло и погубил.

— Темно, не темно, но ведь что-то вы видели, — заметил Возняк. — Вы же сами говорите, что он щерил зубы, а из носа у него торчали черные лохмы. Придется вам поехать с нами и посмотреть фотографии из нашей картотеки. Если что, мы с вами сделаем фоторобот.

Только тогда и вышло на свет божий, что коллектив спасателей — это полиция, и пан президент компании был изрядно потрясен, хотя его без труда удалось убедить, что ему представились еще раньше, он просто недослышал. Пан Рептилло сразу сделался ужасно больным, и не могло быть и речи, чтобы он куда-то ехал. Ехать он отказывался с энергичностью самого здорового, вплоть до того момента, когда помощник комиссара Вольский сладким тоном попросил пани Рептилло принести стаканчик воды.

Возняк немедленно воспользовался ситуацией.

— Вы хотите, чтобы мы вам все эти вопросы задавали в присутствии вашей супруги? Она наверняка охотно послушает…

— Какие… Какие вопросы?

— Насчет пани Идалии Красной из кабака «А фиг вам». О пани Хелене Хавчик. О вашем сопернике, пане Бартоше…

— Тихо! — дико зашипел пан Рептилло, потому что супруга со стаканчиком воды уже возвращалась, а уши ее словно бежали впереди нее самой. — Ну да… возможно… А до завтра… ну, то есть это уже сегодня… это не может подождать?

— Не может. Этот бандит с лохмами в носу очень нас интересует, мы его ищем. Вдруг он снова от нас уйдет? Наша машина ждет внизу, она большая и удобная, милости просим.

Оказавшись между молотом и наковальней — то есть темпераментной и сверкающей подозрительным оком супругой и чересчур хорошо информированной полицией, — пан Рептилло выбрал второе. Пани Рептилло, правда, запротестовала, озабоченная здоровьем супруга, но мужская солидарность взяла верх.

Постанывающего, сердитого и несчастного пана президента компании перевезли в отделение, где никто не стал демонстрировать ему бандитов с лохмами в носу. Но пан Рептилло явно предпочел бы самых волосатых и лохматых троглодитов тем вопросам, что ему задавали.

Все началось с Бартоша.

— Ну что значит «не знаю»! — разозлился пан Рептилло. — Ведь я же знаю, что этого мошенника давно нет в живых, как я могу его знать? Что он, с того света мне ручкой машет, мол «привет-привет»?

— А откуда вы знаете, что его нет в живых?

— Ну как это откуда? От Идальки. Она все знает, у нее везде знакомства… То есть из сплетен, люди болтают…

Пан Рептилло сам доносил на себя изо всех сил. Несомненно, на это повлиял таящийся в домашнем уюте образ его грозной супруги.

— И когда пани Красная вам об этом рассказала?

— Только что… То есть не так давно. Да разве упомнишь, кто и когда тебе всякую чушь в уши льет…

— Случайно, не вчера? Вы встретились с ней в служебных помещениях ресторана…

— Да какое там вчера, в каком ресторане… Она давно уже это говорила, сплетни по всему городу распускает!

— И поэтому вы договорились с ней встретиться возле тех сараев? Вы надеялись, что никто вас не видит, и в темноте вам удастся навсегда заткнуть ей рот. Так вы ей и сказали.

— Швабра паршивая! — вырвалось у пана Рептилло сквозь скрежет зубовный. — Она меня… Что это я… Навоз у нее вместо мозгов…

— Вот именно, она вас…

Занятый точным и подробным описанием черт характера и внешности пани Красной, пан Рептилло пару минут не обращал внимания ни на какие вопросы.

Возняка это не удивило. Оперативник, который любовался сценой драки с некоторого отдаления, успел пересказать, что именно он видел. Пан Рептилло дал по физиономии пани Красной и усердно приступил к ее удушению, но, видать, забыл, что пани Красная была когда-то надзирательницей в женской тюрьме, и с работой своей справлялась весьма успешно. Возможно, он легкомысленно отнесся к этому факту, ибо дальнейшее застало пана Рептилло врасплох. Пани Идалия моментально опомнилась от шока, в ответ начистила репу пану Рептилло, после чего добавила еще целый ряд дополнительных манипуляций. Территорию она знала, заметив подбегающего оперативника, а за ним — Казика Вольского, она тут же исчезла из виду. Никакого бычары с лохмами в носу, ясное дело, не было, а пан Рептилло покрыл себя несмываемым позором. У Возняка сложилось впечатление, что он гораздо охотнее признался бы в том, что отрубил голову сопернику, нежели чем в позорном поражении от рук мерзкой бабы. Это его очень огорчило.

Поверив в сверхъестественную притягательность покойного Бартоша для женщин, Возняк делал ставку на соперника, который почему-то пребывал в страшном бешенстве.

Эва Гурская была реалисткой и никогда не страдала мифоманией. Если она так отчетливо запомнила ощущение бешенства, которое ломало и трясло жасмин, значит, бешенство там было. Бушевало. Ревело. Как буйвол, продирающийся к врагу. Прорвался, впал в ярость, схватил первое, что попало под руку, и как следует размахнулся.

Хелюся с ее растоптанными чувствами либо эмоционально сникла, либо убежала в слезах и самого убийства не видела. И это было единственное логическое объяснение преступления.

Да, но сам преступник должен был быть взволнован куда больше. Волнение же пана Рептилло коренилось в настоящем моменте, а не в прошлом десятилетней давности. К прошлому он был явно равнодушен. Неужели притворялся? Уже поверил, что совершил идеальное преступление?

Срок давности можно было в расчет не принимать: десять лет с грошами, до двадцати далеко. Или он забыл, что сделал?

Значит, надо ему напомнить!

И тут пан Рептилло превратился в гранит и мрамор, в чем ему весьма помогала нарастающая ярость. Никакого шестого июня он ни на каких огородах не был, плевать он хотел на все лютики-цветочки, он не садовод. Что, еще и дождь шел? Он еще с дуба не рухнул, чтобы под дождем шляться по кустам. Да и каким чудом он может помнить, что делал шестого июня десять лет назад! Может, был на какой-нибудь конференции, может, в кабаке, может, в Болгарии.

— Может быть, жена вспомнит? — сладким голоском подсказал Возняк.

Пугалка подействовала. Пан Рептилло закрыл рот и с минуту молчал. Возняк еще подбодрил его, вспомнив пани Красную и пани Хавчик, если свести всех трех женщин вместе, это обязательно освежит память пана Рептилло. Это уже было выше сил несчастного. Бедолага застонал, охнул и наконец принял мужественное решение.

— Ладно, расскажу. Что вы хотите знать?

— Шестого июня десять лет назад вы были на том участке?

— Пан комиссар, я не знаю, шестого этого было, пятого или седьмого. Но я там был. Если я не признаюсь, жена расскажет. А дождь тогда шел, это факт.

Возняка слегка удивило сообщение о разговорчивости жены пана Рептилло на эту тему, но он продолжил допрос.

— И что там происходило? Вы встретили там пани Хавчик и пана Бартоша.

— Ни хрена! — перебил его хриплым ревом замученный пан Рептилло, снова разозлившись. — Если бы! Я полез туда за Хелюсей, бегаю за ней всю свою жизнь и буду бегать, это мое дело. Если Бартош с ней будет там миловаться — не выдержу, наконец-то раз в жизни дам ему в рожу. Это я так думал. Я о ней знал все, и где она шляется, потому что я своим людям велел за ней следить. Да и следить-то особо нечего было, никаких фокусов она не вытворяла, да и муж за ней тоже следил. Я хотел так украдкой за ней подглядеть, ну и пшик из этого вышел, какая-то дрянь меня поймала.

Возняк попросил «какую-то дрянь» описать подробно.

Пан Рептилло мрачно объяснил, что, желая подкрасться незаметно, избегая людских глаз, он не пошел по аллейке, а стал ломиться напролом через чужие участки, на которых густо росла всякая зелень. Его очень рассердило, что сразу за воротами он с кем-то столкнулся, больше он такой ошибки повторять не хотел. Он перебрался на другую сторону аллеи, а там было еще хуже, влез в какие-то джунгли, его всюду кололо, царапало, какие-то шипы… пока не угодил в настоящую ловушку. В него вонзились жуткие шипы, поймали за одежду; стоило ему дернуться, как шипы вонзались глубже. Пиджак был разорван в клочья, брюки тоже, на заднице что-то разрезало штаны поперек. Да черт бы с ней, с одеждой, но эта гадость стала распахивать ему тело! Кровь из него текла, как из зарезанной свиньи, какой-то чудовищно острый шип вонзился ему в загривок, он боялся даже голову повернуть, а рукой дотянуться не мог, потому что кусты держали его за изодранные рукава… Да он до самой смерти этого не забудет!

Он подумал тогда, что истечет кровью, прежде чем из этой чащобы выберется, Хелюся с Бартошем вылетели у него из головы, он чуть себе глаз не выколол, нос пропорол с одной стороны, совсем обессилел. Он чуть не расплакался. Потом перестал дергаться, отдохнул, огляделся, этой мерзости там не так много было, просто цепкое все и крепкое, а он по глупости влез в самые густые заросли. Это чтобы люди его не видели. Какие люди, там ни единой живой души не было! В конце концов вылез он оттуда почти по кусочкам, кровь натекла в ботинки, всю морду себе разодрал. Хорошо еще, что машину близко поставил, а то выглядел он, как упырь.

Жена дома, когда его увидела, чуть замертво не упала, еще его и обругала, что он законченный кретин, с ума сошел, дрался с голодным тигром, что ли… и чем это его так ухайдакали, звери какие-то, потому что люди так не смогли бы. Хелюси и Бартоша он в глаза не видел, так его эта кровища испугала. Холера их знает, были они вообще там или нет! Что за место, маленькое, а такое чудовищное!

Чащоба пани Амелии! Перед глазами Возняка возник самый древний фрагмент зарослей, почти на углу. Ну да, именно там росла акация, наверняка экзотическая, потому что ни на какой другой акации он не видел столь чудовищных шипов, и впрямь впечатляющие. А еще именно в том углу запуталась колючая проволока, явно просто забытая и невидимая в зарослях.

Техническая бригада убирала ее очень осторожно, но и то все поцарапались.

Он ни слова не сказал на эту тему, но без труда поверил, что эту интереснейшую растительность пан Рептилло должен был видеть собственными глазами. Возможно, он даже непосредственно с ней сталкивался.

Что не означало, что он сказал всю правду. Он солгал. Любой бы на его месте солгал. Комиссар почувствовал настолько полное удовлетворение, что решил его посмаковать. Никаких грубых поступков, дипломатически и с великосветскими манерами, полная забота о человеке! Рептилло отлично знает, что он подозреваемый, пусть думает, что с него как раз сняли подозрения, все по протоколу, жену нужно допросить, обыск устроить, но все это — чистая формальность. Пана Рептилло задерживать не стали. Наоборот, его заботливо обследовали, перевязали, положили баиньки, потом угостили завтраком и отвезли домой. Возняк медицинское обследование и сон пана Рептилло пропустил, зато в тот момент, когда подозреваемого отвозили домой, у него на руках уже был ордер от прокурора на обыск квартиры и на временное задержание пана президента компании, а за ним ехала техническая бригада из трех человек.

Пани Рептилло в принципе подтвердила показания супруга.

Она помнила даже дату — шестое июня.

— Такое не забывается, — сказала она сухо. — Пан комиссар, он вошел домой, как тяжелобольное путало, весь окровавленный, а я вся на нервах его ждала, потому что мы должны были идти в гости. А тут — просто привидение времен войны, словно им поле бороновали. До сего дня понятия не имею, что с ним случилось, потому что он нес всякую чушь и правды мне точно не сказал. Его не ограбили, это точно — вот и все, что я знаю.

Обыск квартиры ничего не дал, и Возняк уже предвидел в связи с этим проблемы, но слепая удача по-прежнему была на его стороне. Совершенно спокойная жена президента компании сидела на кухне у стола и чистила себе яблоко. Комиссар вошел туда, чтобы обменяться с ней парой слов, и тут заметил, чем именно хозяйка дома чистит это самое яблоко.

В ту же секунду его словно пронизал ток высокого напряжения, пробежавший по всем артериям и венам.

— Разрешите? — сказал он как мог чарующе и взял у дамы предмет из рук. — Это садовый нож, как вижу, очень старый. Откуда он у вас?

Жена Рептилло пожала плечами:

— Откуда мне знать? А, нет, знаю. Это мужнин. По-моему, он его где-то нашел очень давно. А что?

Возняк извинился и отправился к хозяину дома, к которому уже вернулась ясность мыслей, и он как раз звонил своему адвокату. Возняк показал ему на ладони сложенный садовый ножик, красный, украшенный медными колечками.

— Откуда это у вас?

Президент компании Рептилло посмотрел, отнял телефон от уха и в первый раз побледнел.

— Я… того-этого… ну… нашел…

— Где?

Острота мышления явно не относилась к достоинствам Валюся.

— Ну… не помню я… где-то там…

— Я вам напомню. На месте преступления.

Ордер на арест, однако, очень пригодился.

* * *

Выспаться Возняк не успел, ибо благожелательно настроенная судьба погнала его дальше.

Красотка Хелюся Хавчик, возможно, не открыла бы дверь каким-то нахалам, если бы не то, что самый главный нахал стоял у нее за спиной как раз в тот момент, когда она поворачивала ключ в замке. Она зашла к себе только на минутку, в виде исключения около полудня, а не вечером, и понятия не имела, что за ней кто-то идет. Возняк носил обувь на резиновой подошве, которая позволяла ступать совершенно бесшумно.

Громко топающий Казик Вольский ждал на пол-этажа ниже.

На ладони Возняк держал садовый ножик.

— Ну и зачем вы это подарили пану Рептилло? — спросил он с упреком, без всяких вступлений и дипломатических экивоков. — Такую памятную вещь?

— Какую еще памятную вещь! — презрительно скривилась пани Хавчик. — Это не его…

Тут она прикусила язык и замерла, не сняв до конца куртку.

— А чье?

На это Возняк уже не получил спонтанного ответа, пани Хавчик накрепко закрыла рот и впала в полный ступор. Она не отозвалась ни словом даже при виде Вольского, который тоже вовсе не был желанным гостем, уселась у стола и явно ждала, когда они уйдут. На вежливый вопрос, могут ли они поискать кое-что в доме, она ответить не соизволила.

Молчание — знак согласия. И Возняк, и Вольский имели огромный опыт в аккуратном и тщательном обыске самых разных квартир. Оба они знали, что могло и даже должно было остаться на участке от голого пана Бартоша. Они высматривали долговечные предметы. Портки, рубашку, свитер пани Хавчик могла выбросить, если они ей к сердцу не приросли, но часы? Ключи? Неужели у нее не было искушения заглянуть в гнездышко покойного?…

В шкафу висели два новых галстука, четыре брючных ремня, что ни о чем не говорило, поскольку пани Хавчик ходила в брюках, мужские брюки, старые, но отлично выстиранные. На полке среди многочисленных предметов дамского гардероба лежала совершенно новая мужская пижама, даже не вынутая из упаковки, которая своего возраста не скрывала, а еще короткие, тоже новые мужские трусы голубого цвета. Эти последние вещи точно не были на участке и, несомненно, прибыли сюда прямо из магазина. Значит, их можно отбросить. Зато мужская рубашка, явно не новая и ношеная, но в безупречном состоянии, выстиранная и выглаженная, выглядела весьма красноречиво.

Еще выразительней выглядел пиджак, подходящий к выстиранным брюкам и заботливо прикрытый целлофановым мешком для одежды, втиснутый в самую середину дамских жакетов, курток и толстых свитеров. Содержимое карманов пиджака говорило само за себя, Возняк вынул его из шкафа, внес в гостиную — и больше ничего сделать не успел.

Вольский одновременно тоже наткнулся на ценный предмет. Он вышел из кухни, постукивая себя по ладони небольшим молотком, с одной стороны которого красовался разведенный и изящно выгнутый гвоздодер. Он без слов положил инструмент на стол перед носом у молчаливой хозяйски дома и посмотрел на Возняка.

— В шкафу с кухонным хламом, — коротко пояснил он.

Возняк на миг задумался. В нем заговорил инстинкт полицейского. Он отложил пиджак в целлофане на спинку стула и вернулся в спальню. Топчан был ровненько застелен и прикрыт покрывалом, им явно не пользовались. Комиссар протянул руку под подушку, ничего не нащупал, обошел ложе вокруг и сунул руку под другую подушку. Когда он ее вытащил, в руке был зажат штык.

Этого пани Хавчик не вынесла. Словно из нее выпустили воздух, она упала головой на стол и залилась горькими слезами.

— Он меня не хотел! — завыла она душераздирающе. — Не хотел меня! Не хоте-е-ел!!!

Прошло немало времени, прежде чем удалось успокоить рыдания при помощи двух стаканов холодной воды и ста граммов чистой водки, народного средства от всего на свете. Пани Хавчик пришла в себя настолько, что к ней вернулись голос и слух, и она приняла участие в беседе, которую трудно было назвать допросом. Разве что невероятно сентиментальным и слезливым.

На большинство вопросов звучал один ответ, простой и совершенно бесполезный: «Не знаю!»

Ну да, пани Хавчик была на участке с паном Бартошем, но она даже не знает, чей это участок. Что именно там случилось — она не знает. Он опять ее не хотел, прогнал прочь, и она ушла. А когда вернулась, его уже не было.

Куда он подевался, никто не знает. Его вещи остались, поэтому она их собрала, чтобы никто не украл, — она вообще заботилась о его вещах, как о святыне. Как этот участок выглядел и была ли там яма или горка, — она не помнит. Она была в таких расстроенных чувствах, что у нее в глазах темнело.

Пана Рептилло она не видела. Он мог там быть, мог не быть, она ничего не знает. Идалька говорит, что вроде как был, но Хелюся не знает. Здесь, дома, он у нее бывал, почему бы и нет, этот ножик лежал на виду, понравился ему, а Хелюся разрешила его забрать, потому что ей до этого ножика дела нет. Это не Бартоша нож, а какого-то знакомого, а какого не помнит, ей безразлично. Лопата? Ну да, она была тяжелая и здоровенная, но тоже не Бартоша, а этих людей, хозяев участка, поэтому лопату она оставила, какой ей смысл с чужой лопатой по городу ездить. Она не знает, что делал Бартош, когда она уходила, потому что от слез она почти ослепла. А когда вернулась, Бартоша уже не было.

На вопрос, откуда у нее столько мужской одежды, пани Хавчик совершенно непоследовательно ответила:

— Это мужнино.

— В несознанку ушла, — вздохнул в стороне Вольский, и Возняк мрачно с ним согласился.

Пани Хавчик, прекратив рыдать, вся целиком превратилась в одно сплошное каменное упрямство. Такая мелочь, как правда, для нее не существовала, у Возняка наконец-то появилась подозреваемая, которая врала на каждом слове. Собственно говоря, он испытал облегчение, потому что это было явление нормальное, известное, попадающееся на каждом шагу, привычное, с которым он мог справиться.

Зато усомнился в своей уверенности относительно вины пана генерального директора и невиновности влюбленной Хелюси. Само ее упрямство уже указывало на то, что у пани Хавчик характер несокрушимый, и, если уж в ней взорвется ярость, то мало не покажется никому…

Срочно понадобился второй ордер на арест.

* * *

— Ну и что вы обо всем этом думаете? — с любопытством спросил Гурский над грудой дорожных карт, которыми был завален его письменный стол. — Вы же знаете в этом деле всех, никогда не поверю, что вы это между собой не обсуждаете. Что вы на это скажете?

— Насколько я понимаю, вы спрашиваете о внезапном свержении божества с пьедестала, а не об этой помойке? — ответила я, показывая на карты. — Лично я сделала бы ставку на обожательницу.

— Невзирая на обожание?

— Ни один мужик не поймет душу бабы. Бартош умел довести человека… я имею в виду женщину… до абсолютного амока. Он был безжалостен, упивался своим превосходством и абсолютно не учитывал усталость материала. Любая сталь может дать трещину. Сталь он чувствовал, а обезумевшую женщину — нет. Кроме того, если бы там появился мужчина, Бартош почувствовал бы угрозу. Но верная жрица не имела права взбунтоваться, поэтому угроза даже не входила в расчеты. А тут у нее ручка дернулась — и привет, ярость удесятеряет силы.

Гурский то кивал, то покачивал головой.

— Там хилых и убогих не наблюдалось. Смешно, но у меня такое впечатление, что эти заросли с головой, о которых вы вначале говорили, спасли жизнь этому, как его… Рептилло. О Бартоше мы уже много знаем, боевыми искусствами он владел, а в руках у него были острые грабли…

— Вот именно. Дуэль на граблях и лопатах… Даже жалко, что до такого не дошло, редкое зрелище. Но по этим причинам я ставлю на валькирию. Так что? Вы мне одолжите эту макулатуру? — Я похлопала по груде потертых карт. — Свое я заберу, а остальное честно вам верну.

На самом деле пани Хавчик и этот ее обожатель были мне абсолютно до лампочки, мне было глубоко фиолетово, кто из них прикончил Бартоша, меня интересовали исключительно карты. Я мечтала наконец спокойно их просмотреть, проверить, сравнить с теми обрывками впечатлений, что еще мелькали у меня в памяти. Я столько лет жалела об исчезновении этих карт, что сейчас жаждала снова за них взяться. Даже не из-за Баськи, меня подгоняло врожденное нетерпение.

Почему, собственно говоря, Бартош таскал меня в такие странные места и иногда делал такие странные намеки?

Гурский предпочитал заниматься садовым убийством, не протестовал и лично отнес мой ценный груз мне в машину. Я поехала прямо домой и уселась над своей добычей. Я с детства умею читать карты. Место, где у озера перегородило дорогу столетнее бревно, я нашла без труда. Вот и пожалуйста: мой старый атлас был все-таки у Бартоша, а я могла искать его по всему дому до прихода старухи с косой. Хорошо, что я даже не пыталась. Нашла я и кое-что еще: кусок старой штабной карты, не тронутой пометками военных, зато тронутой Бартошем. Я знала его секретные каракули: он безошибочно определил место, и на тебе!

Охотничий домик существовал, и дорога к нему вела вовсе не через проклятый бурелом, а с другой стороны, через какие-то чащобы и заросли, но, похоже, проезжая…

На время я оставила в покое всякие мелочи и стала строить планы. Ехать туда или нет? Взять с собой Баську или поехать одной? Сразу? Может, все-таки подождать, пока она съездит к Феликсу? Может, вообще подождать, пока не решится вопрос с головой, лопатой, красоткой Хелюсей Хавчик и окончательным установлением преступника?..

Пусть Возняк, черт побери, поторопится!

* * *

Возняку торопиться было некуда. С той самой везучей ночи, проведенной в обществе пани Красной и пана Рептилло, судьба упорно ему благоволила и все делала за него сама. Не то чтобы сверхъестественным образом, боже упаси, обычными человеческими руками, но все-таки.

Адам Барницкий, старательно симулировавший болезненную застенчивость, ясное дело, не мог всякими глупостями морочить голову смертельно занятой полиции, и ему не оставалось ничего другого, как только советоваться по всяким мелочам с Эвой Гурской, которая была занята куда меньше. В присутствии Эвы его застенчивость куда-то пропадала.

А в Эве ширилась и буйно расцветала страсть к выбранной профессии в целом и к текущему следствию в частности, тем более что она, можно сказать, стояла у его истоков. Энтузиазм Адама требовал действий, и чистая выгода от их сотрудничества стала для Возняка манной небесной.

Пани Хавчик получила минутку передышки, ей пришлось подождать продолжения допроса, потому что влюбленные соратники без предупреждения ворвались в отделение. Только когда Адам уже выходил из машины, Эва позвонила исключительно из элементарной вежливости, что они у входа. Для Возняка Эва оставалась по-прежнему жемчужиной без изъяна, превосходила ее только Марленка, а потому он немедленно переключился на прибывших.

Жемчужина без изъяна не тратила времени на предисловия.

— Отдай ему это, — потребовала она от Адама и обратилась к Возняку: — Уверена, это тебе пригодится, потому что она врет и увиливает.

Возняк даже не сомневался, о ком говорит Эва, но поинтересовался:

— Откуда ты знаешь?

— Она просто должна врать. Есть в ней что-то такое, что она просто обязана врать.

Возняк кивнул и взял у Адама два снимка.

Полароидные, цветные, маленькие, но очень четкие.

— Вот тот, которого я считал мужем, — кратко пояснил Адам, тоже без предисловий.

Возняк резко выдернул ящик стола, нанеся себе самому хук в живот, выхватил из ящика лупу и жадно всмотрелся в лица на снимке.

— Да чтоб я плесенью порос! Откуда это у вас?

— На мое пятнадцатилетие мама передала мне со знакомым этот фотоаппарат, и какое-то время я щелкал все, что под руку попадалось. Оказывается, я засек такую предположительно супружескую сцену. А сейчас снимок нашелся.

— Где?

Адам вздохнул:

— В квартире дедушки и бабушки. Я сам там жил восемнадцать лет. После смерти бабушки квартира стояла пустая и нетронутая четыре года, я ради их памяти ничего там не трогал. А теперь окончательно решил остаться в стране и стал там все обновлять.

— Так ведь четыре года прошло — наверное, нужно полный ремонт делать?

— Да нет, что вы. Раз в неделю туда приходила наша бывшая домработница: проветрить, цветочки полить и так далее. И я сразу нашел эти снимки в своей прежней комнате, а Эва говорит…

— И очень правильно говорит, — перебил Возняк, с восторгом всматриваясь в фото пана Хавчика, загоняющего жену домой. — Не знаю, как это объяснить, но она все время говорит только умнейшие и правильнейшие вещи. Бесценное качество!

— Но ведь у нее дома должны быть какие-нибудь фотографии мужа? — удивилась Эва. — Ведь это же Хавчик? Адам верно понял?

— Хавчик, Хавчик. Дома она держит только свадебные поясные портреты, но его физиорожий у нас вагон и маленькая тележка на различных документах. Только там одна голова, а тут первый раз всю фигуру видно. Просто сокровище!

— Почему вдруг?

— Потому что… — Возняк поколебался, но все-таки не выдержал и раскрыл служебную тайну: — Потому что ты прав, она врет как заведенная, совершенно по-идиотски. Точнее говоря, она пытается врать, а сейчас упорствует, что все мужское барахло у нее в доме — память о ненаглядном и незабвенном муже. Если это тряпье — ее мужа, то я аббатиса. От ее подруги я слышал, что ее муж был такой тощий задохлик, а теперь у меня в руках доказательство: действительно этакий заморенный дистрофик, а покойный был… да что я тебе буду объяснять — посмотри на Адама…

Все метр восемьдесят семь Адама машинально выпрямились, откинув на спинку кресла богатырские плечищи, которые оказались шире этой самой спинки.

— …а к тому же в карманах пиджака, комплект документов Бартоша, ключи от квартиры, часы с дарственной гравировкой и всякое такое прочее. И что, это тоже ее мужа? Безнадега.

Вопреки последнему слову Возняк прямо-таки сиял от восторга Эва и Адам оставили комиссара радоваться своей счастливой судьбе.

Из всего имущества покойного Бартоша, найденного у отвергнутой воздыхательницы, Возняка заинтриговала одна мелочь. В карманах пиджака имелись два одинаковых комплекта ключей. Почти одинаковых — их отличала единственная мелочь: один комплект был богаче другого на некий малюсенький, очень вычурный и сложный ключик. Довольно странный, не подходящий ни к чему и ни на что не похожий. Пани Хавчик на эту тему ничего сказать не могла, на все ключи она смотрела равнодушно и с оттенком горечи.

Возняк, недолго думая, решил обратиться к человеку, который, несомненно, о ключах от квартиры знал больше всех, поскольку много лет переступал ее порог.

Он поехал к Анне Бобрек.

Ее скромная однушка настолько разительно изменилась, что на миг Возняк усомнился, уж не ошибся ли он адресом. Однако сама Анна не изменилась нисколько, разве что стала спокойней и мягче, поэтому сомнения сразу развеялись. Оказалось, что в квартире появилась нормальная мебель: большой письменный стол, книжные полки, стол, за которым можно есть, диван, на котором можно не только спать, но и сидеть, кресло, два стула; появились стенной шкаф и старинный сундук с выпуклой крышкой, на которой ничего не лежало.

Очень много книг и ни единой газеты. Телевизор в углу остался, но был выключен.

Анна посмотрела на показанные ей ключи и вытащила из сумочки свои. Их было куда меньше — всего три. Эти три ключа идеально соответствовали трем ключам в каждой из связок покойного.

Остальные Анна расшифровала без малейших сомнений.

— Этот от подвала, ваши люди там были, насколько я знаю. У меня такой тоже есть, только я его с собой не ношу — он висит на стене в кухне. Этот от сундука. Сундук сейчас открыт, у меня нет причин его запирать. Этот от письменного стола, такой главный ключ, он блокирует все замки ящиков и дверей. Этот от шкафа, вон того… — Она показала на стенной шкаф. — Этот от балконной двери, я ее тоже на ключ не закрываю, этаж ведь не первый…

— А этот? — с ударением спросил Возняк.

Анна внимательно осмотрела маленький нестандартный ключик и покачала головой:

— Нет. Не знаю, откуда это. То есть один раз я его видела, пан Бартош мне его показал, но я ничего о нем не знаю и понятия не имею, от чего он.

— А пан Бартош ничего про этот ключик не сказал, когда вам показывал?

Анна сердито фыркнула:

— Сказал, разумеется. Он был в таком восторге от себя самого, что должен был похвастаться, иногда у него случались такие заскоки. Сказал, что это его тайное оружие.

— И что?

— Ничего.

— Вы не поинтересовались, какое именно?

— Конечно, поинтересовалась. Спросила, что это значит, но он мне не ответил, только таинственно улыбнулся. Я больше не спрашивала и не настаивала, потому что назойливости он не переносил. Интерес — это да, пожалуйста, но копать тему глубже — недопустимо. Больше я этот ключик не видела, не знаю, откуда он и что открывает. Наверное, что-нибудь маленькое.

— У него было два комплекта ключей, а тут только один ключик. Он не сделал себе второй ключ?

Анна задумчиво покачала головой и еще раз повертела в руках ключик:

— Он все ключи себе делал сам, никому никогда не давал их в руки. Не знаю, почему не сделал копию и этого ключа. Может, у него не было доступа к замку, и он не мог проверить, работает ли ключик? Не знаю.

— А когда он вам хвастался этим ключиком?

— О, это уже давно было, почти в самом начале нашего знакомства. Восемнадцать лет назад? Может, девятнадцать? Когда еще надеялся, что я буду поступать на медицинский. Потом он ко мне явно охладел, я даже не могу точно описать этого… Появилось какое-то психологическое отчуждение…

Ну да, девушка взбунтовалась, проявила непослушание, ее следовало наказать. Возняк уже близко познакомился с покойной жертвой и начинал сочувствовать его несчастным обожательницам. Казалось, Анна Бобрек сбрасывала с себя какой-то тяжкий груз.

Неужто пани Хавчик оказала им всем услугу? Что-то вдруг пискнуло у комиссара в памяти, подсознание пыталось шепотом подсказать какую-то ассоциацию, но кто же мог знать, что ему нужно. Возняк попытался выманить эту тень мысли, понять, в чем дело, но не смог. Не отгадал. По опыту он знал, что оно само выскочит в благоприятный момент, и отвязался пока что от смутных ассоциаций.

А также от Анны Бобрек.

* * *

Марленка первая раструбила об успехе гениального Анджея, а заодно и о своей помолвке, которая, естественно, была главной новостью, а успех проходил красной нитью по ее восторженному рассказу, кусочками и отрывками.

Марленка примчалась ко мне на своем скутере, уже не ранним утром, по дороге на участок. Она проехала нужный поворот, как раз в мою сторону, и решила заглянуть.

Ведь кому-то она должна была все рассказать!

— Ой, мамочки, только вы, пожалуйста, никому не говорите, это у меня нечаянно вырвалось! — горячо попросила она, смущенная и счастливая. — Но Анджей сам сказал, что я ему счастье приношу и должна стать его женой, потому что иначе он бросит работу и наймется ремонтировать плотины.

— Очень полезное занятие, — похвалила я, наливая чай. — Быстро у вас все получилось. Ты без него тоже пойдешь на плотины?

— Ну, понимаете, — призналась счастливая Марленка, — он мне понравился еще пять лет назад, когда ругал меня за тот бамбук, а вообще-то он первый мужчина, который мне по-настоящему понравился и ничего от меня не требует. Не приходит ко мне со своими несчастьями, не плачется в жилетку, не пытается занять денег, не просит ему помочь или утешать его, а совсем наоборот. Сам сияет, прибегает похвалиться успехами, посоветоваться и рвется мне помочь. И все твердит, что я ему нравлюсь уже пять лет, что он постарается мне купить собственный садик и даже на бамбук согласен, если мне захочется…

— Да боже тебя упаси!

— Потому что она призналась! Он примчался и должен был мне все рассказать, потому что считает, что это произошло благодаря мне, но поженимся мы только после завершения расследования, чтобы уже больше ничего не мешало…

— Я так понимаю, ему грозит повышение… Минутку. Пани Хавчик призналась в убийстве благодаря тебе? И что ты ей такого сделала?

Марленка смутилась окончательно и бесповоротно:

— Ну вот я именно потому и считаю, что должна вам это сказать. Потому что я в разговоре с Анджеем упомянула, что именно вы для этой упрямой бабы были словно кость в горле. Он потом ее на этом и подловил, и тогда она раскололась, не выдержала. Он вспомнил мои слова, когда ее допрашивал, и сказал на всякий случай — вдруг ее проймет. И проняло! Простите, пожалуйста!

— Да не за что, — буркнула я и принялась от души расспрашивать Марленку.

И тут же узнала все в подробностях.

* * *

Пани Хавчик буйной фантазией не грешила. Она упрямо повторяла по кругу одно и то же, противореча самой себе в каждой фразе и не обращая на эти противоречия ни малейшего внимания. Даже Рептилло не пропустила: он, дескать, наверняка там был, но она его не видела, поэтому его точно там не было, потому что если бы он там был, она бы его наверняка видела. От этих видений пана Рептилло Возняк окончательно потерял терпение, и у него вырвалось ехидное замечание, вдохновленное Марленкой:

— Я вот все удивляюсь, что вы так покарали возлюбленного, а не свою многолетнюю соперницу. Не лучше ли было бы избавиться от нее?

Упрямо закаменевшая пани Хавчик еще секунду сидела неподвижно и молча, а потом словно страшная дрожь исказила ее черты. Возняку вспомнился кошмарный трепет зыбучих песков. И тут произошел форменный взрыв.

— Да! Надо было! И давно! Раньше! Когда еще она!.. Когда он у нее!.. А когда она его бросила… Когда он ее бросил, так еще и пожалел! В глаза мне это сказал!!! А тогда уже мой-то сдох, я свободна была, и он меня не хотел, о ней пожалел, у меня в глазах темно сделалось, и все… пропало!.. Ее надо было, ее, а не его!!!

Котел эмоций пани Хавчик не выдержал давления и с грохотом взорвался. Возняк с ужасом смотрел, как в истерике убийца бьется головой о письменный стол и заливает слезами мебель и пол вокруг. Да! Да! Она это сделала! Это само случилось! Она не знает как, не знает, что держала в руке, оно само прыгнуло, это не она, это все та проклятая лопата!!! Она не хотела! Не хотела!!! Не хотела!!!

Возняк не успел вызвать медпомощь, хотя такая мысль у него мелькала, потому что пани Хавчик внезапно успокоилась. Она и стартовала без разгона, и притормозила как вкопанная. Подняла голову, вытащила из сушей большой полотняный платок, вытерла нос и глаза, всхлипнула еще раз и сказала:

— Я его в эффекте убила.

— В чем-чем? — вырвалось у Возняка.

— В эффекте. Говорят, что, если в эффекте, то суд меньше дает. Ну, если без умысла. Я от нервоза на него маханула. Никакого злого замысла у меня не было.

* * *

Она произнесла это с таким достоинством, что просто ошеломила Возняка, но он мгновенно взял себя в руки. Видимо, красотка Хелюся отказалась от монотонной несознанки и начала защищаться по науке. Действительно, зерно истины в ее словах было. Ведь преступление в состоянии аффекта содержит в себе смягчающие обстоятельства, кроме того, вполне возможно, что виновата лопата.

Если бы пани Хавчик опиралась на что-нибудь более хрупкое, наверняка она не так радикально поразила бы предмет своего обожания. Он вывел ее из себя… мало, что ли, Возняк наслушался о том, что покойник был просто исключительно талантлив в этой области… и она «от нервоза» на него и «маханула». А видно, что баба сильная, как першерон.

Честь и слава Марленке за то, что подсказала такую гениальную мысль!

* * *

Со старательно просмотренными картами я поехала к Баське. Она красила ногти кроваво-красным лаком с мелкими золотыми блестками.

— Я приняла решение настоящего мужчины и еду к Феликсу, — заявила она, не дав мне сказать ни слова, и помахала у меня перед носом сохнущим маникюром — Я только жду Патрика, потому что городским транспортом мне что-то решительно не хочется ехать. Мне нужны деньги на вторую машину, одна на двоих — это маловато. Возьму-ка я трость.

Я бросила карты на стол и оглянулась на Баську. Из угла за дверью она выволокла свою трость с колесиками и прислонила ее к спинке кресла.

— И за каким чертом тебе эта штука?

— Не знаю. Может, понадобится пробудить в нем жалость. Если раздумаю — спрячу трость в прихожей, там ведь должна быть прихожая. А что ты принесла?

— Доделай другую руку и помаши, а то лак размажется. Потом посмотришь.

— Этот лак быстро сохнет. А на что я должна смотреть? На твою добычу? Ты ее у них все-таки вырвала?

— Гурский даже перестал подозревать меня в коварных трюках, потому что поймали убийцу.

— Валькирия! — догадалась Баська и левой рукой вынула из буфета стакан для меня. Как это часто бывало, чай стоял в термосе на столе, и я налила себе сама, чтобы у нее высох маникюр.

Кровавый лак дико искрился.

— Ну да, она в конце концов призналась. Погубили его бабы.

— Должно быть, он ее здорово достал. Наверное, признаться ей помогли.

— Все правильно. Я лично вошла в состав помощников. Даже Марленка поучаствовала: она, сама того не ведая, помогла Возняку ее спровоцировать.

Я коротко пересказала все, что сама узнала о том драматическом допросе. Баська проявила полное понимание.

— Ну естественно: ты исчезла с горизонта, муж почил в бозе, влюбленные из Вероны свободны, как пташки в небе, а он, оказывается, ее не хочет. Тут и булыжник бы разъярился.

— Ну, и эта лопата под рукой…

— Посмотри-ка, ведь это на самом деле оказалась лопата. А я сначала думала, что все дурака валяют, с нами обеими во главе. Орудие убийства. И ведь он сам на себя ее наточил — судьба. Так что у тебя тут?

Мы наконец занялись картами. Я решила больше не скрывать тайну и объяснила ей, в чем дело, только сбивчиво, потому что сама не была ни в чем уверена.

— Бартоша ты знала, тебе не надо ничего объяснять. Это были какие-то тонкие намеки на толстые обстоятельства, неясные и туманные загадки: мол, ах, он кое-что знает, но никому не скажет, хочет только проверить, поэтому я должна ехать по буеракам и колдобинам. Мол, он не одобряет получения наследства от предков и всякое такое…

— А ему какое дело? — рыкнула Баська. — Это его наследство или мое? Пусть отказывается от собственного!

— Ему не от чего было отказываться. Ты вот сюда посмотри. — Я постучала ногтем по карте. — Вот эти закаляки, которые он везде вставлял, имели разное значение, это все, что я смогла из него выдавить. Но я нашла твой охотничий домик и подъезд к нему — вовсе не через мой бурелом, а кружным путем. Вот тут мой атлас с буреломом, присмотрись, а тут кусок его штабной карты, сравни. У меня столетний ствол над водой, а у него домик среди леса.

— Вот это маленькое рогатенькое?

— Все правильно, так он отмечал строения, заслуживающие внимания. И при этом таинственно бормотал, что он знает, а никто больше не знает, а знания — это власть. Он пытался дать мне понять, что речь идет о секретных немецких документах, только я ему не поверила ни на грош.

— Насколько я его помню, ты и так необыкновенно много из него выдоила.

— Но ведь с какими усилиями!.. Я ехала через бурелом, устроила скандал на четыре конфорки, потому что выезжать мне пришлось задом, а боком моя колымага съезжала в воду. Я чудом не утопила машину! Потому что людям табель там точно не грозила бы.

— Там должны были быть пиявки-рекордсменки, — с омерзением заметила Баська.

— Естественно, были. Они тоже участвовали в представлении, потому что я себе вообразила, как они на меня нападают. Но тут я побила собственные рекорды: никогда больше я не вытянула из него столько сведений. Остальное может означать все, что угодно, я сейчас опираюсь только на полунамеки и загадки, он мне их подсовывал и требовал, чтобы я их разгадывала, а я — фигушки.

— Почему?

— Надо было видеть его триумф, когда я ошибалась. А у меня дурной характер, я взбунтовалась: да пусть он повесится на своем триумфе! Вот и осталась у меня от того времени жажда информации, а во-вторых — какие-то такие неясные подозрения. Наверняка он что-то знал!

Баська страшно рассердилась.

— Все что-то знают, но я — меньше всех! Погоди, склепы и гробницы. Про три я точно знаю, это ведь строения, правильно? Давай посмотрим, есть ли они на картах.

Мы обе умели читать какие угодно карты.

Местоположение захоронений Баська знала, нам удалось найти все три, а на них — каракули Бартоша.

— Мои подозрения еще сильнее твоих, — мрачно заявила она. — На черта ему сдалось мое наследство от предков?

— Тайна, — не колеблясь, ответила я. — Он обожал всяческие тайны, жаден был на них до невероятия. Чтобы иметь их для себя. А к этому прекрасно подходит очаровашечка Зельмусь — как я понимаю, твой несостоявшийся жених.

Баська вздрогнула так, что пролила чай на штабную карту Бартоша. Она вытерла его рукавом.

— И что Зельмусь? — подозрительно спросила она.

Я похлопала по картам.

— Это все старое, полувековой давности, посмотри. Некоторые вообще довоенные. Эти карты у него давно, он знал Зельмуся.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Наверное, слышала краем уха, когда разговаривала с Феликсом. Мне Феликс нравится, я его специально не избегала, только около него всегда было слишком много Паулины. И Леокадии. Может, это он что-то сказал? Не знаю, не помню, у меня в памяти осталось только то, что Бартош знал этого мерзкого засранца. А! Так ведь сам Бартош когда-то проклинал своего ученика, и я сделала вывод, что Зельмусь и есть этот мерзкий засранец. И ты сама тут вычитала, что это тетя Рыся напакостила.

— И что?

— Так, может, это для Зельмуся Бартош собирал сведения о твоем наследстве?

Баська помолчала. Потом резко встала из-за стола.

— Обо всем об этом должен знать Феликс, так у меня получается. Я к нему еду — и обязательно с тростью, чтоб жалобнее вышло! Ты меня подбросишь? Я позвоню Патрику, пусть потом меня оттуда заберет. У тебя, кажется, какая-то деловая встреча?

— Ну да, — с сожалением призналась я. — Через полчаса люди с садовыми кустиками будут стоять возле моего дома. Но подвезти тебя я могу. Позвони, если что не так пойдет.

И, как последняя дурища, озабоченно добавила:

— Чтоб только черти этого Зельмуся не принесли!

Наконец мне удалось что-то сказать в недобрый час…

* * *

Пани Рыкса Ключник, она же тетя Рыся, размеренным шагом приближающаяся к сотне, сохранила примерно треть своей прежней физической формы и гораздо больше умственных способностей. Упадок физических сил встревожил ее неплохие умственные способности, и способности решили действовать.

— Сыночек, — сурово сказала пани Рыкса своему единственному сокровищу примерно за неделю до того, как раскололась на допросе пани Хавчик. — Я бы хотела дожить до конца.

— Мамуля, до конца вы, без сомнения, доживете, — торжественно заверил ее Зельмусь.

Мамуля проявила легкое нетерпение.

— Да не этого! Такого, пораньше… чтоб блестел! Понимаешь? Таково сверкающего!

Зельмусь минутку подумал. Он как раз нанес мамуле свой ежедневный визит. Поскольку апартаменты пани Ключник в это время обычно подвергались очень тщательной уборке, оба они сидели на застекленной веранде изысканного дома престарелых: Зельмусь в плетеном кресле, мамуля на инвалидной коляске, окутанная одеялами, а под рукой у нее стоял маленький столик с исключительно полезными напитками: ромашкой, зверобоем, мятой, овощными соками и тому подобными творениями природы. Кроме них, на веранде не было никого, подслушивать разговор было некому.

Пани Рыкса продолжила свою мысль, прежде чем ее отгадал сыночек:

— Мы давно знаем, что из этой Росчишевской ничего не выйдет, это я сердцем матери чувствую. Даже если бы ты сейчас развелся. Ей ровно через девять месяцев исполнится тридцать пять, я высчитала. Хочет быть бездетной старой девой — пусть ее. Она назло всем это делает: и сам не ам, и другому не дам. Ей ничего не достанется, а за ней в очереди стоишь ты, и ты должен заявить свои права, потому что я хочу увидеть все это собственными глазами.

— А вы считаете, мама, что это добро блестит и сверкает? — поинтересовался Зельмусь, уже понимая, куда клонит матушка.

— Я это знаю. Один раз видела. Я еще девочкой была и подсмотрела, прадедушка это в руках держал, а меня сразу же вывели из комнаты. Но я видела.

Она замолчала и задумалась, а для Зельмуся сразу все вокруг засверкало и засияло.

— Золото? — жадно спросил он.

Мамуля пожала плечами, протянула руку за стаканчиком и выпила отвар ромашки с мятой. Рука дрожала, и немного жидкости пролилось на одеяло.

— Какое там золото! Бриллианты. Сейчас я вспоминаю и твердо уверена, что это были бриллианты. Золото не так сверкает.

Зельмусь выпил мамин овощной сок, не пролив ни капли.

— И вы, мамуля, что посоветуете?

— Ну, я же говорю! Не надо тебе стоять в сторонке, ты наследник прадедушки, у нас на то есть бумага. Ключ я сохранила…

Зельмусь аж подпрыгнул.

— Вы, мамуля, сохранили ключ?!

— А кто же еще? Я же мать. А раз ты говоришь, что тот тип пропал, он ничего у тебя не сумеет отобрать.

— Так он не пропал!

— Кто не пропал?

— Ключ!

— Ключ как раз не пропал. Он у меня. И я его тебе сейчас отдам, потому что это доказательство.

Глубоко взволнованный Зельмусь выхлебал залпом овощной сок, запил мамулиным зверобоем и чуть не подавился.

— И вы, мамуля, столько лет молчали! Это ведь я… Это же мне…

— Если бы ключ был у тебя, тот тип его у тебя отнял бы, я обо всем позаботилась. Сейчас твоя очередь. Мне уже до могилы недалеко, но я подожду, а ты действуй поскорее. Прояви решительность! И немедленно!

Несколько сбитый с толку Зельмусь попытался привести мысли в порядок. Мамуля его ошеломила внезапной энергией, не оставила времени на составление планов и погнала на подвиги. Подвиги его вообще-то манили. Еще несколько дней Зельмусь помялся, но пани Рыкса не желала слушать никаких аргументов и надавила на сына посильнее. Никаких возражений! Она знает лучше!

Зельмусь с детства был уверен, что мамуля знает лучше.

На третий день он позволил убедить себя окончательно.

* * *

Первым у Феликса появился Возняк.

Точнее говоря, он был уверен, что появился первым, и довольно долго пребывал в этом заблуждении, не торопясь с вопросами и слегка смущаясь. Таинственный ключик, найденный в связке ключей покойного у пани Хавчик, и таинственная фраза Феликса о том, какие проблемы в свое время принес ему пан Бартош в связи с наследством Росчишевской, не давали ему покоя и требовали разъяснения. Комиссар сам себе с неохотой признался, что движет им обыкновенное человеческое любопытство.

Феликс сначала держался немного натянуто, но, узнав, что убийцу вычислили, сразу оживился. Они с Возняком в полном согласии побеседовали о непредсказуемости выходок женской половины человечества и силе дамских чувств.

От пани Хавчик уже нетрудно было перейти к находке.

Возняк показал ключик:

— Может быть, вы его когда-нибудь видели у пана Бартоша?

Феликс как истинный джентльмен не выказал потрясения, только слегка поднял брови.

Он осмотрел ключик и отдал его Возняку.

— Вопрос поставлен не вполне корректно. Мне кажется, я видел его неоднократно, только не у пана Бартоша, а у себя. Это и была причина моей досады. Если бы я увидел этот ключ у… как бы выразиться… ныне покойного… я немедленно потребовал бы его вернуть. Этот ключ действительно был у него?

— Действительно у него. Он носил его вместе с другими ключами.

— Какая наглость, — высказался шокированный Феликс. — Подождите минутку, если вы не возражаете…

Он удалился за закрытые двери соседнего помещения, полностью заслуживающего название кабинета или даже библиотеки, тут же вернулся и поставил на стол не слишком большую, но явно очень тяжелую железную шкатулку, похожую на ящик. Умеренно украшенную и очень старую.

— Вот оно, то самое! — сказал он со вздохом. — Конечно, я не могу быть полностью уверен, пока не проверю. А ключ пропал уже очень давно.

Возняк шагнул к шкатулке, и в этот момент из кухни появилась Паулина с огромной миской, наполненной грудой домашних пельменей, исходящих паром и ароматом майорана. Она вошла в гостиную, посмотрела на стол и на миг замерла.

— О?! — сказала она голосом, прозвучавшим примерно как предупредительный рык львицы.

Оба они, и Феликс, и Возняк, в первое мгновение застигнутые врасплох упоительным ароматом (а так получилось, что они оба исключительно любили майоран), резко вздрогнули.

Возняк на всякий случай спрятал ключик, Феликс сделал движение, словно хотел схватить шкатулку и спрятать за пазуху, но опомнился и застыл на месте.

За спиной Паулины возникла Леокадия с большим подносом посуды и столовых приборов. Она выглянула из-за сестриной спины.

— О-о? — сказала она совершенно другим голосом, полным веселого любопытства и, обойдя Паулину, поставила поднос с тарелками на другом конце стола.

Стол был большой, круглый, но раздвижной, и сейчас его как раз раздвинули на всю длину. За ним могли поместиться двадцать четыре человека, не обязательно худые как швабры, но и без особого лишнего веса. Места за столом было множество.

Паулина промаршировала к столу и бухнула миску в самую середину длинной столешницы. Один из пельменей слетел с горки и прилепился к сияющей полированной поверхности — никто явно не подумал о том, чтобы постелить скатерть. Паулина повернулась к шкатулке, которую Феликс незаметно пододвинул к себе.

— Ну вот что, хватит! Я наконец хочу знать, что это все значит! — воскликнула она в страшном гневе. — Тайна, слово чести, прочие бредни, кошмар моей жизни! Я хочу увидеть, что это такое! Ты носишься с этой штуковиной, как с тухлым яйцом, вроде как этой пакости уже в доме нет, от меня ты ее прячешь, а тут на тебе, вот она! Годами эта пакость тут валяется и атмосферу отравляет! Не наше, не мое, не твое, тогда чье?! Ящик тебе важнее меня!

Она задохнулась и схватилась за вздымающуюся грудную клетку. Этими секундами воспользовалась Леокадия.

— Пельмени стынут, — заметила она невинным тоном. — Пожалуйста, вот орудия труда.

Всем троим она принялась совать в руки тяжелые старомодные вилки, подпихивать тарелки и маленькие вазочки с маринованной тыквой, запуская их скользить по гладкому столу. Все пребывали в таком ошеломлении, что машинально приняли и тарелки с вилками, и тыкву, а Возняк успел придержать вазочку, которая заехала слишком далеко и уже собиралась соскользнуть ему на ботинки, Феликс своей преградил путь шкатулкой. Паулина начала размахивать вилкой, продолжая свои упреки и требования с нарастающим гневом, перемешанным с прямо-таки бездонной обидой, потому что Феликс по-прежнему был занят кем-то и чем-то другим. А не ею, а ведь это она должна быть для него самой важной и главной, и от нее он не может иметь никаких тайн. Она больше этого не вынесет!

У дверей прозвенел звонок, и Леокадия поспешила открыть. Далеко ходить ей не пришлось, замок в дверях Феликса из-за длинной прихожей открывался с пульта, который висел на цепочке на дверях гостиной.

Второй пульт висел на косяке кухонной двери. Феликса, у которого когда-то были проблемы со здоровьем, страшно смущала необходимость долго держать гостя за дверью, потому что, по его мнению, он шел открывать целую вечность. Спешка же провоцировала невыносимые боли в позвоночнике и пару других пакостных мелочей, поэтому он радикально решил вопрос, к обоюдному удовольствию обеих сторон: гостя за дверью и хозяина в доме. Боли давно прошли, но пользоваться пультами было удобно.

Леокадия, стоя на пороге гостиной, с интересом ожидала гостя. Баську она узнала сразу, хотя познакомилась с ней только над головой, найденной в зарослях пани Амелии, а потом видела исключительно в нетипичных обстоятельствах: при установлении личности обнаруженного в парнике скелета. Тупицей она, однако, не была, и по разным упоминаниям, полунамекам и прочему успела сделать вывод, что у этой чужой девицы есть что-то общее с Феликсом, который почему-то не хочет признаться в этом ни за какие коврижки. А еще у девицы было что-то общее с Бартошем, которого Феликс знал. А стало быть, и с этой тайной в виде железной шкатулки, из-за которой Паулина годами бесится. Все это пронеслось в голове Леокадии с быстротой молнии, и она тут же повеселела, ибо Леокадия обожала семейные скандалы.

— Заходите, пожалуйста, — пригласила она Баську и в качестве приветствия вручила ей вилку. — Пани Росчишевская, не так ли? Заходите же!

Самой собой, Баська не относилась к людям, которых можно было смутить какой-то там вилкой. Хладнокровно и с вежливой благодарностью она приняла вилку, вошла и, оглядевшись в гостиной, увидела знакомые лица.

— Прием «а-ля фуршет»? Меня, конечно, в планах не было, но вы не беспокойтесь, я ем очень немного…

— Пани Росчишевская, — ошеломленно произнес Феликс с поклоном почти придворным.

В ту же секунду Баська заметила Возняка, который был ей нужен как собаке пятая нога, и шкатулку на столе перед Феликсом. Оба мужчины держали в руках вилки. Паулина замолкла на полуслове, застыла и всматривалась в гостью, не в состоянии сообразить, откуда она знает эту деваху, если та хромая. Если Паулина ее знает, девица не должна быть хромой! Леокадия с бешеным интересом ждала продолжения спектакля, который начинал разыгрываться у нее на глазах.

Таинственный внутренний голос сообщил Баське, что она попала сюда в совершенно неподходящий момент, зато это ее последний шанс. Ни в коем случае она не может сейчас повернуться и уйти без единого слова.

Возняк, Феликс, какая-то особенная атмосфера… Ничего не поделаешь, нужно брать быка за рога!

Ну, она и взяла. Бычка она выбрала небольшого и за рога взялась очень деликатно.

— Извините, что напала на вас без предупреждения, — обратилась она к Феликсу, — но это я вместо телефонного звонка, у меня нет вашего номера. Насколько мне известно, вы знали мою семью. Я хотела договориться с вами неспешно так побеседовать на семейные темы, если вы не возражаете.

С Феликса слетела всякая вялость, он снова поклонился.

— С величайшим удовольствием. Я тоже планировал поговорить с вами. Я на очень долгое время потерял вас из виду…

— А я была вам нужна?

— Еще как! Я уже начинал бояться, что не доживу до той счастливой минуты, но мне удалось вас найти. Совсем недавно.

Баська проявила вежливый интерес:

— Над останками пана Бартоша?

— В некоторой степени. Хотя и раньше я пытался собрать какие-то сведения по крупицам. Ну и вот… намеревался… уточнить…

Феликс слегка запнулся, потому что вокруг него была слишком большая аудитория. Он уже и сам не знал, кто ему больше мешает: то ли Паулина с группой поддержки в виде Леокадии, то ли Возняк. Паулина кишки вырвет и из него, и из этой Росчишевской, а полиция и так уже знает достаточно, и больше ей знать не нужно. Странная история с запрятанным наследством, идиотские и совершенно недействительные по закону пункты завещания, ну, и его собственная клятва, данная человеку на смертном одре… все вместе создавало невыносимую путаницу.

Слишком велики были деньги, чтобы оставить все на милость провидения, а разглашение тайны привело бы к катастрофе. Если бы еще и полиция попробовала вмешаться, подозревая какие-нибудь страшные махинации, он как человек чести вынужден был бы покончить жизнь самоубийством. А этого ему совсем не хотелось.

— Мы должны договориться о встрече, — мужественно сказал он. — Потому что этих семейных сложностей, о которых вы не можете знать, имелось множество. Стыдно признаться, но я пока тоже не раздобыл вашего номера телефона. А тут еще, это преступление. Я ждал окончания следствия и поимки убийцы.

— Я тоже…

Паулина вдруг шагнула к ним и стукнула вилкой в столешницу. Гнев ее разгорелся по новой:

— И что это должно означать? В конце концов, уже известно, кто его прикончил на нашем участке? И почему я об этом ничего не знаю? Новые тайны специально от меня? Я пельмени готовлю, а ты опять так со мной?!

Феликс осторожно переставил шкатулку на маленький круглый столик, стоящий возле балконной двери — подальше от Паулины. Он взял тарелочку и положил на нее два пельмешка из миски.

Возняк моментально вспомнил все, что слышал от Феликса. В доверительном режиме и без протокола. Никакого преступления он в этом не видел и не имел ни малейшего желания просматривать все эти бумаги, а потому пока предпочитал не вмешиваться. Помогли ему в этом пельмени, которых он, по примеру хозяина дома, тоже положил себе пару штук и тут же попробовал.

Неожиданно они оказались вкуснейшими!

— Ах! — невольно вырвалось у него, прежде чем кто-то успел вставить слово. — Но это же шедевр!

Тем самым он успешно заткнул рот Паулине, но не умилостивил ее ни в коей мере. Она сама знала, что приготовила шедевр, тоже мне новости. Баську блюдо заинтересовало, однако оставалось для нее недоступным: в одной руке она держала трость, в другой — проклятую вилку, старинную, а стало быть, большую и тяжелую, третья рука у нее пока не выросла. Леокадия подцепила на вилку один пельмень, обойдясь без тарелочки, и сразу вернулась на свой наблюдательный пост у дверей, откуда вся компания была ей лучше видна.

— Я наконец узнаю, кто это был? — зашипела Паулина, как взбешенная гадюка — И к чему эта шкатулка..

Баську эта шкатулка интересовала все больше, внутренний голос настойчиво ее поддерживал. Она перебила Паулину:

— Влюбленная обожательница, которую он отверг!

— Что? Как?

— А очень просто. В нервном расстройстве. Лопатой. Лопата женского рода — может, тоже почувствовала себя отвергнутой и рассердилась…

Паулина нацелила вилку на шкатулку.

— А это барахло?

— Этого там не было. И барахло среднего рода…

— Но в этой шкатулке что-то есть!

В шкатулке, несомненно, что-то было, однако о содержимом знал исключительно Феликс, который очень медленно поглощал свои пельмени, явно насаждаясь вкусом, и с полным ртом говорить не мог. Видение годами спрятанных сокровищ, золота и бриллиантов так и напрашивалось, а о таинственном наследстве каждый хоть что-нибудь да слышал. Для Паулины отсутствие точной информации было смертельной обидой.

В дверь снова позвонили, и Леокадия, которая от души развлекалась, мигом щелкнула пультом. Дверь резко распахнулась, и на пороге появился гость совершенно неожиданный и незваный.

А именно — Зельмусь.

Он вошел смело и с достоинством, гигантскими шагами преодолел прихожую и моментально оказался перед Леокадией, которая его никогда в жизни не видела и даже не знала о его существовании. Дивная красота Зельмуся сразила ее наповал, и она застыла на месте.

— Мать честная… — тихо протянула она.

Однако тут же опомнилась, решительно сунула гостю в руки свою дочиста облизанную вилку, потому что другой у нее не было, а до кухни было далеко, и снова вернулась в гостиную. Зельмусь без всяких возражений схватил вилку, словно копье, поданное оруженосцем, и сразу следом за Леокадией появился в дверях.

И споткнулся. Неизвестно обо что, потому что порожков у Феликса не было, а ковры толщиной практически не отличались, однако Зельмусю это удалось. Упасть он не упал, сделав огромный шаг. Надо признать, что длиной ног природа его не обделила, поэтому он тут же сделал второй такой же шаг, наклонившись вперед, чтобы не отстать от собственных ног. При этом казалось, что он вознамерился забодать все на своем пути.

Остановил Зельмуся стол, настолько солидный, что даже не дрогнул. Зельмусь налетел на стол, туловищем с разгона наклонился еще сильнее, упустил зажатую под левой мышкой толстую папку, а вилку в вытянутой правой руке без промаха всадил в тот первый пельмешек, что прилепился к полированной столешнице. Пельмешек сдался без боя, из него только брызнуло соком во все стороны, а Зельмусь выпрямился, триумфально потрясая оторванной от стола добычей, насаженной на вилку.

— Вот это я понимаю, достойный прием! — одобрительно оценил он и сунул трофей в пасть. — Швеженькие, но офтыли!

Еще с минуту висело ошеломленное молчание.

— Я его знаю, — вдруг заявила Паулина, которая единственная из всех разобрала бормотание с полным ртом. Она нацелилась на гостя вилкой и добавила возмущенным и ехидным тоном: — Я видела его пару раз в жизни. Кто он вообще такой и что здесь делает? Может, мне еще ему разогреть остывшее?

Феликс взял себя в руки и вышел из ступора. Он успел далее подумать, что у него сегодня исключительно неудачный день, но он все-таки хозяин дома и должен с честью выйти из положения. Хуже всего было то, что он не вполне понимал, как именно.

— Можно поинтересоваться, откуда ты здесь взялся? — спросил он вежливо, но сухо и без малейшего восторга — Это весьма неожиданный визит. Я тебя слушаю: что случилось?

Зельмусь дожрал пельмень, огляделся и заметил Возняка. Он вежливо поклонился комиссару, после чего заметил Баську. Ей он тоже поклонился, но с заметной неохотой и вовсе не так вежливо, почти небрежно. Баська на него никак не отреагировала, что Зельмуся никак не тронуло.

— Как я понимаю, наконец-то настала пора! — заявил он с откровенным упреком в голосе. — Я терпеливо ждал, но не дождался ни малейшего отклика. Я пришел сюда за своим имуществом и очень рад, что все так замечательно складывается и здесь столько уважаемых свидетелей. Настал момент передать мне все имущество от прадедушки, поскольку кандидатка в наследницы до сих пор не выполнила предъявленных ей условий. В таком случае, насколько мне известно, наследником являюсь я!

Он произнес эту речь, грозно потрясая воздетой кверху вилкой, и триумфально оглядел присутствующих. На лицах окружающих отражался богатый ассортимент всех эмоций, какие только могли возникнуть в такой ситуации. Все молчали.

Феликс, невзирая на полученное в детстве безупречное воспитание, глубоко и досконально знал все выражения, которые стыдливо обходят стороной словари, и в этой области не отставал от духа времени. Вслух — тем более в приличном обществе — он никогда бы ничего подобного не произнес, но сейчас в душе обзывал себя самыми последними словами. Себя он имел право ругать сколько душе угодно, и никакое наказание ему за это не грозило. Отборные выражения слегка облегчили душу, и мысли его наконец обрели цензурный характер.

То, что день выдался злосчастный, он уже понял. Какое ужасное стечение обстоятельств, что именно в этот момент он вынул на свет божий проклятую шкатулку, в существовании которой вообще не собирался признаваться, потому что это дело касалось только его, Феликса, и светлой памяти завещателя, а посвятить в него можно было только Росчишевскую. В надлежащий момент. И это дебильное отродье старой ведьмы Рыксы не смеет ему ничего диктовать. Да и что ему в дурную башку ударило? Не слишком ли много он, случаем, знает о шкатулке, которая торчит здесь на виду совершенно напрасно?

Дебильное отродье, увы, знало. И показало на нее вилкой.

— Как я понимаю, все присутствующие придерживаются того же мнения, что и я, а наследство уже приготовлено! Могу собственноручной подписью засвидетельствовать, что я его принимаю. Как хорошо, что я прибыл в самый подходящий момент!

Левой рукой Зельмусь очень ловко открыл набитую папку, откуда, словно живая, с явным облегчением выпрыгнула пухлая стопка документов, видимо, измученная теснотой. Возняка эти документы страшно заинтересовали: он ведь знал количество макулатуры, которым располагал Зельмусь, и подумал, каким чудом тот ухитрился ограничиться всего одной папкой. Комиссар по-прежнему молчал, но бдительность расцвела в нем буйным цветом.

Баська встала из-за стола и сделала два шага в сторону маленького столика, на котором лежало сокровище. Там она остановилась, оперлась на трость и, не обращая внимания на бумаги из папки, критическим взором принялась изучать Зельмуся.

Паулина тоже молча и медленно обошла стол с другой стороны и встала за спиной Феликса. Выражение лица у нее было какое-то странное.

В воздухе нарастало мощное безмолвное напряжение.

— Все предметы в этом доме являются моей собственностью, — проговорил наконец Феликс с ледяной вежливостью. — И распоряжаюсь ими я, и никто другой. Откуда эти мысли пришли тебе в голову?

Зельмусь набычился:

— Я об этом давно знаю. Я знаю, что Барбара Росчишевская должна была выйти за меня замуж и получить свое наследство при этом условии. Мне лично она не нужна, я женат, у меня дети, но я знаю, что в случае ее отказа, который она как бы уже выразила, наследство принадлежит мне. Я знаю, что более никому оно не доступно, об этом позаботились много лет назад. У меня есть этому доказательства, как письменные, так и в натуральной форме!

Опомнившийся Феликс обрел нормальный дар речи:

— Глупости. Подобное условие не может быть подтверждено никакими доказательствами, имеющими юридическую силу. Таких доказательств не может существовать, ты что-то перепутал. Поэтому будь добр перестать интересоваться чужим наследством и не бросайся без предупреждения на меня и моих гостей.

— Как же! — фыркнул Зельмусь в новом приступе триумфа. — Мамуля меня уговорила заявить свои права на имущество, она хочет его увидеть собственными глазами, и я не откажусь от положенных мне прав! Я все знаю от покойного Бартоша и знаю, что никто, кроме меня, не сможет открыть эту шкатулку! Вот вы сможете? Я знаю, что нет!

— А ты себе вообразил, что наследство лежит в какой-то шкатулке?

— Я знаю, что да! И не в какой-то! А вот именно в этой!

Бдительность Возняка начала приносить плоды, жаль, что пока недозрелые.

— Этот предмет в моем доме принадлежит мне… — начал Феликс еще более ледяным тоном, но Зельмусь его перебил:

— Но содержимое его — мое! И только у меня есть доступ! У меня есть незыблемое доказательство! Вот оно, пожалуйста!

Он резко протянул руку к верхнему карману пиджака — вилка ему мешала, и он переложил ее в левую руку, — а потом выдернул из кармана ключик. Зельмусь воздел его вверх, демонстрируя свидетелям и пробуждая в них живейшую надежду, что от избытка злорадства он тут же и лопнет.

Возняк внезапно понял, почему у покойного Бартоша не было дубликата. Дубликат он сделал, только какого болта с левой резьбой отдал ключ этому придурку. Минуточку… что-то там было. Росчишевская ускользнула у него из рук, не позволила себя воспитывать, никакому давлению не поддавалась… Историю с наследством Бартош знал. В наказание?.. Покарал ее за непослушание, выбрав орудием мести Зельмуся?

Все это промелькнуло у него в голове за долю секунды. Возняк шагнул вперед.

— Ха! — завопил Зельмусь. — И сейчас я это докажу!

Он отлип от большого стола и двинулся к маленькому столику, вытянув руку и сжимая в пальцах ключик.

И тут Баська впервые высказалась:

— Вон! — рявкнула она в бешенстве, и трость сама ткнулась ей в руку. Баська мгновенно и ловко замахнулась. Золотые звездочки на ее ногтях слились в сверкающую комету.

Положение у нее было идеальное, под прямым углом к вытянутой лапе Зельмуся. Раздался зловещий свист, и трость со страшной силой врезалась в торчащее из рукава пиджака костлявое запястье. Зельмусь истошно заверещал, ключик вылетел у него из пальцев, рука повисла плетью. Феликс вдруг оказался между ним и столиком, заслонив собой предмет спора. Возняк сделал еще один энергичный шаг и остановился, а Леокадия на втором плане запищала от восторга.

В Паулине, стоявшей за спиной Феликса, все это время что-то кипело, росло, ширилось, и в этот миг взорвалось. Она узнала тайну, но понять в ней ничего не могла, терпение у нее лопнуло, все достало ее до печенок. Ее переполнило бешенство. Темперамент Паулины в случае необходимости умел действовать моментально и сам собой.

— Ну все, довольно!

Она схватила со столика тяжелую и неудобную шкатулку и со всей силы, кипевшей в ней под давлением, шандарахнула по закрытой двери балкона. Двойной стеклопакет сдался без сопротивления, и шкатулка пулей вылетела в пространство, отскочила от ажурных перил и рухнула вниз. Вместе с ней полетела и вилка.

Если раньше все стояли, застыв, как замшелые пни, то теперь воцарился дантов ад. Клубящаяся толпа стремилась к балконной двери, даже Леокадия бросила свой наблюдательный пункт, а новой вилкой, подхваченной со стола, ловко саданула в ягодицу Зельмуся, который метался между балконом и своими бумагами, слетевшими со стола вместе с папкой. Балконную дверь как назло заело: Феликс кинулся ее открывать не в погоне за сокровищем, а боясь лишиться всех стекол. По дороге он наткнулся на Возняка, который в первую очередь бросился под стол за ключиком — вещественным доказательством. На них обоих рухнула Паулина…

* * *

Минутой раньше во внутренний двор перед домом Феликса въехал Патрик. Он перед этим не позвонил и не сказал Баське, что уже едет, потому что у него разрядился мобильник. Патрик разумно припарковался под стеной с противоположной стороны от подъезда Феликса, чтобы легче было развернуться, вышел из машины и стал думать, что ему теперь делать. Терпеливо ждать, пока Баська не выйдет? Посигналить? Подняться на лифте на четвертый этаж и найти квартиру Феликса? Здесь на каждом этаже было только по две квартиры, выбор небольшой. И что, постучать или позвонить в дверь и прервать в самом разгаре доверительный разговор с глазу на глаз? Нет, это может повредить.

Собственно говоря, если бы он знал, как протекает этот доверительный разговор с глазу на глаз, то наверняка поднялся бы на этаж и вошел в квартиру…

Он закурил сигарету, прогулялся по двору, еще немного поразмышлял и принял решение. Он войдет в подъезд, посмотрит у входа — там, наверное, есть какая-то визитная карточка. Найдет нужную дверь, позвонит, скажет, что ждет внизу, и уйдет. Такая мелочь не должна никому повредить.

Патрик неспешно зашагал ко входу. За несколько метров до подъезда он вдруг услышал над головой грохот, звон, и почти ему под ноги что-то со свистом, грохотом и лязгом рухнуло и впечаталось в мостовую. Посмотрев вверх, он ничего не увидел, потому что перспективу заслоняли балконы, поэтому Патрик посмотрел под ноги.

Шкатулка была действительно очень старая, и путешествие с четвертого этажа не пошло ей на пользу. Она, конечно, не разлетелась, такого быть не могло, но, видимо, в нее как-то пробралась ржавчина, потому что у крышки лопнули петли. Крышка, удерживаемая замком, слегка отскочила, а все вместе, ударившись углом о камень, несколько сменило первоначальную форму.

Образовалась щель, через которую виднелось содержимое шкатулки.

Патрика не хватил удар, он даже не вскрикнул — он только по достоинству оценил чудо, благодаря которому не оказался на пару метров дальше, и это железяка не прилетела ему в голову. В этом случае, вне всякого сомнения, из его черепа тоже выглядывало бы содержимое, причем непоправимо.

На балконе четвертого этажа начиналось какое-то столпотворение, оттуда доносились невразумительные вопли. Патрик отошел на несколько шагов в середину двора и с большего расстояния сумел разглядеть как будто драку нескольких человек в очень неудобном и тесном пространстве.

Баськи там видно не было, да и вообще ничего нельзя было толком разобрать — просто фрагменты рук и ног, из толчеи которых вылетела вторая вилка и звонко дрыныснула об асфальт возле шкатулки.

Он снова посмотрел на шкатулку. Из щели вылезали какие-то бумажки и картонки, некоторые совсем тоненькие и хрупкие, разной формы и размеров. Должно быть, бумажек там было много. Одна, треугольная, выпала совсем. Дул ветер, несильный, но бумажку он подхватил, к тому же начал накрапывать мелкий дождик, Патрик подумал, что, коль скоро эти бумажки заперли в такой бронированной шкатулке, они должны быть ценными, не важно, для кого. Если сейчас их догонит ветер и добавит свое дождик, вряд ли это будет хорошо. Не раздумывая и не глядя вверх, он сорвал с себя непромокаемую куртку, завернул в нее шкатулку вместе с двумя вилками и отнес в машину.

На всякий случай.

Он захлопнул дверцу, оглянулся и у подъезда увидел Баську. Она подзывала его нетерпеливыми жестами. От любопытства Патрик ускорил шаги.

— Ты все правильно сделал, — похвалила она его издалека, излучая полную удовлетворенность и злорадство. — Это наше, только у меня нет ключа. Быстрее едем отсюда, как-нибудь так, чтобы нас сверху не заметили.

— Что там случилось?

— Много чего. Я тебе потом все расскажу. Подожди, может, я под окнами пробегу, а ты уезжай, я к тебе сяду на улице…

— Мы должны это украсть? Что это?

— Все равно! Плевать я хотела на завещания, оговорки, клятвы и эту старую мегеру с ее косоглазым кретином! Он уже сюда мчится, стартуй, разворачивайся!

Ее горячечная тирада побудила Патрика ни о чем больше не спрашивать, а просто выполнить приказ. Он решил, что поговорить можно и потом, сел в машину, захлопнул дверцу и развернулся…

Сверху действительно кто-то мчался, но не косоглазый кретин, а Возняк. Он выскочил из дома почти со скоростью падающей шкатулки и едва не угодил Патрику под колеса. Патрик ударил по тормозам, а Возняк оперся на дверцу машины.

— Хапайте все добро — и ноги в руки! — рявкнул он, пока Патрик опускал окно. — Я сейчас тут с вами закон нарушаю. Бегом домой, я к вам пришлю Феликса, ждите его, он сейчас приедет. Брысь, брысь!!!

В том же бешеном темпе он вернулся в дом. Патрика слегка удивило необычное согласие полиции и его не всегда законопослушной ныне уже жены, поэтому он тем более не протестовал. Он догнал Баську почти на улице, та села в машину, и автомобиль сорвался с места.

— А эти вилки, которые летели с балкона, — это тоже часть твоего наследства? — спросил Патрик с безумным любопытством, с которым никак не мог совладать.

Поэтому свой рассказ о светском рауте у Феликса Баська начала несколько позже.

* * *

У Феликса командовал парадом Возняк.

Первой с балкона выглянула Паулина. Выглянула бы и Леокадия, которая сразу кинулась в нужном направлении, но ей не удалось открыть заупрямившуюся дверь, и ее открыл Феликс. Паулина чувствительно отпихнула и его, и сестру и прорвалась на балкон. Она посмотрела вниз и ничего не увидела, но ей не пришло в голову бросить взгляд в направлении выезда на улицу, где она наверняка бы заметила удаляющуюся машину Патрика Паулина резко подалась назад и со всей силой врезалась затылком в подбородок лезущего следом за ней Зельмуся. Увлекшись взаимными упреками, они успешно перегородили балконную дверь, а Феликс остался в тылу.

Снова ворвавшийся в квартиру Возняк воспользовался этим, чтобы молниеносно перекинуться с хозяином парой слов, которые Феликса очень порадовали. В квартиру Возняк попал беспрепятственно, поскольку, выбегая, сообразил прихватить с собой пульт от замка с косяка кухонной двери.

Пульт с двери в гостиную забрала Баська.

Возняк свой пульт вернул, Баська — нет, однако это не имело особого значения по сравнению с выходками Зельмуся, который категорически отказался покинуть квартиру Феликса. Феликс же не горел желанием покидать собственный дом, если в нем останется Зельмусь. Эта его позиция никого не удивляла.

Неизвестно, разрешилась бы эта ситуация до конца света или нет, если бы не Леокадия, которая сама уже не знала, кем предпочитает быть в этом роскошном фарсе: актером или зрителем. Собственно, ей нравились обе роли, и она пребывала просто в шампанском настроении. Она вмешалась на пике истерических воплей Зельмуся, который верещал что-то о поломанной руке, размахивал этой рукой, как мельница крыльями, до глубины души потрясенный исчезновением ключика и обвиняющий в этом всех присутствующих и отсутствующих, вкупе с нечистой силой.

— А еще две вилки пропали, — сказала Леокадия так проникновенно и многозначительно, что Зельмусь на миг утратил дар речи. Вилки! Тяжелые! Они могли быть серебряные!

При оказии Леокадия не замедлила повеселиться дополнительно.

— А вообще-то, в чем проблема? — обратилась она к Феликсу ехидным тоном, хотя намеревалась его утешить. — Ты можешь спокойно уйти и оставить тут хоть Али-Бабу и сорок разбойников, потому что мы никуда не уходим. Мы тоже тут останемся. Хоть раз наконец перестанем врать и искренне признаемся друг другу, что Паулина здесь у себя дома. Почти уже сорок лет…

— Тридцать семь, — сердито поправила Паулина.

— Уже тридцать семь лет твой дом — ее дом, и вы сожительствуете все это время, с небольшими перерывами. Тоже мне тайны мадридского двора! В твоем шкафу лежат ее трусики, лифчики и ночные рубашки, половина ванной забита ее косметикой! Можете ссориться и обижаться друг на друга, но от вашей общей жизни вам не откреститься. Ты можешь себе представить, что она позволит причинить ущерб вашему общему дому? Оставь здесь даже Соловья-разбойника вместе с вавельским драконом и молодежной тусовкой, а потом сам убедишься, кому придется об этом пожалеть. А я с удовольствием посмотрю.

Феликс придушил в зародыше смущение: как джентльмен довоенной закалки, он все же не должен был компрометировать даму, но что поделаешь, настали другие времена. Он знал Леокадию, знал, чего можно от нее ждать… ну, не совсем, конечно… еще лучше он знал Паулину и здесь был уверен, что после своего возвращения скорее застанет растерзанный труп Зельмуся, чем какой-то ущерб в собственном доме. Он сдался.

Однако не сдался Зельмусь. Зельмусь стал протестовать. Он категорически запретил Феликсу покидать квартиру, пока в квартире гость, а гость — это он, Анзельм Ключник. А он намеревается здесь остаться, пока не получит свою собственность!

В результате Возняк вынужден был нарушать закон и дальше и объявить Феликса подозреваемым. Да, так и есть, он раньше не говорил об этом исключительно из вежливости, хотел решить вопрос камерно и без шума, но в сложившейся ситуации… Он официально забирает Феликса в отделение без всяких разговоров, рассчитывает на здравомыслие подозреваемого и не станет надевать на него наручники, но, если эта идея встречает такой протест постороннего человека, ясное дело, что посторонний человек заинтересован в этой ситуации, в связи с чем ничто не мешает комиссару привести в отделение сразу двух подозреваемых. Вы пойдете сами или вызвать подмогу?

Из Зельмуся окончательно испарилось влияние мамули. Предоставленный самому себе, он капитально поглупел от всех событий и мигом перестал протестовать. Он бессильно рухнул на стул и в расстроенных чувствах, не ведая, что творит, сожрал сначала один пельмень, потом второй, потянулся за третьим…

На вилки он как-то не обратил внимания, хватал добычу пальцами и стремительно запихивал себе в рот. Когда взволнованный, но полный облегчения Феликс вернулся после очень краткого визита к Патрику и Баське, ни гостя, ни пельменей уже не было.

— Я еще приготовлю, — великодушно пообещала Паулина. — Фарш у меня остался, потому что я собиралась приготовить мясной рулет, но можно сделать пельмени. Полчаса хватит, а красное вино отстоится.

Временами ей случалось говорить и разумные вещи.

— А эти бредни, которые нам тут выдавал этот наследник с ампутированным мозгом, стоили вагона пельменей, так что мне даже не жалко, — добавила Леокадия, полная искреннего веселья. — Если бы не вы, — обратилась она к Возняку, — он бы остался сидеть, но у вас в кармане что-то устрашающе бренчало. Наверное, наручники?

— Нет. Это мои собственные ключи. Наручниками не побренчишь…

— Ничего, он-то думал, что это наручники, и боялся все сильнее и сильнее. Хорошо, что вы так быстро вернулись. Ну, теперь-то мы поговорим!

Придавленный грузом ответственности, Возняк из-за распроклятого Зельмуся молниеносно вернулся в дом Феликса, даже не зайдя к Баське. Наконец-то ему удалось напутать и выгнать непрошеного гостя. Он дождался возвращения Феликса, дождался новых пельменей и окончательно убедился, что больше предпочитает сермяжных, порядочных преступников, чем эту сатанинскую ни в чем не повинную семейку.

И единственное, чего ему хотелось, — это утешиться рядом с Марленкой. Его страшное нарушение было личным и частными, не служебным, не обязательно было держать его в тайне. Можно было поделиться впечатлениями. Только с Марленкой…

Паулина и Леокадия показали, на что способны, но так никакого утешения и не дождались, потому что оба мужчины отличились необыкновенной неразговорчивостью и отделывались дипломатическими увертками высшего класса. Леокадия в конце концов вспомнила, для чего ей дана голова, и отвела Паулину в сторону.

— Ничего они нам не скажут, — сообщила она Паулине. — Что-то мне кажется, что больше всех знает наша общая племянница. Она дружит с этой Росчишевской, а с покойником сколько-то там лет жила, хотя и скрывает, поэтому ей не выкрутиться. Надо ее изловить и прижать как следует.

Благодаря чему отчет о событиях я получила очень быстро и с трех сторон сразу…

* * *

На сей раз у Баськи на столе, кроме новой груды бумаг, лежала слегка раскуроченная шкатулка. Похоже, она была полностью выпотрошена, потому что в нее можно было заглянуть через щель со стороны петель. Замок все еще держался крепко. Вид этой шкатулки что-то мне напомнил, но пока я ничего не сказала.

— Он твердит, что там еще что-то есть, — сердито сказала Баська, сидящая у стола, поставив локти между бумаг. — Может, и есть, но даже если и нет, я сомневаюсь, что это то самое сокровище, о котором мечтал паршивый Зельмусь. Сам посмотри. Что касается остального, то драгоценности видны невооруженным глазом.

Подбородком она показала на гору бумаг.

В шкатулку я заглянула, ничего там не увидела, потому что там было темно, однако никакого разочарования не испытала, ибо для огромного состояния в виде, например, бриллиантов размером с гусиное яйцо, шкатулка была маловата. И откуда вообще идея, что там помещается все наследство целиком?

— Если этот дурень держал шкатулку в руках, он мог такое себе вообразить, — объяснил Патрик, занятый возле буфета домашним хозяйством — Она сама по себе тяжелая, как дьявол, охрененно толстая железяка. Прямо как из золота по весу, но не золотая. Я проверял.

— Я с самого начала придерживалась мнения, что в шкатулке хранятся сведения, а не драгоценности. Сведения, как вижу, лежат здесь…

— Шкатулка была ими набита под завязку. А там могла зацепиться какая-нибудь бумажка. И невозможно ни выцарапать ее, ни ухватить, но это ерунда, не страшно. Я ее разберу на кусочки.

— Да плевала я на всякие бумажки, — гневно вздохнула Баська — Напрасно я позволила себе откровенничать. Все подумают, что я прогнулась. Может, я и прогнулась, но это мое личное дело, а не этой косоглазой ведьмы!

Я заинтересовалась:

— Что ты имеешь в виду?

— Ну ладно, разоткровенничаюсь и с тобой до конца. Феликсу я сказала, потому что он от волнения и огорчения едва не рассыпался, а на кой мне еще и его косточки собирать? Я беременна. Недавно, но беременна, и это что-то я намерена родить. Я так решила, и Феликс успокоился.

Я оторвала взгляд от бумажной помойки:

— И с какого времени ты об этом знаешь?

— С позавчерашнего дня. Я уже две недели догадывалась, а позавчера убедилась.

Я от всего сердца похвалила решение, которое меня вовсе не удивило, и жадным взором вернулась к макулатуре. Плевать мне было на сведения о сокровищах, меня волновал исключительно охотничий домик, потому что на его почве у меня определенно поехала крыша. Я хотела его найти, добраться до него, плевать, каким путем. Я хотела увидеть его собственными глазами. Поездка до бурелома и обратно достала меня до печенок, причем сильнее, чем я думала.

— Но этот Зельмусь был прав, — сообщил сияющий Патрик, расставляя различные напитки на свободном кусочке стола. — Хотя только наполовину, но все-таки.

Баська поморщилась и что-то буркнула себе под нос.

Я потребовала объяснений.

— Феликс оставил нам два ключа от этой шкатулки, комиссар отдал ему оба, а оказалось, что ни один не подходит. Если бы не Паулина..

На этом месте я очень удивилась, потому что трудно было поверить, чтобы Бартош так крепко ошибся. Сделать второй неподходящий ключ по образцу первого неподходящего? Невозможно. Разве что Зельмусю хотел устроить пакостный розыгрыш..

— Я вообще считаю, что праведный гнев бывает очень полезен, — категорически заявила я, помня собственное расставание с Бартошем. — Если бы он не удрал в панике от моей следующей атаки, пани Хавчик не питала бы таких больших надежд…

— Насколько я знаю, если бы и ты не смылась из страны… — вежливо упрекнула меня Баська.

— Ну да, конечно. Но это тоже от ярости. Если бы не та лопата.

— И если бы не Паулина, — гнул свое Патрик. — Очаровательная женщина!

Баська согласно кивнула:

— Точно, я могла бы распрощаться с наследством, потому что ни на грош не верю, что Феликс меня нашел бы. А эту коробищу не удалось бы открыть. Даже не знаю, о чем он думал…

— А он думал, что и так все пропало и пошло коту под хвост, поэтому нечего голову себе морочить, — высказался Патрик, все еще такой радостный, словно давал самые оптимистические прогнозы. — Дело житейское, все эти войны с приложениями… Ты нам поможешь? — обратился он ко мне.

Я заверила его, что насчет охотничьего домика я ему свою помощь гарантирую, как в банке.

— У нас есть дополнительные сведения, от пани Амелии, — напомнила я. — В ваши сокровища я вмешиваться не хочу, но паршивому охотничьему домику я не спущу, предупреждаю. Я найду эту развалюху, иначе просто заболею! И вообще советую вам ехать на моей машине, у меня клиренс больше…

* * *

Домик мы нашли.

Несомненно, когда-то ею сложили из камня как исключительно солидное строение, потому что клыки времени, несмотря на все старания, так и не смогли разгрызть его до конца. Даже крыша протекала только частично, да и то в том месте, где на нее рухнуло огромное дерево.

Что касается каминов, найденный у пани Амелии фрагмент дневника юной барышни говорил чистую правду.

Патрик отличился почти сверхъестественной физической силой, разве что решетку для жаркого нам пришлось вытаскивать всем втроем совместными силами, однако потом он работал один, стараясь не слишком громко кряхтеть. Надо признаться, что, если бы не подробные инструкции, никакими человеческими силами не удалось бы отыскать кожаный мешок и его содержимое.

Вытянуть его целиком мы не смогли.

Патрик вытащил голову из камина и заявил:

— Это с места не сдвинуть. Прикипело насмерть. Превратилось в монолит со всем земным шаром. Ты разрешишь вытаскивать все это горстями? — обратился он к Баське.

— Если это что-то можно вытаскивать горстями — не возражаю, — милостиво позволила Баська.

Голова Патрика исчезла и через минуту появилась снова, требуя какую-нибудь посудину, коробку, сумку, что-нибудь. На пластиковые пакеты голова Патрика согласилась, и я принесла все, что нашлись в машине.

— Посмотри: вот как выглядит черт, — обратилась ко мне Баська, передавая Патрику пакеты. — Будь у него рога — я бы сбежала с воплями.

— Ну-ну, только не рога! — обиделась голова и исчезла в черной пещере камина.

Черным у Патрика было все: лицо, голова, волосы и руки. Чернота была не однотонной: самой темной была самая старая сажа, ее слегка перебивали оттенки серого — сажа поновее, за серым шли оттенки бурого и зеленого. В них я узнала обычную пыль, гниль, плесень и ржавчину и не могла только понять, какие интересы в глубине камина у пауков, ибо паутина тоже присутствовала. Чем они могли питаться в печных недрах?

Патрик подавал нам наполненные наследством пакеты, а сам мешок мы узрели под конец. Он оказался совсем не таким большим. Судя по содержимому, богатство было укрыто задолго до революции, поскольку состояло оно исключительно из царских империалов, золотых десятирублевиков. Как следует из всех исторических хроник, их чеканили существенно меньше, чем полуимпериалов-пятирублевок, — которые во время Второй мировой войны в народе поляки звали «свинками». Мы все трое знали об этом из разных источников, а потому ценные монеты были встречены единодушным одобрением.

Патрик наконец вылез вместе с мешком, на дне которого позвякивали остатки сокровища. Он высыпал их на пол и с восхищением осмотрел мешок.

— Интересно, что это за кожа. Столько времени выдержала! Посмотрите: толстая, а совсем не такая жесткая. Что это было за животное? Вол как-то не подходит.

— Экзотическое, — заявила Баська. — Носорог?

Я предложила гиппопотама, Патрик неуверенно отстаивал слона. Мы еще рассмотрели кандидатуру полярного медведя и немного поспорили, что важнее для крепости шкуры — мороз или шипы на африканских растениях. Разгадать загадку нам не удалось, и все опомнились.

Наследство Баськи оказалось самым настоящим, и это, несомненно, было своего рода чудо. Оно могло случиться исключительно благодаря скрытым в лесной глуши руинам охотничьего домика, к которому на первый взгляд не имелось никакого подъезда, надо было просто знать, что туда можно подъехать, чтобы лезть в скользкую грязь над самым озером. Столетнего бревна там теперь уже не было.

С большой неохотой я была вынуждена признать, что Бартош оказался прав, другой дороги не было, а до этого я въехала в густые заросли только для того, чтобы доказать, что он не прав. Эти неудачные доказательства вышли мне боком, не говоря уже о том, что они изрядно изничтожили мне лак по всему кузову машины.

— Даже если бы я вообще больше ничего не нашла, этого фаршированного камина нам, наверное, хватит, — сказала Баська уже дома, когда нам удалось пересчитать сокровище. — Вот богом клянусь, ничего подобного я не ожидала. Понятия не имею, сколько это золото может стоить, но мне кажется, что много. Если, конечно, это действительно золото.

— Судя по весу, скорее всего да — тут же как; минимум сто семьдесят кило, — оценил Патрик на глаз. — Ничего удивительного, что я не мог вытащить все вместе из той тесной дыры, где оно все сидело. Я не натренирован на вытаскивание застрявших грузов.

Я обратила их внимание, что среди обычных монет они могут отыскать ценные нумизматические редкости, поэтому стоит не просто продавать находку как попало, а сначала найти нумизматический каталог и пересмотреть монеты по одной. Идея им понравилась. Мы сидели над сокровищем, все еще ошеломленные успехом, и вяло копались в бумажках из опустошенной уже шкатулки.

Бумажки были сверх меры разнообразные, форматом от мелких страничек до огромных жестких листов ватмана, элегантно сложенных в четыре, а то и в восемь раз. Записи на них тоже были весьма разнородные — от обычного текста, цифр, геометрических подсказок и старательно прорисованных фрагментов карт до художественных рисунков и архитектурно-строительных чертежей. И совсем нигде не было сказано, что же спрятано в нарисованных и начерченных тайниках.

— Отличная работа, — похвалила я. — Будете искать?

— Я буду, — заверила Баська. — Хотя бы только из любопытства. И Патрик тоже, наверное, из любопытства, потому что он вообще совершенно не жадный.

Я посмотрела на Патрика. Тот все еще сидел с блаженно счастливой физиономией.

— Да он аж сияет, — заметила я подозрительно.

— Это не из-за находки, — радостно признался Патрик. — Это из-за ее беременности. Послушай, ты не представляешь, как я мечтал о детях! Я ничего не говорил, но всегда страшно хотел иметь детей. Именно с Баськой, ни с кем другим! Хотя бы троих. Но и один ребенок — это прекрасно, все-таки какое-то начало. Да я детей люблю больше, чем ты котят!

— О господи помилуй…

Баська, не обращая на нас внимания, тянула свое:

— …потому что, понимаешь, найдя эти мелочи возле огарка свечи в склепе дедушки…

— Прадедушки, — поправил Патрик.

— Все равно. Предка. Я думала, что это будут такие кусочки: тут пара колечек, здесь ожерелье, там золото в слитках или в монетах, такие топорные поделки. Вместе соберется, сколько там уцелело. Поэтому я просто потрясена, но меня уже только любопытство гложет, а не страх голодной смерти. И я сразу скажу тебе правду: я рассчитываю, что ты нам еще немножко поможешь.

— В дикие чащобы я больше не поеду!

— Нет, я имею в виду эти бумаги. Ты в чертежах и картинках с приложениями быстрее разберешься, тем более творения Бартоша ты легче поймешь. Что ты на это скажешь?

— Он же с того света мешать будет, — буркнула я, но, естественно, согласилась, я всегда любила такие смешные загадки. — Но мне все не дает покоя одна мысль.

— И что нам делать с этой мыслью?

— С мыслью — ничего. — Я показала на пустую шкатулку. — Одолжите-ка мне какой-нибудь ключик от этой штуковины. Ненадолго, я вам послезавтра отдам или даже завтра.

— Я тебе могу одолжить хоть оба, на всю оставшуюся жизнь, — великодушно завила Баська и пододвинула мне ключики. — Разве что полиция потребует один, ведь это, кажется, вещественное доказательство.

— Бракованное, — решительно высказался Патрик.

Я забрала оба ключика и поехала домой.

* * *

Еще в самом начале знакомства Бартош заметил мое маниакальное пристрастие к различным коробочкам, шкатулкам, ящичкам и тому подобным контейнерам и подарил мне декоративную железную шкатулку, которую сделал сам. Шкатулка была тяжелая, как проклятие, и я честно ею восхитилась. Она закрывалась на ключик, и ключиков Бартош изготовил два, на всякий случай, чтобы, если я один потеряю, у меня остался бы запасной. Он даже сделал к ключам удобное колечко, на которое те легко надевались. Я с удовольствием изобразила рассеянную идиотку, теряющую абсолютно все, приняла презент и ни разу не сняла с колечка ни одного ключика. Хуже того. Я ни разу не пробовала закрыть шкатулку на замок, потому что самой большой драгоценностью, в ней хранившейся, были старые подсвечники для елочных свечей, и их давно следовало бы выбросить. Я не их выбрасывала, потому что, как ни крути, они были семейной реликвией былых времен и медленно превращались в антиквариат. Воткнутые в них свечки год за годом неумолимо устраивали небольшой пожар, к которому семья привыкла, и большой кувшин с водой всегда стоял под рукой.

На подсвечниках лежали оба ключика вместе с колечком.

Шестое чувство при виде ключиков Баси пробудилось во мне из-за того, что в первый момент я получила только один ключ, а потом Бартош пришел к выводу, что мне пригодится и второй, забрал домой тот единственный ключик, после чего принес два вместе с колечком. Я бросила ключики в шкатулку, и там они и остались.

Шкатулку мне удалось найти всего лишь через час поисков исключительно благодаря тому, что она большая и твердая, не нужно было всюду заглядывать, достаточно пощупать.

Она стояла на самой верхней полке в стенном шкафу среди шляп, которые я надевала очень редко. Я сняла ее с полки. Ключики, как им и следовало, лежали на подсвечниках, и я правильно угадала. Ни один не подошел. Я взяла Баськины ключики — они легко закрывали и открывали шкатулку.

Должно быть, они лежали у Бартоша под рукой, и он копировал их все вместе, одновременно, и вовсе не я оказалось рассеянной, а как раз он. Если бы он был жив, то упорно настаивал бы, что он сам, специально выкинул такой номер, в одному ему ведомых таинственных целях.

Если бы он был жив… Баська была права: если бы он не покинул сей мир, она в жизни не получила бы своего наследства, Бартош слишком много о нем знал. И это знание было ему для чего-то нужно.

Нет, он не украл бы чужого имущества, боже упаси, не присвоил бы его себе ни в коем случае, за это я могла бы ручаться, но он имел бы над ним власть. Какое упоительное ощущение власти! Быть может, он принялся бы перепрятывать наследство в других тайниках, чтобы мерзкая наследница не сумела ничего найти. В наказание. Она сопротивлялась ему, не позволила себя воспитывать, делала что хотела, несмотря на его старания, не поддалась его обаянию, усомнилась в совершенстве господина. Еще парочка таких женщин на его пути — и он рассыпался вдребезги, этого он просто так оставить не мог! А я, сама того не зная, ему в этом помогала, протискиваясь на машине через ямы, колдобины и выбоины неведомо зачем, а теперь вспоминала всякие мелочи, обрывки замечаний, странности, в которых я тогда не видела никакого смысла.

Теперь только я все поняла над шкатулкой с двумя парами ключиков.

Пани Хавчик оказала Баське колоссальную услугу. Так счастливо сложилось, что у нее была под рукой лопата, ничем другим она не сумела бы столь эффективно решить вопрос. Разве что мечом. Обоюдоострым…

Я отдала им нужную пару ключиков вместе с брелком и объяснением, что именно случилось, а Патрик починил изуродованную шкатулку. Бумажка, зацепившаяся за дно, оказалась несущественной, в ней содержались сведения о склепе с огарком свечи, так что она стала уже неактуальной.

Баська с Патриком ринулись на поиски, которые инструкции из шкатулки облегчили гораздо больше, чем можно было предполагать в самых смелых мечтах. Самое потрясающее заключалось в том, что больше половины обнаруженных тайников остались нетронуты. Правда и то, что в них, как думала Баська, оказались сущие мелочи, но каждая из этих мелочей запросто могла обернуться новым автомобилем. Перед братом Патрика засияла настоящая надежда.

Ну, и если бы не лопата, вряд ли встретились бы когда-нибудь Марленка со старшим комиссаром Возняком.

* * *

— И знаете что? — доверительно призналась мне счастливая Марленка. — Мы все думаем, как бы выклянчить эту лопату из архива вещественных доказательств, может быть, даже выкрасть… чтобы поставить у себя дома на почетном месте. Это такой символ…

— Можете сделать копию лопаты и тайком подменить, — посоветовала я, доливая в бокалы красное вино. Событие следовало как-нибудь отметить, а Марленка приехала уже не на скутере, ибо погода не благоприятствовала.

— Замечательная идея! — возрадовалась Марленка. — Только кто же сможет сделать точную копию? Только дядюшка и мог, больше некому!

Я заверила ее, что Патрику это по плечу.

— Он работает по металлу, и у него талант. А он в таком восторге от всего этого: и ребенок, и брат… Он наверняка охотно попробует. Анна Бобрек одолжит ему инструменты Бартоша, я уверена.

— Ах да, кстати! — вспомнила Марленка. — Я не знаю, вы уже слышали? Анна выходит замуж! Она уже давно присмотрела себе одного такого, но пока считала, что дядюшка жив, не осмеливалась даже думать о замужестве. А он ей уже шесть раз предложение делал, так что в этот раз, может, все получится. Это историк, медиевист, занимается авторами раннего Средневековья. При этом у него руки-крюки, да и газет он никогда не читает!

— Какое счастье для Анны, — брякнула я бестактно.

— А что касается лопаты, — продолжала Марленка, слегка погрустнев, — так Эва с Адамом тоже насчет нее думают, и не знаю, не поссорятся ли они с нами.

Я подсказала ей, что Патрик с разбегу может сделать две лопаты. Одна будет оригиналом, а вторая — копией, и они могут тянуть жребий, кому что достанется. Марленка снова расцвела.

Они поступили именно так, как я им посоветовала, справедливость совершила над собой усилие, и оригинал лопаты достался Марленке и Возняку.

Все знают, что на свете существует коварство неодушевленных предметов.

Но, может быть, на свете есть и благородство неодушевленных предметов?


Примечания


1

Роман Болеслава Пруса «Эмансипированные женщины» входит в школьную программу польской литературы. — Примеч. пер.

(обратно)


2

Дворец Культуры — сталинская высотка в центре Варшавы. — Примеч. пер.

(обратно)


3

Ланцут — польский город, где в местном замке располагается самый большой в Европе музей карет. — Примеч. пер.

(обратно)


4

Первые слова так называемого «Краковяка Костюшко», марша польских повстанцев. — Примеч. пер.

(обратно)


5

Горпина — персонаж романа Г. Сенкевича «Огнем и мечом», огромная казачка-колдунья, наделенная колоссальной силой. В Польше часто употребляется как синоним бой-бабы. — Примеч. пер.

(обратно)


6

Рыкса (Рихеза) Лотарингская (995/96 — 21 марта 1063, Заальфельд) — королева Польши, жена (с января 1013) Мешко II Ламберта, мать Казимира I Восстановителя. Рыкса была дочерью пфальцграфа Лотарингского Эццо и Матильды Саксонской. — Примеч. пер.

(обратно)


7

«Трибуна люду» («Народная трибуна») — польская газета времен социализма, перестала выходить в 1990 году. — Примеч. пер.

(обратно)


8

Удостоверение пловца выдается после сдачи экзамена на умение плавать и нырять, которое в Польше ранее требовалось для получения в прокате лодки, байдарки или малого парусного судна — Примеч. пер.

(обратно)

Оглавление

  • Иоанна Хмелевская Чисто конкретное убийство
  • X