Александр Афанасьев - Нефтяная бомба

Нефтяная бомба 821K, 158 с.   (скачать) - Александр Афанасьев

Александр Афанасьев
Нефтяная бомба

© Афанасьев А., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015


Багдад, Ирак
Центральный вокзал
14 мая

– Сань, а Сань…

Да что же это такое…

– Саня!

Это уже слишком. В ответ на невежливый толчок в бок я, не открывая глаз, провожу ответный удар. И попадаю – по локтю. Болезненное место, нечего сказать. Даже для такого битюга здорового, как Вован. Ментовка хренова…

– Чо?

– Через плечо! Хватит дрыхнуть, подъезжаем!

– Да пошел ты…

Черт… Вован, кажется, обиделся. Он вообще не слишком-то обидчивый – бывший полицейский, ОМОН из Москвы. Битый, оплеванный, познавший народный гнев в полной мере – после выборов такое творилось, что мама не горюй, в общем. Сюда и сбежал. Но отходит быстро. Человек он простой …

Смотрю на часы. И в самом деле, пора. Я просто ночь почти не спал – оттого злой. Но так-то я добрый. Когда сплю. А если не выспался…

Пока продираемся по пробкам Насер-стрит. Наверное, надо представиться, раз уж мы разговариваем. Зовут меня Саня, Александр то есть, а фамилия… Ну, Иванов, скажем. Или Петров. Или Сидоров. Во всяком случае, не Рабинович, это точно. Сионист Пидоров, блин. В общем – выбирайте на свой вкус. В Багдаде я уже третий год, по длительному контракту. Продлюсь, наверное. Тем более что выбора у меня особого и нет – как командование порекомендует, так и надо делать. Приказов у нас нет, есть рекомендации, но соблюдаются они почище приказов. К тому же я давно уже вне официальной системы – забил на все большой и толстый, написал рапорт. Здесь я вроде советника. Числюсь при службе безопасности «Роснефти», это официально, там же официалку получаю. По меркам России прилично, по меркам наемников пятнадцатилетней давности, которые по две штуки грина в день заколачивали, – смех сквозь слезы. Но у меня еще жалованье от местного Министерства нефти, где я числюсь охранником и обеспечиваю безопасности нефтедобычи. Ну, и потихоньку банчим тут…

В машине нас четверо. Национальный состав крайне пестрый, религиозный тоже будь здоров. Ваш покорный слуга – русский, родом из дальнего Подмосковья, но с примесью польской крови – по отцу. Православный христианин, не слишком верующий, но когда война, неверующих нет. Вован, точнее – Вован Вованыч. Его и в самом деле так звать, но он обижается, поэтому – Вован. Без излишних ассоциаций с политическим привкусом. Серьезный парень, силовик, с армейской подготовкой, в то время как я – аналитик, увлекающийся IPSC[1]. В девятнадцать лет брал дворец Дудаева. Срочку оттарабанил в ОДОН, для непосвященных – дивизия Дзержинского. Потом по командировкам помотался. Теперь за ум взялся – под сороковник, а ни кола ни двора. Точнее, кол-то есть – двушка в не самом лучшем районе Солнцево для семьи с двумя детьми… Вот завербовался сюда, второй год уже. Приставлен ко мне вроде как в качестве силового прикрытия, тем более что на ответственные реализации я лично выхожу. Местным пока мало что можно доверить, напортачат. Простые слишком. И американцы простые. Научить некому было.


Спереди, на переднем пассажирском, сидит Рышард – мы его Рич зовем. Опыта – дай бог каждому: он в Форте Брэгг тренировался, с отрядом Дельта, а потом в тактической группе Белый Орел три командировки оттарабанил. Вернулся – нервы ни к черту, здоровье тоже. Сразу, как вернулись польские жолнеры на Родину, их буквально травить стали, какие-то расследования начались… Впрочем, поляки всегда с прибабахом были на эту тему. Вляпался в неприятную историю, ему сослуживцы успели сообщить, что надо сматывать удочки. Подался в наемники, так оказался в Ираке, специалистом по личной охране. Здесь тоже влип в историю, но выпутался – договорился с местными мухоморами. Теперь он вроде как местную орду тренирует…

За рулем Али. Наш водила, доставала всего на свете. Он же добывает нехитрую информацию о настроении улицы. Машина – таксишка, довольно новая – его, и лицензия у него есть. И то и другое получено по моему совету, он притащил откуда-то из провинции дальнего родственника. Машина числится как оперативная, когда она не нужна – на ней работает этот родственник, сильно на Али похожий. Машина в городе примелькавшаяся. Хотя Багдад – город большой, но все, кому что-то нужно знать, – те знают. Он мусульманин, шиит, за это у него отцу голову отрезали. Поклялся мстить.

Мы в самом центре Багдада. Новой нефтяной столицы скорее всего. Сауды все изворачиваются, врут про запасы, но добыча падает и падает. А у иракцев – пятнадцать лет добычи не было никакой, блокада, да и разведки как таковой тоже давным-давно не было. Так что нефти тут надолго хватит. Как и работы нам…


Центральный вокзал Багдада. Здесь парковаться нельзя, но рядом – Северный автовокзал, где и припаркуемся. На Дамаскус уже не проехать – такое столпотворение машин. В отличие от многих других стран Востока, диктатор Саддам организовал приличное железнодорожное сообщение – по всей стране проложены рельсы. Ну и сейчас работы ведутся. В той же Саудовской Аравии железных дорог нет. Сам вокзал похож на среднеазиатский храм, благодаря массивному куполу лазурно-голубого цвета. Но построен он по советскому проекту: буквой П с колоннами на входе. Справа от вокзала – памятник в виде паровоза, старого. Наш паровоз тело Ленина привез, а этот чего привез – не могу знать. В раскаленном воздухе – а жара для выходца из средней полосы России дикая – вяло трепыхаются флажки на флагштоках. Приметы нового времени – ти-уоллсы, это готовые бетонные заграждения, буквой Т, мне примерно по пояс, и автоматчики-красноберетчики. Кого пускают так, а кого за денежку малую. Впрочем, обычная проблема.

– Извините, рафик Алекс, дальше не проеду… – извиняющимся тоном говорит Али. – Совсем места нет…

Места и в самом деле нет – перед площадью все забито. У таксистов подпольный профсоюз. Кто полезет не на свое место – изобьют, машину угонят или подожгут. По жаре пробираться не хочется, но делать нечего…

– О’кей, паркуйся…

Али втискивает машину на импровизированную стоянку, кажется, кого-то задев.

Встали…

– Готовы? – спрашиваю.

Невнятное сопение Вована, сдавленное «Пся крев» Рича – у него сегодня особая миссия. Нам надо пронести на вокзал оружие, и кроме того – сделать что-то, чтобы смахивать на отъезжающих. А трое мужиков – не дело. Хотя бы одна женщина должна быть. Поэтому мы вдвоем с Вованом и решили, что Джамилей будет у нас Рич. Мне как-то не по чину, я все-таки старший офицер группы, из Вована… Ну, скажем так, даже если Вован наденет никаб – это правильное название того, что мы называем «паранджа», посмотрев «Белое солнце пустыни», – в общем, все равно это будет подозрительно. Так что двумя голосами против одного мы одержали предварительную, но очень важную победу. Никаб у нас глухой, так что наша Джамиля получается замужняя, соблюдающая традиции мусульманка. На вокзале она будет стоять молча и караулить чемоданы. В чемоданах ни мало ни много – два автомата и разобранная снайперская винтовка. Иначе их не пронести…

Выходим из машины. Я показываю Вовану – достаешь чемоданы и идешь за нами третьим. Вроде как телохранитель.

– Сделай лицо попроще, – шепчу я ему по-русски.

Пробираемся мимо машин – такси и прочих. Они припаркованы вне зоны безопасности, отделенной ти-уоллсами, дабы не допустить, чтобы заминированную машину поставили у самого вокзала. Если здесь припаркуют – тоже легко не отделаемся, но на то и мы здесь, чтобы не было такого. На автовокзале народ штурмует автобусы – основное средство междугородного сообщения здесь. Рядом с автостоянкой шебуршит местный люд – и взрослые и пацаны. Таксисты, которых в городе все еще слишком много, ищут себе пассажиров. Пацаны продают все что угодно – от лепешки с мясом до свежей девочки без сифилиса. Могут и карман обчистить, только потеряй бдительность. Я иду неторопливо, смотрю по сторонам. Сзади безмолвно скользит Джамиля, и, тяжело сопя от жары, таща чемоданы, топает Вован…

На полпути достаю телефон, делаю прозвон. Ловит плохо, но ловит. А вот в самом вокзале ловить ни хрена не будет, работает всеволновое подавление, чтобы не было радиоуправляемого подрыва. В Багдаде таких мест немало, именно поэтому все больше и больше на улицах старомодных телефонных кабин, питающихся местными медяками. Ростелеком ставит – нашли какой-то завод в глубинке России, они еще линию по производству старых добрых общественных телефонов не успели в металлолом сдать. Теперь завод работает на полную мощность по «связанному контракту» – нефть в обмен на товары. И что удивительно – местные на телефонах всякую ерунду, как и у нас, пишут, а вот трубки – не отрывают. Вот и думай, кто цивилизованнее…

Немного притормаживаем. Жарко все-таки, как ни крути. И это мне жарко, а что там Джамиля в глухом черном никабе чувствует – я не представляю…

Навстречу мне, от вокзала, продвигается вальяжный араб лет пятидесяти с седой бородой «на грани» – то есть такой длины, чтобы захватить рукой, красиво, в парикмахерской, постриженной, а не торчащей во все стороны, как у персонажа произведений Дж. Р.Р. Толкиена. Это Салим, один из местных авторитетов, ему тут кормежка на вокзале принадлежит. Конкурентов задержали и объяснили, что торговать на вокзале не следует. Еще он шиит, так что ему можно доверять…

– Салам алейкум, рафик!

– Салам алейкум, эфенди Салим…

Несмотря на то что мы, несомненно, выше их – ко всем надо обращаться с уважением. Здесь и так слишком много врагов, чтобы плодить себе новых. А завести себе врага тут проще простого – например, не зная человека, насколько он соблюдающий, лучше не интересоваться его женой. Вообще даже не спрашивать, как она. Детьми – можно.

– Как дела, как здоровье, как дети?

– Хвала Аллаху, рафик Искандер, все хорошо. Торговля идет потихонечку, покушать хватает…

Салим, несмотря на арабское имя, имеет в своих жилах большую толику армянской крови. А рафик Искандер – это мой оперативный псевдоним. Имя, кстати, у меня уважаемое, не раз арабы говорили. Необычное здесь – но уважаемое. Как у Александра Македонского.

– Есть кто-то?

– Двое вертятся в зале…

– С оружием?

– Если только легким. Нет клади.

Вокзал охраняется со всех сторон, но люди с оружием в зале вполне могут быть. Мы же собираемся пронести…

– Заснял?

– Да.

Салим дает мне свой мобильный, через блютус я скачиваю к себе снимки и тут же по электронной почте посылаю их на телефоны Вована и Рича, то есть Джамили. Когда будет возможность – посмотрят. В ларьках Салима стоит скрытая система наблюдения, чтобы не воровали товар, веб-камеры. Однако через шнур их можно подключить к мобиле и скачать нужную инфу, а сложная компьютерная система распознания лиц автоматически создает нечто вроде установочных фотопортретов и предупреждает об опасности, сравнивая полученные изображения с фото из списков особой опасности.

– Рахмат, друг.

– Да не за что, рафик, всегда рад…

Если кто это и видел – особых выводов не сделает.

– Который? – задаю я последний вопрос.

– Вон там. У статуи сидит…

Ага, ясно. Это-то мне и нужно.

– Рахмат, друг. Дай тебе Аллах здоровья…

Оставив Джамилю на попечение Вована у сохранившегося фонаря уличного освещения, который, кажется, даже светить может, я пробираюсь в направлении, указанном мной Салимом, стараясь не попасть под отъезжающую машину и не лишиться в толчее денег и оружия. Там стоит постамент, раньше статуя Саддама была, а теперь пусто. Зато тут нищих полно, милостыню просят…

Выбрав нужного – он сидит отдельно, да еще и в черных очках, – протягиваю ему купюру в пятьсот новых динаров. Нищий старик принимает ее обеими руками – типично арабский жест, показывающий, что дар столь весом, что его можно удержать лишь таким образом.

– Да спасет вас Аллах, эфенди, да укажет он вам правильный путь… – Нищий понижает голос и добавляет: – Пост крайний справа, там пройдешь. Сколько вас?

– Трое. Жена и телохранитель.

Заплатил я вдвое больше обычного, но, наверное, жена и телохранитель сойдут и за полчеловека, так что все верно.

– И багаж.

Старик делает нетерпеливое движение рукой – пройдешь, мол.

– Аллах вам в помощь, уважаемый…


Мухоморы на пропускных пунктах на подступах к вокзалу шмонают отправляющихся на предмет оружия и взрывчатки – и то и другое в поездах и на вокзале находиться не должно. Красные береты – гордость воссозданных служб безопасности. Усатые молодцы, крепкие. Красные береты, точнее малиновые, как в старые времена в советских ВДВ – им не сразу дали голубые. Потому и мухоморы. Современное снаряжение, автоматические винтовки BREN 805. На крыше вокзала видны прикрывающие их снайперские пары – даже если террорист каким-то образом прорвется через оцепление, до здания он не добежит. Проблема в том, что кому надо – тот беспрепятственно проходит. Путем, описанным выше.

Мы покорно отстаиваем очередь – не слишком длинную, но на жаре это конкретная жесть. Офицер проверяет мои документы, документы на супругу. Телохранитель сам подает карточку, выданную полицией. Лицо его бесстрастно, как у индейского вождя. Просит поставить багаж на столик, проводит вокруг него ручным сканером. Выключенным.

Аллах Акбар.

– Проходите. Счастливого пути…

Вот тут все так и идет…


Внутри архитектура вокзала чем-то напоминает московские аналоги с их высоченными потолками – наверное, наши строители строили, хотя и не знаю точно. Народу прилично, работают на всю мощь кондиционеры. Потому все и предпочитают ждать поезд здесь, с удобствами. Несколько униформированных постов мухоморов, и еще больше – скрытых, наблюдают за порядком и общей безопасностью. Вокзалы, как и аэропорты, – объекты повышенной опасности, прикрывают их серьезно…

Каждый из нас знает, что делать. Не раз здесь работали.

– Я в туалет…

Я убеждаюсь, что Джамиля остается рядом с чемоданами, и протискиваюсь к кассам, осматриваясь по сторонам.

Билетов конечно же нет. Но мне они и не нужны, мы не отъезжаем, мы – встречаем…

Чего же мы тут делаем. О’кей, расскажу. Хоть это и совсекретно, но, судя по табло со временем прибытия поезда через сорок одну минуту, секретность не будет иметь никакого значения.

Началось все с того, что год назад во время блестящей спецоперации в суннитском районе Багдада разгромили исламский комитет, ликвидировали военного амира Аль-Каиды в Ираке и прихватили кое-какую информацию. Сразу же после операции захвата, ради обеспечения секретности выполнявшейся русскими и потому ставшей для местных джихадистов полной неожиданностью, специальная полиция, отряды Мухабаррата, обрушились на город, реализуя «по горячему» полученную информацию. Так взяли еще человек триста – кого ни за что, кого за что, а кого – очень даже за что. Фильтры тогда два дня без передыху работали, устанавливая людей.

В числе прочих попался один упырек из идейных. Инфа на него была, хотя и староватая. Суннит по вероисповеданию, ребенком он воевал против американцев. Потом американцы ушли, сражаться стало не с кем – бедствовал, перебивался поденщиком. Потом не было ни гроша, да вдруг алтын. В Сирии началась гражданская война, иракских ваххабитов там полно было, особенно поначалу – он пошел туда, встал на джихад. Умудрился не погибнуть. Как вахов погромили, отступил в Иорданию, там были лагеря подготовки. В Иордании полно палестинских лагерей – а теперь подавай еще и ваххабитские. Потом король Абдалла Второй решил, что с него достаточно, и после нескольких инцидентов со стрельбой приказал вахам убираться. Упырек помотался по странам Магриба, был к чему-то причастен в Сирии. Потом вернулся на родину, зажил вроде честно и порядочно. Но при этом его имя оказалось в списках джамаата, которые удалось перехватить. А в Абу-Грейбе он встретил рафика Рашида, тогда еще старшего майора. И рафик Рашид сильно тому обрадовался, потому что он воевал в Сирии на стороне правительственных войск Асада и опознал того упырька. Его, естественно, сильно избили и бросили в Абу-Грейб, где начали требовать показания о том, как он Родину продавал. Для стимула периодически пытали утоплением – как американцы научили. Но урод был идейным и гордо молчал. А если что и говорил, так сплошную нецензурщину. Рафику Рашиду это надоело, и он попросил меня оказать практическую помощь службам безопасности. Потому что чуял – за этим скотом что-то есть – и отпускать не хотел.

Ну, приехали мы в Абу-Грейб, я присел напротив этого ваххабитского упырька и в полчаса объяснил ему политику партии и правительства. Что хорошо не будет, а будет очень хреново. Если он прямо сейчас не расколется – я его бить не буду. А тупо выпущу. После чего реализую ту оперативную инфу, которая у меня имеется, – оптом. И у местного ваххабитского подполья закономерно возникнет предположение, что их кто-то сдал. Кто? Догадайтесь с первого раза. А нравы здесь суровые, за предательство могут всю семью вырезать.

Вариант второй – ты, родное сердце, пишешь мне чистосердечное признание обо всех совершенных тобою злодеяниях и расписку в том, что больше такого не будешь делать. При этом будешь своевременно информировать меня, если кто паче чаяния чего недоброго задумает. А чтобы убедительнее было – мы еще с тобой и постолуемся под водочку да на камеру. После чего я перевожу тебя на обычный строгий режим и допускаю к тебе родных, чтобы ты смог их попросить собрать деньги на взятку. Соберут они деньги – выйдешь на свободу с нечистой совестью. И с памятью о расписочке, мне в приступе раскаяния данной. Которую я, несомненно, пущу в ход, если ты, козлина, меня бортануть задумаешь. Ну, чего? Хоп?[2]

Упырек два дня играл в Зою Космодемьянскую на допросе, а потом бросил это дело и деятельно раскаялся. Написал на несколько страниц чистосердечное признание. Оказалось, что он, помимо Сирии, отметился в Тунисе, в Мали, в Ливии, а здесь был кем-то вроде спящего агента. Спящего весьма относительно – Аль-Каида вести агентурную работу умела очень хреново. Спящего агента надо вообще отключать от Сети, уничтожать почти всю инфу на него, а ему просто велели сидеть, не высовываясь, но иногда использовали в качестве передаточного звена. На этом-то он и прокололся – хоть и курьер, а все равно в Абу-Грейб замели. Еще он слил немало инфы на тех, кого видел и знал по своим долгим скитаниям по пути Аллаха в самых разных странах. Получилась довольно толстая стопка листов, которую мы размножили, но не ввели в компьютер – американцы сильно навострились перехватывать компьютерные данные, а вот досье из картотеки не прочтешь со спутника никак. Дальше мы посидели с задержанным за столом, сфотографировались a trios[3] – если меня местные джихадисты еще не слишком знают, то рафик Рашид еще с сирийских времен приговорен к смерти исламской шурой. После чего я, как и обещал, устроил перевод задержанного на строгий режим, разрешил посещения и посоветовал, что если он хочет быть нам полезным, то после освобождения должен явиться к тому, кто амиром будет, и сказать, что хочешь отомстить за то, что тебя пытали в тюрьме. Кипит мой разум возмущенный и все такое. И, естественно, не забывать о нас и наших теплых и дружеских отношениях.

Упырек сделал все, как договорились: ему собрали денег на взятку, и он вышел на свободу. Новый амир, родом из Иордании, отказался направить упырька на переподготовку, но сказал, что дела ему найдутся и в Багдаде. На последовавшей вскоре после этого агентурной встрече я посоветовал ему то же, что и другим агентам. Не активничать, но внимательно прислушиваться к тому, что говорят. Качать инфу, не вступая в разговоры, тем более ничего не выспрашивая. А просто прислушиваясь к тому, что происходит вокруг. Если инфа известна одному тебе – сделай так, чтобы она была известна еще нескольким людям и подозрение не падало на тебя одного. И помни – при необходимости мы прикроем, арестуем, изымем кого надо – просто сообщи вовремя. После этого он стал довольно ценным агентом, по его данным я только навскидку припоминаю шесть удачных реализаций.

И вот на днях упырек сообщил новость – на тайном совещании в Дохе, столице Катара, было принято решение активизировать подрывную работу в Ираке, причем именно с целью дискредитировать и сорвать сотрудничество России и арабских стран в создании пояса безопасности, отрывающего афгано-пакистанскую зону нестабильности от всего остального Востока. Шейхи скинулись на благое дело деньгами, сумма получилась солидная. В Дубае ее перекинули в ювелирное золото и ювелирные алмазы от одного до пяти карат, самые ходовые. Переводы по нынешним временам опасны, ювелирка – самое то, тем более что Дубай – один из мировых центров торговли золотом, а в Ираке золото быстро разойдется по ювелирам. Первый курьер должен был прибыть сегодня на железнодорожный вокзал Багдада, где мы его и встретим.

И задержим? Боже упаси. За поездом – на железной дороге менее жесткий контроль, чем в аэропортах, – установлена двойная слежка: два оперативника в вагоне плюс непрерывно висящий над ним беспилотник. Задерживать мы курьера не будем – просто посмотрим на него, проконтролируем встречу и подстрахуем беспилотник. При одном только наблюдении с воздуха цель легко потерять в толпе. Если его встретят – мы не пропустим этого. Если нет – мы просто увидим курьера в лицо и запомним. Дело в том, что у нас до сих пор нет его нормальной фотографии, есть только словесное описание и цифровой портрет, на который можно полагаться только в крайнем случае. В том числе и поэтому здесь одновременно двое – я и Рич. Я – как оперативник. Рич – как представитель силовиков. Обязательно должен быть кто-то, кто видел объект в лицо…

Билетов нет, но иншалла, доедем.

Возвращаюсь к моей ненаглядной Джамиле. Она героически стоит и караулит чемоданы, ожидая вестей.

– Билетов нет.

Рич говорит что-то непонятное на арабском. На всякий случай замахиваюсь на него:

– Молчи, женщина!

Достаю телефон… Черт, блокировка. Все забываю. Не позвонить, три раза черт…

Смотрю на часы, и в этот момент из туалета типа сортир возвращается Вован Вованыч. Репа встревоженная.

– Что?

– Вахи там.

Мда…

– Вов, будь проще, а? Баба-яга в тылу врага прямо. Теперь докладывай по делу – что там за вахи.

– Не помню фамилию. Но один в один фоторобот, который у нас на входе висит. И еще один там с ним тусуется.

– Ага…

В моем смартфоне, который сейчас отключен, не только полная база разыскиваемых, но и минимальная программка, которая позволяет, щелкнув человечка на обычную, встроенную в смартфон камеру, создать математическую модель его внешности и провести грубый поиск по базе, дабы отсеять неподходящие варианты и сократить число возможных до нескольких десятков. Или даже до нескольких штук, если повезет. Вот только если Вован прав – щелкать себя они не позволят. Не та обстановка, так сказать. Да и в туалете пастись – совсем не дело, тем более перед встречей.

Так… Что делать?

– Вован, стой у вещей, как привязанный. Рич, сходи, купи что-нибудь. Только не спались. Смотри по сторонам…

Черт… Нервы, нервы. Успокоиться. Сам, поди, тоже, как баба-яга в тылу врага. Обычно, когда человек чувствует себя не в своей тарелке, со стороны это заметно и настораживает. К неуверенному человеку легче подойти, к чему-то прицепиться. А такой хоккей… Нет, такой хоккей нам не нужен.

Протискиваясь сквозь толпу, вдруг замечаю направленный на меня взгляд – прямой, как лазерный луч, и едва успеваю отвести глаза в сторону. Не задержать, не «законтачить» – это как два провода соединить, если законтачил.

Спокойно… На второй заход. Так, остановись… Ага.

Один из ларьков. Здесь продают шаверму, это как раз Салима заведение. Покупаю… Здесь удивительно вкусно и дешево кормят на улице. Если не отравят, ведь иногда воду для приготовления пищи черпают прямо из Тигра. Но та же шаурма в пересчете на московские деньги выходит дешевле раза в полтора, и при этом вкусная…

Спокойно. Взгляд на часы… Так, сейчас. Через плечо, чуть вверх. Есть. Снял. Запомнил.

Знакомая рожа. Радикальный суннит, участник студенческих беспорядков, один из самых активных. Я его узнаю, потому что по нему велась активная разработка, но заставили свернуть, отец – депутат парламента. Но все равно – что этот черт тут делает?

Спокойно. Еще спокойнее.

У моего телефона – не криптофона, другого – есть одна особенность. У него есть объектив не только сзади, на спинке, как у всех, но и на боку. Это позволяет говорить по телефону или делать вид, что говоришь, и одновременно снимать. Правда, тут не ловит, но я могу и не знать об этом, верно?

Достаю телефон, натыкиваю номер. Подношу трубку к уху и в пулеметном темпе делаю снимки, поворачиваясь. Потом смотрю на телефон так, как будто он меня предал, говорю подходящее случаю нецензурное слово и прячу аппарат обратно в карман.

Возвращаюсь. Все уже там, я последний.

– Ну?

– Чисто, – говорит Рич. – Ноль.

Я достаю телефон из кармана.

– Вован, задание. В темпе вальса на улицу, откуда можно дозвониться. Проверишь последние снимки. У двери тусуется молодой, курчавый. Ни усов, ни бороды, светлая бейсболка. Проходил по мятежу в университете.

– Понял.

– Отправь, пусть пробьют по базе. Меня интересует последняя информация.

– Понял.

Слово «есть» Вован говорить почти отучился. Можно вышибить человека из армии, но нельзя вышибить армию из человека.

Я даю телефон.

– Давай. Отзвонишь – и назад. Основная точка сбора – первая платформа, самое начало. Запасная здесь.

Вован делает шаг и останавливается:

– Не пустят назад.

– Брат, ну что как маленький. Дашь на лапу, скажешь – эфенди что-то забыл. Ключи, там, пока не уехал. Пустят как миленькие.

Конечно, в словах Вована есть правда – с его ростом и явно неарабской внешностью проблемы могут быть. Но кто не рискует, тот спивается.

Вован двинулся.

– Пора и нам. Давай на платформу. Здесь отираться нельзя…


Платформа Багдадского центрального вокзала совсем не соответствует величественности вокзального комплекса. И близко нет масштабности Казанского, например, вокзала с громадным куполом. Нормальных навесов нет, все под солнцем – и это при удушающей жаре. Перроны низенькие, у самой земли – даже нормальные поставить не смогли, хотя бы как у нас на станциях для электричек…

Смотрю на время – почти пора. Кашляет громкоговоритель, в раскаленном, совсем не майском воздухе звук плывет медленно. И тут появляется крайне дурное чувство взгляда на спине – оно не раз спасало меня от неприятностей.

Перемещаюсь так, чтобы за спиной была колонна. Потом и вовсе иду к моей ненаглядной Джамиле…

– Жарко?

– Сам бы так постоял…

Понижаю голос, говорю по-русски:

– Посмотри сзади…

Рич чуть смещается. Никаб дает преимущество – очень сложно понять, куда смотрит женщина, облаченная в него.

– Нет, – негромко говорит он по-русски.

Значит, ничего не видит. Но чуйка недобрая.

Вскрываю бутылку, как и положено, по местным понятиям, – первым утоляю жажду сам, остатки отдаю любимой супруге.

– Идет.

Да, идет. Где-то там, на путях, со сдержанной мощью звучит ревун тепловоза. Багдад – Басра, пассажирский скорый, прибывает на первый путь. Как говорят у летчиков – время принятия решения…

– Работаем…

Мы снова расходимся. Я встаю на прежнее место, Джамиля остается на своем – контролировать вход в вокзал. Встречающих становится все больше и больше – люди выходят на солнце из кондиционированной прохлады вокзала. Я играю встречающего, тем более что одного из наружников, который сел на поезд в Басре вместе с объектом, знаю лично. Он из моей группы, здесь, в Багдаде, работал, потом был направлен в Басру передавать опыт, с повышением. Сделаем вид, что я его и встречаю. Он покажет мне объект и кратко введет в курс дела. Мы доведем курьера до стоянки такси или до машины, если его тут встречают, а там оторвемся. Три моторизованных экипажа наружки, что стоят неподалеку от вокзала, подстрахуют беспилотник. Операция чрезвычайно важная, потому ресурсы нам выделили. Обычно же показывают фигуру из трех пальцев…

И тут до меня доходит, что до сих пор нет Вована. Неужели вляпался…

Разбираться поздно – состав уже на финишной прямой. Тяжелый лобастый локомотив, выкрашенный в местный, светло-песочный цвет с полосой посередине в цветах флага Ирака, тащит четырнадцать вагонов того же цвета. Встречающие бросаются на платформу, я чуть отступаю в сторону и поворачиваюсь боком. Бородатые здесь точно есть, еще не хватало в такой толчее заточку в печень схватить…

Тепловоз, тяжело дыша и обдавая машинным жаром, проходит мимо. Со скрипом останавливается. Приехали…

Немного продвигаюсь к хвосту поезда. Открываются двери вагонов, спускаются вниз лестницы. Теперь самое внимание…

Очки, которые на мне, – специальные, с особым напылением. В них видно то, что не видно обычным глазом. Для того чтобы не потерять объект в толпе, тем более такой, как эта, мы применяем технические уловки. Например, американцы еще десять лет назад разработали специальный состав, который не виден невооруженным глазом, но отчетливо просматривается при наблюдении с беспилотника или через такие вот очки. Наводчик из местных встречается с подозреваемым, как это здесь и принято – они обнимаются, при этом можно похлопать человека по спине, по плечу. Если на руки нанесен этот состав – цель будет помечена, и ее уже не потеряешь. Так же можно пометить багаж, машину, оружие – все что угодно. Такие очки и такие телефоны (есть еще лазерные указки с той же функцией) есть у каждого. Единственный их минус – аккумулятор быстро сажают.

Так…

А вон и Табрис. Точно в этом вагоне и с телефоном у уха. Осмотрелся, помахал мне… Есть!

Лазерный луч высветил цель в толпе. Молодой, невысокий, по виду нет даже тридцати. Безбородый или чисто выбритый – но это значения не имеет, они тоже умеют маскироваться. С собой – небольшой чемодан и большая сумка на манер спортивной, на ремне.

Стоп!

Объект резко остановился в толпе, и вокруг него сразу создалось завихрение. Люди, толкая, начали его обходить. Я замер… Из-за стекол очков было плохо видно – то ли он смотрит на меня, то ли куда-то за меня, в самое начало перрона. Потом произошло то, чего я и опасался – парень бросил сумку и ринулся в обратную сторону, назад и вправо, расталкивая людей.

Чтоб тебя…

Раздумывать было некогда – я ринулся за ним. Обычный просмотр уже наполовину провален, курьер либо испугался чего-то сам, либо ему подали какой-то знак, и он бросился бежать. Может, он уже в поезде почуял неладное. Теперь мы можем только одно – не дать ему уйти, не выпустить в город вместе со средствами, предназначенными на оплату терактов.

Ублюдок…

Он быстро вырвался из водоворота толпы и, толкая и сшибая людей, ринулся бежать вдоль высокого забора, защищающего железнодорожные пути. Я побежал за ним следом. Какой-то иракец попытался остановить меня, схватил. Я врезал ему коленом по тому самому месту – не время для любезностей, – вырвался и побежал дальше. Здесь есть видеокамеры, центральный пост охраны вокзала должен заметить, что делается, и послать маневренную группу. С другой стороны – у иракцев «легкая гашетка», и они запросто могут пристрелить и меня вместе с террористом или даже вместо террориста. Жизнь здесь лихая – сначала стреляют, потом разбираются…

Я отставал от беглеца уже метров на тридцать, когда он обернулся и выбросил вперед руку. Сверкнула искра, затем вторая – стреляет, ублюдок! Кто-то закричал, я распластался на земле со всего размаха. Это в кино хорошо выглядит, а так я, кажется, стеклом порезался и локти рассадил. Перекатился, выхватил пистолет, дважды бахнул над головой. Ублюдок снова побежал…

На перроне уже началась паника. Я оглянулся – Рича в роли моей любимой Джамили не было, он не успел среагировать и пробиться через толпу. Теперь и не пробьется …

Из толпы вырвался Табрис с оружием. Я уже снова бежал, он, получается… По путям, что ли, пробежал или как? Смелый парень, ничего не скажешь. Мы бежали, выкладываясь по полной, стараясь не упасть и снова не попасть под обстрел, в сторону недавно построенного локомотивного депо. Там, вдалеке, из депо выбегали люди с автоматами.

Курьер – черт, а он не слишком хорошо подготовлен для курьера? – на ходу сделал несколько выстрелов, буквально очередью, но не в нашу сторону, а в сторону забора. Я не сразу понял – калитка! Тут в заборе была калитка, ею пользовались путейские рабочие, чтобы не ходить в обход. Курьер тяжело, всем телом ломанулся вперед, калитка открылась, и он вырвался на свободу.

– Халас! – заорал я изо всей силы, сердце бухало где-то у горла, – халек фи маканак![4]

Курьер обернулся и выстрелил еще один раз. Больше не смог – затвор встал на задержку, патроны кончились у ублюдка. Пуля отрикошетила от забора, курьер бросил пистолет и припустил в сторону Аль-Алам. Хорошо, что не в обратную – там мечеть…

Центр Багдада. Улица 14 июля, главная здесь, движение по ней бешеное. И мы – в гражданском и с пистолетами, а этот ублюдок – без. Перед проезжей частью он на секунду остановился, и понятно почему. Со стороны Дамаскус-стрит, вокзала и здания Национального парламента, который совсем рядом, ехали два полицейских пикапа, на одном из них был установлен пулемет.

Курьер бросился в обратную сторону, я не посмел выстрелить в него. Можно получить в ответ пулю от полицейских, да и народу много. Мы отыграли метров десять, но до этого их же и потеряли, так что тридцать как было, так и осталось.

– Халас! – снова заорал я.

На моих глазах Табрис, который снова опережал меня, вскинул руку с пистолетом, готовый стрелять…

В следующее мгновение на моих глазах его голова буквально взорвалась от попадания винтовочной пули. Брызнуло во все стороны, он упал под себя, на ноги, живые так не падают. Я с размаху бросился вниз, ожидая своей пули. Со скрежетом и визгом тормозили, бились машины. Кто-то с криком пробежал мимо, как разъяренный носорог – ботинок этого человека на долю секунды был в сантиметре от моего носа…

Застрочили автоматы. Я перекатился еще раз, обернулся – у пулемета никого не было, оба пикапа стояли, пулеметчик в тяжелом шлеме выпал из кузова, мне были видны его ноги – мертв или вот-вот будет мертв. Как и мы все.

Еще один мухомор, намеревавшийся пострелять, растянулся на асфальте, выронив автомат. Его щегольской красный берет отлетел в сторону. Судя по попаданию – слева вверху. Снайпер стрелял скорее всего со складов, которые на противоположной стороне улицы, – тут, кажется, раньше партия БААС квартировала, места много, теперь здесь логистическая зона, бардак полный. Метров восемьсот.

Мухабарратчики, разом забыв все, чему их учили, действовали бестолково и глупо, сгрудившись за машинами. Даже не попытались рассредоточиться, подавить снайпера огнем.

Второй полицейский – точнее, уже третий – тоже погиб на моих глазах. Он прятался за бортом пикапа, но снайперская пуля пробила и борт, и бронежилет. Он повалился на бок и застыл в какой-то детской позе с согнутыми руками и ногами…

А, чтоб тебя…

Прежде чем я успел подумать, уже понял, что бегу и ору единственное, что пришло в голову, – слово «френдли!». Остается надеяться только на то, что американцы вдолбили его в подкорку местным.

Упал на колени, прикрываясь двигателем тяжелого пикапа – его-то точно не прострелить никакой пулей.

– Ты кто такой?! – Один из мухоморов ткнул мне стволом в бок.

– Безопасность! – крикнул я по-английски. – Убери свое дерьмо! Есть дымовые гранаты?!

Араб недоуменно посмотрел на меня:

– Есть.

– Так бросай их, идиот! Ждете, пока всех перебьют?!

Козлы, другого слова нет. Береты надели и считают себя крутыми.

Мухомор потянулся за дымовой гранатой, но выстрелов больше не было. И, кажется, я понимаю почему – над площадью уже рокотал вертолет. Воздушный патруль, пулеметчик, снайпер, пара блоков НУРС – они постоянно над Багдадом. И опытному снайперу связываться с ними совсем не в жилу. Он свое дело сделал – обеспечил отрыв курьера, не допустил его задержания. Теперь ему надо спасаться.

Козел…

Рядом со мной лежал мертвый офицер, его кровь собралась на асфальте багровой, блестящей, медленно расползающейся лужицей. Рядом с ним лежал новенький чешский автомат, из которого он не смог сделать ни одного выстрела. Я посмотрел и увидел чуть дальше, среди остановившихся в панике машин, иранский «Патруль», внедорожник. Схватив автомат, я бросился к нему. Сзади что-то закричали.

Да пошли вы…

В машине был один араб, похоже, водитель. Сама машина – государственная, с флажком. Я дернул дверь на себя, наставил автомат.

– Выметайся!

Дважды повторять не пришлось – араб выскочил из машины и, прикрывая руками голову, бросился бежать.

Автомат бросил на пассажирское место – тридцать патронов, но может, и хватит. Ключ на старт… Старый, но тяговитый дизель схватился, ровно забормотал. Я вывернул руль до предела и двинул машину вперед. Судя по скрежету, кого-то задел – из машины впереди выскочил араб-таксист, потрясая кулаками. Игнорируя его, я поддал газу, непрерывно сигналя. Машина пошла. Улица 14 июля из-за месива и пробки сзади полупустая – когда такое было?

Номера правительственные, авось не задержат. Интересно, на кого это мы нарвались…

Левой рукой я достал телефон, на память, постоянно отвлекаясь на дорогу и матерясь, натыкал номер экстренной связи.

– Один – три – семь – два – один – пять, – отбарабанил я свой номер в трубку. – Мне нужен дежурный, код три-девять-девять.

– Дежурный

– Я один – три – семь – два – один – пять, позывной Искандер, работаю в одиночку, потерял группу. У меня тут экстренная ситуация, контакт с объектом утрачен. Прошу сообщить, есть ли контакт по птичке, как понял, прием…

Контакт по птичке – это наблюдение с беспилотника, от него не так-то просто уйти.

– Вас не понял, Искандер. Подтвердите, вы работаете один?

Да твою мать…

– Что ты не понял, козел? Иду на север по 14 июля, в одиночку. У меня тут урод с чемоданом бабок и снайпер, устроивший стрельбу в самом центре. Что ты еще не понял?!

– Э… – Дежурный заканчивает с установлением моей личности и начинает по делу: – Контакт есть, объект уходит на север по 14-му.

– Что за машина?

– Такси.

Придурок. Наберут по объявлениям – в Багдаде этих такси…

– Внедорожник. Белый «Ниссан». Я сейчас сманеврирую. Посмотришь.

Я резко, почти до отбойника вильнул влево. Под негодующий писк чьего-то клаксона выровнялся. Тяжелый внедорожник хорош тем, что можно ехать, особо ни на кого не обращая внимания.

– Заметил?

– Так точно. Восемьсот метров вперед.

– Увеличивается? Уменьшается?

– Неизменно.

Я бросил взгляд на спидометр – девяносто миль в час почти. Хорошо шпарим. Впереди уже движение густеет, как бы не встать.

– Я попробую его сбить. Не уходи с канала.

– Есть. Группа два вышла на связь, они у вокзала, пробиться не могут.

Хорошо хоть живы. Если бы попали под того снайпера – кого-то бы хоронили. Я сам чудом жив остался – если бы решил стрелять, сейчас бы лежал там с мозгами по всему асфальту.

– Передайте им – на 14 июля пусть не суются, не догонят. Пусть пробиваются к Имам Муса и попробуют обойти там.

– Есть.

– И веди их на меня. Что с такси?

– Идет, то же направление.

Я выжал из машины все, что мог, – дальше было уже опасно. Тяжелый внедорожник – совсем не то, что малолитражка. И судя по тому, как жмет таксист, – он не случайно там оказался. Как и снайпер.

Мы уходим из центральных районов. Север Багдада – район в основном суннитский. Хотя есть курды и другие меньшинства, в том числе христианские. Дальше – большая развязка, оттуда начинается Мосул-стрит, дорога на Мосул, выезд из города, и там же – второй технопарк. Она наверняка перекрыта полицией. Значит, он должен свернуть до нее – либо направо, к Тигру, либо налево. Скорее всего, налево, там густонаселенные районы, виллы…

– Он свернул! Он свернул!

– Куда? Куда?!

– Налево! Перед развязкой.

– Веди!

– Готовность!

Как бы не перевернуться. На такой машине перевернуться – кранты… И помощи ждать неоткуда. Если бы он свернул в сторону набережной – Рич и Вован могли бы перехватить его там, загнать в ловушку. Но сейчас мы уходим в противоположном направлении.

– Сейчас!

Кручу баранку, буквально пятой точкой ощущая, как отрываются от дорожного полотна колеса и машина весом более двух тонн становится на два задних. Ревя клаксоном, пролетает какой-то грузовик. Я ударяю боком машину – но уже после того, как «Ниссан» оперся о землю всеми четырьмя колесами. И, обдирая бока, вваливаюсь на улицу, ведущую в район вилл. Север Ирака весь застраивался частниками, по американским меркам это – субурбия, пригороды. Основная современная стройка шла в центре, на юге и на востоке. А тут – район вилл, правда, в отличие от американских, они все обнесены высокими, часто выше человеческого роста заборами.

– Прямо перед вами. Они остановились.

Приехали…

– Справа? Или слева?!

– Справа! Справа!

– Где цель? Вопрос – вы видите цель?

– Они выходят. Идут вперед. Идут быстро…

Я уже вижу их. Точнее, машину – белый «Датсун» с оранжевыми полосами и дверьми – местный признак такси. Она стоит даже не припаркованная – просто брошенная посреди улицы, так, чтобы перекрыть ее.

И там, впереди, два бегущих человека.

Ну-ну…

Я поддаю газа, и массивный бампер «Ниссана» буквально сносит такси-микролитражку, сминая ее и отшвыривая в сторону. Выскакивая из машины, я вижу, как двое уродов заскакивают в калитку какого-то дома. Случайного? Или нет?!

Калитка закрывается.

Выключаю двигатель… Не спеша достаю из машины автомат, переключаю на одиночные. Улица пуста. Из-за поворота, видимо на грохот, выбежал пацан, но тут же бросился обратно.

– Наблюдаешь?

– Так точно.

– Где цель?

– Зашли в здание. Перед вами и направо.

Верно. В этом здании может быть все что угодно – от местного исламского комитета до выхода в багдадские подземелья. Багдад изрыт под землей, как швейцарский сыр. Саддам в свое время построил кучу подземных бункеров, переходов между дворцами, тайных командных пунктов, арсеналов – чего там только еще нет. Могут попытаться дальше уйти пешком, выйти к железнодорожной ветке.

– Вижу. Я попробую постучать в дверь.

– Понял. Специальная полиция уже направляется в этот район.

– Откуда? – быстро спрашиваю.

– Из центра.

Долго ждать придется…

– Вас понял.

Где-то вверху тарахтит вертолет, то ли дежурный, то ли направленный в район для предварительной разведки. Хорошо бы, если бы и полицейские решили выдвигаться на вертолете, а не под прикрытием брони. Броня – это хорошо, только долго…

Рискнуть, что ли?

Двигаясь по тротуару в направлении дома, набираю еще один номер. У человека, владельца телефона с этим номером, большие нелады с государством Израиль. Поэтому он часто меняет номера. Надеюсь, что номер, который я знаю, еще работает.

Пока набираю номер, дохожу до стальной калитки в заборе того дома, в котором скрылся курьер с сопровождающим таксистом. Поколебавшись – вдруг там граната или урод с автоматом на изготовку, – пытаюсь открыть ее, держась так, чтобы меня прикрывал бетонный забор. Бесполезно – ручка не поддается, закрыто…

Гудки в телефоне сменяются каким-то свистящим грохотом. Есть!

– Ас саламу алейкум, – кричу изо всех сил.

– Ва алейкум ас салам. Кто это?

Судя по звукам, Хасан летит в вертолете. Это радует.

– Это Искандер. Твой старый друг.

– А, Искандер, салам алейкум, рафик.

– Времени нет, слушай сюда! Я в районе Ас-Салам. Если ты направляешься сюда, имей в виду – курьер надежно прикрыт, повторяю, надежно прикрыт. Скрылся в здании, контакта нет. Ориентируйся по разбитой машине, повторяю, по разбитой машине.

Краем глаза вижу, как впереди, со стороны улицы, ведущей к железнодорожной развилке, медленно выезжает старый, побитый «Субурбан». Останавливается…

– Я перезвоню.

Машина большая, в ней может быть человек десять-двенадцать. Я сую телефон в карман – вот, кажется, и настоящие неприятности начались. До них метров пятьдесят.

Открываются дверцы машины, вылезают люди. Пять, шесть и водитель, кажется, в машине. Автоматы у всех, молодые. Бородатые. Лица открыты. Внешне агрессивности не проявляют и не отходят от машины, кажется, чего-то ждут.

Рискнуть?

– Хей! – изо всех сил ору я. – Хасса таль хна! Хасса таль хна![5]

Никакой реакции. Один показывает на меня пальцем – по арабским меркам весьма невежливо – и что-то говорит остальным. Остальные смеются. Один трындит по телефону, непонятно на какую тему.

Ждут остальных? Какого хрена им так весело? Черт, сколько времени до вертолета – я ведь так и не спросил Хасана. А без поддержки мне здесь точно хана.

Что-то тяжелое шлепается совсем рядом, переброшенное через забор. Я прыгаю за припаркованную машину, отчетливо понимая, что, скорее всего, не успею. Но взрыва нет, я больно бьюсь плечом об асфальт, с трудом перекатываюсь. Боевики бегут в мою сторону – они тоже не ожидали, что граната не сработает. Двумя выстрелами я снимаю двоих из них – неплохое начало – и, сделав еще три выстрела, перекатываюсь на противоположную сторону улицы. Пять на двоих – я вскакиваю и бегу за разбитый «Ниссан», прежде чем боевики, опомнившись и заняв какие попало укрытия, открывают огонь. Огонь довольно плотный, из четырех стволов – по машине как градом бьет. Но меня не достает. Я лежу на земле и караулю свою последнюю возможность – большинство из тех, кто не слишком опытен в уличных боях, забывает о том, что у машины есть клиренс и из-под нее можно тоже стрелять. С хлопком лопаются обе передние шины, но мне удается поймать еще одного: насмерть или нет, я не понял, но он взмахнул руками и выронил оружие. Трое. Плюс один в машине. Плюс хрен пойми сколько сейчас сбегутся на стрельбу. И все.

Помимо «Ниссана» укрытий вблизи больше нет. Единственное, что я смог, – занять максимально безопасную позицию, так, чтобы меня защищал двигатель автомобиля.

– Аллах Акбар!

Идиот…

Выскочивший из того дома, в который я стучался, джихадист, вместо того чтобы сделать свое дело молча, заорал и выдал себя. Высунувшись, я поразил его двумя пулями из пистолета. Осколок то ли фары, то ли металла сильно, как пощечина, ударил по лицу, потекла кровь. Двое точно и двое приблизительно – уже неплохо. Но те, кто остается в живых, быстро учатся – они простреливали одиночными машину, не давая мне высунуться, и, по всей видимости, приближались короткими перебежками. Дальше – либо бросок гранаты, либо…

Шум двигателя, крики и стрельба раздались сзади, оттуда, откуда я приехал. Еще лучше.

С той стороны тоже выскочила машина, пикап с кузовом, в котором было трое отморозков. Я попал в одного, когда второй вскинул ракетную установку и выстрелил. Каким-то чудом – может, помешала стрельба – ракета прошла мимо машины, ударила в бетонный забор и с грохотом разорвалась. В ответ я выстрелил несколько раз по кабине водителя, попал или нет – не знаю, водитель мог укрыться за двигателем. Двое оставшихся в живых выскочили из кузова и скрылись за пикапом. Если у них есть еще один выстрел к «РПГ» – они не промахнутся…

Пять…

Взорвалась граната, где-то у передней части «Ниссана». Осколки не задели меня, но это пока. Я выстрелил дважды в ту сторону, чтобы тормознуть их хоть немного. Укрытия нет – в две стороны разом я стрелять не могу…

Вдруг двое из тех террористов, которые укрывались за пикапом, вскочили и бросились бежать прочь, совершенно неожиданно. Я едва успел прицелиться и тремя пулями поразил одного – он споткнулся на бегу и остался лежать. Красный круг с точкой был на втором, я нажал на спуск, но автомат молчал. Кончились патроны…

Зашибись…

И тут я понял, почему они бежали. Я бы тоже побежал…

Странный звук, слышный громко и отчетливо, перекрывал даже шум от вертолетных винтов. Что-то похожее на работу промышленной дрели, назойливое дребезжание пополам с ревом. Я знал, что это такое, – не раз слышали на полигоне.

Пулемет Гатлинга производства «Диллон Аэро» – в просторечье «Миниган». Тот самый, с которым Шварц разносил полицейские машины во втором «Терминаторе». С рук из него, конечно, не постреляешь, в настоящей войне он мало пригоден, лучше «Корд», но против пехоты и машин – оружие страшное.

Я выглянул из-за «Ниссана», но никого не увидел, «Субурбана» тоже не было. Кто еще был жив – тот и хотел оставаться в живых. Пока это возможно…


«Ми-171» производства Казанского вертолетного, из проема расширенного переднего люка которого виднелся блок стволов и труба гильзоотвода «Минигана», завис над улицей. С хвостового люка сбросили трос, и по нему один за другим начали спускаться солдаты «Альфы» – антитеррористического полка из Эль-Азизии, который с нуля собирали и тренировали мы, русские. Названного в честь легендарной «группы А» – еще того, советского разлива. Их можно было легко отличить по титановым штурмовым шлемам с забралами и автоматам «АК-12», которыми они были вооружены вместо чешских. Трое развернулись, залегли, обеспечивая периметр, следующие бросились к заборам, выстраиваясь в штурмовую колонну и прикрывая все возможные направления обстрела. С вертолета, один за другим, им сбросили два штурмовых щита.

– Аджи! Аджи![6] – закричал я, выбросил сначала автомат, в котором все равно ничего не было, потом пистолет. – Руси! Руси!

Руси, русский, русские – эти слова во многих местах здесь служили пропуском.

Двое штурмовиков приблизились ко мне. Один держал на прицеле, второй отбросил пистолет и связал руки сзади одноразовыми пластиковыми наручниками. Не убили, и на том спасибо…

– Кефайя[7], – раздался сухой, знакомый голос.

Меня схватили за сцепленные сзади руки и поставили на ноги. Было чертовски больно, но я сдержался, ибо перед местными слабость нельзя показывать даже в мелочах. И тут я оказался пред ликом подполковника Мусаи, заместителя командира антитеррористического полка, бывшего бойца Хезбаллы.

– Салам алейкум, рафик Сулейман… – сказал я.

– Ва алейкум ас салам, рафик руси… – ответил подполковник. – Это ты здесь стрелял?

– Терры, – сказал я. – Двое как минимум. В угловом доме. Возможно, список А.

Подполковник несколько секунд смотрел на меня, как будто решая, что со мной делать. Потом повелительно махнул рукой.


Иракцы не торопились. Собственно говоря, и я бы не торопился – если те, кто засел в доме, имели пути отхода, они давно оттуда свалили. Могли оставить сюрприз в виде растяжки перед дверью, а то и полностью заминированного дома. Поэтому антитеррористы заняли блокирующие позиции по всем направлениям, вперед пустили взрывотехника, который должен был пробить коридор. Вертолет улетел, подошла наземная колонна – там были полицейские собаки. На одну из них – черную, с подпалинами немецкую овчарку – сейчас надевали пояс с видеокамерой…

Мои тоже пробились. Сейчас я сидел в чужом внедорожнике, который они реквизировали и даже умудрились не разбить, и пил горячий чай из термоса, приходя в себя. Вован, не раз и не два участвовавший в спецмероприятиях, стоял так, чтобы между ним и адресом была машина, курил, успокаивая нервы. Рич переоделся и разговаривал с иракцами у оцепления – он их и тренировал. Горящие машины затушили большими автомобильными огнетушителями, справились сами, без пожарных. Трупы оттащили в сторонку, положили рядком, обыскали и сняли на видео – как ни крути, а результат. Реальный результат, не то что «в районе боестолкновения обнаружены использованные перевязочные пакеты, кровь, следы волочения», который иракцы на себя запишут (я, впрочем, не в претензии). По периметру собиралась толпа, многие с мобилами. Среди них сто пудов есть осведомители «Аль-Каиды», а весь материал появится сегодня вечером в «ютубе» с комментарием: иракские полицейские муртады вместе с кяфирами убивают правоверных…

Саперы уже пристроили на одной из плит готовый саперный комплект для пробивания дверей. Каждого сапера прикрывал штурмовик со щитом и легким автоматом, а дополнительно их прикрывали снайпер и пулеметчик с вертолета. Все делали не торопясь, аккуратно и внимательно – это американцы врываются чуть ли не с разбойным посвистом, рассчитывая на бронезащиту. Затем, пятясь, пошли назад, каждый сапер стравливал с пальцев двойной провод. Детонаторов тоже два – на всякий пожарный.

– Готовность у саперов! – доложили по связи, которую я слушал из машины.

– Готовность к подрыву, внимание всем!

Техник закончил с собакой, показал большой палец. Я допил чай и переместился за машину – на всякий случай.

– Собака готова.

– Внимание, обратный отсчет от пяти. Пять – четыре – три – два – один – подрыв!

На сигнал «подрыв» хлопнуло, внушительно так хлопнуло. Подорванную бетонную плиту заволокло дымом и пылью, где-то истерически завыла автомобильная сигналка.

– Есть подрыв.

– Внимание, есть подрыв. Наблюдателям доложить.

– Небо один, движения в адресе нет.

– Движения нет, собаке вперед.

Кинолог спустил поводок:

– Собака пошла!

Мы напряженно наблюдали за тем, как собака, приседая на задние лапы, как обычно делают овчарки, подбежала к дыму. Немного помедлила, но, то ли чувство страха отступило перед чувством долга, то ли кинолог отдал команду, прыгнула в дым и пыль и пропала…

Я пододвинул рацию, чтобы лучше слышать. Обмен шел на арабском.

– Первый, собака двигается. Нет движения, повторяю, нет движения.

– Понял. Подводи ее к дому…

– Так, внимание, следы крови. Есть следы крови.

Видимо, собака почувствовала кровь и опустила голову понюхать.

– Девятый, двигай собаку дальше.

– Вас понял…

В этот момент коротко прострочил автомат. Короткая очередь, потом еще одна, длиннее…

– Автомат, автомат! – Это уже крикнули по-русски.

– Движение в адресе! Контакт, повторяю, контакт!

Выстрел снайпера не был слышен за шумом винтов…

– Небо один, работаю…

– Девятка, выводи собаку назад! Отзывай собаку!

– Собака идет назад!

– Небо один, поразил цель. Один двухсотый или тяжелый трехсотый…

– Группа прикрытия, вперед! Штурмовой группе готовиться.

Четверо начали продвигаться к зданию, двое со щитами, двое – с «ЛПО-97», ручными пехотными огнеметами с магазином на четыре патрона. Не такой мощный, как «Шмель», но при штурмах – самое то. Под прикрытием автомобилей формировалась штурмовая колонна.

Из пролома выскочила собака, как мукой обсыпанная. Но, кажется, целая. Побежала, прижав хвост, кинолог не вытерпел – выскочил из-за линии машин, схватил собаку и понес назад…

– Красный!

Спецназовцы тем временем конкретно отработали у пролома. Все просто – двое со щитами, двое – с огнеметами. В максимально быстром темпе пробивается каждое окно, каждая комната. Ответный огонь остановят щиты. Гранаты термобарические, от них ничего не спасает, вариант один – смерть или тяжелая контузия, исключающая ответные действия.

– Небо один, наблюдаю дым, языки пламени…

Загорелось. Впрочем, от десяти выстрелов термобарическими было бы странно, если бы не загорелось…

– Штурмовики, вперед!

Гранатометчики отступили, прикрываясь забором. На смену им подошла штурмовая колонна. Первыми в пролом прошли щитовики, дальше, по одному, штурмовые группы. Пулеметчики прикрывали, пока молча. Построились, двинулись вперед, к адресу. Все напряженно ждали, в мобильном штабе работали видеокамеры. У каждого бойца к шлему прикреплена камера, все пишется. Потом на теории все будет разбираться, каждое действие, каждое движение.

Пока не стреляли. Показался дым. Уже горело прилично, надо будет тушить.

– Группы два и три, доклад.

– Группа два, движения нет.

– Группа три, движения нет…


Здание все-таки потушили. И зачистили. Вертолет ушел куда-то на восток, полицию к зданию не пропускали. Дали команду «можно», к зданию потянулись офицеры, двинулся и я. Расследовать, снимать отпечатки пальцев, особо нечего. Хотя потом полицию, конечно, пустят.

Изнутри вскрыли дверь, она оказалась не заминирована. За дверью был небольшой садик, привядший от жары и скудного полива, и дом. Белый, после штурма страшный – выбитая дверь, вынесенные рамы, следы гари над каждым окном, белый дымок, какая-то обгорелая грязь под окнами.

Из дома выносили трупы, складывали рядком в саду. Завоняют… Спецназовцы собрались в кружок, правее от основного входа. Сняв защитные шлемы, курили. Я подошел.

– Ас саламу алейкум.

– Ва алейкум ас салам, эфенди…

Двоих я знал. В ответ на мой кивок головой, означающий «ну, что?», один отрицательно качнул головой в сторону – ничего нет. Я удивленно поднял брови, он отвернулся.

Никого не стесняясь – в конце концов, я при исполнении, а не так, – подошел к трупам. Наскоро обыскал. Два обгорели сильно, два поменьше. Обычно курьеры не рискуют возить груз в ручной клади. Значит – либо пластиковый пояс на теле, либо глотают пластиковые капсулы, как будто наркотики перевозят, либо засовывают эти же самые капсулы, простите, в задний проход. Но мне туда лазать не с руки. Тем более на виду у местных – решат, что я пытаюсь надругаться над трупами, здесь это может вызвать беспорядки. Надо везти в морг и вскрывать этих уродов…

Выпрямляюсь, рядом стоит подполковник Сулейман Мусаи, улыбаясь в черные офицерские усы.

– Ничего нет, – негромко говорю я.

– А должно быть?

Что-то мне это все не нравится.

– Или в них самих, или в доме. Золото, возможно, обработанные алмазы на крупную сумму. Забери тела в полицейский морг.

– Непременно. Не переживай, рафик. Все сделаем.

Да, не переживай. А я вот почему-то переживаю…

– Будь на трубе. Я позвоню ближе к вечеру…

Иду обратно на улицу и чувствую, как подполковник смотрит мне в спину…


Международный аэропорт Багдада
15 мая

Сегодня среда, а значит – день водки. Завтра четверг, последний рабочий день.

С утра я беру разъездную машину, обычную «Газель», и еду в Багдадский международный. Дорога в аэропорт – тоже одна из легенд, американцы ее называли «аллея РПГ», там постоянно обстреливали. Сейчас приняли пассивные меры безопасности: дорога на всем ее протяжении с обеих сторон прикрыта щитами выше человеческого роста, конкретно – три и семьдесят пять метра. Как в Европе – только в отличие от Европы это не шумоизолирующие щиты, а вполне конкретный железобетон, стандартные панели. К аэропорту едут в основном не «Шацманы», это для небогатых. «Мерседесы», «БМВ» – я тут со своей «Газелью» даже неловко себя чувствую, как нищий на званом балу. Все-таки сто тридцать миллиардов баррелей только разведанных запасов. У нас сто семьдесят. Хотя у нас большинство – трудноизвлекаемая нефть, а здесь до сих пор – легкая. «Басра лайт» на двадцать долларов дороже нашей «Сибериан круд» идет…

Аэропорт – сверкающая стеклянная громада, словно космический корабль, потерпевший катастрофу, тут и оставшийся. У коммерческого терминала – не протолкнуться от «мерсов», поэтому мне не сюда. По кромочке, по кромочке – к грузовому. Багдадский международный – пока универсальный, тут и пассажирские, и грузовые терминалы, и даже военный сектор есть, правда, небольшой. Но это пока – под новый аэропорт для грузов уже расчищают площадку и железную дорогу туда тянут. Как раз недалеко от нашего нового посольства. Мультимодальный логистический центр называется…

Пропетляв между выложенными елочкой бетонными надолбами, миновав стальные, не распахивающиеся, а открывающиеся вбок ворота, которые не вынести и тяжелым грузовиком, выбираюсь на поле. Наш грузовик – «Ил-476» – уже стоит под разгрузкой, контейнеры грузят в бронированные иракские машины. Водители – все в военной форме – сгрудились в сторонке, курят.

Паркуюсь впритык. Навстречу мне уже спешит Павел Валерьянович Бегунов, полковник ВВС. Машина военная, летает с Кубинки по тем маршрутам, про которые лучше вслух не говорить, и с теми грузами, о которых даже сам экипаж не знает. Сам Павел Валерьянович начинал еще в Афганистане.

– Салам алейкум.

– Ва алейкум ас салам…

– Все нормально?

Павел Валерьянович кивает. Я передаю сверток. Водка и все прочее, типа свежей московской прессы, черного хлеба, селедки, растыканы по кабине экипажа. Главное – не перебить.

– Новое чего есть?

– Да нет, все по-старому.

– Ну, помогай вам бог.

– И вам…

Выезжаю обратно. Теперь весь день забит. Надо развезти по точкам, часть полагается советническому аппарату. Совместная выпивка проходит как укрепление отношений. Остальное до поры сложим в основном здании. Ну, и вечером, конечно, в меру принятие.

Но не у меня. У меня свои расклады…


Закончив работать Дедом Морозом (это потому что подарки доставляю), заезжаю в Министерство нефти. В своем кабинетике быстро переодеваюсь в цивильное, то есть костюм, рубашку. На пояс вешаю «ЧеЗет» и три поча с магазинами, еще один пистолет – в кармане.

Как думаете, куда я? А вот и не угадали – на свидание.

Вот такие тут… свидания.

Нормальных машин на стоянке нет – все разобрали. Мне достается чудовище, чем-то похожее на самые первые «Хаммеры» – это китайский «Хаммер», здесь их немало. На потолке в держателе автомат – нормально. Выруливаю на улицу – надо выбраться на Яффа-стрит, улицу, ведущую через половину Багдада. Дальше – в Садр-сити…

Разгоняя клаксоном машины, пробираюсь вперед. Несмотря на то, что при Саддаме построили просто шикарные трассы через весь город, в Багдаде уже есть пробки. Перебираюсь на восточный берег Тигра, по мосту аль-Джумрия, пробираюсь к Канал-аль-Джайш, военному каналу. Это канал через весь Багдад, прокопанный при Саддаме, мосты через него, в отличие от мостов через Тигр, примитивны и уродливы. Для чего его прокопали – не знаю, версии слышал две. Первая – на случай штурма Багдада иранцами, во время Ирано-иракской войны. Это маловероятно – сил у иранцев тогда не было, хотя прокопать канал – излюбленный военный прием Саддама, так готовились к обороне Басры. Вторая – на том берегу – Садр-сити, местные еще называют его Таура, а раньше – Саддам-сити, город, построенный Саддамом для палестинских и прочих беженцев, которых он принимал в Багдаде, когда старался выглядеть лидером всей иракской нации. А этот канал – на случай мятежа. Тоже странная версия – против Саддама тогда мало кто думал бунтовать. Тем более те, кому он дал кров над головой…

Сам канал – шириной всего несколько метров. На ту сторону ведет мост, состоящий из стальной арматуры, бетонных плит и небольших, сваренных из труб поручней – чтобы машина в реку не упала. Перед въездом на мост – блокпост, перед ним стоит бронетранспортер…

Раньше в этих местах были баррикады, которые держала местная милиция, но когда наводили здесь порядок, объяснили: в мирном городе не может быть баррикад, и если они появятся – то будут снесены как не соответствующие новому облику Багдада. Баррикады снесли, хлам разобрали и вывезли. Но люди-то остались. Вон сидят у самой дороги, на корточках, зыркают.

Моя цель – Джамиля-Маркет, второй по величине и самый дешевый в округе. Он постепенно расширяется за счет сносимых домов, община строит рядом с ним мечеть. Тут же, рядом – небольшие забегаловки, едальни и более приличные места, где можно отведать потрясающе вкусную еду за смешные по моим меркам деньги. Странно, но парой километров на запад вам подадут долму, которая хуже по вкусу, но в десять раз дороже. Стиль, однако. Но моя женщина любит именно такие места – это ее среда обитания, ее народ, ее город. Я все-таки чужой здесь, а она – нет…

В том месте, где мы договорились встретиться, меня не знают. Но хозяин, едва только мне приходится произнести имя своей подруги, расцветает в улыбке и ведет меня к лучшему столику, отделенному от зала легкими занавесями. Спрашивает, что уважаемый господин будет пить. Водку из-под полы продают даже самые богобоязненные. Я говорю, что пить ничего не буду, заказываю куфте с травами и овощной куку. В едальне хорошо. Играет какая-то мелодичная музыка, вроде нашид, но не нашиды[8]. Я передвигаю кобуру с пистолетом так, чтобы в случае чего стрелять сидя. Если кто-то решит рискнуть, что ж, удачи ему.


Как-то так получилось, что я в жизни не умею расслабляться. Совсем. Наверное, потому и семьи нет. Хотя скоро все может измениться…

А вот и она. Вся такая решительная, и вся такая внезапная. Грива черных волос, синие джинсы, армейская куртка из грубой ткани, сумка на плече. Один я знаю – там есть потайное отделение, а в отделении этом хранится «Глок». Пистолет подарил я – на день рождения…

– Привет…

Под неодобрительные взгляды местных парубков она чмокает меня в щеку и садится, чуть подвинув меня. Так, чтобы не сидеть спиной или боком к окну. Этакая пай-девочка, чем-то похожая на королеву Иордании Ранию несколько лет назад. Трудно поверить, что на ней больше тридцати трупов…

– Заказал?

– Конечно. Ты все еще бережешь фигуру?

– М… можно и так сказать. Кстати, ты знаешь, что секс сжигает в два раза больше калорий, чем бег трусцой?

– Это ты в «Инспайр» вычитала?

– Нет, в «Космополитен».

Вот за что я ее люблю…


Мою подругу зовут Амани, она палестинка из богатой семьи, родилась в Иордании, и отнюдь не в лагере беженцев. Имя вполне ей подходит, в переводе означает «желанная». Отец отдал ее в британскую школу, надеясь, что дочь станет обычной женщиной с обычной семьей и обычной биографией. Но у Амани оказалось много больше общего с детьми беженцев из палестинских лагерей, нежели с детьми аристократов и британских дипломатов. Она бросила школу и пошла в террор.

Глядя на нее, трудно даже представить, что она террористка или была террористкой. Палестинки бывают очень красивые, в них течет кровь самых разных народов. Она на голову ниже меня, но с отличной фигурой и потрясающими зелеными глазами. Именно это сочетание – зеленые глаза и черные как смоль, пышные волосы, которые она закалывает в хвост, – меня и добило окончательно. Но с ее слов – ее ищет МОССАД, что маловероятно, впрочем, ищет и «Аль-Каида». А вот это более вероятно. Когда у Джамиля-Маркет в прошлом году взорвалась машина, начиненная тонной взрывчатки, – ее целью был не рынок, на котором тогда погибло восемьдесят с лишним человек, а неприметное здание рядом с ним. Там располагались разведывательные структуры «Хезболлы» и представительство ХАМАСа, у которых с «Аль-Каидой» и «Аль-Нусрой», Сирией и Ливаном особые счеты. Тогда-то и прибыла Амани.

Где-то в Ливане она и сломалась. Когда начались межобщинные столкновения шиитов и суннитов, вызванные событиями в Сирии, где шиитские и суннитские террористические группировки открыто воевали между собой, видимо, только тогда она поняла, насколько страшен может быть террор. И тогда из бунтующей против несправедливостей этого мира девчонки-экстремистки она начала превращаться в того, кем является сейчас. Сейчас она не вершит террор, а борется с террором, как бы дико это ни звучало. Она теперь оперативник спецотдела «Хезболлы», засекреченного и юридически не имеющего никакого отношения к Палестине и к Ирану. Задача ее и товарищей – ликвидация организации «Глобальный салафитский джихад» и его боевого крыла «Аль-Каиды» любыми, в том числе террористическими средствами и методами.

Нам приносят заказанное, и она буквально набрасывается на еду. Она все так делает – очертя голову. Ест, дружит, любит.

Наверное, за это я ее и люблю. Полная противоположность мне, опасная, как ядовитая змея. Это и есть ее псевдоним. Наас, змея.

– Вкусно, – говорит она с набитым ртом.

Я бросаю время от времени в рот мясной шарик и задумчиво смотрю на нее.

– Что так смотришь? Мне не по себе, – вдруг говорит она и перестает есть.

– Да так. Ничего.

Она вдруг кладет вилку.

– Знаешь… Ты помнишь полковника Салефа? Он погиб в прошлом году.

– Помню.

– Он сказал, что ты иногда смотришь, как колдун. Проникаешь взглядом в душу.

Да уж…

– Знаешь… – неожиданно даже для себя самого говорю я. – У меня контракт заканчивается. Вот думаю, продлять или нет.

Она вскидывает брови, искусно подведенные тушью.

– Почему бы и нет?

– Здесь могут убить. Запросто. И тебя тоже.

– Боишься? Не знала, что ты можешь бояться.

– Дело не в этом.

– А чем?

Она снова начинает поглощать куку.

– Если я уеду, поедешь со мной? В Россию.

– В Россию?

До нее вдруг доходит, она медленно кладет вилку. Ее глаза – свет из-за спины – как две черные дыры, втягивающие все живое.

– Это что… – говорит она. – Предложение?

– Да.

Она молчит. И я молчу, досадуя на себя за такую глупость. Нет, я все-таки полный, полнейший идиот. Зачем я ей нужен? Она же вольная птица. И ее все устраивает.

– Но я… мусульманка.

– Плевать.

Она молчит. Потом накрывает мою руку своей.

– Мне… Знаешь, это первый раз, когда мне делают предложение. Первый раз.

– Все бывает в первый раз. Итак?

Она смотрит на меня. Слезы скапливаются в уголках глаз подобно алмазам, чтобы упасть и растаять без следа.

– Ты же… Знаешь, кто я.

– А ты знаешь, кто я. Я веду войну уже двадцать лет. Как ты думаешь, сколько людей я убил? Когда-то это все надо прекратить. И тебе и мне. Знаешь… Я думаю, что Бог на самом деле един, и неважно, кто и как его называет. И я думаю, что мы не для этого родились. Пора закончить нашу войну. И дать этому миру хоть что-то хорошее.

– Я тебе благодарна, правда…

Я встаю:

– Не продолжай.

– Нет, подожди… – Она вцепляется мне в руку – до крови.

– Не надо.

– Нет, надо. Послушай. – Она смотрит прямо на меня. – Я… Это не мое решение, но я сейчас не могу.

– Все зависит от нас. Нет судьбы, кроме той, которую мы творим.

Она грустно улыбается:

– Есть. Ты руси, ты не знаешь, что это такое. Вы живете не так, как мы. У меня есть семья, есть родственники. Если они не смогут отомстить мне, они смогут отомстить им. У нас так делается.

– Кто отомстит? Что им нужно? Денег? Я дам. Если надо – я убью каждого из них.

– Не надо. Ты… действительно этого хочешь?

– Черт возьми, а ты этого еще не поняла?!

На нас уже смотрят.

– Я… Поняла. Но есть то, что я должна закончить. Как только я закончу… Если ты не передумаешь…

– Передумаю?!

– Если ты не передумаешь… Я тоже люблю тебя. Пусть ты не мусульманин, а руси…

Я отпихиваю от себя тарелку:

– Да какая разница… Мусульманин, русский… Надо прекращать все это, понимаешь? Кто-то должен все это прекратить. Иначе никто не останется в живых. Никто.


Утренний свет струйкой меда сочится в окно, с соседнего минарета мулла выпевает азан, зовя правоверных совершить намаз. Окно забрано мелкой, особо устойчивой сеткой – на нем рванет даже граната, выпущенная из РПГ. Я лениво вслушиваюсь в мелодичный перелив азана. Проложенная светом дорожка к окну – как путь к Аллаху…

Амани прихорашивается у зеркала, само зеркало треснуто. Услышав шорох, оборачивается…

– Проснулся?

– Ага. Кофе хочу.

– Хочешь – иди и приготовь.

Это тоже наша обычная пикировка. Приготовить кофе ее не заставишь, она видит в этом мужской шовинизм и угнетение женщин. И за это я ее тоже люблю.

Мы в самом центре Садр-сити…

Ползу на кухню, вымотанный до предела. Ставлю на газовую плиту сковородку, там уже насыпан чистый белый песок с озер – кофе нужно варить именно так, а не так, как варят в России, – на газу или в кофе-машине. Из окна кухни виден небольшой дворик, соседний дом разрисован граффити до второго этажа, разбираю только автомат и надпись – «Смерть предателям». Чуть в стороне – довольно точная копия портрета Имама Али, четвертого имама мусульманской уммы, убитого здесь, на земле Междуречья, в бою под Кербелой вместе со своими сторонниками. С тех пор идет непримиримый раскол между Шия Али, партией Али, и суннитами, то есть теми, кто выбрал нового имама и забыл про свершившуюся трагедию. Уже пролилось бог знает сколько крови – и только сатана знает, сколько еще прольется…

Кофе уже вскипает коричневой пеной, я успеваю его вытащить из прокаленного песка, прежде чем пена выплеснется наружу. Аккуратно разливаю из турки по чашкам… И то и другое из меди, старинное, куплено на рынке – тут такие вещи копейки стоят. Точнее – филсы, которых не сто, как наших копеек, в одном динаре, а тысяча. Когда кофе немного остывает, на кухню входит Амани, толкает меня бедром, берет кружку. На ней обтягивающие джинсы, а вот сверху она не надела совершенно ничего. Интересно, она хоть понимает, как это заводит? Наверное, понимает, все женщины это понимают.

– Ммм… Великолепно. Все русские так умеют варить кофе?

– Нет. Только я. У нас обычно чай пьют.

– Зеленый?

– Нет. Черный, причем очень крепкий и без сахара. Это называется чифир.

– Чифир… – Она несколько раз повторяет новое слово. – Чифир… Круто.

Ни она, ни я не говорим о вчерашнем. Я не знаю, что говорить, и она, наверное, не знает…

– Что-то новое? – спрашиваю как бы невзначай. – Мне показалось, что ты чем-то озабочена. Есть что-то серьезное?

Она знает, кто я такой и чем занимаюсь. Но иногда говорит мне кое-что – наверное, то, что санкционировано руководством. Возможно, руководством санкционировано и другое… Но я об этом и думать не хочу. Мне хочется думать, что когда-нибудь и у меня будет семья. Хоть какая-то…

– Вообще-то да… – неохотно отвечает она, прихлебывая кофе. – В Басре убрали троих наших товарищей, водителя и двоих оперативников. Очень опытные люди. Очень.

Я киваю. Такое случается. Здесь, в Ираке, работают очень и очень многие. Американцы, израильтяне, мы, иранцы… Даже представительство белорусского КГБ тут есть. У белорусов тоже есть интересы… В этих странах есть миллионы людей, для которых стакан молока – лакомство.

– Кто-то конкретный?

– Да. Мы думаем, Аль-Малик вернулся…

Я прихлебываю кофе и вдруг чуть не роняю кружку, осознавая то, что она сказала.

– Он же мертв.

Она качает головой:

– Мы считаем, что он жив и находится в Ираке. Еще две недели назад наши люди засекли его в аэропорту «Абу-Даби». Оттуда он перелетел в Кувейт, мы вели его от самой границы. В Басре он убил наших людей и сорвался с крючка.

Твою же мать… Аль-Малика я знаю. Так хорошо, что не хотел бы даже вспоминать.

– Когда он сорвался с крючка? Мне нужно точное время. Можешь сказать?

– Тринадцатого.

– Мая?!

Она недоуменно смотрит на меня:

– Да. Ты что-то знаешь?

Твою мать, вот ублюдок…

Это не он ублюдок – это я ублюдок. И тупой кретин – мог бы и до этого догадаться. В конце концов, я помотался по Средней Азии и знаю, как это делается.

Фокус, понимаете? Рука в белой перчатке делает отвлекающие пассы, рука в черной проводит сам трюк. Так получилось и тут. На Багдадском центральном вокзале.

Схема простая. В Средней Азии ее используют для проводки крупных партий наркотиков – действительно крупных. Начинаются массовые беспорядки, там это легко, во многих местах отношения так напряжены, что достаточно небольшого инцидента для того, чтобы произошла массовая бойня. Все события в Оше имеют эту подоплеку, там расположен отличный высокогорный аэродром, способный принимать самолеты из Афганистана. Так и тут. Аль-Малик сел в поезд на Багдад – видимо, что-то сорвалось, и другого выхода у него не было. Он знал, что на вокзале его скорее всего опознают, как ни маскируйся – вокзал хорошо прикрыт, там работает система автоматического распознания лиц, сразу поднимается тревога. Выскочить из поезда он вряд ли сумел бы – возможно, он даже знал о следящем за поездом БПЛА. Оставалось только одно: сознательно сдать курьера, дождаться, пока мы бросимся его ловить, и в поднявшейся панике выскочить из кольца, растворившись в многомиллионном Багдаде. Теперь его – ищи-свищи, пока он проявится…


Багдад. Русский дом
16 мая

– Аль-Малик…

Совещание собрали в течение получаса. Кто-то примчался из посольства, кто-то был на месте. Генерала Головина не было на месте, совещание вел генерал-майор Станиславский, оперативный псевдоним «Музыкант». Старая закалка, его учили люди, которые еще времена СМЕРШа помнили. Второй раз его вышибли в отставку во времена недоброй памяти Мебельщика – он тогда громил ГРУ, громил изощренно и со вкусом. Сейчас он так до конца и не восстановлен – в активном резерве, что не мешает ему работать в Багдаде. Официально – он прикомандирован к «Газпрому», замначальника службы безопасности. Неофициально – резидент ФСБ в Багдаде.

– Иван Леонидович, он ведь у вас в подчинении был, верно?

Полковник (документы на присвоение генерал-лейтенанта лежат в Москве) Красин, никого не стесняясь, сплевывает на ковровое покрытие.

– С-с-сука… Попадется – разорву.

– Сначала – должен попасться. И попрошу никого не забывать – Аль-Малик нужен нам живым, он многое знает. Через него мы можем получить информацию обо всей террористической сети региона.

Так он и сказал. Впрочем – не мое дело.

– Давай…

На выбеленной стене появляется изображение. Страницы из личного дела.

– Слепцов Иван Константинович, семьдесят восьмого года рождения, русский, уроженец города Ревда Свердловской области. Отец – мастер, затем начальник цеха, затем замдиректора по производству на местном предприятии, мать – врач, хирург.

Окончил школу, аттестат средний, на распределении попал во Внутренние войска, был зачислен в состав триста тридцать пятого отдельного батальона оперативного назначения в Екатеринбурге. Согласно характеристике, упорен, настойчив в достижении цели, в коллективе пытается быть лидером. Отличный спортсмен. Переведен в состав четвертого полка оперативного назначения, подписал пятилетний контракт. Характеристики командования положительные. Командировки – Дагестан, Ингушетия. Досрочно разорвал контракт, работал в Москве на строительных работах. В 2009 году осужден Замоскворецким районным судом к двум годам и шести месяцам лишения свободы за нанесение вреда здоровью средней степени тяжести. Наказание отбывал в ФБУ ИК-2 в Новоульяновске. В 2011 году – УФСБ по Ульяновской области совместно с местным Минюстом вскрыта радикальная исламистская ячейка в колонии, установлен факт наличия в библиотеке колонии и на руках у осужденных литературы экстремистского содержания. Начальник колонии и его заместитель по режиму уволены, уголовное дело в отношении них не возбуждалось за отсутствием состава преступления…

– С… – сказал Красин, раскачиваясь на стуле. – Твари конченые.

…в результате оперативных мероприятий было установлено, что Слепцов, находясь в заключении, принял радикальный ислам и являлся одним из наиболее активных прихожан радикальной секты. На основании полученной информации Слепцов взят на учет как потенциальный участник бандформирований. В 2012 году удалось установить, что Слепцов непродолжительное время участвовал в бандитских и террористических действиях на Кавказе, затем был переброшен в Пакистан для прохождения переподготовки. Удалось установить, что он прошел курс интенсивной религиозной и боевой подготовки в долине Сват.

В 2013 году установлено пребывание Слепцова, известного к тому времени как Аль-Малик аль-Руси, Русский царь, на территории Сирии, в роли амира джамаата. Получил серьезное ранение, лечение проходил в иорданской клинике. Затем вернулся, продолжил боевые действия в составе моджахедов. Неоднократно мелькал на роликах, в том числе и тех, на которых высказывались угрозы России. В 2014 году после подрыва на Красной площади задержанный член террористической группы Муса Ямиев назвал «амира аль-Руси», русского амира, основным организатором теракта. С 2014 года Аль-Малик внесен в список чрезвычайной опасности как лидер террористической группы. В 2015-м, после изменения в законе «О гражданстве», лишен гражданства Российской Федерации и звания «старший сержант внутренней службы». Объявлен в федеральный розыск и розыск по линии Интерпола. Отмечалось его присутствие в Сирии, Ливане, Египте, Пакистане. Лично встречался с Аль-Завахири до момента его ликвидации в 2016-м.

Признан погибшим после удара израильских ВВС по базам террористов в северном Судане – операция «Внезапная гроза». Гибель также подтвердили источники в среде боевиков и сайты радикальных экстремистов. После чего распоряжением директора Службы снят с оперативного контроля. Никаких данных об активности Аль-Малика после указанного периода времени не поступало.

Слепцов – инструктор-снайпер, неоднократный призер соревнований Уральского военного округа по легкой атлетике. Согласно характеристике исправительного заведения, где отбывал наказание, – признанный лидер среди отрицательно настроенного контингента осужденных, агрессивен, расчетлив, занимает активную отрицательную позицию…

– Александр Николаевич!

Я не сразу соображаю, что обращаются ко мне.

– Здесь!

– Да вы сядьте, сядьте. Вы полагаете, что информация, полученная вами об Аль-Малике, соответствует действительности? Ваш источник – насколько он надежен?

Вот и скажи – насколько. Думаете, Станиславский не знает, что у меня с Амани? Да знает, конечно. Здесь все и за всеми следят.

– Полагаю, что информация, полученная только из одного источника, требует подтверждения.

Генерал благосклонно кивает:

– Источник признаю надежным. К тому же это объясняет произошедшее на вокзале в Багдаде.

– Что предлагаете предпринять?

– Первое – отсмотреть внимательно и с привлечением людей без автоматики все видео с камер наблюдения на вокзале и в районе вокзала. Это – отправная точка. Если мое предположение верно, то там что-то будет. Второе – опросить мухабарратчиков и нацгвардейцев – не видели ли они чего. Третье – просмотреть все камеры с вертолета, возможно, он что-то засек. Обязательно – камеры наблюдения со здания парламента. Пятое – задействовать агентуру. Особое внимание на такси – возможно, они не успели или не рискнули подогнать своего человека.

Вот, черт… Тот козел… Как его звали, не помню… Которого я на вокзале видел. Он же в списках. Он – кого встречал? Курьера или…

Говорить?

– У вас все?

– Никак нет. Шестое – задействовать агентуру среди суннитов. Прибытие джихадиста такого уровня не может остаться незамеченным. Взять под контроль все социальные сети, твиттер, все каналы передачи информации. Возможно, что-то и нароем.

– Полагаете, пока не стоит объявлять Аль-Малика в розыск?

– Полагаю, до подтверждения информации это нецелесообразно. Может еще и спугнуть, если он здесь, – нам надо иметь хоть что-то, прежде чем объявим розыск.

– Хоть что-то… – ворчит Музыкант. – Садитесь. И поработайте поплотнее со своей агентурой. Ясно?

– Так точно…


Ирак. Озеро Тартар
17 мая

А сегодня у нас джума. То есть – пятница. Для мусульман – выходной, здесь в большинстве стран он единственный, потому что работают они в день меньше, чем мы, – по шесть-семь часов. Время молитвы. Для нас – это головная боль, потому что именно в пятницу, в то время, когда все правоверные собираются в мечеть, и происходят всякие эксцессы. Здесь принято, что сразу после пятничного намаза мулла произносит что-то вроде речи по текущей политической ситуации в городе, в стране и в мире. После такой политинформации запросто начинаются погромы с трупами, сожженными машинами, вынесенными лавками и магазинами. Похороны погибших в таких беспорядках часто перерастают в новые беспорядки… И так без конца.

Но меня это никак не касается. Я еду на встречу с агентом…

Машину я беру не в гараже представительства, не посольскую, а из гаража Министерства нефти. Машина – «Мерседес S600» выпуска 2003 года в бронированном варианте, сильно уже поезженная, но ходкая – бронированных машин тут полно, как и «Мерседесов» S-класса самого разного года выпуска. Движок – двенадцатицилиндровый – жрет много, но по местным ценам на топливо совсем недорого обходится, и на этом здесь не экономят. Зато подхватывает дуром с любой скорости, что с пятидесяти, что с двухсот.

Путь мой лежит на озеро Тартар, излюбленное место отдыха иракцев побогаче с тех пор, как потише стало. Дорога до озера идет через Эль-Фаллуджу, потом – через Эр-Рамади. Это смертельно опасное место, так называемый суннитский или стальной треугольник. Сколько американцев тут погибло – не сосчитать… Но так дорога хорошая.

Машин много. При Саддаме бензин дешевле воды стоил, потом пришли американцы и сказали, что так не пойдет, и подняли цены до среднемировых. Это стало одним из поводов для взрыва. А знаете, кто принимал самое непосредственное и, наверное, даже определяющее участие в разработке программы экономического развития постсаддамовского Ирака? Егор Тимурович Гайдар вместе с его приснопамятным институтом, чтоб его. Главным разработчиком программы числился Лешек Бальцерович, еще один крайне либеральный экономист, но он в то время руководил Национальным банком Польши. Много ли у него было времени на разработку программы экономического восстановления Ирака? Вряд ли. А вот Гайдар был свободен, и у него под рукой был целый институт – тем более что он был учеником Бальцеровича. Я совсем не удивлюсь, если к разработке программы приложил руку еще один русский экономический гений – Чубайс. И совсем уж не удивлюсь, если когда-нибудь вскроется, что смерть Гайдара была совсем не случайной и связана как раз с иракскими событиями. Потому что американцев тут встречали с цветами, а через несколько месяцев реформ Гайдара началась гражданская война.

Дальше продолжать не буду. Sapienti sat – а неумному что ни говори, все не в кассу.

Прохожу Фаллуджу по новенькой объездной. Трасса эта не так загружена, как на севере и на востоке, там то и дело грузовые конвои, не протиснешься. Мимо, в затемненных стеклах, летят бетонные заборы, пальмы, апельсиновые, «культурные» рощи сменяются зарослями, из которых во времена оные запросто можно было получить культурный привет из РПГ. Ирак представляется всем страной пустынь, но на самом деле – пустыни только к западу и к югу, а так – рощи, поля – здесь даже пшеницу выращивают. Чем ближе к северу, тем больше гор. В Курдистане – скорее не горы, а холмы, заросшие деревьями. Раньше деревья сажали одни курды, теперь все иракцы сажают, я даже знаю, где яблоневые сады посажены. Но самый кайф – это апельсиновые и банановые рощи. Для нас, жителей средней полосы России, это просто дико – зашел и рвешь тропические фрукты, как яблоки с куста. А для иракцев – наоборот, в новинку яблоки, многим очень нравятся…

По дороге к Рамади – ремонт, дорогу расширяют. На всей дорожной технике – бронированные кабины, их уже здесь варят, правда, бронелисты мы поставляем. И Китай. Бронепрокат можно взять у нас, в Израиле, в Китае, в Иране и в Европе. Но Израиль по понятным причинам отпадает, Китай… Странная там металлургия. Вроде с виду нормально, но, например, недавно на партии закупленных китайских защищенных грузовиков кабины просто трещинами пошли, ни с того ни с сего. Европа – дорого. Остается только Россия, тем более что мы реально защищенные машины поставляем, после Чечни и Кавказа вообще знаем, что к чему. Таких здесь полно – с виду обычный «КамАЗ», но кабина – ПК не возьмет.

Проползаем мимо. Иракцы такие же нетерпеливые, как мы, над дорогой какофония сигналов. Ремонтников прикрывает Тигр, автоматический гранатомет нацелен в сторону зарослей, все иракцы – в российских шлемах «Сфера», с новенькими «калашниковыми», воинственно торчат усы. Это не Мухабаррат, скорее всего шестьдесят пятая бригада спецназа, черные береты. Прохожу затор, стрелка спидометра моментально взлетает до ста пятидесяти. Здесь дорога уже расширена, новенькая. Сам Рамади – на горизонте. Зелень и новенькая телевышка, выше минаретов мечетей. На въезде в город – блокпост, тяжелые «Тайфуны» и более легкие «Тигры» спецназа, – но никого не тормозят и даже не осматривают. Сбрасываю скорость. Объездной у Рамади нет, шоссе идет через центр города, это знаменитая Рут Мичиган, одна из самых опасных дорог той войны, политая американской и иракской кровью. Ее постоянно контролировали снайперы – и все равно на ней из американцев человек тридцать-сорок только погибло. Сейчас снайперов нет, город восстановлен, вон там – знаменитый отель, не знаю, как он называется – американская снайперская группа билась там, попав в окружение. Конвой морской пехоты шел к отелю, чтобы вытащить их, две с чем-то мили за восемнадцать часов. Сейчас почти ничего этого нет – только здоровенные щиты с рекламой над автострадой. Иракна – сотовая связь двадцать первого века. И все-таки здесь неспокойно, вся дорога, проходящая по городу, отгорожена щитами выше человеческого роста, чтобы не стреляли и не перебегали.

За Ар-Рамади резко ухожу направо, на развилке разворачиваюсь, чуть ли не на двести семьдесят, прямой дороги к озерам нет. Тут тоже ремонт. Ползем, кондишн работает. Иншалла, к часу дня – самый кайф на озерах – доберусь. Здесь уже грузовиков намного меньше, в основном внедорожники – японские и китайские. Уступать дорогу здесь не любят, сигнал могут воспринять неадекватно – в свое время американские и британские контрактники наводили шороху своими крякалками. Приходится маневрировать. Из-под колес одной «Тойоты» вылетает камень, бьет по стеклу – я морщусь, хоть и чужая машина, а все же. Обгоняю автобус – видимо, с туристами. Автобус здоровенный, тоже китайский. Большой, как аквариум.

На подъезде к озерам – импровизированная стоянка, местные бачата бегают и предлагают посторожить машину. Если не дашь динар – поцарапают, а то и колеса порежут. Даю пацанам динар, прямо тут переодеваюсь. Лучше на берегу этого не делать, могут вещи прихватизировать. Беру с собой большую красную пляжную сумку, ноги сую в пляжные резиновые шлепанцы, на плечи накидываю пляжный коврик, на котором буду загорать. В сумке позвякивает, но это не для меня…

Информаторы у меня есть и здесь. Старый Хамаз – его так зовут, – увидев меня, улыбается, встает с места, трясет обеими руками протянутую руку. Хитрые глаза, пропахшая дымом и мясом одежда – ему лет семьдесят, по иракским меркам – аксакал.

– Ас салам алейкум, Хамаз-муаллим.

Хамаз – иракский коммунист. При Саддаме угодил в застенки, чудом выбрался. Иракскую компартию называли «партия расстрелянных». А Хамаз в Университете дружбы народов учился, по тем временам – смертный приговор. Спасло его только то, что у него родственник в Амн-аль-Хаасе работал, в президентской охранке. Хамаз русский помнит, и добро тоже помнит.

Протягиваю ему побулькивающий и позвякивающий пакет. Это мой подарок. Он с благодарностью принимает, прячет и дает мне свой – объемистый, истекающий соком пакет. Баранина со специями – это для меня. И гораздо больше – соленого местного сыра. Здесь не съесть, да и на пятерых тут. Вечером съедим. Хорошая закуска к чему угодно.

– Все нормально? – тихо спрашиваю я по-русски.

– Да, – так же тихо отвечает Хамза. Он не знает, зачем я приехал. Но если бы тут были какие-то нездоровые движения – а скрыть контрразведывательную операцию невозможно, – он бы дал мне знать…

– Рахмат.

Возвращаюсь к машине. Укладываю мясо в холодильник в багажнике, а то испортится. Достаю две бутылки с собственноручно заваренным крепким чаем – «Липтон», все равно что помои, сладкий и безвкусный. Иду на берег…

Иракцев уже полно, а я на общественном пляже, на самом его краю. Дальше, у саддамовского дворца – пляж дипломатический, туда просто так не попадешь. Веселятся дети. Мужчины – в семейных трусах до колена – осторожно стоят в воде, кто по пояс, самые смелые – по грудь. Арабы смертельно боятся воды, почти никто не умеет плавать – правда, молодежь уже учится. Женщины… Не увидите своими глазами, не поверите – многие так и жарятся в своих черных никабах, боятся снять. Дети кричат, носятся по песку. Хорошо, что на маленьких никабы не надевают – а это мусульманское место, здесь всё видят. Надеюсь, хоть следующее поколение будет другим. На пляж в никабе – мерзость какая…

Я мало чем отличаюсь от других – бородка, семейники. Стелю одеяло, отпиваю из бутылки, какое-то время лежу, оценивая ситуацию. Все тихо. Отпиваю еще, поднимаюсь, иду к воде. Вода – как парное молоко, привыкать не надо. Осторожно захожу, потом бросаюсь в воду, загребаю со всей силы. Иракцы смотрят с опаской и восхищением, кто-то из молодежи пытается повторить, но получается плохо. У иракцев тот, кто умеет плавать, подобен богатырю из легенд…

Плыву дальше. Немного похолоднее, но все же вода – теплынь. Достаю из кармана плавок небольшое устройство, надуваю, сую, простите, в трусы – для положительной плавучести. Начинаю медленно дрейфовать в сторону дипломатического пляжа – там купаются вовсю, хиджабных не видно.

– Не далеко заплыли?

Голос иронический. Я поворачиваюсь – до этого я лежал на спине, прямо на воде. Нос чешется – обгорел, наверное.

– Я умею плавать…

Прямо рядом со мной – мужик на матраце. Средних лет, подтянутый, тоже с бородой, подлиннее, чем у меня. На левой руке выделяется чудовищный шрам, как будто руку собирали по частям. Я знаю, что так оно и есть.

– Рад за вас…

Верх матраца – зеленый. У Джейка матрац двухцветный, с одной стороны – зеленый, с другой – красный. Красный – сигнал «стоп», зеленый – «можно». Степень опасности он всегда определяет сам.

Это и есть мой агент.

Джейк – американец из посольства, сотрудник станции в Багдаде, причем не рядовой сотрудник, а руководитель направления по борьбе с терроризмом, прекрасный арабист, нью-йоркец, джентльмен и… русский агент. Во время Свободы Ираку воевал здесь, отсюда и шрам. Морская пехота, G2, разведотдел. Обеспечивал развертывание сил морской пехоты в таком опасном районе, как Эль-Фаллуджа. Нарвался – завербовал агента, молодого парня, у которого старший брат встал на джихад сам и вовлек его – при том, что парень совсем не поддерживал агрессивный ислам, тайком смотрел западные фильмы на компьютере, мечтал уехать. Джейк сам не осознавал опасность своего агента: тогда американцам казалось, что вот именно такими и должны быть их агенты, искренне мечтающими построить в Ираке справедливое общество и демократическое государство и ради этого рискующими своими жизнями. Но в Ираке уже шла гражданская война, в которой нет ни правды, ни справедливости, ни истины и где, вставая на чью-то сторону, ты неизбежно идешь против другой. В один прекрасный день, после очередного ошибочного налета американской авиации на ошибочно опознанную цель, иракец раскаялся в том, что стал американским агентом, пришел и рассказал о том своему брату. Брат рассказал амиру, после чего они сказали парню, что он предал свой народ и только одним способом можно все исправить. Ирак – не Палестина, не сектор Газа и не Западный берег, и изготавливать пояса шахидов здесь только учились. Взорвалась лишь небольшая часть взрывчатки, которую агент принес на встречу со своим куратором, – и только потому Джейк остался жив. Потом он перешел в ДИА – внешнюю разведку Пентагона, небольшое специализированное агентство, специализирующееся на разведывательной активности в горячих точках и превентивной защите американских вооруженных сил и американских баз за рубежом. Здесь он работает под прикрытием на базе ВВС США Рашид, в одиннадцати километрах от Багдада, одновременно имея дипломатическое прикрытие в виде статуса помощника военного атташе.

Завербован Джейк лично мной, как в старые добрые времена – на идеологии. Нет, деньги мы ему конечно же платим – но не сказать, что большие. Эймсу[9] заплатили больше двух лимонов, но это нас не спасло, Советский Союз не спасло. Джейк обходится намного дешевле, мы с ним расплачиваемся в основном теми деньгами, какие изымаем у ваххабитов. Живем на подножном корму, так сказать.

По этой же причине я не внес его ни в какие файлы и списки: после предательства полковника СВР Потеева доверять нельзя никому. И ничему. Я не доверяю начальству, я не доверяю вообще никому – ни здесь, ни в Москве. Децентрализация. Наверх я передаю только информацию, и то маскируя ее под сообщения менее ценных агентов. Раскусили меня или нет – я не знаю и знать не хочу. Я знаю только одно – так правильно. И значит – так будет.

Про Джейка я многого не знаю, у меня не было даже возможности проверить правдивость его рассказов о себе и о своем прошлом, хотя рассказал он мне немного. Я не знаю, по какой причине он на самом деле передает мне информацию: причин может быть четыре. Либо из-за денег – а американцам практически всегда не хватает денег, живут они не так чтобы богато. Либо он сломался во время войны и разочаровался в политике Соединенных Штатов Америки на Востоке. Либо это его сознательная инициатива, направленная на борьбу с терроризмом – нашими руками и без ограничений, он передает нам информацию, мы реализуем ее, причем совсем не так, как американцы, а быстро и жестоко, без каких-либо правил. Либо Джейк – всего лишь передаточное звено более высокопоставленного лица или группы лиц из посольства, военной разведки или даже из ЦРУ, таким образом мстящих террористам. До сих пор я не слышал от Джейка ничего, что бы наталкивало на мысль о передаточном звене, но хороший разведчик этого и не скажет.

И это я тоже не пытаюсь выяснить. С ним я держу позицию как в тюремной камере: выпытывать, выяснять, уточнять что-либо – смерти подобно. Я просто слушаю, что он говорит, и расплачиваюсь за инфу. Все, точка.

– Как дела?

Джейк перевернулся на матраце, смотрит в небо, очки в пол-лица – предохраняют глаза от безжалостного, бьющего наотмашь солнца. Я стараюсь держаться в воде – как-то раз плечи, на которые то и дело попадала сначала вода, а потом солнце, обгорели до мяса, целую неделю пятый угол искал. Так и до рака кожи недалеко.

– Нормально… – наконец отвечает он.

Он не торопится. И я не тороплюсь. Некуда торопиться…

– Я слыхал, вы кое-что провернули на вокзале несколько дней назад, а? – спрашивает наконец он…

– Провернули, – подтверждаю я. – Но вытянули пустышку. Я сам едва не погиб…

Джейк никак на это не реагирует. Мы все здесь можем в любой момент погибнуть, и каждый это понимает. Ирак – как вулкан после извержения: лава уже почернела, начала каменеть, но никто не знает, сколь толста каменная корка и выдержит ли она тебя, если ты ступишь на нее.

– Знаешь что-то об этом? Курьер пришел из Басры.

– Нет. Но есть кое-что другое…

– Что именно?

Джейк переворачивается на живот, чтобы солнце прожарило хорошенько его спину.

– Речь не обо мне, – недовольно говорит он. – Нам кое-что нужно от вас. Я подумал, что ты можешь это предоставить.

– Мы – это кто?

Джейк опускает руку в воду, брызгает на спину.

– Мы – это мы, – наконец говорит он, – не надо уточнять. Нам нужны кое-какие данные из архивов сирийской службы безопасности. Они не оцифрованы, и иного способа получить их мы не знаем.

Это верно – сирийские архивы не оцифрованы большей частью. И мы – практически единственные, кто может из них получить информацию. Даже особо не объясняя зачем – друзьям не объясняют. Того, что они нужны, – достаточно, борьба с терроризмом, и всё.

– Какого рода информация?

– По Джабат аль-Нусра[10]. И вашей агентуре.

Джейк подробнее объясняет, я внимательно слушаю, ничем не выдавая своего удивления. Не ожидал такого, честно говоря, не ожидал…

– А что взамен?

Джейк улыбается. Снова растягивается на матрасе лицом вверх, оборачиваясь к солнцу. Говорит как будто не мне, а в небо. Я оборачиваюсь – никого нет, на водной глади мы одни и почти не видны. Только если с беспилотника, но это вряд ли.

– Ты мне нравишься, друг мой… – вдруг говорит он.

– Это чем? И в каком смысле?!

– В том самом. Знаешь, вы не такие, как мы. Совсем не такие. У нас говорят – это можно. Или это невозможно. От тебя я никогда такого не слышал. Ты всегда говоришь: а что взамен?

Комплимент, однако. Я как-то даже теряюсь…

– Работа…

– Да, и ты ее отлично выполняешь, друг мой. И вы все тоже отлично ее выполняете. Но мне все же нужны запрошенные данные. Поверь, это очень важно для нас.

Я фыркаю в воду. Вода здесь чистая…

– Я так и не услышал – что взамен?

– Взамен…

Под водой Джейк передает мне небольшой пакетик. Я знаю, что там – карта памяти на девяносто шесть гигабайт размером с ноготь. Запаяна в пластик. Я прячу ее в кармашек трусов.

– Кое-какая информация. Небезынтересная для вас.

– Эшелон?

– Он самый. И кое-что россыпью с наших сайтов. Извини, данных первичной обработки я не приложил, но вы и сами все сделаете, голова у вас варит. Инфы много. Против вас готовится что-то серьезное, друг мой.

– Свадьба[11]?

– Она самая.

– Где? Здесь?

– Мы думаем, что да. Здесь.

Я подплываю ближе:

– Дай мне что-то еще.

Джейк молчит.

– Ну же, друг. Мы на одной стороне, ты это знаешь. Мы пропадем, если будем действовать поодиночке.

Джейк думает. Потом начинает говорить:

– В начале этого года в Дохе произошла встреча. Нам не удалось получить достаточно информации о ней, не удалось не только записать ее, но даже получить точный состав участников. Есть только подозрения. Главный вопрос на ней – ваше проникновение в Ирак и сотрудничество с Ираном. Ваша шиитская ориентация. Они понимают, что ваша совокупная программа модернизации Ирака и Ирана для них – это смерть. На то, чтобы это прекратить, ассигнованы огромные средства.

– Конкретнее. Миллионы? Десятки миллионов?

Джейк качает головой:

– Сотни, друг. Сотни миллионов долларов выделены для того, чтобы заставить вас уйти отсюда. Конечно, часть этих денег уйдет на обеспечивающие мероприятия. Египет, Ливия, Алжир. Но значительная их часть пойдет непосредственно против вас. И здесь и в России.

Интересно, почему я не удивлен, а?

– Скажи, друг… – спрашиваю я. – Та информация, которую ты запрашиваешь, она нужна, потому что на той встрече были сотрудники ЦРУ?

Джейк снова молчит. Потом раздраженно бьет по воде кулаком, вода летит во все стороны, в том числе и на меня.

– Да, черт возьми. Мы подозреваем, что были, и не один…

Я молчу.

– Ты, наверное, уже догадался, что я даю тебе информацию не из-за денег, верно?

Похоже, момент истины. Как у Богомолова в книге «В августе сорок четвертого» – только не на своей земле… Да и не на земле вообще. В мае 2019-го правила другие: если хочешь, чтобы твою землю оставили в покое – воюй на чужой…

– Догадался…

– У нас… Неплохая страна, Алекс. – Он впервые за все время, пока мы работаем вместе, называет меня по имени. – Но что-то случилось с нами в последнее время. Что-то сломалось, что-то фундаментальное, что не позволяет нам больше быть самими собой. Раньше мы четко знали, что есть добро и что есть зло. Американский солдат не пошел бы в бой, если бы не был уверен, что сражается на стороне добра, его вел в бой не только приказ. Потом мы научились мириться со злом – и в том была немалая доля вашей вины. Потом мы научились сотрудничать со злом, ко взаимной выгоде, и этот шаг мы уже сделали сами. А теперь… Некоторые люди в правительстве и в ЦРУ сознательно перешли на сторону зла и там остаются. Именно эти люди и были на той встрече.

Пробовать дожать? Или не нужно? В такой ситуации можно запросто потерять агента навсегда. Шантажировать его не получится, я прекрасно это понимаю. Деньгами его не купишь – вот почему он, наверное, лучший агент из всех, которые у нас здесь есть, возможно из тех, какие у нас есть вообще. Такие не продаются за деньги – за деньги продаются последние шкуры…

Но все-таки рискну.

– В вашей стране, Джейк, всегда были и будут люди, которые против России. Мы это понимаем. Так получилось. У них тоже есть своя правда, как ни крути. Для них Россия – исчадие ада, ее нужно уничтожить любыми средствами.

Джейк резко поворачивается ко мне. Снимает очки. Сорвался? Бли-и-ин…

– Знаешь, друг, откровенность за откровенность. Раз уж у нас сейчас сеанс душевного стриптиза. Мне не особо нравится ваша страна – и никогда не нравилась. Меня учили воевать против вас. Воевать за свободу. И знаешь что? Мне не нравится, что вы делаете со свободой. С демократией. Как вы искажаете их смысл. Как вы искажаете смыслы всего, что попадает вам в руки.

– …

– Ваша проблема в том, что вы никогда не бываете честны. Даже с самим собой. Не знаю, почему это так, но это так. Да, вы умнее и хитрее нас, это я признаю. Да, вы жестче и, наверное, жизнеспособнее нас – это я тоже признаю. Но наш мир – я имею в виду американский мир, который мы тут хотели построить, – он намного лучше того, что вы строите везде, куда приходите. Намного лучше, друг мой, и думаю, вы сами это понимаете. Нет, я не обвиняю вас в том, что вы не дали нам его построить – тут другие приложили руку. Но все равно…

Однако…

– It’s better to be a saint, but it’s impossible… – медленно говорю я. – Лучше быть святым, но это невозможно.

Джейк поднимает брови – они у него светлые, выгоревшие. На коже – высохшие следы соли, как от слез.

– Просто замечательно. Чьи слова?

– Юрия Андропова. Председателя КГБ. Он, кстати, был поэтом. Тайно писал стихи. Опубликовали уже после смерти. Хочешь, еще почитаю?

– Не нужно, я закончу мысль. Я не стал бы помогать тебе, если бы не видел правду или не хотел ее признавать. Вы – есть. И мы – есть. Вместе – мы еще что-то можем сделать. В одиночку – уже нет. И я предпочту мир с Россией, чем с долбаным Китаем во главе всего, или еще похуже. С минаретами на каждом углу.

– Я сражаюсь ради того же, – вставляю я.

– Я еще не закончил, – обрывает меня Джейк. – Проблема в том, что среди нас есть враги. Люди, вставшие на сторону зла, сделавшие это осознанно и извлекающие из этого выгоду. Это намного опаснее, чем все, что происходило до этого. Это люди, которые готовы сотрудничать с типами, подобными Бен Ладену, и им плевать, сколько американцев тот убил до этого. Лучше быть святым, но это невозможно. Да, это так, но мы хотя бы пытаемся. А вот они – нет. Именно поэтому я прошу тебя приложить все усилия и дать мне документы. Это нужно вам не в меньшей степени, чем мне…

Джейк делает гребок к берегу. Я придерживаю матрац:

– Деньги, где обычно.

Он качает головой:

– Не нужно. Сегодня не нужно денег. Я даю тебе информацию – ценность оцени сам. И прошу информации взамен.

– Возьми, – настаиваю я. – Про информацию – сделаю все, что смогу. И еще. На вокзале тебя ждет подарок. Вот, возьми ключ.

Подарок и в самом деле его ждет. Две бутылки клюквенной «Финляндии», местная еда. Сыр, пахлава, которую надо еще найти – нормальную, как в «Тысяче и одной ночи». Надо заботиться об агенте – даже в мелочах. Показывать, что ты ценишь его. Помнить о его дне рождения, о детях. Это из старой, но не утратившей актуальности филерской инструкции еще царского императорского сыска.

Джейк берет ключ:

– Я очень на тебя рассчитываю, друг…

Мне становится не по себе. Я киваю и отпускаю матрац…

Еще назад плыть…

– Эй, русский!

Я оборачиваюсь.

– Береги спину!

– Что?

Вместо ответа Джейк показывает пацифистский знак. Потом начинает загребать к берегу…


…Выйдя на берег, ложусь передохнуть. Мысли такие… Ленивые и в то же время тягостные. Связываться с американцами, конкретно вплетаться в их интриги – не хочется, хоть кричи. Запросто можно погибнуть. Американцы в Ираке все еще есть, никуда они не уходили. Только в посольстве несколько сот человек. В том числе три военные базы, которые остаются за американцами. Две на севере, в Курдистане, и одна – в одиннадцати километрах от Багдада.

И второе… Сам по себе факт схватки между американскими спецслужбами производит тягостное впечатление. Все то же самое, что было в последние годы жизни СССР. Интриги, дрязги, подковерные схватки до крови. Все-таки они сломались. Как после Вьетнама. Утратили главную для американца веру – веру в то, что все можно решить, надо только действовать, и незамедлительно. Последние пятнадцать лет – время непрерывных, раз за разом проигрышей Америки. Из Ирака они ушли, захлебнувшись в крови. Из Афганистана – тоже. Пакистан теперь враг. Серия демократических революций в странах Ближнего Востока обернулась ваххабитским реваншем – «Аль-Каида» никогда не была так сильна, как теперь, на пятнадцатый год войны. С Ираном ничего не получилось и больше уже никогда не получится – они сделали атомную бомбу. Помощь в Ливии обернулась зверским убийством посла и разгромом посольства, анархией в некогда благополучной стране. Украинская оранжевая революция обернулась невиданным воровством и заглохла. Грузинская – тоже. В голодные времена люди предпочитают выбирать сытый желудок, а не идеалы – нет больше веры в идеалы, совсем. А ведь только на идеалах держалось американское лидерство, американский проект переустройства мира, не такой, кстати, плохой, хотя бы по сравнению с британским. Нет больше идеалов – и американцы, получив за последние пятнадцать лет удары со всех сторон, отступают. Не факт, что кто-то сможет их заменить. И не факт, что у них появится новый Рейган.

А в одиночку нам будет тяжело. Очень тяжело.

Допив чай – все-таки жидкости я потерял много, – иду к машине. Проголодался – надо где-то остановиться, перекусить…

Пацан налетает на меня, летит, как оглашенный, и я тут же хватаю одной рукой карман с кошельком, другой – его самого. В первом преуспеваю, во втором – нет. Пальцы нашупывают кожу – не сумел, не выхватил. Совсем обнаглели уже, на ходу портянки рвут.

Палец наталкивается на смятый листок. Его в кармане быть не должно – как и любой оперативник, я не держу в карманах ничего лишнего, сразу уничтожаю.

Но он там.

Потоптавшись на месте, меняю направление. Иду к прилавку, за которым пыхает дымом кухня. Заказываю мясо в лаваше – пресной лепешке. Когда расплачиваюсь, достаю и записку. Поедая лепешку и отвернувшись так, чтобы никто не видел – обычно люди не любят есть публично, это инстинкт, – разворачиваю бумажку.

Грязный, в сальных пятнах обрывок газеты. Китайская дешевая шариковая ручка, крупные, печатные буквы – так пишут те, кто малограмотен.

Хунаалика гумбула фее тилка’сайяаара

Сердце на секунду останавливается. Несмотря на жару, я чувствую, как струйка холодного пота начинает течь у меня по спине.

Это по-арабски. Означает – бомба в машине. Кто-то подложил мне в машину взрывное устройство, пока я плавал. Не рассчитал он только одного – местные присматривали за машиной, увидели все это и решили меня предупредить. Наверное, подонок думал, что ни один из местных не предупредит европейца о таком. О Хамзе – иракском коммунисте, без которого тут даже рыба на крючок не ловится, – он не знал…

Ублюдки…

Доедая лепешку, иду к разморенному на солнце полицейскому. На нем – черный бронежилет на голое тело, старый египетский автомат, вместо каски – ихрам, местный головной убор. Не чалма – ихрам.

– Ас саламу алейкум, – здороваюсь я.

– Ва алейкум ас салам, – отвечает полицейский, настороженно оглядывая меня.

– Анаа руси, – говорю я. – Я русский.

Полицейский кивает.

– Позвать начальника, эфенди? – спрашивает он.

– Не надо начальника, – негромко говорю я. – Позовите взрывотехников и начинайте эвакуацию людей. Я думаю, на стоянке есть заминированная машина.


Взрывотехников пришлось ждать довольно долго, они прибыли из самого Рамади. По-взрослому – бронированный КамАЗ, на прицепе что-то напоминающее перевернутую «ж… кверху» бетономешалку. Это для перевозки СВУ, если взорвется при перевозке – весь взрыв вверх пойдет. И еще немало полиции приперлось. Людей общими усилиями эвакуировали, очистили участок пляжа. У каждого полицейского теперь есть блокировщик радиосигнала размером со старый сотовый телефон. Полезная штука. Если бы не они – может, уже и взорвалось бы…

Саперный робот бодро прокатился мимо длинного ряда машин. Остановился у нужной. Пошла вниз камера на длинном шланге – она нового поколения, как живая змея, в любую дыру заглянуть может. Оператор включил свет и тут же выключил.

– Твою мать, – выругался он по-русски.

– Что? – спросил я, стоя у лестницы, ведущей в высокий кузов «КамАЗа».

– Вы были правы.

– Что там?

– Самоделка. И крупная. Килограмма полтора, не меньше.

Килограмма полтора – это круто. Но не для бронированной машины. Она и больше выдерживает, чтоб ее.

– Машина бронированная. Как она установлена?

– Думаю, просто. Вы открываете дверь – и тут же взрыв. Вы и в машину сесть не успеете. Разорвет на части. В любом случае оторвет обе ноги, погибнете от болевого шока.

Да, здорово. Зашибись просто, как здорово – меня только сейчас потряхивать начало. Еще в голову сунулось: а если инвалидность? Это же еще хуже смерти…

– Другие проверь! – крикнул старший сапер. Он, надев тяжеленный, противовзрывной костюм, стоял в начале ряда машин. Роботом управлял не сапер, а его ассистент, так было правильно.

На других ничего не нашли. Я подошел к саперу безо всякой защиты.

– Мужик, подкурить помоги, – сказал он. – Целый день без курева.

– Чего так, – поинтересовался я, подкуривая сигарету. Тоже русский. Интересно. Нас тут не больше двенадцати-четырнадцати тысяч, но всю дорогу наталкиваешься на наших.

– Целый день звонки отрабатывали…

О… Это уже примета нового времени. Теперь в моде джихад нового поколения – личный джихад, иногда и бескровный. Теперь какой-нибудь придурок, посмотрев ролик в «ютубе», не минирует мечеть, а звонит и сообщает, что она заминирована. Тоже джихад, однако.

– Разминировать попытаетесь?

– А чего так? – Мужик пыхал сигареткой, не поднимая рук. Глаза у него были как у заслуженного охотничьего пса – усталые и внимательные.

– Да интересно, кто это меня так любит.

Сапер окинул меня взглядом:

– А чего? Можно и попробовать.

– Тогда удачи. – Я продиктовал свои координаты в Багдаде.

– Удачи…

Вспомнилось – в багажнике мясо. И куда его теперь? Идиотские мысли в голову лезут.

Подошел к кучкующимся у полицейской машины стражам порядка, но не поздоровался. Строить буду.

– Кто старший?

Один из них козырнул:

– Я, подполковник Хабиби.

– Я из Министерства нефти. Мне нужно в Багдад как можно быстрее. Документы, водительские права – в машине…

И одежда тоже, но это – дело десятое. Министерство нефти – фирма козырная, а я на самозванца не похож. Здесь все зависит от нефти, и тот, кто встанет на дороге у тех, кто добывает, транспортирует, продает или охраняет нефть, – в лучшем случае пойдет на перекресток движение регулировать.

– Есть, – по-военному отдал честь подполковник, переведя взгляд на одного из собеседников. Тот тоже козырнул.

– Почту за честь отвезти вас, эфенди. Следуйте за мной…


Полицейская машина оказалась обычным китайским внедорожником FAW, без особых излишеств, передние сиденья обтянуты кожей типа дерьмантин. Сидеть на таком, тем более в трусах, было неудобно. Но я терпел.

Капитан Соджади был для своего звания совсем молодым, потому, видимо, службу нес ревностно. Машина была чистенькой, меж сиденьями, там, где у американских полицейских стоит помповый «Ремингтон», стоял знакомый «АК-12», в держателе – гражданский навигатор с перепрошивкой, на который можно передавать все что угодно и даже данные с беспилотника. Ехали довольно быстро, под сотку, но в «Мерседесе» все же удобнее…

Капитан косился на меня, хотел что-то спросить. Как проехали Рамади, не выдержал:

– Прошу простить за вопрос, эфенди, вы – русский?

– Русский, – кивнул я, – а зачем спрашиваешь?

– Отец хорошо говорил про советских. Говорил, они справедливые люди. Мать училась на врача в СССР. А советских больше не будет?

Я качаю головой:

– Нет. Не будет.

– А почему? – с детской непосредственностью спрашивает полицейский капитан.

Хороший вопрос – почему. Я бы тоже хотел знать ответ на этот вопрос…

– Эфенди…

– Да.

– А в России – красиво, да? Там много земли?

– Да.

– Говорят, там совсем нет пустыни. Земля жирная, как нефть.

– Пустыня есть, но немного. А земля и впрямь хороша. Чего спрашиваешь так заинтересованно?

– У моего дяди большая семья. Он не раз меня спрашивал – хочет отправить двоюродного брата с семьей в Россию.

Я молчу.

– Он христианин, эфенди… – говорит полицейский. – Аллахом клянусь, он не из этих…

Да уж…

– Как твое имя, друг?

– Халим. Это неправильно писарь написал. А дядю зовут Рахматулла.

– Рахматулла… Знаешь, Халим, что я тебе скажу. Россия – большая страна. И если твой двоюродный брат хочет переехать – пусть попробует. Но у вас тоже большая и хорошая страна. Очень хорошая страна. И если вы прогоните из нее всех подонков, если вы не будете слушать всякую шваль и будете побольше работать, то будете жить лучше нас. Клянусь памятью отца, Халим, – так и будет…

– Иншалла… – говорит Халим. Впереди пробка, машины встают. Опять что-то случилось, так их мать, этих…

Халим ставит на крышу мигалку, выбирается на обочину, благо машина полноприводная. Разбрасывая щебень, прется по обочине, заставляя остальных пугливо прижиматься к ти-уоллсам по центру дороги. С мигалкой едем, однако. И это тут – тоже как у нас. «Все животные равны, но некоторые равнее…»

Судя по машинам, не теракт. Полицейского спецназа нет – обычные дорожные машины, дорожная полиция. Пикап «Форд» в раскраске и с мигалкой возвышается над всем, на турели – пулемет «ПКМ», но на нем никто не дежурит. Видимо, кто-то не справился с управлением. Так и есть… Вон машина враскоряку лежит… Перевернулась, да еще и загорелась. Чуть дальше стоит на обочине фура, даже отсюда видно, как повреждена бронированная кабина.

Твою мать!!!

– Останови!

Халим недоуменно смотрит на меня.

– Стой, сказал!

Не дожидаясь остановки, выскакиваю из нашей машины, перебираюсь через ти-уоллс. Дорожные полицейские – в бронежилетах и черных, похожих на гитлеровские касках, – вскидывают свои автоматы, завидев меня.

– Халас! Халас!

Сзади бежит бросивший машину на произвол судьбы, совершенно ошалевший Халим, размахивает своей форменной фуражкой и кричит «руси!» и чтобы не стреляли!

Меня останавливают и кладут на землю под дулами автоматов, но тут же поднимают. Подбежавший Халим сует под нос дорожные свои корочки и тараторит на арабском со скоростью пулемета. Полицейские успокаиваются, тем более что на мужике в трусах пояса шахида явно быть не может. Водители – кто сигналит, кто смотрит на меня во все глаза. Наверное, думают, что я псих.

– Эта машина! – Я тыкаю пальцем в перевернутый «Шевроле Тахо». – Где водитель?

– Он погиб, эфенди. Его уже увезли.

– Что произошло?! Что, черт возьми, произошло?!

Слова «вашу мать» я уже отучился употреблять. Здесь это серьезно напрягает местных.

– Дипломат, – объясняет мне полицейский, – наверное, пьяный. Ехал на большой скорости, сто тридцать – сто пятьдесят в час. Не справился с управлением. Ударился в ограждение, потом в фуру, потом перевернулся…

Я подхожу к машине. Так и есть. Номер мне знаком – не дипломатический, но я его помню, как и многое другое. Это – машина Джейка.

Твою же мать…


Ирак, Багдад
Утро 18 мая

Аллах велик… Аллах велик…

Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед Пророк Его


Я намереваюсь совершить два ракаата намаза единственно во имя Аллаха Всевышнего, Свят он и Велик…

Намаз – совершенный с чистым сердцем и искренним намерением – возводит человека на небеса, давая хоть на секунду открыть запретную дверь, чтобы узнать – что там. А там – спокойствие души, которое может на земле познать лишь искренне верующий человек, давно отринувший все суетное, мимолетное, ради великого, ради великой цели.

Все то, ради чего он раньше существовал, все то, ради чего существуют те люди, которых он клялся защищать много лет назад, – все это мелко, суетно. Мерзко. Каждый из них думает лишь о себе, о своей утробе, не ведая о том, что придет время – и они будут пожирать в свою утробу лишь огонь. Так будет со всеми, кто не уверует…

Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед Пророк Его.

В его жизни больше нет места суетному, нет места мимолетному. В том месте, которое большинство упоминает лишь с проклятьем, – ему открылась истина. Истина, которая стала его новой путеводной звездой. Истина, которая не содержит лжи. Звезда, что требует идти по пути, освещенному ею, а не просто ходить в разукрашенный храм, ставить свечки и пить «крещеную» воду. Разве Иисус где-то сказал в своем учении, что надо делать это? Но они это делают. Потому что неверные. Потому что боятся огня, который их пожрет. Даже не зная – все равно боятся…

Напротив него молится человек по имени Рашид. Одно из самых распространенных имен здесь – но у него есть и другое, тайное имя, которое он принял. Чтобы быть ближе к Аллаху Всевышнему. Его имя – Абдалла, что значит – раб Аллаха. Он – из своих. Из тех, кто готов отдать жизнь за торжество таухида. И неважно, сделает он это или нет, – ведь важно намерение…

Они вместе делают намаз, на который он призвал их, небольшую группку молодых людей. Почти подростков, почти детей. Это – новое поколение джихада, его будущее. Те, кто родился на руинах, те, кто видел, как пришедшие неверные соблазняют их земными благами, – но не купился, восстал. В этом – будущее джихада. Их не купить никакими подачками. Все они из благополучных семей – но отринули путь, начертанный их родителями для них, отринули даже имя, которое они им дали, – и все ради Аллаха Всевышнего.

Они помогут ему совершить задуманное. Тагут должен пасть. Он должен пасть здесь, окропив святую землю Востока своей кровью.

Но пока они вместе совершают намаз. Единственно во имя Аллаха Всевышнего. Намаз короткий – в два ракаата, потому что они доказывают свою верность Аллаху Всевышнему не словами, а делами. Каждый день, проведенный на джихаде, стоит больше, чем все дни, проведенные в хадже. Особенно если он лицемерен.

Наконец намаз заканчивается. Они рассаживаются за стол, и он видит, как у них горят глаза. Это хорошо…

– Иншалла, это не последний намаз, который мы совершим вместе… – говорит он.

– Иншалла, – отвечают ему за столом.

– Прежде чем мы продолжим разговор, – мягко говорит он, – о том, что волей Аллаха нам предстоит сделать, мы должны обсудить один очень неприятный вопрос. Я говорю про курьера, которого ждали на железнодорожном вокзале. Откуда шайтаны узнали, что он там будет?

Мелодраматическая пауза. Он знал правила – не давай ответов, задавай вопросы. Кто задает вопросы, тот держит нить разговора.

– Эфенди, среди нас нет предателей, – дрожащим голосом говорит Абдалла, волей Аллаха амир ячейки.

– Ты уверен?

– Клянусь Аллахом…

Снова мелодраматическая пауза.

– Вам следовало бы знать, что ни одно ваше постыдное действие, действие, выводящее вас из ислама, не укроется от взора Аллаха Всевышнего, а значит, и нас – тех, кто искренне верит и нуждается в помощи Аллаха на своем пути. Хвала Аллаху, я узнал имя предателя, выдавшего маршрут, и наказал его. Но чист ли каждый из вас?

– Я еще раз спрашиваю, скажите же за каждого из вас, чист ли он помыслами и делами…

Начинают говорить. Неуверенно, но начинают. И это правильно – не дело подозревать друг друга. Это его дело – подозревать всех. И доказательства к тому у него имеются…

– Хвала Аллаху, вы доверяете друг другу, и это хорошо. Однако у меня нет оснований доверять кое-кому из вас.

Снова мелодраматическая пауза.

– Тебе!

Палец упирается в красивую, кудрявую девушку с волевым, четко очерченным лицом.

– Мне… Но, эфенди… – лепечет она. Она еще не знает правил того движения, в которое она пошла по велению сердца и за своим парнем, который привел ее. Тот, кто воевал на джихаде, все равно попадает в рай. Даже если он падет не от руки неверного, а своих собратьев муджахидов. Так что при малейшем подозрении никто не будет выслушивать оправдания, никто не будет устанавливать ни вину, ни степень вины. Все равно все они – потенциальные шахиды и всем им – рай. Так какая разница – когда и чьей рукой.

– Ты скрыла от братьев то, что твой старший брат служит в специальной службе, разве не так?

– Да, но он не живет с нами!

– Но он твой брат!

– Я ему ничего не говорила!

Ошеломленные студенты смотрят на девушку. Все знают ее. Все учатся с ней. Кое-кто даже спал с ней. Но никто и не пытается ее защитить от обвинений. Аллах важнее любого из них, джихад – важнее любого дела, важнее самой жизни. И кто если что и думает – тот молчит. Не хочет быть следующим.

– Не говорила?! Он твоя плоть и кровь, разве не так? Может, он специально подослал тебя сюда, чтобы ты шпионила?

– Нет! Нет! – У девушки начинается истерика, – нет!

Он спокойно пережидает. Потом мягко говорит:

– Твой телефон выключен?

– Да, эфенди.

– Тогда включи его. Сейчас.

Девушка подчиняется, ее движения напоминают движения зомби, она в шоке от обрушившихся на нее обвинений, даже не пытается защититься. Пора уже бежать… Хотя бежать тут некуда…

Она включает телефон.

– Звони своему брату. Скажи, что у тебя проблемы. Скажи, чтобы приехал сюда.

Она недоуменно смотрит на невозмутимого посланца смерти перед ней. Он вдвое старше любого из них. Настоящий лидер.

– Что тебе дороже? Аллах? Или твой брат?

– Но он… Ничего не знает.

– Это неважно. Он пошел к неверным на службу. Он убивает правоверных, пытает их. Он – из числа угнетателей. Смерть ему!

Все молчат. Она включает телефон, набирает номер…

– Рашид… у меня… проблемы. Ты можешь приехать? Что? Нет… Просто приедь, забери меня. Я осталась одна… Да, пиши…

Ее лицо вдруг искажается.

– Рашид, не приезжай. Они…

Он первым, перегнувшись через стол, добирается до нее, вырывает из руки трубку. Нажимает на отбой, но не вытаскивает аккумулятор, не разбивает. Он достоверно знает, что будет за этим – брат позвонит в оперативный центр, те установят примерное местонахождение телефона, даже неактивного – на это уйдет минут пять, не больше – и еще через десять минут группа захвата уже вышибет эту дверь…

Девушка бросается к окну, но ее догоняют, бросают на пол…

– Что с ней надо сделать?!

– Эфенди, но она…

– Она предала нас. Все слышали?

Амир показывает пальцем на Рашида, главного в группе.

– Принеси нож с кухни.

Рашид идет на кухоньку – она отделена только занавеской. Приносит оттуда нож – большой, грязный, с сальной, заляпанной рукояткой. Он совсем не похож на орудие убийства.

– Ты, – палец безошибочно упирается в парня девушки, – возьми нож. Зарежь ее.

– Она предала нас. Предала Аллаха Всевышнего. Зарежь ее…

Парень берет нож. Он большой, высокий, нетипично высокий для иракца. Смотрит на нож так, как будто не понимает, для чего он предназначен. Потом его лицо вдруг искажает ярость, он перехватывает нож так, чтобы метнуть его.

– Аллах Акбар!

Почти неслышно хлопают один за другим три выстрела. Бесшумный пистолет выплевывает три пули в лицо предателю.

– Самед!!!!

Девушка с поразительной силой вырывается и бросается на любимого, пачкая руки в багровой его крови.

– Кто вы такие? Вы воины Аллаха? Или сборище болтунов, решивших поиграть в джихад? Что вы готовы отдать ради Аллаха Всевышнего. Чем пожертвовать? Какие испытания пройти? Неужели вы думаете, что религия Аллаха – это только слова? Может быть, вам пойти в христианскую церковь? Неужели вы думали, что вера не потребует доказательств? Неужели вы думали, что Аллах Всевышний не пошлет вам испытаний?

Кто-то мнется, кто-то вдруг звереет лицом. Поднимает с пола нож, наклоняется и ударяет бьющуюся в истерике девушку ножом, неумело и страшно. Брызжет кровь, девушка кричит, как забиваемый ягненок, потом крик переходит в хрип, когда нож пробивает легкое. Новоявленные джихадисты не в силах оторваться от кровавого зрелища.

Дело сделано. Теперь эти щенки виновны в двух убийствах, а скоро будут виновны еще и в убийстве сотрудника полиции. Или нескольких, если Аллах будет милостив. Каждый из них знает, что это означает – живыми их брать не станут, ликвидируют на месте. Значит, пути назад у них больше нет.

– Бисмиллахи… – Амир вынимает из вдруг ослабевшей руки нож, сам наклоняется и делает короткое движение, вскрывая артерию, – ты правильно поступил, брат. Ты делом доказал свою преданность Аллаху. Всем остальным это только предстоит.

Можно было бы назначить амиром того, кто только что на их глазах жестоко зарезал одну из своих, наверное, ту, которая не раз одаряла своими ласками кого-то из них… Но он не будет этого делать. Это вызовет конфликт. А конфликт этот просто решить, набрав на трубке тот номер, который висит на сотнях плакатов и объявлений по всему городу. Назови адрес – и через пятнадцать минут там будет несколько десятков кяфиров на бронетехнике.

Нет, он такой ошибки не допустит.

– Каждый предатель заслуживает смерти. Вас не должны связывать с этим миром никакие узы, ведь вы – воины Аллаха, джихадисты. В вашем сердце не может быть никакой любви, кроме любви к Аллаху Всевышнему. Поняли?

Кровь на полу уже подступает к ботинкам.

– Вы все поняли?

– Да, эфенди.

– Идите вниз и ждите меня там, в машине.

Нет, они не джихадисты и не воины. Но станут ими. И если даже только один из них станет – смерть всех остальных будет оправдана и угодна Аллаху Всевышнему.

Он наскоро осматривается… Ничего нет. Перед тем как уйти, он оставляет гранату под одним из трупов и взрывное устройство с датчиком, реагирующим на нарушение замкнутого объема. Он сам его изготовил, использовав в качестве инициирующего устройства часть автомобильной сигнализации…

Аллаху Акбар…


Этим утром я впервые немного пришел в себя. Надо было работать.

Я собирался ехать в Министерство нефти, но ты предполагаешь, а судьба располагает, как говорится. Когда я вкушал свой скромный и до черта надоевший мне завтрак, позвонил дежурный и условным кодом сказал, что по городу объявлена тревога и сбор – в центре, у казарм Гвардии…

Когда я добрался туда – утренний Багдад становится все более похожим на Москву по части пробок, все из-за массовой высотной застройки, – там уже заканчивали сборы. Рослые, коротко стриженные президентские гвардейцы суетились у четырех вертолетов «Ми-171», в стороне собиралась наземная группа. Я заметил четыре бронетранспортера. Похоже, облава предполагалась крупная. Чуть в стороне, у группы машин, наши и иракцы уточняли последние детали…

Подхожу, здороваюсь. В числе офицеров – Павел Константинович, мой непосредственный шеф здесь, который тоже по «Роснефти» числится, безопасность обеспечивает. Отходим в сторонку.

– Здравия желаю. Из-за чего сыр-бор?

– Из-за чего? – Шеф испытующе смотрит на меня. – И ты не знаешь? По твоему сторожку[12], между прочими работаем…

– По моему?! – Удивлению моему нет предела.

– По твоему, по твоему. Ты Рашида Зебари в срочный розыск ставил?

– Я.

– Всплыл он.

– Где?!

– В Адамии. Его засекли там сегодня утром, был анонимный звонок.

Я оглядываюсь:

– А чего такими силами выступаем?

– Чего… – шеф скептически усмехается, – ты же его как особо опасного подал. А там инцидент был вечером. Одному из мухоморов позвонила младшая сестра, попросила забрать, потом крикнула, чтобы не приезжал. Иракцы отследили звонок, послали группу захвата. Как попытались войти в адрес – взрыв. Взрыв необычайно мощный, четверо на месте, двое позже скончались. Группа опытная была, на растяжку бы не повелись.

– Связи не вижу.

– Сейчас увидишь. Погибшая – Султана Решид, училась в той же группе, что и Зебари, в Политехническом. Инцидент второго уровня…


… тем, которых предостерегали другие: «Воистину, против вас собрались люди. Бойтесь же их». Но от этого у них только укрепилась вера, и они ответили: «Довольно нам Аллаха, Он – наилучший покровитель»

Воистину нет хранителя надежнее, чем Аллах, и чудеса, явленные на джихаде, – лишь только укрепляют правоверных в своей вере.

Прямо в нескольких сантиметрах от его лица остановились ботинки. Черные, зашнурованные, усиленные кевларом, не поддающиеся ни огню, ни стеклу.

– Товарищ майор, периметр установлен. Все перекрыто отсюда и до трассы, выход на трассу блокирован.

– Присоединяйся к поискам. Лично проверяй все, лично, понял? Сначала зеленые, а потом и ты.

– Так точно.

– Двигай.

– Есть. Вперед!

Ботинки протопали рядом с укрытием. Одни остались…

Почти ничего не видно. Каменная могила давит свинцовой тяжестью. Он с детства боялся закрытых пространств, но долгие молитвы, самодисциплина и пребывание на джихаде избавили его от этого страха. Аллах избавил его от страха, наполнив взамен верой в предназначение. Знанием особой роли на Земле.

Он, как и любой правоверный, рожден для того, чтобы утвердить Шариат Аллаха на всей земле, при необходимости – отдать жизнь за это, поменяв его на вечное блаженство в высших пределах Рая.

Но для того, чтобы осуществить то, ради чего он появился на свет, ради чего он создан волей Аллаха, сегодня он должен выжить…

Ботинки потоптались почти у самого его лица. Потом он увидел колеса… Одно из них остановилось. Ботинки выстроились задниками к нему, их обладатель, вероятно, стал по стойке смирно у машины и отдал честь.

– Кузнецов…

– Так точно, товарищ полковник, разрешите доложить?

– Давай.

– Периметр установлен, выход на трассу блокирован. Группы по пять человек прочесывают дома, в каждой группе – по одному нашему. Мною отдан приказ – зеленым не доверять, чесать конкретно. Связь с птичкой установлена. Резервная группа на позиции у Северного комплекса, в ней четыре тяжелые коробочки[13]. Доклад окончен.

– Зеленые – надежные?

– Так точно. Спецотряд полиции и рота Президентской гвардии. В каждой группе – по одному, по два гвардейца.

– А сам чего стоишь?

– Командир, на… Бери группу и присоединяйся к поискам.

– Так точно.


Старый бронированный «Урал» – «покемон», используемый в качестве штаба и точки разбора, – работает вхолостую мотором в одном из переулков. Подпитывает генератор, от которого питаются жрущие до черта потребители – прежде всего рабочие места операторов, принимающих информацию и контролирующих операцию в целом. Около «покемона» – мухоморы с автоматами наперевес, настороженно посматривают на окна и на крыши. Я их понимаю. Район неспокойный.

Я выбрал группу и иду с ней – переводчик и одновременно контролер. Нас пятеро – традиционный состав штурмовой группы, четверо, две боевые пары, и пятый – контролер. Там, где нам открывают, мы вежливо просим осмотреть жилище, обещаем, что ничего не возьмем и не сломаем. Там, где двери закрыты, – мы используем полевой рентген – это такой аппарат, выпускается в Волгограде. Приложишь к двери или к стене и видишь, есть внутри нечто похожее на людей или нет…

Застройка плохая. Не то чтобы очень – по крайней мере, тут нет заборов из сетки рабицы. Но плохая – жилые дома чередуются с нежилыми, в тех, в которых живут несколько семей, есть незаселенные, заброшенные квартиры, в которых не знаешь, на что нарвешься. Все дело в нефтяных доходах. Как только иракцы немного вздохнули свободнее – они стали переселяться из Багдада в пригородные поселки, субурбии, и ездить на работу на машинах. Совсем как американцы, которых они ненавидят.

Чистим. Не торопясь – работаем квартиру за квартирой. Я обычно страхую на лестнице или на улице, чтобы дать возможность спокойно работать сыгранным между собой иракцам. Но на произвол судьбы ничего не оставляю – сам прохожу, проверяю зачищенные адреса.

Жарко. Уже начинаю думать, что мне и в самом деле не стоило сюда лезть. Ну, и какого черта я тут стою, груженный как верблюд?

– Чисто, рафик Искандер.

Последняя квартира небольшого дома на четыре квартиры. Сам захожу, проверяю. Мельком отмечаю, что у нас, в России, такая квартира стоила бы не менее полутора соток баксов даже не в Москве. Метров девяносто, типично арабский балкон размером с обычную комнату, прикрытый фигурной решеткой, – иракцы из-за жары любят спать на балконах, а не в доме. Или на крышах – они тут плоские, потому как дождей почти не бывает. Да, действительно чисто. И заброшенно.

Выхожу. Командир гвардейцев старательно крепит липкую ленту с голограммой, для надежности пишет специальным, видимым только в ПНВ маркером, знак на стене – послание грядущим поколениям…

– До конца улицы пройдем, и хватит с нас…

Заходим в здание – тоже двухэтажное. Начинаем чистить сверху – разумнее по многим причинам. Поднимаемся на второй, я слушаю рацию.

– Бархан, я Листок один, при проверке документов обнаружены два подозрительных лица, документов на машину нет. Вопрос – какие будут указания…

– Листок один, маленький, что ли?! Задерживай до выяснения и не засоряй эфир. Отбой.

– Бархан, это Пятерка. Наблюдаю подозрительных лиц на автостраде, до двадцати человек. Активности нет.

– Пятерка, запрос – оружие видишь?

– Бархан, отрицательно, но оно может быть в машинах.

– Пятерка, вас понял, работай осторожнее. Посылаю патруль проверить.

– Коробочка, бортовой номер восемь три пять на связь.

– Коробочка, восемь три пять на связи.

– Сдай немного назад, ты нам мешаешь.

– Бархан всем, по воздуху – нет движения. Четверка не выходит на связь, вопрос – кто-нибудь видит Четверку?

Пока спецы шерстят квартиру, я смотрю на улицу через причудливый узор решетки, которая здесь с успехом заменяет стекла. Движения на улице почти нет – только БТР ворочается под окнами, вдалеке «покемон», около него – серебристый «Мерседес» кого-то из начальства, и прицепом за ним – «Тигр» в пятнистом городском камуфляже. Кто-то идет по улице…

И тут я понимаю – что-то не так…


Ночь на 19 мая

– Еще раз…

Комната для оперативных совещаний, экран во весь стол. Смотрим. Снова смотрим. Данные с беспилотника – вся операция записана, конечно, кроме того, что произошло в домах. Дешифровщики уже успели почистить запись, совместить ее с переговорами на рабочей частоте и нанести разбивку по зонам ответственности. Каждый стоит так, как он работал там, по разбивке. И смотрит только на свой сектор – смотря на все разом, не увидишь ничего…

Я смотрю на свой. И знаю, что ничего не увижу…

Краем глаза посматриваю на то место, где, я знаю, – будет взрыв. Это не машина, это взрывчатка, как мы выяснили – заложенная в самой дороге, причем довольно давно. Дорога тут асфальтированная, так вот – под асфальтом она и была, эта бомба, этот заряд. Что это такое… Да скорее всего, снаряд от пятидюймовой советской гаубицы. Или два снаряда. Когда пал режим Саддама и военные разбегались – на жратву, а тем более на доллары здесь можно было выменять танк.

Есть. Вспышка – сначала ослепительно белая, настолько белая, что монитор не в силах это передать. Потом – стремительно темнеющая, расползающаяся по экрану, как чернильная клякса, захватывающая все и вся…

В этот раз нам «повезло» – всего один двухсотый. Зато семнадцать «трехсотых», многие в тяжелом состоянии. Еще троих нашли двухсотыми в доме недалеко от взрыва – Аль-Малика и след простыл.

– Разрешите?

Генерал-лейтенант Васнецов, новый начальник КТЦ и старший военный советник, посмотрел на меня больными, усталыми глазами.

– Вы что-то хотели?

– Один эпизод… Разрешите?

Генерал кивнул. Я перешел на другое место, самостоятельно перезапустил программу, выделив только интересующий меня сектор.

– Вот этот человек. Я его видел из здания, в котором находился за несколько секунд до взрыва.

– И что? – спрашивает Павел Константинович. – Обычный мухомор, что с ним не так?

– Мне интересно, куда он идет? Он ведь не офицер, так?

– Допустим… – произносит еще один фээсбэшник, стоящий напротив.

– Повторяю вопрос – куда он идет? По центру улицы, по жаре, в снаряжении?

– Он идет к штабу. Может, его послали с докладом?

– Тогда почему не бегом, товарищ полковник? Он не торопится…

Молчание.

– Как Аль-Малик ускользнул из Сети? Кто-то что-то видит на экране?

– Он – один из нас. Он знал все наши процедуры, черт, он тренировался вместе с нами. Если мы правильно его опознали, то это оперативник экстра-класса, джокер. Он не мог не знать наши процедуры, он не мог не знать про то, что над районом будут висеть БПЛА, он не мог не знать, что работает программа распознавания. Любой крадущийся, перебегающий от подъезда к подъезду, выбирающийся пешком на дорогу – любой такой человек будет замечен программой и выдан оператору как цель. Более того – я уверен и в том, что он ждал нашего появления. Так как он выбрался из кольца? Кого везут в первую очередь и никто и не подумает спросить у них документы?

– Раненых? – догадывается Павел Константинович.

– Их самых…

– Постойте, – рокочет генерал, – но это что получается? Он что, сам подорвал себя? Но это безумие!

– Это единственный способ быстро и гарантированно вырваться из кольца. В первую очередь я бы обзвонил все больницы, в которые доставили раненых. И если одного недосчитаемся…


Обзвон закончили через час. Как я и предполагал – одного раненого недосчитались. Он просто исчез из больницы, испарился. Судя по данным первичного осмотра, ничего серьезного, контузия, мелкие ранения осколками.

К утру создали временную сводную оперативную группу «Царь». Ваш покорный слуга в нее… конечно же не попал. Почему? А нельзя! Действующий резерв! И нашли, что допуск к государственной тайне давно не обновлен. Вот и усё…

Закончили, когда на востоке уже забрезжил рассвет. Спустившись вниз по скоростному лифту, вышли на двор.

Павел Константинович кивнул – надо поговорить. Отошли.

– Куда ты лезешь! – Шеф не был настроен дружелюбно. – Тебе своих головняков мало – не вопрос, подкину. Куда нос суешь?

– Товарищ полковник, я Аль-Малика знаю лично. У меня с ним счеты.

– И слышать не хочу. Что у тебя с источником твоим? Где данные?

Я не мог сказать о гибели Джейка Барски. Пока не мог… Даже мертвый, он может быть скомпрометирован. Точнее, тот или те, кто стоит за ним. А если я не могу сказать, что источник погиб, – все другие слова превращаются в раздражающие оправдания.

– Товарищ полковник, на связь не выходил.

– А ты сам назначь! Активнее, активнее! Ты что – не видишь, что делается? Завтра нас тут в космос запустят. Работать надо! Понял?

– Так точно.

– Иди, работай. Ориентируй свой источник на Малика, и пусть работает. Без данных не возвращайся.

– Так точно.


Поутру оставил сигналы экстренного контакта. Надеюсь, что, кроме Барски, их знает кто-нибудь еще…


Садр-сити
Ночь на 20 мая

– Что с тобой?

Я ничего не ответил. Мы лежали на наспех застеленной кровати в квартирке Амани посреди Садр-сити. Пахло коноплей – это она курила, затягиваясь по-мужски, через особым образом сложенный кулак, чтобы дым остыл. Амани курит так, как курят уже подсевшие – хотя я знаю, что она контролирует себя. Большую часть времени.

– На…

Я отрицательно покачал головой:

– Нет. Не хочу.

Она вдруг хватает меня за руку, пальцы сухие и горячие. Глаза совсем шальные.

– Затянись. Ну!

– Я сказал – не хочу.

– Затянись. Докажи, что в тебе есть что-то человеческое.

Я выхватываю сигарету одним движением, давлю ее пальцами. В ответ получаю хлесткую пощечину, ловлю руку, крепко сжимаю.

– Успокойся, – говорю я ей, глядя прямо в глаза, – война на сегодня окончена. Мир.

Поднимаюсь. Иду на кухню готовить чай. На душе темно и муторно, не отключается голова. Голова – это мое проклятье, она не отключается никогда. Ни когда я с женщиной, ни когда я на ковре у начальства и процесс совершается… несколько обратный, скажем так. Кое-кто вообще считает, что я немного не в своем уме – иногда кажусь рассеянным, переспрашиваю то, что должен помнить. Но на самом деле я научился думать о нескольких вещах сразу. И еще я не умею отдыхать. Расслабляться. Посылать все к чертовой матери. Не дано мне это.

На запах крепчайшего чая появляется Амани. Молча берет кружку, садится. Раньше инвалидами называли всех, кто поучаствовал в войне, даже если на нем ни царапины. Например, до революции была газета «Русский инвалид», но она адресовалась всем, кто участвовал в боевых действиях, не обязательно инвалидам. Так и мы с Амани. Мы уже давно – инвалиды. И лучше, если мы не будем отягощать никого своей инвалидностью.

– Моего младшего брата убили, – говорит она, отхлебывая чай.

– В Иордании?

– Да.

Я ничего не говорю – а что тут скажешь? Идет война народная, священная война – и нет никого, кто смог бы избежать ее. Амани пьет чай, и по ее смуглым щекам медленно, очень медленно текут слезы, царапая душу бессмысленной болью.

– Он был… поэтом. Писал стихи. Они убили его… Знаешь, за что?

– Он не был нужен в борьбе. Знаешь, он был очень мягким человеком. Приносил домой птиц, выхаживал их. Приносил домой кошек. Он просто был бесполезен в борьбе, понимаешь? Ему нельзя было дать автомат и сказать – стреляй. Он не смог бы – и они это знали. Тогда они пришли и убили его. Просто чтобы его не было. Просто чтобы он не разлагал народ. Чтобы не показывал на своем примере, что можно оставаться в стороне от бойни. Не воевать. Не стрелять. Не взрывать. Вот за это они его и убили…

– Если хочешь, я попробую узнать, кто, – прерываю молчание я.

– Кто? – Амани горько усмехается. – Какая разница, кто? В нашем народе отдельные люди ничего не значат. Я знаю, что это сделали люди Аль-Асира[14]. Я знаю, что это послание мне – будешь делать то, что ты сейчас делаешь, и мы убьем кого-нибудь еще.

Я тоже присаживаюсь на топчан, который здесь вместо табурета.

– Сколько ему было?

– Двадцать лет…

Двадцать лет… А знаете, в моем крестовом походе, в нем все-таки есть цель. Я не хочу, чтобы у нас, в России, там, где живет мой народ, это было. Не хочу, и все. Я сделаю все, чтобы этого не было. Скольких бы мне ни пришлось убить ради этого.

– Ты понимаешь, что он – жертва войны? Которую ведешь в том числе и ты.

Амани смотрит на меня своими зелеными глазищами. В темной кухоньке – подобно язычку пламени на болоте – колышется пламя керосинки.

– Да. Понимаю. Но что делать, скажи? Мой народ – народ из концлагерей. Из лагерей беженцев. У нас отняли все, что у нас было. Всё, понимаешь? Нашу землю. Наши сады. Наши кладбища. Наши святыни. Всё – до последнего. Всё, что у нас есть, – это враг, который расположился на нашей земле и живет там. Как можно не вести войну, скажи?!

Я молчу. Взвешиваю слова. Не для того чтобы что-то вытянуть у нее, пользуясь ее состоянием. А для того чтобы понять – поймет она то, что я ей могу сказать, или пристрелит. В спину. Наверное, если пристрелит – я пойму. Может, я и сам бы себя пристрелил.

– Ты знаешь нашу историю? Историю Руси?

– Откуда…

Да уж. Историю в лагерях палестинских беженцев учат по пересказам отцов и дедов. Там всё помнят. У кого что отняли. Кого и когда убили. Кто и когда умер в тюрьме. Кого забили до смерти. Нет палестинца, который бы это не помнил.

Зато в палестинских лагерях в школе преподают «Майн Кампф». Я бы сам не поверил, если бы не видел и если бы не покупал книжки на арабских книжных развалах. «Майн Кампф» занимает там почетное место, продаются, и не из-под полы, фотографии Адольфа Гитлера. И это значит лишь то, что для этих народов борьба не окончена.

– Я тебе расскажу. Знаешь, сто лет назад мы жили очень плохо. Мы жили намного хуже, чем даже вы живете теперь. Восемьдесят процентов наших людей жили в кишлаках, и хлеба, которого они собирали, не хватало на то, чтобы дожить до весны – а ведь с них правительство еще брало налоги. Да, были квалифицированные рабочие, которые получали в двадцать, а то и в пятьдесят раз больше, чем те, кто жил на селе. Но таких было очень немного.

И тогда они восстали и сбросили правительство. Потому что они подумали, что можно жить как-то по-другому. Потому что они хотели просто жить, обрабатывать землю, которую бы они делили поровну, и никому ничего не платить. Вот это они хотели, и ради этого они начали войну. Войну, в которой погибло больше двадцати миллионов.

Амани слушает. Она умеет слушать.

– Они прогнали богатых людей. Прогнали дворян… Это такие люди, которые благородного происхождения и у которых есть привилегии, примерно как шейхи. Они прогнали священников и закрыли церкви. Они отняли у всех землю, а потом и заводы. Землю поделили, а заводы – сказали, что они общие. А потом они пошли дальше, нести правду миру на штыках. И знаешь, что получилось потом…

– Они пришли в соседнюю страну, но там рабочие и крестьяне поднялись вместе с военными, вместе с богатыми и разбили их. Они просто ненавидели их – всех, до последнего, ненавидели за то, что они руси. Пленных они поместили в концлагеря и убили. Это было первое поражение.

Потом евреи взяли себе слишком много власти. И начали воевать с теми, кто, по их мнению, был не прав. Знаешь, эти люди, простые люди, феллахи – они так хотели своей правды, что готовы были и убить и умереть за нее. Каждый, кто хоть словом, хоть полусловом, хоть намеком был против правды, – был врагом. И евреи сказали – мы найдем и убьем ваших врагов. И они стали это делать. Убивали и убивали. Убивали и убивали. Заключали в тюрьмы и опять убивали. Эти феллахи, простые и честные люди, они думали, что все и для всех братья. Но для соседей они были не братья, а смертельные враги. А для евреев они были как скоты. Которых можно убивать… Даже совсем без вины. Просто чтобы их было меньше. Чтобы освободить себе землю. Это было второе поражение.

Потом у этих феллахов отняли землю. У всех, и кто плохо работал, и кто хорошо, и кто получил землю честно, и кто получил ее нечестно. У всех – до последнего человека. Евреи придумали кибуцы – у нас они это сделали еще раньше, чем здесь, и загнали туда всех людей. А кто был против – тех убили, и таких было несколько сотен тысяч.

Потом к нам пришли фашисты. Тот самый Гитлер и тот самый «Майн Кампф», который изучают здесь. В самом начале войны наши люди кричали им, фашистам, – эй, мы такие же, как и вы, мы братья. В ответ слышали – вы нам не братья. Вы рабы. Мы победили их. Но они убили двадцать шесть миллионов наших людей.

Амани слушает. И слезы текут по ее щекам, как кристаллики льда, царапая душу. И ее душу, и мою…

– Потом… Я не знаю, когда точно это произошло – кто-то решил: хватит. Нас раз за разом бьют. Раз за разом нам плохо. Раз за разом мы страдаем, отдаем и ничего не получаем взамен. Никто не хочет идти по этому пути, кроме нас. Сколько можно – идти по этому пути? Ведь нас все меньше и меньше, нас бьют, убивают, обманывают. И мы сошли с него.

Мы начали лгать. И самим себе и всем. Мы говорили, что строим социализм, а сами мечтали о новом телевизоре. О новой машине. Мы уже не хотели справедливости. Мы хотели жить лучше, чем другие – какая же в этом справедливость. Нам не просто надо было иметь телевизор – нам надо было иметь телевизор, когда другие его не имеют. Нам не просто надо было иметь машину – нам надо было такую машину, какой нет ни у кого другого. И когда мы начали искать свои новые корни как оправдание этому – мы устыдились того, что мы дети и внуки тех нищих феллахов, которые восстали против несправедливости. Мы устыдились того, что они делали. Мы устыдились войны, которую они вели за справедливость и счастье. Мы устыдились крови, которую они проливали. Мы устыдились языка, на котором они говорили. Мы устыдились истории, которая была их историей. И мы сказали, что мы не дети феллахов. А дети шейхов, которых они тогда прогнали, чтобы создать свое государство счастья. И мы взяли и разрушили его. Все вместе.

Амани протягивает руку и накрывает ею мою:

– Бедные…

– Да.

– Вы отказались от своего народа, от его истории. Предали память отцов и дедов, отреклись от них. Бедные…

– Да, ты права. Но есть одно «но». У нас никто не убьет двадцатилетнего паренька-поэта просто потому, что он мешает борьбе, понимаешь?

– Это потому, что мы – потомки шейхов. А не потомки феллахов. Такова цена, Амани. Такова на самом деле цена…

Она снова молчит. И я молчу. Молчание прерывает взрыв за окном, вгоняющий осколки стекла в комнату, рвущий страшным ударом воздух. Мы падаем на пол, я обнимаю ее и прижимаю к себе…

Безумство огня сменяется истерическим воем сигналок, отблесками света на рваных простынях занавесок. Рвануло где-то совсем близко. И мощно…

– Цела?

Амани шевелится:

– Да, кажется.

– Не поднимайся, ползи…

Ползу первым. Царапаю руки осколками, но упорно ползу. Может быть всякое – от снайпера, наблюдающего за окнами, до… Нет, если бы был гранатометчик, мы бы уже просто сгорели. И это тоже была бы цена…

В спальне – все на полу, штора горит. Амани с криком бросается ее тушить.

– Ложись! – кричу по-русски. Она борется с огнем, обжигая руки и ругаясь грубо, по-мужски.

Натягиваю штаны, надеваю кое-как ботинки. Поверх рубашка, просто вдеваю руки в рукава. Рубашка, слава богу, черная, белая бы как маяк светила…

Счастье, что я не оставил автомат в машине…

– Прикроешь?

Она кивает.

Открываю дверь, выглядываю на площадку. Сначала ствол, потом я. Самое опасное – если они здесь, то накроют меня на площадке. Никого – только яркий луч мечется по стенам. Кто-то открывает дверь и тут же закрывает. Не лезть в чужие дела здесь уже хорошо научились…

Спускаюсь вниз. Амани за спиной, я слышу ее дыхание. Она не подведет – в таких ситуациях с ней лучше вообще не связываться. Порвет.

Дома здесь – почти как наши, немного получше хрущоб. Оно и понятно – одни инженеры строили. Ступенек нет, подъезд, можно сказать, на земле. Одного взгляда хватает, чтобы понять – моя машина разворочена неслабым взрывом, соседняя вовсю горит. Как, почему… Спросите что полегче, а? Всякое могло быть. Могли, например, подложить мину с таймером и неправильно выставить задержку. Могло что-то заглушить сигнал. Всякое могло быть. Факт же заключается в том, что это уже вторая бомба, подложенная мне в машину за неделю. И с этим надо что-то делать…

Решившись – снайпер может ждать, пока я выйду, караулить на соседней крыше, – я перебегаю к ряду машин, прячусь за чьим-то «Шевроле»-седаном. Прятаться за ним плохо, неудобно, не то что за внедорожником. Но это ближайшая машина к подъезду, и в меня никто не стреляет.

– Можно!

Ко мне перебегает Амани. Черт… Все это выглядело бы гламурно, как в фильме «Мистер и миссис Смит», если бы не происходило со мной. Поверьте, когда тебе два раза за неделю подкладывают бомбу в машину, когда ты не можешь выйти на улицу, не думая о том, что на соседней крыше тебя может поджидать снайпер, – поверьте, это совсем не гламурно. Кто хочет, может попробовать.

К тому же я совсем не Брэд Питт. Амани походит на Анджелину Джоли намного больше.

– Где твоя машина?

– Там. Серый «Форд».

Как и положено сотруднику спецслужб, пусть и сильно похожих на террористическую организацию, Амани постоянно меняет машины.

– Давай за мной.

Мы бежим мимо ряда горящих машин, от которых идет такой жар, что потрескивают волосы. Амани с силой хлопает по крыше автомобиля, я останавливаюсь и прикрываю ее. Мотор заводится с полтычка, на улице уже люди, и если бы это был какой-то другой район, то наша отъезжающая машина через пятнадцать минут была бы в городском розыске. Но это Садр-сити, и все, что нам грозит, – быть линчеванными разъяренной толпой. Здорово, правда…

– Куда? – Амани ловко управляет машиной.

– Давай в Кадимию.

Кадимия – один из районов Багдада. Там у меня лежбище, о котором никто не знает. Оружие, немного денег и документы, даже на Амани. И билет с открытой датой на Баку – на самолет меня посадят, я знаю, как это сделать…

Выскакиваем на одну из безымянных улиц, и тут же нас, как бомбардировщик в ночном небе, высвечивает прожектор. Всё… Приехали.

Черт…

– Экрой ха́лекс! Экрой ха́лекс![15]

Делать нечего. Я выпихиваю из машины автомат, потом вылезаю сам, подняв руки над головой. Остается только надеяться, что ребра останутся целы…


Посольство США
23 мая

Эти дни прошли впустую. Никто на меня так и не вышел, никто не попытался еще раз меня убить – скажу прямо, меня это не сильно расстроило. Я метался по Багдаду, делая обычную работу для иракской стороны, съездил в Тикрит – на родину Саддама. И думал о том, как заставить проявить активность противоположную сторону… Я не знаю, дружественную или враждебную. Думал-думал и, кажется, придумал. Просто позвонил из Министерства нефти, представился и записался на прием в американское посольство, сообщив свои данные и дав американцам возможность их проверить.

В посольстве попросил машину с шофером – надо все-таки действовать. Чего нет в действиях нашей разведки, так это драйва и наступательности. Рисковать никто не хочет. А мне что? Я свободный игрок.

Белый «Вольво» – с давних, еще советских времен МИД предпочитает именно эту, политически корректную марку машин – остановился у первого КП, за которым был еще один, и только потом – комплекс зданий американского посольства, подготовленный к осаде в одном из самых недружелюбных к американцам городов нашей планеты. Охраняли его конечно же контрактники. Морская пехота – только в самом посольстве. Их фирма по-другому опять называется, но, по сути, это тот же самый Блекуотер, мы, когда здесь размещались, – из «ютуба» фильмы и ролики их скачивали и смотрели как учебный материал. Опытные ребята. На меня они взглянули с интересом, по походке определив, что я человек непростой…

– Остановитесь, сэр. – Рыжий, с усами, здоровенный контрактник подошел ко мне. – Кто вы, к кому направляетесь?

Я представился. Сказал, к кому иду.

– Оставайтесь здесь, сэр.

Специально для визита я оделся очень легко – на мне были белая футболка и просторные тактические штаны. Под белой футболкой не скроешь пояс шахида.

Контрактник отошел немного, связался с кем-то по рации.

– Простите, сэр. Не могли бы вы по буквам продиктовать вашу фамилию?

Я продиктовал. В США с этим большие проблемы – это страна иммигрантов, поэтому там большие сложности с самыми разными фамилиями. Я когда записывался на прием, свою по буквам не продиктовал, забыл. Записать могли как угодно, и теперь могут быть проблемы.

Но проблем не было.

– Сэр, у вас есть с собой оружие?

– Нет.

– Сотовые телефоны? Любые электронные устройства?

– Нет.

– Поднимите руки, сэр.

Контрактник меня обыскал. Собственно говоря, обыскивать было почти нечего – в такой одежде ничего не спрячешь.

– Следуйте за мной, сэр…

Меня провели через полосу безопасности и передали с рук на руки внутренней безопасности, которая здесь была в руках diplomatic security service – дипломатической секретной службы США. Здесь меня еще раз обыскали и повели через все посольство. Как я понял – не в комнату для посетителей, такие на самом входе делаются…

Мы пришли в кафетерий, если можно назвать кафетерием место с отдельным постом на входе и с отсутствием окон. Приветливый молодой человек лет тридцати с небольшим поднялся мне навстречу, демонстрируя американскую белоснежную улыбку. Передние зубы – резцы – были слишком большими и делали его похожим на кролика – но он, по-видимому, совсем не комплексовал из-за этого.

– Адам Борн, – представился он, – помощник атташе по вопросам культуры. А вы мистер… Худяков, я полагаю?

– Да. Точно.

Вообще-то не Худяков. Так звали моего товарища по детскому саду.

Американец просиял.

– Прекрасно. Присядем. Что будете?

– Ничего.

– Да бросьте. Кофе здесь как в «Старбаксе». Латте?

Я сдался.

– Латте.

Американец бросился к стойке. Вернулся с поддоном.

– Извините…

Я почти вырвал у него из рук его стаканчик. Подвинул ему свой.

– Чужое всегда вкуснее, – улыбнулся я.

А если ты, козел, мне еще чего подсыпал… Вот сам это и пей!

– Простите…

– Чужое всегда вкуснее. Русская пословица. Вы знаете русский?

– Странная пословица. Нет, я не знаю русский.

Но кофе отпил. Может, я и зря на них думаю? Лишних предосторожностей не бывает.

– Итак, мистер… Худяков, чем обязаны?

– Ну… Для начала я хотел бы выразить соболезнования.

Американец делает недоуменное лицо.

– По поводу гибели мистера Джейка Барски. Он, как я понимаю, был вашим человеком…

Американец хмурится, вспоминая:

– Не припомню.

– Барски. С военной базы…

– А… Теперь понял. Да, точно. Прошу простить, просто его тело отправляли на родину сами военные, а не мы. Конечно, сэр, мы принимаем соболезнования. Очень большая трагедия.

Я улыбаюсь. Плюс один в пользу версии, что катастрофа была подстроена. Хотя принимать ее основной все-таки нельзя. У иракцев есть чей-то труп, и если требовалось имитировать смерть – можно было придумать и что-то попроще, без каскадерства на оживленной трассе. Слишком много свидетелей и слишком сложно технически. Да и про мою бомбу под машиной забывать нельзя, это отнюдь не шутка. К тому же объяснение посольского выглядит убедительно – армейские и в самом деле разбираются со своими трупами самостоятельно.

– Однако, помимо соболезнований, есть еще один вопрос, который я хотел бы разрешить, понимаете? Серьезный для меня вопрос.

– Сэр?

– Дело в том, что мы с Барски были компаньонами в одном… небольшом предприятии. Понимаете, о чем я хочу сказать?

Американцы всегда улыбаются. Даже тогда, когда ощутимо начинает попахивать жареным.

– Боюсь, что не совсем понимаю вас, сэр.

– Мистер Барски и я были компаньонами в неких операциях. И так нехорошо получилось, что мистер Барски остался должен мне пятьдесят тысяч долларов. Понимаете, очень неприятная ситуация, и мне хотелось бы с ней разобраться.

В нашем посольстве на этом этапе меня бы послали куда подальше… У нас это быстро, и каждый дипработник прекрасно знает, за что посольство не отвечает. Боюсь, что если его спросить, за что посольство все-таки отвечает, применительно к проблемам простых людей, не каждый сможет так сразу сказать. В американских же посольствах политика другая, это сервисные службы, и большей частью они защищают не американское правительство, а американских граждан и американские компании за рубежом. Все-таки нам есть чему поучиться у американцев, есть…

– Сэр, американское законодательство предписывает в таких случаях обратиться к адвокату в то время, когда будет открыто наследство, и…

– Полагаю, сэр, у меня нет в США адвоката. И нет никакого желания его искать.

– Тогда что же вы хотите, сэр? – сдерживая себя, сказал американец.

– Пятьдесят тысяч долларов. Или то, что я за них купил.

– Не могли бы вы пояснить, что именно вы купили?

Я многозначительно огляделся:

– Вам что, на бумажке написать? Ну хорошо…

Я вырываю из блокнота лист бумаги, пишу пару строк.

– Боюсь, сэр…

– Не надо бояться. По крайней мере, сейчас. Время бояться придет, когда я раскрою эту информацию. Тогда плохо придется всем.

Если верить той бумажке, которую я нарисовал, – это, кстати, была достаточно подробная расписка, – то Джейк Барски пускал налево оружие. Причем оружие совершенно секретное. Точнее, не оружие, а его компоненты, так сказать. Из навигационных систем. Которые могли сильно помешать Соединенным Штатам Америки, если тем вдруг вздумается воевать с Россией. Очень сильно помешать. Настолько сильно помешать, что войну лучше и не начинать вовсе.

Американец, сбледнувший с лица, перевел взгляд с записки на меня. Потом опять на записку.

– Видите ли, – сказал я, помогая сделать правильные выводы, – больших проблем это не составляет. Я имею в виду то, что мистер Барски должен был мне дать. Я и не претендую на это, раз так получилось. Но дело в том, что эти пятьдесят тысяч, которые он взял у меня, они не мои. И мне за них придется отчитываться, понимаете?

– Да… да…

Американец бледнел все отчетливее.

– Поэтому все просто. Верните мне деньги и разойдемся. Или я найду способ слить это хотя бы через Викиликс, будь оно неладно. И все пойдет кувырком. У вас, я имею в виду.

– Но…

– Пригласите ваше начальство. Им отвечать, не вам. Не берите это на себя.

Американец вскакивает со стула, как будто его в пятую точку ужалила пчела.

– Да, сэр, отличная идея. Оставайтесь на месте, сэр…

Я останусь. Мне-то что…


Через несколько минут – поразительная быстрота, видимо бегом бежал – Адам Борн возвращается еще с одним человеком. Лет сорок, обветренная, загорелая кожа, ранняя седина в волосах. Усы с проседью, черные очки. Не спрашиваясь, он присаживается. Борн остается стоять.

– Сэр…

Цэрэушник – а это минимум начальник сектора – снимает очки, со стуком кладет их на стол. Презрительно, держа двумя пальцами, как будто боясь заразиться, смотрит на расписку. Точнее – ксерокопию расписки, я не дурак, чтобы оригинал сюда тащить.

– Бред, – негромко говорит он в пустоту и обращает свой взор на меня, грешного, – что вам здесь понадобилось?

– Ваш подчиненный не ввел вас в курс дела?

– Отвечайте на вопрос.

– Если кратко, то деньги. Пятьдесят тысяч долларов.

ЦРУшник отпихивает от себя ксерокопию расписки.

– Мистер… Худяков. Или как вас там… В чем смысл вашего визита, скажите честно?

– Я же сказал – деньги.

– Перестаньте. Я что, по-вашему, – идиот? Я выгляжу как идиот? Я действую как идиот?

– Отнюдь, сэр.

– Тогда почему русская разведка видит во мне идиота? Я что, похож на типа, который готов заплатить пятьдесят штук вот за эту фигню?

– Я не работаю на русскую разведку, – твердо говорю я.

– Да что вы говорите… А на кого, собственно, вы работаете? То, что вы работаете на себя самого, – это мы уже знаем. Про ваши махинации с золотом, с изъятыми ценностями – мы тоже знаем.

– При чем тут это? Речь про другое.

– Речь про то, что вы пришли сюда и делаете из меня идиота. Я не знаю, почему вы так решили, но передайте господину Черняхову, что с меня причитается. Это уже сверх предела.

– Сверх предела это будет, когда выйдет статья в «Нью-Йорк таймс».

Цэрэушник поднялся. Поманил пальцем сотрудника ДСС, который стоял на входе, баюкая на груди автомат.

– Мистер Худяков нас покидает, – заявил цэрэушник, – и прямо сейчас. Проследите, чтобы мистер Худяков был внесен в список нежелательных посетителей.

– Да, сэр.

– Вы об этом пожалеете! – заявил я, вставая.

Цэрэушник, ничего не отвечая, уходит.

Сопровождаемый агентом, иду в обратный путь. Стараясь не улыбаться – надеюсь, получается.

Не поняли? Да я только что поимел этих идиотов так, как и рассчитывал. Джейк Барски не мог работать один, у него были люди в посольстве, а может быть, все это и шло через посольство. Просто для передачи информации выбрали военного, чтобы лишний раз запутать следы. Нет никаких сомнений в том, что информация об обнаглевшем русском, посетившем посольство и требовавшем пятьдесят тысяч долларов, разойдется по всему посольству и всей станции ЦРУ. И имя Барски тоже будет названо. И те, кто работал с Барски, или те, на кого работал Барски, решат, что я ищу оборванный контакт с ними. И скорее всего – хотя бы во имя самосохранения – они решат выйти на меня, и как можно быстрее. Потому что в следующий раз я могу назвать и другие мои контакты, которые связывали меня с Барски. А насчет той информации, которую я сообщил, в лучшем случае сделают запрос, проведут проверку, и ничего не найдут. Сочтут, что я лжец, и закроют дело.

Так что дело сделано. Это американцы просвистели ситуацию вглухую, даже не попытались ни в чем разобраться. Не попытались установить мою потенциальную ценность, не попытались завербовать меня, хотя бы и не за пятьдесят тысяч долларов. Кретины, что тут скажешь. Потому они Бен Ладена и искали годами, и так и не нашли…

Агент выводит меня за забор.

– Сэр, полагаю, вам лучше держаться отсюда подальше, – напутствует он меня.

– Да пошли вы все! – раздраженно отвечаю я.

И гордо удаляюсь.

«Вольво» стоит в теньке. Водила, кажется, заснул – совсем мышей не ловят. Иногда думаю – хорошо водиле, сиди и баранку крути. Пока не взорвут. Хотя если водилу взорвут, то и пассажиров, по идее, тоже.

Сажусь в машину:

– Давай, просыпайся. Поехали…

Голова водителя валится набок. Я толкаю дверь… Только ноги почему-то не слушаются.

Приплыли…


Где-то в Ираке
Точное время неизвестно

Очнулся я на стуле.

Голова болела, болело и тело, возможно – сломаны ребра. Я вдохнул, закашлялся. Больно, но терпимо. Бывает и хуже. Руки стянуты за спиной пластиковыми наручниками, ноги привязаны к ножкам массивного, сваренного из арматуры стула. Я пошатался – к полу не приделан.

– Не дергайся…

Сказано было по-русски. Я пригляделся – ничего, только силуэт на фоне белой стены. Сидит. Здоровый, гад, и что-то в руках.

Неужели свои? Вырубили водилу, привезли меня сюда…

Куда?

– Не пырхайся, сказал. – Мгновенная реакция на мою попытку осмотреться.

Ого…

Слово «пырхайся» – чисто украинское, у нас в России так не говорят. Украина сейчас – отнюдь не на нашей стороне, чем больше мы ее пытаемся куда-то вовлечь, тем больше нас ненавидят. За тридцать почти лет – и во власти, и в силах безопасности – сложились вполне определенные кланы, для которых воссоединение с Россией смерти подобно. Они понимают, что воссоединение лишит их возможности творить, что они хотят, и более того – им придется отвечать за свои делишки. А они не такие безобидные. Секретным соглашением, заключенным на уровне СНГ, членам организации запрещается шпионить друг против друга. Но в украинском ГУР – Главном управлении разведки – существует секретный «Департамент Р», задача которого – разведывательная и подрывная деятельность против России. Почти все, кто в нем работают, – злостные русофобы и бандеровцы, больше половины отдела – либо имеют родственников, посаженных или уничтоженных за бандеровщину, либо и вовсе являются гражданами иностранных государств. В основном Канады и США – там большие общины бандеровцев, фашистских пособников, бежавших от справедливого возмездия, и некоторые из них вернулись на Украину после обретения ею независимости. Уже как сотрудники МИ-5 и ЦРУ. Это даже не при Ющенко началось – департамент существовал при Кучме. Видимо, как механизм контроля и одновременно – гарантия независимости Украины.

– Ты кто такой?

Здоровяк не отвечает. Проморгавшись, я вижу в его руках «узи», одну из новых моделей. Не слишком-то разумно использовать здесь израильский автомат, хотя это может быть иранская модель.

– Кто ты такой? – спрашиваю еще раз.

Здоровяк ничего не отвечает. Видимо, решил помолчать, от греха подальше. Башка как болит… И от этого накатывает тупая, нерассуждающая злость. И тошнит еще. Сотрясение, наверное, заработал, если не что похуже.

– Что, так и будем сидеть, а? Ты знаешь, кто я такой? Тебя потом из-под земли достанут!

Если вы попали в плен – оцените ситуацию. Конечно, если вы простой гражданский, за которым никто не стоит, лучше не говорить того, что говорю я, и не делать того, что делаю я. Для группировок, занимающихся похищениями людей, вы не более чем скот. Да, они хотят получить за вас выкуп, но если они придут в ярость, то убьют вас, не задумываясь. Потеря заложника для них в большинстве случаев ничего не значит – украдут еще.

Но в данном случае я порезал кого-то из них, и меня не убили. Сидят теперь и охраняют. Значит, я им нужен – именно я, и никто другой. В таком случае не лишним будет посеять в охранниках сомнения и страх, пока это возможно.

– Эй, ты знаешь, что в Ираке практикуется смертная казнь через повешение? Это если генерал Саидбек не прикажет переехать тебя машиной. Он борется с похитителями, и это ему порядком надоело. Поэтому он придумывает все новые и новые виды казни. Последняя – переехать человека машиной и бросить подыхать.

Молчит. Ну-ну, молчи…

– Есть возможность все решить. Ты слушаешь?

– Где мы находимся? Выпустишь меня – тебе ничего не будет, клянусь. Я даже дам тебе денег, и немало. Сто штук баксов – этого хватит, чтобы свалить отсюда.

Молчание. Идейный, видать. Зато где-то слышны шаги, почему-то не по бетону, а как по стали. Интересно, где все-таки мы?

Стук в дверь. Два-два, явно не простой. Мой страж подходит, смотрит в глазок. Потом с лязгом открывает засов – тут нет замков.

О… явление Христа народу…

Не кто иной, как Борек Юхмин, тот еще фрукт. Вроде как еврей – в России чистых евреев нет, все – вроде как. Имел честь родиться в одном городе со мной, и даже одно время ходить со мной в один класс одной и той же школы. Тогда эксперименты всякие были, классы тасовали, поэтому в одном классе мы были ровно три года. А потом встретились уже через несколько лет, когда оба закончили школу. Борек занимался каким-то там еврейским культурным центром, а я… Ну, неважно, чем я занимался. Повод банален до безобразия – одна дама сердца и двое претендентов на ее внимание. В итоге она не досталась ни одному из нас, а Борек сдернул в Израиль. Слабоват оказался – избил я его всего один раз, и без особых зверств. А время было недоброе. Мог и на паяльник посадить.

Интересно, помнит он об этом или нет? Наверняка помнит. Но – по приказу забыл, вон как скалится. Как родного увидал.

– Санек…

Я делаю недоуменную морду лица. Борек подходит ближе, сматывает полиэтилен с моей физиономии, дабы можно было пообщаться. Не вспотел, за дверью-то сидя? Ведь зуб даю – все два с лишним часа там сидел, выжидал. Мол, узнал, что такие беспределы творятся, и приехал. Ну-ну, родной, артистом ты всегда знатным был. Только я теперь не хуже – наверное, даже лучше. Потому что я профессионал теперь, а ты как был артистом погорелого театра, так им и остался.

– Ты о чем? – спрашиваю по-русски.

– Не узнал? Это ж я, Юхмин. 7«В» – ну?

– И чо с того? Мне теперь тебя в задницу поцеловать прикажешь? Над арабской мирной хатой гордо реет жид пархатый… Или этого бандеровца по правую руку от меня?

Еще добавляю матом – совсем уж нехорошо, здесь за то, что у нас используется для связки слов, могут без лишних слов на перо поставить. Борек начинает сбиваться с темпа, а тот товарищ, одесную от меня, порывается вскочить, но сдерживает себя, хоть и с трудом.

– Сань, да ты чего?

Не въехал? Ничо… Щас въедешь. Только морду лица сострою немного пореальнее – только для тебя, как говорится. Вот так вот.

– Боре-е-ок! Алё, Москва на проводе. Ты берега не попутал? Ты к кому сейчас обращаешься?

Начало доходить. Ничего, сейчас схаваешь…

– Ты что, родной, думал, что ты меня за мои школьные воспоминания на двух пальцах разведешь? Ась? Или твои шефы из Рамат-Гана[16] так думали?

– Тебе напомнить, родной, как я тебе морду бил? Тебе напомнить, из-за чего? Точнее – из-за кого? Тебе напомнить, с какой радости ты на землю обетованную слинял и что я тебе сказал при крайней нашей встрече? Напомнить?

Доходит. Вот теперь – доходит. Поди, еще сам, дурак, вызвался – мол, фигуранта сам знаю, в одну школку ходили. Ходили-то ходили, родной, что есть, то есть. Только – ты думаешь, я не знаю, кто в учительскую постукивал, а? Все думали на меня, а на самом деле ты это был, родной. Ты. Любимец женщин…

– Ты чего говоришь, Сань, – начал сдавать позиции Борек. – Когда это было-то? Ты что, на меня с тех времен еще зуб имеешь?

– Имею, дорогой, имею. Я человек злопамятный, если ты еще не понял. Беспредел не уважаю. А из этого следует, что я не уважаю ни тебя, ни страну, которую ты представляешь. Потому что она, родной, действует так же, как и ты в молодые годы. Прет по беспределу, считает, что ей везде есть место и до всего есть дело. Да еще и в долю какого-нибудь здоровяка дурного берет – у тебя Димыч был, за тобой бегал, у твоей страны – Соединенные Штаты Америки на подхвате. А как только получает как следует коленом по яйцам, так начинает загибаться и выть про тяжелую еврейскую долю. Беспределы вы – по жизни. Именно поэтому я к вам по жизни предъявы имею, ясно? И вы мне по жизни должны.

Вот, теперь проникся. Уже думает, как будет в Тель-Авиве объясняться. А объяснения будут нелегкие. Ничего не губит карьеру разведчика так, как слухи. Взялся, сам вызвался и вернулся обратно оплеванный. Пошли слухи… И вот у тебя уже репутация. Отнюдь не хорошая… И вот ты уже сидишь где-нибудь в Африке и не имеешь никаких перспектив оттуда выбраться. А Африка, мил друг, это тебе не Ирак. Карьеры не сделаешь…

Ну… Соображай быстрее.

– Выйди…

Уже лучше. Коротко стриженный здоровяк с автоматом поднимается и покидает помещение. Напоследок бросив на меня взгляд, буквально кричащий: «Ну, попадись ты мне еще, козлина…» Ничего, цокнемся еще. Еще не вечер…

Дальше что? И зачем тебе это было нужно? Второй акт Мерлезонского балета?

– Ну, и что ты тут устроил?

– А чего?

– Людей оскорбил. Вася, между прочим, из русской семьи, а ты в него, считай, плюнул. Зачем?

– Не гордый, утрется. Что, в Израиле все русские и даже хохлы, так, что ли? Тебе чего вообще от меня надо?

– Поговорить.

– Ну, говори…

Мы выжидающе смотрим друг на друга.

– Если не хочешь тут театр одного актера устраивать – развяжи. А то, когда у меня руки-ноги связаны, циркуляция крови в организме нарушается. Голова не работает.

Борек примерно прикидывает, что ему светит так и этак, и приходит к закономерному выводу, что хуже уже не будет. Достает швейцарский нож, раскрывает маленькое лезвие. Перерезает пластиковые путы на руках и на ногах. Вот… Так намного лучше.

– Легче?

– Ага. Щас взлечу прям. Тебе чего надо? Ты хоть соображаешь, с кем связался?

Борек принужденно улыбается:

– Хватит. Давай поговорим, как нормальные люди.

– А мы с тобой как кто говорим? Как звезды на небе? Ну, давай…

– Во-первых, если ты думаешь, что я из МОССАДа, ты сильно ошибаешься.

– Вот как? А кто ты? Саян[17]?

Борек принужденно улыбается:

– А ты немало знаешь. И хочешь сказать, что ты не из ФСБ?

– Тебе – я ничего не хочу сказать. Дубль второй – что тебе надо?

– Для начала – передать привет от Анжелики…

– Она что, в Израиле?

По самодовольной улыбке моего давно уже бывшего одноклассника догадываюсь – так и есть. И сердце сразу царапнуло. В сущности, я стал тем, кем я стал, именно из-за этой девчонки. Только… Никому это не нужно.

Ни-ко-му.

– Ну, мазл тов. Дальше что?

– Мне нужна твоя помощь. Конкретно – мне.

– В чем?

– В продвижении товара. Я торгую электронным оборудованием…

Борек начинает нудно объяснять мне какие-то там нюансы. Я мрачно думаю – хоть бы получше чего придумали.

– Боре-е-ок! Ты бабай и я бабай, и ты мне мозг-то не сношай. Какая израильская электроника в арабской стране после всего хорошего, что вы для них сделали? Окстись, родной, хоть ты и иудей. Если бы даже это было правдой – нам-то на хрена рынок терять? Иракцы встанут на дыбы, найди они в нашей технике хоть одну израильскую финтифлюшку. Говори по делу, а то башка болит, сблюю сейчас…

– Воды дать?

– Ну, дай, коли добрый…

Борек приносит мне маленькую бутылку, и после первого же глотка начинаю блевать. Блюю долго и качественно, хорошо, что без крови, похоже. Напоследок – промываю рот, сплевываю. Но мерзкий вкус все равно остается.

Борек не знает, что делать.

– Короче… Мы предлагаем обмен.

– Уже лучше. Что на что.

– Нам нужна ваша агентура.

– Где?

– Здесь.

– А что взамен?

– Взамен мы сдадим вам всю агентуру у вас.

– Солидно. Вашу?

Борек вздыхает:

– Нет конечно. Мы что, идиоты? Американскую. Всю, которую знаем, а знаем мы немало…

Однако…

– Борек, твои шефы на солнышке не перегрелись? Ты помнишь, где ты меня взял?

– Ну и что?

– У американского посольства. А прикинь, я приду туда еще раз, и вот все, о чем ты тут мне втирал, им вывалю. Прикинь, что будет. Американцы вам – только так ата-та сделают, потом на задницу не сядете.

– Ты мне это зачем говоришь?

– Просто так. Чтобы проникся. Впрочем, ваши разборки с американцами – ваше дело. Ты зачем на меня-то вышел, да еще и так? Ты хоть соображаешь, что мне не поверят только по одной простой причине – так не бывает. Ни ты, ни я – не подходящие фигуры для такого рода переговоров.

– Мы все понимаем. Но тебя выбрали по одной простой причине – у тебя есть выход наверх. Безопасный выход.

– Окстись, родной. Я в партии не состою, какой выход?

– Такой. Ты в близких с Головиным, верно?

Верно. Генерал-лейтенант госбезопасности Дмитрий Петрович Головин – главный советник генерала Рафиката, и одновременно – главный по всем антитеррористическим действиям, которые мы проводим в этой стране с ведома иракцев или без ведома. На него у меня и в самом деле есть выходы – и водочные, и денежные.

– В каких близких? Ну, водку привожу, хлеб черный. Селедочку. И что с того? Ты же знаешь, какое у нас начальство. Подай – принеси – пошел вон.

Борек кривится:

– Помню. Но выхода у тебя нет – придется пробиться.

– Отдай СВР. Это их хлеб.

– Не могу.

– Почему?

– Потому что в СВР сидит американский агент. На самом верху.

О как…

Интересно, почему я не удивлен? Хотя – после предательства и побега Потеева – тут нечему удивляться. Отец – Герой Советского Союза, а сын – изменник Родины. Здорово просто. Мы и американцы заигрались в эти игры, вербуя и перевербовывая друг друга. Хотя, если так вдуматься, это не более чем способ оправдать собственное существование. Не более того.

– Санек. Ты соображай. Если я чем-то тебя огорчил в прошлом, этого все равно не исправишь. Прощения просить не буду – лишнее это, знаю, что не простишь. Но мы на одной стороне, и ты, и я – боремся с терроризмом. Так если ты не хочешь помочь себе самому – помоги своей стране…

Да нет, Борек, на разных. На разных мы с тобой сторонах, как ни крути. Твоя родина – не Россия, а Израиль, и потому мы на разных сторонах. Ты и твои шефы – отлично понимаете, что только братоубийственная война по периметру способна отвести от Израиля прямую и явную угрозу. Вы и делаете все, чтобы это было, не считаясь ни с чем. А вот нам нужен мир. Тот мир, который припрет вас в угол…

– Ты еще скажи, что у нас с тобой одна родина, – мрачно говорю я.

– Я помню Россию. И многие в Израиле помнят Россию.

Ага. Свежо предание…

– Ладно, – решаюсь я. – Допустим, я выйду наверх с твоим предложением. Ты понимаешь, что пока что все это – не более чем туфта. Фикция. Слова, не подкрепленные ничем. Если я приду и скажу, что тут есть один такой товарищ, который хочет сдать американскую разведсеть, – в лучшем случае меня вышибут с работы и лишат допуска. В худшем – запрут в дурку. Такие вещи на словах не делаются, понимаешь? Дай мне подарок.

Борек улыбается:

– Вопросов нет. Мои шефы, как ты их называешь, – все это продумали.

И опять мне в руку ложится телефонная карта памяти размером с ноготь. Старая добрая шпионская игра…

– Что там? Есть что-то конкретное или выборка из газет?

Борек улыбается:

– Есть. В основном банковские переводы и счета. Они на офшорки, но вы разберетесь. Что дальше делать – решите сами…

Голова болит. Но раскисать – не время, совсем не время.

– Мне потребуется время. Как минимум неделя.

– Вопросов нет. Но лучше поторопиться, ситуация может измениться в любой момент.

Оп-па… Вот ты и киксанул[18], друг мой. Это ты уже сказал совершенно лишнее.

– Такие дела быстро не делаются. Неделя.

– Хорошо, – сдается Борек.

– Теперь. Какие у нас гарантии того, что вы второй раз не подсунете нам липу?

– Гарантии? – Борек пожимает плечами. – Мы же даем вам сейчас качественную информацию. И будем давать дальше. Государство Израиль рассчитывает на то, что канал, который выстраиваем сейчас мы, будет работать длительное время и в интересах обеих сторон.

– Так ты все-таки из МОССАДа.

Борек разыгрывает пантомиму – брови вверх, невинное выражение лица, пожатие плечами – мол, конечно, все это понимают, но зачем говорить об этом вслух.

– Скажем так, меня попросили помочь своей стране. И я согласился…

– Ладно, помощник. – Я, кряхтя, встаю. – Теперь надо выбираться отсюда. Меня наверняка уже ищут.

– Все продумано. И еще…

Борек достает из кармана пачку фиолетовых пятисотевровых банкнот. Эх, отмотать бы десять лет назад, тогда это были деньги. Сейчас же…

– Это что?

– Задаток. Мы считаем, что человек должен быть лично заинтересован в том, что он делает…

Выражение лица у Борька такое, что охота дать в морду, да так, чтобы с копыт слетел и кровью харкал. Мол – мы же знаем, ты за деньги продаешься, так чего же ломаться. Давай, бери, и покончим с этим побыстрее.

Я, улыбаясь, беру пачку банкнот. Разрываю банковскую обертку, но не швыряю их ему в лицо, как вы, наверное, ждали, а делю примерно пополам. Протягиваю половину обратно.

– Ты прав, братан. Каждый должен быть лично заинтересован.

Борек смотрит на пачку банкнот. Ну же, бери. Это я здесь – ловчила и жук, зарабатываю деньги сам. А у тебя наверняка ребенка надо в хорошую школу устраивать, и очередной платеж за дом вносить, и в отпуск хочется поехать, да не из разряда «секс для неимущих», а чтобы по высшему классу все было. Давай же, бери. И щастья тебе, дорогой, полные штаны. Вместе с твоей Анжелочкой – красавицей, ради которой я в свое время немало глупостей сделал…

Есть. Вороватым движением Борек хватает свою долю, запихивает в карман. Вымученно улыбается. Вот теперь мы точно на одной стороне.

– Пошли, что ли?

– Пошли.

Мы выходим в коридор. Я понимаю, что это высотное здание – то ли отель, то ли еще что. В коридоре – три человека, одетые как местные – полувоенный костюм еще саддамовских времен, ихрам называется. Два автомата югославского производства, у того, кто охранял меня, – и в самом деле «узи» в руках и за спиной – украинская снайперская винтовка штатного образца. Смотрят на меня не сказать чтобы ласково…

Я подхожу к тому, которого назвал бандеровцем, на местный манер кланяюсь, прижимая руку к сердцу:

– Тисмахин-лии, ахиия[19].

Парень молчит. Потом кивает – славяне отходчивы. А украинцы – славяне, такие же, как и мы сами…

Все вместе идем вниз. Это шестой этаж, а в здании их больше двадцати. В окно, прикрытое строительной пленкой, я успеваю увидеть знакомые строения – Северный Багдад, Багдад-Норд – промышленная зона, разросшаяся в последнее время. Здесь китайцы делают свои джипы, а мы – «КамАЗы» и автоматы Калашникова. Значит, мы совсем недалеко от Багдада, на стройплощадке «Международного делового центра».

– Понял, где мы? – спрашивает Борек.

Я киваю.

– Иди в сторону промзоны. Тут недалеко. Скажешь – украли бандиты, вырвался и сбежал. Видок у тебя соответствующий.

Мы обнимаемся, как и положено у местных.

– Ялла, – говорю я, прощаясь.

– Маа ассалама[20]


Ирак, Багдад
Центр подготовки контртеррористических сил Ирака
24 мая

Я стою в коротком строю, в котором иракцы составляют меньшинство, у одного из «усовершенствованных стрелковых направлений» базы в Эль-Азизия, основного места сосредоточения антитеррористических и специальных сил Ирака. База отстроена в последние три года, и только тренировочный центр занимает площадь в двадцать два гектара – это, кажется, больше, чем KASOTC, специальный тренировочный центр короля Иордании, который, кстати, сам полковник вооруженных сил и профессиональный вертолетчик с сертификатом. Здесь, на огромной площади воспроизведены, кажется, все возможные тактические условия, в которых, возможно, придется действовать бойцу отряда специального назначения. От небольшого поселения, в котором сняты все крыши и по проложенным сверху доскам ходят инструкторы, и до списанного самолета «Аэробус», который учатся штурмовать. Все напичкано камерами, каждый шаг курсантов записывается и потом разбирается на самоподготовке – здесь и в подразделениях, которые присылают сюда бойцов на тренировки. Каждый отправляется назад вместе с сотнями часов записанного видео и рекомендациями, на что обратить внимание. Помимо внешних камер используются и внутренние – они ставятся на цевье винтовки, а по-сухому – используется спецкамера, которая по форме и габаритам воспроизводит автоматный патрон и при ударе бойка по капсюлю делает моментальный снимок, который потом обрабатывается на компьютере, чтобы понять – попал или нет. Текучка здесь большая – тренируются как армейские, так и бойцы полицейских спецкоманд и службы безопасности Мухабаррат со всего центрального Ирака, включая знаменитый Iron Triangle, стальной треугольник, суннитская зона в центре страны. Тренируемся здесь и мы, русские.

Мы стоим напротив четвертого стрелкового комплекса, двенадцать человек. Это «группа продленного дня». Мы сами так ее называем, потому что наши тренировки – это наша личная инициатива. Группа серьезная, например Рашид – чемпион Ирака по IPSC в классе «стандартный карабин», так он даже не военный – Министерство нефти, служба безопасности. Андрей – украинец, он тут вроде наемника, бывший «Беркут», тоже на Миннефти работает, как я. А вот Джанкарло – итальянец, он работник энергетической компании «En+», профессиональный инженер и по совместительству – профессиональный стрелок. Только из гладкого, а сейчас он переучивается на нарезной карабин. Потому что ему так захотелось.

Напротив нас – инструктор. По местным меркам – знаменитость, зовут его Камаль. Ему уже за сорок, но фору он даст кому угодно, еще никому не удавалось его обстрелять. Он «Апостол», из первого набора. Когда американцы с британцами только пришли сюда, только начинали «иракизировать» войну – они набрали двенадцать человек во вновь создаваемое антитеррористическое подразделение Ирака, только двенадцать. Потому их и назвали «Апостолы». Их тренировали команды первого уровня – CAT, группа боевого применения – это бывшее «подразделение Дельта» и британский «22SAS». Потом подразделение расширили, еще при американцах, но название так и осталось – «Апостолы».

То, чему нас учит Камаль, – это ни в коем случае не IPSC, это что-то вроде боевой версии, которую никак не удается превратить в некие спортивные соревнования, потому что в большинстве развитых стран оружие с автоматическим режимом огня запрещено или стоит столько, что нормальный человек его просто не купит. А в бою без автоматического режима огня просто делать нечего. Так что это все равно, что настоящий, боевой стиль карате конца позапрошлого века по сравнению с карате спортивным, которым занимаются у нас.

Да, заговорился, забыл рассказать, что со мной было до этого.

Я выбрался к заводу, который, к счастью, оказался русским, и его охраняли русские же чевекашники[21]. Рассказу моему они поверили мало – впрочем, после тщательного обыска под дулом автомата провели в безопасное помещение и дали воды. Оказалось, что в Багдаде сбились с ног в поисках меня, и генерал Рафикат лично держал это дело под контролем, объявив план «Кольцо» и перекрыв основные трассы из города. Водителя моего нашли на обочине дороги в бессознательном состоянии, машину не нашли – наверное, на ней уже и номера перебили. Мое появление было как гром среди ясного неба.

Приехавшие полицейские отвезли меня не в русскую больницу, а в правительственную, недалеко от Зеленой зоны и железнодорожного вокзала. Там белорусский доктор осмотрел меня, диагностировал сотрясение мозга, два выбитых зуба и, к счастью, – ни одного перелома. Посоветовал мне отлежаться немного и принимать лекарства. Таблетки я, конечно, принимаю. Утром вот принял…

Написал рапорт. Так, мол, и так. Похитили, чем-то отравили, сам не знаю, чем. Удалось вырваться. Написал, что ни одного из боевиков я не видел в лицо: лица замотаны шемахами, говорят с йеменским акцентом. Последнее – не удивительно, в Йемене идет вялотекущая гражданская война и работы нет, некоторые гастарбайтеры сбиваются в банды, грабят и похищают людей. Место я указал неподалеку, километрах в трех за недостроенным карго-аэропортом. Я хорошо знаю эти места, потому что там зона отчуждения и бывшая американская база. Спецслужбы, конечно, ничего не нашли и не могли найти. Что надо, чтобы содержать похищенного? Крепкая цепь, и все. Относительно того, о чем меня спрашивали, – сказал, что ничего не спрашивали, просто избивали. Тоже правдоподобно – избивают, чтобы лишить силы воли и чтобы не решился на побег. Написал, что смог убежать, когда они встали на намаз. Подобрал осколок стекла, разрезал веревку и убежал.

А насчет остального… Вы думаете, я кому-то что-то сказал? Ошибаетесь. Шпион – он шпион и есть, никуда он не денется, пусть пока живет. Но МОССАД своей картой подставился, и сильно подставился – и я еще не решил, как буду разыгрывать эту карту. Но буду – это точно.

А пока я стою и слушаю Камаля, который объясняет нам нюансы, связанные с переносом огня с «длинных» целей на цели накоротке. Всухую – мы уже проработали упражнение, и теперь предстоит отработать «по горячему», то есть с ведением огня боевыми патронами. Задача простая – поразить несколько целей, часть из которых расположена в десяти метрах от стрелка, а часть – в двухстах метрах. Упражнение интересное и спорное, прежде всего по тактике прохождения – цели расположены хаотично. Можно сперва поразить «ближние» цели, потом переключаться на «дальние». Можно бить по очереди, постоянно перенося огонь.

– Рафик Александр…

Я киваю – здесь не отдается честь, не делается прочей ерунды. Каждый из нас понимает, ради чего он здесь, и вся эта мишура – нам не нужна. Главное – убить и остаться в живых, когда припрет. Этому мы и учимся.

– Я слушаю.

– Ваша тактика приведет к тому, что вас рано или поздно убьют. Быстро переносить огонь по дальности – обязательно надо уметь.

– Рафик Камаль, с десяти метров – попадание почти неминуемо, в то время как с двухсот – еще вопрос. Необходимо убирать наиболее опасные цели в первую очередь.

– С двухсот метров попасть несложно, особенно если вы ввяжетесь в бой накоротке.

– Рафик Камаль, со всем уважением, мое время – третье в группе.

Камаль теряет терпение. Молча идет ко мне… Что-то с ним не так сегодня, какой-то он взвинченный, что ли. На нервах. Перед занятием подошел, думал, что-то скажет, может, даже скажет, что лучше мне сегодня посмотреть со стороны, но ничего не сказал. Отошел в сторону. И вот теперь опять…

– Дайте свой автомат…

Я даю ему свой автомат взамен его новенького «АК-12». Он молча берет мой автомат, пристегивает магазин. Идет на огневой рубеж. Все с интересом смотрят – не каждый сможет «отработать на ять» с незнакомым оружием. Интересно и мне посмотреть. Его учили британцы и американцы, меня – русские. Посмотрим, что будет.

Рашид идет следом, берет секундомер. Секундомер специальный, для соревнований, он включается не человеком, а самостоятельно, от звука первого выстрела. Чтобы он не включился случайно, Рашид обычным судейским жестом закладывает руку с секундомером за спину.

– Готов.

Камаль занимает исходную. Ничего киношного – оружие отклонено вниз градусов на пятнадцать, стойка напряженная. Оружие «на плече» или просто как дрова носят только идиоты…

– Огонь на рубеже! – кричит Рашид. – Пошел!

С едва слышным лязгом – на рубеже мишенный комплекс выбрасывает мишени – Камаль вскидывает мой карабин, нажимает на спуск. Но вместо выстрела – гулкий хлопок взрыва, моментально верхнюю часть тела окутывает грязное облачко, скрывая от нас. В нас что-то летит, глаза отказываются верить увиденному, но ты уже лежишь на чертовом песке, хватая воздух.

– Подрыв!

Все вместе бросаемся к Камалю, забывая о том, что надо обезопасить периметр. Камаль валяется на песке, в крови… Одной руки нет до локтя, второй, кажется, нет вообще, сердце выталкивает из ран кровь. Рашид сидит на песке, в паре метров от Камаля, стрелковые очки чем-то заляпаны, течет кровь. Ох, хреново.

– Табиб! Табиб![22] – кричит кто-то, но я понимаю – поздно. Поздно, черт!

Все – поздно…

Кто-то начинает уже палить в воздух, условным сигналом подавая информацию о несчастном случае. К нам по дорожке мчится «Тойота» с огромным санитарным кузовом, следом за ней – вооруженный «Тигр». Доктор выскакивает из машины еще на ходу, расталкивая собравшихся, с санитарами пробивается к раненому, начинает реанимационные мероприятия. Через пять минут устало поднимается, качает головой. Перчатки – в ярко-алой крови…

Подъезжают еще машины. Труп Камаля – какая идиотская смерть, просто трудно придумать более идиотскую и оскорбительную смерть для воина – на носилках грузят в «Тойоту», она неуклюже разворачивается, попадая колесами в канаву. Мы едем следом, скорбной процессией.

У здания штаба оказывается, что мы не одни. Там – суета, несколько машин. Я пробиваюсь через толпу – так и есть. Еще двое… Те самые, которые входили в здание и чистили его. То самое, по левую руку от Мосул-стрит, рядом с которым я тогда геройствовал. Ухо жжет от чьего-то недоброго взгляда, я поднимаю голову – подполковник Мусауи стоит у окна своего кабинета, курит сигару и не отрываясь смотрит на меня.

Приплыли…


На стрельбище я задержался до вечера. Весь день пошел к черту. Что произошло… Хороший вопрос, что произошло. Патроны я получал здесь, на стрельбище, это удобно, просто и дешево, намного дешевле, чем заказывать иными путями. И мне подсунули патроны, в которых порох был подменен на ТЭН. Одного такого хватило, чтобы произошел взрыв, искалечивший и убивший Камаля. И если бы он не взял мое оружие – убило бы меня. Другие патроны с великой предосторожностью вскрыли – там тоже оказался ТЭН. Взяли за шкирку каптенармуса – урода, который патроны выдавал, – но он хватался за голову и молил Аллаха, что ничего не знал. Можно было и поверить – пачка с патронами ничем не отличалась от других таких же. Даже если бы она открывалась немного по-другому, так, как открывается пачка, открытая не первый раз, – я и то заподозрил бы неладное.

Из головы не идет взгляд подполковника. Вот же ублюдок. Гнида паскудная. Из-за денег, а из-за чего же еще? Я – опасный свидетель и единственный русский там. Эти, похоже, подельники, с которыми делиться не захотел. Камаль, похоже, мне именно это и сказать хотел, совесть мучила. Потому и психовал. Здесь нельзя воровать. Говорят, что все арабы воришки – но это совсем не так, большинство людей здесь все-таки не утратило совесть, и если кого-то кидают – потом мучаются.

И что теперь делать?

Так ничего и не решив, возвращаюсь в Багдад. Не один – подсадив в новую машину двоих советников. Внезапно мне приходит в голову, что автомат Камаля у меня. Мы поменялись с ним оружием, а получилось, что поменялись судьбой…

Что делать…

Башка просто раскалывается.

Майор Константин Палыч Горностай, профессиональный сапер из Марьиной Горки[23], который учит иракцев подрывному делу, свойски хлопает меня по плечу:

– Не бзди, Капустин. Давай хоть чаю попьем заедем…

Тоже дело. Сворачиваю у первой же забегаловки. Там подают чай – отличный, кстати, чай. Британцы научили иракцев пить чай с молоком, хотя и по-бедуински, с солью и жиром – они его тоже пьют. Не пьют они его только по-нашему, то есть без сахара и очень крепкий, можно сказать, что и чифирь. От такого чая, как у нас, иракцы просто в отруб выпадают…

– Чего, Горностай? – Второй советник, тоже белорус, капитан Бурак, прихлебывает по-крестьянски чай, шумно. – Чего скажешь-то? Роди гипотезу.

– А чего тут говорить. Понятное дело – взрывчатку напихали. Вопрос в том – откуда.

– Откуда-откуда. Из детонирующего шнура, откуда же еще, – буркаю я.

– Ан нет. Так и самому подорваться можно. Я эти патрончики смотрел – штучная, можно сказать, работа. Если бы пулю вытаскивали, а потом обжимали – остались бы следы, хоть какие. А тут – нет, брат. Их в лаборатории делали. Понял?

– Да понял я, понял…

Башка все-таки болит. И чай не помогает…


Вечером, в условленном месте, я оставил «симку». Чистую, в памяти которой записан номер, единственный номер моего аппарата и одноразовый шифр к моему криптофону. Это – процедура экстренного контакта, оговоренная с Джейком. Не знаю – работает ли кто по ней, после того как Джейк… После того как его замочили, короче. Надеюсь, что работает. Шифра хватит только на один разговор, после чего «симка» станет бесполезной. Именно такую процедуру мы установили – и она пока нас не подводила.

Остановился я в «Султан-Паласе» на площади Тагарият. Известный бизнес-отель, можно сказать – камерный, счет здесь дороже обычного, собственная охрана. Но мне на одну ночь, дальше что-то придумаю…

Попросил прислать ко мне отельного доктора – здесь они без работы не остаются. Больше ничего не оставалось, как ждать и думать…


Утром, нормально выспавшись, проверил метку. Ее никто не снял.

Контакт оборван. На той стороне провода никого нет. Дверь закрыта. А если дверь закрыта, нормальные герои делают что? Нет, неправильно. Взрывают ее к чертовой матери…

Машина у меня была с карточкой Министерства нефти, поэтому в Зеленую зону я проехал запросто. А вот и посольство. Всё те же частники на охране и высокий забор, скрывающий здания. Очередная осажденная крепость во враждебной стране, одна из многих.

К сожалению, на посту оказались те же парни, которые дежурили в прошлый раз. Едва увидев меня, старший смены, даже не сканируя сетчатку глаза, нахмурился:

– Сэр, вам известно, что вы в списке нежелательных посетителей?

– Известно. Только я не посетитель. Мне надо кое-что передать. Вызовите кого-нибудь из сотрудников Багдадской станции.

– Простите, сэр…

– Багдадской станции, вашу мать, что вам неясно? – схамил я. – Я хочу сменить команду, ясно? Вызови, или ты будешь в таком дерьме, в каком здесь с 2008-го никто не был!

2008-й – год для Ирака особый. Можно сказать, победный. Именно в этом году, после всего того, что сделали американцы, после всех их правильных, в общем-то, действий, после всех достигнутых ими договоренностей – в стране началось массовое шиитское восстание. Часть полицейских и солдат, которых обучали американцы, открыли огонь по ним же, школы превратились в огневые точки. Именно после этого восстания, в военном плане провального, стало ясно, что из Ирака надо уходить полностью.

Охранник на воротах – он охранник и есть, ему думать вредно. Но он какое-то время все же думал, потом решил на себя это не брать.

– Отъедьте вон туда, сэр, стойте и ждите указаний.

– Есть! – Я шутливо козырнул, хотя было не до шуток. Сдал назад и задом зарулил на огороженную мешками с песком HESCO стоянку, на которой отстаивались подозрительные машины. Мешки с песком – это чтобы гасить энергию взрыва, если машина заминирована.

Ждал двадцать минут и уже начал злиться, когда открылись (откатились в сторону, точнее будет, ворота защищенные) ворота – и из них медленно выкатился здоровенный черный «Субурбан» с широкими подножками и хромированными поручнями на крыше. Машина прокатилась по подъездной дорожке и встала рядом с площадкой, но так, чтобы между ней и моей машиной был мешок с песком…

Открылись двери, выбрались четыре добрых молодца, наставив на меня свои игрушки. Тоже разозлив. А ребята-то, кстати, и непростые. Простым людям – даже таким, как я, – никто не продаст D10PDW. А вот этим кто-то продал[24].

– Выйдите из машины, сэр.

Проблемы у них были – серьезные такие. Дело в том, что проектировщики ошиблись – сделали выезд на безопасную площадку слишком узким. И теперь, думаю, я успею прыгнуть, если что. И убить как минимум одного, посрамив спецназ США. Только я не собираюсь этого делать, вот в чем загвоздка. Может быть, позже…

И потому я вышел из машины, как и было сказано.

– На колени, сэр. Руки держите над головой. Никаких резких движений.

Интересно, они хоть понимают, что творят? Для местного – встать на колени, тем более лечь на землю – это оскорбление, смывается оно кровью. Мы еще по Чечне додумались, теперь – без необходимости так не делаем, обыскать можно и просто в положении руки на машину. А эти… Нет, американцы все-таки тупые.

Но и это я делаю без разговоров.

Двое американцев входят внутрь защищенной зоны. Двое – остаются вне ее. Один контролирует дорогу, другой – машину. Входя, эти двое мешают друг другу. И теперь я гарантированно могу убить двоих – тем более что я стою на коленях, а они – в полный рост, и значит, у меня есть как минимум секунда. Но я не буду этого делать. Хотя и чертовски хочется. Интересно, а сами-то американцы понимают, что если даже мне, нормально относящемуся к ним русскому, хочется открыть огонь… Просто чтобы показать – они не всесильны и не выигрывают в одни ворота. Они хоть понимают, как всех достало это их «полное доминирование»? Придурки…


Один из охранников принимается шмонать машину. Второй обыскивает меня, рука почти сразу наталкивается на…

– Оружие!

Придурок. А кто здесь ходит без оружия, скажи мне?

– Сэр, автомат в машине! – кричит другой.

– Взял – отдай обратно, – спокойно говорю я. – Или ты думаешь, какой-нибудь псих рискнет ходить по городу без оружия?

Мои слова американца немного успокаивают.

– Сэр, что вам нужно в посольстве?

– От тебя – ничего. А вон от того сукина сына, что сидит в машине и боится выйти, – нужно. Спроси его сам, что именно.

Американец прикидывает, что делать. Потом принимает решение в стиле – да пошло оно все на хрен. Пояса смертника на мне нет, дальше – пусть разбирается другое правительственное агентство[25]. С него взятки гладки.

– Поднимитесь на ноги и идите к машине, сэр. Никаких лишних движений…

Под тремя стволами подхожу к машине. Открывается дверь, точнее – приоткрывается. В обычной машине можно было бы опустить стекло, а в этой нельзя, потому что машина бронированная.

И этот – старый знакомый.

– Это вы? Что вам нужно?

Похоже, парень на побегушках здесь. Помочь ему сделать карьеру?

– Похоже, парень, тебя не выпускают на поле, так?

– Что вам нужно?! – уже громче и грубее.

– Немного полегче, парень. Я ведь перехожу на вашу сторону, тебе разве не сообщили?

Растерялся – растерянность в глазах появилась. Совсем зеленый еще. Ехал бы лучше ты домой, парень…

– Это правда?

– Конечно нет. Мы, шпионы, всегда врем, ты не знал? Русские так вообще жить без вранья не могут…

Он никак не мог поймать нить разговора. Разрывался между тем, что вбили в его башку на курсах подготовки агентов, и тем, что подсказывал ему опыт, полученный до того, как он вляпался и начал работать в ЦРУ – просто дать мне в морду. Применить насилие. Это, кстати, и есть самое правильное в такой ситуации – как бы смешно это ни звучало.

– Послушайте…

– У меня информация чрезвычайной важности. Ваш агент раскрыт, – обрываю я его.

– Может, разрешишь мне сесть в машину, парень? Я уже зажарился на солнце…

Парень мучительно думает – жаль его. Уже говорил – совсем американцы для таких игр не годны. Ну как может быть разведчиком парень, которому с детства вдалбливали, что ложь хуже убийства.

Парень думает. Потом толкает дверь:

– Хорошо, садитесь.

– Дверь не закрывать! – командуют мне сзади.

Да пошел ты.

В «Субурбане» темно из-за защищенных броней стекол. На полную мощность включен кондиционер…

– Итак?

– Итак, ваш агент раскрыт.

– Кто именно, сэр?

– Ты из Висконсина? – вдруг спрашиваю я.

– Нет, из Милуоки, – отвечает парень, и тут понимает, что сболтнул лишнее.

– Правый карман рубашки, – говорю я, – на груди.

Парень лезет в карман – его добычей становится карточка памяти. Она чистая – вчера я в отеле целый час потратил, перенося на нее полученную информацию. Ручками. Но это – самое надежное, хотя и самое трудоемкое. След оборван раз и навсегда.

– Что это?

– Информация о провалившемся агенте. Таком, о котором ты ничего не знаешь и знать не будешь, пока не переедешь в кабинет на крайнем этаже в Лэнгли.

Парень с сомнением смотрит на карточку:

– Хочешь сделать карьеру?

– Так вот, это – твой шанс. Тот самый, который бывает один раз в жизни. Передай это наверх, и твое имя будет на слуху. А ты понимаешь, что это значит.

Понимает. Отлично понимает. Новое назначение получают обычно не те, у кого лучше показатели, а те, чье имя на слуху у руководства. Когда возникает вопрос «кого?», вот и отвечают – а там, в Багдаде, есть дельный парень… Как его там. Может, его?

– …Там же, на карточке, процедура связи. Кому надо, тот сможет меня найти способом, там описанным. По-другому искать не советую.

Парень решается – сжимает карточку в руке.

– Я могу выйти? – подчеркнуто вежливо спрашиваю я.

Он кивает.

Я выхожу на свет божий, щурясь от непривычного после полутьмы «Субурбана» солнца. Протягиваю руку:

– Пистолет.

Охранник колеблется. Затем отдает мне пистолет.

– Ауфидерзеен. Счастливо оставаться…


Да. Да. Того агента, который выдал мне Борек, который к нам под кожу залез в Москве, – я его американцам и сдал. Как пустую тару.

Зачем я это сделал? Ммм… Зачем же я это все-таки сделал.

Как думаете, что было бы, если бы я, как и положено, сдал информацию о внедренном в СВР агенте кому-то из наших? Ну, наверное, СВР попыталось бы его без шума обезвредить. Без шума – это потому что если с шумом, то придется отвечать за то, что все это время на самой верхушке СВР работал американский агент. А заодно они могут попытаться обезвредить и меня, что мне совсем даже ни к чему. А ФСБ, скорее всего, попыталось бы протолкнуть дело до самого верха для того, чтобы начался грандиозный скандал и опять поднялся бы вопрос о целесообразности самостоятельного существования СВР. При этом никто в ФСБ особо не был бы заинтересован в том, чтобы предателя реально взяли и реально судили. Скорее наоборот – они сделают все, чтобы выпустить его за кордон, тем самым усугубив вину прошляпивших его лиц.

Что потом? Суд. Расстрела не будет, дадут лет двадцать. Потом в Штатах провалится очередной агент, чей провал конечно же не нанесет разведдеятельности России в США никакого вреда – и предателя с помпой на него поменяют. Картина маслом, в общем, Репин нервно курит в сторонке.

А польза-то от этого всего где?

Как это поможет мне в игре? Как это поможет мне понять, что, ко всем чертям, здесь происходит? А? Не слышу? Какую пользу получу я, и, если брать по-крупному, какую пользу получит моя страна от этих шаманских танцев вокруг предателя?

Да никакой пользы нет. Дерьмо одно.

А мне надо раскручивать ситуацию. И самое лучшее, что в этой ситуации я могу сделать, – столкнуть лбами интересы американцев и израильтян и посмотреть, что из этого выйдет.

Америка и Израиль – уже давно не партнеры, скорее их отношения напоминают отношения мужа и жены, которые даже не делают попыток сохранить опостылевший брак, а просто делают вид. Америка уже больше не может диктовать свою волю на Востоке, и все потому, что боксер она теперь пробитый. Теперь каждая шелудивая шавка на арабской улице знает, что американцев можно и нужно бить. К тому же у берегов Израиля открылось громадное месторождение газового конденсата, и Израиль не дал Америке в него зайти через ливанский блок скважин. Открою маленький секрет – туда заходим мы, через блок Иран – Ирак – Сирия – Ливан и через контакты с «Хезболлой». Но американцы Израилю все равно не простили. Американцы сейчас отчетливо понимают, что дружба взасос с Израилем – это не актив, а пассив, он не только не приносит выгоды, но и автоматически омрачает отношения со всем арабским миром, сужает выбор возможностей. Так что американцы с большим интересом кинутся бить Израиль, если будет что-то конкретное.

Израиль переварил большую еврейскую алию девяностых – из бывшего СССР, и свежая кровь, влитая в его жилы, сделала его куда жестче и сильнее. Конечно, попались в алие и такие скользкие мрази, как Борек Юхмин с его еврейским молодежным центром, но основа-то была здоровая. Советский еврей – это не европейский еврей, он родился и вырос в сверхдержаве, служил в армии, привык к не самым лучшим условиям жизни и не испытывает особой благодарности к Америке. В нем есть то, чего нет в европейцах, родившихся в маленьких и никому не интересных странах, – самость. Привычка жить, ни от кого не завися и ни к кому не испытывая благодарности. Для него Америка – не благодетель, позволяющий его стране жить, а в лучшем случае – партнер. Так что Израиль в стороне не останется и с повинной не пойдет. Это-то мне и надо.

Что-то происходит. Точнее, что-то готовится. Американцы и израильтяне владеют какими-то кусками информации. По моим прикидкам – израильтяне не просто владеют куском, а в чем-то замешаны. И они умеют здесь работать, чтобы довести дело до конца. Но у американцев есть одно преимущество – они могут прослушать любой канал связи на планете. А израильтяне с таким никогда не сталкивались, МОССАД не привык работать под профессиональным наблюдением. Если я столкну лбами ЦРУ и МОССАД, есть шанс, что ЦРУ сольет мне правдивую информацию, дабы наказать израильтян. Но есть также и шанс, что они договорятся, а мне – пустят пулю в лоб, чтобы не мешал внезапно возникшей трогательной дружбе. Такова игра. И я предпочитаю играть в нее, чтобы не играли на меня…


Лэнгли, штат Виргиния
22 мая

Алекс С. Подольски был совсем не супермен – просто добропорядочный и добросовестный американец, к которому, когда он еще учился на четвертом курсе Йеля, в баре подсел неприметный мужчина и как-то незаметно завел разговор, в конце которого последовало предложение поработать на Соединенные Штаты Америки. Тогда вербовать людей было легко – 2001 год, шок от падения башен в прямом эфире еще не стерся неумолимым бегом времени… Все было свежо, все происходило с ними. Надо быть американцем, чтобы понимать, какой это был шок… Русские, которые во время Второй мировой отбивали врага от Москвы и от Волги, у которых перебили полную школу детей, полную больницу, полный театральный зал, – этого не поймут. В Америке же сто пятьдесят лет не было серьезных войн… Даже и Гражданская по европейским меркам тянет на так… небольшую разборку феодальных баронов. Неожиданное и жестокое нападение, свершившееся в самом центре страны, дало американцам понять, что они уязвимы, что проблемы не отделены от них морями-океанами, что они здесь, рядом, за ближайшим углом. И с этим надо было что-то делать – американцы вообще люди действия.

Так Алекс Подольски попал в ЦРУ.

Его нельзя было назвать героем, он был просто добросовестным исполнителем, не хватал звезд с неба, но и не заваливал порученную работу. Как и все офицеры его ранга, он имел в деле запись о пребывании на станции в зоне активного конфликта и в зоне повышенного риска. Он провел девять месяцев на станции ЦРУ в Багдаде в 2008-м. Затем его перевели на станцию в Пешаваре, откуда он был вынужден сматываться после того, как пакистанская контрразведка ИСИ решила их убить и выдала часть известных ей сотрудников ЦРУ моджахедам, в их числе был начальник станции по имени Рифт Виденс и несколько других сотрудников, в том числе Подольски. С тех пор он успел побывать начальником станции в Сингапуре, потом его перебросили в Москву, тоже начальником станции, и после возвращения назначили главой сектора «Россия» в департаменте постсоветских стран и стран Восточной Европы. Тридцать лет назад такое назначение гарантировало бы ему быстрый и звездный карьерный рост – но не теперь. Теперь назначение на Россию означало мигрень, возможно – язву и медленное угасание карьеры. У Америки теперь были другие приоритеты, и в рост шли те, кто знал арабский, пушту, урду, нахин, сомалику, африкаанс и другие языки из зоны вооруженных конфликтов. В его департаменте некоторые перспективы были на «постсоветских странах», но он-то сидел на России. А работенка это была – не бей лежачего…

В этот день Подольски выехал из гаража как всегда с опозданием примерно на тридцать минут – хоть аврала не было, но хорошим тоном было задерживаться на работе. Август еще не наступил, но на Восточном побережье столбик термометра вплотную подобрался к отметке 100 градусов по Фаренгейту, и нечем было дышать. Свой новенький «Форд Эксплорер», который он забрал из дилерского салона только на прошлой неделе, Алекс Подольски направил в сторону объездной. Так… Вовремя вспомнил…

Готовить дома ужин не хотелось. Проблем с этим не было – все ЦРУ обедает в «Маклин», громадном торговом центре неподалеку от здания управления, где есть рестораны на любой вкус. Любимый ресторан Алекса называется «Афганская долина». Подольски не отличался особыми вкусами – среднеамериканская еда его вполне устраивала…

Припарковав машину на громадной парковке, больше напоминающей площадку аэропорта, Подольски захлопнул дверь и пошел к зданию. Привычно отметил черный «Эконолайн» на выезде – служба безопасности. Здесь столько цэрэушников столуется, что это, наверное, главная цель террористов после Белого дома. Меры безопасности – по согласованию с владельцами центра – были усилены за государственный счет, например здесь стоял скрытый анализатор воздуха, поднимавший тревогу, если кто-то пытался пронести под ним взрывчатку. Не редкостью были ложные срабатывания – кто-то вернулся с Востока, и… Прибор был чувствительным…

Распродаж не было, День независимости только через пару недель, так что народа было относительно немного. Обычные покупатели, мамы с колясками, джоггеры, пацаны. Подольски направился к фуд-корту – еще один американец. Средних лет, ничем не примечательный. Обычный, такой, как все…

В ресторане столиков свободных почти не было, пришлось сесть у самой двери. Привычно оглядел зал… Некоторых он знал – те, кто только что вернулись, отличались либо бородами, которые не успели сбрить, либо белой и нежной кожей на подбородке в сочетании с загорелым и обветренным лицом, если бороду сбрить успели. Те, кто только что вернулся, отличались тем, что никогда не садились спиной к другим людям и, даже разговаривая или принимая пищу, машинально осматривались по сторонам, определяя, нет ли опасности. Там, за океаном, правила совсем иные, точнее, их совсем нет – убивай или будешь убит. Он знал парня, который, вернувшись оттуда, приобрел на черном рынке «АК-47» и, когда ложился спать, клал заряженный автомат рядом. С женой они, конечно, развелись – более шестидесяти процентов персонала ЦРУ были либо синглами, либо в разводе.

Подскочившему подростку в фартуке он сообщил заказ: картошка, курица, чай со льдом. Прикинул план на завтра, как вдруг в кармане задергался телефон. Еще одна их привычка – телефон на вибровызов, там – звонок привлекает внимание и может стать для тебя фатальным. Один придурок поставил звонком американский гимн… Ничего удивительного, что его разорвали на улице. Посмотрев на входящий номер, Подольски нахмурился. Четыреста восемьдесят два – коммутатор ЦРУ. Такие звонки обычно означают неприятности.

– Слушаю, – ответил он.

– Алекс. Ты уже уехал?

Он узнал Марсию – специалиста из его отдела, дочь русских эмигрантов. На нее можно было положиться…

– Недалеко. Я ужинаю. Что там?

Марсия помялась, как всегда, когда хотела сообщить дурную новость.

– Тебя ищут.

– Меня? В смысле – ищут?

– Прибыл Старик. Поднял настоящий переполох. Все отделы на ушах, у нас аврал.

– Можно сказать, что я сломал ногу?

– Боюсь, что нельзя, Ал…

Марсия давно точила на него зуб, особенно с тех пор, как он ушел из семьи. Ушел, как и большинство офицеров, потому что семья и их работа несовместимы. Нельзя смотреть на то, как сын бьет подачу в бейсболе, и одновременно думать об Али-как-его-там, который уже убил несколько десятков человек и собирается убивать еще, если никто его не остановит. Эти два мира – здешний, чистый и относительно безопасный, с тыквенным пирогом и лужайкой перед домом, и тамошний, с воем сигналок и запахом гари после очередного взрыва, – они существовали на одной планете, в одной Вселенной. И их задача была – не допустить, чтобы они соприкоснулись, ни при каких обстоятельствах. Но эта задача требовала полного самоотречения и работы двадцать четыре часа в сутки. А семья тоже хотела свою долю внимания, и вряд ли большинство семей согласится жить в одном доме с человеком, который их не замечает, который машинально отвечает на просьбу передать соль, но мысленно он там, в том мире, что прорывается сюда только в выпусках новостей. Этот мир требовал полного самоотречения и рыцарей-джедаев, а это плохо совместимо с семьей. Подольски пытался как мог – но даже с его, в общем-то, не слишком опасной работой все равно ничего не получилось. Возможно, они с самого начала не совсем подходили друг другу. Оставшиеся в одиночестве, оперативники сходили с ума по-своему, многие тайно принимали запрещенные препараты, многие находили отдохновение в беспорядочном сексе или в спорте с риском для жизни, некоторые не вылезали из горячих точек. Алекс знал одного парня, который закачал в телефон аудиозапись звонков в службу спасения с верхних этажей «близнецов» в тот самый день и слушал ее на досуге. Из конторы его турнули – планка у этого парня окончательно упала в Румынии, он забил до смерти заключенного на допросе, и его выпроводили в отставку, чтобы не запачкались верха.

Но что теперь-то, а? Неужели как в прошлом году – метро? Или аэропорты? Круизный лайнер? Эти ублюдки могут все, что угодно, сотворить.

– Еду. Буду минут через десять…

– О’кей, я прислушаюсь к ветру.

– Все, отбой.

Прислушаюсь к ветру – означало прислушаться к сплетням, которые, несмотря на противодействие службы внутренней контрразведки, разносятся по этажам здания ЦРУ со скоростью торнадо.

Алекс Подольски отключил телефон. Привычно огляделся и тут же заметил, что по телефону разговаривают еще двое из тех, кого он знал.

Он вышел на улицу. Машина была на месте, вдалеке безумным буйством рыжего пламени на горизонте догорал закат. Он заметил зад черного «Тахо», мигнувший стопами и выкатившийся на шоссе… Явно его коллега, хотя он и не видел номера, поднятый закатом, как вампир из своей могилы. Интересно, что на хрен, происходит…


На стоянке ЦРУ – подземной стоянке для командного состава, есть еще наземные для линейного персонала и для посетителей – была непривычная для этого времени суток суета, все парковались, стараясь не помешать друг другу. Несмотря на декларативное братство, ЦРУ было обычной государственной организацией чиновников, и помешать парковаться старшему по должности – означало осложнить себе жизнь на ровном месте.

Подольски уже добрался до такого уровня в иерархии ЦРУ, что ему полагалось не просто место на подземной стоянке, а личное место, отмеченное номером его машины. Раньше их писали краской на бетоне, теперь, в связи с последними пертурбациями, печатали на принтере, засовывали в файл и приклеивали на стену. Когда Подольски удалось припарковать машину, рядом с ней оказался один из офицеров безопасности.

– Сэр, вы мистер Подольски?

Новенький.

– Так точно.

– Прошу за мной, сэр…

Его и еще несколько начальников его уровня провели к лифту, который, по неписаному правилу, использовался только одним человеком в здании – директором ЦРУ. Лифт был старый, давно не ремонтировался, в кабину они с сопровождающими втиснулись с трудом. Когда лифт шел наверх, Подольски пришла в голову мысль – неплохо было бы, если бы лифт оборвался. Это разом решит некоторые проблемы; правда, тут же породит и другие…

На последнем этаже – вотчине директорского корпуса – все стояли на ушах. Кто-то бегал по коридорам, кто-то с кем-то разговаривал. Такое ощущение, что началась высадка вражеских войск где-нибудь в районе Кейп-Кода. Подольски перекинулся взглядом с Солом Мартеном, бывшим морским пехотинцем, теперь занимающимся «Аль-Каидой». Тот пожал плечами.

Удивительно… Дело в том, что «вдруг» ничего не происходит – они для того, черт возьми, и существуют, чтобы ничего не происходило «вдруг». А тут никто не знал, что, собственно, произошло. И все это, черт возьми, нервировало.

Они приблизились к тем, кого вызвали раньше, завели разговор, но те тоже были не совсем в курсе. Удалось узнать только то, что Старик – так называли замдиректора Керна – в крайне хреновом настроении и всех умножает на ноль, и это, кажется, не связано с Ближним Востоком.

Тогда с чем это может быть связано?

Подольски стоял в кругу начальников отделов, когда к нему подошел молодой человек в очках в роговой оправе с типично американским лицом, чисто выбритым, чуть удлиненным, с тяжелым подбородком. Все прыснули в стороны, как плотва от щуки.

– Мистер Подольски?

Козел. Этого парня он знал – один из тех, кто на подхвате, но на самом верху, на директорском уровне. Карьеру делает, козлина.

– Верно.

Подольски протянул папку.

– Я Рей Обан. Нам нужно знать все об этом человеке. Все, что можно и что нельзя. Срок – до шести часов утра. Будьте готовы выступить на брифинге. Если вам кто-то нужен – вызывайте откуда угодно, если надо – мы пошлем машину или даже самолет. Но к шести утра мы должны знать все об этом человеке…

Подольски раскрыл папку. Этого человека он не знал, и он был явно не из тех, кто пойдет убивать во имя Аллаха.

– Кто он?

– Русский оперативный агент. Пока это все, что мы знаем точно. Первичные данные на обратной стороне.

Подольски перевернул отпечатанное на дорогой бумаге фото мужчины, на обратной стороне были данные из досье. Негусто, негусто…

– Это настоящее имя?

– Мы считаем, что да. Но проверить не мешает.

– А где он сейчас?

– В Багдаде. Черт, не слишком много вопросов? Кажется, вы должны быть специалистом по ответам, а не по вопросам…

Подольски тяжело взглянул на Обана, но ничего не сказал. Захлопнул папку и отправился вниз, в свой сектор…


Через несколько часов напряженной работы, звонков по двум телефонам одновременно, дурного, больше походящего на грязную воду кофе, барабанного соло по клавиатуре – все было еще менее понятно, чем раньше.

Они собрались в зале для брифингов, директорском. Несколько человек, вымотанных до предела, уставших, озлобленных. Всем дали куски головоломки – но никто не знал, как она выглядит целиком. И никто не знал, в чем настоящая цель. А когда ты работаешь ночью и не знаешь – зачем, на хрен, – это по-любому нервирует…

Заместитель директора ЦРУ Дэвид Керн проглотил две таблетки, в том числе сердечную. Махнул рукой, чтобы начинали. Обан прошел к месту лектора, включил систему – засветился виртуальный экран, способный создавать как двухмерные, так и трехмерные изображения.

На экране повисло фото человека.

– Двадцать четвертого мая этого года, – начал Обан, – с нами вступил в контакт русский офицер в Багдаде. Русский по своей инициативе передал нам имя агента, который раскрыт и которому угрожает опасность. Проверка подтвердила, что этот человек действительно работает на нас – и, значит, ему и в самом деле угрожает опасность, фактически он раскрыт.

Подольски не сдержался, поднял палец:

– Мистер Обан.

Игнорировать он уже не мог.

– Комментарии…

– Сэр, я занимаюсь русской агентурной сетью, – сказал Подольски. – Почему о том, что одному из моих агентов угрожает опасность, я узнаю только от вас и только сейчас…

– Дальше, Рей… – махнул рукой замдиректора.

– Со всем уважением, сэр, я отвечаю за моих людей, и…

– Об этом потом! – резко ответил замдиректора. – Дальше.

– По словам русского, информацию эту ему передал оперативный агент МОССАДа. В доказательство он представил запись разговора, записанную без ведома упомянутого агента. Получить ее пока не удалось, но мы работаем над этим. В ДИА направлено формальное предложение о сотрудничестве.

Все знали, что предложение формальное, и ДИА будет саботировать его столько, сколько сможет, пока не вмешаются люди с самого верха. Военные создали свое разведывательное агентство в пику ЦРУ и сейчас всячески пытаются отхватить кусок бюджетного пирога. Цэрэушников – или, как их называли в горячих точках OGA, Other Government Agency, – военные сильно недолюбливали, считая их прямо ответственными за все то дерьмо, в которое они вляпались за последнее время. Правды в этом было, как и во всех подобных склоках, пятьдесят на пятьдесят.

– Это был санкционированный контакт, Рей? – спросил Мартин Демпси, заместитель главы оперативного отдела.

– Вероятно, да, сэр, а если и нет, то вояки уже вовсю корпят над документами, чтобы сделать его санкционированным. Свое дерьмо они будут скрывать до последнего. Как бы то ни было, мы получили информацию об этом по программе обмена, и она признана угрозой первого уровня. Относительно личности русского, передавшего информацию, нам расскажет Алекс. Алекс?

Настало его время идти на голгофу.

Он встал на кафедру. Сунул в разъем защищенную флешку с информацией, которую он принес, – дальше ничего делать не надо, все остальное система сделает сама.

– Перед вами человек, который вышел с нами на контакт, – начал Подольски. – Он русский, работает в Багдаде по документам на имя Серова Александра Николаевича, но документы явная липа. Серов – фамилия одного из председателей КГБ. Должность прикрытия – старший советник по вопросам безопасности Министерства нефти Ирака, неофициальная, как мы полагаем, – оперативный агент ФСБ, специализируется на борьбе с терроризмом и ликвидации террористических группировок.

Мы считаем, что его настоящее имя Фомин Михаил Ильич, но данных, чтобы определенно утверждать это, мало. Возможно, это очередной уровень прикрытия. Предположительно, он родился в Нижнем Новгороде, ему тридцать девять лет. Проходил срочную службу во Внутренних войсках, дальше – перешел на работу в ФСБ, был задействован в оперативной работе на Кавказе. За злоупотребления отстранен от занимаемой должности с привлечением к уголовной ответственности, но так и не был осужден. Уволен из контрразведки, перешел в частный сектор. Далее его активность отмечена в Сирии, Ливане, Ливии, Узбекистане, после чего он переброшен в Ирак под полуофициальным прикрытием. Судя по тому, что у нас есть, – делает работу на высоком уровне, отмечен поощрениями иракского правительства, находится на хорошем счету и активно взаимодействует с Мухабарратом. Имеет личное силовое прикрытие.

По мнению нашей аналитической программы, этот человек представляет собой серьезную опасность. Он скрытен – нам не удалось найти его страницу ни в одной социальной сети, ни одного значимого сообщения на форумах, практически нет никакой переписки. Багдадская станция предоставила нам информацию о телефоне, которым он предположительно пользуется, – последний звонок был две недели назад, нормальной активности как таковой нет, он почти никому не звонит, по его телефону не отследить передвижения, видимо, вставляет сим-карту только когда необходимо позвонить. Таким образом, у нас нет ни карты его перемещений, ни отчета о его активности, мы не знаем, чем он живет, какие у него увлечения, интересы, круг друзей – информация, которая у нас есть о нем, обрывочная и, возможно, недостоверная.

– Деньги, – сказал Демпси, его непосредственный начальник.

– Да, сэр, деньги. По данным багдадской станции, он из тех, кто наживается на войне. В Багдаде – не менее четырех тысяч русских, немало их и в других городах. В то же время Ирак – страна мусульманская, многого из того, к чему привыкли русские, там нет. Самое главное – нет спиртных напитков, а те, которые есть, – невысокого качества. Указанный персонаж один или в сотрудничестве с другими лицами наладил доставку спиртного в Багдад рейсами военно-транспортной авиации, там он его складирует и продает. Соответственно получает значительную прибыль, спиртное у него покупают и иракцы, в том числе высокопоставленные. Кроме того, у станции в Багдаде есть данные о махинациях, связанных с сокрытием и дележом материальных ценностей, изъятых у моджахедов: они не сдаются, а делятся между теми, кто их захватил. Мы нашли информацию о трех текущих счетах, в том числе одном – в Швейцарии. На двух из них – в России – чуть более пятидесяти тысяч долларов, информации по швейцарскому счету мы не имеем.

– Для ловчилы это немного, – заметил заместитель директора.

– Да, сэр, – сказал Подольски. – Багдадская станция считает, что этот и еще некоторые другие русские большую часть капитала предпочитают укрывать не на счетах, а в физическом золоте. Возможно, что и в бриллиантах или необработанных ювелирных алмазах. Рядом Дубаи, самый большой в мире ювелирный рынок, он давно опередил и Тель-Авив, и Амстердам, и Лондон. Русские покупают там ценности, переправляют в Россию или куда-то еще по только им известным каналам и прячут. Сами понимаете, что к такой сети не подступиться, это что-то вроде русской хавалы. Мы даже не исключаем того, что они пользуются настоящей хавалой для переводов, в Москве есть пункты хавалы[26].

– Вопрос заключается в том, – сказал Демпси, – кто этот русский? Обычный коррупционер и ловчила или человек, умеющий хорошо устроиться, но для которого все-таки дело на первом месте, и он даже готов пожертвовать чем-то личным ради него. Согласитесь – это разные люди.

– Да. Сэр.

– У вас есть ответ на этот вопрос?

– Полагаю, что нет, сэр.

– Может, у багдадской станции есть ответ на этот вопрос, – сказал заместитель директора. – У нас есть канал?

– Да, сэр…

На огромном экране появилось изображение стандартного кабинета – правда, находящегося за многие тысячи миль отсюда.

– Алекс? – сказал Демпси. Как оперативный офицер, непосредственно отвечающий за работу внешних станций, разговор должен был вести он.

Начальник станции в Багдаде по имени Рафф Эйдел выглядел усталым и раздраженным. Впрочем, они выглядели не лучше.

– Да, Мартин.

– У нас возник ряд вопросов относительно одного из русских оперативников в Багдаде, мы решили привлечь тебя.

– И я даже знаю, про кого именно.

– О’кей. Что ты можешь нам сказать про этого… Серова?

Эйдел, никого не стесняясь, почесал в затылке, а может, просто волосы пригладил.

– То, что он был у нас двадцать третьего. Я выставил его за дверь. Постойте, так это что, на хрен, правда?

– Что именно?

– Да то, что он обвинил одного из моих парней в незаконных махинациях с оружием. Сокс просто вышиб его за дверь, и все…

Сотрудники ЦРУ в Лэнгли мрачно переглянулись.

– Давай по порядку, Рафф, – сказал Демпси. – Значит, он у тебя был двадцать третьего, по-вашему? Зачем, что он говорил?

– Он потребовал пятьдесят тысяч долларов. Внаглую, угрожая обнародовать информацию, что мы тут торгуем высокотехнологичным оружием. Ничего в подтверждение его слов у него не было, он попал на рядового сотрудника, надавил на него. Тот вызвал Сокса. По нашим данным, этот Серов – ловчила, занимается здесь махинациями. Сокс подумал, что это либо его инициатива, либо попытка русских очернить нашего парня. И выгнал его.

– Очернить нашего парня? Он назвал кого-то конкретного?

– Да, сэр. Сказал, что дал ему пятьдесят штук задатка и хочет их вернуть.

– А вашего парня вы спросили насчет этого – правда это или нет?

– Нет, сэр.

– И почему же?

– Он погиб, сэр.

Цэрэушники переглянулись.

– Погиб?

– Да, сэр. Возвращался в пятницу с озер, перевернулся на большой скорости. Машина загорелась. Мы уже отправили его на родину. Джейк Барски, сэр.

– Что-то я не припомню отчета о гибели сотрудника, Рафф.

– Это не наш, сэр. Джейк Барски – помощник военного атташе, офицер ВВС. Он работал по линии ДИА.

И в третий раз кто-то с кем-то переглянулся.

– Расследование по факту гибели проводили?

– Да, сэр. Из Пентагона прислали человека на замену. Он и должен был понять, что к чему. Но основное дело ведут местные, смерть зарегистрирована как ненасильственная. Просто не повезло, может быть, солнечный удар или чего там…

Да уж… Какой-то очень своевременный удар.

– Вернемся к русскому, Рафф. У нас тут возник вопрос, как к нему подступиться. Ты считаешь, он кто – ловчила или все-таки работает?

– Второе, сэр, – сразу ответил Эйдел.

– Ты уверен?

– Да, сэр. Это едва ли не лучший оперативный агент русских в Багдаде, мы постоянно натыкаемся на него. За ним по крайней мере три серьезные подтвержденные ликвидации лидеров бандподполья, он работает только по суннитам, по шиитам – у них с русскими дружба, русские их не трогают. Исламской Шурой моджахеддинов он давно приговорен к смерти, как и половина русских здесь, но достать его не так-то просто. Он постоянно вооружен, перемещается по стране, часто меняет машины, кажется, у него здесь нет даже постоянного места жительства. Русские сформировали и вооружили здесь отборное подразделение по борьбе с терроризмом, так называемый «отряд Альфа». У них база в Эль-Азизии, он часто бывает там, едва ли не чаще, чем в Багдаде. Каждый раз, когда он выходит на что-то крупное, то сообщает парням из «Альфы», а они делают работу. По всем трем ликвидациям работали они. Нет, сэр, он никак не пустышка.

– Э… Мы слышали, он и водкой торгует.

– Торгует-то торгует, сэр. Вопрос в том, с кем торгует. Русские занимают здание бывшей штаб-квартиры партии БААС, как мы знаем, там в одной из комнат расположен целый склад водки. Иракское командование заглядывает туда, а русские предлагают им качественную водку. Так там решаются вопросы…

Да… Русские в своем репертуаре. Кстати, когда в Багдаде были они – иракцы почему-то не пили с ними спиртное, а стоило предложить – шарахались как черт от ладана, да еще и обвиняли в оскорблении их национального достоинства. А с русскими они только так хлещут. Почему так, а?

– Понятно. Как к нему подступиться? У него есть семья?

– Нет, сэр. Но мы выяснили, у него есть здесь женщина.

– Русская?

– Нет, арабка. Точнее, палестинка. Я перешлю все ее данные вам для работы.

– Можешь кратко?

– Если кратко, то она разыскиваемая террористка, из «Хезболлы». На ней – обстрел израильского посольства в Судане, нападение на автобус с израильскими туристами в Алжире плюс Сирия – это только то, что мы знаем. МОССАД разыскивает ее, но сюда ход ему закрыт. Сейчас она сидит в Саддам-сити, там у них целое осиное гнездо. Специальная разведслужба, они создали ее после Сирии для ликвидации суннитского террористического движения и «Аль-Каиды», а также для работы в странах Залива. Она тоже приговорена к смерти нурсистами, сэр.

Жизнь чем дальше, тем интереснее и интереснее. Террористы борются с террористами. Лет десять назад про такое и подумать не могли.

– Кто передает информацию? Она русскому или русский – ей?

– Мы не знаем, сэр. Возможно и то и другое. Возможно, это даже санкционированный канал – русские не могут напрямую иметь дело с «Хезболлой», а «Хезболла» – с русскими. Но если кто-то просто трахается и в постели не следит за языком…

Жестко…

– И все-таки – как к нему подобраться? Ты можешь нам сказать?

– Думаю, заплатить, – с сомнением сказал начальник станции в Багдаде. – Но готовьте крупную сумму, эти русские совсем обнаглели, гребут и гребут. Либо передать ему какую-то полезную информацию и попросить что-то взамен. Я могу попробовать наладить контакт.

– Нет! Пока ничего не надо. Просто будь на связи.

– Я понял, сэр.

– Все, отбой.

Экран погас, на нем на синем фоне засветилась эмблема ЦРУ. Все молчали.

– Мы не контролируем ситуацию, – заметил заместитель директора, и это было худшим оскорблением для всех присутствующих.

– Рэй?

– Вариантов, по сути, два, сэр. Либо попытаться договориться, либо вытащить его силой в Иорданию или в Кувейт и там… тоже поговорить по душам.

– Кувейт отпадает, – сразу сказал Демпси и был прав. Сейчас Кувейт смертельно боялся Ирака и смертельно боялся русских. Еще десять лет назад в Кувейте обсуждался вопрос о разрешении мужчинам иметь русских секс-рабынь из числа похищенных. Кому надо – эти слова напомнили, и при случае непринужденно о них напоминали. Все было правильно: не фильтруешь базар – будь готов ответить. Нет, Кувейт пролетает.

– Чарльз?

Среднего роста седеющий мужчина, бывший морской пехотинец – заговорил, не вставая. В ЦРУ он отвечал за наиболее щекотливый вопрос – использование SAD. Дивизион специальной активности – это бывшие морские котики, дельтовцы, рейнджеры, покинувшие армию и используемые ЦРУ для силовых операций и поддержки повстанцев в разных странах мира. Или, наоборот, для борьбы с повстанцами.

– Сэр, прежде всего хочу заметить, что я опознал этого парня. С двенадцатого по четырнадцатый он активно действовал в Сирии в составе русской советнической группы, они вели активную разведку. Он лично несет ответственность за подрыв безопасного дома в Алеппо, тогда погибли одиннадцать бойцов 22SAS, так что найдется немало тех, кто захочет с ним поквитаться. Нам удалось нанести ответный удар, но он остался в живых. Это известный игрок – и он никак не пустышка, сэр.

– Да, понятно. Что там по текущим возможностям?

– Сэр, у нас есть базы и подходящие люди в Кувейте, Иордании и Дубае. Их можно задействовать…

– Подходящие люди? – спросил заместитель директора. – Настолько? Прямо связанные с нами?

– Нет, сэр. Но знающие местность и готовые действовать. Опыта у них достаточно.

– Они готовы будут сделать работу?

– Да, если им не будут мешать, сэр.

Это означало – черная операция. Никаких записей, и оплата через один из «черных фондов», неподконтрольных Конгрессу. Ради наполнения этого фонда шли на прямые преступления, но начальство закрывало глаза и на это.

– Как они будут выходить?

– Полагаю, это их дело, сэр. Они либо сделают работу, либо нет. В любом случае – они возьмут деньги только за сделанное.

Заместитель директора махнул рукой – мол, это меня уже не касается, разбирайтесь сами.

– Проработайте ситуацию и представьте план мне. Теперь по игре русских и израильтян. Кто-нибудь имеет представление, что происходит у нас под носом?

Молчание.

– Никто. Тогда за что здесь все получают жалованье?

И снова молчание. Все понимали, насколько все хреново. В последнее время ЦРУ пыталось справляться с целым валом угроз, захлестывающих их буквально волной. И это при том, что ресурсы им сильно урезали. Они попали в ситуацию, называемую «Проклятьем Кассандры» – когда знаешь все, но не можешь ничего предпринять. Невод, который они закидывали в виде NSA Echelon, TrapWire и тому подобных, был столь велик, что они были просто не в силах съесть добычу. Миллиарды и миллиарды сообщений падали на них каждый день. Даже после первичного отсеивания даже десятую их часть проверить было невозможно. Но все они знали, что рано или поздно в шлаке бессмысленного бреда промелькнет алмаз в виде сообщения о новом 9/11. Они, скорее всего, его пропустят – и потом придется отвечать. Это и было их проклятьем – проклятьем Кассандры.

– Мне нужен один человек, – сказал замдиректора. – Тот, кто имел дело с русскими, и тот, с кем могу иметь дело я. Все остальные пусть проваливают отсюда…

И Подольски понял, что придется остаться ему…


– Вы давно в ЦРУ? – спросил заместитель директора.

– Восемнадцать лет, сэр.

– Ого. После тех дней?

– Да, сэр…

Заместитель директора допил свой кофе и поставил чашку на блюдце донышком вверх.

– Тогда все что-то упустили. Упустили потому, что не верили, будто такое вообще возможно. Мы жили, как на другой планете, и верили – то, что находится за океаном, никогда не коснется нас. Но теперь мы…

Заместитель директора помолчал, словно подбирая слова. Потом жестко заключил:

– …повзрослели.

Ну, и что тут скажешь?

– Значит, у нас вы занимаетесь русскими. А что еще вы сделали для нас?

– Служил там, куда пошлют, сэр. В том числе в Багдаде. Со всем уважением, сэр, я не могу работать вслепую.

– Вы помните дело Эймса? – требовательно спросил замдиректора.

Подольски его примерно знал, хотя его тогда не было.

– Я тогда ходил в старшую школу, сэр.

– А я здесь работал. Один ублюдок, которому не хватало денег на выпивку и алименты своей жене, пошел в советское посольство и отбросил нас на двадцать лет назад. Мы потеряли всю агентурную сеть в СССР. Всю, до последнего человека.

Да, жестко…

– Да, сэр.

– По результатам этого дела было принято решение разделить русский отдел надвое. Другие отделы делить не было смысла, я не думаю, что кубинская, например, разведка сможет проникнуть к нам. А вот русские делали это, и не раз. Один ублюдок из внутренней контрразведки получил все дела, в том числе дело генерала ГРУ Полякова, который работал на нас двадцать лет и не провалился. Двадцать лет, твою мать! Чтобы такое больше не могло произойти, русский отдел разделили на две части. Одна из них – секретная, они сидят не здесь, официально не существуют. Внутренняя контрразведка не может проверить их, не может запросить данные, даже если очень этого захочет. Вся информация идет только в одном направлении – от вас к ним. Обратно – ничего. У них собственная сеть в России, никак не связанная с московской станцией.

– А мы, получается, на подхвате, сэр? – после затянувшегося молчания спросил Подольски.

– Да, – безжалостно подтвердил замдиректора, – вы только на подхвате. Кто-то должен выполнять и эту работу, причем, выполняя ее, думать, что он выполняет как раз основную часть работы. Иначе мы можем в любой момент заполучить нового Эймса. Это только кажется, что русские сейчас не шпионят за нами, на самом деле – они активны как никогда. Только на днях выяснилось, что сотрудник АНБ продал русским базу данных в несколько сот терабайт после того, как банк попытался выселить его из купленного по ипотеке дома. Русские уже не коммунисты, но менее опасными они не стали. А у нас – экономический кризис и полное дерьмо во всем, что касается идеалов. Каждый торгует чем может, в том числе собственной страной.

Подольски пожал плечами:

– У русских не лучше. Я не понимаю, как они вообще еще держатся. По меньшей мере два дня в неделю я слушаю, кто и сколько украл… От этого уже тошнит, сэр.

– Думаю, если послушать наших чиновников, выяснятся не менее интересные подробности… Мне иногда кажется, что мы здесь занимаемся чем-то не тем… Наверху уже давно нашли общий язык, действуют совместно и согласованно, нацелившись на денежки в наших карманах. Возвращаясь к нашей ситуации – мы думали, что система герметична и что русские никогда не проникнут в нее. Небольшой коллектив, обособленность… Предполагается, что русские просто не будут знать про нее. Теперь получается, что знают или вот-вот узнают. За последние пятнадцать лет там не было ни одной контрразведывательной проверки… Если о нашем стиле ведения дел узнают – полетят головы. А если запустить туда контрразведку, проект накроется, причем разом. И мы снова вернемся к тому, с чего начинали. И снова вынуждены будем начинать с нуля, как и двадцать лет назад. Два раза за двадцать лет – это слишком, черт возьми.

– Согласен, сэр.

– Единственная наша ниточка в Багдаде – человек, от которого пошла эта информация. Русский… Этот Фомин, чтоб его черти драли. Если мы узнаем, кто ему слил информацию, то, возможно, еще и успеем что-то сделать. Пока русские не накрыли сеть целиком, как в восьмидесятые.

– Разрешите, сэр? – сказал Подольски.

– Да.

– Возможно, это провокация.

– В смысле? – не понял замдиректора.

– Провокация русских. Нет никакого МОССАДа, ничего. Помните сэра Артура Конан Дойла?

– О чем это вы, черт возьми? – начал заводиться замдиректора.

– Все просто. Сэр Артур Конан Дойл, знаменитый автор романов про Шерлока Холмса и тонкий знаток психологии, как-то раз в шутку послал двенадцати своим приятелям телеграммы такого содержания: «Все раскрыто, немедленно бегите!» В течение двадцати четырех часов все они удрали за границу. Провокация, понимаете, сэр? Еще кто-то, не помню кто, сказал: если вы схватите на улице любого мужчину старше тридцати и посадите его в тюрьму без предъявления обвинения, в глубине души он будет знать, за что.

– У русских только один наш агент, – догадался замдиректора.

– Именно. Русские откуда-то узнали имя одного из наших агентов, но подозревают, что у нас есть еще несколько. Тогда они идут на провокацию – сочиняют бредню про МОССАД, которая будет наживкой, крючком для нас будет имя одного из агентов, единственного им известного – какого черта, он все равно провален, верно? В качестве точки передачи они выбирают Багдад – неожиданно, походит на утечку информации, что-либо проверить сложно. Забрасывают удочку и ждут, пока мы клюнем – то есть начнем проверять или отзывать свою агентуру или устроим тут охоту на ведьм, дестабилизировав всю работу на недели, а возможно – на месяцы. И так мы сами, своей паранойей, сделаем себе хуже. Ударим сами по себе. Сделаем всю работу за русских…

Замдиректора барабанил пальцами по столу:

– Но один агент им все-таки известен, так?

– Да, сэр.

– Откуда?

– Не знаю, сэр. Возможно, был просто неосторожен. Возможно, русские лишь подозревают его и решили провести такую экстремальную проверку. Наши действия будут доказательством виновности его и других, если он с ними связан. Если мы попытаемся вывезти его…

– То русские захлопнут капкан.

– Или не захлопнут. Они предпочитают не трогать одного из своих, из начальства, что бы тот ни совершил. Но разведвозможности мы потеряем.

– То есть, что бы мы ни предприняли, вероятно, это будет ошибкой, – подвел итог замдиректора.

– Да, сэр. Именно так.

– И что вы предлагаете?

Подольски вдруг понял, что это и есть – он. Тот самый шанс, который выпадает один раз за всю жизнь, и то не всем. Один раз за всю жизнь – редко когда больше – у тебя появляется шанс взлететь наверх. Не карабкаться, а именно взлететь, потому что настоящие карьеры так и делаются. Сделать так, чтобы люди, которые принимают решения, запомнили твою фамилию – твою, а не чью-то другую. И помнили ее всякий раз, как только соберутся принимать решение.

– Я могу поехать в Багдад, сэр.

– Что вам там делать?

– Сэр, если я здесь на подхвате, то мне здесь точно делать нечего. А там – я смогу работать, я знаю Ирак и знаю русских. По крайней мере – это хоть какой-то шанс. Если ничего не делать – шансов не будет никаких.

Слова были дерзкими – более чем. Но Подольски почувствовал, что именно таких слов и ждет от кого-то – хоть от кого-то! – человек, сидящий напротив. Должно быть, трудно руководить людьми, для которых главная проблема – отсутствие места на парковке.

– Что ж, – сказал заместитель директора ЦРУ, – если это и не самая лучшая идея, но других у нас все равно нет…


Ирак, недалеко от Багдада
База ВВС США Рашид
21 мая

Огромный С-17, основной стратегический самолет военно-транспортной авиации США, как большой слон ворочался на рулежной дорожке. Заруливал в капонир, сделанный из набитых землей, стандартных двадцатифутовых контейнеров. Капонир был мал для такой огромной машины. Техники ВВС США, стоя по оба крыла, общались по рации с командиром воздушного корабля. Подсказывали маневры…

Два человека, ждавшие этот рейс, как никакой другой за последнее время, стояли около старого, окрашенного в зеленый цвет «Шевроле Тахо», оставшегося здесь еще с тех благословенных и в то же время страшных времен. Когда-то, много лет назад, они приходили сюда и думали, что Саддам – центр всего мирового зла, свергнуть его – и все разом исправится. Здесь они не нашли победы, но лишь узнали, как многолико зло. Оба человека помнили те времена, потому что лично были здесь тогда. У одного с тех пор совсем не сгибалась нога и на руке остались следы от страшных ожогов. Его вытащили из перевернутого взрывом «Хаммера» до того, как рванул бак.

Чуть в стороне была еще одна машина, которой на поле вообще-то не должно было быть. Белая «Тойота Камри» последней модели с иракскими номерами. Наклейка, прозрачная и почти незаметная на переднем стекле, содержала специальный ответчик, чип, позволяющий системе автоматического распознания определять машину как «свою». Все американские машины и авто, принадлежащие американскому персоналу, имели такие, что не отменяло, конечно, стандартного протокола досмотра. Просто еще одно удобство для службы безопасности.

– Русские активизировались, – негромко сказал посольский. – Один из них вчера заявился в посольство. Со скандалом.

– Кто?

– Ты знаешь кто.

– Чего он хотел?

– Денег. Пятьдесят тысяч долларов. Угрожал раскрыть информацию.

– Что?!

Подольски улыбнулся.

– Не переживай. Я слушал запись – полное фуфло. Он просто дал о себе знать, понимаешь? Что он активен и готов к диалогу. Весь вопрос о деньгах – не более чем предлог.

– Ты уверен?

– Уверен. Я же сказал – я слушал запись. Кстати, с ним разговаривал Сам.

– Шеф?

– Его зам. Он еще опаснее.

– И что?

– Не лишку вопросов? Приказал внести в список нежелательных посетителей. Поручил одному стажеру провести стандартную проверку. Он, конечно, ничего не найдет. После чего все спустят в сортир, как всегда.

– Придурок…

– Придурок-то придурок. Но цепкий, как бультерьер, и забывать этого не надо. Ты мне вот что скажи – ты уверен в этом парне? Какого черта ты привлекаешь его со стороны, а?

В ответ человек в форме полковника ВВС США поднял руку:

– Видишь? Я тащил этого парня к вертолету, в то время как остальные уже были там, а по нам хлестали из «АК-47». Он мне кое-что должен, понимаешь, и это лучшая гарантия надежности.

– Не согласен.

– Лучшая, – жестко повторил полковник ВВС. – Это единственное, что еще имеет значение в нашем окончательно рехнувшемся мире. Все остальное – уже покупается и продается. Честь, верность, порядочность, ум. Вот только жизнь – не купить. Ни за какие деньги. Этот парень сражался в окружении, пока мы не прибыли – вместе с отрядом морских пехотинцев. Это – не подделать.

– Идет.

Полковник приветственно махнул рукой:

– Алекс!

– Сэр! Рад вас видеть, сэр!

Подбежавший и ставший по стойке смирно был одет в гражданское. Волосы – нечто среднее между рыжим и серым: не сказать что рыжие и не сказать что серые. Внимательные глаза, рост чуть выше среднего – по американским меркам. Огромная сумка на плече, которую он нес легко, несмотря на вес.

– Перестань, Алекс, здесь все свои. Как Джессика?

– Нормально, сэр. Колин пошел в старшую школу.

– Играет в баскетбол?

– Да, сэр, даже думает о профессиональном спорте.

– И как вы вырастили такого здоровяка… Ладно, пошли в машину.


Сектор разведки на базе представлял собой небольшое помещение, состоящее из двух готовых защищенных контейнеров, напичканных оборудованием, работающим большей частью в автоматическом режиме. Оператора было только два, причем один – пил кофе и читал книжку, даже не смотря на клавиатуру. На стену контейнера скотчем приклеен лист бумаги А4, в файле – надпись: «INTEL». Вот и весь разведсектор базы…

Свое рабочее место у полковника, командующего базы, было в третьем бронированном контейнере, расположенном под крышей большого, размером под средний транспортный самолет ангара. Но полковник повел их к «неофициальному клубу» – месту, где были стол, стулья, магнитофон и холодильник с пивом. Там сейчас было немноголюдно, а те, кто был, при виде командующего поспешно свернулись…

– Пива?

– Да, сэр, было бы неплохо.

Полковник открыл холодильник, достал несколько бутылок «Балтики». Употреблять алкоголь на службе категорически запрещалось уставом, но на устав здесь редко обращали внимание.

– Русское? – удивленно спросил прилетевший разведчик.

– Да… Конечно, не «Бад», но тоже неплохо. Есть египетское, но пить не советую. Говорят, что египтяне для аромата добавляют верблюжьей мочи…

– Пусть будет русское, сэр.

Полковник сильными пальцами открыл бутылки, одну за другой.

– За здоровье! – сказал он по-русски. Полковник неплохо знал этот язык – в ВВС его многие знали. Для ВВС русские оставались одним из главных противников, наряду с Китаем. При слове «Талибан» презрительно морщились, хотя из-за него ВВС США закупали все больше и больше турбовинтовых легких штурмовиков. С финансированием было уже туго, а гонять реактивный истребитель на уничтожение пары ублюдков и осла… Вот так войны и проигрывают.

– За здоровье, сэр.

Все выпили. Русское пиво имело какой-то другой вкус, непривычный после американского. Пилось тяжелее, даже ледяным.

– Ты помнишь Джейка Барски, Алекс? – спросил полковник, прихлебывая пиво.

Алекс кивнул:

– Помню, сэр.

– Да, верно, – сказал второй, гражданский. – Он работал на нас.

Алекс никак не отреагировал.

– То есть на станцию ЦРУ в Багдаде, – уточнил гражданский.

Алекс пожал плечами:

– И что?

– А то, что он погиб. Обратно, на том самолете, на котором ты летел, в Штаты отправится его гроб.

На лице Алекса ничего не отразилось.

– Мои соболезнования. Я тесно с ним не работал, но помнится, он был неплохим офицером. Он ведь работал в Джи-два, насколько я знаю.

– Да, в разведке морской пехоты. И эта история просто так не закончится.

– Сэр, – сказал Алекс. – Я так понимаю, что убийством сотрудника ЦРУ должна заниматься служба внутренней безопасности самого ЦРУ, верно? При чем здесь вы вообще?

– Дело закрыто как несчастный случай, – сказал гражданский, – причем в рекордные сроки. Признано, что Джейк Барски на большой скорости не справился с управлением, его машина перевернулась на трассе недалеко от Рамади, после чего в нее еще и фура врезалась. Трагический случайный инцидент. Дело закрыто.

– Тебя это устраивает?

– Сэр, не вижу причин, почему бы меня это не устраивало.

Полковник резко поставил бутылку на стол, она стукнулась дном.

– Так не пойдет. Пойдем-ка, пройдемся…

С равнодушным видом прилетевший американец закинул на плечо сумку – оставлять ее здесь он явно не собирался.

Они вышли под палящее иракское солнце. Середина дня, самое беспощадное время – лучи выжигают все, как газовая горелка. Здесь было непривычно тихо для авиационной базы, только техники гоняли только что смененные вертолетные двигатели у вертолета «Блэк Хок», поставленного у ангара.

– В чем дело? – спросил полковник. – Ты же его знал?

– Сэр, кто тот человек, который был с вами?

– Зови его… Дейв, он не обидится. Багдадская станция.

– Сэр, я не хочу иметь дело с местными.

Полковник хмыкнул:

– Разумно. Почему?

– Не могу говорить, сэр. – Алекс улыбкой смягчил отказ. – Но поверьте, основания к тому есть. Поверьте, сэр.

– Отчего бы не поверить. Я и сам едва не сгорел, потому что один ублюдок решил, что в селении десять-пятнадцать боевиков, один джамаат. Кто же знал, что их там под сотню.

– Да, сэр. Я тоже там был.

– Именно поэтому я тебя и вызвал. В наши нелегкие времена мы должны держаться друг за друга…

– Сэр, сотрудник ЦРУ – не лучший друг.

– А как же Джейк?

– Это его дело, сэр. Думаю, он вряд ли скурвился. Может быть, поэтому…

– Дело не в этом, – подавляя раздражение, сказал полковник. – Я задам тебе еще один вопрос. Как ты относишься к русским?

– Русским, сэр? Не знаю. Я как-то не задумывался об этом. Они нам не враги, но и на друзей как-то не сильно похожи. Думаю, они не такие, как мы, – и потому нам лучше держаться друг от друга подальше. Как-то так.

– Не такие, как мы? У них три руки? Один глаз?

– Нет, сэр. Просто у них совсем не такая история, как у нас. Я не думаю, что они каждый день только и думают, чем и как досадить Америке. Просто у нас совершенно разная система ценностей. Раньше мы угрожали убить друг друга и похоронить все остальное человечество вдобавок. Сейчас мы чем-то торгуем, и русские пытаются влезть на территории, которые мы ранее застолбили за собой. Все это не может вызывать восторга, сэр.

– Факты таковы, – сказал полковник, пиная неизвестно как оказавшийся тут комок сухой земли. – Раньше у нас были проблемы с русскими, потому что они были коммунистами и распространяли свой коммунизм как смертельную заразу, ставя под угрозу наше существование, нашу страну, сам наш образ жизни и образ мышления. Но сейчас этого нет, они отказались от коммунизма, причем не в результате войны, а добровольно. Второй факт – русские никогда не поддерживали «Аль-Каиду», не поддерживали исламский экстремизм, они воевали в Афганистане в то самое время, когда наши цэрэушные ублюдки поставляли туда оружие, обучали моджахедов использовать «Стингеры» и целовались взасос с УБЛ[27]. Третий факт – русские, в отличие от нас, имеют громадную сухопутную границу со странами, часть из которых либо заражена радикальным исламом, либо вот-вот станет ублюдочным Халифатом. У русских есть проблемы с исламским экстремизмом и внутри своей страны, что лучше любых слов гарантирует, что они не переметнутся в другой лагерь и никогда не изменят своей политики в отношении проблемы исламского экстремизма. В то время как НАТО превратилось в клуб по интересам, и интерес в нем единственный – чтобы мы, американская армия, за свои деньги всех защищали. Русские представляются гораздо более надежными партнерами, обладающими к тому же второй по численности армией в мире, имеющей серьезный боевой опыт. Четвертый факт – мы уже не можем удерживать позиции в одиночку. Ублюдки наступают, и я знаю, чего они хотят. То же самое, чего хотели в свое время коммунисты: уничтожить нас как страну свободных, уничтожить каждого из нас как личность, уничтожить наш образ жизни. Но если хорошо посмотреть на новостные сводки – сразу после того, как русские сюда вошли, давление на нас ослабло на всех фронтах, на которых мы ведем войну. То есть русские сознательно приняли на себя часть ответственности за происходящее в мире, тем самым облегчив наше положение. Скажи – где я не прав?

Алекс долго думал. Потом сказал.

– С вашего позволения, сэр, это политически некорректно.

– Да срал я на политическую корректность! – выругался полковник, неловко дернув рукой. – Видишь это? Вот это – цена за политическую корректность, которую мы платим каждый день и час. Мы восемнадцать лет не можем выйти из боя. Как только мы отступаем, они идут следом за нами. А наши гребаные ублюдки – политиканы – рассуждают о свободе и несвободе. Лично я засунул бы их в один самолет и высадил где-нибудь в Кении. Они говорят о том, что Америка должна сражаться за свободу, но будь я проклят, если хоть один из этих ублюдков сражался за свободу за пределами клавиатуры компьютера.

– Наверное, вы правы, сэр.

– Короче, не буду ходить вокруг да около – мы установили контакты с русскими. Рабочие контакты.

Полковник замолчал.

– Несанкционированные? – уточнил Алекс.

– Да, дружище. Именно. Несанкционированные. Что скажешь?

– Да тут… и сказать нечего, сэр.

– Многого от тебя я не жду. Джейка убили из-за них. Ты можешь сдать меня… И не только меня – если ты, конечно, забыл, как я вытащил тебя из большой ямы с дерьмом. Нет, я не торгую чувством вины, ты не думай. Но есть операция, которая не закончена до сих пор. Операция, которая может многое изменить здесь и вообще на Ближнем Востоке.

Сотрудник ЦРУ США Алекс Подольски посмотрел вдаль. На бледно-голубое, давно выцветшее небо.

– Я не верю, – сказал он, – что Джейк связался бы с конкретным дерьмом. Он был парнем, который умел различать добро и зло. И если я нужен – можете мной располагать, сэр. Сделаю все, что в моих силах.

– Вот и отлично. Как у тебя с русским?

– Хорошо.

– Но будет лучше, если ты до поры не будешь это показывать. Наш контакт владеет английским и арабским. Имей это в виду – он говорит на местном диалекте лучше нас.

– Я понял, сэр, – сказал Алекс, ничем не выдавая сути своего задания. Не исключено, что речь идет о том же русском, за которым прилетел он.

– Твое прикрытие, насколько я в курсе, – должность Джейка. Тот парень, Дейв, поможет тебе войти в курс дела. Снабдит информацией, документами, если нужно, то и оружием. Со мной больше не связывайся, это опасно. Только в самом экстренном случае.

– Да, сэр.

Полковник тоже взглянул вверх, прикрыв глаза ладонью, сложенной козырьком.

– Пошли обратно. Скоро мозги сварятся…


– В бардачке…

Подольски сунулся в бардачок «Тойоты», маневрирующей между бетонными блоками, прикрывающими базу Рашид. В бардачке лежал пакет из плотной бумаги, такой, в какие кладут сэндвичи из Макдоналдса – только никаких рекламных надписей на нем не было. Открыв его, он достал пистолет «HK USP Compact», глушитель к нему, два запасных магазина и две коробки патронов. Одна – швейцарские, с уменьшенной скоростью, для использования с глушителем. Глушитель был нештатный – «AAC Pilot», самый компактный из всей линейки. Другая – обычный стандарт НАТО, без обозначения производителя. Ничего не говоря, подполковник начал снаряжать магазины.

– Кобура?

Местный цэрэушник отрицательно покачал головой:

– Нету. Можешь купить через Интернет, если нужно. Здесь с этим никаких проблем, если, конечно, есть куда заказывать. Закажи на посольство, с этим проблем нет. Пистолет чистый. Можешь сбросить, если надо.

– Я понял. Что еще?

Местный цэрэушник достал из тайника, который он остроумно спрятал в галстуке, небольшую карточку памяти.

– Посмотри. Только не копируй.

Подольски достал свой коммуникатор, через переходник подключил карточку. На экране появилось лицо. Обычная фотография, на документы.

– Твой контакт. Русский, в районе сорока лет. Документы на имя Серова Александра Николаевича, но явная липа.

– СВР? – Подольски назвал новое название русской разведки вместо КГБ.

– Нет, частник. Здесь легализовался как советник «Роснефти», одновременно с этим подписал контракт с Министерством нефти Ирака, получает жалованье и там. Судя по характеру его действий – оперативник высокого класса. Поддерживает плотный контакт с Мухабарратом, занимается отслеживанием и ликвидацией структур исламского террористического подполья в Багдаде. Судя по тому, что мы о нем знаем, – дает результат. Здесь уже три года, иракцы предложили ему продлить контракт.

– ГРУ?

– Не думаю, хотя может быть. Он торчит на базе в Эль-Азизии, русские подготовили там антитеррористический полк. Назвали его «Альфа». Вместе с ними участвует в налетах. Если не в Эль-Азизии, то либо в Министерстве нефти, либо в здании Мухабаррата. Большей частью он контактирует с иракцами. Хотя у него есть русский в силовое прикрытие.

Подольски пролистывал досье. Оно зияло опасными брешами – нельзя работать с человеком, если не знаешь, кто он.

– Как погиб Барски?

– Перевернулся на дороге.

– Дороге куда и к кому?

– Мы не знаем. Думаем, что с агентом. Он погиб, возвращаясь с озер, но был контакт или нет, мы этого не знаем. Следует предполагать, что был.

– Далеко не факт.

Автомобильный поток густел на глазах – и то на скоростной трассе.

– Что там?

– Видимо, проверка документов. Или что-то впереди произошло. Может, просто кто-то собирает деньги на новую машину.

– Черт…

Подольски начал прятать пистолет и только в последний момент услышал треск мотоциклетного мотора слева. Как холодной водой окатило – в Афганистане этот треск означал большие неприятности. Подольски обернулся и увидел катящийся между рядами машин мотоцикл, водителя в черном, глухом шлеме с опущенным забралом.

– Контакт на шесть!

– Что?! – не понял местный цэрэушник.

Подольски открыл дверь и выбросился на мостовую как раз в тот момент, когда мотоциклист поравнялся с «Тойотой», загремела автоматная очередь. Его осыпало битой стеклянной крошкой, он увидел колеса надвигающейся на него по соседнему ряду здоровенной фуры и понял, что всё… кажется. Но фура остановилась меньше чем в метре от него, автомат быстро заглох, и взревел двигатель мотоцикла. Машины сигналили, моментально образовалась пробка.

«Хорошо, что не пристегнулся», – мелькнула дурацкая мысль.

Подольски начал подниматься. Мотоцикл уже проскочил куда-то вперед, и можно было ставить сто долларов против дохлой собаки, что его не перехватили. Или… Впереди простучала автоматная очередь, потом – еще одна, и тут же – еще, длинная. Из турецкого «Форда» с бронированной кабиной выскочил усатый здоровяк явно с недобрыми намерениями. Все, что успел подполковник, – толкнуть свой коммуникатор вместе с подключенной к нему картой памяти куда-то дальше по дороге, прямо под колеса. Это все, что он успел сделать, – здоровяк-иракец из трака поднял его и звезданул так, что искры из глаз посыпались. Подольски забормотал «тисмах-ли», что означало извинения в этой части света, но здоровяк врезал ему коленом в пах, причем от души врезал, так что подполковник упал обратно на асфальт. Стараясь подняться, он увидел сапоги полицейских, бегущих к ним, и понял, что лучше вообще не дергаться.

– Вакиф! Вакиф!

– Амрикай! Амрикай! – закричал, как смог, Подольски, надеясь, что его не пристрелят. Хотя могло быть всякое – даже в те времена, когда они были тут хозяевами, среди иракских полицейских по меньшей мере каждый четвертый был тайным сторонником экстремистов и при случае был не против выстрелить американцу в спину.

Надо сказать – иракские полицейские действовали профессионально, хотя и жестко. Первый же подбежавший наступил на правую руку, едва не раздавив ее, и наскоро ощупал область пояса – нет ли оружия или пояса шахида. Затем, забросив автомат за спину, рывком поднял американца, развернул и прижал к машине. Завернул назад руки, с хрустом застегнул одноразовую полоску наручников…

– Чисто!

Водителя уже держали, он что-то объяснял полицейским. Подольски толкнули, и он оказался лицом к лицу с офицером иракской полиции, одетым в черную боевую униформу европейского вида со стрелковыми очками на глазах.

– Кто вы такой? – спросил он по-английски.

– Я гражданин США. На нас напали террористы, убийца на мотоцикле. Их нельзя упустить!

– Мы этим занимаемся. Что вы делаете на дороге?

– Еду в Багдад…

– Эфенди капитан…

Солдат, обыскивавший «Тойоту», показал пистолет с навинченным на него глушителем и снаряженным магазином, который был в бардачке. Твою же мать…

– Этому есть объяснение, я…

Полицейский капитан ударил американца кулаком в лицо, того отбросило на державшего его сзади иракца. Иракец отпустил его, и Подольски упал на асфальт. После чего его начали топтать ногами…


Дверь в комнате, в которой Подольски просидел уже черт знает сколько времени, со скрипом открылась, пропуская целую делегацию. Первым шел коренастый седой иракец в форме полковника полиции с заткнутым за погон беретом, дальше – капитан, который избивал его. Следом, судя по белому халату и большому чемодану, шел молодой врач, с тонким, интеллигентным лицом, очками, тонкими усиками и модной бородкой. Замыкал профессию невысокий живчик в хорошо отглаженном костюме-двойке, улыбающийся профессионально и неискренне.

– Шонак?[28] – начал разговор он, протискиваясь к столу и улыбаясь так, как будто он только что выиграл в лотерею миллион долларов.

– Сафия дафия[29], – ответил Подольски и сплюнул на пол скопившуюся во рту слюну с прожилками крови.

Иракский полковник развернулся и от души ударил в лицо капитана, тот даже не попытался закрыться и шумно, грузно полетел на пол, ударившись спиной о стену. Что-что, а нравы здесь были прежние…

– Иракское правительство, – сказал полковник на хорошем английском, полученном, видимо, вследствие стажировки в США, – приносит вам искренние извинения за случившееся. Что касается этого осла, моего подчиненного, он получит серьезное наказание. Вас приняли за террориста и только поэтому так с вами обошлись. Доктор Карим сейчас осмотрит вас, он хороший врач, учился ремеслу в Великобритании. Еще раз приношу свои извинения…

– Конечно, эфенди полковник, мы понимаем, какая в Ираке напряженная ситуация, и не держим на вас зла, – сказал американец. – Столь незначительный эпизод не должен омрачать наше плодотворное сотрудничество в вопросах борьбы с терроризмом.

Полковник важно кивнул:

– Наши страны имеют долгую и не всегда хорошую историю взаимоотношений, но простым иракцам и простым американцам нечего делить. У нас один общий враг – терроризм.

– Несомненно, эфенди полковник, вы очень правильно сказали…

– Я оставляю вас, у меня дела. Охране на входе приказано выпустить вас, бумаги уже оформлены. Задержание зарегистрировано не будет.

– Благодарю вас, эфенди полковник. Да поможет вам Аллах…


Избили Подольски не сказать чтобы особо сильно – возможно, сказалось прошлое нападающего в американском футболе – в нем нечего делать без крепкой головы и умения терпеть боль. Доктор определил, что ребра не сломаны, и наложил мазь на ушибы и ссадины. Посоветовал сделать на всякий случай рентген.

Они вышли во двор, прикрытый забором из бетонных плит выше человеческого роста и засыпанный крупной галькой. Ближе к ночи менялись смены, техника выходила на ночное дежурство. Вместе с привычными пикапами, которые были и во времена американского присутствия, во дворе ворочались русские, похожие на «Хаммеры» броневики, а в углу стоял непривычного вида пушечный БТР, чем-то похожий на южноафриканский «Ратель». Видимо, на нем передвигался местный спецназ, или он просто стоял тут в ожидании больших неприятностей. Полицейские были облачены в черную полицейскую униформу, какую в США носят только бойцы подразделений SWAT, и не обращали на идущих по двору американцев никакого внимания.

Проверив документы, их выпустили на гостевую стоянку. Посланный за Алексом американец подвел его к «Шевроле Тахо», последней модели с дипломатическими номерами и еле заметными маяками – вспышками под радиаторной решеткой.

– Садись. Ну, и кто ты такой?! – спросил он, устраиваясь за рулем.

– Я? Честно?

– Честно, честно. Если хочешь знать, парень, тебя могли отправить в Абу-Грейб. И сунуть в камеру, в которой у каждого личные счеты с американцами. Так что в твоих интересах отвечать честно.

– Я Алекс Подольски. Ваш новый помощник военного атташе…

– Черт…

Водитель начал выруливать между бетонных блоков, протянул руку в знак примирения.

– Кен Сэттли. Извините, сэр, просто прошла информация, что задержали вооруженного американца. Тут и так у нас все на ушах стоят, убили кое-кого.

– Его убили у меня на глазах. Выше среднего роста, в костюмчике. Из Лэнгли, предпочитает, чтобы его называли Дейвом. Так?

– Черт… Сэр, я вынужден еще раз просить прощения. В посольстве мне и не сказали, что эти два случая связаны, просто приказали ехать и вытащить вас. Как вы?

– Бывало и хуже. Известно уже что-то? Того, кто в нас стрелял, нашли? Это был долбаный мотоциклист.

– И искать не надо было, сэр, полицейские его застрелили почти сразу. Семнадцать лет, жил в Аль-Амрии, сирота. Придерживался крайне радикальных взглядов, ходил в мадафу, состоял на учете в полиции как религиозный экстремист. Все как обычно.

– Одноразовый киллер…

– Что, сэр?

– Ничего. Он суннит или шиит?

– Суннит, сэр. В том районе много суннитов. Как это произошло?

– Как обычно и бывает. Он догнал нас, когда поток тормозил перед блокпостом. Услышал мотоцикл, успел выброситься из машины.

– Он не пытался ограбить?

– Нет, просто открыл огонь из автомата.

Спрашивать, откуда автомат, было глупо – на каждом рынке их продавали почти в открытую. Почти – потому что с прилавков все же убрали.

– Кен… одна проблема. У меня был пистолет…

– Все улажено. Полковник Харави – отличный человек, мы с ним давно сотрудничаем. Вопросов не будет.

Подольски хотел сказать, что оставлять без контроля пистолет с его отпечатками пальцев, вдобавок происходящий из ЦРУ, не лучшая идея. Но промолчал – оставалось только молить Аллаха, чтобы не начался дипломатический скандал.

– Этот Дейв…

– Дейв О’Райли, сэр. Он отвечал за сектор по борьбе с терроризмом на станции, ждал замены. Его тело должны сейчас забирать из морга. Не думаю, что что-то было при нем, он был опытным и осторожным и нас этому учил. Сэр…

– Да.

– В машине может быть что-то интересное? Я имею в виду – в «Тойоте».

Подольски покачал головой:

– Только то, что в бардачке.

– Кроме этого ничего, сэр? Я должен знать, надо ли мне беспокоиться, я офицер по связям с местной службой безопасности, и такие вопросы – на мне. Я имею в виду носители информации. Вас обыскали в полиции? Что-то забрали? Дейв вам ничего не передавал?

Вот оно как…

– Нет, Кен, – ответил Подольски. – Дейв мне ничего не передавал, он просто согласился подвезти меня до города с базы Рашид, куда я прилетел. А сумка моя осталась на базе, к счастью…

– Вот и хорошо, сэр…

Но хорошего было конечно же мало…

Точнее – ничего хорошего не было.


Отель «Палестина»
22 мая

Оперативный сотрудник ЦРУ Алекс Подольски, несмотря на категорические требования начальника службы безопасности посольства, отказался останавливаться в посольском гостевом комплексе и выехал в город. Он остановился в месте, которое хорошо знал, – отель «Палестина», один из двух отелей, в которых во времена Саддама селили иностранных журналистов и инспекторов ООН. Потом отель служил одной из основных точек размещения американского персонала до тех пор, пока в городе не началась партизанская война. Неподалеку отсюда находился отель «Багдад», в котором первое время находилась станция ЦРУ. Ее взорвали одной из первых – смертник на заминированной машине…

Сейчас в «Палестине» было все как тогда: мраморный пол, на котором, как во многих других американских отелях, был изображен американский флаг и лицо Джорджа Буша-старшего. Каждый, кто входил в отель, проходил по ним ногами. Иракцы не пожалели сил, чтобы восстановить все это и добавить к звериному лику Буша-отца не менее кровожадный лик Буша– сына. Они ничего не забыли, не простили, не оставили в прошлом. И не забудут. Иногда подполковнику становилось страшно от мысли, сколько же врагов они так нажили, даже без важной цели, просто так, мимоходом. Сколько смертельных врагов, которые, окажись у них в прицеле американец, – не преминут нажать на курок. Вспомнился один придурок, который специализировался на связях с общественностью… Он доказывал, искренне и сам в это веря, что иракцам надо просто объяснить, зачем они здесь и почему. Что они здесь ищут химическое оружие и борются с «Аль-Каидой», и как только выполнят свою миссию – сразу же покинут страну. Из Ирака он не вернулся – сгорел в бронемашине уже по дороге в аэропорт…

Цены за ночь были высокими – выше, чем в Дубае, и намного. В холле торговали местными мясными лепешками и из-под полы – русскими пивом и водкой, чтобы это запивать. Стены – все заново облицованы, стекла на первом этаже специальные, бронированные, выдерживающие взрыв и немного искажающие перспективу. Сдачу ему выдали динарами – совершенно удивительными купюрами, пластиковыми и с голограммами. Такие деньги печатали иракцам – и себе тоже – русские, поэтому они сильно походили друг на друга по цветовому решению и полностью совпадали по размерам. У отельного портье подполковник поменял некоторое количество долларов – это удобнее, чем идти в банк, и нет риска, что тебе с деньгами подсунут микромаяк, антенна которого представляет собой металлизированную полосу, внедренную в купюру как элемент ее защиты. На купюре в сто динаров самодовольно улыбался усатый Саддам Хусейн в своем неизменном берете и военной форме. Из-за особенностей печати казалось, что изображение объемное, как живое.

Радуйся, сукин ты сын, радуйся. Ты все-таки победил нас – даже после смерти. Тебя уже нет, а дело твое живо. Иракцы повесили тебя, но не избавились от тебя в своих сердцах и живут по твоим заповедям. Американцев нет – но есть русские, которые несут народу Ирака ту же диктатуру, тот же авторитаризм, который насаждал здесь ты. Конечно, твои преемники – не ты, и того, что ты творил, больше никогда не будет. Но и подлинной, настоящей свободы народам Ирака не видать как своих ушей.

Впрочем, может, это и хорошо. Не приживается здесь свобода…

Его номер находился на последнем этаже. Коридорному он дал купюру в один новый динар, тот откланялся, рассыпаясь в благодарностях. Подполковник наскоро осмотрел номер, затем подпер дверь стулом и вышел на балкон. С балконов уже сняли противопульные щиты, теперь здесь стрелять по отелям было вроде как не принято. Отель был не таким высоким, как новые, современные, но все же с него было видно многое. Половодье огней, небоскребы Русафы, делового района, бесконечная череда автомашин, текущих по берегу Тигра. Вдали космической ракетой взмывала вверх бетонная стела, подсвеченная снизу прожекторами. Это достраивалась трехсотметровая вышка главной телеантенны страны. Радио и телевидения Ирака.

Черт возьми, не так уж и плохо для мест, где двенадцать лет назад шли ожесточенные бои и отряды Муктады ас-Садра атаковали, не считаясь с потерями…

Подольски обыскал еще раз свой номер. Нашел жучок и обернул его станиолевой фольгой от шоколадки. Затем лег спать.

Приснилось ему то, что он не хотел вспоминать. Никогда…


Следующим утром Подольски позавтракал в ресторане отеля. Ему принесли вполне приличный деловой завтрак, принятый в развитых странах мира, – тосты, масло, мед, кофе. Кофе был йеменский, просто отличный – его трудно найти за пределами Востока. Таксисты кинулись к нему, едва он вышел из отеля, но Алекс с улыбкой извинился и сказал, что хочет немного пройтись пешком.

Багдад изменился, и сильно. Когда он последний раз был здесь, половина Багдада была перекрыта ти-уоллсами, мешками с песком и бетонными заборами. Сейчас большую часть их разобрали, но встречное движение на дороге по-прежнему было отделено ти-уоллсами. Большие проблемы боевикам при обстреле теперь, наверное, создавала реклама – ее было полно, и всякой: и в виде щитов, и в виде растяжек.

Было много машин. Когда они только что пришли, здесь было полно автомобилей конца восьмидесятых – периода короткого и яркого, несмотря на тяжелейшую войну с Ираном, расцвета Ирака. Теперь таких машин уже почти не сыщешь – все новое, большое количество самых разных внедорожников. Выделяются автобусы. При русских автобусов не было, слишком опасно в плане терроризма. Один подорвавшийся в автобусе ублюдок – и минимум десяток погибших.

На тротуарах людей было мало, все или ездили на автобусах, или имели собственный автомобиль. Хотя… Может, это район такой.

Кругом стройка. Весь Багдад превратился в одну большую стройплощадку. Даже отсюда видна строящаяся башня радио и телевидения Ирака, похожая одновременно на русское «Останкино» и на тегеранскую башню «Милад». Как и на этих двух башнях, на большой высоте планировался вращающийся ресторан, его как раз сейчас монтировали. Опережая башню, вверх тянулись, росли, как грибы после дождя, бетонные монолиты жилых зданий, офисов, громадные коробки парковок. Строили русские, китайцы – больше все-таки китайцы, они большие мастера по скоростному строительству. В отличие от обычных городов, в Багдаде, кажется, совсем не работал архитектор: не было никакого районирования, высотки пёрли вверх во всех районах, никакого делового центра, как при Саддаме, не просматривалось. Так же строился Дубай – и у них уже были проблемы…

Женщины, которые ему попадались, почти все были одеты по-европейски, только некоторые покрывали голову платком. Молодежь развлекалась гонками от светофоров, стартуя с воем моторов, мотоциклов почти не было – одни автомобили. Это уже признак не просто арабской страны, а богатой арабской страны. В том же Пакистане, например, полно дешевых китайских мотоциклов и еще мотаков с грузовой платформой позади – трехколесных уродов. А тут… Есть деньги, есть…

Полицейские на все тех же пикапах с пулеметами, выкрашенных в белый и синий, даже ярко-голубой цвет, но выглядят увереннее, намного увереннее, чем раньше. Тяжелые бронежилеты; вместо «М-4» и старых египетских «калашниковых», которые они получали по программе помощи «обучи и вооружи», – новенькие русские «калашниковы», черные, похожие на «SCAR». Вместо четырех человек в мобильном патруле теперь по трое. На перекрестке – бронетранспортер, тоже русский, какой-то новый, около него уже мухоморы-красноберетчики, местное министерство безопасности. Машины не проверяют, просто стоят и смотрят.

Домов, которые были раньше, совсем мало осталось, в основном старую застройку сносят. Уличной торговли тоже поуменьшилось, хотя есть пока. Вообще Багдад выглядит как провинциал, получивший крупное наследство…

Звонок!

Звонил сотовый телефон – обычный, но в него он поставил дорогую, коммерческую криптопрошивку, сильно затруднившую возможный перехват.

Он досчитал до пяти звонков. Снял трубку.

– Да, кто говорит?

– Рады приветствовать вас в Багдаде, мистер…

– Джонсон, – назвался Подольски.

Собеседник вполне неплохо владел английским, причем говорил на нем с мягким, пришептывающим арабским акцентом.

– Как вы устроились в городе?

– Благодарю, все хорошо. Мы должны встретиться?

– Да, вы знаете, где строящаяся вышка радио и телевидения Ирака?

Американец ухмыльнулся:

– Ее сложно не заметить.

– Идите в ее сторону. Я вас подберу по дороге…


Вместо взорванного китайского «Хаммера» я взял «общий» иранский «Ниссан». Кстати, классная машина – старая, шестидесятого поколения, но надежная, неубиваемая, вместо обычных впрысков и всякой дряни – старый, но надежный дизель 4,2, который в самой Японии выпускают для больших погрузчиков. Он раньше для «Патрулей» и делался, потом его оставили для погрузчиков – но и в Иране он пригодился. Евро один, и тащит как тракторный мотор. Здесь эти машины идут как troop carrier, армейские. Получше любого «УАЗа»…

На этой машине я заехал в мастерскую, которую мне порекомендовала Амани, там свои люди. За некоторое количество денег мне проверили всю машину, сверху донизу, заменили часть электроники. Мало ли…

Сама Амани так и не позвонила. Да и я… Дела.

А пока я лавирую в потоке, направляясь к строящейся телевышке. Поток, как всегда в это время суток, большой, и пробиваться приходится местными методами – нахально лезть вперед и барабанить по клаксону. Но нам привычно, это вежливый европеец теряется.

Что касается Малика, то к горячей информации я не допущен, но похоже – скрылся, подонок. Где-то отлеживается. И у меня складывается нехорошее ощущение, что мне кто-то и где-то врет…

Звонок… Блин, как не вовремя. Нажимаю «принять», прижимаю трубку плечом.

– На связи.

– Шеф, это я.

Вован. Из-за своей насыщенной и нескучной жизни я вынужден сваливать часть дел, которые у меня есть, на него, и даже почти не проверять. В основном – по иракской линии. Они деньги платят, и работать тоже надо. Вообще-то сейчас я должен быть в Басре, работать на месторождениях. Но бывший омоновец, да еще по Чечне полазавший, справится с этим куда лучше меня.

– Ты где?

– В городе. Из аэропорта еду.

Город – это чеченская привычка. Изначально Город – это Грозный, его так и называют – Город. Остальные по названиям, а этот – просто Город.

– Все в норме?

– Да вроде…

– Тогда жди меня в конторе. Подскочу – поговорим.

– Есть.

– И больше мне пока не звони.

– Понял.

Разъединение… Куда, козел, лезешь! Сволочь, верблюдом управлял, думаешь, и машиной так же…

А вон и мой американец… стоит. Ждет-с…


…Большой белый внедорожник затормозил перед Подольски, и тот инстинктивно сжался, готовясь прыгнуть, уходя от нацеленного ствола. Но водитель – он был один – всего лишь открыл дверь…

– Поехали…

Машина тронулась.

– Куда мы едем?

Русский улыбнулся, нехорошо как-то. По американским меркам – неискренне.

– Сейчас увидишь…

Машина подкатила к воротам ограждения строящейся башни, водитель наскоро переговорил с иракцами, показал какое-то удостоверение – пластиковую карточку. Сам Подольски волок по-арабски и мог оценить: русский разговаривал чисто, арабский не классический, а настоящий, уличный…

Лавируя между тяжелой техникой, оставив за спиной небольшую колонну тяжелых бетоносмесителей, они подъехали к небольшой стоянке, где находились такие же внедорожники и пикапы. Русский аккуратно припарковался.

– Там не подслушают, – объяснил он.

С арабским мастером он объяснился за несколько секунд. Межнациональному пониманию весьма способствовала купюра в десять динаров. На поскрипывающем внутреннем лифте они поднялись на верхние этажи, туда, где строили вращающийся ресторан. Верхолазы работали выше, устанавливая аппаратуру, помещение для ресторана было, так сказать, «без отделки» и даже без ограждения.

Трехсотметровая пустота под ногами.

Русский смело подошел к самому краю, заглянул вниз.

– Не боитесь высоты? – спросил он.

– Нет.

– Напрасно. Я вот боюсь, – признался он.

– Тогда зачем рискуете? – спросил Подольски.

– Если тебе что-то страшно, иди этому навстречу, тогда будет не так страшно. Адмирал Александр Колчак, он читал лекции у вас в Аннаполисе, – пояснил русский. – Потом его расстреляли большевики. И сбросили под лед…

– Там, где я учился, – сказал Подольски, – мне говорили, что никакой риск не может быть оправданным, если его можно избежать. Только плохой офицер рискует своими солдатами, хороший просто делает работу. Как вас называть?

– Допустим, Джон. Или Иван. Как вам больше нравится.

– Меня больше устроит Искандер.

Русский никак не отреагировал.

– Искандер так Искандер. А вас как называть?

– По документам меня зовут Алекс. Так и называйте. Во избежание…

Русский кивнул:

– Устраивает. Итак?

– Вы просили встречи.

– Разве?

Русский начал придуриваться – Подольски тоже знал эти игры. Но это раздражало…

Чтобы погасить раздражение, он тоже подошел к самому краю. Багдад был перед ним как на ладони, оставшийся прежним, несмотря на все краны и небоскребы. Вечный и чужой город, рассеченный рекой, как кровавой раной…

– Знакомое зрелище? – спросил русский.

– Да. Наслаждался этим больше года. Век бы не видеть…

Да уж. Только когда он этим наслаждался, город представлял собой каменную шахматную доску с квадратиками нищих домов и прорезами улиц. И больше приходилось опасаться ракеты «РПГ», чем влететь в какой-нибудь кран.

Он посмотрел туда, откуда доносился шум вертолетных двигателей, – вертолет, похожий на «Ястреб», парил над Багдадом. Воздушный патруль…

– Если вас это не оскорбит, могу сказать, что вы воевали с честью и ушли непобежденными. Мы это признаем…

Подольски обернулся спиной к пропасти, посмотрел в упор на русского. Тот был невозмутим и уверен в себе… Да, они не просто так стали теми, кто они есть. Коммунизм… Это все ерунда, это не более чем метод. Суть в том, что они строители империи, жители империи, воины империи. Им тесно в своем государстве, каким бы оно ни было.

Интересно… Тридцать лет прошло с тех пор, как русские убрались из Афганистана. Кто-то из американцев сказал им такое же? Наверное, сказал. Как же быстро жизнь передергивает карты…

– …воспринимайте это как помощь. Мы просто помогаем вам доделать работу. В конце концов, какая разница, кто именно остановит беспредел – мы, вы. Нам все равно жить рядом…

Подольски подавил раздражение.

– Вернемся к нашему разговору. Вы оставили условную метку. Нарисовали линию на столбе.

– Правда? Вообще-то я больше люблю писать нецензурные слова на стенах…

– Но если вы здесь, то, наверное, так оно и есть. Итак – мы можем дружить?

– Возможно. Но дружба предполагает совместный интерес, – уклончиво ответил Подольски.

– В таком случае – обозначьте ваш.

Русский умело уклонялся, как фехтовальщик в долгом поединке. Экономил информацию.

– Прежде всего нам надо знать, дошло ли наше последнее сообщение. Случилась трагедия, оборвав цепочку.

Русский кивнул:

– Дошло. Мы успели встретиться.

Имен никто не называл. Но сказать, что американец получил информацию, пока нельзя, пока что было поровну.

– В таком случае вам известно…

– Ничего мне не известно! – перебил русский. – Что вообще происходит? Меня тоже пытались убить, вы это знаете?

Подольски об этом не предупредили.

– Нет. Как?

– Дважды. Оба раза подложили бомбу в мою машину. Первый раз еще тогда – у меня есть хорошая привычка осматривать машину, перед тем как ехать, иначе бы я уже разговаривал с ангелами на небесах, а не с вами. Второй раз – совсем недавно, взорвали мою машину, но меня в ней не было. Ваша работа, а?

– Нет.

– Вы уверены? Мой друг говорил мне, что у вас не все ладно. Что есть люди, которые решили встать на темную сторону Силы. Вы уверены в том, что говорите?

– Убирать своих… Бред, никто на такое не пойдет. Если вы тот, за кого себя выдаете, то вы должны знать нашу специфику. Гуантанамо существует, потому что ни у кого на последнем этаже не хватает яиц отдать приказ и покончить со всем с этим. Многие из тех, которых мы оттуда выпустили, занимаются тем же самым. Только сильно поумнели с тех пор. О чем вы говорите?

Я киваю. Это может быть правдой, а может и не быть. Действительно, на последнем этаже здания в Лэнгли ни у кого не хватает смелости отдать приказ просто убрать всех этих пойманных джихадистов и закопать в безымянной могиле. Америка может запросто наносить удары предаторами, убивая случайно подвернувшихся детей и восстанавливая против себя целые страны. Но ни у кого не хватит смелости отдать приказ просто хладнокровно расстрелять схваченного человека, что бы он ни сделал. С другой стороны, Джейк предупреждал, что те, кто играет на другой стороне поля, имеют в игре немалый денежный интерес. А за деньги запросто сделаешь то, что не сделаешь по приказу.

– Правды мы все равно не узнаем, – заявляет русский, – по крайней мере, сейчас. Прошлый раз вы меня попросили собрать информацию. Вот она.

Информацию, которую просил Джейк, я насобирал наскоро, за пару дней. Американцам потребуется не меньше суток, чтобы понять, как я их провел, и это полный левак. Но к этому времени у них голова будет забита совсем другим…

– Здесь все?

– Не совсем. То, что просил Джейк, наскоро не соберешь. И еще…

– Да?

– У меня есть кое-что, о чем Джейк не просил. Но это его обязательно заинтересовало бы.

Американец подозрительно посмотрел на меня:

– Что именно?

– На меня вышел человек с целью обмена. Обмена информацией. И я так полагаю, что он из МОССАДа.

Неверие в глазах постепенно сменяется заинтересованностью.

– Откуда вы знаете, что он из МОССАДа?

– Знаю, потому что это мой старый друг. Он бывший русский, эмигрировал в Израиль. Фактически, он мне сам признался. Суть сделки в чем: доступ к нашей агентуре здесь в обмен на списки ваших доверенных лиц. Ваших – то есть ЦРУ. В Москве.

Заинтересованность сменяется настороженностью и недоверием.

– Это несерьезно. Скорее всего, это провокация в вашу сторону. Вы записали разговор?

– Возможности не было. Я был… Скажем так, не совсем свободен. Но есть кое-что другое. Первое – я знаю, что ваше посольство, точнее служба безопасности вашего посольства, постоянно отслеживает ситуацию вокруг, используя скрытые камеры наблюдения – это делается на случай оставления заминированной машины или возможной концентрации боевиков для нападения. Так вот, меня похитил МОССАД прямо от американского посольства, совсем рядом от входа, – я называю дату и приметы машины. – У вас в компьютере должен быть включен первичный автоматический анализ изображения. Если то, что произошло, не модель подозрительного поведения – то я не знаю, что это. И тем не менее ничего предпринято не было. Я вам советую поискать в компьютерах за этот день и посмотреть запись. А если ее нет – выявить, кто и когда ее удалил. Похитить человека прямо от американского посольства – это уже слишком.

Американец кивает:

– Неправдоподобно, но проверю.

– Сегодня я у вас ничего не прошу. Но для дальнейшего нашего сотрудничества вы тоже должны со мной чем-то делиться, это дорога с двухсторонним движением. Меня интересуют любые террористические группировки и любые угрозы в этом регионе. Ваши действия и ваши интересы меня не интересуют, мне нужна информация, чтобы действовать. Против наших общих врагов, а не против вас. Все ясно?

Американец кивает.

– Так вас все-таки подвезти куда-то?

– Не надо. Пройдусь.

– Напрасно. Возьмите такси. Здесь все еще небезопасно. Удачи…


Выхожу из недостроенного здания, приветливо машу рабочим, показываю большой палец. Дохожу до машины, присаживаюсь на корточки и внимательно изучаю то, что вижу. Может быть, у меня паранойя – но посмотрим, какая будет у вас после трех покушений на убийство. Под днищем ничего нет, почти даже грязи. Машина совсем новая.

Сажусь в машину, ставлю в мобильник аккумулятор, рабочую «симку», смотрю на непрошедшие звонки, и вид их меня не радует. Восемь звонков от товарища полковника, блин, моего шефа. Значит, либо койка в белорусском посольстве не такая удобная, либо что-то произошло.

Делать нечего, приходится перезвонить. Шеф отвечает крайне раздраженным голосом, судя по фону – он в своем кабинете.

– На связи.

– Какого черта? Какого черта ты отключил мобильник!

Дорогой мобильный оператор. Но говорить этого не стоит – шутки с начальством хороши до определенного предела.

– По необходимости. У меня была встреча.

По какой бы ты линии ни разговаривал, даже по защищенной – надо соблюдать культуру связи. Это святое правило. Если будешь болтать лишнее по закрытой связи – сам не заметишь, как сболтнешь лишнее и по открытой. Не стоит, например, пользоваться специфическими терминами, такими, как «оперативная необходимость» – достаточно сказать просто нейтральное и ни к чему не обязывающее «необходимость». Двадцать первый век на дворе – век тотального прослушивания, и чаще всего первую фильтрацию делает компьютер на основе слов и фразеологических моделей, определенных как подозрительные. Научись не употреблять их – и выпадешь из поля зрения Старшего Брата…

– Немедленно сюда! У нас чрезвычайная ситуация.

Прокол. Я бы сказал – беда.

– Понял. Еду.

Блин, ну что еще там. Не понос, так судорога…


Ирак, Багдад
23 мая

В оперативном центре – переполох, все стоят на ушах, и это плохо – много шума чаще всего бывает из ничего. Во дворе собирается колонна, неслабая такая колонна. Головной БТР поводит по сторонам своей пушкой. Что касается моего опыта, то я такие вещи оцениваю скептически: сразу засекут местные и сообщат, куда надо. А Аль-Малик знает нас, знает наши методы, черт возьми – он один из нас. И как только наблюдатели у дороги сообщат о конвое, о вооруженном БТР – он сразу смоется. И все.

Меня, конечно, слушать никто не будет. Тут все сами с усами и пятая точка с волосами. Как-то так.

У конференц-зала меня перехватывает Павел Константинович. Потный, злой, глаза, как у собаки, у которой отняли кость.

– Пошли!

Заходим в кабинет.

– Ты какого лешего уходишь со связи?

Я делаю морду топором.

– По оперативной необходимости.

Шеф машет рукой:

– Знаю я твои оперативные необходимости. Только что поступил сигнал по Аль-Малику. Мы считаем его достоверным.

– Какой сигнал?

– Бедуины скрывают его в Ар-Рутбе. Возможно, он готовится переправиться через иорданскую границу. Данные достоверные.

Мне это не нравится.

– Что опять? Что рожу кривишь?

– Мне это не нравится, – говорю я. – Аль-Малик не будет убегать. Он и в Сирии не убегал, его вывезли в бессознательном состоянии.

Вот поэтому меня стараются не допускать на брифинги с начальством. У нас начальство живет по принципу, сформулированному еще при Хрущеве: есть два мнения: одно мое, а другое – глупое.

– И тем не менее он там! – старается не выйти из себя шеф. – Данные достоверные. Мы не знаем, что он там делает, возможно, он ждет какой-то помощи, возможно, там просто его лежка, возможно, еще что-то. Решение на реализацию принято, так что не возникай.

Ну, раз принято…

– То есть на брифинг мне идти не надо, верно?

– Нет. Можешь не присутствовать.

Интересно – у американцев, кичащихся своими достижениями в менеджменте, – такая же фигня? Такая же… Как-то раз, когда был жив еще Джейк, я описал, что делается у нас, и спросил: у вас такая же ерунда творится? Он послушал, сказал – такая же. Только со слайдами.

– Тогда я, пожалуй, пойду. Зачем мне здесь торчать.

– Стоять.

Я делаю недоуменную мину.

– Хватит придуриваться. Ты нам нужен. По двум причинам. Первая – ты имел дело непосредственно с Аль-Маликом. Знаешь его, знаешь его повадки, можешь опознать.

– Красин с ним тоже имел дело, – возражаю я. – И он будет явно не против поиметь с ним дело еще раз.

– Это первое, – шеф не обращает внимания. – Второе – информаторы, которые нам дали информацию. Это палестинцы.

– Палестинцы?! – Удивлению моему нет предела.

– Да, люди из «Хезболлы». Их агентура получила информацию. Сейчас они подъедут. Ты имел с ними дело, значит, можешь оценить и тормознуть, когда надо будет.

– Слушаюсь, – говорю я, – а как насчет…

– Да заткнешься ты или нет! – взрывается шеф. – И без тебя тошно. Если так – я и сам мастер подъелдыкивать. Если хочешь знать – я каждый день тут за вас, живоглотов, по башке получаю. На мое место встань!

Вообще-то верно.

– Понял. Прошу прощения…


Переждав начальственную бурю, спускаемся во двор. Во дворе – не протолкнуться от машин. Среди всех я мгновенно выделяю Амани – огромные глазищи, цветастый платок – кашида, полувоенная форма и «АКМС» за спиной. Она демонстративно на меня не смотрит. Зато подполковник Сулейман Мусауи, стоя у своего китайского джипа, такого же, как был у меня, пока не взорвали, – смотрит на меня, как будто я ему денег должен.

Так еще и иракцев привлекаем? Хреново.

– Почему иракцы? – негромко спрашиваю у шефа.

– Без них никак.

Понятное дело, правила. Мы не имеем права проводить какие-либо операции здесь без привлечения иракской стороны. Правило это, понятное дело, нарушалось, и не раз – но всему надо знать меру, и мы ее знаем. В этом, кстати, мы тоже сильно отличаемся от американцев: мыслительную конструкцию «если нельзя, но очень хочется, то можно» они не поймут никогда в жизни.

Начальство пока там. Прохлаждается под кондиционерами. Мы подходим к палестинским товарищам, они при виде нас прекращают разговоры.

– Салам алейкум.

– Ва алейкум ас салам.

Мы пожимаем друг другу руки. По правилам – женщина не должна это делать, но Амани смело подает мне руку, с вызовом смотря в глаза. Я пожимаю, ничем себя не выдавая. Она – такой же товарищ, как и все…

– Это товарищ Амани, – представляет ее полноватый, седобородый господин средних лет, большой человек в «Хезболле». – Кстати, это ее информаторы дали наводку на вашего беглеца…

Павел Константинович прижимает руку к сердцу в знак благодарности.

– Какие ваши планы, товарищи? – спрашивает палестинец.

– Действовать, пока цель не уйдет.

– Это правильно. Товарищ Амани поедет первой и встретится с информатором. Нужно убедиться, что цель все еще на месте и что информатор не солгал. А это, как вы сами понимаете, можно сделать только при личной встрече.

– Вы совершенно правы, рафик. Я пошлю своего человека. Рафик Искандер опытный человек, и будет не лишним послать его вместе с товарищем Амани.

Палестинец оглядывает меня. Я с агентурной встречи, поэтому одет соответственно, во все иракское, с ног до головы, одежда подобрана как для местного – лавочника и торговца, у которого хорошо идут дела. Борода, загорелая кожа… Тоже все соответствует. Даже глаза… Их надо уметь делать несколько отстраненными – мол, мне все по фигу…

– Да… Кажется, я даже видел рафика Искандера в нашем районе. Возможно, так будет и правильно. Товарищ Амани?

Она пожимает плечами.

– Я не против.

Ну, Павел Константинович. Удружил, блин…

– Хоп!

– Хоп, – бьем по рукам. Как бы теперь по морде не получить.


Отходим с Павлом Константиновичем в сторону. Он достает прошитый, с пронумерованными страницами блокнот, открывает на нужной странице. Я запоминаю процедуры связи на сегодня – с центром, с наземной группой, с двумя боевыми вертолетами, которые будут нас прикрывать. Позывные для связи по рации, по мобильному телефону – номера меняются каждый день. По спутнику – эти меняются реже…

– Ни во что не вляпайся, – напутствует меня шеф.

– Уже вляпался, – говорю я. – Кстати, сегодня был контакт. Агент вышел на связь.

Шеф кивает:

– Позже поговорим…

Позже так позже…


Ирак, Ар-Рутба
23 мая

Ар-Рутба – небольшой, торговый в основном городок на стратегической трассе в Иорданию – приобрел особое значение во время иракского эмбарго. В девяносто первом году строители из ФРГ закончили сооружение дороги высшего класса, по сути – германского автобана на восемь полос через всю территорию Ирака. Когда началась первая Война в заливе, он уже был готов к торжественному открытию, но его так и не произошло. После того как Запад перекрыл Ираку кислород, дорога неожиданно приобрела стратегическое значение. У Иордании нет собственной нефти, поэтому контрабандные поставки нефти из Ирака приобрели для нее особое значение, на них Иордания жила больше десяти лет. Нефтепровода не было, бензин, нефть переправляли огромными бензовозами. С другой стороны за нефть в Ирак шли продукты и ширпотреб: на этом Иордания тоже неплохо наварилась, став одной из самых благополучных стран Залива, не имея, как я уже говорил, ни барреля нефти на своей территории. Тогда Ар-Рутба, до этого небольшой приграничный городок, населенный в основном осевшими на земле бедуинами, превратился в огромный базар. Продавалось все, от мешка риса до внедорожника высшего класса. Сейчас, после того как Ирак «освободили», по пути случайно ввергнув его в гражданскую войну, Ар-Рутба постепенно стала терять свое значение, но до конца так его и не потеряла. Здесь до сих пор жили и работали целые контрабандистские кланы, состоящие в основном из бедуинов. Здесь можно было купить все, в том числе и то, чего покупать нельзя. Здесь же находился один из главных «лазов», то есть путей нелегального пересечения границы. Об этом все знают, и с этим ничего не сделаешь.

Все дело в бедуинах. Кочевые племена издревле расселены на территории всего арабского Востока, и ни одно правительство ничего не может сделать с ними и с их кочевой жизнью. Понятие «бедуин» происходит от арабского «бидун», то есть «без», обозначает человека, у которого ничего нет. Например, нет документов: выдаваемые им паспорта бедуины воспринимают как отличную туалетную бумагу. У многих из них нет никакого дома, они так и живут всю жизнь в походных шатрах – при том, что сегодня рядом с шатром часто стоит современный внедорожник или пикап вместо верблюда. Нельзя воспринимать их как дикарей: у них есть музыка, поэзия, все они обзавелись спутниковыми антеннами, бензиновыми дизель-генераторами, многие – автомобилями. Почти невозможно найти бедуина, у которого нет автомата Калашникова. Просто они такие – держатся за свой образ жизни и свои традиции, чтобы не раствориться в сонмище народов и народностей, населяющих Ближний Восток. Зарабатывают на жизнь разведением скота и, к сожалению, контрабандой…

На спидометре – сто семьдесят. Амани сидит на переднем сиденье, поджав под себя ноги, она почему-то любит так ездить, хотя мне это кажется странным и неудобным. В гудящей полосе окна ничего не видно, но я знаю, что там есть, в Ар-Рутбе я был и все это видел не раз. Вокруг нас – пустыня, эта часть Ирака наиболее безлюдна. Смазанными зелеными пятнами мелькают редкие оазисы, в остальном – буро-желтая каменная пустыня, редкие золотистые пятна полей пшеницы – некоторые бедуины и местные фермеры умеют ее возделывать. Местная пустыня – это не песок, а просто голая, малоплодородная, каменистая земля, бесконечная цепь низких холмов, лощин, вади – русел сухих рек. Перепад температур здесь может достигать сорока градусов, поэтому большая часть валунов треснутая или расколотая. Зимой тут идет снег, когда он тает – русла вади наполняются потоками воды, поток такой сильный, что может унести верблюда или корову. Много каменных осыпей, редкое жилье, черные платки бедуинских палаток, бормотание дизель-генераторов. Поселков почти нет – земля бесплодна и не дает пропитания ни человеку, ни его животным. Чтобы выжить – надо кочевать. И посреди всего, посреди сурового каменного безмолвия – алые заплатки пустынных роз. Это – местное чудо, бедуины считают, что набрести на место, где растут пустынные розы, – большое счастье. И не дают травить такие места своему скоту.

Алые пустынные розы…

– Ты уверена, что он там? – спрашиваю я Амани, которая сегодня на редкость молчалива.

– Нет, – отвечает она. – Он может быть там. Ты знаешь правила – кто задает вопросы, тот долго не живет.

Да. Я знаю правила. По этому же принципу построена «Аль-Каида» – никто не должен задавать вопросов, никто не должен делать карьеру. Каждый должен ждать, пока ему сообщат то, что он должен знать, или пригласят перейти на другую ступень тайной иерархии. Кто проявляет активность – автоматически попадает под подозрение и заканчивает жизнь на мусорной свалке где-нибудь в окрестностях Карачи. Вот почему американцы никогда не внедрят своего человека в «Аль-Каиду». Они не умеют ждать.

А я умею. И даст Аллах – сегодня дождусь – расправлюсь с человеком, который предал своих, хуже того – убил своих и стал духом. Я долго этого ждал и заслужил это – Аллах свидетель, заслужил…

– Почему ты так хочешь его убить? – Амани словно читает мои мысли.

– Почему? Он предатель. Он был одним из нас, а стал одним из них. Русские ненавидят предателей, для русского предатель – худшая из тварей на земле. Многие умирали под пытками, опасаясь только одного – предать. А Аль-Малика никто не пытал. Он сам принял решение предать и предал. Перешел на сторону врага. Теперь он – один из самых опасных людей в «Аль-Каиде», опасный не по тому, что он говорил на ролике в «ютубе» – а по тому, что он делает.

– Мой брат тоже был предателем, – говорит Амани. – Получается, его убили правильно?

– Твой брат не переходил на сторону врага. Твой брат всего лишь решил прекратить войну, которая ни к чему не ведет. Он же не стал израильским агентом?

– А если бы стал?

Я молчу. Раздражение поднимается во мне, подобно мутной пене в кипящем котле.

– Что ты хочешь от меня услышать? Я не могу отказаться от себя самого, ты это знаешь.

– И я не могу отказаться от себя самой. Вот почему у нас ничего не получится. Мы слишком разные…

– В чем разные? Разве у вас верность своему народу – не одна из высших добродетелей?

– Да. Но еще важнее – быть верным своим убеждениям.

Да, черт побери…

Я внезапно кручу руль, и мы так, на скорости около ста восьмидесяти, меняем полосу, уходим к самой обочине. Мимо, рыкнув возмущенным гудком, пролетает огромный «МАЗ» с сорокафутовым контейнером на прицепе.

Амани чуть не слетает с сиденья, хватается за все, за что только можно. Через съезд, предназначенный специально для бедуинов, мы вылетаем с дороги в пустыню, скорость около ста. Под колесами – камни, нас подбрасывает как на трассе «Париж – Дакар». Никогда сам по ней не ездил, но с набчелнинцами разговаривал, было дело.

– Ты с ума сошел!

Да. Наверное, сошел. Все мы здесь – немного сумасшедшие, потому что только так и можно тут выжить.

Я останавливаю машину. Выхожу. Передо мной, в нескольких сантиметрах от колеса, куст низкорослых, ярко-алых роз. Пустынные розы Ирака. Я знал, что в этом месте они есть – не раз ездил по дороге…

Я срезаю одну. Самую высокую и красивую. Открывая дверь, встаю на одно колено. Так рыцари преподносили дамам свои дары. Воин с Севера никогда не встанет на колени. Теперь уже никогда…

– О, Аллах… Ты совсем сумасшедший.

Да. Наверное, я сумасшедший. Только потому и остаюсь в живых. Потому что сумасшедших хранит Аллах, верно?


Задержались мы гораздо дольше, чем на то рассчитывали. Поэтому даже то, что остаток пути я проделал на скорости свыше двухсот, не помогло.

На окраине города Амани, уже приведшая себя в относительный порядок, сказала остановиться. В ее глазах – как и в моих – жидкой ртутью плескалось безумие. На всякий случай я стянул покрывало с заднего сиденья. Там, на сошках, стоял готовый к бою пулемет. Взял его, потому что в одиночку и без пулемета ехать опасно.

– Это они?

Амани присмотрелась:

– Да. Не надо, это свои.

– Сегодня кент, а завтра мент, – пробормотал я.

– Что?

– Да так. Русская поговорка, потом объясню. Не езди с ними, пригласи кого-нибудь из них в нашу машину.

– Хорошо…

Амани вышла. Я отпер дверь со стороны водителя и, подумав, перетащил пулемет на переднее сиденье. Двигатель, естественно, не выключал, коробка – тоже на передаче.

Амани подошла к большому, длинному китайскому джипу. Оттуда вышли двое, оба в арабской одежде. Палестинцы – я их узнаю по кашиде в белую и красную клетку, стиль Арафата, почти все палестинцы-мужчины так носят. Амани расцеловалась с обоими, коротко переговорила, потом пошла с одним из них к нашей машине.

– Это Самир, – сказала она, представив нас друг другу, – а это Искандер. Он хороший друг.

Палестинец подозрительно посмотрел на нее – не исключено, что он понял, насколько я хороший друг. А арабы этого не любят. Впрочем – плевать.

– Салам алейкум, – широко улыбнулся я.

– Ва алейкум салам, – настороженно сказал палестинец.

Амани заговорила скороговоркой на своем диалекте, объясняя, что Аль-Малик мне личный враг и у нас с ним кровная месть. Палестинец косился на пулемет, с его места он был виден. Кровник с пулеметом – только этого тут не хватало.

– У нас мирный город, – сказал он, – нам тут не нужны неприятности.

– Неприятности будут, когда полиция и Мухабаррат перевернут город вверх дном. Если я покажу им тело Аль-Малика – они уйдут. Я готов заплатить за информацию, если она окажется правдивой.

Палестинец почесал жидкую бородку.

– Пятьдесят тысяч амрикаи, – заявил он.

Это было дешевле, чем я рассчитывал. Я достал пакет из-под сиденья, выудил оттуда две пачки стодолларовых купюр. Передал ему.

– Остальное получит, когда мои руки будут красны от крови моего врага, – заявил я.

Палестинец возмущенно заголосил – ему не понравилось, что я ставлю его честность под сомнение. Амани скороговоркой успокоила его, объясняя, что я не местный и потому не знаю их традиций.

Палестинец немного успокоился. Сунул купюры в карман широкой, свободной рубахи…

– Я слушаю, – напомнил я.

– Он у людей племени Азенах, – сказал палестинец.

Племя Азенах – крупнейшее бедуинское племя в мире. Из него произошли правящие дома Саудовской Аравии, Кувейта и Иордании, но его центр и шейх, правящий племенем, живет как раз в Ираке.

– Они знают, что этот человек – исполнитель «Аль-Каиды» и враг государства? – спросил я.

– Знают. Он пришел к ним раненным, они не могли не оставить его, это противоречит традициям их гостеприимства.

Я верю. Это действительно так.

– Они просят не проводить военную операцию и не убивать его на территории племени. Иначе на них будет месть.

Это тоже правда.

– Я не хочу этого делать. Но пока месть на мне. И я сделаю то, что сочту нужным. Я тоже мужчина и воин.

Палестинец нехорошо покосился на Амани.

– Вчера границу перешел караван. Вооруженные люди, их здесь никто и никогда не видел. Они будут в городе, им передадут твоего человека, и они уйдут с ним за границу. Племени обещаны большие почести.

Так и есть – Иордания. Это могут быть и боевики, и спецназ.

– Когда будет передача? Где?

Палестинец посмотрел на часы:

– Совсем скоро. После намаза.

Вот же ублюдок…

– Едем, – я включил передачу, – и только попробуй солгать…


Ар-Рутба – город совсем небольшой, в нем только одна главная улица. Трущобы не считаем. В свое время американские морские пехотинцы именно на этой улице наткнулись на «черных аистов» – боевиков в черном и с черными чалмами. Это был личный отряд Аз-Заркави, отряд непримиримых…

Палестинец смотался сразу, как только я остановил машину. Не помогло даже то, что я предложил еще пятьдесят за то, что он и его отряд примут участие в ликвидации Аль-Малика. Полиция здесь есть, но в случае перестрелки еще неизвестно, на чью сторону она встанет. Пограничная стража поголовно куплена кланами контрабандистов, на нее надежды тоже мало.

Придется справляться самим. Если сейчас над городом повиснут вертолеты, передача сорвется, и Аль-Малик гарантированно уйдет.

Та одежда, которая на мне есть, и борода помогут мне сойти за местного. Тут полно людей, которых никто не знает, – кто-то приехал покупать, кто-то продавать, и никто на это не обращает внимания. Я замотал лицо шарфом, достал мешок из багажника. Впереди был перекресток, его надо было перекрыть.

– Слушай меня. Слушаешь?

Амани кивнула:

– Да.

– Я буду слева. Проезжай перекресток и разворачивай машину. Как начнется стрельба – спрячешься за ней, поняла?

– Да.

– Не рискуй. Просто перекрой дорогу, чтобы они не прошли напрямик.

– Я поняла. Я не девочка, вообще-то…

– Знаю.

– Негодяй.

– Тихо. Все серьезно. Давай. Аллаху Акбар…

Аллаху Акбар…


Шаг в сторону – и я уже в толпе. Арабской толпе. Арабская толпа воспринимается как… Как залегший в засаде хищный зверь, присутствие которого чувствуешь каждой клеточкой своего тела. Она едина, она и есть зверь. Пока он не обращает внимания на тебя, но стоит только чему-то произойти, чему-то, что выделит тебя из безликой массы, и случится беда. Ты уже не уйдешь, толпа моментально сплотится вокруг тебя и раздавит. Иногда я даже им завидую. У нас кричи не кричи – бесполезно. Здесь же толпа встает с места, как хищный зверь, и не ляжет, пока не напьется крови…

Я бреду в такт со всеми, ничем не выделяюсь. У арабов семенящий шаг, и если идти как-то по-другому – тебя моментально заметят. На плечах мешок – либо продаю, либо что-то купил. Иду, присматриваюсь. Первые этажи всех домов превращены в лавки, продают в основном одежду. От торговцев уличной едой – гарь и задорные крики. Торгуют в основном мясом – пожаренным и завернутым в лепешки. Под ногами – сплошной слой грязи, в основном бумажная обертка и полиэтиленовая упаковка всех видов. Ее так много, что она немного пружинит под ногами.

Мне нужно место, где на меня не обратят внимания секунд восемь, – и такое место есть. Прогал между домами – как грязный, вонючий отнорок, и там никого. Я ныряю туда. В нос бьет застарелая вонь, это место используется как туалет местными жителями, сделать настоящий туалет пустынникам не приходит в голову. Я расстегиваю штаны, делаю свое дело, осматриваясь. Вроде все чисто, где-то наверху бухтит дизель-генератор. Но никого нет, и это главное. До верха – два с половиной метра, раньше – не проблема, но сейчас… Отпускаю мешок – он на тонкой, но прочной бечеве, привязанной к поясу. Раз! С места, подпрыгнув, цепляюсь за край крыши, пальцы соскальзывают, поэтому все надо делать предельно быстро. На краю подтягиваюсь, раскачиваюсь, цепляясь за край, – чудом удается забросить ногу. В любой момент жду крика – примут за вора и линчуют. Но крика нет. Одна рука соскальзывает, но мне удается перехватиться и снова зацепиться. Еще одно усилие, и я на краю плоской, как и все здесь, крыши…

Есть…

За бечеву подтягиваю мешок. Он едва слышно звякает железом…

Крыша. Плоская – на Востоке все крыши плоские, их не строят в расчете на дождь или слежавшийся снег, как в Европе. Покрыта чем-то вроде вара, во все стороны – паутина проводов, самых разных, и вездесущие большие синие баки для воды. Американцы привозили сюда в них техническую воду для баз, потом они разошлись по рукам местных жителей. Бормочут дизель-генераторы – централизованное энергоснабжение в Ираке есть, но далеко не везде. В Багдаде есть, например, а здесь нет.

Осторожно пробираюсь по крышам, выходя на позицию. Кое-где вижу лежаки, многие так и спят летом на крыше, но сейчас лежаки пусты. Самую большую опасность представляют провода, они не изолированы, и током только так ударит.

Так… наверное, здесь. Не далеко и не близко. Здесь.

Достал из кармана веб-камеру, поставил на парапет – так, чтобы смотреть на всю улицу. Настроил изображение на мобильнике – это намного лучше, чем высовываться и смотреть каждую минуту, не едут ли.

Теперь оружие.

Не зная, с чем придется столкнуться, кроме автомата, я взял и винтовку. Винтовка эта моя, личная, очень сильно переделанный «Тигр-308». Приемник переделан для того, чтобы принимать магазины «Сайги», в том числе и американские, на двадцать пять патронов. Тяжелая ствольная коробка – такие начали производить только последние пару лет. Конкретно эта – нигерийский заказ, они заказали большую партию снайперских винтовок Драгунова под привычный для них патрон 308. Переходник под прицел НАТО из титана, и на нем – прицел US Optics 1.1 – 10 – самый лучший, на мой взгляд, при стрельбе до тысячи метров. Уже здесь – в оружейных мастерских гвардии – мне поставили американский пламегаситель, совместимый с быстросъемным тактическим глушителем ААС. Его не надо накручивать – он просто застегивается на стволе специальным рычагом. Получившаяся винтовка – ничуть не хуже той, которой вооружен американский спецназ. А по надежности намного лучше.

Рядом – мой короткий «Вепрь», на него я прицепил белорусский двухканальный прицел LEMT последнего поколения – почти что ACOG, только вдвое дешевле. Это на случай, если все пойдет совсем уж плохо, пока пусть побудет у меня за спиной. Снайперскую винтовку я снимаю с предохранителя и досылаю патрон в патронник. У Амани, если что, остался пулемет, они не полезут на него. Тем более если их взять в два огня…

Черные мысли лезут в голову, но думать ни о чем не хочется. Я просто гоню их, и все. Мне не интересно, какого черта Аль-Малик нашел в исламе. Я не хочу думать, почему он не видит того, что везде, где есть ислам, – там бедствия, голод, нищета, война. Мне плевать на его духовные искания и искания таких же, как он, предателей своей Родины и своего народа. Как говаривал Александр Иванович Лебедь, все мы люди взрослые, и отвечать тоже будем по-взрослому. Каждый, забредший в своих духовных исканиях в медресе Хаккания или в террористический лагерь в долине Сват, должен знать, что за это будет смерть. Они тоже – еще никто не раскаялся, что нес смерть нам. Почему должны каяться мы? Смерть им – и точка.


Истекая потом, лежу у парапета крыши, а мысли скверные. По-хорошему – прекращать надо это дело, да вряд ли получится. Что у меня, что у Амани. Как сказал наш великий герой анекдотов Василий Иванович Чапаев, привыкаешь убивать. Вот так и у нас – мы просто привыкли решать проблемы убийством. Не получается по-другому.

Не выходит…

Телефон! На бедре бьется в истерике телефон. Есть!

Достаю зеркало на ручке, осторожно выставляю и начинаю просматривать улицу. Винтовка лежит рядом, снятая с предохранителя, патрон дослан в патронник. Зеркало держу левой рукой, одновременно разминаю пальцы правой и вообще – делаю лежачую гимнастику, поочередно напрягаю и расслабляю разные группы мышц. Затекли… А для точной стрельбы это не айс…

Улица. Как обычно – поток машин, ослов, людей…

Так… Возможно – есть.

Светло-серый «Ландкруизер», совсем старый, восьмидесятой модели, – в потоке. Я беру его под подозрение, потому что он очень грязный. Не пыльный, а именно что грязный. Такой машина бывает, если ездить не по дороге, а по бездорожью…

Дальше…

Почти сразу вижу белый фургон, китайский, я их марок не знаю, да и неважно это. Стоит хорошо, прямо напротив того места, где просит милостыню «безногий инвалид» и талантливый актер Самир.

Уже хорошо…

Снова на «Ландкруизер». Самая популярная здесь машина, ее Саддам для армии закупал. О’кей… Кажется, он ищет место, чтобы припарковаться. А это непросто. Очень непросто.

Хочется дать сигнал Амани, но нельзя этого делать. Во-первых – потеряю время и отвлекусь, во-вторых – могут прослушивать эфир. Лучше не рисковать…

Так! Он не нашел места для парковки! Остановился в потоке! Прямо на дороге. Из машины, с переднего пассажирского, вылезает молодой здоровяк с «АКМС», если правильно отсюда вижу. Выразительно показывает его тем, кто гудит, – намек ясен. С другой стороны вылезает еще один, тоже с автоматом!

Уже серьезно.

Открывается дверь. Справа! Ее открывает вооруженный телохранитель – значит, в машине важная персона. Вылезает человек, одетый как бедуин. Его лицо закутано куфией, но, кажется, я знаю, кто это. Рост… Все подходит, человек может измазать лицо гримом, но рост он свой изменить не сможет. Интересно, почему бедуины с ним обходятся как с шейхом? Неужели в этом замешана Иордания? Запросто могут! У иорданской разведки едва ли не лучшие среди всех разведок мира позиции среди бедуинов, Иордания имеет тайные контакты и договоренности и с МОССАДом, и с ЦРУ. Именно поэтому едва ли не самая бедная страна этого региона до недавних пор была самой вестернизированной, и при этом – самой спокойной. О чем говорить, если в конце 2009 года в Афганистане, в Кэмп-Чапмане, при подрыве смертника в компании высокопоставленных цэрэушников погиб племянник иорданского короля и сотрудник иорданской разведки. Они уже давно, чтобы удержаться, балансируя на краю пропасти, играют на все стороны – и на салафитов, и на шейхов Аравии, которым салафиты в последнее время совсем не подчиняются, и на ЦРУ, и на МОССАД. Не играют они только на нас – огромное и сильное шиитское государство под боком для них смертельно опасно, они любят получать нефть задарма, а взамен везти контрабандой продукты питания втридорога, но не наоборот. Так что они вполне могут начать игру с Аль-Маликом, либо сами, либо с чьей-то санкции. К тому же последняя информация, которая была у нас на Аль-Малика, гласила, что его переправили полумертвого через сирийско-иорданскую границу.

И значит, сейчас передо мной вполне может быть операция по эвакуации провалившегося агента, исполняемая иорданским Мухабарратом.

Он поразительно спокоен. И не видно, чтобы был ранен. В сопровождении двоих охранников идет по улице, «Тойота» по-прежнему стоит на месте, мотор работает. Я опускаю зеркало и подтягиваю к себе винтовку, беру ее на изготовку. Выстрел – сто метров под небольшим углом, сверху вниз – для меня детский, пожалуй, я смог бы исполнить его и из пистолета…

Очередной звонок сотового бьет по нервам, и в этот момент время, до этого текшее неспешной рекой, пускается вскачь…

Гремит взрыв. Он гремит уже тогда, когда я успеваю занять позицию для стрельбы с колена, опершись локтем на парапет. Это не пояс шахида, это граната – но от этого не легче. Все происходит внезапно, глухой хлопок – и в следующую секунду в прицеле, выставленном на минимальную кратность, человеческое месиво. Кто-то бежит, кто-то лежит… На том месте, где был взрыв, лежат и кричат люди, рассеивается светлый, почти белый дымок. Взрывной волной разбросаны фрукты с деревянной витрины ближайшей лавки, суматошно воют сигнализации, кричат люди. И все это безумие воцаряется на улице быстрее, чем обычный человек моргнет глазом.

Только на этом меня не взять, я специально ради таких случаев отрабатывал стрельбу лазерным патроном по цели на экране – там как раз моделировалось внезапное изменение обстановки, и снайпер должен был сохранить хладнокровие, поразить намеченную цель. Я чуть поворачиваю винтовку и, целясь по открытому прицелу, делаю один за другим три выстрела. Двое бедуинов-охранников падают как подкошенные – но не третий, он знал, что произойдет, и среагировал быстрее, чем я прицелился по нему – я стрелял по движению, по размытому силуэту и не попал. Я веду винтовку дальше, ища его прицелом, ища возможность выстрелить, как вдруг по бетону бьет автоматная очередь. Это… Этого нам не надо, этого нам совсем не надо. Я падаю назад… Нужно уметь падать, сознательно падать, отключать боязнь падения – падать, а не ложиться. Если по тебе стреляют, самое правильное – падай там, где ты есть. Перекатываюсь, занимаю другую позицию, более низкую, опирая винтовку цевьем на край парапета. Подсознание подсказывает, где может быть еще один стрелок, – и я нахожу его быстрее, чем он меня. Ублюдок, торговавший едой на углу, – теперь у него в руках «АК-47». Может быть, он заметил нас и дал сигнал опасности, после чего Аль-Малик подорвал гранату, чтобы в панике ускользнуть. Он пытается поймать меня в прицел… Но он идиот – с таким оружием, как у него, надо стрелять, а не думать. Я ловлю его в прицел и выпускаю, одну за другой, две пули. Вижу красные брызги на стене… Готов, с этим – все. Но главная цель все еще жива, все еще активна. В любой момент можно ждать пули – и не такой, как этого идиота, а направленной точно в башку.

Раздается рев мотора, истошный крик. «Тойота», до сих пор стоявшая на месте, рвет вперед, с ходу сшибая кого-то. Перенос огня! Разворачиваюсь… Хвала занятиям стрелковым спортом, ни один стрелок с армейской подготовкой так быстро огонь не перенес бы. «Тойота» попадает в прицел, открытый, дистанция – камнем докинешь. Водитель не только давит людей, он еще и стреляет – из пистолета, не глядя, то ли в меня, то ли просто чтобы заставить людей убраться с дороги. Я стреляю по открытому прицелу в максимальном темпе, лопается стекло под градом пуль, крыша покрывается дырами. После седьмой или восьмой «Тойота» резко сворачивает и врезается в самодельный стояк, увешанный ширпотребом. Этот готов. Снова разворачиваюсь – как раз для того, чтобы увидеть, как китайский грузовик с белой кабиной набирает скорость. Времени совсем нет, я стреляю по задним покрышкам, в кабину с моей позиции не попасть, кажется, от машины стреляет из автомата Амани, бьет одиночными по кабине. Грузовик тем не менее, стукнув машину на перекрестке, поворачивает вправо, исчезает за углом. Ушел, гнида! На меня показывают пальцами снизу, кричат люди – сейчас начнут стрелять, а то и вовсе линчуют, на хрен. В их понимании мы все – члены одной шайки.

Перекидываю винтовку за спину и бегу. Бегу по крышам, перепрыгивая с одной на другую. Одна из них выше другой метра на два, я с разбега бросаюсь на препятствие, ударяюсь грудью так, что дыхание перехватывает. Слышны одиночные щелчки «калашникова», я взбираюсь на крышу, прыгаю на следующую – и в этот момент на улице, куда скрылся грузовик, слышен глухой взрыв. Такой, что под ложечкой екает, летят стекла, и становится не по себе. Дыша, как старый туберкулезник, заканчиваю свой бег с препятствиями… Песня. Посреди улицы – столб черного дыма, ничего не видно, желто-алые, с черными прожилками языки пламени жадно лижут то, что когда-то было безобидным, развозным китайским грузовиком. Это не бак, бак так не взрывается. Скорее всего в машине везли самодельную взрывчатку, и она сдетонировала от случайной пули…

Аста ла виста, бэби…

Прыгаю вниз, попадаю на ящик со жратвой, оскальзываюсь, и меня встречает мать сыра земля во всем своем грязном великолепии. Поднимаюсь… Черт, кажется, мне можно в фильмах про зомби сниматься, а вот этот араб вот-вот меня убьет. Видимо, это были его фрукты. В кармане у меня всегда пачка мелочи, самых мелких купюр, и ее можно использовать с умом в критической ситуации. Щедрым жестом сеятеля бросаю деньги на ветер и, пока арабы бросаются на добычу, бреду в сторону взорвавшегося фургона. Болит правая лодыжка – подвернул, кажется, а может, что и сломал, болит сильнее с каждым шагом, но это ерунда. Ковыляю к горящей машине… Да, это та самая машина, и остается только надеяться, что Аль-Малик был там. Я не видел, как он садился в эту машину. Я никому не верю. И ничему.

Дымное пламя лижет металл, черный дым рвется в небо. Кто-то пытается схватить меня, но я отбрасываю руку и упрямо иду к пламени. Ближе… Черт, совсем близко. Точно так же, как тогда, в Дамаске… Тогда ты выиграл, сукин ты сын, самим тем фактом, что остался в живых. Теперь ты проиграл, и я с удовольствием плюну на твою огненную могилу. И пусть мой плевок для тебя уже ничего не значит… Нет, все-таки пусть тебе будет хуже, там, в проклятом аду. Видишь, сукин ты сын! Я плевал на тебя! Я плюю на тебя! Ты не такой, как мы! Ты не один из нас! Ты – предатель, ты предал нас, и ни одна живая душа по тебе и слезы не проронит! Вот твой джихад! Вот то, чего ты хотел! Вот твоя могила!

Я вдруг понимаю, что кричу все это, кричу по-русски, и огонь так близко, что от жара трещат волосы. Кто-то пытается оттащить меня от огня, но я отталкиваю руку и кричу, выкрикивая в огонь имена тех, кто погиб в Дамаске, на точке нашей резидентуры. Там погибли достойные люди, и их убил ты, сукин ты сын! А теперь ты горишь здесь, и я на тебя плевал. Плевал я на тебя! Пусть дальше с тобой разбирается тот, ради которого ты предал нас и пошел в свой кровавый поход. А я – на тебя плевал…

Кто-то рывком хватает меня, профессионально бьет и укладывает на асфальт. С усилием поворачиваю голову и вижу остановившийся тяжелый «Форд», ствол «НСВ» за пулеметным щитом, нацеленный прямо на нас, – это армейский спецназ, не полиция даже. Солдаты в черной боевой униформе, кто-то целится в нас, кто-то сдерживает толпу. И Амани, которая вырывается и орет на опешившего офицера, изрыгая страшные ругательства…

Потом я услышал знакомый, быстро нарастающий рокот, нас придавило звуковой волной, на бреющем над нами прошел боевой вертолет. От нисходящего потока воздуха огонь рванулся в нашу сторону, потекла горящая солярка, спецназовцы подняли меня и потащили к машине…


– Будешь?

Я взял бутылку воды, отхлебнул. Закашлялся. Усталость накатывала волной, хотелось лечь, закрыть глаза, и…

– Догадались?

Шеф философски пожимает плечами:

– Ну а как же.

– Как?

Он делает такой назидательный жест, указательным пальцем вверх, потом снимает с моего плеча что-то напоминающее такие штуки, которые в книжных на книги лепят, чтобы их не воровали. Сантиметра два длиной.

– Объективный контроль!

Расслабился. Признаю – расслабился. Это когда же он мне налепить-то успел? А там и успел – похлопал по плечу, мол – давай. Я все себя таким крутым считаю, а мой шеф – он тоже непрост. Как-никак помотался по командировкам, а начинал еще в Нагорном Карабахе, во внутренних войсках, совсем салагой.

– Что дальше?

Шеф снова пожимает плечами – не замечал за ним до этого такого жеста.

– Лучшим поощрением является снятие ранее наложенного взыскания, верно? Из этого и будем исходить.

– Он там был. Я видел эту тварь. Даже стрелял в нее.

– Попал?

– Надеюсь…

– Вскрытие покажет.

Горящую машину уже потушили. Подразделение специального назначения из Багдада оцепило район. Сейчас прямо на месте берут пробы с тел, найденных в машине, на ДНК. Достанут их потом, тут комплексная экспертиза будет нужна – что взорвалось, как взорвалось. Если все подтвердится – дело закроют и сдадут в архив. К облегчению многих – никому не улыбается то, что по джихадистским лагерям гастролирует инструктор, достоверно знающий наши методики, применяемые на Кавказе. Один такой стоит сотни обычных джихадистов.

– Короче, три дня отпуска. На устройство личной жизни. Потом возвращайся на службу. Дел – за гланды.

– Была бы личная жизнь…

– Да что ты говоришь…

Шеф делает удивленное лицо и отходит. Я выбираюсь из санитарного микроавтобуса – как раз для того, чтобы наткнуться на Амани. Она смотрит не в глаза, взгляд какой-то нездоровый, затравленный…

– Обними меня!

Я выполняю просьбу – мы так и стоим, вцепившись друг в друга. Как потерпевшие кораблекрушение.

– Эти люди, про которых ты кричал…

– Они были моими друзьями, Амани. Он их убил. Всех.

Она молчит. Потом быстро, словно боясь, говорит:

– То, что ты сказал, это в силе?

– Да.

– Тогда я хочу переехать к тебе. Жить как муж и жена.

– А работа?

– Да черт с ней, с работой…

И она начинает плакать. С чего бы это…


Ирак. Провинция Анвар,
Бадийят Аш-Шам
Ночь на 24 мая

Мандраж после перестрелки прошел, оставив чувство блаженного отупения и забытья. Ничего не имеет значения, я уже который час держусь на крепчайшем кофе и банке «Ред Булла», которую я заглотил в два глотка. В желудок – как кислоты налили, последней моей пищей была черствая лепешка с мясом, которую мы поделили на троих. «КамАЗ» качает на ухабах и камнях, швыряет из стороны в сторону, но мы упрямо идем по пустыне вглубь, к иорданской границе…

Амани я отдал ключи от того, что считаю здесь своим домом, отдал ключи от машины и сказал возвращаться и ждать меня там. У нас же здесь были еще дела, которые заключались в том, что никто не должен уйти без наказания.

Вован сидит рядом, он прибыл с основным караваном и как-то укоризненно поглядел на меня – мол, почему полез в эту мясню один. Почему не взял с собой. Прости, брат… Но тут дело такое. Я кстати, подозреваю, что он тоже завел здесь женщину. Дело, конечно, хорошее – вот только его, в отличие от меня, дома семья ждет. Меня-то не ждет никто…

Мы идем в глубь пустыни по руслу сухого вади, которое раз в год наполняется ревущим потоком мутной воды. Кое-где на склонах, на вырытых бульдозерами террасах – у местных бульдозер обязательная машина для земледельца – колосится пшеница, но большая часть местности пустует. Температура упала градусов до пятнадцати-семнадцати по Цельсию – это при почти сорока днем. Такие перепады температуры воспринимаются организмом очень тяжело, особенно смертельно уставшим организмом…

Редкая цепочка «КамАЗов» идет по чужой, испокон века никому не принадлежавшей земле, развернув в разные стороны пулеметы и пушки. В десантных отсеках – блаженное тепло, по кругу идет термос с кофе. Я передаю дальше – один глоток, и меня вырвет на месте…

Вован, видимо, опасаясь того, что я свалюсь в депрессуху, решает расшевелить меня. Толкает локтем:

– Шеф. Расскажи, как было-то. Там чо – целый джамаат был? Или как?

Джамаат, блин… Начинаю рассказывать. Народ заинтересованно слушает, что-то отмечает про себя. Если так, по гамбургскому счету, лучший опыт в борьбе с терроризмом есть только у израильтян. Мы не выходим из войны уже сорок лет, с семьдесят девятого года, с Афгана мы воюем и воюем. И это… Еще один камешек в копилку, так что те, кто хочет выжить, внимательно слушают и мотают на ус…

– Надо было вдвоем работать, – заключает усатый, на иракский манер, майор-мусташар[30]. – В одиночку троих не снимешь, даже с СВД.

– Тогда бы тот грузовик скрылся, – возражает другой.

– Не с кем было бы скрываться…

Обычный треп. Внезапно конвой останавливается, и все единым движением разворачиваются к бойницам. Эти сорок лет, сорок воюющих лет, сделали русскую армию, наверное, самой сильной в мире, сильнее американцев, если так. Наши, кстати, в прошлом году сталкивались с американскими спецназовцами в Иордании на международных соревнованиях. Сделали их как котят. Весь треп разом прекращается, наступает напряженная тишина.

– Всем машинам, работаем «Монолит», – проходит команда по связи. – Принять готовность два и доложить.

«Монолит» – условное обозначение, поясняющее остановку и необходимость выстраивания защитного порядка. Бронетранспортеры расходятся, карабкаются по склонам вади, взревывая моторами. Застывают, уставившись в пустыню скорострельными пушками. Сейчас не Чечня девяносто пятого и не Чечня девяносто девятого, и в каждой машине – по тепловизору… Только разница мнимая. Вади… Вся эта безжизненная пустыня как будто в морщинах, и подкрасться по этим разломам и промоинам в земле на дальность гранатометного выстрела вполне возможно, не говоря уже о дальности выстрела из крупнокалиберной снайперской винтовки…

По связи идут доклады о занятии позиций, принятии готовности. Я выбираюсь из бронетранспортера, с наслаждением вдыхаю ночной воздух пустыни, сухой, как дыхание песчаного дьявола. До сих пор бедуины верят в рассказы о духах пустыни, похищающих ночью людей. Мы-то знаем, что некоторые из этих рассказов не лишены научного основания.

Делать особо нечего, холод приводит меня в чувство, относительно бодрое после жары и всех дневных перипетий. Подсвечивая себе под ноги, бреду к КУНГу с уже развернутой спутниковой антенной. Вован идет следом тенью. У КУНГа окрикивает охрана, но опознает и успокаивается. Дверь КУНГа открыта вниз – сброшена приставная лестница, из двери сочится нежилой, бледный свет экранов и индикаторов.

Что происходит – я уже знаю. Ударный самолет уже поднялся с аэродрома «Тикрит – Юг», повстанцы его называют «осиное гнездо», потому что там эти самолеты и базируются. Это один из трех тяжелых штурмовиков, закупленных Ираком: один они купили китайский, на базе Y9, но два других брали уже у нас. Китайский самолет оснащен довольно бестолково: мало следящей электроники и пушечные системы целых пяти калибров, вдобавок он сделан на базе китайского аналога «Ан-12» и уступает нашим по всем показателям. Наши сделаны на базе «Ан-70», оснащены самой современной электроникой – лицензионной французской, на борту – стомиллиметровая пушка от БМП-3 и две артиллерийские установки калибра тридцать миллиметров с бункерным питанием. Основной калибр – стреляет осколочно-фугасными, не уступающими шестидюймовому снаряду, а тридцатимиллиметровки сделаны на базе морских многоствольных установок и способны в несколько секунд срыть с земли обычную для этих мест виллу. Вдобавок наш самолет еще и несет на подкрыльевых пилонах ракеты самого разного назначения, от воздух-воздух типа «Р-77», до воздух-земля типа «Штурм-М» и «Гермес-А». Оба наводятся как с борта самого самолета, так и с внешнего целеуказателя, к примеру, группой спецназа. Первый пробивает на двенадцать километров, второй на испытаниях поразил цель с двадцати четырех километров, хотя паспортный максимум – восемнадцать. Иракцы пытались поставить на китайский штурмовик сербские ракеты «Алан», с дальностью всего девять километров, но лучше бы они этого не делали…

Самолет – наша главная ударная сила, он должен барражировать в районе границы. На каком-то расстоянии от нас мобильные группы преследования ведут ту племенную группу, которая пыталась оказать помощь Аль-Малику, а сейчас пытается перейти границу. Допустить этого ни в коем случае нельзя. Мы и не допустим…

– Сатурн, я Стрелец два, цель в зоне видимости, повторяю, цель – в зоне видимости, прием…

– Стрелец два, держите цель, оставайтесь в режиме ожидания. Аскер, Аскер, выйдите на связь…

– Сатурн, Аскер на связи…

– Аскер, Стрелец два достиг зоны-один, будет работать в ваших интересах, повторяю, Стрелец над вами, передан в ваше распоряжение. Подтвердите наличие цели…

– Сатурн, я Аскер, наличие цели подтверждаю. Цель – караван из девяти, повторяю, девяти транспортных средств, идущих в сторону границы. Пять машин вооружены, повторяю, пять машин вооружены, мы определенно видим оружие.

– Аскер, вас понял. Определите враждебность цели. Стрелец два, в случае, если цель враждебна, работайте по целям, выданным Аскером, без дополнительного подтверждения, как поняли?

– Стрелец два, вас понял, перехожу в распоряжение Аскера, работаю по выданным Аскером целям.

– Стрелец два, верно, приступайте…

С лестницы я наблюдал за происходящим и представлял себе все как наяву. Караван быстро идет к границе, не включая фар – приборы и очки ночного видения здесь норма, даже у племен, не говоря уж о незаконных вооруженных формированиях, и тем более – о спецназе соседнего государства, который, скорее всего, тоже есть в конвое. Машины могут быть самые разные, здесь, в Ираке, с этим полный разнобой. От стареньких «УАЗ-469» и «ГАЗ-66», которые закупал еще Саддам, до «Хаммеров» и различных гражданских пикапов, которые здесь появились во времена американцев, времена конвоев на дорогах и частных военных фирм. Дальше появились южноафриканские семьдесят пятые «Тойоты», на которых ездит половина африканских и ближневосточных армий, китайские дешевые пикапы и внедорожники, которых тут полно. Более дорогие иранские «Ниссаны» – это лицензионное производство, отличные «Патрули» шестидесятой серии для таких дорог и таких мест не внедорожник – сказка, тем более со старым низкооборотным дизелем от погрузчика. Может быть, «Датсуны» и «Шевроле-Нивы» – и те и другие производятся в Тольятти, – но это вряд ли, они слишком малы, племена считают их несерьезными. Их покупают горожане, имеющие проблемы с пробками и парковкой. Может, суданские «Ниссаны» – там производят самую первую модель «Кстерры» – отличный рамный внедорожник, поменьше «Патруля» и жрет поменьше. Скорее всего, большая часть машин – это пикапы, на внедорожниках ездят уважаемые люди, шейхи, а пикапы – это и машина и легкий грузовик. На нем можно привезти корм для животных, мешки с пшеницей на базар и даже охотиться, стоя в кузове. Каждая машина обварена очень прочной обвязкой из труб на случай переворота, здесь перевернуться легче легкого. В кузовах пикапов – от трех до шести человек, скорее всего, вооруженных. Говорю – скорее всего, потому что днем мы отучили передвигаться вооруженными, по вооруженной «ДШКМ» машине сразу наносится удар. Но оружие у них точно есть, причем оно может быть самым разным. «АКМы» – местного производства, египетского – их ввозили американцы в порядке военной помощи, эфиопского – их закупала Ливия, самые современные «АК-103», после ливийских событий их много по рукам разошлось. Если кто побывал в Сирии, то могут быть «ФАЛы», турецкие G-3, М-16 старых и не очень моделей, все прошло как военная помощь. В каждой группе, по меньшей мере, один-два снайпера, и снайпера неплохих, если до сих пор живы. Оружие может быть в руках, а может быть спрятано под тряпьем. Пулеметы – «ДШКМ», а то и переделанные «КПВТ» – либо на турелях, либо тоже под тряпьем. Скорее первое – ночью их быстро не установишь, а эти не знают, как хорошо мы можем видеть ночью. Все это опытные люди, скорее всего, участвовавшие не в одном джихаде и не в одной стране, они знают, как выживать, и они знают, когда надо сматываться. Что они сейчас и делают – граница теоретически на замке, там выкопан большой ров, но если знать, где переходить, на каком переходе, иметь там родственников – уйдешь без проблем. А родственников они имеют – по обе стороны границы одни и те же бедуинские племена, и препятствовать их общению – значит получить серьезное, трудноподавляемое восстание. Здесь есть даже специальные проходы в границе – для перегона скота.

Группа Аскер, судя по тем маякам, которые как звездочки горят на экране, догоняет их, идет наперерез под очень острым углом… Это чисто иракская группа преследования, там нет даже нашего советника. Тоже – пустынники, бедуины у них за проводников. Готовили их серьезно, и вооружение у них более чем серьезное. Машины у них – те же иранские «Ниссаны» и американские «Хаммеры», переделанные в рейдовые машины. На каждой машине – либо крупнокалиберный пулемет, либо автоматический гранатомет, причем на «Хаммерах» устанавливают мощные «КПВТ» – иначе нельзя, будешь проигрывать в пустынных дуэлях. Еще как минимум один ротный пулемет, чаще всего у пассажира, «РПГ» с укладкой или пара «Шмелей», обязательно – крупнокалиберная снайперская винтовка или «338 Lapua magnum» – после Сирии крупнокалиберные снайперские винтовки появились едва ли не в каждом джамаате. На каждой машине – четыре бойца, водитель, пулеметчик, еще один пулеметчик и снайпер. Как вариант – вместо пулемета устанавливают «ПТРК Корнет» – но сейчас в этом нет необходимости. Такие группы – мобильные, труднообнаруживаемые – могут серьезно затруднить наступление целой танковой дивизии…

Но на экране все это выглядело относительно мирно. Девять тусклых пятнышек медленно двигались по миру, состоящему из разных оттенков черного и серого, а им на перехват двигались четыре яркие звездочки. Яркие, потому что на каждой из машин Аскера – маяк, обозначающий дружественные силы.

Потом… Что-то произошло. Выстрелов не было видно, но мы увидели, как два тусклых пятнышка начали останавливаться, а остальные прибавили ходу. Яркие звездочки поделились на две группы, начали расходиться вправо и влево. Выстрелов не было видно, но затыкающее тусклое пятно стало ярче – явный признак активности.

– Дьявол… Стрелец два… Я Аскер… Нахожусь под обстрелом… Работайте…

– Стрелец два, понял, начинаю работать…

Изображение на экране стало вдруг ярче, четче и ближе – включился режим прицеливания, побежали цифры. Перекрестье на цели сменилось неправильной формы овалом с яркой точкой по центру – зона рассеивания осколков снарядов тридцатимиллиметровых пушек. Машины, ведущие бой, было хорошо видно, это, кажется, пикап, то ли японский, то ли китайский, и «Тойота». С «Тойоты», судя по яркости и величине вспышки, бьет не меньше чем «ЗГУ – 1», с пикапа – скорее всего «ДШК».

– Противник опознан, в зоне удара чисто!

– Активировать третье!

– Пошел на вираж, левый борт.

– Третье активировано, питание подано. Зеленый свет.

– Все индикаторы зеленые, отказов нет.

– Цель захвачена. Есть автосопровождение.

– Очереди по пять.

– Очереди по пять – есть. Есть зона, есть готовность, есть разрешение.

– Огонь.

– Огонь!

Где-то там свалившийся на борт самолет дал две очереди по пять секунд – и там, где только что были две машины, вскипел котел разрывов: на экране это было видно как белое, искрящееся облако, накрывшее цель на несколько секунд. Потом вспышки прекратились, снова начало появляться изображение – какие-то переливающиеся оттенком белого, неопознаваемые куски, явно горящие…

– Цель один уничтожена.

– Подтверждаю, две единицы техники уничтожено, техника горит. Движения не наблюдаем…

– Стрелец два, уничтожение враждебных сил подтверждаю. Есть цель два. Караван – двумя километрами на юго-запад от вас, семь единиц, идет на высокой скорости. Караван противника уничтожить.

– Вас понял, есть цель два, караван противника, два километра на юго-запад, приступаю к работе…

Ого… Кажется, как тараканов тапком, не получится…

– Вспышка, вспышка, вспышка!

Кодовое слово «вспышка» обозначало ракетный пуск.

– Отражатели пошли! Противодействие!

– Я Аскер, наблюдаю две вспышки, две вспышки! Еще одна!

– Мы видим их!

– Ухожу вниз!

– Ловушки пошли!

Где-то там, в темноте, пикирует в бездну черный, как уголь, самолет, отстреливая тепловые ловушки, шары, яркие, как само солнце, даже ярче. Несмотря на то, что «ПЗРК» – опасная штука, самолет тоже может защищаться. На его борту – огромный запас тепловых ловушек, в десять раз больше, чем на истребителе, мощная станция радиоэлектронной борьбы, мощная лампа в хвосте, сбивающая с толку головки самонаведения, запас отражателей. Наконец, есть и имитаторы – две ракеты, тепловой след которых один в один схож с тепловым следом двигателя. Их можно применять только в самый последний момент…

– Подрыв!

– Есть захват, идет одна!

– Подрыв!

Пилот, судя по обмену, действует отчаянно – посылая самолет навстречу ракетам, в крутое пике, не пытаясь убежать от ракет, а как раз идя навстречу им. Лоб в лоб – тепловой след и ЭПР самолета минимальны настолько, насколько это возможно для четырехмоторного транспортника. Аскер вряд ли дремлет, все-таки – четыре машины, дальнобойное оружие, наверняка он ведет беспокоящий огонь, пытаясь накрыть место пусков или хотя бы заставить ракетчиков опасаться. Если он подоспеет вовремя, противник будет вынужден иметь дело с врагом, атакующим как с неба, так и с земли…

– Подрыв! Доложить о повреждениях…

– Двигатели исправны. Радар углового обзора не отвечает…

– Огневые точки – на час, расстояние три.

Рискуя, пилот вывел громадный самолет в зону действия крупнокалиберных пулеметов, возможно – даже авиапушек противника. Однако и противнику надо целиться не в далекую точку на горизонте, а в рычащий где-то совсем рядом транспортник, летящий с огромной скоростью. Рискуют все…

– Еще один пуск! «РПГ»! «РПГ»!

Несмотря на то что самолет отчаянно борется за жизнь, удивительная еще по меркам пятилетней давности аппаратура по-прежнему дает точную информацию, изображение стоящих полукругом и тоже борющихся за свою жизнь машин. Одна из них внезапно вспыхивает с ярким облачком на экране… Ага, горит… Кажется, Аскеру все-таки удалось накрыть цель.

– Вспышка! Еще одна!

Да что же это такое…

– Ловушки пошли!

– Вспышка!

– Пожар на правом крыле! Пожар на правом крыле!

Это сообщение – как ушат ледяной воды. Потерять ударный самолет – это сверх предела, это даже не провал – это катастрофа. Какого хрена мы здесь стоим – с восемью бронетранспортерами?!

– Вспышка!

– Пожар потушен. Третий двигатель заглушен, топливо на ноль.

– Есть…

Изображение плывет, но все же видно, как взрывается вторая машина. Похоже, Аскер сблизился и, маневрируя в ночи, атаковал. Это шанс, и немалый – у Аскера как минимум два «КПВТ», опытные пулеметчики на них. Под несколькими пулеметами стоять и спокойно целиться не сможешь…

– Эшелон три два нуля, разворачиваемся для повторной атаки цели два…

Кажется, до начальства дошло, что восемь бронетранспортеров целесообразно бы двинуть на выручку, или хотя бы их часть. Мимо КУНГа один за другим с ревом проносятся два бронетранспортера, судя по звуку двигателей – из охранения пошел еще как минимум один. Уже что-то – на каждом 2А42, АГС и две спарки ПТУР – это снаряжение для боя с танками. Если они успеют туда, то этим семерым… теперь уже пятерым – гореть без вариантов…

Нам остается только стоять тут, сжимая кулаки…

– Есть исходная… Есть захват… Есть лазерное прицеливание… Отказов нет… Ракеты пошли!

Секунда, вторая – и ослепительно яркие кляксы термобарических бомб накрывают машины…

Похоже, все…


До места боя мы добрались еще затемно. Меньше пятнадцати километров от границы.

У Аскера было двое убитых, раненых не было. Такие потери обусловлены тем, что с обеих сторон в таких стычках применяется чрезвычайно мощное оружие, при попадании в тело пули 12,7 – шансов почти нет, не говоря о 14,5. Но бедуины и не думали предъявлять претензий нам, к примеру, за неправильное командование, да и просто – со зла пытаться набить морду. Они совсем по-другому мыслят. Каждый, кто пал в бою, шахид, и ему рай. Лучше умереть шахидом, чем от болезни, или стариком, от старости. Не важно, что ты умер, главное – как ты умер. Когда они придут в свои племена, то с гордостью продемонстрируют свои шрамы, и все поймут, что они сражались, не щадя себя. Как и подобает мужчинам.

Бронетранспортеры стояли на все четыре стороны света, направив в темноту свои скошенные акульи носы и тонкие стволы своих скорострелок. Машины уже затушили, начальство ушло смотреть. Вован сказал, что увидел зему, и тоже убежал. Мне, честно говоря, было ни до чего, поэтому я нашел что-то мягкое, свернул, положил под голову и прямо так и уснул, на полу десантного отсека. Просто лег и отрубился…

Разбудил меня невежливый толчок в бок. Вован в последнее время усиленно перенимает мои привычки – никакого уважения к начальству. Потому обратно в ОМОН ему ходу нет – тупо сожрут. Ты начальник – я дурак…

– Шеф. Как думаешь, за результат сойдет? За три пузыря сторговал…

Я посмотрел на него с пола – в глазах моих была густая смесь ненависти и смертельной усталости. Потом заинтересовался, взял тубус. Нашел табличку… FIM92 Stinger Block III. О как! Отлично. Только «Стингеров» нам тут и не хватало…

– Ну? Живем, а?

Я заворочался на полу, с силой нажал на виски, заставляя изнасилованный усталостью мозг адекватно воспринимать происходящее…

– Живем…


Найденные «Стингеры» нам аукнулись – нас тут задержали. На следующий день прибыл лично генерал Рафикат со своей свитой и присными, с ними еще и наше начальство.

Часть трупов привезли в Ар-Рутбу вместе с оружием и снаряжением, чтобы выставить на площади. Пригласили вождей бедуинских племен и глав кланов. Генерал Рафикат решил по случаю толкнуть речугу…

Ракетная атака и последующий залп скорострельных пушек сильно искорежили все, что можно, некоторые тела были разорваны в клочья, но некоторые остались относительно целыми. Из того, что взяли, привлекали внимание шесть снайперских винтовок «SACO TRG» триста тридцать восьмого калибра – две не подлежат восстановлению, одна серьезно повреждена, у одной разбито только ложе и пострадал прицел, две – относительно целые, лежали в чехлах. Все винтовки – в пустынном камуфляже, в хорошем состоянии, ухоженные. Явный признак специальных сил Иордании, у них есть специальный полк пустынных разведчиков-диверсантов. Туда берут только бедуинов, и в этом полку – только снайперы. Ни автоматчиков, ни пулеметчиков – только снайперы. Каждому выдают штатную «TRG-42», а кроме того – там уже специализация идет. Но «Сакко» есть у каждого, это обязательно. Идея, на мой взгляд, великолепная. Те же бедуины – они тут живут, они всю пустыню знают. Каждый камень. Так и нам надо расселять отставных офицеров, сажать на землю, выдавать винтовки. Оккупируют – поди отлови этих снайперов. Кровью умоешься. У нас тем более, у нас ведь даже не пустыня – лес…

Ну, и обычное дело. Болгарские «ПКМ», битые и целые. Румынские винтовки «ПСЛ» – на вид как «СВД», но на деле дерьмо-дерьмом. Один «Тигр» – в свое время Саддам закупил несколько тысяч охотничьих «Тигров» – та же самая «СВД», только гражданского вида. Пакистанские и румынские «ДШК», две крупнокалиберные снайперские винтовки – иранская и китайская. Обе разбиты. Обычный набор бандитской группы в пустыне.

Генерал Рафикат прибыл на кавалькаде черных бронированных «Субурбанов» с личным эскортом из Республиканской гвардии. На головной машине – прямо из окна, как в колонне боевиков, развевался флаг Мухабаррата – черное знамя, как у джихадистов, с надписью белым на арабском: «Суд грядет!». Генерал Рафикат, лет пятидесяти, коренастый, как почти все иракцы, был похож на наркобарона благодаря офицерским черным усам а-ля Саддам и черным очкам «Рэй-Бэн», которые он не снимал даже в помещении. Тем не менее мужик он был хороший, дельный. При Саддаме его призвали и бросили в мясорубку, на ирано-иракский фронт, в район Кербелы. Спустя некоторые время он угодил под трибунал: когда командир полка приказал отступать, он при всех назвал его трусом и свиньей, а потом наставил пулемет и приказал сдать оружие. О трибунале узнал Саддам и приказал доставить к нему смелого солдата, а после разговора Рафикат поступил в офицерское училище. Застал он самый конец войны, сражался во время «Бури в пустыне», потом – вышел в отставку. Американцы, когда собирали новую армию, вынуждены были поступиться некоторыми принципами – и так Рафикат снова оказался в армии. Всех баасистов выгнали, а на Рафиката не было доказательств, что он был баасистом, к тому же – восемь лет он был гражданским. В числе прочих окончил краткосрочные офицерские курсы, а затем – более длительные, уже в военной академии. За его спиной – Сирия и Мосул, когда исламисты взяли город, зачищал его именно он. Он носил полную форму с погонами, югославский десятимиллиметровый хромированный пистолет в парадной кобуре и поперек груди – автомат «МР-7». Охрана не прикрывала его спереди: как он однажды сказал – что спереди, я сам вижу…

Народа собралось достаточно, я был в первых рядах. Гвардейцы подогнали машину прямо к импровизированной трибуне, генерал Рафикат сделал несколько шагов по ступенькам и оказался на трибуне, сурово блестя очками. Что-то сказал одному из холуев, и тот помчался к трофеям. Второй протянул мегафон…

– Мужчины! Воины! – хрипло крикнул генерал Рафикат. – Я один из вас! Я бедуин! Помните ли вы меня?!

Он и в самом деле был бедуином. Правда, только наполовину, а здесь это очень важный нюанс. На Востоке не любят полукровок. Поэтому толпа зашумела сдержанно, а старики хранили гордое молчание…

– Я пришел, чтобы выразить восхищение храбрыми воинами, которые остановили злобного и коварного врага и не дали ему скрыться!

И снова – сдержанный шум. Я могу сказать, что думают сейчас бедуины – они не за и не против. Пока они ждут…

– Вы хотите знать правду! Правда в том, что все мы – сыновья этой земли, и все хотим ей добра, хотим процветания нашего народа! Десять лет прошло с тех пор, как мы разбили и выгнали американских солдат, это верблюжье отродье, этих сыновей псов и шакалов со своей земли! Это сделали мы, мужчины и воины!

На сей раз толпа согласно взревела. Уход отсюда американцев – хотя они не были разбиты в бою, они просто поняли, что, пока они тут, они мишени, – с каждым годом представляется иракцам все более и более блестящей победой. И верно, скоро это станет аналогом нашего Девятого мая. Нельзя сказать, что оснований нет совсем. Американцы были настолько уверены в своей скорой победе, что у них даже не было желания договариваться с кем-то из местных, они пришли сюда всерьез и надолго. А через три года генерал Дэвид Петреус сидел за одним столом с шейхами самых отмороженных племен и спрашивал, сколько им надо платить за то, чтобы их мужчины перестали зарабатывать подкладыванием бомб на дороге и ночными обстрелами американских баз. Он даже не понимал, что в этот момент его просто презирали: если бы он, как Саддам, открыл огонь химическими снарядами по непокорным селениям или приказал вбить кому-нибудь в голову гвоздь, его бы ненавидели, но в то же время и уважали. А через шесть лет американцы тихо и незаметно ушли в Кувейт по той же дороге, по которой пришли, имея в своем багаже пять тысяч убитых, тридцать тысяч раненых и искалеченных, затраты, сопоставимые с годовым бюджетом своей страны, вновь приобретенного смертельного врага и полное разочарование в себе самих и своей возможности строить будущее. Надо знать американцев, чтобы понимать, как тяжело психологически им воспринимать то, что будущим они не управляют и построить его не могут. Просто потому, что банды козопасов оказались сильнее их. Вот и все. А вот мы здесь надолго. И многие, в том числе и я, согласно кричим вместе с иракцами, приветствуя их победу. Нам она понятна. У нас уже такая была.

Тем временем генерал Рафикат насупился, поднял над головой тубус «Стингера». Так, со стреляным тубусом в руках, и продолжил:

– Но есть подонки и негодяи, которые продают свою страну! Есть те, кто продал свою страну за пачку денег и чужой паспорт! И они среди нас!

Раздался ропот.

– Смотрите! На этой трубе – американские буквы! Американские собаки дали это оружие предателям для того, чтобы они убивали им нас! Не найдя способа убить нас в честном бою, американские собаки и жиды решили стравить нас друг с другом!

Снова ропот, кое-где и согласные крики.

– Я предупреждаю всех, кто имеет дела с американцами и жидами, что за такое преступление положена суровая кара! Тот, кто будет стрелять в солдат, будет убит, его дом будет взорван, а его семья изгнана из страны! Тот, кто будет иметь дело с жидами, клянусь Аллахом, будет повешен как собака, его дом будет взорван, а всю его семью и весь его род также постигнет кара!

Неплохо. Американцы вдруг превратились в жидов. То бишь евреев, которые тут все равно что сатана. Определенно иракцы начинают учиться…

– Тот, кто берет в руки американское оружие, чтобы убивать правоверных, продает не только свою страну! Он продает ислам, предает Аллаха Всевышнего и становится одним из кяфиров!

Кто-то тронул меня за рукав – оказалось, Павел Константинович. Осунувшийся от недосыпа, в арабской клетчатой куфие…

– Поехали, нечего тут делать…

Стараясь не привлекать внимания, мы выбрались из толпы – уходить во время выступления крайне невежливо, но я стоял на самом краю, не заметили. На углу, подальше от заведенной толпы, стоял «Ландкруизер» с заведенным двигателем. Мы забрались в машину, я тут же открыл холодильник, нашел, что искал, – банку «Ред Булла», энергетика. Открыл и присосался, а то сейчас свалюсь…

– В город, Вова… – приказал шеф.

Внедорожник тронулся, переваривая своей подвеской неровности улиц приграничного иракского городка. Выбрались на дорогу, промчавшись мимо блокпоста гвардии. Там тоже снимались. Город. Кое-где в другом месте – тоже был только один Город. Его так и называли в разговорах: Город. Город Грозный…

– Прямо как там все, – словно угадывая мои мысли, сказал шеф. – Как туда вернулся.

Мы уже выскочили на федеральную трассу, шофер втопил под сто шестьдесят. Мимо гудящей полосой неслась чужая страна…


Примечания


1

Международная конфедерация практической стрельбы.

(обратно)


2

Договорились, заметано (ташкентский сленг, также распространен среди ветеранов Афгана).

(обратно)


3

втроем (фр.).

(обратно)


4

Стой! Стой где стоишь! (арабск., иракск.)

(обратно)


5

Иди сюда, сейчас же (арабск., иракск.).

(обратно)


6

Друзья, дружественные силы (арабск.).

(обратно)


7

Хватит, достаточно, хорош (арабск.).

(обратно)


8

Нашиды – мелодичные песни религиозного содержания, связанные с Кораном и шариатом.

(обратно)


9

Олдридж Эймс – начальник отдела внутренней контрразведки ЦРУ, призванный охотиться за советскими шпионами в ЦРУ, – сам оказался советским шпионом.

(обратно)


10

Террористическая организация.

(обратно)


11

Свадьбой террористы в разговоре между собой называют атаки 11/09 в Нью-Йорке и Вашингтоне.

(обратно)


12

Разыскной лист.

(обратно)


13

Бронетранспортеры, скорее всего пушечные.

(обратно)


14

Шейх родом из Ливана, проповедник, крайне нетерпимый религиозный фанатик, исповедует агрессивный суннизм.

(обратно)


15

Вылезайте, живо! (арабск.)

(обратно)


16

В Рамат-Гане находится одна из оперативных баз МОССАДа.

(обратно)


17

Добровольный помощник.

(обратно)


18

Термин из бильярда. Неудачный удар.

(обратно)


19

Прошу прощения, мой брат (арабск., иракск.)

(обратно)


20

Иди с миром.

(обратно)


21

ЧВК – частная военная компания.

(обратно)


22

Доктор.

(обратно)


23

В СССР там располагалась пятая бригада спецназа. Сейчас – спецназ Республики Беларусь.

(обратно)


24

D10 – внутреннее обозначение карабина НК 416 в армии США.

(обратно)


25

Ставшее почти официальным название ЦРУ.

(обратно)


26

Исламская внебанковская система перевода.

(обратно)


27

Усама бен Ладен.

(обратно)


28

Как дела?

(обратно)


29

Тепло и солнечно, все хорошо.

(обратно)


30

Советник.

(обратно)

Оглавление

  • Багдад, Ирак Центральный вокзал 14 мая
  • Международный аэропорт Багдада 15 мая
  • Багдад. Русский дом 16 мая
  • Ирак. Озеро Тартар 17 мая
  • Ирак, Багдад Утро 18 мая
  • Ночь на 19 мая
  • Садр-сити Ночь на 20 мая
  • Посольство США 23 мая
  • Где-то в Ираке Точное время неизвестно
  • Ирак, Багдад Центр подготовки контртеррористических сил Ирака 24 мая
  • Лэнгли, штат Виргиния 22 мая
  • Ирак, недалеко от Багдада База ВВС США Рашид 21 мая
  • Отель «Палестина» 22 мая
  • Ирак, Багдад 23 мая
  • Ирак, Ар-Рутба 23 мая
  • Ирак. Провинция Анвар, Бадийят Аш-Шам Ночь на 24 мая
  • X