Александр Афанасьев - Свободное падение

Свободное падение 1764K, 304 с. (оформ. Мозгалевский, ...)   (скачать) - Александр Афанасьев

Александр Афанасьев
Свободное падение

Впереди пятьдесят лет необъявленных войн, и я подписал договор на весь срок…

Эрнест Хемингуэй

© Афанасьев А., 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015


Пролог
Андижан, Узбекистан. 21 сентября 2013 года

– …, мы тут с этой гребаной крутой тачкой как ладони… – выругался Тэд, нервно смотря по сторонам.

– Между прочим, это ты настоял, чтобы ее купить. Забыл? – спокойно ответил Алекс. Он стоял с другой стороны массивной бетонной автобусной остановки советского образца (ее можно было использовать как временное полевое укрытие) и сек правую сторону. Тэд сек слева…

– Черт, я не знал, что тут такая задница… – нервно ответил Тэд. – Как в Халф-Лайф два играешь, вот только жизнь, мать твою, одна…

– Меньше играй в игры…

Трудно было подобрать столь несхожих людей в одну команду. Тэд – калифорнийский пляжный красавчик, красивый настолько, что его принимали за гомика – по нынешним временам в этом ничего такого нет, гомики даже в морской пехоте появились. Он пошел на курсы в Коронадо, как он сам говорил, на спор с приятелями и прошел их – легко, как и все, что он делал в жизни. А как, вы думаете, чувствует себя в воде парень, плавающий с четырех лет и привыкший в качестве зарядки по утрам бегать по пояс в воде? Такие, как он, были нужны и флоту, и стране, ведшей Долгую войну. Его зачислили в состав второго спецотряда ВМФ, в просторечье «морские котики» – и так этот золотой мальчик оказался в самой ж… этого мира – в городе под названием Джей-бэд. Так американцы, не привыкшие к столь сложным словам, называли Джелалабад.

Алекс был совсем другим. Его командир написал в служебной характеристике – «истинный правоверный», что ввело в немалый переполох и Кабул, и Кэмп Пендлтон. По крайней мере, из Кабула специально прилетели два идиота из штабных, чтобы спросить, что он имеет в виду. Командир – им тогда был майор Эррол – сказал, что этот парень, конечно же, не мусульманин. Но чертовски на них похож. Серьезный – все, что он делал, было отмечено печатью серьезности и основательности. Верящий в то, что он делает, – по-настоящему верящий. Не теряющийся в самых страшных ситуациях – когда их конвой начали долбать самодельными ракетами по дороге в Кэмп Бастион, он под шквальным огнем с горы оттащил в укрытие раненого наводчика, а потом сам принялся наводить авиацию – за что и получил Бронзовую звезду. В нем было нечто такое, чего не было в обычных американских морских пехотинцах. Этих больших мальчишках, обвешанных оружием и снаряжением, кричащих «Вау!» при попадании и воспринимающих все происходящее как какую-то игру. Он все воспринимал серьезно и делал серьезно – не напивался пивом, не играл до одури в компьютерные игры, не выдумывал про подружек, не обращался к психологам. Майор морской пехоты США сказал, что, если перед этим парнем поставить стену и приказать долбиться об нее головой, он будет долбиться, пока не останется что-то одно – стена или голова.

И внешность у него была самая обычная. Среднего роста паренек с угрюмыми глазами, но те, на кого он смотрел, как-то сразу тушевались и старались уйти. Война была в нем и на войне – он был на своем месте.

Третий член их команды стоял на другой стороне улицы. И его не любили. Звали его Мануэль, хотя все его звали Мано, что в переводе значит «рука». Он был единственным из них всех, кто не прошел Афганистан в составе боевых частей и на самых опасных участках. Мексиканец, эмигрант во втором поколении. Невысокий, невозмутимый, с загорелым лицом и ничего не выражающими глазами. В Конторе – так ее называли меж собой – он служил намного дольше, чем они, и явно занимался совсем нехорошими делами. Такими, о которых вслух не говорят. Как и все латиноамериканцы, он отличался крайней жестокостью и уже успел это продемонстрировать. Хотя, выпив текилы или писко, он становился нормальным парнем, гораздо более веселым, чем, к примеру, тот же Алекс. Но вот только Тэд больше тянулся к угрюмому, неразговорчивому Алексу, чем к Мано, который, кстати, был из того же самого штата, из Калифорнии. Что-то было в нем такое… наверное, скрывающееся в отчетах, которые никогда не увидят свет. Что ж, кто-то должен делать и грязную работу.

В машине сидел Блэк. Майор Итан Блэк, старший их группы. Он был старше всех их примерно на десять лет – все они были «к тридцати», а майор уже подходил к сорокалетнему возрасту. Военный разведчик, он начинал в Ираке, занимался контрразведывательными операциями, зачищал Национальную полицию от завербовавшихся в нее сторонников «Аль-Каиды» и Муктады ас-Садра. Что было совсем непросто, потому что все иракцы делились тогда на две категории: те, кто хотел убить тебя прямо сейчас, и те, кто считал, что нужно подождать более удобного момента. Потом его перебросили в Афганистан, на вновь создаваемую базу морской пехоты Кэмп Двайер, в провинции Гильменд, и там он присмотрелся к странному пареньку из первой роты спецназа морской пехоты MARSOC, которые тогда чистили горы и зеленку. Потом его повысили, переведя в штаб коалиционных сил в Кабул, – заниматься тем же самым, что и в Ираке, пресекать инфильтрацию боевиков Талибана в силовые структуры Афганистана. Там он присмотрел Мано и Тэда. Потом, когда он уходил из армии в ЦРУ, в «Дивизион специальной активности», он перетащил туда и тех, кого лично знал, создав небольшую, но действенную и эффективную команду.

Все началось несколько дней назад, когда их перебросили из Баку вместо Кабула сюда, на базу в Манас. Сказали, что есть небольшая работенка, которой местные заняться не могут. И по политическим причинам, и потому, что для этой работенки нужны парни, которых никто не знает, которых до этого никогда здесь не было и после этого никогда здесь не будет.

Короче, дело как раз для них.

Работенка была санкционирована правительством страны, на территории которой будет происходить эта операция, – но не правительством Кыргызстана (на это, кстати, было всем наплевать, потому что при слове «правительство Кыргызстана» материться начинали даже местные). Заключалась она в том, что надо было тихо и незаметно проникнуть в Андижан, небольшой город в Ферганской долине, части территории Узбекистана, и весьма неспокойной части. Им был обещан коридор – как туда, так и оттуда. Затем надо было встретиться с местным связным, который постукивал ЦРУ и наверняка работал на местную службу безопасности: все это ему было надо, чтобы менять доллары, обычный заработок для смышленых людей в Узбекистане. Местный связной должен был вывести их на некоего Анзора Шарипова, уроженца здешних мест, закончившего медресе в Пакистане, а затем связавшегося с «Аль-Каидой». Здесь он маскировался под умеренного, васатиста,[1] был довольно известен в городе, поскольку у него были доллары и он раздавал их «обществам по изучению ислама» и различным медресе, которых здесь было немало. Местное правительство, возглавляемое старым и много повидавшим бывшим коммунистическим лидером Исламом Каримовым, не ожидало ничего хорошего ни от мирного ислама, ни от агрессивного ислама, тем более в свете ускоренного вывода американских войск из Афганистана, который имел место быть сейчас. Поэтому с местными была договоренность, что они будут смотреть на «изъятие» сквозь пальцы. И даже если, к примеру, какой-нибудь вертолет, поднявшийся с базы Манас, пересечет киргизо-узбекскую границу, они этого не заметят. В Манасе их ждет «Боинг-737», официально принадлежащий частной чартерной компании на Багамах, а на самом деле ЦРУ США. После того как они возьмут этого «васатиста», они перебросят его в Манас, после чего с промежуточной посадкой в Баку доставят его в тайную тюрьму ЦРУ в Польше, в мазурских болотах. Там им займутся уже другие люди, а они отправятся в Кабул, где их ждет своя работа.

Операция эта началась в Кандагаре, несколько месяцев назад, когда в результате блестящей операции морских пехотинцев США в плен удалось взять некоего Абу аль-Гамди, который у талибов считался уже «командующим фронтом». Этот самый аль-Гамди был из старой гвардии – родом из Таджикистана, бывшей советской республики, где «демократические мусульмане», так называемые «вовчики», устроили в начале девяностых кровавую гражданскую войну, унесшую жизни четверти миллиона человек. Их разбили русские, и вместе с остатками исламистских вооруженных банд он отступил в Афганистан. Там более разумные бандиты занялись наркоторговлей и крышеванием наркоторговли, а менее разумные примкнули к приехавшему в Афганистан из Судана шейху-изгнаннику, долговязому бородачу с глазами библейского пророка и полными карманами денег. Шейха звали Осама бен Ладен, и в его организации было немало выходцев из бывшего СССР. Так, военным амиром «Аль-Каиды» до конца две тысячи первого года был некий Джума Намангани, он же Джумабой Ходжиев, бывший старший сержант советских ВДВ. Вместе они едва не добились успеха в Афганистане, загнав в горы противостоящий талибам Северный Альянс, возглавляемый харизматичным таджикским полевым командиром Ахмад Шах Масудом.

После того как одиннадцатого сентября две тысячи первого года два самолета таранили башни Всемирного торгового центра, в Афганистане появилась своя восьмисотфунтовая горилла – Соединенные Штаты Америки. За два дня до этих событий двоим смертникам, проникшим в штаб Северного Альянса под видом иностранных тележурналистов, удалось обезглавить организацию, убив Ахмад Шаха Масуда. Все должно было закончиться к концу года, но американцы жаждали мести, и у Северного Альянса появились советники, при необходимости вызывающие стратегические бомбардировщики и огонь ракет «Томагавк». К концу года Афганистан был полностью под контролем Северного Альянса и американской армии, за исключением некоторых ущелий. Лидер некогда грозного движения «Талибан» бежал в Пакистан на мотоцикле, переодевшись женщиной. Лидеры «Аль-Каиды» Осама бен Ладен и Айман аль-Завахири скрылись в Пакистане, перейдя в Племенную зону горными тропами, которые американцы не знали. А само движение «Талибан», некогда внушавшее ужас своей фанатичностью, рассыпалось, будто его и не было, многие, бросив оружие, оказались в Пакистане. Там их вылавливала ИСИ – межведомственная служба безопасности. Страну тогда возглавлял генерал Первез Мушарраф, получивший западное образование, и Пакистан тогда действительно сотрудничал с Западом. Поскольку Соединенные Штаты Америки не имели значительной инфраструктуры для содержания опасных пленных, а также были ограничены в методах дознания, они часто просили оставить захваченных особо опасных боевиков в пакистанских тюрьмах, где демократии было всяко меньше, чем на любой американской военной базе. Потом они сильно пожалеют об этом, но тогда казалось, что еще немного, и они выиграют эту войну.

Десять лет спустя все было уже очень непросто. Американский спецназ совершил вертолетный рейд в город Абботабад на границе с Индией, где и ликвидировал «номер один» в «Аль-Каиде» Осаму бен Ладена. Пакистанцы пришли в ярость: за эти десять лет страна крайне радикализовалась. Пакистанские военные на допросе забили до смерти одного из информаторов, оказавших американцам помощь в установлении местонахождения и идентификации бен Ладена. Другой получил тридцать с лишним лет тюрьмы. Вместо генерала Мушаррафа, пришедшего к власти в результате государственного переворота, в Пакистане было теперь демократическое гражданское правительство, вот только оно было вынуждено балансировать между двумя силами: армией и боевиками из Племенной зоны. В самой Зоне племен под ударами беспилотников выросло целое поколение джихада, ненавидящее Америку и готовое убивать. Страна кишела исламскими экстремистами, в любой момент можно было ждать массовых беспорядков или даже исламской революции, с неизбежным попаданием в руки «исламских революционеров» пакистанского ядерного арсенала. Сто пятьдесят атомных бомб ждали своего часа. Можно было ждать и другого – кровавого военного переворота. Переизбравшись на второй срок, президент США заявил, что собирается вывести войска из Афганистана и это произойдет быстро. Заигрывая с радикальными исламистами и думая о том, как им дальше жить рядом с Афганистаном, демократическое правительство Пакистана объявило амнистию и выпустило на свободу всех задержанных десять лет назад боевиков и террористов «Талибана» – их были сотни. Значительная их часть тут же вернулась к террористической деятельности. Среди них был и аль-Гамди, пользующийся уважением за то, что выдержал пытки и не раскололся.

Из Кандагара его перебросили в секретную тюрьму ЦРУ в Литве, расположенную на бывшей советской военной базе истребительной авиации. Там его удалось расколоть – по крайней мере частично. Из того, что он сказал, американцам стало понятно, что система управления «Аль-Каидой», бывшая на грани краха в 2010–2012 годах, почти полностью восстановлена. Он также сказал, что в числе перспективных планов «Аль-Каиды» – дестабилизировать бывшие южные республики Советского Союза даже раньше, чем Афганистан, для того, чтобы отрезать Афганистан от любых видов снабжения и возможной помощи. Перед аналитиками ЦРУ встала весьма мрачная перспектива – если сложить Афганистан, Пакистан и бывшие советские республики, то это не менее трехсот миллионов человек и по территории это одно из крупнейших государств на планете. Что касается бывших республик СССР, то там были те же проблемы, что и везде. Сумасшедшее, не укладывающееся ни в какие рамки своекорыстие и лживость правителей, отсутствие работающей экономики, деградация и одичание населения. При всем при этом в регионе активно работали исламские проповедники, а население, привыкшее за семьдесят лет коммунистического оболванивания верить сказанному, охотно принимало ислам, в том числе и самые радикальные его формы.

В числе немногих названных аль-Гамди был и Шарипов, уроженец Узбекистана. Как удалось установить, он окончил медресе Махмадия в Кветте, известную кузницу кадров «Талибана» и «Аль-Каиды», а затем вдруг уехал доучиваться в Кувейт, там покаялся в фитне и стал умеренным, васатистом. Как бы сказал гениальный русский режиссер Станиславский – не верю.

Что-то надо было делать. Между правительствами США и Узбекистана, крупнейшей страны региона, существовала тайная договоренность о совместных действиях, с другими странами, тем более с Россией, ее не было. Поэтому вопрос, с чего начинать, не стоял.

База ВВС США Манас располагалась в нескольких километрах от Бишкека, столицы бывшей советской республики, а теперь независимого государства Кыргызстан. Они направились туда вместе с автобусом, который возил гражданских наемных рабочих. На большой барахолке Дордой они купили местную одежду (китайскую, конечно, здесь все китайское), а на авторынке Азамат (нормальных автосалонов тут не было) – автомобиль. Они хотели купить русскую «Ниву» или что-то в этом роде, что-то неприметное, но Тэд настоял на том, чтобы они купили этот долбаный серебристый китайский внедорожник. Он напомнил ему машину, которая у него была в Калифорнии, – «Тойота Фораннер». Собственно говоря, это она и была: японцы продали производственную линию в Китай. Машина как машина – подержанная, привычная к дурному топливу, проходимая и способная выдержать самую мерзкую дорогу. Оказалось, что такая же была одно время у майора в Ираке. Купили, в общем.

Там же они купили себе оружие. По таким местам опасно перемещаться без оружия, а они, прошедшие ад Долгой войны, без оружия и вовсе себя не мыслили. Автомат – это что, что даст тебе шанс выжить, когда всё настолько хреново, что жить уже невозможно. Кыргызстан был failed state, разваливающимся ко всем чертям государством, лишь остатки советского прошлого держали его на плаву. Здесь военные сбегали целыми подразделениями, потому что их не кормили, офицеры издевались над солдатами, полицейские, особо не таясь, продавали конфискованное. Тот же парень, который продал им машину, сказал, к кому подойти, – и они стали обладателями четырех русских автоматов «АКС-74» сниженного калибра – потертых и с дурацкими оранжевыми магазинами, – но все еще годных.

На новой машине и в новом шмотье они отправились на юг: им надо было в Ош, а потом уже в Ферганскую долину, где и расположена цель. Дорога проходила через тоннель Тоо-Ашуу, который был построен через одноименный перевал русскими инженерами в шестидесятые. Длинный тоннель напомнил им тоннель на перевале Саланг, который, кстати, тоже построили русские инженеры. Но этот тоннель напомнил им и о том, что рядом существует еще одна страна, где есть такой же тоннель и где вот уже тридцать три года не прекращается война. Эта война была старше троих из них – они только родились, а проклятая война уже шла, и конца ей не было видно.

После тоннеля они остановились перекусить в придорожной харчевне, расположенной прямо у выезда из тоннеля, – черный зев горы был им виден, когда девушка, местная, без чадры, принесла им блюдо из теста, мяса, мясного бульона и зелени. Майор расплатился за всех, и они принялись это есть… Было вкусно, но мысли у всех были мрачные. А потом Тэд сказал – клянусь Богом, сэр, через десять лет тут будет то же самое дерьмо. И все промолчали.

Они ехали по стране, где десять лет назад многие не знали, кто такой мулла, а сейчас если здесь что и строилось, так это гребаные мечети с пристроями в виде медресе. Школы и больницы, мать их, закрывались, а мечети строились и непонятно, на какие деньги. Они были везде. Приметы старого советского прошлого: панельные трех– и пятиэтажки в местных фермерских хозяйствах, именуемых «деревня», какой-то неработающий завод, мимо которого они проехали, заброшенные бетонные автобусные остановки на трассе – соседствовали с новыми приметами, приметами нового времени. Торговцы всякой всячиной, предлагающие свой товар на обочинах дорог, ничем не занятые мужчины посреди рабочего дня, сидящие на корточках и провожающие машины злобными взглядами, сверкающие иглы минаретов, протыкающие небо. Они уже поняли, как все это дерьмо начинается… дураков нет. Русские, когда тут были, – они учили, лечили местных, заставляли их работать, и все было хорошо. А теперь русских нет – и этот народ оказался неспособным сам позаботиться о себе. Такие есть, к сожалению. Они не знают о демократии и не хотят ее – спокойно принимают разворовывающих страну диктаторов, пока есть что воровать. Они прекращают работать и перебиваются подачками, временными работами, ездят работать гастарбайтерами, чтобы кормить свои семьи. Они не знают и не хотят знать, что поддержание государства в порядке – это тяжелая работа и выполнять ее следует со всей ответственностью. Им на это плевать.

Потом приходит бородатый человек, у которого деньги неизвестно откуда, и начинает обличать. И в принципе он прав – действительно воруют, злоупотребляют и совершают такое, что в нормальной стране просто в голову никому бы не пришло. У этого человека есть деньги, он строит медресе на них, собирает людей и говорит им – вы, мать вашу, лучшие. Потому что вы правоверные, а они, мать их, неверные. И мы должны враждовать с неверными, пока все не станут правоверными. Если вас что-то не устраивает – идите и убивайте во имя Аллаха. Потом неизвестно откуда появляется оружие – и вот на карте планеты появляется новая «горячая точка», и рано или поздно здесь появляется USMC, чтобы навести хоть какой-то порядок.

Раньше все было не так, понимаете? Раньше все эти долбостаны были мирными, жители спокойно махали киркой, налегали на лопату и ни о чем таком не думали. А теперь все не так, мать твою. Теперь, поддерживая очередного «своего сукина сына», который обобрал свой народ до нитки, ты должен учитывать вероятность военной операции в последующем, когда сукина сына скинут и на карте появится новый рассадник заразы. Теперь уже нельзя просто забыть об очередной странной стране, расположенной так, что и на карте ее не сразу найдешь – если ты забудешь, она напомнит о себе, даст о себе знать самым мерзким образом. Нельзя думать, что, если у тебя у дома «Лексус» стоит, а здесь дома пятеро голодных детей, это никогда тебя не коснется. Всегда найдется шейх, который влезет в Интернет и напомнит отцу голодных пятерых детей о джихаде. О том, что правоверному разрешены жизнь и имущество неверного. О том, что он может сам все изменить – просто взяв в руки автомат. Короче, если ты не идешь на войну – война идет к тебе. И просто так закончить ее нельзя, они все это понимали. Закончим в Афганистане, а через десять лет воевать будем уже здесь, тут такой же Афганистан, все то же самое, вплоть до тоннеля через перевал. И нет этому ни конца ни края.

Вот такое дерьмо.

Они проехали через Ош. Его здесь называют «южная столица страны». В хлам разбитые дороги, старые советские пятиэтажки, совершенно обшарпанные, высокие бетонные заборы вилл, как в Афганистане. Неухоженность, грязь… страна пережила две революции за последние десять лет, все начиналось отсюда, из Оша. Все те же самые слоняющиеся по улицам молодые люди, злые взгляды, торговля на каждом углу. Они здесь снова перекусили, еще их остановила полиция и потребовала взятку. Они дали.

Точно такую же взятку с них потребовали и на пограничном посту. Узбекистан и Кыргызстан находились в крайне недоброжелательных отношениях друг с другом, одно время ситуация вообще балансировала на грани пограничного конфликта. И с той и с другой стороны погранпереход был усилен танками, обложенными бетонными блоками. Они опасались за коридор, но опасаться было нечего. Плати и проезжай.

Андижан был всего в сорока километрах от границы. И вот теперь они стояли здесь, около этой долбаной автобусной остановки, на которой был нарисован баллончиком знак, и ждали связного, который и должен был вывести их на цель.

Узбекистан был явно богаче нищего и отчаянного Кыргызстана, здесь, по крайней мере, не было революций. Управлял страной бывший партийный аппаратчик, последний глава республики при коммунистах по имени Ислам Каримов. После того как СССР развалился и русские ушли отсюда, он отбросил коммунистическую демагогию и стал править как хан или падишах. У него было две дочери, одна из которых, очаровательная Гульнара, окончила Гарвард, являлась доктором философии и исполняла рэп на английском языке под псевдонимом Gogoosha. Но ко всему она была чрезвычайно жадной, и если ей что-то нравилось, будь то дом или совместное коммерческое предприятие, это моментально отбиралось в ее пользу, причем совершенно официально, решением купленного с потрохами суда. Вторая дочь – Лола – была не менее жадной, просто не стремилась к публичности и меньше занималась бизнесом, складывая наворованное на тайные счета и покупая дорогую недвижимость. Ничего удивительного в том, что инвесторы опасались вкладывать деньги в этой стране, численность населения которой превысила тридцать миллионов человек, а люди, вместо суда, несли свои споры к мулле или того хуже – в нелегальный исламский комитет, которые тоже тут были.

Каримов был вовсе не фанатиком, он был жестким прагматиком, а коммунистический режим научил его лгать, чтобы выжить и менять свои убеждения так же легко, как хамелеон меняет свой цвет. В две тысячи пятом году именно здесь, в Андижане, состоялись массовые беспорядки, подавленные правительственными войсками – по митингующим открыли автоматный огонь, солдаты добивали раненых. Соединенные Штаты Америки тогда прекратили всяческие отношения с Узбекистаном и включили его в список стран – кандидатов на демократизацию. Каримов пришел к русским, они поверили ему и дали денег через СНГ, а русская сотовая компания МТС начала развивать здесь бизнес. Однако через пять лет стало понятно, что в Афганистане война ничем хорошим не закончится, надо решать, как быть дальше. Разумным выглядело занять позиции по линии бывшей советской государственной границы, уже укрепленной, и создать несколько американских военных баз для контроля ситуации и недопущения прорыва «Талибана» и «Аль-Каиды» на север. Надо было выбрать опорную точку – страну, через которую Америка сможет проводить свою политику в Средней Азии. Когда предложение сделали Казахстану, более цивилизованному и спокойному государству, во главе которого находился Нурсултан Назарбаев, тоже бывший коммунистический аппаратчик, Казахстан вежливо отказался, он предпочел делать ставку сразу на две страны – на Россию и на Китай. Оставался Узбекистан – самое крупное государство в регионе со стабильной армией и властью. Отставной министр обороны Дональд Рамсфельд публично признал ошибку американского правительства в отношении событий в Андижане и назвал это «мятежом, спровоцированным исламскими группами». Американский спецназ в Афганистане получил задание истребить как можно больше членов ИДУ – Исламского движения Узбекистана, воюющего в Афганистане как часть «Талибана» и «Аль-Каиды». За год истребили более восьмидесяти человек, били целенаправленно. Это была услуга, демонстративно оказываемая режиму Каримова, демонстрация полезности дружбы с США. Кроме того, американцы заставили замолчать СМИ, которые призывали не покупать узбекский хлопок, потому что он собирается с использованием детского труда. Каримов это понял и заявил о готовности Узбекистана выйти из СНГ, а его очаровательная доча как любимую игрушку отобрала у русской компании МТС сотовый бизнес в стране. Что же касается использования детского труда, то его официально запретили, но теперь всем взрослым, которым намеряли участки хлопковых полей (в том числе и глубоким старикам), намекали, что они могут привлечь помощь для сбора хлопка. Все было так шито-крыто, как только бывает шито-крыто на Востоке, и теперь Узбекистану вновь предстояло пройти проверку на благонадежность. Отвернуться, когда американцы будут делать здесь свои дела.

Да, Узбекистан был богаче. Дорога, на которой они стояли, была расположена в самом Андижане и была прилично замощена, были видны следы кусочно-ямочного ремонта, но ям не было. Между полосами дороги был высокий, больше четырех футов, стальной забор, видимо, чтобы не перебегали через дорогу где попало. С той стороны, где они стояли, Алексу было видно здание банка. Угловое, высокое, сложной архитектуры, этажей пять в высоту, полностью облицованное стеклопанелями золотистого цвета. Вывеска гласила: Наманган-банк, она была на английском языке.

Сложнее было с машинами. Ни один из них не был ни разу в Узбекистане и не знал, как тут с машинами. В Кыргызстане с машинами было как везде в этих краях – старые советские, новые китайские, подержанные японские, изредка дорогие «Мерседесы». А тут все машины были одного вида. Белые, часть из них – это маленькие, белые микроавтобусы, в которых непонятно как может поместиться шесть человек – японцы, наверное, помещаются. Потом маленькие, тоже белые хэтчбеки, поновее – европейские «Шевроле» местной сборки и больше всего – каких-то старых по дизайну, но новых и чистеньких автомобилей-седанов. Похожих на советские, но явно не советские. Тэд пошутил, что на такой, наверное, его мама ездила, но было не смешно. Машин было немного, в толчее не затеряешься – и они со своим серебристым джипом были как прыщ на заднице…

– Эй, – снова сказал Тэд, – я тут вспомнил один анекдот, его Рейган рассказывал на выборах восемьдесят четвертого года…

– Ты что, уже достаточно взрослый, чтобы голосовать на выборах? – пошутил Алекс. – По виду так и не скажешь.

– Нет, я просто коллекционирую анекдоты, чтобы налаживать отношения с местными. Так вот – суть анекдота в чем. Россия, восемьдесят пятый год. Русский пришел в автомагазин, чтобы купить себе машину. Все оформил, ему говорят: «Приходите одиннадцатого февраля девяносто пятого года за машиной». Русский почесал в затылке и спрашивает: «Утром или вечером?» Продавец спрашивает: «А что, есть какая-то разница?» Русский отвечает: «Да, есть. На этот день на утро я вызвал водопроводчика…».[2]

Тэд засмеялся, но один, и его смех угас, как свеча на ветру.

– Извини, брат… Я не подумал.

– Да ладно…

Бывший морской котик поежился.

– Здесь, б…, как в коммунизм попал. Только с восточным колоритом.

– Да уж… Это не он, случаем?

– Не знаю…

Один из таких седанов подрулил к их внедорожнику сзади и остановился.

– Так, повнимательней, давай…

У всех у них было оружие в сумках – и все они были готовы его применить.

* * *

Майор Итан Блэк сидел в китайском джипе на водительском сиденье, и мысли его были тоже невеселые. В отличие от его людей, обычных американских парней, которые должны были где-нибудь трудиться на полную рабочую неделю, а вместо этого играют в Джеймсов Бондов в этой срани, он был уже достаточно опытным и мудрым, чтобы понимать, что происходит, и делать выводы. Он повидал всякого – и неподвижные, змеиные глаза сирийского боевика-фанатика, за спиной которого не меньше десятка убитых американских солдат, и растерянные глаза двадцатилетнего американского морского пехотинца, который только что потерял друзей в подорванной бронемашине, а сейчас сидит в грязной придорожной канаве, по которой из зеленки хлещут огнем из «АК-47». Все здесь происходит по одному гребаному сценарию: местные диктаторы хотят жить, как живем мы, а на людей им попросту плевать. Местные диктаторы завинчивают гайки, пока их в конце концов не сорвет. А потом… потом полный п…ец бывает.

Нет выхода. Нет этому конца и края. Все, что хотят местные, – полного беспредела, и они и в самом деле этого хотят. Мы решили, что мы можем вечно жить хорошо, а они могут вечно жить плохо, и все это будет продолжаться и продолжаться. Но у нас хватило ума дать им телевизор и компьютер, и они видят, как мы живем, и ненавидят нас. Просто за то, что мы живем не так, как они. Здесь не надо искать какой-то гребаной правды, правда в том, что у нас есть много чего, чего у них нет. И они хотят прийти и отнять это. И все это будет продолжаться до тех пор, пока кто-то не нажмет кнопку и не прекратит все это разом.

Проблема в том, что он никому это не может сказать. Его просто не поймут. Гребаная политкорректность, так ее мать. Один аналитик заявил, что Гульбеддин Хекматьяр – умеренный исламист. Это Хекматьяр-то! Человек, который встал на джихад в конце семидесятых! Террорист, убийца, военный преступник, наркоторговец. Если этот умеренный – то какие же тогда радикальные? И самое страшное – осознание бессмысленности собственных действий. Он, профессиональный разведчик, не может завербовать никого, кто бы мог что-то изменить. На уровне уезда, провинции, всего Афганистана, всего мира. Никто не может. Нельзя сделать так, как англичане – разложив ИРА[3] предательством и вербовками на высшем уровне. Не выйдет. Это невозможно потому, что «Аль-Каида» и «Талибан» выражают волю людей, которые здесь живут. Не всех, но очень значительной части. Если они перестанут ее выражать – люди просто пошлют их подальше и найдутся новые борцы. Вот так вот…

И этот козел не торопится…

Ему было жаль тех парней, которые сейчас с ним. Он-то уже понял, что все бесполезно, а они еще нет. Они, наверное, еще думают, что здесь что-то можно изменить. Проклятое американское мессианство. И проклятые американские политики. Неужели они еще не поняли, что здесь ничего не изменить словами, что нельзя просто прийти и сказать: ребята, давайте жить правильно, по-новому – и думать, что это то, что нужно. Надо просто оставить эту чертову землю русским. В конце концов, они тоже имеют право на свой фунт мяса. Хрен с ним, пусть строят здесь коммунизм, капитализм… что хотят. Если они тут как-то держали ситуацию семьдесят лет – пусть и дальше держат. В конце концов, Америка не может одна отвечать за все…

Ага, есть, кажется…

Белый седан, один из тех, которые колесят по местным дорогам, аккуратно припарковался сзади. Майор подвинул зеркало и положил руку на пистолет.

Местный подошел со стороны водительского места. Лет тридцати, плотный, безбородый с плоским, как блин, лицом и узкими, монголоидными глазами. Европейская рубашка с коротким рукавом, брюки. Постоянно улыбается, хотя лучше бы этого не делал. Его зубы могли привести в ужас любого американского стоматолога, но сюда современные понятия о гигиене полости рта еще не добрались.

– Хай, ай эм Анвар, ай эм фром Майкл, о’кей? – волнуясь, сказал он. Язык был приличным. Как передали из посольства в Ташкенте, парень работал в гостиничном бизнесе, менял у туристов валюту. Здесь это шикарный заработок: валюту можно поменять в гостинице, но по официальному курсу. Законопослушные иностранцы не видят подвоха – раз государством установлен такой курс, значит, надо подчиняться. Есть и неофициальный – выйдя из гостиницы, гостиничные работники тут же сдают валюту по курсу неофициальному, который на тридцать-пятьдесят процентов выше официального. Так за месяц набегает еще полтора-два жалованья. На этом, собственно, и вербовала людей местная станция, обещая валюту по официальному курсу. Большей частью они дули в две стороны, и местным безопасникам тоже, но с этим ничего не поделаешь. Сэ ля ви. Такова жизнь, и всем нужны американские доллары.

Еще, как поделился парень с Манаса, работавший как раз в Ташкенте и улетавший в отпуск, местные власти, несмотря на инфляцию, упорно не печатают купюры номиналом покрупнее, и для того, чтобы купить лепешку, надо отдавать целую пачку денег, а на базар идти с целой сумкой. Идиотизма хватает…

– Хай, ай’м Итан, – американец протянул руку, – хау’з Майкл?

– Хи из о’кей энд сенд хеллоу ту ю. Соу, летц гоу…

Американец огляделся по сторонам, давая незаметно знак, что все в порядке.

– Хей, мэн… – сказал он с сомнением в голосе, – ай нид ту парк зыс кар, о’кей? Ин сейф плейс. О’кей?

Узбек закивал:

– Оукей, о’кей. Ноу проблем…

Хотелось бы, чтобы не было проблем. Хотелось бы…

…Сейф плейс, или охраняемая стоянка, нашлась как раз рядом с банком. Получив десятидолларовую бумажку, сторож был так рад, что чуть не подпрыгивал, и заверил, что с машиной ничего не случится…

Правда, теперь у них была только эта подозрительная машина. Не европейская, маленькая. Совсем не для пятерых взрослых мужчин. Но и предупреждать о своем появлении тоже не годилось. Майор был стреляной птицей и знал, что каждый особо важный объект охраняют. Дукандор, бача с сотовым. Все, что им нужно, – позвонить и сказать, что в районе появились какие-то неизвестные. И большие неприятности обеспечены.

– Так… А эта машина нас пятерых выдержит? – спросил Тэд, с подозрением глядя на распахнутую дверцу.

– Хорош болтать, садись… – оборвал командир.

Тэд пролез посередине – он был тощим и одновременно длинноногим, ему там самое место. Алекс сел к двери, с трудом закрыл ее. Мано с другой стороны. Майор впереди.

Поехали…

Они выехали на ту же дорогу, неспешно покатили по ней. Транспорта было мало, о пробках нечего было и говорить. Почти нет грузовиков, а те, что есть, – старые, советские. Почти нет автобусов…

Здания по обе стороны дороги – старые, но ухоженные. Современные отделаны стеклопанелями, здесь такая мода. Архитектура вовсе не арабская и не восточная – скорее средиземноморская или даже европейская. Нет ни следа ужасающих трех– и пятиэтажек-курятников, которые строили русские везде, где появлялись. Дома сильно напоминают таунхаусы,[4] только без обязательного гаража внизу. Здесь не принято пользоваться машинами, как в Америке, – здесь машина, видимо, равноценна недвижимости, если не дороже. Это обычно для постсоветского пространства – все-таки русские много строили.

Чисто, в отличие от Кыргызстана нет грязи. Нет и такой навязчивой придорожной торговли – первого признака обнищания.

Они свернули направо. Проехали мимо ресторана, вывеска на котором тоже была на английском. Поехали дальше. Снова свернули. Высокий, в четыре этажа, странной архитектуры дом, на первом этаже магазины. Почти европейский, не панельный, постройки тридцатых-сороковых. Около него стояли те самые микроавтобусы: они используются для перевозки грузов, а больше, видимо, возить не на чем. Они проехали справа от дома…

– Вот из ит? – спросил майор, напрягшись.

– Донт ворри? – заверил водитель. – Зис из махалля. Хиар из ауа френдс. Зей хелп ас.

Свежо предание…

Дальше шли, видимо, более нищие кварталы. Одноэтажные домики, такое ощущение, что они врастают в землю – не видно фундамента. Кирпичная кладка – и что самое удивительное, у некоторых нет окон. Наверное, окнами во двор. Нет заборов в отличие от таких же районов в афганских городах, домишки жмутся друг к другу. Стены чисто выбелены, деревья тоже выбелены внизу. Почти нет людей.

Они сделали поворот. Потом еще. Майор вдруг понял, что они могут не выбраться отсюда без посторонней помощи, заплутаются. Хотя у него в кармане был коммуникатор, писал маршрут.

Еще поворот. Они остановились рядом с каким-то домом, здесь было что-то вроде внутреннего дворика, по крайней мере скамейки наводили на такую мысль. Было чисто, ухожено, в конце улицы рабочие что-то делали, и рядом стоял старый советский грузовик, кабиной похожий на американские пикапы середины шестидесятых.

– Хиар из ауа френдс… – заверил водитель, выходя из машины.

Щелкнул замок двери – майор приоткрыл свою дверь, и Алекс сзади – тоже.

Из дома вышел местный, бородач лет сорока, с черной окладистой бородой. Точно в такой же белой рубашке с короткими рукавами. Водитель подошел к нему. До них было метров пять.

– Это они? – спросил он по-русски.

– Да, – ответил их водитель.

Алекс понял, что сейчас будет. Потому что он в совершенстве знал русский язык – в этом и заключалась промашка террористов, они начали привычно общаться на русском, думая, что никто из американцев им не владеет. Но Алекс была его кличка, а так его звали Александр, и его родители эмигрировали в Америку в девяностые. Его отец служил в частях ВДВ точно там же, где двадцать лет спустя будет служить его сын, – в Кандагаре.

– Хорошо. Отвлеки их.

Так и есть. Краем глаза он заметил, как рабочие у грузовика бросили работу.

– Тревога! – крикнул он, выбрасываясь из машины.

Все было как в замедленной съемке. Вот – он перекатывается по земле, пытаясь поймать цель в прицел своего «М11А1».[5] Вот падает вправо бородатый, таща что-то из-за спины. Вот пистолет дергается, и на животе водителя появляется черная дырочка, откуда начинает сочиться кровь. Вот вторая пуля попадает в спину так и не понявшему, что к чему, водителю. Вот рядом с машиной неизвестно откуда появляется еще один местный, похожий на монголоида, с чем-то, напоминающим «узи» в руках. Он пытается поймать цель – но не успевает: пистолет рявкает еще два раза, и красное облачко от его головы повисает в воздухе…

– Твою мать!!!

Майор успевает покинуть машину, но не выброситься из нее, он стоит в полный рост. Тоже выхватывает пистолет. Остальные ничего не успевают. Алекс бросает взгляд вправо – и холодеет от ужаса. Один из «рабочих» стоит на колене, и на плече у него короткая труба реактивного гранатомета…

– Ложись! – Алекс стреляет, но не успевает. Труба окутывается дымом, и граната стартует по направлению к цели…

Взрыв.

Ракета реактивного гранатомета, пущенная с четырех десятков метров, точно попала в цель. Машина подпрыгнула и взорвалась фейерверком огня. Одновременно вылетели все стекла, ударной волной сорвало часть крыши. Затем ярость взрыва уступила жару ревущего пламени, методично пожирающего все, что могло гореть. В том числе и человеческую плоть – Мано и Тэд остались в машине, не успели выбраться. Майор лежал навзничь рядом с машиной без движения, и одежда его дымилась. Он единственный не был задет взрывом, потому что лежал на земле…

Вскочив на ноги, Алекс кинулся на помощь. Через пелену ревущего пламени, через черный дым был виден бегущий к машине второй террорист, в руках у него был «АК-47».

Увидев через пламя и дым целящегося в него американца, он вскинул автомат и попытался затормозить, но было уже поздно. Его очередь, неточно пущенная на бегу, прошла левее, а три выстрела американца – все три попали в цель. Боевик споткнулся на бегу и упал, пропахав носом землю…

Чертова одежда – на ней не было стропы для эвакуации раненых, но Алексу все равно удалось оттащить командира под прикрытие стены и перевернуть. Майор открыл глаза, он был жив.

– Оставь меня здесь и уходи…

Алекс достал из сумки автомат и повесил его на ремень, откинув приклад так, чтобы прижимать его локтем при стрельбе. Перезарядил пистолет и сунул его в карман. Сунул за ремень снаряженный магазин. Еще два были в сумке, которую он закинул за спину на манер рейдового рюкзака.

– Со всем уважением, сэр… идите на х…

Он поднял майора и закинул его руку за шею так, чтобы тот мог держаться. Мельком заметил лежащий рядом с мертвым бородачом пистолет Токарева, бессмысленные глаза, уставившиеся в небо…

Твари…

Дверь дома, откуда вышел бородач, он открыл пинком. В доме был пол, нормальный, не земляной, было темно…

Он потащил майора по коридору. Пнул одну дверь… за ней какие-то дети совершали намаз, старательно читая ракаты. Пнул другую – там, поджав ноги под себя, по-турецки сидел какой-то старик…

– Где еще дверь? – по-русски спросил Алекс.

Старик ничего не ответил, он сидел с таким видом, будто его это ничего не касалось. Смотрел пустыми глазами – это напускное, не дай бог кому увидеть, какими становятся эти глаза, когда белый человек пойман врасплох, беспомощен и без оружия…

Алекс выстрелил в пол. Выстрел из автомата в ограниченном пространстве больно ударил по ушам, ударилась о стену и покатилась по ковру стреляная гильза.

– Убью, тварь джамаатовская! Где выход?

Старик показал – дальше по коридору.

Дальше по коридору был тупик и только одна дверь, налево, видимо, на женскую половину. Там, за занавеской, несколько женщин, возможно, и девочек. Черные чадры, мертвая неподвижность. Просто стоят, готовые на все…

Он увидел дверь – по всем прикидкам она вела вон из здания. Показал автоматом.

– Пошли вон! Зэй!

Еще ножом ударят…

За этой дверью оказалось что-то вроде кладовой, где были какие-то мешки и не было света. Но там была еще дверь, он пнул ее посильнее и оказался в небольшом садике с плодовыми деревьями. Плоды уже убраны – осень. А дальше калитка…

За калиткой улица. Мертвая тишина. Нет ни людей, ни детей, ни животных – ничего. Все исчезло, все – по домам, но стоит только дать клич…

Эта зловещая тишина, прерываемая лишь шумом сирен где-то, хуже перестрелки.

Алекс осмотрелся. Потащил своего командира примерно туда, откуда они прибыли, рассчитывая выйти на улицу, к людям.

За поворотом их ждали. Еще одна машина, такая же, как та, на которой они приехали, перекрывшая дорогу. За ней – два человека, с автоматами…

Огонь они открыли одновременно. На такой дистанции пистолет даже опаснее автомата, если уметь стрелять, – военные почти нигде, кроме Америки и Израиля, из пистолета стрелять не умеют. Он первым же выстрелом навскидку снял тупо частящего из автомата ублюдка – вся голова над капотом после первого же выстрела красным брызнула. В следующее мгновение их ударило, он не удержался и упал на мощенную бетонными плитами землю вместе с майором. Второй автоматчик за машиной потерял цель, а вот ему отлично было видно колено рядом с колесом, и он протянул руку и дважды выстрелил. Террорист закричал, он выстрелил третий раз и четвертый…

Он начал проверять себя и понял, что каким-то чудом не ранен. Автоматные пули попали в майора Блэка, убив его наповал. Его же опять сохранило что-то, как тогда, в Кандагаре, когда по нему промахнулся снайпер. Он был жив, хоть и в крови – в чужой крови.

– Извините, сэр… – сказал он, закрывая глаза третьему на сегодня американцу, погибшему в этой гребаной мать ее стране.

Прогулочным шагом он зашел за машину. Один террорист был мертв, второй, тяжело раненный, с короткой бородкой, с пробитой ладонью и в крошево разбитым коленом, увидев его глаза, завизжал от ужаса.

– Не стреляй, русский! Не надо!

Почему-то он безошибочно определил его как русского. Алекс выстрелил – и крик оборвался.

Подобрав оба автомата, он бросил их в машину. Рядом с ними лег третий – его собственный. Коробка – стик,[6] но он умеет, отец учил его водить именно на такой…

Он прислушался. Сирены выли все ближе, полиция вот-вот должна была появиться…

Коробка с хрустом поддалась, включив задний ход. Развернув в узком проходе машину, он поехал в направлении, противоположном тому, куда они шли, в глубь махаллей. Тела остались лежать на земле…


Север России. 1 мая 2020 года

Самолет был довольно старый, ушатанный, но еще годный. «М28», польский, в США он носит обозначение «С145А», и активно используется спецназом… точнее, использовался в Афганистане.[7] В оригинале он рассчитан на пятнадцать парашютистов с тяжелым грузом, сейчас мест было только десять. Сзади у широченного, американского стандарта грузового люка была установлена пулеметная спарка из двух пулеметов «М50»,[8] около них находился пулеметчик – совсем как в Южной Родезии, только тогда в качестве платформы использовалась Дакота. Пристегнутый широким фалом, чтобы не вывалиться, пулеметчик бездумно смотрел на сырую, цвета прелой селедки, искореженную варварской добычей полезных ископаемых землю. То тут, то там попадались яркие мазки буровых, сломанные и брошенные за ненадобностью китайские самосвалы – это оживляло пейзаж. Открытый настежь люк нес в самолет запахи сырости, нефти и гари…

– Долго еще? – проорал Алекс, стараясь перекричать моторы и гудящий воздух.

Пулеметчик показал на пальцах полчаса. А потом неизвестно чему улыбнулся…

И чего тут смешного, спрашивается…

Чтобы отвлечься, Алекс отвернулся и бездумно уставился в окно…

Цена на нефть на торгах в Нью-Йорке вчера перевалила за двести сорок долларов за баррель, это новый годовой рекорд. По всему Ближнему Востоку бушует террористическая война. Каждая караванная проводка – как боевая операция, то и дело обстреливаются вышки, резервуары, подрываются трубопроводы… Под угрозой добыча в Каспийском море, точнее, не добыча, а транспортировка. Афера по сланцевой нефти была раскрыта окончательно: долгие годы нефтедобытчики сознательно занижали себестоимость нефти: оказалось, что себестоимость уже на скважине превышает девяносто долларов за баррель. И это – если не считать отдаленные экологические последствия – если закладывать их, то как минимум сто тридцать и без гарантий. Понятное дело, что Америка, пусть и из последних сил, будет брать под контроль любые месторождения, до которых в состоянии дотянуться. И понятное дело, что при цене двести двадцать – двести сорок за баррель у нефтяных компаний найдется чем заплатить парням, обеспечивающим безопасность…

Круговорот денег в природе. Парни в тюрбанах качают свою нефть и нанимают ублюдков с бородами и «АК-47», чтобы нефть стоила дороже – как можно дороже. Чтобы подрывать танкеры и месторождения друг друга. Их нефтяные компании нанимают их, чтобы они охраняли месторождения, чтобы можно было качать нефть и зарабатывать на этом. Разница если и есть, то небольшая…

Черт…

Кружилась голова. Крайняя контузия в Казахстане давала о себе знать. В принципе, можно было послать все подальше и уйти. У них в компании, как и в САС, предельный возраст оперативника сорок лет, далеко не во всех так. Дальше ты можешь быть инструктором, советником, менеджером, но не оперативником. Но когда ему предложили Россию, он согласился. Причины этого он держал глубоко в себе…

Черт бы все побрал…

* * *

Их самолет жестко ударился колесами о бетон, пробежал немного и пополз на стоянку. Его никто не сопровождал, через окно были видны вперемешку «Боинги», какие-то русские самолеты и грузовики – Кандиды, Кубы[9] и «С130» в гражданской версии «L100». Сам аэропорт представлял собой современное, модерновой архитектуры здание, в котором крыша была изогнута наподобие волны. Однако поставленные кое-где около самолетов вооруженные охранники да заграждения из мешков с землей HESCO навевали воспоминания о Баграме.

Только гор здесь не было. Лес, переходящий в суровую, северную степь, да неприветливое серое небо…

Второй Багдад…

На стоянке их ждали три внедорожника «Тойота Ленд Крузер 300». Матово-белые, с тонированными стеклами, чуть просевшие вниз – наверняка бронированные. Четвертым стоял микроавтобус «Фольксваген» в дорогой, полноприводной комплектации.

Человек, известный в тесном мире частной военной охраны, проще говоря, наемников, как Алекс Сэммел, стряхнул с багажной полки большую черную сумку. Пулеметчик отодвинул турель своего оружия в «походное» положение, и Сэммел без труда спрыгнул на бетонку. Мельком отметил, что под ногами цвет бетона несколько отличается кляксой – как будто чинили место подрыва.

Из «Тойоты» показались охранники. Следом выбрался сам Ларс Густаффсон – мощный, седой, с костистым носом на вытянутом, лошадином лице. В молодости он, наверное, был совершенным уродом, но сейчас седая, не по-уставному длинная шевелюра облагораживала его лицо, делая его похожим на университетского профессора, которым он не был. Швед по национальности, он родился в соседней стране, в Норвегии, и проходил подготовку в SEAL, потому что служил в норвежском подразделении морского спецназа. Из Литтл-Крик он вернулся с запиской – заберите его, а то мы сами его заберем. Проявил он себя в Афганистане – там, где стояла его часть, его именем пугали детей. Из армии его, конечно, быстро вышибли – то, что он делал, не имело никакого отношения к толерантности, даже боком. Но работу он нашел сразу – благодаря старым знакомым из Литтл-Крик. Сэммел менял его на очень высокой должности – менеджера региона.

– Салам алейкум… – сказал он.

– Ва алейкум ас салам… – у шведа были длинные и сильные руки, как у обезьяны, и с ними он был поразительно силен и быстр, – а я-то думал, кого пришлют. В офисе все хранили загадочное молчание…

– Это ссылка или повышение? – спросил Сэммел.

– Да как сказать. Если тебе нравится читать газету без света в три часа ночи, то это твое место, брат. Что касается меня, то я здесь замерз.

– Замерз?!

– Точно, – швед подмигнул, – хочу погреть свои старые кости. В каком-нибудь горячем местечке. Это все твои вещи?

– Да.

– Тогда бросай их в тачку и поехали…

Алекс обернулся, чтобы посмотреть на своих людей-контрактников, которые ехали на замену. Это были его люди, и он был обязан позаботиться о них.

– Не переживай, брат. Бус для них, он отвезет их на базу. А нам – в офис. Садись…

Алекс перевел взгляд на здание аэровокзала и вдруг понял, что вон та вон черная точка на краю крыши – это снайпер. Снайпер, скорее всего, с винтовкой-полтинником, который прикрывает летное поле. Наверное, он не один.

– Чего уставился, поехали… – нетерпеливо крикнул швед.

* * *

На трассе конвой развил скорость в сто десять в час – километров, конечно, не миль. Дорога летела под колеса, все это снова чертовски напоминало Багдад, только вместо песка и нищих хижин – зелень, перемежающаяся кое-где пустошами и стальными нитями трубопроводов. Зеленый и серый вместо желтого и бурого цветов. По обочинам стояли полицейские машины, русские, у полицейских были армейские автоматы и бронежилеты открытого ношения, сами полицейские машины представляли собой внедорожники, похожие на китайские. Их они не тормозили, несмотря на то, что скорость они явно превышали. Все это опять-таки напоминало Багдад, где главным правилом движения было жми на газ, пока машина едет, да посильнее, парень. Здесь было много грузовых машин, в основном бескапотных, европейских и китайских. Легковые тоже были европейские, много дорогих внедорожников. Судя по всему, русские предпочитали «Тойота Ленд Крузер» и «Порше Кайенн». Не было похоже, что тут идет война.

Тогда зачем снайперы? Зачем заграждения на поле? Зачем здесь самодельные ганшипы?

– Тихо здесь? – спросил Сэммел.

– Все относительно. В офисе поговорим…

* * *

Город оказался одновременно и красивым, и в чем-то необычным, и в то же время уродливым. Уродливым в нем было то, что не было меры – много красок, много вызова, много цвета. Больше ничего уродливого не было, кроме советских домов-скворечников, мимо которых они проскочили на скорости – такие были в Кабуле. А так… город и окрестности были плоскими, без гор и холмов, улицы довольно широкими, строения в основном необычной архитектуры. Мелькали знакомые названия – он увидел логотип «Метро», крупной европейской продовольственной сети. Машин тоже было много, правила движения в основном соблюдали. Здания советской еще архитектуры перемежались с чисто европейскими, шикарными. Было видно, что в городе водились деньги – и немалые.

Тогда что тут не так?

Они проскочили мимо высотки с логотипом «Халлибертон»[10] – и свернули куда-то во дворы. Почти сразу же остановились – чек пойнт, мешки с песком, охрана. У охраны открыто автоматическое оружие.

Густаффсон не опустил стекло, а приоткрыл дверь: машина была бронирована, стекла не опускались.

– Один человек со мной.

– Ларс…

Алекс протянул пластиковую карточку. Теперь тут менеджер он – и важно правильно поставить работу с самого начала. Не важно, какие порядки установил тут его шведский друг, но он считал, что порядок должен быть один для всех, безо всяких исключений. А начинать наводить порядок надо с себя, и предъявлять карточку как рядовой работник – неплохое начало.

– Спасибо, сэр, – охранник прокатал карточку, – добро пожаловать…

Машины сразу свернули направо и остановились. Забор был высоким, не меньше десяти футов, бетонным и с системой контроля периметра, а кроме того, лишние взоры отсекало натянутое белое полотнище, трепетавшее от ветра. Что, все так серьезно?

Подозрения усилились, когда они прошли в холл. Здание раньше явно не было предназначено для размещения такого рода служб и не было рассчитано на такие меры безопасности. Весь холл был перекрыт кирпичной стеной, в ней было две двери. Одна, очевидно, открывалась только изнутри, а рядом с другой был терминал системы доступа. Доступ осуществлялся методом двойного контроля – карточка и отпечатки пальцев.

Они прошли внутрь. Здание было шикарнее, чем обычно выделяется для охранных служб: чаще всего им перепадает какое-нибудь здание с вынесенными рамами, казарма, в котором еще не осела пыль от перестрелки, а они уже закрывают окна, системщики тянут кабели и настраивают связь, стены закрывают толстой пленкой – и вот у вас появляется некое подобие уюта в раздолбанном нахрен войной мире. Здесь на стенах были обои, кабели не ветвились под ногами, не было следов от пуль и работали кондиционеры. Несмотря на то что это север, под солнцем было уже жарковато.

– Окна открывать нельзя… – прокомментировал швед, – налетят насекомые, потом не выведешь и покоя не будет.

– Что за насекомые?

– Увидишь. Нам сюда…

В приемной была ассистентка, довольно миленькая, русская на вид. Ларс прошествовал мимо, буркнув «кофе». Он был известным грубияном, но женщины его любили…

За дверью был обычный кабинет чиновника средней руки. С жалюзи, прикрывавшим бронированные стекла, кондиционером, картой и проектором, столом для совещаний. На столе целых два стационарных монитора и «тачбук», защищенный армейский компьютер, ни к чему не подключенный. Швед немедленно поставил его на подключение, показал на ряд стульев.

– Одежду бросай сюда. Пара часов есть, потом поработаешь сам – у меня все-таки два дня еще здесь. Завтра представлю тебя тем, с кем придется работать.

Сэммел огляделся.

– Черт, почему-то хочется обратно. В какой-нибудь долбаный «-стан».

– Как скажешь, друг. Как скажешь…

Вошла ассистентка, с кофе и кофейником. Не говоря ни слова, поставила все на стол и удалилась. Кофе был вкусным – «якобс», европейский, не та американская дрянь из кофе-машины, по вкусу напоминающая настой на сигаретных окурках…

– Вопросы есть?

Сэммел хмыкнул:

– Это еще мягко сказано. Что здесь ко всем чертям происходит?

Швед кивнул:

– Отличный вопрос. А главное – своевременный. Ты видел полотно на входе?

– Да.

– Его повесили после того, как на одной из башен – это тут так высотные здания зовут – мы обнаружили лежку снайпера. Он, видимо, пришел на рекогносцировку, но не знал, что у нас есть прибор, засекающий оптику. Работает он круглосуточно. С другой стороны, мы тоже облажались – взять его не смогли, спугнули. Тысяча сто метров.

Сэммел присвистнул.

– Солидно.

– Местные, автохтонные народы – почти все отличные снайперы, с детства держат оружие в руках, но дело не в этом. Нас всех заказала чеченская община.

– Чеченская община? – Сэммел подумал, что ослышался.

– Точно, она самая. Вообще-то там не только чеченцы, но мы их называем всех одинаково: чеченская община. Русские в свое время наняли их для работы на месторождениях, потому что так было дешевле. А часть – переехали сюда сами, начали здесь заниматься бандитизмом. Эксон Мобил с ними настрадалась, хотела вышибить к чертовой матери – так они устроили митинг, сукины дети. А местный комиссар ЕС пригрозил, что если их не наймут обратно, то Евросоюз введет санкции против Эксон Мобил. Такие вот дела. Пока забирай этот компьютер, я тебе поставил доступ в центральный файл. Вон там комната отдыха, садись и читай. А я тут пока порешаю…

* * *

После часа с лишним, проведенных в изучении центрального файла, содержащего данные по системам и процедурам безопасности, применяемым в регионе, и участия в оперативном совещании, Сэммел почувствовал, что еще немного – и голова его точно взорвется.

Все началось в 2017 году – по злой иронии судьбы ровно через сто лет после начала русской коммунистической революции. К власти совершенно неожиданно пришли прозападно настроенные политики, поддержанные ЕС и Соединенными Штатами Америки. Они провозгласили намерение идти по пути превращения России в парламентскую демократию западного типа, свободу слова, решимость бороться с коррупцией. Прошли массовые аресты коррупционеров прежнего режима – по сведениям, предоставленным западными спецслужбами, данные были полные и вполне достаточные для обвинительных приговоров в любом суде. Тогда же Россию, видимо, по каким-то негласным договоренностям немедленно приняли в ЕС и пообещали до 2020 года принять в НАТО. Но с одной оговоркой – если у России не будет территориальных проблем и конфликтов.

Новая властная команда принялась решать проблемы с поразительной быстротой и вот на этом-то как раз и срезалась. Сам Алекс Сэммел был русским, причем русским и по отцу и по матери, и хорошо понимал, что произошло. Сначала был огромный энтузиазм, который поутих с тех пор, как Японии отдали острова в обмен на заключение мирного договора. Но это было еще не катастрофой. Катастрофой стало то, когда новое правительство приняло решение о превращении России в асимметричную конфедерацию – с предоставлением кавказским республикам и, по настоятельной просьбе, Татарстану, Башкортостану и Сибири статуса членов Союза. Слово «конфедерация» не произносилось, за основу политического устройства был взят Евросоюз: единая валюта, отсутствие границ, единые стандарты, свободное перемещение рабочей силы и капиталов, общее политическое руководство и, в отличие от ЕС, единая армия, то, о чем европейцы так и не смогли договориться. При этом сильные национальные республики, большая часть налогов остается на местах, свобода политических партий и блоков, сильная местная полиция при одновременном наличии полиции федеральной и жестком разграничении полномочий. То есть национальным объединениям был предоставлен фактически независимый статус, но под сильным общим зонтиком безопасности. Чем-то эта политическая структура напоминала даже не ЕС, а США, но ее реализация почти сразу привела к катастрофе.

Сразу взорвался Кавказ. Кавказские квазигосударства моментально объединились в непредусмотренный политической конфигурацией единый блок – Конфедерацию горских народов Кавказа. Этот блок моментально заявил права на Ставропольский край, Кубань и Ростов-на-Дону как на исконные кавказские земли. При этом чисто кавказская и в то же время христианская Осетия заявила о готовности сражаться против КГНК до последнего осетина, а Кабардино-Балкария раскололась и полилась кровь. Сидевший в Москве Высокий комиссар ЕС Альваро Беннетт не только не оценил всю опасность ситуации, но и приветствовал «пересборку Кавказа». Почти сразу начался исход русских, они собирались как раз на Ставрополье и на Кубани, где получали оружие и вступали в этнические вооруженные формирования. Вместе с ними ушли и те из кавказцев, которые служили в России, в том числе в Чечне и Дагестане. И все они тоже взяли в руки оружие.

На этом – на европейском пути России можно было ставить крест. Алекс Сэммел отлично понимал, чего никогда не простят и не поймут русские: слабости. Вероятно, конфликт на Кавказе можно было как-то урегулировать. Тем более что сменивший темпераментного и восторженного испанобританца Беннета на посту Высокого комиссара ЕС немец Хайнц Грубель недвусмысленно заявил, что продолжение дестабилизации Кавказа и Предкавказья со стороны отдельных лиц может повлечь за собой операцию по наведению мира с участием сил НАТО. После первой же поездки в кризисный регион он фактически предъявил ультиматум, и большая его часть касалась Кавказа: распустить нелегитимные органы власти, немедленно разоружить все незаконные вооруженные формирования, сдать оружие, допустить в регион международных инспекторов и следователей для расследования случаев преследования, убийств и геноцида, прекратить поддержку радикального ислама, оказать содействие в задержании лиц, исповедующих агрессивный ислам и виновных в уголовных преступлениях. Для любого, кто знает Кавказ, было понятно, что требования эти невыполнимы, и для кавказца пойти на такое – значит перестать быть кавказцем. Вместо ответа начались новые акты насилия, а потом – взорвалась Москва. Нового, проевропейски настроенного президента страны буквально разорвали в районе Останкино, куда он пытался прорваться для того, чтобы обратиться к народу. Вакханалия расправы с мгновенно ставшей ненавидимой властью превратилась в межэтнические расправы с большими человеческими жертвами. Пришедшее к власти военное правительство объявило о выходе из ЕС, объявлении на всей территории страны режима чрезвычайного положения и аннулировании всех, взятых предыдущим правительством международных обязательств. Практически сразу после этого Кавказ и Татарстан объявили о своей полной независимости, Татарстан вдобавок о том, что желает быть членом ЕС по-прежнему, а по стране прокатились погромы, грабежи и межэтнические столкновения.

Что же касается их миссии – правительство России в 2018 году разделило «Газпром», вернуло активы «ЮКОСа» и провело ряд международных тендеров на разработку месторождений севера России и Сибири. Все их выиграли международные компании, так называемые «мейджоры» нефтяного рынка. После начала беспорядков в России цена на нефть за несколько дней возросла с двухсот десяти до двухсот сорока, а потом и двухсот пятидесяти долларов за баррель. Потом нефтяники пришли к новому правительству России и сказали, что бизнес есть бизнес и они готовы платить на тех условиях, о которых договоримся, и не важно кому. В итоге выплаты в пользу российского правительства были повышены, что в условиях резкого роста цен на нефть проблемы не составило, а в Россию были приглашены компании по обеспечению безопасности. Не просто так представители Кавказа, чью нефть (чеченскую) российское правительство заблокировало, заявили, что ответят волной терроризма по всей России и прежде всего на сырьевых приисках, если их требования не будут выполнены. В том числе и территориальные – они почему-то считали, что Кубань и Ставрополье являются горскими территориями. Сразу после этого, с согласия русских, охрана была значительно усилена, сюда перебросили специалистов с боевым опытом. Собственно говоря, на юг ехал Густаффсон – он получил назначение менеджером на Ставрополье, где концентрировались нефтяные объекты, связанные с разработкой огромных, недавно открытых месторождений Черного моря. И если Сэммел хорошо знал своего друга (а подружились они еще в Афганистане) – кое-кого ждали нелегкие времена.

Но это общее, а теперь – частности.

В городе была русская власть и были законные силовые органы: полиция, в том числе отряды особого назначения, так называемый ОМОН. С ними было налажено некое сотрудничество, суть которого не особо раскрывалась, – но опытный Сэммел знал, о чем речь. Либо это деньги, либо информация и предоставление ресурсов. Ни один опытный менеджер не упустит возможность сделать работу чужими руками: ведь, в конце концов, заказчику плевать, кем именно сделана работа, главное, что она сделана. Так они работали и в Таджикистане, и в Туркменистане, и в Казахстане. Если русские здесь продажны – значит, они получают деньги, если нет – значит, помощь и информацию. Надо не забыть спросить – как именно организовано взаимодействие: это очень ценный актив.

В городе была и нелегальная власть. Так называемые «общины». Это было, нельзя было прятать голову в песок: надо было признать это и работать. Это было в Ираке, в Афганистане – да везде. В Ираке Петреус сбил наиболее опасную волну насилия в 2007–2008 годах хитрой политикой – он начал вооружать не меньшинства, а большинство, и более того, начал платить, платить хорошие деньги за отсутствие актов насилия и самостоятельное, без привлечения американцев обеспечение безопасности на своей территории. Так и тут – общины это не власть, но это самостоятельная сила со своими требованиями и интересами и с ней надо работать. Судя по данным из центрального файла, далеко не все в общине были радикальными исламистами, многие имели чисто экономические интересы – деньги, найм представителей их народа, которые явно будут платить общине, заключение контрактов на снабжение и обеспечение нефтяников продуктами, ГСМ и прочим. С другой стороны – из данных Густаффсона можно понять, что наиболее радикальная часть общины не только не подчиняется умеренным, но и терроризирует их, вымогая деньги на джихад. Это называется «закят». Мусульманин – плати закят. Не мусульманин? Тогда плати джизью. Как написал Густаффсон, джизью пытались наложить и на него (совсем оборзели!), платить он категорически отказался. Скорее всего, инцидент со снайпером был связан именно с этим.

Отмечалась и террористическая активность. Все то же самое – «Аль-Каида», Хизб ут-Тахрир, Шура Имарата Кавказ – нового протогосударственного объединения, признанного террористическим. Концентрировались общины радикалов прежде всего в городах, состояли из молодежи. Что самое худшее – до тридцати процентов численности таких вот «городских джамаатов» составляли этнические русские.

Регион был сложным. Один человек, менеджер региона, в данном случае Ларс Густаффсон, отвечал за состояние дел с безопасностью в целом регионе, по размерам большим, чем его родная Норвегия. Горы, низкорослый, но вполне способный скрыть человека лес, болота, северная степь, так называемая «тундра». Несколько небольших городов, построенных русскими для освоения этого края, и что самое плохое – сильно разбросанные по местности объекты нефте– и газодобычи, которые надо было охранять. И объекты трубопроводной инфраструктуры. Судя по данным центрального файла, Густаффсон построил свою работу по охране большей частью на взаимодействии невооруженных гражданских БПЛА и вооруженных самолетов, примерно таких, как тот, на котором он летел. То есть БПЛА дежурит над местностью, отмечает угрозы, при их наличии вызывает вооруженный самолет. Новейший «MC130» Combat Spear вооружен 30-мм пушкой «Бушмастер» и ракетами, тот самолет, на котором летел он – 20-мм «Эрликоном», при том он раза в три меньше, чем «сто тридцатый» транспортник, и стоимость летного часа меньше раза в три-четыре и раз в десять меньше, чем у вертолета. Таким образом, получается максимальный эффект при минимальных стоимостных издержках: если ты не служишь в армии, а работаешь на частную военную компанию, то о таких мелочах задумываться надо. Проблема только вот в чем: такой подход никак не решает проблему городского терроризма. А ее надо решать.

Городской терроризм…

Из центрального файла он видел, что практически все службы сознательно вынесены за пределы города. Нефтяники живут рядом с месторождениями, там возведены защищенные жилые городки. В офисах – минимум персонала, только самый необходимый минимум, тем более что и за работу здесь надо платить двойное, если не тройное жалованье. Но проблему это не решает, Сэммел это отлично прохавал на примере Казахстана и Узбекистана. Ошибка одна: ты отгораживаешься от какой-то части населения стеной и делаешь вид, что ее нет, что у нее нет интересов, прав, что все, что между вами общего, – то, что вы живете в одной стране. И все проблемы, трудности, неприятности, которые есть у этой части населения, тебя не касаются. Но чем выше стена, тем сильнее копится ненависть. И при встряске – а она рано или поздно будет – стена рухнет, и ты останешься с этими людьми один на один. Вот что будет…

Так и Центральная Азия. В Афганистане к власти пришли талибы, исламистские боевики из центральноазиатских государств получили и помощь, и защищенные базы, и вооруженных сторонников… и все начало сыпаться как карточный домик.

Все. Одно за другим. Саморазрушающийся механизм, нисходящая спираль, самосбывающиеся негативные прогнозы. Рушится одна страна, тут же освободившиеся от работы, от всего человеческого местные хватают оружие и бегут «помогать» соседям. Моментально во все стороны расползаются беженцы, сами по себе крайне взрывоопасный материал… и вот все это начинает напоминать натянутый в руках кусок ткани, на который капают кислотой. Дыры расширяются, сливаются постепенно в одну и…

По-моему, еще лидер большевиков Владимир Ленин предупреждал: нельзя считать себя свободным от общества, в котором ты живешь. Это предупреждение все давно забыли…

Городской терроризм… что же с ним делать. Для того чтобы справиться с ним, нужны опытные контрразведчики и хорошая группа быстрого реагирования, способная оказаться в месте, где собрались боевики, и справиться с ними. Он сам себя опытным контрразведчиком считать не мог, но опытным контрразведчиком был майор Итан Блэк, который умер у него на руках в Узбекистане. А он работал в его группе несколько лет и, по крайней мере, знает процедуру, то есть порядок действий.

Городской терроризм…

С легким шорохом открылась дверь – это был Густаффсон. Сам Сэммел сидел в комнате отдыха и знакомился с делами, чтобы не мешать…

– Поехали…

* * *

Нормальных гостиниц международных сетей в Сургуте не было – и Сэммел, по совету Густаффсона, заселился в гостиницу Обь, расположенную в центре города, около нее был постоянный полицейский пост, и внутри охрану несли вооруженные частные контрактники. Большая часть гостиницы, несмотря на понятные обстоятельства, была заселена: здесь селились приезжие иностранные гражданские специалисты и специалисты по безопасности. Номер стоил сто сорок тысяч рублей в сутки, это примерно четыреста долларов – приличная цена даже по меркам столицы. Одноместный однокомнатный номер – двухкомнатные давно разобрали. Сэммел, по совету своего друга, пока заплатил за десять дней – потом видно будет. Густаффсон сказал, что далеко не факт, что придется держать номер: если будешь ездить по объектам, то это затянется и на это время номер лучше освободить. Администрация с удовольствием приняла плату долларами США.

Дверь в номер можно было вынести пинком, и это Сэммелу не понравилось – в конце концов, он был в Душанбе во время погромов шестнадцатого года и знал, что это такое. Алекс Сэммел сходил в душ – горячая вода, к удивлению, была, может, у отеля собственный котел – и почувствовал себя намного лучше. Переоделся – у него был при себе дешевый, но более-менее приличный костюм на выход. «Глок-19» в кобуре ДеСантис и два запасных магазина заняли свое законное место на шикарном ремне из бычьей кожи с двойной прострочкой, стоившем едва ли не больше, чем костюм. В отличие от брюк, ремень для постоянного ношения оружия должен быть хорошим, и экономить на нем не следует…

Переодевшись, Алекс Сэммел достал небольшой, карманный инструмент, приготовил отвертку и начал обыскивать комнату. Телефон в номере он сразу отключил, отвернул розетки, посмотрел по углам, на карнизе. Опыт Фермы – лагеря подготовки агентов ЦРУ – давал о себе знать. Никаких жучков он не нашел, но это не значит, что их нет. Подслушивать могут через окно, через батарею, неотключенный стационарный телефон – готовое подслушивающее устройство. Может быть, он еще не привлек внимания, может быть, не успели поставить – он был привередливым клиентом и согласился только на третий номер, который ему предложила администрация. Как бы то ни было – все, что мог, он сделал, а теперь хотел есть. Уходя, он повесил табличку «не беспокоить» и зажал в косяке обрывок нити – возможно, незваные гости его и не увидят…

Перед уходом он посмотрелся в зеркало. Из зеркала на него смотрел ничем не примечательный мужчина, лет сорока, возможно, сорока с небольшим. Незастегнутые пуговицы и короткие рукава пиджака, пуговицы вместо запонок на рукавах рубашки указывали на профессионального стрелка. Глаза были спокойными и усталыми, и лишь намертво въевшийся в кожу загар да ранняя седина выдавали в нем человека «с биографией»…

На первом этаже, как это обычно и бывает в ресторанах Восточной Европы, был ресторан.[11] Говорили, что раньше здесь это называлось «столовая» и сюда не пускали тех, кто не живет в отеле, но теперь это был ресторан, и сюда пускали всех. Ларс Густаффсон сидел в самом углу и с аппетитом что-то ел. Увидев Алекса, махнул рукой:

– Присоединяйся. Так как ты новичок, я заказал и на тебя.

Мясное блюдо на вид выглядело отлично, хотя и остыло…

– Что это?

– Медвежатина. Бифштекс из медвежатины. У русских плохо получается готовить мясо, а вот само мясо просто отличное. Попробуй, настоящая медвежатина.

Алекс вспомнил, как едят в Европе. Американцы сначала разрезают все мясо на небольшие куски, после чего откладывают в сторону нож, берут этой же рукой вилку и едят. Европейцы орудуют одновременно ножом и вилкой, отрезая мясо по кусочку и съедая его. Это надо уметь… а долгие годы в местах, где и про салфетку-то не знают, отрицательно сказываются на манерах.

Впрочем, кусок был жесткий, но без жил и в меру прожаренный. И с необычным соусом. Что-то это напоминало американский стол, не европейский. Большие порции, примитивная, но вкусная еда. Алекс уезжал из России, когда ему было шесть с чем-то лет, и почти не помнил эту страну. И вот волей судьбы он снова был в этой стране, великой и несчастной, ищущей непонятно чего и не знающей покоя…

– С чем мясо?

– Какой-то местный соус. Брусника, кедровые орешки. Кстати, добудь масло кедра, здесь оно есть. Две столовые ложки три или четыре раза в день. Я вылечил так язву.

Язва, гастрит – одна из их профессиональных болезней. Хороший стол, наподобие этого не исключение, а правило, а во время неприятностей – хорошо, если за день вообще удается что-то поесть…

– Значит, и здесь есть что-то хорошее.

– Вопросов нет. Мне вообще жаль этих людей, они не такие плохие. По крайней мере, не сравнить ни с Ираком, ни с Афганистаном – там от местных никогда не ждешь ничего хорошего. Ты, кстати, задержался в номере…

– Искал гостинцы.

Густаффсон понимающе кивнул.

– Не напрасно. Бывает. Так что проверяй. Файл прочитал?

– Прочитал… – спокойно ответил Сэммел, – а теперь хочу услышать то, что там не написано. Прежде всего насчет русских.

Густаффсон улыбнулся, став похожим на какого-то неуклюжего, но доброго сказочника, который сбрил бороду. Человек вообще выглядит лучше, когда улыбается – правда, поводов для улыбок маловато…

– Русские… Первое, что ты должен знать, – это как с ними обращаться. Они делятся на две категории – русские на должности и просто русские. А русские на должности делятся на гражданских и военных. Хуже всего гражданские русские на должности. Они будут тянуть с тебя деньги, а потом придумывать, почему не могут для тебя ничего сделать. Могут и напакостить. С ними надо жестко и платить за что-то реальное.

– Как в Ираке?

– Точно.

Сэммел был в Ираке – по линии ЦРУ. Сам непосредственно не имел дела с гражданскими, но слышал разговоры. Там гражданские приходили и начинали излагать свои проблемы. То не сделано и это не сделано. Нужна краска, нужно там подновить ворота, нужны учебники для школы. И когда ты им что-то давал, они были довольны и жали тебе руку – только ночные нападения не прекращались. А когда ты спрашивал их, почему бы им самим не сделать что-нибудь для себя, например убрать хлам и мусор с улицы или починить канализацию, они смотрели на тебя, и казалось, не понимали, о чем ты говоришь…

– Вторая категория – гражданские русские. Они странные люди… я никогда их не понимал и не пойму. Они могут ненавидеть тебя, они могут не взять денег, но если ты им понравился, сделают нужное для тебя и бесплатно. Если будешь нанимать их на работу, учти – много контроля и никакого алкоголя.

Сэммел улыбнулся:

– Я вообще-то сам этнический русский.

– Ах да… – Густаффсон разлил по бокалам густой, темно-красный напиток, похожий на кровь, но другого оттенка красного, – я и забыл. И еще третья категория русских – это…

Под ударом взрывной волны лопнули одновременно все стекла, обжигающий вихрь ворвался в помещение, сметая все на своем пути. Их сшибло со стульев, сшибло остатки мяса и кувшин с напитком… но осколками не порезало… осколки пришлись на тех, кто сидел ближе к окнам…

Наступила тишина. Оглушительная, такая, как будто кто-то выключил громкость, и фильм идет, но звука уже нет.

Потом звук прорвался: многоголосыми воплями сигналок, стонами раненых, чьим-то истошным криком от вестибюля. Было дымно, Сэммел тряхнул головой и начал подниматься на ноги. Хрустело битое стекло, осколки тарелок, он обо что-то обрезался – и боль привела его в чувство…

С другой стороны стола поднимался Густаффсон. В отличие от Сэммела, он сидел лицом к стеклу, поэтому ему «прилетело» – осколок стекла резанул по брови, волосы у него были спутанными и грязными, взгляд – диким…

Сэммел попытался утвердиться на ногах, закашлялся…

– Черт…

– Уходим.

– Надо помочь…

– Уходим!!!

Под ногами хрустело стекло и битая посуда. Цепляясь друг за друга, они сунулись на кухню… там что-то горело и кто-то кричал, и было непонятно, что вообще происходит…

– Давай сюда!

Густаффсон знал обстановку лучше – он потащил его через боковую дверь, потом какими-то коридорами. Рядом бежали еще какие-то люди, непонятно какие. Все спасались на улице, как будто здание может рухнуть…

– Может быть еще один взрыв! – прокричал Густаффсон, не оборачиваясь. – Ты носишь?[12]

– Да…

Они вывалились на улицу, бежали люди, кто к отелю, кто от него, заполошно выли сигналки машин. Густаффсон потащил его куда-то в сторону. Сэммел не сопротивлялся – порядков здесь он не знал.

Два уже знакомых внедорожника, положенный менеджеру региона выезд,[13] забрали их на темной улице неподалеку от отеля. В ночи выли сирены, и они держались подальше от дороги, в темноте, пока не увидели знакомые машины…

– Часто у вас так? – спросил Сэммел, приводя себя в относительный порядок.

– Такого еще не было… – Густаффсон пил воду из бара, – но должно было рано или поздно случиться. Чертова община.

– Чеченцы?

– Ну а кто же? Добро пожаловать в Югру, брат.

– Югра?

– Местные так называют эти места. Югра…

Почти в полночь они приехали в офис, где у Густаффсона, как и у любого другого понюхавшего порох контрактника, была тревожная сумка и спальный мешок. От нервов распили бутылку Финляндии, которую норвежец держал в сейфе, и легли спать. Сэммел соорудил себе ложе из спальника и стульев из кабинета, лег – и отрубился, рухнул в пропасть своих кошмаров, которым не было ни конца ни края…

Сколько бы в этом мире не было адских мест – он повидал их все…

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ
Документ подлинный

Вологодский суд рассмотрит дело местного жителя, который, как полагает следствие, готовился совершить теракт. И.о. регионального прокурора уже утвердил обвинительное заключение в отношении Сергея Мишуринского. Об этом сообщает пресс-служба надзорного ведомства.

По версии следствия, С. Мишуринский (неоднократно судимый за тяжкие преступления – грабеж, изнасилование, убийство) стал еще и террористом, отбывая наказание за совершение тяжкого преступления в колонии строгого режима. Там он познакомился с лицами, осужденными за терроризм, которые и оказали на него сильное влияние. Освободившись из исправительного учреждения, мужчина изготовил самодельное взрывное устройство с поражающими элементами. Подорвать его он намеревался в одном из общественных мест Вологды.

Готовясь к преступлению, С. Мишуринский штудировал экстремистскую религиозную литературу и просматривал диски с записями известного идеолога «Аль-Каиды» Абу Ахья и нейтрализованного участника бандподполья Саида Бурятского.

Однако довести преступное дело до конца он не смог. В октябре прошлого года предполагаемый террорист был задержан сотрудниками ФСБ. При обыске в его квартире нашли гранату, несколько детонаторов и самодельное взрывное устройство, содержащее 200 граммов тротила и саморезы.

Против мужчины было возбуждено дело по ч. 1 ст. 222 Уголовного кодекса РФ (незаконное хранение взрывчатых веществ и взрывных устройств), ч. 1 ст. 223 УК РФ (незаконное изготовление оружия) и ч. 1 ст. 30 и ч. 1 ст. 205 УК РФ (приготовление к совершению террористического акта).

top.rbc.ru


Недалекое прошлое. Западный Туркменистан. Второй блок месторождений. Лето 2017 года

Туркменистан – страна чудес.
Зашел в кишлак – и там исчез.
Черный юмор контрактников

Взрыв они услышали, едва свернув с дороги. Тяжелый, глухой хлопок, отдающийся под ложечкой, – и огненный столб на горизонте, постепенно чернеющий…

– …твою мать… – нехорошо выразился третий стрелок. Он был канадцем, из Канадской королевской конной полиции, отличным стрелком и охотником, но, как и все они, выучил русский мат и активно использовал его. Потому что с каждым первым местным здесь без мата объясниться было нельзя, даже если знал язык.

– Так, собрались! – пристрожил командир патруля. – Алекс, лезь за пулемет. Шон, паси слева…

Шон, бывший рейнджер, которому едва не поджарили задницу при эвакуации из Кабула и который решил, что с него достаточно, толкнул Алекса в задницу, когда тот полез в кузов пикапа через широченную форточку в задней стенке кабины…

– Эй, парень, передай привет бородатым ублюдкам от меня…

– Хорош ржать! Заткнись!

– Да, сэр!

Шон заткнулся, выставил в окно ствол «ПКМ» и начал с преувеличенным вниманием пасти свой сектор…

Алекс выбрался наружу, поправил шемах. Взвел – для этого нужна была немалая сила – гигантский русский «КПВТ», который они сняли с подбитого русского БТР, а потом Дирк МакКоннелл, их мастер на все руки по машинам, оружию и любым другим железякам, приспособил на самодельную, грубо сваренную турель. Этот пулемет был вдвое мощнее старого доброго «Браунинг М2», он стрелял чудовищными пулями шестидесятого калибра, которые прошибали все на своем пути, будь то дерево, стена дома или дувал. Проблема была в том, что выдержать его отдачу было совершенно невозможно, равно как и стрелять очередями больше чем по пять выстрелов – тупо запорешь ствол. Но в дуэлях со стрелками басмачей такая мощность была нелишней, она позволяла открывать огонь с большей дистанции, находясь в относительной безопасности. На всякий случай в бронированном кузове находился пулемет «ПКМ», который можно было использовать как обычный пехотный и стрелять по тем целям, которые внимания «КПВТ» не заслуживают…

Лучше «КПВТ» только «GAU-19», американский трехствольный монстр калибра 12,7, который разрабатывался под перспективный вертолет, но его никто не покупает. Частная компания, в отличие от армии США, доллара лишнего не выложит. И сам пулемет, и боезапас к нему натовского калибра – стоят бешеных денег, а тут… сам «КПВТ» им и вовсе достался бесплатно, выломали с подбитого БТР, а боеприпасы к нему можно купить или выменять у местных «военных» за доллары или спиртное. Они хоть вроде как и соблюдающие,[14] но за русскую водку все что угодно продадут.

Он пристегнулся. Сиденья здесь не было, но для того, чтобы удерживаться на ногах во время бешеной гонки по пустыне, обязательно надо было пристегиваться. Откинул «рога» – плечевые упоры, как на зенитном варианте «диско» – пулемета «ДШК», еще одного русского пулемета, с которым морская пехота США хорошо знакома, хотя ввек предпочла бы не видеть. Вместо обычного ракурсного зенитного прицела они установили коллиматорный, южнокорейского производства…

Пнул изо всей силы ногой в заднюю стенку кабины – дважды. Готов. Обернулся назад – «Тойота», за рулем которой был Влад, украинец, уволившийся[15] из тамошнего спецназа, держалась на хвосте. Вот и отлично. Он показал большой палец – и Влад показал ему то же самое…

Вот только вокруг – была полная…

Они тормознули около чек-пойнта – помогать тут было уже некому, машина группы быстрого реагирования, «семьдесят пятая» «Тойота», стояла на ободах, избитая пулями, будка чек-пойнта сожжена гранатометным выстрелом, а то и чем похуже. Помощь раненым и убитым никто не оказывал, проблем хватало и без этого.

Иван – правильно ударение на первый слог. Иван – а не ИвАн, их командир, бывший оперативник польского JW GROM, выскочил с переднего сиденья их «Форда», забежал в разбитую огнем пулеметов и гранатометным выстрелом караулку и через минуту выскочил обратно, держа в руках небольшой плоский прямоугольник жесткого диска, для сохранности защищенного титаном. Записи камер наблюдения потом посмотрят в офисе. Снова заскочил в машину, тронулись, с пробуксовкой. Про раненых никто и не подумал – это были обычные наемники, местные, из африканских стран, с Балкан, русские. Статик-гарды, каждый знает, на что идет. Помощь им должны оказать местные…

Которым отнюдь не до помощи. Им бы самим кто помог.

Как только они завернули за легкий забор, тоже избитый пулями, стало понятно, что все еще хуже, чем это виделось на расстоянии. Ублюдки сыграли старый трюк, который первыми применили, кажется, ирландские террористы в Белфасте. Двойной удар называется. Происходит нападение или подрыв. Вызываются пожарные, полиция, эвакуируются гражданские. И как только около подорванного или поврежденного объекта скапливается много народа, в том числе представители власти, гремит второй взрыв. Припаркованная машина в последнее время чаще всего смертник. Это и есть двойной удар…

В данном случае целью были пожарные – опять. После нападения они прибыли, чтобы гасить пламя и бороться с разливом нефти, и второй удар пришелся по ним. Ублюдки сообразили, что самое слабое звено в цепи – это инженеры и пожарные. Но инженеры постоянно под охраной, причем такой, справиться с которой нелегко – а неразорвавшихся снарядов тут не достанешь, чтобы сделать фугас. Вот они и начали нападать на пожарных – высококвалифицированных специалистов со сложной специализированной техникой, без которых работать просто нельзя. Пожарные теперь носили бронежилеты и автоматы «АКС-74У», но этого было мало. Еще ублюдки сообразили, что подорвать трубопровод проще, да только латается он и быстро, и дешево. А вот если подорвать компрессорную станцию…

Этот удар пришелся аккурат в цель. Две пожарные машины лизало пламя, около одной из них лежало что-то, похожее на кучу мусора, но Алекс не раз видел такое и знал, что это – сгоревший человек. Кто-то из пожарных еще пытался гасить пламя, кому-то оказывали помощь у искалеченной взрывом «Скорой»…

К их машине подбежал пожарный. В современном, но рваном комбинезоне, больше похожий на космонавта… потерпевшего аварию. Автомат у него был на ремне, забрало треснуто. Навстречу ему выскочил Иван… он именно выскакивал, а не выходил из машины, всегда, даже когда не было непосредственной опасности. Говорили, что он как-то раз чуть не сгорел на Саланге.

Пожарный, судя по говору, был русским – большинство пожарных здесь были русскими, потому что на приисках за месяц им платили столько, сколько на родине за год. Но и цена была высока…

– Цо здесь трапелось?[16] – несмотря на то что русский и польский были разные языки, поляки и русские понимали друг друга.

– Смертник! Мать его… – Русский начал ругаться матом, словно забыв обо всем. – У нас полэкипажа в мясо. С. и!

– Бандиты! Куда они ушли?! – Иван не дал русскому растечься мыслью по древу.

– Бандиты? Басмачи! Щас узнаем…

Русский закричал что-то, подбежал еще один пожарный, ниже ростом и в другом комбинезоне, по-видимому, местный. Русский коротко переговорил с ним на его языке.

– Туда. Туда они ушли… П…ы.

– Сколько их было?

– Да до хрена их было! До хрена!

Это значило – много. Когда командиром, старшим патруля у них был Герхард, Алексу приходилось работать переводчиком: бывшему германскому полицейскому никак не давался русский. Еще он не мог понять «неопределенных» выражений русских – что, например, значит – до хрена? Неужели нельзя хотя бы примерно указать сколько.

– Давно ушли?

– Полчаса как!

– Тридцать минут, ясно…

Ублюдки ушли, а кто-то, явно из числа работников или охраны, остался ждать, чтобы окончательно подорвать и станцию, и пожарных. Что за твари, откуда они только берутся тут…

Иван показал большой палец. Алекс продублировал знак для тех, кто находился в замыкающей машине. Это значило – информация получена, начинаем преследование…

Вывернув, их тяжелый «Форд» прокатился мимо разбитой пулями защитной стены, выскочил через второй выезд. Места здесь были пустынные, довольно опасные – напоминали Северный Афганистан. Там, где русские проложили мелиорацию, – там трава, частично пересохшая под лучами беспощадного солнца, кусты. Где не проложили – там пересохшая, потрескавшаяся от солнца земля. Редкие дороги с асфальтовым покрытием, сильно разбитым и давно не обновлявшимся – государство здесь следило только за самыми крупными дорогами, а как вся эта свистопляска началась – и вовсе ни за чем не следит. Невысокие горы на горизонте, лазурно-голубое небо, белые, кучевые облака…

– Внимание всем, я Скакун-один… – Иван привычно передал позывной, – нахожусь в квадрате сорок шесть – восемьдесят. Преследую крупную моторизованную банду численностью до двадцати человек, легкое стрелковое оружие и «РПГ». После нападения на охраняемый объект ушли на северо-запад на нескольких машинах, идентификации нет. Проявлять особое внимание, повторяю – проявлять особое внимание…

– Я Газель-три, нахожусь на трассе, примерно десять миль восточнее Ак-тюбе, у меня все чисто…

Привычно началась перекличка. Несмотря на то что все они были разных национальностей, служили в разных армиях, полицейских и жандармских силах, работали на разные военные компании, террористы и моторизованные банды, так называемые basmaches, басмачи, были общей угрозой. И к их преследованию подключались все свободные силы…

– Внимание, всем позывным Скакуна, особое внимание, повторяю – особое внимание…

Машины сильно трясло, они приближались к дороге. Дороги здесь не как в Ираке, бетонные скоростняки, но с афганскими не сравнить. Там дорог нет вообще, а здесь хоть какие-то дороги…

«Форд» сильно, до пробоя подвески, тряхнуло, после чего они, не снижая скорость, выбрались на дорогу, асфальтовую. Их водила, тоже русский, начал увеличивать скорость…

Алекс обернулся – «Тойота» следовала за ними. Проверять надо было – местность скверная, без подвески остаться – проще легкого…

Начал поворачиваться… и кровь буквально застыла в жилах, а ноги свело от ужаса. В километре отсюда, по правую руку – не его сектор – был кишлак, а тут осталась автобусная остановка, причем остановка капитальная, бетонная, этакий домик, открытый с одной стороны, который только русские могли додуматься построить из бетона. И вот из-за этого домика показался, встал на колено подросток, голова которого была замотана не чалмой, а просто черной косынкой, а на плече у него была труба реактивного гранатомета, нацеленного на идущий на большой скорости «Форд» контрактников…

Не успевал никто. И он тоже – пулеметная установка двигалась тяжело из-за большой массы пулемета…

Он и сам не помнил, как в его руке оказался пистолет Стечкина – русский автоматический пистолет, который он выменял на трофейную китайскую «СВД» у одного француза. Пистолет этот он носил на груди, чтобы легко было стрелять, сидя в машине, и у него было двадцать патронов в магазине и режим автоматического огня. Сейчас, несмотря на плотную обвязку, он сумел выхватить пистолет и открыть огонь…

Маневрировать возможности не было, скорость почти предельная – они летели навстречу судьбе со скоростью около семидесяти миль в час…

Он увидел, как ракетчика ударила одна из пуль – рассеивание у этого пистолета было сумасшедшее, их единственный шанс. Его повело вправо, он нажал на спуск, полыхнула вспышка… куда, мать его? Бог сегодня хранил их – ракета прошла точно между первой и второй машиной, а через секунду ударившие из второй машины автоматы покончили со стрелком…

«Форд» с пробуксовкой тормознул, проехав не меньше сотни метров. Затем начал сдавать назад. Алекс, хоть его и трясло изрядно, прикрыл сектор «справа и назад» – зеленка, все что угодно может быть. Их водила задом объехал тоже вставшую «Тойоту» и виртуозно остановился у бетонной автобусной остановки.

Алекс расстегнул центральное крепление и только тут почувствовал, что весь в поту, причем в поту неприятном, холодном.

Выбрался через верх, перевалился на землю, встал. Иван, Влад и Шон уже стояли рядом с пацаном – ему было лет пятнадцать-шестнадцать на вид, и у него даже не росла борода. Кровь медленно текла, сворачиваясь в черные шарики в пыли…

Сукины дети… Ублюдочные, мать их так, сукины дети, которым плевать, сколько погибнет их, которые не желают чистить зубы утром и вечером, трахаться с презервативом и прекратить убивать. Чертовы сукины дети…

Влад заменил магазин в своем «Булги». Лязгнул затвором… Иван подобрал трубу от ракетной установки, наскоро обыскал карманы. Немного денег, сильно дешевый и задрипанный сотовый. Никаких документов нет.

– ДНК? – спросил Шон.

– Какой ДНК, курва блядна,[17] – со злобой в голосе ответил поляк, – поехали отсюда…

* * *

Через несколько сотен метров они наткнулись на новые трупы…

Их случайно увидел Шон. Ему показалось подозрительно, почему на дороге сидит ворона и не улетает. Значит, рядом есть еда…

Они остановились. И в придорожной канавке нашли еще два трупа.

Машины разъехались, обеспечивая периметр. Пулеметы были готовы открыть огонь.

Трупов было два. Пожилой мужчина и молодой совсем. Возможно, сын, возможно, родственник, возможно, гомосексуальный партнер. После Афганистана ничему не удивляешься. Обоим перерезали горло, по виду – сопротивления они не оказали.

Их водила, русский, по имени Саня, бывший милиционер откуда-то из Центральной России (у русских почему-то полиция в разговорах до сих пор называлась милиция, хотя милиция – это гражданское вооруженное ополчение), прошелся по обочине, потом наскоро осмотрел трупы.

– Они захватили машину. Ублюдки захватили машину, – сказал он, – возможно, грузовик. Вон тут, видите, следы солярки. У сукиных детей была повреждена машина, они захватили другую. Хозяина зарезали. Вот этот – хозяин.

– Почему? – полюбопытствовал поляк.

– Вон, видал его руки. Масло, соляра в кожу въелись. Он привык сам ремонтировать свою машину.

Поляк уважительно кивнул. В компании ценились любые знания, какие бы они ни были. А люди – были самыми разными. Это позволяло им хоть как-то, но держать обстановку и обеспечивать добычу нефти и газа, даже имея под боком «Талибан», «Аль-Каиду» и Стражей Исламской Революции. Если бы здесь высадилась американская морская пехота – всему бы п… пришел.

– А где машина?

– Вон там! – крикнул Алекс, показывая от пулемета рукой. – Кажется, за кустами что-то есть.

* * *

Машина и в самом деле была там. Китайский пикап типа «Гранд Тигр», в кузове турель, но самого пулемета нет – забрали. Одна шина спущена, следы от пуль везде, оба боковых и частично лобовое повреждены, в машине – следы крови, перевязочные материалы – на водительском сиденье, сзади на пассажирском. Значит, ублюдки понесли потери…

Кто такие? Ясно кто – и местные и пришлые. В кишлаках работы нет, а вербовщики «Аль-Каиды» дают по таксе – двести долларов за участие в атаке, пятьсот – кто ранен, две тысячи – кто стал инвалидом или убит. Отдельно оплата по результату, как только получат информацию. За взорванную компрессорную – не меньше двадцати штук, при том, что одно оборудование, которое они угробили, на несколько лимонов грина тянет. Местные – большинство нигде не работает с тех пор, как развалился СССР, кто хочет работать – тот уезжает гастарбайтером и работает, кто-то даже гражданство получает, а здесь только неработающие сидят. Только детей делают да в мечеть ходят. Мечеть новая, к ней пристроено медресе – школ здесь нет, вместо школ медресе, учителя могут убить только за то, что преподает не по шариату. Мечети неизвестно на какие деньги содержатся, там раздают гуманитарку и литературу, в основном ваххабитскую. Там же вербуют на джихад, на такие вот атаки – никто ничего с этим не делает, хотя все знают. После налета все скрываются в кишлаке, под видом мирняка, оружие прячут – и так до следующего налета. Кому все это надо… а кто получает прибыль от того, что нефть сто семьдесят уже стоит? Вот им и надо.

Иван осмотрел машину, убедился, что ничего нет, и кивнул. Саня пошел с небольшой канистрой – сжечь машину. В качестве улик она не годилась… какие тут, в дупу, улики?

Сам Иван вернулся к машине, взялся за телефон, набрал номер – это был номер дежурного. По сотовому проще…

– Это патруль три, позывной Скакун. Видишь меня?

– Так точно, продолжай.

На каждой машине был маячок GPS – так что дежурный, сидящий во временном центре, видел их всех…

– Обнаружил одну из машин, использовавшихся танго, внутри следы крови. Атакован одиночным ракетчиком, атака отбита, ракетчик уничтожен, потерь не имею.

– Принято, продолжай…

– Есть предположение, что танго скрылись на захваченной гражданской грузовой машине, тип и приметы отсутствуют…

– Так… минутку. Есть данные – в семи милях от вас к западу банда на грузовике обстреляла патруль Эринис и пытается скрыться на пересеченной местности. Ведется преследование. Наверняка ваши…

– Возможно, спасибо за информацию. СК.[18]

Поляк бешено замахал рукой:

– Пошли! Пошли!

* * *

Они опоздали.

Патрульные Эринис, обстрелянные на дороге, вызвали их ганшип, который случайно находился всего в нескольких милях от места действия и представлял собой Цессну Каргомастер, в которой в грузовом люке был установлен сербский двадцатимиллиметровый Эрликон. Ганшип догнал бандитов, пытавшихся скрыться в грузовой машине советского еще производства, и парой очередей покончил и с машиной, и с разбегающимися бандитами. Сейчас он описывал широкие круги в небе, а патрульные и Эринис, у которых был старый, видимо узбекский еще, «Хаммер»,[19] неспешно собирали оружие. Увидев приближающиеся вооруженные машины, они вскинули оружие, но тут же опознали своих…

Здесь было относительно безопасно. Машины встали широким квадратом, чтобы образовать нечто вроде периметра. Алекс отстегнулся и покинул машину вместе со всеми – пулеметчик в «Тойоте» остался дежурить, потому что как минимум пятьдесят процентов огневой мощи должно быть актуально, то есть готово к немедленному применению, и потому что дежурить была очередь второго пулеметчика.

Главным у англичан был Дэн Ходжес. Типичный англичанин – здоровенный, рыжий и усатый. Как и вся элита Эринис, он был из САС, двадцать второго полка специального назначения. В Афганистане он сменил свой «М4» на «СВД», гораздо более подходящую для горной страны – и так и таскал ее с собой, сменив, правда, прицел на шикарный US Optics. Для ближнего боя у него был автомат «МР5», который он таскал на боку, почти как пистолет.

Как и все англичане, Ходжес любил злые шутки и розыгрыши, а также при встрече даже с друзьями начинал их подкалывать, и довольно зло. Это не все понимали… но так он был отличным парнем, всегда готовым выручить друга, и если ты заруливал на базу, когда у него было какое-то событие, пива можно было пить до отвала. Широкой души человек, почти как русские…

– Ищешь, чем бы поживиться, а Иван? – подколол он поляка, едва тот покинул машину.

Поляк размотал шемах, вытер лицо – было жарко.

– Это наши клиенты. Только что они подорвали компрессорную станцию.

– Да? Ну, им не повезло. Но трофеи, извини, наши…

– Сколько их?

– Вроде пятеро. Если мы правильно руки-ноги посчитали…

Контрактники подошли к машине, которую накрыл вооруженный самолет – так называли их патрульные мини-ганшипы. Это был не китайский, а русский грузовик, старый. Похожий на американские пикапы шестидесятых, марки «ЗИЛ». В России таких было не встретить, но здесь климат теплый, машина сохраняется хорошо – здесь они по-прежнему коптили дороги. Судя по кузову, когда-то эта машина работала в местном сельском хозяйстве, а потом стала частной. Как в Афганистане – там местные давно ездят на русских армейских машинах, украшенных как передвижные индуистские храмы. Вероятно, это была именно та машина, из-за которой на дороге зарезали двоих. Сейчас ее прилично разделало снарядами автоматической пушки с самолета, кабина была буквально искорежена, а потом контрактники залили ее пеной из огнетушителя, чтобы не взорвалась. Кровь, металл, мясо, пена слились в омерзительном натюрморте, до которого не додумается ни один художник, даже под кайфом.

– Боже, ну и дерьмо… – сказал кто-то.

– Похоже, это грузовик тех парней, сэр…

– О чем вы? – спросил Ходжес.

– Мы нашли двоих в придорожной канаве. Несколько миль отсюда. Кто-то перерезал им горло, а потом угнал их машину. Вероятно, эту.

– Вот как? – сказал Хождес. – Блин, хоть одна хорошая новость за день. Пусть хоть все друг друга перережут.

Молчание.

– Ты не прав, – спокойно и твердо сказал поляк, как равный.

Ходжес повернулся к нему.

– Да? – он почему-то в этот раз завелся с полуоборота, видимо, до этого был на взводе, – а тебя все это не за…о? Мать твою, ското…

Остаток слова он сглотнул вместе с кровью, внезапно показавшейся из угла рта. Через долю секунды до них донесся четкий звук винтовочного выстрела.

– Снайпер!

Ходжес тяжело падал на землю, подобно подрубленному дереву, и все прятались, где кто мог. Потому что, если по тебе работает снайпер, то нужно сначала засунуть свою задницу в безопасное место и только потом что-то предпринимать. Главным укрытием стала машина, и кто-то заорал «Медик» – а один из бойцов Эринис, петляя, побежал к вооруженному пулеметом пикапу.

– Эрик, не высовывайся!

Британский стрелок запрыгнул в кузов, дернул на себя рукоять взведения «ДШК» и открыл огонь в сторону селения, которое виднелось невдалеке…

– Что с ним?!

Медик работал вовсю – срезал ткань на спине, сейчас пытался остановить кровь…

Неслышимый за грохотом «ДШК» стукнул еще один выстрел – и пулеметчик осел в кузове пикапа, хватаясь за брызжущее красным горло. На сей раз выстрел был куда точнее, по результатам первого попадания снайпер понял правильную поправку.

– Полтинник кончили! Полтинника больше нет![20]

– Твою же мать!

Алекс потянул на себя снайперскую винтовку тяжело раненного британца. Достал из снятой с него разгрузки два полных магазина, рассовал по карманам. Поймал взгляд поляка, своего командира.

– Сэр?

Поляк в который раз поразился своему подчиненному. Большинство из тех, кто идет в контрактники, профессионалы, но они знают цену жизни и не готовы рисковать собственной задницей. Если не припрет – они не пойдут в атаку на пулемет или снайпера, они просто смоются. Или будут сидеть в укрытии, пока это возможно. Но этот – не такой. Такое ощущение, что к этим у него что-то личное…

– О’кей, прикроем. Так, парни. Собрались! Сейчас мы немного постреляем – только не подставьтесь. Я укажу направление трассерами. По готовности…

– Б… надо сидеть и ждать, пока с самолета не снимут этого урода, – сказал один из контрактников, но его никто не поддержал.

Защелкали предохранители.

– На один! Три – два – один…

* * *

На счет «три» – бывший капрал морской пехоты покатился, прижимая к себе винтовку: способ передвижения абсолютно естественный для того, кто прошел Кэмп Леджун. В катящегося человека попасть труднее всего, еще труднее – его заметить. Скорее всего, снайпер пользуется старой винтовкой советского образца, наверняка системы Мосина – их полно в Афганистане. На них в оригинале стоит прицел кратностью всего 3,5, простой и примитивный. Но с его американским прицелом большой кратности у него будет некое преимущество.

Если он правильно займет позицию.

Пока контрактники изображали психов в своей дабл-м, он перекатился и занял позицию за пикапом. Как это часто делают контрактники, у него был снят задний борт, и он мог видеть подстреленного пулеметчика. С пола кузова на землю капала кровь, глаза были пустыми и мертвыми – он даже не стал проверять пульс. Еще – минус один…

Он собирался двинуться дальше, когда пуля звонко ударила по кузову. Заметил… гаденыш.

– На час от тебя! – крикнули от грузовика.

На час… это хорошо. Только бы не догадался стрелять по бакам… если попадет, можно будет как на куропаток охотиться.

Снайпер словно услышал – пуля ударила по советскому грузовику. Судя по времени, которое ему нужно для перезарядки, винтовка неавтоматическая.

– Твою же мать! – крикнул кто-то.

За ноги Алекс стащил убитого контрактника из кузова. Проверил пульс для очистки совести – пульса нет. В Афганистане у них была собственная кукла в виде соответствующим образом раскрашенной и принаряженной девицы из секс-шопа. Для дальнего расстояния сойдет – снайперы звали ее Лейла. Здесь куклой придется послужить трупу…

Он прикинул, как лучше привязать веревку – веревка у него была всегда и везде, несколько метров прочной веревки. Прислонил труп к задней части машины, сам, преодолевая отвращение, полез в кузов. На винтовке – на прикладе была наклейка с поправками для разных дистанций стрельбы – профессиональная вежливость.

Кровь была липкой, теплой. Почти сворачивающейся консистенцией, почти как сметана. И ее было много, она скопилась на полу кузова и сейчас липла к нему, словно обещая смерть…

Или наоборот – родня со смертью…

На час.

Он начал отпускать веревку…

Есть!

В каком-то сооружении, похожем на строительное, а может, сельскохозяйственное, наполовину разрушенном, мелькнула искра. Он наблюдал через узкую и неудобную прорезь в щите пулемета.

Пуля с хлопком ударила по мясу.

Перезарядка… секунда-полторы…

Положив винтовку цевьем на край щита, он открыл огонь, пользуясь преимуществом полуавтоматической винтовки, корректируя огонь по предыдущим попаданиям и посылая в цель пулю за пулей. Снайперы, вопреки общепринятому мнению, не меняют позицию после каждого выстрела: хороших не так много, а в движении и ты более уязвим, чем лежа неподвижно. Он выпустил все десять патронов, которые были в магазине, а потом направил в ту сторону пулемет и открыл огонь расчетливыми, короткими очередями. Пулемет отдавал на руки, тяжелые пули били в цель, срывая листы обшивки и пробивая ту комнату, в которой скрывался снайпер. Он выпустил все пятьдесят патронов – и только потом прекратил стрельбу. Ничего живого там оставаться не могло.

И тут он услышал, как заработал двигатель. «Хаммер», на котором приехал Ходжес и его ребята, выруливал на дорогу…

* * *

Они закутали тела двоих убитых в брезентовые мешки и положили их в свою машину. Со стороны села раздавались очереди, было непонятно, кто и в кого стреляет…

– Сэр, это надо прекратить… – сказал Алекс, от засохшей крови похожий на вампира.

Контрактники переглянулись. Все понимали, ради чего они здесь, и все понимали, что есть вещи, мимо которых нужно просто пройти, не оглядываясь. Но есть и нечто такое, что позволяет им оставаться сами собой. И верить в то, что они поступают правильно…

И они знали, что там им может не поздоровиться. Сильно. Потому что вставать между стволом автомата жаждущего мести белого человека и лицемерным местным ублюдком – себе дороже.

– Ладно, поехали… – сказал Иван и добавил: – Пся крев…

* * *

Британцы – это, конечно, были не британцы, Эринис набирала разный народ, в том числе хорватов и боснийских и косовских сербов – остановились, не доходя до населенного пункта метров двести, и вели обстрел. На «Хаммере» босса не было тяжелого вооружения, но был пулемет «ПКМ» на турели, он-то сейчас и солировал. Остальные контрактники вели беспокоящий огонь из своего оружия.

– Парни, хватит, остыньте! – заорал Иван, едва они подъехали. – Там гражданские, хватит стрелять!

Один из контрактников обернулся.

– Со всем уважением – идите в…

Куда – он сказать не успел. Лишился дара речи от вида ствола «ДШК», направленного прямо на него с нескольких метров. И измазанного кровью человека за турелью.

– Хватит стрелять… – сказал поляк уже увереннее, – давайте посмотрим, что там со снайпером…

* * *

Конечно же, все это имело последствия.

Правоохранительные органы – точнее, то, что здесь называлось этим словом, здесь это были те же самые бандиты и вымогатели, только в форме и при оружии – явились тогда, когда все уже стихло. Если верить им, точнее, тем документам, которые они настряпали, контрактники сначала расстреляли мирный грузовик с товаром, а потом обстреляли кишлак. В результате чего два человека погибло и два было ранено, один из погибших – ребенок. Полицейских можно было понять – контрактники были самостоятельной силой, а умный менеджер базы позволял своим подчиненным немного зарабатывать и для себя, крышуя торговцев, и получая немного денег для себя, на карманные расходы. Тем самым они впрямую пересекались с интересами местной полиции, которая мечтала взять под контроль и транспортировку ресурсов, и добычу. Устроить скандал, связанный с расстрелом наемниками мирных жителей, что может быть лучше.

Однако скандал удалось затушить. В первую очередь благодаря тому, что у полицейских и местных не было пленки, которую можно было кинуть на Youtube. К плохим новостям публика давно привыкла, дерьмом ее не удивишь, тем более в месте, название которого и не выговоришь. Нужна была запись, причем именно с кадрами расправы, снятая на мобильник или камеру, прикрепленную к оружию. Запись, которую можно растиражировать, перепостить, смотреть – только она могла вызвать действительно серьезный скандал. А ее не было.

С другой стороны, и правительства западных стран, даже чувствительной и толерантной Европы, немного огрубели душой. Экономика держалась на соплях, на Ближнем Востоке все катилось кувырком – и от стабильного снабжения нефтью и газом зависело очень многое. Расстрел предпочли не заметить, в том числе и местные власти. Им тоже не надо было лишних проблем.

Ответственным за все сделали… Ивана! Как старшего к тому моменту, как началась перестрелка. Конечно, никакого судебного процесса не было, его просто уволили. А всем остальным дали путевки в отель на берегу Каспия. Поправить расшатанное здоровье.

И еще одна линия разлома легла на эту землю. Гнев, непонимание, безнаказанность, ярость, месть… Хотя, видит бог, их и так тут было достаточно.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ
Документ подлинный

В мечети Белоярского для всех желающих открыт специальный класс по изучению арабского языка. Как сообщает местный информационный центр «Квадрат», сегодня занятия постоянно посещают около 15 человек, часть из которых составляют русские.

Обучение проходит в смешанных группах, одновременно занимаются как уже освоившие алфавит белоярцы, так и новички. «У нас и взрослые, и дети занимаются вместе для того, чтобы ребятишки, смотря на старшее поколение, учились аккуратно писать и правильно выговаривать слова», – рассказывает инициатор идеи имам-мухтасиб Исмаил Ибрагимов, начавший изучать арабский в пятилетнем возрасте.

При этом он замечает, что сами курсы арабского начали работать уже давно, занятия проходили в тесноте, без парт и учебных пособий. Основными учениками были люди старшего возраста, желавшие понимать Коран в оригинале. Однако после получения губернаторского гранта на 150 тысяч рублей в качестве приза на региональном конкурсе культурно-просветительских программ Ибрагимову удалось закупить оборудование для класса и программное обеспечение для углубленного изучения языка.

Руководитель класса уверен, что в дальнейшем учеников у него станет больше. «Особенно здесь рады ребятишкам, ведь для них изучение арабского языка – не только национальные традиции, но и залог получения хорошего образования в будущем», – заканчивает «Квадрат» свое сообщение.

pn14.info


Север России. 9 мая 2020 года

Сегодня в России был праздник. Много лет назад – так много, что почти уже никто и не помнит, как это было, – русские военачальники принимали капитуляцию в Берлине.[21] Капитулировал германский фашизм. Об этом сейчас тоже мало кто помнит… энциклопедии полны описаниями боев на Тихом океане и Дня Д – высадки в Европе. В то же время мало кто помнит, что из пяти убитых солдат рейха четверо были убиты на Восточном фронте. Фюрер Германского рейха, бесноватый Адольф Гитлер решил, что граница Европы должна проходить много восточнее. В результате она стала проходить много западнее, ибо вся Восточная Европа на сорок с лишним лет оказалась под коммунистическим влиянием. Теперь влияния не было, денег тоже не было, промышленности не было, а в некоторых странах не было уже и еды. Голодные бунты в Румынии, в Болгарии, распространение оружия в большом количестве. Приход к власти крайне правых в Польше с их идеями Речи Посполитой, которые могли вызвать катастрофическую региональную войну. Раскол Украины…

Одно было хорошо – свободных рабочих рук теперь хватало, и совсем недорого. Люди работали фактически за еду, валюты соревновались между собой в стремительной гонке на дно, и вся жизнь самого начала двадцатых сводилась к одной меткой и хлесткой фразе из русского: есть нечего, да жить весело…

Девятое мая Алекс Сэммел встретил в самолете. Легкий «Pilatus PS-6», известный рыцарям плаща и кинжала еще по веселым временам во Вьетнаме, самолет, изготовленный в Швейцарии и предназначенный для взлетов и посадок на неподготовленные площадки в горах, а уже в России оснащенный крупнокалиберным «НСВ», стал их Росинантом,[22] перевозившим их от сайта к сайту. Сайтами – так на языке нефтяников называли кусты скважин, откуда либо тянулись трубы, либо нефть, – забирали огромные нефтевозы. Некоторые сайты работали вообще безлюдно, их проверяли время от времени команды, перелетающие с места на место на таких же вот «Пилатусах», а некоторые, наиболее крупные, были обитаемы. К ним были пристроены городки нефтяников, прикрытые со всех сторон пуленепробиваемыми щитками и мешками с песком HESCO. Нефтяники носили бронежилеты – это была не прихоть, а условия медицинской страховки, если тебя ранят или убьют без бронежилета – свои два миллиона долларов тебе не видать как своих ушей. Рядом с каждым таким обитаемым сайтом была легкая посадочная площадка, а так пейзаж представлял собой унылую, покрытую мхом, кое-где невысокими деревцами пустыню, кое-где разбавленную озерцами с темной, стоячей водой. Все то же самое, что и в Ираке, только холодно и вместо песка вся эта дрянь…

– Сэр, мы здесь не первые… – сказал один из гардов, летевших с Сэммелом в качестве и личной охраны, и инспекторов по безопасности, которые должны были проинспектировать сайт и дать свое заключение. Сэммел решил начать свою работу менеджером с полного облета всех без исключения объектов, какие были под его контролем, и определения их слабых мест. Любой профессионал ничего не оставляет на волю случая – вот и он хотел знать, в каком лукошке какие орешки лежат…

В начале полосы стоял самолет. Не «Цессна», какие обычно использовались в Ираке, – тот же «Пилатус», только двенадцатая модель, более комфортная. Небольшой, бизнес-джет, на одном турбовинтовом двигателе. Такие использовались в дурных местах, подобных Австралии, где не было нормальных ВПП и садиться приходилось где попало.

– Периметр чист, – доложил пулеметчик, не отвлекающийся от своей работы.

– О’кей, садимся…

На сайте и в самом деле оказалась еще одна инспекция. Главным был невысокий, коренастый, довольно молодой господин, который явно был менеджером, и не среднего звена, но носил, как и все рабочие, плотную робу темно-синего цвета с красными вставками и логотипом компании. Они с Сэммелом подозрительно уставились друг на друга, вспоминая…

– Я вас знаю? – спросил топ-менеджер.

– Вероятно, да, сэр. – Алекс Сэммел вспомнил. – Душанбе. Три года назад…

Менеджер принужденно рассмеялся, пригладил волосы. Мелькнули часы – Фредерик Констан, не хухры-мухры…

– Да уж, такое не забудешь. Я, кстати, вас и не поблагодарил тогда, верно?

– Это наша работа, сэр.

Менеджер повелительно махнул рукой.

– Перерыв, сорок минут. Можете пообедать.

С ним было человека три. Явно спецы в своих областях, инженеры высокой квалификации.

Они вышли на полосу, к самолетам, за ограждение. С Северного Ледовитого океана дул холодный, совсем не летний ветер…

– Черт, я у вас имя тогда не спросил… – сказал менеджер, щурясь и пытаясь закурить на ветру сигарету.

– Алекс Сэммел.

– Чандри Чакрапурта… – представился менеджер, – операционный директор «Бритиш Петролеум» по России.

– Региональный менеджер безопасности. А вы, сэр, сменили работу?

– Да… – индиец махнул рукой, – что-то мне перестало нравиться то, что происходит в Америке. Там победит кто-то один, или белые, или черные, или испанцы, но в любом случае Америка уже никогда не будет такой, как раньше. Да и платит ВР неплохо, как операционный директор, то есть директор филиала, я получаю больше, чем в «Эксон Мобайл» на должности вице-президента. Да еще эти чертовы налоги… Я, кстати, подал здесь заявление на гражданство.

– Здесь, сэр? – удивился Сэммел.

– Именно. Отдавать две трети жалованья этим ублюдкам, которые на эти деньги тащат в страну беженцев, создают им условия и занимаются всякой хренью, мне порядком осточертело… – Индус злобно выругался. – Здесь пока плохо, но я почему-то уверен, что будет лучше. И такого дерьма, как там, здесь нет. Я, кстати, учился в России, в Институте имени Губкина. Хорошее образование мне до сих пор помогает…

Сэммел вздохнул:

– Я сам русский. Правильно – Александр Самойлов, Сэммел это уже по паспорту. Родители уехали в США в девяностые…

Индус рассмеялся:

– Воистину – тесен мир…

– Да уж…

Они помолчали – как люди, которые искренне хотят поговорить и подружиться, но пока между ними мало общего для разговора.

– Сэр, я так понимаю, что мы здесь надолго, – сказал Сэммел. – Как вы оцениваете перспективы добычи?

Индус энергично взмахнул рукой.

– Отлично! Просто отлично! У русских была построена совершенно идиотская система налогообложения, при которой было невыгодно максимально выбирать нефть из скважины, наоборот, русские хватали то, что легко схватить, и шли дальше, при этом построив всю инфраструктуру. При их налогах и их запасах было выгодно поступать именно так. Мы натыкаемся на скважины, не выбранные и на двадцать процентов, как только дебит скважины начинал падать, они бросали ее и шли на другую. Им выгодно было показывать как можно большие затраты, чтобы не платить налоги, при этом добывать как можно меньше. Видимо, это было связано с коррупцией и неэффективностью государства. С нашими технологиями я уверен, что только по первой категории добьюсь как минимум пятидесятипроцентного извлечения запасов, а если применить технологии гидроразрыва, то можно дойти и до восьмидесяти процентов. Инфраструктура готова, ее только подремонтировать немного, кое-где переложить трубы – и можно работать.

– Если бы не терроризм…

Индус помрачнел.

– Да…

– Я намерен дать серьезный бой этим мразям, сэр, – сказал Сэммел.

– Я полностью поддерживаю, – решительно сказал индус, – полностью поддерживаю. Как только вспомню Душанбе…

– Ты еще не видел, что было потом…

– Я рад это слышать, сэр.

– Что от меня требуется? – перевел вопрос в реальную плоскость индус.

– Ну, прежде всего понимание и поддержка. С терроризмом не договориться, верно?

– Верно. У нас у самих в стране черти что творится. Эти ублюдки в Кашмире… на них давно пора сбросить атомную бомбу. Они не нападают на военных, они их боятся. Вместо этого они взрывают дома, школы, нападают на автобусы. Недавно вырезали больницу и сказали, что это угодно Аллаху. Что мы многобожники и наша смерть угодна Аллаху. А что творится в Пакистане, я уже не говорю. После того как американцы ушли из Афганистана, там сейчас настоящий ад.

Да уж… Они злобны и безжалостны, но в то же время наивны и просты как дети. Когда американцы были в Афганистане – можно было грабить караваны и конвои, продавать все это на рынке, требовать с американцев деньги за то, чтобы пропускать по своей территории караваны без обстрелов. И власти Пакистана – они тоже могли требовать денег, помощи оружием, военных инструкторов, «на борьбу с терроризмом», шантажируя взрывом террористической активности, дестабилизацией всего региона и тому подобными вещами. Но самое главное – американцы давали смысл жизни – джихад – и объяснение того, почему жизнь так плоха, почему они живут в грязи, в мерзости, в запустении, живут как скоты. А после того как американцы ушли, не стало ничего. Не стало денег, которые здесь еще отцы зарабатывали только джихадом, не стало врага, против которого можно было воевать. Самое главное – не стало объяснения, почему все так мерзко, страшно и убого, почему треть детей умирает еще до года, а через весь кишлак течет зловонный ручей нечистот, который тек и при отцах, и при дедах, и при прадедах. Не стало ни американских ботинок, ни американской одежды, которая удобна и годами не рвется, ни топлива, которое можно слить с обстрелянного бензовоза, ни доступного металлолома у американских баз, который можно собрать и сдать.[23] Осталось только то дерьмо, что вокруг тебя. Да сосед, который жаждет мести за какую-то историю столетней давности.

И выход только один. Либо жить как скоту, и подохнуть как скоту, в блевотине и отвращении к самому себе, в осознании собственной отсталости и убогости. Либо идти вперед. Вперед и вперед, туда, где еще можно взять что-то ценное, где женщины и дети, где мужчины, похожие на женщин, не готовые драться и умирать за свою землю и свои семьи, где протестовать и воевать способны только против своего государства, а главный протестный метод – уехать. Вперед, и только вперед, не слушая кличей и воплей, не прислушиваясь к голосу разума, трактуя Коран так, как нужно в данный момент, не хороня мертвых и не думая о живых. Вечное настоящее и вечная война, джихад до победы, светлое будущее в виде всемирного Халифата, в который никто не верит. И очередная страна, грабя которую можно прожить еще год, два, пять…

Сирия, Пакистан, Ирак, Индия, Ливан, Азербайджан, Грузия, Таджикистан, Туркменистан, Казахстан, теперь вот – и Россия. Чистые и ухоженные города, дома, в которых есть горячая вода, чистенькие, не знавшие лишений дети – дети неверных, над которыми можно надругаться, можно заставить прислуживать себе, продать, угнать в рабство. Чистые руки, правильные слова и сострадание к несчастным, которые заменяют пулю, кнут и праведный гнев отцов и дедов, – о, будьте уверены, несчастные по достоинству оценят заботу. И таких стран хватит на наш век, а то, что с нами будет потом… ведь это будет потом, не правда ли…

Похоже, что тыл был. Проблема, с которой сталкивались армейские офицеры, переходя в ЧВК, была в том, что в армейских терминах нет понятия «заказчик». Заказчик, который платит деньги и потому всегда прав. Но одновременно с этим заказчик не является профессионалом, и потому очень важно найти тонкий баланс между выполнением пожеланий и требований заказчика и тем, что действительно нужно сделать, объяснить заказчику, что для него самого лучше лишь определять политику в целом, оставив остальное на откуп профессионалам. И нет более легкого пути вылететь из бизнеса, чем раз за разом вступать в конфликт с заказчиком. Если ты приносишь фирме деньги, если заказчик платит – она будет тебя прикрывать и поддерживать, что бы ты ни делал. Если денег нет… тогда ничего нет. Жестко, но в чем-то очень правильно. Если бы военная служба была поставлена именно так – они никогда не оказались бы в этом долбаном Эй-стане, откуда и происходят все их теперешние неприятности…

– Я понимаю… – открыто сказал индус, – что ваша… успешность как менеджера региона будет зависеть и от тех отчетов, которые я буду посылать в штаб-квартиру. И поскольку у меня есть основания доверять вам как профессионалу, я намерен дать вам серьезный карт-бланш, по крайней мере на первое время. Дальше по обстановке, сами понимаете. Я не дурак и понимаю, что будет, если перегнуть палку. Тот же Душанбе…

– Душанбе нельзя сравнивать с местной обстановкой, сэр, – сказал Сэммел, – это совершенно разные вещи. В Таджикистане местные жили четверть века в обстановке фанатизма, злобы и убожества, без образования, без нормальной работы, медицины и всего прочего. Здесь мы находимся на территории бывшей сверхдержавы, которая первая запустила человека в космос. По какой-то причине – здесь оказалось большое количество молодых и агрессивных фанатиков, которые требуют свой фунт мяса, но это не их земля и не их страна, сэр. Здесь мы можем остановить весь этот кошмар в зародыше, обеспечить работу вам, мир русским и, наверное, всему миру. Потому что если будет война и здесь, то война будет везде, в Европе… везде, свободного места больше не останется. Я хочу попробовать. По крайней мере, попробовать. А вы, сэр?

Индус подумал. Потом решительно протянул руку:

– В деле. Не скажу, что до конца, но по крайней мере не до первого траббла.

Соглашение было заключено.

– Каковы ваши планы? – спросил индус.

– Первым делом надо укрепиться. Поэтому я намерен облететь все сайты до единого.

Индус утвердительно кивнул.

– Затем уже начнем разбираться. Слышали про взрыв в городе?

– Слышал… ужас.

– Нужно минимизировать количество вашего персонала, который будет находиться в городе. Здесь, на открытой местности, будет намного безопаснее.

Индус недоверчиво повел плечами.

– А если… нападение?

– Будут группы быстрого реагирования. У нас есть вооруженные самолеты, сэр, и я намерен создать пару промежуточных аэродромов с тем, чтобы добираться до места как можно быстрее. У нас есть беспилотники, и можно поставить списанные армейские системы наблюдения. После того как мы ушли из Афганистана, их на рынке полно. И можно купить дешево. Что думаете?

– Без проблем, – индус легко расстался с деньгами.

– Отлично. И я намерен поставить на каждой обитаемой точке опечатанные ящики с оружием и провести краткий инструктаж по его применению.

Индус вопросительно поднял брови. Это было против всяческих правил, прежде всего против международного права, делящего сражающиеся стороны на комбатантов и некомбатантов. К этим нормам были еще какие-то нормы… например, что журналисты не имели права носить оружие на работе. Нефтяники – были, можно сказать, «живым товаром». И если на них нападали, они должны были покорно сидеть и ждать, пока их охрана разберется с нападающими: допустимы были только пассивные средства защиты, такие как бронежилет или укрепленный автобус. Если же по каким-то причинам охране отбить нападение не удавалось, нефтяники попадали в руки боевиков и должны были ждать, пока их выкупят, освободят силой или пока кто-то отрежет им голову перед камерой во имя Аллаха. Последнее случалось все чаще и чаще: обе стороны озверели и уже не задумывались о пиар-имидже своих действий.

– Это необходимо, сэр. Каждый человек имеет право защищать себя и свою свободу. А что касается договоров и всего прочего… они никаких договоров не соблюдают. Чеченцы – известные похитители людей.

– У нас будут проблемы со страховщиками. И индивидуальные страховки, и по оборудованию. Не думаю, что страховщикам понравится, что каждый сайт теперь еще и огневая точка. Они страховали некомбатантов, а не солдат.

– Сэр, если на тебя напали, есть только один выход из двух. Либо поднять руки. Либо сражаться. В морской пехоте США меня научили второму. Захват заложников – то, с чем я не хочу иметь дела ни при каком раскладе. Страховщики, я уверен, тоже.

Индус хитро усмехнулся:

– Я человек мирный. Но мне нравится ход ваших мыслей. Да, нравится. Думаю, мне удастся убедить кое-кого.

– Мы разместим звуковые пушки, сэр. Они хорошо помогали и помогают против пиратов. Но если это не сработает, надо быть готовым ко всему.

– Хорошая идея. Предоставьте презентацию и сметы по проекту. У нас есть кое-какие фонды, которые мы сэкономили. Почему бы не направить их на обеспечение безопасности работников, а? Это будет хорошо выглядеть.

– Да, сэр. Наверное. И еще одна просьба.

– Да?

– Может так получиться, что придут местные чиновники и попросят о чем-то. Но это никогда не кончится, и аппетит разгорается только во время еды. Им будет хотеться все больше и больше. Я не ограничиваю вас в действиях, в них вас может ограничить только ваша компания, но я был бы очень благодарен, если бы вы поделились со мной соображениями, сэр. Мы должны играть в две руки.

– Это не всегда возможно.

– Я это понимаю, сэр. Москва и дела, что творятся там, меня не интересуют.

– Тогда все нормально. Здесь у меня свободны руки.

Индус помолчал немного, а потом добавил:

– А я ведь вас помню…

– Откуда?

– Душанбе. Я был в том отеле… Скажу честно, у меня нет особого доверия к службам безопасности. Но вам – лично вам – я доверяю…


Недалекое прошлое. Каспийское побережье. 18 августа 2017 года

После серьезного инцидента с подрывом перегонной станции и гибелью гражданских лиц от огня контрактников их отправили в отель на побережье Каспийского моря. Немного отдохнуть и поправить здоровье – это официально. Неофициально – чтобы понять, что с ними делать. Решения могли были быть приняты самые разные – в зависимости от резонанса, публикаций в западных СМИ, вмешательства ООН или неправительственных гуманитарных организаций. Те, на которого они работали, когда-то выполняли ту же самую работу, как та, что они выполняли сейчас, и прекрасно все понимали. Местные – среди них нет мирных, они единый организм, и любой нищий крестьянин, стоит ему раздобыть винтовку, тут же становится боевиком, экстремистом. Их обстрелял снайпер, а потом их обстреляли и из села, и никто из военных не сомневался, что это так и было. Но если вмешаются «гуманитарники», то следует сделать вид, что все было по-другому, и кого-то отдать на растерзание. Эта война… она была совершенно безумна в том смысле, что величайшая в мире сверхдержава воевала со страной, в которой тридцать лет шла война и где не было армии как таковой – народ и представлял собой армию, сражающуюся либо против общего врага, либо друг против друга. И если лет пятьдесят назад военная операция была бы закончена за месяц, то тут она растянулась на четырнадцать лет. Столь явное силовое превосходство порождало некое неосознаваемое, но четкое и недопустимое в условиях войны чувство вины перед врагом, а правозащитники, специалисты по этике, слетались на такую ситуацию как мухи на дерьмо. В итоге вместо быстрого и милосердного насилия – милосердного в том смысле, что тот, кто мешает, должен быть быстро убит, а тот, кто лоялен, может начинать строить новое государство – все это привело к многолетнему кровавому кошмару без видимых результатов, к дестабилизации соседнего ядерного Пакистана, к дестабилизации всего макрорегиона с населением более миллиарда человек. В третьей фазе их присутствия в Афганистане доходило до того, что спецназ, окружив строение, где находились боевики, должен был через мегафон предупредить о своем присутствии и предложить сдаться. У немцев правила были еще круче – снайперы выпускали опознанного террориста только потому, что в данный момент он вел себя неагрессивно – просто уносил ноги. Боевики быстро просекли тактику и теперь при предложении немедленно сдаться – немедленно сдавались. Их передавали афганским властям, те через пару месяцев их отпускали, а изъятое и переданное афганским полицейским оружие пускали на рынок на продажу. Некоторых боевиков так задерживали несколько раз. И здесь, на территории бывшего СССР, было то же самое. Были диктатуры, более или менее устойчивые, нарушающие права человека, включенные в проскрипционные списки Международной амнистии. Был Афганистан, в котором зверствовали талибы. Были природные ресурсы, которые надо было добывать и отправлять тем, кто в состоянии за это заплатить. Был Китай – он предлагал ввести войска бесплатно, но диктаторы шарахались от этих предложений, понимая, что войска эти он потом не выведет. Было население – нищее, забитое, уставшее от произвола и диктатуры, в основном безработной, восприимчивое к словам проповедников из-за кордона и желающее сделать простое и понятное исламское государство, вместо диктатуры отдельных ненавистных личностей, этаких царьков позднесоветского разлива. И были они. Наемники, воюющие за деньги, содействующие диктаторам, получающие деньги от добычи природных ресурсов, помогающие подавлять местное население, которое всего лишь хочет свободы.

А потом, когда местное население все же получит свободу – примерно такую, какую получило население Афганистана, – правозащитники скажут, что во всем виноваты опять-таки они. Как в Сирии – в том, что страна оказалась под ударом исламистских банд, обвинили Башара Асада, сказав, что он позволил доброкачественным народным протестам перерасти в злокачественный исламский террор. Прямо так, хоть стой – хоть падай…

Но пока что они отдыхали на побережье Каспия.

Каспий – некогда внутреннее море Советского Союза, только один его берег – иранский. Сейчас его делят бывшие советские республики. Когда были коммунисты – они почему-то не строили на Каспии отелей, почему – непонятно. Сейчас туркмены построили на побережье несколько великолепных туристических комплексов, включая и пятизвездочный отель «Шахерезада», открытый совсем незадолго до того, как все покатилось кувырком. Они и в хорошие времена были полупустыми – бывшие среднеазиатские республики СССР не особо привлекали туристов. Пугала закрытость их, жуткие репортажи и отчеты правозащитников о царящем в этих странах произволе, неразвитость туристических маршрутов – большинство потенциальных туристов, например, даже не представляло, где эти страны находятся и как до них добраться. Теперь же на берегу Каспия была строго охраняемая зона, где отдыхали, а иногда и жили и работали те, кто обеспечивал добычу и транспортировку природных ресурсов.

Алекс Сэммел был здесь уже вторую неделю. За последние годы ему нечасто представлялась возможность отдохнуть, и возможностью этой он пользовался на всю катушку. Ходил на пляж, жарился под немилосердным августовским солнцем. Официально здесь был сухой закон, но у контрабандистов можно было купить пиво и русскую водку. Пиво тоже было русское, марки «Балтика», неплохое. Особо не напивались – неадекватным поведением можно было испортить репутацию и доиграться до увольнения. Не было проблемы и с женщинами. Официально их здесь не было, и их специально предупреждали о том, чтобы не вздумали прикасаться к местным женщинам, дабы не повышать градус напряженности. Однако женщин можно было найти, едва выйдя за охраняемый периметр или договорившись с кем-то из обслуживающего персонала. Женщины здесь были доступными, договориться было легко. Нищета, скотское отношение к женщинам со стороны местных мужчин, пришедший из Афганистана и все более распространяющийся гомосексуализм и педофилия заставляли местных женщин буквально мечтать о нормальном мужчине, который не наденет на нее мешок с прорезями и не забьет камнями, если она сделает что-то не так.

И в этот день было все как обычно… с утра он проснулся, сделал зарядку, скушал завтрак, после чего отправился на пляж и лежал на солнце… а в паре метров от него тяжело дышал древний Каспий, видевший многих завоевателей и многие государства – но оставшийся самим собой. Когда настало время, он решил пойти пообедать… и тут увидел быстро идущих или бегущих к отелю людей. Нескольких, не одного…

Что-то произошло… – бухнуло в груди.

В холле отеля на глазах собиралась небольшая толпа. Все взгляды были устремлены на плазменную, стодвухдюймовую панель, укрепленную над ресепшеном. Телевизор был настроен на англоязычную Аль-Джазиру. Показывали какой-то город, горящие машины и баррикады на улицах… вот бронетранспортер с размаху врезался в баррикаду… откатился, облитый пламенем из брошенной на него бутылки. Все это было слишком знакомо всем собравшимся… год за годом… страна за страной катились в пропасть под пристальным оком бесстрастной телекамеры и с криками «Аллах акбар!». И они не могли ничего сделать с этим… ничего.

– Твою же мать… – выругался кто-то.

…И как только что стало известно, большая часть армии Таджикистана отказалась выполнить приказ о разгоне людей, требующих отставки президента Солони. В настоящее время восставшие ведут бой с оставшимися верными правительству частями в районе здания правительства и президентского дворца…

Ну п…ц…


Таджикистан, Душанбе. 18 августа 2017 года

– Цель прямо по курсу, десять минут! Заходим с севера! – проорал вертолетчик.

– Десять минут! Проверить снаряжение!

Это был «Ми-17», русский транспортный вертолет с дополнительными баками, который развозил инженеров по месторождениям, по буровым вышкам то тут-то там сосущим черную кровь Каспия, подобно комарам. Вертолет надежный, знакомый многим по Афгану – там даже морские котики высаживались с них. Экипаж весь был русский, компании «Ютейр», нанятой для обслуживания месторождений. Пилот оказался отставным полковником ВВС России и за пятьдесят тысяч долларов наличными согласился слетать в Душанбе и обратно, чтобы вывезти тех, кого нужно вывезти. Пятьдесят косых, кстати, не такие большие деньги, как они были пять лет назад. Машину купишь нормальную, но без излишеств. Да только что сейчас машина…

Из вооружения у них был только пулемет «ПКМ» и тяжелая снайперская винтовка «Барретт-82» с некоторым количеством патронов. На случай, если придется иметь дело с русским БТР или БМП. Пулемет примостили в широкой сдвижной двери десантного отсека на толстом, натянутом меж стенок канате – так же поступали стрелки, которые охотились на сомалийских пиратов и контрабандистов в Мексиканском заливе. Около пулемета сидел Дик, старина Дик Брезер, легенда Корпуса морской пехоты США, ганнери-сержант, воюющий и в пятьдесят семь лет – не потому, что ему нужны были деньги, а потому что он все привык доводить до конца. В вертолете были только добровольцы, и не просто добровольцы, а добровольцы, отобранные из числа всех желающих, лучшие из лучших. Способные и стрелковым отделением удерживать крупное здание до тех пор, пока не удастся эвакуировать всех гражданских. Здесь были люди из Дельты, из морских котиков, пи-джеи,[24] люди из восточноевропейских спецназов. Были и морские пехотинцы – наконечник копья. Из всех – на Морскую пехоту США выпала наибольшая тяжесть в ходе Долгой войны, и не просто так морские пехотинцы считались наиболее подготовленной частью американской военной машины. Они должны были вывезти гражданских из разбушевавшегося города, в котором это уже второй мятеж за последние три года.

– Пять минут!

Сэммел сидел рядом с Диком Брезером – как сказал ему старик, держись рядом. Тот уже надел шлем и проверил свою винтовку – единственную в группе «М4». Все остальные были вооружены различными вариантами «калашниковых», потому что боеприпасы к ним стоили здесь втрое дешевле. А те, кто выбрал темный путь наемника, умеет считать.

– Пора надрать кое-кому задницу, а парни?! – подмигнул Брезер. В полном снаряжении, с оружием – он совсем не казался старым. Один из тех сукиных сынов, которые не умирают, а отходят в ад для перегруппировки. Такие же – штурмовали Окинаву, высаживались в Инчхоне, чтобы спасти хотя бы половину Корейского полуострова от озверевшей большевистской орды, воевали в окруженной Кхесани. Таких нельзя купить, таких не делают серийно, но на них стоит любая армия. Они воюют не за деньги – они воюют за то, во что верят. Скорее даже не так – с теми, кого они ненавидят…

– Сэр, а вы в курсе, что тут была гражданская война двадцать лет назад? – крикнул Сэммел, уже проверивший свой «АК».

– И что?

– Четверть миллиона людей перебили.

– Да? В таком случае я намерен увеличить, мать их, это число! Гунг-хо,[25] ребята! Увеличим счет!

– Увеличим счет, мать их, сэр!

Приветственные крики, выброшенная вперед чуть ли не в нацистском приветствии рука. Если бы кто-то это сейчас снял и выложил на Youtube, поднялась бы просто буря эмоций. Современный человек не сталкивается со смертью, он думает, что даже добрый кусок вырезки, которую он покупает в супермаркете, корова отдала по доброй воле. И ему становится не по себе, когда он видит настоящее, он видит, как люди готовятся убивать – даже если эти люди на его стороне. Он просто не задумывается, что эти хитрожопые засранцы – все, что отделяет обычного обывателя от разъяренной, дурнопахнущей бородатой толпы с белыми от ярости глазами. Правда, кое-кто уже начинает понимать. В США, несмотря на несколько боен, так и не удалось серьезно ограничить продажи штурмового оружия. В Венгрии – у власти находятся крайне правые, а цыган избивают и выдворяют из страны. В Германии и Франции ультраправым удалось сформировать свои фракции в парламенте, причем во Франции – вторую по численности. Успеем ли только…

Сэммел выглянул за окно, увидел исполосованное трассерами небо, костры пожаров в самых разных частях города. Несмотря на темноту, бандиты не унимались, и боевые действия продолжались, перерастая в грабежи. Вошедшие в город басмачи, моджахеды с горных центров подготовки в Горном Бадахшане, вышедшие из-под контроля полицейские и военные брали свою долю, устанавливали вместо власти денег и условных порядков Запада самый древний и самый действенный закон – закон силы.

Только бы не подбили. Рухнем здесь – просто разорвут…

Первая задача – усилить оборону зданий отеля «Хайатт Ридженси» Душанбе и двадцатиэтажки «Душанбе-Плаза» рядом, эвакуировать блокированных там нефтяников и специалистов международных организаций. Это в районе проспекта Сомони.

Вторая задача – содействовать в эвакуации беженцев, которая будет проводиться силами морской пехоты на базу в Казахстане. Дальше – по обстановке…

По брюху вертолета как молотком ударили. Пулеметчик обернулся, глаза его были не испуганными, скорее веселыми и обозленными. Он сидел на куске брони, которую вырезали из подбитого БТР, равно как и они все. Такая вот «подстилка» была у каждого из них…

– Стреляют, сэр…

– И ты стреляй! – заорал Брезер.

– Понял, сэр…

Загремел пулемет. Пулеметчик выругался – горячие гильзы падали и на него тоже…

– Минута! Одна минута!

– Зарядить оружие!

Заклацали передергиваемые автоматные затворы. В отличие от «М4», автомат Калашникова, когда его взводишь, издает такой сочный металлический звук. Рок-н-ролл, твою мать!

– Площадка повреждена! Освещения нет!

– Площадка повреждена! Приготовиться к штурмовому десантированию!

Пилот подвел вертолет аккуратно к самой крыше. Завис. До крыши было футов десять, казалось бы, ерунда, но сломать или вывихнуть ногу – запросто…

Первый. Второй. Третий…

Сэммел прыгал четвертым. Каждый раз, когда кто-то выпрыгивал из вертолета, он немного поднимался, и теперь до крыши было футов двенадцать, не десять. Он промедлил секунду и вдруг понял, что вертолет сдвигается в сторону.

– Твою мать!!!

Он прыгнул в темноте, ориентируясь на ХИС и так и не понимая, куда он прыгает – на крышу или мимо. Сердце пропустило удар… пара секунд до земли и мясная лепешка. Но это была крыша… проклятая крыша с коробками кондиционеров и всякой дрянью. Он больно ударился ногами, но эта боль была подтверждением того, что он еще жив…

Вертолет уходил в сторону – и струя трассеров, огромных как футбольные мячи, пыталась его нащупать. В самом вертолете кого-то изо всех сил пытались удержать и затащить обратно в люк.

Господи, они что тут – четверо высадились? И что, нахрен, происходит!

Кто-то бежал к нему, он схватился за автомат, но это был свой. Штаб-сержант Пол Аргант из тактической группы спасения TRAP, еще одного элитного подразделения морской пехоты, предназначенного для миссий по спасению летчиков за линией фронта.

– Ты о’кей?

– Да! Что, нахрен, происходит?!

– БТР на улице! БТР бьет по зданию! Надо его вырубить ко всем чертям!

– Чем?!

– У нас есть винтовка! Винтовка!

Ага. Значит, их снайпер, Дик Слейшер, бывший инструктор из Куантико и должен был прыгать пятым. Сбросил свое барахло, а сам не успел…

– Тогда пошли!

Они перебрались через металлические короба кондиционеров, нашли двоих, распаковывающих винтовку. Харальд, норвежец из морских егерей, и Том из сорок второго полка коммандос морской пехоты Ее Величества. Рядом валялся активированный ХИС.

– Что?

– Цела!

Как раз в этот момент пуля из пулемета, скорее всего шестидесятого калибра, задела стену. Грохот удара они услышали даже через стрельбу и шум вертолетных лопастей, взметнулись, полетели во все стороны куски бетона.

– Ублюдок, мать его! – выругался Том. – Этот сукин сын чуть всех нас не угробил.

Кстати, да. Попади он с первого раза в вертолет – и хорошо, если бы на крышу рухнули. А то и с двадцатого этажа…

– Кто возьмет?

– Я, – сказал Сэммел.

Трое посмотрели на него.

– Я курс подготовки проходил. Отвлеките его! Вон там! Хоть чем! И дайте несколько секунд!

Аргант достал из жесткого кейса футляр с трубой наведения.

– Я за наводчика. Не подставьтесь!

– Долбаные морпехи… – сказал Том.

– Я тоже тебя люблю. Пошли!

Винтовка весила больше двадцати фунтов и заряжалась патронами толщиной больше указательного пальца. Сэммел включил фонарик, сунул его в зубы, начал искать бронебойные…

Луч света высветил бело-зеленую маркировку на носике пули.[26] Отлично!

– Что там?! Видишь его?! – Пальцы уже разорвали коробку и засовывали патроны один за другим в магазин.

– Вижу! Ублюдок бьет по гражданским зданиям. Маневрирует.

Здесь все сошли с ума. Все разом сошли с этого гребаного ума. Здесь нет места милосердию – практически никакому. Здесь, занимая какую-то территорию, первым делом начинают грабеж и расправу с местным населением, которое виновато лишь в том, что принадлежит какой-то «не той» семье, роду, клану или национальности. Вот этот ублюдок, который лупит сейчас по зданиям из армейского пулемета калибра.60, думаете, он по ошибке это делает? Да ни хрена! Он всех ненавидит. И хочет, чтобы мы убрались, – не важно, сколько при этом ляжет.

С..а.

Снаряженный магазин встал на место.

– Долго еще?

– Все!

Винтовка была огромной. Для любого солдата, привыкшего к своему штатному оружию, просто чудовищно огромной. С тех пор как ее придумали, одна огневая группа могла распоряжаться мощью тяжелого пулемета, выбивая цели, которые ранее были доступны лишь взводу. Одним видом она внушала уверенность, что врагу – кем бы он ни был – не поздоровится…

– Давай!

– Дальность! Пятьсот семьдесят! Цель! БТР! На час! Двигается!

Было темно, очень скверно видно. Улица – это был какой-то проспект – чередовалась из темных мест и освещенных пожарами. И где-то там был БТР и засевший в нем за пулеметами ублюдок. И если бы один – с улицы мочили из всех стволов…

– Не вижу!

– Большой пожар! Строго на нас! Три клика вправо!

Он увидел его наконец-то. Помогло, что бронетранспортер открыл огонь – на сей раз из «ПКМБ», станкового пулемета.

– Вижу цель!

– Давай!

Винтовка отдала в плечо, дернулась. Отдача была даже ниже, чем у гусиного ружья, гениальная конструкция винтовки поглотила большую ее часть…

– Промах! Влево на клик!

Пулемет ударил по ним, красная цепочка трассеров потянулась в их направлении.

– Стой! Сдает назад!

Видимо, водитель что-то понял, резко начал сдавать назад. БТР был похож на темную массу, ворочающуюся на проспекте…

– Видишь его?!

Сэммел выстрелил снова. И в прицел увидел вспышку. Срабатывание норвежского бронебойного патрона – его действие чем-то похоже на действие гранаты «РПГ».

– Попал!

БТР остановился.

– Покидают машину…

Было видно, как стрелки на улице переориентируются на них, начинают бить сразу с нескольких точек…

– Пристреливаются. Валим…

* * *

К их удивлению, в гостинице было не все так плохо…

Со второго захода вертолет высадил оставшуюся часть их взвода и отошел, чтобы приблизиться второй раз и принять гражданских. Зависать было смертельно опасно, а запас по топливу был.

Гражданские сконцентрировались на верхних этажах, в основном в коридорах – офисы простреливались с улиц. Спасло то, что местные здесь позаботились о собственной охране, особенно после предыдущего мятежа. Среди тех, кто укрылся в двадцатиэтажном здании «Душанбе-Плаза», был и Чандри Чакрапурта, вице-президент «Эксон Мобайл» с собственной небольшой охраной, которая вместе с охраной здания до сих пор отбивала атаки упоротых, озверевших от анаши и крови исламистов, второй раз за три года получивших волю…

Вертолет завис над крышей, и в него как сельдей в бочку умяли тридцать гражданских. После чего он взял курс на Туркменистан, где было спокойно. Пока…

В Душанбе продолжался бой. Небо то тут, то там рвали трассеры, над восточными окраинами рдело зарево пожаров…

– Где, мать их, морская пехота… – сказал кто-то, явно не американец.

– Здесь, – громко ответил Сэммел. – Есть вопросы, парень?

Вопросов не было…

Брезер достал спутниковый, сети INMARSAT, набрал номер.

– Сэр, это Лидер Янки, – назвал он свой позывной, – птички в полете, повторяю – птички встали на крыло, как поняли?

Все смотрели по своим секторам. Но прислушивались и к разговору. А он, судя по репликам, был нелегким…

– Так, парни, внимание на меня! – крикнул Брезер, закончив. – У нас большие проблемы! Только что поступило сообщение – начался штурм посольства. Штурм ведется большими силами, до утра они могут не продержаться. Там и гражданские, и наши. И мы – единственная группа в распоряжении ЦЕНТКОМА.

– Сэр, а как же… база в Казахстане? В Кыргызстане? – растерянно сказал кто-то.

– Никак. Кавалерия появится только к утру. Это неофициальная просьба, можно так сказать. Не приказ.

– Сэр, выходить ночью в город, без подготовки – это безумие.

Сэммел ничего не сказал – хотя, по сути, был согласен.

– Именно поэтому я предлагаю сейчас поднять руки тем, кто готов пойти. Остальные останутся оборонять здание и ждать следующего рейса вертолета! Но я сказал кое-кому, что мы уже выполнили то, за что нам заплатили! И не прочь пнуть пару задниц в нагрузку. Итак?

Да, они были наемниками.

Но они были и солдатами.

– Я пойду, сэр, – сказал Флейшер.

– И я, – сказал Сэммел.

– И я, – сказал еще кто-то, – и катись оно все…

* * *

Посольство было на проспекте Сомони, до него было совсем недалеко, но сейчас каждый шаг был как в гребаном Хюэ в шестьдесят восьмом. Никто не знал, где и какие силы находятся, они не получали никакой поддержки от правительственной армии. В холле гостиницы было около двадцати полицейских с оружием, неподготовленных и совершенно ошалевших. Хорошо, если они смогут продержаться здесь, на позиции, и не допустить захвата здания. Эта высотка с вертолетной площадкой очень важна, потому что с нее можно начинать десантную операцию, в ней удобно разместить штаб, а снайперы, расположившись на ней, могут контролировать большую часть города. Американское посольство – невысокое, трехэтажное здание, и расположено оно так, что спасательные вертолеты будут подвергаться серьезной опасности. О том, что будет, если ваххабиты, как в Ливане, захватят высотные здания и поставят там несколько крупнокалиберных пулеметов, безоткаток и «РПГ», не хотелось даже и думать…[27]

– Где посольство? Где гребаное посольство? Ты нас понимаешь?

– Оставь его… – в полутемном помещении, освещенном только отсветами пожаров, появился Аргант, он держал на плече русский пулемет, – они ни хрена не понимают. Все, что они знают, – это деньги. Сколько брать и кому отстегивать долю.

– Сукин сын… – Сэммел привычно отсоединил магазин, проверил, сколько патронов, и втолкнул обратно, – как пойдем? Я смотрю, на улице до чертовой матери машин?

– Да, но исправны только некоторые из них, а улица под обстрелом. Машину, скорее всего, сожгут из «РПГ».

– Что предлагаешь?

– Пешая группа сможет пройти. Если будет небольшой, хорошо подготовленной и не будет лезть в неприятности.

– И как ты будешь выводить гражданских из посольства?

– Никак. Им надо продержаться до утра, дальше подоспеет помощь.

– Ты уверен?

– Да, черт возьми, уверен. Но если местные захватят посольство, будет настоящая резня…

– Кто-то должен остаться здесь. Местные не продержатся, будет настоящая резня. Здесь тоже остались гражданские.

Со стороны лобби к ним подошел Брезер.

– Сэр…

– Черта с два я останусь, поняли? Я летел сюда не для того, чтобы отсиживаться…

Сэммел понял, что оставаться придется ему.

* * *

Здание отеля было не так плохо подготовлено для обороны – не хватало людей. Все-таки отель, не говоря о бизнес-центре, чертовски огромное здание с множеством уязвимых мест. Двери, невысоко расположенные окна, холл, по новой моде с большой площадью остекления. Все это делает оборону очень проблематичной.

– Кто может стрелять из «АК»?

Молчание. В отеле осталось около сотни гражданских иностранцев ждать следующих эвакуационных вертолетов. Все они были представителями нового… какой-то идиот с плоскими мозгами надумал называть этот мир «плоским». Это мир, где каждый специализируется на своем… каждый ценен и важен как личность… каждый нуждается в защите и вправе ожидать ее. Вот только времена сейчас такие… никакой защиты не будет, Сэммел это хорошо чувствовал. Он уже проинспектировал запасы еды и воды в отеле и знал, что дня на три без роскоши, но хватит. Но нужны были стрелки… он обезоружил местных, потому что понимал – драться по-настоящему они не будут. Прохавали – по Афгану, по Ираку. Для них тот бородатый урод в прицеле – прежде всего соплеменник и единоверец и только потом враг. Точнее «враг», ибо все тут одним миром мазаны. Хорошо еще – если среди тех, кто в отеле, нет тайных сторонников Хизб ут-Тахрира…

Перед ним было сто человек. Даже сто с лишним. Кто-то из них был хорошим нефтяником, кто-то газовиком, а кто-то менеджером. У них были семьи, дети, дома, кредиты и планы на будущее. Но это не имело сейчас значения – никакого. Имело значение только то, отстоят они свой дом от натиска бородатых или нет.

– Я вам кое-что объясню, – сказал Сэммел. – Вы находитесь в столице страны, вставшей на дыбы. Когда каждый из вас подписывал контракт, он, наверное, обратил внимание на суммы годового жалованья, что они намного выше обычного. Так вот сейчас вам по-настоящему придется отработать свое жалованье. Повторяю вопрос: кто нахрен умеет стрелять из «АК»?

Молчание. Потом шагнул вперед один из гражданских, рыжий, лысоватый.

– Я, господин офицер.

– Фамилия?

– Шульце, господин офицер. Я отслужил два года в Национальной народной армии ГДР, старший стрелок.

Сэммел молча показал на груду «АК» с подсумками. Немец выбрал себе автомат и встал за ним. Шагнул вперед еще один.

– Фамилия?

– Морган. Буря в пустыне, сэр. Ваша винтовка нравится мне больше, но с оружием вероятного противника нас тоже знакомили.

Сэммел кивнул. Американец стал выбирать автомат.

– Еще…

* * *

Грохот ботинок по асфальту, казалось, был таким громким, что его было слышно на другом конце улицы. Гребаный проспект Сомони – одна из главных улиц Душанбе. Но и его перекрывал стук сердца. Казалось, что сердце стучит в ушах…

Электричество вырубили. Электричество было отключено. Продвигаться по самому проспекту – смерти подобно, поэтому они продвигались по дворам. Если их обнаружат здесь, бой будет недолгим…

Том, англичанин из морских коммандос, носивший усы на манер Саддама Хусейна, подал сигнал опасности, и все замерли. Они как раз проходили двор… надо было пересечь улицу и идти дальше…

Шум мотора. Хорошо, что услышал.

Свет фар. Ослепительно-яркий в ПНВ. Меж домами – проход, хорошо видно, как перемещаются лучи фар. Потом становятся видны и машины. Огромные, с высокими бортами китайские самосвалы, таких тут полно, с рычанием пронеслись мимо, к улице, потом остановились. Разом загрохотали автоматы и пулеметы.

– Сукины дети… Они вступили в бой на перекрестке.

– Здесь ни хрена не видно. По одному пройдем.

– Ты полный псих.

– Да, брат…

Брезер подобрался ближе, осмотрел противоположную часть улицы в монокуляр ночного видения. Он не был командиром, но его громадный опыт делал его слова весомыми.

– Что скажете, сэр?

– Я бы поставил здесь пулеметчика на углу, сынок. Перебегал бы по одному – вон туда.

Он включил лазер в невидимом режиме и показал, куда именно.

– У идиотов мнения совпадают. Арджи, прикрывай нас. Том, ты первый. Я смотрю. Три – два – один – пошел!

* * *

У посольства шел ожесточенный бой, прорываясь вспышками разрывов и трассерами автоматных очередей, взлетающих в небо. Прямо на въезде в здание стоял БТР, лупил по зданию из «КПВТ» – и что там осталось, в здании, понять было невозможно. За этой же машиной скрывалось до десятка боевиков, вперед они не шли. Бронетранспортер стоял очень грамотно – прикрываясь остатками стены, которая раньше защищала посольство. Еще с десяток бородатых ошивались у бортового грузовика с самодельным бронированием, вооруженные. Что они там делали, Аллаху весть. Судя по грохоту стрельбы, бой шел в саду, а возможно, и в самом здании посольства.

Том стоял на колене, достал глушитель и пристегнул его к автомату, надев прямо на пламегаситель, были украинские глушители, которые надевались на «АК-74» – очень удобно. Привычка иметь при себе глушитель осталась у него со времен морских коммандос – все-таки их специализацией были диверсионные действия и захват плацдармов на морском берегу. В монокуляре ночного видения мир был зелено-черным, только пламя прорывалось ослепительно-яркими, неохотно тающими вспышками.

– Не спешить, парни… – Брезер пристегнул к своему «М4» длинный магазин на сорок патронов, – не спешить. Том, внимание на грузовик. С БТР мы сами разберемся.

– Есть.

– Чем ближе подберемся, тем лучше. Арджи, останься здесь…

– Есть…

– Начали!

* * *

Утро встретило гарью, рваной пеленой пожаров, щелкающим звуком выстрелов. Очевидно, с наступлением дня бандиты резко снизили активность, предпочитая оставаться на занятых ими позициях. Следовало опасаться снайперов – по опыту Сараево, Сэммел не сомневался, что они будут. Сам он не был в Сараево, но дружил с одним парнем, который там был – во французском миротворческом контингенте. То, что он рассказывал про Сараево, лучше было не слушать ближе к ночи.

Сэммел распорядился пересчитать боеприпасы и перераспределил их, насколько мог. На человека осталось меньше магазина, следующую ночь они не смогли бы пережить. Был вариант перевести людей в посольство, потому что эвакуация если и начнется, то явно оттуда, но по здравому размышлению он решил все-таки оставаться в отеле. Идти с такой большой колонной гражданских по разгромленному городу в посольство, возле которого точно есть боевики, – решение для идиотов. В конце концов, это высотное здание, вертолет можно посадить и сюда.

Он также связался со своим менеджером – тот сказал что-то невнятное, общий смысл разговора можно было уместить в одном слове – ждите. Как он предполагал, сейчас идут консультации между Пентагоном, Госдепом и руководством его фирмы относительно задействования сил частных охранных структур при эвакуации гражданских, относительно правомерности применения силы в суверенном государстве и относительно того, кто за все за это заплатит. Заплатить-то могут и частники, в конце концов, это их работники тут на сковородке сидят, могут заплатить страховщики – лучше заплатить за спасательную операцию, чем выплачивать миллионные страховки. Против будет Пентагон – из принципиальных соображений, потому что если частники будут заниматься такими делами, как эвакуация иностранных граждан из «горячих точек», то возникнет вопрос: а нахрена такие деньги выделяются в военный бюджет? То, что сам Пентагон помочь ничем не может, – это вопрос второй. Когда в Ливии убивали посла и штурмовали посольство, никто не помог и никто не понес за это ответственность, современный мир не предполагал ответственности за трусость и бездействие. Госдеп будет елозить задницей, прикрывая словоблудием тот неприглядный факт, что никто не готов принять решение и нести ответственность за него. В общем, все как всегда, а они и их жизни – не более чем аргументы в грязном политическом торжище.

Сэммел после разговора с менеджером выругался русским матом, использовав все нецензурные выражения, которые знал, а потом набрал номер старины Брезера. Новый мир был хреновым, но хорошие моменты тоже в нем были. Один из таких моментов – если у тебя есть спутниковый телефон Thyraya, с ним ты всегда на связи.

Брезер ответил сразу, фоном разговора служил какой-то непростой разговор с истерическими выкриками, он был слышен даже в трубке.

– Сэр, это Сэммел.

– Да, парень, как ты там?

– Пока держу позиции, сэр. У нас несколько раненых, но мы выстояли.

– Молодец. В других обстоятельствах я бы представил тебя к Серебряной звезде, но пока и это сойдет.

– Что у вас, сэр? Вы прорвались в посольство?

– Да, парень. Здесь до черта убитых и раненых, здание держится на соплях. Эти ублюдки подогнали «Т-72» к зданию и дали нам один час. Сейчас готовим переговоры.

– Мы можем вам чем-то помочь, сэр?

– Навряд ли. Просто молитесь за нас, парни. Просто молитесь за нас.

– Да, сэр…

Брезер отключил связь.

– Господин офицер.

Сэммел обернулся. Это был Шульце. Смотря на него, Сэммел начинал понимать, почему в Европе произошли две столь страшные войны с немцами. Когда реальность хватает тебя за горло – каждый проявляет себя тем, кто он есть на деле. Шульце, этот толстый рыжий нефтяник, был солдатом. И мужественным солдатом – Сэммел мог навскидку назвать десяток парней в Корпусе, которые ему и в подметки не годились.

– Господин офицер, я бы обыскал те трупы, которые у нас тут лежат. Там есть оружие, а у кого-то есть и патроны. Может, у кого-то есть и пистолет. И в любом случае лучше оттащить их подальше, пока не завоняло.

– Хорошая идея, Шульце…

* * *

– Вы не понимаете, сэр?! Нет, вы просто не понимаете!

Брезер грыз сухарь, почти не чувствуя вкуса, и выслушивал истеричные крики женщины, которая стояла перед ним, уперев руки в бока, – настоящая скандалистка. Интересно, какой придурок назначил ее в посольство в мусульманскую страну, а?

– Что я не понимаю, мэм? – спросил он.

– Это вооруженное противостояние приведет к гибели всех, кто находится в посольстве, я это пытаюсь втолковать вам битые полчаса.

Брезер наконец-то разгрыз сухарь и протолкнул его в глотку.

– Знаете, мэм… – вежливо сказал он, – я сейчас вспомнил слова одного великого американца. Теодора Рузвельта. Он сказал: если какой-то парень хочет дружить с вами или просит дать ему денег – вы можете дать, а можете и не дать, вы свободны в своем выборе. Но если какой-то парень хочет с вами драться – вероятно, вам придется уступить.

– Нет, вы просто не понимаете. В любом случае произойдет становление новой власти. Это должно было произойти рано или поздно, местное правительство довело народ до социального взрыва своей коррупцией и безумной политикой. Но новая власть все равно будет и тогда встанет вопрос: в каких отношениях они будут с США? Если вы сейчас устроите второй акт бойни, то, вероятно, мы навсегда будем врагами для местных людей.

– Мэм, – сказал ганнери-сержант, – эти парни подогнали танк к зданию и собираются открыть огонь.

– И у них есть еще танки, как вы это не понимаете. Даже если вы подорвете этот, у них будут еще. Надо сдаться! Они все равно ничего с нами не сделают, они посадят нас в тюрьму, где сейчас самое безопасное место. Потом придет новая власть – и они захотят иметь с нами дело, хотя бы, чтобы получить кредиты на развитие. Условием получения кредитов будет наше освобождение. И мы все вернемся домой.

– Мэм, – сказал ганнери-сержант, – среди тех, кто штурмовал посольство, были афганские моджахеды, я слышал разговоры на пушту. Они поставят нас перед камерой и отрежут голову. Вас – вполне возможно, что угонят в рабство, будут насиловать…

– Сэр!

Перед ганнери-сержантом был один из тех немногих морских пехотинцев из отряда особого назначения, который еще стоял на ногах. Перед самым кризисом Госдепартамент все-таки догадался перебросить специальный отряд морской пехоты на усиление безопасности посольства. Если бы не эти парни, сейчас посольство было бы уже захвачено. В ночном бою они потеряли три четверти личного состава.

– Да, что у тебя?

– Сэр, посол Коллинз умер.

Достойное начало дня.

– Прочтите молитву.

– Да, сэр.

Брезер встал со стола, который он использовал в качестве сиденья. Было немало дел.

– Постойте!

– Что еще, мэм?

– Если посол Коллинз мертв, то по правилам Госдепартамента я принимаю на себя обязанности временного главы дипмиссии. И в качестве временного главы дипмиссии я вам приказываю.

– Эй, парень…

Морской пехотинец, уже собиравшийся уходить, обернулся.

– Миллер… как там тебя.

– Мюллер, сэр. Я из Техаса.

– Мюллер… препроводите временного главу дипмиссии в подвал к остальным гражданским и проследите, чтобы она оттуда не выходила. Если потребуется – примените силу.

– Есть, сэр.

– Да как вы смеете!

Но Брезер уже не слушал ее…

На первом этаже пожары уже потушили. Остающиеся на ногах морские пехотинцы и немногочисленные частники пытались перекрыть ход на второй этаж импровизированной баррикадой. Собирали и перераспределяли оружие.

– Что тут у нас, парни? – спросил Брезер, спустившись вниз.

– Не все так плохо, сэр, – начал обстоятельно докладывать чернокожий сержант. – У нас есть один пулемет Калашникова и три ленты к нему, один «М249» и одна лента к нему, но он может питаться и магазинами, сэр…

– Напомни-ка мне, какой п…р отобрал у морских пехотинцев старый добрый тридцатый калибр, а сержант?[28]

Послышались смешки. Юмор сейчас – единственное, что поможет держаться этим парням, которым нет и тридцати и которых их страна послала за несколько тысяч миль оборонять здание, осаждаемое сотнями озверевших бандитов.

– Что еще у нас есть?

– Одна винтовка «СВД», один пулемет «РПК», четырнадцать автоматов серии «АК» и двадцать шесть «М4». Боеприпасов к «АК» около восьмисот, к «М4» – около тысячи. Одиннадцать гранат, семь фунтов взрывчатки. Восемнадцать подствольных гранатометов и двадцать одна граната к ним. Все, сэр.

– Не так плохо.

– Да, сэр. Могло быть хуже.

– Давай проверим, может ли нам кто-то помочь.

Дик Брезер подслеповато всмотрелся в клавиатуру своей Thuraya, натыкал номер. Этот номер знали немногие – и он принадлежал одному из офицеров оперативной группы вмешательства Корпуса морской пехоты США, созданной на базе Двадцать шестого экспедиционного соединения морской пехоты, в которое собрали наиболее опытный офицерский и сержантский состав, прошедший Афганистан. Сейчас в оперативной группе было около трех тысяч человек, и предназначена она была для решения как раз вот таких задач – высадки во враждебных странах, во время мятежей или иных действий, угрожающих интересам США или безопасности граждан США или собственности США, установление режима безопасности и удержание позиций до мирного разрешения ситуации или подхода более крупных частей и соединений. Эта группа, за счет «афганского» опыта и тренировок по ведению боевых действий в городе и в условиях полного окружения, была одним из самых боеспособных и мобильных войсковых соединений в мире.

В телефоне был слышен гул авиационных турбин, что само по себе внушало некоторый оптимизм.

– Аллен? Это Дик Брезер звонит, помнишь еще такого?

– Да, сэр. Извините, сейчас немного не то время…

– Все нормально, парень. Ты знаешь, что происходит в Ти-стане?

– Да, сэр… простите, сэр, вы что – находитесь там?

– В яблочко, сынок. Я сижу в посольстве, рядом танк, и мы все ждем кавалерию.

– Извините, сэр, я перезвоню.

Связь отключилась. Брезер посмотрел на сержанта, на нескольких морских пехотинцев, напряженно прислушивающихся к разговору.

– Кавалерия идет, ребята, я слышал шум самолетов.

– Ху-а, сэр!

– Но никто не освобождал вас от нарядов! За дело!

Морские пехотинцы снова принялись строить. Хорошо, когда есть надежда. Хоть какая-то.

– Они действительно идут, сэр? – тихо осведомился сержант.

– Да, вопрос в том, успеют ли. Сейчас перезвонят. Ты приготовил, что я просил?

– Сэр, я не могу этого допустить.

– Да перестань. Такой здоровый парень, а говоришь всякую чушь. У нас нет другого выхода, сынок. Мир жесток и критичен – и не мы выбираем обстоятельства. Ты сам доложил, что у тебя нет ничего, чтобы взорвать этот танк издалека. Значит, надо взорвать его при непосредственном контакте, только и всего-то.

Снова зазвонил телефон.

– Полковник морской пехоты Херцог, с кем я говорю?

– Сэр, ганнери-сержант, Дик Брезер. Когда-то тоже тянул лямку в Корпусе.

Шума моторов в трубке уже не было слышно.

– Хорошо… – с небольшим сомнением в голосе сказал полковник, – капитан Данфорд Аллен подтверждает вашу идентичность, полагаю, мы можем вам доверять. Вы находитесь в посольстве США в Душанбе, подтвердите это?

– Так точно, сэр. Именно там.

– Хорошо, сержант, доложите обстановку. С чем нам придется иметь там дело?

– Сэр, посольство окружено со всех сторон. До двухсот единиц живой силы, танк «Т-72», некоторое количество импровизированных броневиков, много ракет «РПГ-7». Они уже предприняли один штурм посольства и собираются атаковать еще. У нас в строю семнадцать человек, боеприпасов хватит на полчаса боя, если экономить. Противотанковых средств нет. Среди осаждающих есть афганские моджахеды, мы слышали переговоры на пушту.

– Черт… вы уверены, сержант?

– Да, сэр. Они дали нам час на то, чтобы сдать здание и сдаться самим. Более половины этого срока уже истекли. Город полностью под контролем бандформирований, по крайней мере часть армейской бронетехники попала в неправильные руки. Кроме того, есть пулеметы на автомобилях и зенитные установки. Тут неподалеку есть отель и двадцатиэтажная высотка, десять минут назад они находились под нашим контролем. Старший там штабной сержант Алекс Сэммел, тоже парень из Корпуса. У него около ста гражданских, они держат оборону как могут. Отличная точка высадки, если надо высаживаться с вертолетов, сэр.

– Сэммел? Я помню его по Кандагару. Отличный парень.

– Да, сэр.

Полковник помолчал несколько секунд.

– Мы сейчас в Баку. Госдеп утрясает какие-то формальности, а мы ждем, пока нам дадут коридор. Толкового прикрытия нет, только транспортники и мои люди.

– Я понял, сэр.

– Мы вряд ли успеем менее чем за полчаса, вы должны это понимать.

– Я понимаю, сэр. У меня есть план.

Полковник снова помолчал несколько секунд.

– В чем бы он ни заключался – удачи, сержант.

– Спасибо, сэр. Мы не собираемся сдаваться. Пусть здесь будет второе Аламо, но мы не сдадимся.

– Да… сержант. Если вас это обрадует, могу неофициально дать кое-какую информацию. Когда мы взлетали, парень из разведки НАТО шепнул мне, что есть данные об активизации русских. Их дивизия парашютистов в Иваново вышла к аэродромам взлета. Возможно, они уже в воздухе.

– Спасибо, сэр.

– Держите связь включенной. Вы мне потребуетесь, когда мы приземлимся в Душанбе. Семпер фи, ганни.

– Семпер фи, сэр.

Связь отключилась.

Ганнери-сержант подумал, что этого не могло произойти лет тридцать назад. Потому что лет тридцать назад они были другие. Сербы не вырезали американское посольство. Албанцы, когда у них там начались беспорядки, дали эвакуировать и посольство, и всех иностранных граждан, проблемы были только с бандитами, которые могли пострелять по эвакуационным вертолетам, потому что обдолбались или просто ради смеха. Тогда все знали, что, если ты напал на американское посольство, ответ будет ужасным и затронет он не только тебя, но и твою семью, твой город, всю твою страну. Они тогда не думали ни о каких симметричных ответах, черт возьми, они обрушивались на врага всей своей мощью и втаптывали его в грязь. Поэтому их боялись. Тогда не было у власти тех женщин, как эта с…а, которая предлагает сдаться, а потом ждать, что США оплатят их спасение кредитами «на развитие агропромышленного сектора экономики». Не было бы никого, кто бы объяснял, почему они должны испытывать вину от того, что их сила непропорционально велика по сравнению с силой бородатых, завшивевших подонков, превративших в дерьмо свою страну, а потом идущих в соседние. Не было правил ведения боевых действий, и никто не соблюдал права тех ублюдков, которых удалось схватить. Во Вьетнаме они просто вбомбили страну в каменный век, и пусть они ушли потом оттуда – больше на Америку в этом регионе никто не посягал. А сейчас… их просто не уважают. Не только не боятся, но и не уважают. Вот эти ублюдки на периметре – они ни капельки не боятся американского флага. Да и чего им бояться, если среди них есть те, кто расскажет им, как они прогнали кяфиров из соседней страны и установили там шариат. Они ждут – вон, у кого-то видеокамера, там еще одна. Они ждут, когда представится возможность попозировать на фоне белого флага «Талибана», который они сюда принесли, поставить ногу на грудь убитому американцу, вытереть ноги об американский флаг. Ради этого они здесь. И по-хорошему не уйдут – они и не сомневаются, что это будет.

Вот в этом и заключается суть их сегодняшних проблем. Это как в той притче про трех мастеров китайского боевого искусства. В одного кинули сто камней и копий, и он все их отбил. В другого кинули сто камней и копий, и он все их поймал. А в третьего никто просто не посмел кинуть копье или камень. Раньше и в них не смели.

Через мегафон начали что-то орать. От крика Иншалла сержант поморщился. Отдал телефон чернокожему сержанту, который теперь был CO здесь.

– Тебе позвонят, как только парни приземлятся здесь. Капитан Аллен или полковник Герцог. Доложишь им, что здесь происходит.

– Сэр, я должен идти с вами.

– Ни хрена ты не должен идти, сынок. Твой долг – командовать этими людьми.

– Проклятье, я не могу допустить, чтобы вы шли на смерть!

Ганнери-сержант покачал головой.

– Это не смерть, парень. Если о тебе помнят люди, которых ты спас, – это не смерть. Это – бессмертие.

…Белый флаг сделали из остатков белой рубашки, оторвав залитые кровью части. Самодельное взрывное устройство с детонатором от гранаты сержант спрятал в… ботинке. В каждом из ботинок они специально выдолбили, сколько могли, пространства, положили туда взрывчатку и детонатор от гранаты. Самый обычный, с кольцом. Если снять ботинок и дернуть кольцо – ботинок превратится в гранату, которую можно будет забросить в боевое отделение танка. Сержант хорошо знал, что у советского «Т-72» – снаряды находятся в автоматизированной укладке и взрыв в боевом отделении, очень вероятно, приведет к взрыву боекомплекта. Тогда танк не будет угрожать посольству, да и все эти бородатые десять раз подумают перед тем, как подгонять другой.

Уважение, утраченное за все эти двадцать безумных лет, надо восстанавливать. И нет никакого пути, кроме этого.

На руке сержант Брезер прикрепил клейкой лентой «Глок-26», самый маленький пистолет из тех, что нашелся в посольстве.

* * *

Как только они вышли на улицу, сержант и его переводчик, молодой парень из визового отдела, обостренным чутьем Брезер понял, что дело неладно. Что-то изменилось – у грузовика-самосвала совещались десятка два человек, причем совещались нервно, размахивая руками и что-то крича. Чуть в сторонке стоял внедорожник, старая «Тойота Ленд Крузер», из окна которого торчал черный флаг, и около него тоже стоял бородач и что-то говорил по сотовому телефону. Напряжение буквально скопилось в воздухе, вися грозовой тучей.

– Кто будет со мной говорить? – спросил сержант.

Сначала на него даже не обратили внимания. Потом от грузовика подбежали двое.

– Ти, кяфир. Не хочешь по-хорошему, по-плохому сделаем. Танком земля сровняем!

– Позови амира, – сказал сержант, – я не буду с тобой разговаривать. Только с амиром.

Бандиты могли не купиться, но купились. На Востоке очень много внимания придают старшинству, и если позвали старшего – надо звать. Иначе может получиться так, что за старшего ты выставляешь себя, а вот за это уже придется отвечать…

Подошел тот самый бородач от «Тойоты».

– Ты кто? – спросил он.

– Ганнери-сержант Корпуса морской пехоты США Ричард Брезер, – представился Брезер. – Назови свое имя.

– Мое имя тебе ни к чему. У тебя десять минут, чтобы сдать эту… – бородач махнул рукой в сторону посольства, – иначе мы тут раз… все. Танк видел? Десять минут – и он от вас камня на камне не оставит.

– Придется отвечать, – возразил сержант.

– Мы вас больше не боимся. Время куфра прошло, все больше и больше людей принимают шариат и присоединяются к нам в джихаде. Вы слабые. А мы сильные. Если хочешь, чтобы женщины остались в живых, – сдай здание. Если нет – всех принесем Аллаху.

– Тебе придется отвечать перед Аллахом Всевышним за то, что ты тут творишь.

Бородач нахмурился.

– Что ты знаешь об Аллахе, кяфир? Ты недостоин даже произносить Его имя.

– … А если вы заключили договор с неверными, то исполните его до срока, поистине, Аллах не любит преступающих.

Сержант посмотрел на часы.

– У меня есть еще пятнадцать минут. Или ты правоверный только на словах?

Но пятнадцати минут не потребовалось – не потребовалось даже минуты. Справа ударила пулеметная очередь, затем еще одна.

– Русские! – заорал кто-то.

Ганнери-сержант сдернул пистолет вместе с кожей и открыл огонь. Пистолет уступает автомату во всем, но не расстоянии в два фута. Первым получил пулю в грудь бородач, сержант успел схватить его и дернуть вперед.

Замерев как мышь, ганнери-сержант Брезер ждал, пока над ним грохотала перестрелка. Он учился у спецов, мастеров своего дела, и те учили его: попал в мясорубку, притворись мертвым. По мертвым никто не стреляет. Стреляют по живым.

Он слышал грохот пулеметов и автоматов, отрывистый стук автоматической пушки где-то справа – как отбойным молотком, только громче. Дикие крики «Аллах акбар!» и что-то на местном – обрывавшиеся в грохоте очередей. Что-то взорвалось, и его окатило жаром. Потом еще что-то взорвалось. Осколки били по асфальту и по телу бородатого ублюдка, которым он прикрывался. Это была настоящая бойня.

Через несколько минут бой утих, перемещаясь дальше, послышался рокот моторов, царапающий звук гусениц по асфальту. С грохотом и свистом над ними прошел вертолет. Потом по асфальту застучали сапоги, снова загремели очереди – очевидно, солдаты рассредоточивались по периметру.

– Ведите бээмдэшку за танк! – заорал кто-то. – Сожгут нахрен!

Гусеницы были совсем рядом, и Дик Брезер решил, что не стоит ждать, пока ему не отпилит ими ноги.

– Движение!

Топот ног, рывок, опаленное автоматное дуло, смотрящее прямо в лицо.

– Я свой… – сказал ганнери-сержант по-русски одно из того немногого, что знал, – я друг. Я – друг…

– По-русски базарит, товарищ старший сержант.

– Давай его за машину, разберемся. Руки связать…

* * *

– Сэр! Сэр!

Сэммел, который обыскивал карманы трупа, лежа рядом с ним и им прикрываясь от возможного огня с улицы, повернул голову.

Французский парень, буровик по имени Жан, с победным видом показывал ему автомат «АКМС», который он извлек из-под трупа. Упав, боевик навалился на автомат – и его не забрали, и труп вытащить тоже не смогли.

Сэммел показал большой палец:

– Продолжай в том же духе.

– Так точно…

– Угроза справа! – крикнул Шульце, прикрывавший их на правом фланге с автоматом, в котором еще что-то оставалось.

– Залечь! Не шевелиться!

Они залегли, прячась за трупами, за брошенными и сгоревшими машинами, за чем попало, только бы выжить. Никто из них не поднимал голову и не видел драмы, разыгрывающейся на улице. Там появились два большегрузных трака, «КамАЗ» и какой-то китайский, они шли на большой скорости в сторону отеля, и белых флагов с черной шахадой на них не было. Водитель головного с грохотом снес преграждавшую ему путь сгоревшую микролитражку – и в этот момент грузовик, в кузове которого было полтора десятка вооруженных людей, догнала ракета комплекса «Вихрь». Грузовик вспыхнул, катясь по инерции, второй врезался в него, водитель, крича от ужаса, пытался отвернуть и не смог. Вторая ракета попала во второй грузовик, а несколько очередей «ОФЗ» завершили дело.

Оставшиеся в живых – а таких было очень немного – бросились бежать. Вертолеты с рокотом прошли над проспектом, щедро разбрасывая тепловые ловушки. Это были не «Ми-24», легендарные «крокодилы», а какие-то другие, похожие на «Апачи». Самим своим появлением они громко заявляли всем о том, что власть в городе в очередной раз сменилась.

Потом они услышали рокот моторов и лязг гусениц. Небольшие, юркие машины с развернутыми «елочкой» стволами автоматических пушек шли по городу, облепленные десантом. На головной машине был незнакомый, синий с зеленой полосой и золотистым парашютом в центре, флаг.

Мятежа хватило только на четверо суток.

По согласованию с штаб-квартирой НАТО в Брюсселе Россия «взяла» этот конфликт на себя. Утром на третьи сутки мятежа в Душанбе началась высадка частей девяносто восьмой дивизии ВДВ. Уже к концу четвертого дня сопротивление в городе было подавлено, ваххабитские банды и перешедшие на сторону ваххабитов части таджикской армии, полиции и Министерства безопасности отступили на юго-восток по направлению к Горному Бадахшану и в Каратегинскую долину. С баз в Кыргызстане и Казахстане по отступающим боевикам наносились ракетно-бомбовые удары.

Силами МЧС и как-то сорганизованных местных жителей начали разбирать завалы и собирать трупы. Несмотря на то что боевикам удалось продержаться в городе всего четыре дня, совершенные ими зверства не имели никакого разумного объяснения. Ворвавшись в достаточно цивилизованный город, с современным жильем, больницами, школами, высшими учебными заведениями, террористы, в основном из Афганистана, с присоединившимися к ним уголовниками, наркоманами, деклассированными элементами, не имеющей работы молодежью из сельских районов с сатанинской жестокостью стали уничтожать все, что хоть отдаленно напоминает о цивилизации. Убили всех учителей, которых смогли найти, за то, что учили не шариату. Убивали врачей – этих меньше, потому что бандиты тоже болеют, но тоже убивали. Убивали парикмахеров, чтобы не брили бороды. С особой жестокостью убивали всех, кто не носил бороду, был одет по-европейски, не мог навскидку продемонстрировать свое знание Корана. На улицах останавливали мужчин и требовали снять штаны, кто не был обрезан – зверски убивали на месте. Массово насиловали женщин, детей, что по местным меркам служило основанием для кровной мести и изничтожения рода обидчиков под корень. По свидетельствам выживших, в бандах большинство из тех, кто отдавал приказания, не говорили по-таджикски вообще. Как только пришли русские, некоторых из боевиков, не успевших скрыться, разорвали местные жители, прямо на улице.

Проблема была в том, что ничто из этого – ни мятеж, ни его подавление – не улучшило жизнь местных ни на йоту. И не могло улучшить. А что надо было делать для того, чтобы жизнь хоть немного улучшалась, никто не знал…

* * *

За действия в Душанбе Сэммел, Брезер и еще полтора десятка контрактников и гражданских получили награды. Их наградили медалью гражданской службы в Глобальной войне с терроризмом. Военной медали им не полагалось – они не были военными. Впрочем, у Сэммела военная медаль за GWOT уже была…


Россия, Югра. Сургут. 11 мая 2020 года

Железнодорожный мост южнее города восстановили только вчера, он сильно пострадал от взрыва зимой. Поезда шли один за другим – железнодорожный путь был самым дешевым здесь, и транспортные операторы старались завезти как можно больше грузов до того, как мост опять взорвут. Крайний взрыв моста был пятым по счету, террористы рассчитывали на то, что город невозможно будет снабжать и он обезлюдеет сам по себе. Расчет был ошибочным – они не учли то, что Северный морской путь теперь работал круглый год и перевозки можно было делать и по морю, разгружаясь в северных портах. Возможно, именно ту группу, взорвавшую мост, уничтожил с воздуха тяжелый штурмовик, когда та попыталась от отчаяния напасть на крупный и хорошо прикрываемый конвой, идущий по зимникам от северных портов. Отчаяние и злоба – вот то, что двигало обеими сторонами в затянувшейся войне, когда те из последних сил, забыв даже о подобии правил, наносили друг по другу удары. В этот раз повезло «белым». Двадцать два человека, в их числе двое особо разыскиваемых за терроризм. Еще несколько лет назад это был бы отличный результат – сейчас его никто отличным не считал. Будут новые акции, мост снова взорвут, вопрос в том, когда именно. А пока не взорвали, надо было успеть, поэтому поезда шли в ускоренном порядке…

В числе прочих – на первом пути – разгружался пассажирский поезд. Он был старым, темно-зеленым, а не красно-белым, как новые поезда, побитым временем и дорогами. Восемнадцать плацкартных вагонов, прицепленных к «быку», то есть к грузовому локомотиву, – сейчас на это всем было плевать, лишь бы вез. Устало вздохнув после долгой дороги, лязгнув всеми своими стальными сочленениями, поезд встал напротив вокзала, и сотрудники служб безопасности, одетые в одинаковые, сине-красные, хорошо заметные спецовки, с резиновыми палками в руках и пистолетами в кобурах, бросились к своим вагонам.

– Выходим! Б… выходим! Становись!

Отстающих подгоняли тычками дубинок. Дубинками же подравнивали одинаковую, черную, вонючую людскую массу у вагонов. Не хватало только собак – а так картина маслом: «Встреча железнодорожного этапа». Никто из тех, кто работал на разгрузке многочисленных составов, не обращал на сие действо никакого внимания – уже привыкли…

Путь этого состава – далеко не первого, и уж точно не последнего – начинался в Караганде. Этот город в Северном Казахстане был последней точкой, где еще сохранялось некое подобие порядка, дальше была зона чернейшего беспредела. В Карагандинской области были многочисленные лагеря беженцев, и там же был крупнейший в СНГ рынок живой силы. Такие рынки были характерны для многих независимых стран бывшего СССР… они были в Кыргызстане, в Узбекистане, в Таджикистане… нищие и безработные люди собирались в определенных парках или на определенных пустырях города, чтобы наняться хоть за сколько-то. К тем, у кого были деньги, на любую работу.[29] Сейчас денег не было ни у кого, чтобы нанимать, люди существовали на гуманитарке и на том, что удавалось вырастить в продуваемой жестокими ветрами казахской степи. Но деньги были у нефтяных компаний – и в своем стремлении сократить операционные расходы и порадовать акционеров отличными цифрами в квартальных рапортах менеджеры нанимали на черные работы не местных жителей, а «черную силу». Их так и звали «черные», работа для них была «черная», и каждый менеджер, скажи ему «вот эта работа – черная, а здесь – белая», отлично понимал, на какую работу кого ставить. Эти люди жили на казарменном положении, в построенных из быстровозводимых материалов бараках, они подсыпали дороги, выполняли примитивные работы по строительству, самых смышленых иногда ставили на святое – на добычу. Если на юге резали людей только из-за их национальности, то здесь национальность «черных» никого не интересовала, у них не было даже имени – только бирка на спецовке с порядковым номером, который любой черный должен был знать наизусть. Кормили их самым примитивным образом, впрочем, для тех, кто голодал в лагере беженцев, пятилетней давности мороженая кенгурятина была настоящим лакомством. Поскольку все в той или иной мере знали русский язык, разговаривали с ними на русском и отвечать они обязаны были только на русском. Их мнение по этому поводу никого не интересовало – кто протестовал, тот лишался всего заработанного и получал лишь билет в обратный путь. Сроки вахты были по шесть и по двенадцать месяцев, соответственно – длинная и короткая вахта. Тот, кто соглашался на длинную, имел право переводить деньги семье раз в квартал. На короткой – деньги выплачивались в самом конце вахты. Наличкой деньги не выплачивались – впрочем, и покупать было особо нечего. Кое-какие продукты и вещи выдавались за усердие в работе бесплатно.

– Становись! Встать! Встать! – охранники обрабатывали тех, кто выбивался из строя дубинками. – Мюллер, этап построен!

Мюллером звали бригадира охранников. Детина быковатого вида, он досиживал очень долгий срок по целому букету тяжких статей, когда страны вдруг не стало, а стало вместо нее то, что и было, когда он уходил на зону. Даже круче.

И он обнаружил, что такие, как он, нужны по-прежнему.

– Так…

Бандит прогуливался вдоль строя, держа в руках привычное помповое ружье.

– Салам алейкум…

Ответного приветствия не было. Бандит коротким, резким движением ударил ребром ботинка одного из стоящих гастарбайтеров по подъему ноги, а когда тот согнулся, добавил коленом в лицо. Гастер рухнул на снег.

– Значит, слушать сюда, чурки! – с нарочитой ленцой в голосе сказал он. – Я Мюллер. По понятиям – козырный фраер, но вас эти понятия не касаются.

Несмотря на то что Мюллер мог обозвать себя и вором, он не сделал этого. Власть воров, власть зоны – одна из тех немногих властей, что еще существовала здесь, в этом мерзлом краю. Но и она уже отступала под натиском фанатиков. Кровавой бойни, которая развернулась на выходе из зон, российский криминальный мир не знал с тех пор, как закончилась послевоенная «сучья война», когда на зону потоком пошли бывшие военные, не признающие прав воров, и бывшие воры, перекрасившиеся в «автоматчиков». Воры медленно отступали под натиском исламского безумия, взращенной на зонах новой поросли джихадистов, но позиции свои пока держали. И получить заточку в спину только из-за того, что короновал себя неположенным рангом, Мюллер не хотел.

– Правило только одно – пахать и не питюкать! Всем ясно? Кто не вышел на работу – не получит жраки, ясно? Кто будет возбухать на бригадира – получит прописку. Кто будет возбухать на меня… – Мюллер помолчал, чтобы было еще страшнее. – …кончим и на скоромогильнике закопаем. Рядом со свиньями. Ферштейн, чурки?!

Гастарбайтеры не отвечали. Мюллер шагнул к одному из них вплотную.

– Ферштейн? Писари фоиша.

Не получив ответа, Мюллер ударил гастарбайтера под дых и, решив, что достаточно, зашагал к своему Патрулю.

– В машину их! Черти…

* * *

Дальнейший путь гастарбайтеров был хорошо известен.

Как и во всех республиках Средней Азии, в Югре появился мардикор-базар, нечто среднее между биржей труда и рынком рабов. Он находился на стоянке и в здании кафе «Кавказ», которое держали, естественно, кавказцы. Если раньше тут скапливались дорогие иномарки, то теперь было не продохнуть от вони тяжелых дизелей. Для перевозки гастарбайтеров использовались тяжелые самосвалы с наращенными бортами, в основном китайского производства. Покупать специальные машины и автобусы дорого, сойдет и так. Рынок перевозок кавказцы здесь держали и до того, как все это началось, – просто, как только началось, освоили новый вид бизнеса. Весь рынок гастарбайтеров без исключения держали кавказцы. Когда некоторые люди из Средней Азии попытались воспротивиться этому, их тупо убили. Убили и Нину Валерьевну, пожилую пенсионерку, помнившую еще, как по комсомольской путевке сюда приезжали молодые, осваивали этот край. Когда она попыталась возмутиться ревом моторов и облаками выхлопных газов днем и ночью, один из хозяев грузовиков, молодой подонок двадцати шести лет от роду, буднично шагнул вперед и ударил Нину Валерьевну гаечным ключом по голове. Когда старушка, не понявшая, что власть сейчас совсем другая, упала – остальные заржали…

Несколько тяжелых грузовиков, возглавляемых понтовитым черным Патрулем, прошли через город и остановились у кафе. Сноровистые ребята с дубинками начали по очереди разгружать грузовики и строить гастарбайтеров в ряд. Их по очереди загоняли в здание, где задавали несколько коротких вопросов и составляли что-то вроде анкеты. Довольно короткая, навыки, язык, мобильный хозяина. Потом – если надо нанимать, все на месте. Фотографий не делали – какой смысл? Гастер он и есть гастер, они все на одно лицо.

Очередной встал перед бывшим кафешным столиком, за которым сидело трое. Один у компьютера, совсем молодой, он подключил к компьютеру небольшую лампочку, чтобы светить на клавиатуру, и ловко вбивал ответы. Другой – коренастый, кряжистый пузан, с обильно поросшими черным волосом руками. Третий – тощий, со злобными глазами и резкими, дергаными жестами наркомана. За спиной у этой троицы стояли вооруженные охранники. Вооружены ружьями, один автомат и несколько травматов – на случай чего. Ну и палки естественно. Все-таки убивать сразу не годится, это ж деньги…

Очередной встал перед троицей.

– Имя?

– Мурад…

– Русский знаешь?

Знает ли он русский… о да, он знает.

– Да.

Молодой показал пальцем на стол.

– Это что?

– Стол.

На телефон, лежащий на столе.

– Это?

– Телефон…

Молодой сноровисто набил информацию. Русский знает – хорошо. Здесь все на русском говорят, без исключений – когда речь о работе, о деньгах, о национализме как-то сразу забывается. Тот, кто хорошо знает русский, – потенциальный кандидат в десятники, а то и в бригадиры. Следующий вопрос был именно от этого.

– Национальность какая?

– Турок.

– Документы есть?

– Нет…

Сидящий за столом жирняк отвлекся от разговора с «наркоманом».

– Турок, э… Откуда родом?

– Фергана…

В Фергане была такая бойня, густо замешанная на национальной и религиозной розни, что ничего проверить было невозможно.

– Какой ты турок. Русский, э…

Здесь мало кого можно было обмануть. И всё называли своими именами.

– У меня отец турок. Мать русская…

– Русский б…, э… – жирняк захохотал.

– Дядя Салман, что писать? – спросил молодой.

– Пиши: русский. Мать – праститутка, чернильница[30] э… – Жирный, довольный своей остротой, захохотал, сам не понимая, что только что подписал себе смертный приговор.

Джабир, да будет доволен им Аллах, рассказал: «Как-то раз мы вместе с Пророком (мир ему и благословение Аллаха) возвращались в Медину. Был привал, и все собрались у колодца с водой. В это время один из мухаджиров в шутку ударил одного из ансар. Тот человек шутки не понял и начал ругаться с мухаджиром. Ссора быстро превратилась в драку, и участники стали призывать на помощь своих соплеменников. Ансар закричал: «На помощь, о ансары!» А мухаджир кричал: «На помощь, о мухаджиры!» Некоторые ансары и мухаджиры разгневались, их оскорбило то, что был обижен их соплеменник.

Услышав крики, из своей палатки вышел Пророк (мир ему и благословение Аллаха). Он сказал: «Что это за призывы времен язычества? Немедленно оставьте их! Неужели вы их возрождаете, в то время как я все еще среди вас? Поистине, эти призывы зловонны!» Затем он напомнил им об Аллахе, прочитав суры из Корана. Они осознали свою ошибку и помирились.

В этот сложный момент проявилась и роль лицемеров. Один из них, которого звали Ибн Убай, подговаривал ансаров к продолжению конфликта. Он сказал: «Мухаджиры созывают друг друга, чтобы напасть на нас! Издалека пришли к нам и на нашей же земле помыкают нами! Когда мы вернемся в Медину, то могущественные выгонят из нее презренных!» – называя так мухаджиров».

– Что умеешь делать? Работать, да? – быстро проговорил молодой, чтобы скрыть некоторое стеснение. Все-таки он был слишком молод, да и верил более искренне, чем его дядя. И не мог понять того, почему дядя столь усерден в намазе, а в жизни не исполняет требований шариата, оскорбляет и издевается над мусульманами, такими же, как и он сам. Он еще недостаточно прожил в этом мире, чтобы научиться лицемерию от дяди.

– Могу работать.

– Как можешь? Металл знаешь? Инструмент знаешь?

Он кивнул головой.

– Машина водить?

Опасно привлекать к себе внимание.

Он отрицательно мотнул головой вправо – влево.

– Профессия есть?

– Стройка работал.

Молодой понимающе кивнул, привычно набрал первую цифру в нужной колонке Экселя, выскочил десятизначный номер, он нажал на «Энтер». У всех, кто прошел перед ним за последний час, был один хозяин.

– Все. Иди.

– Туда… – показал охранник дубинкой.

* * *

Они стояли на морозе в машине еще два часа. Потом пришел водитель, завел мотор и повез их куда-то. Сильно пахло выхлопными газами – в северных исполнениях машины делают так, чтобы выхлопные газы обогревали кузов, эта машина была старой, видимо, где-то подтравливало. От холода и вони мутило.

Их привезли в какое-то место – оно было похоже на лагерь, какие раньше были, когда тут были коммунисты, да покарает Аллах нечестивых безбожников. Может, это и был лагерь, только переделанный под нужды новых хозяев. Говорят, что нет хуже хозяев, чем бывшие рабы, – и здесь это оправдывалось на сто процентов. Мусульмане издевались над другими мусульманами так, что, случись здесь надзиратель из Гуантанамо, он бы только головой раздосадованно покачал…

Их снова выстроили и пересчитали. Номеров не было, им не давали даже номеров – какой смысл? Они были никто, рабы. Пятерых – туда, десятерых – сюда. Номера были лишь у десятников, каждый знал свой номер и свою десятку…

Мюллер, который снова тут был, прошелся перед строем, посмотрел на часы.

– На работу везти вас поздно, чурки… – сказал он, – потому будете сегодня убирать лагерь. Получите вечером жраку. Запомните – это последний раз, когда вы получаете свою жраку за так. Дальше – кто не работает, тот не ест…

И Мюллер расхохотался, довольный остротой.

* * *

Начальство лагеря сидело в отдельном, отгороженном двумя рядами колючей проволоки закутке, в нескольких комфортабельных вагончиках, которые когда-то давно были изготовлены для русских нефтяных компаний как полевые офисы. Была у них и техника, она стояла за забором, на отгороженной площадке: джипы, пикапы и «КамАЗы» с большими кузовами-бытовками, способные проехать по любому бездорожью. «КамАЗы» были кустарно бронированы, на многих машинах были пулеметы, оконные проемы завешены бронежилетами.

Из одного из вагончиков вышел человек, невысокий, темный лицом, одетый намного лучше, чем обычные бессловесные работяги, – в довольно новый комплект рабочей одежды для приисков. У него был пояс, на нем были и телефон, и рация, но вот оружия у него не было, даже палки. Это показывало, что он – раб, просто раб высокопоставленный или приближенный к хозяевам. Скорее всего сотник – у него в подчинении может быть от восьми до двадцати десяток. Обычно сотник отвечает за какой-то один участок работ, за какую-то одну точку добычи и контактирует с HR-менеджером заказчика, который отвечает за снабжение работ рабочей силой. То есть это никак не исполнитель – это организатор, и организатор хитрый, он постоянно между молотом и наковальней, между требованиями заказчика и злобой бесправной рабочей силы. Если начнется бунт, его могут растерзать первым. Если он не будет выполнять требования заказчика, его могут убить или в лучшем случае обратно переведут в рабочие, где его соплеменники все ему припомнят. Но пока он проявляет себя эффективным организатором, он получает намного больше, чем бессловесная скотина. Его и кормят нормально, не баландой, а с хозяйского стола, и прав у него побольше, он может и в город съездить, и деньги ему дают, и даже бабу могут организовать. Но все это – только пока он организует толпу так, чтобы она приносила пользу и доход.

Он торопливо шел по территории лагеря, и один из новичков вдруг поскользнулся и упал прямо ему под ноги. Охраны рядом не было – охрана вообще избегала соваться внутрь без повода. Мало ли…

– Кутарингесси, джаляб, – выругался сотник, – а ну, вставай, лентяй!

– Салам алейкум, Керим… – сказал новичок, поднимаясь, – помнишь, как ты декламировал нам ат-Таубу[31] и ни разу не ошибся…

Сотник вздрогнул, как от удара током.

– Кто ты? – спросил он.

– Ты знаешь. Я приветствую тебя, брат, именем Аллаха…

* * *

Вторая рабочая смена заканчивалась в одиннадцать часов вечера, после чего отработавшие шли в казармы: кормить будут уже утром, в такое время столовка не работала. Охранники пересчитали вернувшихся с работы и, подгоняя отставших дубинками,[32] загнали в бараки и заперли. Наступила тишина…

Когда все немного утихло, несколько человек собрались в углу барака. Зажгли свечу – уже за одно за это можно было получить неделю карцера или подвергнуться калечащему избиению охранников: ничего огнеопасного держать было нельзя во избежание пожара в бараке (если рабы сгорят – кто работать будет). Для того чтобы лишние не видели, они завесили проемы между кроватями тонкими, шуршащими одеялами. Несколько «братьев» были на стреме на случай внезапной ночной проверки. В бараке были видеокамеры, но они точно знали, какие углы ими не просматривались. Да и что можно увидеть в кромешной темноте…

– Нет Бога кроме Аллаха, – сказал новичок, – вся хвала Аллаху и его Пророку Мухаммеду. Да будут благословенны те, кто прямо идет по пути Аллаха, не сворачивая, и да пребудут рядом с Аллахом те, кто отдал свою жизнь на Его пути.

– Омен… – синхронно сказали собравшиеся.

– Да… это ты, брат… – сказал сотник Керим. – Ты изменился, но это точно ты.

То, что сотник был в бараке, никакого внимания не привлекало, все было нормально. Сотник – он на то и сотник, он мог делать все что угодно в бараке, хоть на ночь оставаться. Некоторые так и делали, у них тут даже «дамы сердца» были. Одного с ними пола.

– Кто он, брат? – спросил один из братьев. – Мы не знаем его, скажи нам.

– Это Искендер аль-Руси, братья. Да будет мне свидетелем Аллах, это он.

Наступило молчание.

– Искендер аль-Руси шахид инша’Аллах, – грубым голосом сказал кряжистый бородач, борода которого скрывала шрам от пулевого ранения на челюсти, – и все это знают.

– Все знает один лишь Аллах, брат… – спокойно ответил новичок, – разве, сомневаясь во мне и моих словах, ты делаешь нечто достойное?

– Мы должны опасаться провокаторов, – сказал бородач, – кяфиры очень хитры, настоящие шайтаны.

– Разве не сказано, что правоверным, идущим по пути Аллаха, позволительно бояться одного лишь Аллаха и гнева его. Чего ты боишься, брат…

– Скажи, что ты знаешь об Искендере аль-Руси, чтобы обвинять нашего брата в недостойном? – сказал сотник Керим. – Ты видел его своими глазами?

– Нет. Но это…

– А если не видел, то молчи, опасаясь впасть в грех лжесвидетельства. Пусть Аллах будет свидетелем, я сражался в джамаате Исфахана Темирова, когда муджахеды брали Душанбе, и своими глазами видел Искендера аль-Руси и слышал, как он говорил с ансарами. Свидетельствую, что Искендер аль-Руси перед нами. Пусть он сильно изменился, но это он. Его голос ни с чем не спутаешь, это рычание льва, даже когда он говорит тихо.

– Баркалла, брат… – ответил тот, кого называли Искендер аль-Руси, – но я не заслуживаю столь пышных сравнений. Я всего лишь бедный слуга Всевышнего, алчущий его милости и страшащийся его наказания. Я избегаю впадать в гнев гордыни, и сейчас я – такой же муджахед, как и вы все. Брат всем братьям, идущим по пути Аллаха…

– Расскажи, как ты остался жив, брат… – сказал Керим. – Все братья думали, что ты уже стал шахидом.

Искендер аль-Руси сделал неопределенный жест.

– Милостью Аллаха, брат. Милостью Аллаха. Среди руси тоже есть братья, они помогли мне. Впрочем, помогая мне, они помогли себе, сделав шаг от адского огня, что обуглит и сожжет плоть неверных…

– Омен…

– Ты хорошо говоришь, брат… – сказал один из собравшихся.

Искендер аль-Руси был не простым муджахедом – он был легендой. Русский, бывший офицер, принявший ислам и вставший на джихад, настоящая легенда в мире джихада. С две тысячи тринадцатого года – когда он доказал, что способен быть не только лицом в телекамере – его мало кто видел. Было известно, что он принял шахаду в семнадцатом, в Дагестане, и сайты, созданные братьями, это подтверждали.

Но сейчас многое изменилось.

– Аллах счел меня недостойным шахады. А может быть, я еще не до конца прошел свой путь и есть что-то такое, что волей его я должен сделать перед тем, как увижу его и предстану перед ним на суд.

– Наверное, это так, брат…

– Времена меняют, братья. Всего сорок лет страну Руси боялся весь мир – а кто боится Руси теперь?.. Но кроме Руси, есть и другие страны, что стали прибежищами куфара. Теперь наш острый меч должен обратиться против них.

– Аллаху акбар.

– Нефть – это черная кровь. Кровь куфарского мира. Без нефти они не могут, как не могут и без много чего другого. Оборви им нефть – и они сами придут к мусульманам, и падут на колени, и дадут нам все, что нам будет нужно. Я приехал сюда для того, братья, чтобы лишить кяфаров нефти и заставить их униженно молить мусульман о прощении за то, что они сделали. В этом я прошу вашей помощи и свидетельствую, что дело это благородное.

– Мы и сами много чего сделали, брат… – сказал Керим.

– Альхамидулиллях, и чего вы делаете?

– Ну, мы прокалываем им шины и портим двигатели. А один раз устроили пожар. Еще один брат показал нам, как делать дорогу так, чтобы она через год развалилась. Еще, если получается, мы вредим на трубопроводах.

– Никакое усилие, которое вы предприняли, выйдя на пути Аллаха, не будет забыто, брат. Но я хочу спросить тебя – неужели ты не сделал ничего более страшного для кяфиров, ничего такого, что заставило бы их дрожать от страха?

– Но, брат. Для этого надо иметь доступ на компрессорную. А у нас его нет.

– Никакое препятствие не отвратит вас от пути. А почему вы не убиваете охранников? Ведь среди них есть и кяфиры, русисты, а те из охранников, которые правоверные, они хуже любого неверного, хуже любого русиста и заслужили самую страшную смерть.

– Это настоящие звери, – сказал один из собравшихся, – у них есть такое место. Того, кто провинился, они берут туда и избивают. Поднимают за руки за ноги и бросают вниз. Тот, кто выходит от них, харкает кровью и умирает.[33]

– Интересно, – сказал Искендер аль-Руси, – неужели несколько неверных так испугали целый джамаат?.. Тогда слушайте меня. Пока ничего не надо делать. Я знаю – не все вы верите в то, что я Искендер аль-Руси. И Аллах свидетель, у вас есть основания так думать. Наша Умма прошла через долгую войну, и, видит Аллах, не все братья были с чистым сердцем. Так вот. Когда умрет один из русистов, тогда мы продолжим разговор. А пока забудьте все сказанное.

* * *

– Кто держит город?

Братья, образовывающие подпольный джамаат, разошлись от греха. Все, что могли сказать, – все было сказано. Теперь сотник Керим (у него было другое имя, но он взял документы внешне похожего на него погибшего брата, ставшего шахидом от русских пуль в Душанбе) лежал рядом с братом, которого все считали погибшим, на нарах и разговаривал с ним. Другие отодвинулись, чтобы не слышать – некоторые вещи лучше не знать…

– Воры, брат…

– Русские?

– Нет. Наши воры, среди них есть двое русистов, но остальные пятеро – наши. Один из них – самый авторитетный. Говорят, под ним до пяти тысяч бойцов.

– Кто?

– Алик Ташкент. Очень авторитетный человек.

– И для тебя, брат?

– Для меня – нет. Но для многих – да.

– Он правоверный? Он сдает на байтульмал?

– Нет. И не будет.

– Будет, брат. Все будут. Тех, кто не будет, мы принесем Аллаху. И не только их самих…

Но и все их семьи – это было понятно без слов. Действия ваххабитов отличались невиданной жестокостью даже по нынешним, не слишком травоядным временам. Кровью они отрезали дорогу назад и себе, и всем остальным.

– Кяфиры здесь очень сильны, брат. Люди поражены неверием. Говоришь им про Аллаха – и видишь, что они думают о своем. Им плевать на Аллаха и на то, что уготовано неверным. Огонь и ров, брат…

«Клянусь небом с созвездиями Зодиака! Клянусь днем обещанным! Клянусь свидетельствующим и засвидетельствованным! Да сгинут собравшиеся у рва огненного, поддерживаемого растопкой. Вот они уселись возле него, будучи свидетелями того, что творят с верующими. Они вымещали им только за то, что те уверовали в Аллаха Могущественного, Достохвального, Которому принадлежит власть над небесами и землей. Аллах – Свидетель всякой вещи! Тем, которые подвергли искушению верующих мужчин и женщин и не раскаялись, уготованы мучения в Геенне, мучения от обжигающего Огня. Тем же, которые уверовали и совершали праведные деяния, уготованы Райские сады, в которых текут реки. Это – великое преуспеяние! Воистину, Хватка твоего Господа сурова! Воистину, Он начинает и повторяет (создает творение в первый раз и воссоздает его или начинает наказывать и повторяет наказание). Он – Прощающий, Любящий (или Любимый), Владыка Трона, Славный. Он вершит то, что пожелает».[34]

* * *

Имам ибн Касиир сказал: «Ибн аби Хаатим от Раби`а ибн Анаса сказал про аят «Да сгинут собравшиеся у рва огненного» историю, в конце которого он сказал: «Нам сообщили о том, что они были людьми, которые решили отойти от всех во времена смуты, когда люди раскололись на общины и секты, эти верующие собрались воедино и поселились в одной из деревень, там они смогли поклоняться Аллаху, совершать молитву и выплачивать закят, но это продолжалось до тех пор, пока об их существовании не узнал один из правителей-тиранов.

Он отправился к ним с войсками, для того чтобы заставить их поклоняться идолам, но они все до единого отказались подчиниться ему, сказав, что они будут поклоняться только Единому Аллаху, у которого нет сотоварищей. И тогда тиран поставил им выбор: либо склонить головы перед идолами, либо умереть. И они выбрали последнее. Тогда он приказал вырыть для них ров, разжечь в нем огонь и подвести их к обрыву. Он сказал им в последний раз: «Выберите же нашу религию, религию идолопоклонства», но они сказали, что этот огонь любимее для них. Среди них были женщины и дети, за которых они переживали, но дети сказали родителям: «После этого огня другого уже не будет». И все они до единого бросились в него. И Аллах забрал их души еще до того, как их тела попадали в огонь. После этого огонь вышел из рва и поглотил тирана, и всех, кто был с ним. Именно про них Аллах ниспослал первые айят суры «Башни».

Раби`а ибн Анас сказал: «Мучение в геенне – мучение от обжигающего огня – это в вечной жизни, а мучение от обжигающего огня – наказание в мирской жизни, когда их поглотило пламя рва».

Имаам аль-Фуртуби сказал: «Абу Саалих передает от Ибн Аббааса, что пламя рва поднялось в высь на 40 локтей и сожгло тирана и его приспешников».

Имаам аль-Фуртуби сказал: «Это наказание пришло к ним в мирской жизни за то, что они сожгли этим огнем во рве верующих».

– В таком случае они увидят ров своими собственными глазами. Благо, здесь немало того, что может гореть…

Аль-Руси помолчал и добавил:

– Есть ли здесь хоть один амир, кто еще не забыл Аллаха? Пусть он грешит и не во всем следует шариату Аллаха?

– Есть. Вахид аль-Дагестани. Думаю, он единственный, кто верит не лицемерно. Но у него не так много людей, если лицемеры соберутся – они выставят втрое больше. Если не вчетверо.

– Сколько бы ни было врагов перед тобой – скажи: достаточно с нас Аллаха, он – прекрасный хранитель.

– Инша’Аллагъ.

– Мне надо встретиться с ним.

– Для этого тебе надо иметь возможность выходить в город. А это не так-то просто сделать. Если только не…

Керим замолчал.

– Говори, брат. Что, если только – не?

Керим объяснил. Новичок долго не думал.

– Тому, кто вышел на пути Аллаха, спишутся все грехи. Этот – еще не самый страшный…

* * *

Наутро Керим первым делом подошел к Мюллеру. Тот стоял с хозяином, тем самым, который присутствовал при приеме новой партии рабов. Они негромко разговаривали о нюансах строительства дороги к новому месторождению – хозяин взял контракт на его строительство у британцев. Теперь надо было завести туда технику и рабсилу, организовать работы. И охрану – такой объект колючкой не окружишь.

Хозяин первым заметил сотника.

– Чего тебе, э…

– Хозяин, разрешите…

– Говори, говори. Быстро только…

– Мне нужен помощник в моих делах. Надо ездить в город, здесь быть – я один не справляюсь.

– Ну так найди себе, да…

– Я уже нашел.

– И кого?

– Из новых, которые вчера пришли. Он толковый. Русский знает язык, торговаться может…

Хозяин несколько секунд молчал, а потом оглушительно заржал, хлопая себя по жирным ляжкам.

– А-ха-ха… русский праститутка, э… ха-ха-ха…

Для него все было понятно – Керим просил за своего гомосексуального партнера, которого присмотрел среди новеньких. Но Мюллер этого не знал и смотрел то на хозяина, то на Керима с подозрением.

– А-ха-ха… бери, если хочешь… а-ха-ха…

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ
Документ подлинный
Падхады, вибирай: вот тибе шаверма,
тут халяльный самса, там бараний купат.
Даставай свая дэньга из толстий карман!
Ты ни хочишь у нас ничиво пакупат?
Ты откудава здес паказался, турист?
Ты – Америка, да? Ти – Ивропа? Давай!
Панимаишь па-русскава, граф Монте-Крист?
Что пантуишь, стаишь, как паслэдний трамвай?
Я тибе научу, видишь старый «Ашан»?
Захади у ниво в чайхана, там Мехмед,
он тибе прадаваит лубой анаша,
и славянский рабыня – на сдачу – минет.
Ты савсем идиот? Нам ни нужин музей…
Пиливать на историй и памят царю,
мы ни смотрим скулптура… Зачем ты борзей?
Можит, ты натуралный агент ЦиРиУ?
Эта наша зимля, слуши, мамой клянус!
Я иду, я шагаю па мой Масквабад,
восем дочка имею, лубой разни вкус,
если дэвочка снова – я силна ни рад.
Что ты хочишь ат нас, что искаишь, скажи?
Ти гяур сумашечий, приехал суда…
Мой атэц гаварил – всем вас надо ножи
засуват прямо шея, без следствий суда.
Ми ни видили здэсь никакой масквичи,
и ни знаем, куда эти луди ушол…
Ми кладем кирпичи (падажди, ни кричи!),
прадаем памидори (лажис пряма в пол!).
Ти ни дергай. Я крепкий виревка берёг.
Зализаишь багажник – хароши тавар.
Пусть тибе выкупаит твой ротствиник-лох,
или будиш бизглавлен. Аллаху акбар!
Автор неизвестен


Россия, Югра. 12 мая 2020 года

Очередной рейсовый самолет Сэммел приехал встречать лично. Для этого были причины.

Старый-престарый Куб в раскраске какой-то офшорной грузовой авиакомпании тяжело плюхнулся на полосу и после короткого пробега начал выруливать на полосу. От винтов било ветром, со стороны тундры тянуло дымом: вчера опять подожгли. Сэммел надел стрелковые очки, чтобы песок не летел в глаза. Удивительно, но здесь были даже места, сильно похожие на пустыни, – наверное, самые северные пустыни в мире…

Самолет замер на стоянке, опустили аппарель. В числе первых вышедших был высокий, под два метра ростом, сутуловатый человек неопределенного возраста – от тридцати до пятидесяти. Грубоватое, с въевшимся в кожу загаром лицо, подозрительный прищур глаз, сами глаза неожиданного, бледно-голубого цвета. Он был чем-то похож на актера Микаэла Персбрандта, но был не шведом, а сербом, хотя жил по панамскому паспорту на чужое имя. Он был старым бойцом… начинал еще в девяностые, в бывшей Югославии, затем вынужден был бежать. Какое-то время обретался в Латинской Америке, подрабатывая наемничеством и повышая свое мастерство, там же он сделал себе почти настоящий панамский паспорт. Потом, когда пыль вокруг бывшей Югославии улеглась, а тренированные специалисты по безопасности были нарасхват, ему удалось влиться в круг людей, которые были допущены к работе по самым горячим контрактам… Обычно в их число входили лишь те, кто служил в спецподразделениях НАТО. Очевидно, за него поручился его бывший партнер по делам безопасности в Панаме – бывший сержант британской 22САС. Тем не менее он не хватал звезд с неба и находился на исполнительских ролях – до тех пор, пока все не начало валиться в странах бывшего СССР. Тогда нарасхват стали уже те, кто знает не арабский или пушту, а русский, и особенно славяне, те, кто может взаимодействовать с местным населением и понимать, что ко всем чертям происходит. За три года серб прошел путь от специалиста по безопасности, то есть рядового сотрудника, пусть и с правом выполнять дорогие заказы на PSD – личную безопасность, до менеджера базы. Его преимуществом было то, что он начинал как повстанец и террорист, и потому его опыт в борьбе с этим злом был уникален, он знал все это изнутри. Сейчас Сэммел запросил его на еще более высокую должность: ассистента менеджера региона по контактам с местным населением – в переводе на более привычный язык зама по разведке. С этого поста серб имел вполне реальную возможность стать следующим менеджером региона – если хорошо себя покажет. А он плохо себя не показывал – в отличие от обычных славян он был обязателен, методичен и педантичен, как немец.

Звали его Милош Павич, это было его настоящее имя, хотя в паспорте было совсем другое…

Сэммел раскрыл объятия, и они прямо у машины на русский манер трижды обнялись. Знакомы они были давно – с Казахстана.

– Поехали отсюда. Это все твои вещи?

– Да, все…

Серб забрался в машину, бросил тощий рюкзак себе под ноги…

– Все свое ношу с собой, а…

– Как говорится в одной книжке – не имей ничего, что ты не мог бы бросить на пять минут, когда припрет.

– Это в какой книжке так говорится?

– Не помню…

Машины тронулись, во весь опор понеслись к воротам. Старые добрые времена… здесь если и ездили, то во весь опор. Так же как и в Ираке – меньше шансов, что ракетчик попадет в цель. Гребаный Ирак… тут то же самое, только холод собачий…

Сэммел усмехнулся:

– В Афгане мы молили Бога о том, чтобы не было так жарко.

Серб кивнул.

– Будь осторожен в своих желаниях – они могут сбыться. Что здесь нужно сделать?

– Как обычно, друг. Есть нефть. Есть заказчики. Есть те, кто не хочет, чтобы эта нефть попадала в трубы и вообще – чтобы здесь что-то было нормальное. Правда, в отличие от Ирака это не местные, а пришлые. Здесь их называют «tchurki» или «migranti». Их не так много, как в гребаном Ираке, но достаточно, чтобы причинять неприятности.

– И откуда они взялись?

– Откуда-откуда… Если ты видишь, здесь не так много народа. А рабочие руки нужны. Сначала их завозили русские. В качестве рабочих. Это были чеченцы.[35] Затем наши заказчики стали вербовать беженцев и отправлять их…

Договорить не удалось – дорожное полотно вдруг вздыбилось черной горой взрыва. Те, кто смотрит на взрыв, обычно не помнят момента самого взрыва, но выглядит он именно так, как будто дорожное полотно или обочина вдруг вздыбливается как вулкан…

И это стремительно надвигается на тебя.

– Ай-и-ди! Ай-и-ди!

Защелкали пули.

– Стой! – заорал Сэммел. – Стой!

Стандартный порядок действий контрактников предусматривал, что при взрыве те машины, которые еще могут двигаться, должны увеличить скорость и проскочить место засады. Если какие-то машины повреждены, в них находятся раненые, их оставляют на месте и помощь им не оказывается – если это, конечно, не машина с VIPом, которого надо охранять. В две тысячи четвертом в Баакубе так оставили на дороге подбитую машину конвоя, после чего разъяренная толпа ее подожгла, а раненых контрактников вытащили из машины и разорвали толпой, после чего повесили на мосту и сняли это на видео, что послужило поводом для зачистки. Каждый знает, на что идет… но Сэммел был выходцем из морской пехоты США. А боевой устав морской пехоты предусматривал в случае нападения активное противодействие и преследование.

«Крузер» остановился на дороге…

– Занять оборону! Прикрывающий огонь!

Они выбрались из машины и заняли позицию, прикрываясь ей. Справа от дороги была пустошь и лесополоса, был хорошо виден город.

– Где они?!

Один из контрактников поднял над капотом нечто, напоминающее рацию, только со странной антенной, раскладывающейся как лепестки цветка. Это был мобильный антиснайпер – прибор, позволяющий примерно засечь, откуда ведется огонь, по звуку. Еще пять лет назад такие приборы были размером с чемодан, если не больше.

– На двенадцать! – заорал он.

– Огонь на двенадцать!

Обычно войну представляют себе… как героическое столкновение двух отрядов… как атаку в полный рост… а может, даже и не в полный. Как нечто такое, где можно проявить героизм… поднять там роту в атаку или ворваться первым во вражеские окопы… или там вражеского командира в плен взять. Действительность крайних лет куда проще, страшнее и грязнее. Одна сторона намного, на порядок сильнее другой – и обе стороны это осознают. Одной стороне терять совершенно нечего, а потери другой выражаются цифрами с шестью, а то и семью нулями – и обе стороны осознают и это. Война превратилась в разновидность убийства. Одна сторона всегда нападает, другая – пытается обороняться. Поскольку у слабой стороны шансов в открытом бою нет, она использует взрывные устройства и инфильтрацию. Большинство погибших в GWOT погибли от взрывов, а не от пулевых ранений, взрыв стал основной формой вооруженной борьбы. Перестрелки если и случаются… то обе стороны обычно не видят друг друга, а просто стреляют в том направлении, где должен быть, по их мнению, противник. Потери в основном бывают от случайных попаданий. Сохраняй спокойствие и продолжай стрелять – вот такая сейчас современная война…

* * *

Огонь контрактники прекратили, только когда подъехали русские. У них был бронетранспортер, – а экстремисты обычно не связывались, если у другой стороны был бронетранспортер. Русский бронетранспортер был машиной довольно неказистой, намного меньше по размерам и намного менее защищенным, чем современные БТР стран НАТО, но у него основным калибром был «КПВТ». Пулемет где-то шестидесятого калибра, вдвое мощнее «ма-деус». Он пробивал любые преграды, за которыми мог скрываться снайпер или стрелок, и как только он появлялся на поле боя, бандиты начинали отступать. Сам БТР, кстати, тоже был уязвим от огня «РПГ», но русские, с их прирожденным фатализмом, ездили не на броне, а на ней, то есть на крыше бронетранспортера. Сам Сэммел впервые увидел это несколько лет назад и до сих пор не мог понять загадочную русскую душу.

Русские были настроены довольно агрессивно, они направили на них оружие и приказали сложить свое, чего контрактники делать, конечно же, не собирались. Сэммел вышел вперед, и ему навстречу вышел невысокий, лет тридцати с чем-то офицер, в довольно грязной форме без знаков различия. На голове у него была шляпа со свернутой сеткой от мелких насекомых, которые тут были большой проблемой.

– Обзовитесь… – сказал он. Русский язык был очень богатым, и казалось, что каждый русский считал своим долгом привнести в него что-то свое. Сам Сэммел, этнический русский, не всегда понимал сказанное. Обозвать – сказать о человеке что-то дурное, верно?

– Я Самойлов, – сказал он по-русски. – Глобал риск менеджмент, главный исполнительный офицер на месте. И если вам интересно, что мы тут делаем, – мы делаем вашу работу, верно?

Сэммел был американцем, хоть и с русскими корнями, и мыслил по-американски. Но как работать с русскими – он понял. Им бесполезно что-то доказывать, но у них есть нечто святое, что действует почти на каждого русского. Это справедливость, для русских очень важное понятие, не менее важное, чем для американцев закон, а для немцев – установленный порядок. Докажи, что с тобой поступили несправедливо, – и русский бросится на твою защиту. Покажи, что справедливо поступил ты, – и русский согласится и встанет на твою сторону…

– Что здесь произошло?

– Подрыв Ай-и-ди, потом нас обстреляли, – Сэммел показал рукой, – вон оттуда. Мы остановились и открыли ответный огонь.

– Обычно вы не останавливаетесь.

– Да, но они на это и рассчитывают. А я хотел оставить им послание…

Русский офицер и американский контрактник какое-то время смотрели друг на друга. Потом русский махнул рукой.

– Жук! Приготовиться к прочесыванию!

* * *

Бронетранспортер рухнул в канаву, выбрался из нее, пополз по полю. За бронетранспортером шли они, рассыпавшись редкой цепью и держа оружие наготове. Сам Сэммел предпочел бы оставить БТР на дороге, чтобы он прикрывал их издалека огнем тяжелого пулемета, но у русских были свои расклады…

Бронетранспортер остановился метрах в ста от лесополосы, грозно поводя пулеметной башней. Цепь продолжила движение.

– Товарищ капитан! – крикнули откуда-то слева. – Здесь двухсотый!

* * *

Трупешник сдернули кошкой. Случаи, когда подстреленные ваххабиты из последних сил совали под живот гранату и выдергивали кольцо, уже были, и про них все знали…

Американцы и русские подошли к трупу, держась на безопасном расстоянии. Потом один из русских приблизился, осторожно прощупал пояс, карманы. Надрезал штаны…

– Вах, товарищ капитан. Документов нет.

И трусов нет. Ваххабиты – то есть исламские экстремисты – не носили почему-то трусов, это был один из признаков, позволяющих определить экстремиста. Русский посмотрел пальцы…

– Свежак.

– Что это значит? – спросил Сэммел.

– Новичок, – не оборачиваясь, ответил русский офицер, – скорее всего, ему приказали в качестве выпускного экзамена организовать террористический акт. Вот он и решил подорвать фугас на дороге.

– В одиночку такого не сделаешь.

– Наверное, были еще. Бросили его и ушли, не стали тащить до машины. Вон, автомата нет, автомат забрали…

Вернулся еще один русский.

– Следы до проселочной дороги, там обрываются. Следы крови…

– Значит, не одного подстрелили.

– Я бы хотел сотрудничать с вами, – сказал Сэммел. – У меня есть ресурсы, которых нет у вас. Вместе мы сможем сделать больше.

– Вали отсюда, – не оборачиваясь, приказал капитан.

Сэммел схватил его за плечо, развернул.

– Эй… я мог бы уехать, но остался. Мне не все равно, что здесь происходит, понял?

Капитан посмотрел на руку Сэммела – и тот был вынужден отпустить его плечо.

– А какого х… сюда черных везут целыми составами. Какого х… у вас в вертухаях одни урки ходят…

– Я не могу отвечать за практику своих нанимателей.

Едва сказав это, Сэммел понял, что допустил ошибку. Капитан скривился:

– Да пошел ты…

* * *

На следующий день у Алекса Сэммела была встреча. Встреча, к которой надо было готовиться очень и очень тщательно…

Он тщательно выбрился и привел в порядок свои волосы, которые давно лишь подравнивал машинкой. Надел единственный имеющийся у него костюм и под него кевларовый бронежилет, способный держать не только пистолетную, но и автоматную пулю, если нет упрочненного сердечника. Пистолет он не взял – только закрепил на корпусе часов, с той стороны, которая прилегает к руке, круглую, очень острую бритву. В том месте, где он должен был появиться, личное оружие не играло почти никакой роли.

– Как я выгляжу? – спросил он у серба, который уже подобрал себе экипировку. Он носил одновременно автомат и снайперскую винтовку и был похож на злодея из кинокартины.

– Как парень, замысливший недоброе. Ты уверен, что с ними вообще надо о чем-то разговаривать…

– Думаю, что стоит попробовать, – сказал Сэммел. – Что мы теряем?

– Лично ты – свою задницу.

– Они связаны с криминалом, – сказал Сэммел. – Возможно, удастся договориться. Ни один криминальный лидер не будет геройствовать без необходимости.

Серб отрицательно покачал головой.

– Ты о чем?

– Пример перед тобой. Я тоже был городским хулиганом из дурного района. У нас была простая дорога… годам к двадцати пяти я должен был грабить банки где-нибудь во Франции. Но когда началось… все, такие как я, взяли оружие и стали в строй. Ты просто не понимаешь, что значит «общество». Это очень важно.

– Ну… значит, мне предстоит это понять.

* * *

Для выезда они задействовали пять «Ленд Крузеров» и весь свободный персонал. Взяли гранатометы и несколько русских пулеметов Калашникова – здоровые штуки, стреляющие винтовочным патроном, пробивающим стены и автомобили. Пять машин, одна за другой, промчались по городу, чтобы выехать на дорогу, ведущую по направлению на Тюмень. Там, на развилке, у освещенного кафе была назначена «strelka», то есть встреча по деловым вопросам с чеченскими криминальными авторитетами.

Стоянка перед кафе была забита – машин было столько, что они были вынуждены остановиться на дороге. Все машины были новыми или почти новыми и очень дорогими. Внедорожники и седаны. Среди внедорожников – много «БМВ» и «Порше», седаны – почти все марки «Мерседес». Типично кавказский шик и роскошь – Сэммел тогда не знал, что кавказец потратит на машину последние деньги, он может ходить в дешевом китайском спортивном костюме, отказывать себе в еде, но ездить он будет на самой дорогой машине, какую ему только удастся раздобыть. Для американца, для американского образа жизни, это было дико.

В одиночку он направился к ресторану. Увидев его, базлающие у входа бандиты подобрались, несколько человек вышли ему навстречу. Типичные бандиты, уголовники – здесь это означает небритая морда или короткая бородка, косматость, тренировочные штаны, какая-то майка и короткая, черная кожаная куртка. Такие вот бандиты – нигде не работают, крайне агрессивны и готовы на все, постоянно вступают в конфликты, носят оружие. Говорят, что раньше они носили ножи… теперь почти открыто у них были автоматы.

– Ти кто такой, э…

– Американец, – сказал Сэммел, – меня ждут.

– Руки подними, да… Обищем…

– Ми тэбя нэ абидим… – сказал другой бандит, и все заржали как кони. Столь явную наглость, пренебрежение нормами, вызывающее поведение в США можно встретить у мексиканцев или афроамериканцев, но белые так себя никогда не ведут, даже уголовники.

– Пошел на… – сказал Сэммел.

– Что ти сказал, э!

Один из бандитов бросился на него, но второй, видимо поумнее, остановил.

– Что ти сказал, я твою маму делал, да…

– Я пришел говорить с твоими боссами, а не с тобой. Пропусти меня, или тебя ждут неприятности…

Кто-то из отряда прикрытия уже включил лазер, красные точки бегали по машинам, нащупывали самих бандитов…

– Я…

Второй бандит, видимо старший, сказал что-то на гортанном, каркающем языке. Первый ответил, но потом заткнулся.

– Иди за мной.

* * *

Боссы собрались в банкетном зале ресторана… точнее, не ресторана, а кафе, придорожной забегаловки… но в России ничего не поймешь, для забегаловки здесь был большой зал с посудой и дорогие блюда, а для ресторана не то расположение и отвратительное качество обслуживания.[36]

За столом собрались больше десяти человек. Его не ждали – есть начали без него. Стол буквально ломился от яств: мясо, дичь, в основном жареная, рыба, салаты. Заставлено все было так, что буквально вилку положить негде, – в США так никогда не делают. Много красного вина и водки… не меньше бутылки того и другого на человека, для США для делового ужина такое количество спиртного – дикость. Тут же были и женщины… какие-то просто сновали рядом, какие-то сидели на коленях. Авторитеты… дорогие костюмы, все как один выбриты – ни бороды, ни даже усов. У одного расстегнут не только пиджак, но и рубашка, на густо поросшей черным волосом груди – золотой знак полумесяца, символ того, что человек принял ислам. Мусульманин сейчас наливал себе водку – стакан был не хайболл с толстым донышком, из какого принято пить крепкие напитки… а совершенно ужасного размера винный бокал, в который входило в полтора раза больше напитка, чем в хайболл. Налив до краев, он принялся пить, тяжело дыша.

Сэммела заметили не сразу.

– Э… ти кто? – спросил один из лидеров бандитов.

– Американец, э… – ответил второй.

– А…

– Э… нэхарашо…

Пожилой толстый человек встал со своего стула – он был относительно трезв.

– Ти зачем так нэхарашо дэлаеш? Ти гость должен прынять, как на Кавказ прынимают гость, да. А ти сэсть эму нэ прэдлажил… нэхарашо.

Официант уже нес стул. Сэммел заметил страх в его глазах… как он коротко глянул на него.

– Садыс, дарагой, кюшай.

– Я пришел, чтобы договориться.

– Дагавариться… о дэлах сразу нэ разгаваривают, пакюшай, дарагой.

Кушать было затруднительно… нормального обслуживания не было, приборов нормальных тоже не было. Просто на столе была груда угощений, самых разных, и каждый брал то, что ему нравится. И ел часто даже без приборов. Напротив него была тарелка с нарезкой мяса с соусом, но вилки для мяса не было. Американец взял обычную вилку, положил на тарелку несколько ломтей мяса. Ломти были толстыми, слабопрожаренными… медвежатина или лосятина. Русские называют это «ditch», то есть мясо неодомашненных животных. Ножа для мяса тоже не было, бандиты вместо того, чтобы нарезать мясо на куски, просто откусывали.

В кармане задергался телефон, он на ощупь нажал кнопку – все нормально. Если бы он этого не сделал, его люди пошли бы на штурм.

Перед ним поставили бокал с прозрачной как слеза водкой.

– Випей, дарагой…

Сэммел отрицательно покачал головой:

– Нэ уважаешь, да…

Бандит смотрел на него красными, как у кролика, мутными глазами.

– Он соблюдающий… – сказал кто-то, и все заржали.

– Напрасно смеешься, – сказал еще один бандит.

Сэммел краем глаза «уловил» этого человека – тот казался пьяным существенно меньше других. Или совсем не пьяным.

– Аллах под крышей не видно, да…

– Нэ прыставай к чэлавеку, Гарык, – сказал тот, пожилой, – может, балеет чэлавэк, да…

– Ща вылечим…

– Ти лучше паслушай эго, что он нам скажет, – пожилой мастерски перевел разговор в конкретное русло, – ти к нам пагаварит прышел, амэриканэц. Гавари, да. Ми слушаэм…

Сэммел подумал, как надо выступать – сидя или стоя. Решил все-таки встать.

– Я пришел для того, чтобы прояснить обстановку на месте, господа, – сказал он. – Если кто меня не знает, представлюсь. Мое имя Алекс Сэммел, и я главный оперативный офицер в регионе от Глобал Риск, занимаюсь проблемой безопасности нефтяных сооружений и нефтедобычи. За последнее время в регионе произошел ряд нападений на добычную инфраструктуру, что наносит нам ущерб и вынуждает к ответным действиям. Действия эти будут ударом по вашим интересам. Полагаю, что никому из нас это не надо, поэтому речь может идти об определенной сумме денег, которую мы будем выплачивать вам за обеспечение порядка и отсутствие… эксцессов. Если нет – значит, будут боевые действия. Которые, повторяю, затронут и вас. Решение надо принять сейчас.

Бандиты молчали. Он даже не был уверен, поняли ли они его.

– Решение надо принять сейчас, – повторил Сэммел. – Вы принимаете правила игры, или вы пытаетесь навязать свои. Во втором случае за последствия придется отвечать вам.

– Чо он сказал? – спросил кто-то.

– Он нас нэ уважает, да.

Пожилой постучал по своему стакану ложечкой – и больше реплик не последовало.

– Ти, амэриканэц. Тэбе сколька лэт, да…

– При чем тут это? – не понял Сэммел.

– Маладой, ти, да. Гарячий. Ти пришел на наш зэмля, да. Ми здэсь хозяэва.

Сэммел подумал, что здесь есть какие-то правила, как на Востоке, о которых ему не известно. Например, на Востоке американская армия столкнулась с большой проблемой: от противной стороны на переговоры приходили чаще всего пожилые люди, а с американской стороны – их вели офицеры, некоторым из которых не было и тридцати. От американцев ожидали того, что они проявят уважение к старшим. Местные, если им надо было говорить, посылали старейшин своих племен, и с этим не было проблем, у американцев такой возможности не было. В итоге местные делали вывод, что американцы не уважают старших. По меркам Востока – обвинение очень серьезное.

Надо было немного «сбавить обороты».

– Мы считаем вас уважаемыми людьми, господа. И только поэтому меня попросили переговорить с вами. Чтобы не было лишних проблем.

– Папрасили, да? А пачему тваи старшие нэ прышлы, да?

Сэммел представил себе эту сцену – мейджоры из Сити и с Уолл-стрит сидят за одним столом с русскими бандитами.

– Хватит, Мирза, – сказал пожилой, – нэ прышлы и нэ прышлы. Его прыслали, он гаварит.

– Пачему я должен с шестеркой разговаривать, э?

– Памалчи!

«Горячий» заткнулся, взялся за мясо.

– Твае дело, Алик! – сказал он с набитым мясом ртом. – Но я нэ сагласен.

Пожилой посмотрел на Сэммела.

– Тэбя папрасили, ти пришэл. Ти вапроси рэшаешь?

– В рамках бюджета. – Сэммел понял, что это может быть не понято правильно, и объяснил: – Мне выделены определенные деньги на то, чтобы уладить проблему. Если это будет стоить дороже, принимать решения сверх этого я не могу.

– А кто может, дарагой? Старшие тваи?

– Да, верно.

– И что ани нам дали?

– Я могу распоряжаться суммой в пределах пяти миллионов долларов ежемесячно. Распределение этих денег остается на мое усмотрение.

Бандиты опять замолкли.

– Кроме того, есть определенные контракты… скажем, на поставку продуктов питания, на месторождения – этими деньгами также можно маневрировать. Это еще два-три миллиона чистой прибыли в месяц. Два-три миллиона долларов.

– Слышь, чо он гонит? – спросил один из бандитов, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Они нас чо, за шестерок тут держат, э…

Сэммел заметил, что некоторые бандиты пусть и похожи на кавказцев, но отлично говорят по-русски, без акцента, а некоторые говорят с сильным акцентом – но тоже выглядят как кавказцы. Скорее всего, это было связано с тем, что одни давно жили вне Кавказа – это называется diaspora, а некоторые – приехали совсем недавно.

– С табой харашо гавно кушать, Самир, – сказал пожилой, – ти навсэгда напэрэд забегаишь.

– Не, он чо нас, за эти бабки купить собрался, не?

– Падажди. Ти меня паслушай, дарагой, – сказал пожилой, – вот ти видиш, ми тут сидим. Хлеб кюшаем, да-а-а-а… Ти видишь, как ми адэты. На каких мащинах ми эздим. Эсли надо, я тэбя в дом прыглашу, прыму как гость дарагой, да. Ти видишь, нас тут пят чэлавек сыдыт. Эта толька самие автаритетные луди здес. Эст ещо. И ти прэдлагаешь нам одын мылыон долларов на каждаго. В мэсяц. Ти скажи, нэужели ми сами нэ можем этат лимон паимэть са сваих дел, да…

– Да я в день столько имею, – сказал один.

Сэммел изобразил на лице непонимание – он и в самом деле не понимал, в чем дело. К ним приходят и говорят – вы будете получать по миллиону долларов в месяц, только чтобы ничего не делать. Ничего не надо делать – просто каждый месяц вам на счет будет падать миллион. Так в чем проблема? У них не было этого миллиона, им пришли и сказали, что он у них будет. При чем тут их дела и сколько они с них получают? От них же не требуется прекратить заниматься этими делами, в чем бы они ни заключались.

– Вам мало этих денег? – спросил Сэммел. – Это крупная сумма. Мы можем открыть для вас счета за границей. Никто не будет знать о них. От вас ничего не придется делать.

– Паслушай, дарагой, – сказал пожилой, – ти знаэш, что луди с юга платит сто мылыон доллар за то, чтоби ми астановил здэсь дабичу.

А вот это был удар. Сэммел предполагал нечто подобное – но он и представить себе не мог такую сумму. Удивляться тут нечему – если здесь остановится добыча, цена на нефть взлетит минимум до трехсот долларов за баррель. И каждый день будет приносить миллионы поставщикам, многие миллионы. В этой системе сто миллионов долларов – мелочь, которую тратят не глядя. Черная кровь земли – вот причина всего. На эти деньги покупаются люди и целые государства. На эти деньги вооружен до зубов ваххабитский Мордор на юге, уже не десятки, не сотни – десятки и сотни тысяч, если не миллионы вооруженных до зубов отморозков. Целая террористическая армия, ведущая наступление по всем фронтам. Те, кто контролирует скважины, заказывают нападения на тех, кто занимается транспортировкой. Им плевать, дойдет нефть до потребителя или нет, она уже оплачена. Те, кто занимается транспортировкой, заказывают нападения на инфраструктуру переработки. Каждый заказывает нападения и на себя самого – потому что все до последнего болта покрыто страховкой. Страховки от террористического нападения стоят гигантских сумм – и страховые компании тоже имеют связи среди боевиков. Любой амир, пусть самый вшивый, неграмотный и злобный, отлично знает, на что и на кого можно нападать, а о чем даже и думать не рекомендуется. И за все за это платят простые люди. Экономика всех развитых стран находится на последнем издыхании, но система работает, высасывая последнее.

Но все-таки… сто миллионов долларов – это деньги. Пока это еще деньги.

– Вы понимаете, что это деньги террористов?

– Панимаэм, дарагой, – пожилой сделал знак, и ему тотчас долили вина в бокал, – харашо панимаэм. Дэло тут нэ в этам, тэрраристы – шмаратысты. Дэла в том, что тут все нашэ, да… А нам гаварят – падажги свой дом, дарагой. Вот ти би паджег?

– Нет.

– Вот видыш. Нэт. Ти умний. И ми умни. Кто будэт в свой дом гадит.

– Я понимаю вас.

– И потому ми сказали: нэт. Пока – нэт. Ми думаэм, что можна па-другому сдэлать, да… Вот ти, дарагой. Кто тваи старшие, да…

Сэммел мог сказать, что он всего лишь менеджер региона. Но он понимал, что за этим столом это не прокатит.

– Есть директор в Вашингтоне.

– Эта харашо, дирэктар. А над дирэктар – кто?

– Акционеры.

– А кто он такой, акцианэр? Ти эго знаэш?

– Нет.

– Плоха. Эта акцианэр гаварит тэбе – дэлай, дарагой?

– Нет, конечно. Директор ставит задачи.

– А эму кто гаварит, что дэлать нада?

– Клиенты. Заказчики. Мы занимаемся безопасностью, нам за это платят.

– Заказчик. А эсли я заплачу, я буду заказчик, да?

Сэммел с трудом представлял, как этот бандит будет договариваться об услугах безопасности.

– Да чо ты с ним говоришь! Шестерка он!

– Замалчи!

Пожилой отпил из бокала.

– Хароший вино, да…

– Хорошее вино.

– Я нэ дагаварыл. Ти, дарагой, работаешь за дэнги, да. За хароший дэнги. Ми тебе больше дадим, да…

– Это невозможно.

Пожилой кивнул головой.

– Эта харашо, да… Сваих нэ прэдаош, но я нэ аб этам сэйчас, да… Ти пэрэдай сваим начальникам наши слава: ми нэ хатим ваевать. Ми хатим дружыт, да… И патаму прэдлагаэм дэла вместе дэлат. У нас зэмля эст. В зэмле нэфт эст. Газ эст. Все эст. Ани знают, как эта прадат надо. Харашо, пуст прадают. Ми им справедливий доля дадим, да… Тридцать працентав. За то, что харашо прадал. И за то, что работал, ми прэмия дадим, да… И ти скажи, эсли ани сагласны, их никто большэ нэ тронэт тут, да. Пуст приэзжают, их тут как дарагой гост встрэтят, да… Баран, шашлык-машлык. А эсли кто наэдэт, пуст нам гаварят, да. Ми разбэрэмся. И эсли эти… ваххаиты, да… придут, тожэ нам пуст гаварят. Здесь ми главный.

Сэммел едва не рассмеялся… Он с трудом сдержал себя, понимая, что смех будет оскорблением и разговор на этом закончится, все его успехи пойдут насмарку. Но это было… даже не смешно, это было дико до крайности. Они что… они вот это всерьез? Они, мелкие бандиты, под которыми по сотне – по две боевиков, собираются «падать в долю» к транснационалам? Они хоть понимают, что такое «транснациональная компания» и на каком уровне у нее прикрытие? Они хоть понимают, что только в его компании, занимающейся безопасностью, восемьсот человек только на постоянных контрактах и как минимум в десять раз больше – на временных? Они хоть понимают, как принимаются решения на том уровне, на который они претендуют? Их жизнь и жизнь всех их убогих банд имеет строго определенный ценник. И ценник этот равен стоимости операции по их уничтожению. И менеджеру по безопасности заказчика, который будет принимать это решение, пофигу, будут они жить или сдохнут. Он примет решение, исходя из того, что будет дешевле. Будет дешевле платить им – он будет им платить. Будет дешевле оплатить операцию по их уничтожению – их уничтожат. А так их жизни стоят не дороже, чем жизни тараканов на кухне…

Но при этом Сэммел видел, что эти люди говорят вполне серьезно. Вот они – сидят за этим столом и вполне серьезно говорят о том, что выделят мейджорам с Уолл-стрит, нефтяным корпорациям, чья капитализация приближается к триллиону долларов, тридцать процентов от дохода с добычи нефти здесь. А семьдесят, соответственно, возьмут себе. Сто пятьдесят – сто шестьдесят долларов с барреля.

Они это серьезно предлагают.

Как так могло выйти? В начале прошлого века англичане за двадцать тысяч фунтов стерлингов получили от Шаха право добывать нефть по всему Ирану. В пятьдесят втором внук президента Рузвельта, Ким Рузвельт, будучи агентом ЦРУ, организовал государственный переворот в Иране и вернул Шаха к власти, сбросив наглого, но популярного в народе премьера Моссадыка – в обмен на то, что Шах предоставил США право добывать иранскую нефть, не платя в бюджет Ирана ничего. Еще раз – ни-че-го. И когда ОПЕК задрал цены, Картер выдвинул стратегию энергетической безопасности и втайне договорился с Ираном о том, что Иран будет продавать США нефть по старой цене, сколько бы она ни стоила на рынке благодаря действиям ОПЕК. Это все рухнуло в семьдесят девятом, когда к власти пришли исламские фанатики во главе с психопатом Хомейни, расторгли все контракты, захватили американское посольство и продержали американских граждан в заложниках полтора года, а США вместо того, чтобы бомбить Тегеран, утерлись. Тогда, кстати, нефть стоила долларов тридцать, а не триста, как сейчас.

Все началось тогда. Отцы поели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина.

Сэммел вдруг поймал себя на мысли, что рассуждает как настоящий американец, хотя по национальности он русский и родился в России. Давно подмечено, что именно эмигранты в первом поколении – самые ярые патриоты Америки. Но и в России… в том мире, где Запад организовывал перевороты в Иране – здесь, в Сибири, била фонтаном первая скважина, и никто и подумать не мог, что пятьдесят лет спустя здесь, на севере России, будет «горячая точка». Что международные силы будут охранять скважины и трубопроводы, которые сами русские сохранить в безопасности не могут. Что ваххабиты откроют здесь террор. И бандиты будут сидеть в кабаке и навязывать свои правила жизни людям…

Сэммел коротко поклонился и отставил бокал.

– Благодарю за стол и за общество. Я передам ваши предложения своим старшим в точности, как вы их сказали.

– Ыды, дарагой. Аллах с тобой…

Никто не препятствовал Сэммелу, когда он шел к выходу. Когда американец вышел, один из бандитов с размаху наколол на нож пласт медвежатины в желе.

– Лох педальный… – коротко сказал он, – дешевка. Кто его исполнять будет? Могу и я.

– Нэт, дарагой… – сказал авторитет, – ти нэ прав. Он апасен…


Север России. 15 мая 2020 года

Нельзя позволить ядовитым змеям свить гнездо у тебя в саду, даже при наличии молчаливой договоренности о том, что они будут кусать соседских детей вместо ваших. Рано или поздно они вернутся и покусают и вас, и ваших детей.

Генерал Дэвид Петреус

Если Сэммел начинал что-то делать, то он подходил к делу более чем серьезно.

Прежде всего он провел инвентаризацию того, чем он располагал и что ему надо было защищать. На территории региона у него было восемьдесят семь точек, которые он должен был защищать, – это не считая трехсот пятидесяти, с которыми имели дело другие. «Глобал Риск» оказалась впереди всех по количеству точек защиты, остальные были распылены между двадцатью тремя частными охранными компаниями. Как в Ираке – был единый центр обработки данных, только если в Ираке он рейтинговал[37] в основном маршруты, то тут основой были регионы. В этом-то и была проблема: в регионах не было ответственного, в каждом из регионов работали разные компании безопасности, они вели разную политику. Не могло не быть так, что боевики об этом не знали и не пользовались этим. Знали и пользовались. Сэммел знал, как обстоят дела с ЧВК, и подозревал, что, по крайней мере, некоторые из менеджеров имели тайные договоренности с джихадистами о предоставлении им каких-то преимуществ, а то и прямой помощи в обмен на то, что они не будут трогать именно его объекты. Еще часть – просто платят, не понимая того, что самим фактом выплат поддерживают террористическое сопротивление. Конечно, можно рассуждать так, что именно это и надо – есть сопротивление, есть и заказы, нет сопротивления – и кто их будет нанимать, спрашивается. Проблема была в том, что сопротивление не ослабевало, а усиливалось. А Сэммел знал, что в общении с ваххабитами не может быть никаких промежуточных договоренностей и компромиссных вариантов. Им нужно все.

Что касается его компании, то она располагала в России пятьюстами четырнадцатью транспортными средствами, из которых четыреста восемьдесят два были на ходу, девятью патрульными самолетами, из которых четыре были кустарно вооружены, сорока семью «БПЛА» тактического класса и одним – стратегического (гражданский вариант Предатора, невооруженный), одной тысячей четырьмястами лицензированными вооруженными охранниками разного класса и примерно тысячей обслуживающего и вспомогательного персонала. Учета оружия не было совсем, были только отдельные записи, из которых Сэммел понял, что группового оружия было около трехсот единиц, большинство из них были пулеметами Калашникова всех модификаций. Компания не связывалась с личным стрелковым оружием, и каждый охранник обязан был иметь свое собственное, за которое и отвечал. На практике это сводилось к походу на базар, по прибытии где и покупали «калашников» модификации 47 или 74. Одним из приказов его предшественника был приказ иметь не менее трехсот патронов и магазины общим числом на сто восемьдесят мест[38] для каждого стрелка. На старших смен была возложена еженедельная проверка этого. Боеприпасы все тоже покупали за свой счет, но по факту – закупались централизованно. Все знали, у кого в городе можно купить боеприпасы, – и «ЧВК» закупались оптом, беря патроны десятками, а то и сотнями тысяч. В отличие от армии деньги тут считали и централизованно патроны на стрельбы не выделяли. Каждый должен был готовиться за свой счет, а потом сдавать норматив. Но Сэммел пометил себе, что систему надо изменить, по крайней мере для групп немедленного реагирования. С этой целью он отправил серба на базар с целью договориться об оптовых поставках тяжелого вооружения – как минимум десять крупнокалиберных пулеметов, столь же снайперских винтовок, если есть – «АГС» и минометы. Особенно «АГС» – в отличие от американцев русские использовали «АГС» намного шире, чем крупнокалиберные пулеметы, и для местного «ТВД» – то, что надо…

Отдельно он взял на учет тех из своих подчиненных, которые проходили службу в серьезных боевых частях, таких как морская пехота США, французский Иностранный легион, итальянские парашютисты, американские «морские котики» и «Дельта», сербские специальные силы, так называемые «специальцы». Так у него получилось восемьдесят семь человек, в том числе тридцать семь – из подразделений первого уровня, так называемого Tier1. Неплохая команда… Вопрос только в том, что они не имеют права действовать активно. Их задача – сидеть на пятой точке ровно и охранять то, что они должны охранять…

Это как амбар с зерном. Если туда повадились ходить крысы, то просто стоять и охранять его бессмысленно. Надо определить, откуда они ходят, и бороться с ними уже там. И если у тебя нет права бороться…

От нехороших мыслей Сэммела отвлек Павич, он привычно вломился в кабинет, даже не постучав. Как и все славяне, он был в общем-то бесцеремонным, тем более Павич, который долго работал с израильтянами, но если ты подружился со славянином, он без колебаний встанет на пути пули, летящей к тебе.

– Есть дело…

– Купил?

– Да… потом об этом. Я кое-кого поспрашивал на базаре, что и как здесь делается…

– Информация с базара вряд ли достоверна и нуждается в перепроверке.

– Да, не об этом речь. Тут есть ребята, которые могут разобраться с исламистами.

– Кто?

– Ну… что-то вроде наших добровольцев.

Сэммел молчал. Серб наклонился вперед, оперся руками о стол.

– Послушай, командир. Мы тут сидим на одном месте и ждем, пока прилетит, так? А они – я это чувствую – зубами рвать готовы. Везде, где бы мы ни воевали, такие были против нас. А теперь могут быть, за нас. Чувствуешь разницу? Тут можно выиграть. Можно!

Сэммел тяжело вздохнул.

– Поговори с ними – чего теряем. Если ребята дельные, я сам с ними буду работать…

Бывший сержант американской морской пехоты встал со своего места, открыл шкаф за спиной, где висел короткоствольный автомат и черная кожаная куртка «Пилот» – на самом деле мягкий бронежилет, держащий сорок четвертый «магнум».

– Поехали. По пути доложишь, что и почем купил. Говорить с ними ты будешь, я послушаю…

* * *

У рынка – несмотря на все имевшиеся здесь бедствия более цивилизованного, чем рынок в том же Карачи или в Средней Азии близ Душанбе или Ташкента, – к ним в машину подсел парнишка. На вид двадцати лет, среднего роста, озлобленные и в то же время затравленные глаза, дешевая кожаная куртка и джинсы. Павич заговорил с ним по-русски, постоянно путаясь в словах и вставляя сербские вместо тех из русского, которые он не знал, а Сэммел просто слушал. Вряд ли этот парнишка даже думать мог, что явный американец… здесь у них было странное прозвище «пиндосы», непонятно, откуда пошедшее, знает русский, наверное, даже лучше, чем он сам.

Это тоже была Россия. Та Россия, которую он оставил. И этот паренек с озлобленными глазами был ее будущим. Черт бы все побрал, лучше пусть будет такое будущее, чем разгромленная страна, возможно, вышедшее из-под контроля ядерное оружие и средства доставки, мечущиеся по стране банды и всякая криминальная мразь, которая считает, что может нанимать компании, входящие в Fortune500, для разработки нефтяных месторождений. Страну кто-то должен ДЕРЖАТЬ. Кто-то должен быть настолько сильным, чтобы обеспечивать порядок. Это то, что они не понимали… гребаные демократы, держащиеся у власти, считали, что во власти должны быть представлены все мнения, а лучшее правительство – правительство коалиционное. Бред полный. Мнение тех, кто приехал сюда на заработки, а потом объявил эту землю своей, взял в руки оружие и атакует объекты нефте– и газодобычи, тоже должно быть учтено? А мнение той криминальной твари, с которой он встречался недавно, – и оно тоже?

Они ехали по городу… город был небольшим, но они петляли, дабы сбросить хвост, если он есть. Потом они въехали в какой-то дворик, застроенный ужасными русскими высотками-муравейниками. Они остановили машину – и к ним подошел еще один парень, примерно такой же, только ростом повыше.

– Это чо, Зуй…

– Побазарить хотят. Дело есть.

– Ты чо, охренел? Кто они такие?

– Этот серб. А это пиндос, наверное…

– И ты их сюда привел?! Зуй, ты чо, охренел?

– А ты чо решаешь?! Пусть Виталь Сергеевич решает…

– Да ты ментов на хвосте привел.

– Не было ментов! Какие щас менты?!

– Ща звякну. Стой здесь…

Пацан отошел, достал мобильник. Да… непуганое детство. Профи давно знали, что телефон с аккумулятором и симкой носить нельзя, после сеанса связи сразу вынимали и то и другое. Но и эти научатся… дай только срок. Сейчас все быстро учатся…

Время сейчас такое…

Пацан вернулся.

– Ща подъедут…

Сэммел незаметно осмотрелся по сторонам, заметил движение на крыше. Уже… чему-то учатся…

* * *

Через двадцать минут подъехали две машины. Старая «Мицубиши Монтеро» и пятидверный местный джип под названием «Нива». Из них вылезли несколько русских, все в одной и той же униформе – джинсы, черные, кожаные куртки, вязаные шапочки, которые удобно раскатывать в маску. Все вооружены – у половины автоматические ружья «Сайга» и «Вепрь», у половины – старенькие, но явно содержащиеся в порядке автоматы. Сэммел мог это сказать с первого взгляда – он видел немало туземных армий и видел, как там обращаются с оружием. Сидят, втыкая в землю магазином, не чистят месяцами, связывают магазины «валетом», вбивают гвоздики в приклад, прицепляют флажок с шахадой или изображение какого-нибудь духовного лидера. Здесь ничего этого не было – оружие содержалось как в армии.

Лидер этих молодых людей был такой же, как и все, его можно было определить лишь по возрасту – около тридцати. Коротко переговорив с тем парнем, который подсел в их машину у рынка, он подошел к ним. Не поприветствовал – просто молча стоял и смотрел на них.

– Добри дан… – Павич протянул руку.

Лидер «русских четников», помедлив, протянул свою.

– Ты кто?

– Военный подрядчик. «Глобал Риск менеджмент».

– Пиндос?

– Нет, серб.

Лидер «русских четников» сплюнул на землю… то ли это было знаком неуважения, то ли слюна во рту скопилась.

– А это кто?

– Старший офицер компании здесь. Сержант морской пехоты США в отставке. Нам надо поговорить.

– О чем?

– У нас общие интересы. У вас – в том, чтобы ваша страна была вашей. У нас – в том, чтобы на прииски не было нападений. Можем работать вместе. Если договоримся, мы окажем вам серьезную помощь… материальную в том числе.

Лидер «русских четников» отрицательно покачал головой.

– Сами справимся.

– Почему не справились до сих пор?

Русский снова сплюнул на землю.

– Не твое дело. Бывай.

– Враг моего врага мой друг, – громко сказал Сэммел по-русски.

Русский, уже повернувшийся, чтобы уйти, заинтересованно повернулся:

– Ты кто такой?

– Твой друг. Моя фамилия Сэммел, до семи лет была Самойлов. Поговорим?

* * *

Для разговора выехали за город. Пригодилось мясо, которое Павич купил на базаре в большом ведре, замаринованное в уксусе. У русских нет понятия «барбекю», они жарят мясо не на решетке для гриля, а нанизывая его на длинные стальные спицы, предварительно долгое время выдержав в уксусе или кефире. Это у них называется «шашлык».

Русские сидели у костра все, и этим они тоже сильно отличались от других. На Востоке говорит амир с амиром, а рядовые моджахеды в сторонке стоят. И это несмотря на постоянное обращение «брат», как они называют друг друга. Брат-то брат… да только на словах. Не верите, езжайте в Дубай, в Саудовскую Аравию, посмотрите, как там «братья с братьями» обращаются. Хотя сейчас уже не посмотришь…

– Предложение такое… – сказал Сэммел, отложив в сторону спицу, с которой он собрал и отправил в рот все мясо – с непривычки, он снимал куски руками, в то время как русские прямо зубами снимали. – Нам нужен кто-то, кто сможет активно действовать в регионе. Контролировать город. Контролировать пригороды. Контролировать незаселенную территорию. Отвечать за нее. Примерно как «Пробуждение» в Ираке.[39]

– Кому это нужно? – спросил кто-то из русских.

– Мне, – спокойно ответил Сэммел, – мне нужно. Согласно мандату и правилам я не имею права вести никакие активные операции в регионе. Все, что я могу, – стоять около объектов, которые я должен охранять, и ждать, пока на них нападут. Только потом отстреливаться, но активно преследовать – я опять-таки не могу активно действовать, когда мне это нужно. Как только во время преследования я потеряю из виду объект, который я охраняю, я должен остановиться. Мне нужны свободные руки. Мой интерес в том, что, если хаджи будут заняты с кем-то еще, у них не будет времени разбираться с моими объектами.

Русские молча смотрели на него.

– Ты хочешь нас купить? – спросил старший.

– Нанять.

В России Сэммелу непонятно было многое, но вот это было из числа из ряда вон. В России слово «нанять» и сам процесс найма казался чем-то постыдным и неправильным. Русские часто использовали слово «купить» как синоним «нанять» – при этом вкладывая в это негативный смысл. Для американца это было непередаваемо дико. Всю жизнь мы либо нанимаем кого-то, либо нанимаемся сами, большая часть людей живет на жалованье – то есть они работают по найму. Что же в этом плохого? И как жить, если нельзя нанимать?

– Вас хочет нанять кто-то еще?

– Ты пришел на нашу землю и нам такое предлагаешь?!

Это сказал уже не старший, другой пацан, на лице которого был шрам. Старший посмотрел на него – и тот заткнулся.

– Я работаю здесь. У меня есть работа, и я могу предложить ее вам. У меня есть враги, и они – ваши враги тоже. В чем проблема?

Русский резко встал. На колени к американцу спланировала бумажка в десять долларов. Жарко дышал костер.

– Лучше сваливай отсюда. По-хорошему…

* * *

– В чем проблема?! – взорвался Сэммел, когда они сели в машину. – Гребаная страна! Здесь половина психи, а другая половина – последние козлы! Ничего нормально не делается, ни о чем не договориться. Полный…

– Это твоя Родина… – заметил серб, садясь рядом.

– Да… мои родители уехали отсюда, когда мне было семь. И я их теперь понимаю. Жить в стране, где все с ног на голову…

Серб дипломатично промолчал. Было уже темно, лучи фар шарахались по сторонам, сполохами высвечивая темную стену ночи.

– Нет, скажи, в чем проблема?

– Ты не поймешь?

– Вот как? Я тупой, по-твоему?

– Нет… – вздохнул серб, – ты американец.

– И что? Мои деньги какие-то другие? С ними что-то не так? Или со мной?!

– С твоей страной. Вы пришли сюда и разрушили все, что было у этих людей. Отняли у них Родину и право жить так, как они хотят. И теперь ты хочешь, чтобы они любили тебя и брали твои деньги за то, чтобы защищать свои же месторождения?

– Они не их.

– Ошибаешься. Сколько бы ни было денег у тех, кто купил эту землю и эту нефть, они здесь гости. А эти ребята – хозяева.

– Они вот-вот потеряют эту землю!

– В том числе и по вашей вине.

Сэммел хотел резко ответить – но не ответил. Сказал совсем другое.

– Слушай, друг… Мы не говорили о том, что произошло с твоей страной в девяностые, и о нашей роли в этом.

– Это не имеет отношения к работе.

– Да? Мы с тобой затыкаем задницами вот-вот готовый взорваться вулкан. Может, завтра нам придется стоять спина к спине.

Серб не ответил.

– Послушай меня, друг. Я не хочу ворошить все это дерьмо. И я не готов извиняться за свою страну… хотя бы потому, что никто и никогда не извинялся за Америку. Если мы начнем извиняться, мы перестанем быть самими собой. Просто ответь мне на один вопрос. Был Советский Союз. И были Соединенные Штаты Америки. Мы сорок лет участвовали в гонке, шли ноздря в ноздрю. В американских школах проводились атомные тревоги, дети бросались под парты. Но так получилось, что мы победили. Так в чем теперь проблема?

– В том, что тебе надо выбрать, друг… где твоя Родина. Здесь? Там? Ты среди победителей? Или среди проигравших?

Сэммел ответить не успел – предупреждающе крикнул водитель, и темнота справа взорвалась огненными трассами. Что-то вроде огненных стрел летели в темноте, нащупывая их машину, били по стеклам.

– Гони, гони, гони!

Опытный водитель что есть дури вдавил газ – в этих условиях выйти из зоны обстрела как можно быстрее важнее, чем открыть ответный огонь. Серб полез назад, там вместо двух дополнительных сидений была встроена бронеклетка, примерно такая, как на иракских «Субурбанах», только покороче. На конвойных машинах назад ставился бронекороб, задняя дверь снималась и заменялась на примитивную, бронированную. При необходимости она открывалась – и стрелок мог вести огонь, прикрывая хвост. В качестве оружия хвостового стрелка обычно использовался «ПКМ».

Серб перекинул сидящему на втором ряду сидений Сэммелу автомат с подсумком, лязгнул затвором «ПКМ». Пули стукали по кузову, но машина сохраняла скорость.

– Ушли! – заорал водитель.

– Давай к офису!

– На шесть чисто! – крикнул серб, выставив назад ствол «ПКМ»…

* * *
Слезы капают в чай,
Но чай нам горек без слез…
«Наутилус Помпилиус»

Уже у офиса, в относительной безопасности, они насчитали одиннадцать попаданий в машину. Ни одного пробития. Водитель сказал, что увидел слева белый седан, и сразу открыли огонь как минимум из двух автоматов.

– Бандиты, – сказал Павич, пиная колесо.

– Почему так думаешь? – поинтересовался Сэммел.

– Не знали, что машина бронированная. Били по салону – профи стреляли бы по колесам, по двигателю.

– У хаджей тоже не все спецы.

– Да… но хаджи знают, что мы ездим в бронированных машинах, поэтому стрелять по салону они не будут. И в любом, самом забубенном джамаате есть специалист-подрывник. У них его не было – иначе бы нас по асфальту размазало бы.

– Да… расслабились что-то, – подвел итог Сэммел, – больше поодиночке ездить нельзя.

– Это те… бандиты из кафе. С ними надо разобраться.

– Нет, – резко сказал Сэммел, – в свое время.

– Добро…

Серб помолчал и добавил:

– Завтра я поговорю еще раз с русскими. Они согласятся. Я найду нужные слова.

Сэммел кивнул.

– Друг…

– А?

– Я говорил, что США никогда и ни за что не извиняются… Прости, друг. За то, что мы сделали. Мы были не правы…

– Пустое… – Серб прислонился к расстрелянной машине, посмотрел на звездное небо. – Знаешь, сержант, многие думают, что самое страшное наказание – смерть. Но это не так. Самое страшное наказание – это жизнь. Мертвые сраму не имут. А живые живут… и видят. Видят, во что все превратилось. Мы… мы не меньше виноваты в том, что произошло с нашей страной, а больше, чем вы. Бог наказал нас… лучшие лежат в могилах. Худшие живут и видят Сербию, разорванную на части. И ты… И ты, друг… тоже наказан. Жизнью. Так что не извиняйся. Не надо…

Сэммел тоже прислонился к расстрелянной машине и посмотрел на звезды. Он давно разучился плакать… а сейчас хотелось плакать. Да не было слез.


Север России. 15 мая 2020 года

Сегодня напротив Сэммела сидел худой как щепка белобрысый парень лет тридцати с пофигистическим выражением лица и белой челкой при черных волосах. Он был боевым программистом – такая вот редкая профессия, появившаяся лет двадцать назад. Боевые программисты – те, кто идет с передовыми группами и тянет сети, ставит аппаратуру, системы безопасности там, где еще не улеглась пыль от выстрелов. Эти парни должны быть программистами и одновременно разбираться в устаревшем железе, которое может попасться в зонах вооруженных конфликтов, снимать и ставить системы контроля периметра, временные и постоянные, уметь определять точки для видеонаблюдения, знать армейские закрытые сети связи. А желательно – и кое-кого из парней, чтобы в случае чего без лишней бюрократии вызвать пару Апачей или получить интересующую информацию. Этого парня звали Мартин, и он все это умел, а заодно он был неплохим хакером. И по словам Густаффсона, знал кое-что интересное.

– Мартин… – сказал Сэммел, просматривая что-то в своем телефоне, – ты ведь из Голландии, верно?

– Точно, сэр, – сказал парень.

– А здесь зачем?

– А скучно стало.

– Так скучно, что ты украл деньги с карточки мистера Бернсона? – спокойным тоном поинтересовался Сэммэл.

– Я этого не делал, сэр.

– Делал, делал, – сказал Сэммел, – меня даже не интересует, зачем ты это сделал. Ты мог ограбить какого-нибудь туза в Ницце или в Лас-Вегасе, но ограбил менеджера одной из конкурирующих с нами компаний. Меня интересует другое – когда ты просматривал счет мистера Бернсона, ты ничего подозрительного не заметил? Ну, там жизнь не по средствам. Непонятные поступления из левых источников.

Мартин недоуменно посмотрел на нового менеджера региона.

– Соображай, парень. И ни с кем меня не путай. Мое дело – навести здесь порядок, понял?

На лице голландца отразилось недоумение.

– Вы… из ЦРУ, сэр?

– Нет. Просто мы все знаем друг друга… работали вместе, пересекались. У меня и у мистера Бернсона – разные взгляды на обеспечение безопасности. Как-то так. Так что? Есть что сказать, или я в тебе ошибся? Если есть – говори. Я готов выслушать. Мистер Густаффсон сказал, что тебе много есть что сказать о том, что здесь происходит. Например, про то, как кто-то сидит на двух стульях и надеется не упасть…

Парень потряс головой. С ним еще никто так не разговаривал. Он сам по себе – вел маленькую грязную войну против лжи и предательства, как он сам их понимал. Он родился в другой стране и в другом времени, чем эти люди с автоматами, и он верил в то, что один человек может изменить многое, даже почти все. И он искренне верил в то, что никто не имеет права быть отвратительным, как сказал Оливье Мальнюи. Жизнь почти выбила из него это… он уже отчетливо понимал, что отвратительны не конкретные люди, а отвратительна вся система и что самое страшное – те, кого он считал светочами, на поверку оказывались частью отвратительной системы. Но человек хочет верить, несмотря ни на что, и сейчас он видел человека, который был его боссом и одним из ключевых людей в системе безопасности региона, и при этом, он, похоже, готов был присоединиться к нему в безнадежном крестовом походе.

– Начни с малого, парень, – сказал ободряюще Сэммел, тем тоном, какой бы использовал старый комендор-сержант морской пехоты в разговоре с новобранцами, – расскажи мне, как вообще ты здесь оказался. Ты ведь против войны, верно?

– Да, сэр…

– Тогда что ты здесь делаешь? Я посмотрел твое личное дело, это твоя пятая «горячая точка», верно?

– Да, сэр… – голландец с трудом сдерживал слезы.

– Ты просто хотел помочь, верно? Хотел помочь не нам, а тем людям, которые вынуждены здесь жить.

– Да, сэр…

Когда голландец немного успокоился, он стал рассказывать…

Первой его «горячей точкой» был Ирак – он попал туда в первый год начала настоящей войны – две тысячи четвертый. Его наняли как специалиста, он в принципе делал то, что и делают все боевые компьютерщики: тянул сети, устанавливал системы безопасности. Попал он, в общем, случайно – его уволили из «Филлипс», после чего он искал работу и уцепился за объявление в газете. Тогда еще никто не понимал, настолько страшен тот путь, на который они ступают, и те, кто ехал в Ирак, искренне думали, что они едут помогать иракскому народу построить будущее без Саддама. Не получилось только что-то ничего светлого построить…

Он был смелым. Бывают разные типы смелых людей: одни смелы, потому что фанатичны, другие – потому что профессионалы и уважают себя как профессионалов, а третьи – потому что они просто не понимают уровня и характера опасности. Голландец был именно из третьей категории – он шел вместе с группами только потому, что хотел оказаться там, где труднее всего, и делать что-то реальное, а не сидеть при офисе и налаживать скайп, чтобы парни могли сделать видеозвонок родным. А так как он был профессионалом – его научились ценить.

Потом голландец – Сэммел с удивлением узнал, что ему ни много ни мало сорок лет, – начал понимать, что все не так просто. Сначала он стал свидетелем разграбления какого-то иракского провинциального музея. Ирак – страна с богатой историей, и мало кто из иракцев понимал, что вот эти вот пыльные черепки или ваза на закрытом аукционе могут стоить сотни тысяч долларов. Но те, кто пришел в их страну, это хорошо понимали. А если не удастся продать – можно будет выкинуть по дороге. Потом к этому прибавилась еще и отвратительная коррупция, о которой знали все, но никто ничего не делал, потому что из этого корыта кормились все без исключения.

Сэммел отметил про себя, что голландцу еще повезло. Он не стал свидетелем бойни, такой как у школы в Эль-Фаллудже в две тысячи четвертом или на площади Нисур в две тысячи седьмом.[40] Если бы стал – а такое вполне могло бы быть по тем временам в Ираке, – то он мог или покончить с собой, или перейти на сторону боевиков, а такие случаи тоже были. Опытный хакер и специалист по системам безопасности на стороне «Аль-Каиды» – скверное дело…

Потом голландец так и кочевал по «горячим точкам». Сэммел тоже знал, в чем дело, – ты втягиваешься. Война… это нечто древнее и страшное, но в то же время в ней есть что-то такое, что не дает современное общество. На войне ты спишь в палатке, а рядом спит твой сверстник, незнакомый парень, с которым ты поделишься последним куском хлеба и глотком воды и который прикроет тебя от пуль точно так же, как ты прикроешь его, когда припрет. Это чувство братства, которое может знать и чувствовать только тот, кто прошел войну, – в мирной жизни, несмотря на всю политкорректность и толерантность, такого нет. Мирная жизнь – это когда ты ищешь работу, ходишь на нее, надеешься на повышение, платишь налоги, чинишь свой дом и еще десятки других дел, как будто выпивающих тебя изнутри. На войне ты не ищешь работу – работа сама тебя найдет. И право же, смерть – невелика цена за то, что ты можешь вырваться из политкорректного ада.

И чем больше голландец понимал саму суть современной войны, тем мерзее ему становилось. Но остановиться он уже не мог.

– Ты украл деньги Бернсона, чтобы наказать его за то, что он финансирует боевиков? – спросил Сэммел. – Ну же, парень, ты не откроешь Америки. Этот парень в дерьме еще с Ирака. И к тому, что произошло в Казахстане, он руку приложил. Он так работает – на все стороны. Ему важно, чтобы проблем не было у него, и плевать на то, что проблемы будут у всех остальных. Когда американские войска покинули Ирак, американские подрядчики в основном тоже его покинули, потому что было немало проблем с местными властями, да и с местными жителями тоже. Их заменили местные и компании из нейтральных стран. А вот Бернсон и его «Глобал-Х» остались. Как думаешь, почему так получилось?

– Потому, что все полное дерьмо, сэр.

– Да, но мы можем кое-что изменить, верно?

– Как? Это не изменить, – сказал голландец, – все дело в системе, понимаете? Пока есть деньги, пока нефть стоит таких денег – найдутся и те, кто захочет на этом заработать. И плевать как именно, плевать на все.

– Ошибаешься, – сказал Сэммел, – нефть была и сто лет назад, и пятьдесят, и двадцать. Но такого не было. Главное – это люди. Что-то случилось со всеми нами… не со всеми, конечно, а с большинством. Может, мы перестали бояться Бога. Может, сюда просто стали ссылать всех подонков, как раньше ссылали в Австралию и в Штаты. Но надо что-то делать. Каждый должен что-то делать на своем месте. Если каждый из нас не даст спокойно жить и делать свои делишки хотя бы одному ублюдку – жить станет проще. Понял?

– Да, сэр.

– У тебя есть информация на мистера Бернсона?

– Да, сэр. И на других тоже.

– Вот и отлично. Дай ее мне. И больше ничего не воруй – так ты их не накажешь. Сколько ты украл у Бернсона – двадцать штук? Да это его доход здесь за месяц, а то и за неделю. Правдой его можно ударить намного больнее. Понял?

– Да, сэр…

– Иди, работай. Любая информация может пригодиться. А сейчас собери мне свежие материалы по бандподполью и сведи все на носитель. Самое свежее.

– Понял, сэр…

Бывший хакер встал со своего места, пошел к двери, но на полпути остановился.

– Э… спасибо, сэр.

– За что? – не понял Сэммел.

– Я думал… таких уже нет.

– Каких – таких?

– Таких, как вы, сэр. Кому не все равно.

И пока Алекс Сэммел думал, что бы это обозначало, голландец закрыл за собой дверь…

* * *

Местное отделение подразделения полиции особого назначения квартировало на окраине города, в каком-то неказистом и невзрачном двухэтажном здании. Ворота были выкрашены синей краской, и на них желтым был нарисован герб России. Он был пробит пулями в двух местах, и на стенах тоже были видны следы от пуль.

Когда они подъехали – а теперь их конвой состоял еще из одной бронированной «Тойоты» и тяжелого пикапа «Форд» с турелью для установки «ДШК», но пока без самого пулемета (он лежал в кузове), – на воротах отреагировали. Стоящий у ворот БТР в черно-белом городском камуфляже повернул башню и уставился на них рыльцем спаренной пулеметной установки. Этот тип БТР был вооружен не обычным пулеметом пятидесятого калибра, а «КПВТ», русским крупнокалиберным пулеметом особой мощности. По пробивной силе «М1» он превосходил вдвое.

– Сэр…

– Стоять на месте… – скомандовал Сэммел.

Незримая и безмолвная дуэль длилась несколько минут, после чего ворота открылись и вышли двое. Один – ему можно было Халка играть без проблем – остался у ворот, держа на весу русский пулемет «Печенег», а второй – придерживая автомат, направился к ним. На обоих были типичные для русских серо-синие камуфляжи, чем-то похожие на камуфляжи ВМФ США, только цвета не такие яркие.

Ловко придерживая автомат, боец – судя по погонам, первый лейтенант – постучал в окно «Ленд Крузера».

– Заблудились или чо, бесы? – сказал он без особой злобы.

Сэмммел приоткрыл дверь – в ответ на щелчок первый лейтенант сноровисто отступил, придерживая приклад автомата локтем.

– Пригласите старшего по званию…

– Чо? Ты кто такой?

Очевидно, в воспитании русского были пробелы. Если бы полицейский SWAT любого округа так бы разговаривал с посетителем, его бы уволили. В этом полицейский специального отряда ничем не отличается от обычного патрульного.

– Пригласи старшего по званию, – сказал Сэммел, – поспеши.

– А еще ничо не хочешь?

Сэммел полез в карман.

– Э, руки!

Ствол автомата смотрел прямо на него.

– Спокойно. Просто передай это старшему.

Боец с сомнением посмотрел на небольшой носитель информации – размером с ноготь. Сэммел не сразу сообразил, в чем дело, – обычно в таких вот формах ваххабиты передавали требование платить, это называлось «флешка», хотя использовали не флешку, а карту памяти мобильного телефона, еще меньше по размерам. Он просто мало имел с таким дело и не помнил всего.

– Что там?

– Выполняй приказ, боец…

Боец хмуро посмотрел на американца, но флешку взял и направился обратно к воротам. Удочка была закинута.

Поклев состоялся ровно через десять минут, когда из ворот вышел тот самый боец, а с ним еще четверо. Двое остались у ворот, трое направились к машинам. Сэммел держал дверь закрытой и открыл, только когда постучали.

Хмурый бородатый офицер глянул внутрь машины, сказал – отбой. Двое сопровождающих отступили.

– Что надо?

Сэммел отодвинулся на соседнее сиденье. Русский полез внутрь.

– Что надо, спрашиваю.

– Майор Колесников?

– Он самый.

Русский нервничал – и Сэммел понимал почему.

Новый менеджер «Глобал Секьюрити» достал из кармана тонкую пачку пятисотевровых купюр и передал ее русскому. Тот, поколебавшись, взял.

– До этого был другой человек.

– Он уехал на юг. Теперь буду я.

Конечно же, остаткам русской власти в городе платили. Густаффсон с истинно скандинавской педантичностью зафиксировал, кому и сколько он платил. За просто так – чтобы ни во что не вмешивались. Теперь в этом гребаном мире полезные ископаемые стоили так дорого, а честь так дешево, что проще было иметь некую сумму наличными и каждый месяц раздавать ее по нужным рукам. Так все и делали. Поразительно – но, по словам Густаффсона, те, кто представлял реальную, силовую власть в регионе, обходились поразительно дешево. Ни в одной другой стране, где они были, такого не было – в Эй-стане любой командир дивизии считал себя на своей земле царем и богом. А тут – царями и богами чувствовали себя бандиты. И мусульмане.

– Обычно позже платили.

– Решил познакомиться.

Майор замолчал с какой-то неловкостью.

– А адреса… зачем дал?

– Адреса?

– Информацию на бандитов.

Сэммел хмыкнул:

– Потому что я хочу, чтобы кто-то ответил мне – кто хозяин на этой земле.

Русский майор сразу не нашелся что сказать.

– Не так давно я участвовал в застолье с группой бандитов. Они мне сказали, что эта земля принадлежит им. И предложили тридцать процентов доходов от добычи нефти – за охрану и работу по добыче и транспортировке. Это так? Они и в самом деле тут хозяева?

Майор толкнул коленом дверь.

– Да пошел ты!

– Постой!

Сэммел выбрался из машины с той же стороны, двое омоновцев взяли его на прицел.

– Тебе не нравится слышать правду?

– Да пошел ты! Козел заморский! Думаешь, купил нас, так можешь в душу плевать?

– Мне просто нужны люди. Я хочу дать бой этим гадам.

– Ты…

– С пятого по девятый. Морская пехота, Кандагар. Потом Ливия, Таджикистан, Узбекистан, Казахстан. Понимаешь?

– Я понимаю, когда вынимаю, – непонятно выразился майор. – Не лез бы ты лучше, пиндос. И без тебя справимся.

– Вам не нужна информация? Каждый день я выбрасываю ее в мусорную корзину. Потому что не имею права действовать. Я спрашиваю, майор: чья эта земля? Если их, то я пошел.

Майор вытер пот со лба. Сплюнул.

– Пошли. Поговорим…

* * *

На экране компьютера зарождалась, корчась в муках, звезда. Изображения не было, русские открыли звуковой файл старой коммерческой программой воспроизведения звука. Но голоса были слышны четко.

Гортанные, чужие голоса.

– Чокуев?

– Он самый… тварь. – Еще один офицер, в такой же форме, без знаков различия, с усталым лицом повернулся к американцу: – Откуда у тебя это?

– Данные прослушивания. Аппаратура.

Сэммел знал правила и не сказал русским всего. Эти данные он, как и руководители некоторых других «приближенных» американских компаний безопасности, получали из своего вашингтонского офиса, где готовили сводки по регионам присутствия в режиме реального времени. А в Вашингтоне их получали из баз данных НТС и АНБ. За последние двадцать лет АНБ США разработало и внедрило более десятка систем электронного перехвата и прослушивания, оно могло подключиться к любому каналу связи в мире. Задачу облегчало то, что большая часть современных коммуникационных компаний либо была родом из США, либо использовала американское оборудование или американские хранилища данных. Сводка содержала в себе данные перехватов звонков с мобильников, информацию из форумов, чатов, социальных сетей, данные анализа, сопоставляющего сотни и тысячи сами по себе непримечательных фактов и сообщений, отыскивая угрозу или элементы угрозы. Основой информации служили данные из легендарного Эшелона – глобальной системы перехвата данных, анализирующей любое электронное сообщение в мире. Анализом занималась TrapWire, национальная система слежения за подозрительной деятельностью, работа которой в связи с необычайно высоким уровнем террористической угрозы теперь распространялась и на весь мир.

Бред полный… у них была лучшая в мире разведка, но они не имели права применять полученные данные. Они не имели права охотиться и убивать главарей. Они не имели права наносить превентивные удары, даже если им достоверно было известно, что готовится нападение. Они не имели права ни на что… они просто сами связали себе руки и вышли на ринг… и теперь получали плюху за плюхой, харкая кровью. Получали плюху за плюхой от тех, с кем их деды справились бы за месяц, ну за два.

Черт… они получали бесценные разведданные, кто-то платил за них в Вашингтоне, просто для того, чтобы тут спустить их в сортир, выбросить в помойку. И если так вдуматься, то эта система напоминала не что иное, как откаты от ЧВК американским разведслужбам. Очень было похоже.

Это было все равно что купить еду и выбросить ее в помойку, а потом голодать. Но кто бы ни изобрел эту систему, соединяющую в себе подавляющее техническое превосходство, злой умысел и просто гениальную глупость, он не учел одного. Алекс Сэммел был Александром Самойловым по рождению, и чем дольше он воевал, тем больше он им становился. Американское воспитание, условности, чувство вины, чувство меры, сочувствие к слабым – слезало с него, подобно куски старой кожи с линяющей змеи, и на свет рождался русский воин. Тот, кто брал Казань и Берлин, Варшаву и Кабул, Париж и Гимри. Тот, кого смертельно боялись все, кто когда-то имел с ним дело. Потому что, если не получалось побеждать по правилам, он побеждал как придется.

И если эти разведданные не может реализовать он – он найдет тех, кому они очень пригодятся…

Русские смотрели на него.

– А тебе это нахрена? – спросил один из них.

– Потому, что мое имя Александр Самойлов, – спокойно ответил Сэммел. – Мой отец воевал в Афганистане. А я воюю здесь…

Русские переглянулись.

– Я ему не верю, – сказал один из них, – ни хрена…

– Я думал, что здесь я встречу людей, готовых драться за свою страну.

– Чо…

– Сидеть!

Старший среди омоновцев толчком обратно отправил на стул молодого.

– Ты кто такой?! – сказал он американцу. – Вы оккупировали нашу страну, а теперь ты говоришь…

От злости старший среди омоновцев даже слов не подобрал.

– Я не оккупировал вашу страну, – сказал Сэммел прежним спокойным тоном. – Это вы не смогли ее защитить. Это вы хотели перемен, а в конце концов разрушили ее. Одни ломали, а другие смотрели. Значит, так же виноваты. Если ищете врага – вы ищете его не там.

– Да он…

– Заткнись!

– Я здесь для того, чтобы защищать объекты нефтедобычи. На них постоянно нападают. Те, кто носит бороды, орет «Аллах акбар!» – и почему-то решил, что он тут хозяин. Я сам не имею права сделать с этими ублюдками ничего, только если они нападут. У меня каждый день – сводка по противнику, какая – вы можете видеть. Но все, что я могу, – подтереться ей в туалете, ясно? Мне надо, чтобы кто-то взял на себя реализацию полученной информации.

– А если это фуфло? Почему мы должны ему верить?

– Потому, что это можно проверить прямо сейчас, – сказал Сэммел, – и я пойду с вами. Если там засада – можете меня пристрелить.

– П…ц… – сказал тот омоновец, который постоянно выступал.

– Э, а я его знаю… – сказал второй. – Он отстреливался по дороге в аэропорт, когда по ним шмалять стали…

– За вашей базой постоянно наблюдают, – сказал Сэммел, – с гаражей.

– Э… а откуда ты знаешь?

– Прибор антиснайпер. Ловит оптику, обмануть невозможно. Телефоны тоже, скорее всего, слушают. Но если вы, скажем, поедете со мной отдохнуть и что-то отметить, прикинетесь пьяными – вряд ли они поймут.

– Снаряжение…

– Я дам. У меня его достаточно…

Молчание. Сэммел достал телефон, принудительно переключил на связь через спутник.

– Ты здесь… слушай меня внимательно…

* * *

Выходили шумно, с хохотом, с криками. Рассаживались по машинам – благо «Субурбан» такой огромный, что вмещает в себя девять человек, а если потесниться, то и одиннадцать влезет. Тем, кто знал Россию, нетрудно было сделать вывод – погуляли, поехали догуливать. Искать неприятностей…

Тронулись, держа строй. Три машины. Пошли к центру города…

На повороте к ним присоединился еще один «Субурбан», а также и другая машина – старый, но ходкий «Мицубиши Монтеро». Этот был светло-серебристого цвета, и ничего не выдавало, что он принадлежит частной военной компании.

Сэммел ехал во второй машине, увидев пристроившийся в хвост «Субурбан», он набрал номер.

– На связи…

– Все взял?

– Так точно, – отозвался серб.

– Что на шесть?

– Одна машина. Черная «Королла», больше не вижу.

– Делай.

– Понял…

«Субурбан» резко сместился вправо и начал замедлять ход. Водитель «Тойоты» не сообразил… здесь был не Ирак, водители еще не знали, какая опасность может исходить от конвоев. Этот понял только тогда, когда в «Субурбане» открылась дверь и стрелок всадил несколько пуль в моторный отсек. После чего дверь закрылась, «Субурбан» резко прибавил скорость, а водитель «Тойоты» по инерции покатил к тротуару. Из машины выскочили двое, один прицелился по уходящему черному внедорожнику из «АКС-74У», но стрелять не стал, только выругался. Второй выхватил из кармана трубку, начал судорожно тыкать – не зная, что со связью в городе последние десять минут серьезные проблемы. А как нет, если все работает на американском оборудовании?

Тем временем небольшая колонна свернула во дворы и остановилась. Те, кто рискнул остаться, с удивлением наблюдали, как лихорадочно, под прикрытием черных бортов машин облачаются в бронежилеты и проверяют оружие здоровые мужики.

– Так, крутитесь где-то здесь! На помощь придете по сигналу! – крикнул Сэммел, уже садясь в «Субурбан».

– Добро!

Серб, принявший командование над большей частью конвоя, махнул рукой, и машины рванули в разные стороны, разъезжаясь.

* * *

Дамира Малхазова, семнадцати лет от роду, нельзя было назвать плохим человеком. Точно так же не бывает плохим волк. Волк разве виноват, что ему как минимум один раз в день хочется кушать, а питается он мясом, потому что так решил Аллах.

Дамир Малхазов родился в Российской Федерации и имел гражданство России, но это было все, что связывало его с географическим и политическим образованием, которое называлось «Россия». Он был горцем – и этим было сказано все.

Он родился в республике, которая называлась Дагестан, и по тем временам, в которые он родился и делал первые шаги, его семья считалась относительно благополучной. У отца был бизнес в Махачкале – ремонтная мастерская и магазинчик запчастей и еще небольшая пекарня, которой управляли мать и сестра. У него было три брата и сестра, все братья были старше его, и из них никто не выселился.[41] А один, Ахмед, даже поселился в Москве и взял в жены русскую, что в республике хоть и не считалось позором, но не особо приветствовалось. Нельзя загрязнять горскую кровь кровью русских рабов.

Его отец и его мать платили закят, то есть отдавали часть прибыли боевикам, но это считалось нормально, потому что без этого нельзя. Сам отец не любил боевиков и дома не раз говорил, что всех этих тварей надо закопать в яму, потому что они грабят людей и не дают спокойно жить, из-за них то взрыв, то по улице нельзя проехать, потому что введен режим КТО. Мать тоже была такого же мнения. Нельзя сказать, что отец был за русских – в республике вряд ли можно было найти такого, кто был бы за русских, но если бы отцу пришлось выбирать, то, как есть сейчас или шариат, он, безусловно, выбрал бы русских. Как и подавляющее большинство людей в республике.

Беда была в том, что уже не они выбирали. Выбирали уже за них…

Старое поколение уходило. Росло новое.

Оно росло в махачкалинских дворах – и было совсем другим, не таким, как прежние. И мало имело общего с поколением своих сверстников в России – это было поколение другой страны. Если их отцы ходили в одну и ту же школу, служили в одной и той же армии, то это были ребята разных, очень непохожих друг на друга стран. И когда они вырастут – это не могло не сказаться. Но пока что они росли…

Первое, что отличало дагестанских пацанов от русских, – культ силы. Все ходили в качалки, в борцовые залы, иногда тратили последние деньги на оплату занятий. Когда обсуждали кого-то, в прошлом или ныне живущих, никто не смотрел на то, прав он был или нет. Все смотрели на то, сильным ли он был.

Одним из кумиров этих пацанов был Шамиль Басаев. Как, вы не знаете, кто такой Шамиль Басаев? Это был герой чеченской нации, который прошел в тыл русских собак, захватил там роддом и заставил русских убираться из своей страны. Смешно, но точно таким же кумиром был Рамзан Кадыров – различия между ними почти не делали, и когда кто-то говорил – Рамзан, все понимали, о каком Рамзане идет речь. Рамзан Кадыров был сильным, у него было много вооруженных людей, машин и домов, он правил республикой и делал то, что хотел. То, что он поддерживал русских, не значило ничего – это был его выбор, как мужчины. Раз он считал нужным так делать – он так делал, и это было правильно. То, что он убивал ваххабитов, – это было правильно, ваххабиты убили его отца и пытались убить его, вот он их и убивал. Все было правильно. Не важно, кто прав, Рамзан или ваххабиты. Важно – кто сильнее. Этому поколению было плевать и на русских, и на ваххабитов – шариатистов, и на то, что они проповедовали. Некоторых особо богомольных в их районе, которые много пожертвовали на умму, открыто называли придурками. Важно было не то, кто несет правду, а кто сильнее.

Русских все считали слабыми. Даже несмотря на то, что в республике были русские войска, и последнее, что видели многие ваххабиты, – ствол спецназовского автомата, изрыгающий огонь. Русские не держались вместе. Русские не помогали друг другу. Русские ссорились меж собой. Русские ненавидели друг друга. Значит, они слабые. А это значит и то, что они не правы. Каждый, кто отбивается от своего народа, говорит плохо про свой народ, желает зла своему народу, – он даже не неправ. Он кто-то вроде сумасшедшего. И конечно, никакого уважения он не достоин.

Из этого проистекало неуважение к закону. К закону, к обычаям, к тому, как принято себя вести, – вообще ко всему. Важно то, сколько вас и как вы себя поставите. Остальное не важно. В республике никто из родителей не учил своих детей, что драться, к примеру, нехорошо или что если ты куда-то приехал – то надо быть как все. Как ты себя поставишь – так и будешь. Они вообще мало знали про закон. Знали, что, если ты кого-то изобьешь сильно, могут быть проблемы с родственниками, а если убьешь – будет месть. Но если убьешь русского – надо заплатить ментам, и все. Или диаспора просто так отмажет. Неизвестно, где обучались уважению к закону русские… да нигде, наверное. Уважали бы закон, не давали бы взятки на каждом шагу. Но для русского не уважать закон – значит давать взятки гаишникам, не платить положенные налоги и перестраивать квартиру без разрешения, а для них, молодых волчат, неуважение к закону – это пырнуть кого-то ножом. Потому, что они уважали силу так же, как русисты уважали деньги. Разница в том, что они уважали, была принципиальной, неустранимой и делала совместную жизнь почти невозможной. Москва и русские уважали деньги, у них был культ денег. Кавказ уважал силу, у них был культ силы.

«Все куплю», – сказало злато. «Все возьму», – сказал булат.

Второе, что отличало этих пацанов, – неуважение к труду.

Нет, в республике, конечно, трудились, не без этого. Просто примеров того, как кто-то вышел в люди трудом, не было. Все знали, что у мента там-то есть дом, и все потому, что он берет. Собирает взятки на дорогах, или отмазывает от уголовных дел, или возбуждает уголовные дела на предпринимателей, а потом за взятку закрывает, а то и флешки пишет.[42] Все знали, что у такого-то чиновника там-то дом, и это потому, что он тоже брал, и берет, и будет брать. Они знали, что все крупные бизнесы в республике принадлежат либо общинам, либо представителям власти. Безработных было огромное количество, некоторые семьи были поголовно инвалидами и получали пособие по инвалидности, часть его отдавая врачам – за липовые справки об инвалидности. Если же работать, то работу можно было найти самую черную и за копейки. Или можно было уехать в Москву и там творить, что хочешь.

Неуважение к труду и к правде выливалось и в неуважение к своей земле и к своему народу. Нельзя было сказать, что Махачкала и ее пацанские кампании были реакторами ваххабизма – скорее, они были реакторами отмороженных на всю голову манкуртов, не помнящих родства. Выселялись единицы, обычно из сельской местности, там больше верили. Для остальных вершиной жизненного пути было – уехать. Те, кому повезло, уезжали в Турцию, в Дубаи, кто-то даже в Америку. Кому меньше повезло – в Москву или просто – в Россию. Русских не ненавидели, и уехать в Россию не считалось чем-то зазорным – ненавидеть Россию и русских было так же глупо, как волку ненавидеть овчарню и овец в ней. Рассказы о том, как кто-то все здесь продал, уехал, купил дом в Дубаи и там живет, передавались из уст в уста.

Вот как-то так и жили.

Он ходил в школу, и когда закончил ее, тогда началось все это. В Москве начались беспорядки, и в Махачкале сразу стало неспокойно. Нет, не из-за того, что кто-то в Махачкале разделял взгляды митингующих – если бы кто-то спросил здесь, в Махачкале, об отношении к митингующим в Москве, сказали бы – у… и конченые. Большую часть из того, что говорили на московских митингах, здесь даже не понимали. Но все в Махачкале или почти все поняли, что совсем недавно стальная хватка русского государства слабнет. Или может вот-вот ослабнуть.

Потом в Москве началось… и тут же полыхнуло и тут. Не могло не полыхнуть.

Первым делом захватили власть. Кое-где в горных районах вырезали милицию, но большей частью милиция примкнула к национальным кланам, моментально образовав отряды боевиков. Кое-где сунувшихся ваххабитов уничтожили огнем в упор, а сдавшихся или попавших в плен ранеными раздавили машинами или сожгли. Ваххабиты в это время силой еще не были – слишком жестко русские «пропололи поляну». Да и что джамаат, даже хороший, может сделать с бандой бывших сотрудников полиции, усиленных БТРами и не признающих никакой закон, кроме слова «отца» национального или криминального клана. Да еще, если кроме полиции в этом клане сотни вооруженных мужиков, которые если не достанут тебя в твоем лесу – найдут и вырежут родственников.

Постреляли по отходящим русским – вяло, впрочем. Огрызаться не хотелось – делили власть, а всерьез воевать с русскими – себя ослабить, тем более что они и так уходили. Какие-то отморозки напали на отходящую «Альфу», врезали из гранатомета – в ответ русисты открыли огонь, больше ста человек разом легло, раненых добили на месте – потом это все показывали европейским инспекторам по правам человека как пример зверств русских оккупантов. Русских, конечно, и грабили, и убивали – только вот русских в республике почти не оставалось уже, и взять было нечего, это тебе не начало девяностых годов. Их уже и до этого ограбили и выжили из республики – оставались свои, а вот их уже грабить было стремно. Потому, что за каждым – род, клан, тухум, народ. По сути, любое действие против своих могло вести к бойне.

В Москве заседал какой-то народный парламент, еще Координационный совет какой-то был, по мнению местной молодежи – одни маймуны.[43] Тем временем в Руссиястане[44] начали подниматься русские фашисты. И если у них теперь по факту было свое государство, то русские начали изгонять кавказцев на Кавказ – часто с кровью. Кавказцы посылали на Русь разборные отряды, но все чаще и чаще кончалось кровавой бойней. Сильно ослабшее государство уже не могло сдерживать межнациональную ненависть, а на Кавказе вряд ли понимали до конца, насколько в России их ненавидят.

Окончательного акта, регламентирующего независимость кавказских республик, так и не приняли – точнее, приняли, да не подписали как надо. Причем инициатива принятия исходила от русистов – орали: «Хватит кормить Кавказ». В республике над этим смеялись – это все равно что баранам собраться на митинг и орать: «Хватит кормить волков!» Потом стало не до смеха.

Естественно, тут же начали организовывать подобие своей власти – только получалось плохо, особенно в Дагестане. В Дагестане – его в советское время называли «Мини-Советский Союз» – более тридцати наций и народностей, несколько национальных языков. Конечно, местные власти, обрадовавшись, что они вроде как теперь власти суверенного государства, попытались рулить. Вот только беда была в том, что Дагестан маленький и, кто как себя ведет, сразу видно. А чиновники брали власть не для того, чтобы вести республику к процветанию. И все это понимали, и больше жить так не хотели, а как – не знали. Потому, что поколение манкуртов уже вступало в свои права…

Первыми восстали лакцы. Небольшой, но воинственный народ, проживающий в Дагестане. У них было несколько должностей, на которые они имели право, в том числе одна стратегическая – начальник налоговой. Но во время очередного передела власти в республике получилось так, что эту должность у них забрали. И сейчас аварцы и даргинцы, две крупнейшие национальности республики, твердо вознамерились разделить всю власть между собой. Но остальным это не нравилось, и протест возглавили лакцы. У них было несколько человек, занимающих серьезные должности в силовых структурах, и сейчас они предъявили свои требования. А остановить раздор было уже некому.

Так в республике начали стрелять. На дорогах появились блокпосты. Где-то взимали дань за право проезда, где-то банально грабили. Начался передел земли в республике – ее не хватало. И из-за этого начали стрелять. Ваххабиты на этом этапе выступали просто как еще одна группировка, причем не самая сильная – русские били по ней годами и почти добили.

В соседних республиках тоже было неспокойно.

В Ингушетии начались разборки с осетинами, моментально переросшие в стрельбу. На помощь осетинам северным пришли осетины южные, а вместе с ними и абхазы, заодно. На помощь ингушам пришел Рамзан, который пока держал ситуацию в республике и явно примерялся сделать Ингушетию частью Чечни – это сначала, а потом объединить и весь Кавказ. У него было достаточно сил, но у Южной Осетии была хоть небольшая, но собственная армия, у абхазов тоже, почти в каждом доме было оружие.

На пятый день конфликта небольшая группа попыталась загнать машину, набитую взрывчаткой, в Рокский тоннель. Стоявшие на страже ополченцы – а когда действуешь в своих интересах, а не в интересах какого-то там «государства», обычно действуешь очень эффективно – раскрыли группу террористов и после короткой перестрелки обезвредили ее. Принесли видеокамеру, к этому моменту был один легкораненый и один тяжелораненый. Остальные умерли. На камеру – кастрировали живых, потом зарезали. Потом мочились на трупы. Понятно было, для чего ингуши пытались подорвать тоннель – для небольшого христианского народа на Кавказе он был дорогой жизни, без нее Осетия была бы блокирована со всех сторон, и это обещало рабство или смерть. Понятно, почему осетинские ополченцы поступили так – счеты были давние, и надо было сделать что-то для острастки, чтобы больше не совались. Но запись была обнародована, и это привело к очередному витку и без того дикой резни, идущей уже во весь рост.

Кабардино-Балкария разделилась на Кабарду и Балкарию, с кровью. Мало кто в России знает, что Кабарда долгое время доминировала на Кавказе, это был очень жесткий и воинственный народ. В Кабардино-Балкарии – а республики в СССР сливали по двое, чтобы не допустить национализма, – было крайне негативное отношение к ваххабизму среди кабардинцев, и они создали «Черных Ястребов» – ультранационалистическую организацию для борьбы с ваххабизмом. Как только ушли русские, «Черные Ястребы» моментально вышли из тени, получили огромное количество армейского оружия, многие бывшие омоновцы и спецназовцы, боясь расправы, шли именно к «Ястребам», создавая боеспособные ударные отряды высокого уровня – по любым меркам. Кабардинцы обвинили балкарцев в ваххабизме и моментально начали передел собственности в свою пользу, одновременно распространяя идеологию «Черных Ястребов» на соседние республики. Мира это не прибавило.

В Карачаево-Черкесии были свои тараканы… черкесы были едва ли не единственным народом на Кавказе, который имел мощнейшую зарубежную диаспору. В Иордании, например, черкесы охраняют короля, при том, что король в прошлом был вертолетчиком спецназа и в стране были построены мощнейшие силы спецназначения. Черкесия стала воротами на Кавказ для проникновения суннитского влияния и влияния ближневосточных монархий… машинами, контейнерами пошла гуманитарная помощь и оружие. Кроме того, черкесы издревле были связаны с британской разведкой, и изначально они получили мощнейший пиар, на Западе их моментально провозгласили пострадавшими от русского фашизма и едва ли не единственными законными представителями Кавказа за границей. Другим это не понравилось, и балкарцы, а также и исторически близкие к Турции аварцы начали налаживать контакты в Турции с тем, чтобы не допустить усиления остальных и получить силу самим. Почти ничего не работало, есть уже было нечего – и «на коне» были те, кто умел добывать гуманитарку и распределял ее среди своих. Ну и оружие, конечно. Оно тоже текло в регион не менее широкой рекой, чем гуманитарка, и находило тут широкое применение. Сразу несколько сил – от Британии до афганских талибов – искали здесь «своих» и вооружали как и чем могли, чтобы обеспечить победу в грядущей схватке.

Потом появились и ваххабиты.

Собственно, они появились сразу, но поначалу агрессивности не проявляли. У них были свои мечети – в Махачкале, например, традиционно салафитской считалась мечеть на Котрова, и все это знали – и первое, с чего они начали, – это начали привозить в регион и раздавать гуманитарную помощь. Мечети превратились в источники жизни, причем в отличие от других источников гуманитарки там не спрашивали, кто ты, какой национальности. Просто помогали – ну, и конечно, читали проповеди, и люди оставались и слушали. Надо сказать, что к тому времени прикладной национализм и показной суверенитет, где суверенен всяк, имеющий автомат, народу начал поднадоедать и на Кавказе все больше ждали объединителей. Тех, кто придет и наведет порядок, а не станет искать врагов. Хоть какой порядок.

Ничего удивительного в том, что происходило, не было. В Афганистане «Талибан» был создан как ответ против беспредела местных полевых командиров, в которых превратились и моджахеды, и бывшие комдивы афганской армии после падения Наджибуллы. В Сомали страна на какое-то время почти объединилась под рукой крайне экстремистского «Союза исламских судов» – они даже с пиратством боролись. Когда страну рвут на куски хищники, когда нельзя без страха выйти из дома – принимаешь любую власть. Даже ту, которая казнит людей на площадях.

Потом ваххабиты, завоевав хоть и осторожную, но симпатию большей части населения, начали переходить к активным действиям. В регион потянулись профессионалы войны: афганские и пакистанские талибы, иракские суннитские экстремисты, сирийские бандиты из «Общества Призыва», йеменские горцы. Ваххабиты действовали осторожно, но неотвратимо, используя тактику «Талибана» и Владимира Ильича Ленина. Они договаривались с кем могли, и кто готов был договариваться – обычно это уголовные элементы и бывшие милиционеры, ставшие бандитами, – готовы были пообещать все что угодно, зная, что при малейшей возможности откажутся от своих слов. Со звериной жестокостью расправлялись со своими противниками, если не могли – расправлялись с семьями. Могли достать кого угодно даже в Москве благодаря подготовленным и фанатичным убийцам, которых у них, после полутора десятилетий долгой войны, было в изобилии. Распространяли гуманитарную помощь, даже просто давали деньги – без лишних бумажек и без откатов. И говорили то, что уже давно хотели услышать на Кавказе, – все мы мусульмане. Нет разницы для Аллаха между аварцем и даргинцем, лакцем и рутульцем, кабардинцем и карачаевцем, только по их богобоязненности и ибадатам. И к ним прислушивались все больше – не ведая, что два десятилетия назад с таким же вниманием к этим словам прислушивались уставшие от гражданской войны и беспредела афганцы…

Что же касается самого Дамира – то он как раз окончил школу, когда все началось. Хотел до этого ехать в Ростов, поступать в ментовское училище – да не заладилось что-то. Не было больше ментов…

Остался в Махачкале. Отец почти разорился – машины-то ломались, да только денег на ремонт не было, и бензина не стало. А многие поступали так: сломалась старая, угнали новую и делов-то всего. А вот мать – даже больше зарабатывать стала. Нашла связи и теперь через свой магазин продавала гуманитарку. Отчего в семье начались трения. Потому что Махачкала – город небольшой, все всё знают. В том числе и то, как мать нашла эти связи. А Дамир пока прибился к парням из качалки, в которую он ходил, и они вместе попытались поставить под крышу ларек. Не зная того, что хозяин ларька является ваххабитом.

Когда они второй раз пришли за данью, подъехало несколько машин и из них выскочили вооруженные автоматами люди. Аслан – у него был настоящий «ТТ» – только рыпнулся, и его убили на месте. Остальным приказали лезть в кузов «Газели»…

Их привезли в какой-то дом на окраине, как он потом узнал – в Семендере, и посадили в подвал. До утра они сидели в полной неизвестности, слыша крики пытаемых людей и выстрелы. Здесь пытали и убивали…

Утром их начали поднимать наверх, по одному. С Дамиром говорил невысокий, вежливый человек лет сорока, он хорошо знал аварский и сказал, что раньше был учителем. Он поинтересовался, зачем Дамир и его ребята вымогали деньги, и, выслушав ответ, сказал, что это харам. Нельзя брать с мусульманина другие деньги, кроме закята. Это харам и воровство. А за воровство полагается отсечение руки. Но поскольку они не знали о том, что это харам, им не отсекут руку, а просто выпорют на первый раз.

Потом этот человек начал спрашивать Дамира, где он родился, кто его родители, что он думает об исламе, задерживала ли его милиция за пособничество боевикам. Услышав, что Дамира никогда не задерживали, он задумался. А потом дал Дамиру адрес и сказал, что если он хочет, он может прийти туда и послушать про настоящий ислам. И познакомиться с теми, кто живет по законам шариата и даст лучшую защиту, чем уличная стая.

Потом их выпороли. Кого-то кнутом, а Дамира выпороли тонкой палкой. Это даже не было больно, исполнитель бил без замаха, просто стукал по спине.

Дамир вернулся домой, а потом пошел без спроса у родителей на собрание к салафитам. Он не знал, что тот, кто с ним говорил, – опытный ваххабитский вербовщик, который в розыске уже девять лет…

Потом их выделили отдельно, и они стали ходить к этому вербовщику. Его звали Семед, и он был умным, говорил и по-русски, и по-арабски, и по-аварски. Он достал компьютер и показал им карту. И начал рассказывать о том, что раньше Русия была намного меньше, а все земли, которые в Поволжье, в Сибири, на Урале, – это все были мусульманские земли. Земли Золотой Орды. И они должны вернуть их назад, и это не наступательный, а оборонительный джихад, потому что эти земли раньше принадлежали мусульманам и они всего лишь возвращают свое. Русисты никогда не имели прав на эти земли. И там есть нефть, а вся нефть самим Аллахом предназначена только мусульманам. И если они…

Дамиру понравилась мысль о том, что вся нефть принадлежит мусульманам и это предопределено самим Аллахом. Потому что он знал, что те, кто хоть немного был причастен к живительному фонтану черной крови земли, становились очень богатыми людьми. И сам он тоже хотел стать очень богатым человеком.

Семед сказал, что они должны забыть про салафию и быть просто мусульманами. Ничем не привлекать внимания. Не иметь контактов с теми, кто делает джихад. У них там будет свой амир – и он скажет, что надо делать.

Они все согласились.

Их перебросили через Каспий в Казахстан. Они добрались до какого-то города с помощью братьев и там встали на учет на подпольной бирже труда. Потом им позвонили и сказали прийти на вокзал. Их посадили на поезд и повезли на север.

На севере их встретили. Они были свои, братья, мусульмане. Привезли в место, которое напоминало общежитие, дали переодеться. Сказали, что потом дадут оружие и скажут, что надо делать…

Потом их распределили по джамаатам, дали оружие. Сказали, что надо делать и кого слушать, а кого посылать. Многим дали работу для вида – они работали, но на деле это были спаянные отряды боевиков, готовые собраться по первому зову.

Дамир с удивлением узнал о том, что главные тут не русисты, а американцы. В Дагестане знали, что американцы враги мусульман, но особой вражды к ним не испытывали, а уехать в Америку было несбыточной мечтой. Американцы добывали нефть, и у них были собственные вооруженные отряды. Еще вооруженные отряды были у русистов, были менты… много кто был.

Дамир сказал, что у него и отец, и мать торговали, – и его амир поставил торговать. Торговать у него получилось не очень, зато выявилось, что он хорошо дрался и стрелял. Тогда амир поставил торговать другого человека, а его перевел в боевой джамаат.

Боевой джамаат состоял из двадцати человек, и он был тут не один – хватало таких. Они были чем-то вроде тревожной группы, сидели на квартире и дежурили на случай наезда на точки – где торговали. Потом отсыпались. Потом шли на джихад – амир говорил, что надо там-то обстрелять, они ехали и обстреливали. Или убить такого-то надо, или попугать – пострелять из автоматов по чужому дому или магазину. Они и это делали…

Амира у них звали Ваха Чокуев. Был он боевым, точек у него было меньше, чем у остальных, но он ненавидел русистов и никогда не упускал возможности убить одного из них. Он крышевал каких-то жутко деловых бизнеров из местных, и они отстегивали ему. Еще у него были подвязки в Татарстане – они сейчас отделились от Русии и жили сами по себе. Там тоже нефть была…

Амир враждовал с американцами – в отличие от многих других он проходил подготовку в Пакистане, воевал в Афганистане и потому американцев ненавидел смертно. Американцы, которые добывали здесь нефть, с некоторыми нашли общий язык и платили за отсутствие проблем – амир, когда узнавал об этом, скрипел зубами и называл их фитначами и бидаатчиками. Но говорил это только при своих, в лицо обвинения не бросал. Дамир был, в общем-то, согласен – нефть она и есть нефть. Она должна принадлежать им. Сколько бы ни давали американцы – все равно они бросали крохи. Если бы они давали много, им было бы невыгодно добывать и они ушли бы – все равно все они не отдадут. А надо было забирать все.

Сегодня к амиру приехал какой-то человек. Он приехал на старой «Приоре», на какой сейчас ездили только лохи, – здесь жили богаче и летали на «Ленд Крузерах». Но амир встретил его как дорогого гостя, они обнялись и пошли в дом. А им приказали брать оружие и смотреть по сторонам.

У Дамира здесь был карабин «Тигр». Почти что снайперская винтовка Драгунова, здесь нарезняка вообще очень много было, потому что много охотхозяйств и малых народов, а им нарезняк без срока давали.[45] Амир жил в большом трехэтажном доме, откуда выгнали русистов, тут на третьем этаже был балкон, очень удобно – с него вся улица видна. Дамир вышел на балкон, осмотрелся – никого нет вроде. И начал прогуливаться… Как нести службу, тем более со снайперской винтовкой, кто такой «оборонительный снайпер» и каковы его функции – он и понятия не имел. Он знал только то, что ему нужно было знать: что он кавказец и хозяин здесь, Дагестан – сила, кто не с нами – тот под ногами и вся нефть должна принадлежать мусульманам. Больше его никто ничему не учил…

…В доме тем временем шел серьезный разговор. Облегчался он тем обстоятельством, что оба его участника воевали в Афганистане против американцев. Один из них был даже включен в список на уничтожение…

– Маша’Аллах, брат… Я рад видеть тебя. Братья говорили, что ты стал шахидом в Шаме…

– Кяфиры много чего говорят. Аллах не дал мне шахады. Хотя я был ранен, это правда, и волей Аллаха исцелился…

– Альхамдулиллях… Сам Аллах послал тебя нам.

– Что скажешь про то, что делается здесь, брат…

– А… одна фитна. Никому не надо джихад, все торгуют… Хватают по кускам и не думают о Часе и о джихаде.

– А ты…

– Я делаю джихад, брат… Клянусь Аллахом… Я беру не больше, чем это нужно, чтобы кормить людей и на джихад. Ну и себе немножко.

– Против кого ты делаешь джихад?

– Как против кого? – амир даже удивился такой постановке вопроса. – Против кяфиров, конечно. Против кого же его еще делать…

Гость покачал головой.

– Знаешь, как было в Шаме?

– Расскажи, брат…

– В Шам я приехал таким же, как ты сейчас, брат. Я думал, что главное джихад против кяфиров. И если кто-то сражается рядом с тобой, то он тебе друг. Или, по крайней мере, человек договора, его нельзя убить, ему нельзя навредить. О, Аллах, были дни, когда мы не делали джихад, потому что думали, что амрикаи начнут бомбардировку. Мы думали, что амрикаи сами разберутся с тагутом… Можно ли было быть столь глупыми?

Амир кивнул.

– Не берите друзьями неверных, ибо они друзья самим себе…

– Да, брат, все так и было. Но слишком много было тех, кто забыл про это среди нас. Мы тренировались у кяфиров. Мы брали оружие и еду у кяфиров. Мы хотели сделать наш джихад легким и удобным для себя. Вместо того чтобы идти прямым путем, мы отклонились от него и стали забывать шариат. И знаешь, к чему это привело…


Прошлое. Сирийская Арабская Республика. Окраина Алеппо. 8 января 2014 года

Ничего не было видно. Только очаги пожаров высвечивали исходящие дымом развалины. Когда-то это была больница… но это было так давно… что кажется, это было в какой-то другой жизни, не в нашей эре. В эре, где в Сирии даже собирали автомобили, когда орошали поля и собирали урожай с них комбайнами. Эта эра кончилась три года назад, и настала новая. Эра джихада…

Часть здания, куда пришлось прямое попадание ракеты, рухнула, превратившись в груду развалин, но часть еще стояла. Им повезло – там, где они спали, рушащееся межэтажное перекрытие напоролось на металлический шкаф… и каким-то чудом шкаф задержал падение, выдержал многотонный вес плиты. Только поэтому они еще были живы, не стали шахидами, как многие другие…

Не выли даже сирены автомобильных сигнализаций. Он не раз слышал их… все они отмечали очередной амаль, очередной истишхад,[46] похоронным гимном отмечая подвиг очередного смельчака и напоминая кяфирам о часе. Ему вой сигнализаций казался сродни стонам людей рва,[47] получающим от Аллаха мучительное наказание за то, что не уверовали. Но никогда еще они не оказывались на другой стороне… когда это не они взрывают, когда это их взрывают…

А сирен здесь не было. В городе, который бомбят и обстреливают два года, сирена автомобильной сигнализации – просто несусветная глупость.

Кто-то кричал рядом, кричал истошно и жутко: «Алим! Ай Алим! Ай, Алим!»

Он с трудом поднялся на ноги. Автомат – он прикоснулся к нему просто, чтобы напомнить себе, что он еще жив… что его не взять просто так. Автомат был на месте вместе с шестью магазинами и четырьмя гранатами. Если припрет… у него в отдельном кармашке – хаттабка. Живым он не сдастся – да и не возьмут его живым. После того как он засветился в сцене казни пленных из шабихи,[48] его даже до стенки не доведут, забьют по дороге.

Луч света ослепил его, он вскинул автомат.

– Амир! Амир, это я…

Нурулла, муджахед из его личного джамаата. Они вместе еще с пакистанского медресе…

– Ты цел?

– Хвала Аллаху… – воин замялся.

– Остальные?

– Табиб и Абдалла шахиды инша’Аллагъ… – с горечью сказал Нурулла.

Табиб был из Узбекистана, совсем молодой, но храбрый как лев. У него хорошо получалось писать нашиды, он писал их на узбекском и, играя на гитаре, пел их после ужина. И моджахеды из разных стран, даже не зная языка, все равно слушали. А Абдалла был местный, он встал на джихад, после того как его отца схватили люди из разведки ВВС. Когда его вернули для похорон, никто не мог поверить, что это он. Все его тело было черным от синяков.

– Пусть Аллах примет их шахаду и простит им их ошибки в их ибадатах… – сказал амир.

– Инша’ллагъ… – сказал Нурулла и со злостью добавил: – Аллахом клянусь, это те неверные. Они не зря явились вынюхивать.

– Посмотри, что на улице… – приказал амир, – надо уходить отсюда…

– Слушаюсь…

Амир прошел в соседнюю комнату, затем вышел в коридор. В том месте, куда попала ракета, что-то горело…

Толкнул коленом дверь – и едва удержался. За дверью ничего не было, пустой пролом. Избитое… выдержавшее многие обстрелы и бомбежки здание уже не могло продолжать существовать и давать кров моджахедам.

Инша’Ллагъ. Если так будет угодно Аллаху.

Он пошел в заваленный конец коридора, чтобы посмотреть, нельзя ли кого вытащить, когда на улице раздался крик и длинная автоматная очередь. А через долю секунды все буквально взорвалось, и треск автоматов моментально покрыл солидный, уверенный бас «ДШК».

Амир упал на пол в полуразрушенной комнате, опрокинул на себя остатки шкафа и начал лихорадочно нагребать на себя все, что только мог. Замаскировавшись, замер, слушая, как от ударов крупнокалиберных пуль о бетон держащееся на соплях здание мелко вздрагивает…

Перестрелка продолжалась минут пять, а потом быстро угасла, сменившись редкими всплесками одиночных. Добивают… понял он. Они всегда перерезали горло, потому что патронов было мало, они стоили денег, и потому что бой не бой, если твои руки не в теплой крови твоего врага. Но у этих – кто бы они ни были – патронов было в достатке.

Увидев, как по коридору заметались лучи подствольных фонарей, он приготовился к худшему.

Выстрел, еще один. Короткая очередь. Он сжался… висящая на одной петле дверь не задержала налетчиков, короткая автоматная очередь прошлась по комнате, дико обожгло бок, спину, но он каким-то чудом умудрился не заорать, вызвав тем самым еще одну очередь, уже прицельную. Стиснув зубы от боли, ужаса и злобы, он читал про себя фатиха, первую суру Корана. В ушах звенело, тело сводило от боли, перед глазами не было ничего, кроме красных кругов. Но он читал первую суру и слушал…

– Никого…

– Гранату может бросить…

Он узнал выговор – местные. Сирийский вариант арабского – мягкий, певучий, с включением некоторых французских слов, измененных до неузнаваемости…

– Не надо гранату, брат. Здание может рухнуть.

– Да…

– Если кто тут и есть, они все подохли…

– Сигарета есть? У меня не осталось…

– Держи…

Едва слышный щелчок зажигалки…

– Брат…

– Чего тебе?

– Меня это беспокоит. Они все же сражались с нами. И тиран еще не повержен…

– Они сражались не с нами. Ты их видел? Много среди них сирийцев?

– Мало, это ты прав, брат…

– Это из-за них американцы и французы до сих пор не пришли к нам на помощь. Они только позорят нас и наше дело своими жестокостями. С ними все равно пришлось бы кончать. Рано или поздно…

– Ты прав, брат… идет!

Едва слышные шаги.

– Что здесь происходит?

Сухой, командный голос обжег как удар кнута. Этот говорил по-английски и даже не скрывал своего происхождения и сущности.

– Здесь чисто, Джон-паша. Здание зачищено.

– Почему вы курите здесь? Сколько раз вам говорить, в поврежденном здании может быть газ или разлитый бензин…

– Просим простить. Джон-паша…

– Быстро на выход. Держаться у машин, в развалины не отходить…

– Есть…

Шаги. Сухой кашель. Стук чем-то железным о стену – оружие, наверное…

– Гнездо, я Скорпион-четыре, Скорпион-четыре… ответьте… слышу хорошо… код идентификации виски – браво, жду… Я Скорпион-четыре, докладываю, объект Зулус-четыре полностью нейтрализован, повторяю – полностью нейтрализован… потери у дружественных сил минимальны, сэр… оценить трудно, здесь ночь и здание держится на соплях, сэр… я думаю, не менее пятидесяти… есть, сэр. Скорпион-четыре, передачу окончил…

Снова кашель. Шарканье ногой.

– Придурки…

Удаляющиеся шаги…


Север России. 15 мая 2020 года. Продолжение

– Шайтаны… Я сколько говорил – нельзя верить кяфирам. Нельзя ни в чем.

– Говорить мало, брат. Тот, кто имеет дела с кяфирами, – фитнач и мунафик.

Хозяин дома откинулся назад на стуле, не стесняясь, вытер жирные от мяса пальцы о штаны.

– Брат, так тоже нельзя. Аллах свидетель, я понимаю тебя, ты дал слово… но ты должен понять, что нельзя идти против своих. Нельзя идти против своего народа. Все мы должны делать деньги. Вот, мы крышуем деловых. Они нам отстегивают закят, все правильно, да. Но они-то дела делают, бизнес-шмизнес. И им как – не иметь дела с кяфирами.

– Брат, у нас тоже многие имели дело с кяфирами. Брали у них деньги и думали, что это нусра. Брали оружие. Потом оказалось – лучше бы мы сражались голыми руками, брат…

* * *

В машинах лихорадочно шли последние приготовления. Их было всего шестнадцать человек – достаточно для полицейской операции и мало для военной: если начнется серьезная перестрелка с боевиками, если подскочит отряд быстрого реагирования диаспоры, если поднимутся остальные муслики, которые тут живут во множестве, подобьют транспорт – тогда им кранты. Единственно, что увеличивает их шансы, – тяжелый пулемет «ДШК» на пикапе да озверелая готовность идти до конца. Все остальное – несыгранность команд, ненадежная информация, малочисленность, чужой город с отсутствием опорных точек в нем – все против них.

В «Субурбане» за рулем сидел Майк О’Брайен, рядом с ним был наиболее опытный специалист по полицейским спецоперациям из них – Дик Логан, из LA SWAT, легендарного полицейского спецназа города ангелов. Он был таким здоровым, что носил сразу два автомата: милицейский «АКС-74У» на боку и RRA с аппером под чудовищный.50 Beowulf – его основное оружие, способное на месте уложить медведя. Он полюбил его вынужденно – из SWAT он вынужден был уйти по здоровью, ублюдок-наркоман с мачете из пуэрториканской группировки добрался до него, несмотря на шесть пуль в теле. Теперь он предпочитал нечто такое, что кладет на месте.

– Сэр! – крикнул он, не оборачиваясь. – Кто главный в работе?!

– Русские сделают все сами! Вы им только поможете. Подстрахуете!

– Мне это не нравится, сэр! Будет неразбериха!

Сэммел похлопал его по плечу:

– Мне тоже.

Внедорожники свернули за угол.

– Сорок секунд!

Сэммел сверялся по навигатору, причем не гражданскому, загрубленному, а военному, ища точку, где американская разведка засекла активность.

– Готовность. Цель будет справа!

Мелькали заборы – русские, как и афганцы, любят заборы.

– Сейчас!

Головной «Субурбан» резко повернул и ударил усиленным, таранным бампером в дверь. Машина весила около пяти тонн, дверь не выдержала и провалилась внутрь. Сэммел – он сидел на втором ряду сидений по центру – увидел, как под капотом машины исчезает стоявший у дверей, что-то орущий бородач.

Семилитровый, с тепловозной тягой двигатель тащил машину дальше, ворота ее не остановили. Отшвыривая в сторону сорванные створки, «Субурбан» проломился во двор и тяжело ударился бампером в террасу или зимний сад. Полетели стекла.

– Пошли, пошли, пошли!

Русские, сидевшие сзади, выскочили, уже в полной боевой, выстраиваясь в штурмовую колонну. По вломившемуся в ворота следом «Монтеро» открыли огонь – сверху, одиночными, и справа, из автомата. Один из стрелков, выскочив еще на ходу и прикрываясь машиной, дал длинную, на весь магазин, очередь по третьему этажу.

– Контакт справа!

– Контакт с фронта!

Справа была автомобильная стоянка, а позади – то ли дом для прислуги, то ли баня – в русских домах всегда есть отдельная баня, похожая на турецкую, влажная.[49] И там и там были боевики, они оправились от шока первоначального нападения и открыли ответный огонь…

Именно в этот момент Сэммелу удалось первый раз пополнить счет в России. Пули русского автомата сниженного калибра ударили в бронированную дверь «Субурбана», но не пробили ни бронестекло, ни сталь, а он дал длинную ответную очередь из «МР5К» по перебегающим в поисках позиции бандитам и срезал сразу двоих.

В доме загремели очереди, Сэммел перезарядил автомат. Как раз в этот момент подловил своего Логан. Обычно от попадания пули человек по инерции пробегает еще шаг-два, только потом начинает падать. А тут получившего пулю бородача в военной форме без знаков различия швырнуло назад, как в голливудском фильме.

– Держу на три!

От «Монтеро» по припаркованным на стоянке справа машинам почти в упор ударил «ПК», подавляя сопротивление. Логан вышел из-под прикрытия двери, чтобы обезопасить с девяти до двенадцати – при их расположении это была мертвая зона.

– Иду на двенадцать!

– Иду! – крикнул в свою очередь Сэммел и тоже вышел из-под прикрытия двери. Они начали продвигаться вдоль стены, контролируя двенадцать и час[50] соответственно.

– Аллах акбар! – В доме глухо грохнуло… граната по звуку. Сэммел подумал, что хреново дело, – и в этот момент Логан трижды выстрелил из своей чудовищной пушки.

– Минус один! Перезарядка!

– Прикрываю!

Логан втолкнул в автомат новый магазин, и они тронулись вперед, выходя на угол. Сэммел похлопал напарника по плечу, и Логан, опустив повисшую на ремне винтовку, отправил за угол гранату.

– Ай… граната! – крик был похож на визг.

Грохнуло. Они оба прошли угол, Сэммел упал на колено и дал очередь по открывшейся цели. На задах виллы стоял грузовик, причем не абы какой, а громадная восемнадцатиколесная фура. И как она тут оказалась – времени выяснять не было.

– Чисто!

– Чисто! – отозвался Сэммел. – Двойка, доклад?

– Контролируем стоянку. Идем вперед!

– Вопрос: видите трак?

– Так точно.

– Идите вперед. Мы у вас на десять часов.

– Принял…

– Работаем фуру? – спросил Логан.

– Ими займется двойка. Вон тот дом.

– О’кей…

Сэммел скосил глаза на подстреленных боевиков. Ближе всех лежал тот, которого подстрелил Логан, «полтинником» у него почти оторвало руку, и черная кровь неторопливо текла на землю, впитывавшую ее…

На улице бабахнул «ДШК».

– Работаем!

Они перебежали к дому, из которого выскочили эти бородачи, встали по обе стороны. Логан показал на гранату, Сэммел отрицательно покачал головой.

– Три. Два. Один.

На счет «один» Логан прошел проем, сразу шагая влево и освобождая дорогу. Сэммел вошел следом… коридор. Что-то вроде… да, крыльца. Крыльцо – у русских что-то типа холла, тут обувь оставляют…

Только одна дверь.

– Три. Два. Один.

Вышибли дверь, вломились, проверяя углы.

– Чисто!

Да уж… если так можно назвать.

Очевидно, здесь когда-то и в самом деле была баня. Баня, которую построил для себя богатый человек, отделав ее дорогими породами дерева. Потом те, кто захватил его дом, поставили сюда нары в два этажа и приспособили это место для существования как минимум десяти человек.

Запах такой, что даже привычного ко многому Сэммела затошнило. Этот запах не создать в один день – застарелый впитавшийся запах мочи, сигаретного дыма, анаши, пота, крови, прокисшей пищи, гниющей ткани, устойчивый и бьющий в нос. Ватники на нарах, камуфлированные. В углу – выключенный телевизор, рядом – старый китайский бумбокс изрыгает какую-то нашиду, но не на арабском. Около нар, в углу, у стенки – новенький, с пластиковым прикладом «АК-103». Стекла помутнели до того, что через них ни хрена не видно. Если бы потрудились почистить – могли бы через окно в них стрелять.

Логан выдернул шнур из розетки, и бумбокс замолк. Сэммел подхватил трофейный автомат и бросил его за спину, кинув ремень через плечо. Была еще одна дверь.

– Три. Два. Один…

Они даже сначала не поняли, что это. Точнее… это была парилка в турецкой бане. И там на цепи, вбитой в стену, сидело…

Они даже не поняли что.

– Замри!

Существо дернулось и еще плотнее сжалось в углу. На нем не было одежды. Бывшему морскому пехотинцу запомнилось только одно – грязные, белые волосы…

* * *

Русские к этому времени тоже закончили.

Сэммел был вынужден признать – жестко. Не хуже, чем они. Потеряв одного легкораненым и одного тяжелораненым, они вчетвером зачистили трехэтажное здание. Сейчас один русский сам бинтовал себя, другим занимался их санитар, бывший специалист ВВС, так называемый «пиджей», парашютист-спасатель. Спасатели ВВС все поголовно имели квалификацию медика, так как занимались проблемами эвакуации сбитых и раненых пилотов.

– Сэр!

Сэммела позвали от грузовика. Его уже обезопасили и вскрыли фуру.

– Что здесь…

– Посмотрите сами, сэр…

Фура сверху донизу была забита стандартными для русских деревянными ящиками. Один из них вытащили и вскрыли.

– «Шмель»?

– Он самый, сэр. Горючка для апокалипсиса.

«Шмель» – русский противотанковый огнемет, к счастью, русские начали производить их достаточно поздно и не успели распространить по миру. В отличие от обычного «РПГ» он доставляет к цели заряд газообразной взрывчатки, которая распространяется в помещении и только потом взрывается, создавая температуру больше трех тысяч по Фаренгейту и смертельный перепад давления. Люди как раз из-за него и гибнут, из-за температуры и смертельного перепада давления, а не из-за осколков – и никакими средствами индивидуальной защиты это не изменить. Попадание «Шмеля» в закрытое помещение приводит к гарантированной гибели всех, кто там находится, и даже тех, кто находится в соседних помещениях. Никаких средств защиты нет.

Американцы попытались создать аналогичный заряд для SMAW, универсального гранатомета, но не получилось. А русским, наоборот, удалось усовершенствовать свой «РПО», и теперь он пробивал цели до шести сотен метров.

Сэммел прикинул. Если вся эта фура забита этим дерьмом – тут их сотни три, не меньше. Достаточно для штурма города.

– Забираем. Сдвигайте…

– Да, сэр…

Сэммел пошел дальше…

Машины. Несколько машин – все дорогие. Один «Кадиллак», две «Тойоты Ленд Крузер», две «БМВ Х6», три «Порше Кайенн». Сейчас все эти машины были изрешечены пулями в решето, одна из них вяло горела. Двое русских собирали оружие и обыскивали карманы тех, кто оказывал сопротивление…

– Э, этот живой!

Гулко стукнул выстрел. Сэммел прислушался к себе и с удивлением понял, что не чувствует возмущения от этого. На его глазах русские добили раненого, а ему плевать на это. Может, потому что он повидал, что такие, как эти, делают там, где не могут с ними справиться. А может, потому, что он видел то существо, которое сидело на цепи в бане. И после этого все сомнения, что делать с ЭТИМИ, как-то разом отпали…

Сэммел пошел дальше, огибая дом. Стекло и бетонная крошка похрустывали под ногами.

У входа русские делали импровизированные носилки. На улице ворочался, сдавая задом, подоспевший БТР.

– Что? – негромко спросил Сэммел у пи-джея.

– Кровь остановили. Надо доставить его в больницу. А там… думаю, процентов восемьдесят…

– Не так плохо.

Американец зашел в дом. Автоматные гильзы валялись на полу, их было много, они перекатывались по полу. Темно, пахнет пороховым дымом, гарью и какой-то мерзостью, как в звериной пещере.

Холл. Следы пуль на стенах, немного светлее от окон, что-то тлеет, воняя дымом. Одна из дверей, ведущих в комнаты, вынесена.

Комната. Перевернутый стол, раздавленные сапогами блюда – богатый стол был, жирный. За столом – на спине бородатый мужик, коренастый, с окладистой черной бородой. Из многочисленных ран медленно течет, копится на полу черная, как нефть, кровь. Рядом – укороченный кустарно автомат «АКМ»…

Аллаху акбар…

Сэммел повернулся и пошел обратно.

На улице русские уже отправили своего тяжелораненого в больницу. Старший среди русских подошел, кивнул головой.

– Спасибо. От меня лично.

– За что?

– Этот правоверный, – он кивнул головой наверх, на дом, – моему однокласснику голову отрезал. На камеру.

– Здесь?

– Нет. Там. Еще на Кавказе…

– У нас общие враги, – сказал Сэммел.

– Да, только друзья не общие.

– А это важно?

– Да. Важно. – Русский втоптал сигарету в растревоженную колесами и сапогами землю. – Ладно, поехали…


Север России. 15 мая 2020 года

Встреча основных игроков местного рынка безопасности состоялась в Ханты-Мансийске, в отеле «Тарей» на улице Ленина. Отель представлял собой пятиэтажное современное здание, построенное на улице Ленина и перестроенное уже в нулевые – так, что к старой советской коробке пристроили полукруг и здание стало походить на запятую, только с прямым хвостиком. Как и все приличные места в городе и вообще в регионе – с постояльцами проблем не было. Это было как золотая лихорадка, только вместо «девятнадцать долларов за унцию»[51] повторяли «триста долларов за баррель». Конечно, приходилось мириться с не совсем комфортными условиями – снайперы на крыше отеля, заложенные кирпичом панорамные стекла, бронированные машины эскорта, злобные взгляды людей, но триста долларов за баррель более чем хватало на расходы. Им даже не смогли выделить нормального конференц-зала, пришлось проводить мероприятие в большом номере отеля, охраняемом, наверное, в этот вечер так, как ни одно здание в России…

На Сэммела смотрели снисходительно – и в то же время со скрытой заинтересованностью. Он был чужаком. Морская пехота – в этих кругах не слишком-то котируется, козырными считается спецназ ВМФ US NAVY SEAL, «Дельта Форс», некоторые спецподразделения ВВС, конечно же – ЦРУ США. У морской пехоты в вооруженных силах США было несколько уникальное положение в том числе, что она сама считала весь Корпус силами спецназа, а другие считали, что морпехи – только лбом стены пробивать. Поэтому морпехи считались этакими париями, хотя для современной охранной деятельности – налегке, без сложного оборудования – они-то как раз были готовы лучше всего. С другой стороны, Сэммел был русским, и несмотря на провозглашенную тотальную политкорректность, об этом знали и помнили. С третьей – про него ходили слухи, что он был связан с ЦРУ США, а это вообще отдельная тема. В руководстве частных охранных компаний, в советах директоров – немало тех, кто работал на Лэнгли, а вот в поле бывших агентов Лэнгли почти нет. Сама по себе биография Сэммела – он долго нигде не работал и все время оказывался там, где рвануло, – наводила на размышления. Но оперативников ЦРУ теперь не боялись и не уважали – скорее, от них ждали неприятностей. Поэтому Сэммел, назначенный на пост регионального менеджера крупнейшей компании региона, вызывал интерес сам по себе, пусть и не всегда благожелательный. Поэтому на его приглашение откликнулись все «крупняки» – хотя бы для того, чтобы посмотреть и послушать.

Надо было видеть это зрелище… этих людей, которые расположились в самом просторном, президентском номере отеля. Такого зрелища, наверное, людские глаза не видели лет двести. С тех пор, как система рыцарского феодального ополчения была заменена на регулярные армии – ушли в прошлое те лихие рубаки, имена которых вписывали в летописи, именами которых называли детей, кто освящал свой меч или саблю у архиепископа или самого Папы и мог один обратить в бегство целый отряд. Последние двести лет важнее были те, кто умел стоять в строю и подчиняться приказам, без рассуждения идя на смерть, если какой-то придурок в генеральских погонах так решил. Они сами решали, как им жить и когда умирать. Парадоксально, но когда появилось ядерное оружие и большая война стала невозможна, начало возрождаться рыцарство. То самое, давно уже забытое. Они были людьми, убивающими за своего короля не потому, что их призвали, а потому, что они сами так решили. Их путь в равной степени был усеян как розами побед, так и шипами поражений. Первым их крупным поражением был Вьетнам… не счесть хороших, достойных парней, которые погибли там от армии маленьких, злобных дикарей – и даже то, что от их рук погибало в два, в три, в пять раз больше, ничего не меняло. Они потерпели поражение в Ираке и Афганистане, но это не потому, что они были плохими воинами, просто у их страны не хватило воли для того, чтобы превратить поражение в победу, сделать то, что надо для победы. Но на их пути было немало и побед. Первый Афганистан – они карабкались по склонам Гиндукуша и ночевали в долине Панджшер, доставляя «Стингеры» армии моджахедов для того, чтобы они смогли сбивать советские вертолеты. Колумбия – они сумели победить и разгромить картели, уничтожив наиболее опасных наркогангстеров. Они сумели сломать через колено коммунистов в Сальвадоре и Никарагуа, победив в маленькой, грязной войне. Они сумели остановить югославский конфликт, причем сделать это так, как выгодно им. Они сумели опрокинуть Ливию Каддафи, и теперь вместо того, чтобы иметь дело с неуступчивым и наглым диктатором, их страна имела дело с племенными царьками, которые так и норовили подложить друг другу свинью. Они добились главного – после Ирака с ними нельзя было не считаться. Наступала новая эра переформатирования мира. Тот проект «единого человечества», «конца истории», который благонамеренные придурки продвигали в девяностых, кончился одиннадцатого сентября две тысячи первого, и кто бы это ни сделал – он оказал им большую услугу. Теперь все тормоза были сорваны, все засовы сброшены – настало время войны. Сейчас, почти двадцать лет спустя, мало кто осознавал, что изначально задумывавшая как серия локальных операций эта война переросла в новый проект по изменению мироустройства в целом. Проект многогранный, многоликий, многовекторный, в котором найдется место и озабоченному экологу, и готовой принести себя в жертву прогрессу женщине, и им, рыцарям тайной войны. Этот проект переформатирования мира мыслился без крупных войн, но при этом с большим кровопролитием. Просто оно должно было быть растянуто во времени и подаваться как совокупность отдельных, внешне не связанных между собой и во многом спонтанных актов насилия. Мир в конечном итоге должен был разделиться на две половины. Малая часть, оплотом которой мыслились Соединенные Штаты, великий остров – относительно безопасная зона, отделенная от бунтующих орд двумя огромными океанами, какие никак не переплыть беженцам и в которых безраздельно господствует военно-морской флот США. Доллар – как единственная резервная валюта, и не от ее особых достоинств, а от отсутствия альтернативы. Оазис прогресса и свободы, куда должны съезжаться, точнее, бежать от нарастающего хаоса все свободно мыслящие люди планеты, и даже просто те, кому есть что спасать. Америка и станет этаким громадным убежищем для всего мира, убежищем, в которое люди будут сносить все ценное, что только есть.

Оставшийся мир виделся как огромные территории, заселенные злобными дикарями, где нет ни порядка, ни закона, ни государственности. И последние оплоты порядка и какой-то нормы, которые понятно, что в геополитической перспективе не выстоят, но их долговременность будет зависеть от благорасположения и поддержки Америки. Их существование в течение достаточно длительного времени было нужно для того, чтобы успеть вывезти за океан все самое ценное и дать возможность сбежать тем, кто этого достоин.

Они, рыцари двадцать первого века, нужны были в этой схеме по многим причинам. Во-первых, идиотская политкорректность не давала делать то, что необходимо было делать для обеспечения безопасности, сдерживания численности дикарей и обеспечения безопасности критически важной инфраструктуры. Армия сама по себе мало приспособлена для тайной войны: существуют оформленные приказы, рапорты, запросы на выдачу имущества, средства боевого документирования – все это хранится в архивах и рано или поздно кто-то может до этого добраться. А вот то, что делают частные армии, обычно остается в тени, если, конечно, не получается так, как с расстрелом иракцев в две тысячи седьмом. И даже если частники в чем-то замазались – можно открыть новую фирму на замену старой, сменить название, провести пиар-кампанию, сменить директора. И даже если кого-то посадят в тюрьму – организуются новые компании, придут новые люди и все будет по-прежнему, а вот с армией так нельзя, ее не реорганизуешь. Во-вторых, ключевыми игроками в новом мире должны были быть не государства, а компании – и компаниям нужны были частные армии. В-третьих, задействование частников позволяло вести войну без войны, не задействуя те «демократические» механизмы, которые потребовалось бы задействовать при активации армии, например согласование военной операции с Конгрессом. Использование частных денег и вовсе выводило военные операции за рамки государственного контроля: если Дядя Сэм не тратит денег, Дядя Сэм не может и влиять на то, на что он не тратит денег. На самом деле налог с общества на войну взимался, просто другим путем. В результате дестабилизации нефть, газ, полезные ископаемые стоили дороже и дороже, и люди, совершая покупки и расплачиваясь за них, платили «квазиналог» сырьевым корпорациям, а корпорации составляли бюджет и часть его расходовали на безопасность, то есть на действия частных армий. Почти все то же самое, как и с налогами, – только без малейшего следа контроля со стороны общества, а общество, придумавшее идиотскую политкорректность вкупе с не менее идиотской толерантностью, и не заслуживало права голоса. Конечно, какая-то роль государства оставалась – например, ни одна частная компания не может взять и содержать авианосец, не говоря уж о том, чтобы построить авианосец, – акционеры не поймут. А авианосец нужен. Но в данном случае государству отводилась пассивная роль, оно было вынуждено реагировать по факту на последствия того, что делали и делают частники. А правильность реакции обуславливалась тем, что предвыборные кампании надо было финансировать, и их финансировали уж точно не домохозяйки из Милуоки с их пятьюдесятью долларами взносов.

Отдельная роль в этом смысле определялась России.

В самом начале, когда эта схема только начинала разворачиваться, в России часто поднималась и устно, и на страницах книг тема о том, что якобы американцам нужна Сибирь. Самым идиотским было то, что и некоторые «американские» мыслители выдвигали предложение купить или даже арендовать Сибирь у России. Говорили, что якобы Сибирь – последняя кладовая ресурсов, последняя неосвоенная зона на планете и что ее богатеи придерживают для себя, чтобы переселиться туда, как только исчерпается весь остальной мир.

Это был полный бред с точки зрения геополитики…

Сибирь не только не представляла собой никакой ценности, она представляла собой ненасытную прорву в том смысле, что в нее надо было вкладывать и вкладывать для того, чтобы обеспечить инфраструктуру. Это не смогли сделать даже русские при Советском Союзе – при том, что денег тогда не считали. Все, что смогли русские, – провести по самому югу Сибири новую стратегическую магистраль – БАМ и освоить Южную, самую теплую часть Сибири, построив там города, в которых можно было хоть как-то жить. Вопрос о северном железнодорожном пути, идущем через Аляску и Русский Север, как некий аналог Северному морскому пути, дискутировался, но вяло – все понимали чудовищную сложность и затратность этого строительства при совершенно неочевидных плюсах.

А тут речь шла ни много ни мало об освоении целого дикого пространства размером с иной континент, где нет почти никакой инфраструктуры, все надо строить с нуля, погодные условия экстремальные, жизнь сложна. Кому это надо? Кто взвалит на плечи такой груз? Кто сможет выделить хотя бы минимально необходимый объем финансирования на этот проект? Даже Китай… если даже смотреть на карты, которые печатают китайские националисты, даже они никогда не претендовали на всю Сибирь, а только на самую южную, относительно освоенную русскими часть и побережье Тихого океана. Даже они, совершенно не руководствующиеся рациональными мотивами, понимали, сколь страшен, тяжел и затратен проект освоения Сибири. Партийные же власти Китая и вовсе не задумывались об этом, они даже глубинку своей страны почти не осваивали. Все, что им нужно было для конкурентоспособности, – громадные города, расположенные на побережье либо в устье крупных рек, чтобы вывозить товар самым дешевым водным путем, да огромные фабрики, расположенные вокруг этих городов и производящее все, что нужно миру. В этом был секрет конкурентоспособности Китая. И проблема перенаселения перед ним отнюдь не стояла, по крайней мере не такая, чтобы ее надо было решать освоением дикой и холодной Сибири. Достаточно построить еще несколько кварталов общежитий для рабочих – вот и вся проблема перенаселения.

Сибирь решала только одну проблему. О которой вслух не говорили, но которая была и плюхалась в грязь то тут, то там, подобно восьмисотфунтовой горилле, и рушила все сколь-либо вменяемые планы.

Мусульмане…

За период с тысяча девятьсот десятого по две тысячи десятый год численность мусульман в мире увеличилась в семь раз, до полутора миллиардов человек, а их доля в общем населении планеты увеличилась вдвое. Этот процесс не только не обращался вспять – на фоне деградации западных обществ и христианской цивилизации он еще и усиливался. Наиболее ярким примером проблемы служил Пакистан. Страна, в которой Британия оставила лучшие образцы цивилизованности, страна, которая сумела создать собственную атомную бомбу, единственную в исламском мире, теперь была на грани катастрофы, и армия, единственный стабильный элемент системы, уже не способна была поддерживать статус-кво. Причиной этому была отнюдь не «Аль-Каида» и не «Талибан», как многие считали, «Аль-Каида» и «Талибан» – это только симптомы болезни, как сыпь при тифе. Причиной было то, что за шестьдесят лет население страны увеличилось вчетверо и достигало уже двухсот миллионов человек. И эти двести миллионов человек жили в горах, непригодных для сельского хозяйства, и в городах, деля кусок на все большее число людей. И даже кусок этот становился все меньше и меньше. Двести миллионов людей жили в стране, больше половины территории которой составляли горы, не приспособленные для хозяйства вообще. И Пакистан был не единственным. Йемен, где население к 2050 году прогнозировалось на уровне пятидесяти миллионов человек и где промышленности нет вообще никакой. Египет, где численность населения за время независимости больше чем утроилась. Никакого пути решения проблемы, кроме территориальных захватов и массовой миграции, не существовало. В то же время и массовая миграция демографическое напряжение не снимала, рост населения шел медленнее, чем отъезд за границу. Да и страны, принимающие мигрантов, уже хлебнули лиха и начали закрывать границы.

И только громадная, неосвоенная Сибирь могла служить тем последним резерватом, который мог бы вместить все эти голодные орды ртов. Только они, в свою очередь, могли бы провести хотя бы очень примитивное, но все же первичное освоение Сибири. Хотя бы вырубить лес, выкорчевать корни, распахать и построить хоть какие-то дороги. Потом можно начинать более высокотехнологичное освоение, но это потом – отдельная тема.

Сибирь принадлежит русским? Отлично. Еще лучше. Значит, будет война.

При этом Россия в плане должна была играть отнюдь не пассивную роль. Никто из разработчиков плана не сомневался в том, что русские, даже несмотря на более чем десятикратное превосходство врага по общей численности и тридцатикратное (!!!) по призывным ресурсам, дадут накатывающейся с юга ваххабитской орде суровый и жестокий отпор. И даже погибая как народ, они сослужат добрую службу миру, убив столько врагов, что исламский мир не оправится от этой бойни на протяжении жизни целого поколения. Этому Америка никак не намеревалась препятствовать, можно было даже помочь русским продержаться подольше. Более того, как наиболее желательный для Pax Americana исход этой эпической войны был такой, что русские в тотальной войне смогут смертельно ранить исламский мир, физически выбив весь его пассионарный элемент, сломать его демографическую структуру, сделав примерно то, что сделали век назад две страшные войны – Первая и Вторая мировая – с европейцами. Что наиболее сильные и жизнеспособные представители исламского мира погибнут в русских снегах и не дадут потомства, а те, кто останется жив, сломаются навсегда от ужаса увиденного, и проклянут и войну и джихад, и разуверятся в Аллахе, и станут пропагандистами мира любой ценой и несмотря ни на что – как их общества стали после двух войн. И уже в этом случае с исламским миром можно будет работать, как работали с Советским Союзом. Из Второй мировой он вышел почти победителем, но это была пиррова победа. Родилось поколение, пропитанное смертельным ужасом войны, и оно передавало этот ужас детям, а дети – внукам. Мир любой ценой! Мир, несмотря ни на что! Мир, даже несмотря на то, что на твоих глазах у тебя отнимают то, что принадлежит тебе по праву. В девяносто первом они сами плюнули на Мавзолей – и в исламском мире через четыре десятка лет народится поколение, которое плюнет на Каабу и мечеть Аль-Харам и отречется от Аллаха. А они в этом помогут. А если нет – что ж, американская армия справится с ослабленным бойней противником без особых потерь для себя. И даже если им удастся победить русских – уцелевших ждет трибунал в Гааге или просто безымянная могила. Или адская топка, в которую помещение превращает выпущенный с беспилотника Hellfire. А если русские найдут в себе силы и мужество нанести атомный удар по всем мусульманским городам, испепеляя в адском огне цивилизационные центры чуждой и враждебной им цивилизации – что ж, Америка будет к этому непричастна, все будет сделано руками русских. Америка будет судить уцелевших…

Это был поистине эпический план, план, достойный великого Рима. Но проблемы… проблемы были.

Первая проблема была в том, что этот план нельзя было разглашать и не только разглашать, но даже и намекать на него. Потому что простые американцы его бы не поддержали и, возможно, даже подняли бы мятеж против правительства, которое заявляет такие планы. Даже несмотря на то, что этот план был единственной оставшейся возможностью построить Pax Americana, американский мир, все остальные возможности были уже упущены. А невозможность разглашения этого плана делала невозможным прямое управление этими событиями, оставалось только просчитывать точки бифуркации и наносить строго до миллиметра выверенные, короткие удары – воздействия, сдвигая историческую нить в нужную сторону. При этом любая, даже минимальная ошибка могла сорвать этот план или перевести процесс в неконтролируемое состояние.

Вторая проблема была в том, что сама Америка менялась, и менялась не в лучшую сторону. Утрачивалась историческая воля. Подонки-демократы, чтобы укрепить свой электорат, принялись импортировать в страну афганских и африканских беженцев целыми деревнями, вводя идиотские квоты. Получалось, что страна не могла впустить банкира, потому что квота по этой стране выбрана, но зато пускали в страну целый кагал албанских, а то и афганских беженцев или «преследуемых по национальному признаку» цыган. Это разлагало страну изнутри, институты власти и системы управления трещали по швам. Все больше и больше людей опускались на дно и становились социальными паразитами, живя на пособие: из социального паразита не получится ни воина, ни семьянина, ни рабочего. Корпорации же, вместо того чтобы работать на будущее, занимались мелким грабежом, азартно распихивая по карманам бюджетные деньги и ни за что не отвечая. Вопрос начинал становиться уже так – а сможет ли океан сдержать орду, если дать ей победить хотя бы на время.

Третья проблема была в том, что существовали такие люди, как Алекс Сэммел. Для которых ценности были важнее выгоды, честь не продавалась, а ненависть к тем, кто убил его друзей, была сильнее холодного расчета. Людей, которые имели свою миссию и неутомимо шли к цели, изобретательно преодолевая препятствия. Раньше таких людей было большинство, и они построили величайшую империю на Земле. Сейчас они были в меньшинстве, но еще оставались. И пока они были, нельзя было сбрасывать их со счетов.

Я знаю свое место и несу жребий…

Найджел Нолте. Бывший 22САС, среди своих считается хитрым, умеет договариваться. Сейчас – Аегис, британская военная компания. Охраняет по квоте «Бритиш Петролеум».

Дейв Касински. Бывший морской котик, третья группа. Блекуотер, потом Академи. Начинал в Ираке, засветился в Афганистане и почти во всех постсоветских странах. Охраняет по квоте «КонокоФиллипс».

Николас Брифс. Дин Корп, бывший зеленый берет из Форт Брегга. Охраняет по квоте французский «Тоталь».

Джейсон Бирн – возможно, имя, возможно, псевдоним, поскольку всего на одну букву отличается от Джейсона Борна, главного героя нескольких произведений Роберта Ладлэма, получивших мировую известность. Он проявился уже в странах бывшего СССР, его никто не знал ни по Ираку, ни по Афганистану, но парень очень толковый. Про себя говорил, что он из разведки парашютистов Ее Величества, так называемых Следопытов – при том, что они были расквартированы в Афганистане, но по Афгану его никто не помнит. Представитель Эринис, охраняет по квоте «Роял Датч Шелл».

Остальных можно было не перечислять – свободные подрядчики. Мир частной охраны, частных военных компаний был довольно сложен, а контракты – еще сложнее. На самый верх, на непосредственные переговоры с конечными заказчиками – а это или государство, или спецслужбы, или CEO, или представители Советов директоров крупнейших ресурсодобывающих компаний мира – имеют выход очень немногие. Сейчас это максимум двадцать—двадцать пять компаний. Ради того, чтобы иметь такой выход, надо иметь очень многое. Надо иметь связи на самом верху, надо играть в гольф с нужными людьми, надо иметь представительный Совет директоров, в который должны входить отставники из высшего эшелона спецслужб, вхожие всюду вплоть до Белого дома. Только таким компаниям удается подписывать контракты на десятки, даже сотни миллионов долларов, а в последнее время все ждали первого миллиардного контракта в их индустрии, и скорее всего, связанного с русской нефтью. Но сами эти компании обычно контракты не исполняют, они занимаются администрированием и контролем рисков. На следующей ступеньке – непосредственные исполнители. Этих компаний больше ста, среди них тоже есть иерархия, но не столь явно выраженная. Некоторые имеют в своем активе операторов (именно так называются специалисты по безопасности) из США и Великобритании, бывших стрелков из подразделений первого уровня с действующим допуском по контрразведке. Некоторые специализируются на более дешевом товаре: например, «Блекуотер» в свое время активно привлекала отставных бойцов чилийского спецназа морфлота, работала с перуанцами, с колумбийцами. Некоторые работают по странам – Турция, Румыния, Россия, Украина, Босния и Герцеговина, Сербия, Хорватия, у них хорошие связи в этих странах, и они больше исполняют роль кадровых агентств. Некоторые специализируются на найме местных – тут свои проблемы и нужны свои компетенции. Наконец, третий уровень – это поставщики ресурсов и небоевого персонала. Повара, грузчики, водители машин, сами машины, контейнеры, боеприпасы, оружие – оно закупается в самых необычных местах. Например, одно время было большое количество патронов с Украины, с Луганского завода, а винтовки закупали в Нигерии, где есть малоизвестное, но активно действующее производство. Деньги спускаются снизу вверх про цепочке, но времена сейчас… похоже, они даже лучше, чем в Ираке в период его расцвета. Цена на нефть побила все возможные рекорды, а чтобы контролировать нефтедобычу в такой стране, как Россия, надо очень много операторов. Нефтяники купались в деньгах, а когда большой пес счастлив – счастливы и его блохи. Мир на всех парах летел к катастрофе, но все те, кто был причастен к ресурсодобыче, еще никогда не зарабатывали так много. Это походило на конец двадцатых… до печального двадцать девятого. Тогда тоже все верили в себя и в будущее, устраивали парусные регаты, играли в гольф и перевозили купленные в Европе старые замки, разобрав их по кирпичику…

Сэммел пригласил кое-кого из второго эшелона операторов – кто-то пришел, кто-то – нет. Из третьего – не было никого. Но и того, что было, было достаточно, чтобы решить наболевшие вопросы.

– Джентльмены… – Сэммел прошел к доске, на ней можно было писать маркерами и крепить листы бумаги небольшими магнитами. В армии обязательно были проектор и презентации в PowerPoint, но тут как-то обходились без этого. – …Я провел анализ наших рисков и примерно обозначил потери, которые мы несем. По тому имуществу, которое у меня под охраной, – в год от рисков, связанных с безопасностью, выбывает восемь процентов имущества. Что касается имущества охранной компании – эта цифра составляет двадцать три процента. Я не имею права разглашать цифры потерь клиентов, но могу озвучить свою. Она составляет по текущим ценам около двенадцати миллионов долларов в год только имущества, плюс около двадцати миллионов уходит на выплату страховок. Конечно, эти деньги компенсирует нам страховая компания, но, по крайней мере, часть из них мы все же выкладываем из своего кармана в качестве повышенных страховых премий. Таким образом – эта война обходится нам во много миллионов вечнозеленых, если сложить общие потери. Каждый из вас, полагаю, знает свои.

Сэммел взял маркер и начал писать крупными, резкими цифрами.

– …Пока не прошло достаточно времени, чтобы уверенно говорить о тенденции, но я явно вижу вот что. По итогам апреля две тысячи девятнадцатого года мы имели шестьдесят один инцидент. По итогам апреля две тысячи двадцатого года мы имеем пятьдесят пять инцидентов. Казалось бы, прогресс. Но если рассмотреть эти цифры подробнее, получается следующее: в апреле прошлого года мы имели сорок один инцидент, связанный с нападением на собственность, и двадцать – с нападением на персонал. В апреле этого года мы имеем только восемь инцидентов, связанных с нападением на собственность, и сорок семь, связанных с нападениями на персонал. Причем я учитываю только крупные инциденты. О чем это говорит?

Молчание.

– Это говорит о том, что террористы и бандиты почему-то переориентировались с нападений на собственность на нападения на людей. Почему это так? Может быть, потому что кто-то платит им за неприкосновенность собственности?

Снова молчание.

– Тенденция снижения роста инцидентов, связанных с ресурсодобычей, не подтверждается общей тенденцией к росту насилия в регионе. Я здесь не так много времени, но меня уже пытались убить дважды. Один раз взорвали начиненную взрывчаткой машину у отеля, другой – обстреляли конвой, в котором я ехал. Мне удалось получить у русских пусть и неполные, но все же данные, которые я считаю достоверными. За последние четыре месяца количество террористических проявлений больше, чем за весь прошлый год, количество насильственных преступлений возросло вдвое. Мы сидим на вулкане, джентльмены, и он просыпается.

– И что ты предлагаешь? – спросил Брифс.

– Я предлагаю для начала понять, что объекты, которые мы охраняем, находятся не в безвоздушном пространстве. Они находятся на территории государства Россия, и мы должны считаться с этим. Мы должны понимать, что перед нами разворачивается общественный конфликт, который может привести к настоящей бойне. Мы не сможем остаться в стороне от него – в лучшем случае нам придется иметь дело с победителем. В худшем – мы увидим перед объектами разъяренную толпу, намеревающуюся все разгромить. Я призываю всех вспомнить опыт Сирии – мы помогли победить тем, кого считали правыми в этом конфликте, но сразу после этого они начали обстреливать танкеры и врываться на нефтеперегонные заводы. Здесь это может быть еще хуже. Я полагаю, пришло время определиться и поставить на ту лошадку, которая приведет нас к победе.

– Эй, Эл, ты правила забыл или как?

– Нет, не забыл. Но правила можно истолковывать по-разному. Да, мы не имеем права вмешиваться, все, что мы можем, – это охранять либо неподвижные объекты, либо подвижные. Но я призываю вспомнить, что в наших руках есть деньги, и немалые. Те, которые нам выделяют на улаживание вопросов. И те, которые мы платим не тем, кому надо.

Молчание. Все прекрасно понимали, о чем идет речь, но об этом было не принято говорить. Даже намеками.

– Эл, а кто придет к финишу первым, какая лошадка? Уж не русские ли?

– А почему бы нет?

– Почему?! – насмешливо сказал Брифс. – Знаешь, я так-то ничего не имею против русских, некоторые из них даже работают у меня. И ты крутой парень, вопросов нет. Но русские в целом… брат, да это же п…ц какой-то. Сколько я вижу, столько удивляюсь – они не способны даже защитить себя. Да чего там – они и работать-то нормально не могут. Постоянно какая-то хрень. Нет, на русских ставить нельзя.

– Ты ошибаешься.

– Алекс, – вежливо сказал Бирн, – ты здесь недавно. Возможно, ты просто многое забыл, а возможно, тут что-то сильно поменялось. Но факт остается фактом – на русских ставить нельзя. Их осталось совсем немного в регионе, большая часть бежала отсюда. Откровенно говоря, было бы хорошо взорвать пустующие дома, но нам никто это не даст сделать. Русские так и не смогли сформировать свою самооборону. Многие русские работают на представителей диаспор, и их это вполне устраивает. С русскими все кончено.

– Нет, если мы им поможем, – упорно сказал Сэммел, – не все кончено. В конце концов мы должны встать на правильную сторону. Что мы хотим – чтобы тут воцарился ваххабизм, так, что ли? Чтобы тут был Ближний Восток, только со снегом вместо песка?

– Он уже воцарился, Эл! – с насмешкой сказал Брифс. – Добро пожаловать в реальный мир. Весь континент превращается в одну большую-пребольшую помойку, и все, что мы можем…

Звякнуло стекло.

– Снайпер!

– Снайпер, ложись!

Сэммел, не торопясь, отошел от доски, обернувшись, посмотрел на кратер в стене. Промах, инчей на двадцать… чертов придурок. Скорее всего, из-за стекла, мало кто из армейских снайперов умеет стрелять через стекло. Когда начинается их работа – все стекла в городе уже бывают выбиты.

Кто-то, подобравшись ползком, дернул за шнур, отпуская шторы. От пинка вылетела дверь, ворвались бодигарды из коридора…

* * *

После того как стало понятно, что пославшего им привет неизвестного снайпера обнаружить не удалось, все собрались в холле, готовясь разъезжаться. Веселое осознание того, что ублюдок промахнулся, сочеталось с мрачным пониманием того простого факта, что ни о чем договориться не удалось. И если бы не тот выстрел снайпера – вполне возможно, дело закончилось бы еще более жестким выяснением отношений. Пусть даже и на словах, без драки – здесь все знали цену словам. Со слов начинались трагедии.

Выходить пока было нельзя – не дали сигнал о том, что безопасно, специалисты заканчивали установку экранов[52] на случай, если снайпер попытается еще раз. Сэммел мрачно подумал, что, если сейчас машине со взрывчаткой или смертнику удастся прорваться к отелю, они все тут разом и лягут. И правые, и неправые… да сейчас один хрен не разберешь, кто прав, а кто – нет. В том-то и сволочная сущность этого времени: сразу и не скажешь, где добро, а где зло.

– Эй, морпех…

Сэммел обернулся. К нему шел Дейв Касински, он представлял здесь «Академи», бывший легендарный «Блекуотер», вотчину не менее легендарного Эрика Принса, первопроходца на рынке частных армий, начинавшего еще в Ираке. Касински был выходцем из третьего отряда морских котиков, US Navy Seal, которые по определению были выше в иерархии, чем морские пехотинцы. Морские пехотинцы считали весь свой Корпус войсками специального назначения. Морские котики были с этим не согласны – но «кожаным затылкам» было плевать на их несогласие, кроме того, Сэммел служил в спецназе морской пехоты в Кандагаре и несколько лет участвовал в «черных операциях», то есть он мог считать себя по меньшей мере равным котикам. Касински в споре наверху не участвовал, сидел и отмалчивался, но о том, какую позицию он занимает, вопросов не было. «Академи» уже давно участвовала в самых грязных играх, а Касински наверняка считал Сэммела чертовым выскочкой. Кроме того, положение обязывает, как говорится… между ними стояли и те тысячи драк между морскими пехотинцами и котиками по всем базам и инсталляциям ВМФ США.

– Рад тебя здесь видеть, – сказал Сэммел с интонацией дешевой шлюхи, отирающейся у базы Субик-бей.

– Взаимно…

Касински вертел в пальцах какую-то штуку, несколько гладких каменных пластин на шарнире. Это была чисто русская привычка – они называли это «четки», хотя никакими четками это не было, четки совсем другие.

– Твои боссы знают, что ты тут творишь? – спросил он, присаживаясь рядом.

– Наверное, это дело между мной и моими боссами, но никак не между тобой.

– Да нет…

Игрушка мелькала в пальцах, подобных пальцам опытного картежника

– Давай начистоту, парень…

– Начистоту?

– Да… нет вопросов, твоя фирма на взлете, вы отхватили самый жирный кусок по России, и сейчас ты самая большая и жирная обезьяна здесь. Но ты должен думать и о других, верно?

– То есть?

– То, что говорил Найджел. Просто он не выразился четко и откровенно… в силу его гребаной британской вежливости. А я скажу тебе прямо – твои эскадроны смерти губят весь бизнес целиком, а не только твой кусок. И не думай, что мы будем просто так это терпеть.

– Какие эскадроны смерти? Ты о чем?

– Русские. Не прикидывайся тупым педиком, ты все прекрасно понял. Ты нанял русских с тем, чтобы они долбали местных муджиков. Не знаю пока как, но ты это сделал.

– Строго для протокола – я и понятия не имею, о чем ты.

– Как знаешь. Только ты вот что делаешь: до того, как ты сюда прибыл, у нас были проблемы, но проблемы эти не сравнить с тем, что было, например, в Ираке. Каждый знал свое место и кушал свой кусок хлеба. Муджики обирали русских. Мы качали нефть.

– Ты забываешь про обстрелы. В этом году уже погибло шестнадцать нефтяников. Ты считаешь, это нормально?

– А ты? Ты хочешь, чтобы погибло сто шестьдесят? Тысячу шестьсот? Ты повышаешь ставки, и это плохо.

– Я хочу, чтобы гибло ноль.

Касински улыбнулся.

– Ты похож на одного хорошо мне знакомого вашингтонского либерала. Тот, даже когда идет в гальюн, думает, что его дерьмо не пахнет.

– А знаешь, на кого похож ты?.. На сукина сына, снюхавшегося с врагом.

Касински улыбнулся, хотя в глазах его плеснулась злость.

– Каким врагом, морпех? Теми муджиками? Какие они нам враги, ты хоть думай, что говоришь. Эти парни наши работодатели, они дают нам работу. Открой глаза. Когда здесь гибло ноль – здесь хозяйничали русские. И мы хрен чего получали от этой нефти. А теперь сюда пришли муджики, и вуаля – вот мы здесь, парень. Сколько ты получаешь жалованья – не продешевил, надеюсь? Лично у меня выходит около шестидесяти штук в месяц. На эти бабки я уже давно выкупил свой дом, купил квартиру в Эл-Эй, чтобы останавливаться там, когда я в городе, учредил трасты для оплаты обучения в Гарварде троих моих детей – и черт меня возьми, они уже не будут тупыми поляками, сыновьями поляка-эмигранта, отнюдь нет. Они будут профессорами, преподавателями, программистами. И будут, черт меня возьми, работать в офисе и командовать людьми, понял? И еще я купил небольшую яхту, потому что такова была моя мечта. Благодаря муджикам я получил все это, в то время как от государства, когда я на него работал, я получал достаточно, чтобы купить подержанную тачку жене и с трудом вытянуть двадцатилетнюю ипотеку.

Сэммел ничего не ответил, только понимающе улыбнулся, чем, видимо, взбесил бывшего котика еще больше.

– Включи мозги, морпех. Это наша с тобой работа. Благодаря ей, благодаря той благословенной черной жидкости, которая стоит уже двести тридцать за баррель, мы с тобой при работе и можем трахать все эти кризисы, банковские выселения за неуплату, потерю работы и прочие прелести нашего нового прекрасного мира. Пока есть они – работа будет и у нас, хорошая такая работа. Мой дед, прими его Господь в раю, когда была гребаная депрессия в тридцатых, имел чертовски хорошую работу – на угольной шахте. И когда кто-то бросался из окна небоскреба – у него была чертовски большая черная машина, а у моей бабки – семеро детей…

– Ты кое о чем забыл, – сказал Сэммел.

– О чем же?

– О том, что все эти двести тридцать гребаных долларов за баррель оплачены потом и кровью твоих соотечественников. О том, что кто-то не знает, как оплатить счета, в то время как кто-то другой купается в бабках от продажи того, что ему не принадлежит. О том, что в той стране, которая приютила твоего деда и моего отца, уже миллионы бездомных и экономика дышит на ладан. О том, что те ублюдки траханые, которых ты считаешь своими работодателями, убили уже десятки тысяч наших соотечественников и не намерены останавливаться. Наконец, о том, что чем дальше – тем этих ублюдков больше, и ты вполне можешь окончить свои дни, стоя на коленях перед гребаной камерой Аль-Джазиры.

Касински покачал головой.

– Полная хреновина. Неужели ты думаешь, что эти муджики, сколько бы их ни было, в один прекрасный день пойдут на приступ приисков.

– Я не думаю, я знаю это. Зайди в гребаный Интернет и посмотри, что они там пишут. Вся нефть волей Аллаха предназначена лишь правоверным.

– Да перестань. Все это полное фуфло. Нефть, правоверные. Ты думаешь, они не понимают, что покупатели – мы. Да они и машину починить не могут, не говоря о том, чтобы наладить добычу и экспортные поставки нефти и газоконденсата. Как ты можешь себе представить – местный Бен Ладен выходит на биржу со стандартными контрактами на поставку. Или договаривается об аренде терминала в Роттердаме. Они нуждаются в нас, так же как и мы в них, и все их боссы, эти амиры траханые, прекрасно понимают это. Вся эта муть про предопределенность Аллахом им нужна для того, чтобы привлекать и удерживать персонал и платить ему поменьше. Что поделаешь, если они имеют дело с таким тупым и убогим человеческим ресурсом. Здесь у нас была полная идиллия. Нефтяники качали нефть и продавали ее. Ремонтники восстанавливали то, что повреждено при обстрелах. Мы охраняли то, что чертовски нуждалось в охране. Местные амиры устраивали в снегах свой маленький долбостан, строили свои мечети и бились в них лбом об пол и нагибали русских, чтобы отомстить за триста лет оккупации и унижения. И, черт возьми, я, поляк, в этом хорошо их понимаю.

Сэммел встал.

– Достаточно.

– Морпех, ты куда? Я не закончил.

– Твои проблемы. Если хочешь знать мое мнение: ты – полное дерьмо. Не знаю, может, на службе ты был другим, но сейчас ты полное дерьмо.

– Да пошел ты!

– Пошли меня еще раз, козел, и увидишь, что будет…

– Брек… брек…

Кто-то встал между ними.

– Эй, морпех! – не успокаивался поляк. – В яме с дерьмом нельзя пахнуть розами. Я, по крайней мере, честен.

– Пошел ты. Расскажи все это дерьмо психологу. Может, он сможет тебе помочь…

* * *

Вечером Сэммел не стал напиваться, как сделал бы это русский. Он отдал необходимые распоряжения, назначил старшего на ночь и заперся в своем кабинете, приказав беспокоить только в самых крайних случаях. Отключил два телефона из трех… у него было три телефона, как и у многих, кто занимался его родом бизнеса. Первый он давал всем подряд, но никогда не отвечал на звонки, просто смотрел, что на него сваливается, и перезванивал, если считал нужным. Второй был рабочим, его знал ограниченный круг людей, но на звонки он отвечал, только если понимал, от кого они. Третий телефон, гибридный, спутник и мобила в одном корпусе, хранился с предоплаченной картой на сто минут, но без симки и аккумулятора. Он купил его на черном рынке втридорога, на чужое имя и использовал только при крайней необходимости.

Был и четвертый. Его он держал включенным в ящике стола – модифицированный Cryptophone, совместная разработка на базе смартфона «Нокиа». Этот телефон стоил в несколько раз дороже обычного, все разговоры по нему кодировались по системе Advanced Encryption Standard (AES), покупали его в основном правительства. Конкретно эта модель была разработана по заказу германского Ведомства по защите Конституции и не предназначалась к свободной продаже…

Какое-то время он сидел молча за столом и думал. Нет, он не испытывал никаких иллюзий относительно его бизнеса и моральной чистоты тех, кто им занимается. Но глубина падения поразила даже его. Всякое бывало… но представить хладнокровное сотрудничество с врагом…

Впрочем, им же хуже. Он уже давно научился воспринимать жизнь, как она есть. Главное – не то, что происходит, а то, как ты на это реагируешь.

Он достал из сумки, которую так до конца и не распаковал, небольшой кейс, а из него, предварительно вскрыв кодовый замок, новейший ультрабук в титановом корпусе. Подключив его к сети, он смотрел, как загружается программа. Они сделали одну ошибку… подумали, что он по-любому свой. Но для тех, кто хладнокровно торгует интересами Родины, вступая в сотрудничество с врагом, он не «свой» и своим никогда не будет.

Из набора программ он загрузил текстовую. Забарабанил по клавишам.

Директору специальных программ

Глобал Секьюрити

Полковнику А. Е. Халлу (отст.)


От: Александра Д. Сэммела

Север-один

Главный менеджер региона


Конфиденциально


РЕПОРТ

О состоянии дел на улице

Он прекратил печатать. В конце концов… помимо подонков, которые решили, что можно продать все и вся, есть еще люди… простые русские люди. Как же они? Как быть с ними?

А что – они? В конце концов они не смогли защитить сами себя, верно? Это не они захватили регион, это не они вторглись сюда, как в Ирак. Это сами русские устроили здесь такое. Они не просто беспомощны – они опасно беспомощны. И мужество и героизм отдельных людей ничего не значит – нужна система. А они ее сломали. Первый раз – в девяносто первом. Второй раз – в две тысячи восемнадцатом. Они сами опрокинули и разрушили свою страну. И это было бы, наверное, их делом, если бы не оружие массового поражения. Если «ОМП» попадет в руки исламских экстремистов – а это более чем вероятно, – весь мир будет в опасности. Этого допустить нельзя.

Значит, то, что он делает, будет во благо и русским тоже. В конце концов – установление нормальной власти и нормального порядка позволит и им жить по-человечески. Уж во всяком случае – лучше, чем сейчас. Основной удар придется по ваххабитам, убийцам, террористам, боевикам. Вот этим на пощаду рассчитывать нечего. Он знал, что помимо двадцать пятой, носившей неофициальное прозвище «Электрическая клубника», сюда, в центр российской нефте– и газодобычи, будет высаживаться DEVGRU, он же шестой спецотряд ВМФ США, тот самый, который ликвидировал Бен Ладена. Эти парни не испытывают никакого сочувствия к террористам – и уж он позаботится о том, чтобы они были обеспечены целями.

А русские? Скорее всего, какое-то время им придется строить свое государство заново под патронатом сил ООН. Затем они, как и иракцы, смогут начать все заново. Возможно и то, что будет создано какое-то государственное объединение России и США. Вражды между ними нет. Просто у русских ничего не получается, и кто-то должен им помочь. Возможно, даже русские предпочтут начать сближение с США с целью вхождения в его состав. Это, конечно, вряд ли. Но это и не нужно.

Нужно сделать все, чтобы обеспечить порядок. Так сказал ему бывший командир его соединения в Эй-стане. Ныне – начальник штаба Морской пехоты США, двухзвездный генерал.

И он, черт возьми, был прав. Черт… если бы они не поддались на заверения этих подонков из ЕС, все было бы иначе. Но теперь поздно об этом вспоминать. Эту болезнь можно вылечить только хирургическим путем…

Уважаемый сэр!


На основании данных личного наблюдения и получаемой по каналам разведки информации – уличную обстановку в регионе Север-один могу охарактеризовать следующим образом.

1. Крупные города региона (Сургут, Нефтеюганск, Ханты-Мансийск) находятся под преимущественным контролем кавказской этнической мафии (диаспоры), настроенной враждебно к правопорядку и любым попыткам ее обеспечить. Местная и государственная власть поражена коррупцией, ситуацию фактически не контролирует и никаких действий для обеспечения безопасности не предпринимает.

Основными источниками доходов этнической мафии являются:

1.1. Организованная наркоторговля. Преимущественный наркотик – героин. Основной канал поставки наркотика – южный, через Среднюю Азию.

1.2. Работорговля. При этом большую часть похищений составляют похищения молодых женщин, славянок с целью переправки на юг и принуждению к занятиям проституцией. Также распространены похищения детей и молодых мужчин для продажи в рабство.

1.3. Торговля. Этническая мафия держит торговлю под полным контролем, не допуская конкуренции. Лица других этнических групп, пытающиеся наладить торговлю, запугиваются и уничтожаются.

1.4. Поставки гастарбайтеров для работы на приисках. При этом в качестве гастарбайтеров выступают как соплеменники, не пользующиеся авторитетом, так и представители этнических групп Средней Азии. Любой работающий на приисках должен выплачивать покровителям часть своего заработка, закят.

1.5. Организованное вымогательство, хищения имущества нефтяных и газовых компаний, а также рэкет с целью принудить к регулярной выплате крупных сумм за право работать в этом регионе. Мне достоверно известно о том, что, по крайней мере, часть работающих в регионе специалистов по безопасности передает указанным лицам крупные суммы денег, заведомо зная, что они пойдут на финансирование криминальной и террористической деятельности.

Наиболее опасными элементами этнической мафии являются лица, имеющие криминальный титул «вор в законе». По моим данным, таких лиц в регионе семь и все они занимаются активной преступной деятельностью, являясь лидерами и организаторами преступных группировок.

Общую численность активных членов этнических преступных групп я оцениваю в десять-двенадцать тысяч человек, что для региона очень много. Особенность диаспоры такова, что даже те члены диаспоры, которые не заняты преступным промыслом, готовы укрыть и оказать любую поддержку криминальным элементам диаспоры. В этом они схожи, например, с пакистанскими обществами «барадари». А в случае резкого обострения обстановки и призыва лидеров диаспоры могут взять в руки оружие. Следовательно, численность потенциально опасных лиц в регионе доходит до пятидесяти тысяч человек.

2. Бандитская и террористическая активность в регионе находится на высоком уровне. Ежедневно происходит один-два нападения на охраняемые объекты, что считается нормальным с точки зрения безопасности. Нападения чаще всего заключаются в обстрелах объектов, значительно реже происходят подрывы. Уровень летальности по данным нападениям – один-два человека в неделю с тенденцией к росту.

Террористическая активность является следствием организованного завоза в регион большого количества лиц из Кавказа и Средней Азии, часть из которых является носителями идей ваххабизма. Среди работников приисков создаются подпольные ячейки (джамааты), происходит сбор средств «на джихад», организуются тайные молельные комнаты. Имеют место акты саботажа на объектах инфраструктуры. Ситуация с саботажем имеет неявную тенденцию к ухудшению. В случае активных действий данные ячейки могут стать основой создания полноценной террористической сети и массовых актов саботажа с целью долговременного выведения из строя системы в целом. Что не допустимо и должно быть предотвращено любой ценой.

3. В регионе имеется организованная террористическая сеть, связанная с так называемым «Имарат Кавказ» и организацией «Аль-Каида». Она состоит из пятисот-семисот человек, находящихся на нелегальном или полулегальном положении, имеющих опыт боевых и террористических действий и представляющих серьезную угрозу безопасности.

Основной задачей этой сети является сбор денег (так называемого закята) с представителей бизнеса, и, возможно, с части структур безопасности, представляющих тут работу крупных нефтедобывающих компаний, и переправка их в места ведения боевых действий для поддержки террористических групп. Обязанность платить закят является общей для всех, даже для представителей криминального мира. Отказ платить закят влечет за собой зверское убийство отступника вместе со всей семьей – мне известно уже два подобных случая. В свою очередь, криминальные авторитеты пользуются боевыми возможностями нелегальных структур для расправы с неугодными, нападений, создания атмосферы страха и общей дестабилизации обстановки в регионе. В этом случае они выступают как «меньшее зло» по сравнению с ваххабитами.

Кроме того, ими ведется агитационно-пропагандистская работа, распространяются материалы, пропагандирующие терроризм, терроризируются представители всех религиозных культов, кроме ислама, активно ведется работа по радикализации молодежи, создаются молодежные группировки криминально-ваххабитского типа, организуются и направляются группы для участия в «джихаде» на территории «горячих точек» Азии и Ближнего Востока. При этом пропагандируется бессилие власти, используется ощущение беспомощности перед уличным насилием и несправедливости. Особую опасность представляет тот факт, что в отличие от этнических группировок ваххабитская сеть состоит из этнических русских не менее чем на треть и охотно вербует русских подростков для обучения салафитскому варианту ислама. Таким образом, террористические организации противопоставляют себя этнически однородным «диаспорам» как «борцы за справедливость» и даже активно привлекают в свои ряды подростков из числа местных автохтонных общностей и славян с целью обеспечения долгосрочной ваххабизации региона и дестабилизации его по афганскому варианту.

Надо отметить, что, несмотря на общность целей «диаспоры» и террористических организаций, сама их суть и планы на будущее значительно различаются. Диаспоры имеют интерес в криминальном контроле над регионом с извлечением всех видов криминального и некриминального дохода, какой только возможно извлечь. При этом члены диаспор сохраняют доминирующие представления криминального мира, религиозность их показательна, а на закят они сдают вынужденно и при наличии возможности – немедленно прекратят выплаты. Члены террористических организаций считают «диаспоры» и их членов «муртадами», «мунафиками», «кяфирами», то есть верящими лишь для вида, лицемерами. Цель террористов принципиально другая – установление на территории региона «шариата Аллаха», то есть салафитского правления с введением закона шариата как единственного источника права. При этом они намерены полностью запретить продажу спиртного (что является одним из основных источников дохода диаспор), наркотиков, запретить взимание всех видов налогов и криминальных выплат, кроме закята (для мусульман) и джизьи (для немусульман). В этом они неминуемо столкнутся с интересами диаспор, намеренных продолжать взимать выплаты в рамках системы организованного рэкета и сборов в «общак» (общую кассу диаспоры). Все это в будущем может привести к региональной войне между криминальными и религиозными группировками.

4. Силы, которые можно отнести к «русским», в регионе представлены полицией, в том числе спецподразделениями, так называемыми «ОМОН», «СОБР», крупных воинских частей в регионе нет. Кроме того, существуют этнические организации русских крайне правого толка, так называемые «русские фашисты», состоящие в основном из молодежи, организованной отставными офицерами армии и полиции.

Следует признать, что изначальная информация по русским в регионе была во многом неверна. Ни русские, ни автохтонные народы не способны оказать агрессивным этническим диаспорам сколь-либо серьезного сопротивления. Если автохтонные народы, по крайней мере, способны сплотиться как этническая общность и удерживать важные для них территории за пределами городов (следует иметь в виду, что у автохтонных народов в достаточном количестве имеется огнестрельное оружие, сильно развиты навыки точной стрельбы), то русские, в основном проживающие в городах, разобщены и не способны оказать действенной поддержки даже тем малочисленным боевым группам, которые пытаются их защитить. Удивительно, но законные власти региона в настоящий момент большей частью состоят из русских, и они не только не оказывают поддержку своей этнической общности (как этого можно было бы ожидать по опыту Ирака и Афганистана), но и отдают предпочтение этнически чуждым и криминально мотивированным диаспорам, принимая от них крупные суммы денег в качестве взяток. Правоохранительные органы, также состоящие в основном из русских, недоукомплектованы, деморализованы, их верхушка поражена коррупцией практически полностью. Лишь отдельные части полиции (в основном специального назначения) сохраняют и волю, и готовность защищать законность и бороться с проявлениями преступности и терроризма. В основном это сотрудники и подразделения, имеющие опыт боевых действий на Кавказе и действующие из мотивов личной ненависти к террористам и «кавказцам». Ни о каких других мотивах, таких как законность, защита общества, государства, речи не идет.

Кроме того, существуют относительно небольшие (максимум одна-две тысячи человек) группы русских националистов, возглавляемых в основном опытными отставными офицерами армии и полиции либо лицами, освободившимися в ходе демократической революции из мест заключения, где они отбывали наказание за «русский фашизм». Данные группы поддерживают идею превосходства русской нации над другими, защищают сами себя и периодически пытаются защитить русских от криминальных проявлений со стороны диаспор. Однако данные группы слабы, по сравнению с диаспорами разобщены и малочисленны, не имеют поддержки ни во власти, ни в органах правопорядка. Удивительно, но даже русская община не оказывает им поддержки, а некоторые считают их деятельность вредной. В частности, в диаспоре сбор денег на общие нужды является обязательным, уклонившийся от него будет являться изгоем и потеряет любую поддержку диаспоры. В то же время русским так и не удалось наладить сбор сколь-либо значительных средств на свои нужды, не удалось наладить вербовку молодежи в боевые отряды самозащиты и сколь-либо действенный механизм их поддержки. Складывающаяся с русскими ситуация уникальна, ни в одной зоне боевых конфликтов, в которых я побывал, я не видел подобного.

Таким образом, именно русских, несмотря на то что формально они являются доминирующей группой, следует признать главными пострадавшими от происходящего в регионе.

5. Следует констатировать почти полный распад органов государственной власти в регионе и отсутствие какой-либо власти и законности вообще – кроме силы с той или другой стороны. Я не видел и не встречал ни одного человека, который бы апеллировал к законности или осознавал необходимость установить законность. В регионе нет никаких партийных структур западного типа, не ведется никакой партийной работы, я не встречал ни одного человека, который бы ассоциировал себя с какой-то политической партией. В обществе отсутствует доверие к государству, к правительству, друг к другу, многие люди чувствуют себя преданными. Сэр, исходя из того, что я вижу здесь, какую информацию я получаю, я вынужден сделать заключение о том, что наша поддержка Снежной революции и ее лидеров была серьезной ошибкой. Они не имели и не имеют никакой поддержки на местах, и, следовательно, их никак нельзя назвать демократическими лидерами, опирающимися в своем правлении на поддержку и мандат народа. Скорее наоборот – большинство людей считают их ответственными за дестабилизацию обстановки, развал страны и распространение насилия, относятся к этим людям с ненавистью, как к предателям. Люди нуждаются не в демократическом представительстве и свободе, а в наведении элементарного порядка на улицах и пресечении насилия в отношении их. Тот, кто сможет это сделать, и завоюет их доверие и преданность.


Исходя из изложенного выше, следует обоснованно заключить:

1. Обстановка в регионе Север-один является угрожающей. При промедлении активного вмешательства более чем вероятен рост криминального и террористического насилия в регионе и, по прохождении им некоего порогового значения, перерастание насилия в открытый вооруженный конфликт сирийского типа.

2. Русские ни в качестве государства, ни в качестве этнической общности не способны ни навести порядок самостоятельно, ни даже противостоять сплоченным и агрессивным «диаспорам» в открытом или вялотекущем конфликте.

3. Переход региона под контроль диаспор способен привести к прекращению подачи нефти и газа в рамках организованного шантажа, дальнейшему ухудшению ситуации с безопасностью в регионе.

4. Открытый вооруженный конфликт в регионе наиболее вероятен не по этнической, а по религиозной линии. Как я уже показал выше, интересы криминальных и религиозных группировок различны и серьезно пересекаются между собой. В случае открытого вооруженного конфликта весьма вероятны массовые нападения на объекты добычной инфраструктуры, с ее повреждением и уничтожением, попытки вызвать экологическую катастрофу в регионе, нападения на граждан США и европейских стран с целью захвата заложников, шантажа военных властей и похищения ради выкупа. Все это нанесет серьезный удар по нашим интересам и возможностям в регионе.

5. В любом случае без силового вмешательства в обстановку в регионе рост насилия и ухудшение обстановки с безопасностью уже не остановить.


Мои соображения по дальнейшим действиям следующие:

1. Высадку в регионе американских войск и взятие региона под контроль необходимо максимально ускорить.

2. Высадку необходимо провести в два этапа, и к началу второго (открытой высадки подразделений армии США) необходимо путем проведения специальных операций силами USSOCOM изолировать или уничтожить наиболее опасные элементы в регионе.

3. При проведении операции по замирению региона мы, как и в Ираке, вынуждены будем опереться на местные силы. Это даже наиболее желательно для сокращения потерь и недопущения создания у местных иллюзии того, что их «оккупировали». В качестве трех опор я предлагаю использовать:

– русских;

– местные автохтонные элементы (мелкие народности, анимисты, язычники);

– часть членов кавказской «общины» после изъятия наиболее опасных элементов диаспоры.

4. При этом враждебными элементами оказываются:

– организованная террористическая сеть «Аль-Каиды» и «Имарата Кавказ» – полностью;

– члены диаспоры, занимающиеся организованной преступной деятельностью как основным занятием и не имеющие легального заработка.

5. В качестве мер по наведению порядка и стабилизации региона предлагаю следующие (ранжированы в порядке важности);

5.1. Выявление, задержание и перемещение лиц, являющихся членами организованной террористической сети, а также исповедующих ваххабизм. Часть исходной информации на этих лиц у меня есть, часть можно получить в ходе сканирования социальных сетей, еще часть можно будет получить у русских в ходе дальнейшей работы. В частности, немедленному задержанию и перемещению в рамках программы чрезвычайной выдачи подлежат следующие лица:

– лица, участвовавшие в боевых действиях на территории России или третьих стран в составе организованных боевых групп, сформированных по принципу религиозной (ваххабитской, салафитской) общности;

– лица, содержащие «молельные комнаты», распространяющие ваххабитскую литературу, сборщики закята, вербовщики и переправщики в зону боевых действий, местные духовные лидеры ваххабитской общины;

– лица, у которых при обыске найдено оружие и взрывные устройства.

Задержание должны производить наиболее опытные сотрудники спецслужб, привлеченные в рамках чрезвычайной программы сотрудники ЧВК, а также военнослужащие сил специального назначения. При оказании сопротивления необходимо применять оружие на поражение.

Задержанным лицам целесообразно присвоить статус PUC[53] и в максимально короткие сроки переместить за пределы региона и желательно страны. Как вариант – на территорию стран Восточной Европы, где создать лагерь для перемещенных лиц. Необходимо немедленно по перемещении начать дознание и оформление дел по данным лицам. При наличии достаточного материала целесообразно предъявлять обвинения и передавать дела указанных лиц на рассмотрение военным трибуналам. Возможно также создание специального трибунала на территории России для рассмотрения дел и осуждения указанных лиц.

5.2. Относительно диаспор – подлежат задержанию лица, проявляющие повышенную криминальную активность. Дальнейшее их перемещение, вероятно, не имеет смысла, их целесообразно после наведения порядка и восстановления законности организованно передать русским для осуждения по российским законам. Считаю, что задержанию (его следует производить после задержания террористов и после прибытия основных сил армии США) подлежат следующие лица:

– имеющие криминальный титул «вор в законе»;

– известные как организаторы и признанные лидеры преступных групп;

– лица, на которых имеется обоснованная информация об их причастности к совершению серьезных преступлений.

Задержание должны производить оперативные группы, состоящие из военнослужащих и сотрудников спецслужб США, а также (если к этому времени нам удастся склонить к сотрудничеству) сотрудники полицейских специальных сил России. При оказании сопротивления необходимо применять оружие на поражение.

5.3. Помимо задержания наиболее опасных элементов местного социума перед нами будет стоять чрезвычайная по важности задача – полностью и в максимально короткие сроки сломить сопротивление диаспор и заставить их полностью прекратить криминальные действия. Сделать это будет непросто, так как члены диаспор не признают закон вообще и привыкли оказывать сопротивление любым попыткам установления законности, в том числе вооруженное сопротивление. Никакие переговоры с ними не принесут желаемого результата, возможное воздействие – только страхом. В то же время массовые казни неприемлемы по этическим соображениям и принесут только озлобление и обязанность мести на родственников казненных, но никак не страх.

Наиболее эффективной мерой в борьбе с диаспорами я считаю конфискацию имущества. У всех задержанных в рамках п. 5.1 и 5.2 настоящего репорта должна быть незамедлительно проведена полная конфискация имущества. Причем – что особенно важно – необходимо выявить и конфисковать не только имущество, находящееся на месте, но выявить и конфисковать все имущество, находящее за границей, включая банковские счета, недвижимость и все иные активы. В качестве мер борьбы с диаспорами необходимо активно применять все инструменты закона RICO,[54] а также меры, предусмотренные для борьбы с финансированием терроризма и отмыванием денежных средств, нажитых преступным путем. Исходя из моего опыта работы в России и опыта общения с диаспорами, в том числе с лидерами диаспор, накопление материальных богатств для них является приоритетом, и возможность одномоментного лишения всего накопленного, даже того, что накоплено за рубежом, окажет сильное деморализующее и устрашающее действие, приведет к повиновению.

После этого необходимо вступить в контакт с диаспорами и заявить им, что продолжение организованной преступной деятельности будет жестко пресечено и в качестве мер наказания будут использованы:

– коллективный штраф;

– полная конфискация имущества не только у лиц, продолжающих преступную деятельность, но и у их родственников;

– полная конфискация имущества всех членов диаспоры;

– выселение всех членов диаспоры в места их изначального проживания без какой-либо компенсации за утраченное имущество.

Необходимо также разъяснить, что власти США изначально не считают их врагами и готовы признать их проживание в регионе легальным наравне с русскими и автохтонными жителями. Для того чтобы подтвердить лояльность властям США, диаспорам необходимо совершить следующие действия:

– выбрать лидеров из числа тех, в отношении кого не имеется информации о причастности к организованным преступным действиям;

– передать властям США полную и достоверную информацию о членах диаспоры, исповедующих ваххабизм, участвовавших в террористической деятельности на территории России или третьих стран, прошедших подготовку в лагерях террористов, вынашивающих планы совершения актов саботажа или террористических актов. Донести до сведения членов диаспоры, что в случае невыдачи указанных лиц это будет рассматриваться как отказ от сотрудничества и вся диаспора будет подвергнута наказанию;

– удерживать членов диаспоры от нападений на граждан или военнослужащих армии США, сотрудников ЧВК или нефтяных компаний, совершения актов сопротивления или саботажа. Донести, что, в случае если такие акты произойдут, диаспора будет подвергнута наказанию, в случае систематического совершения такого рода актов – выселена за пределы региона;

– прекратить любую криминальную деятельность;

– прекратить любые выплаты закята, джизьи, денег на джихад в иных формах и незамедлительно сообщать о попытках взимания таких денег.

6. Что касается организации взаимодействия с населением, от которого мы ожидаем лояльности, здесь крайне важно вести активную разъяснительную работу с самого начала наших действий с тем, чтобы не спровоцировать восстание против нас по иракскому варианту.

В частности, необходимо немедленно призвать русских и местные автохтонные народы выбрать представителей для организации первичного самоуправления. После выбора представителей необходимо разъяснить им следующее:

– что армия США не планирует долговременного присутствия в регионе и не намерена выступать в качестве оккупанта;

– что причиной высадки явилось наличие в регионе большого количества бандитских и террористических групп, что угрожает интересам русских и автохтонных народов в не меньшей степени, чем интересам США;

– что армия и спецслужбы США выполняют сейчас работу, которую не смогли выполнить местные органы правопорядка по причине коррумпированности и смычки с криминальными элементами;

– что после наведения порядка армия США покинет регион;

– что военная администрация США намерена предпринять самые жесткие меры для установления правопорядка на улицах, прекращения наркоторговли, похищений, избиений и убийств людей и будет рада любой помощи в этом;

– что администрация США не намерена навязывать региону или России в целом какой-то конкретный стиль правления и каких-то конкретных людей и не имеет никакого отношения к так называемой Снежной революции 2018 года. Последнее заявить просто необходимо, так как лидеры Снежной революции, ее цели и задачи вызывают среди большинства населения региона сильную ненависть;

– что представители диаспор, проживающих в регионе, должны будут полностью прекратить противоправную деятельность, или будут сурово наказаны, а при продолжении – организованно выселены за пределы региона. Военная администрация США обеспечит порядок в любом случае;

– что администрация США и Соединенные Штаты Америки в целом не сомневаются в силе русского народа и всего лишь хотят оказать ему помощь в борьбе с ваххабизмом, установлении правопорядка и прекращении насилия на улицах. После завершения миссии жители региона смогут выбрать устраивающую их власть, а американские войска покинут регион.

Указанные тезисы в совокупности с активными и жесткими мерами по пресечению криминальной и террористической активности в регионе способны в короткие сроки оздоровить обстановку на улицах и завоевать симпатии русских и автохтонных жителей региона.

Особую работу следует провести с двумя категориями населения:

1. Сохранившие боеспособность части полицейского спецназа. Данные люди ведомы чувством ненависти, но являются и патриотами России, способны эффективно оказать сопротивление и даже начать партизанскую войну. Чтобы не допустить этого, необходимо, чтобы человек, которому они доверяют, разъяснил им, что основной задачей американской армии будет борьба с ваххабизмом и терроризмом в регионе и наведение порядка. Что все члены диаспоры и террористических групп будут нейтрализованы и наказаны. Категорически недопустимо повторение ошибки по иракскому варианту, когда сотрудников армии и полиции при Саддаме признали коллективно виновными в злодеяниях режима и уволили, одномоментно создав четыреста тысяч врагов, что послужило отправной точкой гражданской войны в регионе. Необходимо дать им понять, что после избрания надлежащей местной администрации они будут продолжать исполнять свои функции защиты правопорядка, сохранив свои статус и функции. А пока местная администрация не сформирована, свое жалованье они могут получать во временной военной администрации за функции по наведению порядка. Использование русских при ликвидации террористической сети и активной части диаспор способно значительно снизить потери, обеспечить нас проводниками и переводчиками, знающими местность, а также создаст чувство боевой общности и гарантирует нас в какой-то степени от партизанской войны. Разговор с указанной группой готов взять на себя лично.

2. Местные молодежные группировки русских. С ними необходимо вести более жесткий диалог, но одновременно они не представляют такой опасности, как первая группа. Необходимо разъяснить им, что они сами не справились с наведением порядка на своей территории. Никто не обвиняет их в том, что они создали отряды самозащиты, более того, мы готовы легализовать их статус и передать им часть функций по поддержанию порядка, обучить их. Но в случае нападений на наших солдат они будут признаны врагами. Необходимо также составить список лидеров указанных групп и при проявлении сопротивления приступить к их задержанию и перемещению. У меня есть человек, который наладил контакты с молодежными группировками и способен донести до них наши требования. В случае успеха в переговорах с ними мы получим мотивированный молодежный резерв, из которого сможем создать вспомогательные силы по поддержанию правопорядка.

7. Помимо указанных выше групп в регионе существует значительное количество так называемых гастарбайтеров, то есть лиц, организованно или неорганизованно прибывших для неквалифицированной работы на нефтяных приисках. Несмотря на то что непосредственной опасности эти лица не представляют, следует учитывать, что большинство из них исповедует ислам, из документов у них чаще всего есть только рабочая карточка, выданная отделом HR какой-либо компании, среди них, безусловно, есть те, кто исповедует идеи ваххабизма и вынашивает планы саботажа и террористических актов. В связи с чем необходимо взять этих лиц под контроль силами армии в минимально возможные сроки. Операция упрощается тем, что они чаще всего живут в коллективном жилье, построенном для них компанией. После чего следует:

– взять у каждого отпечатки пальцев и образцы ДНК,

– проверить по базам лиц, представляющих опасность,

– выдать документы единого образца с микрочипом, обеспечивающим слежение.

Кроме того, следует принять меры по прочесыванию населенных пунктов с целью выявления лиц, не имеющих документов, нигде не работающих, и взятия их под контроль. После принятия всех указанных мер следует отделить тех лиц, которые не имеют рабочего контракта в настоящее время и не могут представить доказательств своей занятости в течение последних шести месяцев. Указанных лиц целесообразно депортировать в организованном порядке в места постоянного проживания. Либо передать на поруки диаспорам с взятием обязательства трудоустроить указанных лиц.

Кроме того, следует ввести процедуру контроля за наймом, в частности выдавать разрешения на работу единого образца, брать отпечатки пальцев и образцы ДНК, вменить в обязанность работодателям извещать об увольнении работника.


В целом, сэр, хочу отметить, что, несмотря на ожесточение последнего времени, именно русские представляются мне наиболее перспективным материалом для строительства нормального общества и нормального государства, вместе с остальной территорией России либо отдельно от нее. В отличие от этнических диаспор они в целом признают необходимость государственности, законности, правопорядка, у них нет опасных предрассудков типа «кровной мести». В отличие от иракских шиитов вряд ли они будут склонны к мести и агрессивному доминированию, если поставить их во главе местных советов. Но в любом случае это исключительно мое мнение, политическую организацию процесса я оставляю на усмотрение компетентных лиц.


Всегда преданный

Комендор-сержант Корпуса морской пехоты США (отст.)
Александр Д. Сэммел

Черт… все, кажется. На этот раз – точно все.

Он не был предателем русских и не считал себя предателем – он был и оставался русским. Правительство и Корпус морской пехоты США обратились к нему как к профессионалу, прошедшему весь ад вооруженных конфликтов, начиная от Афганистана и кончая Казахстаном, за советом: как все сделать правильно. Как не допустить того, чтобы в России началась бойня, подобная сектантской войне в Ираке. Как сделать так, чтобы американские войска в короткое время не стали врагами русских и не началась партизанская война. Как Америка может помочь русским контролировать свою территорию, справиться с разгулом ваххабизма и терроризма и пойти подлинным демократическим путем, чтобы Россия не была больше головной болью для международного сообщества, а была полноправной его частью.

В этот репорт он вложил весь свой опыт, все свои знания, он писал его с максимальной степенью добросовестности, призывая на помощь весь свой здравый смысл. От Кандагара до Душанбе, от Андижана до Жанаозена он сражался с террористами и убивал их. Теперь он видел террористические банды на земле той страны, которая дала ему жизнь. И намеревался разобраться с этим.

Глупо думать о том, что американская армия приходит куда-то, чтобы оккупировать эту страну и ее жителей. В Ираке – они всего лишь хотели свергнуть диктатора, угнетавшего и убивавшего самих иракцев. В Афганистане – они всего лишь хотели помочь небольшому, но гордому народу наладить какое-то подобие нормальной жизни. В Ираке, в Афганистане – они помогали строить заборы, дороги, давали деньги на школы, на местные общины, гранты для местных предпринимателей, поддерживали хоть какие попытки построить нормальное общество. Лишь злая воля одних и чудовищные ошибки других привели их к тому, что творится сейчас. Бушующий регион, перехлестывающая через край ненависть и злоба, крах государственности, порядка, рыскающие в поисках добычи банды, фанатичные проповедники, зовущие целые народы в гибельный путь. Потоки беженцев, с которыми уже не справляется никто, растерянных, озлобленных, потерявших всякие ориентиры. Но здесь – он это четко видел – возможно восстановить порядок без каких-либо оговорок, сделать действительно что-то правильное. И возможно, контрнаступление начнется отсюда…

Из кейса он достал и развернул антенну BGAN-терминала, снял с шеи флешку, которую он держал рядом с солдатским тагом, и вставил в компьютер – его личный код шифрования, одноразовые шифры, очень надежные. Подождав, пока программа закончит работу, он сжал сообщение, включил терминал спутниковой связи и сбросил написанное адресатам.

Затем, посмотрев на часы, лег спать.

* * *
Снова за окнами белый день.
День вызывает меня на бой.
Я чувствую, закрывая глаза,
Весь мир идет на меня войной!
Виктор Цой

Разбудил его настойчивый громкий звонок телефонного аппарата. Того самого, криптофона, аппарата засекреченной связи для германской разведки, который было невозможно прослушать даже силами АНБ.

Он посмотрел на часы – уже утро. За окнами теплился рассвет…

– Алло.

– Сержант.

Это был не его непосредственный начальник сейчас – тоже, кстати, с морской пехоты, и «отставной», как и он. Он помнил этот голос – в свое время охранял этого человека на опасных афганских дорогах.

– Да, сэр! – он лихорадочно сел на диване.

– Как ты там, парень?

– Работаю, сэр. Делаю, что могу.

– На тебя уже есть жалобы… неофициально, – раздался сухой смешок, – по афганскому опыту, если на командира есть жалобы местных, значит, он и впрямь делает что-то нужное.

– Да, сэр!

– Сержант… мы прочитали твой доклад. Признаюсь… – снова сухой смешок, – ты заставил нас поволноваться. Массовые казни…

– Сэр, я написал, что это не выход.

– Политикам плевать, и ты это знаешь. Если мы будем поступать по твоим рецептам, нас назовут фашистами, как тех бедняг русских, о которых ты пишешь.

Он задержал дыхание, чтобы успокоиться.

– Сэр, – сказал он, – со всем уважением, я знаю, о чем пишу. Местные этнические диаспоры состоят из людей, которые не знают, что такое закон. Им с детства внушали, что они не такие, как все, что они лучше остальных, что остальные должны быть их рабами, что они имеют право творить все, что угодно. Они отличаются от любого преступника, сидящего в нашем исправительном учреждении. Наши преступники росли, как и мы все, но потом встали на путь преступлений и не смогли вовремя остановиться. А этих людей воспитывали преступниками с детства, само общество, сами родители толкали их на преступный путь. Их невозможно исправить без применения самых жестких мер как индивидуального, так и коллективного наказания.

– Коллективного наказания… – с сомнением сказал генерал.

– Да, сэр. Без этого не обойтись, так как у этих людей очень сильно развито чувство этнической общности. За одного отвечают все – это они поймут.

– Мы не можем пойти на это, сынок. И ты знаешь почему.

– Тогда, сэр, мы получим здесь вторую Сирию, даже нечто худшее. Люди с Кавказа и то, как они воспитываются, – необычные люди, даже на Востоке я не видел такого. Они фашисты, сэр. Они воспитываются с изначальной идеей этнического и религиозного превосходства. Причем не только над русскими – над всеми, не важно, над кем. Они ассоциируют себя с волками, у них даже на знамени волк, а остальных с баранами, которых можно резать. Эти мысли внушаются им с самого детства, преступники, налетчики у них герои. И их уверенность в собственной безнаказанности – это уверенность не как преступников, а в том, что все им принадлежит здесь по праву, ни у кого, кроме них, нет никаких прав, даже права на жизнь. И они такие все до единого. Если мы не сломаем их, сэр, причем сразу, здесь будет второй Афганистан. И не только здесь, но и по всем территориям Сибири и Поволжья, везде, где есть ресурсы или что-то ценное.

Генерал кашлянул.

– Ты знаешь правила.

– Да, сэр, знаю.

– И ты знаешь, что ты и твои люди работаете по собственным правилам.

– Вероятно, так, сэр.

– Что касается организации «Имарат Кавказ» и «Аль-Каида» – все они включены в список террористических Госдепартаментом. Дай мне список, и никто из них не уйдет. Но с остальным… сам понимаешь.

– Сэр…

– Если ты дашь мне информацию о том, что такое-то лицо поддерживает или финансирует терроризм, мы разберемся с ним без промедлений. С остальным… ты знаешь правила.

– Да, сэр.

– Я хочу разобраться с ублюдками не меньше твоего.

– Я понял, сэр, да.

Сэммел и в самом деле понял. Генерал дал понять, что он будет закрывать глаза на происходящее, пока это возможно. И обеспечит прикрытие на высоком уровне, тем более что он вхож в Овальный кабинет и является членом Объединенного комитета начальников штабов. Пока это возможно, он будет его прикрывать. Когда будет уже невозможно – извини, сдаст…

Но по-другому в последнее время и не было.

– Как по-твоему, сколько у нас времени?

– Трудно сказать, сэр. Не думаю, что у кого-то из игроков есть план на перспективу, даже у нас. Но здесь несколько десятков тысяч вооруженных мужчин и целая гора горячих сосисок.[55] Рано или поздно кому-то захочется, чтобы эта гора принадлежала ему одному.

– Я тебя понял, сынок. Мы отправляем к тебе пополнение, встреть их и устрой как сможешь.

– Понял, сэр.

– Это хорошие ребята, сержант. Опытные. Они помогут тебе в критической ситуации, но по мелочам их не задействуй. Пусть они будут под рукой у тебя.

– Понял, сэр.

Это значило, что командование посылает ему отряд морских котиков и их надо разместить на ближайшей к городу базе. Это значит – вторжение неминуемо и состоится в самом ближайшем будущем.

– Мы надеемся на тебя, парень. От тебя многое зависит.

– Я не подведу. Всегда верный, сэр.

– Всегда верный, сержант. Удачи…

* * *

Длинный, серого цвета с едва заметной зеленой полосой на борту LM100J, гражданский вариант транспортного «Геркулеса», тяжело плюхнулся на посадочную площадку аэропорта Сургута, покатился по бетонке. Двигатели взревели, работая на реверс и поднимая пыль…

Алекс Сэммел стоял рядом с одной из машин тяжелого конвоя и смотрел на то, как транспортный самолет выруливает на стоянку. Ветер трепал волосы, лицо его было спокойным и бесстрастным, как у индейского вождя. В машинах снайперы и пулеметчики взяли на прицел прилегающую территорию.

Наконец самолет остановился. Открыли боковой люк, и через него на землю стали спускаться контрактники из пополнения, которое прислал Сэммелу человек из Вашингтона. От тридцати до сорока… наверное, есть моложе тридцати, но та служба, что есть у них, человека старит быстро. Черные или стрелковые очки, бороды, разномастное, но дорогое и хорошо подогнанное снаряжение. Только один чернокожий, остальные кавказского типа, парочка азиатов еще. Оружия открыто нет – ни у одного. Знаков различия тоже нет.

Один из тех, кто прибыл, – выше среднего роста, мало отличающийся от других, – подошел ближе. Сэммел заметил, что даже без команды прибывшие встали так, чтобы контролировать ситуацию на все сто восемьдесят градусов.

– Сэр, вы Алекс Сэммел?

– Верно.

– Разрешите Ай-ди, сэр?

Сэммел достал карточку-идентификатор, какую использовали все ЧВК.

– Не знал, что котики умеют читать…

Командир прибывшей группы бегло глянул на карточку.

– Спасибо, сэр. Мы… знакомы?

– Навряд ли. Я сидел в Кандагаре, когда вас там и близко не было.

Командир котиков хотел ответить резко, но сдержался.

– Мы в основном работали в Хосте и Нангархаре. Морская пехота?

– Разведка морской пехоты. Двадцать шестое соединение, комендор-сержант.

– Понятно. У нас три тысячи фунтов снаряжения в самолете…

Сэммел нехорошо улыбнулся, как только может улыбнуться морпех при встрече с известным соперником.

– Багажники машин в вашем распоряжении. А вот погрузчик я забыл захватить. Но вы же не делали сегодня зарядку, верно…


Россия, Югра. 19 мая 2020 года

Сходка состоялась более чем в десяти милях от города в месте, которое ранее использовалось как карьер для добычи щебня, применявшегося для строительства дорог. Сейчас карьер был практически исчерпан, работы не велись. Два старых, еще советских времен, экскаватора замерли в углах карьера безмолвными памятниками прошлому. Прошлому, которое было столь далеко, что казалось временем египетских пирамид.

Алик Ташкент, наиболее авторитетный лидер криминального мира Севера, смотрящий по всему региону, сидел в тяжелобронированном внедорожнике «Мерседес G», удлиненном. Он купил его подержанным, но это была не обычная машина, это была машина из кремлевского гаража, ранее использовавшаяся в кортеже Президента России. Она была безопасной, удобной и грела душу старого бродяги.

Он посмотрел на часы. Время еще есть. В бронированной капсуле салона – он был отделен от водительского места поднимающейся перегородкой – никого, кроме него, не было.

Время еще есть. Но есть ли…

То, что случилось утром, жгло душу.

Он достал коммуникатор, сунул в него тонкий черный квадратик карты памяти, которую утром нашел на стуле за обеденным столом, раздраженно ткнул пальцем в экран. В отличие от своих собратьев, таких же воров, как он, Алик был «продвинутым»: он умел пользоваться Интернетом, всеми видами современной техники, у него был ноутбук, он разбирался в делах на бирже и понимал, что чего стоит. Это он предложил залетному американцу, который вышел с ними на контакт, передать своим хозяевам предложение о доле. Именно он в отличие от малограмотной братвы не соблазнился сотней «лимонов», которые им предложили за то, чтобы остановить здесь добычу. Основная часть братвы и даже некоторые воры думают примитивно: деньги – это то, что есть у тебя в руках. Ну, или на счете. Но он был не таким. Он знал, сколько на самом деле стоит то, что у них сейчас под ногами. Он знал о том, что современные технологии добычи позволяют довести коэффициент извлечения нефти до восьмидесяти и даже девяноста процентов – при том, что многие месторождения заброшены, хотя они не выбраны и на сорок. Он знал о том, что есть скважины и целые нефтяные поля, законсервированные в свое время, потому что не было технологий рентабельной их разработки – но есть сейчас! Он знал, что американцы проводили пробное бурение и наткнулись на пласты и залежи, намного более глубокие, чем те, до которых могла дотянуться советская геологоразведка. И там они тоже нашли. Сколько – черт знает, но если так все засекретили, что даже он, потратив несколько миллионов долларов на взятки, не смог узнать – наверное, много нашли. Он понимал и то, что в отличие от новых шельфовых месторождений тут все на земле и что самое главное – часть добычной и вся транспортная инфраструктура уже готовы! В них не надо вкладываться, в них уже вложено! И значит, добыча нефти даже из глубоких пластов обещает быть очень рентабельной.

И та жалкая сотка «лимонов», которую им кинули, – маленький кусок, пылинка, по сравнению с тем, что они могут тут получить. Здесь столько, что можно жить как шейхи, даже лучше. Особенно при нынешних ценах на нефть.

Он уже не видел себя вором. И тех, с кем он уже поговорил и кто поверил и пошел за ним, тоже. Старая дилемма: кто такая мафия. Криминал, пошедший в бизнес, или бизнес, не брезгующий криминальными методами? Он все делал, чтобы идти по второму пути. Он видел себя не вором, а кем-то вроде бизнесмена, отстаивающего свою поляну и свои права криминальными методами. Именно поэтому он начал тихо избавляться от пристяжи, заменяя ее на наемников, профессионалов. Он нарушал воровские законы – но потому, что так надо. Он постоянно носил при себе пистолет, а охрана – автоматы, но какой идиот будет ходить здесь с ножом? Он нанимал тех, кто прошел «горячие точки», воевал, – потому что они профессионалы и намного полезнее, чем те, чей опыт исчерпывается тюрьмой. Пристяжь он ставил на магазины, склады, ремонтные мастерские, мелкий бизнес, но от себя отдалял. Теперь его окружение составляли матерые профессионалы.

И кто-то из них его предал…

Он включил запись.

Неяркий, непрофессиональный свет – скорее всего от лампы с абажуром. Черное полотнище, края теряются во тьме. Два человека в черных масках, у обоих – автоматы.

– Бисмилло-ир-Рахмону-р-Раджим…

Мерзкий, гнусавый голос.

* * *

Это было больше, чем вызов. Это было грозное предупреждение от самой судьбы. Определись, кто ты. Если ты вор, то ты не имеешь права быть тем, кто ты сейчас есть. Если ты не вор… тогда плати закят.

С…и!

Воровской мир, безраздельно властвовавший местами не столь отдаленными уже больше века, начал распадаться еще в девяностых. Тогда спекуляция из преступления превратилась в способ выживания половины страны, рэкетиры взяли в руки автоматическое оружие и начали убивать друг друга без санкции сходки, а воры – многие из которых сидели на больших сроках и посажены были еще в советские времена – ничего не могли с этим поделать. Простота нравов того времени приводила к тому, что и воры начали «заказывать» друг друга без санкции сходки, физически истребляя и друг друга, и общину. За девяностые погибло больше сотни воров в законе, что само по себе было беспрецедентно. Потом собравшееся с силами государство обрушилось на криминальный мир и в период с 1998 по 2005 год разгромило основные криминальные группировки. Кто-то лег в могилу, кто-то пошел на огромный срок (в новом УК максимальный срок был не 15 лет, а 20), кто-то и на пожизненное. Кто-то вовремя смотался, а кто-то перекрасился – стал бизнесменом, свел татуировки и зажил относительно честной жизнью. Эти семь лет принесли по этапу в тюрьмы множество озверевших от насилия молодых «быков», которые воровских понятий не знали и знать не хотели. Ослабевшая воровская община стала лишь одной из многих, в зоне многие жили по понятиям отморозков, и ничего с этим сделать было нельзя.

Одновременно с этим ранее составлявшие отдельную касту в зонах «политические» исчезли, а на смену им пришли другие политические. Те, кто был посажен за участие в вооруженных конфликтах. Здесь государство допустило ошибку, которую так и не осознало и которая привела к крайне тяжелым последствиям. Участник вооруженного конфликта – это не преступник, а враг, его действия невозможно уместить в Уголовный кодекс. Но именно по Уголовному кодексу и судило государство тех, кто взял в руки оружие и пошел против него. Солдаты армии непризнанного государства получали весомый срок за «бандитизм» и уходили в зону. Хотя то, что они делали, бандитизмом и не пахло, это было принципиально другое.

Первые такие этапы приносили людей хотя и озлобленных, но не имеющих четкой религиозной идеологии. То, что начиналось на Кавказе в девяностых, начиналось отнюдь не как религиозный мятеж, скорее это была попытка местных, национальных элит стать независимыми от Москвы, опираясь на агрессивный национализм местных. В самом деле: если можно киргизам и казахам, почему нельзя чеченцам и дагестанцам. Сказывалось и то, что религиозных лидеров тогда на Кавказе почти не было, а те, кто был, были лидерами еще советской закваски. В Чечне генерал Дудаев считал себя мусульманином, но предлагал чеченцам почитать не пятницу, а субботу и делать не пять намазов в день, а три – в любой мусульманской стране его бы зарезали после первого же такого выступления. Первый раз чеченцы выиграли – и как раз в промежутке между первой и второй войной многие чеченцы близко познакомились с практикой ваххабизма. Вторая война была совсем другая, а то, что началось в конце нулевых, и вовсе было сравнимо с радиацией, выжигающей все вокруг.

Зараза распространилась по всему Кавказу, и не только по нему – и в тюрьму по бандитским и экстремистским статьям косяком пошли люди. В отличие от первых этапов они имели сильные религиозные убеждения, от которых не собирались отказываться в зоне. Как и на воле, они апеллировали к самым низам криминальной иерархии – к опущенным, часто изнасилованным людям, к тем, кого избегают все. Учитывая творящийся по тюрьмам беспредел, после массовой посадки «птенцов девяностых» таких было более чем достаточно. Ваххабиты проповедовали другое, нечто такое, что было в корне не совместимо с понятиями криминального мира. В понятиях криминального мира если ты стал обиженным, отверженным – то это навсегда, тебе уже не подняться, ты останешься в этой масти до конца жизни. Ваххабиты говорили, что нет никакого деления людей, кроме как по богобоязненности, и любой человек, принявший ислам, становится твоим братом. И не важно, кем он был до этого, принятие ислама открывает новую страницу жизни и закрывает все старые грехи. В итоге к новой, нарождающейся на глазах тюремной группировке потянулись все обиженные и отверженные, и только Аллах знает, сколько ненависти и злобы они накопили за годы унижений. Потянулись и другие… в основном те, кто попал в зону по какой-то ошибке и не принимал тюремную иерархию в принципе. Ислам поднимал последние, основополагающие вопросы жизни, это философия, философия полная и богатая, и изучая ее, ты получал ответы на вопросы: что есть человек, общество, жизнь, как должно себя вести. К подпольным джамаатам примыкало все больше и больше людей, в основном русские. Администрация зон способствовала этому: в конце концов, они казались меньшим злом, чем воры. Они религиозные, не устраивают погромов и бунтов, подчеркнуто лояльны к администрации, все, что им надо, – религиозные книги и передачи с воли. Так администрация поддерживала исламские джамааты в тюрьмах и поддерживала их в конфликтах с ворами.

И лишь когда в две тысячи тринадцатом органами госбезопасности был задержан русский по происхождению рецидивист, который в тюрьме принял радикальный ислам, а выйдя – собрал самодельное взрывное устройство, чтобы взорвать его в родной Вологде, вот тогда начали хвататься за голову и за все остальные части тела. Кое-где разрушили мечети, которые построили заключенные прямо на территории колоний. Но справиться с этим уже не получалось.

Но воры – не государство. В страшной «сучьей» войне, которая шла все десятые, вплоть до распада России, они погибали сами и истребляли тюремных ваххабитов. Не счесть тех, кто погиб. И он, Алик Ташкент, человек с самого верха криминальной иерархии, делал, делает и будет делать все, чтобы отстоять свою масть и свое право! Ради того, чтобы выстоять в борьбе с фанатиками в зонах, они пошли на союз с рэкетирами, с автоматчиками, со всеми, даже с русскими экстремистами. Здесь он тоже нашел союзников. Он сам принял ислам, стал показательно религиозным, строил за свои деньги большую мечеть, но это было то же самое, что и у русских, у них тоже строили храмы, оставаясь теми, кем были до этого. И он остался – вором. И пока он здесь держит масть, все остальные будут ходить под ворами. Если жить хотят…

С одним человеком он должен встретиться прямо сейчас. Это человек, с которым он встречался не раз и которому давал гарантии – и получал гарантии в ответ. У этого человека было много оружия и еще больше – волков, но он был слабым. И у него не было веры. Именно поэтому вор счел возможным вступить с ним в союз. С теми, у кого нет веры, – можно, они не духовитые, они – слабые. Это эти… хуже комиссаров.

А вон и он едет…

* * *

Несколько бронированных внедорожников и пикапов въехали в карьер. Почти на всех внедорожниках были открыты люки, в люках за пулеметами были стрелки. Все в черном, каски… вор, который еще помнил советские фильмы, решил, что они похожи на фашистские.

С вором было больше ста человек, с тем, кто приехал, – человек тридцать. Но вор понимал, что силы равны.

Раздраженно сунув коммуникатор в карман, вор выбрался из президентского «Гелендвагена». Раздраженно отпихнул сунувшуюся пристяжь с бронежилетом, в одиночку пошел навстречу приехавшим машинам. Навстречу ему двинулся человек в сером обмундировании и с пистолетом «Глок» в крутой кобуре на бедре…

– Салам алейкум… – сказал Найджел Нолте, когда вор остановился в трех метрах от него.

– Что надо? Чего звал?

– Поговорить.

– Ну, базарь, базарь…

– Прежде всего хочу отметить, что мы, наше общество, не имеет никакого отношения к полицейскому рейду, приведшему к гибели господина Чокуева. Того, кто причастен к этому рейду, зовут Алекс Сэммел, он прибыл сюда недавно и не желает подчиняться правилам, которые приняты здесь среди нас. Мы не возражаем, если вы уберете его.

– Не причастны? А чо за толковище в Ханты-Мансийске было? – грубо спросил вор.

– Эта встреча была действительно организована Сэммелом, – сказал англичанин, – но никакой договоренности на ней достигнуто не было. Повторяю – Сэммел не один из нас, он не подчиняется нашим правилам. Он сам по себе.

Опытный, прошедший десятки терок и стрелок вор мгновенно уловил суть. Интересные дела получаются… этот пиндос (воры всех иностранцев называли пиндосами) не просто сдает одного из своих, но и фактически настаивает, чтобы община убрала его. А этот… попинтос не так-то прост… он уже посылал кое-кого на место понюхать. Он не просто приземлил Чокуева – он там настоящую мясню устроил, всю его пристяжь – в мясо. И как говорят, этот попинтосник – ломом подпоясанный, духовитый, у него и люди, и оружие, он много чего на рынке купил. И сам он не сидит, жалом водит и с ментами закорешился, и с русскими. Так что убирать его… может быть чревато, нарвешься на ответку – ляжешь. Он сам, еще когда с ним за столом сидел, отметил – дельный пацан, хоть и молодой. Стержень в нем есть, нутро крепкое, не фраерское, и взгляд не рабский. Такого заделать… дашь грош. А Чокуев – он сам пассажир мутный, он единственный из всех некоронованным был, с ним просто мирились, потому что он и куска большого не просил, и людей у него было много. Да и не сорванный, вроде людей уважал… так пусть живет. Через Чокуева община контактировала с ваххабней, он был нужен для этого… но то, что он сегодня обнаружил на стуле в обеденном зале, перечеркнуло все договоренности. Он вор. И он не должен платить. Это эти… ваххабнутые – пусть в общак платят. Если жить хотят. А так… на пороге разборка с ваххабнутыми, и вешать на воротник еще и такого врага, как тот пацанчик, – не дело.

И еще одно. Если этот… хочет, чтобы община убрала пацанчика, значит, его выгода. А не выгода общины, и не его лично, Толика Ташкента. Значит, и делать это не следует. По крайней мере – не по просьбе этого фраера.

– Слышь, – сказал вор, который разговаривал на блатном совершенно без акцента, – ты чо щас мне тут трешь, да? С тобой был разговор – был? Ты – смотрящий за своими волками. Я – смотрящий от братвы. Кто беспредел в городе устроил – твои или мои? Вот сам и разберись. Если тебя не уважают – мне с…ь на это. Ты базарил, что разговариваешь от лица всех. Отвечай за базар! Наведи порядок сам. Десять дней тебе на это. А если не наведешь, я с другими базарить буду, с теми, кто наведет. Всосал – тему?

Англичанин пожевал губами. Губы были тонкие, почти бескровные – и сам он был похож на матерого мокродела. По понятиям, мокроделы хоть и являются частью братвы, но стоят намного ниже воров. Их слово в серьезном базаре – ничего не значит. Хотя по нынешним временам – и это правило поплыло, кто может убить, тот и прав.

Есть ли у них еще время?

* * *

Вор внешне оставался бесстрастным, но только Богу… или, может быть, дьяволу ведомо, что происходило у него в душе. Это было похоже на извержение… нет, даже не так – на взрыв вулкана! Лава всепоглощающей ярости нахлынула на него и затопила с головой.

Ах, с… Так вот почему он сегодня утром нашел у себя флешку на стуле! Вот почему эти трекнутые на своем Аллахе шныри осмелились требовать с него, вора, платить дань! Ах… падлы конченые!

Они договорились с англичанами! И с теми, кто стоит за ними! Это бородатое зверье договорилось с автоматчиками за его спиной! Видимо, просто снизили цену и все – взяли этим. И теперь автоматчики хотят, чтобы он, вор, был у них шнырем на побегушках, выполнял для них мокрую работу! Он шлепнет того пацанчика, а автоматчики за это затравят его, спишут на него абсолютно все.

Ах, падлы…

Теперь на них наедут сразу с двух сторон. Охреневшие вконец и получившие гарантии безнаказанности вахи. И автоматчики-пиндосы. Общину слили в сортир.

Но – хрен вам! Они не знают, что такое вор. И он им покажет это…

– Что с вами… – поинтересовался англичанин. – Вам плохо?

– Не… – Вор рукавом вытер вспотевшее лицо, его голос был обычным, хотя и немного напряжным: – Сердце что-то… прихватило.

– У нас есть медик.

– Не… не надо.

Англичанин тоже ошибся – он не понял, что произошло, и не понял, что он уже мертв… Он сам, своими словами подписал себе сейчас приговор – и себе самому, и большинству своих людей. Он был выходцем из 22САС, и видел многое, и имел дело со всяческим отрепьем, с отбросами рода человеческого. С бандитами, с ваххабитами, с отморозками он начинал в Албании, тренировал УЧК и там понавидался. И здесь он имел дело с главарем местной мафии и договаривался с ним. Но он и близко не понимал, кто стоит перед ним, с кем он имеет дело и какую школу выживания тот прошел. Он имел дело с вором в законе и даже близко не понимал, насколько тот может быть опасен. Злобность, коварство, помноженное на длительный опыт выживания в волчьей стае, делали его столь же опасным, как опасна среднеазиатская гюрза – единственная змея,[56] которая при наличии выбора предпочитает атаковать, а не убегать.

– Коля… – вор снова вытер рукавом лоб, он, как и почти все русские, давал своим иностранным визави понятные русские имена, – вам не стоит иметь дело с этими отморозками. Они только с виду мирные – на самом деле, только отвернись, заточку в бок всадят. В чем проблемы? Разве мы в чем-то нарушили наши договоренности? Мы, община?

– Мы не говорим о том, что вы в чем-то нарушили наши договоренности, – вор с злобной радостью отметил, что смог внешне мирной реакцией усыпить бдительность пиндоса, – ваши выплаты останутся такими же, какими были до этого. Но мы имеем интерес в том, чтобы… – англичанин замялся, подбирая нужную ложь, – чтобы более эффективно контролировать регион. Несмотря на то что договоренность с вами существенно… оздоровила обстановку, проблемы все еще остаются. Вы должны понимать, что мирное соглашение только тогда приведет к миру, когда оно устраивает все стороны, без исключения. Хотим мы того или нет – салафитская община здесь существует, в ней много молодежи. Люди хотят верить… людей не переделаешь. Мы считаем, что с ними можно договориться, если мы начнем воспринимать их как людей, как партнеров по переговорам, а не как цели для уничтожения. Речь не идет о том, чтобы уменьшить ваш кусок пирога, речь идет о том, чтобы хватило пирога всем.

– Не хватит… – цвет лица вора был почти нормальным, – они не успокоятся, пока не заберут все. Я их знаю, им не нужен кусок пирога или даже половина пирога. Им нужен весь пирог без исключения…

Здесь вор был прав… все-таки его огромный опыт подсказывал ему решения, до которых никак не могли додуматься аналитики в Лэнгли и Темз-Хаусе. Они постоянно делали одну и ту же ошибку, воспринимая салафитов как одну из сторон конфликта, со своей позицией – и не более того. Но салафиты не были стороной в конфликте – они вели священную войну. И у салафитов не было позиции – у них была правда.[57] А правда есть правда. Не бывает куска правды, пятидесяти процентов правды, девяноста процентов правды и даже девяноста девяти процентов правды. Правда – это цельное понятие, от которого нельзя отнять даже малый кусок без того, чтобы она перестала быть правдой. Правда на девяносто девять процентов – уже не правда. И потому говорить с ними было бессмысленно, и еще бессмысленнее – ждать выполнения договоренностей с их стороны. У них была своя правда. И другой – они не признавали.

– Мы обеспечим выполнение договоренностей в любом случае, – англичанин говорил убедительным тоном, – можете в этом не сомневаться. Ваш кусок пирога останется вашим.

Вор неохотно кивнул.

– Нам надо собраться. Я один решать такое не хочу.

– Понимаю. Мы ждем вашего ответа.

Молчание свидетельствовало о том, что разговор закончен. Не подавая руки, вор развернулся и пошел к своим машинам. Англичанин пошел к своим. Он не сомневался в том, что взаимопонимание достигнуто и воры дадут правильный ответ.

* * *

Вор тоже не сомневался в том решении, которое он принял.

Пиндосы предали их. Ничего, они еще приползут на коленях. Харкая кровью!

С…и рваные. Ничего, они еще попляшут…

И бородатые… тоже получат свое. Когда он найдет тех утырков, что писали флешку, он сам затравит их собаками…

Машины все ближе. Как бьется сердце… надо бы успокоиться, надо быть спокойнее. Инфаркта только не хватало.

Англичанин подал знак рукой – машины начали разворачиваться на выезд…

И, не доходя буквально нескольких шагов до своего «Гелендвагена», вор рванулся вперед, истерически выкрикнув:

– Мочи их!

* * *

Конечно же, у британцев был defense sniper, оборонительный снайпер – как часть оборонительной стратегии, которая была отработана еще в Ираке. Оборонительный снайпер – важная часть плана обороны при любой, сколь-либо длительной остановке. Оборонительный снайпер, занимающий господствующую точку на местности и вооруженный обычно мощной полуавтоматической снайперской винтовкой, способен точной и быстрой стрельбой сорвать даже массированное нападение, подавить гранатометчиков и дать конвою возможность покинуть опасную зону.

Британский снайпер залег на одном из холмов и замаскировался. В качестве винтовки он использовал не обычную для таких случаев «СВД», а mpa 300 guardian, снайперскую полуавтоматическую винтовку калибра 300WM, используемую в ограниченном количестве такими подразделениями, как US Navy Seals и Combat application team, а также подразделениями спецназа ВВС США, занимающимися защитой баз и инсталляций ВВС в критически опасных районах. В отличие от обычных винтовок 308-го калибра эта позволяла уверенно работать на дистанциях от восьмисот до полутора тысяч метров (что и предусматривалось новой американской военной доктриной), а также поражать противников в бронежилетах и эффективно работать по целям за автомобильным стеклом. Последнее было важно, поскольку один из основных противников оборонительных снайперов – смертник за рулем начиненного взрывчаткой автомобиля. Пуля калибра «триста винчестер магнум» с пулей со стальным сердечником – или типа «медвежья лапа» – гарантированно пробивала стекло и поражала противника в любом бронежилете. А винтовка этого калибра была необременительной по весу, и ее мог носить один стрелок, вместе с патронами. Сами патроны в отличие от того же триста тридцать восьмого были недороги и не прожигали ствол так быстро, как предельно «горячий» триста тридцать восьмой. Короче говоря, снайпер был вполне доволен своим оружием, хотя здесь он обзавелся еще и двумя настоящими «СВД».

Он высадился за несколько километров от точки встречи и остаток пути проделал на мотоцикле. Этот мотоцикл был принят на вооружение спецназом и кроме обычного двигателя имел мощную батарею, на ней можно было проехать до двенадцати миль бесшумно – полезное дополнение, если ты работаешь в тылу врага. Помимо бесшумного мотоцикла и отличной винтовки у него был и дорогущий шлем с модулем обмена информацией. Это что-то похожее на шлем летчиков-истребителей – опускаешь забрало, и перед тобой наложенная информационная сетка. Данные он получал как от встроенной в шлем системы наблюдения, включавшей в себя обычный и тепловизионный каналы, так и от небольшого беспилотника, который они запустили с тем, чтобы контролировать ситуацию на месте. Информация передавалась в виде «наложенной реальности» – на прозрачном шлеме, через который было видно местность, отображалась координатная сетка и в реальном режиме времени – вся информация, включая зону покрытия беспилотника, обнаруженные и классифицированные в реальном режиме времени цели. Этот шлем стоил около восьмидесяти тысяч, но он достаточно зарабатывал, чтобы позволить его себе. В конце концов, снайперы есть снайперы, они не экономят на снаряжении…

Противника он оценил чрезвычайно низко – они даже не поставили наблюдателя, чтобы просматривать обратные стороны скатов. Полные придурки – впрочем, а чего иного ждать от уголовной банды, обнаглевшей от безнаказанности. Рано или поздно за это они и поплатятся…

Он оставил мотоцикл на обратной стороне ската и набросил на него накидку, которую всегда носил на багажнике. Другую такую же накидку он набросил на себя и сноровисто забрался прямо на скат, присматривая позицию. С этим надо было быть осторожнее – нельзя, чтобы твоя башка светилась на горизонте, крайне нежелательно занимать позиции на ровной поверхности: любая неровность там выделится и будет видна. На всякий случай у него был «Глок-21» с глушителем, винтовку он держал за спиной. Осторожно высунувшись, он мгновенно оценил ситуацию и снова исчез за гребнем. Затем, проиграв запись – функция записи была в системе наблюдения шлема, – он оценил всю расстановку и определил, где ему удобнее всего лечь. С мощностью его винтовки проблемы не представляло, хоть за километр, главное – чтобы как можно лучше простреливалась позиция противника. Место, которое он нашел, там часть ската, подрытая экскаваторами, обрушилась вниз – как раз, самое оно. Мелькнула мысль, может, спуститься в чашу карьера и занять позицию где-то там – как бы не потревожить подрытый экскаваторами грунт и не вызывать обвал, а то и сам, не дай бог, съедешь вниз. Но он отмел эту мысль – в таком случае он становился слишком уязвим. При отходе ему придется карабкаться по склону под огнем, от попадания «РПГ» его может засыпать, а на склоне – перевернулся назад, и все. Он в безопасности.

Осторожно пробуя локтями грунт, он занял позицию – сдвинулся чуть подальше, пусть сектор обстрела у́же, но не на самом краю, обвала он все-таки боялся. Позицию он занял на земле, опираясь локтями и оперев цевье винтовки на плотно скатанный коврик. Сошками он старался не пользоваться, мешочек с песком никогда не носил, даже служа в армии. Его винтовка была оснащена глушителем AАС и специальной насадкой на прицел от BAE, которая замеряла температуру, влажность, высоту над уровнем моря и давала предварительный расчет выстрела. Она была не тяжелой и его вполне устраивала. Прицелом типа TrackingPoint XactSystem, который автоматически замерял все параметры и сам давал команду на выстрел, равно как и более дешевыми его вариантами, такими как Remington 2020 Digital Optic System, он не пользовался из принципиальных соображений, считая, что такие системы снижают его квалификацию как стрелка и заставляют излишне доверяться технике. На всякий случай он включил прикрепленную к рюкзаку камеру широкого обзора – он работал один, и ему было важно знать, не подкрадывается ли кто сзади. А устанавливать мины не было ни времени, ни желания. Камера предупредит его об опасности.

Он сообщил о своем присутствии по рации тремя тоновыми щелчками и получил два в ответ. У них были рации с приставками, кодирующими разговор, но он не полагался на них. Во-первых, код могут элементарно купить или выкрасть: чего-чего, а денег у местных бандитов хватало. Во-вторых, если не писали чужие – писали свои. А он не хотел потом отвечать на неприятные вопросы.

Как говорил ему человек, на которого он раньше работал и кто ввел его в темный мир специальных операций: можешь делать все, что угодно. Главное – не стань последним, кто это делает…

Два щелчка сообщили ему, что информация принята.

Через оптический прицел, поставленный на минимальное, четырехкратное увеличение, он видел, как сходились между машинами люди – свои и чужие. Тот, кто был со стороны русских… хотя если он русский, то я индус, был толстоват, одет в черный плащ, возможно, с кевларовой подкладкой. Лицо нездоровое от излишеств, но клоуном в дорогом костюме он не выглядел. Никак не выглядел.

Снайпер нажал кнопку… никак не мог привыкнуть, что кратность на новых прицелах изменяется не барабанчиком, а кнопкой, причем плавно. Лицо русского наплыло на него… кустистые волосы, нитки седины, пористая кожа – при увеличении в тридцать шесть раз это все было отлично видно. Он не мог держать такое увеличение долго – в конце концов, он должен был следить за происходящим в целом, а не только за русским криминальным авторитетом. И он уже собрался снова снизить кратность до минимума, когда кое-что вдруг привлекло его внимание…

Лицо русского! То моментально проскользнувшее выражение, которое он даже не был уверен, что поймал. Выражение звериной злобы.

Черт…

Русский о чем-то сказал. Выглядел он довольно спокойно, хотя и покраснел. Впрочем, у него и так нездоровый цвет лица, его образ жизни чреват инфарктом или инсультом.

Может, мини-сердечный приступ?

Дело в том, что он не всегда был снайпером. Много лет назад, еще до того, как он увлекся стрельбой, когда только начиналась вся эта поганая канитель и когда еще никто не думал, что Америка проиграет GWOT, его в числе небольшой группы операторов высшего уровня отправили в Израиль. Израиль жил в обстановке непрекращающегося террора семьдесят лет и накопил богатейший опыт борьбы с терроризмом. Но обмен опытом с США и вообще с НАТО носил эпизодический характер – просто постоянное и значительное присутствие американских солдат, пусть даже и в качестве курсантов, накалило бы и без того непростую обстановку в стране. Да и не было тогда такой потребности, готовились к войне с СССР, а не с завшивленными ублюдками в пещерах. Но опыт у Израиля был, и их направили для его оценки и определения возможностей его использования при подготовке американских подразделений первого уровня. Они приехали… учитывая потенциальные платежные возможности американцев (тогда они были почти бесконечными), с ними работали инструкторы высшего уровня, многие – действующие сотрудники спецподразделений. Он тогда многое почерпнул.

Работу в толпе у них вели действующие сотрудники ШАБАК. Они изучали все: начиная от того, как выявить террориста в толпе, до того, как безопасно нейтрализовать его (для этого израильтяне разработали специальную стрелковую стойку – с падением на колени или даже на землю, так, чтобы пули шли снизу вверх, без риска задеть окружающих, даже если они пробьют тело террориста насквозь). Они работали на специальных тренажерах, им показывали мимические выражения лица, они запоминали те, что свойственны людям, одержимым какой-то мыслью и находящимся в стрессе. Более того, они учились замечать и распознавать те «мгновенные выражения лица», какие занимают десятые доли секунды. Непроизвольные реакции – от того, как человек инстинктивно реагирует на что-то, и до того, как разум берет под контроль чувства. Многие люди умеют лгать профессионально, особенно на Востоке, многие держат нож за спиной, а сами улыбаются. Но вот эти мгновения, на которые чувства опережают разум, их не умеет контролировать практически никто.

Его плюсом было то, что прицел – точнее, насадка, которая была на нем, – работала в режиме автоматической записи. Рискуя тем, что он окажется не готов к внезапному развитию ситуации, он вывел в поле зрения прицела, начал покадровый просмотр.

Вот!

Оно. То самое выражение неконтролируемой злобы.

Русский опасен. Он что-то задумал.

Он переключился снова в режим прицела и дал один тоновый сигнал – режим опасности. Условный сигнал – требование быть готовым к нападению.

Русский и тот, кого он охранял и на кого работал, уже расходились. Поскольку поставленный на минимальную кратность прицел давал широкое поле зрения, он не видел каких-либо представляющих опасность движений со стороны русских. Но то, что он видел, не внушало покоя, поэтому он навел прицел на спину русского.

Сосредоточиться. Это еще более важно, потому что рядом никого нет. Снайпер – высшее выражение одиночества.

Русский вдруг побежал, и полы его плаща распахнулись как крылья. Он инстинктивно, на движение, как хищник, выстрелил, и русский, махнув руками, тяжело упал на месте. Проверять, жив он или нет, смысла не было. Он, как и большинство снайперов, целился не в голову – это самая подвижная часть тела, а в центр тяжести человека, чуть пониже груди. Но «триста винчестер магнум» – живых не оставляет.

Заработали автоматы и пулеметы – и с той и с другой стороны. Он двумя выстрелами снял рванувшихся к русскому телохранителей, потом перевел прицел чуть левее. Прикрывавший пулеметчик вел огонь, укрывшись за высоким бортом «Гелендвагена». Сложная цель, меньше чем на треть фигуры видна. Справится ли…

Он выстрелил – и увидел, как пулемет отлетает в сторону вместе с частью руки.

Отлично. Он снова прицелился…

* * *

Алекс Сэммел сидел в аэропорту, приехал порешать там дела, когда зазвонил телефон. Причем телефон, номер которого он давал не всем. Он посмотрел на номер… номер принадлежал одному из русских. Он никак не назвал его в телефоне – просто запомнил. Получается, и русские тоже запомнили.

– На связи.

– Алекс…

– Да.

– Это Дима. Не знаю, ваше ли, но на восемнадцатом километре дороги на Нягань разборка идет. По-взрослому. Кто-то из ваших там попал, в эфире активный обмен. Мы выезжаем.

– Понял. Спасибо…

Сэммел переключил телефон в режим рации, запустил сканер. Послушав обмен, зло выругался.

– По машинам! Жак, остаешься здесь! Разгрузишь транспорт и уйдешь на базу с конвоем! Будь внимателен, в городе неспокойно.

– Понял, месье командир. – Жак, бывший сержант одиннадцатой десантной бригады армии Франции, был человеком, на которого можно положиться.

Сэммел уже прыгнул в свой «Ленд Крузер», машины набирали ход. Он набрал номер, заранее забитый в памяти, и сбросил звонок. Это был условный сигнал дежурному о том, что грядут большие неприятности…

* * *

Когда они подъехали на место, русские уже там были. Взвинченные до предела, они поставили БТР на дороге и едва не положили их лицом на землю, чего Сэммел, конечно, допустить не мог. Под дулами автоматов он пытался объясниться с взвинченными до предела бойцами полицейского спецназа, когда появился один из полицейских офицеров, которого он знал. Один из тех, с кем они штурмовали виллу Чокуева.

– Э, э… Отбой, бойцы! – моментально сказал он.

Спецназовцы опустили автоматы.

– Мне Дима звонил, – сказал Алекс. – Кого расстреляли?

Русский пожал плечами.

– А хрен его знает, – сказал он. – Пошли, посмотришь…

* * *

То, что он увидел в карьере, было страшно. Такого кошмара он не видел со времен Казахстана…

Весь карьер – а он был довольно широким – был завален трупами. Трупов было столько, что казалось бессмысленным отмечать их, вообще производить какие-то следственные действия – даже то, что он видел, – десятки трупов, к сотне, если не больше. Очагами боя были две группы машин – в одной их было пять, в том числе один сильно поврежденный и выгоревший пикап с «ДШК», ствол которого обличающе указывал на небо черным, обгорелым пальцем. В другой группе машин их было столько, что сразу даже и не сосчитать… десятка два. Почти все обгорели, какие-то еще горят. Русские пытались тушить, но не до всего руки доходили. Не было видно медиков, никто никому не оказывал помощь. Чуть в стороне от большой группы бестолково поставленных машин стоял экскаватор.

Сэммел достал телефон, перевел в режим фотоаппарата, поставил зум на шестнадцать. Качество камеры позволяло разглядеть, во что превратился экскаватор: груда стали, отличное укрытие, которое не пробьешь и из «Диско». Вся кабина в дырах… часть дыр огромные, буквально вырваны куски металла – били из «ДШК», из пулеметов и автоматов. Русские за ноги, за руки таскали тела и складывали их в рядок. Кто-то пытался скрыться за экскаватором и не смог.

– Что здесь произошло?

– Позвонили, сказали – перестрелка идет. Когда мы выехали, тут уже разобрались.

– Выжившие есть?

Русский пожал плечами. Это могло означать, что если и есть, то никто с ними возиться не будет…


Россия, Югра. 22 мая 2020 года

В этот день неприятности начались не с утра – они начались еще ночью. Парень из безопасности аэропорта, что самое невероятное – американец, предпринял попытку дезертировать. Причем с оружием. Ночью, в свое дежурство, взял два автомата «АКМ», сорок один снаряженный магазин к ним и предпринял попытку вылететь с аэродрома на вооруженном самолете «Пилатус». К его счастью и к счастью всех их, в самолете случилась неисправность, он вынужден был пойти на вынужденную посадку в сорока километрах от базового аэродрома. Хорошо, хоть не угробил самолет. Чего он не знал, так этого того, что во все: в самолеты, в технику, в оружие – внедрены RFID-метки для того, чтобы не выпускать собственность компании из-под контроля. Утром его взяла наскоро сформированная группа захвата, прямо в этой долбаной тундре. Увидев вертолет, он дурить не стал, сел и поднял руки. Вылет вертолета обошелся в четыре тысячи семьсот американских долларов, вся эта эскапада с самолетом – еще полторы.

Идиотизм полный…

Сейчас этот парень, по имени Чэнс Монро, сидел в офисе Сэммела в пластиковых наручниках и беззвучно плакал. А сзади, на краю стола, сидел Милош, который его и доставил, и шумно пил кофе с сахаром. Сэммел тоже пил, но без сахара, потому что сербу не помешало бы немного энергии, а вот Сэммелу надо было прийти в себя и дожить до обеденного перерыва, когда можно хоть немного поспать. Если какой-нибудь придурок опять чего-нибудь не отчебурасит.

Это такое слово русское. Отчебурасит, то есть сделает какое-нибудь дерьмо. У русских есть очень много слов, непонятных, но метких, они придумывают их буквально на ходу. Очень творческий народ…

Сэммел поставил на стол большую чашку с кофе, из толстой керамики, чтобы не обжигала руки, даже когда там налит кипяток. Взял со стола свой планшетник, вызвал файл Монро.

– Чанс Алистер Монро, восемьдесят пятого года рождения, родился в Батон-Руж, штат Луизиана. Государственная средняя школа, затем – морская пехота США. Двадцать четвертое экспедиционное соединение, первый батальон второго полка, высадка в Ираке. После возвращения в Кэмп Леджун перевелся в полк специальных операций морской пехоты. Три боевых тура в Афганистан, сорок одна миссия с риском для жизни. Благодарность президента, Бронзовая звезда. Участвовал в экстренной эвакуации американского посольства из Кабула в шестнадцатом, уходил одним из последних. Сразу после этого написал рапорт и демобилизовался. Интересно почему?

Парень промолчал. Он был настоящим американцем – крепким, чуть грубоватым парнем, в котором слилась кровь индейцев из болот Луизианы, французских колонизаторов, мексиканцев и благородных ВАСПов. Наверное, если бы не война – он бы сейчас жил полноценной и полезной жизнью где-нибудь в пригороде, имел бы троих детей, почти выкупленный дом и постоянную работу. А может, и не имел бы – работы-то сейчас нигде нормальной нет.

– Достало? – понимающе сказал Сэммел. – Я тебя понимаю. Меня тоже все уже во как достало…

Сэммел провел ребром ладони по горлу чисто русским движением, углубился в чтение.

– Таджикистан, работал на ДинКорп, дальше к нам. Работал в Казахстане, на обеспечении безопасности каспийской инфраструктуры, отличные рекомендации. Отмечен как потенциальный кандидат на повышение… до сегодняшнего инцидента. Итак, я тебя слушаю, парень. С кем ты хотел разобраться, с двумя «калашниковыми» и мешком снаряженных магазинов, а?

Парень молчал.

– Что у него еще было?

Милош оставил пустую чашку.

– Полный комплект гражданского в мешке. Рабочая роба, почти новая.

– Деньги?

– Около трех штук.

– На билет хватило бы. Куда ты собирался лететь – с мешком оружия? И на чем?

Парень молчал

– У тебя конфликт с местными?

– …

– Ты был пьян?

– …

– Твою мать… – выругался Сэммел.

Достал нож, полоснул по белой ленте наручников. Парень недоуменно посмотрел на него, потом начал растирать запястья.

– Вали отсюда. Давай-давай…

Сэммел энергично покачал рукой.

– Проваливай. Чтобы духу твоего не было. Здесь не армия, не военная полиция, нет ни хрена никаких законов. И я – единственный и окончательный судья. Если я буду разбираться, почему тот или иной козел вдруг решил дезертировать, у меня не хватит времени ни на что другое. Поэтому – давай, вали. Три штуки тебе вернут. Садись на самолет, и чтобы я больше тебя не видел. Работу таксиста найдешь, больше ты ни на что и не годен. Доверия ты больше не заслуживаешь. Дезертир.

– Давай, ну? Второй раз говорить?

Парень встал, неуклюже пошел к двери. Перед дверью замер, но его никто не останавливал, и дверь была не заперта. Он нажал на ручку – и дверь открылась…

Когда дверь закрылась, американец и серб переглянулись.

– Что думаешь? – спросил Милош.

– Да ничего не думаю… – Сэммел зло выругался. – Скоро нас всех можно будет с чистой совестью в дурку запереть, понимаешь? У нас крыша едет. А самое плохое то, что ты этого не осознаешь… пока не окажешься с автоматом в руках перед десятком-другим трупов. Которых ты сделал и даже не помнишь, как именно.

– Спаси Мати Богородица, – серб перекрестился.

– Не спасет, друг. Мы забыли Бога. И Бог забыл нас. Вот и все…

Раздался стук в дверь.

– Войдите!

На пороге был Монро.

– Что-то забыл? Документы и деньги получишь на респешн, здесь их нет.

– Нет, сэр. Просто… я не хочу, чтобы вы считали меня дезертиром, сэр.

– Парень, ты в своем уме? Ты покинул пост, взял два автомата и мешок патронов, угнал самолет. И ты хочешь сказать, что ты не дезертир. А кто тогда?

– Куда ты летел? – спросил Милош, наливая себе еще кофе.

– Порт Полярный, сэр.

– О’кей. И что ты там хотел сделать?

– Сесть на судно. До Аляски.

– До Аляски? И что ты нахрен забыл на Аляске? Решил сменить работу?

– Нет, сэр. Просто…

– Что – просто?! – сорвался Сэммел. – Что, нахрен, просто?! Это для вас, козлов гребаных, все, нахрен, просто. Сложно только для меня! И эти сложности создаете мне вы, каждый понемногу! Твою же мать!

– Сэр! – Монро вдруг стал по стойке смирно. – Разрешите доложить, сэр!

Сэммел махнул рукой.

– Докладывай… Если сказать ни хрена толком не можешь.

* * *

Если раньше письма писали на бумаге, упражняясь в эпистолярном жанре, то сейчас письма шли по электронной почте. Это же письмо было записано на карточку памяти мобильного телефона. Ее прислали обычным почтовым конвертом, в который вместе с карточкой было вложено три листа бумаги.

Пустых. Умно придумано…

Сэммел сунул карточку памяти в универсальный слот, прогнал антивирусником – чисто. Включил изображение…

* * *

– Кто они? – спросил Сэммел после того, как ролик был проигран до конца. – Ты их знаешь? Знаком с ними?

– Черные братья, сэр, – сказал Монро, – уголовники. Приняли ислам в тюрьмах. А этот дом, который на видео, эти женщины… это моя семья, сэр.

Сэммел откинулся на спинку стула. Сдавил пальцами виски… голова просто раскалывалась. Хотелось выпить, но пить было нельзя.

– Ты кому-то это еще показывал?

– Нет, сэр. Я просто… хотел приехать домой до того, как мою семью… вырежут, как в Афганистане. Как это было уже много раз. Мы… мы проиграли эту войну, сэр.

– Ни хрена.

– Нет, сэр. Проиграли, – тихо, но с убежденностью сказал Монро. – И знаете что, сэр. Самое лучшее, что мы можем сейчас сделать, – просто вернуться домой. Пока нам есть куда возвращаться…

Болела голова. Тошнило… от недосыпа, от антацида и кофе… от всего этого гребаного мира. Хотелось заорать.

– Сегодня останешься здесь, в офисе. В течение дня я приму решение. За пределы периметра ни ногой, на первом этаже есть свободное помещение. Милош, проводи его.

Серб положил руку на плечо Монро, и они вместе вышли.

Сэммел хотел запустить видео еще раз, но не был уверен, что у него есть силы смотреть это гребаное дерьмо. Он немного подумал… потом достал карточку, положил рядом. Вызвал рапорт, в котором были изложены обстоятельства дезертирства Монро, и какое-то время сидел и смотрел на него. Потом решительно ударил по клавише «del». Удалить к чертовой матери.

Если бы это все… все вот это, вот это, б…, все можно было точно так же удалить.

Открылась дверь. Вернулся серб.

– Все сделано, – сообщил он.

– Я принял решение, – сообщил Сэммел. – Ничего не было. Как пойдем отсюда, организуй парню билет на самолет и пусть оформят выплату всего, что полагается.

Серб кивнул с явно довольным видом.

– Добро.

Сэммел потер виски.

– Я знаю… ты вряд ли будешь рад это вспоминать…

Серб присел на свободный стул.

– Да… – сказал он, – у нас было то же самое. Все с малого начиналось. Знаешь, с чего начался конец нашей страны. С драки футбольных болельщиков после матча.[58] Тогда… мы не думали, что так будет. Мы не думали… что так все будет, понимаешь? Даже когда мы били этих… мы не думали, что нам придется встретиться с оружием в руках. Что будут гореть деревни. Что за солдатами будут идти торбари… знаешь, кто это такие? Это те, кто добивает раненых и забирает у них все, что есть… золотые зубы… отрезает пальцы, чтобы снять кольца. Мы… знаешь, у нас все-таки была дисциплина, мы могли снять хорошую обувь с убитого или пленного, забрать оружие, боеприпасы, куртку, но если бы кто-то стал отрезать пальцы ради колец, это не поняли свои же. Многих из нас потом судили… но кто судил этих торбарей? Бог?

Сэммел не знал, что ответить. Он старался не говорить со своим напарником о таких вещах – как раз, чтобы не поднимать такие темы.

– И как этого не допустить?

Серб горько усмехнулся:

– Думаешь, я знаю?

Сэммел потянулся за трубкой.

– Зато я знаю…

* * *

Агенты прибыли через два дня.

Американское посольство в Москве работало, хотя и сокращенным штатом, но штат безопасности только увеличился. Москва была городом, где свое представительство имело не только ЦРУ, но и ФБР и Секретная служба США. Секретная служба занималась проблемами подделки денег… благо Россия была основным рынком сбыта фальшивых сотен высокого качества из Ирана, ФБР – они действовали под крышей юридического советника посольств – занимались… да много чем они занимались. Были адвокаты, которые пытались что-то сделать с американской собственностью в России – она не была гарантирована после переворота. Были оперативные агенты – они пытались что-то сделать с организованной преступностью, с русской мафией, с кавказскими этническими криминальными группировками, которые в последние годы резко усилились и выходили уже на международный уровень. Были специалисты по борьбе с терроризмом – они тоже пытались что-то сделать, и даже в контакте с русскими. Посольство США напоминало пожарную машину рядом с горящим небоскребом… они пытались что-то сделать и даже где-то сбивали огонь, но главным сейчас было то, не рухнет ли здание на соседние.

В отличие от хрестоматийных агента Малдера и Скалли – эти были куда менее живописными. Один – от тридцати до сорока, дешевый костюм, перхоть… он был похож на агента времен Сухого закона или на не слишком чистоплотного и с чистыми руками полицейского. Второй – лет двадцать пять, почти баскетбольного роста… когда ехали из аэропорта, он смотрел во все глаза по сторонам, ожидая увидеть следы ожесточенных боев. Этого было жаль. Первый почти доработал до пенсии и, наверное, выйдет на нее до того, как все пойдет кувырком. Он уже знает, что ничего не поделать, и единственно, о чем сейчас его забота, так это о размере его пенсионного фонда. А этот… этот пацан совсем еще. Он того поколения, которое выросло на компьютерных играх… где все просто и круто, и главное – если тебя убили, то ты просто возрождаешься на крайней контрольной точке. Этому еще предстоит узнать, что почем…

Сэммел встретил их в своем офисе. Предложил чай, клюквенный морс. После обмена любезностями включил на компьютере видео.

Агенты смотрели видео молча.

– Мы можем это взять, сэр? – сказал старший из агентов.

– Полагаю, что да. Что вы намерены предпринять?

Агент пожал плечами.

– Передадим это в Национальный информационный центр. Они попробуют установить, где это происходило.

– А дальше?

– Извините, сэр, но дальше – уже не наши проблемы.

– Что?!

Агент смотрел на него даже с какой-то… жалостью, что ли. Сэммел понял, что ничего сделано не будет – эти агенты просто забирают запись, они не спрашивают, откуда она, не пытаются допросить кого-то…

Они просто изымают неудобную улику.

– Сэр, вы должны понимать, что система имеет свои ограничения. Эти парни… по сути, они ничего не сказали…

– Ничего не сказали? Это происходило в Батон-Руж, штат Луизиана! Этот дом – он принадлежит одному из моих людей! Я один слышал угрозу убийством или нет?!

– Сэр, этот парень не сказал: делай то-то или не делай этого, а то мы убьем твою семью. Он сказал про джихад, но если мы его вызовем, он скажет, что джихад означает усилие над самим собой, и не более того. А видео с домами он показал просто для того, чтобы, например, сказать, что его усилие будет заключаться в уборке мусора в своем районе. Чтобы он был такой же чистый, как и этот. И мы не сможем опровергнуть его.

– Он послал это видео моему парню!

– Сэр, мы проверим. Если это и в самом деле так – возможно, что-то и удастся сделать. Но полагаю, что…

– Вы что, считаете, что это нормально?

Агент оглянулся по сторонам. Сэммел не раз видел, как это делали русские – проверяя, кто рядом, перед тем, как начать говорить начистоту. Но это были русские. И это была Россия, где четверть века правил Джо Сталин, а людей хватали и бросали в ГУЛАГ за одно сказанное невпопад слово. А теперь так же делал американец.

– Начистоту, сэр. Мы понимаем, что это такое и что значит это видео. Но нужно учитывать политические последствия всего этого. Страна устала от войны, общественное мнение настроено крайне негативно, оно за то, чтобы вернуть наших людей домой. Ваша работа… отнюдь не пользуется популярностью, скажем так. Никому не нравится, что кто-то зарабатывает за год на приличный дом, убивая людей в интересах ресурсных компаний. А эти парни… их моментально поддержат и писники,[59] и все без исключения организации афроамериканцев. Так что на вашем месте…

– Вы не на моем месте, – процедил Сэммел.

– И тем не менее…

– Вы не на моем месте. Вы сидите в гребаной Москве, и в кармане каждого из вас – билет на самолет с открытой датой. А я сижу здесь на гребаном вулкане, затыкая ж…й дыру из по меньшей мере сорока миллиардов извлекаемых запасов и чертовой кучи ублюдков, которые считают, что всю нефть Аллах предназначил мусульманам. И они уже добираются до моих людей через пятую колонну, а вы сидите и говорите мне про политкорректность, так ее мать. Не смейте говорить, что вы на моем месте, вы и не представляете, что значит быть на моем месте.

– Черт возьми, что вы от меня хотите? – вспылив, заорал агент. – Наши возможности тоже ограничены.

– Ограничены? Я просто хочу, чтобы кто-то оторвал свою ж… от стула и защитил граждан США от врагов внутренних, точно так же, как мы защищаем их от врагов внешних. Принесите хоть какую-то пользу, сделайте что-нибудь для вашей страны!

– Это и ваша страна тоже!

Алекс Сэммел вдруг остановился. Резко, как конь на скаку – чтобы понять, что он сказал. И почему это сказал.

И понял.

Он вдруг вспомнил, что первый раз оказался в Афганистане в две тысячи пятом. И с тех пор практически не был в Соединенных Штатах Америки достаточно долго, чтобы помнить что-то хорошее или чтобы сделать что-то хорошее. С тех пор прошло пятнадцать лет.

Он уже пятнадцать лет не выходит из боя…

– А знаете, что, агент… – сказал он. – Последние пятнадцать лет я провел за пределами Соединенных Штатов. Моя страна дала мне винтовку и послала на войну. И я пошел. Последние семь лет я вообще не был в США дольше, чем это было необходимо, чтобы получить новое назначение, залатать лишние дырки в шкуре и решить самые неотложные дела. И знаете что? Там, где раньше была моя страна, теперь ее нет. На ее месте есть что-то чужое. Я уходил на войну из другой страны, агент. И у меня нет никакого желания возвращаться в эту…

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ
Документ подлинный

…6 февраля (2013 года. – А. Афанасьев) в Сургуте были обнаружены тела двух жителей Киргизии, которые погибли в результате поножовщины с группой кавказской молодежи. Еще один подобный случай произошел в середине января в кафе «Эмбарго». Тогда в ходе массовой драки, зачинщиками которой, со слов очевидцев, выступили приезжие из Дагестана и Чечни, пострадали около двух десятков человек. Впоследствии 11 из них написали заявления в полицию и прокуратуру с просьбой наказать обидчиков по всей строгости закона.

Так же недавно на Нефтеюганском шоссе в Сургуте было расстреляно такси. Таксист не уступил дорогу на левой полосе при свободной правой, в результате обидчики обстреляли автомобиль. По некоторой информации, таксиста преследовали чеченцы, работающие в руководстве службы охраны Китайского рынка. Один из них, который и открыл стрельбу, помещен до суда в изолятор. Как рассказал один из свидетелей, чеченская диаспора хоть и осудила данный поступок, но наняла для земляка самого дорогого и опытного сургутского адвоката.

Губернатор же на вопрос, поступивший от читателя ее мини-блога в «Твиттере», ответила обтекаемо: «Предложения есть? Напишите, позвоните. За дельные идеи буду бесконечно благодарна».

Если это не отписка – то что? Неудивительно, что социальные сети просто кипят от возмущения.

«…Вы не представляете, что в Югре творится, половина населения любого города – это «восточные парни», и это не домыслы мои, это на самом деле так, вот, например, где я живу, половина населения азербайджанцы, там, где я раньше жил, половина были дагестанцы»;

«Я из Югры родом… То, что процентов 40 в каждом городе это правда. В Радужном так вообще больше половины «этих лиц»;

«В Сургуте ситуация действительно нестабильна… Кавказцы (дагестанцы, чеченцы и иные), правда, стали более агрессивными. А происходит это все из-за того, что у полиции и остальных контролирующих структур за последние годы сильно связаны руки, и держать данную категорию лиц под контролем стало невозможно»;

«Главная «заслуга» Комаровой (губернатор региона. – А. Афанасьев) – наводнение Югры жителями кавказских республик. Это наводнение захлестнуло Нефтеюганск, Нижневартовск, Сургут, а в Радужном закончилось межнациональным конфликтом. Нам нужен губернатор, который будет защищать жителей, а не приезжих»;

«Наталья Владимировна Комарова… выделила 280 квартир в новостройках чеченцам как «вынужденным переселенцам». А мне не дают ипотеку, потому что у меня зарплата маленькая. Это нормально?»

rusplatforma.org


Югра. 25 мая 2020 года

Утром на работе не появилась Марина.

Сэммел отсыпался, вчера они прибыли в Сургут в час ночи, и сам опоздал на работу. В офисе, недоуменно взглянув на пустое место ассистентки, он сам включил кофейную машину, прошел в кабинет и начал писать очередной отчет заказчику с рекомендациями по укреплению безопасности. Только закончив его, он понял, что что-то не так. Вышел в приемную. Милош сидел и пил кофе, а Марины не было…

– Где Марина?

Серб достал сотовый телефон, набрал номер. Пожал плечами:

– Не отвечает, сэр…

Сэммел снял трубку стационарного аппарата. Набрал короткий внутренний номер дежурного администратора.

– Это Сэммел. Мисс Ивонина не появилась на работе. Она ни о чем не предупреждала?

– Нет, сэр.

– Когда она последний раз проходила в здание?

– Минутку… двадцать четвертого, то есть вчера, сэр. Вышла как обычно, в девятнадцать тридцать.

Конечно, всякое может быть, но…

– Прикажете подготовить документы на увольнение, сэр?

– Пока не нужно. Активируйте дежурную группу поддержки, мне нужно два вооруженных человека и машина.

– Есть, сэр.

Предчувствие грызло душу.

– Милош, едем. Готовься к неприятностям.

Пожав плечами, серб допил кофе и вышел из приемной. Готовься к неприятностям – значит, надо было спуститься вниз и взять сумку в дежурной – их там несколько, и в каждой – автомат Калашникова и все необходимое для серьезного боя.

Вернувшись в кабинет, Алекс Сэммел достал из сейфа свою сумку, в которой было все необходимое на случай неприятностей, – она выглядела как деловой кейс. Достал из него «МР5К», передернул затвор. Взведено и поставлено на предохранитель, cocked and locked. Посмотрим…

Немного подумав, Сэммел взял из сейфа пачку долларов и спрятал в карман.

* * *

Марина Ивонина, как оказалось, жила в типичном советском пятиэтажном доме, примерно таком, какие немцы нашли в Восточном Берлине, когда страна объединилась. Совершенно ужасающие строения, не держащие тепло зимой, не имеющие кондиционера, лифта, мусоропровода, с маленькими комнатушками, в которых иногда жило по несколько человек, одинаковые по архитектуре. Для того чтобы подняться наверх, надо было преодолеть несколько лестничных пролетов, исписанных непристойным граффити и изгаженных нечистотами. Просто удивительно, что в двадцать первом веке, в стране, которая первая вышла в космос, в таких условиях жили люди…

Одна «Тойота» остановилась на выезде, блокировав двор. Вторая – медленно покатилась по асфальтированной дорожке перед домом. Во дворе в куче песка играли дети, увидев машину, они сворачивали игры и бежали прочь. Все-таки их здесь не любят.

– Здесь… – сказал Саня и остановил машину.

Милош вышел, осмотрелся. Потом кивнул и открыл дверь.

– Нормально.

Вместе, вдвоем, они направились к подъезду. Дверь в подъезд перекрывала стальная дверь, явно установленная позднее и проектом не предусмотренная…

– Минутку, сэр…

Серб достал что-то вроде электрического тестера, приложил к тому месту, где должен был быть ключ, – и дверь, пиликнув, открылась…

Из-за того, что дверь была стальная – на ground floor, том, который русские упорно именуют первым, – была кромешная тьма. Серб не обнаружил опасности, позволил войти охраняемому. В подъезде было удивительно чисто, лестницы нависали над головой, на площадке было по три квартиры. Разномастные, стальные двери – люди боялись. На некоторых были номера, на некоторых нет. На втором этаже ряды почтовых ящиков без указания имени владельца.

– Четвертый этаж, – серб произвел несложный подсчет.

– Пошли.

Они поднялись на четвертый. Нужная дверь была стальной и выкрашена в зеленый цвет, немного похожий на цвет хаки. Сэммел кивнул – и серб вдавил кнопку звонка. Раздался неприятный звук, приглушенный дверью…

Тишина. Но Сэммел услышал едва слышное движение в квартире – кто-то там был.

– Звони.

Серб позвонил еще раз. Потом еще…

– Кто там? – наконец раздалось из-за двери.

– Мэм, это Алекс Сэммел, я бы хотел поговорить с мисс Мариной, если это возможно.

Молчание.

– Ее нет!

Лжет…

– Мэм, мисс Марина работала на меня. Я бы все же хотел поговорить с ней и выплатить ей выходное пособие, если она увольняется. Пожалуйста, мэм…

Снова молчание. Потом лязг засова…

Женщина, которая выглянула в щель между косяком и дверью… он сначала подумал, что это его мать… так они были похожи. Но его мать… его мать сейчас жила с отцом в Майами, они ходили на собственной небольшой лодке в море, а мать записалась на фитнес и присылала свои фотографии и фотографии дома по электронной почте. И по скайпу, когда они разговаривали, она выглядела здоровой и цветущей, несмотря на годы. А эта женщина… она была какой-то тусклой и… уработанной. Избитой жизнью в хвост и в гриву и из последних сил тянущей лямку.

Но тянущей…

Алекс Сэммел постарался улыбнуться.

– Мэм, Марина работала у меня ассистенткой и…

Лицо женщины внезапно исказилось от злобы, она неожиданно плюнула в его. Попала в подбородок.

– Убирайтесь! Чтобы духу вашего здесь не было… Убирайтесь!

Из квартиры слышались сдавленные рыдания. Женщина попыталась захлопнуть дверь, но Алекс успел подставить ногу.

– Мэм, я не желаю ничего плохого…

– Вы! Чтоб вы сдохли все, твари! Вы такие же, как и эти… убирайтесь, сказала! Нет ее! Нет!

Все было понятно. Алекс достал из кармана деньги, протянул женщине.

– Возьмите. И не держите зла, мэм…

Женщина взяла пачку денег – десять тысяч долларов. Бросила ее американцу в лицо. Захлопнула дверь, на этот раз Алекс не препятствовал.

Серб молча ждал. Менеджер региона, отставной сержант морской пехоты США, достал платок и вытер лицо. Затем нагнулся и поднял пачку денег. Пошел обратно, вниз, серб последовал за ним. На втором этаже, у почтовых ящиков, он внезапно остановился – и серб остановился тоже, как заводной солдатик…

– Знаешь, почему мы проиграли в Афганистане? – внезапно спросил отставной морской пехотинец.

– Нет, сэр.

– Мы не учли местной специфики, друг. Когда у нас взорвали небоскребы и убили три тысячи невинных людей, мы десять лет искали Бен Ладена и нашли его, когда все это не имело никакого значения, а мы были посмешищами для всего Востока. Если вместо этого мы бы отправили бомбардировщики и убили триста тысяч человек в Кабуле, мы бы выиграли эту войну, друг. Ты так не думаешь?

Серб помолчал, явно раздумывая, стоит ли доверять американцу, чужаку и врагу. Но все-таки решился.

– Откровенность за откровенность, сэр. В девяносто девятом, когда ваши самолеты бомбили Белград, я служил в специальной полиции. У нас были русские. Один из них служил в спецназе, – серб произнес это слово по-русски. – Это специальные операции, по-вашему. Он сказал, что надо взорвать базы НАТО, убить летчиков, и сказал, что его учили это делать. Самолет, сказал он, опасен только в воздухе, но не на земле. Дело дошло до Слобо,[60] и он сказал – нет, мы не террористы. Я до сих пор жалею, что мы тогда этого не сделали…

Американец внезапно даже для себя вдруг сказал, почти не раздумывая:

– И правильно жалеешь. Может быть, и не было бы сейчас всего этого дерьма…

Два человека, сказавшие друг другу слишком много, смотрели друг на друга в полутьме загаженного русского подъезда, словно встретившись впервые.

– У тебя есть? – сказал американец чисто по-русски. Только русские могут провести целый разговор, не называя, о чем идет речь, и прекрасно понять, друг друга. Американец от такого общения просто рехнется.

– Еще бы… – сказал серб, – здесь достать несложно. Кого?

– Кого угодно, – сказал американец, – на твой выбор. Не важно кого, главное оставить послание. С террором можно справиться только террористическими методами.

Серб кивнул:

– Я понял…

Американец достал из кармана многострадальную пачку денег, протянул ее сербу.

– За работу. Если мы не сможем помочь, то можем хотя бы отомстить. Если будут вопросы, я поклянусь на Библии, что поручил тебе проверить аэропорт…

– Я понял…

– Оставайся здесь. Я оставлю машину.

Американец пошел вниз.

– Сэр…

Сэммел обернулся – на площадке между первым и ground floor. Серб, на фоне окна казавшийся вырезанным из черной бумаги силуэтом, отдавал честь ему, врагу, двадцать лет назад бомбившему его родину. Отдавал, как это делают в Европе.

– Всегда верные, друг… – американец тоже отдал честь на свой манер, – всегда верные…

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ
Документ подлинный

Предолимпийский Сочи. Автобусная остановка «Звездочка». Микрорайон старый, всегда людно, много магазинчиков, ларьков. Выйдя из маршрутки, решили купить овощей. Перед нами несколько человек, мы болтаем, ожидая своей очереди.

Вдруг ухо улавливает какое-то напряжение в звуках – переключаюсь, вслушиваюсь, понимаю, что молодой человек что-то говорит девушке-продавцу на языке, которого она не понимает. Девушка пытается улыбнуться, извиняется, объясняя, что она не понимает, о чем спрашивает ее молодой человек.

И тут вдруг он разражается просто фонтаном из оскорблений на вполне нормальном русском языке, обзывает девчонку последними словами, а потом говорит ей назидательно:

– УЧИ, КОБЫЛА, ЧЕЧЕНСКИЙ ЯЗЫК! Скоро здесь никто на русском разговаривать не будет! Тех, кто выучит, оставим здесь работать на нас. А КТО НЕ ВЫУЧИТ – САМИ ВИНОВАТЫ, ПЕРЕРЕЖЕМ, КАК БАРАНОВ! Здесь скоро все наше будет!

rons-inform.livejournal.com


22 марта 2019 года. Жанаозен, Западный Казахстан

Завидев прокуратора на балконе, люди заволновались, а когда на низкий помост вывели приговоренных, раздался нестройный гул голосов. Но это был именно гул, а не отчаянный рев вскипающей человеческой массы, от которого у любого опытного человека по спине начинал лить холодный пот.

Ян Валетов. Проклятые

Перевернутый грузовик стоял на трассе так, что они чуть не врезались в него. Прямо за взгорком, прячась за ним, выскочил на скорости, и… Сидевший за рулем Марко резко рванул руль, и громадный «Субурбан» сотрясся всем телом, рухнул в придорожную канавку, а потом выскочил из нее на инерции, так что все подпрыгнули и кое-кто ударился головой о закрепленный на потолке в держателе автомат.

– Твою же мать!

Справа, откуда-то из степи, ударили автоматы. Одна из пуль с сухим треском врезалась в стекло, оставив уродливую белую кляксу.

– Контакт справа!

– Не ввязываться, проскочим!

Марко, как и положено в таких ситуациях, давил на газ изо всех сил, машина ревела, но тащила. Будь благословенна казахская степь – похожая на бескрайние техасские прерии, там вместо дорог были одни направления, ехать можно было куда угодно, и остановить машину было совсем непросто, это не Афганистан…

Милош, серб, перешедший к ним из Эринис, пинком приоткрыл дверь, выставил пулемет, оперев его на заранее пристегнутый тросик, и дал длинную очередь непонятно куда. Пулемет тоже был сербский, марки «Застава»,[61] переделанный под патроны калибра 5,45*39. Тут таких полно…

– Прекрати!

– Справа… черт!

Справа был какой-то внедорожник, отогнанный с дороги и разбитый, разграбленный, причем только что. И один из грабителей бросился на землю, а второй – решительно вскинул винтовку, кажется Мосина-Нагана, к плечу.

Грохнул выстрел. Стекло не выдержало удара, но не разлетелось благодаря специальной пленке. Машина продолжала идти, в салон ворвался степной ветер с примесью тревожного запаха гари…

– Все целы?

Машина резко свернула в сторону, раздался еще один выстрел – как молотком по кузову. Сталь выдержала…

– Ублюдок. Стой!

Машина резко клюнула вперед, седоков бросило кого на сиденье, кого на руль…

Стрелка скосили с двух автоматов, не дав сделать третьего выстрела…

– Сэр, уходим?

– Досмотрим машину! Марко, разберись, что там со стеклом. Нам надо ехать. Милош, ты прикрываешь!

Серб полез обратно в машину – стальной люк в крыше был квадратным и открывался на все четыре стороны, давая стрелку какую-то защиту. Еще он наденет каску, как и положено – изображать легкую мишень для снайпера никому не в радость…

Без команд, прикрывая друг друга, они продвигались вперед. Машина – либо «Митсубиши Монтеро» старой модели, либо его китайский аналог, который здесь тоже продавался. Стекла выбиты, на кузове видны следы пуль.

Второй – вскочил и побежал в панике, в чистую степь, получил несколько пуль в спину и лег.

– Чисто!

– Чисто! Секи дорогу!

Сэммел – он шел на острие – приблизился к машине.

Со стороны дороги открыты обе двери, и водительская, и пассажирская. Разбито стекло, сработала подушка безопасности, на водительском сиденье, на двери – следы крови. Видимо, кто-то попался на такую же ловушку – впереди следы легкого столкновения. Остановили, расправились со всеми…

Рядом с машиной – женщина, лет сорока, полная, явно русская. Одежда разорвана в клочья, вспорот живот. Три пальца то ли отрезаны, то ли отрублены топором. Чуть дальше, у капота – девочка. Из одежды на ней только яркая, подростковая куртка, на ногах видны следы крови. Значит, изнасиловали и мать и дочь. Матери выпустили кишки, дочери не успели – случилась добыча, с которой они не справились.

Уроды…

Чуть дальше – у самой дороги, в канаве – лежал мужик. Лежал на спине, залитое кровью лицо, чудовищные, залитые кровью дыры вместо глаз, испластанное то ли ножами, то ли штыками тело. Значит, вытащили из машины и зверски, после долгих издевательств убили.

Сэммел вдруг понял, что девочка еще жива. Он почему-то воспринимал ее как мертвую, хотя она просто сидела, сжавшись в комок у переднего пробитого колеса машины. Почему-то на подсознании он думал, что она умерла, хотя он отлично знал, как выглядят мертвые и как выглядят живые…

Он присел перед ней на корточки, взял за подбородок, чтобы видеть ее глаза. Посмотрев ей в глаза, он почувствовал какой-то холод в душе. Это были глаза… смертельно испуганного теленка. Или щенка. Щенка, которого вдруг забрали от любившего его хозяина и долго и жестоко били. Это не были глаза ребенка, у детей не может быть таких глаз.

– Кто ты? – спросил Сэммел по-русски. – Ты русская? Ты говоришь по-русски?

Девочка помедлила. Потом кивнула.

– Кто ты?.. – спросила она. Ее голос, совсем еще детский, в сочетании с больными, испуганными глазами, производил страшное впечатление.

– Я из морской пехоты, – привычно сказал Сэммел, – мы увезем тебя домой.

Он подумал немного и добавил:

– И еще. Я – русский. Понимаешь, да? Русский.

Девочка снова кивнула. Она могла поддерживать голову и смотреть на него, поэтому Сэммел отпустил ее подбородок:

– Кто это сделал?

Девочка вдруг посмотрела через его плечо – и сжалась, в глазах ее снова плеснулся ужас.

– Они… – чужим и страшным голосом сказала она.

Сэммел обернулся. Бросился назад, срывая с плеча автоматическую винтовку, упал в сырую, весеннюю канаву, которая как-то могла сойти за окоп.

– Контакт на семь! – не своим голосом заорал он.

Китайский внедорожник в полицейской раскраске катился по дороге, накатом. Уже на ходу открылась дверь, из нее выпрыгнул полицейский, в военной форме и с автоматом Калашникова наперевес. Он прицелился на ходу в «Субурбан», Сэммел трижды выстрелил – и увидел через прицел, как брызнуло красным и полицейский повалился на асфальт. Почему-то он даже не сомневался, что в полицейской машине, в полицейской форме – насильники и убийцы, хотя за день до этого участвовал в брифинге на семнадцатом этаже высотки в Астане, новой, отстроенной по-европейски казахской столицы. Первый и третий мир здесь отстояли друг от друга совсем недалеко, порой от них был шаг. И сомневаться было нельзя, хочешь выжить – не сомневайся…

От внедорожника ударили выстрелы – и в этот момент серб, развернувшись на сто восемьдесят градусов в «Субурбане», открыл огонь. Град легких автоматных пуль метров с сорока накрыл полицейский внедорожник свинцовым дождем, превратил в решето кузов, разлетелись осколками окна, с хлопком лопнули шины. Внедорожник прокатился еще несколько метров и остановился…

Сэммел поднялся из грязной канавы. Несло кровью, смертью, дерьмом и бойней, степь пахла сыростью и скорой весной. Он уже давно отвык задавать вопросы о смысле жизни, о грешном и праведном – даже себе самому он никогда не задавал таких вопросов. Он помнил слова, которые ему сказал один аксакал в Туркменистане, старый и мудрый человек. Он сказал: «Весь мир лежит во зле, и ты мало что можешь с этим сделать. Просто помоги тем, кто рядом с тобой. Чем можешь. И на Суде это тебе зачтется…»

С тех пор он так и поступал. И впервые за долгое, очень долгое время был в ладу с самим собой…

Он поднялся. Подошел к девочке, легко поднял ее на руки. Понес к «Субурбану». Переодеться там найдется…

* * *

– Еще живой…

Серб протянул Сэммелу руку, на которой были четыре золотых кольца, аляповатые, женские сережки и еще что-то. На всем на этом были следы крови, а на сережках – даже обрывки кожи и мяса. Вырывали с мясом, рубили руки. А глаза у серба были слепые и мерзлые, как у уснувшей магазинной рыбы…

– Когда у нас была война… – негромко сказал он, – у нас в Боснии были мародеры. Их называли торбари. Мусульмане. Они шли следом за джамаатовскими, с ножами, топорами, торбами. Добивали ими раненых, пленных и забирали все, что может что-то стоить. Когда мы ловили таких, то обычно сажали на кол…

Сэммел подошел к полицейскому внедорожнику, где еще булькал, оплывая кровью, мародер-полицейский.

– Многих убил?! – спросил он по-русски.

В глазах полицейского к боли прибавился ужас. Правосудие – каким бы оно ни было – вот уже много веков разговаривало в этих краях на русском языке.

Сэммел протянул руку – и серб вложил в нее трофейные украшения. Американец бросил их в машину, на полумертвого мента и мертвого его напарника. Какая-то машина, идущая по трассе, с ускорением прошуршала мимо, здесь не было принято останавливаться и интересоваться чужими делами…

– Дай канистру…

Из «Субурбана» передали пластиковую канистру, и бывший морской пехотинец, сняв пробку, направил остро пахнущую жидкость внутрь, в салон бывшей полицейской машины. Затем достал зажигалку…

Полицейский завизжал от ужаса…

Одно и то же. Всегда и везде – одно и то же…

Столкновения первого мира и третьего случались всегда. Будь то восстание сипаев в Индии, или падение Хартума, или высадка морской пехоты США в Никарагуа… это всегда так было. Но мой Бог, неужели было так страшно?

Сначала все было обычно. Когда американцы осваивали Аравийский полуостров, когда за громадные деньги они строили там всю инфраструктуру, скоростные бетонные шоссе. Когда строили целые города, было не так. Арабы хоть и относились враждебно, но все-таки такого беспредела не было. Американцы строили маленькие америки – на острове Киш в Иране или американские городки в Саудовской Аравии – и так и жили в них, за забором, известным всем и каждому, и никто никому не мешал.

Но в какой-то момент все это сломалось. Забор сломали сразу с двух сторон. Ибо те, кто правил этими маленькими злобными народцами, по кривой усмешке судьбы, почему-то владеющими богатейшими землями, уже не просто хотели жить как американцы. Они хотели БЫТЬ АМЕРИКАНЦАМИ, они посылали своих женщин, чтобы те рожали в Америке, они посылали своих сыновей и внуков в Сандхерст и Вест Пойнт, они начинали относиться к своим народам не как к своим детям, пусть непослушным, но все же детям, а как к чужакам, к тем, кто мешает по-настоящему наслаждаться жизнью в БЕЗОПАСНОСТИ и ДОВОЛЬСТВЕ, не ощущая острого, как нож, взгляда соплеменника в спину, презрения простого подавальщика в ресторане, ненависти соотечественника на дрянной «Ладе», не пропускающего вперед на дороге. А народы, которыми они управляли, видели все это и озлоблялись. И отцы наций становились даже не отчимами, жестокими и равнодушными, но все же своими, а чужаками, вломившимися в дом сами и приведшими в дом чужаков. Бурлящая лава ненависти прорывалась на едва подсохшей корке протуберанцами взрывов и мятежей, расползалась мутным валом беженцев, несущих за собой голод, болезни, претензии и тщательно взлелеянную злобу. Заборы были сломаны – и рядом с зеркальными небоскребами столицы, Алма-Аты и Астаны, могли быть чудовищные нарывы лагерей беженцев, на которых всем было плевать, новое, взрощенное на воле, жестокое племя конных дикарей-басмачей, безумие и дикость самозастроенных шайтан-городов, занимающих землю бывших колхозов. И ненависть, ненависть, ненависть… Те, кто ломал эти решетки и заборы, говоря о плоском мире и о конце истории, в какой-то своей детской наивности полагали, что рядом может сосуществовать успешный казах – менеджер нефтяной компании или предприниматель, закончивший бизнес-школу и купивший стопятидесятиметровую квартиру в новой бетонной высотке, и казах-дикарь. Как здесь их называли «мамбетня» – дикие уроженцы маленьких, брошенных на произвол судьбы городов и поселков, которым не повезло находиться рядом с Каспием или там, где иностранный инвестор сажает пшеницу с урожайностью девяносто центнеров с гектара. Почти не знавшие школы, ласки, заботы, не видевшие в жизни ничего, кроме чужих машин и заборов, за которые нельзя, опасные, как обрез трехлинейки, они тоже жили в этой стране, и, по мнению тех, кто ломал заборы и решетки, все они были одним народом. В то время как давно уже они были народами разными, и один стеснялся своего монголоидного разреза глаз и гордился тем, что английский знает лучше родного казахского, а другой – ходил в подпольную молельню, которых за последние десять лет открылись десятки и сотни, присоединился к «умме», постигая «сокровенную мудрость арабского Востока». Жизнь неверного разрешена. Имущество неверного разрешено. Женщины неверного разрешены. А кто якшается с безбожниками и многобожниками – тот и сам из них. Джихад фард айн. Носи новое, живи свободным и умри шахидом. Эти два народа стремительно удалялись друг от друга, и между ними было уже мало чего общего, кроме страны, в которой они жили. Одной стране на двоих…

* * *

Место это носило странное название Жанаозен, а может, и немного по-другому – местный язык был трудным, особенно для англичан – сложные сочетания гласных. Это место стояло недалеко от Каспийского побережья, где добывали нефть. Много нефти. Просто моря нефти. Самое главное – от Советского Союза здесь осталась трубопроводная инфраструктура, и можно было направлять добытую нефть либо на Черное море, либо более долгим путем на Балтику, где грузить в танкеры. Панамамакс могли пройти не везде, но до Амстердама, где была крупнейшая сырьевая биржа и нефтехранилища Европы, вполне.

Говорят, здесь уже были беспорядки. Давно, когда американцы еще были в Афганистане, а местные республики представляли собой осколки СССР, цивилизованные сотнями лет сожительства с русскими. Тогда местные рабочие вышли на митинг требовать повышения зарплат. Кричали, что их обкрадывает центр, что от них зависят и Алма-Ата, и Астана. Митинг разогнали со стрельбой. Пятнадцать погибших.

И да, тогда в Казахстане не было агрессивного ислама. Нет, он был, но это тогда еще были ростки, свои всходы они дадут потом. Когда тут были беспорядки – тогда тут были рабочие, и они просили всего лишь прибавку к жалованью. И немного уважения. Им еще никто не успел объяснить, кто такие правоверные и кто такие неверные. Почему надо вести джихад и совершать террористические акты. Почему все – и буровые, и нефтехранилища – принадлежат им, надо только взять их – ведь они принадлежат неверным, а их имущество разрешено. Почему надо убивать русских, почему надо убивать всех иностранцев, какова настоящая история Казахстана и почему здесь должен быть исламский Халифат. Все это они узнали в десятые, в последние годы спокойной жизни для всего мира. Исподволь, капля за каплей точился мир, точилось национальное согласие в республике, в которой земли на душу человека едва ли не больше, чем в любой другой стране мира, где двадцать с чем-то миллионов живут на территории, равной четырем Франциям. Но объяснили. Конечно, местные нефтяные воротилы сделали все, что возможно, для ухудшения ситуации наняли на прииски дешевых чернорабочих – беженцев из тех стран, которые южнее и где «правильную политику» уже успешно объяснили, отчего в этих странах бушует джихад и общество взорвалось ваххабитским мятежом. Так, на приисках появились ячейки Исламского движения Узбекистана, «Хизб-ут-Тахрир», «Моджахедов Ферганы», «Имарата Кавказ» и прочей фанатичной мрази. Алекс Сэммел сидел на семнадцатом этаже недавно построенного в Астане двадцатичетырехэтажного «Америка-Плаза». После того как он отлично показал себя южнее – его пригласили в Астану, причем в качестве эксперта – это последняя должность перед менеджерской. И они пили немного русской водки, ели деликатесную рыбу на шпажках и обсуждали первоочередные меры по повышению безопасности каспийских приисков и наземных объектов – как вдруг кто-то ворвался и крикнул, что в Жанаозене ваххабитский мятеж и что неизвестно, по какому поводу собравшаяся толпа, смяв наскоро выставленные цепи полиции, ринулась на штурм акимата.[62] И нормальная, плановая работа сменилась чрезвычайной – надо было любой ценой спасти и вывезти оттуда группу специалистов из Халлибертон, в том числе ведущего специалиста по бурению на шельфе. Одно жалованье, без бонусов, которое он получал, превышало три миллиона долларов в год. Единственная хорошая новость – у американцев были маячки, и можно было найти их, не рыская по городу и не ища себе неприятностей. Все остальные новости были плохими…

На выезде из города стали попадаться перевернутые машины. Людей не было видно, все или попрятались, или ушли.

– Где все? – спросил Сэммел, осматриваясь в термооптический прибор наблюдения. Он был охотничьим, но большего и не было нужно.

– Скорее всего, в Актау, – сказал казах из «Казмунайнефтегаз». У него было сложное имя, и его звали Бобом. – Там солдаты. Военные. В обиду не дадут. Будут стрелять. Та-та-та…

Сэммел мрачно посмотрел на него. Он уже достаточно кувыркался в здешних краях, чтобы понять: ставка на армию очень ненадежна. В конце концов, армию собирают из того же самого народа. Почти везде она призывная, а не профессиональная, офицеры относятся к солдатам по-скотски. В итоге – когда начинается очередная кровавая мясорубка – у солдат бывает слишком много соблазна расправиться с ненавистными офицерами и присоединиться к бунтовщикам. Тем более выступить против – чаще всего означает выступить против исламистов, то есть подвергнуть опасности и себя, и всю свою семью. Здесь ничего не забывают, и мстить могут через поколения…

– Внимательнее… Эл, секи на шесть…

– Понял… – Серб открыл изнутри верхнюю часть крышки багажника и положил на натянутый трос ствол пулемета…

Это были уже городские постройки – тихие и чужие. Пахло гарью.

Сэммел достал телефон, начал набирать номер. Локтем он придерживал русский короткоствольный автомат, но не высовывая ствол в окно. Это могло спровоцировать стрельбу само по себе.

Гудки.

– Твою же мать… – он начал набирать следующий номер. Где-то сухо треснул выстрел, судя по звуку – охоткарабин. Не в них. Две машины – здоровенный «Субурбан» и «Монтеро» – шли по улице, поддерживая скорость около двадцати.

– Движение справа!

Сэммел успел увидеть метнувшегося под защиту построек человека. Где гребаная полиция? Где армия?

– Чисто…

Снова гудки. Третий номер.

– Алло! Алло!

Черт…

– Не вешайте трубку! – быстро сказал Сэммел по-английски

– Алло! Кто это?!

Они ехали по широченной улице. Был виден магазин с разбитыми витринными стеклами, от него что-то тащили…

– Мистер… Брикс. Я правильно назвал?

– Да! Да! Кто это?!

– Мистер Брикс, успокойтесь. Мое имя Алекс Сэммел, я гражданин США. Нам поручили забрать вас отсюда!

– Господи…

– Ваша компания заботится о вас, мистер Брикс.

– Господи. Спасибо. Быстрее, если можно.

– Мистер Брикс, успокойтесь. Возьмите себя в руки. Вы один?

– Что?! Что?!

– Вы один?! С вами есть кто-то?

– А… да. Да!

– Мистер Брикс, я не понял ответа.

– Нас… черт, нас четверо! Какого черта, просто заберите нас!

Судя по тону – а их в разведке морской пехоты многому учили, – гражданский находился в состоянии паники. Это было оправданно и заставляло верить его. Если бы он говорил под дулом автомата – реакция была бы немного другой.

– Спокойнее. Мы уже в городе.

– Да… слава богу. Тут такое…

– Мистер Брикс. Спокойнее. Еще один вопрос. Где вы находитесь. Вы в офисе?

– Нет… господи, нет. Мы успели сбежать. Они… господи, за что они нас…

– Как зовут вашу жену?!

– А… Мелинда. А что?!

– Ничего. Контрольный вопрос. Мистер Брикс. Просто успокойтесь и послушайте меня. Вы находитесь в помещении?

– А… что?

– Вы находитесь в помещении? Комната, дом…

– А… да. Да, мы в помещении. Нас четверо.

– Там есть дверь? Она закрыта? Вы в безопасности?

– Да… я думаю, что да.

– Все, успокойтесь, слышите. Вы можете мне назвать адрес?

– Адрес… какой тут адрес? А? Господи, мы не знаем. Не знаем!

– Успокойтесь! Успокойтесь!

– Да… может, нам выйти на улицу?

– Нет! Вы слышите меня?! Нет! Никуда не выходить, подтвердите…

– Да. Я понял. Понял!

– Держитесь вместе. Ни шага на улицу. Мистер Брикс! Слышите меня!

– Да!

– Просто оставьте телефон включенным. Слышите?!

– Да!

– Повторите!

– Оставить телефон включенным.

– Верно. И мы вас найдем. Будьте там, где вы есть, держитесь вместе и ни шагу на улицу!

– Я понял.

– Я прекращаю связь, мистер Брикс. Мы найдем вас…

– Да… я понял.

Сэммел бросил телефон на приборную панель, достал планшетник, набрал номер телефона и запустил программу поиска. Программа поиска была коммерческой, ее ставили на корпоративные телефоны, чтобы контролировать сотрудников. К счастью, Гугл уже тут побывал и карта города была.

Засветилась точка.

– Есть! У нас есть адрес!

– Сэр? – сказал Марко.

– Давай. Прямо. Где свернуть, покажу.

«Субурбан» ускорился. Сэммел повернулся к девочке, сжавшейся на втором ряду сидений, и улыбнулся, чтобы ободрить ее. Но она лишь сильнее сжалась…

* * *

Машины повернули в проулок – обычные, советские четырехэтажки, еще даже остались какие-то духоподъемные лозунги на фасадах. Монтеро остался на повороте, перекрыв дорогу, «Субурбан» покатился мимо подъездов. Немногочисленные жильцы, стоящие у дома, не спешили проявлять агрессию, кто-то даже нырнул в подъезд. У кого-то были палки…

– Стоп!

Марко остановил больше похожую на корабль машину.

– Заблокируй двери. Жди нас.

– Понял. Сэр, если местные проявят враждебность?

– Машина бронированная. В крайнем случае – трогай с места. Заберешь нас по сигналу, а пока катайся.

– Понял.

– Босс всем машинам. Работаем по второй схеме.

– Двойка, понял.

– И – оп!

Они выскочили из машины и разом оказались у подъезда. Плита, которая была крышей подъезда, была такая низкая, что давила на голову. Готовы.

– Оп!

Прошли двери – внутри была лестница. Какие-то разговоры…

Сэммел снова набрал номер.

– Мистер Брикс. Вы слышите нас?

– Да! Да!

– Мы уже у дома. Выгляните в окно. Вы видите машины!

– Нет… У нас окна не на двор!

– Хорошо. Вопрос – на каком вы этаже?

– На каком? Что?!

– На каком вы этаже! – рявкнул Сэммел.

– На четвертом.

– Где дверь?! Справа. Слева?!

Они уже вышли на третий, там был какой-то конфликт. Увидев вооруженных людей, конфликт быстро погас.

– По центру! По центру!

– Хорошо. Мы постучим три раза. Три. Тук. Тук. Тук.

– Понял…

Сэммел прервал связь.

– Четвертый, дверь по центру. Осторожнее.

Они прошли четвертый. Серб поднялся выше и занял позицию между четвертым и пятым. Выглянул в окно.

– Во дворе чисто!

Сэммел стукнул три раза, держась не перед дверью, а прикрываясь стеной. Жизнь научила не доверять никому.

Шум за дверью. Осторожный шорох.

– Кто там?

По-английски. Слава богу.

– Мистер Брикс. Откройте. Я только что звонил вам.

Лязгнул засов.

Ковбоев – так обычно называли заложников, гражданских, своих (еще было прозвище «ник») – было четверо. Сэммел привычно воспринимал их как американцев, хотя американцев было только двое. Интернациональная команда. Два американца, датчанин, француз. Все потрепанные, побитые – но на ногах.

– Как вы здесь оказались?

– Дулат… он спас нас. Господи… они просто обезумели.

Среди них был и казах, он, по виду, стеснялся.

– Что произошло? Только коротко.

Брикс начал рассказывать. В общем-то, обычная история. Жили, работали, нанимали местных. Жалованье шло со всеми надбавками, высокое даже по западным меркам. Местным платили столько, сколько было принято платить здесь на рынке труда. Как все началось – несколько активистов завели работников, и толпа пришла к менеджерам просить надбавки. Те вовремя не оценили опасность ситуации…

– Господи… – тихо сказал Брикс, со словами выплеснувший из души черную муть ужаса, – они просто озверели. Разом. Они хотели убить нас… разорвать прямо там. Господи… что мы им сделали? За что?

За что…

Это тоже проблема. Раньше, когда мир был поделен на блоки, когда железная крепь невидимого, но всеми принимаемого в расчет занавеса опустилась на Европу от Балтики до Дуная, когда не было Интернета и новости о выставке яхт в Ницце или Саутгемптоне доходили только до тех, кто покупал соответствующий журнал за десять фунтов, все было проще. Все жили и как-то не задумывались над тем, как живут другие. В кишлаках – были бедняки и были богачи, но все понимали, почему это так, и каждый занимал понятную социальную нишу. И в конце концов, богач был своим богачом. И он знал, что ему тут жить и его детям тут жить. И вести себя надо соответственно обстановке.

А потом появился Интернет. И новости о выставке яхт в Саутгемптоне, о гей-параде в Париже, о парикмахерской для собачек стали доступны нищему из трущоб Пешавара, у которого умер от голода и болезней ребенок.

А потом появилась мода покупать дома у берега в теплых странах – на старость. И в таких местах, как Судан, выросли прибрежные кварталы роскошных кондоминиумов и вилл. При том, что местные так и жили в своих нищих халупах. И каждый день видели богатых, пресыщенных жизнью ЧУЖАКОВ.

А потом появился глобальный рынок. И Египет – вместо того чтобы растить пшеницу – начал растить фрукты для европейского рынка. А вместо того, чтобы развивать собственную промышленность, прислуживать чужакам на курортах.

А потом не стало социализма. И не стало Советского Союза, загадочной страны, который из каких-то неведомых рациональному уму побуждений помогал всему остальному миру, строил больницы, школы, университеты, заводы. Лечил, учил, готовил военных для стран, которые сейчас пылающие «горячие точки», помогал построить там хоть какое-то подобие нормального общества. Мир не сказал за это Советскому Союзу спасибо. Мир аплодировал, смотря, как он умирает. Через четверть века стало не до аплодисментов: Америка уже стояла на коленях, кашляя кровью…

Вместе с социализмом потихоньку ушла и социальная справедливость… причем как-то разом и отовсюду, даже из тех обществ, которые считались благополучными. Справедливость вообще перестала быть тем фактором, который как-то принимался во внимание. Нет, говорили о ней много – вот только дела ограничивались сбором каких-то благотворительных денег и проектами типа установки фильтров для воды для какого-нибудь африканского племени. За всей этой болтовней и делами, призванными скорее успокоить совесть, чем действительно добиться чего-то полезного, скрывалась одна неприглядная правда. Мир раскололся на две части… это собственно и не отрицалось никем. Первая часть – примерно миллиард человек – стремительно уходила вперед в своем развитии, весь мир был для них, от новых «умных» домов по двести квадратных метров на семью до дешевых авиабилетов по десять фунтов в лоу-костерах. Еще примерно миллиард-полтора – это часть Китая, Россия, некоторые страны Восточной Европы – оказались в позиции догоняющих. И хотя они жили не так хорошо, как первые, но, по крайней мере, со всеми признаками цивилизованности и имели полные шансы их догнать. Оставшийся мир – а это не менее четырех миллиардов – был просто отброшен в сторону. Прошли те времена, когда мечтали о едином человечестве. Настало время суверенных диктаторов, заказных убийств, тайных операций, грязных сделок. Хладнокровно насаждаемый новый империализм в отличие от прежнего предусматривал для таких стран угнетение не чуждыми им колонизаторами, а выращивание колонизаторов среди собственных элит. Эти люди должны были оторваться от своей страны, действовать не в ее интересах и даже видеть и чувствовать свой народ как «чужой», как «быдло». Наступило время анклавов – богатых, интегрированных в мировую экономику городов, окруженных фабриками. То, что происходило за пределами этого анклава, начинало интересовать только во времена выборов. Или когда надо было набрать рабочую силу на фабрики – подешевле. Политика анклавов приводила к тому, что начинали разваливаться на глазах даже некогда единые страны, где и мыслей не было о сепаратизме. Лондон… один из первых в мире анклавов… город – финансовый центр, глобальный хаб. Город, где уровень роста цен на недвижимость побил все рекорды, где экспатов скоро станет больше, чем коренных жителей, город, куда стремятся все беженцы. Удивительно, но взлет Лондона сопровождался медленным угасанием большей части остальной страны… безработица, падение цен на недвижимость, безнадега. И вот – уже Шотландия объявляет о намерении добиваться независимости. И вот – уже в Уэльсе все больше людей прислушиваются к мнению сепаратистов. И вот – снова начинает обостряться проблема Северной Ирландии. Лондон – пример нового мира, притягательного и губительного одновременно…

Логика нового империализма диктовала и новый порядок действий. Вместо того чтобы строить фабрики на своей земле и нанимать своих людей, их строили вдалеке, там, где дешевая рабочая сила. Хладнокровно щелкая костяшками счётов, снижали издержки на всем, чтобы победить не в противостоянии цивилизаций, но в конкурентной борьбе и занять не подобающее место в мире – но подобающее место на полке супермаркета. Посылали в третий мир не воинов, а менеджеров, которые будут платить черному люду столько, сколько позволяет рынок, – но ни центом больше. Все казалось простым – вот мы пришли. Вот правительство этой страны дало нам налоговые льготы и позволило эксплуатировать его народ. Вот мы построили завод – мы же инвесторы, носите нас на руках! Вот мы платим жалованье – много… но все равно платим. А то, что наше жалованье в разы выше… ну, что делать, у нас таковы стандарты. Вот мы выводим деньги в офшор из-под налогообложения… а что, неужели платить налоги в этой быдластой стране и этому быдластому обществу? Да ни боже мой! Мы же инвесторы! Так носите нас на руках!

Но была проблема. Она была в том, что у нового империализма много чего не было. Не было стальной и хладнокровной решимости вести политику до конца, покоряя и порабощая страны. Не было людей, готовых идти вперед, довольствоваться малым, повторять по сто раз, если это необходимо. Не было государства, хладнокровного и изощренного, управляемого умелой рукой. Вместо этого были бесконечные обсуждения в Европарламенте, дебаты, шоу на телевидении, орущее безумие гей-парадов, старение населения, фрустации, старательно насаждаемое чувство вины, элементарная трусость и подлость, скрываемая за словами об этических ценностях. И посланцы нового мира, брошенные вперед с трудовым контрактом на втрое большее жалованье – но невооруженных, не понимающих, что происходит, не готовых дать отпор. И в отличие от римских легионеров или солдат Британской индийской армии способных – когда утробным ревом вскипает толпа, отчего у видавших виды мороз идет по коже, когда начинаются настоящие неприятности, – лишь потрясенно спросить: «Господи, за что?»

А за все… Вот за все за это. За зазеркалье бизнес-центров – в десятке миль от нищих халуп. За Куршавель и Ниццу – когда не хватает детских больниц. За шикарные машины – когда многие не имеют собственного дома. Наконец, за саму ту концепцию жизни, которая предусматривает рай для миллиарда и беспросветную безнадегу для всех остальных. За то, что посмели поверить в новый мир и в конец истории, и в то, что они всегда будут благополучными и сытыми, а благополучие остальных их никак не касается. Вот за все за это и придется платить.

И прямо сейчас…

– Мистер Брикс…

– Да…

– Кто из вас старший?

– Наверное… наверное, теперь я. Том… он просто не успел, понимаете. Не успел.

– Об этом потом. Итак, вы отвечаете за людей, которые с вами. Ясно? Вы старший среди них. Я приказываю вам, а вы – им. Вы смотрите за тем, чтобы они делали так, как я скажу, так как это нужно. Ясно?

– Да… сэр.

– Вы служили?

Брикс горько усмехнулся:

– Один срок. Сидел на рации. Потом Дядя Сэм заплатил за мое обучение в университете.

– Все равно вы солдат и знаете, что такое порядок. Идите и готовьте своих людей. Мы выходим через минуту. С собой берете то, что можете унести в одной руке, не больше, ясно?

– Да, сэр.

– Идите к своим людям.

Брикс ушел в другую комнату. Бывший морпех повернулся к казаху:

– Вы спасли американских граждан, и теперь вам угрожает расправа. Мы можем взять с собой вас и вашу семью. Вывезти вас в безопасное место.

Казах покачал головой. Он был маленького роста, но не казался слабым.

– Мы останемся здесь.

Сэммел не стал спрашивать почему – он давно уже разучился задавать глупые вопросы. Вместо этого он только кивнул головой.

– Тогда закроете за нами дверь. И не выходите без нужды…

Сэммел прошел на лестничную площадку, щелкнул по микрофону на горле, привлекая внимание.

– Машина один, внимание, мы готовимся выйти. Марко, что там у тебя?

– Безопасно… сэр, но что-то не так.

– Что именно, не понял тебя.

– Сэр, местные спешно уходят в дома. Очень торопятся.

– Твою мать. Понял, жди нас!

– Есть, сэр…

Сэммел замахал рукой:

– Быстро, на лестницу! Эл, веди их! Быстро!

Первым прошел серб, дальше начали выходить ковбои. Сэммел считал их по головам и подталкивал в спину, обозначая, что надо шевелиться.

– Вниз, идем вниз! Не смотреть по сторонам!

Выходивший последним рыжий, лет сорока мужик остановился возле него.

– Вам должны были позвонить насчет меня. Я Ковач.

– Сэр, быстро в машину. С этим – потом. Быстро, быстро, быстро!

Он толкнул его вниз, отправляя по лестнице. Ему действительно звонили насчет этого рыжего – бывший командующий двадцать шестым экспедиционным соединением морской пехоты, ныне трехзвездный генерал, начальник штаба Морской пехоты США. Лично позвонил.

На первом этаже серб остановил ковбоев, вышел первым, встал на колено, отслеживая наиболее опасное направление стволом пулемета. Второй безопасник, парень по имени Ти, чех из полицейского спецназа, обезопасил противоположное направление.

– Пошли! Быстро в машину!

«Субурбан» был громадным – настоящий слон, больше, чем иной микроавтобус, запросто вмещает девять человек со снаряжением. Заложники немного замешкались.

– Быстрее! Двое назад, двое на второй ряд сидений! Быстрее! Ти, помоги им! Сажай людей в машину!

– Тихо! – крикнул серб.

Что-то было. Что-то… непонятное и страшное приближалось к ним… то, чего не было видно, но это было. Ритмичная вибрация воздуха, какой-то слаженный, медленно нарастающий стук… ритмичный и неритмичный в одно и то же время. Как будто топот копыт тысяч коней… похоже на вертолет, но это не вертолет. Но ведь кавалерии не существует?

Или… существует?!

Первые всадники выхлестнули на улицу из-за домов, что-то крича, а за ними катились все новые и новые, и казалось, что сам хан Тамерлан, непобедимый азиатский владыка, предававший смерти целые города, ведет своих верных всадников в наступление…

– В машину, бегом!

Сэммел сам не понял, как выхватил из машины сзади небольшой рюкзак, набитый пачками с патронами и готовыми снаряженными магазинами, и укороченный «Вепрь». Русское штурмовое ружье «Вепрь» стоило тут сущие копейки, по правилам на каждую машину полагалось одно штурмовое ружье. В отличие от «Бенелли М4», стандартного оружия натовского спецназа, русский «Вепрь» питался магазинами и благодаря надежнейшей схеме Калашникова жрал любые патроны. Это оружие отличалось устрашающей огневой мощью – с барабаном на двадцать пять патронов оно было опаснее автомата.

Всадники заметили стоящую машину и людей и с гиканьем и визгом рванулись к ним. Их было столько, что не сосчитать…

Реки движутся вспять.
Три часа до прорыва из Нижних миров.
Дан приказ отступать.
В штабе жгут документы несбывшихся снов.
Твердь земная дрожит под ногой.
Древо мира кренится, как башенный кран.
Звезды гаснут одна за другой —
Это орды Магогов идут на таран.
Кемет снова во мгле.
На Синайских высотах бушует гроза.
Он уже на Земле!
О, мой Бог, Он уже открывает глаза!
Вместо неба – броня,
Двери Рая закрыты на ржавый засов.
Все ушли без меня,
Я зову, но не слышу родных голосов.
Вижу, словно в бреду,
Как над миром восходит Последний Рассвет.
Сердце, мертвою птицей во льду,
Все твердит о грядущем,