Александр Афанасьев - Жертва особого назначения

Жертва особого назначения 932K, 164 с.   (скачать) - Александр Афанасьев

Александр Афанасьев
Жертва особого назначения

© Афанасьев А., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015


Ирак, Багдад
27 мая

Ас-саламу алейкум ва рахматуллахи ва баракатух, братья и сестры мои. Русские и не русские и вообще все, кто меня читает.

Это снова я. Зовут меня Александр, фамилия моя Серов, но это, конечно же, не фамилия, а оперативный псевдоним, который я взял очень давно и привык к нему. О том, что это фамилия бывшего председателя КГБ, который, помимо прочего, был замешан и в событиях 1937 года, я тогда не думал. А сейчас… Да пошло оно все! Здесь и сейчас – тридцать седьмой год, все эти споры, склоки, дрязги и пересуды относительно того, что тогда произошло, кто убивал, кого убивали и кто в итоге был прав – все это мелочно, мерзко и бессмысленно по сравнению с тем, что творится здесь и сейчас. Здесь и сейчас – это в Багдаде в девятнадцатом году нового тысячелетия, две с лишним тысячи лет со дня Рождества Христова. Рождения Христа, заповеди которого мы давным-давно позабыли.

Я русский. Руси, как здесь говорят. И я сообщаю это вам не для того, чтобы подчеркнуть каким-то образом свое национальное превосходство или что-то в этом духе, – просто констатирую факт. Мы – русские. Мы – здесь. Мы не даем обвалиться остаткам конструкции старого мира и одновременно строим здесь новый мир. И если мы даже уйдем, здесь останутся цивилизованное государство, отсутствие взрывов на улицах, худой мир, который, как известно, лучше доброй ссоры. Но есть и такие, как Аль-Малик – бывший солдат внутренних войск, ставший террористом и исламским экстремистом, работающим на «Аль-Каиду». Он убил моих друзей… Это было довольно давно, в Дамаске, несколько лет назад. А я – убил его. И это было совсем недавно, несколько дней назад. А потом… Потом жизнь просто продолжилась…

Аль-Малик был мертв, но дело было не закончено. Остались американцы и игра с ними. Игра, которая может закончиться как безымянной могилой, так и срывом планов некоторых людей в Лэнгли и Пентагоне и снова опрокинуть Ирак в пучину гражданской войны. Зачем они это делают? Проще всего сказать – они не ведают, что творят. Но это не так. Здесь новый фронт холодной войны, и у него свои законы. В одной книге я прочитал такие слова: «Они знают, что поступают плохо, просто они погрязли во зле». Это так и есть. Они погрязли во зле, и кто-то должен их остановить. Я и остановлю. Мой агент, точнее не агент, а скорее хороший друг – Джейк Барски, который тоже хотел остановить зло, мертв. Скорее всего убит. Но новый человек ЦРУ – в Багдаде. И игра начинается заново…

Еще остался Ирак и то, что здесь нужно сделать. Осталась Амани, теперь – моя жена. Мусульманка, палестинка и бывшая террористка, сейчас работающая на спецслужбы Хезболлы. Наш брак похож на никях – мусульманский брак, который заключается и расторгается через произнесение нескольких слов. Но мне плевать. Я люблю ее. И надеюсь на взаимность…

* * *

Эту ночь мы впервые провели с Амани в месте, которое можно было назвать домом, а не временным прибежищем. В месте, где есть что-то свое, где чувствуется обжитой дух, где есть маленькие вещи, говорящие о владельце. Наверное, это и есть семья.

Утром Амани меня раскритиковала за пустой холодильник и совершенно ненадлежащий набор кухонной утвари. Придется, как говорится, соответствовать – идти на базар.

Утром, как и договорились, за мной заехал Вован, дал условное количество сигналов – для каждого дня недели свое. В раздумьях относительно того, что купить из посуды, дабы не нарваться вечером на семейный скандал, я вышел из дома и…

Белая «Тойота»-седан впереди мигнула мне «стопами».

Чёрт!

Вован отреагировал мгновенно – подал машину вперед так, чтобы она стала между мной и «Тойотой». Зазвонил телефон, номер которого знают далеко не все.

– Слушаю…

– Это ты, братан?

Знакомый голос, чтоб его.

– Ты где?

– Впереди. Белая «Тойота».

– Вижу…

Я показал Вовану знак – все в порядке – и направился к «Тойоте». Если что, уйти они все равно не сумеют, а так – не смертники же они. Борек так точно не смертник. Он жить любит. Большими, чтоб его, глотками…

Тот парень – вроде как украинец – сидел за рулем. Борек – сзади…

– Доволен, что пулю только чуть не поймал, – сказал я, садясь назад к своему старому «другу».

– Да брось.

– Ага. Щаз. Оторву и брошу. Тебе под ноги.

Борек вымученно улыбнулся.

– Не начинай, а?

– Я и не начинал пока. Тебе чего здесь надо, окромя неприятностей?

– Ты сделал?

Я скорчил удивленную мину.

– Сделал? Чего сделал, родной?

– То, о чем мы договаривались.

– А ты думаешь, это так просто? Да такие вопросы знаешь, какие верха решают?! А ты – сделал…

– Я-то думал, быстрее будет.

– Индюк тоже думал – и куда попал? Если хочешь – позвони в Кремль для ускорения…

Я подмигнул.

– Бывай. Чуть что будет – сообщу.

И полез обратно на свет божий. В таких случаях нельзя давать противнику ни шанса перехватить контроль над ситуацией…

Вован ждал меня в «Патруле» с мрачной репой и рукой под курткой, лежащей на переднем сиденье. Я сел назад.

– Чего мрачный такой? Знамя украли или чего там? Это что за орел был?

– Да так. Человек божий, обделан кожей. Чего нового?

– Приказано всем с утра в основное здание. Какая-то оперативка будет.

– Опять?!

Ненавижу…

На периметре Русского дома – усиленная охрана, стоят бронетранспортеры, тяжелые[1]. Во дворе – кавалькады суровых черных джипов, из Москвы, что ли, приперли? Тут все на белых ездят – жарко, однако.

Оказалось, так оно и есть.

На входе ко мне бросился Мельниченко, тот еще фрукт. Один из тех, кто командировку на стуле отсиживает. Тут, в Доме, – подай, принеси, пошел вон. Чей-то помощник, сиречь холуй. Тоже ненавижу.

– Вы где ходите! Оперативка десять минут как началась!

– Та-аварищ подполковник, мы не ходим. Мне вообще сам генерал три дня отпуска дал.

Холуй закатил глаза от возмущения.

– В главный зал! Не шуметь только.

Дать бы тебе в морду – вот бы шума было. Да не стоит напрягать…

В бывшей штаб-квартире партии БААС, которая в общем-то была похожа на нашу КПСС, только более циничная, был зал для съездов, большой – нам такой не нужен. Нам бы поменьше, да других нет. Вот и приходится здесь на первых рядах размещаться.

Оп-па, а у зала-то тоже охрана.

– Документы.

– Пжалста.

– Оружие есть?

– Конечно, есть.

– Сдайте.

Охренели.

– Да? А если за время, пока мое оружие тут лежит, из него пристрелят кого-то. Кто будет отвечать? Я?

Охранник смотрит на меня, как на духа. Вот, тоже работенка – к своим, как к чужим. Цедит сквозь зубы:

– Ты охренел, боец? Сдать оружие.

– Пошел ты!

Разворачиваюсь, поднимаюсь наверх. В знакомом сейфе оставляю все, что у меня есть, вплоть до металлической ручки, которой при соответствующих навыках можно убить человека. Разоружаюсь, возвращаюсь и с лицом красного партизана Лазо прохожу повторный обыск. Ничего нет – и меня пускают в святая не святых. Потому что святых в этом здании точно не наблюдается.

Пригнувшись, как под огнем, пробираюсь к свободному ряду кресел, стараясь не привлечь внимания ни шумом, ни чем-то другим. Занимаю свободное кресло с краешку. С трибуны, которая тут со времен Саддама Хусейна мало изменилась, уверенно вещает москвич со значком в виде трехцветного флага на лацкане пиджака. Ну-ка, послушаем политику партии и правительства.

…в связи со сложной оперативной обстановкой в городе вы должны понимать, что для обеспечения визита потребуется предпринять экстраординарные меры безопасности…

За-ши-бись. Только визита нам тут еще и не хватало…

Выслушав москвичей с трибуны, а потом и наших подпевал, я пришел в совершеннейший аут. Как говорится, хватай мешки, вокзал отходит.

Как вам, наверное, известно, в 2015 году группой стран, в том числе Ираком, в Москве, после самопальной и мало кем признанной международной конференции по урегулированию (в основном там меж собой решали, кто наблюдателей прислал, а кто и вовсе блистательно отсутствовал), было принято решение об урегулировании на Среднем Востоке самым радикальным способом. Путем высадки частей русской армии, внутренних войск и ликвидации террористов – всех до единого. В отличие от брюссельских штудий, где больше трындели о правах человека, в том числе и такого человека, который хлещет из «АК-47» по проезжающей армейской колонне или подкладывает бомбу на дороге, там разговор был конкретный, с большим участием военных, спецслужбистов и бывших спецслужбистов. Мы удачно попали в масть, можно сказать. Возможные телодвижения Китая в этом регионе блокировались из последних сил США, да и сами китайцы по определенным причинам не готовы были активно вмешиваться своими силами в идущую в регионе вялотекущую гражданскую войну. И позиция их была понятна: связаться означало стать целью джихадистов, которой они до этого не были, и испортить отношения с некоторыми важными и влиятельными кругами в Персидском заливе, от которых Китай зависел больше, чем хотел это показать. Нам же терять было нечего: уже возвращались в страну поднаторевшие в уличных боях, прошедшие медресе в долине Сват боевики, на карте страны вспыхивали все новые и новые горячие точки – Югра, Ульяновск, Казань, Уфа, Ставрополь, Сочи, Подмосковье. Особого выбора для нас не было – элита стран Аравийского полуострова нацелилась на нашу страну еще с девяностых, плодились всякие исламские фонды, действовали подпольные и полуподпольные медресе, студенты (кстати, слово «талиб» в переводе означает «студент») выезжали за границу в поисках знаний, учились в исламских университетах Мекки, Медины, Аль-Азхар в Каире, в Деобанде, в Хаккании, в Красной мечети. Еще лет десять, даже меньше, и дело могло кончиться уже не отделением Кавказа, а полномасштабной религиозной войной по всей стране. Отступать нам было некуда – только наступать, переносить боевые действия на территорию противника. А с той стороны было немало тех, кто еще помнил Советский Союз, в армии хватало тех, кто закончил советские училища, в спецслужбах – Университет дружбы народов. Так что – сговорились. Договоренность не приняли всерьез ни элиты Персидского залива, ни Брюссель, ни Вашингтон. А напрасно.

Потому что если мы чему и научились за последние четверть века, так это воевать с партизанским движением. Жестоко, кость в кость, без сантиментов и самоограничений. И когда первые борта приземлились в ближневосточных аэропортах, когда контролирующие целые районы в городах столкнулись с беспощадным контртеррором, совсем не похожим на то, что было с американцами, – тогда-то начали соображать…

Но проблема была в том, что до сего времени союз, уже проявившийся на деле и показавший свои плоды, никак не был оформлен политически. Совсем никак.

Что ж, пришло время определяться, и мы, кажется, определились. В самое ближайшее время должен был состояться визит в Багдад президента России. И одновременно с этим столицу Ирака должны были посетить президенты Ирана, Ливана и Сирии. Теперь понимаете, какая каша заваривается?

Я-то понимал. И все присутствующие в зале – тоже понимали. Ставки – не ниже, чем во время встречи «тройки» в Тегеране в сорок третьем. Против нас будут все. Весь мир. Но, черт меня возьми, разве это не круто – идти против всего мира? Встать и сказать – а мы будем жить, как считаем нужным, а вы со своими советами, рекомендациями, требованиями как можно скорее провести демократические выборы[2]– идите-ка…

Подальше, в общем.

На то, чтобы припрячь нас к высочайшему делу («Слово и дело государево!») обеспечения безопасности и довести до нас, сирых и убогих, что теперь мы подчиняемся вот этому, состоящему из москвичей оперативному штабу, у гостей ушло только полтора часа. Честно – мне жаль и их. Придурки жизненные.

На улице подходит ко мне Павел Константинович, мрачный, как туча.

– Без этого не можешь, да?

Я моргаю невинными глазами.

– А чего? Я ничего, товарищ полковник. Женился вот…

– Чего?!

– Женился, говорю. Гражданским браком пока. Но думаю, скоро и…

– Твою…

Дальше полетел такой мат, что на нас стали оборачиваться все, в том числе и москвичи. Дело, в общем, обычное – шеф подчиненного честит. Хотя… Наверное, я все же вылечу когда-нибудь со службы как пробка из бутылки. И наверное, я даже многое делаю для этого. Просто все осточертело – свободы хочется, а не этой вот тягомотины с костюмчиками.

Немного проматерившись, шеф приходит в себя.

– Сволочь ты, – устало говорит он.

– За что? Я разве не работаю?

– Зачем ты с гуошниками[3]на входе сцепился, нахамил им, а? Неужели нельзя без этого?

– Они мне ксиву не предъявили. Зато оружие сдать попросили. Я все же на улице работаю, сами понимаете, что такое без оружия.

– Я все понимаю, – нехорошим тоном говорит Павел Константинович, – короче, вот что. К москвичам, к любой работе по визиту – ни ногой. Нарушишь – вылетишь отсюда как пробка из бутылки. Я серьезно.

Полковник смотрит на меня даже просительно. Я его понимаю. С одной стороны, гости из Москвы, а с другой – кто-то должен давать результат с улиц.

– А чего мне делать? Отпуск взять, на Маврикий уехать с женой? Так я не против.

Ага щаз-з-з…

– Сейчас идешь к Станиславскому, поступаешь в его полное распоряжение. Полное, слышал? И отрабатываешь имеющуюся у тебя информацию по враждебной активности МОССАДа и ЦРУ в городе. Больше ничем не занимаешься, понял?

Станиславский, он же Музыкант, – серьезный дядя. Он еще в Ставропольском УФСБ работал, в период 1996–1999 годов вел разведывательную работу против независимой Чеченской Республики Ичкерия, пленных вытаскивал, об обменах договаривался, агентов забрасывал. Это на него в свое время вышел Ахмад-хаджи Кадыров, когда понял, что дальше – край и надо договариваться на любых условиях. С тех самых времен он и приговорен Исламской Шурой моджахедов к смерти. С таким поработать – в уважение будет.

– Он что знает?

– Все. Создана опергруппа, ты в ее составе. Дальше он доведет.

Павел Константинович мнется.

– Ты чего там про свадьбу говорил? Шо, реально? С этой, ваххабиткой твоей?

– Что значит ваххабиткой? – возмущенно говорю я. – Во-первых, она моя жена, попрошу с уважением. Во-вторых, она не ваххабитка, ее ваххабиты на прицеле держат, как и нас всех. Она им как кость поперек горла. Она из дружественной разведки.

– Ох, нарвешься. Дружественных разведок не бывает. Лишат допуска и таких бздей навтыкают! И мне заодно. За потерю бдительности и развал работы с личным составом. Тут уже какой-то… Пушкин, чтоб его… Телегу написал, что у нас тут беспредел полный, эскадроны смерти действуют. И ты еще со своей…

– Пусть на улицу пойдет, поработает. Эскадрон смерти…

В нашу сторону начинает двигаться москвич, и Павел Константинович замечает это.

– Все, иди с глаз…

Вот тебе и медовый месяц. С поздравлением от начальства заодно.

* * *

Станиславский, который вел работу по Аль-Малику, пока мне и Амани не удалось выследить и завалить его на сирийской границе (та еще мясорубка была), был и в самом деле человеком очень серьезным.

Он не подчинялся даже резиденту, а выходил напрямую на АТЦ «Москва». Для неразумеющих – Антитеррористический центр «Москва», управление ФСБ, реорганизованное из управлений «А» и «В», которые, в свою очередь, берут начало от легендарных советских групп «Альфа» и «Вымпел».

Станиславский встретил меня в своем кабинете – он сидел с отдельной охраной и в отдельном блоке. Был он совсем не героического вида – полный, ниже меня ростом, в очках, с усами и небольшой, как у арабских шейхов, бородкой. Мы поздоровались – по местному, не по-русски, коснувшись губами щеки друг друга.

– Ас-саламу алейкум.

– Ва-алейкум ас-салам…

Генерал показал на стул.

– В связи с последними событиями, – сказал он, – я пробил через Москву создание ВСОГ[4]. Назовем ее «Самум». Группа создается с целью… Для начала вопрос. Вы верите в гибель Аль-Малика? Вы, лично.

Хороший вопрос.

– Сомневаюсь, товарищ генерал.

– Почему? Вы же стреляли в него.

Да уж. Вот это-то мне и не дает покоя. Стрелять-то я стрелял. С крыши из винтовки Драгунова. Дистанция – метров семьдесят, можно камнем докинуть, не то что пулей. Только не один он был – с ним двое охранников из местного бедуинского племени. Они за него отвечали и с оружием были. Могли начать во все стороны стрелять, людей положить, а это недопустимо. Я первыми их снял, а вот по Аль-Малику не уверен, что вообще попал. Верткий он, гад… Был.

– Стрелял, но не попал, товарищ генерал, он среагировал быстрее. Он был в машине, машина взорвалась, но секунд пять-семь она была вне моего поля зрения.

– То есть вы хотите сказать, что Аль-Малик мог и выпрыгнуть из машины?

– Мог, товарищ генерал.

– Даже с учетом того, что машина находилась под прицелом вашей… гм… сопровождающей?

– В такой ситуации можно что-то и пропустить, товарищ генерал. Паника, крики, перестрелка, быстрое движение машины.

Генерал открыл ящик стола, перед этим набрав код. Достал какую-то папку.

– Сегодня утром получил. Заключение из Центрального военного госпиталя по образцам ДНК, найденным в сгоревшей машине. Один из этих образцов имеет прямое родственное сходство с образцом ДНК, присланных нами из Москвы. Вероятность совпадения – более девяноста процентов. Вы все еще настаиваете на своем утверждении?

– Так точно. Можно быть уверенным, что Аль-Малик мертв, только если увидишь его труп. Да и то не до конца.

– У вас с ним личные счеты? – прищурившись, спросил генерал.

– Так точно.

– Какие именно?

– С Сирии, товарищ генерал, – мне хотелось встать и уйти. – Он вычислил и взорвал нашу оперативную базу в Дамаске.

– И вы хотите отомстить.

– Так точно.

Генерал смахнул папку обратно в стол.

– Что ж, в таком случае мы с вами сработаемся, – констатировал он.

Вот это номер.

– Первое, что мне нужно от людей, – сказал Музыкант, – это наличие четкой мотивации. В условиях, когда идеологии нет как таковой, месть – наиболее сильная из возможных. Второе – это несогласие со мной. Мне не нужны те, кто будет стараться угадывать, что я хочу услышать. Это не разведка, а…

Слово было таким, которого от генерала никак не ожидаешь услышать.

– Единственное, что вы должны помнить, – мне нужен результат, а не оправдания. Оправдания – для проигравших, ясно?

– Так точно.

Для генерала, тем более его возраста и тем более российских спецслужб, – мысли на удивление здравые. Будь таких побольше – глядишь, не мы, а Вашингтон проиграл бы холодную войну. Большинство у нас – шаркуны с Арбатского округа. Хотя есть и зубры тот же Шаманов.

Генерал вышел в соседнюю комнату, оставив меня одного в думах тяжких. Вроде бы то, что я и хотел. Дело, а не шарканье и интриги. Вот только остаться бы в живых. Такие, как Музыкант, пошлют в самую мясорубку, не дрогнув.

Бог не выдаст, свинья не съест, в общем.

Генерал вернулся со старинным подносом, на котором было все приготовлено для чаепития. Даже сахар – правильный, тростниковый, коричневый.

– Кубинские друзья прислали, – пояснил генерал. – К счастью, не всех друзей растеряли.

Генерал разлил чай по чашкам. Первую в знак уважения предложил мне, что в общем-то не положено. Если даже не принимать во внимание разницу в званиях – он старше меня по возрасту. Видимо, как хозяин угощает гостя…

– Рахмат…

– Мне тоже не нравится эта история с Аль-Маликом, – сказал генерал. – Какая-то она незавершенная. Террорист такого класса просто так не погибает.

Я пожал плечами.

– И на старуху бывает проруха. Тот же Аз-Заркави[5]выскочил из кольца в Рамади, но погиб от удара бомбардировщика вскоре после того, как его родственники отреклись от него и, скорее всего, выдали его местонахождение иорданскому Мухабаррату. Всякое бывает…

– Теперь вы противоречите и мне, и даже самому себе, – сказал генерал. – Для Аль-Малика здесь могла быть только одна достойная его внимания цель. Саммит глав государств. И он погибает, причем погибает очень странно. Какого черта он полез в тот район? Какого черта он связался с этими, можно сказать, детьми? Он же подставил себя!

– Чтобы умереть? – предположил я. – Или чтобы все так думали?

– Вот именно. Чтобы все так думали. Возможно, это был запасной план, который он активировал после того, как вы едва не взяли его на вокзале. Возможно, он импровизирует. И одновременно с этим резко активизируются ЦРУ и МОССАД. И почему-то выходят на вас. Почему?

Я покачал головой.

– Ошибка. Это я вышел на ЦРУ. После того, как погиб мой агент. Выхода у меня не было, надо было заставить их действовать. И я заставил. МОССАД послал человека, который ходил со мной в один класс. Может, другого не нашли.

– Или искали под вас? – предположил генерал.

– Может, и так.

– Ваш агент. Назовете?

Я назвал. Генерал присвистнул.

– И вы вели его? Один?!

– Так точно. Вспомните Потеева, товарищ генерал. Сколько еще может быть таких?

В этих стенах мои слова, конечно, были наглостью.

– Как вы проводили полученную от него информацию?

– Как полученную от агентов с улицы. На самом деле это была информация глобальных систем перехвата. Американцы скармливали ее нам на реализацию.

– Скармливали? Кто первый пошел на контакт? Вы или он?

– Трудно сказать, товарищ генерал. Я давно присматривался к американцам. Но на контакт первым в общем-то пошел он. Точнее, первым предложил помочь.

Генерал взял паузу, подлил чая в мою чашку. Я в ответ подлил ему.

– Все правильно, – сказал он. – Американцы давно не знают, что им дальше делать. Для кого-то враг есть враг, и уничтожать его надо любыми методами и любыми средствами, пусть даже и нашими руками. Для кого-то нет врагов и нет друзей, а есть лишь интересы. И дестабилизация всего евроазиатского континента чужими руками – приз очень даже существенный, чтобы продолжать игру. Тем более если это приносит еще и деньги.

Откровенно говоря, тут я в душе не согласился с генералом, хотя и промолчал. Мотивация американцев представляется нам именно так, но, на мой взгляд, нельзя подходить к этому так упрощенно. Не надо забывать, что Америка, прежде всего, страна разнообразия. Разные люди, и у них разные интересы. И что самое скверное – американский образ и стиль жизни дает им возможность проводить эти интересы в жизнь. Практически любой высокопоставленный разведчик, любой руководитель крупной корпорации, имеющий возможность нанять наемников, любой влиятельный генерал Пентагона или руководитель предприятия ВПК имеет свою долю влияния во внешней политике. Долю, которую в свое время отобрал у коминтерновских товарищ Сталин – просто физически их уничтожив. А вот в Америке этого не было, и каждый способен и готов действовать так, как считает нужным. И считает, что это правильно. А если тут еще и деньги… Джейк говорил о том, что в спецслужбах существует группа людей, давно и плотно завязанных с исламистским движением. Он, кстати, тоже погиб – нелепо и странно. По виду – в автокатастрофе, но если учесть, что в это же время бомбу в машину подложили и мне… Джейк не был предателем, во многом он был идейным, хоть я ему и платил. Он передавал мне закрытые данные американской разведки об активности джихадистов в Ираке, а мы их реализовывали. Так он мстил. Но теперь его нет – и важный источник данных для нас теперь потерян.

– Джейк говорил о том, что в спецслужбах существует группа людей, давно и плотно завязанных с исламистским движением. Он представлял группу с противоположными интересами.

– И вы вышли с ними на контакт.

– Так точно.

– А МОССАД?

– Они ждут информацию.

– Какого рода?

Я сказал – какого.

– Губа не дура…

Генерал прищурился, прикидывая варианты.

– А что сами планируете делать? – вдруг выдал он.

Да… Наверное, завтра снег пойдет, не иначе. В Ираке, кстати, бывает снег – зимой, в пустыне. Но летом. Это когда же начальство интересовалось у подчиненного, что он собирается делать? Это как так можно? Ведь из начальственного кабинета виднее, что делать, верно?

Я сказал, что собираюсь делать.

– Рискованно, – оценил генерал.

– Но иного выхода нет. Ведь такой пакет информации, который просит МОССАД, я не получу, верно?

– Тоже верно. Что же, это можно принять за основу. – Генерал поднял трубку, набрал короткий, в четыре цифры номер, буркнул «зайди». – Я дам человека в помощь для координации действий. В интересах операции, а также для удержания контакта с иноразведками я считаю, что вам пока разумнее действовать в одиночку.

* * *

К вечеру я чувствовал себя как выжатый лимон.

Мой запрос относительно личностей Борека-еврея вместе с его украиноговорящими ухарями-телохранителями, которые додумались меня похитить от самого американского посольства, переподписали цифровой подписью самого Музыканта и отправили по назначению в Главный информационный центр, созданный для преодоления межведомственной раздробленности. Я отправлял этот же запрос за собственной подписью, но до сих пор ответа не получил. В этот раз ответ пришел через два часа.

Борек – мой бывший одноклассник, а теперь активный участник израильской бизнес-активности – занимался и занимается самыми разными проектами, что указывает на вероятность отмывания денег. С момента алии он (загибайте пальцы): торговал недвижимостью, принимал туристические группы из России, занимался торговлей продуктами питания, тоже с Россией, совершал сделки по купле-продаже драгоценных камней. На него было два сигнала: первый – это когда в 2005-м его имя фигурировало в деле об организованном сутенерстве в Тель-Авиве: группа предприимчивых репатриантов из СССР устроила сеть проституции, в которую вербовали как бедствующих соотечественниц, так и завозили с Украины группы под видом туристок (отдохнешь и заработаешь заодно). Второй раз еще серьезнее – его имя всплыло в расследовании ФБР, связанном с алмазами из Анголы, это был 2011-й. Оба этих случая дали нам, циничным, основание выстроить гипотезу, что в первом случае Борю завербовал Шабак, а в другом – к нему подкатились уже американцы. ФБР просто так свои жертвы не оставляет, тем более если речь идет о связях предполагаемых фигурантов с финансированием «Аль-Каиды». Значит, согласился стучать на американцев. И в связи с этим возникает резонный вопрос: а кого он представляет сейчас? Американцев? Или израильтян? Может, и тех и других разом? Что же касается его сподручного – он единственный, кого я мог опознать. После перебора возможных вариантов я опознал его как Птуха Василия Владимировича, 1986 года рождения, сержанта украинской армии. Его биография – дальше ехать некуда. Проходил службу в Первой аэромобильной дивизии Украины, в ее составе был направлен в Ирак, затем, после возвращения из Ирака и расформирования дивизии, перешел в отряд специального назначения «Беркут», откуда его уволили в 2010-м. А уже в 2011-м украинская прокуратура объявила его в розыск по подозрению в заказном убийстве. Быстрая проверка по базе данных Интерпола показала, что Птух до сих пор числится в розыске.

Дальнейшее не составляло труда додумать. Из Одессы в Хайфу ходят теплоходы, немного денег и – здравствуй, Земля обетованная. Возможно, обзавелся еврейской женой, которая, как известно, не столько жена, сколько средство передвижения. А может, и так приехал. Там, в Израиле, наверняка и вышел на Борька с его грязными алмазными и прочими делишками. Нужен такому солидняку, как наш Борян, бодигард? Вопросов нет – нужен…

И когда встала задача навести шорох в Багдаде, Птух, скорее всего, подобрал или даже вызвал в Израиль нужных людей и быстро сколотил нелегальную группу. Проблем с этим нет – украинская армия представляет собой нечто такое, что в большей степени существует на бумаге. При том, что они очень активны и в миротворчестве, и в наемничестве. Проблем подобрать людей у Птуха не было.

Размышляя дальше, пришли к тому, что Борян все-таки работает на американцев под израильским флагом. Эта гипотеза объясняет то, как троглодиты Боряна сумели глушануть моего водителя в прямой видимости от ворот посольства США. Возможно, даже не они глушанули, а охранники из Блэкуотерс, заранее проинструктированные – эти тоже работают. Подошли, попросили документы, ударили или прыснули, или «Тазером» ткнули. Эта гипотеза объясняет то, как у Боряна оказалась информация об американском агенте в Москве в самых верхах. Кто-то из ЦРУ ее и сдал через меня – для начала переговоров. Причем кто-то, у кого есть доступ к информации самого высшего уровня. Никакого МОССАДА в схеме нет – одни американцы из двух сцепившихся группировок. Эта гипотеза объясняет то, что и Борян, и Джейк попросили, по сути, одно и то же – двум группировкам нужна одна и та же информация, зачем – непонятно. Но нужна настолько, что ради этого они готовы сдавать сети в Москве. Эта гипотеза объясняет практически все, и потому ее стоит принять за рабочую.

Вопрос в том, что делать дальше.

За основу плана приняли необходимость играть на стороне той группировки, которую раньше представлял Джейк, а теперь представляет приехавший в Багдад церэушник. Может быть, представляет – это мы узнаем по ходу. Для достижения максимального оперативного результата стало необходимым столкнуть эти группировки, с тем чтобы по результатам проявленной активности разматывать этот змеиный клубок дальше. Никакого сочувствия ни по отношению к тем, ни по отношению к другим я не испытывал: я сочувствие в седьмом классе на жвачку «Бубльгум» сменял и ничуть о том не жалею…

Первым делом надо было подготовить наживку – то есть то, что заинтересует обе стороны. По крайней мере, даст повод для дальнейшего разговора. Всю информацию сливать нельзя – тогда разговор на этом и закончится, но часть должна быть. Мы примерно обрисовали, какая именно часть, после чего я посмотрел на часы и обнаружил, что времени уже восемь вечера или два три нуля по армейскому обозначению. Позвонил вниз и нарвался на обиженного Вована, который целый день играл по собственной программе действий и теперь ждал внизу, чтобы сопроводить меня домой[6].

* * *

Амани приехала раньше меня. На столе меня ждал ужин – баранина, запеченная с травами. Вряд ли она готовила это сама, смысла нет – купила по дороге в знакомой едальне у торговца, может, даже у дальнего родственника. Как-то необычно даже… Я всегда питался сам, тратил на это минимум времени – что приготовилось, то и приготовилось. Или питался в едальнях в городе или в столовой. Приходить домой, когда твоя женщина приготовила ужин, это совсем непривычно как-то.

Я сел, по привычке пробормотал благодарность Аллаху за еду и принялся есть. Амани тоже немного поклевала. Когда я закончил со своей порцией, она смотрела на меня.

– Спасибо… вкусно.

– …

– Что? – не понял я.

– Я, наверное, плохая жена, да?

– С чего ты это взяла? – не понял я.

– Ты вернулся домой в десятом часу ночи, а я даже не спросила, где ты был. И, возможно, с кем. Потому что знаю – ты не ответишь. А если и солжешь, то вряд ли я пойму. Это ведь не нормально, так не должно быть, да?

Я взял ее руки в свои. Они были холодными.

– Нам не стать обычными людьми, – сказал я. – Тот, кто научился говорить неправду, уже никогда не сможет доверять. Но давай, по крайней мере, попробуем не обманывать друг друга.

– Хорошо…

– И тогда, может, у нас получится нормальная семья. А?


Ирак, Багдад
28 мая

Утром мы сделали первые ходы в своей игре. Точнее – я сделал.

Первым делом я попросил остановиться у киоска торговца и купил себе телефон. Это был «красный» телефон МТС – именно такой, какой я и должен был себе купить. Купюра в сто динаров решила еще одну проблему – продавец дал мне сим-карту. У продавцов телефонов всегда имеются сим-карты, оформленные на кого-то другого, с этим проблем нет. Я записал номер на листке бумаги и внес пятьсот динаров на счет тут же, не отходя, так сказать, от кассы. Обычно так не делали – вносили куда меньшие суммы. Одна часть наживки была готова: именно так и поступают люди, ведущие двойную игру. Если бы я позвонил со своего телефона, то мне не поверили бы.

Почти от самого здания «Русского дома» я позвонил по номеру, который оставил мне контактер от ЦРУ. Первым наживку должен был схватить он.

– Я слушаю, – все правильно, максимально коротко и никакой информации.

– Надо встретиться, – так же обтекаемо и коротко отозвался я. Если разговор и попадает в сеть слежения, он проигнорируется ею по причине недостатка информации для анализа. По нему сложно даже определить мои первичные данные – национальность, примерный возраст…

– Где?

– Там же, где и прошлый раз. Но не на высоте. Рядом.

– Когда?

– Как можно быстрее.

Церэушник на том конце провода напряженно размышлял. Он понял, что игра пошла.

– Все в порядке? – решился спросить он.

– Не совсем.

Пусть понервничает.

– Итак?

– В четыре часа дня, устроит?

– Более чем. До встречи.

– До встречи. Иншалла…

Первый есть. Телефон я сознательно не отключил, а прошел в здание. Полковник ждал меня в холле.

– Все в порядке? – теперь спросил уже я.

– Да. – Он вручил мне флешку с четырьмя выпуклыми цифрами на корпусе, защищенную, код – два четыре.

– Два четыре. Никакой слежки.

– Ясно, – кивнул он без энтузиазма.

Следить, конечно, попытаются. Но не внаглую. Мне сейчас совсем не надо, чтобы слежка кого-то спугнула.

Я вышел из здания, вернулся в машину. Вован вопросительно посмотрел на меня.

– Давай в сторону Миннефти. Не торопись.

Мы покатили к Тигру. На набережной я скомандовал остановиться, вышел из машины. Достал телефон, набрал еще один номер. Думаете, телефон тот же? Как бы не так. Телефон другой, который, я надеюсь, не засвечен и который я купил не сегодня.

– Алле…

Деревня. Можно выгнать человека из СССР, но не выгонишь СССР из человека.

– Спишь?

– Нет уже. Чего хотел?

– Хотел поинтересоваться, как у тебя с цитрусовыми.

– С чем? – не въехал с утра Борек.

– С цитрусовыми! Ты что, совсем теплый?!

– А, – без энтузиазма сказал Борек, – ну, есть возможность порешать. А много надо?

– Пары кислых хватит…

– Чего?!

– Через плечо. Ищи пару кислых – товар найдется. Отличный товар.

Молчание.

– Ну, надо посоветоваться. Сам понимаешь, сумма очень крупная.

– Еще бы. И товар под стать. Хочешь убедиться? Подскакивай к университету, я жду там. Перетрем.

– Когда?

– Да прямо сейчас. Опоздаешь – пожалеешь…

Я отключился и даже аппарат вырубил, чтобы никаких перезвонов, уточнений и всякой прочей ерунды. Глянул на часы – нормально, должны были засечь. Подошел к своей машине.

– Езжай в министерство. И жди меня там, от двери кабинета не отходи. Понял?

Глупые вопросы я уже давно отучил задавать всех окружающих. Игра началась…


Ирак, Багдад
27 мая

В отличие от своего куратора, оперативники SAD, дивизиона специальной активности ЦРУ, занимающегося грязными, а подчас и мокрыми делами, прибывали в Багдад поодиночке и разными тропами.

Грант Меликян прилетел вполне официально, по своему настоящему паспорту, кружным рейсом, из Еревана в Сулейманию и дальше, в Багдад, региональным рейсом, который проверяют, но не на наличие в нем шпионов. А в Сулеймании, миллионном городе автономного Курдистана, куда летает не так-то много рейсов из других государств, и вовсе не проверили. Грант Меликян был этническим армянином, но не из советской Армении, а из Бейрута, города в Ливане, в котором пятнадцать лет шла гражданская война. Его родители эмигрировали в восемьдесят втором, в то время, когда в Ливане убили Башира Жмаэля, сорвалось перемирие и началась истребительная война всех против всех – на уничтожение. Эмигрировали они не в США, а в так называемую Tri-Border Area[7], свободную экономическую зону на стыке границ Бразилии, Аргентины и Парагвая. Маленькому Гранту был тогда год, и кошмара Второй Ливанской он совсем не помнил. Родители его, богатые ливанские армяне, отправили его учиться в США. Там мальчиком с явно выраженной арабской внешностью, отличным знанием языков и диалектов Среднего Востока заинтересовалось ЦРУ. Они дождались, пока Грант сделал глупость, а может, и сами подстроили ее, и поставили парня перед выбором: пятнадцать лет тюрьмы или работа на нас. Примерно прикидывая, что к чему, шефы послали его в Армению, на родину, чтобы он там легализовался и получил паспорт. Армяне вернувшемуся брату были рады и паспорт дали. Грант Меликян был старшим из всех, он участвовал больше чем в пятидесяти специальных операциях и даже долго жил в Пакистане, где пытался получать и отслеживать информацию. Сейчас он летел официально – по делам, и оружия у него не было.

Мамука Дадашвили был намного моложе армянского командира группы – всего тридцать один год. Он был сыном горца-крестьянина, в армию пошел от безработицы и бескормицы[8], проходил службу в Афганистане в составе грузинского «миротворческого» батальона, пострадал при подрыве смертника. Был направлен для прохождения лечения в Рамштайн, в Германию, – к чести США, кровь, которую за их интересы проливали такие страны, как Грузия, они по-своему, но ценили. Там усердно учащим английский грузинским солдатом заинтересовалась военная разведка США…

Мамука работал на американские спецслужбы уже несколько лет, участвовал в специальных операциях, в том числе на территории России, но не засветился, и ЦРУ имело основания полагать, что его фото в досье нет. Но из Тбилиси в Багдад не было прямого рейса, поэтому Мамука летел через Баку. Известный перевалочный пункт для тех, кто отправляется на войну, бакинский аэропорт вот уже лет пятнадцать был своеобразным перекрестком миров. У Мамуки были документы на имя Давида Цодии, представителя компании, занимающейся оптово-розничной торговлей нефтепродуктами. Компанию организовали и содержали грузинские спецслужбы, часть денег давало ЦРУ, которое тоже пользовалось этим ресурсом. В том числе и для борьбы с Россией.

Кевин Этерли был единственным из всех настоящим американцем – ЦРУ просто не смогло подобрать себе профессионального снайпера на стороне и вынуждено было привлечь соотечественника. И не просто американца, а бывшего снайпера морской пехоты. Он был незаметным, блеклым, неопределенного возраста – ему можно было дать и двадцать пять, и сорок лет, – на деле ему было тридцать девять. Он родился в Миссисипи – штате с, наверное, наихудшим уровнем жизни в США – и относился к тем, кого в Америке презрительно величали «белая шваль». Он любил пиво, но не напивался, слушал громкую музыку, но в наушниках, любил повозиться с техникой, был чрезвычайно вежлив, обращался «сэр» к самому последнему ничтожеству на земле, при этом мог убить его за две секунды и пойти обедать. Он не боялся смерти, не боялся умереть сам и не боялся убить другого. А вот моджахеды боялись его и таких, как он. Боялись до смерти…

Он попал в ЦРУ после того, как влип в историю. Их снайперскую пару высадили в провинции Пактия, в труднодоступном районе у самой границы. Цель – обнаружить и ликвидировать военного амира провинции Мулло Салакзая, который незадолго до этого казнил американского военнопленного и выложил видео на YouTube. По данным ЦРУ, Салакзай находился в этом районе, на неконтролируемой территории, и вместе с ним было от семидесяти до ста вооруженных боевиков. В основном – пришлых, из Пакистана и бывших республик СССР, то есть не афганцев. Он был полным отморозком и почти не подчинялся даже амиру движения Техрик Талибан Пакистан, в котором числилась его бандгруппа.

После тяжелого перехода и двух дней ожидания во враждебном окружении снайперам удалось поймать Салакзая на прицел и сделать по нему выстрел. Но был один нюанс – какие-то ублюдки с верхов придумали правило, согласно которому необходим был материал для надежного опознания. Выглядело это так: после того как снайпер сделал выстрел и все поднялись на ноги, второй номер группы мелкой рысью бежит к пристреленному и сует ему ватку в пасть. После чего с образцом ДНК он бежит обратно и напарники отступают к точке эвакуации. Это был даже не мазохизм, а неизвестно что.

У Этерли была автоматическая винтовка «Мк11 mod0» с глушителем, десять магазинов с патронами к ней, хорошая позиция и некоторое везение. Ради того, чтобы его напарник, сержант Диллон Спейд, мог приблизиться к телу – а дело происходило в небольшой горной деревушке, – он убил сорок три человека, которые преграждали путь товарищу. Сорок три человека, одного за другим. И все бы ничего, да в деревушке на тот момент, как на грех, оказалась германская съемочная группа, прибывшая делать репортаж о немцах, вставших на путь джихада. Пролежав больше часа под снайперским огнем, они сделали репортаж об этом, подчеркнув, что многие из тех, кого убили американские снайперы, были безоружны. Наверное, в отношении некоторых из них это было даже справедливо: Этерли стрелял с расстояния 670–720 метров, а на таком расстоянии даже в стандартный десятикратный оптический прицел мало что видишь. Достаточно, чтобы выстрелить, но недостаточно, чтобы понять, что в руках вон у того бородатого – мотыга или реактивный «РПГ». Собственно говоря, они сами были во всем виноваты, те, кто погиб: любой, кто дает пристанище головорезам, отрезающим головы американцам, должен понимать, что отныне он на линии огня. Но вот в Белом доме и вообще за пределами Кабула такую позицию разделяли немногие.

Понимая всю щекотливость ситуации, спецслужбы пошли на крайний вариант – этакий американский армейский сценарий программы защиты свидетелей. В список жертв очередного подрыва внесли и Этерли, а ему дали гражданские документы на имя Кевина Нобла. Поскольку в армии и в корпусе морской пехоты он оставаться уже не мог, ему сфальсифицировали данные о ранении в челюсть, на основании этого сделали пластику и выпихнули из армии – аккурат в спецгруппу ЦРУ, занимающуюся грязными делами. Те мимо такого кадра пройти не могли…

Его путь в Ирак был долгим и сложным. Он вылетел в Дубай рейсом из Франкфурта – в Германии он находился в состоянии «stand by» – боевой готовности. В Дубае сменил документы и вылетел в Карачи под именем Николаса Норта, британского подданного, инженера. В Карачи пересидел три дня, немного пообвыкся и, еще раз сменив документы, вылетел в Басру по документам на имя Хасана Талаля, родом из Хомса, гражданина Сирии. Басра была в статусе почти что свободного города. Это была иракская столица нефти, и такой режим, как в Багдаде, здесь устанавливать было нельзя. Зная страну и город, он нанял машину с водителем-бедуином. Эти водители ездили очень хитро, возили запрещенные вещи и нужных людей. Потому что знали, где и когда на постах стоят их соплеменники. С этим боролись, но с тем же успехом можно было бороться с дурной погодой.

Последним в Багдад отправился Чема. Это было его сокращенное имя, настоящее – Хосе-Анхель – мало у кого было желание выговаривать. Он был латиноамериканцем, происходил из очень неприятной, полузабытой сейчас страны под названием Сальвадор. В Сальвадоре в семидесятых и восьмидесятых шла долгая и страшная война с коммунизмом, причем стороны в выборе средств не стеснялись: обе, в том числе и правительство, применяли террор, сжигали непокорные деревни и убивали всех их жителей. В Сальвадоре большую роль в войне играли США, причем открыто – Сальвадор для США стал чем-то вроде латиноамериканского Афганистана тех дней, с той поправкой, что войну они все-таки выиграли. Сейчас вряд ли смогли бы, а тогда в их распоряжении были сотни парней, прошедших ад Вьетнама, готовивших горные племена на отдаленных базах в приграничье, выживавших в порочном и опасном Сайгоне. В Сан-Сальвадоре в восьмидесятых было не протолкнуться от оперативников ЦРУ, все равно что Танг Сон Нат[9]в миниатюре. А послом там был некий джентльмен со странной фамилией Негропонте. Да, да, тот самый Негропонте, дипломат, не стесняющийся в средствах, позже ставший одним из влиятельнейших неоконов и «царем разведки». Именно он, по старой памяти и старым связям, предложил привлекать к совсем уж грязным делам сальвадорцев, которые не были гражданами США и которые за двадцать лет поднаторели в пытках и издевательствах. Проблема была в том, что они вошли в регионы, где по-хорошему нельзя было ни с кем и ни в чем, а американцев к пыткам привлекать было нельзя. Местным доверия тоже не было. Вообще ни в чем – американцы это поняли году к 2005-му. Так что привлечение сальвадорцев казалось отличным решением проблемы.

В отличие от остальных, Чеме в Ираке официально появляться было нельзя. Совсем нельзя. Так что он шел очень долгим и очень сложным путем. Прибыл в Карачи, отправную точку многих специальных операций ЦРУ, город, где жили тридцать миллионов человек, и как минимум треть из них – в ужасающей нищете. Там он сменил документы и явился в один из многочисленных офисов, которые вербовали людей на работы. Пакистан, некогда создавший самостоятельно (почти) атомную бомбу и задумывавшийся в семидесятых об исламском варианте социализма[10], теперь если что и экспортировал, так это гастарбайтеров во все страны Залива. Чема явился в офис, где набирали гастарбайтеров на работу в Тегеран, – он был маленький, смуглый, отрастил бороду и никак не походил на белого кяфира. Да там и не разбирались: гастарбайтер – он и есть гастарбайтер. Через Белуджистан их на автобусах повезли в Иран и так довезли до Тегерана. Не обыскивали – Исламская республика Иран нуждалась в дешевом труде, поэтому полицейским и стражам на границе было предписано не вмешиваться. Поработав два дня на стройке небоскреба, Чема сбежал, в нужном месте, в тайнике, нашел еще один комплект документов, деньги и поймал машину, идущую в Ирак. На границе тоже не досматривали: смысл?

Так Чема оказался в Багдаде на полулегальном положении и со скверными, если учитывать поставленную русскими работу контрразведки, документами – но все же оказался…

Главным среди всех был Меликян, его путь был самым простым, и он прибыл в Багдад первым, потому и занимался обустройством группы. Первым делом он снял два дома, один – в районе Аль-Хамра, второй – в Аль-Вазирии, недалеко от Тигра, в противоположном районе города. Больше снимать не стал, мало ли. Контрразведка может следить и за этим и сделать выводы. Еще он снял номер в отеле «Палестина», куда и заселился. Потом два дня потратил на рекогносцировку: путешествия по городу с двумя камерами, одной обычной и одной скрытой. Скрытая была вмонтирована в оправу очков, она снимала постоянно и передавала отснятое изображение в память мобильного телефона, точнее – мобильного коммуникатора, лежащего в кармане. Вторая камера была самой обыкновенной, «Сони», и ею он снимал то, что могло заинтересовать туриста.

Вторым прибыл Мамука. Он снял себе виллу в довольно богатом районе Новый Багдад – на юг от Багдада на правом берегу Тигра. Подписывая договор, он удивился – здесь эта вилла была как бы для среднего класса, в то время как на его отчаянно нищей родине такую могли себе позволить только богачи. Вроде как они жили правильно, вступили в НАТО, правда, в качестве ассоциированного члена (это значило, что за них НАТО впрягаться не обязано), и стали кандидатами на вступление в Евросоюз. Но жили бедно, в горах даже и недоедали, годами не видели мяса. В то же время здесь, при диктатуре и нарушении прав человека, жили богато, и это не говоря о России. Была в этом какая-то глобальная несправедливость.

Чема и Кевин прибыли последними и ничего не сняли. Потому что контрразведка не может не интересоваться теми, кто снимает жилье, особенно если они откровенно не местные. А если не контрразведка, то заинтересуется полиция. И они запалятся с самого начала…

Затем Мамука и Меликян начали покупать автомобили. Их в Ираке было полно, торговали ими примитивно, как в Штатах, но много. Обычный дилерский центр в Ираке представлял собой засыпанную щебнем площадку, огороженную «ураганным забором», или, по-простому, сеткой рабицей, и там же был вагончик с торговцем. Ирак до недавнего времени не имел собственного автопроизводства и таможенных пошлин на ввоз машин – потому подержанных авто в стране было полно: китайские, корейские, американские, встречались и русские. Машины и бензин были очень дешевы, их мог себе позволить и студент, и бомбист-самоубийца. Они купили два микроавтобуса («Санг Йонг» и китайскую копию старой «Тойоты»), два китайских пикапа, микролитражку «Датсун», которую можно было перекрасить под такси, и тяжелый, иранского производства, «Ниссан» – единственную машину, за которую они заплатили заслуживающие внимания деньги. Затем Меликян и Чема взяли по машине и отправились на поиски авторемонтной мастерской, где могут вварить короб, достаточный для того, чтобы в нем мог бы спрятаться человек, – такая просьба в Ираке никого не удивляла и без проблем выполнялась – плати деньги, и вообще не будет никаких проблем. Кевин и Мамука взяли китайскую «Тойоту» и отправились в город, где Мамука сторговал на оптовом складе некоторое количество самого дешевого и непритязательного детского китайского шмурдяка[11]. Проблем с этим не было – за пределами Тбилиси практически все одеваются на стихийных рынках в шмурдяк, потому что денег нет. Этот шмурдяк, пахнущий мерзкой китайской химией, они загрузили в машину и отправились дальше…

Они поменялись местами – теперь за руль сел Кевин. Молча тронул машину с места.

– Куда мы?

– В одно хорошее место…

Кевин бывал в Багдаде и знал, что оружие здесь купить не проблема, скорее наоборот. Почти каждый владелец продуктовой лавки, торгующий оптом рисом и мукой, продает и оружие: в мешках его проще провозить через посты. После того как американцы разгромили открыто торгующие рынки, торговля стала децентрализованной. Ее подпитывало и то, что иракские полицейские и военные в то время, едва подкормившись и получив некие навыки, убегали, прихватив с собой оружие, и толкали его налево. А курды и вовсе считали себя самостоятельными, без возражений со стороны войск Коалиции покупали себе оружие и потом большую его часть нелегально сбывали. Американцы думали, что курды строят государство в европейском понимании, а на самом деле те просто зарабатывали на всем, на чем могли, не имея ни грамма совести.

Он читал досье по обстановке в стране перед тем, как сюда отправиться, и знал, что сунниты находятся в вооруженной оппозиции, а шииты и курды – у власти. Значит, в суннитские лавки можно не заходить, а вот в шиитские или, еще лучше, курдские – добро пожаловать. Власти должны были прижимать нелегальную деятельность суннитов, но не трогать шиитов и курдов. Друзьям – все, остальным – закон, так живет весь Восток. А опасности для государства в том, что шииты и курды торговали оружием, не было – суннитам они и так не продадут. На самом деле не продадут – кто же продаст оружие тем, кто будет стрелять из него в них же? Так что в шиитской лавке он мог рассчитывать найти то, что ему нужно…

Такую лавку он нашел на левом берегу Тигра. Судя по стоящему перед лавкой новенькому русскому «КамАЗу» и размерам самой лавки, хозяин отнюдь не бедствовал.

С «КамАЗа» выгружали мешки. Кевин подошел, прикрывая лицо куфией, поздоровался.

– Ас-саламу алейкум. Где хозяин?

– Мюдюрь[12]? – переспросил один из грузчиков и указал на здание: – там, там…

Этерли вошел в здание. Мешки располагались на примитивных, но прочных стеллажах, сваренных местными по образцу таких, какие применялись американцами в своих логистических центрах. Хозяин – коренастый, бородатый, с глазами-маслинами, с планшетником в руке (примета нового времени) – настороженно посмотрел на вошедшего.

– Ас-саламу алейкум.

– Ва-алейкум.

– Мое имя Кусай. – Кевин переименовал себя арабским именем. – Мир вашему дому и удачи вам в делах. Пусть Аллах приведет в порядок дела ваши и не оставит он вас своей щедростью.

– И тебя, незнакомец, да не оставит своей милостью Аллах Всевышний, пусть он поможет тебе в пути. Что ты хочешь купить?

– То, чего нет на полках…

– Таким мы не торгуем…

Этерли усмехнулся.

– Да что ты говоришь. Может, позовем полицию и проверим, а? Мне надо купить, мужик. Не заставляй меня ждать.

Хозяин как-то воровато оглянулся. Страх и жадность – два спутника торговли, два верных слуги шайтана, толкающие человека на путь греха. Этого он не знал, и он явно был не из их народа, и скорее всего не багдадец вообще. Хоть и говорил, как говорят местные. Но товар был, его надо было продавать, иначе торговля не покроет издержки. А он недавно получил новую партию товара, и надо было ее сбыть. Пока не нагрянули.

– А у тебя есть деньги?

– Есть ли у меня деньги? Это ты меня спрашиваешь?

Хозяин понял, что вопрос в самом деле глуп. Это контрактник, или наемник, или еще кто. В любом случае – не араб. И деньги у него есть.

– Иди за мной.

Они прошли в закуток в углу склада. Хозяин выгнал дежурившего тут мальчишку.

– Что тебе надо купить?

– «АК-47» есть?

Теперь настала очередь покровительственно улыбаться хозяина.

– Ты задаешь глупый вопрос, незнакомец, здесь они есть у всех.

– Какие?

– Можно русские. Можно румынские. Можно египетские. Можно эфиопские. Можно китайские. Русские дороже всего…

– Покажи…

– Покажи сначала деньги, чтобы я знал, что с тобой можно иметь дело.

Этерли достал тонкую пачку банкнот, пробежался пальцами по краю. Банкноты поддались, как колода игральных карт, – что и неудивительно, материал-то почти тот же.

– Тогда пошли…

Торговец провел американца по складу. Безошибочно выбрал нужный ряд, разрезал нить, которой был зашит мешок, и выдернул ее. Порывшись в просе, достал большой пакет из толстого полиэтилена, распорол его ножом.

– Русский автомат. Такой же, как у русских, – отрекомендовал товар торговец.

Американец взвесил автомат в руках. В США его называли «черный калашников» – серия сто, она и в самом деле вся черная, деревянные детали заменены пластиком, приклад складывается на всех автоматах, при этом он не менее удобен, чем стандартный. Этерли наскоро разобрал автомат, собрал, передернул затвор, щелкнул. Все работало.

– Магазины?

– Четыре в комплекте. Остальное купишь на рынке.

– Патроны?

Торговец с улыбкой покачал головой.

– Чего нет, того нет, эфенди. Зайди на рынок, там сколько надо купишь.

Вероятно, он не врал. Мера предосторожности разумная – если продавать одновременно оружие и патроны, то не каждому захочется платить за товар. Да и разборки прямо под дверью тоже никому не нужны.

– Сколько?

– За один со всеми принадлежностями – пусть будет три, эфенди…

– Немало. Три тысячи динаров за это? Он даже не русский, будто я не знаю клейм.

– Три тысячи долларов, – поправил торговец.

– Долларов?! – изумился Этерли. – Да ты шутишь.

Он знал цены. Когда они заходили, автомат стоил менее ста долларов. Дезертировавшие из армии Саддама солдаты часто просто меняли оружие на мешок дешевого пшена или риса. Потом цена подскочила до ста пятидесяти долларов, а когда Этерли работал здесь, она была уже триста-четыреста долларов за ствол. Но три тысячи?

– Аллах свидетель, ты меня грабишь. Он не стоит и десятой части названной тобой цены.

– Это новое оружие, оно прослужит тебе долго, – сказал торговец. – Я знаю, что цена намного больше той, какая была, когда вы были здесь, американец. Но жизнь дорожает и смерть тоже…

– Пятьсот, – решительно заявил Этерли.

Самое сложное было купить подходящую снайперскую винтовку. Среди солдат удачи и боевиков «Аль-Каиды» большим успехом пользовалась винтовка «ПСЛ» (Дракула) – румынская, по виду похожая на «СВД», но на деле – клон автомата Калашникова. Контрактники предпочитали ее, потому что ввоз «СВД» в Штаты был запрещен, и эта винтовка была самой дешевой снайперской среди винтовок комблока (если не считать откровенно устарелых винтовок «Мосин-Наган»), террористы использовали «ПСЛ», потому что она была доступна, неприхотлива, позволяла использовать патроны самого ужасающего качества, и их было много. ЦРУ закупило несколько тысяч таких винтовок для сирийской вооруженной оппозиции, закупки делались и для Афганистана. Но «ПСЛ» едва-едва добирала до пятисот метров, и боец, вооруженный ею, был скорее марксманом, назначенным стрелком, а не снайпером. Не подходила и «СВД» – из этой было реально работать до семисот метров, если качество сборки нормальное. «СВД» производилась в Ираке под названием «Эль-Кадиссия», но у нее качество было откровенно плохое.

На Востоке торговля устроена так, что если у торговца нет чего-то – он может продать то, что есть у других, а потом сам расплачивается с владельцем. После недолгого торга Этерли стал обладателем приличной сербской «болтовой» винтовки «Застава», сильно похожей на винтовки Ultima Ratio и последние модели «ремингтонов» своим скелетным прикладом. Эти винтовки Ирак закупал для своей армии, они использовали стандартный снайперский патрон 7,62 русский с рантом, но благодаря тяжелому стволу и отсутствию автоматики с ними можно было попробовать и дистанцию в тысячу метров. За эту винтовку не жаль было заплатить и пять тысяч, тем более что к ней в комплекте шел приличный германский, а не китайский, как часто бывает в таких случаях, прицел.

Гранаты, магазины и патроны они решили купить на следующий день. И разузнать на рынке, нельзя ли изготовить глушители на автоматы – примитивные глушители джихадисты освоили еще в Сирии и теперь делали в каждой мастерской. С покупками они вернулись на базу, где их уже ждал приехавший из Штатов куратор.

* * *

В свою очередь Подольски был совсем не в восторге от того контингента, который направили ему в помощь. Как минимум двое – точно не американцы. Скорее всего, служащие контингента в Афганистане, Ираке или где там – мелкие страны были исправными поставщиками пушечного мяса на маленькие и грязные войны. Посольство США в том же Тбилиси было больше рекрутинговым центром, нежели посольством. Но с этими могут быть проблемы: их поступки непредсказуемы, они могут выйти из-под контроля в любой момент. Еще один – явно латинос, таких уродов полно во всяких центрах дознания. Их можно встретить в тайных тюрьмах по всему миру, к сожалению – все больше и больше их в армии США. Латиносы отличаются жестокостью. Часто немотивированной, вспыльчивостью, показушностью. Крайне скверные черты характера для разведчика. Похоже, доверять тут можно только одному – явно американец, скорее всего, специалист. Учитывая специфику группы, вероятно, точный стрелок, снайпер…

– Кто старший?

– Я, сэр, – сказал один из сидевших в гостиной людей, темный и носатый, сильно похожий на араба. Но вот борода у него подкачала – у арабов намного гуще…

– Наша цель.

Подольски передал ролик, смонтированный из подходящих отрезков, снятых им скрытой камерой при встрече с русским. Данные выгрузили, почистили, смонтировали. Такого рода опознание намного лучше, чем по фотографии или тем более по фотороботу. Человека мы видим в движении, запоминаем его манеру двигаться, характерные жесты, пластику, осанку. Потом знакомого мы можем отличить в толпе, со спины – на подсознательном уровне.

Мобильный коммуникатор пошел по рукам.

– Кто он?

– Русский. Работает здесь.

– Гражданский или военный, сэр?

– Мы не уверены. Скорее контрактник. Специалист по безопасности. По-нашему – senior military adviser.

– Он опасен?

– Мы считаем, что да, опасен. Следует считать, что он постоянно вооружен и владеет оружием не хуже любого из вас.

Исполнители смотрели ролик. Передавали дальше.

– Его нужно ликвидировать?

Вопрос не в бровь, а в глаз. Когда-то давно – так давно, что эти времена не помнят даже старожилы ЦРУ, – эти вопросы именно так и решались. Но теперь, даже если ты стоишь в сторонке, то рискуешь, что это шарахнет тебя по башке через несколько лет.

– С ним нужно поговорить. Желательно там, где нам не будут мешать.

– Поговорить, сэр? А дальше?

– Черт возьми, а дальше будет дальше! – психанул Подольски. – Мы только начинаем игру! Будьте готовы, не помешает коридор для отхода – Иордания или Кувейт.

– Лучше Сирия, сэр. Там легче сейчас спрятаться.

– На ваше усмотрение. Но вы должны быть готовы действовать через сорок восемь часов.

Исполнители снова переглянулись…

* * *

Ночь Подольски провел на территории посольского компаунда. А утром события понеслись вскачь.

Когда позвонил русский, Подольски как раз завтракал в кафе, попросил себе яичницу из пяти яиц и кофе. Много кофе. Звонок русского был неожиданностью – не доев, он схватил телефон, на который прошел звонок, и бросился к зданию, где находилось помещение станции ЦРУ в Багдаде.

* * *

Срочный запрос из станции в Багдаде поступил ровно через шесть минут после того, как звонок был отработан, система нашла его через семь с половиной, после чего исходные данные были автоматически переброшены с первого уровня на третий – серьезная опасность – и переданы в отработку. Система автоматически определила соту, откуда был сделан звонок, и номер, после чего еще одна программа вторглась в массив данных русской сотовой компании МТС. Наученные горьким опытом, сотовые компании уже не пользовались облачным хранением данных, но это не спасло. Для систем электронного проникновения, созданных спецслужбами США, никакая программа не была помехой, ведь их создавали те же самые программисты, что и эти программы. «Майкрософт» вообще давно и плотно сотрудничал с государством – в восьмидесятые он получал деньги от гособоронзаказа и теперь не забывал об интересах нации. Все остальные деятели IT-индустрии – разработчики ПО для сотовых телефонов, мобильных коммуникаторов, организаторы социальных сетей – также не могли отказать спецслужбам, ибо первый же отказ мог лишить их денег инвесторов и создать серьезные проблемы. Америка стала лидером компьютерной революции и теперь в одиночку пожинала плоды этого. Просчиталась она в одном – могла слушать телефон человека, смотреть его переписку, следить за ним, но она не могла угадать, что может возникнуть в воспаленном мозгу джихадиста, какая мысль – если он и сам этого не знал.

Телефон засекли через три минуты: владелец отключил его, но не вынул сим-карту, и тот продолжал посылать сигналы и откликаться на сервисные команды владельца сотовой сети – или того, кто выдавал себя за него. Эти данные тоже передали в Багдад.

* * *

Багдадская станция ЦРУ была одной из самых новых. Новое здание было введено в 2008-м, уже после начала GWOT и активного использования БПЛА. Именно поэтому главной здесь была не комната для совещаний, а просторный, с высокой крышей зал с десятками мониторов, на которые выводились данные со спутников и БПЛА, действующих в регионе. Сейчас, конечно, было не то, как тогда, когда над Багдадом могло находиться до трех десятков БПЛА, но за происходящим следили с не меньшим интересом. Русские! Как в старые добрые времена холодной войны, о которых трепались старики, когда им противостоял сильный противник, когда в каждом приходилось подозревать врага. Но при этом ты шел на встречу с активом и не думал, что он подорвет тебя поясом смертника.

Спутник – кодовое имя «Сигма-5» – один из новых, универсальных приборов, эксплуатирующихся совместно ЦРУ и Министерством обороны, – начал наведение на цель. Стремительно приближалась картинка – новые спутники могли обеспечивать передачу на порядок лучшего изображения, поэтому от надвигающейся земли захватывало дух. Казалось, что они стремительно падают из космоса на землю…

– Есть наведение, – сказал оператор. – Первичные координаты подтверждены.

Вот уже видна темная полоска Тигра, с ее загибом, который остряки называли исключительно нецензурными словами. Это Багдад.

– Есть цель. Отстраиваемся.

– Она у самой воды.

Спутник все увеличивал приближение. Вот уже виден поток машин.

– Так и есть. Они вывернули на набережную, – сказал Рафф Эйдел, начальник станции ЦРУ в Багдаде.

– Белый «Ниссан», – отозвался Подольски. – Похоже на правительственную машину.

– Такие же используют русские, – заявил Рафф. – Джи, нельзя ли показать номер?

– Пока нет, сэр, – отозвалась девица. Она была венгеркой, поступила на какой-то гуманитарный грант в американский университет, потом пошла в ЦРУ, чтобы заработать на гражданство. В Багдаде за ней волочилась половина посольства.

– Все-таки попробуй.

– Он останавливается, – резко сказал Подольски.

Белый коробок притормозил у тротуара. Американцы следили за происходящим до рези в глазах.

– Вышел. Черт, телефон.

– Джи?

– Активности нет.

– Другой телефон, – сказал Подольски. – Он не идиот.

– Включает.

– Джи, можешь перехватить сигнал?

– Постараюсь…

Русский уже держал трубку у уха и что-то говорил.

– Джи, ну что там?

– Сэр, есть исходные данные для построения фоторобота, – заявил другой оператор. – Немного, но есть.

– Действуй.

– Готово, – заявила девица.

– …А много надо?

– Десятка кислых хватит…

– Что?!

– Через плечо. Ищи десяток кислых – товар найдется. Отличный товар.

Молчание.

– Ну, надо посоветоваться. Сам понимаешь, сумма очень крупная.

– Еще бы. И товар под стать. Хочешь убедиться? Подскакивай к университету, я жду там. Перетрем.

– Когда?

– Да прямо сейчас. Опоздаешь – пожалеешь…

– Он отключился, – сказала девица.

– Сэр, есть фоторобот.

Подольски глянул мельком. Несмотря на то что данных было немного и трехмерная модель лица вышла искусственной, все равно узнать было можно.

– Он?

– Да. Точно, он.

– О чем он говорил? Кислый?

– Кислый – это лимон, – со вздохом сказал бывший начальник московской станции. – На русском сленге – один миллион. Он хочет продать что-то и получить десять миллионов.

– Десять миллионов чего?

– Скоро узнаем. Думаю, не динаров.

– Что он делает?

– Так… Сукин сын. Он достает аккумулятор. Из телефона. Вот ублюдок.

На экране это отлично было видно.

– Джи, мы можем его держать?

– Пока да, сэр.

Мало кто знал, что в любом телефоне помимо аккумулятора была и батарейка, которая отвечала за питание тех частей памяти телефона, которые нельзя было отключать, – например, дату и время. Но не более того. Чтобы обезвредить телефон, надо было достать и сим-карту.

– А слушать?

– Нет. Слушать мы не можем.

Спецслужбы обладали технологией, позволявшей дистанционно снимать информацию с мембраны аппарата сотовой связи, даже если он выключен, но только не в том случае, если вынут аккумулятор.

– Так, он отпускает машину. Да, машина пошла. У нас есть кто-то в городе?

– Да, сэр, – отозвался стоящий за спиной сотрудник станции. – Это же совсем рядом.

– Поднимай всех, – не оборачиваясь, сказал Рафф. – Начинайте слежку. Мы наведем вас.

– Есть, сэр.

– Он ловит такси.

* * *

Борек появился довольно быстро, видимо, я поднял его на ноги. Он прикатил на белом «Лексусе-470», дорогом и проходимом внедорожнике, одном из тех, которые предпочитают арабские шейхи. Он без проблем прошел посты, а университетский городок охранялся, и я специально назначил встречу здесь, чтобы посмотреть, как у него с документами. Нормально! Подкатил ближе, пиликнул мелодичным сигналом, представлявшим собой заставку от одной из нашид.

Я подошел к машине. С переднего пассажирского вылез тот здоровяк украинец, заступил мне дорогу. Был он мрачен, как туча. Может, у Борька с деньгами напряг. Могу исправить, если что.

– Руки в гору.

Я поднял руки.

– Где музыке[13]обучился, Вась, – спросил негромко. – У тех, кто тебя на заказуху подписал, а потом подставил? Могу помочь в твоей беде.

Украинский наемник ничего не ответил – обыскал, мрачно посмотрел на меня, пихнул.

– Иди…

– Мы с тобой одной крови, брат, ты и я, – сделал второй намек я, садясь в машину. Даже если сейчас послание не достигло цели, все равно он будет думать. Если даже не захочет – все равно будет думать. Это будет грызть его изнутри, напоминать о себе в самое неподходящее время. И рано или поздно догрызет. Как-то раз я прочел в одной книге простую, но очень глубокую мысль: «Никто в целом свете не знает, каково на самом деле быть дурным человеком». Это и в самом деле так. Быть дурным человеком – значит постоянно противостоять системе, помнить об опасности, не спать по ночам, ждать стука в дверь, подозревать всех и во всем. Ты уже не можешь ничего сделать просто так: просто устроиться на работу, просто получить деньги через перевод, просто познакомиться с кем-то, просто снять жилье. Ты противостоишь системе, которая холодна, равнодушна, никогда не спит и готова в любой момент сработать на первую твою оплошность – как настороженный под снегом капкан. Долго жить так невозможно. На этом, кстати, базировалась наша стратегия на Кавказе, на этом базируется наша стратегия здесь – постоянное, непрекращающееся давление на бандподполье, удар за ударом в сочетании с регулярно объявляемыми амнистиями и готовность простить – только выйди с нелегального положения, публично порви с бандподпольем, а еще лучше – принеси нам в подарок голову своего амира. То, что перед глазами вполне реальный выход – пойти и сдаться и остаться в живых, разлагает бандподполье почище, чем вся эта пропагандистская муть. Тяжело жить на нелегальном положении, тяжело быть дурным человеком. И Вася, бывший боец миротворческого контингента с Украины, это знает. Теперь и он задумается.

А вот Борек нервничает. И сильно, это видно по его поведению. Он еще на заре своей (и моей) юности не умел держать себя в руках. И язык за зубами держать не умел – я помню, как бил его головой об унитаз после того, как он распустил его в неподходящем месте и в неподходящее время. Думаю, что и он помнит, гаденыш.

– Что тебе надо?

Я с комфортом усаживаюсь на королевское сиденье «Лексуса», не торопясь подстраиваю под себя блок кондиционера, создавая индивидуальный микроклимат. А он пусть и дальше психует.

– Как говорили в одном советском мультике – шоколаду.

– Слушай, хватит ля-ля, – Борек решительно выкручивает рычажок моего кондиционера. – Достал со своими замутками. Что у тебя есть? Да – да. Нет – нет. Может, я не к тому обратился? Может, ты тут на побегушках: подай, принеси, пошел вон? Тогда выметайся из машины.

– О, какие слова! Эмоции так и брызжут. Очень может быть, – невозмутимо отвечаю я, не давая перехватить контроль над разговором. – Иди, обратись к кому другому. Только не удивляйся, если потом окажешься в тюрьме Абу-Грейб петухом в общей камере. Лады?

И тут же, меняя тон, добавляю:

– У тебя сегодня джекпот, дружище. Больше, чем ты можешь себе представить.

Борек недоверчиво смотрит на меня. Я облизываю губы, как человек, у которого не все в порядке с совестью.

– Ты о чем?

– О том, что мне пора пятки смазывать. Пока веревку не намылили. Еврейская жена есть?

Борек недоуменно смотрит на меня.

– Найдем, если надо. А тебе чего, та палестинская б… надоела?

И ведь чуть не пробил, гаденыш. Возможно, сам даже того не желая – просто дав волю полета своей мелкой в общем-то и хамской душонке. Никак не рыцарской душонке советского разлива негодяя и хама. Способного написать анонимный донос, подставить ни за грош, мелко (именно мелко) пакостить годами, походя обдать грязью женщину, пускать слухи, по мелочи, но постоянно воровать, предать. Все-таки как ни крути, а Борек – мразь, мразь самая настоящая. В глубине души своей мразь. Мелко плавает. И самое худшее, когда такие вот мелкие и гнилые люди приобретают власть над остальными. Это хуже, чем когда власть над людьми приобретают монстры типа Саддама.

Но нет, Борек. Меня даже и так не пробьешь. Наверное, потому, что я знаю, кто ты есть и чего от тебя ждать. Разочароваться можно в близких людях. Предать может только тот, кто когда-то был верным. Ты не был ни близким, ни верным. И можешь только нагадить.

– Нет, – спокойно отвечаю я. – Просто еврейская жена – не роскошь, а средство передвижения. Помнишь еще. Так что – найдешь?

Ты, да с твоими выходами на организованную проституцию, да не найдешь?!

– Найдем, – отвечает Борек. – Если надо. А что стряслось-то?

– Говорю же, пятки пора смазывать.

Это вторая часть нашей игры, тщательно продуманная. Еще пару дней назад в Ар-Рутбе было подано и пошло по инстанциям заявление, касающееся недавней перестрелки, в которой участвовали русские. Точнее, которую спровоцировали русские и в которой погибли граждане Ирака, в основном бедуины. Одновременно с этим наши агенты запустят слух, что бедуинские племена горят жаждой мести за своих убитых сородичей. Это, кстати, не шутки, для меня это очень опасно. Если пойдут слухи – а они пойдут, – бедуины обязаны будут мне отомстить, даже если изначально и не помышляли ни о чем подобном. Просто иначе они потеряют намус – авторитет и уважение в глазах соплеменников. Так что, как только все это закончится, мне придется искать представителей, авторитетных бедуинов, и вести с пострадавшими племенами переговоры о дийа, выкупе за кровь. Это если я останусь жив после всей этой терки…

Но всего этого достаточно для того, чтобы мной заинтересовались. И достаточно для того, чтобы я принял оправданное в глазах других решение смотаться из страны. Тем более что я в денежных делах не совсем чист, а в таких ситуациях каждое лыко в строку идет.

А куда сматываться, если не в Израиль?

Я наклоняюсь вперед, меняю тон на интимно-доверительный.

– Короче, извини, братан, что я на тебя наезжал тут, о’кей? Нервы… Тут и устрица озвереет, от этой арабни поганой. Короче, на меня заяву тут кинули, твари, надо сматываться. И как можно быстрее. То, что ты меня просил, я сделаю. Но есть еще кое-что. Я сделал копию нашей базы данных. Всей базы. Как чувствовал, что придет пора валить отсюда по-скорому. Короче, десять лимонов…

Борек выпрямляется на сиденье.

– Чего?!

– Десять лимонов гринов, брат. Но дело верное. Вот, держи…

Я снимаю с цепочки на шее флешку и отдаю Боряну. Здесь – разработанная нами приманка, над которой мы корпели несколько часов. Мы решили главную проблему – как не выдать того, что просит этот козел, и в то же время сделать приманку реально лакомым куском. Ответ – повысить ставки. Полная база данных! Джекпот любой разведки! Не может быть, чтобы не клюнули, твари…

– Код – четыре два. Смотри осторожно. Это – демоверсия. За полную базу – десять лимонов, конкретно, без торга.

Борян с сомнением смотрит на флешку.

– Да ты охренел. Десять лимонов – тебе никто столько не заплатит.

– Заплатят, брат. Ты своим, на бульвар Саула, передай, а дальше – пусть думают. Жираф большой, ему видней. Скажи сразу – без кидка. Деньги, конечно, в Швейцарию, но я-то в Израиле буду. Если чего – помогу с расшифровкой. К тому же – я постучал пальцем по виску – у меня тут тоже немало сохранилось такого, что ни в одной базе не найдешь. Я и по Кавказу, и по Средазии, и здесь работал – работал, брат, а не в офисе с кондеем пенсию высиживал. Если мои условия будут приняты, я готов с вами работать – по чесноку. Чем смогу – помогу. За отдельную, естественно, плату. Пусть думают. Это вас, если что, с лица земли сотрут.

Борян смотрит на меня, на флешку, потом снова на меня. Видно, что он от этой ситуевины не в восторге и что флешка жжет ему руки. Он уже соображает, что я во что-то вляпался, во что-то серьезное, если мне надо срочно уносить ноги из страны. И что если он примет мои условия – вывозом тоже придется заниматься ему: инициатива, как всегда, поимела своего инициатора. А я хрен знает, в какую кучу дерьма вступил и чем это грозит. Хрен знает, кому дорогу перешел, но понятно одно: это крайне опасно. Люди тут – отмороженные на всю голову. И если что, если я даже не вру – один хрен. Выцепят, вывезут в пустыню, будут пытать. Потом пулю в башку и бросят. А подыхать по-любасу неохота – что за правое дело, что за левое.

– Ты где влип? – наконец спрашивает Борян, и тут ему приходит в голову мысль, что я без тачки, а это совсем нехорошо. – Ты что, в розыске?!

– Пока нет. Но скоро буду, – заверяю его я.

– Что произошло? Ты понимаешь, меня спросят об этом.

– Да, чтоб тебя… На границе цель работали, началась перестрелка. Не по-детски пострелялись, трупов выше крыши. Бедуины из серьезного рода-племени, конкретные. Эти твари накатали на меня заяву. Рафикат, гад, решил выслужиться перед племенами, устроить показательную порку – и дал делу ход. Точнее, еще не дал, но мне стуканули, что даст, это уже решено. Он приезжал к нам, базарил с нашими старшими, те решили меня слить, как дерьмо в сортире. Сами с моей руки жрали, а теперь сдать решили. У-у-у, скоты…

Тем, кто жил в России в девяностые, это понятно и до душевной боли знакомо.

– Но дело не в этом. Если бы только в этом – хрен с ним, откупился бы. В крайнем случае – купил бы билет на самолет, и ищи ветра в поле. Устроиться найду где – руки есть, ноги есть, башка варит. Хуже другое – эти твари мне кровную месть объявили. А ты знаешь – отморозки эти не шутят, где угодно достанут. Поэтому мне ксива новая нужна, конкретно чистая. И вид на жительство – там, где не достанут. Даже не обязательно в Израиле. Если я буду омрачать своим присутствием – не вопрос, я в Панаму, скажем, уеду. Но по израильскому паспорту, чистому и с баблом. Это не обсуждается. Если нет – пролетай мимо, найду другого. Попробуешь кинуть – кончу, ясно?!

Перебарщиваю? Нет, не перебарщиваю – в самый раз. То самое – сочетание глубокой неуверенности в себе, неспокойствия, вызова, надрыва. Типично советско-пацанское поведение, которое я терпеть ненавижу. Поведение человека, который все делает не для себя, а для других, с вызовом. Голодное детство по подвалам и пропахшим потом качалкам оборачивается дикими загулами в ресторанах, куда ходят не как нормальные люди – поесть, а себя показать. Нищета родителей оборачивается «шестисотыми» «Мерседесами» с позолоченными дисками, которые покупают не для того, чтобы ездить, а для того, чтобы остальные видели – я могу! Вот я какой! Нормальный разговор превращается в базар, где каждый пытается «поставить себя» вместо того, чтобы спокойно искать общие интересы. Вместо уважения к другим людям – хамский вызов. Вместо переговоров… Вы слышали когда-нибудь разговор двух постсоветских бизнеров на отдыхе? Обсуждаются какие-то дикие, совершенно нереальные прожекты, и весь этот треп – не для того, чтобы что-то реально сделать, а чтобы показать свою крутость. На «слабо» у такого идиота довольно просто выманить значительную сумму денег – он вложит их в конкретную фикцию просто для того, чтобы не терять уважение к себе самому.

И все это для того, чтобы скрыть, что ты такой же Вася, Петя, Боря, пацан из нищего двора советской пятиэтажной хрущобы, плохо учившийся в школе и до сих пор ничего из себя не представляющий. Всё развитие, должное для того, чтобы тебя уважали, заменяется на «ндрав у меня такой! А ты уважать должон!». Я давно переступил через это. Борек, скорее всего, нет.

Теперь Борек немного приходит в себя и перехватывает нить разговора, которую я ему в общем-то и отдал. Молоток, брат…

– Ну, ты знаешь, такие дела с кондачка не решаются. Десять лямов…

– Десять лямов. Поверь, это стоит того. Твоих – два.

Глаз моментально загорается.

– Пять!

Как же ты предсказуем, Борек. Ну нельзя же так.

– Беспределишь.

– Нормально. Договариваться – мне.

– Три. Больше не дам. Лимон наличкой, остальное – перевод на счет, который укажу, ясно? И без кидка.

– Тогда из ляма половина – мои.

Вот же свинтус… Это, кстати, еще одна проблема «советских пацанов», к которым я, слава богу, себя не отношу. Их вечная готовность кинуть. Кого угодно. Когда угодно. Как угодно. Любого друга. Любого человека, которому ты по гроб жизни должен. Вот этот вот свиненыш выехал из ненавистной быдлорашки в Землю обетованную, но в глубине души остался такой же мразью, которую не переделает ни эмиграция, ни что-либо другое на свете. Израиль, или кто там его нанял, он предает так же обыденно, как и всегда – мгновенно, не испытывая никаких угрызений совести. Ни в одной стране, где был, я не видел такой мерзости. У иракцев такого и близко нет, ни капельки, несмотря на их пристрастие к взяткам, которые здесь называются «бакшиш». Когда ты нанимаешь человека, то совершаешь некую сделку купли-продажи, нанимая его защищать свои интересы. И ожидаешь, что сделка будет выполнена и с той и с другой стороны. Но с такими, как Борян, с вырвавшимися на свободу капиталистического Эльдорадо пацанами воспитания раннего постсоветского капитализма, подобные сделки бессмысленны. Их нельзя нанять. С ними нельзя иметь никаких дел. У них нет верности – ни на грамм. Они всегда будут защищать свои и только свои интересы, воспринимая те деньги, которые ты им платишь, как жалованье или как гонорар – как нечто само собой разумеющееся, что ты им «по жизни должен». Это, видимо, наследие рэкета. А вдобавок они еще заработают на тебе сколько сумеют, предавая и кидая, продавая базы данных конкуренту, шпионя, сливая клиентов, беря откаты. Они не испытывают никакого раскаяния, даже когда ты их ловишь за руку – только злобу на тебя, что ты их поймал, готовность вцепиться в руку кормившую и рвать зубами за свои интересы. Они моментально вступят в союз против тебя с самым твоим злейшим врагом – мстить. То, что они по любым понятиям не правы, их ни на секунду не остановит. Каждый из них катится колесом по жизни, оскверняя все на своем пути.

Жить так нельзя. Нельзя жить в стране, в которой накопилась критическая масса таких вот уродов. Нельзя заниматься делами там, где большинство – вот такие. Просто не получится – завалится любое дело. В Израиле таких полно, и местные их уже прохавали, с израильскими бизнесменами русского происхождения местные чаще всего принципиально не имеют дел. То же самое и в других местах, где русских много. Они виноваты во многом из того плохого, что с нами происходит. Из-за них с нами не имеют дела, в нашу страну не вкладывают деньги, нам не открывают нормально банковские счета, нас не пускают на некоторые курорты. Наше правительство принимает немало действительно нормальных законов, нормальных по самым строгим меркам, но ничего не работает именно потому, что происходит такой вот беспредел. И Борян – типичный представитель постсоветских пацанов эпохи раннего капитализма, готовых отхватить столько, сколько сможет, стоит только зазеваться. Он мразь в самом прямом понимании этого слова. И потому, Борян, я не испытываю ни грамма раскаяния, когда заряжаю тебе самую большую залепуху, какую ты когда-либо видел. Я знаю, что, скорее всего, в живых в этой терке ты не останешься. Может быть, я сам тебя грохну, если представится такая возможность. И не пойду в церковь отмаливать грехи. Убивать таких – чище воздух будет.

Но пока я широко улыбаюсь.

– По рукам. Три из десяти – и нал пятьдесят на пятьдесят.

Протягиваю руку. Борян жмет ее. Теперь мы партнеры – в важном деле выбивания денег из Бориных работодателей. И он ляжет костьми, доказывая, что база данных ценная, даже если внутри – полное фуфло. Потому что ему нужен свой кусок в этом деле – три лимона, из них пол-лимона наличкой. Вот так и вербуются сейчас люди.

– Когда?

– Я передам сейчас же.

– Я спросил – когда?

– Пара дней. Надо прокачать ситуевину, так просто такие деньги никто не отмаслает. Слишком велика сумма.

– Так поделить там с кем. Неужели нельзя?

– Не. Так не делается. Подкатиться, конечно, можно попробовать.

– Так попробуй. Возьми в долю.

– В твою. Или в мою? – моментально реагирует Борян.

Вот что за свинство в людях?! Хотя и я вряд ли лучше.

– Вот что ты за свинья, а? Раньше ведь вроде не был таким.

Борян улыбается, и улыбается нехорошо.

– Я свинья? Если я свинья, допустим, то кто тогда ты? Я ведь про тебя знаю много чего, дружище. Ты хоть помнишь, сколько людей ты убил? Я – да, кидал, было дело. А ты убивал. Разные вещи, не находишь?

Я смотрю в сторону, чтобы не выдать себя.

– Проехали…

– Так что?

– Если что – отзвони. Думаю, пятьдесят на пятьдесят, фифти-фифти. Если верняк, посмотрим, в общем…

– О’кей. Тебе есть где спрятаться?

– Найду. У меня телефон будет включен каждый день в двенадцать и двадцать четыре, тот, с которого я тебе звонил. Имей это в виду.

– Хорошо. Удачи…

Я толкаю дверь.

– Ва-алейкум. И тебе…

* * *

Оперативники ЦРУ оставили свои мотоциклы на въезде в университетскую зону, охраняемую спецподразделением полиции. С ними, в тайниках их транспортных средств, были сразу несколько удостоверений личности и других документов на их имя – это было нужно, чтобы проходить в места ограниченного доступа. У мужчины ничего подходящего не было, а вот у женщины была пластиковая карточка студентки Багдадского политехнического. Поэтому она провела карточкой по идентификатору, состроила глазки немного ошалевшему полицейскому – он только что был поставлен на пост, был из деревни и не женат – и шагнула через турникет, что-то мило треща по телефону.

Пройдя несколько метров, она обернулась – полицейский пытался подобрать челюсть. Ну и черт с ним.

– Джамиля? – раздался в трубке мужской голос.

– Да, – понизив голос, сказала она. – Я прошла.

– Отлично. Иди вперед, мы наведем тебя.

– Иду.

Раньше американцы пользовались для такой работы дронами, которые парили над целью и видели все и вся. Но теперь в Багдаде были русские, а дронов не было, да и с деньгами было не сказать что хорошо. Поэтому станция ЦРУ в Багдаде зарегистрировала транспортно-перевозочную компанию совместно с турками и курдами и купила на нее специальное приложение Google, позволявшее «пространственно управлять бизнесом». Его разрабатывали для того, чтобы в реальном режиме времени управлять доставкой товаров, видеть, где находятся и что делают твои коммерческие представители (торговые агенты), где находится в данный момент отправленный тобою груз, если он оснащен RFID-меткой. Но оказалось, что с помощью такой программы можно отлично управлять и специальными, а не только торговыми агентами на улицах Багдада. И всего-то за тысяча девятьсот девяносто долларов абонентской платы в год за расширенную версию.

Место, где находилась Джамиля, было отмечено на карте Багдада небольшим синим треугольником, а место, где находился телефон русского, они видели на специальной программе спутникового слежения, предоставленной АНБ. Совмещая две этих карты, накладывая одну на другую, они и вели своего агента по телефону к месту, где находится русский.

– О’кей, что ты видишь?

– Четвертый корпус, – коротко ответила Джамиля.

– Давай пятнадцать футов вперед.

Она послушно пошла вперед. Студентка, трещащая что-то по телефону, одна из многих, – на нее никто не обращал внимания. Даже одета она была так же, как одеваются местные модницы: полупрозрачный хиджаб, под ним – нечто вроде черного спортивного костюма в обтяжку, не скрывающего, а, наоборот, анатомически точно обрисовывающего формы молодого и привлекательного тела, повязанный на голову платок с дорогой вышивкой золотом, подчеркивающий овал лица. Это новая арабская мода – вроде как все по шариату, но при этом еще соблазнительнее, чем мини-юбка. Местные сердцеедки знали главный секрет соблазнения – намекни, а мужчина додумает все остальное.

– Теперь вправо, примерно пятнадцать градусов.

Она повернулась.

– Перед тобой. Примерно семьдесят футов. Что видишь?

– Внедорожник, – ответила она. – Белый «Лексус-470», около него двое мужчин. Похоже, что это охрана.

– О’кей, не надо описывать. Снимай. Мы сами посмотрим.

Джамиля повернулась и начала снимать. Кто-то толкнул ее, пробормотал извинения.

– Так… Есть. Что-то перед тобой?

– Дорожка.

– Нам надо заснять номера. Попробуй сделай это.

– Хорошо.

Она сместилась и сняла номера.

– Вот и отлично. Теперь послушаем, что они говорят.

Джамиля снова сменила позицию, надела очки. Лазерный луч безошибочно нашел автомобильное стекло.

– Ну, ты знаешь, такие дела с кондачка не решаются. Десять лямов…

– Десять лямов. Поверь, это стоит того. Твоих – два.

– Пять!

– Беспределишь.

– Нормально. Договариваться – мне.

– Три. Больше не дам. Лимон наличкой, остальное – перевод на счет, который укажу, ясно? И без кидка.

– Тогда из ляма половина – мои.

– Вот же мразь, а? – выругался Подольски, вытаскивая из уха наушник. – Ну и мразь. Сукин сын, ублюдок.

– О чем это он? – спросил Рафф.

– Этот подонок решил устроить аукцион! – Подольски был вне себя. – Ну вот же гнида, а? Он же только что мне звонил. Мразь поганая…

Начальник станции ЦРУ в Багдаде похлопал по плечу оператора по фамилии Горовиц.

– Ник, попробуйте пометить. И ведите обоих, и русского, и эту машину. Пробейте по базам, попробуйте сфотографировать пассажира, с кем разговаривал этот русский. Выделите на это ресурсы, дело приоритетное. Пойдемте.

Они вышли из зала, прошли в кабинет начальника станции. Там Рафф налил себе кофе из старомодного термоса, гостю не предложил.

– Послушайте, мистер Подольски, – сказал он, прихлебывая кофе. – Я понимаю, что у вас полномочия непосредственно из Лэнгли и приказ оказывать вам содействие поступил непосредственно от заместителя директора. Однако приказ можно исполнять по-разному. Можно с заинтересованностью, а можно – не очень. Вы понимаете, о чем я?

Подольски промолчал.

– Этот русский… Не думайте, что мы его не знаем. Это тот еще тип, у него может быть информация на миллион баксов, а может быть полное фуфло, которое он за миллион баксов вам впарит. Таковы русские. Недавно он приходил в посольство и требовал пятьдесят тысяч – мы выставили его за дверь. Суть в том, что этот парень нечист и играет нечисто. И я хочу, черт возьми, знать, что происходит. Хотя бы потому, что я – начальник станции в Багдаде. Если вам проще – можете…

– Да ничего простого тут нет, – сказал Подольски. – Этот парень предлагает русскую базу данных. По операциям, по агентам – по всему, в общем. И кроме того – он имеет какую-то серьезную инфу по нашим операциям. У меня приказ разобраться во всем в этом. При необходимости – с изъятием. Мы вышли на контакт с ним, а теперь, оказывается, он хочет продать базу кому-то еще. Я даже боюсь предполагать кому. Китаю? «Аль-Каиде»?

– Изъятием. – Рафф усмехнулся. – Это нешуточное дело. Вы играете с огнем.

– Господи, разве не тем же самым мы занимаемся все последние годы, нет? Если вас беспокоит реакция русских – можно все свалить на бедуинов.

Рафф покачал головой.

– Самое глупое, что я только слышал, – свалить наше похищение на бедуинов.

– Почему?

– Потому что Мухабаррат имеет среди бедуинов свою агентуру. Бедуины вряд ли осмелятся похищать русского. Ведь русские на доступном им языке уже объяснили, что будет с теми, кто похищает их соплеменников. У них нет демократии, нет правил проведения операций – и потому их объяснения чрезвычайно убедительны. Это первое. Второе – бедуины если кого и украдут, то сразу выходят на заинтересованных лиц и предлагают начать переговоры. В данном случае этого не будет, и бедуинов исключат из списка подозреваемых. А когда в него включат нас – возможны самые радикальные ответные меры. Например, похитят кого-то из нас для обмена.

Подольски, несмотря на всю практику разведчика, не сдержал удивления.

– Они на это способны?!

Рафф кивнул.

– Да, способны. У них тут на подхвате немало бывших террористов. Половина из местных служб безопасности – бывшие амнистированные. Они, как самые опасные, преследуют своих же, чтоб выслужиться, многие еще и по причине мести. Найти несколько ублюдков для грязного дела у них займет минут пять, не больше. Вы работали в Москве?

– Да.

– Я начинал в Минске. Так вот, если вы думаете, что поработали в Москве и знаете русских, смею вас заверить – вы глубоко ошибаетесь.

– Да?

– Да. Я сам это не сразу понял. Одна из потрясающих способностей русских – к мимикрии. Они три четверти века жили под сапогом коммунистической диктатуры, из них четверть века у них правил Джо Сталин. Если ты высказывал вслух, что думаешь, то тебя расстреливали сразу или отправляли в ГУЛАГ на смерть. Поэтому они научились врать и мимикрировать лучше, чем даже арабы. Вот почему местные их уважают и боятся. В Москве они одни. В Минске другие. В Ташкенте – а я там тоже работал – третьи. В Багдаде четвертые. В Бенгази, в Триполи, в Порт-Судане… Они везде разные, такие, как это требуется по обстоятельствам. Мы везде одинаковые. Они везде разные. Здесь – территория беспредела, все можно свалить на террористов. И если вы в Багдаде попробуете похитить русского – они предпримут самые беспредельные действия в ответ: могут обстрелять посольство ракетами, могут оставить на пути движения посольских машин заминированный автомобиль, могут похитить кого-то из нас, могут сделать все, что угодно. Большинство из военных советников здесь – те, кто совершал военные преступления на Кавказе[14]. Так что похитить русского в Багдаде – самая скверная идея из тех, какие я слышал.

– И что вы предлагаете?

Вместо ответа зазвонил телефон. Подольски похлопал по карману – звонил его аппарат. Посмотрел на номер.

РУССКИЙ!

Посмотрел на начальника станции – тот понял.

– Алло.

– Место для встречи. Я скидываю координаты.

* * *

И русский, и тот, кто встречался с ним – тот, в белом «Лексусе», – на улицах Багдада оторвались от наблюдения. Установить человека из «Лексуса» не удалось…


Ирак, недалеко от Басры
29 мая

Я нахожусь в небольшом двухэтажном здании бывшего полицейского поста – это единственное здание, которое полностью сохранилось на несколько миль вокруг, и в нем никто не живет: суеверные иракцы почему-то считают это место проклятым. Справа от меня пустыня, и, если хорошо приглядеться, вдали видны вышки нового нефтеперерабатывающего завода, построенного в семи километрах от Басры. Но до него очень далеко, не меньше, чем до Басры, а скорее всего, еще больше – километров десять. Если посмотреть вперед, то увидишь тростники и сырое песчаное болото – смертельную ловушку для уверенного в себе и неопытного человека. За спиной, вдалеке, болота Аль-Фао. Я пробрался сюда еще вчера и сейчас жду. Питаюсь черным шоколадом и самодельным пищевым концентратом. Лежу на месте, даже не пытаюсь выглядывать в окна – я бросил пару камер, с них передается изображение, а если попробовать обезвредить их – они подадут сигнал опасности. Последняя линия обороны – несколько лазерных датчиков движения в самом здании. Вся информация сбрасывается мне на коммуникатор, в который я вставил новую симку, купленную на рынке и до этого и никогда не использовавшуюся.

Борян приедет, это не вопрос. Три миллиона долларов и пятьсот налом, причем сразу. Это тот куш, который он никак не сможет упустить. Слишком жаден. Американцы – я процентов на девяносто уверен, что они прослушали нас. И они тоже приедут.

Еще на мне пояс шахида. Удивлены? Да я сам себе в последнее время удивляюсь… Просто если с тобой играют внаглую, то самое время сняться с тормозов самому. Пояс последней модели вмонтирован в куртку – плоские поражающие элементы из сверхпрочного пластика, питание от мобильного телефона – просто подключаешь его, и все. Он – и батарея, и механизм инициации, просто и удобно. Ни одного металлического элемента. Если что, скажу – бронежилет. Он маломощный по сравнению с обычными жилетами, набитыми гайками и гвоздями, но в пределах пяти-семи метров положит всех.

Ну вот. Вон и первые действующие лица появились. Одна машина пылит по дороге. «Тойота Ланд Круизер».

Это я у дороги одну камеру бросил. Чтобы видеть, кто съезжает. Сюда ведет только один путь, второй – от иранской границы, но ни один американец к иранской границе не сунется. Могу сто долларов поставить. Против ста реалов.

Оп-па… Еще машина. Старый китайский пикап. И в нем, если я не ошибаюсь, только один человек. А это кто?

Дело ясное, что дело темное…

Ну… Кажется, пора…


За день до этого
Окраина Багдада

– Едут. Две машины.

Борян нервно схватил рацию.

– Следи за ними. Глаз не спускай!

– Понял!

Борян нервно одернул полы легкой куртки и попытался придать себе независимый вид.

Он и в самом деле сотрудничал с ЦРУ, но сказать, что он работал на него, было нельзя. Его имени не было ни в одном из файлов с агентами, никакие выплаты ему не фигурировали ни в одной платежной ведомости. А если Дядя Сэм за что-то не платит, то, значит, для Дяди Сэма это не существует. Наличие любых контактов можно отрицать. В ЦРУ был даже специальный термин – правдоподобное отрицание. Один из эвфемизмов лжи.

Борис, советский, точнее российский эмигрант в Израиль, был одним из агентов нового времени, факт сотрудничества с которым нигде и никак не фиксировался. Эту сеть начали плести с 2001 года, после 9/11. Люди, плетшие новую паутину, покупали других не за деньги, а за безнаказанность и необходимые услуги. Используя имевшиеся у них в США возможности, они могли посодействовать в разблокировании счета, на котором находятся деньги от наркоторговли, в закрытии глаз на сомнительные транзакции, на приобретение недвижимости на явно криминальные деньги, могли дать грин-карту, надавить на Интерпол, чтоб снял с розыска, оказать содействие в получении того или иного контракта по линии американской помощи другим странам. Отношения с агентами строились на сложной системе услуг, умолчаний, договоренностей. Люди, строившие эту сеть, специально искали тех, на ком была грязь и кого можно было за это прихватить. Плюс был в том, что такими агентами можно было и пожертвовать. Кроме того, попадавшие на крючок люди были авантюристичными, склонными к криминалу – то, что нужно для разведдеятельности. И они имели большие возможности эффективно решать дела – так, как их никогда не будет решать государство…

Минус был в том, что такие люди были циничными, жадными, готовы были кинуть при первой возможности. С ними надо было постоянно держать ухо востро.

Сам Борян пока не думал соскакивать – его все устраивало, особенно то, что среди своих он считался «авторитетом», его транзакции никогда не останавливали, не арестовывали счета, все проходило как по маслу. Но в Багдаде он устал, ему все чертовски надоело, и он твердо намеревался попросить прибавки за вредность работы.

Конечно, он не забыл о прикрытии. Василий, которого он нанял для обеспечения собственной безопасности и поручил подобрать команду, сейчас лежал со снайперской винтовкой на крыше склада дальше по улице, который они арендовали. Это была идея Василия – арендовать не один, а два склада. Один использовать, другой – держать на всякий случай…

Это был складской комплекс, перестроенный из бывшей американской логистической базы. На американский манер – длинные, бесконечные ряды складов, стандартные здания, на некоторых из них, прямо на крыше, размещены вагончики офисов, в которые надо забираться по внешней лестнице – так получается дешевле. Комплекс был недавно открыт и сейчас заполнен только на четверть – рассчитывали на большой автомобильный рынок неподалеку, который так до сих пор и не открылся. А пока – серый бетон, широкие проходы, белые складские ангары и палящее иракское солнце…

В начале прохода появились две машины. «Ланд Круизер» старой, двухсотой серии и пикап «Тойота Хай Лакс», в военном, песочном колере, но без пулемета. «Ланд Круизер» подкатил поближе, остановился в нескольких метрах…

– Двое. «АК-47» за спиной, – раздался голос в наушнике.

Борян ощутил злость. Они сами договорились о том, чтобы постоянно держать контакт, – но сейчас это било по нервам, и ничего больше.

– Как подойдут, сделай шаг вправо.

Еще приказывать будет…

Подошли двое. Оба – не американцы, но американцы редко теперь посылают своих. У них есть люди везде и на все случаи жизни.

– Ас-саламу алейкум…

Борян обратил внимание на тяжелую спортивную сумку, которую нес один из них.

– Принесли?

– Да.

– Здесь все?

– Да.

Человек отвечал односложно, это было признаком либо плохого знания английского, либо желания скрыть акцент. Скорее первое…

– Все, как договорились? – уточнил Борян.

– Да, – в третий раз подтвердил человек.

Борян протянул руку:

– Давай.

Человек покачал головой:

– Мы поедем с вами.

– Со мной? Что это значит? Мы так не договаривались! – с ходу психанул Борян.

Сделай шаг вправо.

Он попал в то скверное положение, в которое попадает любой менеджер, сидящий на откатах, – когда на финальных переговорах вдруг желает лично присутствовать генеральный директор. Он договорился об откате, он уже ощущал шелест денег в руках, думал, на что их потратит, – а теперь все катилось в тартарары.

У него отнимали деньги. А такие, как Борян, моментально зверели, как только у них отнимали деньги.

– Мы так не договаривались! – повторил он.

– Это приказ. Мы едем с вами.

– Чего? Давай сюда деньги, ты, чурка!

Сделай шаг вправо, козел!

– Да пошел ты! – выкрикнул Борян. Он был в такой ярости, что забыл сделать шаг вправо и на голос в наушнике ответил вслух.

В следующую секунду первый из пришедших, тот, у кого руки были свободны, звезданул Боряна в морду…

Удар был неожиданным, и он отвык их получать, так что не удержался на ногах и упал. Цели были открыты…

– Стреляй! – выкрикнул Борян.

Двое, кто приехал с деньгами, недоуменно посмотрели на него. Они не поняли. Потом один, кажется, начал понимать, попятился. Борян поднимался, красный от ярости.

– Давай деньги! Мы так не договаривались!

Один сделал шаг назад, к машине. В кузове пикапа стоял пулеметчик с «ПКМ». Одновременно снять не удастся, а снайпер был только один.

– Мы едем с вами. У нас приказ…

Они посмотрели друг другу в глаза, и Борян сломался. Все-таки он родился в кирпичном доме на шестидесяти пяти метрах жилой площади и ходил в школу с октябрятским значком на груди. А его собеседник родился в глухой деревушке на границе Турции и Ирака и уже в восемь лет носил еду в горы отцу и его товарищам, путая следы, чтобы не попасться спецназу турецкой жандармерии, охотящемуся в горах. Они были разными людьми, и Борян привык кидать и отламывать, а курд – выгрызать зубами. Борян если и мог кого-то убить, так от злости, а курд – походя, как волк, чтобы насытиться мясом. В переносном смысле слова, конечно, не в прямом. И бывший советский октябренок не играл против представителя народа, ведущего войну из поколения в поколение…

Борян отряхнулся.

– Черт с тобой, – сказал он по-русски, – поехали. Чурка черная.

– Что? – переспросил один из курдов.

– Все нормально. Йалла[15]. Беседер, короче. Поехали.

И чтобы не чувствовать себя последним дерьмом, Борян привычно утешил себя тем, что не придется нанимать людей для обеспечения безопасности передачи денег. Сэкономит немного. А свое бабло он потом стребует. И пусть этот куль, ломом подпоясанный, хоть доллар зажмет, гнида. Уж он его.

Подольски примерно в это же самое время подал сигнал своей группе о необходимости встречи.

Багдад теперь совсем не тот, каким он был десять лет назад, – в городе активно действовала контрразведка, прослушивали все и вся, стучали. Так что при встрече приходилось соблюдать известные меры предосторожности.

Этерли удалось купить на базаре кое-что ценное: белорусский оптический прицел с двух с половиной кратным увеличением и короткий, на двадцать, магазин к «АК-47». Такие магазины в Ираке делались ножовкой по металлу и сваркой, они по размерам примерно соответствовали магазинам «М16» и при известной сноровке позволяли прятать оружие под одеждой, приближаясь к цели. В механической мастерской он купил самодельный глушитель и пристрелял его. Не так плохо, как можно было ожидать. Получившееся оружие было точь-в-точь таким, какое использовали иракские снайперы, подбиравшиеся к цели почти вплотную, открывавшие огонь и быстро исчезавшие после этого.

Перед встречей они переоделись в местное и разделились. Инстинкт говорил им быть готовыми всегда и ко всему. И они были готовы. Чема сел за руль грузовичка, а Этерли со своим автоматом, переделанным в снайперскую винтовку для ближнего боя, был в кузове, готовый стрелять. Мамука переоделся под местного пацана, оседлал дешевый китайский мотоцикл и готов был исполнять роль наводчика. Мотоцикл, сапоги-казаки, закрывающая лицо куфия, дешевый мобильник и пятнадцатизарядный пакистанский «токарев» под одеждой. Его задача была навести снайпера на цель в случае чего и «прикрыть на шесть» – в грузовичке что у водителя, что у снайпера очень ограниченный обзор. «Ниссан» все еще был в мастерской – местные лентяи никак не могли вварить короб, необходимый для того, чтобы укрыть человека. Поэтому Меликян вынужден был использовать «Датсун» – самую приличную машину, которая у него была.

Встречу назначили недалеко от площади Парадов – известного места в Багдаде, едва ли не символа этого города. Две руки, сжимающие мечи, образовывали что-то вроде арки, под которой валялись внасыпь иранские каски. Даже после того как иранцы купили тут всех и вся, они не решились убрать ни монумент, ни каски. Под ними любили фотографироваться контрактники и военные перед отправкой домой.

Но рядом с этим местом шумел большой город. И подобрать место для встречи было не так уж и сложно. Они подобрали его на виду у блокпоста Гвардии, первой линии обороны центра города, где находился железнодорожный вокзал и парламент. Такое место для встречи почти гарантировало отсутствие неприятностей: никто не решится нападать на них на виду блокпоста гвардейцев, усиленного БТР. Самим им требовалось только проявить некоторую осторожность и не бросаться в глаза своими действиями.

Мамука прибыл на место первым. Поставил мотоцикл на откидную подножку, огляделся. У него был телефон последней модели, совмещенный с коротковолновой рацией, так называемый «корпоративный». Его придумали американцы – на работе общаешься по рации, а при необходимости – с этого же аппарата звонишь по сотовому. В Багдаде с подозрением относятся к любому, кто говорит по телефону, потому аппарат Мамука держал в кармане включенным, наушник у него был в ухе, беспроводной, а микрофон – на горле, почти незаметный, из полупрозрачного пластика, да еще и прикрытый куфией. Эту модель телефона он знал настолько хорошо, что напрактиковался переключать режимы и даже набирать нужный номер, не вынимая трубку из кармана, рукой, на ощупь. Пока что телефон был включен на сканирование полицейской частоты – она была открытой. Обычный треп, ничего подозрительного. Мамука хорошо знал, что если бы тут была какая-то спецоперация – объявили бы радиомолчание.

Нет. Похоже, и впрямь все в порядке.

Подольски отказался от оперативного сопровождения силами станции и теперь сильно сожалел об этом – только контрслежкой можно было выявить хорошо организованную слежку. И все вроде было нормально, но он чувствовал – что-то не так. Единственное, что он мог, – прикрепить телефон к заднему стеклу машины, поставив на непрерывную съемку, чтобы просмотреть потом. Но потом – это потом, а слежку он рисковал притащить к месту встречи сейчас.

Решившись, он оставил машину далеко от условленного места встречи, пошел пешком. По дороге набрал телефонный номер.

– Я слушаю, – моментально ответил Мамука.

– Где ты?

– Там, где и договорились.

– Придется немного подождать. Посмотри, нет ли гостей.

– Я понял, – после секундной заминки ответил Мамука.

– Все. Я позвоню тебе, брат.

Надо было сделать круг. Возможно, и не один. Тогда стационарный наблюдатель легко выявит слежку. Она может быть незаметна для объекта разработки, но не для всего остального мира. Если уметь смотреть – обязательно увидишь то, что нужно.

Он прошел мимо точки встречи. Чувство чужого взгляда преследовало его неотрывно, он был весь в поту. Все-таки давно не занимался непосредственной оперативной работой, и это сказывалось.

Сделав круг, он набрал номер.

– Ну?

– Гостей нет.

Подольски не поверил своим ушам.

– Ты уверен?

– Уверен.

– Попробуем еще раз.

Подольски пошел на второй круг, про себя проклиная тот день и час, когда он согласился участвовать во всем этом. Все то же самое – поток машин, постоянные, резкие гудки сигналов, запах лепешек и жареного мяса у ларьков уличных торговцев. И все равно – навязчивое ощущение чужого взгляда.

– Что?

– Ничего. Точно ничего.

Черт возьми. Либо переносить встречу, не имея ничего, кроме собственных подозрений, либо все-таки рисковать и идти. Время устанавливает не он и времени у них нет.

– Смотри внимательно.

– Я понял.

На очередном заходе резко, почти бегом, свернул к «Датсуну». Ввалился на сиденье.

– Гони, гони, гони!

Меликян, не задавая лишних вопросов, тронул машину с места.

– Что произошло?

– Прицепились друзья. Покружись пока.

Подольски разобрал телефон и вынул из него симку, отсекая возможное дистанционное прослушивание. Меликян отдал ему свой телефон, «чистый». Подольски сделал то же самое и с ним.

– Что происходит?

Подольски выругался.

– Русский навострил лыжи. Надо брать его. Сейчас.

– Черт, мы хреново готовы. Еще бы хоть пару дней.

– Времени нет. Он назначил встречу здесь, в Багдаде. Этот сукин сын украл русскую базу данных и предлагает ее всем. В том числе и нам. Любому, кто купит. Возможно, мы договоримся, в таком случае вы не понадобитесь. Если нет – вы берете его.

– И есть покупатели? – спросил Меликян.

– Есть. В городе работает еще одна группа. Мы думаем – МОССАД.

Американцы клюнули на наживку. Точнее, на станции ЦРУ, среди тех, кто проверял данные, тоже были люди, которым было выгодно, чтобы группу посчитали группой от МОССАДа. Американское разведсообщество уже вело войну само с собой, хоть это никто и не решался признать.

Меликян выругался на своем языке.

– Совсем обнаглели. Кто они?

– Подрядчики. – Это слово обозначало наемников, а не штатных сотрудников. Багдад был слишком опасен для штатных сотрудников израильской разведки.

– Русский хочет десять миллионов за базу. Думаю, выручит за нее пять, не меньше. Мы попробуем выйти на верха, чтобы конкурентов отозвали. Он уточнит время встречи, чтобы поторговаться. Там вы его и возьмете.

– Место встречи. Что за стройка?

– Здание строящейся телевышки. Где-то рядом.

Меликян подумал.

– Близко к центру. Это может быть опасно, сэр.

– Другого выхода нет. – Подольски передал флешку и запаянную в пластик сим-карту. – Это копия. Слушайте и будьте готовы.

– Хорошо.

Копия – означала копию той сим-карты, которая была в телефоне Подольски. Точная копия с тем же номером. Теперь, когда на этот номер позвонят, зазвонят не один, а два телефона.

– На флешке – вся информация по противнику. Вся, какая есть. Изучите, после чего уничтожьте. Все, высади меня вот здесь. Ялла.

– Маа’ассалама. – Армянин начал пробиваться к тротуару.

* * *

Третий звонок я сделал ровно за пять минут до один шестьсот – так, кстати, американцы обозначают время. Один шестьсот – это шестнадцать ноль-ноль, просто и удобно. Время по Гринвичу – зулу, местное – танго.

– Я слушаю. – Американец явно на нервах. Уже хорошо. Я не знаю, что сейчас происходит у телевышки, и знать не хочу. Знаю только, что сейчас дам ему еще больше поводов для понервничать.

– Салам алейкум.

– Ва-алейкум салам. Мы вас не видим.

– Меня и не будет. Все отменяется.

– Что?!

Я сделал театральную паузу.

– Что? Что значит отменяется? Какого черта?

– Мои бывшие друзья сильно хотят меня видеть. Настолько сильно, что я съехал с квартиры. Не хочу больше там жить.

Подольски выдохнул. Он сидел в неприметной, но хорошо бронированной машине «Тойота Ланд Круизер», предоставленной посольством, точнее – местной станцией ЦРУ. Он ждал русского, каждые пять минут смотря на часы. И вот – провал. Точнее, пока не провал, но близко к этому. Как-то раз ему довелось лично эвакуировать из Москвы одного русского. Адреналина, которого он тогда получил, хватило надолго.

Успокоиться.

– С вами все в порядке?

– Пока да.

По голосу было незаметно.

– Где вы находитесь? Мы могли бы забрать вас.

Смешок в трубке.

– Нет, благодарю.

– Я слушаю. Вы нашли то, о чем мы договаривались?

Еще один смешок.

– Я нашел все. Все, что смог, база едва уместилась на большой флешке. Все, что только есть, настоящий клад. Я хочу за нее семь. Без торга.

Сукин сын. С евреями он начинал с десяти.

– Это много, – сказал Подольски. – Скиньте половину.

– Пять, – быстро сказал русский, – и один сразу. Бумагой. Больше не скину. Покупатели есть.

– Хорошо. Когда?

– Завтра. Утром. И еще – резидентская виза.

– На одно лицо? – уточнил Подольски. – Мы слышали, вам может понадобиться еще одна.

Эта была скрытая угроза. Точнее, не угроза – в ЦРУ никогда и никому не угрожали. Элемент психологического стресса – вот как это называлось.

Но русский только усмехнулся своим противным смешком.

– Нет. Одной хватит. И бумаги. Остальное – на счет.

– После проверки.

– Хорошо. Имейте в виду: кинете – хрен получите.

Русский явно нервничал.

– Где?

– Южнее от города. Пиши координаты.

Подольски послушно записал.

– Записал.

– Будь там завтра. И еще. Та «Тойота», – русский продиктовал номер. – Если она будет там завтра, сделка сорвется, понял?

Сукин сын.

– Понял.

– Все.

Подольски попрощался с русским, набрал номер Меликяна.

– Гость не приедет, – сказал он. – Будьте наготове.

– Понял.

Церэушник забил продиктованные координаты во встроенный в коммуникатор GPS-навигатор: это было не шпионское, а вполне обычное дополнение, позволяющее удобно и быстро ориентироваться в незнакомых местах. Глядя на получившийся результат, зло выругался.

* * *

Раффа на месте не было, он выехал из посольства и пока не вернулся. Главным на станции сейчас был его зам по имени Дональд Сокс, старый и опытный волк, начинавший еще во времена холодной войны. Самого ее конца, но это ничего не меняло – он был одним из тех, кто своими глазами видел, как рушилась Берлинская стена. Сама станция в Багдаде уже много лет была как проходной двор, и каждый, кто хотел выбраться на уровень старшего оперативного офицера ЦРУ, должен был иметь в своем личном деле запись о работе здесь или в Кабуле, или в другом подобном месте. Начальник станции ЦРУ в Багдаде – тоже должность скорее политическая. Но кто-то должен был вести работу, точнее, курировать ее, – самую нудную, самую примитивную, типа работы с агентами, снятия и обобщения информации с местных информационных источников и тому подобное. Это и был Сокс, которому немного осталось до пенсии, в котором было много профессионализма и мало политических амбиций и того, что сейчас называют «собственным видением мира» (в переводе это отсебятина и бардак). Так что, когда Рафф куда-то выбирался, Сокс оставался за него.

– Машину я вам, конечно, сменю, – сказал он, неторопливо жонглируя в пальцах старомодным деревянным карандашом. – С этим проблем нет. Главный вопрос в другом.

– Как он узнал?

– Нет. Как он узнал – это второстепенное. Вопрос – чего на самом деле хочет этот русский?

Подольски недоуменно пожал плечами:

– Денег, как и всегда. И визу. Все разговоры о патриотизме обычно заканчиваются ровно в тот момент, когда на столе появляется зеленая карточка.

Заместитель начальника станции покачал головой.

– Э, нет, друг мой. Тут дело в другом. В конце концов, я контактировал с этим русским. Видел его глаза, когда он приперся к нам требовать пятьдесят штук. Тут что-то другое.

– Что именно? – не понял Подольски.

– Вы знаете, что такое пирамида Маслоу? – вопросом на вопрос ответил Сокс.

– Иерархия человеческих потребностей? – недоуменно переспросил Подольски.

– Она самая, парень, она самая. Первоочередные потребности – безопасность и пища. Дальше идут потребности, уже не связанные с физическим насыщением.

– И что с того?

– А то, что этот русский довольно богат. Да, он заработал свои деньги не самым честным и чистым путем, но кто не без греха?

– И сейчас он пытается сохранить то, что есть, и сорвать главный куш в жизни.

– Далеко не факт, что это так. Знаешь, – Сокс уставился куда-то вдаль, хотя перед ним была всего лишь стена. – Коммунисты были менее опасными. Мы вербовали их, одного, например, за лекарство – его ребенку нужен был швейцарский препарат, а посольство не выделило валюту, чтобы его купить. Многие бежали в Америку, как в Землю обетованную. Большевистская пропаганда промывала им мозги о том, что мы вот-вот рухнем, что они живут лучше нас, а потом они приезжали в любую западную страну и потрясение было столь сильным, что они не выдерживали и спускали все свои коммунистические убеждения в сортир. Шли в наше посольство наниматься на работу. Но теперь русского не так-то просто завербовать. Поверь мне, парень, я пытался. В том числе и тут. Русские теперь зарабатывают не меньше нас, а то и больше. Этот русский, он не «начальство», как у них любят говорить, но у него есть достаточно денег, чтобы купить большой дом, автомобиль, и еще много на что останется. И вот теперь, парень, я по-настоящему боюсь русских. Коммунисты не могли покорить весь мир. Голодный не может этого сделать, его желудок постоянно будет напоминать о себе. А вот сейчас русские насытились. И могут попробовать еще раз – они копили силы двадцать лет, пока мы проматывали свои.

– У них нет убеждений, – несколько неуверенно сказал Подольски. – Что они несут миру? Все, что они хотят, – еще что-то украсть. В Штатах я сидел на контроле русской мафии. Наслушался так, что дерьмо из ушей лезет.

Сокс покачал головой.

– Ошибаетесь. В них есть что-то такое, стайное. Они могут быть вразброс, но как только придет кто-то и скажет нужные слова, они вдруг окажутся в едином строю. Бедные, богатые, воры – все. Как заклятье, поднимающее мертвецов из могил.

Сокс моргнул, стряхивая наваждение.

– К делу. Машину я вам дам. Сколько нужно?

– Полагаю, что одну. На замену той, которая засветилась.

Заместитель директора станции потыкал по клавишам ноутбука.

– Есть. Она на четырнадцатой улице, на плотной стоянке. Иранский «Патруль» в приличном состоянии, чистый. Мы его последний раз использовали три месяца назад, ни по каким полицейским файлам он не проходит. Ключ под передним колесом, справа.

– Благодарю.

– Вам нужна поддержка? Пару человек я смогу дать. Можно направить людей из дипломатической секретной службы, с ними можно договориться.

Подольски покачал головой.

– Нет, не нужно. Полагаю, если он хочет уйти от русских, нам не потребуется сила. Нужно будет только забрать его.

– Это опасное место, близ иранской границы.

– Двенадцать лет назад я отстреливался в таком же. И остался жив.

– Ну, как знаете.


Ирак, недалеко от Басры
29 мая

Иранский «Ниссан» был на месте. На нем они съездили на базу и получили упакованные в военный спальный мешок доллары. Миллион долларов. Первый взнос.

Несмотря на то что иранский «Ниссан» вмещает семерых, они поехали на двух машинах, по два человека в каждой. Один – тот «Ниссан», который они купили на базаре, второй – который им дали сотрудники местной станции ЦРУ. Деньги следовали в первой машине.

По машинам они распределились неравномерно. В первой машине ехали Подольски, Меликян и Мамука за рулем. Во второй был один Этерли, у него был автомат и снайперская винтовка, он должен был прикрыть передачу и по возможности обеспечить отход. Поэтому ему нужна была отдельная машина и отдельная позиция.

Дорога шла на юг. Это было первое национальное шоссе, Басра – Багдад, точно так же, как в Афганистане – Кабул – Джелалабад и дальше на Пешавар. Дорога, соединяющая две столицы страны, центральную и южную. Потом она уходит на Мосул, а с юга – на Эль-Кувейт. Еще при Саддаме в Ираке были построены отличные дороги, сейчас они ремонтировались и расширялись. Дорога во многих местах шла параллельно реке Тигр, иногда даже пересекая ее по мостам, капитально отремонтированным и расширенным. Кое-где она пересекалась и с новой железнодорожной веткой, ныряя под виадуки или проносясь над стальными путями по путепроводам. На эту дорогу, как бусины на нить, были нанизаны иракские города – одинаковые, быстро строящиеся, те самые, которые в 2003 году американская армия захватывала один за другим.

А потом все пошло наперекосяк.

Апельсиновые деревья, поля. Снежно-белые русские комбайны с уродливыми бронированными кабинами – в Ираке каждая вторая машина с бронированной кабиной. Высокие щиты на том месте, где можно ждать обстрела, – они не остановят пулю, но закрывают поток машин и мешают прицелиться. Немало новых легковых машин на дороге – явный признак благополучия. Знак ограничения скорости – сто пятьдесят, в Ираке с этим не экономили, быстрая езда – один из способов не попасть под обстрел. Двадцать первый век. Ближний Восток.

За Насирией Подольски достал телефон, подключил, набрал номер.

– Как ты? – В разговорах надо было быть как можно короче.

– О’кей. – Этерли тоже был немногословен. – На шесть чисто.

Он ехал, специально отставая, чтобы проверить, нет ли слежки за головной машиной. Они даже выехали из разных точек.

– Начинаем, повторяю, начинаем.

– Понял.

Подольски переключил телефон в режим навигатора и поместил в держатель на передней панели – пусть будет за путеводитель.

* * *

Они немного промахнулись, но потом все же свернули с шоссе в нужном месте, с риском для жизни развернувшись на скоростной трассе. Просто этот съезд и эта дорога не были отмечены на карте, дорога шла в никуда со времен ирано-иракской войны. Дома в этом месте были или разрушены, или покинуты, и тут никто не жил. Точка назначения была всего лишь набором координат, и только проехав мимо съезда, они поняли, что другого не будет.

«Ниссан», съехав с трассы, затрясся на колдобинах – у него была грубая, хорошо приспособленная к бездорожью подвеска. Меликян, сидевший на втором ряду сидений у мешка с деньгами, перещелкнул предохранитель «калашникова».

– Не стрелять без команды, – сказал Подольски. – Только если будут стрелять в нас.

– Да, сэр.

– Я серьезно. Этот парень очень важен для нас.

– Да, сэр, – повторил бывший офицер американской армии армянского происхождения.

– Внимание, – сказал Мамука, посматривая на коммуникатор, – одна миля.

Подольски посмотрел вперед. Дорога шла немного под уклон, и впереди были дома. Несколько. И еще часть разрушена. И канал, но, кажется, он проходил через трубу, так что дорога есть. А вообще – местность предельно хреновая. Дорога видится только одна, причем такая, съезжать с которой опасно. И то тут, то там невысокий, но все же способный дать укрытие кустарник. А вот земля серая, во многих местах покрыта зеленью, что наводит на мысль о том, что здесь есть пропитанный водой песок. Скверное дело, скверное.

– Стоп, – скомандовал Подольски. – Осмотримся.

Они остановились и выставили на крышу машины специальное приспособление, что-то вроде «антиснайпера», который можно было собрать из гражданских компонентов. Восемь небольших event-камер[16], с обзором пятьдесят градусов каждая, укреплены на самодельном стенде с восемью отходящими от него лепестками – по сторонам света. От них провода идут к сетевому порту на восемь мест – обычное компьютерное железо, которое можно беспрепятственно купить в любом магазине, – а уже от порта идет в салон провод, подключенный к мобильному коммуникатору, в памяти которого есть специальная, разработанная по заказу ЦРУ программа. Движение, возможно, неуловимое человеческим глазом, запросто ловится камерой и этой программой, которая может сравнивать оцифрованное видео хоть попиксельно. И любое движение заметит в секунды.

– Нет, – сказал Мамука. – Ничего. Здесь чисто.

Подольски набрал тот же номер.

– Где ты?

– Почти дома. Пять минут.

Прикрытие было на месте.

– Пять минут, и трогаемся.

Они выждали пять минут и снова тронулись, осторожно подъезжая к поселку. Остановились, не доезжая до него метров тридцати, точнее, не доезжая до крайнего, разрушенного дома метров тридцати.

Мамука снова включил антиснайпер и проверил обстановку.

– Нет, – сказал он с оттенком легкого разочарования в голосе. – Ничего.

Подольски прикинул – вот будет смех, если русский отвлек их поездкой в эти гребаные болота, а сам в это время как-то вышел на связь с израильтянами. Хотя ему-то как раз будет совсем не до смеха.

– Сумку.

Меликян передал ему сзади мешок.

– Прикрываешь меня от машины. Стрелять только в ответ. Мамука, разворачивай машину, двигатель не выключай.

– Понял, сэр.

Меликян и Подольски одновременно вышли из машины. Мамука тронулся вперед – только в самом бывшем населенном пункте, когда-то разрушенном войной, было место, чтобы развернуться. Что он и собирался сделать.

– Видишь что-нибудь?

– Нет.

И Подольски ничего не видел. Только где-то впереди гуднул то ли тепловоз, то ли буксир на Тигре. Надо идти.

– Я пошел. Смотри по сторонам.

– Удачи, сэр.

Тихо-то как. Только шум мотора их машины нарушает эту тишину. Подольски пошел вперед, мимо проехал Мамука, развернувшись. Русского нигде не было.

– Искандер! – громко крикнул Подольски. – Искандер, мы здесь!

И поднял перед собой мешок с деньгами, подтверждая то, что они на месте.

Сначала ничего не было. Потом он услышал звонок и машинально полез рукой в карман. Но там ничего не было, он же оставил коммуникатор в машине! Подольски огляделся и понял, что звонок идет из какого-то здания со следами пуль на стене и без крыши.

Телефон. Умно.

Он обернулся, показал рукой – все нормально – и направился к этому зданию. Перед тем как войти, посмотрел вниз, чтобы не наступить на растяжку. Но растяжки не было. Войдя, он не увидел ничего, кроме окаменевшего от старости дерьма на земляном полу, куч мусора и лежащего посередине новенького телефона.

Он пихнул ногой телефон, затем подобрал его. Но стоило только нажать на клавишу вызова, как телефон умолк. Ругнувшись, Подольски нажал на «перезвонить» и тут понял, что он не один.

Моторы. Шум моторов на улице. И не один, а несколько. Вот именно это – разнобой в голосах больше чем одного работающего мотора – дало знать, что здесь – чужаки.

Черт!

Опыт подсказал ему: хорошего не жди!

Он бросился к самой большой куче мусора, растолкал ее ногой, положил туда сумку и, как смог, завалил обратно, чтобы сумку не было видно. Конечно, опытный человек сразу заметит, что в куче только что рылись, но это только если он сюда зайдет и начнет смотреть.

На улице сухо закашлялся «калашников». Ответных выстрелов не последовало. Предупредительный.

У здания без крыши были окна, он подбежал к одному из них, осторожно выглянул. Это еще что за хреновина такая? Метрах в пятидесяти от их машины стоял носом к деревне внедорожник «Лексус-470», белый, дорогой и совершенно здесь неуместный. Неуместный потому, что на таких машинах не ездят ни бандиты, ни контрабандисты. Это та же самая «Тойота Ланд Круизер», только в другом кузове и в полтора раза дороже. Никто из тех, кто связан с криминалом, лишних денег тратить не будет. Скорее они купят угнанный где-нибудь в Эмиратах «Тахо» или «Ланд Круизер» на приграничном автомобильном рынке. А эта… Может, и эта – угнанная?

Вот же.

Твою мать, это же тот самый «Лексус», который они засняли в университетском городке Багдада! Тот, в котором русский договаривался о продаже секретов.

Неужели… Неужели русский специально подставился и дал прослушать себя для того, чтобы заставить их действовать быстро и согласиться на его дикую цену? Вот же скотина!

Или.

Или русский решил прогнать фуфло – он заставил их привезти сюда, в эти гребаные болота, миллион долларов наличными, собираясь их просто убить и забрать деньги? А что – запросто, эти ублюдки русские и не на такое способны. Крыша, откат, доляшка. Запросто! Может быть, и нет вовсе никакой базы – этот сукин сын решил заработать, сначала потребовал пятьдесят штук, чтобы привлечь внимание, затем придумал про базу данных, дал им записать разговор и выманил с гребаными наличными в болото на самую границу! Теперь он их замочит, возьмет бабки, поделится с сообщниками и уйдет на дно. Через ту же иранскую границу, дальше, через Каспий, к себе или через границу с Таджикистаном. Запросто!

Подольски решил выяснить, что это за люди, возможно, поговорить с ними. Сукин сын! Только нельзя показываться именно из этого дома – иначе они сразу поймут, где искать.

Он достал телефон, свой собственный, широко распространенную здесь Thuraya. Натыкал номер багдадской станции, сбросил. Черт. Раффа на месте нет, и он ничем помочь не сможет. Надо набрать номер Сокса, он за него! Пусть пошлет людей! А самому следует быть готовым уходить в болота.

– Я слушаю.

– Это Крикет. – Подольски назвал свой псевдоним, присвоенный на время командировки. – Я на точке встречи, у нас тут серьезные проблемы.

– Что? Не понял.

– Я на…

На улице громыхнул взрыв, такой, что дрогнули стены и посыпалась пыль. Стены защитили его – даже не оглушило. Бросив телефон, Подольски метнулся к окну, но там ничего не было видно, кроме облака пыли в том месте, где только что была их машина. В следующую секунду хлестко ударила снайперка, дважды. И, отвечая ей, застучали пулемет и автоматы.

* * *

Собственно говоря, я такой чертовщины не планировал. Конечно, что-то планировал, но не такое. Мне надо было понять, в чем суть и смысл ведущейся игры и кто за кого играет – в частности, мой старый друг Борян. Но события понеслись вскачь буквально с первых же секунд.

Я оставил подключенный телефон в крайнем доме на углу поселения, намереваясь после того, как американцы прибудут, пообщаться с ними. Телефон был с секретом, который мог сработать, а мог и нет. Его перепрограммировали так, что, будучи включенным – или выключенным, не важно, – он все равно писал звук и передавал его мне. Для того чтобы прекратить это, надо было телефон обезвредить, вынуть симку. Не факт, что церэушник будет это делать, он наверняка не такой параноик, как я. А чтобы закрепить успех, я собирался приказать ему не выключать телефон, мол, я могу позвонить в любую секунду и дать новые инструкции. И так я смогу подслушать все – и те приказы, которые он дает своим людям, и его разговор с Боряном, обещающийся быть сильно для меня интересным.

Да, Боряна я тоже пригласил сюда. Правда, время назначил немного более позднее. Вот такая вот я свинья.

Американцы прибыли вчетвером, правда, на настоящего американца, такого, как мы себе его представляем, был похож только один из них. Остальные трое черные какие-то. Латиноамериканцы, видать. Они остановились и просекли поляну, используя собранный на коленке прибор типа «антиснайпер». Ну-ну. Интересно, как вы меня найдете, если я пробил в стене небольшую дыру, через нее смотрю на дорогу и не двигаюсь. Заставь дурака Аллаху молиться.

Машина была почти такой же, как и у меня, – иранский «Ниссан», только потемнее цветом, а у меня, наверное, погрязнее – все нет времени на мойку заехать. Спаленную «Тойоту», в которой была ударная группа, они заменили и правильно сделали. Как я спалил «Тойоту»? Ну, право же, детские вопросы – я назначаю встречи в местах, которые отлично знаю. Ударная группа могла располагаться в одном из двух мест, все-таки для ее размещения нужен свободный коридор, путь отхода. Пара дешевых веб-камер в нужных местах – и вот ты видишь все, что другая сторона хочет скрыть. В Вашингтоне, например, я даже не сунусь в такие дела: чужой город, полностью покрыт камерами наблюдения. В Лондоне – тем более. А вот здесь – моя поляна.

Один остался у машины, с автоматом. Второй пошел по направлению к поселению. Третий и четвертый остались в машине.

– Искандер! Искандер, мы здесь!

Вот и Дедушка Мороз, борода из ваты. Ты подарки нам принес, п…рас проклятый? Кстати, как думаете, что я сделаю с деньгами, случись им попасть в мои руки? Сдам? Да вот хрен.

Найду им куда лучшее применение.

Я нажал на клавишу в мобильном, заранее настроенную на быстрый номер, и там, в развалинах, зазвонил телефон. Американец въехал не сразу, но въехал.

Забился второй телефон – коммуникатор. Я глянул – вот уроды.

То ли американцы припозднились, то ли Борян поспешил – но они были здесь.

Я сбросил звонок, который должен был быть в руках у американца. Сейчас посмотрим, кто есть ху.

Но того, что с ходу начнется мочилово, я просто не ожидал.

Винтовка лежала в тайнике, автомат – рядом, я пока просто наблюдал. Увидел, как от «Ниссана», на котором приехали американцы, открыл огонь один из тех, кто приехал с главным. Пули взбили фонтанчиками землю перед «Лексусом», тот остановился. Из него никто не вышел, и я заподозрил неладное – должен был быть кто-то, кого послали на переговоры. Ага, передняя пассажирская, двери сзади. Трое. На двоих форма пешмерги, курдского народного ополчения, что-то вроде милиции. С ними, как и с палестинцами, без лишней нужды не связываются – и они и палестинцы поддерживают кровную месть. Но за лимон можно и рискнуть.

Боряна видно плохо, но я не рискую высунуться – система «антиснайпер» по-прежнему на крыше «Ниссана». Интересно, привез ли деньги Борян? Два миллиона лучше одного. Я и тому и другому найду применение. Шутка юмора.

Американец не показывается – в принципе я его понимаю. Может быть, у него даже нет с собой оружия. Быть без оружия в таких местах, как постсаддамовский Ирак, – все равно что быть без штанов. И бабки ему надо спрятать. Те, которые в сумке. Спорим, он без сумки нарисуется?

Ну же, давайте. Кто на месте кашу варит, тот четыре раза галит. Сделайте хоть что-нибудь.

Внезапно у «Ниссана» открылась дверь, и кто-то, я даже не успел понять, кто именно, сиганул из машины, пряча в кармане мобилу. Судя по тому, как начал поворачиваться тот, что с автоматом, он сам этого бегства не ожидал, оно не было оговорено. А потом все пошло по-взрослому. «Ниссан» неизвестно с чего взорвался.

Рвануло мощно. По моим прикидкам – не менее трех двухсотграммовых шашек тротила подложили, хотя машине и одной с лихвой хватит. На мгновение померк свет – вспышка была столь сильной, что на нее невозможно было смотреть и ее невозможно было запомнить. Недаром пострадавшие, находившиеся недалеко от места взрыва, практически не запоминают сам взрыв, не помнят, как это выглядело.

Все затянуло дымом, и не видно было совсем ни хрена. Затем за дымом начали стрелять. Из нескольких стволов, не из одного.

Прикинув, я понял, что немного просчитался: не предполагал, что одна из машин взорвется, тем более так, и видимости не будет никакой. Вылезать из здания, менять позицию – смерти подобно: я знал, что поблизости есть снайпер, и наверняка не один. Самое разумное будет – занять позицию у единственной двери. Что я сейчас и сделаю.

* * *

Только свернув с дороги, Этерли понял, что дело дрянь: дорога никуда не шла и машину можно было утопить в любом месте. Значит, дальше ехать нельзя. Остановив машину, он попытался замаскировать ее, но бросил эти безуспешные попытки. Попытался продвинуться вперед, едва успел отдернуть ногу – невидимая и жадная песчаная трясина отпустила ее с сожалеющим чавканьем.

Ему ничего не оставалось, как занять позицию на единственной господствующей над местностью точке – на крыше своего пикапа. Так он мог простреливать всю дорогу и часть населенного пункта. Пробираясь на любую другую позицию, он терял минут десять. И засвечивал себя.

Хорошо, что на крыше был багажник – жесткая и надежная точка опоры. Этерли расчехлил снайперскую винтовку Драгунова, зарядил ее и залег, накрывшись снайперской маскировочной накидкой.

* * *

А вот у Боряна к этому времени уже глубоко и конкретно «играло очко».

Он согласился поехать в Ирак. В конце концов, какого черта? Если брать цифры и, например, вычислить такой необычный коэффициент, как количество взорванных шахидами на душу населения, то в Ираке было не менее безопасно, чем в Израиле. Туда летали самолеты, в том числе и «Эль-Аль», туда отправляли продукты питания в обмен на нефть и газ, а в последнее время Ирак и сам стал кое-чем торговать, туда даже ездили отдыхать любители экзотического и экстремального туризма. Страна как страна – просто тут есть проблемы с терроризмом, и они, кстати, решаются. Он нашел людей, которых оплатил не он, привычно отщипнул половину от полученного на оплату их услуг – после такого, конечно, должен был лететь, откат – это альфа и омега всего, суть жизни «хомо постсоветикус». Ни одна сумма не должна была проходить через руки без своего куска. Ему показали фото его старого приятеля, сказали, какими делами он теперь занимается, попросили встретиться – почему бы и нет. Тем более что и его приятель наверняка такой же, занимается тем же самым и живет по тем же принципам. Почему бы и не договориться? Кто же знал, что корефан теперь – ломом подпоясанный. А в этом деле – смерть на каждом шагу.

Но когда получилось так, что он теперь был не главным – причем на место его поставили самым хамским, наглядным и болезненным способом, – он понял, что надо дергать. Дергать, и хрен с ними, с бабками. Даже если придется отдать – все равно, наживем еще. Наживем, накрысим, выдернем, вытащим. Он еще не до конца осознал, что вступил, точнее вляпался, в игру, где деньги являются средством, а не целью. В такой игре он был обречен.

Они ехали на юг в сторону Басры. На постах их пропускали благодаря удостоверениям этих, не знаю кого. Он не знал, настоящие эти ксивы или поддельные – но их было достаточно. Один из этих сверялся с коммуникатором, где был забит маршрут.

В отличие от первой группы – американской – они нашли этот поворот сразу. Один из курдов одно время жил здесь, хорошо знал эту дорогу, эти места и с поворотом не ошибся. Он помнил, что и как тут было еще тогда, когда американцы ставили курдов на руководящие посты по всему Ираку – курды были не запятнаны сотрудничеством с режимом Хусейна, были однозначно пострадавшей стороной и единственные из всех не оказали американцам сопротивления, наоборот – помогли. Эту политику быстро свернули, когда осознали, что назначение курдов, ненавидящих остальных иракцев за чистки, приводит лишь к обострению ситуации, – но когда-то этот курд начинал здесь аж майором полиции. Эти места он помнил еще и потому, что именно здесь подчиненные выбросили его из кузова пикапа с пятью пулевыми ранениями, посчитав, что он мертв. Но он выжил – дожил до очередного американского патруля. Выжил, несмотря ни на что.

Курдам было не привыкать действовать мелкими группами, и никаких команд им не требовалось. Пикап остался на самой высокой, господствующей над местностью точке, готовый прикрывать их огнем пулемета. Внизу уже стояла какая-то машина.

– А это еще кто?

Второй курд молча передернул затвор. В машине кроме курдов было еще двое украинцев, точнее, израильтян украинского происхождения. Еще точнее, один был еврей украинского происхождения, мигрировавший в Израиль, другой украинец. Оба они, несмотря на военное прошлое, скатились до мелкой блатной работы. Один работал коллектором и выбивал долги, второй работал охранником (одна из самых популярных в Израиле профессий) и подшакаливал по мелочи. Они тоже с курдами справиться не могли, да и связываться не хотели.

У стоящей внизу машины человек повел стволом автомата, брызнул огонь, пыльные фонтанчики определили запретную зону.

– Совсем охренели, – выразился украинец.

Сидевший за рулем курд остановил машину.

– Что за?

– Какого хрена происходит? – сказал Борян.

– Приказано ждать.

– Ждать? Чего, на хрен, ждать?! Вы кто такие, а?

Несмотря на все свои отрицательные качества, Борян имел все же и положительные – в специфическом, конечно, смысле качества. Обычно, когда люди, попавшие в одну команду, даже против собственной воли делают одно общее дело, это их объединяет и они свои разногласия по негласному уговору откладывают на потом. Но только не Борян. Он всегда помнил, в чем его интерес, и готов был грызться за него зубами при любом удобном случае, который тонко чувствовал и вычислял. Когда перед тобой общий враг – самое время пригрозить уходом с поля боя и потребовать учесть твои интересы. Тот, кто главный, не сможет отвлечься на двоих сразу.

– Вы чего гоните?!

Курд сунул ему локтем в бок.

– Заткнись!

– Да пошел ты! Кто ты, на хрен, такой, я тебя спрашиваю. Кто тебя послал?

Курд достал «ТТ».

– Э, шо такое, – подключился еще один наемник. – Ты чего, охренел?

– Надо сидеть и ждать!

– Чего ждать?!

Снова прогремели выстрелы – спереди, очередь ушла левее, и это отвлекло.

– Он совсем охренел.

Один из охранников обернулся.

– Сзади! Пулемет у них!

Неизвестно, поднялась бы паника или нет, потому что в этот момент машина впереди взорвалась.

Взрыв не застал врасплох никого: и курды, и израильтяне к такому привыкли и как действовать знали.

– Слева!

– Из машины!

Они ломанулись из машины. Снайпер выстрелил дважды, неизвестно куда. Они успели выгрузиться из машины, когда осыпалось боковое стекло. Третий выстрел был по ним.

Пикап на холме дернулся назад и встал. Снайпер выстрелил еще дважды и попал по водителю.

– Пулемет вниз! Пулемет вниз!

– Залечь! Залечь!

Им было проще, потому что и та и другая сторона хоть минимально, но знала английский. Во всем остальном – было хреново.

– Один туда сиганул! Один туда сиганул!! – Сидевший впереди эмигрант, еврей с Украины, тыкал в кусты.

– Заткнись!

В этот момент заработал пулемет. Видимо, то ли пулеметчик был ранен, то ли просто оглушен пулей, попавшей в шлем, но он очухался и открыл огонь. Они повернулись для того, чтобы увидеть гибель своего товарища. Снайпер последовательно бил по цели, пока не положил его четвертым или пятым выстрелом, – все они видели облачко крови и поняли – хана.

– Из «СВД» бьет.

– Ублюдок.

Дорога здесь была подсыпана сантиметров на двадцать. Хреновое укрытие, но хоть какое-то. Надо было проползти вперед, чтобы укрыться за горящей машиной. Бак уже взорвался, больше бояться нечего. А дым и огонь укроют лучше, чем стена. Тем более что снайпер с «СВД» все же не сможет точно и последовательно работать по ним, это не триста тридцать восьмой калибр.

– Разделимся, – решил один из курдов. – Ты, брат, туда. Со всеми. Я лягу здесь. Попробую добраться до грузовика. Курдистан или смерть!

– Курдистан или смерть!

* * *

Первым его инстинктивным желанием было выскочить и броситься на помощь, но тут же он понял, что это бесполезно. Взрыв был достаточно мощным, чтобы убить всех, кто находился в тот момент в машине. Остался он и еще их снайпер. Скорее всего, именно он открыл огонь и именно в него сейчас стреляют нападающие. Он должен что-то предпринять, но для этого должен сначала выбраться отсюда.

И раздобыть какое-то оружие. У него нет никакого оружия.

Деньги? Он бросил взгляд на кучу мусора. Тяжеленная сумка замедлит его, она будет как гиря на ногах пловца. Лучше оставить ее здесь – не исключено, что в горячке нападающие не заглянут сюда, не исключено, что сюда на выстрелы прибудут полиция и пограничники. Но для начала надо выбраться из чертового здания, чтобы получить хоть какую-то свободу маневра.

Выходить так же, как он зашел через дверь, – форменное безумие, этот выход виден с дороги, и он попадет под огонь. Надо выбраться так, чтобы быть прикрытым стеной. А дальше – можно или отступить в болото, или перебежать в другое здание.

Он проклял ЦРУ. Проклял этого хитрого и явно ненадежного русского – черт бы его побрал. Он занимал место на подземной стоянке[17], чтобы оказаться здесь, в гребаной иракской глуши, обложенным убийцами со всех сторон.

«В задницу ЦРУ, – напомнил он себе. – Ты просто должен выжить. Как тогда».

Он разбежался, бросился на стену, подтянулся, царапая поверхность стены ботинками. Отсутствие должной физической подготовки сказывалось – он тянул вверх свое тело с трудом, и если бы сейчас тут кто-то появился, то без труда пристрелил бы его. Но ему все же удалось подтянуться, перевалиться через стену дома, не имевшего крыши, и он грузно рухнул вниз, ушибив локоть и чуть не заорав от боли.

Немного сориентировавшись, Подольски начал вставать на ноги. И в этот момент зашевелились кусты позади него: здесь зеленка подходила прямо к заброшенному дому. Он уже приготовился бежать очертя голову, когда услышал голос:

– Сэр! Это я!

Сказано было по-английски.

Из кустов появился Чеме, рваный, измазанный и чем-то запачканный. Глаза его блестели безумием.

– Вот черт! Как ты уцелел?

– Отошел до ветра, сэр. Их там несколько.

– Да понятно. А где твой автомат?

– Потерял, сэр.

– Черт, скверная новость. Это скверно.

– Есть пистолет, сэр.

– Да? Уже лучше.

Подольски поднялся на ноги.

– Этерли тоже жив. Надо раздобыть еще какое-то оружие.

– Думаю, не стоит, сэр.

Что-то в голосе латиноамериканца заставило Подольски повернуться. Чеме стоял, целясь в него.

– Чеме, – непонимающе сказал Подольски. – Ты чего, Чеме?

Латиноамериканец взвел курок пистолета.

– Извините, сэр.

– Стой! – закричал Подольски. – Ты чего?!

– Это приказ, сэр, – повторил латиноамериканец, целясь в него. – Извините, но так надо.

Но выстрелить ликвидатор ЦРУ не успел. Откуда-то из соседнего здания простучал автомат, на звук однозначно не «калашников», и Чеме отбросило на стену – вся автоматная очередь, шесть или семь выстрелов, попала в него. Он упал, неловко подогнув под себя ногу, и замер.

Господь всемогущий.

Американец прятался за стенкой полуразрушенного дома и ждал, пока очередная очередь оборвет и его жизнь. Но вместо этого пронзительно, мерзко зазвенел телефон.

Тот самый, который он нашел в этом доме.

Подольски ходуном ходящими руками включил его.

– Салам алейкум. – Он узнал голос русского. – Жить хочешь?

– Черт возьми.

– Не беси меня. Если хочешь жить – дом прямо перед тобой. Тот, откуда я стрелял. Перебежишь сюда – останешься в живых. Будешь делать глупости – умрешь. Сделка?

– Что тебе надо?

– Ответы на вопросы. Сделка? – настойчиво повторил русский.

– Черт с тобой, сделка.

– Тогда готовься, я скажу когда. Готов?

– Да, господи, да.

– На исходную. Не сейчас, жди. Жди. Жди. Сейчас!

Американец бросился бежать через простреливаемую улицу.

* * *

Если честно, мне до американца было… Нет, вру. Было дело. Просто американец – главный среди них – был нужен мне живым. Как носитель информации. Он должен был что-то знать – на такие задания не отправляют совсем вслепую. И если даже ему соврали, то по направленности лжи тоже можно кое-что узнать. И тем более можно перетянуть его на свою сторону, хотя бы временно.

Американцы – они во многом похожи на нас, но на нас до 1991 года. После этого в нас убили веру. Всякими кидками типа «черного вторника» или «пирамиды ГКО». Те, кто должен был нас охранять, – убивали. Те, кто должен был отстаивать наши интересы, будучи государственным лицом, – грабили, цинично и беззастенчиво. И в какой-то момент мы перестали верить. Всем и сразу – вера осталась только в себя самих, если осталась. А вот американцы верят. Искренне. Не все, но абсолютное большинство. Трудно поверить, но многие из них думают, что они пришли в Ирак, чтобы нести добро, а мы – чтобы нести зло. И если я докажу американцу, как сильно он ошибается, то он может выдать многое.

Американец перевалился через стену и оказался идеальной мишенью для меня – метров сорок, не больше. Я его вижу отлично, а он меня не видит совсем, потому что смотрит со света в темноту. Стреляй – не хочу.

Но мне его смерть была не нужна.

Я только взялся за телефон, чтобы приказать ему бежать в мою сторону, как за спиной его зашевелилась зеленка. Я навел туда автомат, готовый стрелять.

Нарисовался какой-то черт, видимо, один из тех, кто был с ним. Американец коротко поговорил с ним, потом отвернулся, показал свою спину. И тут этот козел достал пистолет и навел его в спину американцу, а я навел автомат ему в голову и почти выбрал свободный ход спуска, еще немного дожать – и все. Но тут американец что-то почувствовал, обернулся. Я понял, что дальше ждать нельзя, и дожал спуск.

Автомат трепыхнулся, довольно сильно, но я его удержал. Почти все пули легли в голову или в шею – с таким не живут. «CAR816» – это почти копия «НК416», винтовка с поршнем вместо прямого газоотвода, дерется он сильнее, чем обычная «М4», но слабее «калашникова». Отстрелялся на пять – да и как могло быть иначе на такой дистанции-то? Чернявый сразу рухнул как подкошенный, разбрызгав мозги по стене. А я нажал на кнопку быстрого вызова, позвонил американцу и приказал ему резко бежать до меня.

Пока еще какой урод не вылез из кустов.

Американец по моей команде ломанулся через дорогу как лось, я чуть отступил в сторону, давая ему проскочить через дверной проем. И как только он это сделал, поставил ему подножку и навел на него автомат.

– Салам алейкум.

Наверное, в темноте и с камуфлированного цвета шарфом на шее я походил на заправского джихадиста. Но говорил по-английски.

– Жить хочешь?

Американец соображал слабо – потому я врезал ему еще, слегонца, не в полную силу, а потом нацепил на него пластиковые одноразовые наручники. Так-то лучше.

– Ползи вон туда. И лежи, как дохлый.

Покончив с одним делом, я обратил внимание на то, что происходит на улице, – и вовремя. Бой между снайпером и боевой группой противника близился к концу, причем, как это следовало ожидать, – в пользу снайпера. По-другому вряд ли будет, если у вас нет тепловизора или танка. Дым и пыль от взрыва уже почти улеглись, кое-что было видно. Этим-то я и воспользовался, чтобы грохнуть совершавшего перебежку козла, – прямо через дым. Судя по тому, как упал, – готов. Воюют, а на фланг внимания не обращают, вот и результат.

Теперь остальных бы. Пока не они меня.

* * *

Для Этерли начало стрельбы тоже стало неожиданностью. Хотя жизнь научила его готовиться к любой дряни.

Когда взорвалось, он видел сам взрыв лишь частично – выстрелил в пулеметчика, потом еще раз. «СВД» была не слишком точной на предельных дистанциях, но позволяла компенсировать это сдвоенными выстрелами или стрелять, пока не попадешь. Кажется, попал – пулеметчик упал. Теперь была гребаная машина, он видел людей и видел оружие у них. Но пулеметчик занял у него время, и он ни в кого, похоже, не попал – в прицел он видел, как эти, в машине, экстренно эвакуировались, то есть сматывали удочки, пытаясь укрыться за машиной. В этот момент ожил проклятый ганнер. Он услышал свист пуль, они ложились почти точно, совсем рядом с ним. В прицел он поймал пулеметчика – теперь щит пулемета был повернут лицом к нему, была видна черная полицейская каска и злые вспышки ствола. Но теперь он сделал достаточно выстрелов, чтобы найти и запомнить правильную поправку. Первым выстрелом он попал в край щита, вторым – в голову пулеметчика. Он видел, как слетела каска и как брызнуло кровью: этакое почти невидимое бледно-красное облачко вокруг головы. Отвлекаться было некогда – кончились патроны, пришлось перезарядить винтовку. Пока он перезаряжал, там, на дороге, началось движение. Он увидел, как кто-то перебежал от «Тойоты» к горящему внедорожнику и исчез за дымом, потом он увидел движение у насыпи и понял: эти не хотят рисковать, они хотят перебраться низким профилем, «low profile», то есть скрытно. Как и многие другие дороги в этих местах, эта была насыпана и укреплена армейскими саперами, торившими дорогу к фронту. Поэтому насыпь возвышалась над местностью сантиметров на двадцать-двадцать пять и, прикрываясь ею, вполне можно было проползти.

Этерли открыл частый огонь по насыпи, пытаясь заставить противника отказаться от намерения перебраться за горящую машину. Если противник окажется там, то он сможет, прикрываясь дымом, продвинуться и дальше – до поселения и первых домов, куда ушел СО[18]. Нельзя допустить, чтобы они добрались до CO.

Этерли не думал о том, почему произошел взрыв, – просто он слишком часто видел, и видел своими собственными глазами, как по плану развивающаяся операция в несколько мгновений превращается в полное дерьмо. Все, что только остается, – минимизировать потери и пытаться как-то спасти то, что еще можно. Взрыв произошел потому, что он произошел, вот и все. И тех, кого он должен защищать, почти всех нет в живых, остался только один. И надо было попытаться вытащить его, а потом уходить.

Он попытался набрать номер CO – у них не было никакой связи, кроме мобильных телефонов, потому что на границе прослушивались все частоты. Номер был занят, но, пытаясь его набрать, он отвлекся и пропустил подачу: один из танго, скрывавшихся за машиной, проскочил опасный участок и залег. Теперь он сможет подняться к пикапу и взяться за пулемет – это очень хреново. Американский снайпер сделал лучшее, что он мог в такой ситуации, – «не заметил» прорыва, рассчитывая на то, что противник проявит неосторожность. Он клял себя последними словами за все – за то, что согласился работать без напарника, за то, что пошел на неподготовленную операцию, за то, что вообще связался со всем этим. Но все было как было, и дело надо было дорабатывать. Он открыл огонь по насыпи, вслепую, рассчитывая, что пули кого-то поразят хотя бы вскользь или заставят запаниковать.

* * *

Надо сказать – я обделался.

Когда этот хрен с горы открыл пулеметный огонь по дому, я подумал – все, приплыли. В одиночку я дом не удержу, это без вариантов. Был еще вариант развязать и как-то вооружить американца, но это чревато пулей в спину или неприятным допросом под дулом автомата, который ты же ему и дал. Нет, спасибо.

Схема ясна: под пулеметным огнем трое, двое или даже один приближаются на дальность броска гранаты и бросают в окна пару подарков. Затем чистят.

Американец что-то крикнул. Его только не хватало.

– Замри! – крикнул я.

Сам бросился на второй, только бы успеть сделать. Сбросил крышку, достал мой козырь – единственный, которым не сходил, – «полтинник», винтовка пятидесятого калибра. Патрон уже в стволе, теперь – к порту. Пулемет лупит по дому не переставая, пули в стену – как молотком. Попадет один к тридцати, наверное, – тоже риск, но без него никак. Нет больше вариантов. Ложусь у порта. Я его специально выбил зубилом и молотком с видом на дорогу – вроде как от снаряда автоматической пушки дыра. Расстояния уже промерены, прицел настроен, наушники надевать некогда. Только бы не подвел патрон, пролежавший в коробке дольше года. Три – два…

Винтовка шарахнула, оглушила, ослепила вспышкой дульного тормоза, толкнула в плечо – такой размеренный удар. В отличие от «СВД», пятидесятый калибр позволяет не думать о препятствиях. Прикрывавший пулемет щит он проломил на раз. Я увидел, как что-то отлетело и как упал пулеметчик.

Готово.

Передернул затвор, рванул назад, к лестнице, – с автоматом, болтающимся на одноточке сбоку и почти двадцатикилограммовой винтовкой в руках. Если тот, кто снаружи, услышит выстрел – он попытается проскочить. Потом – ворваться и занять первый этаж. А вот гранату он вряд ли бросит: не захочет привлечь внимания. Хотя могу тут и ошибаться.

Бросит?

Я залег на лестнице, прямо там, в очень неудобной позиции, когда ноги выше головы. Возможно, сделал ошибку, но судьба покажет. На лестнице у меня минимальный риск быть порванным осколками гранаты. Американца, конечно, порвет.

Вот только что-то никто не спешил наступать. Никто не кидал гранату, не топал, как слон на улице. Только что-то с негромким хлопком рвануло на дороге – то ли бак, то ли кто гранатой себя подорвал.

Антересные дела.

Поняв, что время у меня есть, я заменил «полтинник» на автомат. В ближнем бою он куда сподручнее.

– Черт, развяжи меня!

– Заткнись, сукин сын!

Если кто на улице замер у стены и слушает, то можно ждать неприятностей. Опытный человек даже по голосу сможет определить, где примерно враг.

От того, что я так лежал, пот катился не вниз, а вверх, и шею жгло и саднило.

Похоже, все-таки всё. По крайней мере – пока всё.

Винтовку я перенес под лестницу, в темноту, держа автомат одной рукой – он легкий, такое позволяет. Целясь в направлении двери, подкрался к стене, переждал, прислушиваясь, потом выглянул – как мышь из норы. Ни хрена, только машина догорает да жмурик там лежит, где я его и пристрелил, никуда, гад, не делся.

Сколько их было? С американцем – трое или четверо. Один смотался, и я его пристрелил. Остальные, надо понимать, сгорели. Сколько было во второй машине? Можно предполагать, что семеро, и, может быть, еще трое в пикапе. Но там еще работал снайпер – часть из них прибрал он. Как минимум двоих – одного из автомата, через дым, и одного из винтовки, когда тот был на пулемете, успокоил я. Еще как минимум одного уделали на пулемете до меня.

Время идет.

Почему я занимаюсь этими подсчетами? Да потому что не хочу пулю в спину получить. Или в брюхо. Это еще со времен борьбы с басмачеством известно – врага не только стрелять, врага считать надо. Троих пристрелил – четвертый бах тебя из-за камня. Скажет – почему меня не посчитал, я тоже тут был.

Это я в какой-то книжке про те времена вычитал.

– Борян! – заорал я во всю глотку. – Борян, говорить будем?! Базар есть! Нам делить нечего!

Если он жив, то откликнется. Зуб даю.

– Борян! Борян, непонятка это!

– Развяжи меня!

Американец. На мою голову.

Борян не отвечал и наверняка был мертв. Что ж, пусть иракская земля будет пухом. Сказать, что я особо переживаю, – значит покривить душой.

Держа дверь на прицеле, я переместился к американцу. Присел на колено.

– Снайпер чей был. Твой?

– Мой. Развяжи меня!

– А эти кто такие?!

– Не знаю.

– Врешь.

– Не знаю!

– Ладно. Верю. Тот, у тебя за спиной, за что тебя замочить хотел? Ты ему деньги был должен или что?!

Американец разразился бранью.

– Ладно, заткнись. И повернись.

Американец повернулся. Я разрезал наручники – пластик лопнул с легким щелчком. Надо дать ему немного пищи для размышлений – пусть тоже прикинет, что к чему.

– Не вставай. И слушай сюда в оба уха. Когда началось, я наверху был, смотрел за дорогой. Этот ублюдок, который тебе в спину целился, ему по телефону позвонили. Он из машины выскочил, и тут же рвануло. Соображаешь? Теперь скажи своему снайперу, чтобы выходил. И глупостей не делал.

– Ему надо позвонить.

– Так позвони.

Американец растер запястья, достал телефон и натыкал номер.

– Нам ракета сюда не прилетит на твой звонок? – спросил я.

– Очень смешно.

– Да как знать. Кто-то же пытался тебя убрать? Один из своих, что показательно.

Американец выругался, еще раз натыкал номер.

– Не отвечает? – догадался я.

– Нет.

– Не трудись. Сделаем так. Пойдем вместе к тому дому, что у зарослей. Вместе – это значит, как сиамские близнецы, понял? Ты постоянно между мной и зеленкой справа.

– Не так быстро. Где база?

– А где бабки?

– А ты не видел?

– Видел, – не стал отпираться я. – Но есть два нюанса. Я видел мешок и не знаю, что там, старые газеты или еще какая хрень. Второе – как я тебя кину, если тут твой снайпер. Да, и третье – после всего, что тут сделалось, мне удочки сматывать надо – другого выхода нет. А сматываться, имея на хвосте американцев, меня не улыбает.

Американец переварил. Потом попросил:

– Дай мне оружие.

– Обойдешься. Да и нет у меня лишнего. Ты что, ту винтовку потащишь? Там, на месте, что-нибудь найдем. Пошли.

* * *

Было нечем дышать. От жары потрескивали волосы, пахло паленым. Пахло раскаленным металлом, горелой резиной, гарью от солярки. Они прятались рядом с догорающей машиной, потому что другого укрытия у них не было.

Нога почти не болела. Боль сменилась на странное отупение, когда ты не чувствуешь ногу как часть своего тела. Хорошо, хоть кровь унялась, но он понимал, что все пошло наперекосяк. И что он не пройдет и сотни метров.

– Надо с ним договориться. – Борис сказал это таким тоном, как будто разговаривал сам с собой.

Никто не обращал на него внимания. Никакого. Курды не знают, как договариваться, они просто не умеют этого делать. Это народ, который вот уже сто лет, с начала двадцатых, находится в состоянии войны. За свой народ и свою землю.

– Надо договориться, – настойчиво повторил Борян. – Я его знаю, он крутой, но он не псих. С ним можно говорить.

Курды перебросились парой слов, один из них перекатился, залег на насыпи.

– Вы идете, да.

Борян просто еще не понял: он – лишний. Он никому здесь не нужен, и его жизнь ничего не значит. Он ни на грамм не проявил себя как командир, способный помочь выбраться из больших неприятностей, как вождь и как мужчина. И значит, для курдов он значил меньше, чем ничего. Все равно что грязь под ногами.

Один из курдов что-то выкрикнул и побежал, в то время как другой открыл огонь на прикрытие.

Дальше все произошло мгновенно. Огонь открыли с двух точек: из населенного пункта и откуда-то из болот. Из болот – близко, и из чего-то достаточно мощного. Курд, который пытался перебежать, споткнулся и рухнул на бегу лицом вперед. Второй упал назад, за машину. Брызнула кровь.

– Ты, козел, что ты делаешь? Надо договориться с ним!

Курд с искаженным от боли и гнева лицом сунул руку в карман и достал гранату. Выдернул чеку.

– Курдистан или смерть!

– Ах, ты! – крикнул по-русски Борян и вскочил на ноги. Что настигло его первым – осколки разорвавшейся гранаты или еще две пули – знает только шайтан.

* * *

И мы выбрались из здания, идя, как два чертовых педика на фестивале. Снайпер ФБР мог бы и попробовать, только с очень хорошей болтовой винтовкой. Не с «СВД».

И даже до половины пути мы дошли.

– Руки в гору!

По тому, как застыло лицо американца, я понял – нет, ни хрена не шутка. Не доверяя ему, я не дал ему оружие и теперь расплачивался за это. Контролировать триста шестьдесят градусов я не мог. И никто не мог.

– Салам алейкум! – громко сказал я. – Можно я повернусь?

– Заглохни! Стреляю на первое движение.

Какой нервный.

– Не дергайся. Дернешься – труп.

Это я уже понимаю. И, кажется, даже опознаю его – по голосу. Хотя слышал всего дважды в жизни.

– Хорошо, только успокойся. Давай поговорим.

– Заткнись! Брось автомат!

По шуму шагов я примерно понимал, где он, но нападать и не подумал. Это только в кино такие трюки проходят. А в реальной жизни при прочих равных проверяющий всегда опередит с выстрелом проверяемого.

Так что автомат я бросил. Недалеко от себя.

– Руки назад! Руки назад!

Я вопросительно посмотрел на американца. Тот едва заметно мотнул головой.

Нет.

– Что дальше?

Вместо ответа что-то тяжелое хрястнуло меня по башке. Я упал – лежащего не бьют, это есть в культуре многих народов. И все-таки здорово он мне прислал, гад, аж искры из глаз.

– Это тебе за бандеровца, москалина.

Еще один удар – с разгона и по почкам. Этак-то он у меня здоровый кусок здоровья отнимет, гаденыш.

Еще один удар. А потом я почувствовал, как на руках с треском затягивается пластиковая лента наручников. В этот момент – видел я уже хреново – американец решил попытать счастья. Резко ударил ногой по земле, посылая в лицо наклонившегося надо мной убийцы землю, песок и камни. Убийца взревел, но я уже знал, чем это все кончится. Хреново это кончится. Придурок ты, придурок. Церэушный. Тебе надо было раньше, когда у меня руки были свободны. Тогда могли бы выжить. По крайней мере, я мог бы выжить. А теперь.

Хреново все теперь.

Очень хреново.

* * *

В себя я пришел через несколько секунд. Убийца, а это был тот наемник, которого нанял Борян, тот самый украинский десантник-миротворец, замешанный в заказном убийстве, с наслаждением пинал американца у стены. Тот, наверное, проходил какие-то курсы спецподготовки на ферме, в центре подготовки американского оперативного персонала, но против украинского «кречета» был откровенно жидковат.

Украинец был в «пустынном», измазанном для большего эффекта грязью камуфляже, за спиной у него была автоматическая винтовка типа «AR10», короткая, с оптическим прицелом и выведенным набок, на сорок пять градусов, механическим. А слева лежал тот урод чернявый, которого я пристрелил. И рядом с ним – отличный пистолет «Беретта-92».

Рискнуть? Неохота подыхать вот просто так.

Я прикинул расстояние – ползти не получится. Не может быть, чтобы украинец не наблюдал за мной краем глаза, а боковое зрение – наиболее эффективное. А для того чтобы добраться до пистолета, мне надо перекатиться ровно семь раз. Семь раз, и пистолет будет у меня в руках.

Или лишняя дырка в голове. Для вентиляции.

Ну же, сделай что-нибудь! Хотя бы начни причитать, умолять не убивать. Хоть что-то.

Тем временем «кречету» надоело пинать американца, и он сделал с ним ровно то же, что и со мной – заковал в наручники. Точнее, не заковал, а просто застегнул пластиковую ленту. Затем, оставив американца в покое, подошел ко мне, для приветствия пнул ногой в живот. Я застонал, показывая, как мне больно.

– Ну чего, москалина?

– Бабки хочешь?

– Бабки это хорошо. Только потом. Чего это ты туда посматривал? Ага!

Вася посмотрел в том направлении и увидел пистолет. Хмыкнул, сделал несколько шагов, поднял оружие. Посмотрел, зачем-то взвесил, видимо, пытаясь определить, заряжен он или нет. Сунул за пояс.

– Чего, москалина? С кого начать? Кого за яйца подвешивать.

– Шефа твоего. – Я закашлялся и сплюнул кровь из надкушенной мною щеки, показывая, как мне плохо и больно. – Шефа подвесь.

– Дело хорошее. Только его кончили. И с кого мне теперь спрашивать?

– Работу хочешь?

– Чего-о-о?

– Работу, говорю. Развяжи – получишь.

Украинец снова пнул меня, но уже без особой злости.

– Вот наглая тварина. Одной ногой в могиле, а работу предлагает. Москальское семя, одним словом.

– Мы с тобой.

– Хорош трындеть. Никакие мы с тобой не одинаковые, ясно? Ты и рыбку хочешь съесть, и на х… не садиться. Поэтому на государство работаешь и себе гребешь, гнида. Со всех кормушек хаваешь. Я честнее тебя, понял?

– Дурак ты.

Эти слова мне обошлись в еще один пинок. Не детский, надо сказать.

– Дурак ты, – повторил я, – ты мне как брат щас должен быть.

По опыту скажу – если повторить то же самое, за что получил пинок, либо получишь пулю в голову, либо не получишь нового пинка. А Вася заинтересовался. Хоть и вида не показывает, но еще тогда, у машины, заинтересовался. Украинцы такие. Меня вообще-то вряд ли можно назвать укроненавистником, у меня своих дел за гланды, но они такие. Всегда взвешивают, что для них выгоднее, и соображения морали, верности данному слову, другой подобной туфты для них играют очень небольшую роль. Очень-очень небольшую. Может, оттого, что они живут намного хуже нас, у них так. У них ведь «хай гирше, або инше» – пусть еще хреновей, да по-другому. А спорим, я и сейчас смогу сделать такое предложение, от которого не отказываются?

– Тут бабла куча. В одиночку ты его не схаваешь, вытащат вместе с кишками. Но если вдвоем, я помогу тебе уйти на дно. У нас, в России. С легальными документами.

– Какое бабло?!

– Щас увидишь. Бабло, которое вот он привез мне. – Я кивнул на американца. – Миллион вечнозеленых. Вкуриваешь тему?

Василий подошел к американцу, пихнул его ногой.

– Что москалина кажет – правда?

Американец выругался.

– Ты его не спрашивай, дурак, ты со мной говори. Это ему деваться некуда. Правда, конечно, ты думаешь, на кой черт мы тут собрались все. На пикник, что ли? Бабло здесь. Лимон вечнозеленого грина. А чтобы нам окончательно в одной лодке быть, вон его, – я показал на американца подбородком, – кончу. Сам понимаешь, мне после этого никуда. Ну, чего?

– Ублюдок! – выкрикнул американец.

– Заткнись!

Украинец напряженно думал, это было видно. Наверное, он был, в сущности, не таким плохим человеком и в детстве его не учили тому, что он сейчас творил. Но, вынужденный выживать в самом прямом смысле слова, он сейчас выбирал самый надежный для себя путь выбраться из этого дерьма. Он понимал, что весь мир, как всегда, будет против него, и иметь хотя бы одного союзника в столь стремные времена…

– Бабки где? – наконец выдал он.

– Развяжешь – скажу.

Новый удар.

– Ты и так мне скажешь, москалина. Харкая кровью!

Ответ неправильный.

– Я тебе сказал. Замочишь – потом отвечать будешь. Ты знаешь, против тебя и ЦРУ будет, и наши. Нигде не скроешься.

Василий поморщил лоб, потом решил, что, наверное, я все-таки в чем-то прав. И переключился на американца.

– Где бабло?

– Пошел ты!

– Где бабло?! – Он даже не трудился спрашивать по-английски, кретин. – Говори, где бабки, с…а!

А мне надо было, чтобы этот козел хоть ненамного отвлекся и я мог смотаться. До того здания, где и была моя позиция, а там у меня – винтовка калибра 50 и нож, которым я смогу перерезать пластиковые наручники. Точнее, не нож, а небольшой ножичек в инструменте – он входит в прилагаемый к винтовке набор для обслуживания, но такой острый, что перехватит пластик на раз. Но для этого мне надо, чтобы этот урод зашел вон в то здание и немного там покопался и чтобы перед этим у него гарантированно не въехало в голову пристрелить меня. Он понимает, что он один, нас – двое, и зеленка рядом – вполне может и пристрелить.

Я про себя решил, что как только американец потеряет сознание, то я намекну, где бабки. Но все, как и обычно, получилось не так, как планировалось.

Откуда-то из зеленки, справа, на слух, с очень близкого расстояния, метров со ста, прогремел выстрел. Одиночный, явно «СВД». Я в это время смотрел в сторону дома, примерно вымеряя расстояние. Обернувшись, увидел, как украинец упал и пытается встать. Потом вторая пуля ударила в него, я перекатился, как-то умудрился со связанными руками вскочить и побежал. Мать его так.

Американец что-то закричал, но я не слышал, что именно. По мне снайпер не выстрелил, то ли не смог, то ли не захотел. Я ввалился внутрь, винтовка была на своем месте, но мне надо было не это. Принадлежность! Вот она. Если американец опередит меня, то будет хреново, ведь я только что обещал его убить, и вряд ли он поверит, что это все была туфта для отвлечения внимания. Чтобы немного прийти в себя и действовать хладнокровно и уверенно, я начал считать. На счет сорок семь – за это время небо могло обрушиться на землю – мне удалось добраться до инструмента. На шестьдесят три – перепилить пластик наручников. На семьдесят – добраться до винтовки. Она была заряжена.

Вот теперь – играем.

Выглянув через проем, я понял, что американца на месте нет. Моя винтовка лежала в пыли, но до нее не добраться, не получив пулю из зеленки. А вот есть ли оружие у украинца, я не видел. Вряд ли есть. Значит, винтовка и несколько патронов к ней у него уже есть. Он, наверное, сделает то же, о чем думал я, – попробует отступить к машинам. Там найдет еще оружие. Возможно, рискнет атаковать, возможно, просто попытается унести ноги. Как минимум одна из машин на ходу, и «пристрелить» ее я не могу – мне самому она нужна, чтобы убраться отсюда.

– Эй, парень! – заорал я во всю глотку. – Как там тебя! Выходи, слышишь! Сюда летят два «Ночных охотника», я вызвал подмогу! Они вас на куски порвут! Хочешь жить – вылезай, клади оружие! И снайпер твой тоже!

Нет ответа.

– Слышал, что я сказал?! Выходи, это не шутка! Трасса перекрыта, выходи!

Снова нет ответа. Потом раздался крик, какой-то приглушенный.

– Помоги!

– Я серьезно, выходи! Иракцы уже рядом!

– Помоги! Здесь раненый!

Вот козел.

– Выходи на открытую местность!

– Помоги!

Что, в самом деле?!

Я поднялся наверх вместе с винтовкой. Я не такой дурак, а веру в людей еще в девяносто первом потерял и так до сих пор и не нашел. Поэтому решил действовать с минимальным риском.

– Сейчас!

Бегом, насколько позволяла винтовка, я поднялся наверх. Тут у меня были заранее заготовлены несколько позиций, я даже маскировочную сеть с прорехами повесил, чтобы не светиться. Сначала посмотрю, что делается – мне тут одного джедая бандеровского хватило. Но искать особо и не пришлось – я заметил движение в зеленке, а потом через прицел увидел и все остальное.

* * *

Вы когда-нибудь пробовали вытащить раненого, еще и таща двадцатикилограммовую винтовку на спине? Ну, может, не двадцать, но ненамного меньше. Нет? Много потеряли.

Американский снайпер был в настолько плохом состоянии, что я удивляюсь, как он вообще сюда дополз и как смог стрелять. И не просто стрелять, а попадать. Мало того – он полз по болотистой местности, явно подхватив инфекцию. И теперь, если мы буквально в течение нескольких часов не доставим его в больницу, в настоящую больницу, – он покойник. Еще один выход – ампутация. Но это только в фильмах и в компьютерных играх легко. Вы вот сделали бы? И я навряд ли. Только если совсем край.

Пострадавшего мы затащили в здание, где у меня, конечно же, оказалась аптечка. Человек, который имеет оружие, но не имеет приличной аптечки, – полный идиот. Поручив американцу наложить настоящий жгут вместо самодельного и показав шприц, тюбики с антибиотиками, я выбрался на улицу.

Один убитый лежал прямо на дороге, рядом с ним – карабин «М4» с режимом автоматического огня. В карманах – сотовый, немного денег. Документов нет. Чуть дальше, на обочине, еще один труп и рядом – настоящее месиво. Кто-то подорвался на гранате.

Нашел я и Боряна. Он лежал чуть дальше, на животе, лицом в луже. В луже – кровь, такая маслянисто-бурая пленка.

Ну что? Нацарювать бы сто рублив да втичь. Нацарювал? Втик?

Мудак. Более крепкого слова и не заслуживаешь. Мудак.

Дальше «Лексус» – из всех машин он пострадал меньше всего. Фара разбита, и кое-где следы осколков, но это все ерунда.

Завел. Осторожно тронул вперед. Там, впереди, все отгорело, но мне надо было освободить дорогу, столкнуть с нее дымящиеся останки. Не без труда, но мне это удалось сделать, после чего я проехал по освободившейся дороге и по одному из трупешников, на ней столь неосторожно лежащему (дедушка старый, ему все равно). Развернулся, подал машину задом. Нам немного проехать, чуть дальше – стоит моя машина. «Мицубиши Паджеро», подержанный, купленный мной за наличку, скорее всего – угнанный в одной из стран Персидского залива или брошенный из-за долгов[19]. На моей доберемся до Багдада.

– План на ближайшее время. Доберемся до Багдада, я устрою нашего друга в больничку, потом поговорим.

Подольски скептически хмыкнул.

– Нас остановят на первом же посту.

– Насчет этого не переживай.

Я продемонстрировал свою ксиву с «живой», кстати, подписью генерала Рафиката, он не всем подписывает, и на постах хорошо разбираются, где факсимиле, а где реальная подпись. Черная обложка, тиснение золотом – зловещая фраза на арабском, девиз Мухабаррата – «Суд грядет!». Надо сказать, что мухабарратовцев смертельно боялись, и не без причины. Когда полицейский офицер оскорбил сотрудника Мухабаррата, его обезоружили, надели собачий ошейник, привязали тросом к фаркопу внедорожника и заставили бежать за машиной и гавкать – на виду у людей. Все как во времена Саддама. Вот и думай, то ли Саддам был такой из-за Ирака, то ли Ирак был такой из-за Саддама.

– Мухабаррат.

– Он самый. Они ничего не скажут, даже если увидят самого шайтана в моей машине. Давай, грузим его, и надо ехать.

– Подожди.

– Чего?

Американец грустно улыбнулся – просто поражаюсь американцам, как они умудряются в такое время улыбаться.

– Деньги. Надо забрать деньги. Нельзя их здесь оставлять.

– Давай – мухой.

Уйдет? Ой вряд ли. От своего раненого? Нет. Не уйдет.

А может, там ствол?

– Пошли вместе.

Американец кивнул, понимая: не доверяю. И это правильно. В такой стремной ситуации родной матери не доверишься.

Мы вышли из машины – вдвоем. Вдвоем же зашли в те развалины, где американец оставил сумку. Лично я бы взял на такое дело лишний немудреный пистолет и подоткнул под сумку. Мало ли что. Или в саму сумку положил.

– Открой, – сказал я, когда американец достал скверно припрятанную, едва присыпанную мусором сумку из грубой синтетической ткани, напоминающей брезентуху.

– Не доверяешь?

– Знаешь, я в каком-то американском фильме слышал такое высказывание: «Я доверяю только двум людям на этом свете. Один из них – это я. А другой – не ты». Открой.

Автомат был у меня, поэтому вариантов не было. Церэушник открыл сумку. Там, навалом, даже не запаянные в пластиковые пакеты, валялись банковские пачки денег.

– Убедился?

– Ага. Поехали.

– Твоя очередь. Информация.

– С этим – потом.

– Потом?

Христианин в действии,[20]чтоб тебя.

– Твои бабки остаются при тебе, о’кей? И никто не мешает мне тебя замочить, но я проявляю добрую волю, верно? Сначала разберемся, что это за хрень была и кто пытался нас убить. Потом – договоримся о новых условиях. Мне не нравится, когда меня пытаются убить и бесплатно взять то, что стоит денег. А эти парни похожи на наемников.

– Эй, они пытались убить меня, так же как и тебя.

– Да, но один парень говорил мне, что в ЦРУ есть разные люди с разными интересами. И если это так – товар будет стоить дороже. Я рассчитывал скрыться с вашей помощью, но если я прав – мне придется делать это самому. И поднять цену на товар, чтобы окупить расходы.

– Вы все, русские, такие умные, сукины дети?

– Учились у вас. Поехали.

* * *

Как мы добирались до Багдада – тема отдельная. На пути к Багдаду были посты, нас спасало лишь мое удостоверение сотрудника Мухабаррата. С ним пропускали беспрепятственно, даже брали под козырек. Рядом с Багдадом нас встретила Амани, и уже под ее прикрытием мы беспрепятственно въехали в Садр-Сити. Амани провела нас в самый центр «красной зоны» – к госпиталю имени Аятоллы Ас-Садра, отца Муктады Ас-Садра, зверски убитого солдатами Саддама. Во времена, когда здесь были американцы, госпиталь был переполнен ранеными боевиками, а сами американцы сюда и носа не совали. Невероятно, но факт – за все время оккупации американцы не провели в Садр-Сити ни одной реальной зачистки.

Амани зашла в госпиталь и вернулась с врачами и каталкой – тут у нее, конечно, были связи, многие из врачей – палестинцы, некоторые учились в СССР. Этерли погрузили на каталку и увезли в госпиталь.

Мы сидели в машине, на стоянке освещенного огнями госпиталя, и ждали.

– Я не поблагодарил тебя, – вдруг сказал американец. – Спасибо.

– За что? – лениво ответил я. Как это всегда и бывает после серьезной перестрелки, перегруженная нервная система почти полностью отключилась, осталось лишь отупение, безразличие и желание просто поспать.

– Ты спас мне жизнь.

– Пустое.

– Ты не такой плохой парень, каким мы тебя считали.

– Я не хороший и не плохой, – сказал я. – Я просто пытаюсь остаться в живых. Если вы так и не поняли, что здесь нет ни хороших, ни плохих парней, вы еще тупее, чем я думал.

Я помолчал и спросил:

– Какого хрена тот парень целился тебе в спину? Это ведь был твой парень, так?

Американец мотнул головой.

– Я сам не знаю, что на него нашло.

– Ничего ни на кого просто так не находит, запомни это. Может, он хотел забрать деньги, грохнуть всех и смыться?

– У нас так не делается.

– Ошибаешься, – я зевнул. – Со стороны это хорошо видно. Ваш корабль уже дал течь, друг. И крысы начинают разбегаться в разные стороны, прихватывая все, что только можно прихватить. Может, и он просто хотел заработать.

– Его бы нашли. Такое не прощается. Кстати, ты принес то, о чем шла речь?

– Принес, – соврал я.

– И где же?

– Там. Не было времени забрать. Придется потом съездить.

– Черт.

– Не переживай. С ними ничего не случится.

– Тебя ищут.

– Я укроюсь здесь. Ты же видишь, меня здесь спрячут без проблем. Дай-ка еще раз глянуть на твои деньги.

– Зачем?

– За делом. Давай посмотрим.

Американец помялся – он отдавал деньги, не увидев товар. Но потом справедливо отметил, что выбора у него нет. Для того чтобы убить его и забрать деньги, мне нужно только шепнуть пару слов палестинцам, которые были с Амани. И американец будет не первым и далеко не последним, кто пропадет в Ираке без вести.

Он перебросил сумку на переднее сиденье.

– Смотри сам.

Сумка была на застежке. Я осторожно потянул ее, и она открылась. В машине горел неяркий свет, и я увидел пачки денег. И тут что-то мне не понравилось. Сам не знаю что. Просто я не раз имел дело с деньгами и теми, кто их подделывает, и научился каким-то шестым чувством понимать, что здесь что-то неладно. Вот и здесь мне не понравились эти пачки.

Я взял одну. Посмотрел ее на свет, использовав в качестве источника света плафон в автомашине. Помял в руках.

– Ты чего?

– Ты этим собрался меня покупать?

– У нас говорят – предлагать сотрудничество. А что не так?

– Да то, что это фуфло.

Подольски непонимающе уставился на меня.

– Фуфло? Что значит фуфло? Ты что, думаешь, я тебя кинуть собрался?

Теперь настала моя пора удивляться.

– Ты откуда знаешь эти слова? Ты работаешь по России?

– В некотором роде. – Подольски был мрачен. – Слушаю разговоры ваших мафиози в Майами по меньшей мере раз в неделю. Достало так, что хотел уволиться к чертовой матери. Так что тебе не нравится?

– А то, что тебе кто-то подсунул «куклу». Сверху каждой пачки настоящая купюра. Остальные – фальшак.

– Этого не может быть, – после минутного размышления сказал Подольски.

– Почему нет? Все может быть в этом лучшем из миров.

– Это чушь собачья, – сказал американец с убежденностью. – Быть этого не может. Я получил эти деньги под расписку. Ты думаешь, что Дядя Сэм хранит в казне фальшивые деньги? Тебя никто не хотел кидать, это чушь.

– Это не чушь. Если хочешь – завтра пойдем на рынок. Купюры хоть и фальшивые, но хорошего качества. Такие примут один к четырем. Может, и к трем. Я помогу тебе их обналичить – на новый паспорт и домик где-то в глуши хватит.

Подольски схватил брошенные мной купюры, начал смотреть сам.

– Это чушь. Этого не может быть. Деньги оперативного фонда.

– Ты оставлял сумку?

– Нет! Да и кто смог бы так быстро подготовить такое количество фальшивых денег? Это чушь собачья! Этого быть не может.

– И то, что твой человек попытался тебя застрелить, это тоже чушь? Или это повод наконец задуматься, а?

Американец молча переоценивал ценности, сидя в машине у больницы в самом центре Садр-Сити.

– Тебе подсунули фальшивые деньги, – сказал я. – И твой человек попытался тебя убить. Если ты говоришь, что не отходил от сумки, – я тебе верю. Значит, деньги уже пришли в Ирак в таком виде. Тот, кто тебе их послал, знал, что с этой встречи ты не вернешься. Потому-то и подсунул тебе фальшак – какой смысл брать на такое дело настоящие, когда можно их забрать себе? И заплатить за загородный дом по ипотеке.

– Этого не может быть, – убежденно сказал американец, мир и система ценностей которого в этот момент рушились с оглушительным грохотом.

– Вот, – я нанес последний удар, достал из кармана и перебросил назад телефон того человека, которого я убил в иракских болотах. – Посмотри. Ты не задумывался, как тот ублюдок, который зашел тебе за спину, остался живым при взрыве? А я скажу, потому что видел это своими собственными глазами. Он сиганул из машины за пару секунд до того, как она взорвалась, могу поклясться на Библии, что это так и было. И он прятал телефон в карман – кто-то позвонил ему и предупредил, чтобы он делал ноги, ибо машина сейчас взорвется. Он и смотался, не сказав ничего остальным, своим товарищам, которые погибли. А потом попытался убить тебя. Но у него остался телефон. Который я забрал. Номер позвонившего остался в памяти. Посмотри, кто это был.

Американец взял телефон так осторожно, как будто в нем была взрывчатка. Нажал на нужные кнопки, вызывая из меню последние входящие звонки.

– Твою мать.

Я уже знал, что найдет там американец, потому что сам посмотрел, еще там, в болотах. Этот урод, которому дали команду убить своего босса и которого предупредили, что машина сейчас взорвется, не выбросил телефон, когда пробирался по болотам, заходя за спину. Мог выбросить – но не выбросил. Он был уверен в своем успехе и не думал о ком-то вроде меня, кто всадит в него несколько пуль из автомата. И звонок он не стер. Последний входящий – тот, который был записан в памяти аппарата, – был с телефона с хорошо известным всем посвященным префиксом – 482. Это был телефон, установленный в Лэнгли, штаб-квартире ЦРУ.

– Номер ЦРУ, так? – нажал я. – Чей?

– Одного гада.

– Какого?

– Это наше дело.

– Это общее дело. Тебя попытались убить, а я тебя спас. Тебе не кажется, что ты мне немножко должен?

– Я отдам долг. Но этого не скажу.

Немного не вовремя подошла Амани, открыла дверь машины. Я едва успел перекинуть сумку назад, она подозрительно посмотрела на американца.

– Кто это?

– Друг. Можешь говорить.

– Доктор сказал, с ним будет все в порядке, – сказала она по-русски. – Ногу не потеряет; правда, о войне придется забыть. Я записала его как Шадида Салаки, нашего бойца, раненного при столкновениях на границе. Никто не будет задавать вопросы.

– Спасибо, звезда моя, – сказал я. – Я тебе должен.

– Мы поедем домой?

– Нет. Ты должна меня спрятать на пару дней. Здесь, где-нибудь неподалеку.

– Что-то случилось?

Врать не хотелось. Да и смысла нет.

– Случилось. Мне надо лечь на дно. На пару дней.

– Ладно, поехали, – решилась она. – Я покажу.

– Эти палестинцы, – я кивнул на наших безмолвных стражей, стоявших у белой «Тойоты». – Ты доверяешь им?

– Так же, как и ты своему другу.

Амани сделала ошибку – она не знала, что тот подозрительный парень на заднем сиденье понимает русский язык. Но, может, это и к лучшему.


Садр-Сити
30 мая

Проснулись мы от завывания муэдзина с мечети Хикма, расположенной совсем недалеко от нашего убежища. Оно представляло собой большую трехкомнатную квартиру в недавно отремонтированном доме, на последнем этаже. Четвертой комнатой было то, что у нас назовут не иначе как открытой террасой. Сравнивать ее с советскими лоджиями в три квадратных метра даже как-то неудобно – полноценная комната, только открытая.

Проснувшись, я понял, что никто нам не приготовит, и если мы хотим поесть, то надо приготовить все самому. Пройдя на кухню, я порылся по шкафам и обнаружил, что мяса нет, ни сушеного, никакого, но есть куча риса, прямо в гуманитарных мешках, и есть все специи для приготовления плова. Конечно, на плов без мяса это не тянет, но желудок набить сойдет. Поставив кастрюлю на плиту, я налил в нее масла и бросил соли. Отсыпал риса и бросил его промываться в мелком решете под краном. Как раз в это время на кухню вошел американец.

– Доброе утро, – сказал он.

– Доброе.

– Слушай, – сказал он. – Здесь есть бритва или что-то в этом роде?

– Нет, – сказал я. – Борода ваджиб[21].

– Черт.

– Не переживай, – сказал я. – Ваши спецы тут тоже не брились.

– Я знаю, – раздраженно ответил американец. – Просто неохота опускаться. Кстати, ты знаешь, что от готовки на масле появляются холестериновые бляшки?

– Не меньше, чем от истекающего жиром гамбургера кинг-сайз, – сказал я. – Впрочем, если хочешь готовить сам, я не возражаю.

– Да нет. – Американец подумал и сказал: – Просто нервы.

Убедительный повод. Я бросил рис в кипящее масло, буквально взорвавшееся от такого вторжения, и, немного переждав, начал засыпать пряности. На плошку риса – примерно полторы воды, если я правильно помню. А дальше – посмотрим.

* * *

Рис получился вкусным. Впрочем, это, может быть, потому, что мы голодны. Я лично не жрал больше суток, чтобы не идти в бой с полным желудком.

Американец задал вопрос первым. Это было важно – я готов был сидеть и ждать, пока он его задаст. Вопрос был донельзя своевременным.

– Долго нам тут сидеть?

Я облизал ложку.

– Полагаю, все зависит от тебя.

– То есть?

– Видишь ли, друг, – сказал я, посмотрев американцу прямо в глаза. – Ты знаешь парня по имени Джейк Барски?

– Знаю. Знал, точнее.

– И я знал. Очень хорошо знал.

Повисло напряженное молчание.

– Барски был моим агентом. Передавал мне информацию. Ты это уже понял, да?

Американец молчал.

– Он работал не за деньги – хотя я ему подбрасывал кое-что. Он работал потому, что едва не погиб от рук исламистских ублюдков. И когда он познакомился со мной, то понял, что я, русский, ненавижу их не менее сильно, чем он. И готов убивать их. Одного за другим. Без дурацкой бюрократии, ограничений и запретов. И не остановлюсь, пока не перебью их до последнего человека. А Джейку было все равно, кто именно их убьет, американский беспилотник ракетой или оперативная группа русского спецназа. А как тебе? Тебе не все равно?

Американец подумал. Потом неуверенно ответил:

– Я не могу делать такой выбор.

– А Джейк мог. И сделал. Что мешает тебе? Вы никак не можете понять одной простой вещи. Во время холодной войны, избивая друг друга, мы ослабли настолько, что впервые за сто лет дали этим тварям реальный шанс. Шанс опрокинуть весь мир и превратить его не в ад, а в одну большую и безнадежную помойную яму. Я слышал, что кто-то из вас слушает записи девять-один-один.

Американец дернулся. Попал! Хотя я не знал этого, просто сказал наудачу.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. А я никогда не забуду того, что произошло в Беслане. Двести детей сгорели в огне, разожженном фанатичными бородатыми ублюдками, которым было плевать что на свои жизни, что на детей. Может быть, ты думаешь, что их жизни менее ценны, чем жизни тех, кто погиб в девять-один-один? Ты так думаешь?

– С чего ты взял? – возмущенно сказал американец. – Конечно, я так не думаю!

– Тогда почему вы действуете, как будто это так и есть?! Почему вы до сих пор видите в нас врага и бьете что есть силы? Может быть, настала пора прекратить все это? И пожать друг другу руки – по крайней мере нам с тобой.

Американец думал долго. Потом покачал головой.

– Нет. Не могу.

– Почему?

– Вы не можете быть друзьями.

– Но почему?! – выкрикнул я.

– Потому что, – ответил он. – Ты видишь во мне ублюдка, а это не так. Но у меня есть причины. Я говорил тебе, что работал на прослушке?

– Да.

– Я прослушивал разговоры ваших людей: политиков, преступников, бизнесменов. Всех, которые купили у нас недвижимость. Прослушивал постоянно, по меньшей мере один раз в неделю. И знаешь, ничего хуже я в своей жизни не слышал. Такое ощущение, что эти люди вообще не имеют никакой морали. Никакого понимания о праведном и грешном, никакого страха. Вообще никакого, как будто они живут последний день и можно творить все что угодно. И теперь ты говоришь, что мы должны дружить. С такими?

– Ты равняешь меня и этих ублюдков?!

– Да, равняю. – Американец отставил тарелку и прямо посмотрел на меня. – Потому что эти ублюдки и есть ваша власть. Вот уже почти тридцать лет они ваша власть. И вы ничего не делаете с этим. А ты исполняешь приказы этих мразей.

– Я исполняю приказы?! – перебил я его.

Молчание. Ни один из нас не знал, что сказать.

– Я не знаю, поймешь ли ты это, – сказал я, – но попробуй все-таки понять. Наша страна велика настолько, что в ней есть место всему. И таким подонкам, о которых ты говоришь. И служивым людям, таким как я. И простым людям, которые просто ходят на работу, а в субботу едут на машине в магазин за покупками, точно так же, как делают ваши люди. И эти простые люди не хотят, чтобы их сын или дочь в один прекрасный день оказались в захваченной террористами школе. Я служу этим людям, а не тем, кто купил особняк в Штатах, понял? А приказы я получаю от моего непосредственного начальника. Хочешь, я расскажу про него? Он служил на границе с Чечней – давно, когда мы проиграли первую войну и были вынуждены уйти. Чеченцы начали похищать скот и людей, частично – чтобы прокормиться, частично – чтобы отомстить. Мир между нами и Чечней был заключен на самом высоком политическом уровне. Но этот офицер плевал на этот мир. Он и его люди ходили на территорию Чечни не раз, чтобы спасти тех, кого они могли спасти. И плевать они хотели на то, что говорили им политики. А политики знали, что можно говорить, а о чем лучше помолчать. Пока такие, как этот офицер и его люди, не появились вместо Урус-Мартана в Кремле и не вытрясли из всех душу. Что-то понял?

Американец долго это обдумывал. Потом покачал головой.

– Я никогда этого не пойму. Почему вы не можете просто жить?

– Просто живут – другие. А мы – Россия. Тот человек, который приказал тебя убить, попытается еще раз, теперь ты для него смертельно опасен. Единственный способ обезопасить себя – нанести удар по всей цепочке: когда начнется публичный скандал, тебя будут ненавидеть, но ты будешь неприкасаем. Если хочешь раскрутить это дело один, если тебе не нужна помощь, забирай телефон и уходи. Прямо сейчас.

Я положил трофейный телефон на стол и посмотрел в глаза американцу. И американец все же решился.

– Этот телефон, – сказал он, – принадлежит человеку по имени Реймонд Обан. Он помощник заместителя директора ЦРУ.

О как.

– Откровенность за откровенность, – сказал я. – Джейк считал, и я так тоже считаю, что группа высокопоставленных сотрудников ЦРУ проводит здесь, в Багдаде, специальную операцию, нацеленную на долговременную дестабилизацию обстановки в стране или даже во всем регионе. Возможно, без санкции. Ты что-то знаешь об этом?

– Нет, – сказал американец. – Но если кто и знает, так это Обан.

– У тебя есть план?

Американец покачал головой.

– Нет.

– А у меня есть.

– Расскажи.

Я рассказал. Американец слушал, и глаза его с каждым моим словом все больше лезли из орбит.

– Это жесть, – сказал он, когда я закончил.

– Но это сработает.

– Это жесть. Более безумной идеи я не слышал.

– Может быть, если мир вокруг тебя обезумел, самое время сняться с тормозов самому? Знаешь, у нас был такой певец – Виктор Цой. Он как-то раз сочинил песню, в которой были слова – весь мир идет на меня войной.

– И что с ним стало?

– С Цоем? Он погиб. Автокатастрофа.

– Мало удивительного.

– Если хочешь, можешь утонуть. А можешь и плыть. Я помогу.

Американец думал недолго. И в конце концов сдался:

– Хрен с тобой, русский. Теперь я понимаю, почему вы выиграли Вторую мировую.

– Мы ее не выиграли. Мы ее проиграли. Только не сразу. Доедай, что осталось, и пошли. Будет долгий день.


Лэнгли, штат Виргиния
31 мая

Информация о серьезной перестрелке и возможной гибели американского оперативника, представителя ЦРУ, пришла не сразу: местная станция потратила время на проверку. Иракская армия засекла перестрелку в приграничной зоне и направила в этот район два вертолета с группами зачистки. Они подтвердили факт перестрелки, однако она закончилась, и задерживать или уничтожать было некого: на месте были только многочисленные трупы. Из Басры направили полицейскую группу, она собрала тела, сняла отпечатки пальцев и произвела необходимые следственные действия: все трупы отвезли в морг Басры. Опознали двоих – курды, один из них – бывший полицейский офицер, сейчас оба принадлежат Пешмерге. Поскольку иракская полиция была переоснащена довольно современным оборудованием, полицейские Басры отсняли трупы на цифровую камеру и послали информацию на центральный сервер в Багдаде для опознания. Так как программы были в основном американскими, американцам удалось перехватить сообщение в порядке штатного мониторинга и прогнать данные по своим базам. В базах данных АНБ содержится информация о действующем оперативном составе, но в усеченном составе, без досье, только ссылки на особые списки, кому и куда сообщать, если сработает цифровой триггер. Цифровой триггер сработал на Чему, его лицо хоть и было повреждено, но поддавалось опознанию, в то время как остальные пострадавшие американцы сгорели и опознать их было невозможно. Так американцы узнали, что у них серьезные проблемы.

Возможности устроить дебрифинг не было: слишком мало информации. Ни одного из оперативников, которые должны были участвовать в спецоперации, установить по сотовому не удалось. Маяки – а они должны были носить их с собой – были не активны, содержащаяся в них функция «паника» активирована не была. Но все уже понимали: просто так люди в Багдаде не пропадают, и если есть один убитый, значит, в лучшем случае жди еще четверых. В худшем – в сети может появиться видео, где стоящий на коленях избитый американец на фоне черного флага и боевиков с автоматами признает, что он агент ЦРУ, и зачитывает по бумажке слова раскаяния. Или могли выложить сцены пыток и зверской казни.

Рафф Эйдел, начальник станции ЦРУ, срочно вернулся в Багдад и сейчас сидел один в зале, предназначенном для видеоконференций – телекамера была как оптический прицел, направленный прямо на него. На другом конце провода, где-то там, в безопасном и бессильном Вашингтоне, перед такой же камерой сидел директор национальной разведки Керн.

– Вы уже выходили на русских? – задал вопрос Керн, разминая в пальцах сигарету.

– Нет, – резко ответил Эйдел. – У меня нет никаких оснований к тому, чтобы выходить на русских. Совершенно никаких.

– Ай, бросьте! – взорвался Керн. – Вы не хуже меня знаете о сути операции, верно?

– О сути – нет, сэр. Меня в суть не посвящали.

Заместитель директора Керн подавил гнев. Не время.

– Есть что-то новое? Что мы еще не знаем.

– Да, сэр. Сгоревшая машина.

– Машина?

– Да, сэр. Нам удалось получить копию дела из полиции Басры. В деле фигурирует машина, «Ниссан» местного производства. Она полностью сгорела. Судя по номерам двигателя, это та машина, которую я дал вашему человеку по его просьбе.

Эйдел помолчал и добавил:

– И в машине обнаружен труп. Еще один – рядом с ней. Обо обгорели, один полностью, другой… В общем, для опознания тоже не годится.

– Два трупа? – уточнил заместитель директора.

– Да, сэр.

Черт.

– Где они сейчас?

– В полицейском морге, полагаю, сэр.

– Мы можем их получить?

– Думаю, да, сэр, с этим нет проблем. Только заплатить.

– Сделайте это.

– Хорошо, сэр.

– Продолжайте поиски. Но не предпринимайте ничего серьезного без согласования со мной.

– Да, сэр.

Директор нацразведки махнул рукой, чтобы отключали трансляцию.

– Воды, сэр?

Обан, как всегда, был на месте и с тем, что сейчас нужно. Директору национальной разведки США врачи запретили пить больше двух чашек кофе в день, запретили алкоголь вообще, и теперь он пил только воду со льдом. Он любил кофе, но отказался от него полностью, потому что знал: начнешь пить, и двумя чашками не ограничится.

– Этот сукин сын думает, что держит нас за яйца, – сказал директор национальной разведки.

Обан ничего не сказал – он отлично изучил того человека, который тащил его наверх, и знал, когда надо говорить, а когда – молчать.

– Поедешь в Ирак, – решил Обан. – Возглавишь группу. Ты знаешь, что делать.

– Да, сэр.

* * *

Он и в самом деле знал, что делать. Временная группа, которую они создали за несколько часов, называлась «Группа оценки и устранения ущерба». Такие группы формировались всякий раз после того, как следовал провал. В их задачу входило, помимо прочего, изучение причин провала и выдача рекомендаций.

Чего ждал от него босс – он знал. Он составит обтекаемый доклад, к которому не придраться и который будет устраивать (в смысле выводов) обе стороны – и ту, которая в Багдаде, и ту, которая в Вашингтоне. Чаще всего вину сваливали на самого пропавшего агента – неосторожность, нарушение инструкций. Но, кроме того, он должен присмотреться к деятельности багдадской станции, по возможности найти там человека, которому тесно в его кресле, и неофициально намекнуть, что его «души прекрасные порывы», направленные на то, чтобы подгрызться под шефа, найдут полное понимание и поддержку в Вашингтоне. Кто работает – тот всегда виноват, и кто лучше знает, в чем именно, если не собственные работники. Эйдела сожрут свои же, а директор Керн еще раз подтвердит свою репутацию человека, с которым лучше не связываться. Никак и ни по какому поводу.

В общем, обычная бюрократическая война.

Для полета в Ирак директор национальной разведки в рекордные сроки выбил им транспортное средство – самолет «Гольфстрим». Он был в откровенно плохом состоянии – нет, с технической точки зрения все было нормально, но вот салон. Когда-то роскошный – его конфисковали у торговцев наркотиками, – сейчас он был порван, заплеван, прожжен сигаретами. В нем чувствовался тонкий аромат дешевого чистящего средства и беды. Потому что этот самолет использовался для перевозки PUC[22]по программе чрезвычайной выдачи. Фактически это означало, что люди пропадали в безвестности, и никто не знал, что с ними и где они.

Морские котики уже ждали у откинутого трапа – в этой модели самолета дверь как раз и представляла собой трап. Четверо, обычная команда. Трое с бородками – морским котикам запрещено носить бороды, потому что с бородой не наденешь водолазную маску, но котики не надевали масок уже давно, сейчас была совсем другая война, другие времена. Неприметные, с въевшимся в кожу загаром, с татуировками – раньше они были тоже запрещены, – с тщательно скрываемым адом в глазах. Готовые на все.

– Сэр? – вопросительно сказал один.

Обан, ничего не отвечая, поднялся по трапу в салон. Переглянувшись, котики последовали за ним.

Летели коротким путем, но все равно получалось дольше, чем на рейсовом самолете. Сначала Кефлавик, потом полузаброшенный Рамштайн – вроде как его выкупали русские как базу для европейских транспортных операций компании «Волга – Днепр». Позор, в общем. Потом – бывшая база истребительной авиации под Бухарестом. Денег на истребительную авиацию у румын больше не было, база была в таком плохом состоянии, что у них едва не сломалась стойка шасси при посадке. Потом – Инжирлик, где на них смотрели откровенно косо, и уже потом – база ВВС США Рашид. Остатки былой роскоши.

На базе Рашид их встречали. Три автомобиля, три «Шевроле Субурбан», белого цвета, на головном – таранный бампер и цилиндр системы всеволнового подавления для гашения исполнительных механизмов взрывных устройств. Небольшая группа местных военных, старший по званию – со знаками различия полковника, с табличкой «Салливан» на нагрудном бейдже.

– Добрый день, – поприветствовал он Обана, едва тот вышел из самолета. – Я полковник ВВС США Алан Салливан. Добро пожаловать в Дурную землю[23].

– Рей Обан.

Полковник не отступил с дороги.

– Позвольте спросить, у ваших людей есть оружие?

Обан недоуменно покосился на морских котиков – он не счел нужным поинтересоваться этим. В его понимании каждый должен был делать свою работу. Он – занимается бюрократической грызней, а котики – решают проблемы в реальном мире. Все просто.

– Да, сэр, – ответил один из котиков. – Кое-что есть.

– Тогда у вас могут быть проблемы, – сказал Салливан. – И серьезные.

– В смысле? – не понял Обан.

– Иракцы выставили усиленные посты на дорогах. Один из них – в пятидесяти метрах от наших ворот. Обыскивают и проверяют всех. Если есть оружие, могут задержать.

Один из котиков пробормотал ругательство. Его можно было понять – он начинал именно тут, в Ираке, в 2008-м. Представить, чтобы иракцы обыскивали и задерживали американцев, было тогда невозможно.

– Это серьезно, сэр? – спросил командир морских котиков.

– Серьезно. Недавно задержали и избили в полицейском участке американца, который прилетел сюда так же, как и вы. Потребовалось вмешательство на дипломатическом уровне, чтобы освободить его. Иракцы делают все, чтобы нагадить нам. Мои люди вооружены, потому что зарегистрированы в Министерстве внутренних дел как частные охранники, и иракцы ничего не могут с этим сделать. А вот вас они могут задержать. И продержать столько, сколько нужно.

– В конце концов, я могу выехать один! – раздраженно сказал Обан. – У меня нет оружия.

Салливан и командир морских котиков обменялись понимающими взглядами. Церэушник явно не представлял, что это такое – поехать одному через Баакубу.

– Мы не имеем права вас оставлять, сэр, – нейтрально сказал командир котиков.

– Вообще-то, – дипломатично сказал Салливан, – в каждой машине, там, где запасное колесо, есть неплохой тайник. А мне, кажется, надо в туалет.

* * *

Едва выехав с территории базы, они и в самом деле нарвались на иракский блокпост. Водитель головной машины, явно сталкивавшийся с этим не в первый раз, открыл дверь, протянул документы.

– Цель поездки, – спросил иракский офицер, просматривая их.

– Доставка в Багдад вспомогательного персонала посольства, – заученно ответил водитель.

– Сколько?

– Пять человек.

Иракец фыркнул, бросил папку с документами водителю на колени, медленно пошел мимо машин. У второй остановился, постучал в пассажирскую дверь. Не открыли – тогда он постучал сильнее, а двое иракцев приблизились к машине.

Дверь пришлось открыть. Иракец осмотрел находящихся в салоне людей с явным и наглым превосходством в глазах – мол, я могу сделать все, что угодно, а вы ни хрена не можете. Когда-то казалось, что диктатура, как форма политического правления, побеждена навсегда. Но оказалось, она более живуча, чем думали.

– Добро пожаловать в Ирак.

Полицейский толкнул дверь, чтобы она закрылась, и махнул тем, кто впереди, чтобы пропускали колонну.


Ирак. Четвертая дорога
1 июня

Ну вот и все. Ставки сделаны, ставок больше нет. Или мы поимеем их – или они поимеют нас.

Было жарко. Жилет седьмого уровня защиты (держит «СВД» в упор, проверено) с дополнительными пластинами из карбида бора был хоть и легким, но под ним все белье – хоть выжимай. Мокрая ткань натирала кожу, и я проклял ту минуту, когда не послушал совета более опытного бойца и не надел подгузник. Самый настоящий взрослый подгузник. Вам смешно, но это потому, что вы там. А я здесь, на дороге, ведущей из Баакубы в Багдад. Первый день лета и температура – сорок шесть в тени, хотя стрелка часов еще не добралась до одиннадцати. Жидкая тень эстакады, под которой мы спрятались, не дает ни грамма прохлады, но хотя бы спасает от лучей солнца. Иначе мы все давно сварились бы на хрен.

Я сейчас не похож сам на себя – и вряд ли даже Амани меня сейчас узнает. Вы – тем более не узнаете. На мне черный (на жаре это полное безумие) штурмовой огнеупорный комбинезон, шлем, маска, пулестойкие очки, рация с антенной, примерно по силуэту плеча, – и работает, и не мешается. Высокие ботинки с броневставкой в подошве, масло бензо– и огнестойкое. В руках – автомат «АК-12» с барабанным магазином на сто патронов и белорусским комбинированным двухканальным прицелом – однократный коллиматор и четырехкратная оптика в одном корпусе. Этой штукой можно разобрать машину по кусочкам, но надеюсь, этого делать не придется.

Остальные одеты так же. И так же страдают от жары, что вызывает во мне понятное чувство злорадства – не одному мне по улицам по самой жаре мотаться. Привыкли к кондиционированному-то помещению.

На эстакаде – растяжка с портретом Саддама Хусейна, на дороге в Баакубу ей самое место. За ней прячется снайпер.

У нас тут есть собственный транспорт – два «Хаммера». Старой модели, еще на низкой подвеске, кустарно доработанные. Это еще подарки американцев. Наклонная крышка багажника снята, вместо нее установлены два кресла, и тут же – две пулеметные турели для защиты машины с хвоста. По бокам машины расположены длинные скамьи с ремнями, на четыре человека каждая. Получается что-то вроде вертолета «AH-6», только наземного – там тоже бойцы на скамьях по бортам сидят. Надеюсь, что сегодня мы поимеем американцев не хуже, чем те отморозки на улицах Могадишо.

Эти машины принадлежат антитеррористическому полку особого назначения в Аль-Азизии. И снаряжение все – тоже. И оружие. Я все это взял взаймы. Скажете, это невозможно? Ошибаетесь – здесь все возможно. Недавно начальника полиции в одном из районов разоблачили: он использовал задержанных экстремистов для вымогательства денег с торговцев. Утром он их выпускал, а вечером они возвращались обратно в камеру. Здесь все возможно, не переживайте.

Ну, или почти все.

Я посмотрел на часы. Похрустывая камешками, прошел к «Хаммеру», достал очередную флягу, открыл. Отпил. Противно. Но привычно. Если вы говорите, что это противно, вы никогда не пили рыбьего жира, которым советских детей поили. Не пытки ради, а токмо пользы для.

– Ну и видок у тебя, друг. На. Пей.

Американец совсем скис. Смотрелся он почти комично – среднего роста, в то время как в Аль-Азизию отбирают здоровяков, многие, по нашим меркам, культуристы настоящие, здесь качаться любят. Мы выбрали самый маленький размер, но и он на нем висел как на вешалке. Автомат на груди, лицо серое.

– Пошел на хрен, – сказал он.

– Кока-колы, извини, нет, – сказал я и прикрикнул: – Пей, а то сдохнешь!

Американец принял кружку, зажмурился, отпил. Судорожным глотательным движением протолкнул жирный чай в глотку, скривился.

– Пей все. Тебе надо компенсировать потери жидкости в организме. А то свалишься. Пей!

Американец героически допил все.

– Когда?

– Не знаю.

Я отобрал у него кружку.

– Сядь у машины. Попробуй расслабиться. Тогда не так сильно будешь потеть.

Остальные сгрудились у обочины. Движение на трассе шло судорожными толчками, полиция проверяла документы, то и дело останавливая машины для досмотра. С водителей траков брали деньги – внаглую. Иракцы испуганно косились на черные костюмы бойцов антитеррористического полка у обочины.

– Думаю, немного еще.

Тот, кто забрал у меня флягу, глотнул из горлышка, передал дальше.

– Спекся, – кивнул он на «Хаммер», – союзничек?

– Ботало захлопни, – дружески посоветовал я. И пошел обратно, туда, где стоял. Почему-то, стоя под эстакадой, я нервничаю.

Ну, долго еще, нет?

Словно отвечая на мой немой призыв, не знаю, к кому, кто там есть, зазвонил телефон. Я нажал на «зеленую трубку».

– Я, – коротко ответил.

– Гости приехали. Десять минут.

– Понял.

– Три машины. Цель посередине.

Пока все в норме.

– Принял.

– Удачи.

Невидимый собеседник отключился. Я побежал к «Хаммерам», размахивая руками.

– Пошли!

Спецназовцы, побросав чинарики, бежали к машине.

Я втиснулся на оставленное мне второе сиденье справа – буду во второй волне, прикрывать штурмовиков. Проверил ремень, автомат. Выставил руку вперед – большой палец. Готов.

Пулеметчик занял позицию за пулеметом. Иранцы немного переоборудовали «Хаммер» – вместо обычной открытой американской башни сейчас наша, усовершенствованная. С «КПВТ». Дувал лупит – только так.

– Первый пошел! – Это уже в рацию.

Тяговитый американский движок легко двигает машину с места, мы взлетаем на насыпь. Мчимся мимо длинного ряда машин, задержанных в результате проверки.

Три «Субурбана». Три белых «Субурбана», на головном – значок с американским флажком. Если кто-то думает, что это от чего-то сейчас защищает, – он дурак.

Если не хуже.

* * *

Вот они!

Ничего не подозревают. Наверное, насторожились, но не более того.

– Пять секунд!

Ничего, щас вам обломаем вечеринку.

– Одна! Пошли!

Наша головная машина стремительно проносится мимо всех трех машин и тормозит, пулеметчик разворачивает башню и бабахает в воздух. Тот, кто не слышал, как работает «КПВТ» вблизи, – много потерял. Прямо под ложечкой екает.

Трое бросаются к третьей машине, еще трое – ко второй. Двое – в том числе и я – остаются на месте. Немилосердно глушим в воздух длинными очередями – прием подсмотрен у нашего ОМОНа, он так же глушит при штурмах, подавляя волю обороняющихся. А против нас не новички играют, американцы. Их никак, ни при каких раскладах слабаками не назовешь.

– Давай!

Негромкий хлопок, крики, автоматные очереди.

– Лег! Лег!

– Стреляю!

– Holy shit!!!

Американцы, ошеломленные внезапным нападением со стороны сотрудников правопорядка, ничего не успевают предпринять. Уважение к полицейским – любым полицейским – у них в крови. А нам много времени не надо – пока чухнут, мы все сделаем. На это и расчет – может, даже без крови обойдемся.

Накаркал! Из третьей машины, толкнув дверь, выпадает парень в форме ВВС с короткоствольным «Кольт Коммандо». Моя и еще чья-то очередь перекрещиваются на нем, и он падает прямо под ноги еще одного американца, которого тащат за шкирку из второй машины. Он в шоке и не сопротивляется – ему же лучше.

– Мешок!

На него накидывают мешок и бросают в машину. Начинают глушить пулеметы, установленные на пять и на семь. Не миниганы, но тоже впечатляет. Даже если не в цель, а над головой.

– Ушли! Ушли!

Я едва успеваю упасть на сиденье, как «Хаммер» рвет с места. Автомат болтается, кто-то держит меня, пока я застегиваю ремень! Ушли!

Ушли, твою мать.


Где-то в Ираке
Точное место неизвестно

Это был кошмар. Хотелось проснуться и никогда больше не закрывать глаза, чтобы снова не оказаться в этом мире, где нет ничего, кроме оглушительно звенящей черноты. Но, увы – это было жутковатой реальностью.

Его куда-то везли, потом тащили, потом снова везли. Он угадывал по звукам, когда он находится в машине, а когда – в помещении, но больше ничего понять не мог. Его не били, но это, наверное, пока. Скоро начнут.

Потом его усадили на какой-то стул и начали прилаживать кандалы – сначала на руки, а потом – на ноги. Он догадался, что это – стандартный стол для допросов! Тот, который применяют они! Одна скоба вмурована в пол, другая прикреплена к столу. Через них пропускаются цепи с наручниками, и таким образом допрашиваемый фиксируется. Видимо, джихадисты переняли и это – а может быть, где-то достали это оборудование. Например, в бывшем полицейском участке. Ублюдки конченые.

Ему показалось, что рядом есть кто-то еще.

– Здесь кто-то есть? – спросил он по-английски.

Никто не ответил. Но никто и не ударил его. Кем бы ни были похитители, они вели себя точь-в-точь согласно секретной инструкции по interrogations – дознаниям. Самое страшное – неизвестность. Потому и колпак на голове.

– Кто здесь?! – заорал Обан. – Я гражданин США! Вы об этом пожалеете, мать вашу! Ваши трупы покажут по Си-эн-эн!

Ответа не было. Но ему казалось, что кто-то сидит рядом.

– Кто здесь? – нормальным голосом спросил он. – Вы понимаете по-английски? Вы можете сказать, кто вы?

Ответа нет. Но ему вдруг показалось, что они стоят вокруг него. Безмолвный легион, медленно сжимающий кольцо.

– Идите вы в ж…!

Ответа нет.

Он попытался отстукивать ритм ботинком, чтобы не сойти с ума. Потом прекратил стучать, ему показалось, что справа кто-то скребется.

Мышь?

– Кто здесь?

Ответа нет.

– Кто здесь?!!

Ответа нет. Только тонкий, скребущий звук.

– Я гражданин США. Если вы поможете мне, вам выплатят вознаграждение и дадут американское гражданство. Вы сможете перевезти в Штаты всю свою семью и жить там в безопасности. Вы понимаете это?

Мышь скреблась, но уже слева. Мыши было все равно.

– Пошла ты!

Он топнул ногой. Мышь не прекращала.

– Да пошла ты!

Он начал колотить по столу что есть силы и топать ногой. Но мышь так и не прекращала, она, очевидно, привыкла к самым разным обитателям этого узилища и сейчас вышла познакомиться. И ей было плевать на американское гражданство. Она с радостью сменяла бы его на кусочек чего-нибудь вкусного.

* * *

И так он провел шайтан знает сколько времени, пока не услышал шаги по коридору. Потом – лязг тяжелой двери, засовов. Шли несколько человек. Он воспринял это даже с радостью. Одиночество в черном колпаке было невыносимым. В отличие от джихадистов в Гуантанамо, он сломался почти сразу – на этой пытке, чем сложнее устроена психика человека, тем быстрее он ломается.

– Сюда.

– Кто вы? – крикнул Обан. – Выпустите меня! Я американский гражданин!

– Заткнись!

Кто-то ударил его по затылку открытой ладонью – боль была неожиданной и хлесткой, как вспышка. Странно, но она привела его в чувство и помогла мобилизоваться.

Колпак сдернули. В глаза ударил ослепительно яркий свет.

– Господи.

– Я врач. Доктор.

– Давайте быстрее.

– Я делаю все, что могу.

В тоне доктора слышалось явное недовольство. Обычно такие люди просто так не идут работать в силовые структуры.

– С ним можно работать.

Глаза слезятся, но привыкают к включенному в камере освещению. Оно таково, что ни один из четырех углов не видно, лампа высвечивает узкий конус, в котором он и его дознаватель. Дознаватель и не скрывает лица под маской, что очень и очень плохо: не исключено, что его уже приговорили к смерти. Он наголо выбрит, что тут редкость. Молод – на вид нет и сорока. Сильные руки, черная рубашка европейского покроя.

– Салам алейкум. Как вы себя чувствуете?

– Послушайте меня.

Он помнит по курсам выживания, что если ты оказался в критической ситуации, подобной этой, самое главное – сохранять спокойствие.

– Послушайте меня. Я американский гражданин. Американское должностное лицо. Вы похитили американского гражданина. Совершили нападение на американский конвой. Вы понесете ответственность за все это, но еще ничего не поздно исправить. Просто сообщите в посольство о моем местонахождении и кто приказал вам сделать это. И вы не понесете никакой ответственности, наоборот. Вас даже наградят.

– Наградят?

Следователь вдруг начинает закатывать рукав. Подносит руку ближе к свету. На локте – огромный шрам.

– Ваши люди меня уже наградили, мистер. Американский самолет сбросил бомбы на мой дом. Я спал на крыше и потому остался жив, меня отбросило на двадцать метров. А все, кто был в доме, погибли. В том числе мать, дедушка, обе моих сестры. Отец остался жив – он ездил в Сулейманию на базар.

Следователь раскатывает рукав обратно.

– Вы обвиняетесь в шпионаже, мистер. Признание облегчит вашу вину, может, вас просто обменяют или продадут. Что вы замышляли против Исламского Государства Ирак?

– Уважаемый, – Обан решил предпринять вторую попытку. – Мне, честно, очень жаль. Нам всем очень жаль. То, что произошло тогда, не должно было происходить. Но вы должны понимать…

– Зачем ты сюда приехал?!!

Следователь в одно мгновение превратился в какого-то монстра.

– Зачем ты сюда приехал?!!

Он начал хлестать американца по щекам, не слушая ответов. Обан что-то кричал, голова его дергалась из стороны в сторону, а потом избиение вдруг прекратилось, как-то разом.

– Халас! Халас!

Лампа качалась из стороны в сторону, плеская светом. Дверь была открыта, ворвавшиеся держали обезумевшего дознавателя с обеих сторон.

– Убрать!

Русский!

Сказано было по-русски. И хотя русские больше не были главным противником Америки, русский язык хотя бы немного понимали все американские разведчики. Да что там понимать – половина Вашингтона вечером смотрели RT[24].

Русские!

Он даже представить не мог, что в этом участвуют русские. Но вот теперь все наконец вставало на свои места. Да, его взяли русские. Как во времена холодной войны.

Это было и хорошо, и плохо. Хорошо тем, что русские все-таки играют по правилам и вряд ли допустят, чтобы ему отрезали голову ножовкой и засняли все это на камеру. Плохо то, что русские – изощренные лжецы и манипуляторы. С ними намного сложнее, чем с примитивными джихадистами.

– Приведите второго! – продолжал командовать русский.

– Эй! – Голова кружилась, язык плохо слушался. – Вы хоть понимаете, что делаете?! Вы понимаете, что вам это с рук не сойдет?

Русский молчал. Он держался в темноте и просто командовал.

Загремели цепи. Кого-то вели.

– Не бейте меня!

– Заткнись! – Звук оплеухи.

Господи.

Это был Подольски. Тот самый, которого он был должен найти живым или установить причины его смерти. Его вели, поддерживая с обеих сторон, лицо разбитое, черное от синяков. Грязная, порванная одежда.

Его посадили за стул и приковали так же, как и самого Обана. Охранники отступили в темноту, а русский выступил вперед. Обан жадно запоминал его – даже несмотря на то, что в голове мутилось. Около сорока, неприметный, короткая аккуратная бородка, военная пятнистая форма, блокнот и ручка на цепочке.

Но самое ужасное было то, что это был именно тот русский. Он узнал его – этот русский был в том файле ЦРУ, его они должны были допросить, чтобы узнать направления утечки информации. Но теперь допрашивал он.

Понятно, как попался Подольски. Понятно, как попались они все.

– Итак, я задам пару вопросов, а вы на них ответите, честно и без утайки. – Русский перешел на английский язык.

– Да.

– Когда вы ответите на них, мы переведем вас в больницу.

– Да.

Самое ужасное было то, что Подольски говорил как робот. Как человек с полностью сломленной личностью.

– Молчи! – сказал Обан. – Молчи, слышишь!

– Начнем с самого простого. Вас зовут Александр Подольски?

– Да.

– Вы работаете в Центральном разведывательном управлении США?

– Да.

– Господи, заткнись!

Русский не обращал внимания на крики, он контролировал ситуацию.

– Вас послали в Ирак с целью ведения шпионажа?

– Да.

– Вы уже совершили шпионские действия против республики Ирак и ее народа?

– Да.

– Вы раскаиваетесь в том, что совершали шпионские действия?

– Да.

– Господи. Господи, Алекс, приди в себя! – кричал Обан. – Приди в себя, посмотри на меня! Посмотри на меня!

Но американец смотрел куда-то перед собой, бессмысленно и тупо.

– Вы готовы признаться публично в шпионаже?

– Да.

Господи, это же как в пятидесятые. Те, кто возвращался из коммунистических лагерей, называемых ГУЛАГ, – у них же были полностью промыты мозги. Господи, неужели те времена возвращаются?!

– Алекс! Ты слышишь меня! Ты – Алекс, – не обращая внимания на русского, кричал Обан. – Алекс, посмотри на меня!

– Алекс Подольски. Вы Алекс Подольски, верно?

– Да.

– Посмотрите. Кто сидит на стуле перед вами? Как звать этого человека? Назовите его имя? Как его имя?

Подольски посмотрел на него тупыми вурдалачьими глазами.

– Реймонд.

– Как? Как его полное имя?

– Реймонд Энтони Обан, – мертвым голосом пробормотал американец.

– Заткнись! – Обан дернулся на своем стуле, звякнули цепи в бесполезной попытке их разорвать. – Заткнись, слышишь?

– Кто этот человек, мистер Подольски?! – продолжил я допрос. – Вы знаете его?

– Да.

– Заткнись, тварь! – не унимался Обан. – Молчи!

– Какую должность занимает этот человек? Говорите!

– Помощник директора национальной разведки.

– Заткнись! Заткнись! Заткнись!!!

* * *

Я смазал Обана по голове – несильно, но чувствительно.

– Ты слишком громко орешь. Мне это не нравится.

Я подошел к двери, постучал ногой. Дверь открыли, зашли трое. Черные бороды, автоматы с израильским обвесом, модным среди джихадистов с сирийских времен. Хоть на обложку журнала Insire. Носи новое, живи достойно, умри шахидом[25].

– Уберите этого, – я показал на Подольски, – дайте ему попить. Только немного, а то сдохнет. Пусть доктор посмотрит его.

Один из бородачей – черные очки, черная с проседью борода – приложил ладонь к груди.

– Слушаюсь, эфенди.

Трое приблизились к столу для допросов и, отстегнув от него одного из американцев, увели. При этом тот, с бородой с проседью, бросил на остающегося американца такой взгляд, от которого у того кровь застыла в жилах. Он лучше любых слов говорил: как долго я ждал этого момента, неверный, момента, когда можно будет перерезать тебе горло. Пока нельзя, но ничего, я подожду еще, я терпеливый.

И ты жди.

Это были матерые экстремисты.

Дверь противно лязгнула. Я подошел к столу и сел на то самое место, на котором только что сидел Подольски.

– Страшно? – просто спросил я и утвердительно протянул: – Стра-а-ашно.

– Вы, – Обан пытался держать себя в руках. – Вы понимаете, что вы творите. Мы уничтожим вас.

– Нас? Да вы талибов не смогли уничтожить. Все НАТО обделалось в одном маленьком Афганистане.

Я рванул цепь на себя, его руки вытянулись.

– Ты говоришь с русским, ублюдок, понял? Мы можем нажать на кнопку, и от вашей страны не останется мокрого места, понял, гад?! – Я бросил цепь обратно. – Так что повежливей, пожалуйста. Пока я держу себя в руках.

Обан смотрел на меня, и в глазах его постепенно проявлялся страх. Он постигал новые правила игры – были люди, для которых вся мощь Америки ничего не значила. Их не упрятать в Гуантанамо и не потребовать выдачи по чрезвычайной процедуре. И никакой «Стелс-Хок» не долетит до Сибири.

– Думаешь, тебя кто-то спасет? – я покачал головой. – Знаешь, друг, я только и жду этого. У нас появились новые друзья, ты только что их видел. Мы передали нашим друзьям тридцать ракетных комплексов «Верба». Знаешь, что это такое?

Обан снова с трудом сдержался. Конечно, он знал. «Верба» – носимый универсальный комплекс, может применяться как по наземным, так и по воздушным целям. Он на два поколения превосходит то, что джихадисты получили, например, в Ливии. Тройное наведение – по инфракрасной вспышке, тепловому следу и ультрафиолетовому анализу. Ракету невозможно обмануть ничем, никакими средствами обороны. Если такое попадет в руки джихадистов – будет катастрофа.

– Мы включили твой телефон, – продолжил я. – Там, где наготове, в засаде триста человек. Завтра или послезавтра, когда тебя прилетят освобождать, их тела потом протащат по улицам Багдада, зацепив за фаркоп БТРа. И начнется новая война. Та, которую вам уже не выиграть. Никогда.

Я улыбнулся.

– Добро пожаловать в новый мир, друг. Мир, где Америка больше ничего не значит и все это знают. Ты будешь свидетелем его рождения.

Обан отвел взгляд.

– Вы сумасшедший, – тихо сказал он, – сумасшедший.

– Сумасшедший.

Я вдруг шарахнул кулаком по столу изо всех сил, просто чтобы проверить реакцию, далеко ли все зашло. Зашло далеко – помощник директора ЦРУ, может, и не самый стойкий из церэушников, но все же прошедший полный курс подготовки и какие-то тесты на профпригодность, вздрогнул. Далеко все зашло.

– О нет, мой друг, я не сумасшедший. Я просто реалист. Настало время перевернуть страницу. Американское господство слишком затянулось. Вы не можете и дальше быть чемпионами, после того как проиграли в Ираке и Афганистане. После того как в Ливии растерзали вашего посла, а в Египте ваше посольство – теперь штаб «Аль-Каиды», и над ним черный флаг джихада. Просто кто-то должен показать всему миру начало новой эры. Новой зари. Если они прилетят тебя освобождать, то проиграют. Если они не прилетят тебя освобождать, то проиграют. Добро пожаловать в новый мир, друг мой.

Я встал. Присел сбоку на стол, создавая позу доминирования. Американцы придумали много таких штук, «пыток без пыток». Но никто не думал, что все это будет применено против них же самих.

– Знаешь, – сказал я, – я вижу, что ты пока не готов говорить, а вот я хочу тебе кое-что сказать. Я родился в лучшей в мире стране, и эта страна называлась СССР. Но когда я был ребенком, вы, американцы, разрушили эту страну. Вы завели нас в болото, вы поставили Горбачева, и он все разрушил. И ваш президент объявил всему миру, что Америка победила в холодной войне. Знаешь, что было в те годы в Москве? Знаешь, что было в эти годы в России? О нет, ты ничего не знаешь. Ты не знаешь, как умирали от голода нищие старики и старухи. Ты не знаешь, как на базарах продавали последнее. Ты не знаешь, как по рецептам гарвардских ученых нас обворовывала жидовская мразь. Но знаешь что, дружище…

Я наклонился ближе, чтобы было еще страшнее.

– Каждый день в те годы – мы становились сильнее. Мы знали своего врага и знали, что этот час когда-нибудь настанет. Мы подыхали в горячих точках, но выжившие становились крепче стали. Мы становились сильнее, а вы становились все слабее и слабее. Вы проиграли горстке нищих дикарей, и вы уже не можете ничего сделать без своих гребаных дронов. Вас уже тошнит от войны, а вот мы как никогда готовы взять реванш. Вы победили в холодной войне? Что ж, поздравляю. Но теперь пришло время взять реванш.

Церэушник смотрел на меня, и в его глазах плескался страх. Происходило то, что все американцы видели в десятках фильмов и компьютерных игр. Сюжет, затасканный до банальности. Но теперь все происходило наяву, и все было так жутко, что хотелось закрыть глаза и открыть их уже в своем кабинете в Лэнгли.

– Ты думаешь, то, что здесь происходит, касается только Ирака? Ошибаешься – это касается и моей страны. Империя зла будет восстановлена. И в ней будет куда больше, чем шестнадцать республик, понял?

Если играешь – играть надо как раз на проверенных, можно сказать, заезженных штампах. Они видятся надоевшими и убогими, но на самом деле их постоянное повторение приводит к тому, что они откладываются в подсознании. И если их активировать – успех обречен. Обезумевший советский военный, пытающийся восстановить СССР, какой бы кровью это ни обошлось – что может быть банальнее.

– Вы фашист, фашист.

Я взял церэушника за подбородок, так, чтобы он смотрел на меня, не имея возможности отвернуться.

– Кто. Ты. Такой?!

Церэушник трясся, но молчал.

– С каким. Заданием. Ты. Сюда. Приехал?!

– …

– Какой. Вред. Ты. Хотел. Нам. Причинить?!

Церэушник не ответил.

– Думаешь, ты сильный? Ошибаешься. Ты слабый. И сейчас ты узнаешь, какой именно ты слабый.

Я пошел к двери, постучал. Дверь открылась, я прокричал распоряжение, и через пару минут вошли двое. У одного в руках было два двенадцатилитровых оцинкованных ведра воды и черпак-ковшик. У другого – автомат.

– Начинайте. Только не переусердствуйте. Я пока отдохну. Если он захочет говорить, зовите меня, если даже я засну.

Тот, что с автоматом – у него была короткая бородка и белые от ненависти глаза, – вежливо поклонился.

– Слушаюсь, эфенди.

Двое подошли к столу, за которым был прикован американец. Тот, что был с ведрами, поставил их на стол, и они издали глухой стук, от которого американец вздрогнул. Второй схватил пленника за волосы и потянул назад, словно желая открыть горло и перерезать его ножом. Американец тяжело задышал, но боевик только смачно плюнул ему в лицо.

– Это тебе за наших в Гуантанамо.

Второй достал моток ткани, отмотал от него сколько-то и обхватил тканью рот американца. Церэушник, поняв, что ему предстоит, попытался завопить, но ткань помешала ему это сделать.

* * *

Пытка водой – обычная пытка для армии Соединенных Штатов Америки, она признается приемлемой при необходимости получения информации. Каждый, кто проходит отборочный курс в спецназе, тоже должен подвергнуться пыткам, чтобы понять, что это такое, и узнать предел своей устойчивости. Основная пытка здесь – это тоже пытка водой. Иракские спецслужбы и мы широко применяем ее здесь. Арабы – за редким исключением – не умеют плавать, и вода в легких вызывает у них неконтролируемую панику. Еще одним достоинством пытки является ее простота: все, что нужно, – это ведро воды и тряпка.

Суть пытки заключается в следующем – на рот и нос повязывается тряпка, после чего голова пытуемого фиксируется и на лицо тонкой струйкой льется вода. Нормальной реакцией человека является выплюнуть воду, но тряпка не дает этого сделать, и вся вода попадает в желудок или в легкие. А вода в легких вызывает сильную боль и панику. Для неподготовленного человека двух-трех литров достаточно, чтобы заговорить. Самые стойкие обычно выдерживают ведро-полтора. Но говорить начинают все.

Американец лопнул почти сразу. Хватило одного ковша и еще немного.

Да, он Реймонд Энтони Обан. Да, он работает в Лэнгли помощником директора Национальной разведки.

Да, он приехал причинять вред народу Ирака. Да, он американский шпион и приехал, чтобы шпионить против Ирака.

Да, у него была цель организовать бандитские нападения в центре Багдада, в том числе и на конференцию глав государств. Да, для этого он должен был использовать контакты ЦРУ в бандитской и террористической среде – в том числе с отрядами «Аль-Каиды» в Ираке и Фронтом Аль-Нусры (Фронтом Призыва). Да, конечной целью всего этого является убийство глав государств, в том числе президентов России и Ирака во время встречи.

Да, у них уже есть люди в Ираке, чтобы организовать это нападение. И он приехал для того, чтобы координировать работу с ними.

* * *

Рей Обан, помощник директора Национальной разведки США, сидел прикованным к стулу где-то в Ираке, в грязной и мрачной темнице, и думал, что будет дальше.

Он понимал, что потерял контроль над собой, – ощущение воды в легких было самым страшным из всех, которое он переживал в жизни. В восемь лет он едва не утонул в бассейне и с тех пор страшно боялся воды. Она изменчива, не дает опоры и поглощает тебя целиком. Его учили, как выдерживать длительные допросы, в том числе с применением насилия. Эта техника была отработана американскими летчиками во вьетнамском плену – знаменитый Ханой Хилтон, спецтюрьма особого режима. Если тебе невмоготу терпеть, дай кусочек информации, но самый маленький, какой только возможно. Тем самым ты выиграешь немного отдыха и придешь в себя. Потом, как только тебе снова станет невмоготу, еще. Потом еще.

Он купил себе время, но купил его дорогой ценой. Выболтал много, но почти ничего ценного. Главное – он не назвал ни одного имени. Он не все их знал, но и те, что знал, – не сдал. Пока. Русский немного поспит, послушает запись и поймет это. Он вернется и набросится на него, вырывая остатки его правды.

И все-таки кое-что опасное он сказал. Настолько опасное, что, может, и сам русский не поймет, насколько это опасно. Но может быть, что и поймет.

Он поднял голову. За стальной дверью шел разговор, причем громко.

– Как этот неверный?

– Он все рассказал, Хаким-паша. Русский пошел отдохнуть.

В голосе охранника слышалось торжество.

– Эта свинья раскололась тут же. Русский правильно сказал – внутри они слабые. Наши в Гуантанамо намного крепче.

– Я хочу его видеть.

Хрипловатый, начальственный голос. Голос второго грубый, но в то же время извиняющийся.

– Русский сказал никого к нему не пускать, Хаким-паша.

– А я тебе не командир?!

– Но Хаким-паша…

– Клянусь Аллахом, ты будешь сидеть в карцере и будешь сидеть там очень долго, если не будешь мне повиноваться. Открывай!

– Слушаюсь, Хаким-паша.

Хруст замка. Лязг засова.

– Он привязан Хаким-паша.

– Клянусь Аллахом, ты слишком много болтаешь. Если бы он и не был привязан, смог бы мне навредить этот слизняк?

– Конечно, нет, Хаким-паша.

В глазах после пытки плавали какие-то круги. Он с трудом различил двоих – одного, в черной куртке, с короткой окладистой бородой, и другого – в некоем подобии военной формы с автоматом и разгрузкой.

– Грязный слизняк. Просто поверить не могу, что они ступали по нашей земле как хозяева.

– Иншалла, этого больше не будет.

– Русский сказал, скоро мы пойдем по их земле войной.

– Ключи у тебя?

– Да, но…

Обан различил резкое движение и два хлопка. Второй, в военной форме, повалился на пол, гулко стукнул автомат.

Первый побежал к двери и закрыл ее. Затем подбежал к трупу, обыскал его, накинул на шею ремень автомата. Звякнули ключи.

– Потерпи.

Щелкнули наручники. Опустившись на колено, неизвестный расстегнул кандалы.

– Идти можешь? Говори со мной, амрикай.

Обан оперся о край стола, и в следующий момент его вырвало – вода, которой он нахлебался, рванула зловонным потоком.

– Надо уходить, амрикай. Посты проверяют каждые полчаса. Поднимут тревогу, и нам уже не уйти.

– Кто ты?

– Это не важно. В Ираке помнят добро, амрикай.

Обан попытался идти. Чуть не упал, но неизвестный ловко подхватил его.

– Осторожно. Нам надо попасть на время намаза. Тогда мы сможем выйти из здания и сесть в машину. У меня есть намазы в мобильнике[26].

– Где мы?

– Аль-Азизия, амрикай. База спецназа. Они привезли вас сюда.

– Господи.

– Ты не первый. Они убили здесь стольких, что не сосчитать. Они хуже федаинов[27].

Иракец поднял американца, закинул руку на плечо и потащил к двери.

– Пошли, амрикай, надо спешить.

– Американец. Здесь еще один американец. Еще американец.

– Ему ничем не помочь. Он в другом блоке. Я не смогу вытащить вас двоих.

– Я должен его видеть. Иначе я никуда не пойду.

– Ты дурак, амрикай.

– Я должен его видеть. Иначе я никуда не пойду.

* * *

Иракец согласился с американцем и потащил его по коридору. В правой руке он держал пистолет с глушителем.

В небольшом коридоре тускло горел свет. На стуле сидел иракец в форме гвардии, он слушал музыку через CD-плеер и отстукивал ногой ритм. Услышав движение, он повернулся.

– Хаким-эфенди? Что происходит?

Иракец вскинул пистолет.

– Что.

Две пули поставили точку – булькая горлом, иракец повалился на пол, перевернув стул. Едва слышно через наушники играл «Раммштайн».

Офицер-предатель поставил американца у стены, забрал у убитого иракца ключи. Щелкнул замок.

– Потащите его сами, эфенди. Двоих я вытащить не смогу, я и так рискую.

– Дай пистолет.

– Что?!

– Дай пистолет.

– Амрикай, я…

– Что ты хочешь? Уехать в США? Клянусь Аллахом, я сделаю тебе грин-кард и вывезу и тебя и всю твою семью, только дай добраться до посольства. Денег? Клянусь Аллахом, я заплачу тебе столько, сколько здесь тебе никто не заплатит. А сейчас дай пистолет.

Иракец помедлил, но затем все же протянул пистолет рукояткой вперед.

– Выйди.

Лежащий на кровати человек проснулся, закашлялся. Повернулся.

– Господи. Рей.

– Выйди, черт возьми! – крикнул Обан, и его голос был похож на карканье.

Иракец помедлил, но повиновался.

– Рей, черт. Сними с меня это.

Помощник директора Национальной разведки улыбнулся. Он еле стоял на ногах, но улыбался. Потому что теперь все было на своих местах и все шло так, как и должно было идти.

– Ты и правда думаешь, что выйдешь отсюда?

– Рей, я не виноват!

– Виноват. Ты даже не знаешь, в чем ты виноват. – Реймонд Обан прицелился из пистолета в своего коллегу.

– За что?!

– Не стоило тебе сюда приезжать.

Пистолет привычно отдал в руку, глушитель скрал звук выстрела, но черной точки на переносице так и не появилось. Помощник директора нацразведки выстрелил еще раз и ровно с тем же самым результатом.

– Что за…

Подольски сел на кровати, улыбаясь. Показал куда-то в угол.

– Помаши рукой, Рей. Тебя снимают.

И тут в камеру вошли трое иракцев. Двое из тех, кого на его глазах застрелили, а третий – тот, кто их застрелил.

* * *

Помощника директора Национальной разведки, совершенно ошалевшего от происходящего, вытащили на свет и привязали к стулу. Свет был искусственным – от мощных ламп, висевших под крышей ангара. Там была аппаратура, были мониторы, и около них стояли люди, которых Обан не знал. Старшими были полковник Внутренних войск России Красин и полковник ВВС США Салливан, бывший «Педро-61», командир группы спасателей ВВС США с Багдадского международного. Все это время они сидели перед монитором, на который передавались и звук, и видео из ангара.

И конечно, они все слышали. И Подольски – он зашел следом – уже не выглядел как человек, которого сломили избиениями, и на его руках не было наручников.

Увидев Подольски, которого он только что пытался застрелить, Обан, забыв, что привязан к стулу, попытался вскочить.

– Что, – прокаркал он. – Что происходит?!

Я протянул руку полковнику.

– Сэр, для меня было честью работать с вами.

– Для меня тоже, парень. Может, мы когда-нибудь и перестанем видеть друг в друге врагов. Я молю Бога, чтобы этот день когда-нибудь наступил.

– Да, сэр. Пока не стало поздно.

– Развяжите меня! – выкрикнул Обан. – Иначе я…

Договорить я не успел – полковник в одно мгновение оказался у стула и ударил подонка так, что он полетел вместе со стулом.

– Мразь! Ублюдок! Гад!

Больше он ничего сделать не успел – мы с Алексом оттащили его.

– Спокойно! – крикнул Алекс. – Он получит свое!

– Тварь, – полковник дернул плечами, показывая, чтобы его отпустили. – Какая же тварь. Это из-за таких тварей мы оставили здесь пять тысяч парней! Это из-за таких тварей нам больше никто не верит.

– Да, – сказал я. – Теперь вы понимаете, кто все это устроил и почему не нашли и следа от химического оружия Саддама?

– Да, понимаю.

Оперативный сотрудник агентства Алекс Подольски подошел к перевернутому стулу и с усилием поставил его на место.

– Ну, Рей, – сказал он. – И почему же ты пытался меня застрелить? Ты понимаешь, что теперь твой единственный шанс – сдать всех, а? Ты понимаешь, что теперь тебя спишут в расход. Ведь ты облажался, а они пока нет, верно? Как думаешь, они будут тебя спасать, рискуя собой?

И Реймонд Обан, несмотря на потрясение, верно просчитав ситуацию, понял – спасать его никто не будет. В их стае оступившегося разрывают на части свои же. А величайшая доблесть – решить проблему с собой самому, дабы не подставить остальных. Решить с помощью пистолета или, если у кого-то не хватает смелости, тихо уснуть в собственной машине, проведя шланг от выхлопной трубы в салон.

– Ал, хватит с ним возиться, – заявил я, подходя ближе. – Давай просто сольем все это дерьмо в YouTube, как это делают они. И посмотрим, кто и в какую сторону метнется.

– Оставь его мне! – резко заявил Подольски.

– Как знаешь. Только недолго.

* * *

Ну, я надеюсь, вы уже все поняли. Никакая это не Аль-Азизия, это база ВВС США Рашид, неподалеку от Багдада, где по согласованию с американцами мы разыграли небольшой спектакль. И в разыгранной сцене перехвата конвоя не было ни одного трупа: все мы стреляли тренировочными патронами. Синяки и порезы не в счет. Мы разыграли эту сцену для одного человека – для Реймонда Обана, чтобы заставить его признаться во всем. Нападающими были спецназовцы внутренних войск из группы обеспечения безопасности посольства. Защищающимися – американцы из группы обеспечения безопасности ВВС. Машины американского конвоя мы просто купили на базаре, здесь не проблема найти три белых «Субурбана». Американские дипломатические номера тупо подделали, тем более что мы знаем их все до последнего знака. Полковник Красин пошел на это для того, чтобы найти и уничтожить Аль-Малика, он сказал, что пойдет на все ради этого, и сдержал свое слово. И мы, и американцы получили отличное представление о возможностях друг друга: две команды сейчас сидели рядом с КП, жарили шашлык и обменивались впечатлениями. Кстати, несмотря на то, что мы соперники, а когда-то были и врагами, нам всегда есть о чем поговорить, и все, что надо для того, чтобы сесть за один стол, – это много мяса и еще больше пива.

Но ни один из нас не сядет за стол с любым человеком с Востока, не сняв перед этим с предохранителя пистолет. Ни один из нас не ляжет спать с любым человеком с Востока в одной комнате. Мы – это мы. Они – это они. Мы можем уважать друг друга, но мы навсегда останемся друг другу чужими.

Никакого другого способа расколоть Обана не было. Американцы ни за что бы не согласились сотрудничать, если бы дело происходило на базе в Аль-Азизии или на территории базы ВВС Балад, сейчас принадлежащей нам. Только изначально отдав бразды правления им, можно было получить согласие.

* * *

Обан, конечно же, раскололся – на сей раз по-настоящему. Вот в этом мы его просчитали правильно: он будет молчать, но только при неправильном подходе. При правильном – расколется до ж… Он готов был молчать до тех пор, пока был уверен в победе. И в том, что его команда с ним. Теперь на нем висело то, что он наговорил в камере, плюс – записанная на пленку попытка убийства своего коллеги. Последнее – едва ли не смертоноснее: вылить это в YouTube или отправить почтой Американ Экспресс в Конгресс США – и у многих в Комитете по разведке возникнут очень неприятные вопросы на тему: почему один сотрудник ЦРУ пытается убить другого. И потому его сдадут, повесив на него и свои грехи, и чужие. А вот к этому он не был готов. И мы правильно его раскрутили, объяснив, что единственный способ выкрутиться – обляпать грязью все. Только когда в грязи будут все – его не сдадут.

Но остался еще один вопрос. И потому я подошел к стулу, когда Подольски закончил с остальным.

– Теракт на саммите глав государств, – сказал я. – Аль-Малик жив?

– Да, – сказал помощник директора национальной разведки.

– Он участвует в схеме?

– Да.

– Как дублер? Или как основной игрок?

– Да, как дублер.

– И где сейчас он?

Обан моргнул.

– Я не знаю.

– Что?!

– Я честно не знаю. Его невозможно контролировать. Он сам по себе. Мы заплатили ему три миллиона долларов. Что он будет делать – мы не знаем. Он – сам по себе.

И я ему поверил. Сразу и без сомнений. Потому что Аль-Малик не будет дешево подставляться, он знает жизнь. Он такой же, как и я. Поэтому он будет действовать в одиночку и без связи с центром. Он сам по себе.

– Но ты поможешь нам на него выйти?

– Помогу.

Это-то мне и было нужно. Это-то меня и интересовало.

* * *

У американцев мы провели еще два часа с небольшим. Прикончили бутылку красного вина на пятерых и съели едва ли не целого барана. Оговаривали, как будем действовать дальше и как прикрывать свою и чужую задницы. Теперь мы были на одной стороне, хотя бы временно. Обана надо будет возвращать в Штаты, пусть принимают решение относительно него. Каким оно будет, я не сомневался – дорожная авария, и наверняка не одна. На открытый суд такое никто не вынесет, иначе все может кончиться роспуском ЦРУ. Оснований достаточно – сотрудничество с «Аль-Каидой», с «Талибаном», с «Братьями-мусульманами», полный набор. Это все равно, как если бы Смерш во время войны сотрудничал с гестапо. Разведка Соединенных Штатов сотрудничала с теми, кто устроил 9/11. Пусть не сама разведка, а отдельные представители, но от этого не легче. И я, кстати, даже понимал, почему они на это пошли. Если не будет бен Ладена и Завахири, кого же они тогда будут ловить? Все девяностые не было врага, и в результате их чуть не распустили. Если бы 9/11 не случился, его следовало бы придумать: теперь американская армия и американская разведка присосались к бюджету, подобно клещам. И то, что в бюджете денег уже не хватает, их мало волнует. Так что меня мало интересует дальнейшая судьба Реймонда Обана, и я не заинтересован в том, чтобы делать все это предметом газетных баталий. После внутренних разборок и судорожного заметания следов ЦРУ будет деморализовано, и деморализовано надолго – вести войну как раньше они не смогут. И значит, будет легче нам. А разоблачение – зачем оно нам? Пусть и дальше гробят свою страну.

Так что пока мы выигрывали. По всем статьям.


Ирак, Багдад
2 июня

– Кто он? – спросил меня Подольски, когда мы сидели в свежекупленной машине в центре Багдада.

– Ты про кого?

– Аль-Малик. Он ведь русский, да?

– Русский, – с неохотой подтвердил я.

Мы сидели на одной из центральных улиц Багдада, вдвоем, в машине, которую купили утром, – это был старый, но в приличном состоянии «Шевроле Тахо», который мы приобрели, зайдя в первый приглянувшийся «автосалон» на глазах друг у друга. После покупки «Тахо» у нас еще немного денег «на покушать» осталось.

Итак, все постепенно вставало на свои места. По словам Обана, намечалось не просто покушение на саммите глав государств, а полноценный государственный переворот. Во время саммита должны были взбунтоваться некоторые воинские части, они должны были захватить Багдад, и они же были основными в плане организации покушения. При покушении должно было использоваться тяжелое вооружение, что особенно опасно. После чего Ирак должен был получить полноценную суннитскую власть (то есть как при Саддаме и с отторжением от власти курдов и шиитов), и если на словах эта власть была антиамериканской, то на деле должны были начаться тайные консультации и переговоры. И в конечном итоге к власти должны были прийти светские и военные силы. Те, у кого нет и не было контактов с «Аль-Каидой». Новая власть в Ираке должна была по образцу Саддама опираться на военную силу, но быть умеренно антизападной. Как сам Саддам в восьмидесятые или, к примеру, режим Башара Асада.

Теперь становилось ясным доселе малопонятное политическое маневрирование Штатов и их усиленные попытки получить от нас список агентов и подозреваемых в контактах с «Аль-Каидой» в силовых структурах Ирака. Они просто не могли пойти на такое дело, не зная, в какой корзинке какие яички лежат. Они понимали, что их список агентуры «Аль-Каиды» неполон, и опасались, что их авантюра приведет лишь к установлению в стране режима радикальных исламистов. Уроки Ливии, Египта, Афганистана все-таки были усвоены. Американцев нельзя назвать тупыми, они отнюдь не тупые и умеют делать выводы. Для того чтобы контролировать ситуацию, у них заранее, до начала всех действий, должен был быть максимально полный список проникших в силовые структуры экстремистов. Его они планировали передать умеренным иракским товарищам или работать по нему самим, точечно уничтожив наиболее опасных людей этого списка.

Им нужна была и наша агентура в спецслужбах и армии Ирака. Они хотели убедиться в том, что среди тех, кого они привлекают к государственному перевороту, нет ни одного нашего агента. Потому что стоит хоть одному попасть в число заговорщиков, и переворот закончится, так и не начавшись, а заговорщики будут расстреляны.

Есть и еще одна версия, о которой я не хочу думать. Я никак не могу понять – какого черта ко мне подвели такую мразь, как Борян, при том, что Обан подтвердил – Борян был американским агентом и имел здесь собственную, хотя и небольшую группу, на которую Обан при необходимости должен был опереться. Если учесть и то, о чем предупреждал меня Джейк, – не исключено, что в ЦРУ была группа, которая имела прямо противоположные интересы. И информация о людях «Аль-Каиды» им нужна была не для того, чтобы уничтожить их, а для того, чтобы поддержать и помочь прийти к власти. Для того, чтобы в Ираке взяла власть «Аль-Каида».

Джейк работал по первой версии – государственный переворот в американских интересах. Я ни разу не поверю тому, что он работал в интересах России – он не был предателем, но действовал в интересах своей страны, как их понимал. Если он передавал мне данные, так это для того, чтобы мы сделали за них работу, уничтожали «Аль-Каиду» и ее террористические группы. И, потребовав взамен своей информации списки агентов, он выполнял первоначальный план. Но одновременно с этим он заподозрил или начал подозревать, что в ЦРУ и спецслужбах США существует группа людей, цель которых – привести к власти «Аль-Каиду» и опрокинуть страну. Этого он не мог ни понять, ни принять. И потому предложил взамен американские списки агентов «Аль-Каиды» в правительственных и военных структурах Ирака. В расчете на то, что мы их уничтожим и тем самым сделаем переворот в интересах «Аль-Каиды» попросту невозможным.

Если, кстати, вы недооценили то, что я сделал за последние дни, сообщаю: я только что расстроил все планы ЦРУ и вынужденно заменил их на прямо противоположные. Теперь, вместо того чтобы дестабилизировать Ирак, американская разведка вынуждена работать над тем, как не допустить его дестабилизации и прихода к власти «Аль-Каиды» или недемократического военного правительства. Потому что то, о чем я сказал выше, можно делать только до тех пор, пока это удается делать тайно. Если не удается – надо делать прямо противоположное.

Чтобы не было никаких вопросов – мы скрыли то, что произошло. Отвезли Обана в Багдад, привели его в порядок. Он совершенно спокойно подкатил к зданию посольства США со своей собственной охраной – тут полно частных охранных компаний, все они выглядят одинаково, и вопросов, когда кто-то пользуется их услугами, не возникает. В ответ на недоуменный вопрос офицера безопасности посольства, куда он подевался с базы (а посольство посылало собственные машины, застрявшие в организованной нами пробке), он раздраженно ответил, что воспользовался нанятым ему транспортом еще из Вашингтона. Такое тоже бывает – чаще всего за откат. Вопросы возникнут только тогда, когда кто-то сунет нос в бухгалтерию ЦРУ и выяснит, что никакие платежи за эскорт помощника директора Национальной разведки не перечислялись. Но я не думаю, что это кто-то сделает. В ЦРУ полно ловкачей не хуже меня, и бухгалтерия – последнее место, в которое они дадут залезть. Слишком много там всяких мин.

Если честно, мне жаль Подольски. Потому что его верность своей стране и необходимость делать то, что в ее интересах, вступила в острейший конфликт с фундаментальными принципами, на которых стоит его страна. Америка борется за демократию во всем мире, а не провоцирует военные перевороты. Америка воюет с «Аль-Каидой», а не вступает с ней в тайный сговор. Они, американские разведчики, команда, а не скопище смертельно ненавидящих друг друга кланов с диаметрально противоположными интересами у одной кормушки.

Есть люди, способные комфортно существовать одновременно в двух мирах. Идеальном, составленном из принципов и идеалов, и реальном, в котором идеалы по какой-то причине не реализованы или отвергаются. Но Подольски не таков. Он типичный американец, и потому мне его жаль. Не стоит ему заниматься разведкой.

А Подольски хочет сейчас у меня выяснить, кто такой Аль-Малик, и это сейчас для него важнее всего. Вот дурак-то.

– Да, русский.

– Твой бывший коллега? – продолжал допытываться американец.

– Не совсем.

– Тогда кто?

Скверно. Очень скверно.

– Спецназовец внутренних войск. Это у нас что-то вроде ваших команд быстрого реагирования. SRT, HRT. Только все это у нас сведено в единый род войск, а не разбросано, как у вас, по ведомствам. Жандармерия.

– Да, я понял. И этот человек стал религиозным экстремистом?

– Да, стал.

– Русский? Очень странно. Мы имели дело с чеченцами, но русский…

– Ничего странного. Он просто мразь. К тому же вспомни дело Эрика Харруна[28]. И ты думаешь, он единственный?

– Не единственный, но…

Подольски замялся, но все-таки решился.

– Знаешь, друг, ты не обижайся, но…

– Говори, чего уж там.

– Не следует сравнивать Харруна с вашими джихадистами. Тем более что ваших – на два порядка больше, мы это знаем по Сирии.

– Вот как? И почему же?

– Потому что у них разная мотивация. Наши джихадисты борются против свободы. Ваши – для того, чтобы эту свободу получить.

Не знаю, для чего он это сказал? Может, чтобы понять, не готов ли я переметнуться к ним? Встать на сторону свободы, как они говорят?

– Это с чего ты взял? Неужели допрашивал чеченцев?

– Нет. Для этого не нужно допрашивать чеченцев. Можно все понять и так. В вашей стране недостаточно свободы. Люди открыто говорят, что они не ощущают страну своей, что не могут ни на что влиять. Ты никогда не задумывался над тем, что некоторые идут на джихад именно поэтому? Потому что иначе – ничего не изменить.

Бред какой.

– Посмотри на вещи шире, друг, – сказал я. – Хватит про Россию. Возьмем весь мир и то, что в нем творится. Тебе не кажется, что в целом джихадисты воюют, потому что нет никакого другого пути что-то изменить?

– Ты о чем?

– Возьмем Америку. Ты работаешь целый день в современном офисе, потом выходишь на улицу, садишься в машину и едешь домой. Дом у тебя отдельный, с несколькими спальнями, пусть даже он и принадлежит не совсем тебе, а большей частью банку. У жены тоже есть машина, и, скорее всего, есть еще большой пикап, пусть подержанный, чтобы таскать прицеп с катером. В отпуск вы едете в Диснейленд.

– Черт возьми, мы все это заработали! – прервал меня Подольски.

– У тебя двое или трое детей, и они ходят в школу. Ты выбираешь, где жить, чтобы был получше школьный округ, – не обратил внимание на восклицание я. – И ты – член какого-нибудь клуба. А теперь сравни с тем, что здесь происходит, и спроси себя: почему здесь все хотят что-то изменить, а?

– Черт возьми, все, что мы заработали, мы заработали тяжелым трудом.

– Ага, верно. Только и мы трудились не менее тяжко. Мы трудились, чтобы выжить в двух мировых войнах. Америка в них только поставляла оружие и нефть, причем обеим сторонам в конфликте.

– Мы сражались на Тихом океане!

– И сколько потеряли? Триста тысяч? А мой народ – двадцать пять миллионов.

Не надо было это говорить. Но я говорил.

– Почему-то получилось так, что вы сочли возможным судить нас. Наш образ жизни. Нашу политическую систему. Громче всего кричат маргиналы, причем кричат о своем, что волнует только их, потому не получают на выборах и пяти процентов голосов. А сколько голосов у вас получил Ральф Надер[29], а? Вы не мерило мировой истории, Алекс, и не судья. И не надо судить о нас по тем мерзавцам, которых ты слушаешь два раза в неделю. Они не Россия и не русские, и не суди о нас по ним. Наши страны имеют общего врага. А это сближает. И давай на этом остановимся.

Подольски угрюмо замолчал.

– Тоталитарист, – сказал он.

– Идиот, – отбил мяч я. – Вон, кажется, приехали. Удачи.

Неприметный седан остановился на другой стороне дороги. В нем был Обан. Машина принадлежала американской станции ЦРУ. Подольски вылез из нашего внедорожника, с риском для жизни пересек дорогу и уселся в седан. Машина тронулась. Я немного выждал и поехал следом, ориентируясь по БПЛА.

* * *

Вечером удалось расшифровать полученные данные и опознать обоих иракцев, которые присутствовали на встрече. Один майор, другой – старший майор. Явно не конечное звено в цепочке заговорщиков. Оба принадлежат к девятнадцатому моторизованному полку особого назначения (что-то типа тяжеловооруженного спецназа, отряд немедленного реагирования), входящему в состав пятой механизированной дивизии, расквартированной совсем недалеко от Багдада, в Баакубе. Полк недавно перевооружился на тяжелые колесные танки и представляет собой грозную, высокомобильную силу. Благодаря отличным дорогам он может через несколько часов оказаться в любом конце страны. Конечно, там все проверены, все офицеры, все солдаты. А как же иначе?


Русский дом
2 июня

Все то время, пока мы вели игру с американцами, надо сказать, неоднозначную игру с негарантированным результатом, нельзя сказать, что специальная группа из иракских, иранских и российских офицеров безопасности, целью которой было обеспечение багдадского саммита глав государств, не работала. Работали, и еще как! Чтобы вам была понятна схема работы спецслужб, скажу, что действительность сильно отличается от книг. Да, бывают прорывы, и прорывы эти совершают одиночки или мелкие группы людей. Но основа, фундамент всего – это планомерная, целенаправленная работа оперативного штаба с большим объемом информации, скрупулезная и планомерная отработка всех имеющихся на мониторе угроз, распутывание всех клубков, какие только есть, с целью определения степени опасности, переворачивание всех камней, чтобы определить, под каким прячется змея. И даже если змея не будет найдена вовсе – в девяти из десяти случаев так оно и бывает, – это не значит, что такую работу не надо делать. Она и делается – невидными и не знающими победного грома литавр людьми. Потому что ее надо делать. Она – фундамент всего.

После очередной бессонной ночи они повесили несколько гамаков в холле и так и спали в них по очереди, питались в столовой – члены оперативного штаба собрались на очередное утреннее совещание. От них пахло потом, кофе, плохим дезодорантом, который кто-то поставил в туалете и которым пользовались все.

– Итак, – прилетевший из Москвы полковник Куприянов, начальник отдела ФСО[30], занимал место во главе стола, председательствуя и начальствуя над генералами. – Что у нас нового?

– Отследили пять звонков, – сказал иракец, полковник Меджиди из Мухабаррата. – Все пять классифицированы как представляющие опасность.

Всем было понятно и без перевода – смертники. Последний звонок смертников родным. Иракский Мухабаррат вел спецкартотеку, в которой отмечал лиц, потенциально способных стать смертниками, за ними велась постоянная слежка.

– Откуда?

– Все из разных мест. Но направление одно – район Рустамия.

– Откуда?!

Удивление было понятно. Рустамия считается спокойным и богатым районом, там, среди прочего, – Национальная военная академия. Террористы так близко к подобным заведениям не селятся, не рискуют.

– Так точно, Рустамия.

– Курсантов академии планируется привлечь к мероприятиям по оцеплению и проверке документов, – пробасил полковник Красин.

Все правильно. Это – первичная работа, она требует много неквалифицированных, но надежных и честных рук. Как у нас курсантов полицейских, военных училищ все время на обеспечение дергают, так и тут.

И если найдется несколько уродов, которые сознательно пропустят группу террористов во внутренний периметр, может произойти большая, очень большая беда. А в голову каждого не заглянешь. Кто чем живет – знает один лишь Аллах.

– Взять под наблюдение, – решил Куприянов. – Провести контрразведывательную проверку. Поставьте скрытые камеры.

– Открыто.

– Я сказал – скрытые! – психанул полковник, который четвертый день держался на лошадиных дозах кофеина.

– Проверку – открыто? – переспросил иракец.

– А… Это – да. И жестко. И посмотреть, кто рыпнется. Павел Константинович?

– Да?

– Что по группе Музыканта?

Группа Музыканта напрямую ВОШ[31]не подчинялась.

– Пока ничего.

– Пока?!

Полковник ФСО дал понять, как его это раздражает, но потом перешел к следующим вопросам.


Вечер
Окраина Муктадии, Дияла

Несколько пикапов и внедорожников стояли в темноте, в тени большого, строящегося промышленного здания на самой окраине. Здание не охранялось.

– Готовы? – полковник, уже надев бронежилет, проверял свой автомат. «АК-12СН»[32], ствол – девятка, заканчивающийся длинным интегрированным глушителем – самое то для уличных боев и штурма зданий.

– Так точно.

– Бес, что?

– Все о’кей. – Бес простучал по клавиатуре титанового ноутбука и закрыл крышку. – Картинка есть.

Картинка была, и еще какая. Данные с БПЛА, кружащего над районом, передавались на этот ноутбук, а уже с него – на укрепленные на руках спецбраслеты, к которым крепились самые обычные гражданские мобильные коммуникаторы. Благодаря техническому прогрессу даже частные структуры получили такие возможности, какие десять лет назад были далеко не у всех военных.

Полковник щелкнул по своему коммуникатору – картинка моментально всплыла, засветилась, но через пять секунд погасла – нечего выдавать себя светом. Можно было и вовсе закрыть коммуникатор мягкой крышкой на липучке с магнитом.

– Есть. Вперед не суйся. Ты – наши глаза.

– Понял.

Полковник повернулся к остальным.

– Работаем в парах. Без лишнего шума. Всех, кто внутри – давим конкретно, санкция есть. Все поняли?

– …

– Двинули.

* * *

В отличие от американских штурмовых групп, предпочитавших передвигаться колонной, русские выдвинулись к зданию перебежками, по обе стороны улицы прикрывая друг друга. Каждый из них мог видеть напарника благодаря нарисованному на спине номеру, который был сделан специальным маркером, – след от него виден только в ПНВ. Еще одним опознавательным знаком была повязка на рукаве – они разных цветов, в зависимости от команды, в которую входит боец, и тоже видны в ПНВ.

Полковник дал команду «Стоп». Все замерли, тихо опустившись на землю.

Экран. Красин переключил экран на данные от БПЛА, барражирующего над объектом. Чисто. Движение есть, но точно такое, какое бывает в жилых районах. Какие-то мелкие тварюшки на земле. Людей нет.

Можно идти. Все пока что просто – проще некуда. Но нужно идти.

Полковник показал – вперед.

Двое создали перед забором из своих тел живую лестницу, один набросил поверх забора толстенное стеганое одеяло – тут обычно поверх забора есть гвозди или битое стекло. Одеяло позволит быстро и бесшумно перебраться через забор.

Первый в несколько секунд взобрался по живой лестнице, перевалился через стену, упал вниз, сразу же встал на колено, настороженно отслеживая легким пулеметом все происходящее. Через пару секунд рядом с ним оказался второй, он перебросил назад легкую и прочную веревочную лестницу, укрепленную кевларовыми нитями. По ней один за одним перебрались и другие.

Прикрывая друг друга, тронулись вперед, двумя колоннами. Щитов не было, поэтому впереди пулемет, он должен при огневом контакте с противником выиграть время, чтобы дать остальным залечь и открыть ответный огонь. Второй автомат смотрит на сорок пять влево, третий – вправо на столько же, четвертый прикрывает хвост «на шесть часов», как говорят в НАТО. Колонны две, пусть и короткие, – чтобы заставить врага, если он здесь есть, распылить свои силы.

Достигли здания тихо, без единого слова, без единого лишнего движения, тем более – без единого выстрела. Полковник подал сигнал к перестроению, и все перестроились в единую штурмовую колонну, прижимаясь к стене. Для тех, кто мог бы это видеть, это выглядело бы красиво – почти как балет. Те, кто это делает в реальности, знают, что за этим литры пота, пролитые на тренировках, и крови, пролитой в поле. Этот «боевой балет» дался ценой десятков, сотен жизней, потерянных в безумной войне. Войне, которая идет уже сорок лет, и не видно в ней ни конца ни края.

Хлопок по плечу впереди стоящего – готов.

Один из колонны отделяется, достает из спинной сумки впереди стоящего небольшой прибор. Прикладывает к стене, ведет, внимательно смотрит. Это – боевой рентгеновский аппарат последнего поколения, первое разработали израильтяне десять лет назад. Этот – может не только показать расположение врага через стену, но составить компьютерную модель помещения, которое предстоит штурмовать на основании полученных данных.

Исследование занимает минуту с небольшим. Двое на прикрытии, остальные собираются в круг и смотрят на тусклый, с графикой на минимуме, экран. Приказы не нужны, штурм всех типов помещений отработан десятки и сотни раз, все знают, кто и что должен делать. Максимум, что требуется от командира, – на пальцах, условными знаками показать вариант выбранного штурма.

Тем временем двое приближаются к окну. Один осторожно сажает на самый его угол прозрачный кружок с едва заметной паутинкой внутри. Это не что иное, как микрофон, изнутри его можно заметить, только если внимательно смотреть именно в эту часть окна. Но он передает информацию метров на сто, а здесь и пары метров хватит. Отойдя к своим, через наушники они слушают, что происходит в помещении. Все просто – любой разговор в физическом смысле – это сотрясение воздуха. Оно передается, в том числе и на оконные стекла – микровибрация называется. Микрофон ее и расшифровывает.

Полковник, закончив с планом штурма, приблизился к двоим, кивнул головой – что, мол? Один показал – молятся.

Тем лучше.

Минутная готовность! В помещении только один выход, и они выстроились напротив него колонной. Щитов нет, но есть то, чего обычно не бывает у военных, – светошумовые гранаты «Заря». Одна такая граната в помещение размером со спортзал – и можно вязать тепленькими.

Американцы предпочитают вышибать двери выстрелами спецпатроном из короткого обреза помпового ружья, так называемого door-breacher. У нас же дверь выбивается при помощи подрыва. Заряды уже размещены, остается ждать. Сапер отсчитывает от пяти.

Взрыв! Дверь проваливается внутрь, пыль и дым мгновенно заполняют все впереди. Люди в черной штурмовой униформе идут на прорыв, выкрикивая: халас! халас! халас!

Проникнуть в помещение удается чисто и без жертв. В пустой большой комнате боевики, расстелив коврики, предаются намазу, автоматы выстроены в ряд у стены, у другой стены – спальные мешки, какая-то еда. Ужасающая вонь. Это – явка, конспиративная хата для одного джамаата. Взрыв одновременно двух светошумовых дает такой удар, что вылетают стекла.

– Халас!

Несмотря на то что боевиков больше, все работают конкретно, на любом может быть нацеплен пояс шахида: добрался такой до кнопки – и в рай, экспрессом. Там соберут по частям. Иракцы от американцев, а наши от иракцев в последнее время освоили глушить духов «Тазерами», если нет видимой угрозы (в виде автомата, гранаты, РПГ) и надо взять живыми. А тут надо брать именно живыми, ниточки наверх могут ох как потянуться. Последняя модель «Тазера» – три сменные кассеты в одном удобном корпусе, который можно прикрепить под цевье автомата через переходник. Электроды выбрасываются на несколько метров, парализующий удар током – и на полу оказывается даже двухсоткилограммовый здоровяк. Чисто, быстро и без проблем – эффект сокрушающий, до кнопки детонатора никак не дотянуться, пробовали на себе.

– Чисто!

– Чисто! – откликаются с другого конца комнаты.

Все чисто. Весь джамаат повязан, взяли как слепых кутят. Самое удивительное – ни одного «двухсотого», ни одного «трехсотого» ни среди них, ни среди джамаатовских. Все джамаатовские – целенькие и готовые к допросам: явки, схроны, кто еще в джамаате, кто – сочувствующие, легальные[33]. Это даже не пятерка, это пятерка с плюсом, шестерка, можно сказать. Пример работы, которую можно в учебник заносить. И вот это-то Красину не нравится.

Слишком все просто.

– Тащите этих на улицу! – отдает он приказ. – Быстро уходим.

И это – последний приказ, который он успевает отдать.


Ирак, окраина Муктадии, Дияла

Скажи – явилась истина и исчезла ложь. Воистину – ложь обречена на погибель, на исчезновение[34].

Я думаю, друг, что ты и твои шайтаны, что явились в дом мусульман, вышибив ногами дверь, уже находятся в аду, где дают ответ, подобный тому, которые дают все неверные, кто истязал и мучил мусульман, кто пытал их и убивал их только за то, что они уверовали в Аллаха Всевышнего. Наказанием таким будет огонь, срывающий кожу с лица, огненный ров, наполненный теми, кто не пожелал внять и уверовать. Я спас себя от такого. Вам – наказание только предстоит.

Да, это я, человек, которого тербанды кяфиров, к которым и я когда-то принадлежал (в чем мне предстоит каяться до конца своих дней), называют именем Аль-Малик Аль-Руси. Русский царь. Я считаю, что они не правы, я никогда не искал себе ни известности, ни славы, ни почестей. В сущности, я – такой же, как и все муджахиды, один из братьев, отринувших все земное и вышедший на пути Аллаха, чтобы найти одно – победу или шахаду. Все, чем мы отличаемся друг от друга, это тем, как сильно мы верим в Аллаха Всевышнего. И смею надеяться, что моя вера, мой иман – не в числе самых слабых. Я верю так, что готов принять шахаду в любое время, в любой день и вознестись в высшие пределы рая. И если даже Аллах дарует мне шахаду до того, как я увижу победу религии Аллаха над куфаром, все равно я буду победителем. А вы – обречены на поражение.

Я обращаюсь к вам – оглянитесь вокруг, посмотрите, что происходит. Вы погрязли во лжи и неверии, вы боитесь и ненавидите друг друга. Когда мы установим Шариат Аллаха по всей земле, не останется войн и никто не будет бояться друг друга. Ваши правительства погрязли в долгах и забирают все больше и больше от вас для того, чтобы бороться с теми, кто несет вам Весть и Свет Истинной Веры – веры в Аллаха Всевышнего. Не про них ли сказано: они будут расходовать свое имущество для того, чтобы отвратить людей от веры в Аллаха, и они израсходуют его, потом потерпят убыток, потом будут повержены. Все то, что написано в Коране и в хадисах, сбывается на ваших глазах. Опасайтесь, потому что там же сказано – неверных ждет огонь. Уверуйте – пока не поздно.

Ваша демократия – ложь и правление богачей под маской народного правления. Ваш порядок – жестокое подавление всех, кто восстал против сатанинской власти и готов положить свою душу перед Господом Небес только для того, чтобы доказать, как сильна их вера.

Многие из вас и не знают, что сейчас идет война. Но она идет от ваших государств, от вами выбранных лидеров. И даже тех, кого я только что взорвал, послали сюда правители нечестивой страны Руси. Значит, вы все – виновны. И вас всех ждет огонь.

Что только ни предпринимают кяфиры и куфарские правители для того, чтобы устрашить нас и отвратить от религии Аллаха. Они посылают дроны, которые обрушивают ракеты на нищие селения, убивая наших детей. Они идут на нас войной, захватывая земли мусульман, взрывают мечети. Они похищают мусульман и пытают их, заставляя отказаться от веры и погубить свою душу. Наконец, они лгут, и самая главная ложь, которую они возводят, – это ложь, возводимая на Аллаха Всевышнего. Но планы Шайтана ущербны, усилия кяфиров тщетны. Религию Аллаха невозможно остановить.

Это предостережение станет вам всем последним. Я уже у цели. То, что я сделаю, потрясет до основания столпы вашего нечестивого мира и даст понять тем, кто приказывает пытать и убивать мусульман, что возмездие неотвратимо. Вам я это говорю потому, что возмездие настигнет не только тагутов, оно настигнет каждого из вас, кто что-то плохое сделал мусульманам.

Каждого из вас ждет расплата.


Ирак, Багдад
3 июня

Передав информацию полуоткрытым способом, через интернет-кафе с коммерческим шифрованием, мы вернулись в Садр-Сити, на конспиративную квартиру: ждать. Завтра с нами должен был выйти на связь полковник Красин, он должен был, как и прошлый раз, приехать в район стадиона. Там многолюдность создает безопасность, и бардак – сам черт ногу сломит.

Но Красин на связь не вышел. Ни на основной точке, ни на запасной, о которой мы договорились.

Вечером я послал сигнал о помощи. Сделал это очень просто – послал заявление на интернет-сервер посольства. Как и всякий гражданин России – имею право. Код опознания и просьба срочной связи скрывались в моем имени и цифрах ИНН, которые я вбил в соответствующие графы запроса. Бюрократия, но иногда она не бывает лишней.

Утром, подключив коммуникатор, вышел в Интернет и на промежуточном сайте нашел место встречи. Я его знал – Новый порт. Он ниже Багдада, его строят с нуля как порт, способный принимать не только суда класса река-море, но и небольшие морские суда. Относительно небольшие. Под это дело углубляют и расчищают Тигр и перестраивают все мосты – на разводные. Правильно, бабок-то немерено.

Бабок немерено, а мира – нет.

Мы приехали на полчаса раньше назначенного срока – по меркам криминальной разборки, это полный беспредел и пролог к мочилову, но надеюсь, у нас не криминальная разборка. Оставили «Тахо» на месте, а сами спрятались от греха – Красин пропал, это не шутки, он не из тех, кого легко взять, он мало кому верил, был всегда вооружен и знал о том, что приговорен к смерти. И если что с ним, то это очень и очень хреново. А нас не взять – в случае чего уйдем водой. По Тигру движение то еще, от гидроциклов до барж. Найдем на чем.

Место, где мы спрятались, было удобным, можно было даже посидеть. Только дышать было нельзя – в Ираке не введены нормы выхлопов Евро-7, и каждый самосвал, проходящий мимо, обдавал нас густым облаком дизельной гари.

Подольски посматривал на меня, будто хотел что-то сказать, но не решался. И мне это в конце концов надоело.

– У нас есть поговорка, – сказал я: – «Что ты смотришь на меня, как на врага народа?» Если есть что сказать – давай, говори.

– Черт, да, есть что сказать. Все время хотел узнать, еще в Москве, только времени не хватало.

– Давай, давай. Не нагнетай.

– А почему вы против свободы, а?

– А вы – это кто?

– Вы, русские. Вы все, у нас принято считать, что русских угнетает власть, не дает им высказывать свое мнение, выражать его на выборах. Но я-то жил в вашей стране, меня этим не провести. Я знаю, что у вас нет свободы, потому что она вам и не нужна. Скажи мне – а почему так?

Я зевнул.

– А в чем это заключается – нет свободы. Вот скажи, конкретно, что такое – нет свободы.

– Свободы для людей выбирать, как им жить. Вы подавляете ее. И не говори, что это не так.

– Почему, так. Мы с тобой находимся в стране, где шестнадцать лет назад вы отворили врата свободы. И демократии местного разлива. Такие, как Обан, сделали это. Тебе напомнить, что он говорил и что он уже сделал?

– Черт, это несправедливый аргумент. И ты это знаешь.

– Почему же? Он едва не убил тебя, ты это забыл? Он всучил тебе мешок фальшивого бабла и отправил на смерть в болота.

– Ты прекрасно знаешь, что все задумывалось не так, – не сдавался Подольски. – Мы пришли сюда для того, чтобы дать иракскому народу свободу от убивавшей его диктатуры. И мы не виноваты в том, как иракцы своей свободой воспользовались.

– А кто виноват? Маленькие зеленые человечки? – спросил я.

– Вы, куда бы ни пришли, везде поддерживаете тиранов и новую тиранию. Неужели вы не понимаете, что это путь в никуда, а?

Путь в никуда. Отлично сказано.

– Послушай, друг, – сказал я Подольски. – Раз время есть, я тебе кое-что объясню. Первое – я не узнаю, в какое дерьмо превратилась Америка. Все эти фрустации и все такое. Что касается меня – я живу по принципу: все, что происходит со мной, имеет причины во мне самом. Только я являюсь причиной всего, что со мной происходит. И знаешь, это правильно, потому что если я хочу что-то изменить, то меняю себя. Это намного проще, чем изменить кого-то. А вы все время меняете мир, получая раз за разом по морде. Говорите всякую хрень, что, мол, не ожидали, что будет именно это. Отвечайте за последствия, черт побери, а не успокаивайте себя. Это первое. Второе – у вас есть одна проблема. Вы готовы доверять первому встречному, если не знаете его. Это потом, когда он уже сделал что-то плохое, вы перестаете ему доверять. А у нас, у русских, опыта побольше, все-таки наше государство втрое старше вашего. И мы знаем про окружающие нас народы достаточно, чтобы знать, кому доверять, а кому нет. И третье, самое главное. Ваша демократия – это борьба, и вы это знаете. Проблема только в том, что здесь борются с использованием автомата Калашникова. Так было. Так есть. И, наверное, так будет в будущем. Ни вы, ни мы не можем с этим ничего поделать. Только если мы не боремся с тем, с чем не в силах бороться, то вы ведете себя как разгневанные дети, которые в ярости крушат об пол не понравившуюся им игрушку. И не надо больше об этом. Не хочу, на хрен, ничего слушать.

* * *

Караван машин появился почти сразу после того, как мы столь бесславно закончили свой пустой и бессмысленный разговор о свободе вообще и свободе применительно к Востоку, понимания не добавивший, но зато добавивший отчуждения. Караван был намного больше, чем я ожидал, – белый «Вольво-100» с дипломатическими номерами и трехцветным флажком на крыле и несколько внедорожников, в том числе бронированный и удлиненный «G500», на котором ездил…

Известный человек на нем ездил. Все в свое время.

Я хлопнул Подольски по плечу и кружным путем пошел на выход. Прикрывать меня… Большей глупости и не придумать. Да и что в своих стрелять? У Подольски было оружие получше – камера, которую мы установили. Если меня сейчас арестуют, то он уйдет и поднимет шум.

Я надеюсь, по крайней мере.

Но арестовывать меня, похоже, никто и не собирался. Меня остановили метров за двадцать от машин – охрана была мощной, первого разряда – и тщательно обыскали. Забрали оружие, проверили сканером, даже портативным рентгеновским, который способен выявлять взрывчатку, вшитую под кожу. Убедившись, что таковой не имеется, пропустили вперед. Из удлиненного «гелика»[35]выбрался Музыкант, из еще двух внедорожников вышли Павел Константинович и еще один человек, в котором я опознал москвича, одного из тех, кто приехал со спецгруппой. Как опознал? А только полный идиот будет носить шерстяной костюм в такую жару.

– Салам алейкум, – сказал я всем троим.

– Здесь поговорим? – спросил Павел Константинович.

– Может, в машине? – вытер пот москвич.

– Здесь, – сказал я. – Жив?

– Кто? – переспросил Музыкант.

– Красин. Жив?

– Откуда ты знаешь?

– Иначе он был бы здесь. И из вас троих не было бы по крайней мере одного.

Музыкант отрицательно покачал головой.

– Где?

– Близ Баакубы. Вчера вечером. И несколько человек ушли вместе с ним.

– Как?

– Взрыв. Их заманили в ловушку. Они шли по следу.

– Какому?

– Это не важно.

Наверное, и в самом деле не важно.

– Это Аль-Малик, верно?

А кто еще?

– У нас нет ничего кроме слов. Аль-Малик мертв, и это подтверждено анализом ДНК.

– Никто, кроме него, не мог заманить Красина в ловушку. К тому же у них личное. Для Аль-Малика война – во многом личное дело. И вы знаете, чьи это слова.

– Тебе пора возвращаться в команду, – подает голос Павел Константинович.

– Так я ничего не сделаю. Команда уже существует. Я там не нужен.

Москвич хочет что-то сказать, но благоразумно не говорит.

– Аль-Малика надо выманить из норы. До саммита несколько суток.

– У нас есть серьезный след. Аль-Малик – пустышка, дымовая завеса. Отвлекающий маневр.

– Так работайте по нему. Я-то зачем вам нужен?

Музыкант делает запрещающий знак рукой, пресекая высказывания.

– Что ты предлагаешь?

– Все просто. Я вернусь в Багдад. Я и буду ловушкой для Аль-Малика.

– Если он и в самом деле жив и нацелен на саммит глав государств, неужели ты думаешь, что он рискнет основным заданием ради тебя?

– Думаю. Аль-Малик вышел из того возраста, чтобы подчиняться. Как, впрочем, и я.

– Черт знает что! – не сдерживается москвич.

– Мне немного надо. Я буду в Багдаде. Выполнять свою обычную работу. Все как обычно, от и до. Все, что мне нужно, – это моя обычная машина, мое обычное сопровождение. А вы – наблюдайте, что произойдет, но не более. Нужен БПЛА для постоянного слежения. Двадцать четыре часа сопровождение. Так мы можем его зацепить.

Музыкант хмыкает.

– Вы, уважаемый, совсем от грешной земли оторвались, – язвительным тоном говорит он. – Для нас пару часов выбить – и то проблема, а вы про двадцать четыре говорите[36].

– Разве под визит не выделили дополнительную технику? – Я выжидающе посмотрел на москвича.

– Техника вся расписана, – отрезал он. – Соизмеряйте свои потребности с реальной жизнью.

– Решим с техникой, – сказал Музыкант. – И со всем остальным решим. Поехали, нечего здесь стоять.

– На минуточку, – сделал просительный жест Павел Константинович.

Музыкант сделал разрешающий жест рукой и пошел к своему «Гелендвагену».

Павел Константинович сделал неопределенный, но понятный любому оперу жест головой, я отрицательно покачал своей. Нет, не пишут.

– Что с американцем?

– Все нормально.

– Что – нормально? Он готов к вербовке?

Эх, Павел Константинович, Павел Константинович! И все бы вам вербовки. Ну, завербовали вы Эймса, и много оно нам помогло? К сожалению, вы, как и все разведчики, начинавшие еще в КГБ, не уловили главного урока распада. А он таков – важно владеть не агентами, важно владеть умами.

Этот американец – а я все сделаю для того, чтобы он выжил в Ираке и отправился назад в свою страну, – он не просто сломленный человек. Он, как чумная крыса в подполье, – предвестник смертельной болезни. Он утратил главное – веру в праведность действий организации, которой он служит, и веру в праведность действий страны, которой он служит. И вернувшись, его безверие, цинизм и скептицизм будут как источник радиации – разрушать все вокруг себя.

Я тоже ни во что не верю. Но мне это и не нужно. Я родом из девяностых. Из тех самых лет, когда над верой поглумились и втоптали ее в грязь. Но тем самым те, кто убивал нас, на самом деле сделали нас сильнее. Потому что мы вдруг поняли: можно жить и без веры. Можно жить так, как есть, – и под нами не провалится земля. Так мы с тех пор и живем.

Поступление информации о действиях и намерениях «Аль-Каиды» в регионе я наверняка восстановлю, тем более есть заинтересованные в этом и с той стороны делать работу чужими руками. Но вне зависимости от того, станет ли Подольски нашим агентом формально или останется при своих, вред ЦРУ он причинит страшный.

А вот Обан – он уже пропал. Для него одно из двух – либо уходить из ЦРУ и из разведсообщества в целом, либо – к нам, дятлом. И мне его ни капельки не жаль. В отличие от Подольски, этот – карьерист и мразь.

– Пока нет. Нельзя давить, может сорваться.

Павел Константинович важно кивнул головой, мол, согласен.

– Все равно работай в этом направлении.

– Есть.

– Он близко, кстати?

Я вместо ответа достал телефон, набрал номер. Гудки. Значит, сбежал. И правильно, друг. Я бы тоже ходу дал.

– Не отвечает.

– Ладно, поехали.


Ирак, Дияла
5 июня

Все было как всегда.

Арктический холод кондиционера, чистые, выскобленные до блеска мраморные полы штаба, четкий стук ботинок, резко брошенные в салюте руки. Все было так – и все было не так.

Двухзвездный генерал Мохаммед Сафи не был предателем в том смысле, какой обычно вкладывают в это слово. Как и слишком многие в Ираке, он был вынужден выживать и принимать решения в то время, когда правильные решения принять было просто невозможно. И теперь эти решения преследовали его.

Во время первой иракской кампании он был простым командиром танка в механизированной дивизии Таввакална, той самой, которая и брала Кувейт. В отличие от многих других, ему повезло выжить в той мясорубке, которую устроили для них американцы. А в составе восемнадцатой механизированной бригады он даже принимал участие в битве, известной как «73 Истинг». Пропаганда потом объявила это победой, но он-то знал – так не побеждают.

После этой бойни от его подразделения мало что осталось, но Саддаму надо было сделать вид, что он победил, и потому уцелевших танкистов с наградами и повышениями перевели в другие подразделения. Для того чтобы делились боевым опытом.

Ко второй войне он был уже майором и заместителем командира полка, но в боевых действиях принять участия не успел. Их генерал собрал бойцов и сказал, что война закончена и надо расходиться по домам. Перед этим у дома генерала видели две машины, два внедорожника, которых до этого в городе никогда не было.

Он собрал солдат и сказал, что драться они не будут. Настроение у всех было разное – кто-то впервые за долгое время позволил себе выразить свое истинное отношение к режиму, а группа младших офицеров едва не подняла мятеж в части. Но они были в меньшинстве – он приказал разоружить их и расстрелять.

Почти весь первый год оккупации он занимался частным извозом, но потом к нему пришли американцы. Оказалось, что эта история с расстрелом баасистов стала известной и перевела его в разряд «благонадежных». А американцам нужны были благонадежные – в стране, где не было вообще ничего благонадежного.

Он начал снова, с нуля, с должности командира танка – и в этой должности прошел переподготовку в американском Форте Беннинг. Один из первых он получил новейшие, заказанные в США танки «М1 Абрамс», точно такие же, как и те, из которых их крошили при «73 Истинг». Потом, когда пришли русские, его дивизия стала единственным эксплуатантом этих танков: их собрали в одно место, потому что Ирак стал закупать технику российского производства.

Когда американцы ушли, никто не пенял ему на его опыт обучения в США. Наоборот – он считался ценным активом, грамотным офицером и продвигался по службе. А когда в части появились русские военные советники, они проявили живой интерес к американскому опыту и выразили готовность не только учить, но и учиться.

Но была у генерала еще одна тайна. Тайна, которую никто в Ираке не знал. Те, кто знал, были давно мертвы.

Он сам, верующий, и довольно ревностно верующий мусульманин-шиит, происходил из ревностно верующей семьи, жившей к югу от Багдада. У него была супруга, как это часто бывает в Ираке, его кузина, и двое детей – мальчик и девочка. Но у него была еще одна семья. Очень далеко отсюда.

С Маликой он познакомился в госпитале, когда приходил навещать своих раненых товарищей. Ему было двадцать восемь, и он был офицером. Малике было всего семнадцать, она была испуганной медсестрой в госпитале, мобилизованной по линии партии БААС, и христианкой. Наполовину армянкой, наполовину персиянкой. Да еще и с крайне радикальными антиправительственными взглядами, которые она скрывала.

Он тогда не был еще женат и скрывал свою связь ото всех. Потом, когда женился, – его жена была младше на десять лет, в Ираке это принято, – какое-то время жил на две семьи, и именно у Малики родился его первый ребенок. Он же оказался и единственным. Потом, когда кто-то в застенках Абу-Грейба назвал имя Малики, ей чудом удалось бежать в Иорданию вместе с сыном и там выдать себя за палестинскую беженку. С тех пор он не видел Малику и сына.

Ошибку – и ошибку страшную – он совершил, когда упомянул о жене и сыне в Иордании американскому офицеру в Форте Беннинг. Просто последний раз, когда они говорили с Маликой, сын болел, и это не могло не волновать. Офицер проявил к этому случаю живейший интерес, и иного не могло и быть. Ведь он был разведчиком, а биографический рычаг – отличный инструмент для вербовки. Американцам были критически нужны люди в армии, хотя бы для того, чтобы понимать, что происходит, и предупредить тот момент, когда эта армия, ими же вооруженная, бросится на них.

Малику и сына перевезли в Штаты и дали грин-кард. А Мохаммед Сафи стал с тех пор работать на американскую разведку.

Сначала он работал по доброй воле. Выявлял неблагонадежных. Да сначала наниматели и не требовали от него почти ничего. Сафид думал, что американцы несут благо для его многострадальной страны. Странно, но у него не было к ним ненависти. Ненависть появится потом.

В 2013 году, когда страну сотрясали теракты, он стал командиром полка. В 2015-м – командиром дивизии. Его предшественник был зверски убит террористами за то, что его часть принимала участие в контртеррористических операциях.

После того как пришли русские, американцы задействовали его куда интенсивнее, и одновременно с этим он начал понимать, кто настоящие друзья Ирака и вообще арабов, а кто – нет.

Русские мыслили совсем по-другому – не так, как американцы, и, одновременно, очень схоже с тем, как мыслили на Востоке. Враг для них был всегда врагом, они не задумывались о том, почему он им стал – просто убивали врагов сами и учили это делать иракцев. Для них не было борцов за свободу – любой, кто взял в руки автомат и восстал, становился террористом и безжалостно уничтожался. Порядок был важнее свободы, а сильная власть – важнее демократии. Одновременно с этим они никогда не говорили, что тот, кто когда-то сражался за Ирак, был в чем-то виноват. Даже если он сражался за него во времена Саддама Хуссейна. Новая власть, несмотря на все ее недостатки, была понятной и более эффективной, чем прежняя. Об этом говорило хотя бы то, что его сын – законный, тот, что был от его жены, – отлично успевал по математике и готовился поступать в университет. Настоящий, а не исламский.

И американцы решили эту власть свергнуть.

Он получил от того, кто был с ним на связи, несколько сумок, в которых было пять миллионов долларов наличными. Миллион он оставил себе, а четыре – постепенно раздал. Ему показали американские паспорта – для него и для его семьи – и сказали, что после того, как все это начнется, он может явиться в посольство, забрать паспорта и вылететь в Штаты. Можно даже без семьи – в конце концов, он всегда любил только Малику, насмешливую, резкую и свободную в суждениях.

В его дивизии был заговор, и он знал об этом. Он знал о том, что совсем не просто так два года назад попал в автокатастрофу и погиб работавший в дивизии контрразведчик, а на его место прислали человека, тайно сочувствующего ваххабитам. И в один прекрасный день – это было несколько месяцев назад – он высказал встречавшемуся с ним американцу все, что думает. Что он не собирается помогать взять власть тем, против кого дрался все это время. Что он не собирается быть палачом своего народа и своей страны. В ответ американский разведчик усмехнулся и сказал, что благополучие его второй семьи – в его руках. И показал документ, из которого следовало, что Малику требовала выдать иорданская контрразведка, якобы за преступления, которые она совершила на территории Иордании. И объяснил, что ЦРУ осторожно подходит к вопросам сотрудничества с иорданским Мухабарратом. Но все в его руках.

Генерал с трудом удержался от того, чтобы выхватить пистолет и выстрелить американцу в лицо. Выхода у него не было.

Конечно же, на самом деле он был. Скажи он одному из советников, что происходит, и решить проблему было можно. Всего-то надо было выкрасть Малику и сына из Штатов и доставить их в Ирак. Или даже в Россию, откуда, как все уже знают, выдачи нет. Или даже просто поднять шум – натурализованных граждан Америки выдают в отнюдь не цивилизованное государство. Но генералу не пришла в голову такая мысль. Он по-прежнему тайно общался со своей семьей через Скайп, купил специальный телефон и уезжал подальше от части, чтобы не перехватили. Он разговаривал с Маликой – она стала профессиональным хирургом, и у нее был дом на побережье. Разговаривал он и с сыном – рослым темноволосым молодым человеком, который уже привык к тому, что его отец – генерал армии Ирака, и показывал фото своих подружек, почти каждый разговор – новых. В основном это были белокурые блондинки, типичные американки. И генерал понимал, что они там – на своем месте. А он тут – на своем. И от него зависело их существование.

Но чем дальше подходило «время Ч», тем он сильнее сомневался в том, что он собирался сделать.

Да, он спасал свою семью. Но кто спасет семьи тех, кто живет в Ираке. Кто спасет семьи тех честных офицеров, которые служат с ним. Кто спасет семьи тех граждан, которым он служит. Кто, наконец, спасет его семью – ведь его вторая семья жила с ним, и его сын Махмуд был не меньше его сыном, чем тот, что жил за океаном. Кто спасет их в той бойне, которая развернется после переворота. Кто спасет от расправы? А она будет. Сирия, Ливия, Египет – один пример за другим. Правильные лозунги, Коран в брошенной в жесте неповиновения к небу руке. И кровь, кровь, кровь.

Он все чаще задумывался об этом. И не находил ответа.

И он был не уверен в том, что сделает после «времени Ч». Бросит механизированную дивизию на Багдад или прикажет расстрелять заговорщиков на плацу?

Плац.

Грохот сапогов, резкие крики команд – занимались с новобранцами, с молодым пополнением.

Прохлада бронированного чрева внедорожника – это его служебная машина. Выстроившиеся у двух тяжелобронированных «Тигров» солдаты – разведподразделение его части, оно обеспечивает его охрану.

Дверь за ним закрылась, отсекая адское пекло улицы.

– Домой, эфенди?

Генерал не ответил. Удивленный водитель повернулся к нему.

– Нет, – неожиданно даже для себя самого сказал генерал. – В Багдад.

Водитель никак не проявил удивление. Как это и принято, он был дальним родственником генерала, вытащенным им из глубинки и преданным до конца: на Востоке к себе допускают только самых близких и желательно родственников. Они часто ездили в Багдад – Дияла недалеко, и генерал нередко участвовал во всевозможных совещаниях. В Министерстве обороны, иногда в «Русском доме» – как туда ехать, он помнил наизусть. Правда, когда надо было ехать в Багдад, обычно адъютант генерала доводил до него с утра, машину готовили к выезду – не дай Аллах остановиться на трассе. Сегодня никто не говорил, что надо ехать в Багдад. Но генералу известно лучше.

Перед КПП водитель посигналил, шлагбаум был уже открыт. Часовые стояли навытяжку. Пройдя КПП, машина вышла на дорогу, броневики следовали за ней. Выйдя на трассу, водитель повернул в сторону Багдада.

Затрещала рация.

– Лидер, я Прикрытие один, что происходит.

– Прикрытие один, я Лидер, эфенди генерал приказал ехать в Багдад.

– Лидер, в расписании на сегодня Багдада нет.

– Таков приказ господина генерала.

Несколько секунд молчания.

– Вас понял. Следуем.

Машины набирали ход. Окно не открывалось – бронированное. Генерал поставил низкую температуру на кондиционере. Он был близок к окончательному решению. Одному из двух – либо он выходит из игры, либо…

Он понимал, что с его выходом игра не кончится. И даже с его смертью не прекратится. Останутся те, кто доведет дело до конца.

В Мухабаррате ему могут не поверить. Президентский дворец – наверняка. В окружении главы государства есть те, кто завязан в заговоре. Единственная сила, среди которой точно нет заговорщиков, это те, кто все потеряет в случае заговора.

Да. Верно. Это – русские.

Машина начала замедляться. Причем ощутимо.

– Что там? – недовольно сказал генерал.

– Проверка, господин генерал. Блокпост.

Почему-то сейчас генерал Мохаммед Сафи все понял. Сразу. Без вариантов. Его неожиданная поездка в Багдад и блокпост на дороге – там, где его никогда не было и не могло быть. Он выглянул в окно и увидел парящий справа от дороги «Блекхок». Он не летел, а висел на месте, и это был не известный в Ираке американский «Блекхок» – американцы его в Ирак не поставляли. Это была его китайская копия, которые закупали для Мухабаррата и спецподразделений.

И просто так он тут оказаться не мог.

Генерал достал из кармана блокнот и ручку – привычка, приобретенная еще в Вестпойнте. Вырвал все исписанные страницы, резко нажимая пером на бумагу, написал – всем, кого это касается. После чего, одно за другим, перечислил все имена заговорщиков, которых он знал, имя и приметы американца-контактера и информацию о том, когда и как планируется выступление. Существовал еще один способ, как защитить обе семьи, – и ту, которая в США, и ту, которая здесь. Его Малика и его американский сын Мартин никому не будут нужны, если он будет мертв. Американцы – подонки, но у них нет традиции мстить. А его семья в Ираке останется жить в стране, где будет порядок. После того, как заговор провалится.

Просто раньше он запрещал себе думать об этом выходе. Но теперь понял, что другого нет. Он – главная проблема. Не будет его – не будет ничего.

Он торопливо писал, исписывая страницу за страницей неряшливыми английскими буквами – кому надо, тот поймет, а английским после переподготовки в США он владел на уровне. Торопился писать, боясь забыть что-то важное, то, что позволит тем, кто пойдет по следам, раскрыть заговор и выкорчевать его до конца. А когда все было написано, блокпост был уже рядом, и полицейские подступили к машине, он аккуратно положил блокнот на сиденье рядом с собой, достал пистолет, сунул его в рот и торопливо, боясь не успеть, нажал на спуск.

* * *

Информация, которую написал в своем предсмертном письме покончивший с собой генерал, попала в нужные руки и оказалась полезной, несмотря на то, что аресты уже шли. Перед саммитом брали всех, на кого что-то было. Эта записка послужила основанием для еще более массовых арестов. Генерал упомянул шестьдесят пять человек – к концу дня тридцать семь были арестованы, восьми удалось покончить с собой, пять оказали сопротивление и были уничтожены. Остальным удалось бежать, но опасности они уже не представляли.


Ирак
9 июня

Машину мне дали не свою – новую, бронированную по самое не хочу «Тойоту Ланд Круизер». Уровень бронирования – +8, а значит, автомобиль держит в упор пулемет и большинство «СВУ» – кроме, конечно, тех, что с ударным ядром. Я демонстративно отошел от той суеты, которая крутилась в Багдаде в связи с визитом, и взялся за дела иракские. То есть разбирать накопившиеся завалы, агентурные сообщения и материалы перехватов, писать планы реализации, согласовывать их с Мухабарратом и с нефтяной полицией. В общем, делать обычную работу, которую я и делаю большую часть рабочего времени. А вы думали, моя работа – это перестрелки и разборки? Ошибаетесь. Я не адреналиновый наркоман. Есть силовые подразделения, пусть они башкой дверь вышибают. А я прежде всего опер.

Хотя и хороший опер, нельзя не признать.

Ночи я проводил с Амани в нашем доме в центре Багдада. Дом был вполне безопасен, и наконец-то появилось то самое, незнакомое, до этого проявлявшееся лишь местами, чувство семьи. Хорошее, кстати, чувство. И знайте, что если кто-то из тех, кто это читает, тех, кто сам никогда не стрелял в человека, если кто-то завидует моей жизни, то точно так же я завидую вашей. В вашей жизни есть то, чего никогда не было и не будет в моей. Ощущение надежности. В той жизни, которую проживаю я, надежного нет ничего. Это война против всех и каждый день.

Ничего не происходило, и дата начала саммита все близилась. Я даже начал сомневаться в том, что Аль-Малик – реальность, а не плод моего больного воображения. Но, наверное, так и должно быть – как только ты расслабляешься, жизнь дает тебе оглушительную плюху.

Это произошло девятого, за два дня до визита. День начался как обычно – я проснулся, позавтракал, поехал на работу. В Миннефти – здание охраняется так, что террористам не пройти, – я отдал ключ Вовану и сказал, что он свободен до шестнадцати по местному. Иракцы, кстати, несмотря на сильнейшую жару, все больше переходят на наш график работы – по восемь часов[37].

В шестнадцать часов я позвонил вниз, но машины в гараже не было. Посмотрел на часы, покачал головой и продолжил работу – благо она была. А ближе к семнадцати открылась дверь, и я увидел на пороге Павла Константиновича.

Мелькнуло в голове – Амани. Он добрался до нее, раз не смог до меня?

– Кто? – спросил я.

– Смольнов.

Я сначала не въехал. Просто не понял?

– Кто?!

И тут понял. Ё… твою мать.

Я просто не помнил фамилию моего верного Санчо Пансы, моего телохранителя, приставленного ко мне на случай покушения. Хотя – какой он, на хрен, Санчо Панса – в сорок-то лет и с двумя детьми. И из меня, признаю, хреновый Дон Кихот. Не получается у меня бесконечно и бескорыстно бороться с ветряными мельницами и не получается долго вздыхать по Дульсинее Тобосской. Не те сейчас времена.

– Где, – прокашлялся я от пересохшего горла. – Где?

* * *

Вован.

У него было какое-то обиженное выражение на лице, как у ребенка, у которого отняли игрушку. Это было глупо: двухметровый здоровяк – с таким детским выражением лица. Но еще более глупо было то, что он лежал здесь на столе, в морге базы ВВС Балад, ожидая отправки на родину. Лежал как статуя, е… твою мать, я столько видел трупов. Порванных в куски, обгоревших. Я и сам закончу свою жизнь так – даже не сомневаюсь в этом. Нормальной смерти мне не будет, и это лучшая смерть из всех, какую я могу принять. Если я когда-то ошибусь, резать будут на куски, и резать долго. Или кожу снимут заживо. Но Вован… Казалось, что он встанет сейчас и пойдет.

Павел Константинович качнул головой. Солдат, который присматривал за моргом, понял, задвинул полку в холодильник обратно. Здесь, на базе, все строили американцы, поэтому и морг был типично американским. Высокий холодильник с ячейками, выдвигающимися на роликах. Как в американских детективах.

И в нем стоял ледяной холод.

– Как его? – спросил я, когда мы вышли из этого ледяного пристанища. Из последнего пристанища героев.

– Пять пуль, – сказал Павел Константинович. – Все пять в спину, с очень близкого расстояния. Одна – очень точно, в затылок. Двадцать второй.

– Двадцать второй? – не поверил я. – Может…

– Не может. Пистолет нашли около него, в переулке. Двадцать второй, «Рюгер» с глушителем.

– Где его нашли?

– В районе Мансур, на самой окраине, в проулке. Пистолет валялся рядом.

– Машина?

– Ее нет. Мы объявили ее в розыск, на ней номера, и она в списке.

В списке машин для обслуживания саммита.

Как он туда попал, в этот проулок? Как?!

– Оружие?

– При нем, оба пистолета. Он даже не пытался ими воспользоваться.

Кого он мог подпустить так близко?! В ком – так ошибиться.

ЦРУ? Не может быть, хотя пистолет однозначно их. Я даже представляю, что это – «Рюгер Амфибия». Американцы использовали его для охоты на багдадских улицах. Предельно опасное оружие, но только если стреляешь в ничего не подозревающего человека в нескольких метрах от себя. Двадцать второй калибр убивает ничуть не хуже, чем любой другой, но останавливающее его действие – совершенно никакое. Вован, с его двумя метрами роста и привычкой в свободное время «качать железо», мог бы свернуть шею убийце даже с пятью пулями в теле. Потом бы умер, но нескольких секунд ему бы хватило.

Так какого же хрена?!

– Сколько стоит сейчас квартира в Москве? – спросил я.

– Не понял.

– Да так. Ничего.

Полковник явно не был рад всему этому.

– Слушай сюда. Слушаешь?

– Так точно. – Я пытался собрать мозги в кучу и понять, что происходит.

– Саммит – через три дня. Москвичи зачистили все, что знали. Но что мы не знаем… В общем, возможно всякое. Американцы все еще здесь и явно ведут двойную игру. Аль-Малик на свободе и только что сделал ответный ход.

– Это не он, – сказал я.

– А кто?

– Не знаю. Но это точно не Аль-Малик. Не его почерк. Он или заложил бы бомбу, или выстрелил из снайперской винтовки. Он не подходит близко, не шутит с этим. Черт, я сам бы не подошел так близко!

Последние слова я почти прокричал.

– Уймись, – сказал полковник, и тут зазвонил телефон. Его. Он ответил, точнее, выслушал сообщение, сказал «понял» и нажал на отбой.

– Нашли машину, – сказал он.

– Где?

– Там же, на соседней улице. Поехали.

* * *

Когда я вернулся домой, Амани уже была дома. Она была женщиной, и она была палестинкой. Дочерью народа, который слишком многих потерял за последние восемьдесят лет. Потому она все поняла – сразу.

– Кого?

Я прошел на кухню. Сел у стола, не зная, что делать.

– Моего друга. Того, который был всегда со мной, ты его видела.

Амани подошла ближе, прижалась ко мне, словно пытаясь высосать из меня мою боль. Так делают кошки – они ложатся на больное место.

– Не надо, – сказал я. – Не надо.

– Только Аллаху ведомы наши жизненные пути. Скажи: это предопределено Аллахом, и он сделал, как пожелал. А потом иди дальше.

– Ты веришь в Аллаха?

– Нет. Но эти слова помогают справиться с собой, когда ты кого-то потерял. Ему уже ничем не помочь. Проблема в тебе.

– Да, – согласился я. – Во мне.

– …

– У тебя есть гашиш?

– Что?

– Гашиш. У тебя же он бывает.

– Но ты… Тебе нельзя. В таком состоянии…

Я молча посмотрел на нее. Амани какое-то время колебалась, но потом встала и пошла за трубкой.

* * *

Я курил гашиш первый раз. Честно, первый. Как-то так получилось, что я с детства какой-то не такой. В компании меня невозможно было сподвигнуть на то, чтобы выкурить бычок или там хлебнуть какой-то бормотухи. Все делали это за компанию, а я нет. И даже гордился тем, что все делают так, а я по-другому. Всегда шел против течения. И дальше как-то я никогда не жил для себя. Не пытался поддаться соблазнам.

Курение гагиша – это орбита. Недаром опытные наркоманы называют прием наркотика «слетать в космос». Или «сходить на орбиту». Я и был на орбите. Мое тело было почти что невесомым, это трудно передать словами, не уверен, что даже космонавты могут такое испытать. Я летел, а вокруг меня были звезды – разноцветные и так близко, что их можно было потрогать руками. Земля была рядом, я ее видел точно так же, как ее видят космонавты. И солнце было, и от него исходило тепло, но не испепеляющее, а ласковое. И луна тоже была.

И возвращаться на грешную землю совсем не хотелось. Я знал, что место человека здесь. В пространстве, в свободном полете. А не на земле, где мы убиваем друг друга. Я готов был парить вечно.

Вот только любой полет рано или поздно заканчивается. Кроме одного, последнего.

После очередной затяжки я увидел Аль-Малика. Он сидел по-турецки напротив меня и пыхал косячком. Я попытался его ударить, но он без труда отбил мою руку.

– Э-э, – сказал он. – Не мешай. Вот, дерни лучше.

– Мразь, – сказал я. – За что?

– Что – за что?

– За что ты убил Вована?

– Ты же знаешь, что это не я, – сказал Аль-Малик. И улыбнулся так мерзко, что мне захотелось его ударить. Но я не ударил.

– А Красина – тоже не ты?

– Красина я. – Аль-Малик сидел напротив меня, довольный и горделивый, как пьяный палач. – Здорово я их поймал, правда?

– Мразь.

– Не. Ошибаешься. Это ты – мразь. Хоть тебе никто этого и не скажет. Но в историческом контексте ты – мразь.

– Это почему?

– Потому что ты предал своих дедов и прадедов. Помнишь, что ты говорил своей шлюхе.

– Она не шлюха, ты, подонок.

– На вот, пыхни, пыхни, пыхни.

Я пыхнул. Но почему-то больше не взлеталось. Тело тянуло к грешной земле.

– Она шлюха, потому что ты к ней относишься как к шлюхе. Просто используешь ее для удовлетворения своей похоти.

– Да что ты знаешь?! – заорал я, а может, и не заорал, а просто сказал. – Я ей замуж предлагал выйти, понял?!

– Да? Она не говорила.

Дьявол. Он – дьявол. Сатана. Шайтан. Совсем не просто так эти слова созвучны.

– Отойди от меня, – сказал я и попытался положить крест. – Наша сила в могуществе Господа Нашего!

Не знаю, это ли говорят экзорцисты, когда изгоняют дьявола. Но мне больше ничего в голову не пришло. Это из «Дракулы» Брэма Стокера, я фильм смотрел.

Но дьявол не ушел. Вместо этого он снова пыхнул косячком.

– Хочешь, скажу, в чем ты не прав? В чем вы все не правы?

– Скажи, мразь.

– Хватит называть меня мразью. Вы виновны в том, что забыли дело наших дедов. Продались за миску похлебки. Это говорю тебе я, шайтан. Страшно?

– Да пошел ты. Я тебя не боюсь. И рано или поздно убью, понял?

– Попробуй. Знаешь, как я стал таким, как сейчас? Аль-Шайтаном?

– Нет.

– Так послушай. Когда меня посадили в лагерь, там была библиотека. Хорошая библиотека. Там были старые книжки. Других не было. Советские старые книжки и газеты.

– И там было написано «Аллах Акбар»? Так, что ли?

– Нет, ни хрена такого там было не написано. Там было написано, как пацаны бросались со связкой гранат под танки, потому что танки нечем было остановить. Понял?

– Ни хрена не понял.

– То-то и оно. В лагере была ячейка. Я даже сначала хотел порезать их. Собирал людей. А потом я понял – они такие же, как и те пацаны, которые бросались под танки. Он искренне верили – в отличие от нас.

– В Аллаха? – уточнил я.

– Да, в Аллаха, – согласился Аль-Малик. – Но какая разница? Любой искренне верящий – не важно во что – лучше, чем тот, который не верит ни во что вообще. Ты не согласен?

Это было сложно для моих мозгов. Поэтому я пыхнул еще раз.

– Не-а, – сказал я. – Ни хрена.

– А почему? Можешь сказать?

– А что? Что говорить? Ты же воевал в Сирии. Убивал там наших. Посмотри, что сделали со страной. Раньше там жили люди. А теперь там ад.

– Да, но как там жили.

– Нормально жили.

– Это не жизнь. Там была спецслужба, как и здесь. Раз в год она хватала одного из тысячи, тащила в подвал и вырывала ногти. А остальным девятьсот девяносто девяти было по хрену. Они думали, что придут не за ними.

– Да, только вот ты и такие, как ты, – не похожи на ангелов. Прикинь?

И я глупо засмеялся. Радостный от того, что так круто его поддел. Моего врага. Давнего врага. Существование которого придает смысл и моей жизни вот уже несколько лет. Ведь мы – это не только наши друзья. Но еще и наши враги.

– Новый мир рождается в боли и крови. Но он обязательно родится. Как сказал Виктор Гюго, сильнее всех армий мира идея, время которой пришло.

– И какая это идея?

– Справедливость, друг. Справедливость.

Меня это так рассмешило, что я чуть не выронил свой косяк. Ржал, наверное, долго.

– Справедливость. Б… справедливость.

– Что тебя смешит?

– Справедливость. Где ты ищешь справедливость, придурок? Духи не имеют ничего общего со справедливостью. Они просто приходят и устраивают помойку.

– Ты видишь только сверху.

– А ты, значит, изнутри?

– А я изнутри. – Аль-Малик затянулся. – Я вижу лучше, чем ты. Я вижу изнутри. В любом джамаате больше справедливости, чем во всей армии, которой ты служишь. И знаешь, почему это так? В джамаате воюют люди, которые верят в одно и то же.

– Не ври! Там воюют люди, которым заплатили. А тебе сколько заплатили? А? Ты думаешь, никто не знает про твои шашни с американцами, а?

– Это разрешено. Разрешено брать нусру у неверных. Разрешено купить меч у врага, чтобы потом обратить его против него самого. Раньше мы использовали русских против американцев. Теперь – американцев против русских. Теперь вы опаснее. Вы – наш самый главный враг.

– Пошел ты.

– Суть в том, что кто-то решил – новый мир будет не для всех. Я не знаю, когда это было, наверное, когда и ты, и я были детьми. Он решил и начал действовать. Сначала нас выкинули из этого мира, потому что у нас была совесть. Мы были защитниками всех нищих и обездоленных в мире. Мы.

– Да пошел ты! О какой совести ты говоришь?! Ты взорвал парней, которые служили так же, как и ты! Где была твоя совесть, гнида?!

– Мы попались в ловушку, но потом выкарабкались. Но уже другими. И тогда они взяли нас в долю. Ты говоришь, что это я работаю на американцев, но на деле это ты работаешь на них.

– Заткнись!

– Теперь мы на стороне зла. Мы стали такими же, как были фашисты, которые напали на нас. Нам плевать на то, что здесь. Да даже и там, в тех странах, которые раньше были частью нашей Родины, миллионы голодных ртов. Как мы их называем? Черномазые?

– Да пошел ты.

– Только такие, как я, – надежда для русских спастись. Мы воюем за новый порядок вещей. И плох он или хорош, но в нем будет место для всех.

– Да пошел ты. Твой порядок – отрезанные головы, разоренные города.

– Женщина не может родить без боли. Так и новый мир рождается в боли.

– Ты… Не смей… Справедливость… Твоя справедливость – это горе…

Я уже заговаривался. И косяк не помогал.

– Мы будем жить, а ты – сдохнешь.

Я опять попытался ударить Аль-Малика. Но опять безуспешно. А потом… Потом я ничего не помню. Ни хрена.

* * *

Следующий раз я вынырнул из забытья на следующий день, наверное. Потому что было светло, я из этого делаю такое заключение. Было светло, и я был в гостиной, сидел на диване. А напротив меня, у двери, стоял Павел Константинович и кто-то из прилетевших офицеров. Из Москвы прилетевших. Он даже не потрудился сменить костюм на местный прикид, так и ходил в том, в чем прилетел.

– Господа, – я попытался встать, но получилось не очень хорошо.

– И этого наркомана вы предлагаете привлечь к обеспечению безопасности саммита?

Я это слышал, но звуки расплывались, как в пустой огромной комнате. В зале.

– Это очень опытный офицер, просто…

– Не нужно. Пусть и дальше курит дурь.

Москвич повернулся и вышел. Павел Константинович посмотрел на меня, хотел что-то сказать. Но ничего не сказал, повернулся и тоже вышел.

– Да пошли вы! – крикнул я им вслед. И упал на диван.

* * *

Проснулся я.

Нет, это слово совсем не подходящее. Я не проснулся, я – очнулся. Так будет точнее.

Я очнулся на полу, на котором скорчился, как бродячая собака на люке, пытаясь сохранить хоть немного тепла. На полу было что-то мерзкое, я даже не хотел понимать, что это такое. В голове была какая-то пустота, но пустота совсем не приятная. Это как понимание того, что где-то было что-то, что и должно там быть, и теперь этого нет. Как будто украли что-то важное. Что-то, без чего нельзя обойтись.

Пустота доставляла беспокойство.

Было холодно. И зубы мои стучали, как кастаньеты.

Я не сразу понял, где я нахожусь. Не сразу понял, что со мной. Потом вдруг пришло в голову: Ирак. Междуречье. Я в Ираке.

Почему я здесь? Что я тут делаю?

Я работаю. Это – моя работа.

Так мне что, получается, надо на работу?

Часы были там, где им и положено быть. Я посмотрел на часы – чуть больше семи часов. Отдернул плотную штору – так и есть. Солнце. Такое яркое, что я сощурился, заболели глаза.

Я опоздал.

Я поплелся в ванную и, стоя на коленях, попытался, пардон, проблеваться. Сначала не получалось, но потом из меня хлынул такой зловонный поток, что, право, он был ничем не лучше нечистот.

Блевал я долго. Потом встал, попытался как-то умыться. Ужаснулся тому, что вижу в зеркале. Это – я? Это – на самом деле – я?

О Аллах, в таком виде точно нельзя.

Что произошло?

Сознание постепенно возвращалось. Война. Саммит. Господи, саммит.

Я побрел обратно. Наткнулся на телефон. Симка была приклеена сзади, для удобства. Я не с первого раза вставил ее, набрал номер.

– Слушаю.

– Я. Павел Константинович, я опоздал немного.

– Сейчас.

Были слышны какие-то шумы. Потом послышался звук самолета, и я понял, что шеф в аэропорту. Характерный очень звук.

– Я подъеду.

Голос шефа не обещал ничего хорошего.

– Ты не опоздал. Ты охренел вконец.

– То есть? – не понял я.

– То и есть! – выкрикнул шеф в трубку. – Ты что, не помнишь ни хрена?!

– Вообще-то плохо помню, – признался я.

– Так вспоминай! Чтобы ты знал – со вчерашнего дня от работы ты отстранен.

– Не понял.

– Поймешь! Козел! С ними как с людьми, а они. Все, отбой.

В трубке раздались гудки.

Я никак не мог понять, какого хрена я, в конце концов, натворил. За что меня так? Ну да.

Неужели…

Из плинтуса я высвободил проводок, подключил к коммуникатору. Потыкал на ускоренную перемотку, звездец полный. Если сюда приходили и видели меня в таком виде, то это полный… За это и впрямь вышибут.

Но на экране, а это была система скрытого видеонаблюдения в доме, можно было просмотреть информацию по сотовому, было такое, от чего я перестал дышать. Меня бросило в жар, и я начал стремительно трезветь. Пот тек по спине.

На экране был я. И был Аль-Малик. И он сидел напротив меня, а я – напротив него. И мы курили и разговаривали.

О, Аллах.

То, что мыслилось сном, наркотическим бредом, оказалось ужасающей реальностью.

Аль-Малик был здесь! В моем доме! Он был не в моей голове, не в моем бреду – он был в моем доме!

А потом я бросил телефон и, спотыкаясь и падая, помчался в комнату, в которой было… Был тайник. Ругаясь на двух языках сразу, с трудом отодвинул шкаф совершенно совкового вида, за ним – едва заметная – была дверь. Она вела в тщательно скрытую в стене нишу, в которой было…

Ни хрена там не было!

Снайперская винтовка, та самая, которую изъяли на границе, которую я купил по дешевке и с которой выжил в болотах близ Басры. Та самая, конструкции Лобаева, с баллистическим вычислителем, глушителем, тяжелым стволом, из которой можно попасть в человека с двух километров, – ее не было. Не было ни пистолета, ни автомата, ни пакета документов, ни двух пачек денег, которые я положил сюда на всякий случай. Ничего не было.

И я знал, у кого все это. Аль-Малик был здесь. У Аль-Малика было теперь мое оружие. Документы, по которым он может пройти посты. Очень хорошие документы.

Скорее всего, это было его оружие. Я сам привез его в Багдад.

Бросился в комнату, которую занимала Амани. Ее самой нет, койка аккуратно заправлена – она и не спала почти на ней, она спала со мной. Рванул дверцу шкафа. Все на месте. Почти. Я не мог понять чего, но чего-то не хватало.

Побежал в гараж. Моего внедорожника, того самого, со спецномерами Миннефти Ирака и особым пропуском, – нет! Машины Амани – тоже нет. Ничего нет. Пусто.

Я остановился. В голове у меня было черт знает что… Мысли вились, как стая ворон, постоянно возвращаясь к одному и тому же – кому доверился Вован? Какого черта он поехал в Мансур? К кому он мог повернуться спиной. Как его вообще завели в этот гребаный переулок?

Кому он мог довериться? Если не мне, то, может быть, тому, кого он постоянно видел рядом со мной?

Телефон. Надо позвонить. Надо все это остановить. Аль-Малик. Он пройдет блокпосты. Амани ему в этом поможет. Где телефон?!!

Телефон я нашел в коридоре, вопреки моему обыкновению, сим-карта была в нем. Торопливо, трясущимися руками, я натыкал номер Павла Константиновича.

– Я занят, перезвони, – не здороваясь, сказал он.

– Послушайте! – заорал я. – Аль-Малик был у меня дома! Я его видел! Он пройдет посты, слышите! Остановите мероприятие! Он пройдет посты, у него…

– Я этот понос и слушать не желаю, – сказал Павел Константинович. – Это бред. Аль-Малика нет. Тебе пора в психушке провериться.

– Не кладите трубку!

Гудки.

Твою же мать!

Мне никто не поверит. Особенно если были здесь и видели меня в таком состоянии. Никто не поверит.

Никто?!

Или все-таки поверят?!

О Аллах, телефон. Я должен вспомнить этот гребаный телефон. В нормальном состоянии я его помню без вопросов.

Вспоминай! Вспоминай, или ты и в самом деле ни на что не годишься! И Аль-Малик не убил тебя совершенно правильно – врага, не представляющего больше опасности, нет смысла убивать. Вспоминай, ты.

Так.

Пальцы набрали номер, я ждал ответа, буквально затаив дыхание, – наверное, ответа первой своей девчонки я не ждал с таким чувством. Я не был уверен в том, что все вспомнил правильно, и больше ничего не помнил. Если не этот номер, то на этом, наверное, и все.

– Aiwa?[38]

– Сулейман! – закричал я. – Сулейман, не клади трубку! Это Искандер! Искандер, слышишь?!

– Не надо так кричать, – ответил подполковник, командир антитеррористического подразделения. – Где ты?

– Послушай меня, Сулейман. Послушай ради Аллаха.

– Это открытая линия.

– Мне плевать! Меня подставили. Амани – с ними. Это она должна провести исполнителя через посты, понял?

Молчание.

– Ты слышишь меня, Сулейман.

– Слышу. Ты поздно догадался, русский.

– Не поздно! Пока ничего не произошло, слышишь! Не поздно!

Мусауи помолчал.

– Ты где? – просил он.

– В Багдаде. У меня дома. Я должен быть там, где встреча, понял? Я знаю Аль-Малика лучше, чем кто-либо другой. У него снайперская винтовка!

Несколько секунд подполковник молчал. Потом заговорил снова:

– Развязка на Аль-Фирдаус, знаешь, где это?

– Да! Знаю!

– Будь там через двадцать минут. Отзвонишь, мы тебя подберем.

– Двадцать минут? Я не успею!

– Твои проблемы, друг. Вы так любите отвечать, верно?

– До связи! – заорал я.

Двадцать минут.

Пять я потратил на то, чтобы как-то одеться. Обуться. Приводить себя в порядок времени не было, но адреналин успешно справлялся с последствиями наркотического опьянения. В гараже – в известном месте – лежал пистолет. Это был «Глок» с глушителем, тоже подарок – я его держал на всякий случай.

Теперь машина!

В том месте, где я жил, жили в основном экспаты[39]. Моим соседом был француз, он работал раньше на Total, пока его не сократили в связи с известными событиями в Африке. Он пару раз наведывался ко мне с соседскими визитами вежливости, но я особой вежливости и радушия не проявил и свой визит не нанес. Вряд ли я получу здесь машину, по крайней мере добровольно.

Вместо звонка я забарабанил в дверь. Француз появился с недовольным видом и булочкой в руке.

– Кес ке…

Вместо ответа я сунул ему под нос «Глок». Сосед мой побелел как мел.

– Сотовый. Давай, – сказал я на общепринятом английском.

– Да.

Он отступил – спиной вперед, – и я шагнул в коридор, который тут строили вместо холла или прихожей. На столике лежали ключи, бумажник, сотовый, а рядом еще один телефон, и явно женский. Дорогой «Верту». Я сграбастал оба. Бумажник тоже.

– Она – там?

Француз закивал так, что голова вот-вот оторвется.

– Пошли в гараж. И тихо.

Мы зашли в гараж – он был на три машины, как и во всех приличных домах здесь. Француз ездил на таком же «Ниссане», что и я. Рядом стояла черная приземистая машина, кажется – «Порше».

– Ключи – от какой?

Француз показал на «Ниссан».

– О’кей. Извини. Верну, хорошо.

– Что?

Я тряхнул пистолетом, француз побелел и снова заткнулся. Неудивительно, что в свое время они свою страну слили Гитлеру за месяц с чем-то, совсем неудивительно. А сейчас – еще хуже. Половина Европы – гомосеков. А в школах учат не как родину защищать, а как позу эмбриона принимать, когда страшно. Или когда бьют.

Мотор привычно взревел, топлива было больше полубака. Я газанул, и машина рванула с места, по пути снеся ворота.

* * *

Самый короткий путь от того места, где я жил, до развязки Аль-Фирдаус – это чуть вниз и на Аэропорт-роад. Со свистом, но не сегодня, в дни саммита глав государств. Эта дорога, конечно же, перекрыта.

Я пошел вверх, чтобы пробраться окольным путем, и тут же понял, что зря теряю время. При подготовке визита иракцы перекрыли Аэропорт-роад, перекрыли другие улицы, и сейчас большая часть Багдада стояла намертво.

Пытаясь прорваться, я вывернул руль, пошел на встречку. И почти сразу же ткнулся в грузовик. От лобового нас спасло только то, что скорость и там и там была минимальная, автомобильный поток тек со скоростью сметаны. Из грузовика выскочил иракец, потрясая кулаками и посылая проклятья на мою голову.

Жесть.

Я огляделся. Совсем рядом газовал на переделанной «Ямахе» молодой иракец, косящий под рэпера. Они даже говорили в основном по-английски, специально изучая американский «нигерский» сленг.

– Классно ты уделал тачку, мужик, – сказал он, гордясь выговором. Ну да, на моем «Ниссане» номера с желтым фоном, их экспатам выдают. Специально для удобства похитителей, как мрачно шутили.

– Это не моя тачка, – сказал я, врезал молодому рэперу промеж глаз и перехватил руль мотоцикла. – И твой мотоцикл тоже.

* * *

Мотоцикл был таким мощным, что в первый момент я подумал, что он просто вырвется из-под меня. Мотоцикл у меня был давно, он назывался «Иж Планета Спорт» и был вторым по крутости мотоциклом после «Явы». Но это было тогда, а этот был впятеро мощнее и рвался из рук. Я помнил, как переключать передачи – такой ножной рукояткой, переключающейся со щелчком, – и как рулить. Больше ничего не помнил, только пытался удержать мотоцикл на дороге и себя вместе с ним. Шлема не было, в лицо летела пыль, она здесь повсюду. Резало глаза. Но у мотоцикла было одно преимущество – он нес тебя вперед, как дьявол. В то время как все остальные стояли в безнадежной пробке, конец которой был близок.

Выезд на Аэропорт-роад прикрывал блокпост. Бронетранспортер перекрывал дорогу, по бокам стояли армейский «Хаммер» и пикап национальной полиции, бело-синий. Звук мотора моего мотоцикла услышали, вскинули оружие.

– Халас!!

Просто чудо, что не начали стрелять. Первый полицейский, подбежав ко мне, с размаху футбольным ударом пробил по спине. Второй ударил прикладом автомата. Понимая, что если сопротивляться, то озвереют и забьют, я только пытался прикрыться и орал: «Мухабаррат!»

Секунд через тридцать побоище прекратилось. Подошел кто-то из офицеров.

– Мухабаррат, – прохрипел я, потому что дыхания уже не было.

– Документы, – требовательный голос. – Обыскали?

Только сейчас солдаты догадались, что надо меня обыскать, и обыскать как следует. Они даже не проверили, есть ли у меня пояс смертника.

– Пистолет!

Хорошо, что не выпал.

– Где документы?

Солдаты шарили по карманам, но бить уже боялись. Забрали телефон и ключи от машины – они были в кармане, хотя самой машины уже не было.

– Документов нет, Амалла-бей.

Офицер пихнул меня сапогом.

– Ты кто? Говоришь по-арабски.

– Я руси, руси.

Офицер пнул сильнее.

– Арабский? Говоришь?

– Подполковник. Сулейман Мусауи. Позвони ему.

– Что ты говоришь, безродное отродье?

Офицер употребил ругательство, после которого обычно начинается поножовщина, но мне было плевать.

– Подполковник. Мусауи, – сказал я. – Позвони ему. Я человек Мухабаррата.

Офицер раздраженно пихнул меня ногой.

– Что говорит этот сумасшедший?

– Он говорит про какого-то подполковника, бей.

И тут мне снова повезло – фортуна наконец-то повернулась лицом ко мне. Ничто не мешало этому офицеру, явно не слишком-то тяготящемуся требованиями закона, бросить меня в багажник, а потом выбросить на окраине на свалке. Меня даже убивать не надо будет – несколько часов в багажнике без воды, и готово. Не я был бы первый и уж точно не последний. Но кто-то из солдат понял, что я говорил. А среди солдат могут быть осведомители того же Мухабаррата, даже наверняка есть. И поступив так, этот офицер и сам рискует оказаться в камере, а потом и перед военным трибуналом. А оно ему надо?

– Телефон.

Телефон у меня солдаты забрали. Первое, что делает полицейский, задерживая человека, это забирает и просматривает его телефон. На моем почти ничего не было, что само по себе было подозрительно. Последний исходящий был на номер МТС. А офицер знал, что этими номерами пользуются многие в спецслужбах. Дело в том, что после ряда скандалов с перехватом русские операторы не использовали инфраструктуру, как-то связанную с США. И поэтому покупали именно эти номера.

И офицер решил позвонить.

– Смотрите за ним. Не дайте убежать.

– Слушаюсь, бей.

Полицейский схватил мою правую руку, вывернул назад и встал на мою спину ногой. О правах человека, не говоря уж о правах задержанного, здесь были самые примитивные представления.

Бронированный «Субурбан» с широкими подножками и поручнями на крыше остановился рядом с нами. С переднего сиденья высадился Мусауи, я видел его сапоги.

– Поднимите, – приказал он.

Полицейские выполнили приказ, и я оказался перед подполковником. По его лицу прочесть что-либо было невозможно.

– Это наш человек, – сухо сказал он. – Как вы смели положить его на землю?!

Полицейские отпустили меня и от страха взяли под козырек. От того, что меня больше ничего не держало, я едва не упал.

– Но у него не было пропуска, эфенди подполковник. Он сказал, что знает вас, и я немедленно приказал связаться с вами. Русские приказали задерживать всех подозрительных.

Хлесткий шлепок оплеухи.

– При чем здесь русские, идиот? Я, а не русские – твой командир.

– Да, эфенди. – Офицер даже не подумал обидеться и тут же вызверился на своих подчиненных: – Отпустить! Дети шакала!

Мусауи осмотрел меня и сухо сказал:

– Давай в машину.

* * *

«Субурбан» шел мягко и плавно. Мы ехали далеко впереди всего конвоя, проверяя посты. Рация в держателе на передней панели давала интенсивный обмен. Как я понял, конвой из аэропорта еще не тронулся, какие-то мероприятия были запланированы в аэропорту. Ничего удивительного – там только что сдали гостиницу с конференц-залом. Круче любой московской.

Мусауи ехал впереди. В обмен он не включался, только слушал.

– Аль-Малик был у меня дома, – сказал я. – Я тогда сильно выпил. Я не смог ничего с ним сделать.

– Водка – харам, – глубокомысленно заключил Мусауи (хотя сам не прочь был приложиться). – Это тебе наказание Аллаха.

– Что ты знаешь про Амани? Не время для старых обид, друг.

Мусауи широко улыбнулся, обернувшись ко мне.

– У меня нет обиды на тебя. Если бы была, ты был бы мертв. Между нами нет вражды.

– Что ты знаешь про Амани? – повторно спросил я.

– Ничего такого, что следовало бы знать тебе. Мы сами с этим разберемся. Это наше дело, русский. Тебе в нем места нет.

– Черт возьми, они собираются совершить теракт на саммите.

– Все будет так, как угодно Аллаху.

«Субурбан» останавливался.

– Не лезь в это дело. Мы решим сами.

Машина остановилась. Чуть дальше бронетранспортеры перекрывали выезд на набережную. Прежде чем кто-то успел меня остановить, я сорвал с бойца, который был со мной рядом, значок – белый цветок. Пароль на сегодня. И выскочил из машины.

Боец попытался схватить меня, но не успел. Второй с проклятьем выскочил из машины, но Мусауи заступил ему дорогу.

– Нет!

И пояснил:

– Пусть идет.


Политехнический университет
12 июня

В бумажнике, украденном мной у соседа, было достаточно денег. Благословенный Ирак – укради я бумажник в Париже, там хватило бы денег только на «позавтракать». Но тут не везде есть банкоматы, и лавочники не верят кредиткам, поэтому носят наличные. Хоть набережная и была перекрыта – пара лавок все-таки работала. В одной из них я купил костюм от Армани ереванского производства и приличные туфли. Хозяин был армянином, он обрадовался, узнав, что я русский, позволил привести себя в относительный порядок в своей квартирке в этом же доме и посоветовал, к кому можно обратиться, чтобы перебраться на ту сторону Тигра, минуя мосты. Переодевшись, я стал похож на человека, а не на чучело. Хороший человек. Помогай ему Аллах.

На лодочнике, которые тут еще были, возили экскурсии, я переправился на ту сторону Тигра. Нас никто не остановил. Полиция была, но белая метка на пиджаке их останавливала. Им самим такой не дали.

Оставалось самое малое – понять, в чем смысл заговора, что задумали террористы. Понять то, что не смог понять целый штаб.

Снайперу не так-то просто стрелять. С близкого расстояния – а по нынешним временам это от пятисот до восьмисот метров – выстрелить просто не дадут. Любое открытое окно – повод для тревоги. К тому же будут и приборы «антиснайпер». Если у Аль-Малика будет моя винтовка – он будет стрелять с расстояния от километра до полутора. 50БМГ – это самая «его» дистанция, на предельных он начинает «чудить», там нужны «сороковые» калибры типа 408СТ или 416 Барретт.

– Стоп!

Я сказал это сам себе, потому что…

Что, если…

Если их двое – Аль-Малик и Амани – они должны как-то общаться, так?

В зоне визита глушат все мобильные. Это в целях безопасности, для предотвращения подрыва. Но кроме мобильных есть и спутниковые – верно? Их не заглушить. А номер спутникового телефона Амани я знал, потому что сам подарил ей аппарат. И номер – не номер телефона, а номер аппарата – я тоже помнил. Спутниковый не отследишь, но вот гибрид спутника и сотового, какой я подарил, именно по сотовой симке отследить можно.

Я достал телефон, натыкал номер штаба. Если там знают, что меня отстранили, тогда крышка. Но если приказ еще не прошел…

– Дежурный.

– Номер один-один-три-семь-семь экстренный, проверьте…

Ну же!

– Допуск есть, слушаем.

– Мне срочно надо пробить местонахождение аппарата. Диктую код.

* * *

В холле Багдадского университета стояли полицейские, один из них решительно направился ко мне.

– Сюда нельзя.

Я показал карточку.

– Служба общей безопасности.

Полицейский отступил, козырнул.

– Прошу прощения, эфенди.

Я делал шаг, но тут же остановился.

– Один вопрос.

– Да, эфенди.

– Никто в здание не проходил? Даже с такими документами, как у меня?

– Никак нет, эфенди.

– Ты уверен? С любыми документами?

– Уверен, эфенди. Квартал же оцеплен!

Тут я допустил ошибку, смысл которой осознал только потом. Полицейский не врал мне, он был искренним. Мы просто не поняли друг друга. Когда я его спрашивал, я спрашивал о любом человеческом существе. Когда он мне отвечал, то имел в виду, что в здание не входил ни один мужчина. Он просто не принимал женщин во внимание, потому что его так воспитали. Женщины не в игре, они не в счет.

– Стой здесь и никого не пускай.

– Вам помочь, эфенди? Мы готовы.

– Я сказал – стой здесь и никого не пропускай. Никого!

– Слушаюсь!

Полицейский офицер обернулся и рыкнул на подчиненных. Я тогда не обратил внимания, что на его руке нет повязки командира патруля – у командира должна быть повязка в цветах национального флага.

Лифты были отключены для экономии электроэнергии и для того, чтобы никто лишний не ездил по ним сейчас. Двадцатичетырехэтажная высотка была пуста – только в авторитарной стране могут вот так вот взять и объявить выходной, приказать освободить целое громадное здание ради безопасности, закрыть весь центр города. И чем дальше, тем больше я убеждался в том, что это решение – ошибка, пусть недоказуемая, но ошибка. Ошибка страшная и скорее всего – не случайная. Потому что сейчас в распоряжении террористов – целое пустое здание. Здесь с этажа на этаж не ходят люди, здесь не работает лифт. Люди, случайные свидетели, способные заинтересоваться чем-то, увидеть неладное, поднять панику при виде оружия – вот самая надежная защита встречи на высшем уровне. И кто-то этой защиты нас лишил.

В наушнике перекликались голоса, шел интенсивный радиообмен.

– Лидер всем позывным, Лидер всем позывным. Аэропорт – четыре свободен, аэропорт – четыре свободен.

– Первый, проходим точку один. Дорога зеленая.

– Стрелок шесть один, здесь Контроль. Отклоняйтесь к востоку. Проверьте строения к востоку от линии Аэропорт.

– Контроль, здесь. Стрелок шесть, вас понял, ухожу восточнее.

На лестнице, между четвертым и пятым этажом, мне что-то не понравилось. Что-то, что заставило меня резко остановиться. Осмотревшись, понял, что именно – с утра на лестнице был уже тончайший слой пыли – она в Ираке везде, светлая песчаная пыль, напоминание о том, что мы в пустыне. Ее даже кондиционеры не отфильтровывают – слишком мелка. И вот здесь, на ступеньках, были следы, как будто кто-то поскользнулся. Присмотревшись, я обнаружил еще одно – ручка двери, ведущей в здание с пожарного выхода, была чуть сдвинута в сторону вместо того, чтобы стоять параллельно полу.

И я, не думая о том, что может быть граната, пинком вышиб дверь.

– Вакиф! Вакиф!

Комната. Простыня. Поставленные одна на одну парты, чтобы дать снайперу зону обстрела. Силуэт в черном.

– Вакиф! Вакиф вилла батух![40]

Лазерный прицел на черном силуэте. А глаза отказываются верить в то, что видят. Слишком страшно это. Немыслимо страшно.

Винтовка. Похожая на те, которые применяются в соревнованиях по бенчресту. Массивный приклад, угловатое ложе, тяжелый ствол с большим титановым глушителем.

Это моя винтовка. Та самая, которую я хотел забрать домой как трофей.

Снайпер. Черная куртка, шапочка, скрывающая копну черных волос, обтягивающие ноги черные лосины.

Это моя женщина. Та самая, которую я хотел забрать в Россию. Та, которая мне дороже всех в этой ублюдочной стране.

Она – снайпер. Номер два – номер один, конечно же, Аль-Малик. Они задействовали чрезвычайную схему.

Только она видела, что произошло с тем джипом в Ар-Рутбе, когда он завернул за угол, – с того момента, как он завернул, до того, как он вспыхнул. Только по ее словам заключили, что Аль-Малик мертв, только она могла подтвердить, что из машины никто не выскочил до того, как она взорвалась.

Она лежала, готовая стрелять.

– Черт возьми, вставай!

Две пули выбили ножки у парты с одной стороны, и ее ложе снайпера перекосило. Она соскользнула с парты, на ней были стрелковые очки Wiley и стрелковые наушники. Она стояла передо мной, а я целился в нее. Без команды сняла наушники, а я не смог выстрелить.

– Зачем? – сказал я.

– Ты не поймешь.

– Черт тебя возьми, зачем!!! – заорал я.

– Я оставила диск… Ты знаешь где. Там все сказано. Я не могу сказать тебе это в лицо.

Она почему-то пошла к окну.

– Стой! – заорал я.

Но было поздно.

* * *

Я не запомнил сам момент выстрела. Просто в какой-то момент осознал, что лежу на полу. И она тоже лежит на полу, а в воздухе отчетливо пахнет кровью. Это бывает после серьезной перестрелки, когда кровь, выбитая пулями из тел, микрочастицы крови буквально висят в воздухе какое-то время. Но тут был всего лишь один выстрел.

Я подполз к Амани. Пульса на шее не было, она была как кукла, у которой разом обрезали все ниточки. Я сунулся под куртку – пальцы погрузились в горячую кровь, она была буквально растерзана высокоскоростной пулей крупного калибра, пробившей ее насквозь. Умерла, так и не успев ничего понять. И она знала, что будет, когда шла к окну.

Она хотела умереть.

Я обернулся. На стене – уродливый кратер, штукатурка и цемент – брызгами. Примерно прикинул, откуда стреляли, соединив прямой чертой то место, где стояла Амани, и кратер на стене. Получалось – справа вверху.

Пальцами, испачканными кровью, я провел себе по лицу, сам не знаю зачем. Потом нащупал наушник, вложенный в ушную раковину, забрал его, вставил в свою. Забрал и наклеенный на горло микрофон – ей тоже не потребуется.

А вот мне он нужен.

И винтовка.

Винтовку я зацепил с пола и стащил, просто разрушил ту пирамиду мебели до конца, и оружие само свалилось мне в руки. Тяжелая, в снаряженном состоянии – килограммов девятнадцать-двадцать.

– Салам, брат, – послышалось в наушнике. – Рад с тобой поговорить.

– Не брат ты мне.

– Мы с тобой братья, хоть ты этого и не хочешь. Мы родились на одной земле, в одной стране. Мы братья.

– У тебя больше нет страны, – сказал я. – И ты сам так решил.

Я повернулся на бок и достал рацию, чтобы сообщить о происходящем.

– Хочешь меня убить, брат.

– Еще как хочу. Ты даже не представляешь как.

– Тогда не вызывай свору. Не сообщай обо мне.

– Страшно?

– Нет, просто интересно. Давай установим правила.

– Да пошел ты.

Я почему-то не включал рацию. Не сообщал ничего.

– Правила просты. Я прослушиваю эфир. Если я услышу тревогу – ухожу. Позвонить по телефону ты не сможешь – сотовые отключены.

Это правда.

– Чего ты хочешь?

– Правды, брат. Только правды.

– Какая правда, потрох сучий. Ты убил ее. Я убью тебя. Вот и вся правда.

– Она сама этого захотела. Не хотела жить в том мире, который создаешь ты. И я не хочу. Давай попробуем выяснить, кто прав? Как в старые добрые времена. Один на один.

Я знал, что не справлюсь. Я просто хороший стрелок, а он снайпер. Я даже не помню наизусть поправки для своей винтовки, а вот он, я уверен, помнит. Мне никогда не выиграть эту дуэль. Но и уклониться от нее я не могу.

И не хочу.

– Попробуй, останови меня. У тебя винтовка, и у меня тоже. У тебя хорошая винтовка, я держал ее в руках. Если поднимешь тревогу – я уйду. Но потом вернусь.

Да, он вернется. Я знал это. Единственный способ это остановить – разобраться с этим. Здесь и сейчас.

Но я не снайпер, а он – снайпер, и очень хороший. И что самое плохое – время тоже работает против меня, и он это знает. Скоро начнется. У него – винтовка какого-то крупного калибра, не меньше двенадцати и семи. Может, четырнадцать и пять или новый натовский пятнадцать и пять. И скорее всего – компьютеризированный прицел типа Tracking point[41], с которым не промахиваются. Он будет работать не менее чем с трех километров. Для меня такая дистанция – космос.

В чем я сильнее его?

На ближней дистанции мы, наверное, равны, может, я даже сильнее. Он профессионал, но не имел возможность постоянно тренироваться, а я тренировался и тренируюсь часто и много. Вот только дистанция для выстрела – запредельная.

В чем еще?

Я умнее его. Да, черт возьми, умнее. Он фанатик, а умных фанатиков не бывает. Вера совместима с хитростью, но не с умом. И еще: я могу вывести его из себя, а он меня – нет. А стрелок должен сохранять ледяное спокойствие. С какой угодно навороченной винтовкой.

– Рискнешь?

– А зачем? – сказал я, смещаясь к двери.

– Ты не хочешь попробовать?

– Почему же, хочу. И попробую. Но только что это изменит?

Я выполз в коридор и только там встал. Надо найти позицию, неожиданную для него. По крайней мере, попробовать это сделать.

– Это ничего не изменит. Проиграл не ты, проиграли вы все. Кто бы из нас ни умер сегодня, вы проиграли.

– Ошибаешься. Мы выиграли. Даже мы, русские, выиграли. Уже выиграли. Хоть тебе этого и не понять.

– А ты объясни. Я пока вижу одно. Ты – один. А за мной – целая страна. Рано или поздно тебя все равно убьют, даже если ты убьешь меня. Ты пошел против державы, дурак. Против целой страны. И тебе конец.

– Ошибаешься. Это вам конец. Нас все больше и больше. Как ты думаешь, почему я перешел на их сторону?

– Потому что ты – подонок.

Я был уже у лестницы. Вверх или вниз? Вверх.

– Нет, ты ошибаешься. Я предал тех ублюдков, которые захватили власть в стране, но не предавал своего народа. Всем, в том числе русским, будет лучше, когда вы проиграете.

– Лучше? Ты видел, что творили в Чечне? Что творили в Сирии – целые рвы, в которых останки растерзанных людей. Это, по-твоему, лучше?

– Новый мир рождается, как ребенок. В боли и крови.

Я поднялся на этаж выше.

– Ты просто кровавый урод. И ничего больше.

– Новый мир. Мир, где будет вера. Не важно какая, но она будет. Это вы убили веру и продолжаете ее убивать. Ваш мир лжив и равнодушен.

– А твой мир правдив? Ну же, скажи, ублюдок. Когда вы приходите куда-то, то превращаете это место в помойку и говорите, что это райский сад. А потом вы убиваете тех, кто с этим не согласен. Не мои слова.

– Интересно, а чьи?

– Какая разница? Хочешь убить и его?

– Да, хочу. Эти слова как яд.

– Вот видишь. О какой правде ты говоришь?

Я попытался открыть одну из дверей. Она не поддалась. Тяжеленная винтовка сильно мешала.

– А по-твоему, правда – значит говорить, что хочешь? Нет, правда – это то, что обеспечивает выживание народа. Веры.

– Однажды тебе перестанут верить. Что бы ты ни говорил.

– Нет, не перестанут. Время на исходе.

– Тогда скажи, что ты хочешь, и покончим с этим. Мне интересно.

– Я хочу снести этот мир до основания. Тот, который ты защищаешь. Коммунисты не смогли этого. Утратили веру. Но мы – сможем.

– Ошибаешься.

Мне все-таки удалось открыть дверь, я лег на пол и пополз. Интересно, каково поле зрения прицела и какова разрешающая способность матрицы? Он сможет увидеть открытое окно? В этом прицеле электронная схема, не оптическая. Там есть электронный зум, как в камере, но изображение расплывается.

Или я ошибаюсь? И он намного ближе, а на винтовке обычный прицел?

– Мы снесем все до основания. Пройдем войной. Черт, ублюдок!

Последние слова он буквально выкрикнул.

– Что? – спросил я.

– Будь ты проклят! Будьте вы все…

Осыпалось от выстрела стекло – где-то правее. И тут я услышал далекий, но сильный взрыв. Хлопок взрыва.

Подстава? Или нет? В конце концов, он не должен был высовываться, не должен был просто так стрелять. Его могли просто засечь.

А после взрыва точно будет объявлена тревога.

Я рискнул – открыл окно и высунулся – буквально на секунду. В двух с лишним километрах от меня, на недостроенной башне Радио и телевидения Ирака, бушевал пожар. Это место никто не прикрывал просто потому, что от него до места встречи было предельно далеко. Никто не думал, что выстрел прогремит оттуда.

Но кто и откуда запустил ракету? Или он сам на чем-то подорвался?

В коридоре послышались шаги. Осторожные. Я направил пистолет на дверь, готовый стрелять в любого, кто войдет.

– Саша.

Голос был знакомым.

– Саш, не делай глупостей. Все кончено. Я могу войти?

– Павел Константинович, вы один?

– Нет, еще пара товарищей. Ты их не знаешь.

– Заходите один. Не торопясь. Очень не торопясь.

Павел Константинович заглянул в комнату, показал руки. Потом зашел сам.

– Все нормально. Опусти пистолет. Все кончилось.

– Дальше – ни шагу. Теперь пусть заходят те, кто с вами. Увижу хоть намек на ствол – открою огонь.

– Все кончилось. Мы все сделали. Ты все сделал. Не дури.

– Хрен кончилось. Считаю до десяти. Не зайдут – открою огонь.

– Ты охренел? Положи автомат, это приказ. Слышал?

– Пять. Четыре.

Павел Константинович испугался. Это было видно. Он знал меня, а я знал его. И он понимал, я могу и выстрелить.

– Заходите! Оружие оставьте в коридоре. – И уже ко мне: – Ты что творишь?

– Я просто больше не верю. Никому. Пусть заходят. И без глупостей.

Зашли двое. Один был москвич – я его помнил. Второго я не знал.

– К стене. Руки держать за головой. Стреляю на первое движение.

– Ты, Зин, на грубость нарываешься, – сказал тот, которого я не знал, с простоватым, грубым лицом.

Вместо ответа я выстрелил. Пуля проделала в стене кратер – аккурат между этими двумя. Брызнула штукатурка.

– Ты охренел? – резко сказал этот второй, сбледнув с лица.

Москвич молча поднял руки. Умный. Я прицелился в пах незнакомому. Я, кстати, так и сидел на полу, чтобы не подстрелили с улицы.

– Руки в гору. Или яйца по полу собирать будешь. Делай.

Он медленно поднял руки.

– Так. Ваш позывной какой? – обратился я к Павлу Николаевичу.

– Ястреб один.

Я достал рацию левой рукой, правой держа автомат. Включил на передачу.

– Ястреб один Лидеру, повторяю – Ястреб один Лидеру. Свечение, повторяю, свечение. Группа духов в районе второго корпуса Политехнического университета, представляют серьезную опасность. – Я начал диктовать приметы тех, кто стоял передо мной. Одного за другим.

* * *

Оперативная группа прибыла через двадцать минут.

Я сложил оружие, после чего разобрались, что эти трое не представляют опасности. Что тут вообще все свои и наши, а я – просто обознался. Москвич, когда мы шли по лестнице, двинул мне локтем в бок. Это за все хорошее.

На улицу мы вышли на зады, не через парадный вход. Там стояли машины, одна – с номерами нашего посольства, еще одна принадлежала Павлу Константиновичу. Тот открыл дверь, приглашающе махнул мне.

Тронулись.

– Молодец, – сказал он. – Не при москвичах, но молодец. Когда такое дело, и я бы не поверил. Скажи честно – шмальнул бы?

– А сами как думаете? – огрызнулся я. На меня уже накатывало.

– Шмальнул бы, – убежденно сказал Павел Константинович. – На самом деле шмальнул бы. Потому молодец.

Я посмотрел на часы.

– Где конвой?

– Нигде, – коротко сказал Павел Константинович. – Его не будет.

– И не должно было быть? – понял я.

Он усмехнулся.

– Соображаешь. Если тебя интересует – самолет Первого – не ВВС-1, другой – приземлится на аэродроме Мутанд, и там же состоится вся багдадская часть переговоров. Она сокращена вдвое, после чего главы государств проследуют в Басру, где и будет основная часть торжеств. Они посетят нефтяные поля, новый нефтеперерабатывающий завод и порт. В Багдаде неофициальной части не будет совсем. Понял?

Я не понимал. Ни хрена.

– Так это что, все из-за него? Из-за Аль-Малика?

Представить себе, что из-за террориста изменят график встреч президента, я мог. Но представить, что президент будет подстраиваться под спецслужбы, чтобы поймать террориста, – нет, это было непредставимо.

– Ну… – протянул шеф. – Аль-Малик только верхушка айсберга. А во главе всего это – саудовская разведка. И ЦРУ – по крайней мере, определенные круги внутри ЦРУ. Я сам не все знаю. Но могу предположить, что провал операции в Багдаде – а мы его сделаем публичным провалом, выложим всю информацию в сеть – превратится в грызню в спецслужбах в самих США. И это хорошо. Чем меньше Америка имеет возможность куда-то вмешиваться, тем лучше.

На этом месте я должен был патетически спросить: «Так вы все знали!» Но я этого не сделал. Я знаю систему, в которой работаю. Здесь все друг друга используют как могут. И трагическая патетика неуместна.

Я знаю свое место и несу жребий.

– Куда мы едем?

– А ты не понял? К башне. Хочу показать тебе, чтобы ты не психовал. Кстати, мы твои разговоры слушали. Сам бы поверил.

Я помолчал. Действительно – мы ехали к башне, это было утомительным занятием, потому что центр был перекрыт. Никто не знал, что президентов так и не будет.

– Кто убил Вована? – спросил я.

– Аль-Малик. Мы сами не все знаем. Он доложил нам, что стал подозревать твою. Видимо, он попытался проследить за ней. След вел к Аль-Малику.

– А Красин?

– Тоже он.

– Как он к нему подобрался?

– Мы не знаем.

Да и какая, в сущности, разница. В системе есть одно тщательно соблюдаемое правило: ни одна операция, короткая ли, долгая ли, не должна зависеть от одного человека. Каждый человек в системе – расходный материал. И должен быть заменяем. Все эти традиции типа поминок и залпа над могилой всего лишь должны скрыть эту неприглядную правду.

Вот почему система не приемлет меня, а я не приемлю систему. Я не взаимозаменяем и не позволяю себя сделать таковым. И я – не расходный материал.

Мы свернули в сторону строки. Дорогу перекрыл БТР. Павел Константинович опустил стекло, показал документы и одноразовый пропуск. Одноразовый – только на время саммита глав государств, потом он уничтожается.

* * *

У высотки стояли несколько машин, в том числе машина «Скорой». Павел Константинович по-хозяйски подошел, глянул внутрь. Жикнул молнией.

Не опознать. На меня пялился бельмами полностью обгорелый труп. Но на сей раз у нас есть что-то для опознания.

Я забрался в машину – от мешка дух был тяжелый, отвратительный. Отстегнул молнию дальше, пока не добрался до рук.

Так и есть. На левой не хватало мизинца и части безымянного.

Он просто отрубил их и бросил в огонь там, в Ар-Рутбе. Чтобы их нашли и по анализу ДНК заключили, что это он. Он так ненавидел нас, что готов был и на это.

Я смотрел на обгорелый труп, сам не знаю зачем. Мутило.

– Чем его?

– Ракетой. Мы заказали ударный самолет, он барражировал в двадцати километрах от города. По выстрелам его засекли и навели ракету. Это был единственный способ покончить с ним раз и навсегда.

Как бьется сердце.

И тут я осознал, что это вовсе не сердце. А мобильный телефон, поставленный на виброзвонок. Включил, глянул. Вот же гад.

– Дайте ключи.

Павел Константинович посмотрел на меня и без лишних слов дал ключи. Спасибо и за это.


Ирак, Багдад
12 июня

В доме у меня была система контроля, простая и практически непроходимая, пассивная. Ее мне собрали наши умельцы, и ее особенностью являлось то, что при нарушении периметра она не взрывалась воем, не посылала никуда никаких сигналов. Она вообще не посылала никаких сигналов. Ее можно было активировать с сотового, набрав специальный номер. И в ответ приходила информация, есть кто в доме или нет. Хорошая информация, с видео. Именно за счет того, что она была пассивной, ее практически невозможно было обнаружить. А мне не надо было знать, кто побывал в доме, – точнее, надо, но для этого у меня есть другие средства. Мне надо знать, есть ли кто в доме именно сейчас.

Система показывала – есть. Черт возьми, есть.

Сукин сын.

В дом я не полез. Я просто остался в машине, пересел назад и привел в боевую готовность хранящийся в машине автомат. И когда Подольски вышел из дома и направился к своей машине, я направил автомат на него и включил лазерный прицел. Машина у него была светлого цвета – и красная точка на багажнике сказала ему все, что он хотел знать.

Он остановился. Медленно повернулся ко мне. Я показал ему рукой – иди сюда.

Он подошел к машине.

– Салам алейкум. Садись, – показал я на переднее пассажирское.

Краем глаза я заметил, как сзади по улице мигнул фарами «БМВ», выбираясь из ряда припаркованных машин.

– Твои?

Он ничего не ответил.

– Твои. Скажи, чтобы не дергались.

«БМВ» остановился напротив, боковые стекла с моей стороны опущены, виден стрелок на заднем сиденье. Скорее всего, посольские из Блекуотера, или как они там теперь. Зи, что ли. Но им стрелять неудобно – «Тойота Ланд Круизер» намного выше, они почти ничего не видят.

Удерживая автомат одной рукой, я протянул вперед вторую. В ней был пульт автомобильной сигнализации.

– У меня машина заминирована. И ты знаешь, что это так. Рискнут – отправимся к Аллаху все вместе.

Алекс сделал рукой знак «спокойно» – ладонью вверх-вниз. Как бы утрамбовывая.

– Машина заминирована, – сказал он водителю. – Не стрелять.

Они и не стреляли. Я, кажется, даже узнал одного.

– Скажи, чтобы отъехали. Пусть встанут перед твоей машиной. И сидят в своей, не выходят. Едут пусть медленно, неторопливо. Если сделают что-то не так – я подорвусь. Мне терять нечего.

Алекс дисциплинированно передал в машину все, что я ему сказал.

Какое-то время охранники посольства размышляли – в конце концов, они тоже профессионалы и им сильно нагорит, если они потеряют военного атташе. В этом мире огромное значение имеет репутация, и изгадить ее можно одним-единственным инцидентом, после которого тебя хорошо если статик-гардом возьмут. Думаю, сыграло роль то, что я был русским. Во многих фильмах, даже в компьютерных играх, есть места, в которых русские сознательно жертвуют собой. И связываться с психованным русским они не хотели.

«БМВ» пополз вперед.

– Снайпер есть?

– Нет.

– Врешь. Но это не важно. Садись. И не дергайся.

Подольски выполнил то, что я ему сказал.

– Что ты делал у меня дома?

Американец промолчал.

– Отдай, что взял. Воровать грешно.

Подольски помолчал. Потом сказал:

– Я ничего не брал.

– Врать тоже грешно. На подлокотнике телефон. Возьми, посмотри.

Он осторожно взял телефон. Посмотрел. Сдавленно выругался:

– Сукин сын.

– Кто – я или ты? Отдай, что взял, и уходи.

– Я служу своей стране так же, как ты служишь своей.

– Ты готов ради этого умереть? Тогда открою тебе небольшой секрет. Амани мертва. Аль-Малик мертв. Теракт провалился. Вы проиграли. И та флешка, за которой ты полез в мой дом, не более чем пустышка. Она ничего не значит, потому что слова не подкреплены кровью. Отдай. И убирайся.

Подольски какое-то время сидел неподвижно. Потом достал из нагрудного кармана флешку, точнее – карту памяти от мобильника, положил рядом с сотовым.

– Чертово дерьмо.

– Теперь вали отсюда. И больше на глаза не попадайся.

– Черт возьми, я всего лишь служу своей стране, понял? Я должен защищать ее интересы. Если хочешь знать – я сделаю все, чтобы говнюки, которые все это устроили, понесли заслуженное наказание. Но я служу своей стране.

– Ты что, баба, чтобы оправдываться? Вали отсюда, пока не передумал. Сматывай удочки. Убирайся.

* * *

Вторую флешку я нашел там, где она, наверное, и должна была быть – на двери, на верхней части дверного полотна. Кусочек пластика размером с человеческий ноготь был спрятан в маленький полиэтиленовый пакетик, который, в свою очередь, был заложен в углубление в резиновом уплотнителе, аккуратно вырезанное ножом. Алекс не нашел это потому, что не искал – он знал, где и что ему надо было забрать. Потому что ему сказали, где и что будет лежать.

Какое-то время я тупо смотрел на этот кусочек пластика, лежащий на моей ладони, и испытывал сильное желание растоптать его ко всем чертям. Или бросить в печь и забыть – раз и навсегда. Мне это не нужно. Это не мое. Это нечто чуждое, такое, чему не найти подходящее объяснение. Но потом я все-таки решил, что я должен это посмотреть. В конце концов, перед любой казнью подсудимому дают последнее слово. А я казнил прежде всего себя.

Когда я учился своему ремеслу – а я, поверьте, неплохо ему учился, – нам приводили многочисленные примеры того, как кто-то потерял бдительность и что из этого вышло. Бдительность. Само это слово какое-то несовременное – не находите? Оно не отсюда, не из нашего мира – оно из того мира, где посылали в бой, на верную смерть, миллионами, где весь народ, весь без остатка, бросали на алтарь ради великой идеи. И жизнь, чувства, мнения, даже смерть одного-единственного человека не значили ничего. Смерть значила даже меньше, чем ничего. Бдительность. Нам приводили примеры, как человек забухал, начал играть в карты, связался с замужней сотрудницей посольства и в результате всего этого оказался шпионом и предателем Родины. Мы, здоровые мужики, каждый из которых перед курсами имел за плечами горячие точки и опыт контрразведывательной работы в таких местах, где ошибка означает смерть с выпущенными кишками, все это воспринимали с некоей циничной усмешкой. Мол, говорите, а мы послушаем. В сущности, в каждом из нас было достаточно «самости» – той самой самости, которая заставляет человека поступать по-своему, в соответствии со своим, потом и кровью наработанным опытом. Мы были не зелеными курсантами, а взрослыми мужиками, уже убивавшими людей. И кто бы мог подумать, что все это настигнет меня и даст по башке так, что… Да, я потерял бдительность. И теперь понимаю, за что расстреливали ТОГДА. Я бы сам себя сейчас расстрелял.

Но вместо этого я вставил миниатюрную карту памяти в соответствующий разъем. Черт бы все побрал.

На экране появилась Амани. На сей раз уже не в берете Че Гевары, в расстегнутой сверху куртке китайского партизана и распущенными волосами. Она как-то нерешительно смотрела в камеру, видимо, не зная, с чего начать.

– Привет, – сказала она, смотря на меня с экрана.

– Привет, – эхом отозвался я. Амани была мертва, убита, но ее душа, я верил в это, незримо присутствовала в этой комнате. Это ей я сказал: привет.

– Черт, не знаю, как начать.

Она снова замялась. Потом справилась с собой, решительно посмотрела в камеру.

– Если ты смотришь это, то я уже мертва. А ты наверняка победил. Хотя может быть, что и нет. Не знаю.

Она снова замялась, подбирая слова.

– Я не хочу оправдываться, потому что сделала то, что должна. Черт.

Она снова долго молчала.

– Мне плевать, что обо мне подумают другие. И как они истолкуют мою жизнь и мои поступки. Мне всегда было плевать на то, что думают обо мне другие. Потому-то я и была с тобой.

Амани снова прервалась, но только на мгновение.

– Я знаю, тебе больно сейчас. Я не хочу, чтобы тебе было больно, потому что ты один из лучших людей, которых я знала в жизни. Самый лучший. Ты должен знать, что я любила тебя и ни грамма не притворялась. Мне действительно было хорошо с тобой.

Инстинкт говорил мне – выключи и не смотри дальше. Потому что есть вещи, которые лучше не знать. Есть вещи, которые лучше не трогать. Тронешь – и все это будет являться к тебе раз за разом до конца твоих дней. Каждый раз, засыпая, ты будешь бояться, что это снова привидится тебе во сне. Каждый раз, вспоминая, ты будешь бояться, что потеряешь контроль над собой. Но я должен был это досмотреть до конца. Потому что это – была моя кара.

Было все больнее и больнее. Но я должен был.

– Но есть вещи, которые не в силах изменить ни ты, ни я, как бы этого ни хотелось. Я – дочь своего народа, а ты – сын своего. Вы предали память своих дедов и прадедов, но мы этого не сделаем. Наша сила – в этом, мы идем своим путем. И если сойдем с него, то погибнем. Потому я должна сделать выбор, и я делаю его. Я выбираю борьбу.

Дура! Дура!!! Кому нужна твоя борьба?! Неужели ты думаешь, что хоть кому-то, хоть единому человеку нужна твоя борьба?!

– Ты сам как-то говорил, что ничего хорошего не получить без борьбы, и я с этим согласна. Наш народ многие годы остается изгнанником, парией, нищим на богатом пиру. Кто-то сказал, что будет только один миллиард избранных, а остальные будут рабами, в том числе и мой многострадальный народ. Мы хотим изменить это. Плата за это – кровь. Только кровью творится история. Кровью тиранов и мучеников.

Кровь. Кровь, кровь, кровь.

– Я знаю, что ты не поймешь и даже проклянешь меня. Я и не прошу понимания. Я прошу только одного – не держи на меня зла. Я сделала то, что должна. Пророк рассудит нас на небесах.

Я вскочил с места и пнул телевизор. Он опрокинулся и со вспышкой погас. А я с остервенением начал крушить все, что было в комнате, что-то крича.

* * *

Потом я вдруг понял, что сижу на кухне, а напротив меня сидит подполковник Мусауи, небритый и с темными мешками под глазами. А между нами стоит открытая бутылка «Флагмана» и два стакана. Подполковник налил полный стакан водки и без закуски выпил. А голова болела почему-то у меня. И у подполковника наливался синевой фингал под глазом.

– Харам, – сказал я, показывая на бутылку.

Подполковник в ответ показал на потолок.

– Аллах не видит. Значит, и харама нет.

Я попытался встать, но как-то неудачно. Только задел ногой пустую бутылку, и та, звякнув, покатилась по полу.

– Э, э, э…

Я плюхнулся обратно на стул и понял, что мы уже давно пьем и как минимум одну бутылку прикончили. Но в голове еще оставалось место мыслям.

– Что ты, какого черта ты здесь делаешь?

– Не упоминай. Бедуины верят, что если поминать, то может и прийти.

Мысли ворочались, подобно камням в селевом потоке.

– Это ты.

– Что?

– Ты убил брата Амани?

Подполковник посмотрел на меня неожиданно трезвым взглядом.

– Нет, конечно. Я только приказал.

– Зачем, зачем ты это сделал? Зачем?

– Затем, что это нужно было сделать. Надо было заставить их действовать. Вывести из равновесия. Совершить ошибку.

– Нет.

– Что – нет?

– Все это ерунда. Вы просто не хотите прекращать войну. Войну между собой.

– Войну? – подполковник смотрел на меня иронически. – Да, войну. Войну с предательством в своих рядах. А ты бы мирился с предателями в своих?

Предатели. Война. Справедливое наказание. Аллах. Интересы нации. Изгнанники. Рабы. Сколько зла свершилось от этих простых в общем-то слов. И сколько еще свершится.

– Вы знали, что она работает на Малика?

– А как сам думаешь?

Знали. В мире Востока, который для чужих – непроницаемая стена, от своих не утаишь ничего. Знали.

– Она работала на них с санкции. По крайней мере, сначала. Мы не террористическая организация, кто бы что ни думал. Есть народ. У него есть вооруженные силы. Есть спецслужбы. Мы и есть – спецслужбы этого народа. Народа без государства. Но все это пока.

– А потом?

– А потом было потом, – жестко заключил подполковник. – В какой-то момент интересы расходятся и каждый начинает действовать в своих интересах.

– Так ты…

Я вдруг понял. Он же и меня пришел сейчас убить.

Видимо, на моем лице это понимание отразилось, потому что подполковник вдруг вытащил пистолет и положил на стол между нами. Бутылка, стаканы. Лежащий между ними пистолет. Натюрморт на все сто.

– Не бойся. Я думал, что ты враг. Теперь понял, что нет.

Враги. Сначала он попытался убить меня на стрельбище. Потом.

– Того, что я делал и делаю, – тебе мало?

– Мало, – подполковник еще налил себе. – Мало. Ты должен понять нас – в нашем деле нет сантиментов. У вас – первая по величине страна мира, а у нас нет ничего. Мы ведем борьбу и не можем отступить. Нет места для жалости. Если ты не можешь решить, враг тебе человек или друг, – убей. Лучше еще один мученик, чем еще один враг. Второго Мосаба Юсефа[42]мы допустить не можем.

– А чем тогда твоя борьба отличается от ее борьбы?

Подполковник поставил стакан на стол.

– Я думал, ты понимаешь.

– Расскажи убогому.

– Что ж. Она в душе всегда была фанатичкой. Ей было плевать на народ, на наш народ, о страданиях которого она так красиво говорила. Она радовалась этим страданиям, потому что эти страдания приближали ее мечты. Тот день и час, когда люди ринутся на пулеметы самоубийственной волной. Пусть девять из десяти погибнут, но десятый станет свободным. Мы думаем по-другому. Наш народ невелик, и одному Аллаху известно, сколько его сынов погибло в попытках реализовать безумные мечты. Мы тоже ведем борьбу, но не так, как она. Для нас важен каждый наш человек. А она хотела разжечь пожар и бросить весь народ в топку. Теперь видишь разницу?

Подполковник помолчал и добавил:

– Я думал, ты тоже работаешь на ЦРУ и ведешь войну против нас. Потому и пытался тебя убить. Я ошибался. Прости, брат.

– Пошел вон.

– …

– Я сказал, пошел вон. И не смей больше называть меня братом. Пошел вон.

Подполковник встал. Хотел что-то сказать, но так и не сказал. Просто вышел.

А я еще какое-то время сидел за столом. Потом смахнул бутылку, стаканы, и впервые с 2013 года, с того злополучного взрыва, заплакал.


Примечания


1

То есть бойцы в тяжелой боевой экипировке, включающей в себя бронежилет шестого класса и бронешлем.

(обратно)


2

Выборы – это, конечно, самое оно. Особенно если общество расколото до того, что в стране вот-вот начнется гражданская война. И больше всего они нужны нищему, отчаявшемуся горожанину с самых низов, потерявшему работу, живущему в хижине на один доллар в день и получающему каждую пятницу продуктовый набор в ближайшей мечети вместе с порцией ваххабитской пропаганды. Да, выборы тут помогут, это несомненно.

(обратно)


3

Главное управление охраны, бывшее Девятое управление КГБ СССР.

(обратно)


4

Временная сводная оперативная группа.

(обратно)


5

Абу Мусаб аль Заркави (Ахмад Фадель аль-Назаль аль-Халейх) – террорист, исламский экстремист, с самой верхушки «Аль-Каиды», глава иракского отделения «Аль-Каиды», начинал войну еще в Афганистане против советских войск.

(обратно)


6

Это постоянное сопровождение кажется диким, но на деле это правильно. Багдад опасный город, а один человек не может одновременно вести машину и стрелять. Поэтому один ведет машину, а другой постоянно держит автомат наготове, это минимальная мера безопасности.

(обратно)


7

Это место действительно существует, и туда действительно переезжали из воюющего Ливана беженцы, в основном богатые. Сейчас это место – одно из немногих в Латинской Америке, где есть ваххабитские ячейки.

(обратно)


8

Сын первого президента Грузии Цотне Гамсахурдиа назвал грузинский контингент в Афганистане «мона-спа», что в переводе с грузинского – «армия рабов».

(обратно)


9

Танг Сон Нат, аэродром и военная база США в Южном Вьетнаме, по значению сопоставимая с тем, что сейчас имеет Баграм. Это был небольшой город, и там был даже небольшой оружейный завод, который вьетнамцы сохранили и до сих пор гонят карабины «Кольт Коммандо» под обозначением М18.

(обратно)


10

За это и повесили гражданского премьера Бхутто – он выдвигал программу «исламского социализма». Для США это было смертельно опасно и угрожало в будущем потерей всего Персидского залива, всех стран, где большинство населения исповедует ислам.

(обратно)


11

Китайские носильные вещи, чаще всего трикотажные.

(обратно)


12

Судя по всему, американец натолкнулся на иранских азербайджанцев. В самом Иране, на севере страны, их не менее двух-трех миллионов, в Иране они находятся в подчиненном положении. Поэтому вполне могли переселиться в Ирак, более многонациональный.

(обратно)


13

Блатной жаргон.

(обратно)


14

Оставим это утверждение на совести американского разведчика, так ничего и не понявшего даже после событий в Бостоне.

(обратно)


15

Йалла – о’кей, все в порядке, супер.

(обратно)


16

Эвент-камера – небольшая, но прочная камера, которой можно снимать происходящие события, закрепив ее на шлеме или, скажем, на цевье винтовки.

(обратно)


17

В ЦРУ есть две стоянки – общая, открытая, и подземная. На подземной паркуются только те, у кого есть определенный и достаточно высокий статус в разведсообществе.

(обратно)


18

СО, си-о, чарли-оскар – командир или лицо, исполняющее обязанности командира. Стандартный армейский сленг.

(обратно)


19

В том же Дубае, если ты не можешь выплатить долг, скажем, по ипотеке или потребительскому кредиту, тебя сажают в тюрьму, кидать, как у нас, не получится. Потому, например, в 2008 году многие иностранцы (в том числе европейцы, американцы) уезжали из Дубая полулегально, дорогущие машины бросали на стоянках. Другие – жили в этих машинах, потеряв работу, скрывались от полиции. К описываемому периоду получила распространение практика, когда воры дают треть стоимости машины и получают ключи от владельца, а тот говорит, что машину угнали. Воры перегоняют машину за границу и продают на приграничном автобазаре в Ираке.

(обратно)


20

CIA, Christians in action.

(обратно)


21

Обязательна, положена по законам шариата.

(обратно)


22

Persons under control. Термин, появившийся после 9/11 для того, чтобы не признавать захваченных джихадистов военнопленными, у которых есть права.

(обратно)


23

Это такой юмор. Дурная земля – прозвище Вьетнама.

(обратно)


24

Англоязычный Russia Today по итогам 2012 года был признан самым популярным иностранным телеканалом на территории США, обойдя ВВС.

(обратно)


25

Слова Пророка Мухаммеда, произносимые, когда кто-то надевает новую одежду.

(обратно)


26

Есть специальные мусульманские мобильные телефоны, которые включаются во время начала каждого намаза и поют азан, чаще всего – записанный на аудио азан с мечети Аль-Харам в Мекке.

(обратно)


27

Федаины Саддама – молодые отморозки типа хунвейбинов, известные своей жестокостью.

(обратно)


28

Эрик Харрун, тридцатилетний бывший солдат, воевал в Ираке. После возвращения в США принял радикальный ислам, отправился в Сирию, где примкнул к фронту Ан-Нусра.

(обратно)


29

Ральф Надер – популист, сделал себе имя на разоблачении некачественной автомобильной продукции из Детройта, чем немало поспособствовал закату этого города.

(обратно)


30

Федеральная служба охраны.

(обратно)


31

ВОШ – временный оперативный штаб. Аббревиатура – источник нескончаемых шуток.

(обратно)


32

«АК» для войск спецназначения. Отличается от обычного сменными стволами. Ствол 9×39 с интегрированным глушителем – для бесшумной работы до 200 метров.

(обратно)


33

Легальные братья – те, кто находится в городах, не находятся в розыске, но помогают членам лесных джааатов. Их работа – купить свежие сотовые, подложить куда надо флешку с требованием платить «закят», скачать или выложить что нужно в Интернет, купить продуктов и заложить их в тайник, следить за сотрудниками полиции или местами предполагаемых терактов и тому подобное. Обычно после того, как легальными заинтересуется полиция, – они «поднимаются», то есть уходят в банды и становятся нелегальными.

(обратно)


34

Коран 17–81.

(обратно)


35

«Мерседес-Гелендваген», сленговое название.

(обратно)


36

Рабочее время БПЛА – предоставлялось по часам, даже на уровне полковника выбить лишний час-два было затруднительно, тем более если нужно срочно. Связано было с тем, что львиная доля БПЛА подчинялась ВВС, а те вели плановую работу и на заявки разведки при первом удобном случае клали с прибором. Точно так же – проблемой было заказать вертолет, проще было и то и другое раздобыть у иракцев.

(обратно)


37

В арабских странах рабочий день начинается в шесть утра, заканчивается в час – из-за жары.

(обратно)


38

Один из вариантов ответа на телефонный звонок в арабских странах. Распространено обычное «алло» в разных вариантах, также «мяхраба», «алау», «ала».

(обратно)


39

Граждане других стран, получившие вид на жительство и постоянно проживающие в этой стране.

(обратно)


40

Стой, буду стрелять.

(обратно)


41

Американский компьютеризированный прицел, составляющий одно целое с винтовкой. Сайт tracking-point.com.

(обратно)


42

Мосаб Хасан Юсеф – один из сыновей шейха Хасана Юсефа, лидера организации ХАМАС, он же – агент израильской разведки, известный как «Зеленый принц».

(обратно)

Оглавление

  • Ирак, Багдад 27 мая
  • Ирак, Багдад 28 мая
  • Ирак, Багдад 27 мая
  • Ирак, недалеко от Басры 29 мая
  • За день до этого Окраина Багдада
  • Ирак, недалеко от Басры 29 мая
  • Садр-Сити 30 мая
  • Лэнгли, штат Виргиния 31 мая
  • Ирак. Четвертая дорога 1 июня
  • Где-то в Ираке Точное место неизвестно
  • Ирак, Багдад 2 июня
  • Русский дом 2 июня
  • Вечер Окраина Муктадии, Дияла
  • Ирак, окраина Муктадии, Дияла
  • Ирак, Багдад 3 июня
  • Ирак, Дияла 5 июня
  • Ирак 9 июня
  • Политехнический университет 12 июня
  • Ирак, Багдад 12 июня
  • X