Александр Афанасьев - Белорусский набат

Белорусский набат 1485K, 263 с. (Линия разлома-2)   (скачать) - Александр Афанасьев

Александр Афанасьев
Белорусский набат

Сестра моя, куда ты смотрела, когда восход
Встал между нами стеной?
Знала ли ты, когда ты взяла мою руку,
Что это случится со мной?
И ты можешь идти и вперед, и назад,
Взойти, упасть и снова взойти звездой;
Но только пепел твоих сигарет – это пепел империй,
это может случиться с тобой…
Аквариум

Автор предупреждает: все события и персонажи в этой книге являются вымышленными и не имеют ничего общего с действительностью. В том числе и тогда, когда они совпадают с фамилиями действующих политиков и иных лиц и названиями существующих мест и организаций. Это художественное произведение и не более того.


Пролог


Украина, Львовская область. Бывшее Рясно Русское, трасса М10, дорожная развязка. 15 августа 2020 года

– Ахмад…

– А… – зевнул чеченец.

– Не спи, замерзнешь.

– Замерзнешь? Тут тепло…

– Это шутка.

Ахмад потряс головой, потом протянул руку к термосу с крепчайшим кофе по-арабски. Сделал несколько глотков.

– Странные у вас шутки, Андрей, да… людям непонятные.

– Почему, понятные. Шутка… она и есть шутка. Дай хлебну.

Сидевший на заднем сиденье мужик лет около сорока взял термос, тоже сделал глоток. Аккуратно завернул крышку, поставил на место. Рядом с термосом, поставленный на приклад, стоял странного вида автомат, явно заказной. Коробка от спортивного «Вепря»; тяжелый, но короткий ствол длины примерно как у «АК-105», рукоять затвора дублирована на обеих сторонах ствольной коробки; на крышке ствольной коробки стальная планка Вивера и на ней – прицел типа ЭОТЕК. Магазин на 5,45, но от ручного пулемета, «вафля». Еще три таких же – в пластиковых паучерах на поясе, отчего топорщится глухая черная куртка. Еще необычное: отросток на переводчике-предохранителе, он позволяет быстро скидывать оружие с предохранителя и ставить его на автоматический огонь ребром ладони. Минус в том, что при включенном предохранителе он травмирует руку. Но на мужике были перчатки с отрезанными пальцами – американские, альпинистские, для работы с тросом, два слоя воловьей кожи в критических местах. Перчатки хороши тем, что пальцы свободны, но сама рука защищена, а толстая кожа даже частично принимает на себя отдачу.

– Ахмад.

– А?

– А ты чего за нас?

Чеченец покачал головой:

– Зачем спрашиваешь, Андрей. Дело старое… зачем ворошить.

– Мы сейчас в драку ввалимся. Какая гарантия, что ты мне в спину не выстрелишь?

– Наш народ никогда не стрелял в спину.

Русский скептически промолчал.

– …Мой отец был бригадным генералом в первую войну. Сам Дудаев ему руку жал, орденом «Честь нации» наградил. Когда… ваши ушли, нам землю дали. Возле нашего родового села. Отец хорошо делал, торговлю наладил… он говорил, что есть время, когда надо начинать войну, и есть время, когда надо ее заканчивать. Говорил, что пусть мы победили русских – русские никуда не делись, нам с ними рядом жить. И если мы хотим жить как нормальная страна – надо отношения с соседями налаживать. Войной все время жить нельзя. Потом ваххабиты пришли в наше родное село… чеченцев мало было… арабы, пакистанцы, даже негры… Отец спросил их: «Кто вы? Где вы были, когда мы сражались? Почему вы учите нас жить?» Люди говорили – ему надо в президенты выдвигаться… все устали от войны, от беспредела. В девяносто девятом мы нашли его машину на дне ущелья. Я и мои братья. Это ваххабиты сделали…

– Понятно…

– Ничего тебе не понятно, Андрей. Двое из моих братьев во вторую войну воевали против вас, один стал шахидом. Я один сначала оставался с семьей, потом подумал, что не имею права оставаться в стороне. И пошел в милицию. Потом брата из леса вывел… он понял, что был не прав. Брат сейчас мирно живет, стройматериалами торгует. А знаешь, когда я понял, что Нохчилла[1] не нужна независимость?

– Когда?

– Девять лет назад. Когда на Востоке началось… я тогда в Ливии был, много видел. Их вождь… гордый был человек. Настоящий. А его как собаку убили. Американцы. Потому что у ливийцев нефти много – как у нас, у нохчей. Вот я и подумал: ну, будет Нохчилла, и дальше что? Вот Ливия. Была у них независимость… а там люди хорошо жили, Андрей, квартиры бесплатно давали, каких у нас с тобой нет. И что? Пришли американцы, и ничего не стало, одна война и харам. И никто слова не сказал. Будет Нохчилла – и к нам придут, да…

Чеченец помолчал и закончил:

– Но не тогда когда мы – Россия. Пока мы Россия – не придут. Никто не придет. Потому что страшно…

Наступило молчание, прерываемое только негромкой песней из проигрывателя…

Зазвенел телефон, переведенный в режим эмулятора рации. Такой не прослушаешь.

– Общая информация, всем на связь.

Зазвучали позывные, подтверждающие готовность.

– Три коробочки, идут от Львова. Цель во второй машине. Принять готовность один, работаем по подрыву.

– Принял…

Чеченец проверил свой автомат.

– Готовность один, работаем по подрыву…


Три автомашины «Шкода Октавия», внешне неприметные, без каких-либо знаков принадлежности к государственным организациям, на большой скорости шли по трассе М10 к польской границе.

Они только что выехали из Львова. Дорога была ровной, просматривалась хорошо. Сами машины были бронированными, они были переданы спецслужбам новой Украины в качестве дотации от одной из европейских спецслужб. Учитывая тот факт, что внешне машины ничем не отличались от таких же в дорожном потоке, и то, что никто не ожидает наличия брони в простой «Шкоде», перевозку можно было считать безопасной. В машинах ехали одиннадцать опытных боевиков из Львовской Нацгвардии, все – с боевым опытом на Востоке, все – с автоматическим оружием.

Но шансов у них не было никаких.

Засада ждала их на дорожной развязке между населенными пунктами Рясно[2] и Подрясным. Это довольно крупные села, здесь же есть приличная промзона с льготным режимом налогообложения: она работала, потому что рядом была Польша, и товар можно было продавать туда. Когда головная машина пересекла невидимый лазерный луч – оператор должен был включить его при визуальном контакте с конвоем машин, – справа ударил сильный направленный взрыв, и головную машину буквально снесло вправо…


– Подрыв!

«Шкода Сноуман»[3], в которой они сидели, рванула вперед.

– Идут прямо!

Были разные варианты… Вообще, эта развилка была не самым удобным местом для засады, надо сказать. Просто разведке так до конца и не удалось узнать, куда повезут пленника: может, в Польшу, а может, и еще куда. Здесь они могли пройти прямо, пойти направо или налево. Наиболее вероятный вариант был – прямо, потому что при подрыве голова не слишком-то работает, давишь на газ и стараешься проскочить место засады как можно быстрее. Но могли все-таки уйти и в сторону. На этот случай были свои планы, включавшие снайперов, засадные группы и штурмовиков. Одной из таких засадных групп были они: они должны были врубаться, если оставшиеся машины пойдут прямо или вправо, то есть им в лоб.

Шестицилиндровый дизель с ощутимым ускорением бросил машину вперед, они уже заходили на отрезок дороги, ведущий с местной дороги на десятую. Справа перед низким путепроводом стоял столб дыма, они не видели, что там происходит. Но как только они вышли на выезд, то сразу увидели одну «Шкоду Октавию», пытающуюся выровняться, а затем и другую.

– Вижу слева!

Стрелок на заднем сиденье переместился влево и на скорости открыл огонь по салону третьей «Шкоды», стараясь целить по передним сиденьям. Машина теоретически держала «Калашников», но на практике пули 7Н24 с карбид-вольфрамовым сердечником прошили толстое, усиленное стекло, как копье – лист бумаги. «Октавия» завиляла, пытаясь удержаться на трассе и все более теряя управление…

– Терек, вижу тебя справа!

Вторая машина – пожилой, но прочный «Ланд Круизер» с польскими номерами – проломила придорожное ограждение и пошла вниз по склону.

– Вижу слева! – крикнул водитель.

– Терек, беру третью. Работай по второй!

– Работаю вторую!

Третья машина окончательно потеряла управляемость, вышла на встречную, к счастью, ни с кем не столкнувшись в лоб, под углом проломила заборчик у дороги и, вылетев носом на заросший травой подъем, остановилась. У второй шансов также не было, «Октавия» без брони имела шансы уйти от дизельного «Сноумана», но с броней – никаких. «Сноуман» обошел справа, длинная очередь изрешетила капот и дверь у водительского сиденья, а удар бортом отправил машину на заграждение, где она затормозила с искрами и криком сминаемого железа. Притормозил и «Сноуман», в столкновении почти не пострадавший.

– Двигаем!

Двое стрелков – русский и чеченец – выскочили из «Сноумана», опытный водитель – со скоростью пешехода – подал машину назад, чтобы она послужила передвижным щитом для стрелков. Чеченец – прикрылся моторным отсеком машины как щитом, перемещаясь вслед за внедорожником, русский – прикрывался левым задним углом машины, тоже перемещаясь вместе с ней. Использование машины в качестве прикрытия, перемещение вместе с ней с ведением огня – давно и хорошо было ими отработано.

Бандеровцы, за минуту пережившие подрыв и дорожную катастрофу, имели откровенно мало шансов что-то сделать. В салоне их было четверо, водитель был уже мертв, а двое, сидевшие слева, не могли открыть двери и выскочить, потому что машину прижало слева к дорожному ограждению. Относительную свободу действий имел только тот, кто сидел справа – сзади, но и он потерял время, пытаясь выскочить из машины, хотя надо было вести огонь прямо из салона, прикрываясь бронированной дверью и мертвым водителем впереди…

Он же потратил время на то, чтобы выскочить, и, как только его нога ступила на асфальт, по ней ударили сразу две пули. Потеряв опору, он вывалился из машины и получил еще несколько, сразу скончавшись.

Чеченец открыл огонь одиночными по левой стороне искореженной «Шкоды», стараясь обезвредить тех, кто в салоне. Стекло выдержало два попадания пуль под углом, а третье не выдержало: сидевший впереди был убит, а тот, что сидел сзади, был ранен. Именно он выдернул чеку гранаты, понимая, что все…

– Слава Украине!

Ударная волна благодаря броне практически вся осталась в салоне, только осколками и давлением выбило и так сильно поврежденное лобовое стекло. Оно вывалилось на капот, развалившись на две части, из салона пошел дым…

– Слева чисто! Делай!

– Справа чисто!

Внедорожник остановился, Андрей, держа автомат одной рукой, перебежал к «Шкоде». Сзади правая дверь была открыта, одного взгляда было достаточно – в салоне месиво.

– В салоне чисто! Пошел!

Чеченец перебежал на место русского, справа – сзади их внедорожника; русский переместился в корму «Шкоды», попытался открыть багажник. Тот не открывался. Машин на трассе, идущих в их сторону, не было; идущие навстречу, видя происходящее, увеличивали скорость, не зная, что там впереди – такая же бойня. Вмешаться никто и не пытался.

– Резак!

В этот момент рядом остановился «Ланд Круизер», идущий от путепровода, из него выскочили двое: один с ручным пулеметом, другой с портативным резаком – болгаркой.

– Как?!

– По нулям!

Это значит, что в третьей машине объекта не было.

Стрелки заняли позиции прикрытия, от бешено вращающегося круга полетели искры. Багажник был разделан минуты за две, даже меньше: там лежал человек, заросший бородой, в грязном, рваном камуфляже. Из ушей текла кровь. Вонь перекрывала даже запах взрывчатки и горелой обивки.

– Плюс!

Освобождение этого человека живым не было обязательным условием миссии, но, как им сказали авторитетные люди в Ростове, – крайне желательным. Вообще, происходившее происходило не первый раз и не второй: такие засады и налеты на дорогах Украины были часты и происходили в ответ на бандгруппы и стрельбу на дорогах в приграничной полосе России. Отморозки из Правого сектора, Самообороны, УНА-УНСО и других многочисленных организаций, обезумев от ненависти к России, шли мстить; они пытались устраивать террор на дорогах, теракты в городах, покушения на политических деятелей уровня губернатора, мэра или начальника ГУВД или УФСБ. В ответ – налеты и засады происходили уже в Украине: по зданию Правого сектора или УНА-УНСО могли выстрелить из «Шмеля», выехав на дело даже большой группой, можно было не вернуться. Это было наказание – в ответ на каждую акцию в России следовали одна или две акции в Украине, всегда кровавые, ни одна сторона даже не пыталась брать пленных. Такие акции следовали сразу после очередных событий в России – наказываемый должен был понимать, за что его наказывают. Вот только ненависть вызывала еще большую ненависть, кровавый след тянулся из прошлого, из холодного лета две тысячи четырнадцатого года, когда оба братских народа, обезумев от ненависти друг к другу[4], ринулись в драку, делая друг другу как можно больнее. Они и сейчас были близки – настолько, что по именам и фамилиям павших в этой безумной войне нельзя было понять, за кого они сражались.

Так больно могут делать друг другу только очень близкие люди…

– Давай в нашу!

– Помоги!

Человека, то ли живого, то ли мертвого, не способного держать голову на весу, перетащили в машину.

– Все! По нулям! Уходим!

– Уходим!

Чеченец бросил в расстрелянную «Шкоду» термитную шашку, прыгнул в машину уже на ходу, схватившись за руку напарника. Повернулся, чтобы держать «шесть» под прицелом своего автомата. В стремительно удаляющейся, расстрелянной, с открытыми дверями машине забилось яркое, живое пламя…


Ростов-на-Дону. Здание РКБ. 17 августа 2020 года

Август…

Почему-то это самый нелюбимый мною месяц.

Нет, дело не в том, что август по статистике самый плохой месяц для России. Наверное, это мое ощущение идет с детских лет, когда август означал, что скоро сентябрь. Скоро идти в школу.

А я не любил школу.

Нельзя сказать, что я учился плохо… я учился без напряга, скажем так. Некоторые предметы мне удавались, так что, когда выставляли оценки в дневник (а это делали раз в месяц), «пятерки» считали по три или даже по пять, чтобы не ошибиться в их количестве. Некоторые предметы мне не давались, и я не делал ничего, чтобы подтянуть их – мне было достаточно по ним «тройки», даже с минусом. Самое удивительное, что в число нелюбимых входила информатика, если учесть, что сейчас я владею компьютером свободно. Просто когда-то запустил ее и не сделал ничего, чтобы нагнать.

Наверное, с этого и пошла моя жизненная философия: делай то, что ты умеешь, то, что тебе нравится, и не делай то, что у тебя не получается и что тебе не по душе. Надо сказать, что для армии это странная философия – там ты просто выполняешь приказы, какими бы они ни были. Возможно, поэтому в армии я и не прижился, ушел в спецслужбы. Там, кстати, тоже не слишком прижился, но меня терпели. Потому что понимали – наряду с рабочими лошадьми, которые просто пашут, перелопачивают текучку, нужны мастера. Потому что настоящая разведка – это не ремесло, это искусство.

И вот в нем-то я преуспел за последние годы. Жаль только, о многом вообще никто и никогда не узнает.

Это снова я. Немного потрепанный и вроде как невыездной. Теперь моя физиономия (бывшая) красуется на сайте Интерпола с пометкой: разыскивается за убийство. Но на самом деле я никого не убивал из тех, кто не пытался убить меня. Как на вантовом мосту в Риге.

Обычно, если ты завалился, причем настолько капитально завалился – попал в руки разведки противника, подвергался допросам, – ты навсегда делался невыездным и тебя назначали в какое-нибудь областное УФСБ дорабатывать до пенсии. Мне, учитывая мои старые заслуги, могло грозить назначение на Кавказ – не знаю только, награда это или наказание.

Но в моем случае было принято другое решение. Частично – из интересов Игры, частично – из моих личных связей. В закрытом госпитале Минобороны мне сделали пластическую операцию, поменяв лицо. Кроме того, лазером немного поменяли отпечатки пальцев. И дали новые документы: теперь моя фамилия – Сивков, звание – подполковник государственной безопасности, на армейские деньги – генерал-майор. Спецзвания в ФСБ восстановлены два года назад, они соответствуют армейским, но опережают их на две ступени. Опережение это выражается в денежном довольствии прежде всего. Военным это, понятное дело, не нравится.

Для тех, кто пропустил самое интересное. Примерно два месяца назад на территории Украины была проведена широкомасштабная специальная операция с нанесением ракетных ударов по лагерям подготовки бандеровцев в Карпатах, а также по целям в Киеве. По оценкам аналитиков, ликвидировано до тысячи боевиков, в том числе старший командный состав, командная цепь в Западной Украине полностью дезорганизована и только начинает восстанавливаться. Западные СМИ вопят о сотнях гражданских, ставших жертвами российской агрессии. Но это вряд ли. Что можно сказать точно – при прямом попадании ракеты в здание местного офиса ЕРА, Европейского разведывательного агентства, погиб резидент. Плана убить резидента у нас не было, удар был назначен на ночное время и преследовал целью разрушить инфраструктуру, но резидент, как оказалось, любил работать по ночам и в итоге погиб. Ответом стали агрессивные действия британской контрразведки MI6 (погибший резидент был англичанином по национальности), выславшей из страны восемнадцать наших дипломатов и задержавшей по обвинению в шпионаже двоих русских эмигрантов. Мы в ответ попросили покинуть нашу страну двадцать британских дипломатов, прекратили деятельность Британского совета и попросили в течение шести месяцев закрыть все консульства в стране. Теперь у британцев остается посольство в Москве, и все. Как мне говорил Мудрый Викинг, таких агрессивных действий он не припомнит даже во времена Холодной войны, пусть он и застал ее только на излете.

Что же касается остальных санкций, то США внесли на рассмотрение Совбез ООН вопрос о признании РФ страной, спонсирующей терроризм, но не смогли даже провести его обсуждение. Помимо этого против нас вводят пятый пакет экономических санкций, блокируют корсчета наших банков. Что для нас уже маловажно, потому что Германия, например, отказалась присоединяться уже к третьему пакету санкций. Крестовый поход против нас ведут Польша, США и Великобритания. Остальным – плевать, остальные устали от всего этого, как от слишком долгого матча, и хотят делать бизнес. Вот и все.

Сейчас я еду в машине по тихим ростовским улицам и слушаю Радио Монте-Карло. Идет деловая передача, эксперты делятся мыслями о том, как блокировка корсчетов крупнейших российских банков повлияет на простых россиян. Вроде никак не должна повлиять. Хотя черт его знает…

Лицо чешется, но я знаю, что чесать нельзя. Сдвинутся импланты, которые пока не установились на месте. Лицо я себе выбирал сам – и вместо такого «округлого» выбрал типично мужское, с квадратным подбородком. Теперь я чем-то похожу на некогда знаменитого гонщика Михаэля Шумахера.

Черт его знает, зачем такое выбрал? Но выбрал.

А вот и место моего назначения.

Высоченный корпус областной клинической больницы. Охрана на входе, причем не милицейская, – бронированный «Тигр» внутренних войск. Бандеровцы уже пытались напасть на эту больницу.

Меня тут уже знают. Забираю букет из машины – тридцать три розы, не знаю почему, но люблю это число. Иду к больнице…

Не так как-то все. А как правильно – ни хрена не знаю. Так что пусть все будет так, как есть…


– Красивые…

Я ничего не отвечаю, потому что не знаю, что отвечать. Она пристально смотрит на меня.

– Знаешь, я не могу привыкнуть к твоему новому лицу.

– Я тоже, – невесело усмехаюсь я.

– Я серьезно.

– Тебе нравилось мое прежнее лицо? Мне – нет.

– А мне нравилось.

– Почему?

Она молчит перед тем, как ответить.

– Ты думаешь, что главное – квадратная челюсть и минимум интеллекта в глазах? Твое лицо я увидела, когда ты первым вошел в фургон. Ты сказал, что надо выбираться, – и я поняла, что все будет.

– Они хотели утопить меня. Сказали: мы утопим тебя, как раньше топили ведьм. Ты – ведьма.

Что тут сказать? Как-то раньше я не воспринимал НИ ОДНОГО украинца как врага. В моем понимании украинцы – неудачливые, метушливые люди, которым не повезло с властями. Но всегда украинцы были для меня… да чего для меня – для всех нас – братьями. В части служили люди с украинскими фамилиями, и хоть бы кто, хоть бы раз им предъявил за это. Даже шествия с криками «Москаляку на гиляку!» воспринимались как часть того сумасшествия, в котором жила эта несчастная страна. Но не воспринимались как угроза.

А теперь украинцы – враги, и уже приходится объяснять, что этот украинец – хороший украинец, он за нас. Укрофашист – очень распространенное с недавних пор выражение. Русский народ памятливый, долго копит. Одесса, Мариуполь, Донецк, Луганск, Славянск – все откладывается в памяти. И я не завидую украинцам, когда они получат счет.

– Не вспоминай это.

– Но я хочу.

Я только качаю головой.

– Зачем ты принес цветы?

– Ты знаешь…

– Я тебе не верю.

– Как хочешь…

Так мы и сидим. Потом она придвигается ко мне и начинает гладить по голове.

– Ты совсем поседел…

– Ерунда. Краску купил, покрашу. Как новенький буду.

– Зачем я тебе? Такая…

– Какая – такая?

Теперь – не отвечает она.

– Мне плевать на это. Понимаешь, плевать.

– Мне не плевать.

– Скажи, ты когда-нибудь любил? По-настоящему?

Вопрос, конечно, интересный. Я вспоминаю… первую девчонку со своего двора. Любил ли я ее? Да нет, наверное. Ну, кто любит в шестнадцать-семнадцать лет? Думают лишь о том, как затащить в постель. Гормоны играют.

А потом – было все, как и обычно в Системе. Во внутренних войсках было проще: увольнительная, пошел, подцепил кого-то. Как перебросили на Кавказ – уже сложнее. Там, кстати, проституток полно. Большинство – вдовы. Вдова по кавказским меркам – по меркам гордящегося своей ублюдочной честью бандподполья и радикалов – не человек вообще. С ней можно делать что угодно – вот почему многие становятся черными вдовами, а кому везет – те просто уезжают с Кавказа, оседают в каком-то захудалом русском городишке и стараются пережить кошмар. Такая проститутка может завлечь тебя в ловушку, где тебе отрежут голову. С удовольствием возьмет оплату патронами. Потом ты попадешь на крючок, а конец – всегда один. Я знал двоих, которые попались на крючок: их не судили, их застрелили на поисковой операции свои. Тот, кто продает оружие и боеприпасы врагу, – вне закона.

Потом… да как-то не до этого было потом. Если вы спросите, когда у меня последний раз была женщина, я не смогу точно ответить. Если вы спросите, как ее звали, я тоже не отвечу – просто не помню…

– Не знаю.

– Бедный…

Терпеть не могу, когда меня жалеют. Я встал.

– Не вешай нос. Я еще загляну к тебе…


У главврача в кабинете тихо, играет музыка, пахнет дорогим кофе. В приемной практикантка в белом халатике – настолько томная, что это наводит на нехорошие мысли. Но мне на нее плевать. Мне на все плевать…

Мы с главным врачом, полноватым армянином по имени Ашот Ашотович, сидим в углу, за журнальным столиком. Пьем кофе.

– …Протезы есть совсем хорошие… – говорит он. – Вы видели на олимпиадах. Люди без двух ног даже не просто бегут – а кросс бегут. Ва-а-а…

– Я слышал, есть кое-что посложнее. Натовские биопротезы.

– Э… дорогой. Биопротезы… да. Их даже в Израиле пока не ставят. Только в Германии, в США. Это экспериментальная технология.

– И сколько она стоит?

– Нисколько.

– То есть?

Ашот Ашотович пожимает плечами:

– Санкции, дорогой. Санкции. Будь они все неладны. Совсем обезумели. Мой средний в свадебном путешествии был, в Париже, заказал по-русски, тут на него какие-то накинулись… эти… не знаю какие. Чуть до драки не дошло. Это во Франции! Там миллион армян живет, когда так к людям там относились.

– И даже за хорошие деньги?

Ашот Ашотович смотрит на меня своими глазами-маслинами. Он, кстати, хороший человек. По-настоящему.

– Э… дорогой, знаешь. Тут не в деньгах дело. Там операции в военных клиниках делают. Это ж… двадцать первый век, настоящий. Человек не просто протез получает – человек, считай, новую ногу получает. Такое дело…

– Дело всегда в деньгах.

Армянин вздыхает:

– Не всегда, дорогой, не всегда…

В том-то и дело, что всегда. Я достаю конверт, кладу на стол.

– Допустим, Россия под санкциями. А та же Армения? А?

Врач долго молчит.

– Умный ты человек, Витя-джан.

– Посмотрите… поговорите, что там и как. В США – тоже приличная диаспора армян, может, у них есть связи. Я заплачу.

Врач берет конверт.

– Ничего не обещаю, Витя-джан. Но постараюсь.

– Обещаниями сыт не будешь. Берегите себя, Ашот-джан.

– Э-э-э…

Кажется, эти санкции добрались-таки и до меня…


Выхожу. Август здесь – месяц жаркий, юг. Ростов-на-Дону – город южный, красивый, со своей историей, со своим ритмом жизни. Это один из красивейших городов России. Очаровательные дамы здесь – не отягощают себя одеждой, летом здесь обычно носят ультракороткие шорты или обрезанные почти до попы джинсы. Замечаю на себе заинтересованные взгляды, но они – с некоторого времени – не особо мне интересны. Почему? Мы в ответе за тех, кого приручили…

Мы – птицы с перебитыми крыльями…

Мы – выродки крыс.
Мы – пасынки птиц.
И каждый – на треть
Патрон.
Лежи и смотри,
Как ядерный принц
Несет свою плеть
На трон.
Не плачь, не жалей.
Кого нам жалеть?
Ведь ты, как и я,
Сирота.
Ну что ты? Смелей!
Нам нужно лететь!
А ну, от винта!
Все! Все от винта!

– Виктор!

Я пришел в себя. В последнее время начинаю замечать за собой: задумываюсь и как будто бы отключаюсь. Не воспринимаю окружающую действительность. Это очень и очень плохо.

На меня смотрит Диман, один из оперов ВСОГ[5]. ВСОГ – это группа, к которой я прикомандирован. А Виктор – это новый оперативный псевдоним. Виктор Сивков.

– Давай за мной…


Ростов-на-Дону. Территория вертолетного завода. 17 августа 2020 года

Основной личный состав ВСОГ, а также инфраструктура обеспечения деятельности и управления экстремальными группами, работающими на Украине, были расположены здесь, на огромной (сейчас, в связи с оптимизацией производства, сама собственно производственная территория сильно подсократилась) территории Ростовского вертолетного завода. Здесь же располагалось что-то вроде штабов МВД и СБУ Украины в изгнании и координационная группа, занимающаяся связями силовых структур России с боевыми организациями беженцев и бывших офицеров украинской армии.

«Тойота Камри» – их недавно получили, они теперь, как раньше черные «Волги», а за ней и мой «гелик», «Гелендваген», – подкатили к контрольно-пропускному пункту. На нем нес службу местный ОМОН, но им в усиление дали бронетранспортер и снайпера. Теперь снайпер жарился на наскоро сваренной на заводе верхотуре, омоновцы несли службу в тапочках и бронежилетах на голое тело, то есть бардак. Но это не основной вход, комиссию какую-нибудь или московских гостей сюда не повезут, так что норма.

Дошло и до моей машины. Шмонали по всем правилам, попросили открыть багажник, под машину подкатили зеркало на колесиках, в багажник и салон пустили собаку. Больше всего здесь боятся заминированной машины, поэтому реакция соответствующая. Проверили и документы – несмотря на то, что я шел с сопровождением…

– Вить… – сказал я старшему.

Тот недоуменно уставился на меня.

– Не узнаешь?

– Простите…

– А Бобона ко мне устраивал – помнишь? И машину не узнал?

Тот осмотрел меня с головы до ног, потом – выпучил глаза.

– Вы…

– Ага…

– А что это с вами?

– Жизненные трудности, Витя. Жизненные трудности.


Нам места, можно сказать, что не хватило…

Мы располагались в наскоро построенном двухэтажном здании из быстровозводимых конструкций, располагавшихся на самом краю, у летного поля. Рядом был ангар, где, как в афганском Баграме, сидели люди из Командования специальных операций, там были установлены компьютеры и хранилась часть снаряжения. Но там было по крайней мере весело. У нас же летом было жарко, а зимой холодно, к тому же и пусто – большая часть из нас работает в поле, за столом сидеть времени нет.

Я здесь и вовсе почти не появлялся. Я хоть юридически являюсь сотрудником пусть и действующего резерва, на деле особого контакта с местными органами у меня нет. Это для дела так надо. Если я облажаюсь – ни органы, ни государство не забрызгает. Я вроде как свободный игрок…

Поднялись на второй этаж. На двери начальственного кабинета висела табличка: Кивалов А.В. Человек новый, прибыл из Махачкалы. По слухам, нормальный, с большим опытом.

– Разрешите?

Разрешение было получено – и я шагнул в кабинет.

Там меня ждало совсем не то, чего я ожидал. Первое – это секретный приказ по кадрам об отзыве меня из резерва и возвращении на действительную службу. При этом какой-то идиот вместо моих настоящих имени и фамилии прописал псевдоним. Но я подписал и ничего не сказал. Не надо исправлять за людьми ошибки, надо ими пользоваться…

Полковник Кивалов, сидя в кресле оловянным солдатиком, наблюдал за мной. Неестественно бледная для Ростова, незагорелая кожа лица наводила на определенные мысли, как и черные очки. Полагаю, мы не сработаемся. Слишком высокое у меня для этого звание – подполковник. И нет опыта выживания в бюрократической структуре, которой является ФСБ. И почтения к ритуалам нет. И…

– Грозный…

– Что, простите?

– Грозный, зима девяносто четвертого. Я был в составе оперативной группы, которую прикомандировали к антидудаевской оппозиции, обеспечивал ввод танков в город – еще осенью. Потом остался в городе, на нелегальном положении. Во время январских боев как раз и был ранен…

Я ничего не ответил.

– Чеченцы вытащили меня из города при отступлении, они полагали, что я – один из них. В бандах я находился до мая девяносто пятого, пытался наладить связь. Не получилось, поэтому пришлось бежать и выбираться к своим. Они лечили меня какой-то мазью на основе бараньего жира. Вот…

– Я так-то русский. Но родился в Грозном, знаю чеченский язык.

Я назвал город своего рождения.

– Понятно.

Здесь надо было сказать, что мы сработаемся, все такое. Но ни он, ни я об этом не сказали.

– На какую должность меня зачисляют? – в лоб спросил я.

– Старшим опером, но дело не в этом. В сущности, вас отозвали из резерва по двум причинам. Первая – вам надо ознакомиться с документом, которым отныне регламентируется наша деятельность. Там есть пункты, ознакомление с которыми – не для действующего резерва.

– Понял.

Полковник достал из ящика стола вскрытый пакет и журнал ознакомления…


Секретно

Списки № 1, № 2

Федеральная служба безопасности Российской Федерации № 551

Министерство внутренних дел Российской Федерации № 1118

Приказ от 02 июля 2020 года


В связи с резким обострением оперативной обстановки в регионах, граничащих с Украиной, наличием оперативной информации о подготовке организациями украинских националистов террористических актов на территории Российской Федерации, продолжающейся активностью спецслужб иностранных государств на этом направлении, с целью обеспечения усиленного режима охраны производственных объектов и объектов жизнеобеспечения в Смоленской, Брянской, Калужской, Орловской, Тульской, Курской, Белгородской, Воронежской, Ростовской, Волгоградской областях, Республике Крым и городах федерального значения Москва, Санкт-Петербург, Севастополь, поддержания общественного порядка и обеспечения безопасности населения данных субъектов Российской Федерации, приказываем:

1. Секретно – по списку № 1. Текст пункта изъят

2. Секретно – по списку № 1. Текст пункта изъят

3. Секретно – по списку № 1. Текст пункта изъят

4. В целях обеспечения контроля ситуации в приграничных регионах и оперативного реагирования, создать в г. Москва Межрегиональный оперативный штаб (МРОШ-Украина) а в регионах – Региональные оперативные штабы. Штабы создавать на материально-технической базе ФСБ РФ с привлечением ресурсов МВД РФ. Положения о МРОШ и РОШ – представить на утверждение к 01.08.2020 года.

5. Руководителям предприятий регионов с 02.07.2020 г. и до особого распоряжения принять дополнительные меры по обеспечению безопасности работы предприятий, установить круглосуточное дежурство ответственных лиц и организовать дополнительные посты охраны за счет предприятий.

6. Руководителям учреждений и предприятий, независимо от форм собственности, взять под усиленный контроль с 02.07.2020 г. и принять все необходимые меры по сохранности сетей электро-, газо-, водоснабжения, теплоснабжения и других коммуникаций, складов и хранилищ.

7. Начальникам УМВД России в указанных краях, областях, республиках, городах федерального значения укрепить действующие наряды и организовать дополнительные посты милиции на территории регионов:

• обеспечить тщательный досмотр транспорта, перевозимого груза, пассажиров с целью недопущения проникновения экстремистов, оружия, взрывчатых веществ;

• ужесточить контроль за проживающими иностранными гражданами и гражданами, прибывающими из других регионов. Особое внимание обращать на лиц, слабо владеющих или не владеющих русским языком, уклоняющихся от регистрации, пытающихся расплатиться иностранной валютой;

• организовать круглосуточное патрулирование в регионах;

• организовать на базе РОВД, ГУВД специальные огневые группы (СОГ) для быстрого реагирования на критические ситуации, обеспечения вооруженного патрулирования сельской и лесной местности. Провести подготовку и боевое слаживание указанных подразделений с подразделениями ОМОН, СОБР;

• сориентировать личный состав органов МВД на выявление подозрительных лиц (групп лиц), не имеющих постоянной регистрации в указанных регионах, слабо владеющих или не владеющих русским языком, проживающих в дачных кооперативах, садовых домиках, гаражных кооперативах, сельской местности, имеющих при себе и/или распространяющих украинскую, украино-фашистскую (бандеровскую) символику и литературу, проявляющих повышенный интерес к объектам инфраструктуры, местам массового скопления людей, другим объектам повышенной опасности, скрывающихся в лесных массивах, замеченных с оружием;

• отделу ГИБДД принять необходимые меры по выявлению бесхозного автотранспорта, автотранспорта, длительное время припаркованного у зданий общего пользования.

8. Начальникам Московской, Куйбышевской железных дорог усилить контроль за подвижным составом железнодорожного транспорта, проходящего через указанные станции, организовать дополнительные посты охраны. Через средства массовой информации довести до пассажиров информацию об усилении бдительности при нахождении в поездах.

9. Начальникам управления по делам ГО и ЧС привести в готовность (без прекращения работы) невоенизированные формирования, дежурные аварийные силы и средства.

10. Управлениям образования провести с директорами школ, заведующими детскими садами инструктаж по вопросам усиления бдительности среди сотрудников и детей.

11. Управлениям здравоохранения предусмотреть резерв необходимых медицинских препаратов, материалов на случай возникновения ЧС. Принять дополнительные меры по охране и защите лечебных учреждений.

12. Управлениям культуры, управлениям по труду, социальным вопросам, спорту и делам молодежи с целью предупреждения значительного скопления населения ограничить проведение культурно-массовых мероприятий.

13. Главам городских и сельских администраций с целью предупреждения и недопущения террористических актов в жилых домах высотной постройки через службу ЖКХ организовать обследование подвалов, лифтовых шахт, чердаков, мусоросборников для выявления подозрительных лиц и предметов.

14. При возникновении чрезвычайных ситуаций немедленно принимать меры и докладывать в местные УМВД, УФСБ, управления ГО и ЧС.

Директор ФСБ РФ

Министр внутренних дел РФ


Ростов-на-Дону. Территория вертолетного завода. 17 августа 2020 года. Продолжение

Расписался в журнале ознакомления. С секретными пунктами по списку «один» я отдельно ознакомился – хотя с ними-то как раз действующий резерв знакомиться не имел права. Собственно, эти пункты не содержали ничего для меня нового: на территории Украины активно действуют агенты враждебных иноразведок, в частности американской, британской, европейской, разведки НАТО, продолжается работа лагерей подготовки боевиков и диверсантов с особым упором на подготовку русскоязычных диверсантов и диверсантов из национальных и этнических меньшинств России. Готовят татар, башкир, только не смейтесь – якутов и еще сибиряков. Последние – это русские, которые то ли обезумели от жадности, то ли им домовой пыльным мешком сзади по голове ударил. Пропаганда проста до безобразия: в Сибири народа миллионов двадцать, а природных ресурсов до черта, отделимся и станем жить намного лучше. При этом придумывают какой-то народ – «сибиряки», у которых нет ни национального прототипа, ни языка – шпарят на русском. Вроде говорят о какой-то особой роли сибиряков в антибольшевистском сопротивлении – я тоже антикоммунист, но я помню, что сибиряки-то как раз Колчака предали. В общем, все на уровне детской самодеятельности, но это пока. Едут в украинские лагеря и с Сибири, и как только вернутся – будет уже не детская самодеятельность. Будет кровь.

Предлагаемые меры тоже не представляли собой ничего нового. Усилить контроль на границе, поддерживать антибандеровское сопротивление, проводить активные мероприятия по уничтожению лагерей подготовки, особо активных бандглаварей, на руках которых кровь и русских, и украинцев. Активизировать агентурную работу с целью проникновения в бандеровские группировки. Новостью было только задействование спецназа погранвойск для действий в приграничной зоне, но на территории Украины – с целью поддержки антибандеровских сил или ликвидации бандеровцев, готовящихся к нелегальному переходу границы. Раньше этого не допускалось, все-таки границу контролирует миссия ОБСЕ.

Еще одна новость – создание ЦШПД, Центрального штаба партизанского движения. Это, считай, если не война, то что-то очень близкое.

– Мы в этой схеме – где? – спросил я.

– РОШ – Ростов, – ответил Кивалов, – создается на базе местного УФСБ, им там делать нечего. ФСБ, МВД местное – на них контрразведывательные и заградительные действия. Не мне вам объяснять, что творится в приграничной полосе. Контрабанда и в ту, и в другую сторону, вооруженные отморозки шляются, границы фактически нет. Контрабандисты, если им хорошо заплатить, слона протащат, что в ту сторону, что в другую. Мы к ним не относимся, у нас федеральное подчинение, напрямую – на МРОШ – Украина. По схеме – мы группа связи при ЦШПД, задачи – координация действий, самостоятельные действия за линией фронта, подрывная и агентурная работа на территории Украины. Задача – за счет превентивных действий не допускать концентрации крупных банд бандеровцев в приграничной полосе, ликвидировать лагеря подготовки, особо непримиримых бандглаварей, противодействовать попыткам НАТО закрепиться на территории Украины. Ну и главное – за счет превентивных боевых и агентурно-оперативных действий не допускать развертывания террористической активности на территории Российской Федерации. Эта задача сейчас стоит в приоритете перед всеми другими, задача межгосударственного урегулирования стоит перед дипломатами, наши задачи – совсем другие. И под них нам дают тридцать дополнительных штатных единиц, это уже согласовано. Одну из них займете вы.

Я сидел и думал… пытался вспомнить, когда и с чего все началось. Вроде и произошло-то это совсем недавно, по историческим меркам три-четыре года – это миг, мгновение. Но память уже отказывается вспомнить… когда по-настоящему полилась кровь, когда перестали быть людьми, когда озверели…

Я говорил с беженцами, и не раз. Взрослые мужики… совсем не похожие на тех, что трещат по Интернету, обвиняя Россию в том, что она их слила. Эти говорят спокойно – сами виноваты. Не смогли, не сказали людям то, что надо было сказать, не донесли. Но наше дело правое, и мы победим. Так вот – в первое страшное лето, когда обе стороны просто кинулись друг на друга, не представляя последствий, – в это первое лето ополчение отпускало назад практически всех. Просто брали обещание, что больше никогда не вернутся в Донецк. И отпускали. И мы – на границу шли беженцы, выходили раненые, вырвавшиеся из окружения украинцы… мы их принимали, кормили, лечили, пытались обустроить, кто хотел вернуться назад, – тех отпускали. Тогда еще не было такой злобы, такой ненависти… и сами украинцы считали, что все это не всерьез, ненадолго, в том числе и с Россией. Я был одним из тех, кто опрашивал тогда пленных… украинский офицер-десантник с Львова, западенец, попросил сигарету. Я дал – не курил, но сигареты у меня всегда были под рукой, для установления контакта. Он подкурился, затянулся от души и с горечью сказал по-русски: кто бы нас помирил…

Но помирить оказалось некому. Наоборот, мировое сообщество – твари проклятые – всеми силами толкало к войне, и прежде всего – украинцев. Толкало, обещало, трубило в мировых СМИ, вводило какие-то санкции. Нам эти санкции, знаете ли… И не такое переживали.

А вот сейчас – озверели. И с той, и с другой стороны. Нет больше обменов пленными, нет надежды на то, что вот-вот, только немного еще – и…

Есть только горечь в душе, злоба, могильные холмы за спиной, рвы, в которых наскоро схоронены друзья, руки, привыкшие к автомату и острое желание дать другим почувствовать хотя бы частичку той боли, которую чувствуешь ты. В этом-то и проблема – ты чувствуешь боль, но не знаешь, не представляешь, какую боль чувствуют другие…

– Есть одна проблема, – сказал я.

– Какая именно?

– Я побывал в плену. У американцев. До сих пор отстранен от оперативной работы. Проверка не завершена.

– Завершена. Дело закрыто приказом директора ФСБ. Больше ничего нет.

Глупости говорить я не стал. Почувствовал, что произошло что-то серьезное.

Тем временем Кивалов достал из стола планшетноутбук, перегнул его так, что он превратился в треугольник, повернул экраном ко мне.

– Посмотрите внимательно. Если увидите знакомые лица – дайте знать. Окей?


Украина, близ Киева. Аэропорт Гостомель. 11 августа 2020 года. Бандеровщина

Было холодно. Шел дождь, оставляя на стеклах машин мутную пелену. Щетки стеклоочистителей метались по стеклу, разгоняя воду, но дождь снова заливал стекло. В этом было что-то… предупреждающее.

Сизифов труд.

Молодой охранник, на минуту выбежавший из теплой караулки, едва проверил документы, выбросил руку в нацистском приветствии:

– Слава Украине!

Машины тронулись…

Их путь вел к ангарам, где базировались самолеты авиакомпании «Антонов» – одного из немногих коммерчески успешных предприятий Украины. Его успешность базировалась на том, что он эксплуатировал флот из семи самолетов «Ан-124 Руслан» и уникального, единственного в мире самолета «Ан-225 Мрия». Американцы по какой-то причине не хотели выпускать на рынок свои сверхтяжеловозы, и единственным конкурентом была базировавшаяся в Поволжье авиакомпания «Волга-Днепр». До 2013 года планировалось возобновление производства самолетов, были даже получены заказы на семьдесят машин, но далее, в связи с известными событиями, проект был аннулирован. Русские начали подготовку к самопальному производству «русланов», фактически украв конструкцию, а также создали в Ульяновске новое КБ, специально ориентированное на проектирование тяжелых и сверхтяжелых самолетов. Украинцы тоже не бросили этот проект, сейчас подготовка к возобновлению производства «русланов» шла в Абу-Даби, совместно с финансируемой местным эмиром программой развития промышленности: планировалось наладить выпуск как классического «Руслана», так и «Руслана» с грузовым отсеком в полтора раза больше, чем у оригинала, двигатели планировалось использовать самые распространенные, не украинские, а от «Роллс-Ройса». В Абу-Даби вкладывали деньги в авиапромышленность, там уже запустили в производство истребитель, взяв за основу проект «Нови Авион», остановленный после распада бывшей Югославии, и вот теперь – планировали освоить и гамму грузовых самолетов, в том числе «Ан-124» и «Ан-70», создав авиапроизводителя мирового уровня. Украинцы тоже радовались… это все подавалось как пример выхода Украины на внешние рынки, только здравые люди понимали, что самолет, собираемый в Абу-Даби и с британскими двигателями, – это уже не украинский самолет. Для украинских самолетов больше не было места в небе, и украинские конструкторы самолетов, двигателей, ракет ехали либо в Россию, либо в Абу-Даби – правда, об этом не упоминали по телебаченью. В Абу-Даби уехало больше половины остававшихся в стране конструкторов «Антонова», это считалось длительной командировкой, и Украине даже что-то платили… но все понимали, что они вряд ли вернутся…

Такая вот… перемога… со зрадой пополам.

Машины остановились возле ангара, старший посмотрел на часы.

– Полчаса…

– Могут отменить посадку.

– Они сядут…


Самолет действительно сел в дождь, это был «Ил-76», принадлежавший одной из многочисленных офшорных транспортных компаний – эта имела прописку в ОАЭ, но совершала полеты по всему миру. Этот рейс шел из Турции с грузом оружия и боеприпасов: через Турцию. Украина за счет западных партнеров закупала себе оружие, поставки шли как собственно турецкого оружия, так и многочисленных трофеев из Сирии и Ирака, проследить судьбу которых было совершенно невозможно. Это были не официальные закупки – таким образом закупались украинские боевики из УНА-УНСО, УВО и других многочисленных бандеровских организаций и групп. Этим же путем в Украину шли наркотики, но немного. Основным путем был водный, либо напрямую через Турцию, либо из Грузии – в Одессу.

Бандеровские боевики – все они принадлежали к Центральному проводу, главным среди них был Дiд – вышли под дождь, чтобы поприветствовать спустившегося по боковому трапу человека.

Человек был невысок, коренаст, типичный турок по виду, чисто выбрит. На вид ему было лет пятьдесят. Он был одет в западную одежду, с ним была только небольшая сумка. Один из сопровождающих Дiда бандеровцев раскрыл зонт…

Дiд шагнул навстречу прибывшему, они обнялись…

– Хвала Аллаху, ты прибыл… – сказал Дiд.

– Не говори о том, чего не понимаешь, – отрезал прибывший, – поехали…


Машины неслись по трассе в Киев мимо блок-постов и заграждений, обгоняя редкие машины на трассе. Они ехали в черном микроавтобусе «Шевроле Экспресс», который был своего рода символом второго Майдана. Его пригнали из Межигорья, до революции он принадлежал сыну Януковича. Автобус захватил Правый сектор, они рассекали на нем по Киеву, потом начался скандал – и они вроде как сдали его государству для продажи на аукционе. Его, кажется, даже продали на аукционе, где собирали деньги на помощь раненым в АТО, антитеррористической операции – первом этапе гражданской войны в Украине. Но потом он все равно каким-то образом оказался в руках Правого сектора – политического крыла боевых организаций на Украине – и использовался для встречи гостей и VIP-перевозок по Киеву[6].

– Как жив, брат?.. – спросил Дiд, сидя за столиком, напротив гостя.

– Как жив… как жив… сердце болит.

– Ничего… В Днепре подлечим… там у нас израильские врачи працюют.

– Нет, дорогой… – сказал гость. – Мне уже все. Отходился…

– Перестань…

– Дело не в том, когда ты умрешь. А как…


Ростов-на-Дону. Территория вертолетного завода. 17 августа 2020 года

– Гостомель?

– Он самый. Узнали кого-то?

Я откинулся назад на спинку стула.

– Съемка паршивая, но главный среди них – похоже, что Дiд Шукарь. В миру – Александр Кваснюк, бывший полковник СБУ, крайне нетерпимый украинский националист. Прямая связь с кланом Турчинова, он поднялся, когда Турчинов был главой СБУ. Сливал информацию во время второго Майдана, участвовал в организации покушений на Януковича, имеет отношение к делу снайперов. Оттерт и уволен со службы зимой 2020 года в связи с радикальными взглядами. В настоящее время занимается тем же самым, только в Центральном проводе, то есть на добровольных началах. Один из руководителей разведки движения, точную его должность я не знаю, и вряд ли кто-то знает. Идейный.

– Как, по-вашему, его можно купить?

– Нет. Фанатик.

Полковник утвердительно кивнул.

– Еще кого-то опознали?

– Нет. Судя по автоматам – быки.

– А тот, кто прибыл на самолете?

Я пожал плечами:

– Инструктор… что-то в этом роде. Там полно всякой швали обретается…

Полковник пригладил волосы на голове, он был пострижен не коротко, волосы были уложены в самую простую прическу, как у школьника – полубокс. Они были какие-то сивые… не с проседью – а именно сивые, блеклые.

– Прибывшего самолетом удалось опознать мне. Сулимов Мамед Омарович, бывший капитан Главного разведывательного управления Генерального штаба. Служил в Закавказском военном округе, закончил Военно-дипломатическую академию, профессиональный разведчик, подрывник. Тренировался в Балашихе на курсах усовершенствования офицерского состава, направление – Ближний Восток. Владеет турецким и арабским языками. В тысяча девятьсот девяностом году – после событий в Баку – демобилизовался из рядов Советской армии, примкнул к радикальным националистам. Участвовал в событиях в Карабахе, затем в Чечне на стороне бандформирований Дудаева, по некоторым данным, участвовал также в событиях в бывшей Югославии и в Ираке, на стороне Аль-Каиды. Участник событий на Украине с первого дня Майдана, затем советник в бандформированиях Национальной Гвардии, эксперт. По нашим данным, в последнее время обретался в Турции, консультировал местную разведку и спецназ по методам реагирования в связи с событиями в Сирии. Сейчас переброшен на Украину, чему есть, по меньшей мере, одно подтверждение.

Полковник наклонился вперед, сцепив пальцы в замок:

– Мое подтверждение. Сулимов во время первой чеченской был заместителем командира интернационального батальона, в состав которого входили боевики УНА-УНСО, а также боевики с территории Афганистана, Турции, бывшей Югославии, Судана. Фактически занимавшаяся им должность – заместитель командира батальона по боевой подготовке. И уже тогда он вынашивал очень серьезные планы…


Далекое прошлое. Чеченская республика Ичкерия, 12 км южнее Гудермеса. Исти-су. 30 мая 1995 года

В двенадцати километрах южнее Гудермеса есть приметное место: горячие источники Исти-су. Место известное, дорога к нему протоптана не одним поколением людей. Там ничего примечательного нет – место как место: невысокие холмы, орешник, зеленка. Какие-то невысокие старые домики, построенные для переодевания – их мало. Дорога поблизости – сельская: либо идешь пешком, либо подвезут на тракторе. Сами источники также не представляют из себя ничего особенного: просто дыры в земле, температура воды градусов шестьдесят – в свое время со всего Союза ездили сюда лечиться. Там можно яйца варить. От воды поднимается парок, ветерок шевелит многочисленные, оставшиеся еще от прежних времен ленточки на кустах. Их завязывали, загадывая вернуться.

Местная «ментовская» белая «Нива», короткая, проходимая, прыгучая как козел, с креплениями для станка АГС в багажнике: удобно – ночью подскочил к блоку, выпустил короб – и ходу, надсадно завывая мотором, преодолела последний взгорок и остановилась. В машине были двое: один в милицейской форме, другой в солдатской, федеральных сил. Второй был за рулем, его лицо было с небольшим шрамом.

Именно он первым и вышел из машины, прихватив автомат АКМС, настороженно огляделся. Горы… кустарник… место для милиции совсем неподходящее. Проклятая зеленка – из нее то и дело гремели автоматные очереди, и все больше матерей в бескрайней глуши России получали серые, скорбные листы похоронок, где говорилось, что их сын погиб, но не говорилось – за что.

Из машины полез и мент, полноватый, но крепкий, типичный чеченец, хозяин. Огляделся, гулко, как в бочку крикнул:

– Ого-го!

Горы передразнили его: го… го… го…

Из зеленки вышли люди. Трое, обросшие бородами, с автоматами…

– Давай, Сережа… открывай багажник…

Автоматчик открыл багажник, достал массивную сумку. Звякнуло стекло…


Сошлись на полянке. Мент обнялся с каждым из пришедших. Потом пошли к источникам – искупаться, пропарить кости в немилосердно горячей целебной воде. Начали раздеваться…

– Сережа… организуй пока… – весело крикнул мент.

Сережа начал раскладывать еду на капоте.

– Ты ему доверяешь? – негромко спросил один из бородачей. – Он же русский.

– Да какой он русский, – не меняя прежнего веселого тона, ответил мент. – Он наш, чеченский, в Грозном жил. Мой брат с ним в одной школе учился, когда русские Грозный брали, его контузило сильно. Брат его домой привез, не бросать же… Не думай, он своих сильно ненавидит. Сам на дела ходил… понятливый…

– А я вот думаю… – настойчиво сказал боевик.

– Ну вот что, – голос мента внезапно построжал, – не тебе решать, дорогой. Если есть претензии ко мне – обращайся к Асламбеку, понял?

– Хорошо, хорошо…

Мент подмигнул:

– Алию помнишь? Вот, думаю ее за Сережу выдать. А то – наши-то ее никто не берут, пропадет…


Горячая вода не располагала к долгим разговорам, потому какое-то время мент и пришедшие неизвестно откуда боевики просто парились, отложив автоматы на край источника. Вода действительно была живительной. Особенно для тех, кто провел холодную зиму в горах, ночуя на снегу и в пещерах, кто застудил ноги и посадил почки. Менту это тоже было полезно – лишнего у него было килограммов пятьдесят…

– Кого ты привел? – спросил мент по-чеченски, закрыв глаза. – Я его раньше не видел. Он чеченец?

– Нет. Очень хороший специалист. Карабах. Среди наших зовут Микаил.

– А…

– Со Мамед, – сказал по-чеченски один из пришедших боевиков.

– Я Аслан, брат Асламбека Гудермесского. Говори по-русски, мне нетрудно. Знаешь русский?

– Да.

– Хорошо…

Вода расслабляла. Если закрыть глаза, то могло показаться, что вернулось то старое мирное время, когда он не был таким толстым, таким продажным и таким отвратительным сам себе, когда он учился в Ростовской школе милиции и гордился своей формой. А еще у него была девушка Нина, и он хотел жениться на ней, но родители сказали, что так не годится. Он должен жениться на чеченке и продолжить свой род. За него сосватали Фатиму, дочку начальника местного РАЙПО, и на тех харчах он сильно разжирел, и теперь был таким, какой он есть. Тогда же он научился брать взятки: тесть научил.

– На днях вагон пойдет… – сказал, не открывая глаз, мент. – Там бабки для Дагестана. Люди шепнули – арбуз[7]. Две трети надо будет отдать…

Кому отдать – было понятно: русским. Эта война вся целиком крутилась вокруг денег. Да и до войны было… много чего. Вы думаете, что все эти многомиллиардные аферы с авизовками – это все дело рук чеченцев, так, что ли? Ага, держи карман шире. Чтобы все это провернуть, надо было знать коды подтверждения РКЦ ЦБ РФ. А они секретные, и точно не для чеченцев. Дударику от этой аферы обещали треть, но кинули только пять процентов. Тот сильно обиделся – и эта обида в немалой степени повлияла на его намерение отделяться от России, а потом и вести с ней войну. Если обещают треть, а дают двадцатую часть – это даже не неуважение. Это тебя не воспринимают как человека. По этой же причине заинтересованные люди сделали все, чтобы не допустить личной встречи Ельцина и Дудаева. Потому что компромат у Дудаева на многих был просто убийственным.

Так и тут. Шел вагон, напали чеченцы – потому денег нет. А если не отдать две трети – больше таких вагонов не будет. А те деньги, которые ты закрысил, – потом, когда поймают, засунут тебе в очко. Потому что сами деньги ничего не значат, в чеченских горах ими только костер топить. Их надо поменять на валюту и вывезти. Или вложить. А тут без русских никак не обойтись…

Но и треть от миллиарда – очень хорошие деньги. Особенно если они не у тебя в кармане, а, скажем, на счете в БОНИ, Банк оф Нью-Йорк.

– Беретесь или мне других попросить? – обострил мент.

– Поговорим за столом.


Стол накрыли прямо на капоте «Нивы». Баранина невкусная, потому что баранина быстро стынет, ее надо горячую есть. Лаваш, лук, консервированная черемша из банки. Водка. Боевики ели быстро, жадно. Проголодались…

– Ну, так что с вагоном? – спросил мент.

– Тебе только бы хапать, – с набитым бараниной ртом сказал боевик.

– Это умнее, чем скакать как козел по горам. Все равно, далеко вы не уйдете. Надо с русскими мириться…

Боевик посмотрел на него.

– Не будь ты братом Асламбека…

– И что бы ты сделал? Если воевать с русскими – откуда брать деньги? У нас даже денег своих нет!

– Напечатаем…

– Напечатаем… – передразнил мент, – как раз туалетной бумаги мало. Так берешься или нет, я не слышу?

– Асламбек тебе привет передавал. А вагон – не до того сейчас. Скоро такой вагон будет…

– Мамед тебе скажет…

– Скоро большая акция будет, – сказал Мамед, единственный, кто не пил водки. – Очень большая акция. Надо будет людей собрать. Лучше всего у тебя.

– Сколько?

– Человек двести.

– Ва… на Москву собрались?

– Как угадал?

Мент оторвался от черемши.

– Вы это что… серьезно? Нас же тут…

– А нам Асламбек сказал, что тебе верить можно.

Сами эти слова, вроде как безобидные, на самом деле давали понять, что если они не договорятся, то живым он отсюда не уйдет. Чьим бы братом он ни был.

И мент понимал, что та система круговой поруки, которая существовала до войны, когда за одного поднимался весь род, с автоматами, и даже Дударик не мог ничего сделать, – она ушла в прошлое. Теперь многое определяет война и ее логика. Убить могут любого. В том числе и его самого.

– Мне верить можно, – сказал мент, – но я дело делаю. Если бы не я…

Один из боевиков покивал:

– Мы знаем, брат. Ты много сделал для нас: и братьев от беды спасал, и денег немало дал. Но сейчас дело обстоит так – мы или они. Если сейчас не перехватить русистам глотку – они задавят нас. В горах люди держатся из последних сил. Больше некуда отступать…

Мент покачал головой:

– Я понял. Жалко все же вагон…

– Не переживай, дорогой. Время придет, нам Русня будет вагонами дань грузить, да…

– Этот парень… – вдруг сказал Мамед-Микаил, – как его зовут?

– Сережа.

– По-русски хорошо говорит?

– Хорошо. А что?

– Думаю его с собой взять. Нам русские нужны – мало нас…

Мент досадливо стукнул кулаком по капоту:

– Эх… вот и Алия осталась одна. Хорошо. Поговори с ним…


Ростов-на-Дону. Территория вертолетного завода. 17 августа 2020 года. Продолжение

Мы все потеряли что-то
В этой безумной войне…
Крылья

– Получается, товарищ полковник (подбавил специально, вроде как уважение начальству), – Мамедов был в составе группы боевиков, захвативших Буденновск?

– Да, был, – с неохотой сказал полковник, – у него была отдельная группа. Его псевдоним был «полковник Микаил». С ним человек пятнадцать. Все – русские и русскоязычные, которые бы не вызвали подозрений в Москве. В Москве, по-видимому, у них было особое задание. Мне удалось бежать… женщина помогла. Вышел на своих. Они планировали добраться до Москвы, одна группа штурмом берет Останкино, другая – захватывает Белый дом. В Москве к ним должны были присоединиться еще несколько десятков боевиков из местных общин, для них они везли большое количество оружия, намного больше, чем нужно было им самим. Идти планировали через Хасавюрт, и дальше – на север. После того как я ушел, посчитали, что операция сорвана, но на всякий случай прикрыли Москву и Ростов. А эти твари…

Я ничего не сказал. А что тут сказать.

– Я прочитал ваш рапорт. Вы уверены, что американцы попытались наладить с вами контакт…

– Да. Не знаю только зачем.

– А сами как думаете?

Я задумался… тут главное не что сказать, главное – как.

– Я думаю, в США существуют разные точки зрения на то, что происходит на Украине. В конце концов, на Украине происходит много такого, что иначе как фашизмом не назвать. И те, кто помогает Украине, замазались в этом по самое не балуй. А должны существовать и конкуренты этих людей… в Пентагоне… в НТС… теперь это НТС. Следовательно, если они хотят убрать своих конкурентов, они должны найти грязь на них, а где можно найти эту грязь, как не на Украине. Я указал в отчете: отказ от попытки наладить контакты с американцами, не узнать, что они хотят, было бы большой ошибкой.

– Ну… после того, что произошло в Риге, первым делом они хотят вас повесить… наверное. Причем не факт что за шею.

– Может, да. А может, и нет. Все зависит от того, насколько им нужна дружба с кем-то из нас.

– И вы готовы рискнуть? Даже с учетом, что мы не будем вытаскивать вас из Гуантанамо… или куда они вас могут забрать.

Я пожал плечами:

– Жизнь – это риск. Двум смертям все равно не бывать…

Полковник какое-то время сидел неподвижно… словно взвешивал что-то в уме. Потом решительно поднялся из-за стола.

– Идемте…


Толстая полиэтиленовая пленка, наскоро собранные конструкции каркаса, примерно такие, из каких делают полки в супермаркете, приглушенный свет многочисленных мониторов. Большой стол, он же – плоский дисплей, на котором сейчас карта Западной Украины со спутника. Почти бесшумно работающий цветной принтер, выдающий все новые и новые снимки, уже с результатами первичного анализа.

– Лагерь М11. На сто пятьдесят человек. Полностью уничтожен, не восстанавливался.

Черным – земля, более светлым – дороги, лес, строения. Черная гать пожарища в лесу – прямое попадание ракеты.

– Лагерь М26. На сто человек, мы его определили как место подготовки снайперов. Признан полностью уничтоженным, активно восстанавливается.

Фигурки людей, ломаная линия обрыва – в этом месте холмы переходят в невысокие Карпатские горы.

– Объект О3. Трускавец, бывший санаторий «Кристалл», определен нами как местный бандеровский штаб, определено наличие иностранных инструкторов. Уничтожен прямым попаданием ракет, по агентурным данным – двухсотых и трехсотых отправляли на Варшаву двумя С130. В настоящее время организован новый штаб, место – санаторий «Молдова».

Руины здания… это кто-то строил для людей, для того, чтобы они тут отдыхали. Строила совсем другая страна, для совсем других людей… для простых людей, для работяг. Какое мы имели право разрушать труд людей?

А какое они имели право ставить там бандеровский штаб?

Кто бы нас помирил…

– Объект Д4…

Дальше… дальше… еще живы люди, которые жили в одной, общей стране. Они и подумать не могли о том, что ракеты, разработанные в Днепропетровске, будут угрожать Киеву, а воткинские – бить по Трускавцу.

И самое страшное – мы уже не представляем ничего другого, кроме этого. Я уверен, что и у украинских планировщиков тоже есть карты, на которые нанесены наши города. И на них тоже что-то наведено.

– Новый лагерь, присвоен номер М41. На двадцать – двадцать пять человек. По-видимому, после нанесения удара в рамках операции «Листопад» они больше не рискуют создавать крупные лагеря. Несмотря на неудобство и большую потребность в инструкторах, они теперь не делают лагерей вместимостью более двадцати пяти – тридцати человек. Вот типовой лагерь – видео оперативной съемки.

Глухой лес, мало света, полог из ветвей, толстый ковер листвы. Палатки выглядят как нарывы на земле, сверху они полностью закрыты теми же листьями.

– Такие лагеря удается вскрывать только по применении термодатчиков, они показывают наличие источников тепла. Спутники такие лагеря не вскрывают. Таким образом, можно с уверенностью сказать, что далеко не все лагеря нами разведаны и нанесены на карту.

Снимок. Пятерка парней – рой. Руки вскинуты в нацистском приветствии, один – встал на колено. У одного обращает на себя внимание магазин на его «АКМ» – очень длинный. Я его знаю – на сорок семь, марки «Термохолд». Значит, прямые поставки из США, или просто доброхоты постарались. Послали в посылке. Еще у одного снайперская винтовка – похожа на «Рем-700», с глушителем серого цвета. Точно – спецназ.

Выпускники одного из таких лагерей.

Чем отличаются от них выпускники диверсионных школ ДНР? А тем, что бандеры – пидоры, а ДНР – за наших. Вот и все. Больше это вам никто и никак не объяснит.

– …операция «Листопад» пусть и привела к серьезным потерям личного состава и фактическому срыву летней террористической кампании, однако не привела к полному разрушению террористической структуры либо отказу от подрывных и террористических методов борьбы. Наоборот – в почтовый ящик одного из сотрудников УФСБ по Ростовской области подбросили колорадского жука и флешку. Из записи следует, что террористические группы УНА-УНСО объявляют нам открытую войну и предупреждают о начале террористической кампании в крупных городах РФ. Кроме того, зафиксировано прибытие в регион новых наемников и инструкторов из США, Турции, Великобритании…

Мы – их. Они – нас. И все – по кругу…

– Таким образом… следует признать, что, несмотря на достижение тактических целей, коренного перелома в ситуации после реализации «Листопада» не произошло.


– Ситуацию себе уяснили? – спросил полковник, когда мы поднялись с брифинга в его кабинет.

– Да. Только не понимаю, при чем тут я.

– Вы… вы довольно уникальный человек. Как с разведывательным, так и с контрразведывательным опытом.

– Прошу прощения. Мой разведывательный опыт исчерпывается парой острых акций. Это нельзя назвать опытом.

– И тем не менее у большинства нет и этого. Вы же курировали агентов, которые забрасывались на ту сторону границы, и их возврат.

Я ничего не сказал. Но подумал, что однажды возврат-то обеспечить я и не смог.

– Я предлагаю вам подключиться к операции «Соловей». Вам, с вашим опытом, там самое место. А поскольку она ведется в основном в Москве – вы будете там, на виду… в том числе и у американцев из посольства.

Полковник достал из ящика стола еще одну фотографию, перебросил мне:

– Он?

Он. Марк. Тот самый, которого подослали ко мне в Риге. Тот самый, благодаря которому мне удалось сбежать.

– Он.

– Марк Уильям Шоу. Запрошен как юридический советник посольства. Мы дали согласие.

Ну вот. Теперь все понятно. Откуда ноги растут и вообще.

– Он проворонил меня в Риге. Если бы это сочли провалом, ему никогда не светило бы назначение. Тем более юридическим советником.

– У него должно было быть высшее юридическое образование.

– Оно у него есть, думаю. Он представился как сотрудник ФБР.

– Ясно. Итак?

– Да.

– Вот и отлично.

У меня были свои соображения насчет всего этого. Правда, я не хотел озвучивать их вслух…


Москва. Английский паб. 19 августа 2020 года

Я нем, но ты слышишь меня,
И этим мы сильны.
Виктор Цой

В Москве у меня были старые знакомые…

Едва только бросив вещи на съемной квартире, я позвонил по телефону и договорился о встрече. Место для встречи выбрал мой контрагент, хотя я знал его – английский паб «Альбион», на Манежной площади, вход со стороны Александровского сада. Место считалось довольно демократичным, его изюминка заключалась в том, что тут могли коротать время как люди, работающие в Кремле, так и оппозиционеры, тусующиеся у Манежки. Они обычно занимали разные концы зала и старались не смотреть друг на друга.

Заведение было демократичным. Музыка так и осталась хорошей, правда, несколько потяжелее, чем должно быть в стандартном английском пабе. Набор блюд – полностью как в пабе, из изюминок: вишневое пиво. Несмотря на обеденный перерыв, столик мне нашелся, причем хороший, с удобными, мягкими креслами.

Едва я приземлился, в бар заскочил и Серега. Он однокашник, мы вместе учились… неважно где. Разница между нами была в том, что я терпеть не мог бюрократию, а он ее обожал… или удачно делал вид, что обожает. Поднялся он высоко.

– Физкульт-привет! – Он плюхнулся напротив. – Слышал, тебя смертью храбрых…

– Долго жить буду…

Подошла официантка. Я взял цыпленка табака, Серега – немного пастушьего пирога. Вместо пива попросил воду «Эвиан».

– Служба…

– У меня тоже…

Когда долго не видишься с человеком… потом очень сложно начать разговор. Не знаешь, с чего начать, интересы разные.

Потрепались о старых друзьях. Потом принесли жратву, мы вгрызлись в яства. Гудела музыка… вокруг шумел многомиллионный мегаполис – и почти никому в нем не было дела до того, что всего в паре часов лета от него люди вгрызаются друг другу в глотки, остервенело рвут друг друга на части. И умирают, истекая кровью…

– Ты знаешь, откуда я?

Серега кивнул, поедая пирог.

– По Украине кто главный?

Он пожал плечами.

– Все. И никто. Занимается там Хрулев, но постольку поскольку. На него еще много навешено… на нас – тоже. Во.

– А что спрашиваешь?

– Как ты смотришь на прямой канал с американцами?

– То есть прямой канал с американцами?

– То и есть. Как ты думаешь, я выскочил из плена?

Серега отставил пирог в сторону.

– С этого места – поподробнее…


Зачем я играл в эту игру? Ну… затем, что мог, затем, что у меня были возможности. Затем, что хотел помочь Сереге, а тот, вероятно, потом поможет мне, но это не главное. Главное – это то, что я тоже что-то должен дать американцам. И это «что-то» – канал на самый верх.

Дело в том, что Украина – и то, что вокруг нее происходит, – превратилась в большую кормушку для очень многих людей, в том числе и из моего родного ведомства. Война – это внеочередные звания, это неподотчетные деньги на агентов, это контролируемые и неконтролируемые потоки водки, оружия, наркоты. Нет, я никого конкретно не обвиняю. Просто с какого-то момента война превращается в самоподдерживающийся реактор. И остановить его не заинтересованы обе стороны. Даже если они одержат победу.

Что, если одержим победу мы? Сколько земли нам не хватает от того, что у нас есть? А вот попилы и откаты на восстановлении, на беженцах – будут гигантские.

А если победу одержат украинцы – не ту, что у них есть, с громкими взрывами и тихой ненавистью, а настоящую? И Крым вернут, может, и еще что отхватят – в общем, что душе хохлячьей угодно. Что тогда будет отвечать власть на вопрос, а почему мы так плохо живем? На кого стрелки переводить? Ведь ничего, по сути, не изменилось – все тот же криминально-олигархический паханат у руля, только скрываться он уже не намерен, диктатуру рядит в государственную необходимость. А так – не будет Хутинпуя, не будет Крымнашего – их же просто снесут…

А вот я хочу все это прекратить. Потому что собираю деньги и решаю вопрос по операции для Ирины. И не хочу, чтобы другие Ирины, Кати, Маши и Наташи остались без ноги в двадцать лет. И чтобы они заманивали бандеровцев в темный угол, чтобы потрахаться, а потом прикончить – тоже не хочу. Не по-человечески это.

Кто-то должен просто это прекратить. И мне нужен Серега. Потому что это не только мой шанс, не только шанс тысяч и тысяч украинцев и русских не сгинуть в братоубийственной бойне – это и его шанс. Шанс выделиться. Стать нужным. Быть на слуху. Решить проблему.

А американцы – это очень большая проблема.

– Ты уверен, что это не подстава?

– Нет.

– А сам как считаешь?

– Думаю, не подстава.

– С американцем виделся?

– Еще нет.

Серега достает криптофон:

– Пиши номер. Это прямой.

Я записываю.

– Это на экстренный случай. Давай определимся – форум, файловый пакет.

– Нас никто не слушает.

– Смеешься, что ли?

Слушают всех. И всегда. Я думаю, слушают даже Первого. К этому просто надо привыкнуть. Органы – они такие. Думаете, со времен Ленина – Сталина они сильно изменились? Боже упаси.

– Хорошо, давай.

Обговариваем основной способ связи. Он прост – есть специальные программы, позволяющие отрезать кусок от файла. Способ связи: просто один кусок оставляешь на одном форуме, другой – на другом. Можно еще зашифровать…

– Как встретишься с пиндосом – сразу отпиши.

– С американцем.

– Один хрен!

Перекрикивая нас, гремит «Биг Ган». Большие пушки как нельзя кстати.

– Сначала скажи, что вообще делается. Кто что думает, какие подвижки по Новороссии?

Серега берет паузу, думая, что сказать, да как, да какими словами. Потом начинает говорить…

– Расклад, в общем, тот же. Новороссия нам на фиг не нужна, нам нужна Украина. Новороссия – средство, не более того. Правда состоит в том, что без американцев нам хана. По многим направлениям.

– Даже так…

– Вот только не надо патриотической хрени, хорошо? Американцы – лидеры, и останутся таковыми еще лет десять. Китайцы тоже не дураки, все, что им нужно от нас, – это ресурсы. Они с нами ничем не делятся, а в области технологии они сами отстают. Им просто нечего нам дать. Поэтому альтернатив работы с ЕС и США не существует. Все, что мы делаем сейчас, – это тянем время. И теряем его.

– Я слышал, мы с китайцами хорошо разруливаем. Покупаем самолеты, беспилотники. И они многое покупают.

– Ерунда это все. То, что делает Китай, – это потребительский рынок. Причем не последний писк. Американцы последние пять-семь лет им не дают вообще ничего. Ты думаешь, у них кто что хочет, тот то и творит? Вот тебе. Хрен. Многие вещи ты не купишь ни за какие деньги. Они могут продать тебе порт, но технологию станков нового поколения не продадут ни за какие бабки. Мы с ними неплохо сотрудничали, до того как все это началось. Ты думаешь, Сколково – просто так, что ли, строилось? От переизбытка денег? Были договоренности о том, что нам дадут место в новой технологической волне. Помогут коммерциализировать и вывести на рынок кое-какие наши наработки. Это было бы в общих интересах. Теперь все это стало.

М-да-аа…

– И каков общий настрой?

– Как всегда, разный. Силовики склоняются к решению вопроса силой. От Чернигова до Киева – хорошей моторизованной группировке день ходу. По всем расчетам, хохлы и близко не восстановились, им на это потребуется лет десять. Есть партия мира. Они за то, чтобы послать все к чертовой матери. Пытаются обговорить какой-то нулевой вариант.

– И какой же?

– Ну, в первом приближении – границу закрываем по-честному. С беженцами решаем конкретно: кто хочет жить нормальной жизнью – тех трудоустраиваем где-нибудь подальше от границы. Кто не хочет – с теми говорим уже по-другому; по факту, каждый из них лет двадцать уже себе намотал, а то и пожизненку. После чего амеры и еврики тихо снимают санкции.

– А с бандеровцами что делать?

– Ну… мысль такая, что с ними штатники будут решать. Примерно так же. Если не угомонитесь – никаких кредитов больше не будет, выплывайте, как хотите. Ты же знаешь, что Краина на кредитах сидит, без них они бы еще в первую зиму гикнулись. Это их зона ответственности.

– И кто главный в партии мира?

– Круглов…

Серега вдруг подхватывается:

– Ты только это. Рот на замок.

Я усмехаюсь:

– Могила. Только знаешь, что?

– Г…о этот ваш план. И знаешь почему? Потому что у нас власть народом рулит. А там – наоборот. Властью рулит народ в лице его лучших представителей. А лучшие представители – это те, у кого есть стволы. Если им что-то не понравится, они власть в мусорку посадят. Потом сделают то, что им нравится.

– Это ты Круглову и скажи.

Упомянув фамилию одного из кремлевских небожителей, Серега стухает. Смотрит на часы.

– Короче, заболтался я. Держи меня в курсе, – он внимательно смотрит на меня. – Поможешь, я в долгу не останусь. Серьезно, Вить…

Актер погорелого театра… сейчас расплачусь. Хотя меня этим не пронять – академию ФСБ в одном потоке кончали.

– Без базара…

Серый уходит, я и сам смотрю на часы. Вот такая вот… политика. Потому-то я Москву и не люблю.

Мне что делать? Ну, как говорится в одной пословице, делай то, что должен, случится то, что суждено. Серый мне друг. Без базара. И даже хороший человек – насколько хорошим может быть человек из Администрации Президента. Но есть и другой Серый. Бригадир луганчан, бывший опер луганской уголовки. Есть Децл, которому я ребра сломал за то, что пленного пристрелил, а у него мать правосеки на кол посадили.

И они не заслуживают предательства с моей стороны – и со стороны России тоже не заслуживают. Потому что Серега ставит на кон свою карьеру. А они всегда ставят на кон свои жизни.

Вот такая вот… энтропия.


Москва. 19 августа 2020 года

Москва поразила его с самого начала.

Он какое-то время работал в Киеве… большом и очень красивом когда-то, но сейчас – тихо умирающем в корчах ненависти городе, в городе, где на каждом углу агитация, все выкрашено в цвета национального флага, но при этом ничего не строится, транспорт убитый наповал, по дорогам, в иную яму на которых слон ввалится, шкандыбают дорогущие джипы, и отовсюду, навязчивым рефреном, – пропаганда, пропаганда, пропаганда. Ще не вмерла Украина… он просто не мог это слышать больше. Будучи американцем, он слышал про коммунистическую пропаганду и теперь представлял ее как-то так, как увидел ее в Украине. Вроде и не коммунизм, но замени жовто-блакитный флаг на красный, а «Ще не вмерла» на «В победе бессмертных идей коммунизма…» – и вот тебе пропаганда. Она самая…

В Шереметьево, куда он прилетел рейсом «Аэрофлота» из Франкфурта-на-Майне, оглушал шум, разноязыкий гомон, очереди всюду – на таможню, с таможни. Не похоже было на страну, находящуюся под санкциями. У него был дипломатический паспорт, он прошел зеленым коридором и вывалился в зал. Решил поменять валюту… валюту меняли, но по паспорту, на его дипломатический посмотрели с подозрением, но поменяли двести долларов. В кофейне он купил чашку кофе, подивившись ценам – в Ла Гуардии дешевле в полтора раза.

Его никто не встречал – так было оговорено. Проталкиваясь через толпу, он пошел к станции аэроэкспресса, там подивился красным двухэтажным вагонам – как в Лондоне автобусы, даже оттенок цвета тот же…

Машина американского посольства встречала его не в аэропорту, а у остановки аэроэкспресса в городе. Машина была японская, «Тойота Камри» с обычными московскими номерами. Необычно – в американских посольствах обычно были только американские машины. Он нашел ее сразу – если посмотреть через очки, которые у него были, на капоте был нанесен знак маркером… это было еще с войны в Ираке, когда американские солдаты оставляли пометки на стенах для тех, кто пойдет за ними, специальными маркерами, как в свое время американские индейцы. За рулем оказался жизнерадостный… ну, как бы это сказать, человек с темным цветом кожи. Как раз такой, какой в Москве в толпе точно не затеряется…

С разведкой у США был полный швах, они прокалывались на самых элементарных вещах.

– Свободно?

Водитель показал на место рядом с собой:

– Прыгай…

Непрерывно сигналя, он встроился в плотный автомобильный поток.

– Меня зовут Джо, мистер Пасевич сказал помочь тебе. Я уже договорился по квартире, район приличный. Студия, сорок метров, тут это нормально. Если платить долларами и налом – сделают скидку.

– Здесь что, запрещено доллары покупать?

– Нет, просто есть сложности. На обмен валюты – налог десять процентов. Очень невыгодно. Потому наличные доллары здесь любят.

– А рубли?

– Ну, если есть, их тоже примут. Здесь неплохо живется, ты не думай. Купить можно практически все.

Они встали в пробке.

– Повеселиться можно славно. Особенно с моим цветом кожи. Таких, как я, здесь немного, а местные девочки любят экзотику. Это в Нью-Йорке нос воротят, а здесь такие парни, как я, нарасхват. До этого я служил в консульстве в Пешаваре – вот это была ж. а, мужик. Сраные бородатые открыли на нас охоту, на улицу нельзя было показаться – а по пять раз в день какой-то козел забирался на крышу неподалеку, доставал мегафон и начинал выть как гиена. Он специально это делал, понимаешь, чтобы жизни нам не давать. Один парень хотел снять его из винтовки, но сержант запретил.

Они снова попали в пробку… продвигались рывками.

– Парень, а ты кто… ты не похож на рыцаря плаща и кинжала.

– Кто я?! Я просто морской пехотинец, сэр. Живу в городе, здесь… ну, скажем, у меня культурная программа. Продвинутая. Кстати, может, завернем куда-то, пообедаем?

– Нет, давай в посольство.

– Как скажешь, мужик. Как скажешь.

Нет, все-таки полные идиоты. В их стране более пятисот национальностей, а они не могли подобрать для миссии в Россию человека с белым цветом кожи.


Рональд Пасевич – полуполяк, полуирландец, толстяк с короткой бородкой и очками в роговой оправе, начальник станции НТС в Москве – предложил садиться, налил кофе.

– Индия, – извиняющимся тоном сказал он. – Настоящей арабики нет уже две недели. Русские задержали груз… в порядке мелкой подлости.

– С русскими проблемы, сэр? – осведомился Шоу, отхлебывая необычный индийский кофе.

– С русскими всегда были проблемы. Мы не понимаем их, они не понимают нас. Главное – нет доверия. Ни на грамм. Есть десять процентов населения, которые любят Америку и готовы все для нас сделать, – и есть девяносто, которые нас ненавидят. Наши придурки в Вашингтоне почему-то думают, что можно привести первых к власти – и все будет ОК, хотя я убей не понимаю, как можно сделать так, чтобы десять процентов населения управляли оставшимися девяноста процентами и при этом сохранялась демократия. Я так понимаю, вы по нашему направлению скорее?

Шоу покачал головой:

– Не совсем, сэр. Скорее по линии Госдепа.

– ФБР. Странное прикрытие для Госдепа.

– Какое есть. Возможно, оно и эффективное, потому что странное.

Пасевич тоже отхлебнул кофе.

– Хорошо. Мне приказали оказать вам содействие – и я его окажу. Но если вы играете с закрытыми картами – мои так же будут закрыты.

– Сэр, пока мне нужно только жилье и какая-то работа в посольстве.

– Работа у вас уже есть. Джо поможет с жильем.

– Кстати, про Джо. Он бросается в глаза на улице, вам так не кажется?

– Разве? Это обаятельный малый с подвешенным языком. Он морской пехотинец, от него никто ничего не ждет.

– Странное прикрытие.

– Какое есть. Возможно, поэтому оно и эффективное. Никто не подумает, что человек с черным цветом кожи может шпионить в России. Русские относятся к темнокожим свысока. Расисты…

Шеф станции поболтал ложечкой в чашке.

– Вам нужно оружие?

– Нет…

– Хорошо. Будем считать, что я вам поверил на какое-то время. Тогда введу вас в курс дела. Мы сейчас находимся в центре страны, в которой девяносто процентов населения нас ненавидят. Для нас это не новость, южнее от этого места находятся страны, в которых нас ненавидит сто процентов населения. Но такой страны, как Россия, – нет. Эти люди не будут вас избивать или убивать, если вы не дадите им повода, но как только вы попробуете кого-то завербовать – жди беды. Скорее всего, это контрразведка начала с вами игру – здесь она очень сильна. Еще одно: вы должны понимать, что большинство населения здесь действительно поддерживает правительство, их устраивает, как они живут.

– Я это понимаю…

– Вы не дослушали. Девяносто процентов населения – против нас, но это не самое худшее. Худшие – те, кто за нас. Они могут быть милыми, они свободно говорят по-английски, жили и учились в Европе или в США, но упаси вас бог поверить им хоть немного. Это изощренные лжецы, и они всегда преследуют свой интерес. За время, пока я работаю здесь, мы три раза пытались организовать нечто вроде студенческого сопротивления… не для того, чтобы устроить прямо сейчас массовые беспорядки, а как бы зародыш будущей демократизации страны. Все три попытки кончились катастрофой: во всех трех случаях деньги были израсходованы, но ничего не сделано, а в двух случаях эти же местные демократы и либералы сдали наших людей ФСБ, в обоих случаях – чтобы не отчитываться по деньгам. Они внешне такие же, как мы, они говорят так, как мы, они читают то же, что и мы, они мечтают о том же, о чем и мы, но за этим фасадом скрываются совершенно испорченные и развращенные люди, которым нельзя доверить тряпку в Макдоналдсе, чтобы мыть пол, – они ее украдут. Они способны на все. Один из моих людей едва не загремел за решетку по обвинению в изнасиловании несовершеннолетней – и это подстроили не ФСБ, а местные оппозиционеры. Поэтому, если Госдеп послал вас ради контактов с местной либеральной оппозицией, имейте это в виду. Никаких денег, по крайней мере на первое время, и предельная осторожность в контактах.

– Сэр. Я прибыл сюда не ради этого.

– Как знаете, – раздраженно сказал Пасевич. – Мне приказано оказать вам содействие, так что вот вам мой номер телефона. Я его меняю каждые две недели, новый узнавайте у Джо. Выучите наизусть. И сделайте так, чтобы мне не пришлось вас вытаскивать из неприятностей. Я и так здесь заработал язву…


Джо ждал в кафетерии посольства с бутылкой озонированной воды. Вид у него был кислый.

– Поехали смотреть недвижимость?

– Поехали. Кстати, доллары поменять не хочешь?..


Комната оказалась… обычной комнатой, примерно такая была у него в Вашингтоне, когда он студентом подрабатывал у политических воротил, пытаясь с пользой провести время, поднакопить визиток и пробиться. Мебель, конечно, не из «Икеи», но неплохая, не такая, какую рисуют в фильмах про коммунизм. Жалюзи вместо штор, ковровое покрытие, натяжной потолок и энергоэффективные лампы. Собственница помещения – точнее, риелтор – приехала на собственном «Порше Кайенн» и постоянно с кем-то нервно переговаривалась по телефону. Складывалось такое впечатление, что ей все равно – сдаст она комнату или нет. Ни один американский риелтор так не работал.

Получив за два месяца вперед, она выдала расписку и откланялась.

Когда риелтор отправилась дальше, Джо присел на кровати, занимавшей значительную площадь в комнате, попрыгал:

– Неплохо. Тебе пистолет нужен, парень?

– Я ж сказал, нет.

– Легче. Я же этого не слышал. А девочку?

– Какого черта?

– Ладно, – странный морской пехотинец посерьезнел, – тогда имей в виду вот что. Первое – в городе пропадают люди. Ходят слухи о «Белой стреле» – тайной правительственной организации, расправляющейся с неугодными: исламскими экстремистами, радикальными украинцами, просто неугодными. О том, что в городе и за городом есть тайные тюрьмы и центры дознания. Как у нас. Только русские сделали это в собственной стране и с собственным народом. Вряд ли Большой брат целит в политическую оппозицию, но вот ты в группе риска, если начнешь совать нос куда ни попадя. Поэтому если за тобой будут следить, позвони мне. Как можно быстрее. Вот по этому телефону.

Он бросил телефон. Скотчем к нему был примотан аккумулятор и симка.

– Второе. По вечерам в городе небезопасно. Организованная преступность. Что-то вроде моих чернокожих братьев из нехорошего района, только еще круче. Чеченцы, дагестанцы, ингуши, таджики, узбеки. Сбиваются в организованные группы, грабят, могут порезать, силой заставить снимать деньги с кредиток. Если у тебя есть кредитки – установи лимит ежедневной выдачи. Не носи крупные суммы денег в кэше, золото, дорогие часы. С наступлением темноты лучше всего по городу не ходить, особенно около ночных клубов и тому подобных заведений. Если нужна будет девочка – просто позвони.

– Третье. Имей в виду – русские сильно продвинулись в последнее время в технологиях. На большинстве перекрестков стоят камеры, объединенные в единую сеть, они постоянно отслеживают дорожный поток. Все выезды с МКАД и Третьего транспортного контролируются круглые сутки. Мы подозреваем, что центр города напичкан камерами с функцией распознания лиц. Над пригородными территориями постоянно патрулируют беспилотники. Поэтому купи ветровку с капюшоном или какой-то головной убор и не глазей по сторонам. А если влип – уходи дворами, на улицы не суйся, особенно центральные.

– Понял. Еще что-то?

Морской пехотинец встал.

– Нет, ничего. Удачи.

– И тебе. Спасибо.

– Вставь симку в аппарат. Он пока чистый.

Морской пехотинец кинул ключи от «Тойоты»:

– Она твоя. За козырьком – твои права и документы на машину. Они должны быть при тебе – особенно документы на машину. Предъявляй их дорожной полиции, как остановят. Здесь это обязательно.

– Все. Я пошел.

Когда за странным морским пехотинцем закрылась дверь – стальная, причем из хорошей стали, что для Америки очень непривычно, – Марк Уильям Шоу закрыл дверь на поворотную щеколду, затем прошел к единственному окну. Отодвинул жалюзи… окно выходило на тихую по московским меркам улочку, изнемогающую от непривычной здесь августовской жары.

Россия…

Интересно, они сами на него выйдут – или придется проявляться? Или послание не достигло адресата и все это впустую…

Отношение к России его самого было двойственным. С одной стороны, он видел в русских странных, закрытых и жестких людей, чья культура довольно сильно отличается от культуры его страны и которые представляют опасность для свободного мира. Они долгое время жили при диктатуре и почти во все время своего существования как народа жестоко воевали. В этом смысле их военный опыт и вообще готовность к войне были намного выше арабских… намного выше, наверное, чем у них, американцев. А война – ни к чему. С другой стороны, после 9/11 у них общий враг, и только дурак этого не видит. Возможно, когда-то они могли позволить себе это игнорировать, но не сейчас. Америка истекает кровью, и ей нужны реальные союзники, а не восточноевропейские страны, которые присылают в Афганистан одну-две роты.

Он – всего лишь посланник, живое письмо. Он не единственный – он знал, что есть еще, и кто-то рано или поздно доберется до адресата. До уровня, принимающего решения.

Им нужно просто сесть и поговорить. Без камер, без журналистов, без толкающего в спину общественного мнения. Те, кто призывает причинять России еще больше боли, забывают две вещи. Россия – единственная страна в мире, которая может за час стереть Америку с лица земли. Это первая. И вторая – они больше не могут себе позволить новых врагов. Ни одного лишнего врага они не могут себе позволить.

Зазвонил телефон – противный, нудный звонок. Он сначала не понял, откуда это; потом его взгляд сфокусировался на лежащей на кровати трубке. Это – его новый телефон.

– Алло.

– Похоже, за нами следили, – сказал Джо.

– Откуда ты знаешь?

– Во дворе стоит «мерс». Около него какой-то мужик. Осматривается.

– Вызвать полицию?

– Нет. Можешь прислать мне фотку?

– Сейчас…

Благо сейчас в каждом телефоне есть и фотоаппарат, и Интернет, позволяющий быстро пересылать фотки.

Увидев фотографию, Шоу грязно выругался. Посмотрел в окно, сам не зная зачем.

Телефон зазвонил снова.

– Ну? Вызывать полицию? Можно сказать, что у этого типа ствол.

– Нет. Не вздумай…


Место, где Марк Уильям Шоу решил снять себе квартиру, мне сообщил контакт от местного управления ФСБ. Откуда они узнали? Ну, я не интересовался, но думаю, что американская резидентура или станция, как они ее сами называют, под таким колпаком, что даже ворон, пролетевших над американским посольством, берут на учет.

Еще я взял свежий комплект документов на себя и документы на машину со свежими московскими номерами. Нечего тут светить ростовскими.

Простояв два часа в пробке, я все же добрался до нужного места. Это был двор некогда хрущобного микрорайона, сейчас застроенный апартаментами – то есть квартирами специально под сдачу. От старого здесь осталась сиротливая пятиэтажка и дворик, подобный тому, в котором когда-то рос я…

Припарковал машину рядом с побитым «Датсуном», моментально определил машину американца – «Тойота». Как? Во-первых, лишняя антенна – это, видимо, какой-то канал связи с посольством. Во-вторых, чистая. Только из мойки. Скорее всего, посольской: у них там машины каждый день моют и проверяют на жучки.

Что дальше?

Если ты не знаешь, в какой квартире проживает интересующий тебя субъект, решения есть разные. Начиная от «звонка другу», который в этом случае ничего не даст, квартира-то съемная, и заканчивая слежкой или даже вызовом полиции.

Посмотрел на часы. К вечеру дело. Вряд ли он пойдет вечером в город – скорее ляжет спать. А это значит – и я тут застрял на ночь. И хорошо, если он не выскользнет из квартиры ночью…

Но все решилось само собой.

Хлопнула дверь, выскочил фигурант. Пока я думал, привлекать ли мне внимание или, наоборот, сесть в машину и покинуть место действия, он осмотрелся и решительно направился ко мне.

Мне ничего не оставалось, как стоять и смотреть. Просто потому, что я не понимал, что происходит, на хрен…

Американец подлетел ко мне и вместо приветствия молча звезданул меня правой. И прилично звезданул…


– Б… да ты… чего…

– Fucking bastard!

– Bullshit!

– …bastard!!!

– Ты же… убьешь его.

– Mother fucker!

– Успокойся! Дурак!

Наконец морскому пехотинцу, отчаявшемуся утихомирить разъяренного фэбээровца, удалось поймать его в захват и взять на болевой.

– Черт…

– Спокойно!

– Отпусти…

– Спокойно!

– Да отпусти…

Темнокожий морпех отпустил фэбээровца.

– Что на тебя нашло, на хрен? Ты его знаешь? За что ты его?!

– Сукин сын!

– Какого хрена?! Сюда, может быть, уже полиция едет! П…ц!

– Этот… сучий потрох убил… двоих наших!

– Что?!

– В Риге. Я его знаю. Он… из ФСБ.

– Твою мать, так все равно ни хрена нельзя!

За спиной раздался кашель, они оба повернулись. Русский, сидя у машины, сплюнул на землю кровь.

– Поговорим?


Украина, Киев. 11 августа 2020 года. Бандеровщина

Колонна машин, просквозив по полупустому Бориспольскому шоссе и оставив за собой блок-посты, срубленные под ноль деревья и многочисленные камеры наблюдения, ворвалась в Киев подобно коннице монгольских завоевателей. Почти не снижая скорости, ушли на развилке на генерала Кульчицкого[8]. Редкие машины жались к обочине даже несмотря на то, что мигалки не включали. На «шкодах» с затемненными окнами на Украине ездили очень опасные люди…

Машины остановились около бывшего здания РУВД. После люстрации большую часть милиционеров уволили, количество райотделов в Киеве сократили вдвое – к милиции даже те, кто стал сотрудниками спецслужб, испытывали почти классовую ненависть. Оставшиеся здания занимали бойцы Нацгвардии, отряды УНА-УНСО и сотрудники спецслужб – помещения не пустовали. Занимались здесь, в принципе, тем же самым, что и при милиции, только руководствовались не законом, а национальным чутьем и этнической ненавистью.

Бритый паренек с автоматом у входа, увидев начальство, вскочил:

– Слава Украине!

Приехавшие, не отвечая, прошли к лестнице. Здание, после того как из него выселили милицию, не знало даже косметического ремонта и постепенно приходило в упадок. На лестничных клетках окна помутнели от сигаретного дыма, часть стеклоблоков была повреждена или выбита. Несмотря на то что в воздухе висел свежий сигаретный дым, никого тут не было. Увидели подъезжающие машины и разбежались по кабинетам…

Они поднялись на четвертый, начальственный. Там – на единственном этаже – были переделки: в нескольких кабинетах сломали стены с соседними, увеличив их площадь. Дождь не только не унялся, но и пошел сильнее, стегая по окнам мутной водой…

У одной из дверей гость неожиданно задержался, прислушался. За дверью – судя по звукам – кого-то избивали, и чей-то сорванный голос харкал ненавистью, перемежаясь сочными звуками ударов.

– Кому налэжыт Крым?! Кому налэжыт Крым, с…а?! –  Брат! – позвал Дiд, отпирая дверь своего кабинета. – Заходи, чего встал. Сейчас чаю принесут…


Чай был вкусным. Кабинет – пустым, заброшенным. Не было в нем той невидимой человеческой ауры, которая присутствует в обжитых людьми местах. Стол; в беспорядке – стулья: очевидно, их принесли сюда для какой-то летучки и даже не потрудились потом выстроить в ряд. На стене – сиротливо висел Бандера, но не официальный портрет, а выполненный карандашом рисунок, даже набросок…

– Пацан один подарил, – перехватил Дiд взгляд гостя, – один из первых. Сказал, когда выпускался: жаль, что я про героев так мало знаю.

– Лег он под Мариуполем. Еще в четырнадцатом.

– Да примет его Аллах…

Дiд попробовал губами чай:

– Горячий. Ты что, правоверным заделался?

– Я всегда им и был. Тяжело без веры.

– То так. Со священником легче. Только вера у нас другая, ты уж извини.

– За что? Вера… она в конечном итоге к одному сводится – к справедливости. Есть справедливость – есть и вера. Люди в несправедливость верить не будут. Вот в Сирии – ты думаешь, там другие люди? Те же самые. Только они Аллаху молятся, а вы – Христу. Но просят одного и того же. Свободы. Справедливости. Конца тирании.

– Говорят, совсем плохо там.

– Плохо… там уже много лет плохо. Хуже, чем есть – уже не бывать.

– Наши есть там?

– Есть и ваши. Крымских татар много – целый джамаат создали. Инструкторы ваши есть. Дюже добры ребята.

– А москали?

– Москали? Ты бы поосторожнее с этим словом, москали разные бывают. На стороне тагута их полно, и инструкторы, и спецназ: говорят, что после подрыва в Дамаске тагут своим не доверяет вообще, у него вся охрана из русских. А есть и с нашей стороны русские. Лучше бойцов нет, даже чеченцы не такие…

Дiд отодвинул кружку в сторону.

– Помощь нам нужна.

– Понятное дело.

– Нам надо решить вопрос до осени. Если не решим – нам крышка. Во…

– Недавно инфа пришла. Американцы решили нас сдать… в обмен на контракты. Польша, прибалты, еще кое-кто в Европе – за нас, но… сам понимаешь. Им своя рубашка ближе к телу, в одиночку они нас поддерживать не станут. Вопрос надо решать. До конца осени.

– Решать? Как ты видишь это решение?

Дiд помедлил. Но все же решил сказать:

– У нас уран был. Мы хотели из него бомбы сделать.

– А потом?

– Потом заложить в кацапии, отравить их месторождения.

Гость достал четки, начал перебрасывать их в пальцах.

– И что?

– Что-что. Телевизор не смотришь? Кацапы удар по нам нанесли. Разбили лагеря, и что самое худшее…

Дiд достал смартфон, порылся в памяти, толкнул по столу.

– Андрий Брыш. Полковник, очень опытный хлопак[9], прошел спецподготовку. Был в одном из лагерей, у него была большая часть информации по плану. После бомбежки мы не нашли его ни в числе мертвых, ни в числе выживших. Остается только одно: его взяли кацапы.

– И теперь плана нет. Никакого. Все наши наработки…

Дiд матерно выругался:

– В ж…

– Что молчишь?

– Нехорошо делаете.

– Что?

– Нехорошо делаете. В России на севере есть мусульмане. Сама нефть, газ тоже чего-то стоят. Нехорошо.

– А нам что делать, брат? Нас, как гандон использованный, в унитаз кинули и сейчас сольют! Делать что?

– Я вот сюда шел, слышал – человека бьют. Кричат – кому принадлежит Крым. Как думаешь, помогает?

– А… балбесы. Думают, что что-то изменят так.

– …зрада кругом.

– То-то и оно. Завтра вы новый план сделаете – какой-то зрадник опять найдется. Думаешь, не найдется?

– Найдется, как не так. Мы, кстати, даже на мусульман выходили… из Тюмени как раз. Помощи просили.

– Они-то вас и сдали, скорее всего. В России все экстремисты – под колпаком. Даже русские – и то под колпаком.

– И что делать?

Гость жестом показал, чтобы принесли чаю. Когда чаю принесли – заговорил:

– Запад за вас впрягаться не будет. Они всегда приходят на готовое. Если вы покажете, что одерживаете победу – они будут за вас. Если не покажете – сольют. Они как шакалы. Приходят только на труп…

– И что нам делать? С Россией воевать?

– Зачем воевать? С Россией вам воевать не надо…


Москва, Воробьевы горы. Вечер 19 августа 2020 года

Квартира пуста, но мы здесь.
Здесь мало что есть, но мы есть.
Виктор Цой

Один из первых доверительных контактов между российской и американской разведкой состоялся в этот день, точнее – вечер, на смотровой площадке на Воробьевых горах, одном из наиболее приметных мест Москвы. Это возвышенность, с которой отлично видна панорама старого центра города. Здесь просто было затеряться – поэтому мы выбрали именно ее…

Уже стемнело. Закончился рабочий день и большинство менеджеров добрались до своей двушки в десяти минутах от метро, купленной в ипотеку, а те, на кого они работали, только пообедали и оделись для выхода в свет. На самом деле было две Москвы. Первая – уныло-суетливая, с суетой супермаркетов и едва слышным шелестом компьютера на своем рабочем месте, работающая с девяти до шести (в Москве по-другому не работают, слишком много времени уходит на дорогу), ненавидящая свою работу и то, чем она является, и вымирающая по вечерам пятницы, чтобы снова ожить вечером воскресенья. И вторая – прожженно-деловая, пронзившая иглами светящихся небоскребов чернильную тень неба, Москва без законов и правил, Москва, где принимается во внимание лишь количество денег и все, у кого нет миллиарда, могут идти в известное место. Эта Москва просыпается к двенадцати, к часу-двум появляется на своем рабочем месте, а засыпает в пять-шесть утра, эта Москва мыслит широко и чужое делает своим тысячей разных способов. Здесь не думают о будущем и на последние деньги покупают «Порше Кайенн», чтобы выглядеть, здесь долги отдают трусы, а решения суда исполняют дураки. Именно эта Москва сейчас вступала в свои права: разукрашенные девицы и рев моторов драг-рейсеров. Ночью будет жарко…

Американцы аккуратно припарковались рядом с моим «геликом». По местным меркам, по меркам второй Москвы, их тачка – отстой. В то время как моя – котируется, хотя и не в моде, как и мужественность вообще. На таких тачках в Москве ездят не сами олигархи, а те, кто решает для них вопросы. И неважно, как именно. Темнокожий предусмотрительно отошел в сторону, уставился на машины гонщиков.

Смотровая площадка. Рев моторов и целующиеся парочки. Мягкий свет дорогих жилых комплексов… там живут те, кто определенно добился успеха, но еще не поймал Бога за бороду. Две машины: главе семейства – внедорожник, жене – какую-нибудь до двадцати тысяч. На этом уровне покупают в ипотеку уже не квартиру в Москве, а коттедж по Рижке, не слишком близко, конечно, или таунхаус. Дети – в частном садике с китайским или английским уклоном, в перспективе – обучение в Англии, Гонконге или Шанхае.

Это то, от чего я когда-то отказался ради права и возможности умереть за то, за что сочту нужным…

А это… конечно, прилетело сильно, но без переломов. Пара зубов шатается. Меня еще не так били. Но сейчас – я подставился сознательно. Иногда противнику надо дать одержать символическую победу, чтобы потом говорить без обид. В свое время это не поняли в Киеве: если бы они дали Донбассу одержать какую-нибудь символическую победу холодным летом две тысячи четырнадцатого – например, дали бы особый статус, временно бы позволили оставлять налоги, признали бы их право говорить на русском – многое было бы по-другому.

Но нет. Вместо того чтобы дать что-то символическое, что потом можно и отнять с утратой остроты ситуации, начали войну. И отнимать начали уже жизни. А жизнь обратно не вернешь и назад не отыграешь.

– Красиво…

– Какого черта ты сделал?

– О чем ты? – я достал салфетку и начал протирать лицо.

Американец – схватил меня за грудки, а второй… – они что, реально такие идиоты, чтобы направить гм… негра работать в московской резидентуре, – второй подскочил и взял его за плечи, чтобы не дать драться…

– О Риге. Ты убил двоих парней.

– Да? А перед этим – вы убили двенадцать. Как насчет этого? Или жизни русских меньше стоят, чем жизни американцев?

– Да отвали ты!

Негр убрал руки, снова отошел в сторону. Он неосмотрительно тогда себя повел… я мог и не знать, что он понимает и говорит по-русски. Теперь знаю.

– Ну? Есть ответ?

– Это были не мы.

– Что значит – не вы? – Шоу тут допустил ошибку, применив слабый аргумент: кто меня допрашивал? Не вы? Кто макал головой в таз? Не вы?

– Напомнить, что вы сделали с Украиной?

Я покачал головой.

– Ты ничего не знаешь про Украину. Ты что, думаешь, приехал из Вашингтона со своим мнением – и все вокруг тебя закрутилось? Ты ничего не знаешь ни об Украине, ни о нас. Мы – те, кто загнал фашизм туда, где ему и следует находиться. Потом мы заперли дверь и встали стражей у нее. Мы – стражи врат. И никому, кроме нас, не дано решать, что делать, чтобы эти твари снова не вырвались наружу.

Я ждал, что Шоу выйдет из себя. Но он остался спокойным – возможно, он более опытен, чем я предполагал. Надо держать это в уме.

– Звучит мелодраматично и неискренне.

– Как раз искренне. Вы не пережили того, что пережили мы. Вы не потеряли от фашизма двадцать пять миллионов.

– Это не дает вам права…

– Что?! – перебил его я. – Решать, как жить Украине или украинцам? А ничего, что второго мая две тысячи четырнадцатого простые молодые люди – самые обыкновенные, чуть сорванные, но обыкновенные, такие, каких и в вашей, и в любой другой стране полно – загнали других людей, в основном старше их, много и женщин было, в Дом профсоюзов в Одессе и подожгли? Это были не специально подготовленные убийцы, не каратели из СС, прошедшие процедуру инициации, – обычные молодые ребята. А еще полмиллиона других на следующий день смеялись в Интернете и пускали шуточки про жареных колорадов. Некоторые просто шутили, некоторые потом специально приезжали в Одессу и фотографировались на фоне сгоревшего здания. Знаешь, когда я принял решение, Марк? Не утром того дня, когда узнал о случившемся. А позже, когда я увидел, как они на это отреагировали. Они виновны. Виновны, Марк. Если не все – то большинство. Как в свое время виновны были фашисты. И то, что происходит, – это наказание. И это – пока еще мягкое наказание…

– И это дает нам право – решать.

– Я ответил тебе на вопрос, почему я тебе не поверил?

Марк хотел что-то сказать, но я опередил:

– Знаешь, я никогда не ненавидел ни Запад, ни Америку. Честно. Но в данном случае… вы показали себя во всей красе. Мы оба знаем, что негодяи – ультранационалисты – сожгли заживо людей в Одессе, совершили много других злодеяний, а теперь они пришли к власти. Благодаря вам, Марк, – именно вы привели их к власти, именно вы оказывали на нас все давление, какое только возможно. Мы оба знаем, что «Боинг» был сбит украинской ракетой и украинцы сделали это умышленно. Они совершили умышленное убийство, а вы умышленно стали его соучастниками, приняв решение скрыть и исказить факты. Потому что факты были очень неудобны. Они мешали вам, и вы их исказили. Вы долгое время закрывали глаза на происходящее и дозакрывались до того, что был убит американский посол. Когда-то давно вы казались нам образцом, на который надо равняться. Судьей, имеющим право судить. Но теперь вы – не более чем соучастники. И я вам не верю.

– Черт…

– Вот именно.

Мы помолчали, слушая пульсирующий рев моторов.

– Мир.

– Мир? – переспросил я.

– Мир, – подтвердил Марк. – Я прибыл с тем, чтобы предложить вам мир.

– Какой мир? Нам уже предлагали мир. Минский, Вильнюсский, Хельсинкский процессы – забыл?

– На сей раз – все серьезно. Мир заключается в том, что мы снимаем все санкции. И заранее отказываемся их вводить, что бы вы ни сделали с Украиной дальше. Это – ваша зона интересов. Делайте что хотите.

– Звучит мелодраматично и неискренне. Как провокация для введения очередного по счету пакета санкций.

– Это правда! – разозлился Шоу. – Ты что, не понимаешь? Ни мы, ни вы больше не можем позволить себе враждовать. У вас – ситуация на грани социального взрыва. У нас и в Европе – немногим лучше. Мы больше не можем себе позволить противостоять друг другу. Пришла пора принимать стратегические решения. Кто-то должен открыть Россию – как Никсон в свое время открыл Китай.

Странно, но я думал, в общем-то, так же. Но думал, а не говорил.

– Две ошибки, – сказал я. – Первая: у нас ситуация не на грани социального взрыва. И если власть сменится, то на более консервативную. Потому что мы не слепые. Знаешь… если вы мечтали насадить у нас демократию, то я вас поздравляю. Нет лучшего средства против демократии в России, чем ежедневная программа теленовостей, где рассказывают про Украину. Хоть немного, но рассказывают. Посмотрел это – и при слове «демократия» у тебя чешутся руки.

– А какая вторая?

– Вторая в том, что мы можем позволить себе враждовать. Мы столетиями жили в ожидании нашествия из Европы. Поживем и еще.

– Как бы то ни было – я сейчас искренен. Мы – сейчас искренни.

– Кто это – мы?

– Новая команда в Вашингтоне. Извини, никаких имен.

– А почему ты решил передать это послание через меня?

– Потому что я один из многих. Послание все равно дойдет. Вопрос в сроках.

– Этого не хватало. Скорее всего, об этом уже знают в Киеве.


Хотелось поверить. Если честно – хотелось. Мы все очень устали. Мы просто хотим, чтобы это все кончилось, вот и все. Многие хотят.

– Сделаем так. Мне нужен показ.

– Показ?

– Да.

– Что это?

– Ты не знаешь, что такое показ?

– Нет.

– Парень, ты откуда? – искренне удивился я.

– Я из ФБР, – сказал Шоу, – отдел по борьбе с терроризмом.

– Вот как?

– Да, именно так! Может, я не знаю ваши штучки…

– Проехали, – перебил я. – Тогда слушай. Показ – это нечто такое, чего нельзя сделать без связей в самых верхах. Понимаешь?

– В общих чертах.

– Я прошу тебя сделать это. Если ты это делаешь, ты доказываешь мне, что с тобой можно иметь дело. Если нет – о чем дальше разговор?

– Окей. И о чем идет речь?

Я подумал.

– Сейчас.

Набрал телефон Сереги. Тот взял не сразу, фоном гремела музыка.

– Алло…

– Разговор есть. В туалет выйди.

– Братишка, ты… Перезвони завтра, не могу говорить…

Я набрал снова. С ходу сказал:

– Еще раз бросишь трубку – ищи другую шестерку за вами разгребать. Выйди в туалет, разговор есть, прямо сейчас. Совсем мозги пропил?

– Лады…

Снова музыка, недовольные женские голоса… мужской. Музыка… как люди слушают эту мерзость.

– Да… але.

– Есть банк на примете санкционный? Или фирма?

– Банк… ну ты даешь… ты чего, деньги заморозил…

– Мозги включай. Контакты есть? Кому надо санкции срочняк снять, и кто за это готов прямо сейчас выложить наличкой. Давай, не тормози…

– Ну… – неуверенно сказал Серега, – можно в пару мест позвонить.

– Так звони. Для чего человеку телефон дан? Звони.

– Люди спят все. Или отдыхают. До завтра не ждет?

– Вот так вы страну и просираете. Нет, не ждет.

– Ладно, – Серега окончательно врубился, – не пыли. В чем тема, конкретно?

– Конкретно – ты называешь мне фирму или банк, которые хотят выйти из американских санкционных списков. Я вывожу. Они башляют. Сколько – реши сам, но не продешеви.

– Чо, серьезно?

– А ты думаешь, я по пьяни треплюсь? Десяти минут хватит?

– Час.

– Минут двадцать. Не больше. Тут у меня человек сидит.

– Добро.

В трубке загудели гудки отбоя, Шоу внимательно смотрел на меня. За нашими спинами бесновались моторы машин.

– И?

– Сейчас перезвонят. Минут двадцать.

– В чем суть?

– Я называю фирму. Ты снимаешь с нее санкции.

– То есть?

– Санкции, санкции. Ваш Минюст… или Госдеп, или кто там у вас, держит нас под санкциями. Я тебе назову отдельную конкретную фирму. Ты звонишь в Вашингтон и говоришь, чтобы ее вывели из санкционных списков. Сроку – три дня. Если сделаешь – я поверю, что ты серьезный парень с серьезными связями. Нет – до свидания.

– Что это за фирма?

– Пока не знаю. Друган вот перезвонит. Он назовет.

Шоу стукнул кулаком по ограде:

– Это так просто не делается.

– Почему?

– В санкционные списки просто так не попадают. И для того чтобы из них выйти, нужны не менее веские основания.

– Ну вот, эти веские основания у тебя и есть, я правильно понимаю?

– Нет, ты не понимаешь. В Вашингтоне практически никакое решение не принимается одним человеком.

Я в упор посмотрел на американца:

– Тогда какой смысл нам с вами сотрудничать, если вы и решение принять не можете?

Американец не нашелся, что ответить. Я победил – пока и просто в словесной дуэли…

Серый перезвонил быстро.

– Ты реально это можешь? Без гонева?

– Вот сейчас и проверим. Ты что – теряешь что-то?

– Да как сказать, – сказал Серега, – в таких делах кидать чревато. Ладно, пиши.

Я записал в блокнот.

– Все?

– Все. Завтра жди новостей.

– Надеюсь, хороших… – Серега положил трубку.

Я вырвал лист из блокнота и отдал его американцу.

– Вот этот банк. С него санкции должны быть сняты. Да – разговариваем дальше. Нет – разбегаемся.

Марк озабоченно посмотрел на бумажку, сложил ее и сунул в карман.

– Какие мои гарантии?

Я пожал плечами:

– Никаких.

– Ты вышел на меня или я на тебя? Если бы мне от тебя что-то было нужно, это я бы тебе предъявлял верительные грамоты. А так – извини. Ход за тобой.

– Вы неправильно себя ведете.

– Ага, – расслабленно сказал я. – Да… еще одно.

– Что именно?

– У тебя есть контакты в военной медицине?

– Военной медицине?

– Ну да. Такой… армейской, специализирующейся на тяжелых травмах.

– Можно поискать. А что?

– Надо сделать протезирование. По высшему разряду. Женщина, двадцать три года. Ампутация левой ноги ниже колена. Надо поставить биопротез, ну, какие вы ставите своим солдатам.

– Я понял… это сложная операция.

– Я понимаю. Но мы простыми вещами и не занимаемся. Верно?

Шоу какое-то время переваривал все это.

– Это что… показ?

– Нет. Личная услуга. Но я буду очень рад, если ты окажешь ее мне. Окей? Просто… из чувства общности людей.


Серега позвонил в середине следующего дня. Я только проснулся… уснуть не удавалось всю ночь, был «на гоне», да и кошмары не давали уснуть. Кошмары мучили меня давно… но обычно для того, чтобы не видеть кошмаров, надо было спать на боку… почему-то если я спал на спине – то кошмар был почти гарантирован.

Но сейчас кошмары приходили почти каждую ночь.

Договорились встретиться в том же месте, на Манежке. Я немного опоздал… ничего подозрительного у бара я не заметил… Серега уже был там, лыбящийся, как после приема в пионеры. Ни слова не говоря, он толкнул мне под столом простую, без маркировок, спортивную сумку на молнии.

– Это чего? – кивнул я на сумку.

– Твоя доля. С банком, – Серега явно места себе не находил, – ну, ты дал. Конкретно круто.

– Сколько?

– Триста. Извини, надо было сразу предупреждать, было бы больше. А еще так можешь?

– Посмотрим.

– Ну, заипца. Гребем бабло лопатой…

– Это не супермаркет.

– А почему нет? Смотри, это я… мы с тобой за один вечер подняли. Если у тебя есть конкретные концы в Вашингтоне, это реально круто, есть проблемы, за решение которых десяток лямов отстегнут, без вопросов. А?

Я поднялся… бросил сумку на плечо.

– Я позвоню, окей?

– Не теряй тему… – разочарованно сказал Серега.

Но я уже уходил…


Часть денег я перекинул на счет Фонда помощи беженцам Новороссии. Часть раскидал по счетам: это будет мой оперативный резерв. На расходы.

Не подумайте, что я какой-то там… филантроп или что-то еще. Просто ты должен поступать правильно, чтобы находиться на правильной стороне истории. И лишь один неправильный поступок может поставить тебя на кривую дорожку, с которой уже не сойти…

Вот такая вот… фронтовая философия. Не гневи Бога… не надо.


Зарисовки


Киев, Борисоглебская, 18. Здание генеральной прокуратуры Украины. 19 августа 2020 года

А в конце дороги той
Плаха с топорами…
Владимир Высоцкий

– Наручники оставить, пан следователь? – осведомился здоровенный битюг из Нацгвардии, старший конвоя.

– Снимите…

Следователь – среднего роста, с усталым, жестким лицом, похожий на кацапского актера Володимира Машкова, – курил, стоя у окна. Окно выходило на двор, заставленный транспортом, вперемешку служебным и личным, и на строящееся новое здание…

– Мы за дверью, пан следователь, если что, – сказал гвардеец, больше для задержанного, чем для следователя, и, видя, что следак не обращает на него внимания, аккуратно прикрыл за собой дверь.

Пока задержанный разминал запястья, следак докурил дешевую сигарету, к которым привык с фронта, прикрыл окно. Сел за компьютер, не глядя на задержанного, и, ни о чем не спрашивая, принялся заполнять шапку протокола допроса…

– …на каком языке желаете давать показания?

Задержанный криво усмехнулся:

– На державной мове, на каком же. Не на кацапском же…

Следователь смерил его взглядом, но ничего не сказал и продолжил печатать.

Закончив с заполнением шапки, он подвинул в сторону задержанного небольшой микрофон, подцепил шнур, ведущий от него к компьютеру через переходник. Направил за задержанного глазок веб-камеры.

– …Девятнадцатое августа двадцатого года, Киев, здание Генеральной прокуратуры Украины, адрес: город Киев, улица Борисоглебская, восемнадцать, кабинет триста одиннадцать, – следователь посмотрел на время, – время пятнадцать часов тридцать одна минута. Мною, старшим следователем по особо важным делам Генеральной прокуратуры Украины Борисенко Олександром Геннадьевичем, в соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом Украины проводится допрос… – следователь запнулся, но тут же продолжил: – Заместителя министра внутренних дел Украины Квача Володимира Петровича, подозреваемого в совершении преступления, предусмотренного статьей триста шестьдесят восемь Уголовного кодекса Украины, – получение взятки. Учитывая тот факт, что подозреваемый является государственным служащим второй категории, данное преступление может быть квалифицировано по части третьей указанной статьи: получение взятки особо ответственным должностным лицом. Для фиксации хода допроса используются средства материально-технического обеспечения, а именно – веб-камера СМОС и веб-микрофон «Райантс», подключенные к компьютеру АМД. Полученная в ходе допроса звуковая и визуальная информация записывается на ДВД-диск марки «Самсунг», который по окончании допроса будет извлечен из компьютера и помещен в пакет, опечатанный печатью следователя…

Пока следак каким-то усталым и безразличным голосом произносил все это, задержанный с интересом осматривал кабинет. Кабинет как кабинет – довольно бедненький; хорошо, что больше в нем никто не сидит. Сейф, наверняка помнящий еще времена Руденко[10], мебель, купленная спонсорами в более благополучные времена; календарь «Приват-банка». Единственное, что выделялось из канцелярской обстановки кабинета, – это висящая на стене фанерина. Примерно тридцать на сорок размерами, с обугленным с одной стороны краем, на ней было выжжено «Беркут. Крым» и какие-то наивные стихи…

Следователь тем же усталым и безразличным голосом зачитал задержанному его права, спросил, нужен ли ему адвокат. Тот усмехнулся:

– Саш, горячку не пори. Все равно же – и до вечера я тут не просижу.

– При обыске принадлежащей вам квартиры в Киеве по адресу улица Суворова, одиннадцать были обнаружены наличные денежные средства, в том числе один миллион триста семьдесят три тысячи долларов США, восемьсот одиннадцать тысяч евро, три миллиона сто восемнадцать тысяч швейцарских франков. Большая часть денежных средств была в банковской пластиковой упаковке. Вы отказались дать пояснения, откуда у вас эти деньги. Сейчас вы так же отказываетесь?

Задержанный кивнул.

– В таком случае я вынужден зачитать вам показания вашего подчиненного, полковника Олеся Бирюка, который на допросе заявил: «После своего назначения начальником милиции Печерского района города Киева я быстро понял, что существует коррупционная схема, в которую вовлечены большинство сотрудников РУВД. На следующий день после моего назначения ко мне в кабинет без вызова явились начальник УУР майор милиции Панской Игорь Володимирович и его подчиненный, капитан милиции Бурко Димитрий Григорьевич, и потребовали, чтобы я передал им двести тысяч долларов США для заместителя министра внутренних дел Квача в качестве платы за мое назначение, в противном случае они угрожали мне «неприятностями». Когда я категорически отказался и потребовал от них выйти из кабинета, они сказали, что у меня есть полмесяца на сбор денег и лучше мне их собрать, если я не хочу кончить как Закутный. Я знал о том, что полковник милиции Закутный – из главка МВД – был убит неизвестными и дело до сих пор не раскрыто.

Когда я сообщил о факте вымогательства взятки своему непосредственному начальнику в Министерстве внутренних дел, генералу милиции Пасюку Олегу Всеволодовичу, он сказал, что примет меры. Однако никаких мер принято не было, а в отношении меня и возглавляемого мной подразделения началась внеплановая служебная проверка деятельности. Через несколько дней мне официально сообщили, что в отношении меня ведется расследование СБУ по факту нелояльности, а супруга сообщила, что в школу приходили неизвестные, предъявили удостоверения сотрудников милиции и интересовались нашей дочерью Дарьей.

Поняв, что дальнейшие действия влекут угрозу для моей семьи, я вызвал в кабинет Панского и сказал, что был неправ в отношении него. Он извинился передо мной за нарушение субординации и сказал, что со сбором денег проблем не будет и, кроме того, часть от собираемых «с земли» денег будет оставаться у меня, как у начальника РУВД. Панской сказал, что я, как начальник РУВД, могу рассчитывать на двадцать-тридцать тысяч долларов США в месяц, после того как расплачусь с Квачом за свое назначение. После того как передал Панскому первые деньги – служебное расследование деятельности РУВД, а также расследование СБУ в отношении меня были прекращены без объяснения причин…»

Следователь посмотрел на задержанного:

– Вы подтверждаете, что получали деньги от Бирюка?

– Нет.

– В таком случае как у вас в квартире оказались такие деньги? Ваша зарплата составляет чуть более ста тысяч гривен.

– Саш, ты же меня знаешь. Накопил потихоньку.

– Вы подтверждаете показания полковника Бирюка?

– Нет.

– В таком случае кому Бирюк передавал деньги?

Задержанный пожал плечами:

– Я почем знаю? Может, своим подчиненным. Панской, насколько я помню, свалил? Вот у него и надо было бы спросить.

– Панской пропал без вести.

– Саш, ты же знаешь: он в Приднестровье, делает себе российский паспорт. Сделает – и аля улю.

– Кроме Бирюка, еще один начальник РУВД дал признательные показания. Зачитать?

Задержанный скривился:

– Кто?

– Тищенко.

– Ты лучше поинтересуйся у него, почем он квартиру в центре Вены купил. Тищенко. Да, Тищенко на короткой ноге с такими тузами, что это не он мне, а я ему платить должен. Тищенко… ага, как же.

– Тищенко задержан.

Задержанный усмехнулся:

– Тищенко? Да в жизнь не поверю.

– Тищенко задержан, и его уже везут сюда.

– Ну и дурак, – отреагировал задержанный, – сломал жизнь.

– Ты что творишь, дурик, – задержанный наклонился вперед, – ты что, не въезжаешь? Ты поди в связке с СБУ работаешь, так? С их оперативным обеспечением?

– Они тебя втемную играют. Ты чо – в натуре не понимаешь? У них Мельника грохнули, он с Абу Маленького имел и наверх передавал. Как Мельника не стало – а он тот еще фрукт был, – с Абу Маленького мы получать стали. И наверх передавать – а наверху все равно, от кого брать. Вот они и лютуют, жалом водят. Только знаешь чего…

– Они сами – по уши в дерьме. Их самих завтра за жабры возьмут. Там через одного – засланные казачки. Наркотой банчат. Детишек на органы разбирают. Всякой радиоактивной заразой из чернобыльской зоны барыжат. За то, что я здесь сижу, завтра на Владимирской бошки полетят. А заодно и твоя слетит. Не на тех ставишь, роевой…

Следователь дернулся:

– Допрос окончен, пятнадцать пятьдесят одна.

Под ироничным взглядом своего бывшего майдановского сотника – а позднее и командира, – он собрал аппаратуру. Выдернул шнур. Тихо спросил:

– Ты чего? Володя?

Задержанный скривился:

– Хочешь на доверку взять? Ой не стоит. Там, где ты этому учился, я преподавал…

Следователь снова встал. Открыл окно. В кабинет ворвался шум с улицы. Гудки машин, стук мимолетного дождя об подоконник.

– Володь…

– Мы же с тобой… помнишь, как «Беркут» в атаку пошел.

– Вот не надо, а!

– Я тогда весь вымок до нитки, ты тоже… а не заболели… хотя дубак тогда был… градусов пятнадцать. А в тот день… помнишь, в парке? Ты меня в подъезд затащил, титушки мимо пробежали…

– Ты чего хочешь?..

– А Мариуполь помнишь? Краматорск…

Генерал цинично усмехнулся:

– Пишешь?

Следователь покачал головой:

– Ничего я не пишу, Володь. Помнишь, в палатке второй сотни… о чем мы говорили? Там Дик был… он загинул потом.

– Мы говорили о том, что вся страна разворована. Помнишь Степу? Он русский был. А за Украину загинул. Ты тогда на него показал и сказал: это не русские страну разворовали. Это мы ее разворовали.

– Сотник… Тебе что – так деньги были нужны? Зачем ты их взял? Ну ладно, купил там машину, квартиру… это бы я смог понять. Не принял бы, конечно, но понять смог бы. Все один раз живем, мне государство в прошлом году квартиру дало, все по съемным мыкался, хотя как ветеран АТО… Но у тебя же есть… Эти доллары… зачем они тебе, зачем ты их под ванной держал?

Генерал долго молчал. Потом спросил:

– Точно не пишешь?

– Ладно, хрен с тобой. Все равно сейчас с Банковой позвонят, а время чем-то надо занять. Что, думаешь, я такой п…р? Товарищей предал и все такое?

– Я думаю, ты… болен, сотник.

– Ага. Воспалением седалища. Это система. Понимаешь, Саш. Система. Мы тогда сопляки были… не понимали. Вот скажи: кто был в нашей сотне? – Не ожидая ответа, генерал продолжил: – Студенты в основном. Всякая шпана неприкаянная. Опыта руководства – ноль целых хрен десятых. И то, что мы тогда говорили, все это – тьфу. Плюнуть и растереть. Я только когда работать начал, понял: все правильно. Не мы систему ставили. И не нам ее ломать.

– Вот скажи – милиция. Ментовка, – сказал генерал, явно любуясь этим словом, – кто туда идет, скажи? Кто туда должен идти? И сколько эти люди должны зарабатывать?

– Ты помнишь, что было после Майдана? Оперсостав разогнали, гопота из всех щелей повылазила… тьма. Полковник получал долларов двести, даже меньше, – это что, деньги, что ли? На такие деньги жить можно? А самое главное – в ментовке должны работать волки. Санитары леса. Которые, как проголодаются, барана, конечно, на обед зарежут, но сверх этого – ни-ни. И всякая шваль… те же ватники – будут ниже плинтуса. Вот скажи, пока я замминистра, много вата в Киеве, да и вообще, выступала?

– И как, по-твоему, я этого добился? Не расстреливая через одного, как в Донецке? А все просто, Сань. У меня – волки. Они свою землю знают, кто чем дышит, кто чем банчит. Отдал приказ – пошли, поговорили со всеми колорадами на земле, мол, если вы там хотите на аквафреш[11] дрочить – дело ваше, но не надо с этим на улицу выходить. И вообще – возбухать не надо. Чревато. И все… Все довольны, все гогочут. И никаких беспределов – как в Донбассе, которые нам до сих пор икаются. Даже не замочили никого. Как это е…ное СБУ, которым дай волю, они пол-Киева закроют.

– Но вот скажи, Саш. Какого черта вот эти вот волки должны работать на меня за две сотни долларов зарплаты, а? Почему бы им не пойти в рэкет, скажем?

– И ты сам стал рэкетиром…

Генерал откинулся на стуле.

– Не я стал, Саш. Система такая. Либо ты ей соответствуешь, либо – досвидос. Вы уже попытались по-своему рулить. Под Донецком, под Харьковом, под Луганском, под Одессой – сколько ям оставили? А? Сам поди не знаешь? А ведь отвечать придется. Сколько пацанов в землю положили? Революционеры, б…

Генерал наклонился вперед… они оба – и следователь, и задержанный – давно перешли на с детства знакомый и привычный в общении русский и даже не замечали этого.

– Вот скажи мне, как я должен рулить системой без этого – а? На мое место встань. Бизнеров все равно будут обирать, не мы – так синие[12]. И все те пацаны, которые в Киеве порядок обеспечивают, переметнутся к синякам. А я останусь с шоблой неприкаянной, которая по жизни с женой справиться не может, не то что с криминальной обстановкой в городе. А с теми же начальниками РУВД мне как прикажешь быть? Как обеспечивать управляемость – при том, что половина по жизни контуженная, у каждого свои тараканы в голове. А так – каждый знает, сколько он должен наверх отстегнуть. И что будет, если он не отстегнет. И если он будет хорошо работать, то остальное – ему. А если на его земле головняки будут – то он вылетит из системы вверх тормашками и будет кто-то другой. Так что каждый кровно заинтересован в том, чтобы поддерживать на своей земле порядок. И получает при этом достаточно, чтобы не идти в рэкет или в какую иную движуху.

– Ты помнишь обстановку несколько лет назад? На улицу было не выйти. В квартиры вламывались, каждое утро по городу по десять-пятнадцать трупешников собирали. По Банковой из миномета засандалили. Стволов в городе – что грязи. А теперь? У меня за прошлый год по тяжким минус пятнадцать процентов, а ты меня спрашиваешь, откуда у меня доллары. Да пошел ты на х… со своими вопросами, понял?

Тяжелое молчание разорвал телефонный звонок. Следователь снял трубку:

– Борисенко…

– Пан Борисенко, поднимитесь к начальнику следчасти…

Следователь осторожно положил трубку на рычаг. Нажал кнопку электрического звонка, вошел конвой.

– Я наверх. Посмотрите пока.

– Есть.

– Саш…

– Закурить оставь, а? По старой памяти.

Следователь достал пачку «Дойны» и бросил на колени генералу…


Вернулся следователь меньше чем через два часа. Ничего не говоря, прошел на свое место, бросил конвою:

– Свободны.

– Нам ждать, пан следователь? – осведомился старший конвоя.

– Нет.

Старший конвоя пожал плечами, конвоиры удалились.

Генерал аккуратно положил пачку на стол, толкнул по направлению к следователю. Следователь так же молча взял ее и сунул в карман пиджака.

– Ты напрасно огрызаешься, Саш, – наконец сказал генерал. – Вот думаешь, что я такая коррумпированная гнида, сейчас тебя переехала вдоль и поперек. Ошибаешься, Саш. Это система. Против которой не попрешь. Уйди я – придет другой, и будет то же самое. Или беспредел под самую крышу будет. Я, по крайней мере, дело делаю, не веришь – посмотри статистику. Придет какой-нибудь молодой и честный – через полгода тут такая буча будет… кровавыми слезьми наплачетесь…

Слово «честный» генерал произнес с отвращением.

– Вы свободны, пан генерал.

– Как знаешь, Саш. Только я тебе сейчас говорю – на дыбы не вставай. А лучше – иди ко мне. Со мной не пропадешь, а мне люди, которым верить можно, во как нужны, – генерал провел ребром ладони по горлу. – И вроде москалей нет, а вокруг одна погань, так и норовят нож в спину воткнуть. Я тебя с Майдана знаю, да и не гнилой ты. Место тебе подберу. Такое, что от государства квартиры ждать не будешь. И квартиру себе купишь, и тачку, и все дела…

Следователь молчал.

– Позвонить от тебя можно? Пешком не хочу идти.

Следак передвинул аппарат.

– Через девятку.

– Ага, дякую.

Генерал набрал номер, отдал распоряжение, чтобы его забрали.

– Щас приедут. Они тут рядом стояли. Тебя подвезти?

– Нет, спасибо.

– Ну, как знаешь. А ты все же подумай над моим предложением. Против силы не стоит переть, Саш. Никто это не оценит. Да… деньги когда вернете?

– Получите в установленном законом порядке.

– Ну, как знаешь, – генерал поднялся. – Бывай.


Через несколько минут бронированный, с подсвеченными изнутри стеклами «Мерседес» плавно отчалил от тротуара и растворился в сгущающихся киевских сумерках. Следователь, стоя у окна, увидел, как он мелькнул в пролете между домами – и исчез…


На следующий день следователь зашел на работу только на полчаса. Дело еще было открыто, он, как процессуально-самостоятельная фигура, имел право делать что угодно. И потому наполнил большую спортивную сумку камуфляжного цвета, которую можно носить как рюкзак, – с ней он прошел все АТО, – и положил ее в багажник старенького «Фольксвагена», который у него тоже был со времен АТО. Никто не остановил его, и никто не задал ему ни одного вопроса.

Уже направляясь в центр Киева, он набрал номер. Ответили сразу.

– Алло.

– Это я, – сказал следователь.

– Ага, – генерал был явно в хорошем настроении, – надумал?

– Да. Сейчас можно к тебе подскочить?

– Сейчас… ладно, давай сейчас. В главное здание. У меня тут делегация… немного подождешь, ничего?

– Ничего.

– Тогда давай, подъезжай, роевой…

– Вниз кого пошли встретить.

– Зачем?

– Подарок у меня для тебя.

Генерал засмеялся:

– Умнеешь. Ладно, пошлю…


Министерство внутрешних справ Украiны находилось на улице Академика Богомольца, 10 в многоэтажном, построенном во времена великого министра внутренних дел СССР Щелокова здании. Раньше оно было огорожено красивой кованой чугунной решеткой, а на пропусках несли службу два милиционера. Теперь главное здание МВД было огорожено бетонным забором высотой не менее пяти метров, с камерами и сплинкерами поверху для распыления раздражающего газа, а на входе стоял БТР и нацгвардейцы, вооруженные автоматами. На крыше заняли позиции снайперы, через каждые пять метров на заборе через трафарет было нанесено краской.

Увага! Зупинятися або повільно їхати заборонено! Паркуватися заборонено!

Все изменилось в этом здании с тех пор, как оно было построено. Неизменным оставался лишь памятник Жеглову и Шарапову, поставленный здесь в иные, куда лучшие, времена. Его хотели сносить… то ли в рамках демократизации МВС, то ли в рамках общей кампании по борьбе с коммунистическим наследием… сама власть сносить не собиралась, не осмеливалась, но власти и не надо было, достаточно было шепнуть кое-кому: «можно». Как ни странно, памятник спасли уголовники. Киевские авторитеты доходчиво объяснили всем свидомым и политически активным, что и с кем произойдет, если памятник вдруг «упадет». Аргументы оказались доходчивыми: памятник стоял до сих пор, и стражи порядка тех, давних, времен с грустью и осуждением смотрели на правоохороньцев новых, ведущих себя как… фашисты на оккупированной территории…

Так что памятник стоял – пусть власти его от греха подальше и огородили высоким забором…

На въезде в очередь стояли машины. Когда дошла очередь до него, следователь предъявил права, к ним – резинкой, с обратной стороны – была прицеплена карточка ветерана АТО. Так делали многие ветераны, потому что даишники[13] лучше относились в таком случае и могли ограничиться предупреждением вместо штрафа. Проверяющий документы лейтенант улыбнулся, увидев карточку.

– К кому?

– Борисенко, к замминистра Квачу.

Лейтенант быстро проверил по планшету:

– Вас нет в списках.

– Мы только что договорились. Могли не включить.

Лейтенант быстро осмотрел салон, отступил в сторону:

– Багажник покажите.

Следователь вышел, немного прихрамывая, прошел к багажнику, открыл его. Там ничего не было, кроме большой сумки. Лейтенант показал на нее:

– Что в сумке, откройте.

Следователь вжикнул застежкой молнии. В сумке плотно лежали пачки долларов. Очень много.

– Хорошо, можете проезжать, пан Борисенко.

В сухом голосе лейтенанта прозвучало тщательно скрываемое презрение.


Следователь проехал дальше, припарковался в тесном дворе, рядом с огромным светло-серым «Субурбаном». На борту машины вяло колыхался американский флажок.

Он достал из багажника сумку, надел ее за плечи как рюкзак, поковылял ко входу.

После того как он прошел к основному зданию, к нему сразу устремилась и охрана, и молодой человек в аккуратно отглаженной новой серой форме.

– Прошу прощения, ваши документы.

Молодой человек оттеснил безопасников:

– К замминистра.

– Пан майор, сработка.

Молодой майор посмотрел на безопасников как на пустое место. Те молча отступили, знали, с кем в этом здании связываться не стоит. А то отправят служить на Донбасс или еще куда, где пулю в брюхо получить – плевое дело.

– В журнал записывать?

– Нет.

Они прошли через вертушки, следователь прошел с трудом из-за рюкзака. Опять сработка, но безопасник, только вскинувшийся, мгновенно сел на свое место под взглядом майора-порученца.

– Пан генерал сейчас занят, он примет вас, как только освободится.

– Добре. Туалет здесь где?

– В общий лучше не ходить. У нас на этаже отдельный есть.


Из туалета следователь вышел довольно быстро. Подмигнул порученцу.

– Пока пан генерал занят, можно в буфете на этаже посидеть.

– Нет, времени нет. Еще кто вперед проскочит. В приемной посижу.

– Хорошо.

Они прошли в приемную. Она была сразу на два кабинета, общая; на диване сидели двое; увидев огромный рюкзак, оба насторожились, один вскочил и преградил им путь. Как доберманы… сухие, поджарые, настороженные, в одинаковых костюмах-двойках и едва заметных микрофонах-наушниках.

– Что там? – спросил охранник, показывая на сумку.

– Вам какое дело? – грубо ответил майор-порученец.

– Мы должны проверить. Такая сумка представляет опасность.

– Это наше дело.

– Можете проверить, – сказал следователь.

Он поставил сумку на пол и расстегнул молнию. Охранник и майор уставились на плотные пачки долларов, запаянные в толстый полиэтилен, – упаковка, применяемая обычно при перевозке денег между банками.

Следователь выпрямился, а в руке его неизвестно откуда появился АПБ. Автоматический пистолет Стечкина с подготовкой под глушитель, который он снял в зоне АТО с одного из полевых командиров в окрестностях Донбасса. Пистолет был без глушителя, глушитель он заказал на него потом – нестандартный, очень короткий, титановый.

И стрелять из него он умел.

Охранник и майор-порученец, не успев ничего понять, рухнули на пол. Второй охранник прыгнул, выхватывая армейскую «Беретту», но следователь, повернувшись, достал его тремя пулями, и на пол он упал уже мертвым.

Подмигнув длинноногой секретарше, которая вскочила, от ужаса зажимая рот руками, следователь направился к двери, ведущей в кабинет замминистра – как и было положено для кабинетов служащих такого ранга, она была двойной. И вряд ли в кабинете слышали то, что произошло в приемной.

Когда он открывал дверь, по нервам резанул истошный женский визг.

Американец, несмотря на свой сегодняшний статус и возраст, начинал на улицах и до сих пор носил в карманной кобуре небольшой «Глок-26». Они с хозяином кабинета сидели в «гостевом уголке» в глубине кабинета – два пухлых кожаных кресла, журнальный столик, дымящиеся кружки с кофе. Поняв, что происходит что-то совсем неладное, американец с поразительной для его возраста ловкостью упал на колено, выхватывая пистолет: он до сих пор регулярно тренировался в Квантико и был опасным противником в перестрелке. Они выстрелили одновременно. Пуля следователя попала американцу в голову, и он упал, как мешок, пачкая кровью дорогой ковер. Следователь пошатнулся, но устоял. Закрыл за собой дверь и щелкнул замком.

Генерал остался сидеть в своем кресле.

– Дальше что? – спросил он.

– Я тебе бабки принес, – сказал следователь, – они там, в приемной лежат. Подарок.

– Дальше что? – повысил голос генерал. – Ну, завалишь ты меня, и дальше что? В лучшем случае придет такой же, как я. В худшем – придут колорады. Ты этого хочешь?

– Лучше под колорадами жить, – сказал следователь, – чем под такой мразью, как ты…

Его повело в сторону – все-таки ранение от пули американца, видимо, было серьезным. Но выстрелить он успел…


Опираясь на стену, следователь добрел до генеральского кресла за столом и рухнул в него. Достал из кармана гранату «РГД-5», выдернул чеку и зажал гранату в руке. Сдаваться живым он не собирался. Он не то чтобы боялся ответственности – просто он не хотел больше смотреть на то, во что превратилась его страна.

Кто-то тяжело, всем телом ударил в дверь. Дверь хрустнула, но устояла. Пока. Конечно же, вышибут… скоро вышибут.

Еще один удар. Освещение зловеще мерцало, мысли путались… ощущение было такое, как будто ты находишься в быстро взлетающем самолете.

Следователь оперся, как мог, о стол и направил «стечкин» на дверь…


Reuters

Заместитель директора ФБР убит в результате теракта в Киеве, сообщает Reuters. Украинский полицейский открыл огонь по представителям американских правоохранительных органов в здании Министерства внутренних дел Украины. В результате теракта также был убит первый заместитель министра внутренних дел Украины, погибли несколько сотрудников американских и украинских правоохранительных органов. По сообщению пресс-службы ФБР, миссия ФБР на Украину была направлена с целью организации совместного расследования убийства посла США на Украине Дэвида Уолшо Гастингса…


Где-то в Центральной России. 22 августа 2020 года

Приняли меня конкретно и просто. Буднично, так скажем. Было сразу понятно, что у тех, кто меня принимал, был в этом немалый жизненный опыт.

Я тоже снимал квартиру в Москве и, спускаясь вниз, столкнулся на лестнице с женщиной. Если бы я жил тут долго, я бы, наверное, знал, что она тут не живет и вообще неизвестно откуда взялась. Но я тут не жил и своих соседей практически не знал. Я посторонился, пропуская ее, сухо треснул разрядник – и больше я ничего не помнил. Просто скатился во тьму…

Пришел в себя я, когда мы куда-то ехали. То есть я лежал на полу со связанными руками и чем-то на голове – по крайней мере, видеть я точно не мог. Гул дороги и шум мотора подсказали мне, что мы куда-то едем. Я попытался перевернуться – меня немного попинали ногами, потом ногами же и зафиксировали. То есть поставили на меня ноги, чтобы я не дергался. И мы поехали дальше…

Точнее – меня повезли дальше…

В голове была какая-то пустота, как всегда бывает, когда получишь по башке или хороший удар током, растерянность – я уже понял, что меня приняли, и вы, я так полагаю, – тоже это поняли. Вопрос – кто меня принял?

В России существует несколько спецслужб, в том числе и тех, о которых никто не знает. Но главное противостояние идет между двумя. Министерство внутренних дел и Федеральная служба безопасности. Если я действующий сотрудник ФСБ, то можно предположить, что меня приняло именно МВД.

Вражда МВД и КГБ началась еще давно, когда нынешние участники этой грызни даже не пешком под стол ходили, а были лишь в проекте у своих мамы и папы. Два великих министра – Николай Анисимович Щелоков и Юрий Владимирович Андропов. Первый правил шестнадцать лет, второй – восемнадцать. Второй стал Генеральным секретарем, первый снес себе полголовы из ружья. Победив, Андропов принялся разрушать МВД, чтобы противостоящая КГБ структура, уже замахивающаяся на создание чего-то вроде международной милиции социалистических стран – Интермила, – больше никогда не поднялась на ноги. С тех пор в СССР началось стремительное развитие организованной преступности – одно время с ней действительно было почти что покончено.

МВД возродилось в девяностые. Во-первых, МВД имело прямой доступ к криминальным деньгам, а это серьезное подспорье. Во-вторых, по КГБ был нанесен страшный удар – его разделили на пять частей, забрали следствие. В-третьих, после начала чеченских событий значительно усилились Внутренние войска, и в каждом регионе страны окончательно были созданы милицейские подразделения специального назначения. Напомню, в 1991 году в России существовало всего два отряда ОМОН – в городах Москве и Санкт-Петербурге. Сейчас их – более ста пятидесяти с численностью бойцов свыше тридцати тысяч человек[14].

Таким образом МВД стало серьезно претендовать на кусок ФСБ, в том числе и в вопросах борьбы с терроризмом. При Нургалиеве в структуре министерства создали засекреченный ситуационный центр, четвертый – после МО (У МО их, кстати, два: собственный и гэрэушный на Ходынском поле), ФСБ и МЧС. Это было уже серьезной заявкой – постройка такого центра означает, что у министерства появляется возможность вести собственную политику внутри страны. К ситуационному центру прилагается целая простыня штатного расписания с должностями аналитиков.

Пока я работал в Ростове, отношение полиции к происходящему было неоднозначным. Простые сотрудники, те же омоновцы, с которыми иногда выбирались попить пива, собирали гуманитарку для беженцев, тренировали ополчение, несмотря на то что им за это регулярно попадало. Руководство относилось скорее негативно: их, кстати, можно понять – люди с оружием по-любому портят статистику.

Но неужели кто-то в МВД решил пойти на похищение сотрудника ФСБ? Может, они не знают, кто я такой?

В свое время убийство майора Мельниченко из секретариата Андропова – убийство пьяными ментами-лимитой на Ждановской – послужило началом полномасштабной аппаратной войны между ведомствами.

Сейчас менты отвоевали у ФСБ часть полномочий по антитеррору, особенно на Кавказе: КТО была официально окончена, а всякая шпана по горам по долам шлялась, надо было по ней работать – так у ментов появились очень опытные фронтовые агентурщики, способные работать не только по уголовникам, но и в зонах вооруженных конфликтов. Появился и опытный спецназ. А самое главное – часть полномочий по антитеррору на местах тоже передали им, создав внештатные группы оперов, покатавшихся по командировкам, а в особо угрожаемых регионах, таких как Кавказ или украинское приграничье и СОГ, специальные огневые группы – этакие мини-ОМОНы, внештатные боевые группы на уровне каждого РОВД, каждого ГУВД. Они вполне могли отслеживать меня еще с Ростова.

Или меня похитили местные фээсбэшники? А что – тоже могли. У нас как – сначала делают, потом думают. Могли просто не знать, кто я такой. Могли получить какую-то левую информацию. Могли… да много чего могли.

Третья версия – меня похитило СБУ.

СБУ – это Служба безопасности Украины. Вполне могли, а почему нет. Каким-то там соглашением, то ли секретным, то ли нет, спецслужбам вступивших в СНГ государств запрещалось шпионить за Россией. Но в Украине – как нам удалось выяснить – еще в две тысячи пятом году секретным указом Ющенко в штате ГУР было создано специальное управление Р, задача которого была действовать против России. Руководителем этого управления был назначен некий мутный тип – его я называть не буду, – но с огромными связями еще с Афгана, где он начинал. Связи у него были в России, но еще более опасные личные контакты у него были в КГБ Беларуси, он там мог буквально ногой дверь открывать, имел выход на Батьку «через одного», то есть всего с одним посредником. Вообще… если брать происходящее сейчас… то позиция Батьки в этом конфликте как минимум двусмысленная. С одной стороны, я не сомневаюсь в том, что большинство белорусов за нас, и всякие фашистские наломы на жизнь им и на фиг не нужны. С другой стороны, Беларусь сейчас как проходной двор. По всей стране открылось полно казино и развлекательных центров, играть приезжают как наши, так и натовцы. Западная граница как решето, через нее контрабанда не просто течет, а льется полноводной рекой. Всего за пару лет в Беларуси научились выращивать такую экзотику, как омары, а яблочные сады волшебным образом увеличились раза в три. Разговаривали с Батькой на эту тему жестко, вплоть до угрозы закрыть границу с нашей стороны, но угрозы никогда не выполнялись. А у Мудрого Викинга были контакты в белорусском КГБ – и как-то он поведал мне под большим секретом, что уже несколько лет в белорусской спецслужбе и армии идут чистки однозначно пророссийских кадров, а на самом верху вокруг Батьки обосновались и находятся в фаворе очень мутные кадры с самыми разнообразными связями за кордоном. И Батька не может этого не понимать.

Поговаривали даже, что у УНА-УНСО в Беларуси есть подпольная структура и даже тренировочные лагеря в Беловежской Пуще.

Помимо «белорусского» окна были у СБУ и другие… в конце концов, беженцев полно, у многих родственники остались в Краiне – а фашисты в средствах не стеснялись. Немало украинцев работало в Казахстане… причем так працювали, что у местного КНБ появились неприятные вопросы к некоторым из них. Короче говоря, протолкнуть через границу оперативную группу для моего похищения, а потом обеспечить обратный коридор через ту же Белоруссию технически было вполне возможно. Конкретно на меня могли выйти по наводке Кубинца – он в плену и мог назвать меня как курирующего офицера. У меня к нему даже претензий не будет, если это так – под пытками и не такое расскажешь.

Тогда мне хана. Висит на мне всего достаточно, и лучше мне при первой же возможности свести счеты с жизнью. Чтобы не подставить остальных.

Но пока нет полной ясности, надо рассмотреть еще четвертую версию. Меня похитило НТС США.

Зачем? Не знаю. Хотя бы потому, что у них на меня есть здоровенный зуб. Может, хотят что-то узнать у меня. Могли не сами – нанять наемников, наемники могут быть самыми разными, от грузин и поляков до русских. В современном мире с его скайпом и Интернетом границы – не более чем линии на карте, и если кто-то хочет кого-то достать, то достанет.

Пятая и самая маловероятная версия – меня похитили исламские экстремисты из Имарата Кавказ, против которых я когда-то работал, но это уже совсем невероятно. Да и похищать они не стали бы – смысла нет. Сразу бы убили.

Ага… кажется, свернули. Ровная дорога сменилась ухабистой, судя по тому, как нас начало трясти. Но я даже обрадовался… это значило, что, скорее всего, меня не убьют. Наверное, где-нибудь в лесу есть пионерлагерь или что-то в этом роде.

Хотя… может, я и ошибаюсь…


Не ошибался.

Меня вывели из фургона или на чем там я ехал… повели куда-то. Судя по тому, что пришлось преодолеть идущие вверх пять ступенек, это место находилось над землей, а не в подвале. Меня провели по коридору… один поворот, потом завели в какое-то помещение и пристегнули к чему-то, напоминающему вбитый в стену крюк. И так оставили…

Жестко.

Я начал мотать головой, пытаясь сбросить колпак… и через некоторое время мне это удалось.

Помещение… квадратов тридцать, что для одного человека – более чем. Судя по всему, когда-то это место использовалось для каких-то государственных нужд… типичная окраска стен в омерзительный зеленый цвет примерно по плечо, а дальше – побелка. Под ногами когда-то, видимо, был деревянный пол, но сейчас его сорвали, оставив кучу мусора и мелких гнилых щепок… типичная картина после вскрытия пола. Освещения тоже нет, люстра вырвана с корнем, торчат провода.

Ощущение разрухи, неприбранности и запущенности. На стенах – ни одного граффити, что подсказывает, что это место популярностью не пользуется…

Можно было начать скандалить, пытаться привлечь к себе внимание… или просто ждать. Я выбрал второе – ждать.


«Мариновать» меня не стали. Может, у них не было времени, может, они были несведущими в тонкостях тактики допросов, а может, просто не посчитали нужным. Их дело.

Щелкнул замок… судя по звуку, снаружи на дверь навесили обычный амбарный, с дужкой. Вошли трое, все – в старой, поношенной и грязной на вид униформе, какую военные надевают, если предстоит какая-то грязная работа и неохота пачкать новую форму, и в масках. Один нес любительскую видеокамеру на штативе. Увидев, что я снял маску, один из этих подошел, поднял маску и походя дал мне увесистого леща. Вернулся на свое место.

Включили камеру. Установили.

– Фамилия. Имя. Отчество.

Надо попробовать.

– С кем я говорю?

Особой реакции не последовало. По крайней мере силовой.

– Ты не говоришь, б… Ты отвечаешь на вопросы. Фамилия. Имя. Отчество…


Через какое-то время меня освободили.

Произошло это просто и буднично, точно так же, как меня взяли. За мной пришли, накинули мешок на голову, загрузили в фургон и повезли. Ехали недолго, намного меньше, чем тогда, когда меня везли сюда. Выехали на трассу и почти сразу остановились…

Мелькнула мысль – ну, вот и трындец.

Меня подхватили под руки, выволокли из машины и поставили на ноги. Инсценируют ДТП – и с приветом.

Но никакого ДТП инсценировать не стали, вместо этого сорвали с меня колпак и расстегнули наручники. Неожиданный свет и внезапная свобода словно ударили мне по башке, я пошатнулся, и стоящий рядом боевик поддержал меня.

– Да стой ты.

Проморгавшись, я увидел стоящий впереди «УАЗ Патриот», явно бронированный, и рядом с ним – Мудрого Викинга и еще одного человека, мне незнакомого. Он был в форме и держал короткоствольный автомат, так чтобы не видно было с трассы.

– Иди к ним, – сказал державший меня боевик.

Я повернулся к нему… маска и камуфляж «серый волк», широко известный в узких кругах. Он был на голову выше меня.

– С. а ты ментовская, – сказал я, – еще рассчитаемся…

И побрел к своим…


– Как вы меня нашли?

Викинг отхлебнул дурного южнокорейского кофе в банках, которое продавали везде и всюду.

– Как, как…

Мы сидели в большом, больше напоминающем огромный коттедж ресторане на трассе. Ресторан этот предназначался в основном для дальнобойщиков и был постоянно заполнен, потому что рядом проходила ЦКАД – Центральная кольцевая автодорога Москвы. Последнее место, куда фурам можно проехать, дальше платно…

– Там один пацанчик был, он со мной в Чечне работал. Еще не охренел в атаке. Услышал, что ты говоришь, вышел, позвонил. Спросил – есть ли у нас такой. Дальше – понимаешь.

– Да. Понимаю, – сказал я.

Красивая и смущающаяся девушка принесла нам заказ. Сразу определил: оттуда – почему-то украинцев я выделяю сразу. Много тут теперь таких.

– Чего им надо-то было? – щурясь, спросил Викинг.

– О…ли, – дал универсальный ответ я.

Конечно, во взаимоотношениях с Викингом можно отделаться и так, но вот для себя эту ситуацию надо серьезно обдумать. Прокачать в башке. Меня и в самом деле взяли менты, причем взяли грубо и без видимой причины. Наткнувшись на сопротивление, они не отступят, а будут кружить вокруг, как акулы. И остановить это моими средствами будет невозможно, только лишь разрывать контакт и ложиться на дно. Что невозможно. В ментах, впрочем, как и в любом из нас, присутствует этакая упертость, и если они видят какую-то аномалию, то не отступят, пока не разберутся, в чем дело. Получается, мне первому надо выходить на контакт с ними, чтобы наладить какие-то отношения. Но как? Что я им могу дать?

– Батя… – сказал я, – а ты не знаешь… кто там у этих ментов рулит?

– Ментов… Главный у них – генерал Игнатов. Из шестерки, по командировкам помотался. А что?

– Мужик правильный?

– Ну… в какой-то степени. Как и все.

Как и все означает упертый, дубоватый, любит давить, рассчитывает всегда на быстрый результат, не чужд удовольствиям жизни.

– Выход на него есть?

– Э… птица высокого полета. С тобой он говорить не будет.

– Ну и не надо.

Подключу Серегу. В конце концов, он тоже за что-то бабки должен получать. А Администрация Президента – это как отдел административных органов ЦК раньше. Правильные системы не умирают, они восстанавливаются вновь и вновь.

– Наши там как?

– Ну… нормально. Серого помнишь?

Бригадир у луганчан.

– Да.

– Похоронили.

– Как?

– Снайпер. Похоже, проводник сдал тропу…

– Царствие небесное.

Все – как всегда. СБУ – затрымало проводника… за что-то или просто так. Тот – чтобы его оставили в покое – согласился сдать сепаров, ватников, днарей… названий можно много придумать. Эсбэушники реализовали информацию. Скоро – кто-то из подполья – расправится с проводником… СБУ препятствовать не будет, это даже им выгодно – покажут зверский характер подполья и не надо вывозить информатора на Запад, где им тоже не слишком-то рады. И все – покатится дальше. Потом и мы заманим кого-нибудь в ловушку – как в Астрахани, с чего, в общем-то, все это дерьмо и началось.

– Батя… – неожиданно сам для себя спросил я.

– А?

– А вот если выбирать… закончить так, как есть сейчас… пусть погано закончить, пусть вот так вот, но закончить. Или дальше давить… вот ты бы что выбрал? Только по чесноку.

– По чесноку… – Батя задумался, потом решительно сказал: – Если по чесноку… ты не говори никому, но я бы прикрыл к черту лавочку.

– Почему?

– Да потому… потому что мы уже зверями стали, вот почему, – с горечью в голосе сказал Викинг, – и мы, и они. Жить дальше… не знаю, как жить. Даже не рядом с ними – а просто жить. У нас знаешь, что отчудили?

– Несколько пацанов. Все с лагеря. Бежать собирались. Поймали. Куда? В Пакистан. Вы шо – о…ли? Они молчали, потом один выдал… е… бы все это мать… едем в медресе. Прикинемся вахами, примем для вида ислам, пройдем подготовку, потом вернемся. Там пиндосов бьют в хвост и в гриву, а мы тут сидим… с бандерней справиться не можем, а бандерня – ни разу не американцы. Научимся, как воевать, и вернемся… Ты понимаешь? Нет, ты, б…, понимаешь?

Мудрый Викинг горестно покачал седой головой…

Я посмотрел на часы… со времени моего пленения прошло три дня… потеряно три дня. А времени – нет.


Уже на третьем транспортном я свернул. Сел на электричку, доехал до Казанского. В камере хранения взял чемодан, там помимо прочего была одна из карточек. Снял немного денег и тут же с рук купил телефон. А чуть дальше – и куртку. Нырнул в вестибюль «Комсомольской»[15].

Набрал номер Сереги, тот на сей раз ответил сразу. Делает стойку на бабки.

– Але. Брат, ты? Где был-то?

– Пиво пил. Записывай.

– Ага.

Точно – про бабки думает.

– Генерал Игнатов, МВД. Раньше – был в шестом. Записал?

– Ага. И чего?

– Пробей, кто он и что он сейчас. Только осторожно. И мне перезвони. Если что – мне надо будет встретиться. Но пока на него сам не выходи. Понял?

– Понял. А… наше дело?

– Делается…

Я уже был на станции… той самой, где рванула бомба пару лет назад. Конечно, это место уже отремонтировали… но рваные человеческие тела отремонтировать не так просто, как стену, в которой, в мельчайших трещинках, застряла рваная взрывом человеческая плоть. К чему мы идем в своей ненависти? К этому?

Кем вырастут те пацаны, которые бегут в Пакистан, чтобы там научиться воевать, которые принесут Пакистан на свою землю. Им не объяснишь, что это неправильно. Они все видят и делают выводы. Там действительно переломали в пух и прах НАТО, а старшие не могут справиться с горсткой бандеровцев. А что не так? Что имеете возразить?

Втолкнулся в вагон…


Вышел на «Краснопресненской», перед этим немало поездив… скорее даже не для того, чтобы помотать и сбросить хвост, а для того, чтобы таким странным способом отпраздновать возвращение в мир живых. Мир, где ты можешь просто идти и просто ездить в метро и где на тебе нет наручников. Говорят, что уголовники, отсидевшие срок, выйдя на свободу, ведут себя точно так же…

Вышел на Красной Пресне, в ларьке купил две картофелины с начинкой. Горячие…

Зазвонил телефон.

– Ага…

– Короче, Вить, генерал твой…

– Да.

– Мутный он какой-то. Бывший начальник Краснодарского РУБОПа. После упразднения РУБОПов выведен в активный резерв и так там и остается. Но дело его – до сих пор в кадрах, а не в архиве. И засекречено. Полностью.

– Кто он сейчас?

– Официально – пенсионер. У него несколько фирм. Одна имеет лицензию на торговлю оружием и на его ремонт. Другая – ЧОП. Очень большой. «Дружина-М» называется.

Все понятно. Более чем. Крыша для нелегальной деятельности МВД внутри страны и в ближнем зарубежье… возможно, и не только в ближнем. Лицуха на торговлю оружием дает ему возможность ввозить из-за кордона и заказывать за границей все что угодно… тепловизоры, снайперские винтовки, спецснаряжение. По тем же снайперкам в магазине продаются образцы, лучше всех тех, что стоят на вооружении. А лицуха на ЧОП, частную охранную деятельность, дает ему возможность содержать десятки, если не сотни, вооруженных людей, выдавать на постоянку оружие… кто будет проверять генерала МВД? Заключать договоры на охрану, сопровождение, передвигаться по всей стране, охранять нужные здания, легально тренироваться… да много чего. Это то же самое, что и мы. Наша фирма. Только от МВД.

Вот так вот и живем, дамы и господа. Хотели гражданское общество – получите и распишитесь. Еще в девяностые – этого не было, все служивые не представляли себе жизни за пределами своих ведомств. А теперь – запросто. Гражданка дает возможность не подчиняться инструкциям, работать за пределами той тонкой грани, которая отделяет закон от насилия, свободно распоряжаться деньгами, нанимать людей и без головняков закупать технику, какую надо, не сдавать изъятое и трофеи, не подчиняться никому совершенно оборзевшим и потерявшим контакт с реальностью казакам. Хотели гражданское общество? Так вот оно! Генерал МВД на общественных началах создал карательную структуру… и я не имею права его осуждать, потому что и сам создал такую же. Волонтеры не только размещают беженцев, но и подпитывают подполье, переправляют в Зону все необходимое: броники, ночники, тепловизоры, боеприпасы. Районный мент закрывает глаза на тренировочную базу добровольцев и точно так же, тихо в лесочке, кончит пойманных с поличным на вышкиле бандеровцев, просто потому, что он знает, что есть добро и что есть зло, что есть правильно и что есть неправильно, кто есть друг и кто есть враг – и эти понятия вовсе не прописаны в Уголовном кодексе. А сколько добровольцев с России! Это все – гражданское общество, неравнодушные люди, готовые пожертвовать деньгами, временем, а то и жизнями за то, что считают правильным. А вы думали, господа из Брюсселя и Вашингтона, что вот организуется в России гражданское общество – и пойдет депутатов там контролировать, заседать в дискуссионных клубах и да… обязательно защищать права геев, потому что это – высшая ступень развития гражданского общества, когда защищают сексуальные меньшинства. Ну и еще там… раскапывать преступления сталинизма, ужасаться там и проклинать… это видели, да? Ну, так вынуждены вас разочаровать, господа. Гражданское общество в России – это вежливые, и не очень, мужики с автоматами и снайперскими винтовками, которые делают то, на что не решается государство. И рано или поздно пошмонаем дуканы не только Киева, не только Львова, но и Варшавы, как говорил Глеб Леонидович Бобров. Чувствуете, как пахнет гарью? Во. Это – оно…

– Ясно. Сидят они где? Телефон, адрес есть?

– Скину.

– И… попробуй встречу пробей. С их первым. Или скажи мне – от кого идти…

Серега явно колебался, лезть в это ему не хотелось. Заплыл жирком. Все-таки работа в АП расхолаживает.

– Сделаю, что смогу.

– Давай.

Надежда есть… пока. В любом случае первичные установочные данные есть, хотя и скудные… Можно работать.

Надо было забрать машину – скорее всего, она стояла там, где я ее оставил. То есть у моего дома. Забрать деньги, сменить обстановку – там больше оставаться нельзя. И потому я снова спустился в метро.

Вышел, проверился. Похоже, за мной никто не шел – хотя могли следить с беспилотника или с камер уличного наблюдения, которых сейчас в достатке везде понавешали. Это я уже просечь никак не мог.

В том доме, в котором я снимал комнату была арка, и, войдя в нее, я понял, что дело дрянь. Но сделать ничего не успел – шагнувший из темноты человек ткнул мне в спину чем-то, напоминающим пистолет с глушителем.

– Вперед.

По голосу я узнал негра.

– Какого черта?

– Вперед. Если хочешь узнать, как стреляет морская пехота, – давай…

Черт…

У меня не было оружия. И меня только что освободили из застенков.

– Вперед.

Лихо вышибают оружие только в кино. На деле же проверяемый никогда не опередит с выстрелом проверяющего.

Мы направились к двери. Единственный реальный момент будет там, в двери. Но… если бы у меня был пистолет. А его нет. Если даже я окажусь по одну сторону двери, а он по другую – это ненадолго.

А я – не герой.

Негр, словно почувствовав что-то, немного отстал, чтобы я не мог ударить его дверью.

– Открывай. Без глупостей.


Это и в самом деле был тот морской пехотинец, только не такой дружелюбный, каким он был в прошлый раз. Сейчас на нем была черная шапочка, такие же резиновые перчатки черного цвета, а в руках он держал «Глок» с глушителем. Серьезное дело. Орудие наверняка чистое, которое не приведет к США.

– Садись на кровать.

Я послушался. Негр остался у двери.

– Где Шоу?

– Не понял.

Негр прицелился мне в колено:

– Тебе ногу прострелить? Где Шоу?

– Не знаю.

Он смотрел на меня, пытаясь понять, вру я или нет.

– Где он? Вы его похитили, отвечай!?

– Как думаешь? – спросил я. – Сколько здесь видеокамер, а? Улыбнись, тебя снимают…

Проняло. По глазам вижу. Вот так вот и выигрываешь эти ситуации – если находишь, что сказать до того, как тебе выстрелят в ногу или в голову.

– Все в порядке! – громко сказал я. – Отбой!

– Убери пушку.

– Где Шоу? Черт возьми, мне этот контакт нужен, так же как и тебе. Что с ним произошло?

Негр опустил пушку, но не убрал ее.

– Его похитили. Там, где он жил. Вывели, затолкали в фургон и увезли.

– А ты что в это время делал?

– Находился в другом месте, ясно! – вызверился негр. – Мы установили камеру, но это все.

Ясно. Кажется, я даже знаю, в чем дело.

– Я достану сотовый. Он у меня в ящике, не возражаешь? Надо позвонить.

Негр прицелился мне в голову.

– Только медленно.

Медленно так медленно – я достал телефон, вставил сим-карту и аккумулятор, набрал номер…

– На связи… – ответил Мудрый Викинг.

– Есть проблема, – сказал я, – кажется, эти дол…ы приняли не меня одного. У них должен быть американец. Проверь. Если это так – его надо вернуть.

– Какой американец? – не понял Викинг.

– Марк Уильям Шоу, – медленно произнес я, – это сотрудник посольства. Скажи, эти идиоты рискуют международным скандалом и тем, что накроется вся их лавочка. Пусть просто вернут – пока не стали разбираться. ОК.

– Перезвони.

Я положил телефон на кровать.


Вашингтон, округ Колумбия. Здание военно-морской обсерватории. 20 августа 2020 года

Длинный черный «Линкольн Навигатор», проседающий на своей подвеске под тяжестью брони, подкатил к первому КП. В отличие от Белого дома, его охраняли военные моряки из спецподразделения, занимающегося обеспечением безопасности объектов ВМФ и американских военных кораблей во время их стоянки в портах, их еще называли «антиабордажные команды». Они отличались специфическим камуфляжем, почти один в один повторяющим русский камуфляж «серый волк» и автоматами М4, которые они, опять-таки в отличие от Секретной службы США, носили открыто. В отличие от президентской охраны, наряд Секретной службы США, приставленный для охраны вице-президента США, составлял всего лишь шесть человек в каждой дежурной смене. Остальная охрана предоставлялась вице-президенту Военно-морским флотом…

Начальник наряда службы безопасности, охранявшего директора НТС, Национальной тайной службы, сидевший впереди – справа открыл дверь, потому что стекла в машине не опускались, предъявил пропуск.

– Директор НТС к вице-президенту.

– Сэр…

Один из моряков держал нечто вроде старого аппарата «Полароид», увеличенного в размерах, – их в свое время закупали для Афганистана для быстрой идентификации гражданских лиц. Еще несколько человек обходили машины, смотрели номера, тайные метки на дверях и стеклах, закатывали тележку с зеркалом, чтобы проверить, нет ли взрывчатки. Автоматы, собаки на поводках – ВМФ, в отличие от Секретной службы, использовал не доберманов, а немецких овчарок. Все это сильно напоминало иллюстрацию к словам «полицейское государство», которым США уже и являлось…

– Проезжайте, сэр. Свободные места на стоянке есть.


Судя по свободной стоянке, вице-президент был один.

Директор НТС нашел его на втором этаже. Тот сидел в библиотеке и что-то читал. Был включен телевизор, по СNN показывали экстренный выпуск новостей, посвященный убийствам в Киеве.

– Видел? – спросил он, не оборачиваясь.

– Да, – коротко ответил директор НТС, пододвигая стул. Они оба были знакомы давно, и слова «сэр» в их лексиконе обычно не было.

– Мы теряем инициативу.

– Мы потеряли ее уже давно, – не согласился директор НТС.

Вице-президент отложил на стол книгу. Директор узнал обложку – это была книга, написанная Ли Куан Ю, гением азиатской политики, превратившим малярийное болото в один из наиболее высокоразвитых уголков мира под названием Сингапур.

– Что произошло? Ты можешь мне сообщить что-то, чего я не знаю?

– Погибли семь человек, не считая стрелявшего. Четверо американцев, один из них – замдиректора Баррет. Он же – судя по первым данным – оказался единственным, кому удалось адекватно отреагировать на угрозу. Он вступил в перестрелку и пал с оружием в руках, перед этим тяжело ранив стрелявшего…

– Это хорошо будет выглядеть.

– Роза в куче дерьма хорошо не выглядит, – не согласился вице-президент. – Кем был стрелок? Удалось установить?

– Данные проверяются…

– Удалось или нет?

– Звучит невероятно, но… стрелявшим оказался старший следователь Генеральной прокуратуры Украины Александр Борисенко. То есть старший чиновник Министерства юстиции, занимающийся особо важными делами. Он активный сторонник действующей власти, ветеран боевых действий.

– Боже…

– Сейчас проверяются две основные версии. Первая – посттравматический синдром. Вторая – личный конфликт следователя Борисенко с первым замминистра МВД Украины Квачом, в кабинете которого и произошло нападение. Квач также убит. По нашим данным, Квач – один из ведущих бенефициаров коррупции в украинских силовых структурах, фактически теневой министр внутренних дел. Причастен к торговле оружием, наркотиками, угону машин, организованному рэкету… в общем, полный набор. Согласно нашей последней интегральной справке, Квач принадлежит к Тернопольской криминально-политической группировке, которая ведет войну с Галицийской, Одесской, Донецкой и Днепропетровской группировками. Следователь Борисенко родился в Днепропетровске, следовательно, его акция могла быть и актом войны между двумя группировками за сферы влияния. Днепропетровская группировка все последние годы пытается добиться лидерства.

– Чиновник Министерства юстиции как наемный киллер?!

Директор НТС пожал плечами – мол, что с них взять. Дикари…

– Белый дом готовит заявление. Мы должны выпутаться из этого как можно скорее. Пока нас окончательно не затянуло в эту воронку. Что, по-твоему, должен сказать Президент?

– Потребовать расследования. Гласного и открытого. Мы не можем терпеть, как убивают наших чиновников.

– Ну отчего же. Очень даже можем.

– Это может иметь отношение к убийству Гастингса?

Директор НТС покачал головой.

– Баррет прибыл в Киев накануне, Квач был первым человеком, с которым он встречался. Кстати, следом была запланирована встреча и с генеральным прокурором в здании Генеральной прокуратуры – соответственно, Борисенко имел возможность стрелять там, и это было бы намного менее рискованно для него, чем проникать с оружием в чужое здание. Именно эти соображения заставляют нас думать, что целью стрелка был именно Квач, а замдиректора Баррет просто оказался не в том месте и не в то время.

– Американцам это не объяснишь.

Вице-президент помолчал.

– Хотя, может, оно и к лучшему. Что у нас с Москвой?

– Кажется, мы нащупали контакт.

– Кажется… что за ерунда.

– Мы вышли на контакт с лицом, которое имеет выход на самый верх. Он потребовал показа, мы его обеспечили.

– Кто?

– Я уже вам докладывал, сэр. Человек из Риги.

Вице-президент скривился:

– Другого нельзя было подобрать? Этот человек стрелял в американцев, если это всплывет – всех забрызгает дерьмом.

– Сэр, те, кто стрелял в американцев, сейчас гостят в Уотергейте.

Вообще, по бюрократическим меркам, это было большой наглостью, но у вице-президента и директора НТС были особые личные отношения – оба имели отношение к Уолл-стрит, а там не принято обижаться друг на друга. Тем более за высказанную правду: в Уотергейте сейчас жила под охраной НТС делегация, представляющая афганских талибов. И к ним тайком ходили представители вашингтонского политикума. В исламском мире разворачивалась борьба между Аль-Каидой и Исламским государством… собственно, она и до этого шла, но сейчас обострилась… и грех было этим не воспользоваться… как бы это ни выглядело и как бы это ни пахло.

И вице-президент это знал.

– Окей, окей. Но времени нет. Это реальный контакт? Сориентируй своего человека – результат нужен немедленно.

– Вы говорили, что время есть до конца года.

– А теперь я говорю, что результат нужен сейчас! – вспылил вице-президент.

Директор НТС промолчал. Вице-президент раздраженно оттолкнул книгу, начал пояснять:

– Вчера в Белый дом звонил президент Польши. В почти ультимативной форме он потребовал от США подтверждения гарантий.

– … Президенту удалось сменить тему, но это само по себе говорит о многом. Мы должны выскочить из этого сортира до того, как польется вода и нас засосет в трубу вместе со всем этим дерьмом. И это еще не все…

– По данным Госдепартамента… в общем, наш человек в Литве позвонил и предупредил нас: Польша уже как минимум месяц пытается собрать тайное совещание в Кракове, как минимум на уровне заместителей глав государств. Приглашения получили Литва, возможно, Латвия и Эстония, Украина и, возможно, Беларусь, Румыния и Словакия. Понимаешь, что они хотят сделать?

– Оборонительный союз?

– Хуже. Похоже, что союз будет наступательным. Это называется Речь Посполитая, когда-то было такое государство. Президент очень обеспокоен, поляки разговаривали с нами так, как никогда раньше, фактически они давили на нас. Они понимают, что мы дальше не готовы нести издержки, и попытаются втянуть нас в конфликт до того, как мы уйдем. Ситуация на Украине выходит из-под контроля. Возможна полномасштабная война в Центральной Европе. Поэтому нам надо как можно быстрее выйти на русских и застолбить сферы влияния. До того как мы вынуждены будем воевать с ними и до того как они восстановят Восточный блок силой. Нас не устраивает ни тот ни другой вариант событий.

– Понимаю, сэр.

Вице-президент уставился на какую-то точку на книжных полках.

– Я рос не в самом лучшем квартале, – задумчиво сказал он. – Отец потерял работу в инвестиционном банке, сам банк лопнул, мы потеряли закладную на дом стоимостью три миллиона долларов и вынуждены были переехать совсем в другое место. Там первый пистолет появлялся у тебя в двенадцать-тринадцать лет. Я купил свою «Беретту» в двенадцать.

– Для самообороны? – поинтересовался директор НТС.

– …интересно было наблюдать за теми, у кого появлялся пистолет, – продолжил вице-президент, как будто не слышал вопроса. – Пока у тебя нет пистолета, ты вынужден маневрировать. Приспосабливаться. Воспринимать мир таким, каков он есть, и уходить от опасностей. Ты не лез на рожон, не вступал в конфликты, избегал идущих по улице навстречу тебе компаний. Ты переходил на другую сторону дороги, и, возможно, хоть твое самолюбие и страдало, но ты сам оставался жив, и другие люди тоже оставались живы. Как только у тебя появлялся пистолет, ты смело пер вперед. Иногда, имея пистолет, ты не доживал даже до совершеннолетия. Или отправлялся в тюрьму лет на тридцать…

Вице-президент посмотрел на директора НТС:

– В этом во всем есть урок, который нам всем не мешало бы усвоить. В Европе, да и не только в Европе, есть немало тех, кто вынужден был годами и десятилетиями, даже столетиями, приспосабливаться к миру, такому, каков он есть. Уходить от конфликтов и переходить на другую сторону улицы, когда навстречу идет компания. Потому что у тебя нет пистолета и тебе надо дойти домой, а не попасть в госпиталь. Возможно, это унизительно, но так все живы и ничего не страдает, кроме самолюбия. Но когда в Восточной Европе появились базы НАТО – это стало означать, что у тамошних ребят появились пистолеты. И они перестали переходить на другую сторону улицы. Так полилась кровь…

– И теперь мы должны отнять у них пистолеты?

– Не только, – сказал вице-президент, – вообще, жизнь в том квартале много чего мне дала, не только ножевое ранение. Знаешь, какой был самый важный урок, который я там усвоил?

– Избегать неприятностей.

– Нет. Если есть проблемы – начинай их решать, не дожидаясь, пока их решат другие. Стреляй первым…


Киев, Майдан Незалежности. 22 августа 2020 года. Бандеровщина

– Бандера! Шухевич! Герои! Народу! Они! Воевали! За нашу! Свободу! – орал один мегафон.

– Слава нации! Смерть ворогам! – кричали в другом месте, вскидывая руки в нацистском приветствии.

В третьем стоял магнитофон (там стояла женская сотня, поэтому было немного поспокойнее, только парубки подбегали кохатися, да, завидев физиономию прогрессивной и неподкупной журналистки Татьяны – фамилию лучше не называть, слишком известная, – резко отворачивали в сторону), и из него лилась мелодичная песня Орiста Лютого.

З чого починалась Московія?
З гнилих і широких болот,
Куди від навали татарської
Ховався розбійний народ.
А може, вона починалася,
З тих грозних кривавих часів,
Коли вся Європа здригалася
Від люті азійських царів.
З чого починалась Московія?
З уродства убогих хатин,
З одвічної рабськой покорності
У землях від фін до мордвин.
А може, вона починалася
З тих рубаних псячих голов,
Які до сіделець торочила
Оприччини дикая кров.
З чого починалась Московія?
З брихливих і наглих попів,
Які навіть Бога привласнили,
Мовляв, шо «Масква трєтій Рім».
А може, вона починалася
З виймання очей у митця
І тому пияцтву одвічному,
Якому немає кінця.
З чого починалась Московія?
З крадіжки святої Русі,
Бо Русь починалась у Києві
І знають про це геть усі!
А може, вона починалася
З тих матів, що вчила їх «МАТЬ»,
За Лєніна б… і за Сталіна,
Є…ь всіх не пєрє…ь.
З чого починалась Московія…
З чого починалась Московія,
З чого починалась Московія…

Песня как песня… по крайней мере, под нее не тянуло драться. Дрались – обычно под Нирвану.

Народ собирался… конечно, не так как того ждали организаторы, но собирался… юркие парубки по краю торговали какими-то таблетками, по двадцать гривен упаковка, что было совсем недорого, у них охотно покупали, потому что на дискочах – такая же упаковка стоила пятьдесят. На Крещатике, справа, из дорогого джипа какие-то сумрачного вида парни в натовском камуфляже «секонд-хенд» вынимали из багажника фабричного изготовления металлические щиты, а владелец джипа, молодой депутат Верховной рады, стоял на тротуаре и вместе с двумя сотниками пускал по кругу косяк. Ароматно пахло забористой афганской марихуаной, на прохожих они не обращали ни малейшего внимания, сами же прохожие старались пройти мимо как можно быстрее или вовсе поворачивали назад. Кто-то уже срезал верх с бутылок-полторашек внушающими страх охотничьими ножами типа «рэмбо», чтобы наклеить на них надписи «допомога на харчувание» и приставать с этим к прохожим. Учитывая наличие ножей, все это сильно напоминало игру «купи кирпич» в ночном переулке.

«Сокол» – спецподразделение ГУПОП – разворачивался так же неспешно: меньшая по численности группа прикрывала Киевраду, большая, вместе с с БТН «Киев-1» – разворачивалась, чтобы перекрыть улицы, ведущие к правительственным зданиям… там уже давно был особый режим и просто так к ним было не пробраться. Командиры суетились, к некоторым солдатам уже подошли майданствующие, поделились сигаретками и вспомнили старые времена, как они вместе зверствовали на Донбассе. Командир «Сокола», полковник Стасюк, не отдал никаких внятных указаний и, вместо того чтобы быть со своими подчиненными, убежал в здание Украинского дома, видимо, получать указания. Учитывая, что, скорее всего, в Украинском доме и был координационный штаб разворачивающихся в столице массовых беспорядков, ситуация выглядела комической… для тех, кто живет в другой стране и получает информацию об этом из выпусков новостей. Для тех же, кто, несмотря ни на что, жил на Украине, ситуация была, в общем-то, трагической…

Ближе к стеле, на сленге Майдана – Оксане, харьковские неонацисты на повышенных тонах выясняли отношения с Львiвской брамой[16], кто больше нацист. Харьковские нацисты щеголяли бритыми наголо головами без оселедца, черными кожаными куртками, часто с вшитыми элементами от бронежилетов и тяжелыми ботинками, львiвска брама – вся как один – была одета в старый бундесверовский флектарн: сразу было видно, что харьковчане живут богаче и с рэкета имеют больше. Ментальная разница заключалась в том, что харьковчане были обычными неонацистами и поклонялись Адольфу Гитлеру, а Степана Бандеру считали поджидком и у…м недоделанным, они кричали «Зиг хайль!» вместо «Слава Украине!» и имели плотные контакты с российскими неонациками. Львiвска брама была правоверной до мозга костей и не боялась никого, кроме орудующих во Львове чеченских банд из Польши[17], классический неонацизм харьковчан им не нравился. Ну и… элемент зависти тоже имел место… сколько Восток грабили, издевались, насиловали, убивали… а они все равно живут лучше.

Началось все с того, что один из харьковчан обозвал оказавшегося рядом львовянина «пархатой рожей». Львовянин этого стерпеть не смог и тут же вступил в драку – он, как и многие львовские бандеровцы, актив был с Института физкультуры, – но против харьковчанина, оказавшегося неплохим каратистом, продержался несколько секунд. Сейчас ему оказывали помощь за строем сотни, командиры старались сдержать рвущихся в бой подчиненных, а со стороны Украинского дома на разбор спешили организаторы в ярко-красных ветровках, обозначавших представителей оргкомитета.

Начался весь этот замес – неожиданный, кстати, – с обычного, в общем, дела. В одном из районов Киева взяли банду рэкетиров, одного при задержании застрелили. Банда оказалась спаянной еще со времен АТО, просто тогда она грабила Донбасс, а сейчас переключилась на Киев. Спешно высвистанные соратники блокировали здание СИЗО и суда, в общем, схема была хорошо известна: власти не будут связываться и через какое-то время тихо освободят под подписку. Однако сейчас события пошли по какому-то не предусмотренному сценарием плану: кто-то кинул клич в Интернете «Все на Майдан!». И, судя по тому, что и щиты привезли, и таблетки по дешевке продавали, и около Украинского дома шла движуха – все это «ж-ж-ж-ж…» было неспроста и преследовало целью испоганить военный парад на День независимости Украины. А начали так неожиданно и впритык к параду, чтобы власти не успели принять меры.

В общем и целом во всем своем великолепии разворачивалась уличная украинская политика. Улица на Украине является всего лишь продолжением парламентской трибуны, и туда выносят недорешенные в Раде споры, подобно шпане с ее «давай выйдем». Что было предметом торга… бюджет, кресло силового министра, губернатора, какой-то контракт на восстановление – никто толком не знал.

Журналисты деловито разворачивали аппаратуру.


Ближе к вечеру стало понятно, что все серьезнее, чем обычно бывает. Начали завозить палатки и свалили прямо на Крещатике неизвестно кем заказанные три самосвала крупного щебня – на первое время должно было хватить.

Хваткие парубки уже тащили скамейки для баррикад. Появились люди с рюкзаками – еще один признак грядущей беды.

У Киеврады, стоя у дорогого джипа, бывший командир одного из добровольческих батальонов, слывший в Раде умеренным, пытался уговорить сотников прекратить Майдан и разойтись, пока не поздно. Он был явно не в курсе темы.

– Шо вы робыте! Шо вы робыте! – восклицал он. – Вы на Путина робыте! На Путина вы робыте!

В ответ неслось:

– Рожу наел – щеки из-за спины видны! Шо ты в Мариуполе робыл, гад?!! Брехло! Зрадник! П…р!

Последнее утверждение было явно несправедливым – среди командиров добровольческих батальонов «заднеприводных» было более чем достаточно, но он к ним не относился. Просто честно делал свое дело – посланный от Банковой на переговоры, пытался понять, что тут, ко всем чертям, происходит и с чего все началось.

Захватили сцену, с которой завтра президент собирался принимать военный парад. С нее пели гимн Украины и непотребное…

Собирались и волонтеры. Энергичная дама руководила группой молодых людей, которые останавливали машины и убеждали водителей поделиться с революционными массами бензином из бака. Такса – полтора литра с машины, потому что столько вмещала одна стандартная бутылка. Бензин стоил дорого, водители кривились, но вступать в конфликт с очередной – внеочередной революцией не хотели…

Пахло ночью, немного сыростью, неопределенностью и свободой…

В толпе майданящих узнавали друг друга, братались – или просто стояли, осматривались по сторонам, гуляли. Были и такие, кто снимал на сотовые, – они ходили поодиночке, редко с кем-то пересекались и, скорее всего, были титушками. Только титушками[18] уже от новой власти. Да кто сейчас разберет…

Пока что Киев был спокоен, и в ресторанах подавали обычное меню.


Ночью группы оппозиционеров попытались просочиться к Банковской, но были оттеснены. Количество майданящих составляло около пяти тысяч человек.


На следующий день власть – сама пришедшая к власти после Майдана – стала переговариваться с представителями нового Майдана, пытаясь понять, что происходит. Требования были сумбурные, но насквозь политизированные. Главное – перевыборы: и Рады, и президента. В условиях, когда выборы прошли только два года назад и депутаты не успели еще отбить потраченные на кампанию деньги, – это было кощунством. Тайное обещание отпустить задержанных и помочь решить материальные проблемы… в разумных, конечно, пределах – успеха не имело.

Днем президент выступил по телевидению и призвал освободить площадь. В выступлении он так же пообещал люстрацию МВД и конкретно разобраться с тем случаем, из-за которого люди вышли на Майдан. Он призвал не позорить День независимости и… что-то еще такое. Выступление это транслировалось на Майдан на большом рекламном экране, но не вызвало ничего, кроме возмущения. Со сцены, с которой президент должен был принимать парад, выступали люди, говорили о бедственном положении ветеранов АТО, о злоупотреблениях, о разворовывании средств. Все это встречалось криками «Ганьба!».

К середине дня стало понятно, что на Майдане снова появились правосеки: их можно было опознать по нарукавным повязкам с эмблемами клубов. В отличие от организаций украинских националистов, Правый сектор после окончательной победы на Украине агрессивного украинства подвергался преследованиям, в частности – на него полностью повесили трагедию в Одессе, представив ее как спонтанную выходку радикальных хулиганов. Европейский союз благосклонно принял это объяснение и имитацию суда над некоторыми поджигами.

Но правосеки, ушедшие в подполье, никуда не делись, и более того – неизвестно откуда получали помощь. Поговаривали о том, что харьковские нацисты, правосеки, некоторые ветеранские братства – звенья одной цепи и на ее конце – ФСБ.

Власти были вынуждены усилить «Сокол» частями Нацгвардии, собранными для парада, и спецбатальоном МВД…

Несмотря на отсутствие прямых столкновений – начали строить баррикады.


Ближе к вечеру объявили, что по российскому телевидению выступил президент России с угрозами. Сообщение встретили криками и свистом, потребовали показать.

Не показали.


Невысокий пожилой человек, одетый в поношенный натовский флектарн, мало чем отличающийся от майданной публики, был там с первого дня. Иногда его можно было видеть разговаривающим с тем или иным сотником, но в основном он перемещался по Майдану и смотрел. Он ни с кем не вступал в конфликты, его можно было видеть то тут, то там – и на него никто не обращал внимания. Тем более что красной куртки на нем не было и таблетками он не торговал.

Предъявив на входе в Украинский дом значок, он прошел внутрь. Внутри еще сохранялось некое подобие порядка, но прямо в холле какие-то парубки шустро складировали одну на другую упаковки с водой, а кто-то в форме и с красно-черной повязкой на рукаве выяснял по телефону, почему не подвезли арматуру…

Человек поднялся по лестнице, на которой уже развешивали плакаты, оставшиеся от выборов. На крайнем этаже на стуле сидел человек, в маске и в таком же флектарне, на коленях у него совершенно открыто лежал автомат.

– К кому?

– К Дiду.

– Кто?

– Микаил…

Охранник – поднес к губам рацию.

– Микаил, к Дiду…

Выслушал ответ, убрал ногу.

– Проходите.

Внутри, за бронированными дверями, обстановка была несколько другой: шума и суеты было меньше, организованности – куда больше. Выстроившись у стены, стояла чета, у проверяющего ее командира на плече висел автомат «АКС-74У» со смотанными изолентой магазинами. Вся чета была одета одинаково, в один и тот же камуфляж, что было признаком подразделения регулярной армии, еще одним признаком были имевшиеся у всех армейские каски, российские, кстати. Еще дальше, прилепив на стену источник света, двое парубков в черной униформе и с небольшими «ассалт паками» за спиной колдовали над винтовкой «Zbroyar Z10» с глушителем. Еще дальше – было не пройти, стояли открыто вооруженные «калашниковыми» боевики…

Дальше его не пустили, пока не вышел Дiд и не провел его за собой. В кабинете, в который они зашли, царила деловая атмосфера: кто-то склонился над экраном ноутбука, передающего картинку с операторского БПЛА над Майданом, кто-то нервно курил, одновременно говоря по телефону, кто-то стоял у окна, смотрел на площадь, сдвинув жалюзи. У стен – под самый потолок – были сложены характерного вида деревянные ящики зеленого цвета…

Дiд провел Микаила в кабинет и закрыл за собой дверь.

Там было немного потише, точно так же у стены стояли под верх ящики с «калашниковыми», сидели еще трое. Точнее, один нервно курил, смотря в свой планшетник, еще один развалился на стуле, тоже курил и смотрел в потолок, третий смотрел в окно.

– Микаил, – представил Дiд вошедшего. – Это Борзый, это Аслан, а это Васыль.

Васыль, видимо, был тот, кто нервно курил.

Аслан встал со стула, подошел вплотную.

– Ас саламу алейкум, – сказал он, покачиваясь на носках, – я тебя знаю.

– Ва алейкум, – коротко сказал Микаил.

– Я мусульманин!

– Если ты мусульманин, то зачем куришь? Это харам.

– Брек, – осадил обоих Дiд, – давайте, шановны паны, послушаем Микаила. Что скажешь?

– А что сказать? Пока все по плану.

– Не переборщили?

– Нет.

– Мне за день телефон оборвали.

– Отключи его к черту…

– Э, о чем вы тут говорите? – спросил Аслан. – Когда делать будем, э…

– Торопиться не надо, – осадил всех Дiд, – все идет своим чередом. У нас люди, как видите, готовы. На «Соколе» их немного обкатаем, потом надо перебрасывать. Теперь по вам. Васыль, что скажешь…

– Мои все готовы. Рассредоточены по базам. Легенда – спортивный праздник.

– Не подведут?

– Не. Только оружие дайте.

– Дадим…


Московская кольцевая автодорога. Заправочная станция Лукойл. 23 августа 2020 года

– Черт… где он?

– Не дергайся, – мирно посоветовал я, – и пушку убери. Не зли снайпера.

– Что?!

– Шутка.

Посольский негр нервно огляделся, но пушку убрал.

– Ты уверен, что они его привезут?

– Нет, не уверен. Тебе легче?

– Это п…ц. Тебе бы лучше объяснить своим, мужик, что это полный п…ц. Похищение американского гражданина… не думайте, что это так съедет.

– Мужики в промзоне пашут.

– Что?

– Так. Ничего, – не стал развивать тему я. – Откуда русский так хорошо выучил?

– Да так.

– А все-таки?

– У меня была телка. Русская. Она меня учила, понял?

– Русская?

– Ага. Нью-Йорк, мужик. Перекресток миров.

– Так ты из Нью-Йорка?

– Ага. Точно. Десятая улица.

– Неплохо. А где познакомился с русской подружкой?

– Там же. У нее отец… как вы это называете?

– Олигарх?

– Нет. Крутой, во. Крутой. Бензином торговал.

– Чего же в этом крутого?

– Да не скажи. В Нью-Йорке все поделено. Мусор, например, вывозят итальянцы. А русские – торгуют бензином.

– Ясно.

– И что эта телка?

Вместо ответа негр резко обернулся:

– Они?

Подъезжала белая «Газель», новая.

– Возможно. Не дергайся.

«Газель» остановилась, потом вдруг резко откатилась в сторону дверь. Мелькнула мысль: сейчас стрелять начнут. Но вместо этого из машины выпихнули связанного человека с мешком на голове. «Газель» начала выезжать из ряда машин, задела боком человека, но не сильно. Тот упал, а «Газель» на скорости пошла к выходу.

– Вот… черт.

– Сиди.

Я тронул с места «гелик», развернулся. Недовольно засигналили. Заметил, как из мини-маркета вышел охранник.

– На заднее! Давай!

Негр быстро затолкал связанного и дезориентированного человека на заднее, я тронул машину с места, резко – на сто восемьдесят – развернулся. В боковом окне мелькнул бегущий охранник, но тут же пропал – я уже набирал скорость…


– Били?

– Нет.

Мы остановились около Макдоналдса на въезде в город – просто заметил вывеску и решил, что для американца привычная еда сделает мир немного лучше и поможет не свалиться в отходняк после освобождения. Теперь Марк Уильям Шоу сидел на переднем, держал обеими руками большой стакан с горячим кофе. Руки подрагивали.

– Просто допрашивали.

– Что хотели узнать?

– Кто я? С какой целью прибыл в Россию.

– Про меня спрашивали?

– Да.

– Что ты им ответил?

– Ничего.

– Это п…ц, – снова заговорил негр, – гребаное полицейское государство, мать твою.

– Э, э… – сказал я, – поучи своего папу бриться, ясно? Сначала вспомни про Гуантанамо и про ту хрень с законом PATRIOT – а потом и рассказывай мне. Ясно?

– Не сравнивай. Мы боремся с врагом!

– Он прав, – сказал Шоу, смотря в лобовое стекло на мерное движение машин у раздаточного окошка, – сначала мы делаем что-то, а потом объясняем другим, почему так делать нельзя. От нас от всех дурно воняет.

– Ну. Это как сказать… – буркнул негр.

– Надо решать, что делать дальше, – сказал я. – Твой показ принят, контакт состоялся. Теперь – ваши условия.

– Условия….

Шоу глотнул кофе.

– Черт, условия… Не все так просто.

– А что сложного?

– От вас тоже требуется показ. Как мне сказали – встречная любезность.

– Какая?

– Некоторое время назад в Южной Украине были захвачены в плен два офицера ВВС США. Их надо освободить. Тихо, без лишнего шума. Это и будет показом.

– Что за офицеры? – спросил я. – Никогда о таком не слышал.

– Их имена Люсинда Ли и Джен Холифилд. О похищении не сообщалось, дабы не нагнетать обстановку.

– У кого они?

– Не знаю. Это и надо узнать.

– При каких обстоятельствах они были похищены? Где? Вы вообще уверены, что они у нас?

– У вас хорошие… разведвозможности. Окажите нам любезность. Продемонстрируйте, что с вами можно иметь дело.

Этого только не хватало.

– Куда тебя отвезти? В посольство?

– Да… если можно.


Московская область. Дорога М11. 25 августа 2020 года

Она молча смотрела в тонированное до предела окно. Скорость всегда доставляла ей наслаждение… потому она и выбрала неоднозначную и опасную профессию военного пилота. А сейчас – по ее прикидкам – они развили не менее сотни миль в час… дорога за окном слилась в гудящую полосу.

Дорога. Нить между прошлым и будущим.

Микроавтобус начал тормозить. Сидевший напротив нее старший охраны недовольно оглянулся.

– Что там?

– Пробка. Кажись, кого-то догнали.

– Врубай мигалку. Опаздывать нельзя.

– Есть…

Отрывисто закаркала «крякалка» – в США такие были установлены только на автомобиле президента США. Под радиатором метнулись синие и красные огни.

Ей пришло в голову, что случись такой приказ – и ей пришлось бы бомбить этот город, прорываясь на бомбардировщике «Б2» через одну из самых плотных и цепких в мире систем ПВО. Военные аналитики Стратегического авиационного командования оценивали вероятность прорыва к Москве как точка – три, то есть 0,3. Это значило, что из трех стратегических бомбардировщиков, отправленных на задание, шанс вернуться будет только у одного.

Конечно, с секретной работой покончено. Допуск у нее отберут – как у побывавшей в плену. Вероятно, ей найдут какую-нибудь непыльную работенку в прессе, в Пентагоне. Приятный голос и длинные ноги – все, что требуется. Возможно, ее без шума сплавят в одну из фирм – подрядчиков ВВС в качестве любезности.

Может, начать писать книги? Как звали ту цэрэушницу… Валери[19]… кажется. О… она может многое понаписать. Интересно только, готова ли американская публика воспринимать правду? Это трудно – признать, что стоял на стороне зла.

Водитель раздраженно схватил микрофон.

– В сторону свалил! Тебе чо – бошку открутить?

Русские во всей своей красе.

Она не боялась русских… возможно, потому, что она никогда не боялась мужчин. Ее детство прошло на базе стратегических бомбардировщиков, в основном в мальчишеских компаниях, часто она садилась где-нибудь в уголке на заднем дворе, когда отец с сослуживцами по воскресеньям жарил барбекю, и слушала их разговоры. Возможно, потому-то у нее ничего не получилось с личной жизнью… слишком хорошо она знала, что можно ожидать от мужчины в той или иной ситуации. Совместная жизнь – это ошибки и поиск решений, а она не позволяла себе ошибаться.

Русские – а это явно был спецназ – были похожи на сослуживцев ее отца: жесткие и немногословные мужчины, истово и без фанфар верящие во что-то настолько, что они подчинили всю свою жизнь этому. Как сказал однажды отец, надо быть полным психом, чтобы двадцать лет носиться с бомбой как курица с яйцом. Вот таким вот психом был ее отец, его сослуживцы и эти русские…

Джен же плыла… она никогда не была такой сильной, как она. Джен в каком-то смысле представляла собой ее полную противоположность – она была сознательно сильной, в то время как Джен была сознательно слабой.

Машины снова тронулись, на горизонте виднелась громада нового терминала. Старший сопровождения взял рацию.

– Девятка – Лисе, как обстановка?

– Лиса, штатно.

– Добро.

Вот такие вот жесткие и немногословные мужики с обеих сторон рано или поздно угробят весь мир. Или наоборот – спасут.

Единственная женщина среди сопровождающих заговорила с ними по-английски:

– Сейчас мы высадим вас около терминала. Сразу идите в здание, вас встретят представители посольства. Нигде не задерживайтесь, ни на что не отвлекайтесь. Все поняли?

– Да.

Элизабет просто нервно кивнула.

Их содержали на какой-то военной базе… там ей удалось во время прогулок подобрать несколько разноцветных проволок, из них она сплела кольцо. Сейчас она сняла его с пальца, протянула старшему сопровождения.

– Передайте…

Русские обладали удивительной способностью общаться урезанными предложениями, в которых для постороннего слушателя отсутствует всякий смысл. Но спецназовец с серьезным видом принял самодельное колечко.

– Передам.

Машина остановилась.

– Выходим?

– Подождите…

Люсинда остановилась у самого выхода… фургон был высокий, и она могла стоять, не пригибая головы. Спецназовец протягивал ей небольшой шеврон – наклейку с косым Андреевским крестом. Это одновременно был и флаг Юга США, и флаг никем не признанной, не имеющей ни одного акра земли, но существующей и продолжающей сражаться Новороссии.

Она выросла на Юге. Флаг Юга США висел в спальне отца. А Юг и Север США – это две большие разницы.

– Спасибо… – она крепко сжала шеврон.


Аэропорт накинулся на них подобно дикому зверю…

Русские толкались, лезли в двери, совершенно не замечая никого вокруг себя… такое можно было увидеть в JFK где-то в семидесятые… с тех пор нравы сильно изменились, но только не здесь.

Ее отец во время одного из брифингов в Пентагоне сказал, что женщинам не место в тяжелобомбардировочной авиации, потому что в самолете нет второго туалета. За это его досрочно вышвырнули на пенсию….

– Куда лезешь…

– Да пошел ты… – ответила она. Это выражение она выучила еще на Украине.

У самых дверей к ним кинулась женщина, в которой она безошибочно опознала американку.

– Миссис Ли?

– Мисс.

– Слава богу. Давайте сюда. Я Саманта Гауэр.

Они отошли в сторону от водоворота, американка порылась в сумочке и вручила им два паспорта.

– Вы в порядке? Самолет перенесете?

– Нас не били.

Джен всхлипывала… она начинала верить, что все кончилось.

– Вот… два паспорта. Фотографии подлинные, паспорта идентичные. Вылетите на Франкфурт, оттуда вас перевезут на военную базу.

– Почему во Франкфурт?

– Это ближайший рейс. Пойдемте. Регистрация уже заканчивается.

Все это… могло бы походить на сцену из Холодной войны, если бы не совершенно неподобающий антураж. Переполненный аэропорт… реклама… совершенно безумные цены на кофе и пончики…

Ради чего все это? Ради чего мы воюем, если мы – такие же, как они, а они – такие же, как и мы?

– Сюда…

В зеленом коридоре пограничник едва взглянул на паспорта – и они оказались в пост-таможенной зоне. Но только когда они оказались на борту огромного «Аэробус-330», берущего курс на Германию, только когда они развернулись и огромный город ушел куда-то вдаль, а под крылом потянулся едва видимый лес – только тогда они поверили, что все на самом деле закончилось.

Подполковник ВВС США Люсинда Ли вдруг почувствовала, что у нее что-то в руке… она разжала пальцы и увидела знакомый косой Андреевский крест. Это была память о том, о чем нельзя было помнить, и она неожиданно для себя самой положила флажок в нагрудный карман, поближе к сердцу. И пожелала тем, по кому она наносила удары беспилотниками, удачи…


Вашингтон, округ Колумбия. Белый дом. 25 августа 2020 года

– Итак, русские выполнили наше условие… – сказал президент США.

Дело происходило в малой ситуационной комнате Белого дома – той самой, в которой несколько лет назад группа взволнованных мужчин и женщин ждала итога операции «Копье Нептуна», ставившей целью устранение Осамы Бен Ладена в Абботабаде. С тех пор прошло девять лет… мир не стал безопаснее – наоборот, он стал намного опаснее, он был настолько опасным, что иногда хотелось просто бросить все… эвакуировать к чертовой матери всех американских солдат до последнего на территорию континентальных США и предоставить всех этих ублюдков своей собственной судьбе. Он знал, как американские солдаты говорили про места, где им приходилось воевать. Они говорили «за океаном». За океаном – были жестокие и враждебные, глубоко чуждые им места… ты побеждал одного врага, на смену приходил еще более опасный. Были там и друзья… эти друзья очень хорошо умели считать деньги и не готовы были потратиться на отправку в кризисную точку более чем батальона, да и то – с условием, что он не будет принимать участия в боях. О, они всем сердцем поддерживали идеалы свободы и демократии, просто… их парламент, или бундестаг, или еще что-то там, был против участия их солдат в боевых миссиях. Извините, демократия…

Впервые они отправились за океан сто с небольшим лет назад, в семнадцатом. Второй раз – в сорок четвертом. И с тех пор они не возвращались…

На экране было видно, как небольшой «Грамман-С21» совершает посадку на базе ВВС США Рамштайн. Почетного караула не было, никаких операторов не было, кроме военных, – сам факт попадания американских военнослужащих в плен к русским тщательно скрывался. Конгресс был свой… но если станет известно, что подполковник ВВС США попал… попала в лапы к русским, Вашингтон просто взорвется.

А им сейчас надо совершенно другое.

– Можно продолжать, верно? – осведомился вице-президент.

Президент США показал на папку синего цвета с американским гербом. В таких папках приносили на ознакомление совершенно секретную информацию.

– На, посмотри.

– У меня нет такого доступа, – сказал вице-президент, увидев отметку на первой странице.

– Посмотри…

Вице-президент углубился в чтение.

– …совершил свой первый полет китайский малозаметный стратегический бомбардировщик…

– Утром был брифинг по нацбезопасности, – сказал президент, – НТС получило новую информацию от одного из агентов в Москве. Военное сотрудничество России и Китая намного глубже, чем можно было предполагать. Русские передают им стратегические технологии уже как минимум четыре года. Речь идет о таких технологиях, как стратегические ракеты для подводных лодок или двигатели для малозаметных стратегических бомбардировщиков. Черт… мы говорили русским, что каждый сам вправе искать и находить себе друзей, когда это касалось Украины. Теперь же мы обнаружили, что это в равной степени относится и к русским. НТС считает, что важнейшие детали и китайского стелс-вертолета, и этого самолета производятся на недавно построенном заводе по производству больших деталей из армированного углепластика в Ульяновске. Мы лишили их заказов для «Боинга», и они нашли себе новых покупателей…

Президент помолчал, собираясь с мыслями.

– На первом брифинге по нацбезопасности нам сказали, что у нас есть еще как минимум пять лет, прежде чем Китай станет для нас по-настоящему опасен. Теперь выходит, что у нас, может быть, нет и двух лет.

– Их бомбардировщик нас не достанет, – неуверенно сказал вице-президент, – у них нет достаточного количества воздушных заправщиков и зарубежных баз для них. Мы потратили на эту инфраструктуру десятилетия.

– Уже есть… – сказал президент, – посмотри там, дальше. Никарагуа и Венесуэла – и там, и там на китайские деньги строятся по два аэродрома первого класса. Никарагуа не может отказать, потому что китайцы и русские строят там канал. Венесуэла нас ненавидит. И то, и то правительства отказались давать какие-либо комментарии по поводу назначения этих аэродромов.

– А нельзя… остановить строительство? И потом, при первом же обострении мы разбомбим их, вот и все.

– И восстановим против себя всю Латинскую Америку? Брось. У нас нет там больше друзей. Через три года вступит в строй никарагуанский канал. Тогда начнутся большие проблемы у Панамы…

Двое мужчин сидели у стола, и тяжесть всех нерешенных проблем, созданных как минимум тремя предыдущими администрациями, одна хуже другой, давила им на плечи.

– Пентагон считает, что окно возможностей открыто для нас года два. Не более. А если брать экономику – времени еще меньше. Потом – все. Возможно, навсегда. Надо принимать решение.

– И ты им поверил? – испугался вице-президент. Он был сугубо мирным человеком и просто не мог представить себе мировую войну. Для него мировая война представлялась чудовищным, неоправданным разрушением имущества.

– Нет, – сказал президент США, – я им не поверил. Эти ребята готовы превратить весь мир в ад только для того, чтобы закупить новую партию управляемых бомб и услуг по восстановлению после бомбежек…

Президент США встал со своего места, прошелся по узкой полоске свободного пространства за стульями. На экране показывали, как освобожденных женщин торопливо усаживали в специальные машины ВВС. Внешне обычные «субурбаны», на самом деле внутри они больше походили на пикапы с установленными по бортам и спиной к движению сиденьями и стальными боковинами вместо окон…

– Говорят, – сказал он, – что, начиная с компьютерной революции, США не создали никакой революции, и потому у нас все плохо. Но это не так. Мы не желаем видеть, как мы создали революцию в военном деле. Теперь, когда мы хотим воевать, мы тратим деньги как минимум дважды. Первый раз – на бомбы, второй раз – на услуги по восстановлению после бомбежек, причем второй счет, который приходит Дяде Сэму, кратно больше, чем первый. Так еще не додумывалось воевать ни одно государство. Потому что ни один бюджет, кроме нашего, не выдержит такого издевательства на протяжении пятнадцати лет. Я не берусь судить, кто больше пострадал от всего этого, – иракские крестьяне или американские налогоплательщики. Но я точно знаю, что эта отрасль и дальше будет развиваться, если мы не наберемся смелости и не встанем у них на пути.

– Сэр, об этом-то я и хотел поговорить. Марк кое-что нашел.

Марком звали директора Национальной тайной службы, человека вице-президента США.

– Что именно?

Вместо ответа вице-президент достал устройство «Blackberry»[20], хранить на котором совершенно секретную информацию строго воспрещалось, и передал его президенту. Президент надел очки, начал читать… лицо его постепенно багровело.

– Ради бога… кто придумал это дерьмо?

– Прежняя администрация, сэр.

– Подонки… их просто надо запереть в психушке.

Вице-президент не ответил, потому что на некоторые реплики президента США не стоило отвечать.

– Кто был автором?

– Я думаю, Уолкрофт.

– Подонки… – президент отбросил от себя устройство. – Я надеюсь, этот проект уже остановлен?

– Не уверен, сэр. Он изначально разрабатывался в сотрудничестве с британцами. Они давно ведут свою игру. Для них мы – сильный деревенский дурачок, которого можно вытолкнуть вперед себя. Думаю, тут замешан кто-то еще. Это не наш проект, обратите внимание – некоторые фразы построены так, как будто их перевели с какого-то другого языка.

– Какого? – рассеянно сказал президент.

– Какого-то славянского, сэр. Построение фраз.

Президент испытующе посмотрел на вице-президента. Тот кивнул.

– Хорошо, – сказал президент США. – Кстати… ты уверен в надежности русского канала?

Вице-президент кивнул на экран.

– Они прошли проверку, сэр.

– Вот и отлично. Этот меморандум уничтожь.

– Понял, сэр.

– Теперь давай поговорим про рынок нефти…

Никакая сила не могла заставить президента США заставить сказать то, что он не хотел говорить прямо. Но он, и не говоря прямо, только что дал добро на передачу русским по проверенному каналу информации о планирующейся грязной операции НТС и нескольких других разведок. Операции, которая по степени опасности и неприемлемости для всего мира была схожа с вторжением в Заливе Свиней или Вьетнамским апокалипсисом…


Подмосковье, ЦКАД. 26 августа 2020 года

Где вы теперь и с кем?
кто хочет быть судьей?
кто помнит все имена…
нам не хватает тем…
не нарушай покой…
эта ночь слишком темна…
Виктор Цой

Встретиться с генералом Игнатовым следовало как можно скорее, чтобы не наломать дров еще. Потому я пошел напролом. Просто появился по адресу, где был офис охранной фирмы генерала, и заявил, что мне нужно поговорить с ним. Его там, конечно, не было – такие люди никогда близко к поверхности не держатся, – но мои данные и номер телефона взяли. Через полтора часа телефон зазвонил и мне назвали место…

Место находилось на ЦКАД, около одной из крупных логистических баз, построенных недавно, где точнее – не скажу. В отличие от МКАД и Третьего транспортного – на ЦКАД специально старались не давать землю под жилую застройку, поэтому места там были застроены либо заводами, либо такими вот огромными логистическими комплексами, обрабатывающими в час сотни фур. Кричи – не докричишься, короче…

Когда я приехал, кортеж генерала Игнатова уже стоял на месте – две «Тойоты Ланд Круизер». Два боевика – а как их еще называть, если знаков различия нет, а автоматы есть, – держали периметр. У обоих – автоматы Калашникова с модными красногорскими коллиматорами: те в последнее время теснили ЭОТЕК, у них отсек для батарей был не впереди, а сбоку, в расчете на боковое крепление, и это позволяло максимально низко опустить прицел по отношению к ствольной и добиться co-witness[21], что с ЭОТЕКом на «калаше» невозможно. Такие коллиматоры намекали и на то, что они снабжаются с государственных складов.

Один из преторианцев выступил мне навстречу.

– К генералу Игнатову, – сказал я, не представляясь.

– Записывающее есть? Мобила, диктофон, камера?

– Нет.

– Руки.

Я поднял руки, меня обыскали, сначала руками, потом с помощью прибора – так называемой «петли». Ничего не нашли. Отступили в сторону, я сел в машину генерала, дверь за мной закрыли. Судя по увесистости – броня.

– Доброго дня.

– Вечера, – поправил генерал.

Генерал был намного выше среднего роста, сухощавый, с обильной проседью в волосах. Чем-то он был похож на постаревшего Башара Асада.

– Вечера, – согласился я. – Благодарю за то, что выпустили. Даже ребер не сломали.

– Кто у вас старший? – спросил генерал.

– Мудрый Викинг.

– Мы служили вместе, – кивнул генерал, – и только поэтому я поверил ему на слово. Надеюсь, вы не ждете извинений.

– Нет.

– В таком случае что вам нужно?

– Поговорить. Согласовать позиции.

– С кем? С вами?

Генерал держался уверенно… хотя, скорее всего, о зондаже со стороны Администрации Президента он знал. А Администрация Президента – не тот орган, с которым следует портить отношения, это все равно что ЦК КПСС на нынешнем историческом этапе.

– Именно со мной, – подтвердил я, не обращая внимания на презрительный тон генерала. – Мало людей пропало из-за отсутствия взаимодействия?

Эти слова, не вызывающие и не обидные, должны были заставить задуматься. В той же Чечне из-за банальных разных частот у МВД, ФСБ и армии немало людей сгинуло.

– Какое взаимодействие? Мы делаем дело, вы путаетесь под ногами. Вам мало Риги?

Ага, это он знает. Хотя, возможно, знает далеко не все.

– Рига в прошлом.

– Такое никогда не бывает в прошлом. Хотя бы из-за того пиндоса, с которым вы контачите. Кстати, человек пропал, а посольство шум не поднимает, никаких нот, с чего бы это?

– С того, что это составная часть работы. Его. Моей. Вашей.

– О как! И в чем же эта работа заключается?

– Переговоры о мире.

– О мире…

Генерал рассмеялся… смеялся недолго, но впечатление это производило, и не очень хорошее. Когда такой человек смеется…

– О мире с кем? С бандерлогами?

– Бандерлоги – это простые исполнители. Ситуация на Украине модерируется извне.

– Слова-то какие… модерируется.

– Говорить с бандерлогами бессмысленно… надо говорить с хозяевами… с кем я и говорю.

– С хозяевами… – генерал повернулся ко мне и снял очки. – Вы хоть знаете, Штирлицы недоделанные, что в прифронтовой полосе творится? Каждую неделю по две-три попытки прорыва. Среди беженцев каждый десятый – засланный казачок, и они уже по всей стране… на заводах, там, где нефть добывают, кто-то уже и в полиции. У нас на особом контроле больше тысячи ячеек. Не так давно на границе пацан пятнадцатилетний подорвался, с погранцами… шахид, е… твою мать! А вы тут переговоры, на х… ведете…

– Мы идем к палестинскому варианту, – сказал я.

– Да мне по х… – выразился генерал, – они не пройдут, вот и все. Говорить с ними – бесполезно, у них в башке только одно – слава Украине! Только когда мы до Львова дойдем – вот тогда и надо переговоры вести. А пока – п…ть не надо.

– Есть еще вопросы?

– Никак нет.

– Тогда не отсвечивай. То, что тебя приняли, – ошибка, и не более того. Хотите вести переговоры, со Старой площадью мутить – ваше дело. Только вот что я тебе скажу…

– Помимо всех верхов есть еще и народ. Понял? Народ. За ним – последнее слово, и он свое слово уже сказал. Никакого мира не будет, пока народ этого не захочет. А народ этого не захочет, пока реально не будет понятно, кто победил. Пока реально не закопают тех, кто в Одессе людей жег, кто в Мариуполе в порту топил, кто в Донецке в шахты сбрасывал. Вот когда всю эту про…ь закопаем, вот тогда и мириться будет можно. Понял?

– Понял, – сказал я.

– Вот и дело. Больше не задерживаю.


Информация к размышлению

Документ подлинный

Правый сектор


Ровенчанка 19-летняя Яна Зинкевич на два дня приехала в столицу с передовой антитеррористической операции. Там руководит медицинской бригадой добровольческого корпуса Правого сектора. Они полтора месяца обороняют Донецкий аэропорт….

– Киевский госпиталь будет принимать ваших раненых?

– Проблема в том, что у нашего батальона нет статуса, раненым не дают справки, что они ранены в АТО: пишут «бытовая травма». Мы – единственный неаттестованный батальон: не подчинены ни МВД, ни Министерству обороны.

– Говорят: «Боец «Правого сектора»? В госпиталь не брать». Должны лечиться в гражданских медзаведениях. А что может гражданская больница?

Почему возникла такая ситуация?

– Власть против нас. Потому что мы – движущая сила, которая может сделать много интересных поступков. Мы – неконтролируемый элемент для них.

На ногтях девушки – остатки черного лака. Официант приносит жареную картошку и салат из томатов и огурцов. Яна медленно ест.

– Трудно было сказать родным, что едете на фронт?

Яна несколько секунд молчит. Ее мать работает в торговле, отец с семьей не живет.

– Волновалась. Но они смирились. Понимают, что все равно поеду. Сегодня впервые за полгода заскочила домой. Поплакали-поплакали. За это время настолько устаешь от всего, что не реагируешь на эмоции родственников.

– Где получили медицинские навыки?

– Увлекалась ею давно, девять лет изучала самостоятельно. Готовилась к поступлению в медицинский во Львове. Но нужно большие рейтинги иметь или деньги. Я прошла медицинскую практику на поле боя. В апреле была одна. Все начала с нуля. Теперь у нас пять-шесть медицинских бригад.

Как после фронта воспринимаете жизнь в столице?

– Здесь слишком шумно. Люди злые. В тылу можно свихнуться еще больше, чем на фронте. У людей свои проблемы. Им на все, что происходит на передовой, насрать. Не потому что они далеко. Днепропетровск вроде же от АТО недалеко. А там люди такие же безразличные, как и здесь.

Но когда эта беда постучит в двери, тогда опомнятся: а может, нужно было ее задавить еще на Донбассе?

Вы базируетесь возле Донецкого аэропорта?

– Нам определили участок фронта, который должны держать: поселок Пески и аэропорт. В Песках и живем. Нас ежедневно обстреливают из минометов, «Градов». Бомбят все подряд. В нашу базу тоже попадает. Где мы, они знают. Есть наводчики, местные. Пески – это территория, в которой осталась какая-то кучка мирного населения, и оно, конечно, на нас доносит.

– С сепаратистами общались?

– Да, – отвечает Яна. – Оказывала их пленным медицинскую помощь. Все – разные. Бывают просто идиоты без собственного мнения, бывают идейные, умные. Запуганные, купленные. Россиян хватает. В последнее время их все больше.

– Говорили с Дмитрием Ярошем (лидер Правого сектора. – «ГПУ»)?

– Постоянно. Он с нами на базе. Не имею права рассказывать о его быте. Это личное. Он – хороший ответственный человек. Искренний. И не отступится от своего. Сказал: «Если власть сдаст Украину, то Правый сектор пойдет на Киев». Сначала нужно убирать тех тыловых мышей, которые сидят в министерстве. Потом делать что-то на передовой. Половина добровольцев с фронта подключатся. Чем дальше длится так называемое «перемирие», тем больше военных готово идти на Киев.

Евгению звонят. Он просит Яну собираться: должны ехать к друзьям, с которыми договорились о ночлеге. Выходим на улицу. Яна идет прямо на грузовик, который дает задний ход. Не замечая его, проходит впритык.

– Не мерзнете в военной форме?

– Не очень обращаю внимание на это. Никто из тех, кто воюет в АТО, не переживает из-за бытовых неудобств.

– Сколько выдержите на фронте?

– Буду там до конца при любых обстоятельствах.

– Вы можете сделать перерыв. Приехать домой хотя бы на месяц.

Отрицающе качает головой.

– Я руковожу бригадой. Если выпаду из процесса, структура поломается. Другого на мое место не поставят. Ввести человека в суть дела – это не один месяц.

Перед метро прощаемся.

– Женщин на передовой за лето и осень стало больше, – говорит 35-летняя Елена Белозерская, снайпер Добровольческого украинского батальона. До войны работала журналистом. – На нашей тыловой базе в ста километрах от передовой живут женщины-психологи, работницы информационного отдела, складов. Некоторые волонтерки, которые постоянно приезжают и привозят бойцам вещи, остаются на фронте. Мужчины рассказывают: «Сначала как волонтер возил на передовую амуницию. А увидел девушек с автоматами, стыдно стало – пошел воевать».

Девушки меньше боятся и создают позитивную атмосферу. Читала интервью с какой-то сепаратисткой. Она рассказывала, что готовит, убирает и стирает вещи для всего отряда. У нас дежурят по очереди, а личные вещи каждый стирает сам.


http://gazeta.ua/


26 августа 2020 года. Где-то в Варшаве

Жизнь в этой части Варшавы текла размеренно и неторопливо – здесь не было ни дорогих бутиков, ни современных торговых центров, ни новостроек. Но это было минусом для тех задач, которые предполагалось решить. Район, где нет посторонних, где все на виду, где каждая бабка может позвонить в полицию, завидев что-то необычное, – не лучший район для охоты, отнюдь не лучший…

Фургон Ман с логотипом «Бедронка» – крупнейшей продуктовой торговой сети Польши – свернул в проулок, медленно пополз между старыми, еще советской постройки, домами. Проход был заставлен машинами, граффити на стенах сообщали о настроениях и мыслях польской молодежи относительно правительства Польши, музыкальных рок-групп, службы в армии и много чего другого, о чем сочли нужным высказаться те, кто имел баллончик с краской и слишком много свободного времени.

Водитель, заметив условную надпись, затормозил.

– Здесь.

Машина встала так, что заблокировала проезд. С пассажирского места на улицу выскользнула женщина, одетая неброско и недорого, в нечто, напоминающее рабочую одежду: куртка и брюки, но безо всяких логотипов. Это могло быть рабочей одеждой – а могло и благотворительным тряпьем, что раздавали в местном костеле прошлой субботой.

В ухе у нее был беспроводной наушник, его почти не было видно, но если бы кто-то и увидел – это не показалось бы подозрительным, потому что музыку сейчас с телефона любят слушать многие…

– Я на месте… – сообщила она, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Налево и до конца дома…

Женщине могло быть и тридцать, и сорок пять – она была невысокой блондинкой, светлые волосы были средней длины и торчали в беспорядке из-под шапочки, фигура не тощая и не полная, обычное, ничем не запоминающееся лицо. Национальность ее тоже определить было невозможно…

– Направо. До группы машин.

Она пошла направо. Группа молодых подонков, тусующихся здесь же, скептически осмотрели ее, и кто-то даже присвистнул, но больше ничего. Она была слишком дешево одета, чтобы грабить, и слишком стара, чтобы попытаться изнасиловать. Хотя для двадцатилетнего и тридцать лет уже возраст.

– Дом слева видишь?

– Да.

– Знак на стене. Подъезд справа.

Она пошла, повинуясь бестелесному голосу в телефоне. Один из польских тусовщиков толкнул локтем другого.

– Знаешь ее?

– Не…

– К Густику пошла…

– Та еще курва…

Женщина тем временем подошла к зданию. Увидела небрежно нарисованную латинскую букву И – первая буква ее имени. Буква была нарисована криво, она посмотрела, куда указывают ее концы, порылась в земле – и нашла ключи от подъезда и квартиры…

Подъезд справа…

Подъезд встретил ее запахом мочи и польского бигота. Номер квартиры был напечатан на ключе, она поднялась на последний этаж многоэтажки. На двери – точнее, не на двери, а справа на стене – была та же буква. Она открыла дверь и скользнула в квартиру, прислушиваясь…

Нет, тихо.

В квартире почти не было мебели. Типично советская планировка, такая же у нее была в Вильнюсе. Пройдя в гостиную, она увидела два стола, матрацы. Напрягаясь изо всех сил – она была сильная, но не настолько, чтобы делать мужскую работу, – она сдвинула столы, постелила на них матрац, чтобы создать удобную снайперскую позицию. Где винтовка – ей не сказали, она должна была догадаться сама, по всей видимости. Каблуком она начала простукивать пол и почти сразу нашла. Цепляя старые паркетины и почти сорвав ногти, она расшатала одну и достала. Потом вторую.

Винтовка ждала ее в пластиковом жестком чехле. Эту винтовку она впервые увидела несколько дней назад на стрелковом полигоне в Польских Карпатах и сразу же полюбила ее. Триста тридцать восьмой полуавтомат «LA-13» чешской фирмы «Luvo», самый доступный полуавтомат в этом калибре. Конечно, качество не то, что у известных американских и тем более германских производителей, но она понимала, почему выбрана именно эта модель. Американское производство исключалось начисто, германский «Albert arms», видимо, тоже, а полуавтоматов в триста тридцать восьмом «Лапуа Магнум», самом известном калибре дальнего действия, не производил никто. На обычную оптику «Schmidt&Bender» с тридцатидвухкратным максимальным увеличением сверху было надето нечто, что походило на ночной или термооптический прицел, но не являлось им. Игрушка называлась «Thales Sagittarius» и представляла собой продвинутый баллистический компьютер и устройство, способное заменить снайперу наводчика, одновременно. Эти устройства только начали закупаться наиболее продвинутыми армиями стран НАТО, и на их использование пошли сцепив зубы, но иного выхода не было.

Винтовка была достаточно тяжелой – тяжелее, чем спортивная винтовка, с которой она начинала карьеру. Убедившись, что винтовка не повреждена, она перенесла ее на стол и поставила цевьем на одеяло, которое она скрутила в форме валика. Затем она взяла магазин и аккуратно, одну за одной, вставила в него три патрона производства самой «Lapua» с пулями весом в двести пятьдесят гран. Магазин вмещал и больше патронов, но больше ей не было нужно. Трех более чем достаточно.

Винтовка заряжалась точно так же, как «М-16», – она вставила магазин в приемник (и то и другое были вдвое больше, чем у обычных пехотных винтовок) и дослала до щелчка. Затем оттянула назад рукоять перезаряжания и отпустила. Первый патрон вошел в патронник…

Она соскользнула со стола. Подошла к окнам, отодвинула фрамугу. Суть плана в том, что ни одна служба безопасности не ожидает выстрела на таком безумно большом расстоянии, тем более в городе. Город для снайпера – настоящий ад. Лабиринт домов разной высоты, улиц и проулков. Машины, движущиеся по улицам с разным направлением и скоростью. Открытые окна и восходящие воздушные потоки тепла от домов. Перепады высот, без которых в городе не обойтись. Все это делает снайперский выстрел безумно трудным делом, лучше даже не пытаться. Конечно, если у тебя нет баллистического компьютера, который возьмет на себя все расчеты. И патрона триста тридцать восемь «Лапуа», который сохраняет сверхзвуковую скорость и на тысячеметровой дистанции…

Вернулась на свое место. Включила самотестирование прицела… на обычной линзе оптики начали появляться значки…

– Ты на месте?

– Да.

– Что видишь?

– Пока ничего.

– В квартире все нормально?

– Да.

– Сообщи, когда будешь готова.

Она усмехнулась. Несколько лет назад в разбуженном революцией Киеве – ее почему-то назвали «Революция гiдности», то есть достоинства, хотя это был обычный мятеж молодежи и маргиналов, – никто и не подумал подозревать выбегающую из гостиницы «Украина» журналистку с литовской аккредитацией и надписью «Пресса» на бронике. Хотя она только что убрала двадцать семь человек. Аккредитация была настоящей, ее посоветовала сделать подруга, которая и обучила ее ремеслу, – профессия журналистки позволяет путешествовать, встречаться с разными людьми и задавать вопросы. Подруга, выжившая в будённовской больнице под огнем снайперов «Альфы», погибла в Чечне семнадцать лет назад. Погибла глупо – пьяная русская солдатня на фильтре то ли что-то заподозрила, то ли просто хотелось над кем-то поглумиться – короче, они ее несколько дней насиловали, а потом застрелили. Скорее всего, они даже не поняли, кого им удалось взять, – для них она была просто бабой, с которой можно не церемониться.

Сама она с тех пор зареклась ездить на войну, но поехать все-таки пришлось. По злой насмешке судьбы ей пришлось воевать в рядах тех, кого она выцеливала холодным февральским днем на улицах Киева – в отрядах Правого сектора. Она бы предпочла не делать этого, но выбора у нее тогда не осталось. Она честно отвоевала полгода, днем работая, ночью – тоже работая, но уже по другой специальности, увеличила свой счет на тридцать семь, побывала под обстрелом «Града», заработала венерическое заболевание и с тех пор ездить на войну зареклась повторно. Но… говорят, что ворона тоже много от чего зарекалась…

В поле зрения прицела появилось изображение прицельной сетки, неожиданно четкое…

– Готова.

– Дальность тысяча триста семь. Пять градусов.

Одной из особенностей этого прицела было то, что он мог передавать изображение в поле прицела на командный пункт в режиме реального времени. Это была технология, отработанная на беспилотниках, но снайпер был лучше тем, что практически никогда не давал случайных жертв. Побочного ущерба то есть.

Кто-то сейчас следит и за ней.

– Правее.

Она сдвинула винтовку на миллиметр. Перед ней проплыло что-то ярко-синего цвета… когда система автоматически подстроила изображение, она увидела, что это детская площадка. И горка на ней.

– Синий цвет.

– Вижу.

– Ищи красный. Быстрее.

– Кратность минус два.

Некоторые функции прицела управлялись голосом – система поняла ее и исполнила приказ. Надо сказать, что в этой системе не было классических линз – их роль выполнял специальный гибкий материал, который регулировался с помощью электростатики. Это позволяло выводить изображение непосредственно в поле зрения стрелка и подстраивать кратность с точностью до десятых.

– Цель – красный.

– Вижу, красный.

– Подтверждаю.

Красный круг на экране прицела, обозначающий предполагаемый разброс попаданий, медленно сокращался и, наконец, застыл в неустойчивом равновесии. С горки один за другим скатывались дети…

Дети…

У нее никогда не было детей и, наверное, уже не будет. В четырнадцать лет ее изнасиловала группа пьяных моряков… их так потом и не нашли. С тех пор она ликвидировала больше двухсот человек. Только мужчины. Стрелять в женщин она принципиально отказывалась… да и много ли женщин на войне.

Одна ее подруга взяла себе мальчика, заключила фиктивный брак ради этого. Но она так поступать не собиралась. Нет, она есть та, кто она есть. Немезида. И если Господь так решил, то пусть так и будет.

Палец дожал спуск. В тысяче трехстах семи метрах разлетелось красное ведро, неизвестно кем оставленное на крыше, а спешащий к машине поляк резко поднял голову и шагнул вправо, под бетонный козырек подъезда. Он служил в Афганистане и знал, какой звук ты слышишь, когда по позиции начинает стрелять снайпер. Но звук не повторился, никто не бежал, не кричал – и поляк подумал, что все нормально…

И шагнул снова на дорогу, не зная, что попал в поле зрения снайпера. Но снайпер уже не стрелял.

– Цель поражена.

– Подтверждаю, отбой.

Она резко повернулась. Ее куратор стоял за спиной, на нем было легкое осеннее пальто, и он был полностью лыс… то есть брит наголо. Это было давней польской традицией среди шляхты – брить голову наголо, но она сомневалась в том, что он поляк. Хотя по-польски он разговаривал чисто.

– Я обыскала всю квартиру.

– Значит, плохо обыскала.

Он привалился к стене, она прошла мимо него, выглянула в коридор. Дверь была закрыта – она закрыла ее на щеколду.

– Я устала! – зло сказала она.

– Мы платим тебе десять штук в месяц. Это достаточная сумма, чтобы потерпеть.

– Я не могу так. Когда?

– Скоро. Скоро…

Он повернулся.

– Убери за собой и спускайся. Винтовку бери с собой. На кухне большая картонная коробка. Белый «БМВ».


Чернигов. Центр СОТа. Курсы начальной военной подготовки «ПIВНIЧ». 26 августа 2020 года. Бандеровщина

– Где они?

– Сейчас…

Две машины, обе марки «Газель», – тот факт, что машины были русские, никого не смущал, – стремительно подъехали к заброшенному трехэтажному дому на окраине Черниговщины. Из машин бросились вооруженные автоматами бойцы… сплошной треск очередей. Внешне все выглядело хаотично, но на деле… Опытный Дiд прекрасно видел, что они делают. Одни глушат очередями, используя длинные, пулеметные магазины, просто чтобы заставить противника залечь. Другие работают прицельно, используя более точное оружие, – это может быть «СВД», русский «Вепрь» или «Сайга-308», снайперская винтовка «Зброяр» или «РПК» с оптикой. Их задача – залечь, занять позиции и обеспечить точный, прицельный огонь, что даст возможность штурмовикам сменить магазины и сделать еще один бросок, уже окончательный. Тактика, отработанная на Востоке и известная как «один – три». Это значило, что на трех штурмовиков приходится один снайпер или точный стрелок. Такая тактика родилась вынужденно, потому что у батальонов Нацгвардии не было пулеметов, но зато в достатке было мощных охотничьих винтовок с оптическим прицелом. Пришлось подстраиваться под то, что есть, делая слабые стороны сильными.

Тем временем штурмовики окончательно преодолели расстояние до здания и ворвались в него. Заметно было еще одно отличие в тактике – штурмовики вели в основном автоматический огонь, почти не экономя патроны.

Заработала рация:

– Сокил до Яра, Сокил до Яра.

Инструктор взял рацию.

– Яр – Сокилу, прием.

– Здание захвачено. Восемь учебных целей подавлено.

– Принял, на исходную.

– Есть на исходную!

Отход отработали тоже красиво – сначала снайперы прикрывали отход, потом штурмовики прикрывали посадку снайперов. Отходили задним ходом – немаловажный навык в условиях городского боя, штурмовики держали двери открытыми, дежурные огневые средства были готовы огрызнуться огнем. Использовали то же, что и американцы при стрельбе с вертолетов. Шнуры, повешенные на двери…

– Добже… – сказал польский полковник, опустив бинокль, – бардзо добже.


Упражнение номер два. Бетонная площадка, здания: раньше тут был военный городок, сейчас – городок специальной подготовки.

Две шеренги. Одна шеренга – одетые в некое подобие специальной полицейской формы[22] люди со щитами, другая – такие же люди, но одетые примерно как протестующие. Позади – линия автомобилей, выставленных как баррикады, и там – два снайпера. Протестующие – явно подготовленные к неприятностям – старые, советские, но от этого не менее прочные армейские каски, защита рук и ног, бронежилеты, палки, но в этот раз защищенные, которыми нельзя нанести травму…

– Хоп!

По сигналу невидимого режиссера протестующие с диким криком «Слава нации!» бросились на полицейскую шеренгу…

Полицейская шеренга оказалась достаточно профессиональной, они не допустили «растаскивания» и уперлись на одном месте, подставив ноги под край щитов.

Было заметно еще одно – составной частью атакующей группы был оператор, он держался вместе с нападающими, чтобы создавать эффект максимального присутствия, но при этом он не лез на рожон и оберегал камеру. Явно не случайный человек – не просто оператор, а оператор, обученный снимать в условиях массовых беспорядков.

– Внимание на машины! – сказал инструктор.

Было видно, как два стрелка, вооруженные то ли макетами «АК», то ли настоящими разряженными автоматами, вдруг один за другим встали и подняли правую руку.

– Условный сигнал поражения. Их только что убили.

Полицейская шеренга тоже вдруг расступилась, потому что двое полицейских с краю так же вышли из строя, подняв левую руку. Боевики мгновенно перестроились и усилили натиск в месте прорыва. Было видно, что каждый знает, что делать: одни молотили по каскам и щитам полицейских, другие – небольшая группа – бросилась к машинам, к тем самым, у которых стояли снайперы. Добежав, они захватили их оружие и изобразили готовность стрелять из него.

– Упражнение закончено.

– Только что вы видели одно из упражнений, которые мы называем комбинированными, – сказал инструктор. – Так они называются потому, что в них комбинируются насильственные и ненасильственные методы протеста. Это необходимо для действий в странах с жестким режимом, таким как Московия, Китай или Беларусь. Известно, что в этих странах власти не остановятся перед тем, чтобы последовательно применять насилие к демонстрантам, в том числе смертельное, а их спецслужбы достаточно опытны и организованны, чтобы в короткое время изъять или дискредитировать всех лидеров протестов. Потому для успешного свержения режима в таких странах требуется комбинация насильственных и ненасильственных действий, как мы и видим в этом упражнении…

– Бардзо, бардзо добже… – выразил удовлетворенность польский полковник.

– …в данном случае мы продемонстрировали навыки прорыва полицейского оцепления с использованием ограниченной смертельной силы. В данном случае использовались два снайпера с бесшумными снайперскими винтовками, находящиеся в тылу митингующих на удобных снайперских позициях. Первая их задача – устранить опасных для них стрелков на второй линии баррикад, что они и выполнили. Вторая задача – пробить коридор для атакующей команды, ослабить строй полицейских, так называемый монолит. Что они также исполнили. В данном случае задача выполняется в облегченном варианте, полицейские выстроены всего в одну шеренгу. Но в реальной боевой ситуации – это также сработает. Оператор, как видите, также хорошо подготовлен, он находится вместе с протестующими, но оберегает камеру и не дает возможности ее повредить. Кадры жестокости со стороны полицейских очень важны для формирования международного осуждения режима, а нахождение оператора среди митингующих дает эффект присутствия и вызывает волну сочувствия у жителей западных стран, которые просмотрят это видео в Youtube. Правильно подготовленный оператор намного ценнее даже роевого.

Полковник Микаил находился вместе с гостями и думал: интересно, почему так? Он начинал в составе ГРУ – Главного разведывательного управления. Государство, которое его учило, было государством, созданным в результате революции, и провозглашало курс на всемирную социалистическую революцию. Но почему же их не учили этому – революции? Почему они, говорившие о всемирном царстве рабочих и крестьян, о справедливости, о грядущих революциях в капиталистических странах, – никогда не учились собственно революциям? Даже близко такого не было.

Почему?

Может, поэтому радяньска держава[23] и оказалась такой неустойчивой и так неожиданно и быстро рухнула.

– …данное упражнение всего лишь одно из многих, разработанных для противодействия так называемым крепким (hard) режимам, – продолжал инструктор. – Нами на базе этого центра и нескольких других проведена большая работа по изучению навыков комбинированного действия. В частности, мы подготовили несколько пособий по изготовлению самодельной взрывчатки в городских условиях, по способам коммуникаций в условиях частичного или полного отключения Интернета и блокировки основных социальных сетей, по покупке и изготовлению самодельного оружия и использованию его в специальных акциях. Например, в России винтовка с оптическим прицелом продается по лицензии, а вот арбалет, не менее смертоносный на небольших дистанциях, можно купить свободно. Так же мы проделали большую работу по систематизации приемов с использованием пневматических винтовок, в том числе обычных для беспокоящего обстрела и нанесения несмертельных повреждений, по усилению мощности стандартных пневматических винтовок, по использованию охотничьих пневматических винтовок большой мощности, по использованию охотничьих рогаток. Пневматические винтовки – в отличие от обычных – довольно легко купить даже в диктаторских странах, а их использование создает большие проблемы при реализации планов борьбы с массовыми беспорядками и провоцирует силы правопорядка на ответные агрессивные и выходящие за рамки стандартных приемов противодействия ответные меры. Естественно, все это очень нам выгодно.

– Very good, – сказал иностранный заказчик, тоже пожелавший присутствовать. Он не был представителем какого-либо государства, а являлся штатным сотрудником фонда продвижения демократии, инвесторы которого имели собственные представления о том, как, когда и какими методами должна была продвигаться демократия на Восток, и готовы были финансировать реализацию своего видения. Большей частью инвесторами были негосударственные организации и частные лица: какие-то инвестировали из идеалистических побуждений, какие-то – из сугубо меркантильных. Например, в числе инвесторов в нестабильность был владелец огромной сталелитейной компании (не имевший никакого отношения к США) – просто российская и китайская продукция излишне конкурировала с ним на международных рынках. Вот он и вложил деньги в нестабильность. Через третьи руки вложились авиастроители, им тоже не нравился тот факт, что новые российские пассажирские самолеты приняли на рынке неожиданно хорошо, и призывы организовать бойкот всем российским товарам не были услышаны. Бойкот бойкотом, но в условиях жесточайшей конкуренции уменьшение расхода топлива на пассажиро-километр на девять процентов – существенный плюс.

– …Мы так же отрабатываем использование травматических пистолетов, пиротехники, усовершенствованного холодного оружия. В настоящее время, полагаю, джентльмены, что не ошибусь, если скажу, что Украина находится в самом авангарде борьбы за свободу, и кузница кадров этой свободы – именно здесь.


Следующая демонстрация достижений происходила уже в помещении. Боевики, только что демонстрировавшие навыки прорыва полицейского оцепления, прилежно, как на уроке, выходили к доске, рассказывали. О том, как выживать в чужом государстве без паспорта. О том, как изготовить самодельный напалм из бензина, хозяйственного мыла, гранаты из баллончиков с лаком для волос, как готовить запалы из марганцовки, самодельные взрывчатые и зажигательные смеси. Как организовывать пропагандистскую работу, распускать слухи, взаимодействовать с прессой, быстро организовывать и вести в бой дружины из местных кадров. Надо сказать, что психологическая подготовка также была поставлена здесь на высоком уровне.

Как и все остальные аспекты работы этого подрывного центра.


27 августа 2020 года. Чернигов, рынок. Бандеровщина

На следующий день отправились на рынок.

Рынок в Чернигове был действительно большой, намного больше, чем в любом другом украинском городе сходных размеров. Причиной этому было то, что это был самый близкий город к белорусской границе и сюда закупаться ездили белорусы. Украина вступила в ЕС и открыла рынок для своих товаров – следовательно, здесь полно было всякого хлама, в основном одежного и бытовой техники по очень низким ценам. Одежда отшивалась в основном в Польше, в Румынии и в Молдавии… последним заказывали отшив дорогие итальянские дома моды… он был таким дешевым, что с его дешевизной не могла сравниться итальянская мафия, в девяностые наоткрывавшая подпольных фабрик в горных районах Италии и использовавшая полурабский труд нелегальных мигрантов. Китай все больше отходил от производства дешевого ширпотреба, зарплаты там росли, равно как и стоимость логистики, а отшитая в Молдове вещь могла в два-три дня уже оказаться на полках бутиков. Но восточноевропейцы не были бы восточноевропейцами, если бы на одну легальную вещь они не отшивали две-три нелегальные и под тем же брендом отправляли в Россию, Китай, Украину. Модные дома боролись с этим, но сделать ничего не могли. Часть такого вот пиратского пошива оказывалась тут и попадала в Беларусь, юридически отгороженную стеной Таможенного союза. Белорусы тоже не лохи – они перепродадут это российским закупщикам, и эти вещи появятся через несколько дней на полках московских бутиков как оригинальные вещи по ценам выше, чем оригинальные вещи в самой Италии. В обратный путь белорусы везли бытовую технику из китайских промышленных зон, перегоняли автомобили. Все это продавалось в самом Чернигове, и закупаться сюда приезжали со всей Украины, а то и из Восточной Европы. В общем, маленький городок Чернигов стал примерно тем же, чем в свое время была гибнущая сейчас Одесса, и неплохо зарабатывал на этом.

Две машины – два китайских внедорожника на базе старого-престарого «Мицубиши Паджеро» – подъехали к воротам рынка; справа было желтое двухэтажное здание, слева бывший фитнес-клуб «Метрополис», который теперь превратился в торговый центр «Метрополис», потому что всем было не до фитнеса. Из машин начали выбираться бритоголовые хлопцы с оселедцем.

Бандеровцы!

Эта новость начала разлетаться по рынку еще быстрее, чем они шагнули на его территорию, – разлетаться по мобильным телефонам. Бандеровцы тут были кем-то вроде казаков, но с прибабахом. Они собирали дань, но кроме того могли избить за разговор на русском, перевернуть витрину с дисками на русском, избить продавца, если ценники не на державной мове. Проблема была в том, что покупатели в основном были белорусами, и им для удобства требовался именно русский язык. Но бандеровцы – точнее, местные свободовцы и правосеки, обученные в клубе СОТа, – не понимали тонкостей межнационального общения и единственное, с чем соглашались: они никогда не трогали покупателей. Это было табу.

– Зачем все это… – спросил полковник Микаил. Он, а также и Дiд уже были в рыночной толпе и сейчас наблюдали за тем, как продавцы лихорадочно меняют ценники с русским на те, что написаны на украинском.

– Понимаешь, брат… – сказал Дiд, – я много думал об этом. Наш проводник Иванишин сказал: в своем доме все свое – и правда, и сила, и воля. Но дело тут не только в этом…

– Мы сражаемся за правду. За то, как мы ее видим. Наша правда… ее словами не выразить, ты сам ее видишь. И вот что. Правда – она… только целая. Не бывает правды на пятьдесят процентов. Правды на семьдесят процентов. Правды на девяносто и даже на девяносто девять процентов. Правда – она правда и есть.

Полковник Микаил вместо ответа протянул руку.

– О чем задумался, брат?

– Я думаю… – сказал полковник, – я думаю, как хорошо мы будем жить, когда возьмем Москву и разрушим Русню и никто не будет топтать и душить свободные народы…

Но Дiд почему то не поддержал разговор, потянул за рукав:

– Пошли.


Нужное им место оказалось небольшим магазинчиком, сделанным из контейнеров и нескольких сваренных на местном машиностроительном заводе торговых мест. Главной тут была гарная хохлушка, типичная; она покрикивала на продавцов и сама раскладывала товар. Завидев Дiда, подошла, чмокнулись.

– Чоловик твой где?

– Там, у машины…

– Спокийно тут?

– А нехай нам…

Дiд и Микаил направились искать хозяина сего торжища…


Хозяин одного из крупнейших оптовых магазинов одежды в Чернигове стоял у новенького «КамАЗа», принимая товар. Увидев гостей, он обнялся с каждым, потом они отошли в сторону.

– Это кто? – спросил хозяин. У него была примечательная внешность: длинный нос, усы и глаза чуть навыкате, что делало его похожим на крысу.

– Свой.

– Свой своему друг, товарищ и брат…

– Хватит, – разозлился Дiд, – я его больше десяти лет знаю!

Хозяин оценивающе посмотрел на полковника:

– Босой меня кличут.

– Микаил.

– Михаил?

– Микаил. Я армянин.

– А…

Хозяин явно сдержался от дальнейших комментариев.

– Чего?

– У тебя все готово?

– Хоть завтра начинаем.

– Подробнее?

Босой покосился на Микаила, стал рассказывать:

– У меня семь магазинов в Минске плюс оптовый склад. В убыток держу, ради дела. На соседнем с моим складе – четыреста «калашей» с боекомплектом, сто «мух». «РПГ» нет, потому что из «РПГ» уметь стрелять надо. Созданы условия для проживания как минимум четырехсот человек в течение недели. Переправка машиной, машины примелькались, на границе давно подмазано. В одну ходку можно переместить тридцать человек, если очень надо – то и сорок. Магазины расположены так, что при необходимости ударные группы легко перекрывают основные трассы и выходят в правительственные кварталы. В сами магазины оружие будет доставлено в самый последний момент…

– Вечером, тебе груз подгонят. Надо переправить.

– «Калаши»?

– Взрывчатка.

– У меня машина не взлетит на воздух?

– Если твой водила мудить не будет, не взлетит…

Дiд похлопал Босого по плечу.

– Скоро…


Когда Дiд и Микаил, поздоровавшись с женщиной, направились искать ее мужа, который должен был переправлять боевиков в Белоруссию, ни один из них не оглянулся назад. Если бы и оглянулся, то, возможно, увидел бы, как в глазах этой женщины плеснулась нешуточная ненависть…

Наскоро закончив с товаром, она пошла в туалет. Там попросила у знакомой торговки сотовый, набрала номер…


Информация к размышлению

Документ подлинный


«…Нелегальная тюрьма СБУ расположена недалеко от Киева, на территории дисциплинарного батальона действующей воинской части.

В/ч находится недалеко от Водоканала, рядом с частью есть большое стрельбище.

В нелегальной тюрьме одномоментно находилось до двух десятков человек, большую часть времени узники находились в бетонных камерах 2 на 3 метра под открытым небом в любую погоду. Вероятно, эта часть достаточно известная, поскольку как минимум один раз приезжала иностранная делегация.

Военнослужащие были в курсе нахождения в части нелегальной тюрьмы СБУ. Возможно, там проходили расстрелы, так, ночью с 7 на 8 июня часть узников забрали, что сопровождалось криками и попытками кого-то сбежать, больше эти люди не вернулись.

Думаю, несложно будет ее найти (из-за длинного стрельбища) на гугл-картах.

Офицеры СБУ, которые в курсе происходящего (они впоследствии вели дела лиц, перемещенных из нелегальной тюрьмы):

Начальник 4-го отдела УКРП ДКР СБ Украины, полковник Кальченко Р.

Начальник 2-го отделения 4-го отдела 1-го управления досудебного расследования Главного следственного управления СБ Украины, подполковник юстиции Винтоненко Ю.В.

Заместитель начальника 4-го отдела УКРП ДКР СБ Украины, майор Гуньковецкий С.Л.

Старший следователь 4-го отдела 1-го управления досудебного расследования Главного следственного управления СБ Украины, подполковник юстиции Компанеец В.М.

Старший следователь по ОВД 4-го отдела 1-го управления досудебного расследования Главного следственного управления СБ Украины, майор юстиции Хлопотин Максим Владимирович.

Консультант – эксперт 4-го отдела 1-го управления досудебного расследования Главного следственного управления СБ Украины, майор Вишневский С.А.

Старший оперуполномоченный УКРП ДКР СБУ, капитан Васков Сергей Сергеевич.

Старший следователь 4-го отдела 1-го управления досудебного расследования Главного следственного управления СБ Украины, майор юстиции Дзвонник М.И.

Старший следователь по особо важным делам 4-го отдела 1-го управления досудебного расследования Главного следственного управления СБ Украины, капитан юстиции Фурик В.Я…»


http://el-murid.livejournal.com


Зарисовки


Украина, точное место неизвестно. Нелегальная тюрьма СБУ. 27 августа 2020 года

У нас человеческая жизнь стоит очень дорого…

Виктория Сюмар, зам. секретаря СНБО Украины в интервью журналу «Профиль»

Пахло формалином…

Этот запах был хорошо ему известен – он помнил его еще с того, веселого и страшного лета. Он тогда, только что назначенный советником президента Украины, ездил в морг в Днепропетровске. Тогда только на днях было подписано перемирие, кое-где еще шли бои, они потеряли Иловайск и вот-вот должны были потерять стратегически важный Мариуполь со всеми его запасами зерна, приготовленного к отправке. Мариуполь банально откупили, и сейчас надо было думать, что делать дальше, договариваться со всеми, с кем только можно было договориться. Его поразило увиденное: по телевизору сказали, что в Иловайске девяносто погибших, а тут… прямо под брезентом, внавал, на холодном полу спешно арендованного морозильника лежали трупы… в четыре, в пять рядов. Никакого опознания… ничего – просто смурной, попахивающий алкоголем дядька с трудом открыл воротину, он отодвинул свисающие с потолка ленты толстого полиэтилена и увидел ЭТО. Только потом он узнал, что погибших не девяносто, а тысяча триста, за одни сутки, и это только те, кого удалось собрать. Кого-то прикопали местные жители, кого-то растащили собаки, кто-то так и остался лежать, навсегда вплавленный в асфальт адским пламенем русских «Градов»…

Но даже тогда он не перестал верить.

Он часто вспоминал то лето… благо сейчас у него было много возможностей его вспоминать. Как он с земли поднимал старенькие «БТР-70»… в них не было ни движка, ни коробки, только ржавый корпус… но и он был спасением, потому что это – броня. Как участвовал в совещаниях на Банковой, часто затягивающихся за полночь. То самое ощущение… сладкое ощущение полета, понимание того, что от тебя, от твоих действий что-то на самом деле зависит.

– Стоять. Спиной к стене.

Звяк ключей. Лязг замка.

– Проходим.

Шаг вперед – через выкрашенную зеленым дверь с решеткой.

– Стоять. Лицом к стене.

Тяжелое дыхание конвоира. Лязг ключей.

– Вперед.

Больше оно никогда не повторялось – это чувство.

Иногда он думал… где они допустили ошибку? Как получилось так, что людской порыв, нереальный людской порыв – тот, кто не был на Майдане, тот, кто не был среди волонтеров в то лето, не поймет, описывать бесполезно, словами это не опишешь. Как получилось так, что они построили фашистское государство?

Ведь никто, ни один человек не хотел этого.

– Стоять, лицом к стене.

Стук в дверь.

– Пан следователь. Затриманный[24] сто семь доставлен.

Он вспомнил лицо президента… он не был плохим человеком… в того, кто на самом верху, кинуть камень проще всего. Они ведь и в самом деле хотели решить все… договориться, пусть не сразу, с Путиным, договориться с Евросоюзом. Они понимали, что отступать некуда… им… Путину… ЕС. Их не понял бы народ Украины, Путина бы не поняли русские… ЕС просто не мог пойти на то, чтобы признать территориальный захват, потому что это открывало дорогу новым захватам… и они просто не могли выйти и сказать, что Крым потерян навсегда – хотя понимали, что его не вернуть. Они одновременно пытались гасить конфликт… после того как стало понятно, что армии у Украины нет в принципе, как-то договариваться о газоснабжении… это было просто необходимо, потому что уже к сентябрю было понятно: Европа не пойдет на обострение с Россией ради них… простая и жестокая правда жизни… российский рынок больше на порядок, и Европе нужен российский газ. Вот и все. Вот и вся суть.

Господи… о чем он думает. Что у него в голове… он все еще ощущает себя государственным чиновником, хотя государство у него даже имя отняло… теперь он затриманный сто семь, и неизвестно, насколько…

– Проходим…

Кабинет. Стены – белый верх и омерзительного оттенка зеленый низ. Стол, стулья, облупившаяся фрамуга окна. Отрывистые щелчки выстрелов… какая-то воинская часть. Или военный полигон.

– Садитесь.

Следователь. Аккуратно одетый, средних лет, сухой, с узким лицом «в кулачок». На лацкане пиджака – значок, черно-красный флаг и Степан Бандера.

Понятно все. Впрочем, уже давным-давно все понятно.

Следователь не включил ноутбук на столе, не начал настраивать аппаратуру. Вместо этого он лениво листанул дешевую прозрачную папку.

– Претензии к условиям содержания имеются?

Только тут он понял, что конвоир, приковавший его к стулу, не ушел, а стоит за спиной и тяжело дышит.

– Потрудитесь объяснить, в чем меня обвиняют…

Конвоир с маху залепил ему открытой ладонью в ухо, в голове тоненько зазвенело, обожгло болью.

– Как… вы…

– Хватит!

Конвоир удержал руку.

– Вопросы здесь задаю я. Но, если вас так интересует, вы обвиняетесь по статье сто одиннадцатой. Зрада Украины – шпионаж, оказание помощи иностранному государству. До высшей меры.

За окном – словно подтверждая эти слова – грянул залп. Задержанный вздрогнул.

– Нет, это не расстреливают. Просто тренировки. Кстати, вы знаете, что в Киеве массовые беспорядки?

– Что?

– Массовые беспорядки. Проплаченные из Кремля. Но мы с ними разберемся…

– Как с Небесной сотней, да? – бросил задержанный.

– А что – с Небесной сотней?

– Все с Небесной сотней файно. Памятники стоят. Учебники пишутся. Всё на своих местах. И все на своих местах.

– Твое место в тюрьме.

– Нет! – снова резко сказал следователь.

Конвоир тяжело дышал за спиной.

– На вашем месте я бы придержал язык. Обвинения серьезные… впрочем, помощь следствию может все решить.

Затриманный промолчал.

– Ну, что же… – следователь взял в руки папку. Две тысячи четырнадцатый год, одиннадцатое ноября, Краков. Вы отрицаете, что были в Кракове в тот день?

– Нет.

– Зачем вы туда приехали?

– Отдохнуть.

– Это был вторник. Рабочий день.

– Я взял отгул.

– Что вы делали в Кракове?

– Гулял.

– В какой гостинице поселились?

– Не помню.

– В каком это районе было?

– Старо Място.

Следователь посмотрел в папку.

– Гостиница «Ибис». Дешевая студенческая.

– Может быть.

– Почему вы не предъявили расходы к оплате?

– Это была личная поездка, не деловая.

– Честный, да? – следователь достал из-под обложки фотографии, бросил на стол. – А этот человек тоже был там ради старых замков?

Затриманный не стал смотреть, что там на снимке. Он знал это и без того. Помнил.

Ноябрь две тысячи четырнадцатого. Уже понятно, что имеющимися силами сепаров из Донбасса не выбить. Понятно и то, что Запад не окажет никакой реальной помощи, не даст военную технику. Да и что он мог дать? После крушения ОВД прошло более двадцати лет, большая часть старой техники давно либо порезана на металлолом, либо продана на Ближний Восток и в Африку по дешевке. У них самих в первой линии потеряно пятьдесят процентов танков, семьдесят процентов легкой техники – БТР и БМП. На бумаге: на балансе Министерства обороны огромные запасы военной техники – одних танков на консервации больше тысячи. По факту же: это огромные кладбища ржавого железа – со стоящих под открытым небом грозных боевых машин сняли все, что только можно снять и продать. Часть техники, числящейся за воинскими частями, по факту разукомплектована для того, чтобы собрать из двух-трех БТР один, но на ходу. Самый распространенный БТР в украинской армии – БТР-70, родом из семидесятых годов, с двумя старыми карбюраторными двигателями от давно не выпускающегося грузовика и с броней, легко протыкающейся современными российскими бронебойными пулями. В одной из воинских частей ему показали автомат, снятый с трупа неизвестного еще летом. В магазине были странные, с черно-зеленой головкой патроны… при стрельбе в борт старого, стоящего на кирпичах остова от БТР эти пули легко пробили броню.

И такие могли быть у каждого русского солдата!

Еще в одном добровольческом батальоне ему показали «КамАЗ», тоже отжатый у сепаров… дизель триста шестьдесят сил, скрыто бронированная от 5,45 кабина, легкосъемная защита внутри кузова… на трассе этот «КамАЗ» даже с загрузкой легко поддерживал одну скорость с легковушками. И такие «КамАЗы» могли прийти из России десятками… сотнями, сколько надо будет, столько и придет. Он навсегда запомнил это острое чувство беспомощности… как перед надвигающейся снежной лавиной.

Оказалось… не того боялись.

– Что замолчали? Не помните.

– Помню.

Он решил играть от легенды. В конце концов, у русского тоже было прикрытие.

– Я встречался с представителем Росвооружения.

– Чего?

– Росвооружения.

Видимо, следователь не сразу осознал столь сложное слово.

– А зачем?

– Чтобы достичь договоренности о поставках.

– Поставках чего?

– Запчастей для военной техники.

В конце концов, это было правдой хотя бы отчасти. И в самом деле, лучшим выходом было обратиться непосредственно к России… она до сих пор имела на складах нужные запчасти, а «Муромтепловоз» производил ремонтные и модернизационные комплекты для старой советской бронетехники. По определенным причинам – русские не могли отказать в поставках.

Следователь достал блокнот, что-то написал в нем.

– Как звали москаля?

– Федорин Евгений Иванович.

– Звание?

– Он был гражданский.

– Это он так сказал?

– Да.

– Россия воевала с нами. Почему вы думали, что она поставит нам запчасти?

– Потому что она критически зависела от наших вертолетных двигателей. Без них они вынуждены были бы остановить производство вертолетов на два года. Мы хотели обменять поставки вертолетных двигателей на запчасти к бронетехнике и боеприпасы.

– Вы знали о том, что был наложен запрет на экспорт военной продукции в Россию?

– Да, знал.

– Ну вот. А почему же вы не признаете, что вы зрадник.

Почему-то он разозлился.

– Послушай, ты? Где ты был, козел, когда нас добивали на Донбассе, а? Если такой умный – пошел бы и сам поискал запчасти. Ты хоть представляешь, что такое – продажа военного снаряжения?

– Поди кроме фейерверка на рынке не покупал ничего больше.

– Нет! – снова резко сказал следователь, и снова конвоир остановил свою карающую руку.

– О чем вы говорили с москалем?

О чем они говорили с русским?

Они встретились в чужом городе – два русских человека, принадлежащие к разным странам и готовые стоять за свои страны до конца. На русском был пошитый на заказ здесь же костюм и шляпа, он заказал каву с типично польским прононсом…

То, что они были русскими, было их трагедией, потому что они были на разных сторонах баррикад и не имели возможности встретиться и обняться посередине. Русские – странный народ, государственность у них в крови. Государство – первое, что начинает строить любой русский, без государства и его защиты русский чувствует себя как голый. Верность своему государству для русского превыше всего, и если у русского в кармане будет паспорт Украины, он встанет за Украину и будет сражаться с такими же русскими, повинуясь одному из правил, которые составляют код нации. Как бы мы ни жили, но вас сюда не звали. С этими словами русские вышибли из своей земли татар, рыцарей-крестоносцев, французов, немцев, англичан… кто только не приходил в Россию… чьи кости только не оставались лежать под промозглыми осенними дождями как страшная память о многочисленных попытках всего цивилизованного мира сделать что-то с этой страной. Говорят, что Наполеон, отступая из Москвы, говорил, что вовсе не хотел ничего плохого русским, что он дал бы им намного лучшее правление, нежели отсталые азиатские цари, да только русские не хотели слушать… Империя Наполеона – первый проект единой Европы после Рима – кончилась там, на разоренной Смоленской дороге. Тем же самым кончились и все другие попытки учить жить русских. А теперь словно сама судьба решила зло пошутить, столкнув в трагическом противостоянии русских и… русских.

Конечно, он имел какие-то полномочия. Они пытались хоть как-то наладить мосты… через разверзшуюся пропасть, оба понимали, что дальнейшее противостояние не принесет пользы ни одной из сторон. Но оба понимали и то, что ни один из них не примет сторону другого.

Потому что оба они – были русскими.

Прощаясь, русский сказал ему: «Россия стоит больше тысячи лет. Украине – двадцать три года…»

Ответить на это он не сумел.

Заключить сделку они все же смогли. Двигатели продавали и без этого… продавали все, что только могло быть продано и приносило доход в те страшные, с уже поддавливающим морозцем дни. Так они получали деньги – а за это они получили больше сотни двигателей в сборе, коробки передач. Потом они наладили постоянные поставки через Беларусь, канал этот оборвался. Но он помнил о нем.

– О поставках.

– И только?

Нет, не только.

– У меня была только эта задача. Я ее выполнил.

– Брехня!

Следователь достал небольшой диктофон.

– Слушайте.

– Вы сами должны понимать, возможности маневра у нас ограниченны. У вас их значительно больше.

– У нас их не больше, чем у вас. Даже меньше. Если мы перекроем границу – нас просто не поймут.

– У вас не поймут – означает срач в Интернете. У нас – это означает, что нас всех сожгут живьем в своих кабинетах.

– Ошибаетесь. У нас ситуация далеко не так стабильна, как вам хотелось бы. Если мы резко сдадим назад – националисты сметут нас. Вам это надо?

Следователь нажал «Стоп».

– Дальше можно не продолжать, думаю.

– А вы продолжите.

Следователь кивнул – и конвоир снова залепил ему в ухо…


В свою камеру его не вернули. Подвесили в свободном помещении на вывернутых назад руках. Это когда на крюк вешаются руки в наручниках, длина крюка регулируется так, чтобы человек мог стоять, поднявшись на цыпочки. Если опускаешься на всю ступню, боль в руках – и так дикая – усиливается.

Через полчаса он потерял сознание… у него было плохо с сердцем, пришлось вызывать врача. Потом его поставили на выстойку, и там он простоял еще тридцать часов. Пенал размером как раз с взрослого человека – там можно только стоять, гадить под себя. Проходящий охранник время от времени пинает в дверь, не дает спать…

С выстойки его без сознания отволокли в камеру…

Следователь явился через два дня, бодрый и довольный. Доставая папки и ноутбук из портфеля, похвастался:

– Жена родила. Три восемьсот. Пятьдесят два сантиметра. Хлопец! Не девка!

Не девка…

В свое время, читая книги про голодомор, изучая преступления сталинского НКВД на Украине, он задавался вопросом: кто были люди, которые все это делали? Кто?! Ведь грозные НКВД, СМЕРШ… все они были не более чем совокупностью людей. Людей, которые в каждый конкретный момент принимали решение делать или не делать то-то, и, скорее всего, осознавали, что они делают… не все же избиения, убийства, расстрелы совершались в пьяном виде. Было бы упрощением думать так.

Так кто были эти люди? Откуда они брались? Как они жили с памятью о том. Что они делали?

Теперь он видел – кто. Обычные люди. У которых рождаются обычные дети. Весом в три килограмма восемьсот граммов.

– Ну что, затриманный? Надумали?

– Напрасно. Думаете, ваша стойкость будет кем-то оценена по достоинству? Напрасно так думаете. Она никому не нужна.

Следователь, наконец, разобрался с бумагами и с оборудованием.

– Вопрос первый – вы знали Степанову Диану Алексеевну?

Господи…

– Что с ней?

– Отвечайте на вопрос! – вдруг заорал следователь. – Знали или нет?!

– Знал… знаю… Если она жива.

– Жива, жива. Она входила в вашу организацию?

– Какую организацию?

– Какую-какую… – следователь снова говорил нормальным, ровным тоном, – антиукраинскую, конечно. Что происходило в ноябре четырнадцатого?

– О чем вы?

– Все в игры со следствием играете? – укоризненно сказал следователь. – Хорошо. Зачитаю вам фрагмент показаний Голоднюка… кстати, знакомы с ним?

– Петро Голоднюк? Да, знаком.

– Итак… ага. Вот. Примерно в сентябре две тысячи четырнадцатого года, полагая, что дело Украины проиграно, и намереваясь получить место в оккупационной администрации, я осознанно принял решение зрадить Украину и стал искать контактов с российской разведкой. С этой целью я разместил в социальных сетях под чужим именем несколько материалов антиукраинской направленности, содержащих клевету в адрес украинских властей и АТО, и оставил в созданном аккаунте адрес почтового ящика, так же созданного мной на чужое имя. Через некоторое время я обнаружил в почтовом ящике приглашение от неизвестного мне человека прибыть в Харьков. Я прибыл в Харьков двадцать шестого сентября и уже в городе получил звонок на сотовый телефон с предложением прибыть в торговый центр Мисто по адресу г. Харьков, улица Клочковская, сто девяносто а…

Следователь читал… а затриманный думал. Голоднюка он действительно знал… именно Голоднюк сумел договориться о поставках большой партии бронежилетов из резерва НАТО. Чтобы обойти запрет на поставки, плиты провели как лом.

Получается, схватили и его…

– …в торговом центре Мисто ко мне подошел человек лет тридцати без особых примет, представившийся Юрием, предложил пройти в фуд-корт. В фуд-корте состоялась часовая беседа, в ходе которой я подтвердил свои антиукраинские взгляды и намерения, сообщил, что являюсь не только волонтером, но и сотрудником Администрации Президента Украины. Также я сказал, что после оккупации Украины рассчитываю на место не ниже того, на котором работаю сейчас. Юрий заверил, что все так и будет, привел в пример Чечню. За наш обед полностью платил Юрий.

Интересно… а вот этот следователь – он сможет договориться с людьми из НАТО о поставках бронежилетов? Сможет ли удерживать Донецкий аэропорт под постоянным обстрелом? Сможет ли жить в окопах?

– …Юрий сказал, что на российское наступление прямо сейчас рассчитывать не стоит, потому что Путин боится санкций и реакции международного сообщества. Он сказал, что в ноябре две тысячи четырнадцатого года состоится первый всеукраинский съезд волонтеров, я должен присутствовать на нем и сделать так, чтобы меня избрали в руководящие органы организации волонтеров. Прикрытие волонтера крайне полезно, так как позволяет передвигаться в зоне АТО, беспрепятственно собирать информацию, делать диверсии. Юрий также сказал, что на съезде будут другие российские агенты…

Следователь захлопнул папку.

– Что скажете? О каких агентах говорил этот Юрий?

– Вот подумайте… – сказал затриманный, – сами подумайте. После августа вооруженные силы Украины потеряли даже тот немногий материальный запас, который был создан. Армия была фактически разгромлена. Если Голоднюк был предателем – ну зачем ему и другим российским агентам собирать помощь для украинской армии?

– Я уже объяснил, для чего. Чтобы передвигаться в зоне АТО, беспрепятственно собирать информацию.

– Какую информацию? У русских были беспилотники, они постоянно получали данные со спутников. У них все было. Ну какую информацию им мог собрать Голоднюк?

– О реальном состоянии украинской армии.

– О реальном состоянии украинской армии… – затриманный захохотал и тут же закашлялся, – да это состояние знала последняя собака. Ни хрена нет, необученный личный состав, не хватает всего, начиная от снарядов и заканчивая носками. Это все знали!

– Так, хватит. Вернемся к Степановой. Когда вы с ней познакомились?

– На Майдане. Немного знал и до этого… она была журналисткой.

– Какие у нее были взгляды?

– Она была на Майдане.

– На Майдане много кто был. Какие у нее были взгляды?

– А ты-то там был?

– Нет!

Конвоир снова остановил руку, занесенную для удара.

– Нет. Я был в Тернополе, мы захватывали здание МВД.

– Когда все уже было ясно…

– Ну а сейчас давайте проясним с вами. Повторяю вопрос – какие были взгляды у Дианы Степановой?

– Она была патриотом Украины. И не на словах, а на деле. Мало кто сделал для Украины больше, чем она.

– Почему она контактировала с Россией?

– Что значит – контактировала с Россией?

– Она принимала деньги из России. Вот распечатка. Более пяти миллионов рублей за две тысячи четырнадцатый год.

Затриманный плюнул.

– Языком слизывать будешь, – прогудел за спиной конвоир.

– Это были деньги тех, кто поддерживал нас в России.

– Или это были деньги ФСБ?

– Какое ФСБ? – презрительно сказал затриманный.

– Обычное. Вот, почитаем дальше… во время съезда волонтеров я увидел Диану Степанову и подошел к ней. Мы знали друг друга по Майдану и ранее. В разговоре со мной Степанова высказывалась резко антиукраински, в частности, сказала, что законно избранные органы власти зрадили Украину, и в будущем только те, кто был на Майдане, должны иметь право занимать высокие государственные посты…

– Что вы врете… – презрительно сказал затриманный. – Степанова не могла такое сказать никогда.

– Слушайте, слушайте… Степанова сказала, что законные органы власти Украины, в частности президент Украины и Верховная рада Украины, полностью утратили доверие народа Украины и будут свергнуты самое большее к февралю две тысячи пятнадцатого года, и Движение волонтеров создается как будущий кадровый резерв третьего Майдана. Она также сказала, что всю действующую власть Украины надо уничтожить. Я спросил, что она имеет в виду, она сказала, что мусорными баками тут не обойдется. По этому разговору я понял, что Степанова является одним из тех агентов, о которых мне говорил Юрий.

– Бред.

– Степанова не была антиукраински настроена?

– Послушайте, да мы все видели, что революция гидности пробуксовывает, что не принимаются нужные стране законы, что недостаточно снабжается армия, мы все это видели и говорили об этом.

– Ну, вот. Сами признались в антиукраинских взглядах.

– Это не антиукраинские взгляды. Это любовь к Украине. Которую вам не понять.

– Ваша любовь, – сказал следователь, – сродни любви педераста. Она омерзительна. Украине не нужна такая любовь.

– А что ты сделал ради любви к Украине, а? – спросил затриманный.

Следователь мигнул – и конвоир повалил его на пол и начал топтать ногами…


После восьми дней в тюремной больнице его снова повели на допрос.

Новый следователь был постарше, с проседью в волосах. Он отпустил конвоира и толкнул по столу початую пачку сигарет.

– Курите.

Задержанный покачал головой.

– А почему? Не курите? В личном деле написано другое.

– Нет. Легкие отбили.

– Упали в камере… – сочувственно сказал следователь.

– Послушайте, что вам надо?! – крикнул задержанный и закашлялся. – Что вам от меня надо?!

Следователь забрал пачку.

– Вы мне нравитесь, – просто сказал он. – Станюк, который вас вчера допрашивал, – это дикарь, не более того. Он с Говерлы слез, а ума не набрался. Я же хочу с вами договориться.

– О чем?

– Жить можно по-разному. Даже в камере.

– Предлагаете стучать.

– Зачем такое плохое слово. Стучать. Скажем так – информировать компетентные органы. Устраивает?

Затриманный закрыл глаза… он дорого бы дал, чтобы не видеть все это.

– Как ваше имя?

– Мое? Семен Ильич. Украинец, если это вас интересует.

– Ну, да…

– Честное пионерское! – Семен Ильич поднял руки. – У меня и папа, и мама украинцами записаны.

– В паспорте много чего написано.

– Вы антисемит?

– Нет.

– А жаль. С антисемитами проще…

Затриманный показал глазами на пачку:

– Я все же закурю.

– Да ради бога…

Дым прополз в отбитые легкие. Закружилась голова.

– Ну как? Будем подписывать? Или пойдем в карцер?

Затриманный вдохнул горький аромат дыма… от него веяло уютом дачи и почему-то напоминало о свежести на Днепре.

– Зачем это вам? Не проще ли подделать подпись? Все равно процесс давно куплен. Кто там у меня судья – Вовк?

– Ну, Вовк делами посерьезнее занят… не чета вашему.

Следователь тоже закурил из пачки. Выключил диктофон.

– Вот вы говорите… зачем мне это. Проще подделать… Да нет, не проще. За то, что вы сделали – отвечать надо.

– У Вовка?

– Да при чем тут Вовк? – следователь заговорил собранно и зло. – Если бы тебя хотели грохнуть, давно бы грохнули. На улицах полно шпаны… бах, и все. Нет, б…, не так. Вот думаешь, зачем я здесь сижу, а не в Израиле?

– Потому что я вас, с… ненавижу! Вы ведь, гады, на систему посягнули. На каждого из нас, на то, что мы от отцов получили и детям передадим. Думаете, просто так отделаетесь? Нет… не выйдет. Хочешь жить – подписывай. Нет – пойдешь на процесс. Статья подрасстрельная. Так что выбирай. И сейчас.

– А если подпишу? Не боишься?

– Нет… – следователь курил, уверенный в правоте и силе. – Того, кто подписал, чего бояться? Он уже с червоточинкой. Раз пошел на сделку с совестью – и второй раз пойдет. Третий. Знаешь, как говорят: баба целку один раз теряет…

Затриманный исподлобья смотрел на курящего следователя. Он уже давно боролся против системы… в две тысячи четвертом, во время первого Майдана, – они еще не понимали, что дело не в отдельных личностях и не в злодее Кучме, а в системе. Во время второго они это все понимали… многие понимали. Они видели, как сговариваются непримиримые враги… они понимали, что разницы между партиями, по сути, и нет… вопрос лишь в том, кто у кормушки. Чего говорить, если после первого Майдана несколько месяцев прошло – и Янукович сидел в кресле премьера страны. Они знали это и сразу говорили: простая смена партии у власти их не устроит. Но все равно они упустили победу. У них выбили ее из рук.

Он с ужасом подумал, что лучше бы они отдали Крым. И Донбасс. И все, что захотел бы Путин, – лучше бы они отдали. Все равно осталось бы многое. А главное – развязанные руки, чтобы бороться с нечистью.

Он впервые видел своими глазами воплощение системы, против которой он и боролся. Вот этот невзрачный следак, украинец по паспорту, – и есть система. Система, которая калечит и уродует людей. И не столько физически уродует, сколько морально. Подпиши, согласись стучать, возьми мешок муки за голос на выборах. Дай взятку даишнику, врачу, возьми взятку. Все что угодно – лишь бы ты был виновен. Как только ты виновен – ты свой для системы. И она начинает строить общество круговой поруки. Общество, где виновны все. Общество, где просто невозможно ничего добиться.

– Один вопрос.

– Хоть два.

– Вот вы мне пишете, что я русский агент. А вы ведь сами русский агент, верно?

Следак долго хохотал. До слез.

– Чего смешного?

– Я… русский агент. Насмешил…

– А что – нет?

Следователь добро так улыбнулся:

– Ничего ты не понял. Хоть и умного из себя строишь. Где-то там, в России, есть такой же стол. И там сидит такой же человек, как и я. Который тоже должен что-то детям передать и внукам. И, если хочешь знать, мне этот человек ближе и дороже, чем все вы. Краинцы-мешканцы. Людыны-громадянины. Умные. Знаешь, как в книге: мы с тобой одной крови, ты и я.

Видя лицо затриманного, следак мелко рассмеялся.

– А ты как думал? Думал, СССР упразднили, незалежность провозгласили – и все? Нет, дорогой. Страны нет, но люди-то, люди остались. Мы и были, и есть, мы и будем. Наших сил не хватит – Путин поможет или еще кто. У Путина будут проблемы – мы ему поможем. А вам – кто поможет?

– Ну? Будешь подписывать? Или под статью идешь?

И тут он понял, как победить их.

– Взамен что?

– Взамен? Получишь статью за антиукраинскую пропаганду. Наказание в размере фактически отбытого. Выйдешь – мы тебя по волонтерской линии двинем. Или по диссидентской. Поедешь в Канаду деньги собирать. На борьбу с Путиным, ха-ха-ха…

– Ручку дай.

– О, – удовлетворенно сказал следователь, – так бы сразу.

Достал из кармана какую-то ручку… дешевую, китайскую.

– Руку-то отстегни.

Следователь подозрительно посмотрел на задержанного, но руку отстегнул. Левую. Сам подался назад.

Затриманный глубоко выдохнул, а потом, перехватив ручку, с силой ударил ею себя в глаз. Дикая боль прострелила его, как удар током, но он под истошный крик следователя ударил себя и во второй глаз и в кровавой темноте, теряя сознание, закричал.

– Ну! Веди меня на процесс! Тварь!


Вашингтон, округ Колумбия. Белый дом, Пенсильвания-авеню, 1600. 28 августа 2020 года

– Это становится уродливым… – сказал Президент Соединенных Штатов Америки.

Президент и вице-президент США сидели в небольшом кабинете, известном всему миру как «овальный», за столом, который был поставлен здесь всего пару месяцев назад, – прежний, сделанный из дубовых досок британского военного корабля «Резолют», затопленного неподалеку, был отправлен хозяином этого кабинета в музей, потому что работать за ним было неудобно. Новый стол был собран корпорацией «Нортроп-Грамман» и представлял собой многофункциональный офисный центр и центр управления; его поверхность представляла собой экран, на котором можно было смотреть телепередачи, работать в Интернете и просматривать презентации. Сейчас президент и вице-президент США – два единомышленника (в отличие от многих других случаев, вице-президент не был навязан президенту его партией и не представлял собой одного из возможных кандидатов в президенты, проигравшего на праймериз) – смотрели на этом столе телевизор, настроенный на канал Russia Today. Шли новости, сексапильная ведущая (русские всегда на этом играли) как раз дала слово корреспонденту в Киеве.

– Итак, Грэм, что у нас происходит…

Корреспондент был американцем. Русские тоже это учитывали – все корреспонденты у них были американцами, это создавало доверие. Хитрые твари…

Появилось изображение из Киева, за спиной корреспондента, который был лауреатом Пулицеровской премии[25] за репортажи из Донецка, было темно, горели костры и взлетали файеры и фейерверки.

– Да, Мария. За моей спиной – Майдан Незалежности, уже третье массовое выступление за последние пятнадцать лет в независимой Украине. С трудом достигнутое соглашение между правительством Украины и лидерами оппозиции было сорвано после появления сообщения об убийстве в тюрьме активиста второго Майдана, бывшего советника президента Украины и правозащитника Виктора Соколова. Виктор Соколов, предположительно, был убит вчера или позавчера в следственном изоляторе Службы безопасности Украины, где находился по обвинениям в коррупции и предательстве интересов Украины. Министерство юстиции Украины опубликовало заявление, из которого следует, что произошел несчастный случай, однако отказывается выдавать тело Соколова родным для погребения. Этот инцидент вызвал новую волну беспорядков в центре Киева, произошла попытка штурма здания СБУ, которая была отбита силами правопорядка. На этот час в центре украинской столицы проходит митинг, присутствуют уже более тридцати тысяч человек, и это количество постоянно увеличивается. Митингующие выдвигают лозунг немедленной отставки президента Украины и досрочных выборов в Верховную раду. Уже произошли столкновения между митингующими и силами правопорядка при попытке перекрытия метро, с обеих сторон есть пострадавшие, их количество сейчас уточняется. Мария…

Президент выключил трансляцию.

– История идет по кругу и никого ничему не учит.

– Несколько лет назад действующее правительство Украины протестовало против полицейского произвола, а теперь само убивает правозащитников в тюрьмах, – сказал вице-президент. – Скорее всего, они не выдают тело, поскольку на нем есть явные следы избиений и пыток. Интересно… почему те, кто борется против произвола, придя к власти, начинают сами его творить, а? Не первый раз…

– Почему…

Президент встал со своего бронированного кресла с высокой спинкой и внутренним массажером, потянулся и снова сел в него – кресло заменили вместе со столом, и оно было намного удобнее старого. Он был опытным политиком и, более того – опытным руководителем, чем отличался от предыдущих горлопанов-политиканов, у которых и собственной-то команды не было, так, с бору по сосенке набрали. Он знал ответ.

– Потому что этого требуют интересы системы, дружище, – сказал он обычным, рассуждающим тоном. – Легко критиковать систему и бороться с ней, находясь вне ее и не будучи поставленным перед необходимостью принимать решения. У тебя нет ответственности за людей, за саму систему и выполнение ею своих функций. Они критиковали систему и были свободны в своей критике, но, оказавшись внутри системы – точнее, во главе ее, – приняли интересы системы и ее укрепления как часть своих интересов. Потому они стали еще более жестокими тиранами, нежели те, кто предшествовал им, – в отличие от предшественников, они не испытывали ни грамма вины перед народом, поскольку получили свое место в борьбе и готовы были на все, что и продемонстрировали на предыдущем Майдане. Это казус большевиков – самым радикальным революционерам удалось построить государство, чья система принуждения и подавления была намного мощнее и жестче, чем у того государства, против которого они боролись. Сталин сделал то, что не смог сделать царь Николай: он просто физически уничтожил всех опасных для него пассионариев. В отличие от царя Николая, у него не дрогнула рука санкционировать массовые убийства ради выживания государства, которым он руководил, и собственного политического и физического выживания…

В отличие от своих предшественников, президент неплохо знал Россию, точнее – ее ранний советский период, потому что имел степень PhD[26] по русской истории и несколько студенческих работ по истории сталинской тирании, где рассматривал сталинскую тиранию с точки зрения менеджмента и корпоративных взаимоотношений. Возможно, именно поэтому он относился к России лучше, чем любой другой президент США с 1991 года: он понимал, что сегодняшнее состояние дел с демократией и правами человека в России составляет гигантский шаг вперед по сравнению с тем, что было при Джозефе Сталине. Он также явно видел опасность восстановления сталинизма в России.

– Таким образом, – сказал вице-президент, у которого степени PhD не было, что не помешало ему заработать многие миллионы долларов, – получается, что любое движение сопротивления диктатуре, любые прогрессивные силы, свергающие очередного диктатора и приходящие к власти, обречены на создание новой диктатуры?!

Для него, как для истинного американца, это было потрясением.

– Ну, не совсем и не всегда, – сказал президент, – мы можем оказать какую-то помощь. Но важно понимать, что если в какой-то стране длительное время невозбранно существует диктатура, то есть две силы, которые в этом заинтересованы, – диктатор и сам народ. Мировая общественность и борцы за свободу внутри страны в какой-то момент могут скинуть диктатора, но они не могут скинуть народ. Народ остается тем же самым. В конце концов, весь репрессивный аппарат диктатора, который осуществляет контроль над страной, набирается из того же самого народа и живет в нем. Так что путь к демократии труден и тернист, и революция – не лучшее его начало, как мы видим.

Президент помолчал.

– Как прошла церемония?

– А как сами думаете, сэр? – ответил вице-президент, что было вообще-то грубостью.

– Это часть твоей работы, и ты об этом знал.

– Да. Знал.

Вице-президент барабанил пальцами по поверхности стола, а система, не зная, как реагировать, подсовывала то одну функцию, то другую. Заглянул дежурный охранник и снова закрыл дверь.

– Убит посол США, не успев даже вступить в должность, а заместитель директора ФБР, отправившийся расследовать его смерть, убит на второй день пребывания в Киеве. И вот теперь правительством убит в тюрьме правозащитник и гражданский активист. А те, кто собрался на Майдане, носят знамена со свастикой.

Президент помолчал и жестко подытожил:

– Теперь поддержка режима в Киеве становится для нас не просто обременительной, а совершенно неприемлемой ни с политической, ни с этической точки зрения.

– Восемьдесят процентов сотрудников Госдепа и НТС и семьдесят процентов Конгресса не согласятся с этим, – парировал вице-президент. – Для них они борцы за свободу Украины от России и ее имперских взглядов. Они скажут, что национально-освободительная борьба зачастую выглядит уродливо, но не перестает от этого быть таковой.

– В таком случае им придется смириться с реальностью, – жестко сказал президент. – Когда Джо Сикс-Пак включает телевизор и видит по CNN репортаж о защитниках свободы на Украине, а потом заходит в Интернет и видит, что у защитников свободы свастика, он перестает верить. Он начинает думать, что по телевизору лгут и политики тоже лгут. И это бьет в том числе и по нам по всем, по нашим взаимоотношениям с избирателями. Мы слишком долго испытываем их на прочность и слишком много поставили на эту карту.

– Вот именно, – сказал вице-президент.

– У нас нет рвотного рефлекса, – сказал президент, – мы видим, во что это все превратилось, но продолжаем глотать. Мясо давно сгнило, но мы продолжаем его есть. Кто-то должен положить этому конец…

– Мы подготовим обращение к украинскому правительству, где определенно потребуем международного расследования смерти правозащитника Соколова в месте заключения. Мы также потребуем провести международный аудит состояния дел с правами человека в стране и потребуем международного расследования действий Украины в ее восточных областях и допуска туда международных экспертов. Кроме того, мы потребуем строгого соблюдения прав русскоязычного населения и отмены всех дискриминирующих норм. План по Украине подготовит и озвучит моя команда, а не Госдеп. Если они не пойдут на это – значит, они не с нами. Это первое, – сказал президент США. – Второе: я дочитал план по Беларуси, который нам достался от предыдущей администрации. Это не просто неприемлемый план. Это безумие. Которое, скорее всего, закончится не победой демократии, а кровавой бойней и реваншем белорусских хардлайнеров. К демократии так не идут. Этот план мы можем использовать только в одном случае – если передадим его русским как знак доброй воли. У тебя есть канал?

– Да, есть.

– В таком случае сделай это. Вопрос решен.


США, штат Виргиния. Болстон, частный дом. 28 августа 2020 года

Вице-президент США, сидя на диване в большой гостиной, не отрываясь смотрел на огромную плазму. Показывал CNN.

Площадь… темень, прерываемая вспышками петард. Нескончаемый грохот, как звуковой шум кадра.

…Да, Джим. За моей спиной вы видите так называемый Майдан Незалежности, главную площадь Киева, столицы Украины. Мы видим, что площадь полностью заполнена протестующими, происходят стычки с полицией, есть раненые и, возможно, убитые. Беспорядки продолжаются, уже создана Временная рада Майдана, которая выдвинула требование досрочной отставки президента Украины, роспуска Верховной рады и новых выборов. Протестующие выражают недоверие правительству и выдвигают антиправительственные и антироссийские лозунги, они считают, что правительство их предало и договорилось с Кремлем. Против этого они готовы протестовать до конца. Джим…

– Какая гадость…

Экран погас. Стройная девушка в костюме для бега бросила пульт на кресло, но промахнулась, и он упал на ковер.

– Привет, Марк…

– Здравствуйте, мисс Лора.

Марк сглотнул слюну, стараясь не смотреть на более чем откровенно одетую младшую дочь вице-президента США.

– Занимаетесь тайными делами?

– Не без этого, – улыбнулся вице-президент. – Будь любезна, сыграй роль хорошей хозяйки, у тебя это отлично получится.

– Окей, па, тебе виски со льдом или без льда?

– Просто чай.

– А тебе, Марк?

– То же самое.

– Значит, два чая…

Скосив глаза на отца и поняв, что он не видит, дочь вице-президента состроила страшную рожу и ускользнула на кухню.

– Как это понимать? – сказал вице-президент, показывая на экран. – Русские не получили наше послание?

– Я уверен, что получили, сэр.

– Тогда какого хрена?

– Возможно, русские нам не верят.

– Им сложно верить нам, сэр. После всего, что было.

– Передай им всю информацию по Беларуси, – сказал вице-президент.

– Простите, сэр. Насколько…

– Всю – это значит всю. Ясно?

– Это невозможно. Раскроется наша агентурная сеть в Беларуси. Мы совершим преступление…

Вице-президент снял очки… когда ему надо было, он умел убеждать людей.

– Сила Америки всегда была в том, что у нее никогда не было друзей. У нас могли быть партнеры. Но друзей не было никогда. Если нужно будет – мы разменяем их всех в обмен на то, что нужно нам.

– Никто не заставляет тебя ехать с официальным визитом в Москву.

– Ясно, сэр.

Появилась Лора с подносом.

– Ваш чай, джентльмены…

Директор НТС, не обращая внимания на чай, пошел на выход.


Информация к размышлению

Документ подлинный


События, развернувшиеся в Украине, заставили власти Беларуси искать пути определения национальной идентичности. В этой ситуации белорусский язык и признание роли Беларуси как правопреемника Великого княжества Литовского (ВКЛ) стали рассматриваться одними из символов государственной независимости страны.

Как показывает история, народы, отказавшиеся от родного языка и культуры, были поглощены и ассимилированы более крупными этносами. Сегодня реалии таковы, что белорусский язык, хоть и считается вторым государственным языком, употребляется крайне редко и считается «языком деревни», 90 % средств массовой информации в стране вещают на русском языке.

Напомним, что во времена Великого княжества Литовского (XIII–XVII века) белорусский язык, наряду с латинским, считался языком дипломатической переписки государств Европы. Теперь же исчезновение «беларуской мовы» стало лишь вопросом времени.

В то же время в 2014 году белорусские власти, спустя почти 20 лет «незамечания» проблем, сняли «табу» с истории происхождения белорусского народа, озаботившись сохранением культурного наследия и публичным освещением истории ВКЛ.

Вот несколько примеров событий, произошедших в уходящем 2014 году.

Во-первых, на региональном уровне стали возрождаться памятники великим князьям ВКЛ, успешно ходившим на Москву. Так, в конце июня, во время празднования 1040-летия Витебска на Рыночной площади города, был торжественно открыт памятник князю Ольгерду, в Заславле – князю Изяславу.

К идее прославления подвигов полководцев и возрождения памяти об исторических деятелях времен ВКЛ стали привлекать молодежь и творческую интеллигенцию, так зародилась инициатива мэрий крупных городов о размещении граффити с изображением князей ВКЛ на стенах зданий.

Особую остроту приобрела тема празднования 500-летия победы армии ВКЛ над Московским княжеством под Оршей. В ознаменование исторического события на Крапивенском поле, где в 1514 году произошла Оршанская битва, поставили новые памятные камни. На них поместили барельефы с портретами тех, кто добывал ту победу: Константина Острожского, Юрия Радзивилла, Ивана Сапеги. Еще на трех камнях выбиты даты (1514, 500 лет Оршанской победе) и слова из песни «О битве под Оршей».

Более того, Национальный банк РБ выпустил памятную серебряную монету «Константин Острожский» серии «Укрепление и оборона государства» к 500-летию победы над Москвой.

Во-вторых, чаще стали звучать из уст политических деятелей Беларуси заявления об исторических корнях земель, расположенных к востоку. Так, А. Лукашенко вскользь упомянул во время пресс-конференции для российских региональных СМИ о том, что «…Москве нужно опасаться за статус Смоленской, Брянской и Псковской областей, потому что они ранее находились в составе Беларуси (?!!!)».

В-третьих, в связи с нестатусным состоянием белорусского языка в стране был инициирован ряд мероприятий по его возрождению и популяризации. В рамках данной идеи 23 октября на встрече с творческой интеллигенцией было озвучено предложение белорусского лидера о создании белорусскоязычного ВУЗа.

Разрабатываются и нестандартные подходы. Так, впервые прошел национальный спортивный фестиваль «Mova Cup» на белорусском языке, были организованы различные флэшмобы «Вышиванка» с участием культурных и спортивных деятелей страны в белорусской национальной одежде. И, ко всему прочему, пустые рекламные билборды в стране стали использоваться для пропаганды белорусского языка.

Интересен и тот факт, что в ежегодном послании белорусскому народу и Национальному собранию 22 апреля Александр Лукашенко заявил, что если «…белорусы забудут свой язык, то перестанут быть нацией». После чего в День независимости 3 июля он сам впервые произнес речь на белорусском языке.


Автор: Денис Гайшун http://www.belvpo.com/ru/45895.html


Несколькими днями ранее. 22 августа 2020 года. Беларусь

Белоруссия – или Беларусь – страна, после 1991 года имеющая две истории. Историю до девяносто четвертого года и после девяносто четвертого. Если брать три сестры – три славянских государства, то кризис власти после 1991 года у них наступил практически одновременно: в 1993–1994 годах. Причина кризиса понятна – резкое, в разы, падение уровня жизни, крах промышленности, осознание людьми того, что в 1991 году они были жестоко обмануты циничными и своекорыстными элитами, за одну ночь перекрасившимися из верных ленинцев в демократов-рыночников. Во всех трех странах он был пройден по-разному. В России до 1993 года было двоевластие президента и парламента – Верховного Совета, закончившееся танковой стрельбой по Белому дому и принятием суперпрезидентской конституции. В Украине кризис разрешился досрочными выборами, на которых первого президента Кравчука сменил осторожный технократ Кучма, который тем не менее взял курс на мягкую «украинизацию» Востока и заложил тем самым основы национальной катастрофы. В Беларуси до 1994 года не было избранного президента, страной управляли председатель Верховного Совета Шушкевич и премьер-министр Кебич. Противоречия между ними были крайне серьезными. Шушкевич был демократом в том смысле, в каком он понимал демократию, подписантом Беловежских соглашений. Кебич был скорее хозяйственником, чем политиком, он видел, что оторванная от России экономика разваливается и гибнет, и выступал за теснейшую интеграцию с Россией, даже ценой угрозы утраты государственности Беларуси. Как выход из этого конфликта решили – по примеру Украины и России – ввести пост президента. Но на выборах в 1994 году победил не Шушкевич и не Кебич, а депутат Верховного Совета, председатель комиссии по борьбе с коррупцией Александр Лукашенко, известный как Батька. После его победы Беларусь совершила наиболее решительный откат назад, в сторону советских ценностей и методов. Был возвращен почти советский флаг и почти советский гимн, а старый флаг Беларуси, бело-красный, после спуска с флагштока был изорван на клочки (что, по мнению автора, было сделано очень напрасно). В экономике Лукашенко взял курс на патерналистскую модель: он не стал обратно вводить плановую экономику, но максимально ограничил произвол рынка. Во внутренних делах он применял те методы, которые показывали результаты, не особо заботясь об их законности и демократичности: так, бандитов, промышляющих на трассе Москва – Брест (а бандиты в те времена существовали везде: дорожный рэкет, по дорогам было не проехать), просто перестреляли – тех, кто не успел уйти. В отношениях с Россией Лукашенко вел осторожную, но хитрую игру. Его сила – та, которой не было ни у кого из постсоветских лидеров, – была в том, что он умел играть на российском политическом поле, представляясь политиком-социалистом. Таких – и социалистов, и коммунистов – в России было достаточно, главным из них был Г.А. Зюганов; но у Батьки было одно важное отличие от всех них: он был реально действующим политическим и государственным деятелем и мог предъявить реальные результаты своей работы, в то время как остальным игрокам левой части политического поля нечего было предъявить, кроме своих слов. Это давало Лукашенко опасные возможности и заставляло российских политиков всегда воспринимать его всерьез.

Во внутренней политике Лукашенко изгнал или загнал в маргиналы всех своих политических конкурентов и раз за разом побеждал на президентских выборах. Его режим нельзя было назвать кровавым, но то, что он был жестким, это несомненно. Как несомненно и то, что на выборах за него действительно голосовало большинство избирателей. Беларусь была тихой и спокойной республикой, главным запросом населения был запрос на стабильность, и пока Лукашенко давал эту стабильность, население так же стабильно выбирало его.

Но пришли новые времена.

Кризис в Беларуси начал назревать где-то во второй половине нулевых. Во-первых, Лукашенко понял, что стать общим лидером России и Беларуси (а он к этому стремился с девяностых, подготавливал почву) ему не удастся. Во-вторых, Беларусь уперлась в некий потолок своего развития – она выжала все, что могла, из тех ресурсов, которые ей достались после распада СССР, но для дальнейшего роста надо было вкладываться, а вкладывать такие деньги, какие требовалось, Беларусь не могла. Россия не хотела – отчасти потому, что в нулевых на политическом фронте между странами наступило взаимное охлаждение, хотя в экономике открытая граница была сохранена. Новый президент России, в отличие от Ельцина, жестко «охранял периметр» и давал понять белорусскому президенту, что даже минимальные усилия на российском политическом поле – это уже недружественный шаг.

В-третьих, в Беларуси народилось и вступило в жизнь первое послевоенное поколение. Послевоенное – потому что происходившее в девяностых было не чем иным, как социальной войной. Это первое послевоенное поколение в девяностых было детьми и трудностей не запомнило. Зато они покатались по Европе и посмотрели, как жизнь устроена там. И начали задумываться о том, что они живут в стране, которой правит «последний диктатор Европы», как его называли. В этой стране не было пособий, позволяющих жить на халяву, как в Швеции. Наркотусовок, как в Амстердаме. Клубной жизни, как в Лондоне. И еще чего-то такого, что сложно было объяснить словами, но каждый молодой человек понимал, о чем идет речь.

Сам автор понял это только в этом году, общаясь со студенткой, которая поехала в США по программе Work and Camp USA. Поработала, покэмповала, приехала обратно с твердым намерением эмигрировать в Штаты. О Штатах – Нью-Йорк, Чикаго – рассказывала с придыханием. Когда автор спросил, чем, собственно, ей так понравилась Америка и что там есть такого, чего нет или нельзя купить в России, она с горящими глазами сказала: там каждая минута – это приключение. Там ты чувствуешь, что ты в русле истории, в самом ее центре. А здесь – обыденность. Тихая заводь.

На мой взгляд, очень важное наблюдение.

И это первое послевоенное поколение не испытывало ностальгии по могучей и сильной стране, в которой куда ни посмотришь – тысячи километров, и все это – твое. В их головах была работа в Польше, шопинг в приграничных польских городках. Выезды в Прибалтику – потусить. Уик-энды в Амстердаме, Гааге, Стокгольме, которые могли себе позволить дети белорусской элиты. Различные симпозиумы, конференции, студенческие встречи, на которые их приглашали. Те, кто победнее, тоже выезжали в Стокгольм – воровать. Все просто: выехал, сдался. Говоришь, личный враг Лукашенко. В Швеции личных врагов Лукашенко уже несколько десятков тысяч; непонятно, как Батька еще жив с таким количеством врагов. Подаешь на политическое убежище; на рассмотрение – минимум шесть месяцев, на это время тебе дают крышу над головой и пособие в две тысячи крон. Но в центрах для перемещенных никто не живет. Снимают вскладчину человек на десять квартиру в дурном районе Стокгольма веселые парни, веселые девчонки – и понеслась душа в рай. Основное занятие – это воровство. В Швеции если сумма украденного меньше ста долларов, то это не считается воровством вовсе, а сами шведы – даже если видят, что ты воруешь, отвернутся: лучше дать украсть, чем вступать в конфликт. Значительная часть Стокгольма, в том числе и коренные шведы, – а уж наши соотечественники обязательно – не платят за дорогие товары в магазинах, покупают у воров. Такса стандартная – пятьдесят процентов магазинной цены. Говорят, что лучшими ворами являются грузины и белорусы. В силу наглости они нагло смотрят на тебя и воруют. Шведы – опускают глаза. Так в месяц можно накосить до пяти тысяч евро. За шесть месяцев – до тридцати тысяч, это почти что стоимость квартиры в родной стране. Если придет негатив, то есть отказ в убежище, можно вернуться потом еще раз, а можно попробовать скрыться, некоторые живут с негативом годами. А вдруг и позитив придет.

Это была именно та жизнь, которую хотели эти молодые люди. Такая жизнь не предусматривала серьезного обучения на конструктора, например, на врача (на юриста, экономиста, менеджера или – апофеоз мечтаний – на МВА – это мы с радостью), на учителя, не предусматривала трудоустройства, ответственной работы, наставничества, постижения всех секретов мастерства на рабочем месте, постепенного продвижения вверх и по ступеням мастерства, и по ступеням карьерной лестницы, брака, детей, квартиры. В голове у этих молодых людей доход в пять тысяч долларов в месяц от воровства в Швеции однозначно перевешивал возможность получать зарплату двести-триста евро у себя на родине, честно трудиться и быть защищенным государством. Возможно, родители им и говорили, что воровать плохо, но они не приняли это всерьез: почему же плохо, если за это ничего не будет и если за полгода на квартиру можно накосить? Они знали, что стыдно не воровать, стыдно быть лохом, как их предки, вкалывать всю жизнь и получить всего лишь квартиру и небогатую пенсию от государства. В их головах путями жизненного успеха были: свалить в Швецию и там получить позитив или хотя бы накосить на квартиру, попасть на «Дом-2» и стать знаменитым, удачно выйти замуж за бизнесмена или чиновника (или жениться удачно, как Прохор Шаляпин или Максим Галкин), окончить курс МВА, попасть на руководящую должность и получать большую зарплату, особо не утруждая себя.

Созданный в Беларуси строй не мог дать этим молодым людям практически ничего и мешал им практически всем.

Это две категории молодых людей. Те, кто ездит по Европам и участвует в симпозиумах на тему демократии, молодые и активные личности, которые уж точно знают, как правильно, и те, кто ездит и ворует, ведет веселую жизнь. Была и третья категория – это патриоты. Те, кто воспринял независимость Беларуси реально и всерьез, кто готов защищать ее, в том числе и кровью, – от России, а от кого же еще. Это нормально. В любом государстве, в любой стране, в любой нации должны существовать такие патриоты, быть патриотом своей земли и своего народа нормально – ненормально им не быть. Трагедия начинается тогда, когда эти патриоты принимают друзей за врагов, а врагов за друзей и сами поворачиваются спиной к врагу, а лицом и руками с оружием – к друзьям. Вот тогда – жди беды…

Президент Беларуси сидел в одной из комнат своей дачи на Браславщине – точнее, загородной государственной резиденции, – а напротив него сидели спецпредставитель Госсекретаря США в Беларуси и посол Польши в Беларуси. Между ними стоял модерновый зеркальный стол, на котором лежали бумаги.

Президент Беларуси сидел и думал, что делать.

– Господин президент, – сказал американский спецпредставитель (русский язык он знал хорошо, но он не был для него родным, и говорил он на нем довольно топорно), – нужно принять решение сейчас. Путин уже принял решение вас ликвидировать. А следом ликвидировать вашу страну. Этот генерал возглавляет незаконную сеть, занимающуюся физическим уничтожением неугодных режиму, так называемую «Белую стрелу». Он уже был в Минске, вел переговоры с высокопоставленными генералами вашей армии и спецслужб. Они собираются совершить государственный переворот. Беларуси угрожает восстание по типу украинского Майдана – и Путин не собирается совершать украинских ошибок и дать белорусскому народу восстать. Он собирается отстранить вас от власти и поставить одного из генералов, который объявит об ускоренном сближении.

Батька посмотрел на документы.

– Януковича он не ликвидировал.

– Да, и теперь сожалеет об этом, – американец вел партию, посол Польши только кивал головой. – Путин гениально провел украинскую партию, только сейчас нашей разведке удалось реконструировать события. Он приказывал своим агентам в высшем руководстве спецслужб Киева чрезмерно применять силу против демонстрантов – и тем самым преследовал две цели: не оставить Януковичу никакого другого пути, кроме как в Таможенный союз, и заставить его применить против восставшего украинского народа войска, что навсегда сделало бы его чужим для Европы. У него были агенты и в среде лидеров Майдана, именно они призывали к максимальному применению насилия и каждый раз срывали усилия по перемирию. А когда протестующим и президенту удалось прийти к соглашению, он послал отряд опытных снайперов-чеченцев, с тем чтобы те обстреляли и полицию, и протестующих и вызвали бойню.

Странно, но тут американец переборщил. С чеченцами. Батька знал, что в России есть спецподразделения, есть сильная разведка, и зачем посылать именно чеченцев в Киев, где большинство говорит по-русски, – совершенно непонятно. Слова о «чеченцах» заставили его насторожиться.

– Потом он приказал Януковичу направляться на Восток и там объявить о начале войны против запада и центра страны, но Янукович вместо этого просто убежал из страны в Россию, и у Путина не оставалось никакого выхода, кроме как принять его. Вместе с ним бежали и все агенты России в руководстве Украины, а Путину ничего не оставалось, кроме как начать тайную войну против Украины.

То, что говорил американец, была ложь. Но ложь правдоподобная.

– После Украины Путин не доверяет народу вообще и считает, что выступления народа, даже пророссийские, опасны, поскольку неконтролируемы. С вами он решил расправиться руками ваших генералов и заодно наказать вас за попытки возрождения национального самосознания белорусов.

Американец замолчал. Заговорил представитель Польши:

– Пан президент, циничная и предательская позиция Европейского союза с Германией во главе хорошо всем известна. Украина показала все бессилие и подлость Европы. Пора признать – и признать честно, – в Европе нет наших друзей и нам нечего делать в Европе. Германия угнетала и разоряла мою страну – и вашу она разоряла тоже. Теперь для немцев торговля с Россией важнее выживания и существования вашего и моего народов. Более того, нельзя сводить предательство и подлость ЕС только к политике верхов. Немецкий народ показал, что дружба с Россией – точнее страх перед русскими – для них важнее дружбы с поляками или прибалтами. Только народы, родственные по крови, никогда не допустят, чтобы их брат попал в беду. Между поляками и белорусами есть кровное родство, и это важнее того искусственного европейского единства, в котором нас пытаются уверить и которого на деле нет. Вопрос стоит так: или мы создадим союз родственных по духу и крови народов, силой не меньшей, чем имперская Россия, или мы погибнем, каждый поодиночке. Нам нужен свой союз, проверенный веками, где каждый народ, входящий в него, ощутит боль своего брата, как свою…

Президент Беларуси молча сидел и смотрел на гостей. В Минске уже было неспокойно, обстановка на Украине его тревожила еще больше. Как и любой опытный руководитель, он стремился оставить пространство для маневра – и для себя, и для страны – как можно большим. Но сейчас он почти физически ощущал, как оно сужается…

– Оставьте материалы, – сказал он, – я посмотрю.

Двое, американец и поляк, пройдя предусмотрительно открытые перед ними двери, вышли в теплый августовский вечер. Было уже поздно, но на западе, там, где лежали их страны, еще теплился закат. Тепло пахло травой, летом, деревьями, чистотой… поляк хорошо помнил этот запах, потому что родился и вырос в деревне. Американец, выросший в городе, посмотрел на часы и подумал: какая глушь…

– Пройдемся? – поляк тоже посмотрел на часы. – Воздух хороший.

Машины медленно тронулись за ними, включив подфарники. Сумасшедше стрекотали сверчки, похрустывала под ногами щебенка обочины.

– Поверил, как думаете? – спросил поляк.

– Не знаю… – американец цинично усмехнулся. – Ему все равно не жить…

– Добже. Мое правительство радо слышать это от вас… – поляк интонацией выделил слово «вас», и американец понял это.

– Перестаньте, Кшиштоф, – недовольно сказал он, – моя страна так велика, что у нас нет какой-то конкретной политики по подобным вопросам. Когда такое происходит, кто-то из нас бывает против, а кто-то – за. Мы не позволяем себе проиграть. Вы прекрасно знаете, кто я и какие у меня возможности, и знаете, что я за вас. Этого будет достаточно.

– Да, но кто-то против.

– Да. Как бедняга Дейв Гастингс.

Слова «…которого вы убили в Киеве» произнесены не были, но подразумевались. Поляк понял это и прикусил язык.

– Мы верим вам. Мы не верим только нашим украинским партнерам. Они ничего не могут сделать нормально и в срок.

– Ломать не строить. – Американец посмотрел на часы: – Вы до границы?

– Нет, до Минска, там переночую. А вы на самолет?

– Да. У меня еще дела – надо кое с кем встретиться.

– Тогда я вас могу подвезти до Минска.

– Пойдет. В машине еще поговорим.

Американец полез в «Мерседес» с польским флажком – он был удобнее его «Форда».

Гораздо более важная встреча состоялась в этот день под Минском, в глухом лесу. В отличие от первой, где политики не столько говорили, сколько пускали друг другу пыль в глаза и прикидывали варианты, как половчее опрокинуть друг друга, тут говорили конкретно и жестко, только по делу. Потому что и люди здесь подобрались деловые.

– Едет…

Тут же заработала рация:

– Красный, здесь Хлопчак, отзовись.

Один из встречающих, старший, с коротким автоматом «Берилл 7,62» поперек груди, включил рацию на прием.

– Красный на приеме.

– Движение в лесу, на три от тебя.

– Сколько?

– Трое.

Ясно.

– Взять на прицел.

– Добже.

Красный, отставной офицер JW Grom, показал на пальцах – рассыпались. Трое с автоматами бросились от «Патруля» и залегли. Но если начнется, не поможет.

Надо было двух снайперов взять. Он и одного-то не хотел – лес, зачем снайпер в лесу? А оно – вон как.

На проселочной дороге все явственнее был слышен гул мотора тяжелого джипа. Потом показалась и сама машина – тяжелый «Тойота Ланд Круизер». Остановилась…

Красный поднес к глазам термооптический монокуляр. Вроде один, как договаривались. Но это на вид, а сколько может быть в багажнике, между сиденьями, – черт знает. Машина вон какая здоровая…

Человек тем временем вышел из-за руля, приветственно поднял руки. Красный пошел к «Патрулю», открыл дверь и выпустил VIPа. Приехавший и VIP медленно пошли друг другу навстречу.

– Добры вечар… – заговорил американец, когда они остановились всего в двух метрах друг от друга.

Приехавший покачал головой:

– Не надо.

Американец пожал плечами – не надо так не надо.

– Вы знаете, кто я?

– Да.

– И знаете, зачем я приехал.

– Расскажите.

– Я приехал, мистер Мажняк, предложить вам сделку от имени правительства Соединенных Штатов.

– Сделку?

– Именно.

– Какого рода сделку?

– Инвестиции в обмен на благосклонность, мистер Мажняк. Я думаю, что и вы, и я понимаем, что долго так продолжаться не может. Территория вашей страны была использована для нападения на соседнюю страну третьей страной.

– Докажите.

Американец пригладил седые волосы.

– Вам следует знать, мистер Мажняк, что в наших с вами играх доказательства не играют такой роли, как, скажем, в суде. Мы просто знаем это, и все. А если брать ситуацию в целом, ваша диктатура стала терять эффективность. И вы должны сделать все, чтобы удержать порядок в стране. Даже ценой смены ее первого лица.

Белорус промолчал. Он знал о намерении стареющего президента передать власть либо сыну Виктору, либо даже самому младшему, Николаю, которого он все время держал при себе, брал в зарубежные поездки. Не всем это нравилось.

– Взамен мы вам предлагаем деньги.

– Деньги… – белорус цинично усмехнулся. – Сколько, интересно?

– О… мы знаем о ваших доходах, о счетах в Нордеа-банке, мистер Мажняк. И знаем, что небольшая сумма вас оскорбит.

– Мы предлагаем вам полтора миллиарда долларов США.

Белорус изменился в лице.

– Да, да, мистер Мажняк. Именно эта сумма. Деньги Каддафи – точнее, та часть, которую вы курируете. Можете ее забирать. Нам хватит и оставшегося.

– Только не говорите, что не представляли эти деньги своими.

Белорус нервно облизнул губы, резко повел рукой. Американец вдруг подумал, что это может быть приказом стрелять. Но стрельбы не последовало.

Заместитель председателя КГБ Беларуси тоскливо подумал, что он был прав, когда предлагал разместить эти ценности в России. Говорил, что иначе они попадут под контроль американцев, где бы они ни были. Нет! Не послушали.

Но все равно надо держаться.

– Нет, – сказал белорус.

Этого ответа американец не ожидал.

– Почему?

– Что произошло с иракскими генералами? Вы с ними договорились? И где они теперь?

– Это была ошибка, и мы ее осознали.

Белорус понял, что начал отыгрываться.

– И все равно – нет.

Американец вдруг понял, что, если они не договорятся, скорее всего, белорус прикажет стрелять. Попробует расстрелять всех, сам уцелеть и, пока НТС и АНБ будут разбираться, что к чему, попробует перевести деньги, распылить их по офшорам, потом начнет собирать. Самое страшное, что у него может получиться. Шведы, не получив четких инструкций, не почешутся, будут сидеть.

Тут они не просчитали.

Может получиться.

– Хорошо. Ваши условия? – сказал американец просто, чтобы иметь возможность уйти с этой дороги живым.

– Очень просто. На место Батьки – иду я.

Американец решил, что он ослышался.

– Вы, мистер Мажняк?

– Да. Я.

– Но… это сложно.

На самом деле… они просчитывали такой вариант. Его называли «демократический транзит». Суть заключалась в том, чтобы на переходный период, в условиях полного отсутствия жизнеспособной оппозиции, способной взять власть, при явно провальном, даже без обсчета на суперкомпьютере, варианте передать власть какому-то комитету из представителей политических беженцев, они рассматривали возможность временной передачи власти какому-нибудь дееспособному генералу или группе генералов, эффективных и контролирующих армию и спецслужбы, но не обладающих харизмой и легитимностью действующего президента Беларуси. Потом через какое-то время назначать выборы.

Точно такой же сценарий разрабатывался и для России.

– Нет ничего невозможного.

– У вас есть возможность контроля армии?

– Я бывший пограничник. Пятой бригадой спецназа командует лично обязанный мне человек.

Этого они не знали.

– Хорошо. Я передам ваше предложение.

– Передавать ничего не надо, – белорус пошел в атаку, – надо решать. Что надо сделать? Майдан?

– Что-то подобное.

– Сделаем. Только люди будут нужны. Наши – трусливые.

– Людей обеспечим. – Американец понял, что теряет нить разговора. – Один вопрос, генерал Мажняк. Как мы будем вас контролировать?

– Как? Есть разные варианты…

Лучи автомобильных фар светили мертвенно-белым светом, подсвечивая дорогу. Три человека, обняв друг друга за плечи, стояли в свете фар и напряженно смотрели в темноту.

– Снято! – крикнул кто-то. – Добже…

– Минуту! – белорус достал свой айфон. – Снимите и на мой…

Один из польских охранников появился в свете фар, взял айфон и шагнул в темноту…


Информация к размышлению

Документ подлинный

У большой реки, там, где нету брода,
Серые быки водят хороводы.
Цепи средь ночи отливают златом,
Ворон там кричит с волком – родным братом.
Полыхает там зарево до неба.
Пьют они вино, заедают хлебом.
Старые цыганки песни напевают.
Бьют копытом, бьют. Молнии сверкают.
Серые быки свою правду знают,
Им не надо света, им и тьмы хватает;
Им весны не надо, им зимы поболе,
Чтоб ты, хлопец, жил навсегда в неволе!
Играй! Ищи! Твои мечты в снах юности!
Играй! Зови! Чары зеленой и теплой весны!
Играй! Пой! Дружно песни райской воли!
Играй! Играй! Гони быков – вернется доля!
Напились быки, скачут по краине,
Топчут рушники копытами в глине.
Скачут по дворам, открывают хаты.
Кто не схоронится, будет виноватым!
Серые быки свою правду знают,
Им не надо света, им и тьмы хватает;
Им весны не надо, им зимы поболе,
Чтоб ты, хлопец, жил навсегда в неволе!
Играй! Ищи! Твои мечты в снах юности!
Играй! Зови! Чары зеленой и теплой весны!
Играй! Пой! Дружно песни райской воли!
Играй! Играй! Гони быков – вернется доля!
Ляпис Трубецкой. Грай Перевод автора


Москва. 30 августа 2020 года

Деньги у меня пока были.

Я снял три квартиры в разных районах Москвы. Это дорого, но деньги у меня пока были. Теперь я никогда не вернусь туда, откуда только что вышел, буду перемещаться с одной квартиры на другую без системы.

Утром позвонил Шоу. Сказал, что есть срочное дело и нам надо встретиться. Я ответил, что если дело срочное, пусть подходит на Красную площадь.

Красная площадь…

Я прибыл туда первым… за всю свою жизнь я был на Красной площади раза два или три. Горбатая, с не лучшим образом положенной брусчаткой, с высящимися слева башнями Кремля, эта площадь должна была внушать мне какие-то высокие чувства. Но я ничего не чувствовал. Просто стоял и ждал.

Справа от меня был ГУМ и витрины с какими-то крутыми спорттоварами. Если идти еще дальше, наткнешься на проулки, где в час по чайной ложке продвигаются дорогие машины. А прямо передо мной – здоровенное здание бывшего музея Ленина, и там торгуют матрешками и можно сфотографироваться с Лениным или Сталиным. Еще дальше – вход в метро. «Театральная», кажется.

А может, и нет. Я на метро не езжу. И лично меня это место интересовало только потому, что оно под контролем спецслужб круглые сутки.

И все-таки как-то не по себе, когда рядом с Красной площадью торгуют всяким барахлом. А ведь было дело – какие-то козлы додумались разместить на главной площади страны рекламный чемодан. Интересно, а почему американцам не приходит в голову увешать рекламой статую Свободы? Ведь такой рекламный носитель, мама не горюй…

Кстати, про американцев…

Шоу шел с набережной, негр – никак не могу запомнить, как его звать, надеюсь, за расизм не примете, – держался чуть в стороне, совершенно открыто. На нем была черная кожаная куртка – не представляю, как его солнечный удар не хватил. Тепло же.

Мы встали спиной к собору. Как раз в этот момент из Кремля выезжал какой-то кортеж, остановили движение. Мигалки, несколько джипов GL, которые стали в новом поколении передком похожи на S-ку, и поэтому их все так резко полюбили, угрюмые лимузины «ЗИЛ».

Империя…

– Как тебе?

– У нас то же самое…

– Да? Хорошо, что произошло?

– Есть срочное дело. Очень срочное…

– Вы не верите нам.

– Это вопрос или утверждение?

– И то и другое разом. Вы не можете понять одного – люди хотят свободы. И по эту сторону нового железного занавеса, и по ту…

– Ты ради этого меня вызвал сюда?

– Нет, ради другого. Я просто хочу сказать, что мне не нравится то, что я делаю. Но я должен это сделать. Пожми мне руку.

В мою руку перекочевала карточка памяти для телефона. Как минимум сто двадцать восемь метров[27]

– Что это?

– Здесь все данные по намечающемуся народному выступлению в Беларуси. Все даты, имена, кто и какие деньги получил, схемы поддержки, логистика – палатки, еда, пиротехника, средства защиты. Полный набор.

– Когда?

– Несколько дней… – Шоу оглянулся, как в плохом детективе. – Пошли, тут нельзя долго стоять.

Мы пошли на набережную. Стояли на стоянке туристические автобусы, поток машин был страшный.

– Почему?

– Что – почему?

– Почему вы все это нам сдаете?

– Потому что принято такое решение. Я не знаю деталей. Это жест доброй воли.

Я скептически промолчал.

– У нас есть одна просьба.

– Точнее, у меня. В этом деле замешаны американцы, в основном не дипломаты и не госслужащие, а представители некоммерческих организаций. Они не должны оказаться за решеткой, здесь или в Беларуси. Остальные меня не интересуют.

– Твоя просьба? То есть лично твоя?

– Да… – Шоу остановился и смотрел на Москва-реку, – это моя просьба. Мое правительство не подумало о гражданах США, которых оно ставит под удар, когда передает вам эти материалы. О них вынужден думать я…

Я молчал. Наверное, это тяжело – жить в стране, сдающей свои позиции и уходящей отовсюду. У нас это произошло практически мгновенно, в период с 1990 по 1992 год, мы этого как-то и не заметили. А Америка умирает медленно.

Но умирает. И знаете, что самое страшное? Когда в девяносто первом рухнул СССР, его территории перехватил Запад. И хоть как-то, но удерживал их какое-то время, пока не надорвался. А сейчас перехватывать некому. И мы все стоим и смотрим на надвигающуюся с Востока тьму…

Хотите новости за последний месяц? Европу сотрясают бунты мигрантов и теракты. Франция, Париж – теракт, Лилль – теракт. Швеция, Мальме – теракт, Сердельтелье – теракт. Германия, Гамбург – теракт, Берлин – массовое побоище, дрались более пяти тысяч человек. Я не говорю про то, что творится на Востоке, – все, что там происходит, точнее, совершается за месяц, даже не упомнить.

– Я постараюсь сделать что-то для твоих людей.

– Хорошо.

– Когда нужен ответ?

– Ответа не нужно, – сказал Шоу, – это послание не требует ответа.

И пошел прочь.


С Серегой мы снова встретились в питейном заведении. Но уже в другом.

Русский квас, водка и девки. Это вам не британский паб. Возвращение, можно сказать, к культурным истокам.

Как-то еще с юности не люблю подобные места. Впрочем, это личное дело каждого – любить или не любить…

Серега был уже изрядно датый, поехали за город, в сауну. Километров десять от города – это, считай, тоже Москва. Огромная бревенчатая сауна, дышащая паром, и по мосткам в искусственный ледяной бассейн: он охлаждается встроенной системой охлаждения. Хорошо!

Кому-то. Только не мне.

Хотя нет, хорошо. Такого пара не выдержит ни одно подслушивающее устройство.

– Серега! – сказал я, когда он умаялся декламировать какие-то вирши на латыни, одевшись в простыню, как в тогу римского сенатора. У Сереги это было – он еще с юридического полюбил латынь и сейчас мог свободно декламировать целые страницы на латыни, получая свою долю народной любви от обнаженных весталок времен упадка.

– Серега!

– Чего…

– У меня есть подарок.

– А… давай.

– В одежде, в кармане. Ты близок с Хрулевым?

– Ну… есть немного.

– Можешь ему одну фигню сказать?

– Чего не сказать. Если это фигня…

– Скажи ему вот чего. На флешке – весь расклад по белорусскому Майдану. Американцы сдают его нам.

– Чего? – не понял Серега. – Какого Майдана?

– Пошли выйдем.

Почти на себе я дотащил друга до ледяной купели и безжалостно бросил в нее…

– Уй… ё… уф…

– Из шланга полить? – я взял шланг с концентрирующей насадкой.

– Да пошел ты! Изверг! – Серега выбрался на край. – Так и сдохнуть можно.

– Майдан, Серый. Врубайся.

– Чего?

– Майдан.

– У нас?

– Не, в Беларуси.

Слово «Майдан» для любого сотрудника Администрации Президента было кодовым – как выражение абсолютного зла. Это было как раньше «главный противник». Раньше боялись ядерных ракет, а теперь – собственного народа. В двадцать первом веке народ – тоже оружие, и хорошо бы и вовсе без него, но как существовать Администрации Президента без народа – пока никто еще не придумал.

– Хотя думают.

– И у тебя есть инфа по нему?

– Полный расклад, я смотрел. Фонды, встречи, платежки, договора, логистические схемы – все. Рулит тут триумвират из Польши, Украины и Литвы. Американцы присутствуют только косвенно – фондами.

– Ну, да… – Серега пытался включить мозги. – Жаль, что не у нас… за наш как минимум «За заслуги перед Отечеством» дали бы. Но тоже неплохо. Когда?

– В первых числах сентября. Действовать надо очень быстро.

– Ничего себе. Ладно, что стоит?

– Ничего. Американцы отдают это нам просто так.

– То есть просто так?

Я некстати вспомнил, что в местах не столь отдаленных «просто так» означает групповое изнасилование. Народ в Ростове веселый, там и не такое узнаешь.

– Ни за что. Как знак доброй воли.

– П…ц!

– Я чего хочу. Одно условие все же есть – чтобы мы впряглись за американцев, которых затримает Батька. И второе условие…

– Попробуй объяснить Хрулеву одну вещь. Я знаю, люди все упертые, но ты попробуй. Мы многое пережили. До фига плохого пережили, скажем прямо. И большая часть наших проблем связана с Америкой. Но сейчас, возможно, настал тот момент, когда можно не то что протянуть Америке руку помощи, но хотя бы честно договориться. Честно, без камня за пазухой.

Серега скептически фыркнул:

– Сам-то веришь?

Ответить я не успел.

Сначала даже не понял, что происходит… что-то мелькнуло, и я автоматически поймал это боковым зрением. Повернулся, увидел бегущих к нам людей в масках и с автоматами…

– Лежать! Работает СОБР!

Принимали нас жестко – расслабляющий, и руки за спину, без разговоров. Услышал еще, как заорал Серый: «Я сотрудник Администрации Президента!» Потом ударили по голове, и я вырубился…


Львов, бывшая Украина. Львовска кавайна шахта. 01 сентября 2020 года

Львов…

Дивный осенний Львов с его черной брусчаткой, мокрой ватой туч, подпираемых городскими шпилями, желтой листвой в лужах, уютно-камерными улицами и памятниками архитектуры на каждом шагу. Город, в двадцатом веке побывавший в составе пяти государств. Город, в котором было сделано немало научных открытий, – университет Львова в этом даст фору многим учебным заведениям Европы. Город, бывший одним из истоков современной нефтяной цивилизации, – месторождения в Дрогобыче одни из старейших в мире. Город со множеством тайн, легенд и мифов, центр Червоной Руси – загадочного святого Грааля. В свое время русские императоры потратили немало сил на то, чтобы дойти сюда. Увы… через восемьсот лет обе стороны ждало одно лишь разочарование….

Львов не мог быть ничем, кроме столицы, и парадоксальным образом он эту возможность упустил совсем недавно. Львов не мог объединить Украину, он мог лишь ее разъединить, погрузив в кровавую купель жестокости. Львов никогда не был Украиной, это был типично европейский город, причем по европейским меркам очень развитый – и все его ценности, как бы они ни были внешне привлекательны, для Украины были чужды. Львов сорвал Украину в гибельный поход, Львов привил Украине традиции средневекового рыцарства, непонятные и смешные. Увы, в век ядерного оружия рыцарей не бывает. Нет места рыцарям.

В этот город она прибыла с обычной туристической экскурсией из родной Литвы. Но, поссорившись с организаторами, решила гулять по городу сама. Путь привел ее в заведение, известное как «Львовска кавайна шахта». Оно известно искушенным европейским путешественникам тем, что здесь, для того чтобы вкусить кофе, надо спуститься под землю – якобы местный кофе добывается именно там. Еще здесь продают «запаянный кофе» – горелкой нагревают сахар до того, что он плавится и закрывает чашку целиком…

Как и все, она надела каску, после чего ее спустили под землю на старинном лифте. Еще когда они спускались в мрачное львовское подземелье, ей было не по себе. После произошедшего с ней она не могла находиться в тесных подземных норах, испытывала клаустрофобию. Ей пришло в голову, что ее куратор знал об этом и потому назначил встречу именно здесь…

Он ждал ее у выхода, у подъема на поверхность, – чтобы дойти сюда, надо было таскать по рельсам вагонетку. На нем, как и в Польше, был легкий плащ, на глазах – очки в массивной роговой оправе…

– Другого места найти не мог?

– Это ничем не хуже другого, верно?

– Я хочу наверх, – сказала она.

– Пошли.

Они поднялись наверх. В полутемном зале к ним подскочил официант.

– Два кофе. Обычных…

– У нас есть…

– Два кофе. Обычных.

Официант отошел.

– Быдло… – пробормотал сквозь зубы куратор.

– А я думала, что мы за демократию… – подколола она.

– Демократия не для быдла, – отрезал он. – Даже в Древней Греции голосовать мог только тот, кто имел рабов. Разумно.

Официант принес два кофе. Принял деньги и молча удалился.

– Есть две новости.

– Хорошие или плохие?

– Хороших или плохих новостей не бывает, мы сами делаем их такими. Это произойдет здесь, неподалеку. И очень быстро.

– А вторая новость?

– Мы не сможем переправить сюда винтовку.

– Что?

– Придется работать тем, что есть.

Она растерялась… как домохозяйка, у которой сломался пылесос.

– Но я не могу…

– Можешь. Условия изменились. До цели будет всего двести – двести пятьдесят метров. Камнем докинешь. И еще будет работа.

– Что значит – еще будет работа?

– Надо будет немного поработать. Как в Киеве. Мы заплатим.

– За прошлый раз мне не до конца заплатили! – окрысилась она. – Так не договаривались…

– Мы заплатим, Лайла… – куратор впервые назвал ее именем, под которым она была известна в чеченском террористическом подполье, – мы хорошо заплатим.


01 сентября 2020 года. Беларусь, Минск. Плошча Незалежнасці

Каждый из нас знал, что у нас
Есть время опоздать и опоздать еще,
Но выйти к победе в срок.
И каждый знал, что пора занять место,
Но в кодексе чести считалось существенным
Не приходить на урок.
Аквариум

Хлопнула дверь.

– Степнов? Ты тут?

Молодой человек, что-то дописывающий за старым, поцарапанным столом, вскочил.

– Так точно.

Его наставник, майор госбезопасности Беларуси Наумович, покровительственно усмехнулся. Сам когда-то таким был. Начальник отдела, полковник Маковский, приказал брать только проверенных: в конце концов, неспокойно, и у соседей… да и в мире неспокойно. Но мало ли что, а этот… вон, здоровый лось, под потолок, только из погранвойск. Крайний раз, как задерживали Малашенко, так он с кулаками бросился, Дмитриеву два зуба выбил. Лучше взять, а то сейчас… нехорошая каша намечается.

– За мной.

Молодой человек едва не опрокинул стол.

– Тихо, тихо. Куртку… и вперед батьки не лезь…

Они пошли вниз, в гараж, по пути к ним присоединялись другие сотрудники – общий сбор, значит. Турко нес зачехленную видеокамеру. Так-то у всех есть смартфоны, камеру больше носить не имеет смысла, еще и разобьют – платить придется. Значит, полковник приказал брать и камеру…

Капитан Янукевич, над которым постоянно потешались из-за сходства его фамилии с фамилией одного неудачливого украинского политического деятеля, обогнал остальных, пошел одним шагом с Наумовичем. Шаги трех десятков мужчин глухо застучали по лестнице.

– Молодого зачем взял? – негромко спросил он.

– Лось здоровый… – пожал плечами Наумович, – пригодится, наверное…

Полковник Маковский ожидал их в гараже. Здоровый, с грубоватым лицом – мало кто знал, что он являлся поклонником классической музыки. Маковский же после прихода в отдел категорически запретил избиения.

Кагэбэшники строятся… точнее, делают вид, что строятся, потому что для красивого армейского построения нужен опыт. Видно, что полковник Маковский сильно нервничает…

– Так, внимание! Поступило сообщение о несанкционированном митинге на площади Независимости, примерно двести человек. Имеющимися силами МВД справиться с митингом не удалось, по-видимому, к митингу присоединились студенты университетов. Наша задача – прибыть на место, оценить обстановку, совместно с силами МВД принять меры к прекращению митинга, при необходимости – изъять наиболее активных участников беспорядков. Применять силу по второму варианту. Снаряжение – легкий бронежилет, баллончик, травматическое оружие, по восемь патронов. Огнестрел получают: я, Наумович, Дмитриев, Бершин. Вопросы…

– Куда девать задержанных, к нам везти, или?

– Задержанных передаем МВД, они сами разберутся. Политических лозунгов там пока нет, но надо быть настороже. Что делается у соседей – знаете. Еще вопросы?

– Кто дает команду на задержание?

– Команду на задержание даю только я. Еще?

– Пределы физического воздействия.

– Смотрите по обстановке. Но без фанатизма. Еще…

– В оружейку, боекомплект – и по машинам.

По штату им полагались легкие бронежилеты «Кора», но перед тем, как сесть в машину, Наумович снял штатный бронежилет и надел самодельный – немецкий, мягкий, усиленный в критических местах самодельной защитой: пластинами из карбида бора. «ПМ» он сунул в кобуру, вшитую в карман. Безопасность президента давно перешла на «Глоки», армия – на российские модернизированные «ГШ-18», а им обещали поменять «ПМ» на «Глок-26», но все так и обещают.

Четырехлетний, но ходкий «Форд Эскорт»[28] вырулил на дорогу, влился в поток машин.

– Значит, так, – Наумович ловко управлял машиной, – держись за мной, не отставай, но и не напирай сзади. Что бы ни происходило – держи меня в поле зрения. Если начнется драка – бей, но без фанатизма. То есть без переломов, понял?

– Так точно.

– Точно понял? А то знаю я вас, пограничников.

– Понял, товарищ майор. А что там?

– Студенты… похоже. Опять неймется…


Парой часов ранее

Начиналось все с малого.

Огромная площадь Независимости – это площадь, на которую выходят два университета, Белорусский государственный и Минский педагогический… кроме того, на него же выходит Дом правительства и отель «Минск» – один из лучших, где всегда полно иностранцев и журналистов. В Минске, как и в любом другом постсоветском городе, за исключением нескольких, нет такого, чтобы учебные заведения были собраны в одном месте и как-то отгорожены от остального города. Любой западный полицейский или спецслужбист скажет вам, что это очень глупо. Потому что при бунте быстро локализовать его будет невозможно. Практически во всех западных странах учебные заведения сконцентрированы в одном месте и обнесены забором – не только с тем, чтобы студентам никто не мешал, но и чтобы в случае бунта быстро локализовать его и не дать выплеснуться в город. Более того, в западных странах крупные образовательные учреждения обычно находятся в небольших городках, например, как Оксфорд и Кембридж в Великобритании, или и вовсе сами из себя представляют небольшой город, как, например, Стэнфорд в США. У нас же когда строились, не задумывались о такой проблеме, как Майдан, и университеты строили прямо в центре столицы – и как гордость за то, что мы можем, и как подарок молодому поколению – те, кто пришел в лаптях из деревни, учили своих сыновей, как добраться до звезд! И ведь добирались! Мог ли быть Майдан во времена Юрия Гагарина – с теми студентами и с тем обществом? О чем это я вообще?!

Да… О чем это я вообще.

В Минске, с точки зрения безопасности, ситуация была худшей из худших – город был полностью перестроен после 1945 года, на огромную площадь одновременно выходило правительственное здание, два крупнейших учебных заведения и огромный отель с иностранцами. А дороги, подходящие к этой площади, не позволяли быстро изолировать ее небольшими силами. Настоящее добавило к проблеме скамейки, подземный торговый центр «Столица» с куполом из стекла и брусчатку. О том, что брусчатка – оружие свержения власти, до событий 2014 года в Киеве как-то не задумывались. Да и потом не приходило как-то в голову. В отличие от асфальта, брусчатку можно делать на дешевом оборудовании, которое может купить и поставить, к примеру… жена или сын высокопоставленного чиновника. Об этом больше думалось, чем о возможной беде. Чур меня!

А сегодня был День знаний, и студенты – скубенты, как раньше называли их полицейские чиновники империи, – пришли на занятия в свою альма-матер. И обнаружили, что кого-то из них, кто раньше прошел по спискам и зачислен, на самом деле в списках нет…

Выяснилось это в холле главного корпуса БГУ, когда группа разъяренных студентов (и не студентов) ФМПИ – факультета прикладной математики и информатики БГУ – обсуждала произошедшее.

В выражениях не стеснялись.

– С…и!

– Кого-то из своих запихали!

– Там эта Катя! – сказал кто-то. – У нее папаша из правительства!

Так это или нет – никто не знал. Да особо и не хотел знать.

– Своих всегда за госсчет проводят…

– Гады…

– А чего…

– Надо пойти и спросить! – сказал кто-то. – В деканат!

Потом никто не вспомнил, кто это был.

– Правильно! – сказал еще кто-то.

Пошли…


В Беларуси не было такой угрозы терроризма, как в России, и не было опасности различных межнациональных неурядиц, поэтому системы безопасности везде были слабые – не сидели охранники, не было КП с вертушками. Так они дошли до деканата и вломились внутрь. Их было человек двадцать, причем большая часть присоединилась к ним по дороге, а троих до этого никто не знал.

– Где данные по вступительным экзаменам? – крикнул кто-то. – Показывай!

– Своих суете!

– Давай документы!

Никто так и не понял, кто и зачем разбил окно. Никто не понял, зачем начали избивать сотрудников деканата и прибежавшего охранника. Никто не понял, как драка перекинулась в коридор…


– Нормально?

Оператор нацелил камеру на стоящий совсем рядом купол подземного торгового центра и оказался доволен изображением.

– Да.

Журналист британской телерадиовещательной компании ВВС Стив Уорнер, довольно опытный, поработавший в «горячих точках» корреспондент, посмотрел на часы: он носил «Сертина ДС Каскадер», не дорогие и не дешевые, зато прочные, и не жаль, если даже и разобьют. В часах, помимо всего того, чему и положено быть в часах, был миниатюрный диктофон, позволяющий писать без ведома опрашиваемого.

Они торчали здесь уже более получаса и ничего не снимали. Подошедшему милиционеру предъявили разрешение на съемку, и тот отстал, пошел обратно к Дому правительства. Разрешение у них было: они аккредитовались и получили право снимать фильм о Минске – как они заявили, это будет обычный познавательный фильм для туристической телевизионной программы. Никто не обратил внимания и не задал вопрос, а почему присылают снимать фильм для туристов журналиста, спеца по «горячим точкам».

– Стив, слева.

Сначала они увидели бегущих от здания милиционеров. Потом – едущую через площадь милицейскую машину.

– Пошли!

Они побежали к зданию БГУ. Оператор прикрывал камеру полой легкого плаща.

Около здания тусовались человек пятьдесят. Один из них замахал неизвестно чему обеими руками. Оператор и журналист подбежали к нему.

– Здравствуйте…

– Здравствуйте…

– Мы из британского телевидения. Можете представиться и рассказать, что происходит?

– Конечно.

Журналист сделал оператору знак – снимай. Встал рядом с интервьюируемым.

– Всем добрый день, я Стив Уорнер, и я нахожусь на одной из главных площадей Минска, площади Независимости. Только что мы видели подъезжающие к зданию университета машины полиции и поняли, что что-то происходит. Вместе с нами один из студентов университета, который расскажет нам, что происходит.

Оператор перевел камеру. Интервьюируемый не говорил журналисту, что он студент этого университета, но это, как обычно, никто не заметит.

– Расскажите, что тут у вас происходит?

– Только что группа студентов пришла с протестом к руководству университета против происходящих здесь злоупотреблений. В ответ руководство университета решило применить силу, а когда поняло, что нас больше, вызвало полицию. Сейчас полиция ворвалась в университет, чтобы произвести аресты.

Наблюдательный человек подметил бы, что в Белоруссии нет, и, видимо, в ближайшее время не будет полиции – есть милиция. И в России, и в Украине уже переименовали постсоветскую милицию в полицию, но в Беларуси это было невозможно. Страна столь тяжко пострадала от гитлеровской оккупации, что даже намеки на что-то из того времени – такие, как переименование милиции в полицию, как гитлеровская вспомогательная полиция, которая набиралась из коллаборантов, – воспринимались очень болезненно. Так что уже этого слова достаточно было, чтобы понять, что это за «студент». Но люди ненаблюдательны.

– Расскажите, а разве полиция имеет право приходить в университет и производить аресты? Во многих странах такого нет.

– Наша полиция имеет право прийти куда угодно, ворваться в дом…

– Да-да. Кстати, мы находимся на площади с символическим названием «площадь Независимости». Что для вас независимость?

– У нас нет и никогда не было независимости. Мы уже более двадцати лет живем при диктатуре, поддерживаемой благодаря России. Нашу независимость нам только предстоит добыть…

– Еще один вопрос: как вы относитесь к борьбе украинцев за независимость от Москвы?

– Украинцы и их освободительная борьба – то, к чему мы стремимся, то, на что мы равняемся. Когда мы встречаемся, то говорим им «Слава Украине», а они нам «Живе Беларусь».

С грохотом открылась дверь, повалили люди. Кого-то тащили.

– Благодарю… – журналист уже переориентировался, нырнул в толпу, в самую гущу. Кого-то уже затаскивали в машину, кто-то сопротивлялся, драка была еще та – и, наверное, журналисту не удалось бы ничего заснять, если бы кто-то не растолкал людей перед ним.

– Офицер, за что задержан этот человек?

Милиционер, взвинченный до предела (в здании ему плеснули в лицо из пробирки краской красного цвета), повернулся:

– Убери камеру!

И ударил по камере…


Жуткие кадры драки у БГУ уже вечером показали все телевизионные каналы Запада. Ушлый Уорнер продал эту запись за деньги, сославшись на то, что запись принадлежит ему, а телекомпания посылала его в Минск по другому поводу. За один вечер он набрал более полумиллиона долларов от различных телекомпаний, которые заплатили ему за право показа, а ВВС на следующий день подала на него в суд, требуя эти деньги…

Невозможно было объяснить кому-то, что речь идет о банальной драке – тем более, она проходила на одной из главных площадей страны. Никому было не объяснить, что красное на лице милиционера – это краска, которой ему брызнули в лицо, а не кровь студентов. Никто ничего не хотел видеть и знать.


Когда КГБ начало искать задержанных во время драки в университете, чтобы взять показания, двоих не нашли. Не было ни записей в журнал дежурного, ничего. Никто так и не мог внятно объяснить, куда они подевались.


На следующий день появилась еще одна запись драки, сделанная из окна гостиницы «Минск» в хорошем качестве, и полтора десятка роликов, снятых на мобильные телефоны. Появились интервью участников драки.

Пропагандистская машина начала раскручиваться.


На следующую ночь. Майдан Незалежности, Киев

Украинский язык – допотопный, язык Ноя, самый древний язык в мире.

Из украинского учебника

В Киеве события разворачивались медленнее, но и неотвратимее: так разгоняется под гору оставленный кем-то и не поставленный надежно на тормоза асфальтовый каток. Сначала медленно, очень медленно, потом все быстрее и быстрее…

Поставили палатки и баррикады, приготовили коктейли Молотова и брусчатку, но большинство уже недоумевало: а в кого кидать, кого жечь? Власть – она же социально близкая! Она заставляет всех учить украинский – и паренек с горного села близ Говерлы может неплохо устроиться в Киеве всего лишь как знаток чего-то непостижимого простому украинскому человеку под названием «Ділова українська мова». Знатоки сучасного ділового мовлення нужны были всем – и бизнесу, который в подавляющем большинстве своем был русскоязычным, и иностранцам, которые нанимали знатоков «деловой мовы» из соображений толерантности и политкорректности, потому что в ЕС было принято уважать языки стран-партнеров. Знатоки мовы нужны были в правительстве, во всех министерствах и ведомствах, в школах и университетах, в детских садах, во всех СМИ, наконец, они нужны были тем, кто по-прежнему мыслил и говорил по-русски. Если, например, человек подавал объявление о продаже автомобиля и должен был описать его комплектацию, то он сначала обращался к знатоку мовы, чтобы подобрать нужные украинские слова для таких вещей, как, например, «преселективная коробка передач» или «активная подруливающая подвеска», а потом потенциальные покупатели автiвки обращались к другим знатокам «деловой мовы», чтобы те перевели это обратно на русский язык. Это вы подумайте, какой простор для бизнеса: ведь на украинский язык и обратно требуется переводить инструкции для лекарств, инструкции по эксплуатации для всех видов техники, что бытовой, что коммерческой, нужны были переводчики в судах, в полиции – в любое учреждение требовался переводчик. И за все за это брали деньги. Отдельные «знатоки мовы» работали в «державном языковом комитете», который финансировался из бюджета, – его сотрудники ходили, смотрели, чтобы нигде не было ничего на русском, и если что-то видели, то искали, кому это принадлежит, и выписывали штраф, часто наказание дополнялось обязательным посещением сорокачасовых курсов мовы – естественно, платных. Украинский язык беден, поэтому недостающие слова приходилось придумывать на ходу, и в/на Украине появилась специфическая черта объявлений, характерная только для этой страны. Часто указывались контакты не только того, кто подал объявление, но и его составителя, с тем чтобы один знаток мовы, нанятый переводчиком этого объявления, мог позвонить другому знатоку мовы, составившему объявление, и спросить о смысле тех или иных слов. В целом это все походило на цирк, когда целая страна изо всех сил пыжится, старается быть не тем, что она есть, люди вымученно улыбаются, подмигивают друг другу… но при этом было не до смеха. Неправильно понятая инструкция бытовой техники могла привести к пожару или удару током, неправильно переведенная инструкция к лекарству – к болезни или смерти. Начиная где-то с пятого-шестого класса вчителя мучались, пытаясь донести до школяров азы физики и химии на языке, который они сами с трудом понимали. Предметные учебники на украинском языке были составлены наспех и очень плохо, русские учебники были куда лучше хотя бы потому, что существовал и столетиями развивался научный русский язык и существовал полный и развитый русский научный лексикон, которого не было на украинском. Кроме того, русские учебники имели в своей основе советские, а это все-таки величина – учебники, созданные людьми, которые ходили в тулупах и лаптях, но смотрели на звезды. Но даже за попытку заговорить с учениками на русском могли уволить из школы, если донесут. Иногда доносили специально, чтобы отомстить неугодному учителю. С доказательствами не заморачивались. В результате затурканные вчителя делали вид, что они учат, а школяры – что они чему-то учатся, к вящему восторгу обеих сторон учебного процесса. Еще смешнее было наблюдать процесс написания и защиты диссертации на украинском, если речь в диссертации шла о серьезных, конечно, вещах, а не о том, как именно украинцы выкопали себе Черное море[29].

Таким образом, только языковой закон, именуемый также «законом Фарион», создавал для вечно безработной Западной Украины пару сотен тысяч рабочих мест – чистеньких, офисных: тут тебе не на стройке надрываться или на русских северах мерзнуть – сиди себе и толмачь. Это лучше, чем впахивать…

А как воевать против нынешней власти, когда она официально отдала на разграбление целые регионы? Когда был принят «закон о бесхозном имуществе», вызвавший протесты даже в Европе: согласно этому закону, если украинец заходил в какой-то брошенный дом и в течение года там не появлялся хозяин, то и дом, и все, что в нем находится, и земля к этому дому принадлежали этому украинцу. Как воевать, когда официально приняты законы об ограничениях для лиц, подозреваемых в участии в боевых действиях на стороне сепаратистов или просто в нелояльности Украине, – и, в числе прочего, там запрет заниматься бизнесом. Этим же законом некоторые сферы бизнеса полностью отданы украинцам, никому, кроме украинцев, ими заниматься нельзя, главная отрасль – это торговля. И вот украинцы начинают зарабатывать уже тем, что выступают подставными лицами, этакими зиц-председателями многочисленных юридических лиц, и брать деньги за это представительство. А как расценивать закон о пропорциональном представительстве? Согласно ему в каждом регионе считались квоты на «реестровые должности» – причем квоты эти касались не только оплачиваемого государством труда, такого как труд полицейского, прокурора или судьи, но и такие хлебные должности, как должность адвоката, нотариуса, депутата. Хитрость этого закона была в том, что в каждом регионе национальный состав лиц, занимающих эти должности, должен был соответствовать национальному составу Украины в целом. Не конкретного региона, где составляется реестр, а страны в целом. То есть теоретически русские могли попасть на эти должности во Львове согласно их доле в реестре, как на Донбассе, – на реестровых должностях должно было быть соответствующее количество украинцев. Только вот почему-то русские во Львов не стремились и на реестровые места не претендовали.

Интересно, с чего это, а?

А как воевать против власти, которая после военной победы над Донбассом в рамках разрекламированного «закона о примирении» объявила амнистию, но не сразу, а лишь четыре месяца спустя, чтобы за это время все, кто хотел, мог расправиться с побежденными, а потом попасть под амнистию. Как майданить против власти, которая закрыла глаза на многочисленные грабежи в зоне АТО, на посылки, которые бойцы добровольческих батальонов посылали «до дому»…

Своя власть была. Близкая. Родная. Понятная. С галичанским говорком, немного небритая, способная двинуть в морду. Но голос крови есть голос крови. И потому вяло майданили, сами не понимая, что к чему, ждали указаний от старших и харчувались харчами, принесенными теми из киян, которые за любой движняк, кроме голодовки. А таких всегда и везде хватает…

Движуха началась под вечер первого, в День знаний.

На трибуну вылез депутат Рады Соколюк. Был он сотником Евромайдана, одним из тех, кого вознесла революция, цинично названная «революцией гiдности». Участвовал и в АТО, правда, отличиться ничем не успел – попал в плен под Иловайском, оказался в Донецке, потом его выпустили. Выпущенных предупреждали, что в следующий раз расстреляют. Больше Соколюк рисковать не захотел, ушел в политику, избрался в Раду от президентского блока. В Раде запомнился в основном драками и вворачиваемым то тут, то там «Мы с Майдана!». Закабанел, приобрел квартиру в Киеве и автомобиль «Киа» – большой внедорожник, ума не покупать «Лексус», ставший уже символом украинской коррупции, хватило. Говорить он тоже не особо умел, но людей заводил.

Перед выступлением депутат-радник Соколюк прошелся, получил свою порцию народной любви, обнялся с теми, кого помнил со времен Евромайдана и кто еще был жив. Кто-то то ли из однополчан, то ли из односельчан тайком сунул в руку небольшой пластиковый пакетик с таблетками. Их Соколюк помнил еще со времен Евромайдана – ими закидывались, когда надо было отстоять холодную ночь на баррикадах, или перед атакой «Беркута». Зайдя за сцену, чтобы готовиться к выступлению, он привычно кинул в рот таблетку, потом добавил еще одну. Торкнуло почти сразу… прояснились мысли, и появилось то особое состояние внутреннего спокойствия, за которое все так и любили эти колеса. Когда надо было идти на ментовский строй, на ощетинившуюся щитами черепаху… мало кто выдерживал внутреннее напряжение… в конце концов, костяк Майдана составляли обычные люди… студенты, приезжие, бомжи. А с одной этой таблетки… ты просто переставал думать и бояться, и чувствовать себя так, как будто прыгнешь – и вот оно, небо, под рукой…

Объявили его, и он появился на сцене, накинув на плечи ставшую ему маленькой старую бундесовскую куртку.

– Громадяне! – привычно заорал он (став депутатом, он начинал свои выступления именно с этого слова, до этого было «шановни побратимы»). – Тильки шо по всем каналам показали, як наши братья белорусы выступили против кровавой диктатуры Батька и были замордованы! А наша влада подписывает договоры и сдает краиньску землю тирану, ганьба!

– Ганьба! – заорала почуявшая кровь толпа.

Как раз в этот момент на экран дали репортаж.

– Дывитеся! – заорал он. – Дывитеся, что роблять с вильными людьми! Це же самое ждало и нас, не восстань мы против преступной влады и москальского диктата! Памятуйте одного из первых хлопцев, кто був вбит на Майдане, його звали…

Тут принявшего разом две таблетки депутата немного переклинило, и он не смог вспомнить фамилию. Как же его…

– Жизневский… – драматическим шепотом прошипел кто-то рядом.

– Жизневский! – заорал радник еще громче. – Он пришел пидтримать нас в нашей боротьбе и стал героем Небесной сотни, сложил свое життя за вильну Краину! Чи можемо мы забути его и его народ!? Никогда!

– Никогда!!!

– Громадяне! Съогодня мы живем вильными людьми, и мы повинны надать белорусам такую же допомогу, якую они надали нам в дни Евромайдана! И потому мы говорим сейчас: Батька винен пойти геть!

– Геть!

– Белорусская влада будет знищена, белорусский народ повинен бути вильным! Живе Беларусь! Слава!

На «Живе Беларусь!» требовалось отвечать «Живе вечно», но это знали только фанаты, которые пробивали выезды и знали, что кричат фанаты белорусских клубов. Но Майдан этого не знал и закричал «Слава!».

Кроме того, непонятно было, как сборище людей в одной стране может угрожать власти в другой. Но в постсоветском бедламе бывало и не такое…

– Слава!!!

– Я закликаю украинску владу немедленно розорвати дипломатические отношения с диктаторской Беларусью и розорвать законы, по которым святая земля Краины может потрапити в руки диктатора…

Радник остановился, хватая ртом воздух, но под гул толпы, созерцающей «кровавую расправу» со студентами на экране продолжил:

– Я закликаю усих, в ком еще есть дух Майдана, дух непокоры, записываться в ряды ополчения и бути готовым выдвинуться в Минск на пидтримку белорусам! Слава Украине!

– Героям слава!

– Слава нации!

– Смерть ворогам!

– Украина!

– Понад усе!!!


– Коммуняку!

– На гиляку… – бесновалась толпа.

В это время перед Дiдом проходили в очередь люди, все с выправкой и с опытом. Дiд лично раздавал заранее подготовленные пакеты – белорусский паспорт или украинский с отметкой, деньги, немного наличных и пара карточек, пара чистых мобильников, распечатанные из Интернета карты с указанием промежуточных точек маршрута, фотографии вокзалов, остановок транспорта, домов, где есть конспиративные хаты.

– Слава Украине!

– Героям слава!

Здесь эти слова произносили тихо, но серьезно.

Рядом еще в одну очередь то же самое раздавал еще один высокопоставленный деятель Провода.

Полковник Микаил закончил говорить по телефону, причем языка Дiд так и не понял, подошел к Дiду. Тот показал одному из боевиков Провода, чтобы встал на его место и продолжил раздачу, вместе они зашли в кабинет.

– Химия прибыла.

– Вся?

– Да, даже лишку.

– К нам?

– Нет, к американцам. Ночью надо будет перенести. Только тихо.

В Минске американское и украинское посольства располагались друг напротив друга, через перекресток.

– Зробымо.

– Тогда не прощаюсь.

– Я буду в Чернигове, если что.

– Добро.

Они обнялись – как двое мужиков, идущих, вероятно, на смерть.

– Мы повинны бути вильными. Вы – первыми. Остальные – за вами.

– Слава! – сказал Дiд. – Слава героям!

Это были слова, обращенные в память всех, кто погиб под многосотлетним игом Орды, и тем, кому погибнуть еще предстояло. А погибнуть предстояло многим – Дiд знал, что свободы не бывает без крови, и чем больше крови – тем более ценится свобода. Корейцы заплатили за свою свободу миллионами жизней, но остались свободными[30].

– Так будет и здесь.

Полковник Микаил вышел, Дiд вышел вслед за ним. Посмотрел на телевизор: там была прямая трансляция Майдана, пятый канал. Народ бесновался, народный гнев вскипал волнами в правильном направлении… сейчас поставят палатки и начнут запись. Пока все шло нормально.

Шагают бараны в ряд, бьют барабаны,
кожу для них дают сами бараны[31]

Один из охранников тронул Дiда за плечо:

– На пару слов.

Они вернулись в кабинет.

– Чего сказать хотел. Этот гость… он мутный какой-то. На урду разговаривает по телефону, я слышал. И по-чеченски еще было.

– На чем?

– Урду. Это язык в Пакистане.

– А ты откуда знаешь?

– У нас в Харькове хлопцы оттуда были…

Урду, значит…


01 сентября 2020 года. Беларусь, Минск. Плошча Незалежнасці. Продолжение

– Справа! Осторожно!

Мимо них с нарушением прошел непрерывно сигналящий «Форд», почти такой же, как у них, – только другого цвета. Из заднего окна торчал флаг Беларуси, но не официальный, а оппозиционный, бело-красно-белый.

– Вот гад! – Степнов показал на нарушителя. – Догоним!?

– Сиди… – Наумович мгновенно посерьезнел. – Сейчас… догонимся и так.

Автомобиль-нарушитель, непрерывно сигналя, уехал куда-то дальше и пропал…


Проспект Независимости – широченная трасса, почти международная, ведущая на Октябрьскую площадь. Сразу бросалось в глаза… на тротуарах непривычно много народа, причем большинство – молодежь. А впереди что-то горит… и неслабо горит, судя по столбу дыма. Это что-то тушат, но там и люди, и машины… разглядеть сложно. По крайней мере часть дороги заблокирована…

– Набери батю, – сказал Наумович, управляя машиной.

Степнов взял телефон… у них у каждого был такой, в нем было аж две рации: настоящая, работающая на гражданских радиочастотах, и эмулятор рации, работающий на частотах сотового телефона, то есть специальная программа, позволяющая использовать телефон как рацию. Белорусское КГБ после событий Арабской весны создало специальную группу, в задачу которой входило отслеживание всего, связанного с различными восстаниями, майданами, беспорядками, анализ и выдача рекомендаций по укреплению собственной защищенности. Одной из таких рекомендаций было обеспечение сотрудников запасными системами связи, соответствующими коммерческим. Дело в том, что по крайней мере в двух случаях отмечалось активное глушение систем связи армии и правоохранительных органов – в Египте и Йемене. Потому было очень важно иметь запасную сеть связи гражданского типа, чтобы перейти на нее при начале глушения. Ее отключить не могли, потому что тогда бы они нарушили и координацию гражданского восстания, использующего те же самые средства связи. Вообще, белорусский КГБ был неплохо подготовлен к неприятностям, у них была даже закрытая запасная система передачи данных, основанная на использовании Фейсбука и Твиттера, на случай падения всех других систем. Они умели использовать силу противника как слабость.

Наумович остановил машину. Впереди стоял пожарный «МАЗ», стоял неудачно, перегораживая дорогу.

– Посмотри…

Тут уже была толпа, в основном – зеваки. Степнов выбрался из машины, протолкался к пожарным… видимо, старший пожарного расчета был впереди, что-то говорил по рации…

– Сюда нельзя! Куда прешь?!

Степнов показал свою карточку – он получил ее одним из первых в КГБ, потому что пришел совсем недавно. Многие еще сохраняли старые удостоверения, но у Степнова была пластиковая карточка, и она ему нравилась – намного удобнее, чем старое удостоверение.

Ему показалось или в глазах пожарного плеснулась ненависть?

– Что здесь происходит? – спросил он.

– Что происходит… Не видишь, что ли? Автобус подожгли.

Степнов увидел… огромный «МАЗ», похожий на аквариум, гордость белорусской столицы, горел ярким, дымным пламенем, стоя почти на ободах. Это было… это было такой дикостью, что не укладывалось в уме. Эти автобусы… они же за деньги покупались, они были новыми, современными и придавали Минску современный деловой вид. Зачем его подожгли? Как они смогли это сделать и зачем?

– Пострадавшие есть?

– Нет… вроде. Всех вывели из салона, потом – бутылку бросили…

Дикость какая.

Степнов не задумался об одном важном факте, о котором задуматься стоило бы. И не только ему – молодому сотруднику белорусского КГБ, а всем, и в Беларуси, включая ее президента, и за ее пределами. Когда отморозки подошли к автобусу с бутылкой бензина и попросили всех выйти – все вышли. Кто-то был недоволен, а кто-то в душе радовался, но все вышли. Никто не подумал, что этот автобус, который собирались жечь, он – общий, он куплен за общие деньги и ради общего блага, и если его сжечь, то придется покупать новый, и это ущерб для каждого, потому что будут потрачены деньги, которые можно было потратить на что-то другое, на новый детский сад, например, или на новые компьютеры в школы. Нет, все стояли и смотрели, как жгут новый автобус, хотя среди пассажиров были и мужики, и они запросто могли скрутить группу отморозков и вломить так, что мало не покажется.

И брусчатка, которую сейчас разбирали и собирались кидать, – она общая, и стекла, которые этой брусчаткой собирались бить, – они тоже общие, и город, который собирались превратить в рассадник непокоры, – он также общий. Но никто и пальцем не готов был пошевелить, чтобы защитить это общее от нападения орды манкуртов, своих и пришлых. Все те, кто был за власть, не собирались ее защищать, они ждали милицию и собирались быть заинтересованными наблюдателями, чтобы потом удовлетворенно думать: вот у нас Батька, как он им вломил!

Они не готовы были лично вмешаться и лично накостылять жгущим автобус подонкам. Хотя, если бы кто-то вот так же стал жечь или потащил на баррикаду их собственную машину, они бы за это голову проломили. И хотя они своими глазами видели, во что превратилась соседняя Украина, в какой ад ее опрокинул Майдан, такой же, какой явно намечался здесь. Они все это видели, знали, понимали. Но лично встать на пути отморозков они были не готовы.

Это – болезнь. Анемия общества. Скорее всего, она даже не из девяностых, она родилась много раньше, когда вроде как предприятия принадлежали «гегемону», рабочему классу, но одни гегемоны перебрасывали через забор добрый шмат мяса или рулон рубероида, а другие гегемоны знали про это и видели, но молчали. И лишь когда начинался какой-то скандал в трудовом коллективе, вот тогда как будто прорывало плотину: с обеих сторон лилась такая грязь, такие обвинения, что впору было десять лет расстрела назначать. И сейчас… большинство общества видело, как меньшинство, причем на тот момент меньшинство абсолютное, ведет себя как… фашисты, наверное, а как еще сказать. Но дать окорот оно не решалось.

Просто стояло и смотрело, как горит на главном проспекте страны общий автобус…

– Потушите?

– А чего… потушим.

– Продолжайте тушение, – сказал Степнов, – дождитесь милицию.

Он повернул назад… и вдруг заметил, что у пожарного «МАЗа» явно спускает колесо. Кто-то ткнул ножом…

В этот момент кто-то ткнул его сзади… он даже не понял, что произошло… бронежилет отразил удар. Лишь только оказавшись у машины, он вдруг понял, что кто-то ударил ножом и его в спину. И если бы не броник…

Он ввалился в машину, Наумович тут же тронулся с места, непрерывно сигналя. Скорость была пешеходная, но как они прошли это место… стало просторнее…

– Что там?

– Автобус подожгли… гады. И еще… пожарной машине колесо пробили.

Степнов думал, стоит ли говорить о том, что его ударили в спину ножом, но решил не говорить. Еще подумают, что он испугался.

Наумович кивнул, мрачный, как никогда. Откровенно говоря, Степнов никогда не видел своего наставника таким мрачным – они совсем недавно отдыхали с женами на даче (точнее, Степнов пригласил свою девушку), Наумович пел под гитару, шутил, и все было прекрасно.

Стоп…

Тут, в начале площади, стояли грязно-зеленые «МАЗы» внутренних войск, несколько штук. Дальше прямого хода не было, машины пропускали, но в час по чайной ложке.

Наумович припарковал машину. Точнее, просто бросил. Тут же были еще их машины, бойцы Первой бригады внутренних войск одевали снаряжение для борьбы с массовыми беспорядками. Степнов обратил внимание, что у них нет оружия. Совсем. Только дубинки, каски, щиты… у офицеров – купленные в России «Осы». И это при том, что на снабжение принят нелетальный патрон калибра 9 мм, а кроме того, в России закуплены короткие полуавтоматические карабины «КС-К», способные стрелять резиновыми пулями и резиновой картечью. Почему их здесь нет, почему они не розданы? Разве их не для этого покупали?

Он прислонился к теплой радиаторной решетке «МАЗа», чувствуя усталость…

Вернулся Наумович, с ним был Турко с уже расчехленной камерой.

– Идем за ВВ, работаем по обстановке. Наша задача – изолировать район, не допустить журналистов и зевак. Понял?

– Так точно.

– Пошли.


Монолит до конца выстроен не был, он строился только сейчас. Сразу бросилось в глаза: протестующих много, намного больше, чем первоначальные двести человек – их больше тысячи! Это не значило, что с ними невозможно было справиться, просто работа разведки вызывала опасения…

– Ку-д-да…

Наумович на ходу перехватил спешившую к месту съемочную группу – оператора и журналистку.

– Нельзя туда!

– We have rights! – возмутилась журналистка, кстати, привлекательная.

– Туда нельзя. Опасно. Дейнджер. Ферштейн? Отведи их до гостиницы! – Наумович обратился к Степнову: – И хвоста там накрути. Мы будем справа.

– Пошли…

Размеры и сила Степнова позволяли ему конвоировать и оператора, и журналистку одновременно. Он довел их до гостиницы «Минск», заметив, что с балконов снимают, и затолкал их в холл.

– Сидите здесь. На улицу не выходить. Опасно.

Тут уже стоял усиленный наряд милиции, несколько машин. Опасались то ли грабежей, то ли еще чего.

– Капитан! – крикнул Степнов. – Ко мне! Почему выпускаете иностранных граждан на улицу? Как они там оказались?

Капитан пожал плечами… выглядел он каким-то больным.

– Просочились как-то.

– На время беспорядков перекрыть все выходы из гостиницы. Пусть отсюда снимают.

– Ой, а вы из КГБ? – затараторила симпатичная журналистка. – Может, зайдете к нам? Я бы хотела взять интервью у вас.

Судя по ее взгляду, оплатить интервью она могла сразу же.

– Не выходите на улицу. Опасно, – повторил Степнов.

В этот момент там, где были беспорядки, гулко загрохотало…

– Закрой выходы! – Степнов бросился туда, где грохотало.

Бежать было тяжело, возможно – из-за бронежилета. Он заметил ярко-синюю кепку Наумовича… но она мелькнула и пропала…


Как только внутренние войска построили монолит – строй из щитов – и изолировали место проведения несанкционированной акции, сотрудники КГБ тут же заметили, что в толпе студентов во вторых рядах находятся люди, которые явно управляют всем действием: их можно было опознать по активности и по белым шапочкам – каскеткам.

Тут же попытались вытащить их, используя стандартную тактику. Для начала нужен был хотя бы один. Группу задержания строили так, как это было принято: шесть человек, затем трое, затем один. Один держит стоящего впереди за ремень, при необходимости и двое, те, что на флангах, отбиваются дубинками и помогают чем могут. Фигура называется «Клин». Тот, что идет впереди и принимает на себя всю ярость народной любви, хватает задерживаемого, держит как может, после чего те, кто сзади вытаскивает тех, что спереди, за ремни обратно в монолит – на сей раз вместе с задержанным. Задержанного передают в тыл монолита и конвоируют к группе разбора, или в автозак, или еще куда. В данном случае роль группы разбора исполняли сотрудники КГБ, они должны были вывезти задержанного в штаб-квартиру КГБ, которая была тут совсем недалеко, – для допроса. Под это дело выделили автомобиль и трех сотрудников.

Вэвэшники определили, как им казалось, слабое место строя и попытались использовать «клин», но это сразу провалилось, потому что строй митингующих оказался неожиданно крепким. Вэвэшнику, шедшему первым в «клине», брызнули на забрало шлема какой-то дрянью, одновременно и краской, и каким-то раздражающим веществом – дальше он идти просто не мог. А в следующую секунду кто-то из тыла митингующих, используя, видимо, самодельные пращи из ремней, начал бросать самодельные взрывные устройства с гвоздями и мощные петарды, которые неизвестно откуда взялись в центре Минска в первые дни осени.

ВУ взорвалась прямо рядом с кагэбэшниками, ничем не защищенными. Следом взорвалась еще одна и еще – эти начали рваться в тылу ВВ, гвозди и осколки попадали в ноги. Степнов подбежал как раз в тот момент, когда сотрудники КГБ перегруппировывались, поняв, что дело плохо.

– Направо! – прокричал Наумович. У него были порваны брюки близким взрывом и кровавая полоса шла через тыльную часть ладони, но он не обращал на это внимания.

Они побежали направо… и тут вдруг упал Турко… с камерой, а потом – еще один сотрудник. Наумович и Степнов оказались рядом, они оттащили Турко, чтобы оказать ему помощь. Тот был белый как мел, глаза закатывались. Наумович сунул руку под бронежилет… кровь.

– Тащи его к «Скорым»…

Наумович побежал дальше… а Степнов, вспомнив армейские уроки, взвалил потерявшего сознание Турко на плечо и потащил к перемигивающимся огням «Скорых». Но тащить было все тяжелее и тяжелее… он был зол на себя, он не понимал себя – не так давно он на спор поднял на пятый этаж тяжеленный комод один, помогая соседям. Но синие огни мигалок расплывались, как вода на стекле, превращаясь в бесформенную мутную синь, потом мир закружился, и он рухнул прямо посреди площади. Тяжелое ранение длинной заточенной спицей он получил еще в толпе у горящего автобуса и пожарного «МАЗа» со спущенной шиной…


Еще через минуту пулей снайпера будет тяжело ранен и Наумович. Когда сотрудники КГБ с группой бойцов ВВ попытаются обойти митинг и отрезать протестующих от зданий, по ним откроет огонь неизвестный снайпер – точнее, неизвестные снайперы, как потом выяснится. Их будет двое, позиция одного из них – гостиница «Минск». Там жили журналисты, в том числе и литовские журналисты.


Примерно в то же самое время один из офицеров внутренних войск выстрелил в лицо протестующему из полицейской «Осы». Он умрет на следующий день в больнице и станет одним из пятерых убитых в ходе «кровавого дня знаний», как это назовут в Европе. То, что у сотрудников правоохранительных органов будет убитый и аж тридцать один раненый, в том числе с пулевыми ранениями, никого интересовать не будет.


Это будут первые жертвы – но, увы, далеко не последние…


03 сентября 2020 года. Беларусь, Минск. Сквер близ проспекта Независимости. Памятник дважды Герою Советского Союза С.И. Грицевцу

Это место было в самом центре города, рядом с проспектом Независимости, главной улицей города и страны и сильно охраняемой трассой. Массовые беспорядки были подавлены грубой силой, и воцарилось тяжкое безвременье – с проверками документов, с сотрудниками в штатском, с ходящими по городу слухами о нападениях и обстрелах. Все понимали, что ничего не закончилось, что болезнь просто перешла в хроническую стадию и что влада, обычно крепкая, как монолит минских домов эпохи позднего Сталина, почему-то чувствует себя неуверенно. Это просто чувствовалось, это нельзя было объяснить словами. Поэтому на город опустилось свинцовое покрывало молчания, и молчание это было страшнее любых криков – как затишье перед бурей. Все понимали, что Батька уже стар, что он может и не удержать власть и что на этот раз слишком многое поставлено на карту. Теперь белорусский Майдан – это не просто локальное событие, это очередной раунд страшного боксерского матча между Россией и США, между НТС и ФСБ. В Украине был первый раунд этого матча, и обе стороны чувствовали себя проигравшими. США – потому что Украина превратилась из геополитического приза в тянущую на дно гирю, потому что Россия проиграла, но сделала победу Запада пирровой, причем цена этой победы только возрастала и возрастала. Россия – потому что она проиграла и это отлично понимала. И второй раз проиграть просто не могла…

Среднего роста и среднего возраста неприглядная женщина, одетая прилично, но незаметно, свернула в сквер, осмотрелась по сторонам. Сквер был удобным местом, поэтому справа стояла большая «Газель» с высоченным кузовом-фургоном без рекламы, новенькая, как будто только с конвейера сошла. Это либо местная ментовка, либо КГБ, либо – что еще хуже – русский спецназ. Про последний ходили самые невероятные слухи, начиная от того, что на земле Беларуси уже высадилась целая дивизия этого самого спецназа, и заканчивая тем, что ночные перестрелки в городе – дело рук этого самого спецназа. Короче, все было как обычно – никто ничего не знал, но в попытке сделать вид, что знают, выдумывали все более невероятные слухи…


Куратора она увидела сразу – он был одет в костюм-двойку и дешевые ботинки. На голове – очень короткая стрижка, что делало его похожим на быка русской мафии. На глазах – крутые черные очки.

– Привет, Лайла… – сказал он.

– Что я тут делаю? – зашипела она. – По городу не пройти.

– Козырь, остающийся в колоде, не перестает быть козырем, верно?

– Ты спрятала пистолет?

– Да.

На площади она стреляла, используя «Рюгер-Амфибию» двадцать второго калибра с глушителем – ничего крупнее у нее не было, а двадцать второй позволял стрелять как в тире. Пистолет она спрятала.

О другом снайпере (который вышел на работу из посольства США на Старовиленской, 46) она и вовсе ничего не знала.

– Хорошо…

– Надо уезжать.

– Почему?

– Потому что этот – не Янукович, вот почему.

– Тише…

Куратор крутил в руках телефон… пишет, с…а.

– Видишь, что делается? Тут чуть что – и в землю втопчут!

– Не втопчут. Ты же на свободе.

– Надолго ли?

– Пока делаешь то, что тебе говорят, навсегда.

Словно подтверждая опасения Лайлы, справа подошел милиционер, козырнул. Еще один стоял метрах в пяти.

– Прошу прощения, документики…

Нет… не успеть.

Куратор достал какое-то удостоверение, показал, не поднимая руки. Милиционер еще раз козырнул:

– Извините, служба.

Покосился на Лайлу, но так как человек с удостоверением ничего не объяснял, решил за лучшее ретироваться….

– Как видишь, проблема решаемая.

Ей вдруг пришло в голову, что ее куратор может в самом деле быть сотрудником белорусского КГБ. И весь этот заговор – инспирирован изнутри, а после того, как уберут Батьку, и ее уберут…

– У меня нет такого удостоверения.

– Оно тебе и не нужно. На, держи.

Она приняла сотовый телефон, повертела в руках.

– Что это?

– И вот это. Надень очки.

Она надела… очки, конечно, не унисекс, но очки как очки. Тут мало кто разбирается в тонкостях очковой моды.

– Справа – клавиша уровня звука. Посмотри на что-то, затем телефон торцом к этому предмету и нажми клавишу звука. Два раза.

Она сделала как было сказано. И чуть не подпрыгнула – в очках она увидела яркий луч, указывающий на памятник…

– Выключай.

– Что это?

– Лазерный целеуказатель. Он много мощности жрет, поэтому аккумулятор должен быть постоянно заряжен.

– Для чего он мне?

– Для дела. Скоро будет митинг на площади Независимости. Затеряйся в толпе, сделай вид, что звонишь по телефону, и подсвети трибуну.

– Когда?

– Когда прозвенит звонок. Тебе позвонят.

– Я имею в виду – когда митинг?

– Десятого. Журналистов туда пустят, им нужен будет пиар.

– А потом что?

– Потом уходи. Садись на самолет, или поезд, или автобус. Все равно.

– Мне это не нравится. Я – снайпер.

– Тебе заплатили деньги. Ты можешь, конечно, попробовать и с винтовкой или пистолетом. Но в таком случае выбираться будешь сама.

– Какие мои гарантии?

– Гарантии….

– Лучшая гарантия, Лайла, – это жизнь. Запомни это.


05 сентября 2020 года. Беларусь, близ Минска. Учебный центр Внутренних войск «Воловщина»

– Стройся, стройся! Бегом!

Черные коробки команд одна за другой выстраиваются на плацу – его только недавно заново заасфальтировали. Рычат, не в силах залаять из-за намордников, огромные немецкие овчарки, кинологи-проводники заставляют их стоять смирно. Яркий свет фонарей, наскоро сколоченная трибуна…

– Товарищ полковник, личный состав центра построен!

Сам полковник Горобец в недоумении: почему именно они? Почему не кадровые части внутренних войск – что, их недостаточно? Та же первая бригада, на Маяковского – чем она занята? И она уже в Минске…

Но служивым людям не дело задумываться насчет приказов. Они их просто выполняют.

Микрофон. Если честно, он никогда не умел говорить – не артист, чай. Но теперь он должен был сказать что-то, что успокоит этих пацанов, даст им силы и мужество для того, чтобы встать стеной на пути отморозков. Он знает, что происходило в Киеве несколько лет назад, – и пацаны тоже это знают. Он знает, как тяжело пришлось тогда «Беркуту». Но «Беркут» не отступил. Беркут – птица гордая…

Их жгли огнем, но страшнее огня – жгла ненависть. Ненависть людей, собравшихся в Киеве, чтобы силой свергнуть чужую и глубоко чуждую им власть. Ненависть людей, у которых ненависть к людям в форме в крови. Ненависть людей, которые не забыли еще конец сороковых и, более того – пропитали своей ненавистью других. Майдан питался этой ненавистью, и ненависти оказалось достаточно, чтобы победить. Точнее, не победить. Майдан не победил – сборище людей не может победить государство. Майдан простоял достаточно, чтобы власть поняла: она ничего с ним не сделает. И надо брать манатки, распихивать по карманам, что еще можно распихать, и делать ноги. Майнаться…

Конечно, Батька Григорыч – это вам не Янукович. Один колхоз чего стоит: в колхозе не так-то просто справиться, если люди не полюбят тебя, если люди не поверят тебе – ничего не будет. И вряд ли Григорыч просто будет стоять, смотреть, пытаться договориться. Но… и те, кто на сей раз всерьез решил опрокинуть лодку, они тоже извлекли уроки… и более того – они готовились. Только что Горобец вернулся с совместной расширенной коллегии МВД и КГБ Беларуси. То, что на ней было доведено до офицеров, неподготовленного человека ужаснуло бы: силы за пределами страны поставили все на свержение законного правительства Беларуси через комбинацию украинского и ливийского сценариев. Митинг на Октябрьской площади обернулся большой кровью, против Беларуси немедленно были введены санкции, кадры с разгона до сих пор крутят по всем телеканалам, идет оголтелая пропаганда во всех западных СМИ. Это первое. А второе – установлено наличие в городе снайперов, диверсионно-террористических и подрывных групп, проникающих в страну с территории Украины, Польши, Прибалтики. Несколько таких групп уже обезврежено, две – с большой кровью, погибло два сотрудника группы «Альфа» КГБ РБ, многочисленные раненые. Среди установленных бандитов большинство – украинские нацгвардейцы, правосеки, оуновцы, есть также прибалтийские земессардзе, кайселитовцы, грузинские кмаровцы. В общем – полный набор. И что самое плохое – по ЕС принято общее решение на выдворение белорусов, находящихся на территории ЕС нелегально и даже легально, проходят настоящие облавы. Понятно и ежу, на что это направлено, – на общее обострение ситуации и на одномоментный прилив в страну «евроориентированных» белорусов.

Никакого незаконного митинга в столице нет, его просто негде собрать, но напряженность сохраняется. Только вчера расстреляли трех милиционеров, ночью. Судя по данным КГБ, использовали оружие с глушителями, как минимум два автомата – то есть это не «протестувальники», это уже диверсанты. А что дальше будет? Милиции выдали автоматы, того и гляди…

Ох, как страшно говорить. Какова цена каждого слова! Но вот они, перед ним. Те, кого доверили ему матери. Те, кто верит в него и в страну. В конце концов, те, ради кого они в свое время гробились… шли на преступление. Сам полковник входил в специальную группу, лично участвовал в незаконных расстрелах – а как иначе остановить нападения на трассе Москва – Брест, как окоротить почувствовавших силу бандитов? Вот так и окорачивали…

Надо говорить. Только что?

– Товарищи бойцы!

Не… так не пойдет. Это они каждый день слышат. Что сейчас слова – когда каждый прокручивает в голове картинку с горящим «Беркутом», срывающим с себя каску, и товарищами, спешащими на подмогу с огнетушителями.

А… как тогда.

– Ребята…

Сказал. И сам испугался.

– Нами получен приказ выдвигаться в Минск, на защиту конституционного строя.

А что такое – конституционный строй? Кто-нибудь без юридического образования может сказать?

И кто писал это, какой придурок.

– …таков приказ, и мы его будем исполнять, но я хочу, чтобы каждый из нас понимал, за что мы на самом деле стоим! Что защищаем! Почему нам нельзя отступить ни на шаг назад!

Слепящий свет. Черные коробки строя.

– Мы защищаем не власть! Мы защищаем свою страну, свой дом, наш образ жизни!

Ну, все. Теперь точно попадет.

– Все видели, что произошло у соседей? Когда свергали власть, на той стороне тоже стояли и женщины, и дети, и молодежь! И они тоже верили, и ничего плохого не хотели! Все видели, что с ними сталось! В Украине теперь фашизм!

Фашизм – страшное слово для каждого из белорусов. В свое время здесь погиб каждый четвертый, а в леса уходили целыми городами и сельскими районами.

– Теперь кто-то хочет точно так же поджечь и нашу страну! Кто-то хочет, чтобы началась гражданская война, чтобы избивали и убивали людей на улицах, чтобы стреляли, грабили, чтобы можно было купить автомат в каждой подворотне! Кто-то хочет сделать нас, белорусов и русских, врагами, а потом отойти в сторону и посмотреть, как мы будем убивать друг друга! Парни! Я сам белорус, а жена моя – русская! У многих из вас – такие же семьи. Мы все – разных национальностей, но до этого мы уживались мирно! Так почему же сейчас мы должны ополчиться друг на друга?! Почему?!

Молчание.

– Может быть, мы живем не так хорошо, как в Европе, но мы живем на своей земле и едим свой хлеб! Все наши деньги – трудовые, заработанные, а не ворованные! Сколько бы нам ни предложила Европа, эти деньги будут отдавать наши дети! Беря в долг сейчас, мы положим этот долг на наших детей! Посмотрите на Украину: сколько набрали долгов они и что сейчас с ними делается! Кто из вас готов поменять то, что у нас есть, на такую свободу?! Нужна ли нам такая свобода, ответьте!

– Я жду ответа!

– Нет! – петушино выкрикнул кто-то: по толпе прокатилась волна смешков.

– Во! Хоть один смелости набрался!

Новый смех.

– Смелость нам понадобится! Я не знаю, на сколько нас вводят в Минск. Но нам потребуется вся наша смелость, все наше упорство, вся наша отвага, чтобы с честью выполнить наш долг! Помните, что мы стоим на пути гражданской войны! Мы стоим на пути грабителей, которые хотят для нашей страны долгового рабства! Мы стоим на пути фашизма! Отступим ли мы! Дадим ли мы врагам дорогу!? Я слушаю вас!

– Нет!

– Не слышу!

– Нет!!!

– Еще громче!!!

– Нет!!!

Вот теперь полковник был в них уверен.


На погрузку подали тяжелые «МАЗы». Не те, которые использовались минской бригадой для противодействия беспорядкам, а армейские, трехосные. Выглядели они внушительно, но Беларусь была мирной республикой, и потому ни на кабинах, ни в кузовах не было скрытого бронирования. Россия, имея войну на Кавказе и готовясь к новым, еще более страшным, войнам, теперь не закупала небронированную технику вообще: даже самые обычные с виду грузовой «КамАЗ» или «Урал» имели скрытое бронирование. Белорусам это было не по карману…

Наряд ГАИ перекрыл трассу, когда тяжелые машины выруливали на ведущее в Минск шоссе, и еще одна машина повела колонну. Двенадцать тяжелых машин, впереди и сзади – машины ГАИ…

Полковник ехал в головном «МАЗе». Скорость держали под семьдесят, больше не получалось…

Звук выстрела из «СВД» он услышал сразу… растянутый такой, не похожий на звук «АК», заглушенный шумом двигателя и милицейской сиреной. Они как раз проходили поворот, прямо напротив сиденья водителя на лобовом стекле появилась дыра с расходящимися от нее белыми лучами, а водитель начал валиться на руль.

– Держись! – неизвестно кому крикнул полковник. И перехватил руль.

Ночь в лобовом стекле перечеркнуло красными трассами, но почти сразу они прошли зону обстрела и вырвались. У боевиков не было фугаса, чтобы надежно заблокировать дорогу, и головная машина прошла по инерции. Боевики и не пытались ее остановить – они перенесли огонь на другие машины колонны, выстрелили из гранатомета. Целили в кузов, но попали в кабину одной из машин – она моментально вспыхнула, потеряла управляемость, и по ней с тыла ударил другой «МАЗ».

Еще один вылетел на встречную полосу, снеся легковушку.

– Стой!

Водитель был мертв, но полковник не понимал… мертвая нога давила на газ, и «МАЗ» разгонялся. Только когда полковник догадался, столкнул ногу с газа и рванул ручной тормоз, машина стала резко останавливаться, догнала автомобиль ГАИ и толкнула его, но уже на остатке инерции…

Из леска продолжали стрелять длинными очередями по колонне, и это при том, что бойцы перед началом движения не получили боеприпасы к личному оружию – они находились как раз в головной машине, из расчета всего по два магазина на бойца.

Полковник спрыгнул на асфальт, едва не сшиб милиционера. У того было белое как мел лицо и в руках болтался автомат.

С патронами.

– Не стреляй.

Полковник понимал, что прежде всего нужны патроны – как воздух. Если они сумеют доставить хотя бы цинк патронов к колонне, будет совсем другое дело. Сейчас их просто перебьют…

– Не стреляй!

Полковник выдернул из кузова цинк, потом еще один… как нести сразу два, он не знал, но знал, что донесет. Они оторвались от колонны метров на семьдесят-восемьдесят, но это было все равно что на тысячу…

Черный «УАЗ Патриот», каким-то чудом попавший на встречную полосу движения, обогнав колонну, резко затормозил…

От машины по лесополосе открыли огонь сразу трое: в верхнем люке появился пулеметчик и с ходу врезал трассерами; от машины открыли огонь еще двое, потом – трое. Полковник видел, как под прикрытием огня этих троих вперед побежал еще один, залег прямо у разделительной и открыл огонь из легкого пулемета. Было видно, что, кто бы это ни был, они прекрасно подготовлены, вооружены и знают, как действовать при засаде – максимум огня, сокрушительный огонь, чтобы выиграть время и зачистить пулеметным огнем опасное направление. Пулемет прошивает дубовый ствол, спасения от него нет…

Огонь налетчиков, кем бы они ни были, стих почти сразу – очевидно, они рассчитывали выжить в этой засаде и сразу поняли, что ловить нечего. Первыми перезарядились автоматчики, потом – пулеметы. Потом автоматчики пошли вперед, простреливая пространство впереди себя одиночными, и вместе с ними пошел пулеметчик с легким пулеметом. Он не стрелял, но держал оружие наготове…

Полковник подумал, что там ограждение, все шоссе Беларуси ограждены высоким забором из сетки-рабицы, чтобы не выскакивали на дорогу животные. Но если эти люди, кто бы они ни были, справились с нападением, то и с сеткой они, наверное, справятся.

– Товарищ полковник…

– Автомат опусти.

– Автомат, говорю, опусти.

Гаишник опустил автомат. Полковник достал рацию.

– Зубр тридцать три, ответьте Зубру тридцать три.

– Зубр тридцать три, я тридцатый, имею потери.

– Тридцатый, провели перекличку. Машину впереди видишь?

– Так точно.

– Откуда она взялась?

– Не могу знать.

– Раздолбаи. Как закончите – с докладом ко мне. Раненым оказать помощь.

– Так точно.

Полковник поднял правую руку повыше (обе – честь не позволила) и пошел к черному «Патриоту»…


Люди около «Патриота», увидев его, вскинули оружие. Точнее, вскинул один, второй продолжал держать сектор и даже не отвлекся. Волки.

– Внутренние войска Беларуси!

Ответа не было.

– Вы кто, представьтесь, – потребовал Горобец.

– Кто-кто – лось в пальто, – неизвестный, опирающийся на капот «Патриота», явно не собирался соблюдать субординацию. – Не стоял бы ты тут, батя, и руками не махал, а зашел за машину. Еще обидят ненароком…

Заработала рация.

– На приеме… – сказал спецназовец, продолжая смотреть в сторону лесополосы. Микрофон у него был на горле.

– Пять чебуреков. Как минимум два трехсотых, один двухсотый. Двухсотого бросили, мызнули. Кровь, следы волочения…

– Добро. Тащи духа сюда. Питон и я на стреме.

– Добро.

– Повторяю вопрос – кто вы?

– Сам сначала представься.

– Полковник Горобец, ВВ.

– Спецназ, Россия, – сказал неизвестный в маске, – обеспечиваем проводку. Еще вопросы есть?

Из темноты показались трое спецназовцев: один тащил легкий пулемет, еще один волок за ноги жмура.

– Вон. Глянь. Одного бросили, двое раненых.

– Почему вы не согласовали с нами действия?

– Почему? А как, полковник, этот вот гаврик узнал, в какое время пойдет колонна? Автомат где взял? А?

Подбежал майор Линчук, следовавший в колонне.

– Товарищ полковник, перекличка проведена.

– Семь двухсотых, двадцать четыре трехсотых, восьмеро тяжелые…

П…ц.

Спецназовец, один из тех, кто нелегально находился в Беларуси давным-давно и работал по Украине, и полковник, командир учебного центра внутренних войск, смотрели друг на друга. И сказать им было нечего.

– Вызывайте вертолет, – сказал Горобец, – надо доставить раненых в госпиталь.


Информация к размышлению

Документ подлинный

Дихає ліс,
Пташка на гіллі
Пісню співає, що тішить мій слух…
Я довго ріс —
Йшов через цілі,
Що тіло гартують і зміцнюють дух…
Тиха роса
Зіб’ється з трав
Криком «вперед!», дружним тупотом ніг…
Я тут знайшов
Те, що шукав
Славу здобув і себе переміг!
Мій лицарський хрест —
Моя нагорода
За те, що не впав, за те, що не втік!
Мій лицарський хрест —
Яскрава пригода,
Що буде тривати в мені цілий вік!
Мій лицарський хрест!…
Плинуть роки,
Їх заметілі
Скроні мої пофарбують у сніг.
Я, завдяки
Шрамам на тілі,
В пам’ять свою закарбую усіх
Друзів моїх
Та ворогів —
Кого любив і кого вбивав…
Може чогось
Я не зумів,
Та не згубив, не продав, не програв…
Мій лицарський хрест —
Моя нагорода
За те, що не впав, за те, що не втік!
Мій лицарський хрест —
Яскрава пригода,
Що буде тривати в мені цілий вік!
Мій лицарський хрест!…
Тим, що загинули, й тим, що вижили,
Слово своє вдячно присвячую!
Хай ворог зиркає очима хижими,
Нехай гарчить – мені не лячно.
Хто вріс корінням, той не зламається.
Хто має стержень, той не зігнеться.
Любов до матері – найкраща порадниця.
Любов до вітчизни – ідея серця.
Лицарський хрест – відзнака для обраних —
Не завжди на грудях, а в діях і звершеннях.
Для тих, що в боях ставали хоробрими.
Для тих, що в атаки здіймалися першими.
Не відступитися від слова сказаного —
Дерти руками, зубами гризти!
У світі багато брудного й заразного,
Але той, хто хоче, залишається чистим…
Тартак. Мій лицарський хрест


Ночь на 06 сентября 2020 года. Беларусь, близ Минска. Бандеровщина

Небольшой «УАЗ»-буханка зарулил на территорию какой-то базы, типично советского вида, огороженной высоким бетонным забором. База выглядела мертвой, фонари не горели…

Буханка подрулила к гаражам. Водитель выбрался из машины первым.

– Свои, – сказал он в пустоту. – Слава Украине!

Лязгнул засов. Машину начали загонять в большое, просторное помещение гаражей. Тут на стапелях и так стояли несколько автомашин: «Форд Эскорт» и «УАЗы». Все их перекрашивали в милицейские цвета Беларуси.

– Хома пораненный!

К машине подскочили, в несколько рук потащили раненых.

К водиле – он же старший группы – подошел Дiд.

– Ну?

Водила вытряхнул сигареты из пачки, нервно закурил.

– Волки.

– Это белорусы-то?

– Якие белоруси! Москали. Спецназ ГРУ.

– Колону зупинили, як годиться, відкрили вогонь. Тут – ці наскочили. Чорний Патриот. Відразу врізали так, не знав куди подітися. Дав команду на відхід. Татарина відразу убили. Хому теж. Дивом піти встигли.

Дiд промолчал. Татарин был одним из немногих пулеметчиков, которые у них были. Еще с Донецкого аэропорта.

– В них скільки вбитих?

– Не знаю. Ракетою по кузову попало, та й кулемет. Тридцять – сорок… напевно так.

– Татарина можна було врятувати?

– Не можна! Вони з двох кулеметів вдарили, перший же чергою по нам! Це спецназ російську! Чи не білоруси! На хвилину встали – все б там залишилися, ніхто б не вийшов!

Дiд похлопал подчиненного по плечу.

– Отдыхай. Слава нации.

– Смерть ворогам! – ответил нервно курящий боевик, его уже потряхивало.

Дiд пошел во внутренние помещения здания, которое когда-то действительно было ведомственным гаражом… какой-то идиот еще в СССР придумал, что ведомства должны быть в центре, а гаражи – на окраине. Там, на брошенном спальнике, умирал Хома, паренек, который начинал еще на Евромайдане, потом прошел все АТО. Двадцатишестилетний ветеран движения, в восемнадцать лет он стал роевым, потом сотником. Рядом с ним была Лиска, его девушка, она что-то причитала по-украински и плакала. Хотя была русской из Харькова. Беда и смерть объединяла всех.

Хома нашел глазами Дiда.

– Слава… нации… – выдавил он из себя.

– Смерть ворогам, – ответили все.

Хома дернулся и перестал дышать. И все, кто присутствовал в этом помещении, одновременно почувствовали какой-то странный холодок и как будто присутствие кого-то чужого, кто внимательно смотрит на них.

Смерть ворогам…

Почему Хома, он же Петр Хомченко, паренек из Винницы, сначала поехал на Майдан разрушать государство, потом поехал на Восток убивать русских, а потом приехал в соседнее государство и совершил здесь теракт – нападение на армейскую колонну, став тем самым настоящим, законченным террористом?

В общем-то, это вопрос из той же самой серии, почему главарем моджахедов стал Гульбеддин Хекматьяр – те, кто помнил его молодым, говорили, что он был нормальным афганцем, патриотом своей страны…

Говорят, что добро превращается в зло, когда у тех, кто за него борется, появляется на губах пена. Украина до 2014 года была мирной страной, в которой о войне просто не думали – какая война, тут бы выжить, работу найти. Но зерна фашизма уже зрели внутри внешне инертного общества.

Один из российских политологов, Вадим Цымбурский, дал очень необычное определение фашизма. Фашизм – это восстание народа против попытки вписать его в историю на вторых ролях. Путь Украины до 2014 года – это медленное сползание в пропасть, медленное разворовывание всего, что не прибито гвоздями – да и гвоздями прибитого тоже. Проедание того гигантского советского запаса, оставленного этой второй по величине республике бывшего СССР. Кто сейчас помнит, что в 1991 году экономика Украины по основным показателям соответствовала экономике ФРГ?

К 2014 году в Украине началось обострение сразу нескольких кризисов. Кризис элитный: до Януковича в Украине было принято, что каждый президент, приходя к власти, создает команду олигархов, но так как имущества хватало – команду получалось создавать за счет освоения нового, а не перераспределения имеющегося. В то время, когда пришел Янукович, нового уже не было, и приходилось создавать собственный капитал, отнимая его у других, как у общества, так и у других олигархов. Саша Стоматолог – это не уникальное явление в Украине в смысле жадности и нахрапистости, были люди покруче Стоматолога и при Кучме, и при Кравчуке, и при Ющенко. Просто все СМИ были в руках уже сформировавшихся команд олигархов, и они подавали творившуюся при Януковиче коррупцию как нечто запредельное, хотя это было в точности то же самое, что творилось и до Януковича. Да… еще одно. В девяностые и начале нулевых круговорот денег в природе обеспечивался в том числе и за счет заказных убийств: кого-то убивали, и все его имущество расхватывали новые волки, жадно давясь (иногда до смерти). Но от середины нулевых заказные убийства вышли из моды, и проявился некий застой… когда молодые и жадные, готовые рвать, хотят наверх… а нельзя, не получается. Отказ от использования заказных убийств породил в украинских элитах ситуацию, когда ограбленный, выжатый полностью или частично оставался жив и жаждал вернуть отжатое и отомстить. При убийствах такого не происходило: убили – закопали, поклялись мстить… но ходу назад эта ситуация уже не имеет. А тут к 2014 году в Украине скопилась критическая масса и обиженных на команду Януковича, тех, кого отжали и кинули, и тех, кто опасался быть отжатым и кинутым, – и все они были заинтересованы в смене власти. Если бы они были не только ограблены, но и убиты, такой ситуации не возникло бы. Удивительно, но гуманизация отношений в верхах, отказ от заказных убийств привели к гражданской войне и много большей крови…

Второй кризис – это экономический. Кризис, связанный с полным исчерпанием того задела, который был оставлен новорожденной Украине СССР и не пополнялся с тех пор. Износ основных фондов достигал 80 % – дальше эксплуатировать было уже нельзя, надо было вкладывать. Вопрос в том, кто должен был вкладывать… Не хотел никто, в том числе и украинские олигархи. Зато ЕС виделся источником манны небесной. Например… дерибан киотских квот. Знаете, что это такое? Если одна страна выбрасывает в атмосферу углекислого газа больше, чем выделенная ей квота, а вторая – меньше, то первая должна второй платить за использование ею чужих квот. А так как на Украине шла деградация промышленности, естественно, что выбросы становились меньше, а свободные украинские квоты на выброс, за которые можно получить живые деньги, – больше. И эти деньги можно было дербанить. Чувствуете гениальность ситуации?! Если зарабатывать деньги на черной металлургии, то надо иметь производство, поставщиков, покупателей, обновлять и ремонтировать оборудование, зависеть от цен на российский газ и цен на прокат, нанимать работников, бояться, что предприятие отожмут, платить налоги. А если дербанить квоты, то не надо иметь предприятие, работников, налоги, цены… просто пришли деньги, ты их раздербанил и положил на счет в загранбанке. Красота! При такой схеме ВООБЩЕ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ НЕ НУЖНА. Нужен просто Киотский протокол, несколько олигархов и счета. И ВСЕ. ЭКОНОМИКА В ТАКОМ ГОСУДАРСТВЕ НЕ ПРЕДУСМОТРЕНА.

Третий кризис – это кризис социальный. К 2014 году стало понятно, что в новой Украине не нужно такое общество, какое у нее есть. Украине не нужна большая часть людей, они могут либо ездить гастарбайтерами, либо умирать. Украине не нужно село. Украине не нужны большие города – хватит одного Киева. Та экономика, которую строила Украина, – это экономика на 10–15 миллионов человек.

Одновременно с этим дало о себе знать то образование, которое давали в Украине со второй половины девяностых. Москаль – оккупант. Русские – враги. В 2014-м не произошло никакого кардинального общественного слома – просто две стороны этого конфликта, русские и украинцы, подтвердили самые худшие опасения друг относительно друга. И бросились убивать.

Петр Хомченко поехал на Майдан, потому что надо было ехать. Потому что поехали все его друзья, и он поехал. Он мало что знал… что может знать о геополитике восемнадцатилетний пацан из Винницы? Но он знал, что в государстве многое устроено не так и многое идет не так. И если они не вмешаются, то, скорее всего, оно погибнет.

На Майдане он стоял насмерть, как и все, потому что черная стена «Беркута» была единственным врагом, до которого можно докинуть камень или бутылку с коктейлем Грушевского. Если бы он видел других врагов, то он сражался бы и с ними, но он не видел других врагов и не знал, кто они. Удивительно, но Майдан – Майдан победивший – не имел ни одного признанного политического лидера: триумвирату (Яценюк – Кличко – Тягнибок) на Майдане не раз доставалось, тому же Кличко брызнули в лицо из огнетушителя, у освобожденной из застенков Тимошенко чуть машину не перевернули. Майдан не имел признанной и обсуждаемой программы действий – удивительно, но Майдан не выдвинул не то что внятной программы, но вообще ни одного социально-экономического требования. Единственным требованием, как оказалось, было чтобы «зэк пишов геть», как выкрикнул с трибуны сотник Парасюк, а единственным, что объединяло этих людей, – это свобода и гiдность, в переводе – достоинство. Все! Больше не было ничего, но при этом в промежутке с 18 по 22 февраля 2014 года Майдан победил.

Свобода и гiдность…

О, эти два слова, загадочные и манящие. Свобода? Ну, хорошо, свобода. Ты не свободен? Нет, друг мой хохлатый, ты абсолютно свободен. Хочешь – ешь, а если жрать нечего – не ешь. Хочешь – поезжай на русские севера працювать, а хочешь – в Польшу. Дочь, жена твоя хочет – на Тверской стоит, а хочет – на Риппербане, в Гамбурге. Хочешь – живи, а хочешь – подыхай, ты никому не нужен. Разве это не свобода? Нет, друг мой, это и есть свобода.

Гiдность. В переводе – достоинство. Это более интересная тема. Иногда мне кажется, что своей революцией гiдности украинцы больше хотели доказать нам, русским, что-то, чем себе самим. И что немаловажным приводным ремнем этих событий явилось чувство униженности украинцев русскими – что русские не поняли, не осознали и не захотели как-то сгладить и помочь.

Что значит – достоинство? Отсутствие унижения? А кто тебя унижает, друг мой хохлатый? Мы, русские? Так ты же свободен. Свобода – это свобода, в том числе и от нас, нашего мнения о тебе. Свободен! Не хочешь нас – езжай в Европу працювать, женщины ваши – в Гамбург или Амстердам, в квартал красных фонарей поедут, ты сам тоже где-то приткнешься. Вон во Львове объявления висят: сбор ягод в Скандинавии, до 4,5 тысячи евро за сезон, только для профессорско-преподавательского состава львовских вузов[32]. Езжай! Чего же ты?! Ты свободен!

Не хочешь ягоды собирать, а твоя дочь чтобы становилась ударницей секс-труда? Тогда подумай, и хорошо подумай, что для этого надо сделать, друг мой хохлатый. И нужна ли тебе для этого свобода.

Между победой Майдана и восстанием русских в Крыму прошла неделя, чуть больше. Неделя! По меркам истории – миг, мгновение, пушинка на ее весах. Крым восстал весь и разом, не оказалось практически никого, кто бы хотел связать свою жизнь с Украиной, это было похоже на цунами, которое смыло все и разом, все остатки украинской государственности на полуострове. Мало кто тогда понял, что и сам маневр Крыма, и ликование русских по этому поводу – какое страшное оскорбление нанесло это украинцам. Кое-кто, кстати, предупреждал – не надо оттаптываться на украинцах и орать, что мы победили. Худо будет.

Весь свой гнев, всю свою ненависть украинцы выплеснули на совершенно русский Донбасс. Началась война – и гражданская, и негражданская одновременно.

Петр Хомченко поехал добровольцем на Донбасс, потому что иначе было нельзя. Потому что все, кто был на Майдане, все, с кем он был, поехали, и потому что это была его страна. И потом, он видел, как его страна меняется, и в лучшую сторону. Уже были избраны в Раду такие люди, как сотник Парасюк и казак Гаврилюк. Уже появилось, наконец, некое подобие народного единства: их обмундировали и экипировали волонтеры, государство дало автомат, худо-бедно снабжало боеприпасами – и все. По Украине в то время ходила злая шутка: почему у Украины нет атомного оружия? Потому что его волонтерам не заказали. Впервые за все время существования страны – впервые с девяносто первого года – забилось сердце Украины, большая часть народа этой многострадальной страны жила одной жизнью, мыслила одними мыслями, у них были одинаковые проблемы и беды. Это было со страной – значит, было с нами. 2014 год стал первым годом, когда это стало применимо к Украине. И это – наконец-то появившаяся нация, ее единое сердце и единая судьба – для многих было важнее и экономической катастрофы, и разразившейся гражданской войны.

Первого колорада он расстрелял в июне четырнадцатого. Это был ополченец-одессит, на несколько лет младше его самого. Они – несколько друзей с Майдана, ставших теперь Нацгвардией, – обнаружили у него в телефоне информацию про Новороссию, телефоны командиров ополчения и расстреляли. Это оказалось не так сложно.

Потом он так же просто и обыденно расстрелял несколько колорадов в селе Пески. Просто потому, что они были против Украины и за Россию. А он считал так: если ты за Россию – то и езжай в Россию.

Потом он выжил в нескольких страшных боях, был в Донецком аэропорту, потом брал Донецк – из всех друзей, которые у него были по Майдану, в живых осталось всего несколько человек. Месть за погибших друзей требовала своей логики действий: по ночам они брали задержанных колорадов, выезжали за город, где были копанки[33], расстреливали колорадов, по несколько десятков человек, сваливали в копанки, потом обрушали копанку подрывом. Так он лично расстрелял больше ста человек. И не задавался вопросом, виноваты они или нет. Если ты русский – езжай в Россию. На украинской земле тебе делать нечего.

Русские устроили мятеж, русские забрали Крым. Выживание Украины зависело от того, смогут ли они выгнать колорадов и сохранить то национальное единство, какое у них было.

Потом начались взрывы. В Харькове, Донецке, Луганске, Мариуполе, потом в Николаеве, Киеве, Одессе, даже в родной Виннице. Пустили поезд с топливом под откос, подложили бомбу в бар с футбольными фанатами, сожгли машину, бросили гранату в марш УПА на первое января. Так он понял, что Украина не сможет существовать, пока существует Россия, и стал террористом. Он понял, что главное – не защитить Украину, а ослабить Россию. И делал это ровно до той ночи, когда первая же пулеметная очередь с трассы не попала прямиком туда, где лежали они с Татарином. Татарина вбило сразу, а он лежал чуть в стороне от пулемета и потому не погиб на месте. Но и жизни ему уже не было. С порванной артерией – не живут…

И с порванной страной – тоже не живут.

Слава Украине!

– Строиться! – тихо приказал Дiд по-русски.

– Я сказал – строиться!

Бандеровцы неумело строились у грязной стены.

– Сьогодні ми втратили Хому і Татарина, – сказал Дiд, – а завтра можемо втратити будь-якого з вас. Хтось із вас сумнівається, що це потрібно?

– У дві тисячі першому році – американці увійшли в Афганістан, щоб вчити афганців як їх жити. А до цього – їх вчив жити Радянський союз. І що? Де тепер Радянський союз? І що тепер зі Сполученими штатами Америки?

– У війні з Радянським союзом афганський народ втратив загиблим кожного п’ятнадцятого. В Іраку свободу вдалося відстояти ціною кожного тридцятого. Може бути, хтось скаже, що ці втрати були марними?

– Росія – наш ворог, як для афганців та іракців ворог – США. Ми не зможемо бути самі собою, поки Росія існує. Проти нас – бореться країна, яка сильніше нас в кілька десятків разів. Росіяни – знищили імперії Наполеона і Гітлера і поневолили багато народів.

– Все це тому що вони ніколи не рахувалися з життями, ні своїми ні чужими. Є тільки один спосіб перемогти такого ворога, і його нам показали афганці. Потрібно дати їм знати, що ми готові померти всі до єдиного, до останньої людини – але так як вони хочуть – не буде. Не буде! І тільки тоді – вони будуть переможені.

– Вийдіть вперед ті, хто не готовий померти. Хто не готовий померти прямо завтра, прямо сьогодні – і тільки в надії на те, що його смерть – ляже ще однієї порошиною на ваги історії і рано чи пізно – ваги перекинуться і неможливе – зробиться.

Его люди стояли, не шелохнувшись.

– Слава Украине!

– Героям слава! – грянул строй.

– Слава нации!

– Смерть ворогам!

– Украина!

– Понад усе!

– Москалей!

– На ножи!

– Коммуняку!

– На гиляку!


Когда собрание закончилось, Дiд подошел к Лиске. Та стояла в углу и курила.

– Хочешь отомстить? – просто спросил он.


– Здесь, что ли?

– Кажется, здесь… – командир патруля, старший лейтенант Земянин сражался с навигатором. Навигатор был в каждой полицейской машине, и вроде как свой, белорусский, гордиться надо, но почему-то в отличие от китайского он постоянно подвисал.

– Ага. Здесь.

– Осторожно!

Милиционер-водитель, сержант Яскевич, нажал на тормоза. Мощный свет фар высветил девушку в светлом плаще, она выбежала на дорогу прямо перед милицейским бобиком.

Старлей выбрался из машины. Он устал как собака – вторая неделя на казарменном положении. Усиленный режим – те, кто его вводит, сами бы попробовали так на усиленке, хоть три дня. А тут – вторая неделя! Они спали по очереди на раскладушках в кабинетах, ели то, что покупали в супермаркете неподалеку, и – патрули, патрули, патрули.

Короче говоря, чтобы понимать истинный смысл слов «усиленный режим несения службы», надо быть ментом.

У него был большой фонарь, как у американского полицейского, и им он осветил девушку. Похоже, она. Очередной износ[34].

– Гражданка… что с вами?

– Они… туда побежали.

Ясно.

– Сколько их было?

– Двое.

– Приметы?

– В куртке… кожаной. Один.

Старший лейтенант махнул рукой. Вышел третий милиционер, сержант Голукович, вместе они повели потерпевшую к машине. Со связью было плохо, поэтому старлей достал сотовый, набрал номер дежурного.

– Алло. Тридцать пятый, пароль – Вятка. Износ подтверждается, двое скрылись, один в кожаной куртке. Опрашиваю потерпевшую.

– Принято, – ответил дежурный, – сообщите, как будут точные приметы, я ориентирую патрули на поиск.

Принял.

И старлей, и дежурный хорошо понимали, что никто и никого искать не будет. Ну, покатаются машины… но шансы кого-то взять будут близки к нулю, тем более сейчас, когда не до того. Износ хорошо раскрывается в двух случаях: если потерпевшая знала насильника или когда берут по горячим следам, а потом раскручивают и на остальное. Потому что в случае с износом одним эпизодом обычно не ограничивается, если мужик начал насиловать, то он уже не остановится…

Старлей сунул телефон в карман, повернулся к машине… и тут понял, что Яскевич как-то странно лежит… навалившись на стекло. Больше он ничего понять не успел.


Пропавший патруль милиции нашли через час, когда обеспокоенный дежурный послал свободный экипаж поискать замолчавший тридцать пятый. Искать не пришлось – они так и были в машине. Три трупа: двое убиты чем-то вроде тонкой и острой спицы, третий – пулей из пистолета, вероятно, с глушителем. Пропали: три автомата «АКС-74У», три пистолета «ГШ-18», служебная рация с кодами на закрытый милицейский канал, удостоверения, деньги…

Во времена оные убийство троих сотрудников милиции стало бы ЧП республиканского масштаба. Но не сейчас – было уже не до этого.


08 сентября 2020 года. Беларусь, Минск

Примерно к этому времени стало понятно, что события в Беларуси начинают выходить на неуправляемую траекторию.

КГБ и милиция Беларуси попытались изъять лидеров протестов, используя то, что они физически не могли все время находиться в зоне протестов, они должны были выходить в город, встречаться с семьями, с журналистами, с кураторами, в конце концов. Практически все эти попытки не закончились ничем: на том месте, где их ждало КГБ, их не было.

КГБ было готово к массовым акциям и к их локализации, но после разгона митинга на Октябрьской площади стало понятно, что траектория несколько иная.

Протест делился на две части. Первая – массовый, молчаливый протест. Его хорошо освоили студенты. Он заключался в том, что надо было надеть что-то белое, прийти куда-то и там стоять и молчать. Белое – потому что на белом хорошо видна кровь. Рядом тут же оказывались телекамеры. Предъявить что-то милиция при всем желании не могла. Ректорам университетов было приказано предупредить об отчислении тех из студентов, что прогуливают занятия. Но это не помогло – студентам платили деньги, и сами студенты думали, что после победы их обратно зачислять в ВУЗы. Еще и поощрят как-то.

Места для встречи брались по GPS, которые сейчас были в каждом телефоне, распространялись через Фейсбук или Твиттер. Президент приказал отключить GPS: осложнило задачу это ненамного – раскупили все приемники ГЛОНАСС. ГЛОНАСС президент отключить не мог, потому что на него были завязаны все армейские системы ориентирования, и не только свои, но и российские.

Потом массово появились футболки с надписью ШОС. Доказать, что это переводится не как «Шанхайская организация сотрудничества», а как «Шоб он сдох!» – не представлялось возможным. Потом эти три буквы – ШОС – начали наносить и на другие предметы одежды, на стекла машин и так далее.

Одновременно с этим происходили намного более зловещие события.

Расстрел колонны ВВ на шоссе – использовался гранатомет. Расстрел милиционеров. Расстрел внутренних войск и КГБ при разгоне митинга на Независимости. Поджоги транспорта. Учащающиеся сообщения пограничников о нелегальных переходах границы – хотя хватало и легальных. В свое время Батька – в пику Путину – бросился налаживать отношения с Украиной, действовал облегченный режим пересечения границы, были арендованы земли, с тем чтобы заниматься там сельским хозяйством.

Все это дало знать о себе сейчас, когда граница с Украиной оказалась дырявой, как французский сыр…

В попытке переломить ситуацию, показать, что все нормально, президент Беларуси принял решение стянуть в Минск силы «Защиты», белорусской военизированной организации, по сути тех же титушек, с тем чтобы они, а не милиция разгоняли митинги и разбирались с тем, что означает слово «ШОС». Помимо этого он наметил грандиозный митинг в свою поддержку, причем на той же самой Октябрьской площади. Он сам хотел выступать от здания правительства.

Все чиновники местных органов власти получили разнарядки и принялись собирать людей на митинг.

Было ли это демократично? Ну… нет, конечно, но на Западе тоже быстро забывают о демократии, если речь, например, идет о правах геев. Ни в одной стране, кроме, может быть, самых пропащих, не набрать большинства, когда речь идет о правах геев. Потому что большинство – это нормальные люди, и они растят детей, и может, и считают, что у геев должны быть какие-то права, но только подальше от детей. А современная Европа – нет, она ведет геев в школы, она решает, что надо пропагандировать разврат чуть ли не с пеленок, а тех из родителей, кто против, посадят в тюрьму или отберут детей, и без всякой демократии. И когда бесстыжие девки FEMEN выскакивают перед демонстрацией католиков в Париже – тут тоже ни о какой демократии речи быть не может. Как потом сказал один из французов-родителей: «В таких случаях нам говорят: держите свое мнение при себе…»

Еще надо сказать, что Батька, как в свое время и Асад и Тито, был во многом сам виноват в том, что происходило сейчас. Иосип Броз Тито в свое время пытался усидеть на двух стульях, сделать Югославию и социалистической, и капиталистической одновременно. В результате вскоре после его смерти грянул экономический кризис, а потом националисты, и прежде всего сербские националисты, порвали страну на куски. Да, да, именно сербские – именно сербы запустили тот страшный маховик, который потом вырвался из рук и перемолол все. Хафез Асад так ненавидел Саддама Хусейна (кстати, партия и в Сирии, и в Ираке была одной – БААС), что сначала пускал в страну всех врагов Ирака, какие только были, потом запустил бегущих с родины сторонников Саддама. Именно выходцы из иракской БААС потом составили военный костяк отрядов ИГ – исламского государства, и есть много свидетельств того, что именно они стояли за протестами, начавшимися в Сирии во время арабской весны. Так и Батька после событий 2014-го – то ли в пику российскому президенту, то ли ища благосклонности Запада – начал спешно искать «корни белорусской нации», искать их в литвинстве, вспоминать, какие князья в Беларуси были и как они пятьсот лет назад накостыляли Москве. Но это были еще цветочки… от того, что произошло пятьсот лет назад, мало что изменится в дне нынешнем, в конце концов, мы не шииты. Но вот игры с бандеровской Украиной были откровенно опасными: Беларусь предоставляла Украине кредиты на восстановление, взяла в аренду сельскохозяйственные земли, чтобы там вести сельское хозяйство, сотрудничала в области разработок военной техники и высоких технологий (а они в Беларуси были). Что еще хуже, Батька начал создавать полувоенные формирования гражданской защиты – неизвестно, защиты от кого и от чего. Если бы он потрудился прочитать хорошую книгу по истории вооруженного конфликта в Югославии, то узнал бы, что как раз подразделения территориальной обороны в каждой республике, которым даже было разрешено самостоятельно закупать для себя оружие за границей, и стали костяком незаконных вооруженных формирований, что возникли «как из-под земли» и превратили страну в ад…

А последней ошибкой уже немолодого белорусского президента был сам факт вступления в тайные переговоры о возможности создания третьей Речи Посполитой. Сама геополитическая конструкция третьей Речи Посполитой была возможна еще менее, чем восстановление СССР, – из-за своекорыстных интересов элит. Но сам факт начала переговоров с иностранцами, с американцами, с поляками связывал руки, ограничивал свободу маневра, информация расходилась сначала по ближнему кругу, потом дальше, дальше – и вот уже каждый в голове начинал прикидывать: а я что буду делать при американцах… при Речи Посполитой, при демократии… каково будет мое место, за что мне придется отвечать. И не лучше ли вместо того, чтобы что-то предпринимать, – сидеть тихо, не высовываться и смотреть, чья возьмет?

Так, простые слухи и ожидания парализовывали работу государственного механизма, как это не сделала бы и сотня агентов НТС…

Тем не менее государственный аппарат работал более-менее исправно, приказы шли сверху вниз, отчеты о выполнении – снизу вверх, автобусы и электрички вовремя подавались к перронам, работники по-прежнему боялись, что при нелояльности их контракт не продлят (в Беларуси почти все население было на краткосрочных трудовых контрактах), и потому к означенному дню на площади Независимости удалось собрать до четырехсот тысяч человек – огромное количество людей для маленькой Беларуси.

Этот митинг ознаменовал собой сразу несколько грубых ошибок с точки зрения безопасности. Во-первых, на его обеспечение было отвлечено огромное количество сил милиции и КГБ – и это при том, что основной проблемой в стране была активизировавшаяся иностранная агентура и подрывная сеть. Пропрезидентским митингом ее невозможно было испугать: тех, кто поставил на дестабилизацию Беларуси по украинскому сценарию, так не испугаешь, и их исполнителей внутри страны – тоже. Второе: огромная толпа в центре города на плохо контролируемой площади с подземным торговым центром на ней – это отличная мишень для террористической атаки или провокации. Третье: не меньшей опасности подвергается и сам глава государства – время и место митинга хорошо известно, можно подготовить террористический акт. Четвертое: на время выступления оказался оголен Минск – не надо возиться с доставкой людей, поэтому на митинге местных было больше всего, и это оголило городские районы, дало возможность боевикам в это время беспрепятственно перемещаться по вымершим улицам. Люди, гражданские – это свидетели, и при планировании чего угодно берешь их в расчет. А тут свидетелей почти нет: кто на площади, кто у телевизора… перемещайся как хочешь, твори что хочешь.

Были ли в руководстве белорусского КГБ люди, понимающие всю опасность этого митинга? Были, конечно. Отстаивали ли они свою позицию перед политическим руководством страны? Конечно, нет. Почему? А сами не понимаете?

Итак, сегодня было десятое сентября, и дело было на площади Независимости Беларуси. Президент готовился к выступлению, а полковник Боровик, наиболее опытный специалист в КГБ Беларуси, занимающийся охраной, мрачно смотрел из окна на площадь, заполненную до отказа народом…

Темнело… Выглядело пока все относительно мирно: организаторы поставили по краям площади палатки с выпечкой и напитками, это создавало постоянное движение людей на площади, от центра к краям и обратно, и не давало возможности сильно скучиваться. Кроме того, если кто-то задумал стрелять – он будет держаться на одном месте и тем самым привлечет внимание одного из многочисленных наблюдателей, которые были и в толпе, и по периметру. Наблюдателей было более пяти тысяч, но при такой толпе этого мало. Они оголили все что можно, даже привлекли всех внештатников – и все равно мало. И одновременно – много. Он еще на оперативке выступал против привлечения большого количества плохо подготовленных и проверенных людей – как раз среди них и может оказаться террорист, который проникнет на площадь благодаря опознавательному знаку «свой» без досмотра. Но его не послушали.

Не послушали его, и когда он предложил вообще отменить митинг на площади и провести его на крупнейшей площадке Беларуси – Минск-арене. Отклонили и это предложение.

На периметре поставили металлоискатели – это хоть какое-то заграждение от возможного террориста. Запретили проносить любые стеклянные предметы, продажа всех напитков – только в пластиковых бутылках. Никакого спиртного, только безалкогольное пиво. Возвели металлическое ограждение стеклянного купола подземного торгового центра. Сам центр закрыли – там резерв сил КГБ и внутренних войск. Еще больше – в самом здании правительства.

И все равно опасно. Очень опасно.

Смертельно опасно…

Полковник смотрел на людей, перемещающихся по площади… разговаривающих друг с другом, собирающихся группами… вон кто-то уже целуется. Интересно, а они хоть на минутку понимают всю степень опасности нахождения здесь? Ведь когда идет политическая игра со ставками в целые страны – какова цена человеческой жизни?

– Ноль.

Он сказал это вслух и испугался.

Нет. Не понимают. Вон целуются…

За спиной послышались шаги.

– Товарищ полковник, контроль…

Полковник взял рацию…

– Девятый всем – контроль, контроль…


Все было на своих местах.

Полковник проконтролировал все посты, получил все доклады, после чего пошел к двери кабинета, где находился президент. У двери стояли личники – в отличие от силовиков, они носят легкие скрытые бронежилеты и не имеют никакого оружия, кроме небольших пистолетов. Их задача – прикрыть ОП своим телом.

– Товарищ полковник…

Боровик достал свой «Глок», сунул в протянутую ладонь, постучал в дверь. Заглянул. Президент сидел за столом один. Что-то читал.

– Все готово.

Президент отложил чтение. Боровик напрягся… но что президент читает, понять так и не смог.

– Сейчас.


В сопровождении охраны президента вывели из здания. Боровик специально распорядился повесить огромные белые полотнища, с тем чтобы затруднить работу снайпера и с тем чтобы с площади не было видно выхода ОП из здания. Когда они вышли, грянул гимн Беларуси. Боровик поморщился… услужливый дурак опаснее врага. Но что делать?

Трибуна была сделана заранее и имела в своей основе два подогнанных к зданию автомобиля «МАЗ». Двигатели их тихо работали, давая ток для усилителей и оборудования сцены, в кузове были студийные усилители. Они были многократно проверены.

Когда президент поднялся на трибуну, вспыхнули прожектора. Это была одна из мер безопасности – они были выдвинуты несколько вперед и смотрели на крыши близлежащих зданий. Тем самым они слепили возможных снайперов, и президент оставался за ними как бы в тени. Целиться, имея рядом с целью такой яркий источник света, было очень проблемно…


Попасть на площадь было несложно. Даже очень несложно.

Она взяла с собой камеру – не профессиональную, а дешевую. Не взяла ничего, кроме того телефона, что передал ей куратор. На пункте контроля ей, естественно, сказали, что камеру нельзя, она сходила в гостиницу, оставила камеру и вернулась. Психологический трюк, и он сработал – ее пропустили без проблем…

Людей на площади было много, для маленькой Беларуси даже очень много, но места было еще больше – площадь была просто огромной. Совершенно не чувствовалось агрессии и озлобленности, как в Киеве или Польше – она была и там и там. Люди перемещались по площади, места было немного, но передвигаться можно было, покупали выпечку и напитки, ели, пили, разговаривали. Выпечка была типичной для посткоммунистической страны: пирожки, еще кольца из песочного теста с орехами. Местные напитки – в основном квас, сладкая вода. Она купила кольцо и воду.

Перемещаясь в толпе, она знала, что стоять на одном месте нельзя – заметят. Она пыталась оценить меры безопасности и понять характер угроз. Конечно, в толпе есть агенты безопасности, но их вряд ли много на такую толпу. Выступление будет происходить со спешно построенной трибуны, вон там – прожектора… видимо, они будут включены, чтобы затенить выступающего своим светом и затруднить прицеливание. Здание, около которого построена трибуна, прикрывает цепочка бойцов в тяжелом снаряжении и щиты, но если толпа взбесится, конечно, эта цепочка не выдержит. Бронетехники не видно.

Интересно, что задумали американцы? Зачем им лазерная подсветка цели?

Она, как литовка, знала о том, что есть план восстановить Речь Посполитую, но воспринимала это как не слишком умный бред. Какая Речь Посполитая? С кем? С поляками, которые считают, что Вильно – это Вильнюс, что Гродно, Львов принадлежат им. Ради чего этот союз, кто от него выигрывает? Только Польша – если ей удастся то, что задумано, она тут же начнет вести себя, как Россия. Да, они ненавидят Россию, она сама, своими глазами видела, как болельщики громили российское посольство в Варшаве, но это не отменяет того факта, что поляки и русские – очень похожи. Любой польский националист за кружкой пива поймет любого русского националиста – и тот, и другой считают, что другие народы должны жить в их государстве, а не в своем собственном. И какой смысл объединяться с поляками, которые нищие, как церковные крысы! Вон все в Германию, в Англию выехали работать.

А какой смысл объединяться с белорусами, которые при живой Литве орут, что они наследники Великого княжества Литовского, а сами четверть века терпят диктатуру и при этом еще и учат жить. Она, оправдывая прикрытие журналиста, брала интервью у оппозиционеров: поражала их безапелляционность. Они сами, вступая в Евросоюз, выступали в роли учеников и делали все, что им говорят, а эти еще и учить пытаются. Правильно, посади свинью за стол, она и ноги на стол.

Но все это меркло перед единственной, самой важной, целью – добить Россию. Это была цель, которую пытались решить и не могли десятки поколений европейцев, начиная с Крестовых походов. В этом – суть и смысл. Пока есть Россия – будет и опасность. Никто не сможет просто жить и просто наслаждаться жизнью. Не будет России – и все изменится, и для ее родной Литвы и для Германии… для всех.

России быть не должно! И какова будет цена – неважно.

Она переместилась в центр людской массы. Достала телефон… включать не стала – куратор предупредил, что аккумулятор быстро садится. А брать второй она не рискнула. При обыске привлечет внимание… кто носит второй аккумулятор к телефону?

Во-во…

Начало выступления президента она просекла по тому, как загорелись – сначала вполнакала – прожектора рядом с трибуной. Потом президент взошел на трибуну, и прожектора вспыхнули в полную силу, светя по верху зданий и немного в небо.

Умно. Не только затеняют трибуну, но и слепят снайперов…

Президент что-то заговорил по-белорусски, и концертная аппаратура, позаимствованная у «Сябров», донесла его слова до каждого уголка площади. А она старалась прислушиваться к своему телефону, чтобы не пропустить звонок.

И звонок прозвенел…


К началу второго десятилетия двадцатого века одним из трендов перевооружения современных армий были ракеты. Если ранее советские ракетные комплексы с дальностью под десять километров считались непревзойденным оружием (Израиль испытал на себе их действие в 1982 году), то теперь на носителях типа «боевой вертолет» могли быть размещены ракеты с дальностью тридцать пять – сорок километров, способные поразить такую цель, как маневрирующий танк. Такого рода оружие полностью исключало ответ силами полковой ПВО и выставляло особые требования к контролю воздушного пространства.

И Россия, и США в этой «ракетной гонке» шли ноздря в ноздрю, и те и другие поставили такие ракеты на вооружение, и те и другие разработали дальнобойные высокоточные ракеты «воздух – земля», основанные на уже проверенных в деле ракетах «воздух – воздух». Но для решения задачи, какую поставил перед НТС и JSOC, Объединенным командованием специальных операций США Минск, требовалось нечто иное.

Прежде всего специалисты из морской пехоты прогулялись по площади, на которой планировалось выступление. Среди них был и опытный снайпер, счет которого перевалил за сотню. Их заключение было однозначным: нет. Использование снайпера для того, чтобы застрелить президента Беларуси при выступлении, по многим причинам невозможно. Даже если не готовить отход снайпера, а ликвидировать его после выстрела, шансы будут в лучшем случае один к четырем. А это не те шансы, ради которых стоит рисковать.

Тогда решили использовать мину. Но тут была проблема: у них не было ни человека, способного заложить мину или надеть на себя пояс шахида, ни самой мины, ни четкого понимания того, как и куда ее заложить. Президент, скорее всего, будет выступать с возвышения и в случае взрыва мины в толпе будет в лучшем случае ранен. А вот если станет известно, что американские граждане подложили мину на площади и погибли десятки людей, разразится настоящая катастрофа…

Тогда кто-то из спецназовцев, проходивших курс подготовки в Израиле, предложил использовать ракету.

В Израиле первыми разработали универсальную ракету сверхдальнего действия Spike NLOS. Аббревиатура означала Non Line Of Sight – то есть вне пределов видимости. Вес ракеты составлял семьдесят один килограмм, дальность действия – до двадцати пяти километров. Ее универсальность позволяла запускать ее с автомобиля, корабля, вертолета, бронетранспортера и даже с наземной пусковой установки. Последнее качество сделало возможным появление в Израиле особой спецчасти, вооруженной этими ракетами: они обязаны были уметь перемещать ее на гражданском транспорте или даже на своем горбу по местности и запускать ее по особо важным целям. В отряд отбирали бойцов с лучшей физической подготовкой, а так – в этом спецназе действительно был самый тяжелый физический курс во всей Армии обороны Израиля. Ракета могла действовать в трех режимах: выстрелил и забыл; выстрелил, оценил и скорректировал; выстрелил и навел. Наведение могло осуществляться в трех режимах: со спутника, с беспилотника или с земли. Последний режим активно использовал спецназ «Дувдеван», предназначенный для боевых операций в арабской среде с маскировкой под арабов. Они использовали специальный сотовый телефон, чтобы, смешавшись с толпой, навести ракету точно на дом какого-нибудь главаря Хамаса или Исламского джихада или дом, где происходит сходка боевиков.

В качестве альтернативы можно было рассмотреть сербский и турецкий вариант подобных ракет, но у них было целых два недостатка. Первый – ни тот, ни другой не имели варианта для запуска с земли, без носителя. Второй – ни того, ни другого в распоряжении США не было, а закупать ракеты, а потом тренировать группу для обращения с ним – времени не было.

США потребовали предоставить в их распоряжение группу израильских спецназовцев и один полный комплект ракеты. Израиль понимал, что ничего хорошего не будет, но ракету и спецназовцев предоставил. И то и другое перебросили сначала в Литву, а потом и в саму Беларусь. Сделать это было несложно – тропы давно протоптаны, провезут контрабандой все что угодно. Кроме того, в Беларуси была сильно развита игорная индустрия, и туда ездили играть со всей Восточной Европы[35]. И из Израиля прилетали.

Так же просто израильтяне добрались до пригородов Минска, установили в одном из дворов (им потребовался всего лишь «КамАЗ» с тентом) ракетную систему и произвели запуск…


Ракету заметили в самый последний момент, когда она уже вышла на финальный участок траектории.

– Ракета! Ракета!

Сотрудники президентской охраны и бойцы «Альфы» сбили президента с ног, сволокли с трибуны и потащили внутри здания. Ракета, пущенная неизвестно откуда, попала в одно из окон недалеко от того места, с которого выступал президент, и окна разом вспухли огнем, посыпались стекла и облицовка стены. Люди на площади закричали от ужаса, и это был крик, от которого у опытного человека все холодеет внутри. Крик, предвещающий большую беду…

Автоматчики вышибли двери, президента втащили на руках в вестибюль. Внутри было темно и душно: там находились бойцы внутренних войск в амуниции для разгона беспорядков и оперативный резерв «Альфы». Весь вестибюль бывшего здания белорусского обкома ЦК КПСС был забит бойцами до отказа, приходилось протискиваться.

– Пропустите!

Было непонятно, кто командует, то ли «Альфа», то ли президентская охрана. Вообще было непонятно, что дальше.

– Обстрел! Обстрел на площади!

– Давайте к лестнице! К лестнице! Наверх!

– Я Боровик, слушать меня!

Один из бойцов внутренних войск, поняв, что лучшего момента не найти, достал из кармана гранату «РГО» и выдернул чеку…

– Отпустите! – крикнул президент: несмотря на возраст, он все еще способен был бороться и не собирался бежать. – Надо обратиться к народу! Не сметь!

Боец внутренних войск выдрал руку с зажатой гранатой и бросил ее. В самый последний момент его сослуживец, не предавший и готовый сражаться за свою страну и свой народ, крикнул:

– Ты что, Сашко?!

И перехватил руку.

Граната полетела в сторону центра холла, но упала в трех метрах от того места, где был президент Беларуси, зацепилась о чье-то плечо и взорвалась.

В набитом людьми темном (свет не включали, чтобы не провоцировать и не раскрывать наличие бойцов) холле взрыв был ужасен. Короткая черно-желтая вспышка, дым, замешательство и месиво. Кого-то сбило с ног, кто-то лег навсегда.

Президент в этот момент был ранен, но легко – осколки гранаты и чьих-то костей задели щеку и ухо. Как и все, он упал.

Погибли двое телохранителей из ближнего круга, и еще двое получили ранения.

Полковник Боровик, начальник дежурной смены охраны, тоже получил легкое ранение, но уцелел. Он проходил стажировку в российском ФСО и прекрасно знал, что делать в таком случае, – произошедшее он воспринял как подрыв смертника.

Не отдавая никаких приказов, не стреляя, он бросился вперед. Он помнил, где президент, его учили постоянно держать в поле зрения охраняемое лицо. В месиве он нащупал знакомую ткань костюма, подхватил президента, рывком помог ему встать и потащил за собой.

Лестница внутри была узкой, но они пробились к ней. На площади повторный взрыв, теперь на первом этаже, привел к окончательному воцарению паники: люди в ужасе бросились бежать, затаптывая упавших. Милиция потеряла контроль над ситуацией почти сразу, милицейские заслоны просто смели. Они готовились к попыткам атаковать митинг со стороны немногочисленных групп оппозиции, а не к панике. Хуже того, командир оцепления растерялся и отдал приказ пробиваться к президентскому дворцу, то есть немногочисленные милиционеры должны были идти против движения толпы. Чем вообще могло такое закончиться – догадаться несложно.

Тем временем видеокамеры многочисленных иностранных корреспондентов, аккредитованных на пропрезидентском митинге, жадно наблюдали трагедию, засасывали ее в себя с тем, чтобы через полчаса она попала в экстренные выпуски новостей. Как потом установили, одна из польских телекомпаний дала анонс с экстренным выпуском новостей из Беларуси за полчаса до того, как там все началось…


Никто потом так и не установит, почему ракета не попала точно в цель.

На самом деле – Его Величество Случай…

Просто какой-то белорусский парубок заинтересовался женщиной в плаще недалеко от себя. В общем-то, она явно была старше его, но выглядела хорошо. И потому он не слушал президента, а смотрел на нее.

Потом, не найдя лучшего, просто подошел к ней и сказал:

– Привет…

Она не ответила, просто разговаривала по телефону и пялилась на трибуну. И парубок, раздраженный явным игнором, решил сделать то, что советовали на форумах в разделе «Как познакомиться». То есть попытался вступить в тактильный контакт.

Он даже не представлял, что делает на самом деле.

Для нее же это был кошмар. Каждый раз, когда к ней прикасался мужчина, она вспоминала тех моряков, которые изнасиловали ее. И поступала соответственно. Вот почему у нее не было ни мужчины, ни детей…

Удар – пусть и не каблуком, а мягкой подошвой кроссовки по подъему ноги – заставил парубка взвыть от боли. Следующий удар пришелся в точку на шее и был такой сильный, что парубок потерял сознание.


В этот момент израильская ракета среагировала на резкое отклонение управляющего луча, а потом и вовсе потеряла цель. Как и было предусмотрено инженерами, она попыталась выправить траекторию и встать на прежний курс, но встала неправильно…

И промахнулась мимо трибуны, ударив в здание…


Когда толпа на площади, испуганная взрывом, бросилась бежать, она не смогла ничего сделать. Да, она была крепкой и тренированной, она даже владела израильским боевым искусством Крав Мага, но в ней было всего пятьдесят три килограмма веса. И справиться с толпой она просто не могла…

Телефона уже не было, она выронила его. Толпа накатила на нее подобно волне – безумная, пахнущая потом, кричащая масса – и понесла за собой. Все, что она могла сделать, – это пытаться удержаться на ногах, чтобы ее не затоптали…


– Слушать!

Первым это услышал их ротный. Капитан Кунцевич. Они стояли в вымершем, темном торговом центре и слушали, что происходит вверху.

Торговый центр назывался «Столица», он был построен, наверное, в пику подземному торговому центру на Манежке в Москве, чтобы показать, что мы не хуже – ничего плохого в этом, кстати, нет. Он уходил вниз на три этажа, и под куполом было пустое пространство с колонной, а внизу был каток, и на нем катались люди. Все торговые павильоны были закрыты, они стояли у эскалаторов и по торговым галереям. В целом места было много, им хватало. Было только душно и хотелось жрать…

В целом и тут все было организовано плохо: чтобы избежать скучивания, командиры распределили их по галереям, но при этом быстро сконцентрировать и вывести их они уже не могли.

Капитан стал запрашивать обстановку по рации, но никто толком не отвечал. Зато шум нарастал.

– Внимание! – крикнул капитан, приняв решение самостоятельно. – Проверить снаряжение, построиться!

Подсвечивая себе фонариком, они проверили снаряжение друг друга – тот, кто снял, чтобы не истекать потом в духоте и тесноте, надел его. Но больше они сделать ничего не успели.

Стальное ограждение купола, которое поставили перед митингом, все-таки не выдержало, не выдержало бетонное основание, облицованное мрамором, а следом не выдержал и сам купол. Часть его обрушилась, и в образовавшуюся дыру стали с криками падать люди…

И то, что было потом, они не забудут никогда.

Кто-то включил свет на полную – свет был, – и все галереи залило ярким светом. Внизу, в крови и осколках лежали люди, раздавленные толпой, травмированные падением. Как минимум несколько десятков человек…

– Вторая рота! Оказать помощь! – заорал кто-то. – Остальные – строимся и выходим, повзводно! Пошли!!!

Вторая рота начала спускаться вниз, оскальзываясь на осколках купола и крови. Носилок не было – вместо носилок использовали щиты. Как могли – поднимали пострадавших наверх и оказывали помощь.

Взводы выходили на площадь. Картина открывалась еще более страшная – поднявшаяся после взрыва паника смела все на своем пути. Затоптанные люди валялись то тут, то там. Их тоже грузили на щиты и несли к подъезжающим машинам «Скорой помощи» или к своим автобусам, чтобы доставить в больницу как можно быстрее. Количество пострадавших трудно было подсчитать.

Потом будут говорить, что сразу в нескольких местах у трибуны между первым и вторым взрывами начали метаться и кричать: бежим, сейчас всех взорвут. Но так это или нет – никто не установит.

Когда вэвэшники уже грузили пострадавших в свои автобусы, над проспектом Независимости на небольшой высоте прошел вертолет. И многие, в том числе и военные, посмотрели на него с ненавистью.


Никто не обратил особого внимания на одну из пострадавших, которую вытащили из торгового центра «Столица» на щите. Она была одной из многих – женщина от тридцати до сорока, в плаще, испятнанном кровью. Оказывали ей помощь так же, как и всем, – в ожидании «Скорой помощи» ее на щите положили рядом с другими, а армейский санитар перевязал рану на ноге и наложил жгут на руку с открытым переломом. Но травмы от падения с высоты оказались очень серьезными, и когда фельдшер минской «Скорой помощи» прощупал пульс, то только покачал головой и перешел к следующим «носилкам»: ему надо было найти тех, кого еще можно было спасти.

Так она и оказалась в минском морге как неопознанная. Но неопознанных, без документов, в тот день было много.

Очень много…


Вертолет – это был не «Ми-8», а небольшой «AW-139», используемый в белорусской армии в небольшом количестве для VIP-перевозок, – завис над зданием правительства РБ, над самой крышей. Ярко светил прожектор, освещая путь по крыше.

– Пошли!

Полковник Боровик бежал вторым, первым бежал один из личников, а полковник толкал президента перед собой. Президент был ранен, аптечки не было – и Боровик, как смог, перевязал его, просто разорвав на бинты президентский пиджак.

В левой руке у него был короткоствольный автомат.

Как они ввалились в вертолет – он толком не помнил. Только оперся на чью-то руку, и в следующий момент оказался на борту. Потом кто-то закрыл дверь, и вертолет плавно сдвинулся, отошел от крыши и начал набирать высоту. Полковник Боровик убедился, что президент на борту, потом посмотрел вниз. Площадь… люди… горящее здание Совмина…

П…ц.

Это почти один в один повторяло бегство Николае Чаушеску в восемьдесят девятом. Только полковник об этом не знал.

Николае Чаушеску расстреляла собственная армия, судив его скорым и неправедным судом на базе ВВС Тяговиште.

Ни до, ни после Чаушеску Румыния не добивалась таких успехов в промышленности – по лицензии или собственной разработке она производила все, от малолитражек до карьерных самосвалов, от легких вертолетов до пассажирских самолетов.

Сейчас Румыния стала поставщиком воров, гастарбайтеров и проституток.

– Куда лететь? – спросил пилот.

Куда лететь…

Президент до сих пор был в шоке. Решение принимать должен был он.

Ему вспомнился фильм, который он смотрел с семьей. Последний – перед тем как все это началось. «Солнечный удар» Никиты Михалкова. С чего все началось? Как это вообще стало возможно?

Как мы смогли потерять страну?

А так и потеряли. Упустили – вот из этих рук.

Вертолет шел над Минском.

– Юго-запад!

– Куда?

– Юго-запад! Лети, скажу точнее.

Полковник принял решение.


Информация к размышлению

Документ подлинный

Лобовое столкновение с демократией

Демократические ценности оппозиционной белорусской журналистки Ольги Класковской не выдержали лобового столкновения с суровым бытом европейской демократии. Среди всего прочего – служба опеки отняла у нее ребенка.

http://www.odnako.org/blogs/show_23700/

Уважаемые читатели! У белорусской оппозиционной журналистки Ольги Класковской в Швеции отобрали семимесячного сына. Несмотря на то что она много лет продвигала европейские ценности в Белоруссии – в Европе ее держат с неграми, не дают человеческих прав, не лечат, плохо кормят и собираются депортировать.

Это ужасно, но говорить мы будем не об «истинном облике Европы» – этот облик до сих пор загадка только для полных тормозов. А говорить мы будем об истинном облике великой и могучей отечественной «пятой колонны».

Я имею в виду всю массу смелых молодых журналистов обоего пола из изданий, выходящих в крупных отечественных городах, и их бойфрендов-социологов, сотрудничающих с «международными центрами правового мониторинга», и вообще всю группу риска, которая суть культурно-медийные эмиссары Цивилизации в России и формируют общественное мнение. Ну, то есть фейсбучат и твитят на политические темы.

Эта масса состоит из десятков тысяч человек, уважаемые читатели. Может, даже из сотен тысяч. Одних из них катали в английские лагеря в университете, других натаскивали на семинарах в Киеве и Варшаве, третьи смолоду пришли к редакторам и преподавателям, уже натасканным ранее, – и переняли их взгляд на транспарентное и неправовое государство Россию, на усатого колхозника Бацьку, дикую отсталую гомофобию пост-совков и всякое такое.

Что важно: эту массу не только она сама, но и наиболее впечатлительная часть патриотической общественности до сих пор считает могучей, хитрой и технологичной медиамафией. Куда на корню вербуют лучших из лучших – людей с самыми быстрыми мозгами, полным отсутствием моральных барьеров и скоростной реакцией. То есть злодеев, конечно, но бойких и сообразительных.

Так вот. Как выглядят в этой тусовке лучшие из лучших – мы уже иллюстрировали. А теперь – внимание, прямая речь типичного представителя. Уехавшего, наконец, – и благодаря этому впервые окунувшегося в реальность. Читаем рассказ. Места действия: Норвегия, Швеция.

«Как же такое возможно? В Европе… Я столько репортажей сделала о демократических ценностях… Сколько мы чашек кофе перепили с европейскими дипломатами в Минске – все размахивали руками: молодцы, ребята, сражайтесь за демократию в Беларуси! Когда коснулось реальной помощи – все моментально испарились…

Осло встретил холодным пронзительным ветром… В комнате, так сказать, ожидания примерно сто человек, основная масса которых – выходцы из африканских стран. Помещение со всех сторон заколочено, жуткая вонь. Ощущение удушья. С ужасом начинаем осознавать, что только практически мы одни там белые…

…И вот мы в транзитном лагере Танум, что недалеко от Осло. Такое ощущение, что нахожусь где-то в Кабуле или Могадишо… Ноль цивилизации.

…После заселения нас сразу же сделали дежурными по уборке. Козлами отпущения, иными словами. Это означает, что мы должны были мыть весь этаж плюс туалеты (общие) и душ. Я категорически отказываюсь. С таким африкано-афганским контингентом… – еще не хватало какой заразы подцепить! Кто их вообще проверял на наличие каких-либо болезней/инфекций?

…Я не могу понять. В предыдущем году 111 тысяч иностранцев получили вид на жительство в Швеции. Можно догадаться, кто именно: африканцы и арабы. Я жила среди этих людей. В основном – паразитирующие элементы, которые никогда не интегрируются здесь, никогда язык не выучат, не будут уважать эту культуру. И когда мне, как маме шведского гражданина, среди этих 111 тысяч места не нашлось, это коробит. Как они это все формулируют и как относятся – это натуральное бесчеловечное скотство…

…Прихожу в столовую. На ужин – тарелка макарон и чай (по-моему, без заварки). Вся столовка забита сомалийцами и афганцами. Жрут руками. Отрыгивают… Ублюдки-работники подкатывались ко мне с нелицеприятными предложениями. Подонок, который забрал бутерброд (не положено), открытым текстом предложил вскоре: «А давай сходим погуляем вместе… Я тебе тогда очень много хлеба и сыра разрешу вынести из столовой! Никогда не будешь голодать со мной!.. В столовой нас кормили, как скотов. Плюс из железной многоразовой посуды (как-то не очень приятно было есть из тарелок/ложек/вилок общего пользования). В меню – то макароны, то рис. Мясо дали только один или два раза.

…Миграционное управление сообщило, что в любой момент меня могут выслать. Причем я уже не просто человек, который просит политического убежища. Я вышла замуж здесь, родила ребенка от шведа. Я подала заявление на гражданство уже как мать гражданина Швеции. И все равно угрожают депортировать.

…Вырвать зуб – тоже из области фантастики. Нужно заплатить большую часть пособия. А потом жить на что целый месяц? Чем питаться?

У меня так вообще там было незавидное положение. Единственная девушка-славянка. Вокруг тысячи африканцев и афганцев. Мне постоянно били стекла в комнате. Ломали двери. Приставали. Унижали. Пытались купить, заплатить деньги. Миллионы раз разговаривала с местной администрацией по этому поводу. Просила защиты. Не для того я убежала в Норвегию, чтобы еще и здесь иметь дополнительные проблемы и преследования. Но меня никто даже и слушать не хотел. Съездила я и в местный филиал Amnesty International. Они вообще отказались мне помогать и даже не выслушали до конца…

Люди даже не знают, как унитазами пользоваться. Мою старшую дочь Мирославу в школе побили арабы. Я даже вызвала полицию, побои сняли у ребенка. Полиция сфотографировала синяки. И потом дело закрыли. Полиция – коренные шведы – говорит: вы же должны понимать, что у них другая культура.

Речь просто об издевательском отношении, пренебрежительном. Никаких прав нет. Я не могу здесь пользоваться медициной, хотя замужем официально, не могу получать на ребенка декретные. Знаете, еще немного – и я начну думать, что у нас в Беларуси права человека больше соблюдаются. В частности, в отношении семейного законодательства, прав женщины и прав ребенка».


10 сентября 2020 года. Беларусь, Минск. Дестабилизация

Микрофон хрипел. Не выдерживал яростного напора…

– Дарагія суграмадзяне! Чвэрць стагоддзя мы жылi ў задушлівай абстаноўцы дыктатуры! Мы былі пазбаўленыя элементарных чалавечых правоў! І вось цяпер – я кажу вам: рэжым дыктатара упаў! Мы нарэшце то сталі свабоднымі! Адкрыйце вокны, браты! Ўзрадуе свабодзе![36]

Окна и в самом деле были открыты настежь. Сквозило…

Дiд сидел у компьютера на первом этаже здания факультета информатики Белорусского государственного университета и наблюдал, как в холле раздают оружие. Оружия было много – утром завезли целую фуру. Каждому, кто хотел с оружием в руках защищать собственную гiдность, выдавали автомат «АКМ», четыре рожка с патронами к нему, каску и самодельную разгрузку с только фронтальной защитой: стальной плитой внутри вместо керамической. Очень бюджетно, но у них на Майдане не было и этого. По крайней мере, автоматов столько точно не было – даже под самый конец было всего несколько штук.

Автомат Дiда лежал рядом на столе: много повидавший «АКС-74». По стенке стояли компьютеры, на них работали информбригадовцы – строчили посты на разных языках в социальных сетях, сбрасывали в Youtube видео. Один из уроков АТО – они проиграли информационную войну кровавому режиму Путина. И теперь информационной войне уделялось большое внимание, в каждой сотне обязательно был штатный корреспондент, которому вменялось в обязанности снимать летопись подвигов сотни, а кроме того, существовали еще и операторы Провода, которые придавались сотням, четам и роям по мере необходимости. Теперь украинские партизаны уделяли информационной войне внимание не меньшее, чем боевики Аль-Каиды и ИГ[37] – там в каждом джамаате тоже был оператор, причем он считался старшим после амира.

В комнату зашел человек, и Дiд положил руку на автомат. Но тут же он узнал его.

– As you mr. Grand?

– Yes, – ответил Дiд. – I’m sorry, I’m not so good in English…

Это был тот самый офицер, который принимал работу центра Сота в Чернигове.

– Все добре, я знаю українську, – сказал офицер. – Побота йде за планом? Скільки вбитих?

– Поліцейських близько двохсот. Ми поки не форсуємо події. Нам важливо закріпитися в місті.

– Добре. Але нам потрібна буде ваша допомога.

– Про що йдеться?

– Ми повинні взяти штурмом будівлю КДБ і вивезти документи. Зараз.

– Ця будівля сильно охороняється.

– Нам потрібні білоруси які підуть на штурм будівлі. Бажано цивільні, без зброї або щоб зброї було небагато. Як тільки по них відкриють вогонь – наші снайпери теж почнуть працювати. Все буде добре. Втрати будуть невеликими.

– У вас є снайпери?

– У нас все є. Пан Мініц говорив, що ми можемо на вас розраховувати.

Дiд понял, что пути назад нет. Гарри Миниц был начальником станции НТС в Киеве. Многое решалось через него.

– Добре…


Выступавший на митинге внезапно сменился.

На трибуну вылез известный белорусский правозащитник Емельян Короткевич. Он приехал в Беларусь совсем недавно, причем никто даже не понял, как он пересек границу и оказался в Минске. Наличие «карты поляка»[38] вовсе не препятствовало ему самозабвенно любить белорусский народ и защищать его интересы, как он сам их понимал, на всех международных форумах, симпозиумах и встречах, куда самих белорусов не допускали ввиду их недемократичности…

– Грамадзяне Беларусі! – заорал он. – Толькі што мне стала вядома, што расійскае ФСБ разам з здраднікамі беларускага народа з КДБ вывозяць дакументы з будынка КДБ у Мінску. Іх пагрузіць на самалет і адправяць у Маскву. Грамадзяне, гэта злачынства і прадухіліць яго – наш з вамі грамадзянскі абавязак! Калі архівы КДБ вывезуць ў Маскву – мы ніколі не даведаемся імены стукачоў і здраднікаў, гадамі аддавацца беларускі народ! Мы так ніколі і не вызвалімся ад прамаскоўскай дыктатуры, калі дапусцім, каб гэтыя архівы вывезлі. Грамадзяне! Часу няма, наш з вамі абавязак – дзейнічаць неадкладна! Усе – на штурм будынка КДБ! Спынім злачынную дыктатуру, баязьліва якая хавае імены здраднікаў! Жыве Беларусь![39]

Увы… в отличие от Беларуси, собравшиеся на площади люди не могли жить вечно, и для того, чтобы оборвать жизнь любого из них, достаточно было одной пули. Но Короткевичу было все равно – он больше думал о том, как уничтожить собственное агентурное дело в архивах КГБ в Гродно…


По периметру белорусского Майдана стояли городские автобусы, в них было и место для отдыха, и первая линия обороны. Начали выводить автобусы, они набивались людьми под завязку. Но многие так и бросились бежать по проспекту Независимости, благо главное здание КГБ было совсем недалеко.

Американец сидел в машине вместе с Дiдом и еще четырьмя майдановцами, настоящими а не местными из самообороны Майдана. У американцев было еще несколько машин и грузовик, чтобы вывозить системные диски, сам американец нервно тискал сотовый телефон, по которому постоянно связывался с кем-то. Другая рука была на руле.

– Deuce, you took position? What do you see?

– Report as cameramen on the perimeter? All profits? I need a good picture for press.

Машина продвигалась очень медленно, тут же бежали люди, и с оружием, и без, двигались автобусы и грузовики.

– Deuce, we have two mike. Report the situation…

Впереди уже были слышны отдельные выстрелы.

Внезапно что-то произошло.

Это нельзя было описать какими-то обычными терминами… не было ни звука, ни запаха, ни боли. Просто по улице разом прошла какая-то волна… невидимая – и в то же время видимо воздействовавшая на всех.

Сам Дiд почувствовал тянущий страх.

– Что это?

– Fuck!

Американец выругался, повернул руль, сбив кого-то. Машина вылетела на тротуар.

И тут новая волна, намного более сильная, накрыла их…


Дiд многое повидал в этой жизни. Он был в Донецком аэропорту, в старом терминале – вместе с десантниками ВСУ отражал атаки обкурившихся колорадов. Он был в Донецке и после его освобождения – когда по всему городу пахло гарью от сгоревшей бронетехники, своей и чужой, и от человеческих тел внутри – и от этого запаха просто наизнанку выворачивало. Он видел расстрелы и сам в них участвовал.

Но такого он не видел никогда.

Волна дикого, безотчетного страха накатила на него подобно приливной волне, унеся остатки разума, чести, вильного духа и всего прочего, что отличает украинского воина от колорадского бандита.

Ничего не осталось…

Кроме паники.

Он, не владея собой, начал дергать дверь машины… по тротуару, по проезжей части бежали люди с дико искаженными лицами… так же не владеющие собой. Это было страшно… те, кто подошел к зданию КГБ ближе всего, получили полную дозу неизвестного облучения и в панике бросились бежать, сметая все на своем пути. Бросились бежать и те, кто был чуть дальше… это походило на фильм, который Дiд как-то смотрел… со страшной, всемирной эпидемией. Эти люди просто спасались от невидимого, но всепоглощающего страха, а навстречу им валила толпа с белорусского Майдана, с площади Независимости.

И эти две толпы столкнулись…

Страшно описать, что бывает, когда сталкиваются две толпы… несколько раз такое было… в том числе и в Беларуси, когда после футбольного матча хлынул проливной дождь и толпа бросилась в ближайший подземный переход, ища укрытия… нашли. Но тут – было еще страшнее, потому что толпа была разгоряченной и потому что от страха было не скрыться… те, кто был ближе всего к зданию КГБ, просто потеряли человеческий облик…

Американцу каким-то чудом удалость дотянуться до Дiда и заставить его оставить дверь в покое. А вот один из самооборонцев открыл дверь… и ему тут же прищемили руку вместе с дверью, буквально раскрошив в кашу. Люди неслись на них… кто-то в панике полез на машину, кто-то ударился о борт… казалось, их просто швыряет, как в шторм. Страшно орал потерявший руку самооборонец… толпа неслась, как испуганные молнией лошади, оставляя затоптанных, раздавленных людей.

Вышибли стекло – и осколки хлынули на людей, режа до кости.

Это нельзя было описать словами…


Толпа немного схлынула… на асфальте виднелись растоптанные люди… кто-то пытался ползти… валялся автомат, а его хозяина не было. Американец, с искаженным лицом, достал какую-то коробочку, сглотнул таблетку, передал Дiду:

– Глотни…

Дiд трясущимися руками вытащил таблетку и кинул в рот. Его трясло… буквально колотило, стучали зубы.

– Що це?

– Випромінювачі. Психотронне зброю[40].

Самооборонец сзади потерял сознание.

– Конец…

Дiд сказал это на русском.

Волна страха откатывалась назад, подобно тому, как отливная волна идет за приливной. Внутри оставался какой-то мерзкий, холодный комок, тошнило…

Вдалеке виднелись бронированные «КамАЗы», такие же, как в Крыму, бронетранспортер с длинным тонким пушечным стволом в дырчатом кожухе[41]

Рядом остановился «Опель Монтерей», давно не выпускавшаяся, но популярная в Беларуси машина…

– What’s happening?

Американец достал телефон, переведенный в режим рации.

– Deuce, Raven here… Deuce, Raven here… check.

– Deuce, Raven here… check… c’mon…

Вместо ответа загремели выстрелы. Сначала где-то у здания КГБ – не было видно, где именно, из-за машин. А потом по «Монтерею» как кулаком вдарили – пулей разом вынесло все стекло и поразило водителя. Вторая пуля ударила по их «Фольксвагену», придясь в левую часть моторного отсека. Пуля шла под углом, сверху вниз, и потому сидевшему за рулем американцу вреда не причинила, но зато искорежила всю левую часть моторного отсека, вырвала с корнем колесо. Машина с громким хлопком осела… точнее, упала влево, взлетел искореженный капот, треснуло лобовое…

Дiд, который побывал под обстрелом снайперов в Донецком аэропорту, прекрасно знал, что это такое.

– Снайпер! Из машины!

Ему было проще всего – он сидел справа впереди, снайпер туда, видимо, не доставал, так как имел ограниченный сектор обстрела. Дiд и самооборонцы – все обстрелянные ребята – начали выскакивать из машины и занимать оборону за ней… хотя понимали, что для пятидесятого калибра автомашина не преграда, пуля пробьет и ее, и того, кто за ней. А вот американцам не повезло – их машина находилась полностью в зоне обстрела, и они своими глазами видели, как американца, пытавшегося занять позицию за машиной с автоматом и искать цели, отбросило назад, он ударился спиной о «Фольксваген» и упал на асфальт, уже без плеча и части шеи. Еще одна пуля прошла через заднюю часть немецкого джипа и ушла вниз, вырвав правое заднее колесо у «Фольксвагена» и повредив бензобак.

– Сюда! – заорал Дiд. – Сюда!

Оглянулся… за спиной было здание какого-то магазина… книжного, что ли. Окна были заделаны листами тонкого металла, дверь заперта. Дiд выстрелил несколько раз в замок…

– Сюда!

Они вломились в магазин… тут никого не было, только книги. Американец-координатор, ехавший в их «Фольксвагене», был с ними, а вот тем, что были в «Опеле», не повезло. Они увидели, как один пытался тащить другого… и в них попала пуля… удар был такой силы, что их отбросило на тротуар на целый метр. Раненый после падения пытался ползти, но снайпер хладнокровно прикончил и его.

Американец молча ломанулся в дверной проем, Дiд перехватил его и прижал к стене. Еще одна пуля ударила по моторному отсеку «Опеля», удар был такой силы, что капот взлетел бабочкой метра на два. Их «Фольксваген» с пробитым бензобаком задымился…

– Ты куда?

– Им надо помочь! – странно, но в критической ситуации и американец, сотрудник НТС, и украинский боевик перешли на русский.

– Им конец! Они мертвы! Надо уходить отсюда! Сейчас!

– Слава Украине!

Один из самооборонцев дал длинную очередь из «АКМ» по улице, тут же спрятался обратно. По железным щитам застучали пули. Дiд выглянул – секунды хватило, чтобы оценить ситуацию. Разворачивающийся «КамАЗ», наверняка бронированный, люди в черном, перебегающие, занимающие позиции на противоположной стороне улицы, нырнувший за остановку человек с длинной винтовкой в руках…

– Не стрелять!

Дiд оглянулся, пытаясь понять, куда дальше, и в этот момент снайпер достал одного из самооборонцев, пытавшегося стрелять через дверной проем книгарни. Самооборонец упал прямо в проеме, на чисто выметенный пол – потекла густая, почти черная кровь. По стене, выбивая фонтанчики, по листам жести барабанили автоматные пули.

– Уходим! Сюда!

К счастью, книгарня была старая, все старые магазины строили так, что сзади – еще одна дверь для приемки товара. Они вывалились через эту дверь в поразительно тихий и уютный белорусский дворик. По сравнению с тем безумием, что было на улице, это было как другая страна, другой мир. Какой-то мужик отпирал двери своего «Форда», он услышал шум, повернулся, с ужасом посмотрел на вооруженных автоматами людей. Не ошибся – Дiд пристрелил его одиночным, забрал ключи от машины.

– Поехали…

Американец был в шоке, его впихнули на заднее сиденье, он что-то причитал, переходя с английского на украинский, а с украинского на какой-то другой язык.

Дiд сел за руль сам. «Форд» с пробуксовкой тронулся, от подъезда с криком бежала какая-то женщина… плевать. Колорады – они и есть колорады. Главное – добраться до площади, там можно укрыться.

Поворот. Улица…

– Как так… – сказал американец, – как так… так… не должно было быть… не должно.

– Спецназ ГРУ, мать их е… – выругался один из уцелевших боевиков, и дальше русским матом…


Бандеровец ошибался – это был не спецназ ГРУ а группа ЦСН ФСБ, больше известная по предыдущему своему названию – «Альфа». Контрснайперы этой группы были вооружены винтовками Steyr HS50, теми самыми, с которыми были выиграны крайние чемпионаты по стрельбе на точность из винтовок пятидесятого калибра. Используя беспилотники, они засекли выдвижение на позицию американского снайпера – первым они ликвидировали его, а потом принялись и за других…

Кстати, это был именно тот американец, который участвовал в самом начале «белорусского Майдана» – расстреливал бойцов внутренних войск РБ первого сентября на площади Независимости.


Что касается произошедшего на проспекте Независимости, то данные о количестве погибших сильно разнилось – от двухсот до полутора тысяч человек. Белорусское государственное телевидение назвало цифру в двести человек и заявило, что эти люди погибли в давке, возникшей после предупредительных выстрелов в воздух. В качестве доказательства они предложили любым представителям ЕС пройти по больницам и моргам и убедиться в том, что на трупах не было огнестрельных ранений – все погибли в давке от множественных переломов. Однако ЕС не воспользовался приглашением.

Это было уже второе массовое побоище в до этого мирной стране менее чем за месяц.

Оппозиционные СМИ и многочисленные международные телеканалы называли другую цифру – от тысячи до тысячи пятисот человек, многие заявили, что при попытке штурма штаб-квартиры КГБ по демонстрантам был открыт автоматный и снайперский огонь, после чего они бросились бежать. Через день появилось даже видео, снятое некими независимыми журналистами с помощью камеры-квадрокоптера – на нем была снайперская группа, стреляющая из крупнокалиберной винтовки. Белорусское и российское телевидение, а также телевидение некоторых других стран назвали это видео ложью. На самом деле это была правда, только на видео были изображены снайперы ЦСН ФСБ России, ведущие огонь сначала по позиции американского снайпера, а потом и по подстрекателям бойни.

Но никто никому и ничего доказать не мог.


Вечером комиссар ЕС по международным делам заявил о том, что ЕС считает неприемлемой практику расстрела демонстрантов на улице силами правопорядка, уход президента страны и досрочные свободные выборы являются обязательным требованием ЕС для возобновления контактов. ЕС и США начинают готовить против Беларуси секторальные санкции, о которых будет объявлено в самое ближайшее время.

Заместитель министра иностранных дел КНР выступил с предложением провести расследование событий на проспекте Независимости и предупредил, что Китай не присоединится к санкциям против Беларуси.

Президент России заявил о недопустимости санкционной травли и о том, что в соседней стране полным ходом идет государственный переворот, который и стал причиной массовой гибели людей на проспекте Независимости. Он так опроверг информацию о том, что в Беларусь перебрасываются части ВДВ России, указав, что белорусская армия и милиция имеют достаточно сил, чтобы взять ситуацию под контроль и без посторонней помощи.

Где находится глава Беларуси и жив ли он – так никто и не знал…


С этого момента митинг в центре Минска, до этого только прираставший численно, начал съеживаться, подобно сохнущему листу. Шокированные и деморализованные люди больше не хотели насилия, они хотели просто разойтись по домам и забыть произошедшее. Те, кто участвовал в митинге, приходить уже опасались. Постепенно из сорока-пятидесяти тысяч митингующих осталось не более пяти-семи тысяч человек, самых отмороженных, отъявленных, проплаченных и готовых на все. Из них минчан было хорошо если третья часть, остальная часть – это либо высланные гастарбайтеры, либо люди с самого запада Беларуси, с Гродненской области, где поляков – четверть населения, у большинства в кармане – карты поляка. Эти готовы были идти на все, и на белорусском Майдане было не менее пяти сотен автоматов.


Место, координаты которого неизвестны. Точное время неизвестно

В принципе, русским быть не стыдно…

Учебник украинского языка, 11-й класс

Пришел в себя я, возможно, через час, а возможно, и через несколько дней. Сам не знаю когда…

Удивительно, но башка почти не болела. Только желудок крутило.

Я лежал в какой-то комнате, связанный. Руки болели, и сильно, – значит, связан был давно, но не веревкой, а широким скотчем, очень крепким – умно, такой не разорвешь. Место это было построено еще при СССР, судя по потолку и батареям, многократно покрашенным, вместо стекол были вставлены железные щиты, непокрашенные. Никакой мебели, на стенах – дырки от гвоздей и от висевших тут стендов; те места, где они висели, выделялись значительно более свежей краской по сравнению с выцветшей бледно-синей на оставшейся части стен. В тот же колер покрашены батареи, пол – скрипящий, из плохо обработанных и подогнанных одна к другой, крашенных коричневым досок. Место явно нежилое, но слышится какой-то шум… правда, не могу понять, откуда на полу – пыль, хорошо видны следы тех, кто приволок меня сюда и бросил. Я подполз посмотреть… ботинки явно не уставные, и не одинаковые. У одного одни, у другого – другие, рисунок подошвы не наш.

Ноги были не связаны – поэтому я сел, потом перебрался к стене и, опираясь на нее, поднялся на ноги. Перепилить скотч на руках можно было, наверное, о батарею – она крашена так плохо, что там эти капли, как пила, висят.

И что дальше?

Подошел к двери, осторожно прислушался. Да… что-то работает, какой-то шум. Замок внутренний, язычка не видно, но дверь что-то держит – наверное, снаружи замок. Сама дверь не стальная, выглядит хлипкой, но ломиться в нее со связанными руками бессмысленно – выломишь, и что дальше делать? Подошел к окну, торкнулся… нет, облом. Там снаружи еще и решетка. Не выломать.

И какого хрена происходит?

Я начал осматривать пол в поисках хотя бы гвоздя, но не нашел его. Чем больше я приходил в себя, тем сильнее хотелось жрать, крутило желудок – жрать хотелось так, что начинало мутить. Я подошел к окну, пристроился к батарее, начал тереться, чтобы распилить щедро намотанный на запястья скотч, и тут щелкнул наружный замок.

Зашли двое. Оба – здоровые, в черных штурмовых комбинезонах, на головах маски «ночь». Бронежилеты, но оружия нет. Ничего не говоря, подошли ко мне и повели.

Вышли в коридор. Крашен в тот же синий цвет, на стене – какие-то портреты плохого качества и плакаты по технике безопасности. Пол неровный, залит бетоном давно, с выщербинами, которые никто не заделывал. Впереди дверь.

Я вцепился глазами в плакат. По-белорусски написано!

Беларусь!

Дверь – открытая, ее никто не сторожил, и в дверной проем мы трое протиснулись с трудом. Впереди еще одна дверь, тоже приоткрытая, и выход в какое-то высокое помещение – отсюда вижу. Едва слышный шум, такой, который сопровождает труд людей. И еще какой-то ритмичный стук мотора и сипение.

Коридор кончился быстро, и я увидел то, от чего у меня перехватило дыхание.

Это было помещение, большое, с высоченным, под десяток метров, потолком и с кран-балкой, в него могло поместиться десятка три легковушек. Но их было всего с десяток, из них восемь бусов, только две легковые. Стук мотора и шипение раздавались от генератора сжатого воздуха, он нагнетал воздух в баллон, а затем сжатый воздух по шлангу подавался в распылитель. Распылитель держал человек в халате и наносил через трафарет какую-то надпись на борт желтоватого «Фольксвагена Транспортера», бронированного, только что крашенного, – стекла его были закрыты бумагой, чтобы краска не попала. Остатки краски виднелись на полу: значит, красили здесь.

Место это было явно деревенской машинно-тракторной станцией, большой. Я это знаю, я в детстве в деревне отдыхал, такого навидался.

Жрать хочу!!!

Людей в помещении было десятков пять, не меньше. Кто-то ходил у машин, но большинство собрались в задней части помещения, они снаряжались. Снаряжение было разложено перед ними на мешках, и от одного его вида по спине потек холодный пот. Глаз зацепился сначала за пулеметы Калашникова… их было несколько, не один, затем – за спаренные вьюки «Шмелей». Я видел, как заряд «Шмеля» попал в БМП – ее перевернуло от взрыва…

Эти двое поволокли меня дальше, подвели к командиру – тот стоял к нам спиной и о чем-то говорил по телефону. Придется подождать.

Следом за нами, со стороны разложенного на полу на мешках снаряжения, подошел чеченец. Я сразу понял, что это чеченец, – слишком долго пробыл там, сумею отличить практически любую кавказскую национальность. На нем был тяжелый штурмовой бронежилет с защитой паха, горжеткой, американскими бронированными наколенниками и, видимо, самодельной защитой рук и ног. Шлем «Алтын» под мышкой, автомат – сбоку на одноточечном ремне. Боеприпасы на поясе, сам бронежилет «чистый». Похоже, что один из последних вариантов «Ратника», там жизненно важные органы прикрывают пластины керамической наноброни, которые не пробивает триста тридцать восьмой «Лапуа».

Командир повернулся к нему.

– Ахмед, хьюна хумам ца хила?[42]

– Дик ду, – сказал он, с любопытством разглядывая меня, впрочем, без агрессии и ненависти в глазах.

– Кирадоттар д’адоло.

– Дик ду, – повторил чеченец и ушел.

– С этим что делать, товарищ подполковник? – спросил один из тех, кто меня вел.

Командир посмотрел на меня. Он был в такой же маске, как и все здесь, – не опознать. На шлеме, наверху, – баллистические очки.

– К Ленару в машину, – сказал он на русском. – Потом заберешь, как с охраной разберемся. Пусть смотрят за ним.

Что они задумали…

– Есть.

Меня поволокли в обратную сторону.

– Пожрать бы мне, – проталкивая слова через пересохшее горло, сказал я.

– Потом пожрешь.


Похоже, что я попал в одну машину со снайперами…

Снайперов было трое, у одного – Saco TRG, скорее всего, триста тридцать восьмого калибра, у двоих – «Ремингтоны 700» триста восьмого или трехсотого калибра. На всем оружии – глушители. Кроме того, в машине еще трое с автоматами, один – с каким-то огромным мягким кейсом, в котором разве что не крупнокалиберный пулемет был, двое – вообще непонятно кто, и оборудовано рабочее место оператора – складной стул, к стойке смонтированы блок и аппаратура, ЖК-экран, средства связи. Похоже на мобильную снайперскую группу с отдельным штабом, центром связи и управления. Машина, судя по всему, белый «Хендай»[43], большой и небронированный, – я видел его там, в здании МТС перед выездом.

Волки.

Я все-таки не первый год на войне, чтобы не понимать, что к чему. Во время второй чеченской Грозный брали в том числе и срочники, которым там вообще было не место. А в девяносто четвертом вообще совершили преступление, бросив на город сборные роты срочников и неприкаянных, необученных контрактников. Срочники не то что стрелять не умели – они даже не представляли, как это – выстрелить в человека. Вот и…

А теперь – понабрались опыта.

Сколько же мы воюем…

Если брать самое начало – то это семьдесят девятый год, штурм дворца Амина в Афганистане, затянувший нас в инфернальную воронку восточной войны и больше уже не выпускавший нас. Сколько с тех пор было мира? Да ни хрена! Даже когда мы думали, что нет войны… А Афганистан? А Таджикистан – там тоже наш спецназ рубился, пятнадцатая бригада, полковник Квачков, которого потом посадили. По сути… промежуток с девяносто шестого по девяносто девятый – только это и есть время, когда мы не воевали.

Сорок один год войн…

– Куда мы едем? – спросил я.

Никто не ответил. Чтобы проверить реакцию, я потянулся к аппаратуре, один из автоматчиков отбросил мою руку, лениво приказал:

– Сиди, не дергайся.

Я не знал, что задумал генерал, что задумали эти люди. Но почему-то был уверен, что ничего хорошего.

Поворачиваем. Сбрасываем скорость. Это – город. Раньше мы ехали по какому то шоссе, минут десять, потом еще минут двадцать по городу. Сейчас, видимо, у места, почти у точки назначения.

– Так, внимание! Пять минут, проверить снарягу и пакуемся.

Машина переваливается через лежачего полицейского, потом еще через одного. Едем дворами.

– Задачи все помнят?

– Так точно.

– Третья частота, через час – первая. Двойка – резервная.

– Проверяем камеры. Дик?

Заработал экран, появилось изображение.

– Есть. Бонд?

Изображение сменилось.

– Есть.

Камеры… у них портативные камеры. У каждого. Система управления боем с камерами у каждого бойца.

Фургон остановился, и снайперы вышли, каждый – в сопровождении своего второго номера. У вторых номеров у двоих – вместо «АК» – карабины Ar-15, у одного, видимо, наш «Вепрь» – я его узнаю по длинному и толстому стволу, у другого – то ли «Зброяр», то ли еще что, не пойму. Тоже с глушителями.

Оператор и один из автоматчиков остались в фургоне. Впереди водитель и еще до двух человек – наверное, тоже вооруженные.

Попадос, в общем и целом.

– Пожрать бы мне… – попросил еще раз я.

Пить – странно, но пить я не хотел.

Автоматчик достал из разгрузки «сникерс», сорвал обертку, протянул его мне. Я жадно стал грызть батончик зубами, кусать от него…


Снайпер – с винтовкой триста тридцать восьмого калибра, упакованной в кейс, а тот, в свою очередь, был упакован в большую длинную коробку – поднялся вверх на лифте. Его напарник – его винтовка была разобрана на две части – пошел по лестнице пешком.

Стальная дверь легко поддалась ключу. Они сняли нужную квартиру без особых проблем. Как и две другие. В одном случае пришлось разыграть целый спектакль – хозяевам сообщили, что у их сына, учащегося в России, проблемы со здоровьем, и надо срочно приехать. Как бы то ни было – они все равно бы проникли в эти квартиры, но снайпер считал правильным, что они обошлись хитростью, а не насилием. Белорусы не были врагами, и применять против них насилие не годилось…

За стальной дверью была обычная квартира, какую покупают, чтобы сохранить деньги, и потом сдают. Небольшая, но и не маленькая, в самый раз, с отличным видом, с жалюзи на окнах вместо занавесок, со стандартной мебелью «под ИКЕА». Широкая кровать, светлое покрытие на стенах. Похоже, квартира для сдачи богатым иностранцам, приезжающим в Беларусь на длительное время.

В дверь позвонили. Снайпер посмотрел в глазок, щелкнул замком. Это был напарник…

– Чисто?

– Ага.

– Помоги…

Основную позицию они устроили на кухне, потому что в большой комнате сильно мешал балкон. Устроили платформу, притащив подходящее по высоте спинки кресло и разобрав кровать – им нужна была ровная поверхность, на которой могли разместиться они оба. Матрац свернули, зафиксировали широким скотчем – теперь у них была опора, на которой можно было разместить оружие.

Сектор обстрела, правда, был так себе – градусов сорок. Но в этот сектор попадала часть набережной, большая часть Старовиленской улицы, на которой находилось американское посольство и практически весь сектор возможного зависания американских вертолетов, если они рискнут предпринять спасательную операцию…

Напарник снайпера пошел на балкон, чтобы установить метеостанцию, передающую данные прямо на его айфон, где была заранее загружена программа расчета точки попадания, – такие программы можно купить в Интернете за 9,99 доллара США под любой калибр и тип патрона. Снайпер приоткрыл окно и ослабил защелки. Пока не стоит открывать его полностью – привлечет внимание наблюдателя, но если придется работать, его надо будет открыть полностью.

Достал и выложил винтовку, вмял цевье в упругий скаток ватника. Присоединил магазин. Вернулся напарник, начал приводить в готовность свою винтовку. Он еще успел разместить веб-камеру с выходом на айфон на третьем этаже с тем, что если кто-то будет подниматься по лестнице, они бы это видели.

– Готов?

– С богом…

Второй номер настроил рацию.

– Сифон готов…


Минск, Беларусь. Старовиленская, 46. Здание посольства США в РБ. 11 сентября 2020 года

Посольство США в Минске находилось на улице Старовиленской, 46, через дорогу от модернового здания посольства Украины. В отличие от украинского посольства, которое архитектурой напоминало модерновый кинотеатр позднесоветского реализма, американское посольство находилось в двухэтажном, желтого цвета здании с колоннами, обнесенном высоким бетонным забором. Кроме того, были построены еще здания на территории, поскольку весь дипломатический персонал в одном здании поместиться не мог. Охрана здания была слабой, это не Багдад и не Кабул. В диктаторской Беларуси пусть и не совсем соблюдались права человека, но был порядок, и вряд ли бы кто-то решился напасть на американское посольство.

С другой стороны, Устав ООН определяет как агрессию в том числе и засылку на территорию противника бандгрупп и незаконных вооруженных формирований. Во времена Холодной войны – на такое следовал жесткий и однозначный ответ, заброска бандгрупп считалась вспомогательной мерой по разложению тыла, но когда-то… возможно, в восемьдесят девятом, после падения Берлинской стены и серии бархатных революций, возможно, в 1991-м, после августовского путча и развала СССР, возможно – позже, после событий в Сербии и особенно Оранжевой революции 2004 года на Украине кто-то решил, что теперь эти действия станут основными. И даже сейчас, после Египта, после Ливии, после Сирии, после второй Украины, это решение не отменялось, оно не было признано ошибочным. Больше крови! Бархатные революции становятся все менее бархатными, и кровь революции, свергшей Чаушеску, то, как мир ужаснулся этой крови, выглядит непередаваемо наивно на фоне творящегося сейчас беспредела, когда целые страны бомбят, а целые народы сталкивают лбами и наблюдают, как те дерутся. Теперь цена революции – развал страны и гражданская война, и эта цена выглядит желательной, такую революцию провоцируют, такую возможность не признают чудовищной, вовсе наоборот. Революция и гражданская война – действенный способ раз и навсегда убрать соперника с геополитической арены…

Так почему же, скажите мне, должна действовать норма о неприкосновенности посольств, если норма о неприкосновенности государств и обществ отменена явочным порядком. Да, конечно, люди сами свергают своих диктаторов, но ведь могут найтись и другие люди, те, что сами возьмут автомат и пойдут громить и жечь посольство, а то и захватят заложников. В Бенгази прозвучал первый тревожный звонок: разъяренная толпа разорвала троих американцев, в том числе и посла. В Египте толпе не удалось проникнуть в само здание, но удалось подняться на крышу, сбросить американский флаг (над ним тут же надругались) и водрузить вместо него флаг Аль-Каиды. Если посольство в центре страны мало того что занимается шпионажем, так еще и ведет подрывную деятельность, принимает «гражданских активистов», выдает им деньги на революцию, в дипломатической почте принимает и раздает таблетки… что, и сейчас считать такое посольство дипломатическим объектом?

А не пошли бы вы…


Минск был на осадном положении, и в посольстве США вовсю кипела работа. Принимались данные мониторинга от гражданских активистов в разных частях города, все это компоновалось и отправлялось в Вашингтон и в Брюссель. Поддерживалась связь и с остальными посольствами – конечно, само американское посольство находилось под постоянным наблюдением… но через дорогу было украинское, а еще подальше – молдавское, которое недавно было достроено, и непонятно на какие деньги. Поскольку американцы знали, что происходит в городе, и понимали, что могут быть эксцессы, небольшую часть сотрудников посольства отправили на родину, а вместо них прилетела небольшая спецгруппа морской пехоты США, которая усилила ранее существовавшую охрану. Эта спецгруппа входила в состав спецназа морской пехоты США и изначально тренировалась для усиления охраны дипломатических представительств США в кризисных районах. Их было двенадцать человек, в том числе два снайпера и два пулеметчика. При прочих равных это была солидная сила…

Но не сейчас…

Внутренний дворик был безопасным, но они ждали какого-то человека, и НТС попросило выйти и посмотреть, что творится на улице. С тех пор как в городе начались беспорядки и стрельба, милиция установила посты в начале Старовиленской и поставила еще машину на перекрестке, у посольства Украины. Было тихо. Не так давно сюда пробились агрессивные молодчики, но прибыла полиция и пресекла митинг, и с тех пор было опять тихо…

Бред Каннингэм, штаб-сержант Корпуса морской пехоты США, родом из Джерси, типичный WASP, курносый и с рыжиной в волосах, готовился выйти. Он уже не первый раз работал на прикрытии НТС и тайных операций, не первый раз выезжал в город обеспечивать встречи – поэтому у него была гражданская одежда и он знал, что делать. Он сбросил форму, надел джинсы и куртку с вставленными в нее керамическими пластинами, затем сунул во вшитую кобуру пистолет М9А3, а еще один, «макаров», положил в карман. «Макаров» был тяжелым, для бэк-апа[44] подходил плохо, но если что-то произойдет и придется стрелять, то лучше из «макарова», чем из «беретты».

Нацепив на нос очки «РейБан Авиатор», он вышел в крохотную дежурку. Здание, в котором квартировало американское посольство в Беларуси, было каким-то историческим, не новой постройки, и потому здесь все было крошечным и ужасно тесным. Не сравнить с новым украинским или казахским комплексами посольств – те-то строились с нуля. Каннингэм послужил и там, и там: Казахстан запомнился огромными пространствами и шикарными, но совершенно без архитектурного стиля домами, а Украина – проституцией и бьющей в глаза заброшенностью и нищетой. И чувством опасности…

– Как я вам?

– В вас трудно не влюбиться, босс.

– Да пошел ты…

Внизу их ожидал куратор, тот критически осмотрел морпеха и остался доволен.

– Мы выходим через десять минут. Займи позицию у украинского посольства.

– Вас понял. Опасаться чего-то конкретного?

– Просто смотри по сторонам. Не думаю, что КГБ есть до нас дело, но…

– Вас понял, сэр…

Они вышли из здания и пересекли двор. Двор тоже был маленький, меры безопасности посольства были слабые – здание старое, места очень мало и современные меры безопасности надо предусматривать уже на стадии проектирования. Да и кто будет нападать на американское посольство в Беларуси, скажите мне? И денег в обрез, а при дефиците основные средства направляются на самые угрожаемые направления, каким Беларусь никогда не была. Какой-то мерой были вкопанные по тротуару бетонные столбики… но это не мера, скорее, полумера.

Сержант Аламейда посмотрел в глазок, потом с лязгом отпер засов.

– Ни пуха, сэр.

– К черту.

С независимым видом Каннингэм шагнул за порог, дверь закрылась за его спиной. Вроде все чисто. Ничего необычного – домики, дорога, никаких высоток, никакого активного движения, ничего. Минск-то и раньше производил впечатление полупустого… когда приехала группа усиления, на них это произвело шок: они-то прилетели прямиком из Кабула. Здесь не было бородачей, ослов на дорогах, бело-желтых такси, непроходимой толчеи на улицах, завывания муллы, шпилей минаретов… ничего, что в сознании американского солдата ассоциировалось бы с опасностью. Проехала машина… редкие прохожие… снайперов тут точно нет – где ему сесть, снайперу-то? На крыше третьего этажа? Ага, и какой у него сектор обзора будет?

– Птица, доложи ситуацию, – проговорил наушник в ухе.

– Перехожу улицу. Все чисто….

Все действительно было чисто. Минск – уникально чистый город, в этом смысле Нью-Йорку до него далеко, даже после Руди Джулиани, который готов был сажать за брошенный окурок[45]. Здесь нет грязи, уличной еды, как в Нью-Йорке, охреневших в атаке таксистов… в общем, в диктатуре были свои положительные стороны.

Напротив было посольство Украины – непонятно, что это было раньше… похоже на какой-то модерновый кинотеатр… несколько этажей – и выгнуто, как новомодный телевизор. Места там было больше, чем в американском посольстве. Интересно, почему страна, находящаяся в таком катастрофическом состоянии, почему страна, которая, не стесняясь, просит помощи у всех, у кого можно, позволяет себе содержать такие роскошные посольства, причем не в Вашингтоне, а в Минске. Что это – форма коррупции? Или просто форма эксплуатации общественного блага, которую придумали украинские госчиновники? Почему, несмотря на то что в Украине вроде как установилась демократия и она изо всех сил пытается выполнить пакет требований для вступления в ЕС, почему здесь ничего не изменилось? Почему чиновники продолжают находиться в этом роскошном посольстве? И почему при этом страна просит списания долгов, ссылаясь на невозможность их отдать?

У ворот стоял украинский охранник. Он был открыто вооружен автоматом – украинский «Тавор» под 5,45, очень короткий. Увидев Каннингэма, он махнул рукой, и Каннингэм подмигнул ему в ответ. Несколько дней назад они таскали ночью из одного посольства в другое тюки с деньгами и еще чем-то. Надо было перетащить быстро, пока у белорусских наблюдателей пересменка, и они бежали бегом через улицу, таща на спине чертовы неудобные мешки, которые весили, казалось, тонну…

Весело…

Каннингэм встал на свое место для наблюдения, подумал, что надо достать телефон, а то ненормально просто тут стоять – и вдруг его внимание привлек один момент. Тут стояла машина белорусской милиции, и одна – еще дальше по улице. И вот он увидел, как та, что стояла дальше по улице, прокатилась через перекресток и дала сигнал. И вторая милицейская машина – такой же «Форд Эскорт» – резко развернулась и покатила следом за первой. Он увидел через стекло полицейских… милиционеров.

И насторожился.

Чтобы понять, что происходит, он пошел на перекресток – оттуда хорошо просматривались улицы на четыре стороны. И с ужасом увидел идущий от набережной огромный самосвал «КрАЗ», а следом шел, кажется, фургон.

И кабина у «КрАЗа» была какая-то не такая…

П…ц.

– Прыгун, я Птица, – выкрикнул он, – firecracker, повторяю – firecracker! Закрывайте базу, на хрен!

Слово firecracker (фейерверк) для прошедших Ирак означало «прорыв смертника», пешком или на заминированной машине.

– Птица, уточни направление, – с той стороны был опытный морской пехотинец, знающий, что к чему, он не стал переспрашивать.

– От реки! Юго-запад!

Американец бросился к украинскому охраннику:

– Дай автомат!

– Шо?

– Дай автомат!

Украинский охранник не проявлял понимания, поэтому Каннингэм просто вырубил его приемом карате и завладел автоматом. Присев на колено, он вытащил один за другим два магазина из разгрузки и сунул в карман. Теперь у него, кроме пистолета, был автомат и девяносто патронов к нему.

Все-таки Бред Каннингэм был очень опытным солдатом.

Он перебежал улицу, чтобы укрыться за углом здания, как раз в тот момент, когда раздался страшный грохот, прервавшийся многоголосым треском автоматных очередей. У него в айфоне была, как и у всех, видеокамера, он высунул телефон из-за угла и увидел страшную картину – «КрАЗ» врезался в забор и частично повалил его, от грузовика велся шквальный огонь из автоматического оружия по территории посольства. И кто-то лез из кузова на козыроек над кабиной, стреляя…

Черт.

Он перехватил незнакомый автомат… чертов буллпап, с «калашниковым» было бы проще. Тут же был израильский прицел «красная точка», тоже незнакомый, но прицел есть прицел. В конце концов, автомат делают для солдата, решил Каннингэм, ничего тут сложного нет. Он перевел режим огня на «очередь» и открыл огонь…

Террористы были у машины, один вроде упал, второй быстро развернулся и открыл пулеметный огонь. Американец успел убраться за угол, до того как пулемет начал крошить угол здания, за которым он укрывался. Он понял, что террористов много, и в одиночку он не отобьет нападение. Он был даже не уверен в том, убил ли того, первого, – на нем был шлем и, кажется, какое-то защитное снаряжение…

Раздались очереди и с его стороны… он увидел украинских охранников, ведущих огонь от ограды посольства. Потом он увидел летящий комок огня, и дымный след за ним… ракета ударила в машину, за которой прятались украинцы, и та исчезла в пламени разрыва.

РПГ. У них есть РПГ…

Пулемет продолжал вести огонь короткими очередями, и Бред Каннингэм вдруг подумал, что, оставшись в живых, он принесет большую пользу. При планировании спасательной операции парень, который только что был в посольстве, знает, как все там устроено, лично видел противника и знает, что от него ожидать, будет нелишним.

Еще одна ракета РПГ врезалась в правый верхний угол здания украинского посольства. Полыхнула вспышка, и полетели стекла.

Каннингэм сунул автомат под куртку, повернулся и бросился бежать по улице Коммунистической.

Зерна упали в землю, зерна просят дождя.
Им нужен дождь.
Разрежь мою грудь, посмотри мне внутрь,
Ты увидишь, там все горит огнем.
Через день будет поздно, через час будет поздно,
Через миг будет уже не встать.
Если к дверям не подходят ключи,
вышиби двери плечом.
Мама, мы все тяжело больны…
Мама, я знаю, мы все сошли с ума…
Виктор Цой

Шансов не было почти изначально.

«КрАЗ» с самодельно бронированной кабиной – точно такой же, какие использовались во время гражданской войны на Украине, – под косым углом ударил в плиту забора посольства. Плита, несмотря на то что выглядела внушительно, на самом деле не обеспечивала должной защиты и «КрАЗ» не остановила…

В бронированном кузове были два пулеметчика и стрелок. Стрелок одну за другой бросил несколько гранат-хаттабок на территорию посольства и подхватил автомат. Пулеметчик уже вел огонь на подавление по окнам второго этажа посольства из пулемета Калашникова, укрепленный самосвальный кузов и штурмовой шлем TIG с забралом практически исключали ответные действия против него.

Второй и третий бронированные банковские бусы обогнали «КрАЗ» и остановились напротив главного въезда на территорию посольства. Использование банковских броневиков – тоже привет с украинской гражданской…

Была единственная накладка: от украинского посольства открыли огонь… какой-то охранник с угла, один из нападавших, был ранен. В ответ открыл огонь пулемет, а потом на позицию вышли гранатометчики из резервного буса.

– Движение, на двенадцать!

Первая ракета «Шмеля» уничтожила машину, за которой была позиция украинских безопасников.

– Вторая!

Вторая ракета «Шмеля» ушла прямо в здание украинского посольства, врезавшись в самый его край. Полетели стекла.

– Пошли! Перекресток!

Тем временем один из стрелков прицелился в спину убегающему украинскому охраннику из короткого, тяжелого «Вепря» с магазином-четвертинкой[46].

– Оставь! – Ахмед, командовавший штурмовой группой, хлопнул по плечу стрелка. – Готовность пять!

Подрывник, тоже чеченец по национальности, за несколько секунд наклеил на ворота посольства готовый заряд, бросился в сторону и залег.

– Бойся!

Хлопнуло. Ослепительно вспыхнул термит.

– Вперед!


Американцы, пытавшиеся среагировать на атаку с фланга, ворота просто проморгали…

Четверо морских пехотинцев находились около ворот, и из оружия у них было три пистолета, и еще у одного – укороченное ружье. На посту на въезде было еще одно ружье – и винтовка (последняя там оказалась в связи с общим обострением обстановки в Беларуси), но от атаки хорошо подготовленных террористов это защищало не больше, чем молитва. Меры безопасности посольства не были рассчитаны ни на бронированные бусы, ни на противопульные щиты, ни на террористов, проходивших специальную полицейскую подготовку и умеющих штурмовать здания…

Когда Каннингэм на другой стороне заорал «Firecracker!» – капитан морской пехоты США Дэн Мейланд мгновенно оценил ситуацию. Два тура в Ирак, в Рамади, одно из самых опасных мест на земле, выработали у него реакцию на неприятности. Когда они стучатся к тебе в дверь, ты не говоришь «Только не это!», а двигаешь свою задницу в укрытие. Или сохраняешь спокойствие и начинаешь стрелять в зависимости от ситуации.

Капитан обернулся и увидел двоих энтээсников во дворе.

– Мик, уведи их в здание! – крикнул он. – Firecracker! Оружие свободно!

Из бронированной будки охранника на воротах выглянул дежурный:

– Давай винтовку! И закрывай ворота, на х…

Кроме ворот, существовала еще специальная система подпоров и ловушка – поворотные люки. В целом это могло остановить тяжелый грузовик.

Дежурный бросился внутрь, капитан успел схватить винтовку, когда грузовик протаранил забор и куски бетона полетели во все стороны.

– Ложись!

Капитан Мейланд подумал, что это смертник и грузовик сейчас взорвется: это было обычное дело для Ближнего Востока. Если такое происходит и ты не готов к этому – первым делом надо лечь там, где ты есть, потом занять укрытие, какое ближе всего. Капитан оказался за углом здания, но взрыва не произошло. Зато открыл огонь пулемет. Загремели взрывы… от осколков их уберегло лишь то, что они залегли.

– Контакт!

Капитан выстрелил несколько раз из своей «М4» в максимально быстром темпе, пока не понял, что это бесполезно, – пули просто рикошетят от кузова, пулеметчик находился слишком высоко. Рядом стреляли остальные, но и эффективность их огня была невысокой.

– Мик, справа! – капитан перебросил ему винтовку, оставшись с пистолетом.

Поняв замысел, морской пехотинец побежал направо – и в этот момент взрывом вынесло дверь.

Мик просто пропал в туче пыли и осколков, и капитан понял, что он либо ранен, либо убит…

– Контакт справа!

В пыли появились первые цели… капитан просто не поверил своим глазам… черная униформа и два огромных щита, один прикрывает с фронта, другой – слева, перекрывая им линию огня. Он успел крикнуть «отходим» – и тут две винтовочные пули попали в него…


– Нападение!

Когда начальник станции Дан Майлз ворвался в тесный зал, который занимала станция НТС в Минске, они не поверили своим ушам. Да, они слышали что-то во дворе, но подумали, что это начались беспорядки у посольства.

– Нападение! Мать твою, уничтожайте все!

Сам начальник станции подал пример, выдрав из стоящей открыто стойки жесткий диск и с силой ударив им об угол.

Их было всего несколько человек. Станция в Восточной Европе, можно сказать, тупик в карьере, а если и не тупик, то точно не трамплин. Четверо новичков, еще двое ожидают перевода – один в Кабул, другой в Тбилиси, – что является, безусловно, карьерным ростом и удачей. Тихая и мало что значащая в геополитических раскладах страна, не друг США, но и не враг до такой степени, чтобы вести тут активную подрывную работу. Основные задачи их станции – поддержка демократических движений в стране путем неофициального предоставления им ресурсов (в месяц они раздавали от двухсот до пятисот тысяч долларов), ведение электронной разведки против белорусской системы ПВО (как наиболее опасной компоненты белорусской армии), разведка против баз российского спецназа на территории Беларуси, получение информации о планах и намерениях диктатора (по возможности), отслеживание белорусских оружейных сделок (у них было достаточно невостребованного оружия от Советской армии и возможности по производству и модернизации систем ПВО). Здесь не было того, что у всех на слуху: ни Аль-Каиды, ни исламского государства, ни наркокартелей, ни зловещего Путина. В Беларуси не было террористических организаций и практически не было преступности. Потому-то и к нападению никто не готовился…

Все вскочили с мест, начали сгребать в кучу бумаги – их надо было положить в специальный контейнер (тележки не было) и отнести в печь. Контейнер, как и положено, находился в комнате по центру.

– Давай!

Теперь перестрелка слышна была отчетливо. Звуки выстрелов сливались в сплошной непрекращающийся треск.

Кто-то вломился в комнату… это был морской пехотинец, каска сидела криво, в руках – автомат.

– Они уже в здании! Сколько надо времени!?

– Несколько минут.

– Их нет!

Морской пехотинец закрыл дверь и пропал.

– Поджигаем здесь! – закричал Майлз. – У кого зажигалка?! Зажигалка!

Ни у кого не было зажигалки… в американских правительственных зданиях теперь запрещалось не только курить, но и иметь при себе сигареты, и потому кто курил – оставлял в машине сигареты, а вместе с ними, естественно, и зажигалку.

Зажигалки не было.

Майлз бросился к сейфу и начал открывать его. Там помимо флешек со свежими кодами было несколько пистолетов. А Каррингтон Смит, самый молодой из всех и единственный, у кого был опыт армейской службы, выскочил за дверь, чтобы посмотреть, что происходит.

Тут погас свет…

Коридор был прямой, что очень хреново, и Смит в полутьме увидел в самом начале коридора что-то наподобие щита с гроздью фонарей по центру, и морских пехотинцев, пытающихся вести огонь из-за дверного проема. От щита тоже вели огонь, он увидел, как трассеры бьют по стенам… вот одна из пуль пропала у двери, и морской пехотинец, только что стрелявший, упал. Его втянули внутрь, щит продвигался вперед… и вот пули ударили уже у стены совсем рядом с ним… если бы он просто вышел в коридор, а не смотрел с колена, то был бы уже мертв. Он поспешно шарахнулся назад.

– Они в коридоре!

– Отойдите!

Майлз начал стрелять из «Беретты» в гору бумаг и компьютерных дисков, надеясь, что она загорится.

– Стреляйте!

– Дайте пистолет!

Смит, получив свою «Беретту», засел за столом, прикрывшись им, и направил пистолет на дверь.

– Нет!

Рядом была Мелинда, она только что пришла к ним из Йеля. Гвоздичные сигареты, черные очки и огромное самомнение.

– Не стреляй! Мы не должны сопротивляться! Они нас убьют!

Куча дисков и бумаг наконец-то задымилась.

– Нет!

Она готова была сдаться без боя. Ее аналитические способности, признанные всеми, не говорили о том, что бывают моменты, когда надо просто драться, даже если шансов нет. Она просто была из другого теста – как и большинство НТС.

Смит оттолкнул ее, и в этот момент дверь вылетела… он даже не запер ее. Он и, кажется, еще кто-то начали стрелять из пистолетов по черному щиту; в ответ точно ударил автомат… пули легко пробили стол и монитор, и Каррингтон Смит опрокинулся назад. Последнее, что он слышал, как Мелинда кричала по-русски: «Мы сдаемся, сдаемся!». И подумал, что она все-таки конченая дрянь…


США, Вашингтон. ДС. Белый дом. Пенсильвания авеню 1600. Зал заседаний Совета национальной безопасности США

Информация о захвате американского посольства в Беларуси неизвестными первой поступила в Госдепартамент США. Посол США в Беларуси Гарриет Троуб успела передать сообщение о начале штурма американского посольства до того, как связь оборвалась.

Теперь АНБ переориентировало спутник, использовав для этого большое количество драгоценного топлива. Передача должна была начаться в ближайшие минуты.

Новое одиннадцатое сентября…

Председательствовал вице-президент США, он прибыл из Военно-морской обсерватории, когда все это началось. Кроме него были госсекретарь США, министр обороны, командующий (комендант) морской пехоты США, чей дом был неподалеку, помощник президента США по вопросам национальной безопасности. Директора НТС (Национальная тайная служба), ДБР (Департамента безопасности Родины) и командующий АНБ (Агентства национальной безопасности) были на связи со своих рабочих мест – им отлучаться было нельзя, они должны были держать ситуацию под контролем со своего рабочего места. Самого президента тоже не было, он совершал поездку по стране, и его не было в Вашингтоне. Кроме того, ждали еще несколько человек, специалистов по странам бывшего СССР и по борьбе с терроризмом, в частности, бригадного генерала Патрика Логана, бывшего командующего «Дельтой», и адмирала МакРейвена, бывшего командующего американским спецназом и командиром на месте в операции «Копье Нептуна»[47].

Но их пока не было.

– Где спутник? – раздраженно спросил вице-президент. – Почему его нет? За что мы платим деньги?