Анна и Сергей Литвиновы - Аватар судьбы

Аватар судьбы 1378K, 252 с. (Комиссия по контактам (Агент секретной службы)-7)   (скачать) - Анна и Сергей Литвиновы

Анна и Сергей Литвиновы
Аватар судьбы

© Литвинов С. В., Литвинова А. В., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Роман, равно как все его части, является плодом вымысла авторов. Любое сходство характеров/ситуаций/обстоятельств, а также имен героев и географических названий с реальностью является исключительно случайным и лежит целиком и полностью на совести читателя.

Всякое упоминание реально существующего или существовавшего лица объясняется лишь художническими задачами – оно является в конечном счете продуктом авторского воображения и ни в коем случае не должно быть расценено как попытка принизить его (лица) заслуги и достижения.


Наши дни

Полковник Петренко

На длинные июньские выходные полковник Петренко решил отправиться в Питер. Вместе с любимыми девочками – женой Олечкой и дочкой Юлечкой. Вроде ситуация в стране и мире была хоть и непростой, однако не предвещала ничего, что требовало его непременного присутствия в столице. А в городе на Неве, откуда он и его барышни были родом, они, все вместе, не бывали, почитай, лет десять. Полковник сам в командировки туда мотался – неоднократно. Олечка бывала еще чаще – навещала тещеньку, подружек, улаживала проблемы с квартирой. Даже Юльку они отпускали с друзьями – напитаться благородной северной культурой и порезвиться. А вот втроем – он даже запамятовал, когда ездили. Да и вообще, вместе не отдыхали, можно сказать, целую вечность: все служба его непростая виновата, то спецоперация, то усиление, то доклад первому лицу.

Хотя все условия для пребывания в Питере у них имелись. За семьей числилась целая четырехкомнатная квартира в старом фонде, на Лиговке, бывшая коммуналка. Правда, запущенная. Без ремонта обходившаяся чуть не с тридцатых годов. Меж ним и Олей было уговорено: когда полковник уйдет в отставку, они вернутся на родину, в Северную Пальмиру. Деньжат поднакопив, приведут жилище в порядок. Купят хороший паркет, сантехнику и обои. Наймут мастеров. Да они и сами белоручками не были. Оля могла обои наклеить, плитку уложить. А Петренко с сантехникой и электрикой прекрасно управлялся.

Можно было, конечно, в фатеру жильцов пустить, получать неплохой профит – вдобавок к невеликому полковничьему денежному довольствию и Олечкиному библиотекарскому жалованью. Однако они совсем не крохоборы были, скорее, бессребреники. К тому же противно: кто-то совершенно посторонний будет в их жилище ютиться, на диванах спать, в ванной намываться. И недостойно (Петренко считал) для российского офицера, начальника сверхсекретной комиссии, сдавать собственное жилье внаем, словно он барыга какой-нибудь. Вот и пустовало жилище близ Московского вокзала – их нечастых визитов дожидалось.

К нынешней поездке Олечка прекрасно подготовилась: заказала билеты в театр Додина и «Мариинку», разузнала, какие выставки будут в Русском музее и Эрмитаже, навела через подружек справки, в каких кафе можно столоваться вкусно и недорого.

Поэтому прожили три дня в родном городе, словно туристы. Даже специально друзьям-однокашникам не сообщали, что приезжают. Кроме обязательной музейно-театральной программы, много гуляли. Июньский Питер и белые ночи прямо-таки зазывали на проспекты, в сады и парки. Летний сад, правда, в обновленном виде совершенно им не понравился, обплевались. Зато Таврический и возрожденная Новая Голландия оказались выше всяких похвал. Вдобавок на катерке по Мойке-Фонтанке и каналам катались, на «ракете» в Петродворец выезжали. Погода царила роскошная: солнце долго не скрывалось за горизонтом, влажный ветер с Балтики вымывал с прямых проспектов все автомобильные миазмы, и долгими, теплыми, светлыми вечерами радостные многоязыкие толпы сидели на Невском за столиками, как на каком-нибудь Монмартре.

Всем поездка выдалась удачной, единственное – дочь, первокурсница Юлия, временами (по выражению Олечки) их обоих выбешивала. Петренко сам старался не обращать внимания, не раздражаться – но не получалось, и он, чтобы не вносить раздор в семью, возбуждался, но не возмущался, а только зубами порой скрипел. И все потому, что создавалось впечатление: отроковица вроде бы с ними, в семье находится, наслаждается, как они, красотами и культурным богатством Питера – а на деле пребывает где-то далеко-далеко. Ни на долю секунды, казалось, Юлечка не отрывалась от своего смартфона. Стоит присесть на минутку – в кафе, на лавочку в Петродворце, на скамейку катера, везущего по Мойке-Фонтанке, – телефон тут как тут. Юлечка ныряет в Сеть, включает службу быстрых сообщений – и только «месседжи» блямкают, и пальцы по виртуальной клавиатуре порхают. Непрерывное идет общение с посторонними гражданами и гражданками. Как будто они не втроем, своей маленькой дружной семейкой отдыхают – а с ними таскается огромный хвост разнообразнейших Юлькиных друзей! Честно говоря, полковника только мудрая супруга и удерживала от того, чтобы не взорваться, не наорать на дочерь, не вырвать телефон и не зашвырнуть его в канал. «Терпи, – исподволь уговаривала она мужа, пока юница не видит, и по плечу поглаживала, – время сейчас такое, она молодая, все они нынче в своих фейсбуках-инстаграммах сидят, лайки собирают!» Приходилось полковнику терпеть, стараться абстрагироваться.

В предпоследний день отправились на новую сцену «Мариинки» – девочкам, в особенности Оле, надо ведь было составить впечатление о недавно открытом сооружении. В итоге самому Петренко понравилось: чистенько, светло, эскалаторы. Отделка на Янтарную комнату намекает, питерскую красу. Однако рафинированная Олечка оказалась полна скептицизма: вокзал вокзалом! Дочка тоже, мамаше подражая, десяток нелицеприятных фоток интерьера и экстерьера сделала и, с соответствующими комментами, в Сети разместила. На балете полковник благополучно вздремнул – имелась у него способность спать сидя, чуть не с открытыми глазами, не выдавая себя ни всхрапыванием, ни заваливаниями.

А вышли после спектакля на берег Крюкова канала – красота, еще светло, хоть время к одиннадцати, погодка теплая, радостная толпа вокруг – поэтому решили прогуляться пешком до Лиговки. Путь не близкий, да когда еще выдастся по летнему Питеру пройтись – ведь завтра вечером домой, в Первопрестольную, отправляться. Но не успели даже до Садовой дойти – вдруг звонок: подал голос личный петренковский служебный телефон, с которым никогда не полагалось расставаться (а полковник, в полную противоположность дочери, рад был куда-нибудь сотовые забросить и хотя бы в праздники о них не вспоминать!).

Звонил секретарь куратора – а это означало, что звонок суперсерьезный. Когда Петренко год назад назначали начальником сверхсекретной комиссии, он все гадал: кто станет теперь его непосредственным руководителем? Как будут строиться связи и отношения с начальством? Он издавна знал, что комиссия подчинена непосредственно первому лицу, больше того, даже о ее существовании ведал только самый ограниченный круг лиц: президент, министр обороны, начальник Генерального штаба… Однако кто ей непосредственно управлял? Ведь не может быть, чтобы его, как начальника комиссии, каждый раз на доклад вызывало непосредственно первое лицо, не правда ли?

Так и случилось: президент делегировал свои полномочия в части руководства комиссией куратору – абсолютно надежному человеку из своего близкого окружения, довольно известному для того, чтобы его знали и боялись все служивые и чиновники, но не достаточно мелькавшему на телеэкранах, чтоб его ненавидела оппозиция или народ. На взгляд полковника, куратор – по имени Павел Андреевич Сухотин, а по должности заместитель главкома Совета национальной обороны – занимал четвертое-пятое место в окружении президента и имел к нему постоянный доступ. А это давало полную гарантию, что вопросы комиссии будут решаться на самом верху.

При первой же встрече куратор, умный, спокойный и дельный, полковнику Петренко понравился. С ним можно было работать. Единственная проблема – со временем у нового непосредственного начальника обстояло туго. Понадобится полковнику с ним встретиться – следует высказать свое пожелание секретарю и порой неделями ждать. А сам куратор, если ему нужно, вызывает на прием, как нарочно, в наиболее неудобное время. Например, как сейчас – в ночь на последний из длинных июньских выходных.

– Павел Андреевич ждет вас завтра у себя, на объекте два, в час дня, – молвил секретарь («объектом два» звалась в чиновничьем обиходе госдача куратора). – Доклада от вас не требуется, время беседы – пятнадцать минут. Куда за вами подать машину? – Так было меж ними принято: за Петренко заезжал один из автомобилей Сухотина, чтобы не морочиться с пропуском в особо охраняемую зону.

– Вы знаете, я сейчас в Петербурге нахожусь… – начал Петренко.

– Сейчас решим этот вопрос, – перебил его секретарь, – оставайтесь на линии.

В трубке заиграла музычка, как в каком-нибудь средней руки автосалоне. Через минуту секретарь снова подключился:

– Ваш поезд завтра. «Сапсан», в шесть сорок пять утра, билет будет в кассе номер тридцать восемь. Поезд прибывает на Ленинградский вокзал в десять тридцать. Я распоряжусь подать за вами машину в двенадцать – домой или в офис?

– Лучше на работу, – молвил Петренко, вовремя сообразив, что перед встречей с куратором надо по своей линии со свежими совсекретными сводками ознакомиться – мало ли что случилось, вдруг Павел Андреич спросит, а он и не знает.

Секретарь отключился, а полковник принялся звонить дежурному по комиссии – распорядиться, чтобы за ним прислали завтра разъездное авто на Ленинградский вокзал.

От своих он отстал шагов на десять, а когда нагнал, Олечка повернула к нему сочувственное лицо:

– Что, вызывают? – супруга у него всегда с пониманием относилась к службе, никогда не возмущалась тем, что его часто не бывает с семьей в праздники и выходные; и любой отпуск, как сейчас, могут испортить. Хорошо хоть, всего один день у него отобрали, а целых три они вместе, втроем, на родине провели.

* * *

Куратор, что характерно, пригласил Петренко пройтись. Встретил у входа в дом, коротко пожал руку, указал на вымощенную плиткой дорожку меж сосен. Скорей всего, желание провести разговор на воздухе означало, что беседа будет особо конфиденциальной. В доме Павла Андреича наверняка профилактически слушают – и служба охраны, наверное, и тайная полиция. А вот на открытом воздухе организовывать прослушку до сих пор технически сложно, поэтому тут писать Сухотина вряд ли будут без особых на то оснований. Тем страннее и мельче показался полковнику, по сравнению с этим соображением, завязавшийся разговор.

– Знаете ли вы, полковник, – начал куратор, – организацию, что именует себя «древлянами»? Что-то вроде секты или подпольной группы?

Петренко порылся в памяти, но ровным счетом ничего не вспомянул и честно сказал:

– Никак нет, не знаю. А должен?

– Думаю, должны.

– Виноват, исправлюсь.

Куратор поморщился.

– Только не надо обещать мне к завтрему подготовить доклад. У меня и у президента по линии других спецслужб информация об этих чудиках имеется. У меня к вам другое поручение. Вам, полковник, следует получить о древлянах информацию из самых первых рук. Кто такие, сколько их, декларируемые и действительные цели, кто за ними стоит. Замечу, что о себе секта предпочитает не распространяться. По-хорошему, вам, полковник, следует внедрить в эту организацию своего человека, по возможности, как можно ближе к лидеру. Справитесь?

– Я уверен, что справимся, Павел Андреевич, только один вопрос: почему вдруг мы? Вроде не комиссии это задача – религиозными или псевдорелигиозными сектами заниматься. Наше дело – все загадочное, таинственное, необычное…

– Охотно отвечу, почему вдруг вы. Дело в том, что руководителем секты является некто Зубцов. Знаете такого?

– Полковник Зубцов? – вытаращился Петренко. – Он раньше служил у нас, в комиссии?

– Вот именно, – кивнул куратор.

– Был начальником научно-исследовательского отдела, ушел в отставку году в двухтысячном…

– В девяносто девятом. Вы его знали?

– Так точно. Встречались.

– И какое у вас о нем мнение?

– Человек он умный, хитрый… Мне тогда казался служакой до мозга костей и, безусловно, человеком преданным. Впрочем, люди меняются.

– Вот и расскажете мне, каков он сейчас. Насколько я понимаю, раз Зубцов начальником отдела в комиссии служил, он к наивысшим тайнам страны был допущен? Например, о Посещении?

– Вероятно, был. Да что я говорю – наверняка был!

– То-то и оно. Не стал ли он свои знания нынче в личных целях использовать, а, полковник?

Петренко ничего не ответил, куратор выдержал паузу, а потом сказал:

– Вот об этом вы мне, Петренко, и доложите. Спешки особой, я думаю, нет. Но и не тяните. Надежно и безопасно внедрите к ним своего человека.

Они сделали круг по участку и снова вернулись к дому.

– Не смею вас дольше задерживать, – куратор протянул Петренко руку и поспешил внутрь особняка.

Полковник отправился к зданию, где сидела охрана госдачи. Сейчас его снова усадят в машину с мигалкой и отвезут, куда он скажет. Он решил вернуться в расположение комиссии и посмотреть имеющуюся во всех источниках информацию о Зубцове и древлянах. И подумать над тем, кого внедрять в секту. Впрочем, ответ на последний вопрос почему-то всплыл мгновенно и сам собой. И чем дольше полковник думал, тем очевиднее – делать так и никак иначе! – это решение становилось.


Несколько дней спустя

Варя Кононова

Никто и никогда не дарил ей столько радости и счастья, как Данилов.

И ни с кем она не испытывала столько терзаний и проблем, как с ним.

Дело, разумеется, заключалось не в том, что она была (как многие российские женщины) в душе мазохисткой. Когда возлюбленный бьет ее, пьет, обижает, изменяет – а она от этого только тащится и еще сильнее по отношению к нему растекается. Варя была душевно и физически абсолютно здорова (иначе бы ее просто не взяли служить в сверхсекретную комиссию). Да и Данилов нисколько ее физически или морально не мучил, сознательно или даже нечаянно. Просто имелись между ними барьеры, которые мешали ей любить его навсегда, целиком, безоглядно. Начать с того, что она, встречаясь с Даниловым, самым прямым и непосредственным образом нарушала устав: все ж таки он являлся, ни больше ни меньше, объектом, который находился у комиссии в разработке. Пусть разработка и приостановлена. Пусть в данное время ничего предосудительного Алексей не совершает. Но, тем не менее, факт остается фактом: Данилов до сих пор числится в досье как один из потенциально угрожающих факторов. Если б любимый начальник, полковник Петренко, недавно ставший главой комиссии, узнал об их с Алешей связи, он бы по головке ее точно не погладил. До увольнения, наверно, дело бы не дошло – но выговор, а то и предупреждение о неполном служебном соответствии она бы точно схлопотала. И строгую указивку оставить Данилова в покое.

А оставлять ох как не хотелось! Пусть даже противоречие меж любовью и долгом оставалось не главным и даже не самым высоким барьером меж Лешей и Варей. Чего стоило иное: его немыслимые, нечеловеческие способности! Сначала-то, конечно, страшно приятно, когда вдруг он вырастает у твоей постели с порезанной, истекающей соком грушей: пожалуйста, угощайся, дорогая. И только потом понимаешь: где-то в глубине сознания (а может, даже подсознания) ты ведь хотела именно грушу! И он – похоже, еще раньше тебя самой! – это желание, таящееся у тебя внутри, сосканировал и бросился выполнять. Бр-р-р! Это ведь ужас, если подумать! Жить – да хотя бы просто находиться рядом! – с человеком, который всю тебя, до самого донышка, насквозь видит! А если ты вдруг чего дурного или совсем уж запретного захочешь?! Или подумаешь о нем плохо?

А скажешь ему про свои опасения – Данилов только хохочет: ерунда, выдумываешь ты все, что я мысли твои читаю, фантазируешь, у тебя воображение слишком развито! Я, говорит, специально, когда мы рядом, чтобы не смущать и даже случайно ничего не увидеть, ставлю полный блок. Образно говоря – в стакан с глухими стенками залезаю. И твои внутренние переживания, мысли и хотения для меня – полное табу. А если я вдруг догадываюсь о чем-нибудь, то это происходит, как бывает с любым, самым деревянным, обычным человеком – просто озарение любящего сердца. И не надо приписывать мне мефистофельские способности.

И хочется ему, конечно, верить – да не верится. И его магические способности для нее по-прежнему самая мощная и высокая преграда между ними. А возможные дети? Не то чтобы Варя их прямо так хотела-хотела, что жить спокойно не могла. Для нее все равно служба и любовь пока на первом месте оставались. Но она ведь уже не девочка. Как говорится, слегка за тридцать. Биологические часики тикают. Однако представить, что Алеша вдруг станет отцом ее сыночка или дочки, она никак не могла. А вдруг ребенок тоже необычным окажется? Положим, Данилов научился своими необычными способностями управлять, их на пользу себе, да и обществу, обращать. Однако сколько ему пришлось перед тем передряг пережить! Представить, что ребенок его таланты унаследует и, благодаря ее неразумности и недальновидности, так же будет мучиться, она не могла.

Во всяком случае, когда Данилов недавно заикнулся, мол, не пора ли им жить вместе, она… О! Если бы на его месте был другой! Другой человек, которого она, естественно, любила бы так же сильно, как Алешеньку! Или хотя бы вполовину меньше! Да Варя посчитала бы себя самой счастливой женщиной на земле! Она б ни секунды не сомневалась – бросилась со всех ног и перевезла к нему свои вещички. Но как только это предложил Данилов… Для начала с ней случился ступор: значит, он теперь будет все время ее слышать? И что она думает по поводу собственного целлюлита? Или слишком большой груди? Или его манеры разбрасывать по всем комнатам носки? Или что он никогда ее стряпню не расхваливает – принимает пищу, как должное, будто заказанную пиццу жрет, а она старалась, мучилась! Да мало ли еще в ее жизни бывает дел, соображений и фантазий, которые она хотела бы ото всех скрыть, а от него – тем более?! И на прямое предложение Данилова она столь же прямо ответила то, что думала: «Нет, Алеша, прости, я не уверена, что смогу жить с тобой». А он, разумеется: «Почему?!» А она: «Я же тебе объясняла: мне всегда будет казаться, что ты сканируешь мои мысли, желания, чувства». А он (раздражаясь): «Я тебе тысячу раз говорил, что по отношению к тебе, благодаря огромному уважению, я никогда этого не делал, не делаю и делать не буду!»

– Но ведь если захочешь – сможешь делать?

– Смогу, но не буду.

– И все равно я буду чувствовать себя с тобой не в своей тарелке. Прости.

Он (постепенно закипая): «Значит, когда мы лежим вместе в постели, ты в своей тарелке? Или когда встречаемся раз в неделю и ходим в пиццерию или в кино – тебе тоже нормально? Даже хорошо, если я вдруг твои мысли-желания считываю? А жить вместе – никак? Ах, ах! Вдруг я увижу в тебе что-то ужасное – страшное – запретное!»

Послушали бы их со стороны – он просит ее жить вместе, она отнекивается, – подумали бы: сумасшедшая! Особенно если бы знали, что она любит его всем сердцем и больше жизни (извините за выспренность). Но сожительства с экстрасенсом никому не пожелаешь. Вдобавок первый барьер сразу поднимается – тот самый, под именем «чувство долга»: если они будут проживать в одной квартире, гораздо выше вероятность, что у нее на службе узнают, что она делит свою постель и сердце с тем, с кем даже встречаться ей ни в коем случае нельзя.

Вот в таких довольно растрепанных чувствах явилась в тот день на работу Варя Кононова. После вчерашней ссоры они с Даниловым хоть и помирились, и скрепили мир добрым сексом, да только ночевали по-прежнему раздельно: он у себя дома, она в своей квартире. А раз продолжалась меж ними антиномия, сиречь неразрешимое противоречие, и выхода из нее не было видно – с утра Варю все на службе раздражало. И повышенные меры секретности бесили: подумать только, двум офицерам на входе пропуск последовательно предъявлять, хоть оба прекрасно ее знают, а потом еще отпечаток пальца у лифта сканировать! И то, что сидят они в помещении без окон, в подвале, на глубине десятиэтажного дома – чтобы ни одна ядерная ракета не повредила, хотя нужны ли они хоть чьей-то ракете? И то, что кабинетик у нее крохотный, и пребывает она весь день одна, лишь в экран компьютера впиливаясь. И то, что отделано присутствие деревом, с официозным шиком времен шестидесятых – а с тех пор в офисе комиссии ни разу ремонта и не делалось…

А тут еще начальник вызвал. Полковника Петренко Варя нежно любила (как начальника, разумеется, как начальника) и почитала справедливейшим существом на земле, однако нынче ей с ним ни видеться, ни разговаривать ни о чем не хотелось. Тем более понятно, что речь о службе пойдет, а у нее настроение – хоть рапорт об увольнении пиши.

Петренко, конечно, почувствовал ее угнетенно-раздраженное состояние – они почти пятнадцать лет вместе работают, никаких экстрасенсорных способностей не надобно, чтобы постичь собеседника. Однако служба есть служба, он только чаю попросил заварить да вазочку с конфетами из бара за панелями вытащил: «Лопай, Варвара, стимулируй мозговую деятельность, она нам очень понадобится». А потом завел разговор, из коего незаметно вытекло задание, сиречь – приказ: она, майор Кононова, должна под прикрытием внедриться в организацию неких «древлян», руководимую бывшим сотрудником комиссии Игорем Михайловичем Зубцовым.

– Зачем?! – прежде всего спросила Варя. Она была поражена.

Петренко указал наверх, в потолок – не моя, мол, идея, приказ с самого верха.

– Но почему вдруг нам, комиссии, интересны эти древляне?

– Объясню тебе, хоть и не должен этого делать. Зубцов ведь у нас служил. Он может использовать техники и технологии, которыми владеют наши офицеры, чтобы: а – вербовать новых членов; бэ – удерживать их в секте, вэ – готовить их к противоправным действиям. Выбирай, что тебе больше нравится.

– Чепуха какая! Да этим техникам сейчас любого на семинаре обучат – за две недели и пятьсот долларов.

– Вдобавок, – продолжил Петренко, – у него была высшая форма допуска – Зубцов осведомлен о самых важных гостайнах. Вдруг он начал разбалтывать сектантам то, что знает? Или вот-вот начнет разбалтывать?

– Но почему я, товарищ полковник? Я ведь совершенно не подготовлена! Никогда под прикрытием не работала. Больше того, даже представления не имею, как это делается.

– Ну, во‑первых, работала, хотя сама об этом не знала[1]. И прекрасно все получилось. А во‑вторых, мы ведь тебя не в бандитскую группировку внедряем. Не во вражескую разведшколу. Мирная секта со своими легкими причудами.

– Почему же она тогда нас заинтересовала, раз мирная?

– Повторяю еще раз: заинтересовала не нас. Это приказ сверху. А почему именно ты, поясняю. К древлянам этим, как в спецслужбу, нельзя постучаться и записаться. Наоборот, подобных инициативщиков они как раз не берут, сторонятся. А вербуют, напротив, тех, кто им сам оказывается нужен. А нужны им бывают как раз люди: а – молодые, бэ – высокообразованные, вэ – с образованием не гуманитарным, а естественным, желательно высокого уровня, а ты у нас все-таки МГУ окончила, вычислительную математику и кибернетику…

– Сто лет назад это было… – упрямо пробухтела Варвара и поджала губы. Задание Петренко ей решительно не нравилось.

– Вдобавок, – гнул свое командир, – у тебя есть еще одна зацепка, которая древлянам может понравиться. Я дружка твоего имею в виду.

– Кого это? – выпалила Кононова и почувствовала, как краснеет.

– Данилова, экстрасенса.

Варя опустила голову и почувствовала, как краска заливает все ее лицо. А начальник как ни в чем не бывало продолжал:

– Разумеется, использовать твоего ясновидца нам можно только втемную, не раскрывая карт. Но мне отчего-то кажется, что его личность, особенно в сочетании с твоей, будет для древлян весьма привлекательна.

Она никак не смогла сохранить невозмутимый вид или сыграть непонимание. Типа: «Не ведаю, что вы, товарищ полковник, имеете в виду». А он ее внедряться под прикрытием заставляет! Да она спалится в два счета! И откуда Петренко узнал про Данилова?! Хотя, скорее, странно было бы, если бы не узнал. Даже удивительно, что выведал и выложил карты на стол так поздно.

– Не беспокойся, Варя, – понял ее состояние полковник, – кроме меня, о твоей связи с Даниловым никто не знает. Только люди, которые мне об этом доложили, – но никого больше они извещать не будут, я предупредил. А я, в свою очередь, тоже оставлю их рапорт без внимания. Потому что – видишь – неисповедимы пути Господни. И твой экстрасенс нам пригодился. Пусть втемную его, да используем.

– Что же прикажете мне делать? – с трудом разлепила губы Варвара. – Как внедряться? Если они, как вы говорите, инициативщиков не любят?

– А помнишь, как говорилось в известном фильме? – развеселился полковник. Ему явно понравилось, как быстренько он переиграл Варвару, буквально в два хода. Вот что значит обладать достаточной информацией! Петренко процитировал комедийное: – «Будьте больше на виду. Посидите в ресторане, потолкайтесь в комиссионках, сходите на рынок. На вокзал можно…»

Все бы ему зубоскалить! Нет, сегодня она никак не любила полковника – скорее, ненавидела! А он продолжал гнуть свое:

– А пока древляне на контакт не вышли, я распоряжусь, чтобы коллеги из тайной полиции обучили тебя азам работы под прикрытием: как выходить на связь, закладывать тайники, уходить от наружного наблюдения. Ничего сверхсложного в этом нет. Не боги горшки обжигают, Варвара, совсем не боги!


Прошло несколько месяцев

Данилов

Как ни впаривай Варе, что он от нее навсегда стаканом непрозрачным отгородился, и как ни старайся не читать в ней лишнего, все равно: если пред тобой лежит раскрытая книга, даже если не хочешь, все равно приметишь в ней фразу-другую. Так и он про переменившийся Варин образ жизни быстро понял: это для работы надо. Но был не против. Требуется ей почаще ходить на премьеры, вернисажи, даже в клубы ночные – ради бога. Главное, что они вместе и ничего запретного или аморального не совершают. Наоборот, стали чаще друг с дружкой встречаться – не раз-два в неделю, а все три-четыре. (Однако идею съехаться Алексей потихоньку замял, видя резко отрицательную, даже паническую реакцию подруги.) А раз больше виделись – значит, и в постели оказывались чаще, а быть с Варюшей в койке – красивой, откровенной в чувствах, дебелой – Данилову очень даже нравилось.

Потом, правда, в июле, что ли, случилось совсем для нее не характерное: они в клубе с парой познакомились. Наверное, тоже Варе по службе надо, понял он. Святослав и Елена – чета примерно их возраста, по образованию инженеры, однако он трудится продавцом автомобилей в салоне, она – глава фирмочки, которая шторы шьет для богатых квартир и особняков. В отличие от них, новые друзья женаты, целых семь, кажется, лет, но детьми пока не обзавелись.

Съездили к ним на дачу, за тридевять земель, в Калужскую область. Потом к себе супругов пригласили (загородной недвижимости ни у Данилова, ни у Кононовой не водилось, пришлось в ее квартире на Новослободской поляну накрывать). А вскоре совсем необычная для Вари идея возникла: а поедем со Святом (так все сокращенно назвали нового знакомого) и Леной вместе отдыхать! Они большой компанией собираются. Занимают старую заброшенную базу отдыха на берегу Черного моря. Живут в домиках без удобств и палатках. Сами готовят, чуть не на костре. Наслаждаются отрывом от цивилизации.

Варя, хоть и генеральская дочерь, по молодости отдыхать обожала дикарем: байдарки-катамараны-восхождения-походы. И теперь вроде бы загорелась: поедем да поедем со Святом и Леной. Данилов, будь он проще или ревнивей, может, заподозрил бы, что она Святославом увлеклась, но тут почувствовал: поездка Варваре опять-таки по работе потребовалась. А зачем понадобилась да почему – так глубоко старался не влезать. В конце концов, он ведь обещал ей соблюдать дистанцию, в ее святая святых не вваливаться, даже по приглашению, не говоря уж без оного.

Плюс поездка сулила дополнительные бонусы: будут они неподалеку от Энска, родного города Данилова – появится шанс пройтись-прогуляться по милым сердцу и памяти улочкам, побывать на могилках отца-матери. Сводная сестра Алексея, Вероника Климова, переехала из Энска в областной центр, на поиски больших заработков, – поэтому ничто не мешало ему теперь посетить родину[2].

Сбор на юге наметили на первое сентября, когда как раз разъедутся по школам крикливые малолетние оболтусы. Ехать туда они с Варварой решили на машине Алексея. Заранее экипировались: купили палатку, тент, надувные матрацы, спальники, складные кресла, газовую плитку. Единственное требование, на котором категорически настаивала Варя, поставило Данилова в тупик: в компании, в которой они станут отдыхать, строжайшим образом запрещены сотовые телефоны, Интернет, спутниковое телевидение. «Поэтому никаких мобильников, планшетов, ноутбуков мы с собой ни в коем случае не берем», – ультимативно заявила она. «Почему?» – спросил он. «Не знаю. Такое правило», – ответила Варя.

Чего не сделаешь ради любимого человека! Пришлось оставить мобильные, да и планшет с ноутбуком, дома.

Варя

Когда бы не «гибэдэдэшники», таившиеся чуть не под каждым знаком ограничения скорости, дорога на юг была бы совсем прекрасной. Но Кононовой пришлось оставить дома, в сейфе, свои «вездеходные» корочки майора тайной полиции, равно как и любые иные предметы и записи, могущие идентифицировать ее как представительницу спецслужб. Она лишь заучила особый связной номер, по которому можно звонить в любое время дня и ночи. И, разумеется, телефон начальника – Сергея Александровича Петренко. Никакой иной связи с родной конторой за время так называемого отпуска не предусматривалось.

В первый день, в дороге, без сотовых телефонов, планшетов, ноутбуков и навигатора, Варя самой себе казалась юной и словно бы незащищенной, будто с ободранной шкуркой. Дорогу искали, как в старину, по карте. Когда спохватились гостиницу в Энске заказать, звонили туда по старинке, из телефона-автомата. Да, непривычно было без гаджетов – однако так хорошо оказалось ехать вместе с Алешенькой, что она против воли своей подумала: вот бы он снова завел разговор о том, чтобы им жить вместе – пожалуй, наплевать, что он доказанный биоэнергооператор и мысли ее читает, сегодня она бы сказала: «Да, да, да, мой мальчик!»

Но он о любви больше не говорил – шептал на ухо, разве что, когда они на ночь остановились в мотеле под Ростовом, но это не считается.

И все равно поездка пока радовала. Засветло они приехали в портовый город Энск, вселились в гостиницу – ту самую, лучшую в городе, в которой Алешка проживал, когда она во второй раз в своей биографии его пасла. Поужинали в прекрасном ресторане, пошли прогуляться по набережной. Данилов показал ей дом, в котором жил мальчишкой, с мамочкой и папочкой – трехэтажный, старый, еще пленными немцами в конце сороковых построенный. Продемонстрировал окна квартиры на втором этаже с видом на порт и на море: «Здесь и отец мой вырос, Сергей Владиленович. А через сорок лет – я. Я ребеночек поздний, ты знаешь».

– Может, зайдем? – предложила она. – Посмотрим, кто в твоей квартире живет сейчас? Как там все устроено?

Но он решительно отказался и помрачнел.

Назавтра Леша планировал съездить на кладбище, где похоронены были его родители. Потом собирались ехать на турбазу. Причем обставлена встреча была в духе шпионских романов: мобильников нет, месторасположение базы заранее не известно. Надо зайти в Энске на почту и получить письмо «до востребования», в котором будет изложено, куда ехать и как туда добраться. Краешком сознания Варя тревожилась, как бы в последний момент не оказалось, что это разводка, никаких древлян нет, а если даже есть, то они внезапно сорвались с крючка и выйти с ними на контакт никак не получится.

Но эти мысли не помешали ей вечером посидеть с Даниловым в ресторане на набережной, а потом улечься с ним в отеле в кровать размера «кинг сайз» и отдаться ему, как случалось только в отпуске, особенно бурно и безоглядно. А потом провалиться, словно в шахту, в ласковый и глубокий сон безо всяких сновидений.


Развилка‑1
1951 год

Данилов

Алексей, в громадном номере Энской гостиницы, рядом с жаркой и роскошной Варварой, сразу благодарно заснувшей, вроде бы тоже отключился, однако сон его оказался совершенно необычным, даже и на сон нисколько не похожим.

Виденье было до чрезвычайности реалистичным, и никаких примет сна в нем не имелось: ни странных скачков во времени или пространстве, ни несуществующих фигур или явлений, ни сверхъярких, мучительных чувств – страха, паники или, напротив, наслаждения. Вдобавок сон оказался с предысторией – чего во снах обычно не бывает. Да еще протяженный – и во времени, и в пространстве. Своего рода кусок жизни, словно бы снятый на черно-белую пленку, слегка подернутую сепией, словно в кадрах раннего Германа или Тарковского. По стилистике изображение походило на «Иваново детство» – с поправкой на то, что действие происходило не на фронте, в селе или окопах (как там), а в городе. И, конечно, со сном роднило ощущение: ничего из того, что происходило в видении, слава богу, наяву не случалось. Просто не могло случиться.

Итак, действие происходит в 1951 году в СССР. Это Алексей знает точно. И события видятся как бы его глазами. Но он в то же время понимает, что сам тогда еще не родился. Однако на свет уже появился его отец. Ему как раз в ту пору двенадцать лет исполнилось, и он, Данилов-младший, наверное, и впрямь перевоплотился в него, потому что все события видит словно бы глазами мальчика. И зовут его Сережа, как отца. События вершатся здесь, в Энске, где отец Алексея и впрямь жил в пятьдесят первом. Однако штука заключается в том, что это не совсем то время и тот город, что существовали тогда в действительности. Он будто находится в другой, параллельной реальности, которая могла случиться – да не случилась. А может, и случилась, да только в ином измерении, в несовпадающем и недоступном мире, куда обычным смертным вход воспрещен, а вот Данилову нечаянно удалось пробраться.

Итак, ему, герою сна, двенадцать, как отцу в пятьдесят первом, и зовут его Сережа, как отца. Проживает он в той самой квартире в Энске, которую сегодня днем демонстрировал Варе. В той, которую помнит Данилов: в их родовом, так сказать, гнезде, где родился и он сам в 1979 году (или, точнее, куда его принесли из роддома). Только во сне-видении на дворе год пятьдесят первый, и жилище с точно таким, как наяву, расположением комнат обставлено в соответствии с тогдашними возможностями и модой (то есть крайне скудно). А именно: на кухне стоят самодельные, грубо сколоченные стол и табуретки. Пищевые продукты хранятся в сшитых вручную мешочках на открытых, также домодельных, полках. В спальне царят железные панцирные кровати. Украшением комнаты служит дореволюционный буфет, который является одновременно хранилищем тарелок и книжным шкафом. А вот – новость, даже по сравнению с общей скудностью пятидесятых годов: почти все окна в квартире лишены стекол. И для тепла заделаны листами фанеры, а кое-где попросту забиты досками. Стекло чудом сохранилось в единственном окне на кухне, потому что оно выходило во двор.

Закладывать окна фанерой и досками, заколачивать их, он помнит, пришлось ему самому вместе с мамой. Еще немного Лобзик помогал. Впрочем, у Лобзика квартира такая же, с выбитыми стеклами. И Данилов помнит, что он, в свою очередь, тоже подсоблял соседу и другу в закладке окон подручными материалами.

Отца – его зовут Владилен, как звали деда, – у Данилова нет. Как нет папани ни у Лобзика, ни у других парней из его класса или со двора. Он знает, что отец призван в армию, он сейчас на фронте. От него уже довольно долго нет никаких известий, и потому по ночам мама часто втихомолку плачет. От отца осталось несколько личных вещей: трофейный серебряный портсигар со свастикой на крышке, привезенный еще с прошлой войны, с немецкой. Мощный фонарик, тоже трофейный, тоже немецкий. И новенький радиоприемник, советский, под названием «Родина».

Радиоприемник отец купил еще до войны – до третьей войны, как говорят иногда, уточняя. То есть в коротком мирном промежутке между сорок пятым годом, когда мы победили фашистов, и нынешним, пятьдесят первым, когда началась новая схватка – с империалистами. Странно, что отцовское радио, которое ловит даже Новосибирск, до сих пор не реквизировали. Советские власти, когда началась война, видимо, не успели – слишком быстро ситуация стала разворачиваться не в нашу пользу. А оккупационным войскам, кажется, на радиоприемник наплевать, – до того они уверены в себе и в собственной победе.

Жаль, что приемник на батарейках, а где их купить, непонятно. Во вновь открывающихся частных магазинах товаров, конечно, много – все импортные и дорогие, однако батарей Данилов как-то не видывал. Правда, Лобзик обещал раздобыть трансформатор и переделать приемник, чтобы работал от сети. Было бы здорово, в конце концов, «Родина» – единственный источник правдивой информации о мире. Оккупационной газетке и оккупационному радио веры не было и раньше, а с момента, как Сережа Данилов отыскал на коротких волнах «Радио СССР», вещающее из Новосибирска, они для него и вовсе существовать перестали.

Вот и теперь: он шел из школы, а в душе зрело предвкушение: придет домой, сделает бутерброд с проклятой американской тушенкой и поймает волну, на которой вещает несломленное советское правительство сопротивления.

Выходя со школьного двора, Данилов послушно надел респиратор. Респираторы бесплатно раздавали оккупационные власти, в неограниченных количествах, и строго следили за тем, чтобы все население, а особенно дети, носили их, находясь на открытом воздухе. Ношение респираторов проверяли и патрули, и дружинники-полицаи с красно-сине-белыми повязками на рукавах. Да и любой взрослый, сотрудничающий с администрацией, мог сделать замечание или даже отволочь в полицейский участок. А полицаи составят протокол и выпишут на маму неслабый штраф в оккупационных долларах. Поэтому лучше, конечно, респиратор на рот и нос надвинуть, хоть и дышится в нем погано. Однако правду говорят, что он от радиации здорово помогает – а радиации в городе и в бухте нападало дай-дай, проклятые янки постарались. Теперь спасать нас от нее взялись, умники.

Данилов идет домой из школы по берегу бухты. На песке валяются, один за другим, выброшенные на берег и ставшие привычным пейзажем четыре советских корабля. Их вынесла чудовищная приливная волна, когда на входе в бухту янки взорвали атомный заряд.

Данилов хорошо помнит тот день. Совсем недавно объявили полную мобилизацию, и отец отправился с вещмешком в военкомат. Его даже не успели отправить на фронт, как начались воздушные тревоги. Однажды они с матерью и соседями по дому прятались в бомбоубежище – слава богу, после второй войны пленные немцы выстроили его добротно, с мощной вентиляцией и, как впоследствии оказалось, запасами питьевой воды и пищи. Сперва самолеты противника к городу не прорывались, и в небе господствовала советская авиация. Потом бомбы все-таки стали падать на порт, а затем и на город. В то время вести с фронта, еще по советскому радио из Москвы, приходили самые неутешительные. С тяжелыми боями оставлена Варшава… Прага… Дрезден… Злые языки говорили, что армии недавно созданных социалистических государств не только не чинили препятствий объединенным войскам НАТО, где главенствовали фашисты из бундесвера, но и, наоборот, массово сдавались и даже переходили на сторону оккупантов. Так случилось и с народной армией ГДР, и с Войском Польским, и чехословацкой армией. Стойко держали фронт только болгары и румыны. А иначе, как массовым предательством, невозможно было объяснить, что буквально за несколько дней натовцы заняли ГДР, Чехословакию, Польшу и пересекли западную границу Советского Союза.

То, что случилось потом, разные источники интерпретировали по-разному. Оккупационная пресса вещала, что Советы ударили первыми, когда поняли, что начали проигрывать. Однако Совинформюро в своих передачах из Новосибирска утверждало, что атомную войну развязали империалисты, сбросив ядерную бомбу на Киев. Как бы то ни было, сообщалось: когда войска НАТО ступили на советскую территорию, наши ракеты средней дальности и бомбардировщики прорвались сквозь натовскую противовоздушную оборону и доставили ядерные заряды по адресу. Для начала полоснули по проклятым реваншистам из ФРГ, превратив в руины и выжженную землю десятки городов, в том числе Гамбург, Дюссельдорф, Франкфурт, Кельн вместе с Бонном. Упали советские ядерные бомбы также на Антверпен и на порт Роттердам, на Рим и Неаполь. Несколько ракет перелетело даже через Ла-Манш, и разрушенными оказались Лондон, Ливерпуль и Манчестер.

К сожалению, к берегам Соединенных Штатов наши бомбардировщики не пробились, а межконтинентальных ракет на вооружении советской стороны еще не было, только среднего радиуса действия. Вдобавок советские войска применили тактику выжженной земли. Они начали взрывать на своей территории тактические ядерные заряды на пути наступающих натовских войск. Сообщение об успешных атомных бомбардировках западных столиц было последним, что Данилов услышал по советскому радио из Москвы (отца к тому времени уже увезли на фронт).

Вскоре объявили очередную воздушную тревогу, они с мамой привычно поспешили в убежище, и в отдалении стали слышны звуки воздушного боя. А потом вдруг бабахнуло так, что Данилов временно оглох (и не мог полностью прийти в себя еще несколько недель), а по всему городу, как выяснилось впоследствии, вылетели окна, и все суда, находившиеся в бухте, затопило или выбросило на сушу. Вскоре после взрыва наступила звенящая тишина – а может, Данилов просто оглох. Имевшийся в бомбоубежище дозиметр показывал плавный рост уровня радиации – впрочем, пока не угрожавший здоровью.

Находившийся в бомбоубежище отставник старшина Егоров, инвалид, потерявший руку на второй войне, спустя несколько часов вооружился дозиметром и вышел из убежища. Вернувшись, рассказал: порт горит, его никто не тушит. Дом их, слава богу, цел, однако уровень радиации на поверхности таков, что более пятнадцати минут на открытом воздухе находиться опасно.

Новости обсудили всем убежищем и приняли решение – мама тут, как врач, отстаивала свою точку зрения непреклонно: из укрытия не выходить, оставаться внутри, покуда хватит запасов воды и пищи. Радио работать прекратило, и не действовало оно все десять дней, что они просидели взаперти. Однажды Данилов с Лобзиком, правда, пытались улизнуть, стянув противогазы, но, к несчастью, были пойманы и оштрафованы: три дня парням пришлось просидеть на воде и хлебе да решить по сто примеров из программы седьмого класса.

Егоров продолжал выходить на разведку. Рассказывал: уровень радиации падает, в городе тихо, однако никого из людей на улице нет, лишь валяется там и тут несколько трупов. А на одиннадцатые сутки он вернулся ошарашенным: власть в городе сменилась. Над горисполкомом подняли флаги США и НАТО, по улицам на джипах разъезжают американские патрули, в порту пришвартованы натовский сторожевик и транспортный корабль. Также везде разъезжают машины-поливалки, сметают грязь. В нескольких местах американские и итальянские солдаты раздают еду и респираторы. На стенах расклеены листовки на русском языке. Одну из них отставник сорвал и притащил с собой в укрытие. Все читали ее по очереди, плевались.

«Дорогие россияне (говорилось в листовке). Советское правительство низложено. Бывший диктатор страны, тиран и убийца Сталин застрелился. Так называемое Политбюро и бывшее советское правительство интернированы. Вся власть в стране перешла к народному собранию, которое возглавил полковник Вершинин.

Война, которую развязала клика коммунистов, принесла российскому народу неисчислимые бедствия. Почти полностью разрушены Москва, Ленинград, Киев, Куйбышев, Саратов, Краснодар и многие другие города европейской территории страны. Сейчас перед нами, честными российскими людьми, стоит непростая задача: совместно с пришедшими нам на помощь войсками США и НАТО минимизировать последствия ракетно-ядерной войны и радиоактивного заражения. Я призываю вас, друзья мои, дорогие братья и сестры, всячески поддерживать временную оккупационную администрацию, выполнять все ее приказы и распоряжения. Не щадя своих сил трудиться там, куда определят вас местные органы власти.

Нам предстоит огромная работа: расчистка завалов, дезактивация городов и природных богатств. В новых условиях следует научиться выращивать урожай, разводить птицу и скот. Но главная для нас ценность – это человеческая жизнь. Мы должны вырастить наших детей более счастливыми и сделать так, чтобы никогда на нашей святой земле не проросли вновь ядовитые семена ленинизма и советчины!»

– Коллаборационисты! – зло сплюнул инвалид Егоров. – Янки поганые! Человеческая жизнь для вас ценность?! Сперва полстраны поубивали, в руинах лежим – а теперь давай восстанавливай? Шиш вам!

Однако жить было как-то надо. А поскольку дозиметр показывал, что радиоактивность снизилась до приемлемого уровня, люди потихоньку стали выбираться из убежища, приводить в порядок дом и квартиры.

Мама отправилась на работу – как прежде, в детскую поликлинику. Практически весь ее персонал, женщины, вернулся на службу. Платить им стали в оккупационных долларах.

Многих детишек приводили на прием, по вечерам рассказывала мама, с острой лучевой болезнью – не каждому ведь, как им, повезло, чтобы в собственном доме имелось по всем правилам оборудованное бомбоубежище. Остальные в частном секторе по подвалам прятались, а иные фаталисты вообще не скрывались, когда объявляли воздушную тревогу. Они (и дети их) больше всего пострадали. Самых тяжелых отправляли в госпиталь, который натовцы оборудовали в близлежащем Суджуке.

Начались занятия в школе. Учили Сережу и его товарищей все те же учительницы и по прежним, советским учебникам, только предмет «Конституция СССР» отменили. Да портреты Сталина и других членов Политбюро, ранее висевшие в классах, сожгли.

Над зданием горсовета теперь реяли три флага: США, НАТО и почему-то Италии. Впрочем, вскоре стало ясно, отчего стяг повесили итальянский: Энск попал в зону оккупации макаронников, и среди патрулей и натовских матросов на улицах, кроме американцев, преобладали конфетные чернявые красавцы с Апеннин.

Заработали оба городских зимних кинотеатра, «Москва» и «Украина». Показывать в них стали американскую хронику, а также голливудские фильмы. Кино было не трофейное, как раньше, а совсем новое, поэтому, конечно, недублированное и без субтитров. Однако довольно быстро в залах соорудили специальные будки для переводчиков, и они оттуда гундели в микрофон.

В магазинах торговали, как до войны, без карточек, однако рубли хождения больше не имели – только специальные оккупационные доллары: банкноты с портретами американских президентов, чтоб им пусто было, однако разноцветные – красные, синие, фиолетовые. На хлебозаводе стали выпекать хлеб, а остальная пища была завозная и, как правило, консервированная, длительного хранения: тушенка, консервированные сосиски, яичный порошок, сухое молоко.

Открылись два ресторана, но вход туда разрешили только оккупантам. И еще русским девчонкам-проституткам. Откуда-то их вынырнуло неожиданно много. Подумать только, ведь еще пару месяцев назад многие считались комсомолками, клялись в верности родине-партии-Сталину, а теперь, за шоколадку или шелковые чулки, готовы были ложиться в одну постель с захватчиками! Проститутки кучковались на набережной, и вечерами их собиралось там много, до двадцати штук. Нормальные жители города, мама в том числе, плевали им вслед – а им хоть бы что. Повиснут на штатовском матросе или итальянском офицерике – и шмыг в ресторан. А иные, хуже того, под негров готовы ложиться! Самое обидное, что среди путан (так эти девки сами себя стали называть – на итальянский манер) появилась соседка Сережи по лестничной площадке, Виолка, которая только в прошлом году восемь классов окончила. Она, конечно, гораздо старше его и совсем взрослая на вид, и ничего у Данилова с ней все равно не могло бы получиться, но раньше он ее из девчонок во дворе выделял. Да что там говорить – вожделел втихаря! Но теперь, после того как она вышла на панель, Виолетта для него перестала существовать. Он даже обдумывал (и с Лобзиком обсуждал), не плеснуть ли в продажных девчонок соляной кислотой (которую они бы стырили из кабинета химии), но потом отставил эту идею. Сопротивляться подлым иноземцам надо, однако не путаны, по-своему довольно несчастные создания, должны быть главной мишенью.

В том, что далеко не все потеряно и биться с врагом необходимо, Данилов и его друг Лобзик были уверены. Их в этом приемник «Родина» убедил. Можете себе представить: однажды Сережа крутил ручку настройки и среди турецких, итальянских, англоязычных голосов и песен вдруг услышал голос самого Левитана! «Говорит Новосибирск, в эфире «Радио СССР», передаем сводку от Советского информбюро!» И из сводки явствует, что далеко не все для Советского Союза кончено! Политбюро и Совет Министров, которые возглавляет Никита Сергеевич Хрущев, временно руководят страной из Новосибирска. Тяжелые бои с империалистами идут на тюменском, челябинском, мурманском направлениях. Американскому десанту так и не удалось высадиться ни на Дальнем Востоке, ни на Камчатке, все атаки с воздуха и моря успешно отбиваются. В тылу врага ширится и крепнет настоящая партизанская война. Под откос пускают натовские поезда, партизаны нападают на автомобильные конвои и патрули противника.

Когда впервые Данилов «Радио СССР» услышал, он пришел в восторг. Пересказал маме, Лобзику. И они с другом – от мамаш, разумеется, втихаря – решили организовывать сопротивление. Левитан по Совинформбюро передавал для таких борцов инструкции: как, к примеру, приготовить «коктейль Молотова»: «Возьмите три части бензина или керосина, смешайте с одной частью любого масла, машинного или подсолнечного, и залейте в бутылку…» Или рассказывал, как соблюдать конспирацию и создавать подпольные «тройки» или «пятерки», а затем вредить оккупантам по-тихому: засыпать песок в баки с бензином, выводить из строя машины или оборудование.

В Энске, судя по всему, подпольщиков не водилось – ни листовок не встречалось, ни о диверсиях против захватчиков не слышно было. Видать, война развивалась настолько стремительно, что у них в городе партийные органы не успели оставить подпольные группы и партизанские отряды. Значит, мальчикам предстояло действовать самостоятельно.

И они с Лобзиком начали. Однажды, когда матери были на дежурстве в поликлинике (а работали они вместе), ребята написали (от руки, но печатными буквами) штук тридцать листовок: «Смерть натовским оккупантам!» А ниже поведали населению правду о положении дел на фронтах – ведь не у всех есть такой замечательный радиоприемник «Родина», и люди ни о чем не знают. Просто не ведают о том, что СССР еще не погиб, как утверждают коллаборационисты, а сражается, и советское правительство руководит борьбой из Новосибирска, и геройские солдаты, офицеры, партизаны и подпольщики отчаянно бьются на фронтах и в тылу за свободу Родины.

Мальчики наварили кастрюльку клейстера, взяли кисти. Пробежали ночью по бывшей улице Советов (теперь Главной) и площади Героев (так и не переименованной). Лепили листовки на столбы, стены домов и заборы. Хоронились от патрулей. В городе действовал комендантский час, с двадцати трех часов и до шести утра, и если бы их поймали, да еще с листовками, им была бы крышка.

Другое дело, что завоеватели в тыловом городе, в окружении продажных шлюх и ресторанов, очевидно, расслабились. Да, по улице Советов (врете, никогда она не будет Главной!) проползали на малой скорости джипы с солдатами в белых касках, светили в разные стороны прожекторами. Но, во‑первых, видно было и слышно захватчиков издалека, можно успеть спрятаться, а во‑вторых, действовали натовцы нехотя, без рвения, по инструкции.

Правда, ходили по улицам доморощенные полисмены – русские гады, переметнувшиеся на сторону врага. Этим авто не доверяли, они шлялись на своих двоих и вооружены были старыми советскими винтовками или пистолетами «ТТ». Полицаи были гораздо лютее, чем военная полиция. Они, если попадешь к ним в руки, разбираться не станут. Шлепнут на месте – хотя бы даже за нарушение комендантского часа, бывали и такие случаи. Одно слово – предатели.

И все же на первый раз ребятам сошло с рук. Они все закоулки и проходные дворы в центре Энска знали. Чуть заслышат чьи-то шаги на улице – сразу уматывают, не дожидаясь разбирательств.

Когда наутро Данилов шел в школу, специально крюк сделал, чтобы мимо развешанных листовок пройти. Кое-какие до сих пор висели, возле некоторых даже жители останавливались, читали, а одну, он сам видел, полицай с красно-сине-белой повязкой на руке зло содрал со стены аптеки.

А мама вечером, когда явилась с работы, сказала: «Говорят, на Советов кто-то листовки расклеил. Вроде бы почерк не взрослый. И листочки в клеточку», – и посмотрела выжидательно – вдруг Данилов похвастается-признается. А когда он сделал рожу кирпичом, пристально спросила: «Я надеюсь, это не ты?» – «Что ты, мама!» – очень правдоподобно воскликнул он. «Смотри, а не то подобные шутки могут кончиться очень печально. Бросят в концлагерь – и вся недолга. А то и расстреляют, не посмотрят, что несовершеннолетний».

Вылазку они с Лобзиком повторили еще раз и еще. Честно говоря, надеялись, что их найдут – не завоеватели, конечно, а, наоборот, подпольщики. Должно ведь все-таки быть в городе советское сопротивление! Об этом в книгах, что написаны были о прошлой войне, все время говорилось – в «Молодой гвардии», например: за борцами с «новым порядком» всегда стоит партия, она всем в тылу врага руководит.

Однако в Энске – нет, никакой подпольный горком на них внимания не обратил, приходилось действовать не только на свой страх и риск, но и по собственному разумению. Не дожидаясь ничьих приказов, они с Лобзиком в своей – подпольной мини-ячейке, состоявшей из них двоих, решили, что вести информационную борьбу против оккупантов необходимо, но недостаточно. Надо приступать к диверсионным актам.

Ни у одного из них даже не возникло сомнений, хватит ли им духу убивать людей. О чем тут говорить? Крошить проклятых захватчиков? Тех, которые топчут их землю? Заразили ее радиацией? Спят с их девчонками? Да никогда рука не дрогнет!

Как достать взрывчатку – тоже понятно. По химии у обоих «пятерка» была. А про взрывчатые вещества они с Лобзиком хоть на уроках и не проходили, но сами знали, как бомбу смастерить. И не надо никакого «коктейля Молотова», никакого бензина с маслом смешивать. Просто берешь три части вещества А, добавляешь одну часть вещества Б. Один из этих ингредиентов в кабинете химии, в лаборатории имеется. Другое в аптеке до сих пор свободно продается, им воду обеззараживают. Никому из врагов или коллаборационистов даже в голову не пришло изъять – расслабились они. Оставалось купить одно, украсть второе, смешать, сделать фитиль, и… Бабахнет – будь здоров!

Однажды, когда химичка опрометчиво вышла из класса, не закрыв кабинет, они с Лобзиком пробрались в лабораторию и щедро отсыпали в изготовленные из бумаги кульки вещества А. Вещество Б было уже закуплено.

В тот же день пошли из школы не домой, все равно мамаши на работе, а за город, к мысу Любви. Там принялись изготовлять бомбы, экспериментировать и тренироваться. Выбрали, в результате экспериментов, то количество взрывчатки, которое будет бить, по их солидарному мнению, наверняка, насмерть. Потом на квартире у Лобзика смастерили заряд. Приделали запал. Начинили бомбу гвоздями с обкусанными шляпками. К вечеру все было готово.

Мама опять дежурила – ей приходилось работать на две ставки, чтобы прокормить себя и сына. Заработок в оккупационных долларах у детского врача был крайне низким. Посему ничто не помешало Данилову выскользнуть во двор. Он кинул камешком в фанерное оконце Лобзику. Тот через минуту тоже вышел из подъезда.

Бомбу Данилов прятал под гимнастеркой. Они бросились к улице Советов. Респираторы, как и тогда, когда листовки клеили, надевать не стали – время ли думать о собственном здоровье, когда на такое дело идешь! Да и затрудняют маски дыхание – а если убегать придется?

План диверсии был таков. Еще когда прокламации клеили, они заметили: примерно раз в пятнадцать минут по улице Советов не спеша проползает «Виллис» с двумя янки на борту. Джип оснащен прожектором и пулеметом на турели. Когда машина едет по улице направо, к базару, американцы обычно светят и смотрят в правую от себя сторону. Когда идет налево, к бывшему пляжу, – в левую. Все у америкосов регламентировано. Хуже фрицев!

Мальчики будут прятаться за колоннами индустриального техникума. Когда машина пойдет к пляжу, оккупанты, соответственно, станут светить в противоположную от техникума сторону. Едва авто поравняется со зданием, бомбист выйдет из-за колонны, размахнется и швырнет свой смертоносный снаряд прямо в джип. Расстояние составит не больше десяти метров, и промахнуться будет трудно. Но попал – не попал, разбираться они не планировали. Сразу – тикать через проходные дворы домой. А там – пусть ищут.

На том и порешили.

Выбежали из двора. Людей на улице не было, все-таки комендантский час. Но не видно и полицейских патрулей. Светомаскировка отменена, электричество в домах есть. Кое-где заново вставлены стекла. За занавесками идет частная жизнь советских людей – с ходу и не скажешь, что вокруг война, что оккупация. С моря задувал сильный ветер.

За пять минут ребята добежали до улицы Советов и притаились в тени техникума.

Машина с патрулем как раз проехала в сторону рынка и скоро пойдет обратно.

Бомбу взял себе Данилов и отдавать ее Лобзику не собирался.

И вот стало слышно мягкое тарахтенье мотора. «Виллис» направился от рынка назад. Данилов вытащил снаряд, взял в правую руку, приладился. Самое сложное было выбрать момент, когда подпалить запал: надо, чтоб рвануло точно в момент, когда бомба угодит в джип – чтобы янки не успели ее отбросить. И чтобы раньше не грохнуло, в полете или, того хуже, в руках. Они много тренировались и решили, что оптимальным временем будет десять секунд. Поджигать станет Лобзик, когда «Виллис» поравняется с техникумом. А бросать – Сережа, когда автомобиль с оккупантами начнет от них удаляться.

Наконец джип, идущий со стороны базара и барахолки, поравнялся с ними. Яркий свет прожектора светил и впрямь в противоположную сторону улицы.

«Давай», – шепнул Данилов. Сердце колотилось. Лобзик щелкнул трофейной зажигалкой «Зиппо», которую потихоньку утащил у матери. Огонек не гас, мотался на ветру. Лобзик поднес пламя к фитилю. Фитиль загорелся, и Данилов начал отсчет: раз, два, три… На «пять» надо бросать. Он приноровился. Джип уползал от них. Он оказался гораздо дальше, чем он рассчитывал. Потребуется кидать изо всех сил, и то, может, не добросишь. В джипе двое иноземных военных. И впрямь – глядят и светят прожектором в другую сторону. Видны только спины в кителях, перепоясанные белыми ремнями, и белые каски.

Надо не дать им уйти, и Данилов швырнул бомбу – чуть раньше, чем рассчитывал. И сразу понял: снаряд попадет точно в цель. Бывает такое после удачного броска в баскетболе или подачи в волейболе: мяч еще не долетел, а ты знаешь: он упадет, куда нужно! Но бомба – ах, черт! – разорвалась чуть раньше, чем они хотели, чем планировали, – не долетев метров трех до оккупантов, над их головами, немного в стороне от джипа. Ба-бах! Раздался такой взрыв, что Данилова и Лобзика на мгновение ослепило и оглушило, а в районе, где двигался «Виллис», сначала полыхнула ярчайшая вспышка, а затем набух белый ком дыма, из которого вылетали ярко-белые усы. За этим дымом не было видно, что происходит с вражескими солдатами, но Данилов решил не медлить ни секунды и не рассматривать.

Шарахнуло будь здоров, и через пять минут здесь наверняка будут другие патрули. А о результатах доложит народная молва. Агентство «ОГС» – «одна гражданка сказала» – обычно не ошибается.

Оба, Данилов и Лобзик, развернулись, чтобы бежать, и тут услышали окрик по-русски: «Стоять! Руки вверх!» Прямо перед ними, в цивильных пиджаках, но с красно-сине-белыми полисменскими повязками на рукавах, стояли трое – полицейский патруль. Один был вооружен винтовкой Мосина, второй с пистолетом, третий с пустыми руками. Выражение их лиц не предвещало ничего хорошего. Данилов их хорошо запомнил, особенно старшего: невыразительное, блеклое, белесое лицо. Полицаи, представители власти, застигли подпольщиков на месте преступления – при попытке убить оккупационный патруль. Эти лбы под кепками, эти глаза, эти сжатые скулы Данилов, казалось, запомнит теперь надолго, на всю жизнь!

«Лобзик, бежим! – крикнул он. – В разные стороны!» – и сам бросился в перспективу улицы Советов, к рынку. Единственное, что он краем глаза заметил и что наполнило его радостью, – это джип оккупантов, развернутый поперек улицы, свисающие из него два неподвижных тела в белых касках и их кители цвета хаки, испещренные многочисленными кровавыми точками.

Данилов понесся по тротуару.

Ему вслед раздались одиночные выстрелы патруля. Вокруг засвистели пули.

Он дернулся – и проснулся.


Наши дни

Варя

В Энском городском почтамте на улице Советов, в отделе «до востребования», на имя Кононовой нашлось письмо без обратного адреса. Там имелись последние указания, как найти секту древлян: выезжаешь, значит, на шоссе в сторону Сочи, следуешь мимо Суджука, затем проедешь Матвеевский перевал, а потом, на сорок втором километре, будет указатель направо: «Турбаза «Красный строитель». Дорога сразу в гору пойдет, асфальт кончится, начнется гравийка. «Трасса по качеству плохая, вся из тещиных языков, да такая, что два авто не разъедутся, – заботливо предупреждал неизвестный корреспондент, наверное, Свят. – Однако через двадцать четыре километра по спидометру, после перевала местного значения, выезжаешь на берег моря. Там шлагбаум, но охранять будут наши люди, им надо сказать, что вы к Святу и Лене. Они пропустят, а там – заброшенная турбаза на берегу, где мы будем вас ждать», – заканчивалось послание.

Варя испытала мощный выплеск эндорфина в крови. Даже не думала, что так обрадуется. Задание, оказывается, подспудно ее волновало и тяготило. И теперь, когда до исполнения петренковского приказа внедриться было рукой подать, она почувствовала неожиданный прилив бодрости и сил. Значит, усилия не напрасны! И прибыли они с Даниловым сюда, на ЧПК (Черноморское побережье Кавказа), не зря!

Они выписались из гостиницы, и Алеша поехал на кладбище к своим папе и маме, что были здесь похоронены. Она извинилась перед ним – не могу, мол, после гибели родителей на погостах бывать, очень тяжело – и осталась в городе. Посижу, сказала, в кафе. Зайду на рынок, куплю нам мяса на шашлык, зелени, раз едем в дикие места.

На самом же деле бытовые хлопоты служили лишь прикрытием, главное – ей следовало позвонить Петренко и доложить о первых результатах внедрения и о том, в каком конкретно месте она будет находиться.

Довольно дико было заказывать междугородний разговор все с того же почтамта на главной улице – но что делать, если таково условие древлян: никаких сотовых. Она подробно рассказала полковнику, куда они едут. Вслух называла Петренко «папочкой» и держала тон слегка капризной, но любящей дочери. Когда повесила трубку, подумала, что полковник ей в отцы никак не годится – он всего-то на какой-то десяток лет старше. Скорее брат, которого у нее никогда не было, – мудрый, уверенный в себе и всегда готовый накрыть ее, образно говоря, своим крылом или плащ-палаткой от любой невзгоды.

Потом она и кофе выпила, и рынок посетила. А спустя условленные три часа Данилов приехал к ней на место рандеву возле торпедного катера на постаменте на набережной – памятника героическим морякам. Алеша выглядел смурным, но она не придала сему особого значения – а каким ему еще быть после посещения родительских могил? Данилов грустно сказал: «Когда-то здесь стояла моя школа, – и указал место на берегу, где теперь возвышалась громадная новостройка из стекла и бетона. – А еще раньше, в пятидесятые, в ней учился мой отец, Сергей Владиленович. Мы с ним одной дорогой на уроки бегали – здесь, по набережной, по-над бухтой». И потом добавил странную фразу: «Удивительно, что все это не разрушено». – «Ты о чем?» – поразилась она. «Сон дурной сегодня приснился, не обращай внимания», – отмахнулся Алешенька. «Хочешь, машину до базы я поведу? – проявила она заботу. – Отдохнешь, расслабишься, выпьешь?» – «Ну нет, я, наоборот, за рулем собираюсь, в норму прихожу».

…Последняя часть пути и впрямь оказалась ужасной, по собственной воле в такую глушь забираться не станешь. В какой-то момент Варе даже жутко стало, хотя она далеко не робкого десятка была. Трасса – не асфальтированная, разумеется, а грунтовая, и безо всяких обочин – шла по узкой перемычке меж двух гор. И справа, и слева – пропасть. До дна ущелья лететь метров сто, не меньше. Причем если вдруг передумаешь дальше ехать, места развернуться нет, только задним ходом сдавать.

Варя аж глаза закрыла и тихо молилась про себя. Но Данилов – молодец, хладнокровно и даже весело вырулил. Наконец грунтовка резкими петлями пошла вниз, к морю. В итоге все оказалось, как было предсказано письмом: шлагбаум, его охраняет человек на стуле с книжкой в руках. Сказали: едем к Святу с Леной – он открыл.

И вот дорожные мучения были вознаграждены. Место и впрямь выглядело райским. Небольшой галечный пляж. Устье безымянной речки, которая сейчас, к сентябрю, скукожилась до ручейка. Со всех сторон горы, поросшие дубом, грабом и крымской сосной. Бухта замыкается почти отвесными скалами. Для житья имеется лишь небольшая, компактная и, если можно так выразиться, уютная, почти комнатная долина. Земля здесь, в теньке от деревьев, устлана ковром из опавших игл.

Все было бы совсем прекрасно, если бы их встречал здесь уютный отель со всеми удобствами. Но нет, в советские времена сил хватило лишь на турбазу, а капиталистические перемены сюда не дотянулись. Старовата Варя, наверное, стала для некомфортной жизни. Однако делать нечего – приехали, значит, надо устраиваться.

Там и сям по долине были раскиданы дощатые домики зеленого цвета, каждый на довольно высоких столбиках. Кое-где стояли палатки. Имелось старое, полуразвалившееся и довольно внушительное сооружение, сваренное из железных листов, с крышей и полом, но без стен. Как им пояснили друзья, раньше, когда действовала турбаза, здесь размещалась кухня-столовая.

Удобства ограничивались парой синих пластиковых домиков на краю обжитого пространства. Душ – один на всех. Две лейки, разделенные фанеркой, мужская кабинка и женская, а сверху нависает чан с водой, подогреваемой солнцем. В общем, условия самые спартанские. Добро пожаловать в турпоход образца прошлого века! Или в кинофильм «Три плюс два».

Свят с Леной обрадовались Варе и Данилову. Радушно показали им лагерь. Сообщили, что можно поставить собственную палатку или занять любой пустующий домик: «Свободные пока есть, смотрите – где у входа нет машины, тот и выбирайте».

Вновь прибывшие предпочли домик. После осмотра лагеря даже удивительным показалось, что внутри имелось по две металлические кровати с сеткой и тумбочки, а для вещей – пара плечиков, которые полагалось цеплять на вбитые в стены гвозди. Электрифицировано жилище не было. Готовить следовало на костре (очаг подле домика имелся) или на газовой плитке.

Кононова бросилась наводить порядок – в лагерном хозяйстве нашлись и швабра с ведром, и перчатки, и тряпки, и моющие средства. Данилов со Святом пошли готовить в честь прибытия шашлык.

Перед ужином, закончив хлопоты, вместе со Святом и Леной искупались. И море – ах, море! – оно примиряло со всем и искупало все: и трудности дальней неухоженной дороги, и бытовые неудобства. Ласковая теплая вода и закатное солнце словно смывали усталость, неустроенность, недовольство. Потом – вчетвером, у костра – подкрепились шашлыком, распили бутылочку привезенного из столицы бордо. «А в десять вечера у нас собрание, – предупредили друзья. – Там со всеми и познакомитесь».

И впрямь, к десяти весь народ потянулся к железному сооружению, экс-столовой, со своими пластиковыми и матерчатыми складными стульями. Публики в общей сложности насчиталось человек двадцать пять – тридцать. Все с любопытством посматривали на новичков, а Варя исподволь изучала собравшихся. Все они были чем-то похожи, и Кононова даже сделала для себя вывод, чем конкретно: практически все были молодые профессионалы, яппи, довольно преуспевающего вида. Не сказать, что интеллектуалы или ученые, но средний «айкью» явно выше, чем среднемировой. Практически все – парочки. Детей нет. Самым младшим лет было, наверное, двадцать пять, старшим – за сорок. Словом, подытожила для себя Варя, люди их с Даниловым круга. И ровным счетом ничего не наблюдается в них фанатичного или хотя бы экстравагантного, что оправдывало бы именование этих людей «сектой». Впрочем, оставалось поглядеть на их предводителя – именно благодаря ему, Зубцову, насколько поняла Кононова объяснения Петренко, древляне вызвали интерес у комиссии.

Для начала они с Даниловым представились: встали, назвали себя (а ничего больше, кроме имен, им, слава богу, говорить не потребовалось). Им вежливо похлопали.

И вот, наконец, на председательское место, к столу из былых времен, вышел человек, в котором Варя безошибочно угадала Зубцова. Для начала, он был значительно старше всех собравшихся – лет ему, казалось, хорошо за пятьдесят, если не за шестьдесят. Выглядел отставник довольно браво: седой ежик пострижен под канадку, рубашка заправлена в легкие, видавшие виды летние брюки (никаких шорт!), туго перехваченные видавшим виды пояском. Подтянут – совершенно никаких «соцнакоплений» (как говаривал, помнится, Варин отец-генерал), и, благодаря стройности, выглядит моложе своих лет. Правда, совершенно седые волосы и резкие носогубные морщины выдают его действительный возраст.

– Дорогие друзья, – негромко начал Зубцов (при звуках его голоса все затихли), – мы рады приветствовать вновь присоединившихся к нам, – последовал острый взгляд на Варю с Даниловым, отчего девушке стало слегка не по себе. – Мы надеемся, что они обретут в нашем лице надежных друзей и партнеров, а мы, в свою очередь, получим новых верных товарищей. – В его интонации и манере говорить было нечто завораживающее. С самых первых фраз его хотелось слушать и слушать. – Да, наше неформальное сообщество одной из своих важнейших целей ставит расширение – однако не любой ценой. Нам нужны новые товарищи – но умные, честные, преданные и талантливые, и мы надеемся, что Алексей и Варвара таковыми и окажутся. Вас, конечно, интересует, как и многих, кто прибыл к нам недавно, на каких принципах мы здесь объединяемся. И я вам отвечу: самое главное для нас – понимание того, что люди, человечество в целом, пошли, особенно в последнее десятилетие, не тем путем. Свернули не туда. А может, нас вынудили свернуть. И мы, наше сообщество, своими скромными усилиями стараемся заставить цивилизацию вернуться на столбовой путь своего развития. Да, нас мало – но пока мало. Да, мы слабы – но покамест слабы. С каждым днем, месяцем и годом нас становится больше и больше, и все больше появляется на Земле групп, подобных нашей. И совсем не за горами время, когда мы будем влиять на политику – как внутри страны, так и общемировую, – а также на образ жизни и действий всего человечества. И это не маниловские мечтания. Помните, сколько было соратников у Фиделя Кастро и Эрнесто Че Гевары, когда они приплыли на Кубу на яхте «Гранма»? Не помните? А я вам скажу: всего семнадцать. А сколько имелось членов в российском Союзе борьбы за освобождение рабочего класса? Напомню: не больше сотни. Однако и первые, и вторые стали ядром настоящей социальной революции, которая случилась и в России, и на Острове Свободы удивительно скоро – так скоро, как, верно, не ожидали сами революционеры.

Но мы, в отличие от Фиделя и Ленина, не хотим революций. Мы не жаждем и не призываем их. Нам противна сама мысль о кровопролитии. Устойчивое, мирное и поступательное движение человечества – вот наша цель. Однако движение это должно идти в нужном, верном направлении. С огромным сожалением следует констатировать, что в последние пару десятилетий цивилизация двинулась совершенно неприемлемым, абсолютно неверным путем. Путем в никуда. Дорогой в пропасть.

Варвара внимательно наблюдала за оратором. Несмотря на то что полет мысли отставника напоминал своим размахом построения шизофреника – человечество, мол, шагает не туда, и мы тут, собравшись в заброшенной щели при свете карманных фонарей, его поправим, – он сам ни малейшим образом не производил впечатления психа. Мегаломан – да, возможно. Но в то же время очень умный, вдумчивый и твердо стоящий на земле, обеими ногами. Зубцов, несомненно, был человеком с сильным интеллектом и твердой волей, а еще – настоящим трибуном, умеющим убеждать и даже завораживать слушателей. Пожалуй, служба в секретной комиссии, подумала Варя, была в его судьбе не лучшим выбором – он смог бы достичь куда больших результатов как политик, особенно в неспокойные девяностые, когда ему было лет сорок. Да и теперь любая фракция сочла бы за благо разжиться оратором подобного уровня – когда бы у нас сейчас в политике ценились какие-то иные качества, помимо послушания.

Тем временем Зубцов продолжал свои умопостроения:

– На протяжении всей своей истории одним из самых мощных мотиваторов для людских сообществ и для человечества в целом было познание нового, движение вовне. Человек сначала стремился раздвинуть границы обитания своего племени – а что там, за горизонтом? Может, там плодороднейшие поля и сады? Реки, полные рыбы? Леса со зверьем? И он шел открывать новое. И – да, он обнаруживал красивейшие и полезнейшие для жизни места и вещи. Он освоил всю Европу. Затем двинулся в глубь Африки и Азии. Открыл Америку. Затем Австралию. Сколько всего цивилизация получила во время этой экспансии? Сколько совершила открытий? Неисчислимое количество нового и полезного добыла! Но затем, в начале прошлого века, стало казаться, что вся Земля изучена. Достигнуты и Северный, и Южный полюса. Все, конец. Больше открывать нечего. Стремиться некуда. Однако вскоре перед цивилизацией возник новый вызов. И новая цель. Космос! Да, космос – он, в отличие от Земли, огромен и неисчерпаем, и число открытий, которое человечество может совершить во время его покорения, воистину бесконечно. И в пятидесятые и шестидесятые годы прошлого века цивилизация рванулась вовне, прочь от планеты-колыбели. Темп, который задали тогда сначала советские люди, а затем американцы, оказался поистине вдохновляющим. Первый спутник, спустя четыре года в космос вышел первый человек, еще через восемь лет люди высадились на Луне. Казалось, человечество снова устремилось вовне – теперь к звездам. Пятьдесят лет назад мало кто сомневался, что к началу нынешнего века люди посетят Марс и облетят Венеру, высадятся на спутниках Юпитера и изучат кольцо Сатурна. Однако этого не случилось! Человечество сделало потрясающий замах – и остановилось на полдороге. И продолжило барахтаться, со своими спутниками и орбитальными станциями, на околоземных орбитах. Это все равно как люди, впервые построив морские суда и совершив первые плавания, не отправились за горизонт, а навсегда остались плескаться у берегов. Словно дети в мелкой и теплой водичке.

Варя видела, как слушают Зубцова другие участники секты: вдохновенно, не отвлекаясь, не прерывая, – и еще раз подчеркнула для себя вывод, который сделала: да, он трибун, каких поискать. Не бог весть, что у него за учение – на деле пока видны две с половиной мысли, но как его слушают! Даже она, изначально настроенная к идеям группы крайне скептически, если не сказать враждебно, и то в какой-то момент еле удерживалась от желания вскочить на ноги и закричать: «Да, да, да!» И на Данилова (она видела это краем глаза), который, хотя бы в силу своей профессии, имел мощнейший иммунитет против любой суггестии, уверения и призывы лидера, наверное, даже против воли, но действовали.

– Вместо движения вдаль и вширь, – продолжал отставник, – наша цивилизация выбрала иную стезю: она стала все больше замыкаться на себе. Начала окукливаться, схлопываться. Вместо совершения прорыва к неизведанному мы стали, подобно кроту или навозному червю, бесконечно обживать и благоустраивать отведенную нам ямку. Людское сообщество внутри себя самого начало ткать все новые связи между себе подобными. Мы не выходим из дома без ноутбука или планшета. Мы чувствуем себя чуть ли не раздетыми, если забываем сотовый телефон. В каждый момент времени каждый отдельно взятый член общества находится под постоянным, неусыпным контролем со стороны сетей. Он доступен для любого члена сообщества и, тем более, для его лидеров. Они постоянно в курсе того, где ты находишься, чем занимаешься, чем живешь – дышишь. Тысячи, миллионы незримых связей протянуты между нами. Ты не можешь, образно говоря, шевельнуть ни рукой, ни ногой без того, чтобы об этом не узнали все члены сети. И каждый из нас входит в подобную сеть. Но вдумайтесь: разве случайно появилось само это название – сеть? Разве не содержит оно самые негативные контоминации? «Он попал в чьи-то сети» – однозначно негативная фраза. «Мафия раскинула свою сеть» – тоже ничего хорошего не звучит в этом утверждении. «Сеть распространения героина создали наркодилеры» – всюду и всегда это слово означало нечто крайне отрицательное, до чрезвычайности плохое. Но вот теперь – смотрите, как переменилась наша жизнь! И, как следствие, меняется лексикон. Всякий владелец компьютера или сотового телефона с подключением к Интернету днем и ночью оказывается подключенным к сети – и чуть ли не гордится этим! Ну да, вы скажете, а что тут плохого? Сеть облегчает доступ к библиотекам знаний, обеспечивает мгновенную связь с любым человеком, облегчает доступ к любым услугам – такси заказать, купить билет в кино или на самолет. Да, отвечу я вам, удобно. А разве не удобно куколке лежать, спеленутой, в муравейнике? Тоже удобно. Разве не удобно наркоману, попавшему в сеть, устроенную наркодилерами? Тоже удобно: кайф, и делать ничего не надо. Разве не удобно, наконец, муравью постоянно быть одним из представителей муравейника? Муравей всегда на связи, он всегда под контролем и никогда не отрывается от коллектива и не выбивается из стада. Он ни к чему не стремится. Он не шагает за горизонт. Он приземлен, заземлен во всех смыслах этого слова. Учтен и посчитан – как каждая спица в велосипедном колесе или паутинка в сети. Опять-таки – в сети!.. И мы, люди, в последнее время все больше уподобляемся этим муравьям. Хотите ли вы быть муравьями? – Зубцов вдруг обратился к собравшимся с прямым вопросом. Кто-то помотал отрицательно головой, кто-то проговорил тихонько: «Нет». И тогда он повторил, громко и агрессивно-напористо: – Хотите?

Все возопили: «Нет!»

– По роду своей службы, – продолжил он, и Варя навострила уши, – я соприкасался с весьма секретными исследованиями и разработками. Я, увы, связан подпиской о неразглашении с огромным сроком, поэтому не в состоянии детально рассказать вам о них, но я должен, просто обязан довести до вашего сведения: постоянное использование сотовых телефонов, а также подключенных к Интернету компьютеров крайне пагубно влияет на каждого отдельного человека и человеческую цивилизацию в целом. Больше того, они способны поставить нас на самый край выживания.

Варя, хоть и была действующим сотрудником той самой суперсекретной организации, где некогда служил Зубцов, решительно ничего не знала о том, чем вредны для человечьей популяции сотовые телефоны и Интернет. Вряд ли у бывшего полковника, да еще ушедшего в отставку полтора десятилетия назад, имелись какие-то дополнительные сведения, хотя, конечно, все бывает. Но говорил отставник с непоколебимым апломбом.

– И я, конечно, веду речь не о вредном СВЧ-излучении, которое распространяют мобильные аппараты и которое способно вызвать рак мозга – хотя в раке мозга нет ничего хорошего. Нет! Сети, мобильные и интернетовские, – это та самая паутина, которой дала себя укутать цивилизация. Это та самая сеть, которая ее погубит. Поэтому, друзья мои, давайте начнем с себя. Я призываю вас: скажем «нет» сотовым телефонам! Скажем «нет» интернет-соединениям! Освободимся от этой опутывающей нас заразы! Станем личностями, а не ячейками-винтиками! Станем свободными!

Зубцов вещал с колоссальной убежденностью и напором, и после этой проповеди (а его речь по жанру была, конечно, не чем иным, как проповедью) раздались дружные аплодисменты. Многие вскочили с места. Кто-то прокричал, воздев руку, сжатую в кулак: «Нет мобильникам!» – и все дружно гаркнули: «Нет!» Кто-то (тот же самый или другой, в полумраке было плохо видно) воззвал: «Нет Интернету!» – и опять народ громогласно поддержал: «Нет!» Тут психологически возникло подходящее состояние умов, чтобы собрать кое-какие пожертвования – однако нет, всеобщим подъемом никто не воспользовался, момент был упущен. Народ расходился, трое или четверо задержались подле гуру, стали обсуждать вопросы высокого полета.

Подсвечивая себе фонариком, Варя с Даниловым вышли на берег моря. Большущее, темное, оно чуть пошумливало, нагоняя на пляж свою пену. Где-то по горизонту полз огонек сухогруза или сейнера.

– Ну как тебе? – спросила Варя.

– А тебе?

– Я первая спросила.

– Странное учение. Но, по-моему, довольно безобидное.

– Посмотрим, что дальше будет. Но, согласно Далю, это, конечно, секта.

– А что сказал Даль?

– Секта – это братство, принявшее свое, отдельное ученье о вере.

– Не вижу, что в этих людях может быть плохого, разве что с точки зрения мобильных операторов они не хороши.

– Да, если за ними пойдет народ – «билайны» и «мегафоны» разорятся.

– Думаю, народ за ними не пойдет.

– И я, и я, и я того же мне‑ни‑я, – пропела довольная жизнью и другом Варя.

В полном согласии с самими собой и обстановкой, их окружающей, они вернулись в домик и предались любви. Две панцирные кровати они предусмотрительно составили в одну и поэтому благополучно не размыкали жарких объятий до самого утра.

* * *

Дальнейшая жизнь Вари с Даниловым на заброшенной турбазе вполне укладывалась в поговорку «С милым рай и в шалаше». И правда, ей было хорошо с Алешенькой даже в щелястом домике, без личной ванны и туалета. Удивительно, но бытовая морока, включая мытье посуды в холодной воде, не сильно напрягала Варю. Впрочем, Данилов тоже оказался не белоручкой и помогал ей не только стряпать, но и тарелки-ложки-котелки намывать. Заботы не слишком отвлекали их от пассивно-активного отдыха: солнце, море, ныряние с маской, прогулки по лесу по-над-вдоль берега, вдыхание чистейшего озона, ловля крабов, собирание мидий, игра в волейбол с сеткой и без, а также в футбол, ручной мяч и настольный теннис. Публика на базе оказалась спортивной, малопьющей и довольно милой – явного отторжения ни с кем не возникло. А если случилась по отношению к кому-то неприязнь, никто не заставлял с лично неприятным человеком целоваться, народу хватало. Кононова довольно жестко дала понять всем особам женского пола, что Данилов, несмотря на то что они не женаты, принадлежит ей и только ей, и делить она его ни с кем не намерена.

Что касается Зубцова и его странных воззрений по части страшного вреда сотовой связи и Интернета, то каждый вечер повторялись «лекции о международном положении» (как иронически окрестил их Данилов). Выступал один лишь отставник, и всякий раз повторял, убедительно и цветисто, один и тот же набор аргументов: человечество сбилось с магистрального пути; использование мобильников и Сети – серьезная опасность; от них всем людям следует категорически отказаться. Возможно, сказывалась ежевечерняя промывка мозгов, но Варя находила пребывание вдали от благ цивилизации восхитительным: никто ее не дернет, не начнет ничем грузить, она находится в удивительной оторванности от всего и всех на свете и только Данилова допускает для общения. Да по необходимости – возникших на турбазе друзей.

Со временем в ежевечерних выступлениях экс-полковника появилась другая тема. Он стал напирать на то, что люди, обзаведшись разнообразными средствами связи, стали терять способность к передаче мыслей на расстояние безо всяких приборов, что было им изначально присуще.

– Да, да! – с жаром уверял он. – Мы утратили умения, которыми владел всякий древний человек! Которые присущи множеству неразумных животных! Мы стали совершенствовать речь и научились передавать ее на расстояния, теперь беспредельные! Ныне мы коммуницируем друг с другом с помощью видео – на тысячи километров отправляем не только свое слово, но и мимику, жест. Но что-то очень важное мы передать техническими средствами не в состоянии. Что это? Наш запах? Наше психическое поле? Наука пока не знает, как мы умеем общаться без помощи слов и даже жестов. Точнее – как мы умели общаться, в прошедшем времени, потому что с развитием средств связи эта способность становится все менее и менее востребованной, и она у нас атрофируется. Точнее – атрофируется у всех горожан, кроме нас. А мы здесь постараемся эти таланты не утерять и, наоборот, сохранить и развить! И это поможет нам всем в дальнейшем выживать, когда мы вернемся назад в свои каменные джунгли!

Затем они все, собравшиеся вечером в бывшей столовой, принимались, по наущению главаря, играть в игру наподобие «испорченного телефона». Отличие состояло в том, что слово или понятие требовалось не шептать соседу в ухо, а стараться передать телепатически – для этого все участники коллектива соединяли на весу свои ладони и смотрели друг другу прямо в глаза во время передачи.

Данилов оказался слева от Вари – следовательно, слово ей должно было прийти от него. Молодой человек пребывал в прекрасном настроении и внутренне ухмылялся, когда началась столь топорная проверка экстрасенсорных способностей – она-то хорошо изучила легкую усмешечку, таящуюся в уголках его губ. И когда дело дошло до него, он только глянул на нее, и Варя сразу почувствовала, как в ее мозгу возникло слово ЗОЛОТО. Она постаралась передать его дальше, сидящему по правую руку Стасу.

Потом случился «разбор полетов»: каждый говорил, что он услышал и что передал дальше, и выяснилось, что не так уж хорошо их коллектив понимает друг друга. Изначально руководитель задавал слово «море», оно сразу начало трансформироваться в нечто невообразимое, и только Данилову удалось точно почувствовать, что передает ему сосед, и в неприкосновенности отправить слово дальше, Варе.

Ночью, в постели, она поинтересовалась, с чего это Алеша вдруг решил так раскрыться – обычно экстрасенс в случайных компаниях или на отдыхе никогда не признавался, кто он и чем снискивает хлеб насущный. «А, не бери в голову, – расслабленно и легкомысленно ответствовал он. – Считай, что это попытка саморекламы».

Варя постаралась сойтись с главой секты покороче. Проживал гуру в таком же деревянном домике, как и многие, но в одиночестве. Жены или равной по возрасту подруги у него не было – имелась наперсница-последовательница, довольно юная, хорошенькая и стройненькая. Звали ее Люба. Она проживала от гуру отдельно, в палатке, однако всюду сопровождала отставника, сидела рядом с ним во время ежевечерних сходок – молчаливо, но восторженно. С ее лица, постоянно полуобращенного к Зубцову, не сходило выражение: «Ах, как мудро, как замечательно все, что вы излагаете!» Однако Варе не составило труда обратить на себя внимание бывшего офицера – да, честно говоря, надо было быть слепоглухим импотентом, чтобы не заметить Кононову. Высокая, крепкая, мощная, статная – редкий представитель сильного пола проходил мимо нее невозмутимо, однако особенным успехом она пользовалась у самцов южных кровей, а также, непонятно почему, у молодых мальчиков или, напротив, дяденек за пятьдесят. Так и с Зубцовым: достаточно было в волейболе неловко отбить мяч к его ногам, принять его крепкую подачу, поблагодарить за игру рукопожатием… В тот же вечер они с Даниловым приняли приглашение пожаловать к их с полюбовницей очагу. Приживалка, создание блеклое и субтильное, явление Вари восприняла, разумеется, в штыки. Однако сама Варя по ходу дела всячески подчеркивала, на вербальном и невербальном уровне, свою близость к Данилову: поглаживала бойфренда по руке, якобы украдкой чмокала и все свои рассказы начинала словами: «Мы с Алешей». В результате Люба подуспокоилась, однако Зубцов перед Кононовой все равно перья всячески распушал, за что был вознагражден ею неоднократным восторженным восклицанием: «Ах, какой вы интересный человек!»

По ходу вечера отставник заметил, что у Данилова «огромные способности к экстрасенсорике» (как будто тот сам не знал) и что «его таланты непременно нужно всячески развивать». Они даже по инициативе лидера секты сыграли в игру, которую однажды она с возлюбленным уже проходила: ясновидец угадывал карту, которую смотрел и выкладывал рубашкой вверх Зубцов. Результат поразил всех, включая Варю: семьдесят пять раз из ста Алеша точно называл цвет, чего в их тренировках никогда не случалось. Отставник был в восторге: «Вам, Алеша, надо в цирке выступать! Деньги чудотворством зарабатывать!» – «А я и зарабатываю», – усмехнулся молодой человек.

Пристальное общение Вари с гуру тем вечером не ограничилось. Несколько раз они болтали тет-а‑тет на пляже или случайно столкнувшись на тропинке в лагере. Кононовой показалось, что она составила довольно точный его психологический портрет. Бессребреник, он, тем не менее, любил покрасоваться, особенно перед молодыми. Ему нравилось, когда его слушают, затаив дыхание. Тему о страшном вреде мобильной связи и Интернета он, видимо, нащупал случайно и вначале, возможно, был даже удивлен тем, что у него появились адепты. Но семена разводимой Зубцовым пропаганды упали на благодатную почву. За ним потянулись люди. А нет ничего более приятного для пенсионера (тем более, некогда занимавшего командные посты), чем снова почувствовать себя лидером. Впрочем, он не лукавил, когда рядился в тогу современного луддита – возможно, и впрямь был убежден, что человечество в двадцать первом веке завернуло не туда. Впрочем, послушается ли оно, человечество, его советов и выбросит ли в канаву все современные гаджеты – большой-пребольшой вопрос.

Конечный вывод Вари был таков – и она готова была его отстаивать и перед Петренко, и перед любыми другими товарищами: ничего страшного в деятельности гуру нет. Никаких государственных тайн отставник не выдает. Никого он не зомбирует и не программирует. Краснобай – да. Ловкий манипулятор и лидер – да. Но не мессия, нет. Есть у него адепты – так что же? Откажется от мобильников и Сети сто человек, или даже тысяча, или пусть десять тысяч – что из того? Или кто-нибудь по наущению отставника вдруг откроет и разовьет в себе экстрасенсорные способности? Пускай. Может, им самим по жизни спокойней и комфортней станет. А крушить вышки сотовой связи или громить магазины «МТС» и «Связной» последователи Зубцова явно не пойдут. И, несмотря на ловкое красноречие и дар убеждения бывшего сотрудника комиссии, миллионы людей от удобств, которые дает сотовая связь и инет, никогда не откажутся. Так что человечество продолжит движение своим путем, какие бы аргументы против этого новоявленный оракул ни приводил.

Однако исподволь Варя продолжала наблюдать за Зубцовым (и другими товарищами из секты). Но и отдыхала, конечно.

Полковник Петренко

Полковник трижды за последний месяц встречался с куратором, и всякий раз Павел Андреевич спрашивал: «Как у вас дела с сектой?» На памяти Петренко, ни один вопрос, который они обсуждали за то время, что он служил начальником комиссии, не вызывал столь горячего интереса. Два раза он неопределенно отвечал: «Работаем», – потому что отвечать было особо нечего. Но вот Варвара доложила ему из Энска по телефону, что они с Даниловым едут в сообщество, на базу. И теперь, когда Сухотин спросил начальника комиссии в третий раз, тот откликнулся: «Павел Андреич, наш человек в секту внедрился». Он думал, что тот примет эти слова к сведению и перейдет к другим темам, но куратор зацепился:

– Что ваш агент сообщает?

– Пока ничего. Как вы, наверное, знаете, в секте запрещены любые мобильные устройства, поэтому он пока молчит. Да и не предусмотрено было, что агент станет выходить на связь.

– Почему это?

Волей-неволей Петренко пришлось раскрывать детали, хотя в отношении любой незаконченной операции он этого страшно не любил.

– Секта собралась вся вместе и находится на, так сказать, летних квартирах. В медвежьем углу, на заброшенной турбазе. Выйти оттуда на связь нашему человеку весьма затруднительно. Мы предполагали подобный оборот, поэтому контактов с центром даже не предусматривали.

– Они все вместе собрались, говорите? – заинтересовался куратор. – В медвежьем углу? А где конкретно?

«А зачем вам?» – чуть не брякнул полковник, но подобный вопрос в их взаимоотношениях был, разумеется, совершенно исключен.

– Бухта на Черноморском побережье Кавказа, – постарался отделаться Петренко.

– А точнее?

«Вот ведь прицепился!» – с досадой подумал начальник комиссии, но вслух довольно сухо сказал:

– У меня есть координаты места. Вас они интересуют?

Когда Варя доложила ему из Энска, куда их зазывают в лагерь, полковник восстановил по карте ее маршрут и точно сориентировался, где она в настоящий момент пребывает.

– Да, перешлите мне их, будьте любезны.

Что оставалось делать Петренко? Когда встреча с куратором закончилась, он прямо из машины отправил ему донесение с координатами места, где, по его расчету, находились в данный момент Варя, Данилов, экс-полковник Зубцов и его приспешники: 44°22’07.7”N; 38°26’57.2”E.

Данилов

Ему нравилось быть с Варварой. Наверное, как ни с одной девушкой ранее. Начать с того, что она была сильной, и это его заводило. Сильной во всех отношениях. Он ни разу не играл с ней в поддавки. Не делал скидку, как зачастую с другими, что она слабая девушка и поэтому чего-то не знает/не может/не умеет. Нет, с Варей требовалось играть всерьез: и в волейбол, и в шахматы. И даже в футбол. И плавать, и нырять с маской. А уж в гребле она, профессиональная гребчиха и кандидат в мастера, напрочь его забивала. И на равных с ним взбиралась на кручи и спорила о политике.

Всякое общение с девушкой, а тем более совместная жизнь – всегда состязание. И с Варей был первый случай, когда он не подмял партнершу, не подчинил, не покорил – прежде воля и экстрасенсорные способности тому весьма способствовали. Нет, с Кононовой они соревновались постоянно и потому сталкивались порой так, что даже искры летели. Зато и мирились с такой силой, что домик их в буквальном смысле трещал всеми своими досками, и им приходилось ради плотской любви убегать в близлежащие леса.

Разумеется, то обстоятельство, что вокруг не было столичной суеты и всяческого вмешательства посторонних дел и людей, сильно обостряло обоюдную тягу друг к другу. Что касается Данилова, то он начинал вожделеть Варвару едва ли не при каждом взгляде на нее – большую, но ловкую, мощную, но сильную. Ходила она день напролет в одном купальнике, вся ровно загоревшая – уфф, что за женщина!

Но в мире не бывает полного совершенства. И насколько хорошо было Алексею наяву – на берегу ласкового моря, с любимой женщиной, – настолько более тревожными становились его сны.


Развилка‑2
1962 год

Что произошло с ним дальше, в пятьдесят первом, в оккупированном Энске, Данилов так и не узнал. Взамен, уже на турбазе, в зеленом щелястом домике, рядом с мирно спящей Варварой, он увидел другой сон из той же серии. Потому что происходило все в реальном, до мельчайших деталей, пространстве. С одной стороны, в существующем и очень узнаваемом городе – однако в иной, несбывшейся, никогда не существовавшей действительности.

В этот раз он точно знал, что действие происходит в самом конце октября тысяча девятьсот шестьдесят второго года. Третьей мировой войны в пятьдесят первом благополучно не случилось. Мир проскочил ту развилку. И он, герой сна, благополучно вырос – теперь ему двадцать два.

Да, в шестьдесят втором Данилов, разумеется, еще не родился. Двадцать два в то время было его отцу. Возможно, он снова переселился в него.

И вот он идет по улице Москвы. (А папаня как раз в то время и проживал, насколько помнилось Алексею, в столице, заканчивал университет.) Точнее, шагает по Садовому кольцу, а еще точнее – по Самотеке, по внутренней стороне кольца, чуть поднимаясь в гору, к Красным Воротам – или, как это место называлось тогда – к Лермонтовской. Слева через дорогу возвышается громада сталинской высотки. По проезжей части несутся автомобили, и они вполне соответствуют времени действия: «Победы», «Москвичи» – четырехсотые, четыреста первые и четыреста вторые. Временами проскальзывают щеголеватые «Волги – двадцать один» (такие, как в кинофильмах «Берегись автомобиля» и «Бриллиантовая рука»), а также старые, еще трофейные «Опели» и «БМВ». Довольно много по сравнению с современностью грузовиков: «ЗИЛов» и даже «КрАЗов». Жужжат троллейбусы. Они и впрямь, как в песне Окуджавы, синие. Пыхтят автобусы – такие же, как троллейбусы: словно со лбом, нависшим над вдавленным вовнутрь ветровым стеклом. Машин гораздо меньше, чем в современности. Садовое кольцо почти пустое, и все авто развивают максимально разрешенную скорость.

Но в тот момент машин даже меньше, чем обычно. И людей на улице тоже немного. Причем всеми владеет если не паника, то чувство, ей предшествующее: некая нервная ажитация и хмурая озабоченность. Все куда-то спешат, хотя спешат каждый по своим делам. И Даниловым тоже завладевает общее чувство: надо успеть, пока не… Но «пока не» – что?

И тут он вспоминает: да ведь его призвали в армию! Ему завтра надо явиться на сборный пункт с вещами. Больше того, в стране объявлена всеобщая мобилизация. Все мужчины призывного возраста должны идти служить. Он, слава богу, заканчивает университет и потому будет взят в армию не как рядовой, а как лейтенант. Зато воевать ему, видимо, придется в самом пекле: согласно ВУС (военно-учетной специальности) он приписан к ПВО, противовоздушной обороне. А до завтрашнего утра ему обязательно надо повидать Ларису. (О, и маму мою звали Ларисой, думает во сне Данилов.) С Ларисой они только что познакомились. Она запала ему в самое сердце, и он не может уйти на фронт, не повидавшись с ней.

Домашнего телефона у нее нет, как нет его и у Данилова. Они вообще в том времени редкость – имеются лишь в квартирах начальников. Но он при первом свидании записал адрес Ларисы. Она живет бог знает где, на улице Ферсмана. Метро туда еще не провели, оно только строится, поэтому придется ехать от станции «Октябрьская» на автобусе.

Он приближается к метро «Лермонтовская». В подземелье входят и выходят озабоченные люди. Тут Данилов замечает стенд – он такие еще застал, когда был маленьким. В советские времена на подобные вывешивали для всеобщего обозрения газеты. Он, помнится, еще спрашивал у папани, для чего так делают, и тот отвечал не очень понятное: на идеологии мы не экономим, нужно, чтобы идеи партии и правительства доходили до всех, не мытьем, так катаньем.

Данилов останавливается у стенда, возле которого застыли, уткнувшись в газету, три-четыре человека, все мужского пола. Один из них отходит, сдергивает с головы кепку, чешет в затылке и с досадой плюет на тротуар: «Все-таки начали, сволочи!» – и прибавляет непечатное ругательство.

На первой полосе газеты под названием «Правда» – большая «шапка». Она гласит: «КТО С МЕЧОМ К НАМ ПРИДЕТ – ОТ МЕЧА ПОГИБНЕТ!» А ниже, чуть мельче: «В результате успешного ракетного удара советских войск разрушены крупнейшие города США». И, одна рядом с другой, размещены три фотографии.

Все они сделаны с высоты птичьего полета – очевидно, с борта советского самолета. На первой – Нью-Йорк, но он превращен в руины. От большинства супернебоскребов остались лишь пирамиды битого кирпича.

Далее – Вашингтон. Та же картина. Белый дом, стела, здание Конгресса сметены с лица земли.

Далее – Чикаго. Такая же разруха.

Ниже – еще один заголовок: «От Советского информбюро». Подзаголовок: «Гавана, от нашего собственного корреспондента». Данилов вчитался в текст: «Вчера рано утром по местному времени американская военщина начала широкомасштабные военные действия против свободолюбивого народа Кубы. Не жалея бомб и снарядов, империализм обрушил на Остров Свободы всю мощь своей милитаристской машины. Массированным бомбардировкам подверглись Гавана, другие города страны. Среди мирного населения имеются многочисленные жертвы. Одновременно агрессивные янки начали высадку на Кубу воинского десанта. Кубинский народ – военные, милиционеры и добровольцы – оказывает отчаянное сопротивление вооруженным до зубов империалистам. На помощь пришли бойцы Советской Армии из расквартированного на острове ограниченного контингента советских войск. В ходе десанта, как сообщают многочисленные источники, американская военщина первой применила тактические ядерные заряды. В ответ главнокомандующий советскими войсками на Кубе генерал армии тов. Плиев, по согласованию с председателем совета обороны товарищем Хрущевым, принял решение применить против США советские ядерные ракеты, размещенные на Острове Свободы. Ракетно-ядерный удар по зарвавшемуся агрессору оказался успешным. Из тридцати пяти запущенных ракет среднего радиуса действия своих целей на Американском континенте достигли двадцать три. Поражены крупные скопления вражеской живой силы и техники, аэродромы, заводы, ракетные установки и нефтебазы. Серьезный ущерб причинен городам Нью-Йорк, Вашингтон, Чикаго, Ричмонд, Филадельфия и ряду других».

А в самом низу страницы – гораздо более мелким шрифтом – еще один заголовок: «Без объявления войны». А ниже следует такой текст: «Союзники США по агрессивному блоку НАТО без объявления войны осуществили акт неприкрытой агрессии по отношению к миролюбивому Советскому Союзу. С территории Турции по нашим мирным городам и селам выпущена целая армада ракетно-ядерных ракет американского производства. Большинство из них были успешно сбиты нашими средствами ПВО. Однако часть их все же преодолела первый пояс нашей могучей противовоздушной обороны и упала на территории СССР. Бомбардировке подверглись города Одесса, Севастополь, Энск, Сочи, Краснодар. Среди советского мирного населения имеются отдельные человеческие жертвы». Чуть ниже подверстана еще одна заметка: «Американские стервятники попытались прорваться на территорию Советского Союза. Несколько десятков бомбардировщиков противника, при поддержке армады истребителей, стремились нанести удар по городу Москве. Однако доблестная ПВО страны встала вокруг столицы мира и социализма несокрушимой стеной. Ни одному самолету противника не удалось прорваться сквозь могучее кольцо нашей ПВО. Ее силами было сбито семь стратегических бомбардировщиков «Б‑1» и три истребителя «Ф‑4». Пилоты взяты в плен или погибли. В бешеной злобе отползая от нашей родной столицы, американские стервятники сбросили свой зловещий бомбовый груз, в том числе ядерный, на советской территории. Пострадали города Калинин, Бологое, Ленинград, Каунас, Рига, Вильнюс. Среди мирного населения имеются отдельные человеческие жертвы».

Вся вторая и третья полоса газеты были отведены огромному материалу под заголовками: «Экстренный совместный пленум ЦК КПСС и Совета Министров СССР». И ниже: «Выступление Председателя Совета Министров СССР, председателя Совета обороны СССР Н. С. Хрущева на Экстренном совместном пленуме».

В сплошном подслеповатом тексте взгляд Данилова наткнулся на неожиданную ремарку: «Оживление в зале. Смех. Аплодисменты». Он заинтересовался: что в речи руководителя страны и партии могло развеселить чиновников, собравшихся в Кремле в столь тяжелый для государства момент? Прочел: «А ракет у нас для вас, господа империалисты и агрессоры, на всех хватит!» И после первого приступа оживления и смеха, охватившего государственных бонз, следовал новый пассаж: «А если у кого-то из наших бойцов или представителей нашего героического народа вдруг под рукой не окажется ракеты, он вас снарядами станет крыть! А выйдет заминка со снарядами – перейдет на пули! А пуль вдруг недостанет – наш народ возьмет бутылки с «коктейлями Молотова» и зажигательной смесью даст вам отпор!» И опять – приступ оживления и аплодисментов в зале. Еще бы, подумалось Данилову, ведь не им же идти в ближнем бою мочить врагов «коктейлями Молотова»!

Чтобы хоть как-то отвлечься, он обратился к четвертой странице – а больше в газетах в ту пору полос и не было, – может, хоть что-то есть менее мрачное? Например, о футболе? Однако последнюю страницу занимали отклики трудящихся под общей шапкой: «Враг будет разбит, победа будет за нами!» Их Данилов читать не стал.

Знакомство с газетой подтвердило самые худшие опасения: началось! Случилось самое ужасное из того, чего боялись в то время. Третья мировая война. И, наверное, даже в гораздо худшем варианте, чем тот, что он увидел (или ему кто-то показал) в пятьдесят первом году. Он хорошо понимал, насколько газеты, особенно военного времени, склонны к эвфемизмам, и не сомневался, что «отдельные человеческие жертвы» в Ленинграде, Энске, Риге и Калинине, о которых сообщала «Правда», на деле означают зверские разрушения, подобные, если не большие, чем те, которые Советская Армия причинила Америке, а также десятки тысяч погибших.

Еще один мужик, стоявший рядом с ним с растерянным лицом, со словами: «Да, брат, дела», – отошел от стенда. Его примеру последовал и Данилов. И тут по всей улице разнесся вой сирен. Вопили они истошно, а вслед за тем послышался механический голос: «Граждане, воздушная тревога!»

Данилов бросился в метро «Лермонтовская». Туда пропускали без билета. Эскалаторы работали, и он спустился вниз, на платформу. Поезда ходили, как ни в чем не бывало. Он сел в идущий до «Комсомольской». В мозгу мелькнуло совершенно мирное и даже ужасно пошлое: «Я не я буду, если в такой обстановке не раскручу Лариску на любовь. Однова живем, как говорится. Завтра мне уходить на фронт. Может, последний раз видимся. Только бы она дома была».

Он доехал до «Октябрьской». Но тут случилась загвоздка: все эскалаторы на станции работали только на спуск. Вверх не поднимали. Народу на платформе все прибывало. Некоторые, особенно женщины, стали возмущаться: «Почему не выпускаете? Мы домой едем! Дети там одни!»

Дежурная по станции принялась их увещевать: «Граждане, да куда ж вы пойдете? Воздушная тревога!» Но ее не слышали, напирали.

Тут подошли пара милицейских, один гаркнул: «А ну-ка молчать! Тихо всем! А то я вам, по законам военного времени!..» Второй картинно расстегнул кобуру и даже вытащил свой «ТТ». Народ слегка отступил. Свара и крики прекратились. В толпе, впрочем, продолжалось переругивание, правда, довольно миролюбивое: «Ты куда, тетка, прешь, в радиоактивный пепел превратиться не терпится?» – «Да чтоб ты, парень, сам сгорел атомным огнем!» Но и тут нашелся дядя начальственного вида, в велюровой шляпе, который гаркнул: «Прекратите, граждане, свои неуместные шуточки!» – и народ пугливо замолк. Что ни говори, москвичи в шестьдесят втором году были гораздо более дисциплинированными, чем полвека спустя.

Наконец выход со станции открыли. Эскалатор заработал на подъем. Видимо, воздушная тревога закончилась. Толпа довольно весело рванулась наверх.

На поверхности никакой войной и не пахло – ни в прямом, ни в переносном смысле. Похоже, что ни один американский бомбардировщик и ни одна ракета опять не прорвались. Кольцо ПВО вокруг столицы мира и социализма, созданное в пятидесятые годы, действовало безотказно. Скоро Данилову предстояло влиться в ее состав – вряд ли новобранцев успеют и захотят увозить далеко.

Тетка в телогрейке у вестибюля торговала дачными астрами, завернутыми в газетку. На нее косились прохожие: совсем вроде не время спекулировать. А Данилову оказалось в самый раз. Не идти ведь к девушке с пустыми руками!

Автобус подъехал быстро, толпа пассажиров успешно его захватила. Кондукторша привычно покрикивала, призывая передавать пятаки за проезд – все так, будто бы и нет никакой войны. И только разглядывая из окна автобуса Ленинский проспект, можно было заключить, что творится неладное. Практически перед всеми магазинами, в особенности продуктовыми, змеились очереди. Из дверей вываливались радостные граждане, успевшие ухватить хоть что-то – как правило, то были тетки с авоськами. В авоськах громоздились бруски сизого хозяйственного мыла, коробки спичек, серые стрелы макарон, пачки «Беломорканала», прозрачные бутыльменты сорокаградусной.

Данилов порадовался, что его никакие дефициты не волнуют – завтра он будет в армии, а там худо-бедно накормят и курева дадут, а больше служивому ничего не надобно.

Тут он поймал взгляд мужика, сидящего спиной к движению (сам Данилов стоял на задней площадке). Тот смотрел на него и его букет довольно долго, не отрываясь, и откровенная злоба читалась в этом взгляде. В ответ Алексей тоже глянул весьма тяжело и понял: где-то он этого мужчину встречал раньше. Хотя за его черты невозможно было зацепиться: невыразительное, блеклое, белесое лицо. Так и не вспомнив, кто это, Данилов отвернулся к окну.

За Калужской заставой автобус свернул налево. Здесь начинались Черемушки – новый район столицы, недавно застроенный пятиэтажками. Возле новостроек торчали палочки саженцев, земля всюду была перерыта. Основу пейзажа, кроме новеньких хрущевок – гордости власти и новоселов, – составляли грязь, кинутые сквозь лужи деревянные лаги, брошенные трубы большого диаметра, забытый бульдозер, оставленный башенный кран.

Сверяясь с адресом на листочке, Данилов стал пробираться к выходу. Бросил еще один взгляд на белесого мужика и вдруг вспомнил: да это тот самый полицай, который хотел поймать его в предыдущем сне – на улице Энска, через минуту после взрыва бомбы! Тот продолжал смотреть на него с нескрываемой ненавистью – такой, которую трудно было выдержать. Казалось, окажись у белесого винтовка – застрелил бы, не раздумывая!

Молодой человек отвернулся и стал протискиваться сквозь толпу к дверям. Их створки со скрипом открылись, и Данилов сошел с автобуса.

Нужная ему пятиэтажка находилась минутах в десяти ходьбы. Адресов на хрущевках не значилось, пришлось расспрашивать старожилов, пробирающихся, как и он, от остановки к подъездам. Народ, обычно в подобных ситуациях радушный, теперь поглядывал подозрительно: не шпион ли? – однако нехотя отвечал.

Наконец вот он, искомый дом: дверь подъезда настежь, разумеется, нет ни домофона, ни консьержки. Он взбежал по лестнице. Квартира на втором этаже. И единственная мысль в башке: «Только бы она оказалась дома!» Звонок, шаги за дверью и – да, это она, Лариса, к которой он так стремился!

Она в очень скромном ситцевом халатике на голое тело – запахивает его у горла, смеется: «Ты? Вот не ждала!» А он протягивает букетик и говорит, задыхаясь от любви и желания: «Я попрощаться. Меня призвали, завтра ухожу на фронт».

Она бледнеет, а он тихонько спрашивает: «Ты одна?»

Девушка утвердительно кивает.

И тогда он, даже не сняв пальто, делает к ней шаг и заключает в объятия. Тело ее нежное, молодое, сильное. И тут, хоть Лариса и Варя совсем не похожи, он понимает, что это тело Вари.

И еще в мозг вдруг проникают откуда-то несколько мыслей, совершенно посторонних, абсолютно не относящихся к этому сну из времен военной Москвы 1962 года.

– Альфа-один, мы выдвинулись, находимся на рубеже, готовы к работе, как поняли меня?

– Я Альфа-два, понял вас хорошо, приближаемся к исходной. Ожидаемся через три минуты, как развернемся, я доложу.

– Понял тебя, Альфа-два, жду твоего доклада по готовности.


Наши дни

Варя

Данилов разбудил ее среди ночи.

– Вставай, быстро. Собирайся. Тревога.

– Что случилось? – спросила она, очнувшись.

– Пока не знаю. Но поверь, нам лучше уйти. Одевайся по-походному и бери самое необходимое.

Варвара не стала ни причитать, ни расспрашивать. Быстро натянула на голое тело камуфляж, надела кроссовки. Схватила паспорт. Данилов был уже готов, он оценил, как споро и без лишних слов она собралась.

Они выскочили из домика. Вокруг царила мгла – глаз выколи. Лагерь мирно спал. Часы показывали без пяти четыре утра. Мириады звезд сияли с хрустального, без малейших облачков, небосклона. Лениво стрекотали цикады. Казалось, мир и покой кругом.

Но тут со стороны моря донесся какой-то звук – вроде плеск, но не мирный накат волн на берег, а будто что-то или кто-то плюхается в воду. И с противоположной стороны, от грунтовой автодороги, раздался гул нескольких автомобильных моторов.

– Что происходит? – спросила Варя.

– Я не хотел бы оказаться дурным пророком, но мне кажется, нас окружают.

Варя безоговорочно ему поверила. Случая не было, чтобы Алеша в каких-то важных, судьбоносных предсказаниях ошибался.

Она не стала ахать-охать, только бросила ему: «Жди здесь!» – а сама кинулась к домику, где жил Зубцов. Данилов понял смысл ее благородного порыва. Он чувствовал, что времени крайне мало, однако не стал ее останавливать.

Варя ворвалась в домик отставника. Потеребила его за плечо:

– Подъем! Быстро!

Зубцов открыл глаза, разглядел в полутьме ее большое тело в камуфляже и пятно лица и расплылся:

– Варечка!

Она отмахнулась:

– Одевайтесь, живо, надо уходить!

Полковник в отставке, как и она сама пятью минутами ранее, не стал расспрашивать, что – чего – почему. Лишь проговорил, словно про себя, непонятное:

– Быстро они решили.

А потом, одеваясь, спросил:

– А Люба? Вы ее предупредили?

– Не до нее!

Вдвоем они выскочили из зубцовского домика, отставник устремился было к палатке, где спала его любовница – но тут и впрямь началось: вспыхнул ослепительный свет. Всю территорию мирного лагеря – домики, палатки, мангалы, машины и волейбольную площадку – осветили несколько мощнейших прожекторов. Один бил со стороны моря, еще пара – от автомобильной дороги. И раздался усиленный радиотрансляцией механический командирский голос: «Проверка паспортного режима! Все выходим из помещений с поднятыми руками!»

Данилов, Варя и Зубцов благополучно спрятались в тени домика. Варя видела: и со стороны моря, и от шлагбаума надвигаются одетые в черное люди в шлемах. Она бросила мужчинам:

– Уходим в лес, к горам. Не останавливаемся. Они, даже если заметят, стрелять не будут.

– А как же Люба? – вскинулся отставник.

– Ничего с ней не будет. Уходим.

Они побежали по траве в сторону горки, поросшей лесом. Окружавшие лагерь их не заметили. Во всяком случае, ни кричать, ни стрелять вслед не стали.

На высоте метров двадцати над мини-долиной, в которой находился лагерь, беглецы остановились. Лучи прожекторов сюда не добивали. Троица благополучно схоронилась во тьме. Зато все, что происходило внизу, на турбазе, им было видно как на ладони. Люди в черном – они были в масках, бронежилетах и с автоматами – для начала взяли под контроль периметр лагеря. Фигур восемь-десять оцепили всю территорию – никто не проскользнет. Варя поняла, что они чудом ушли за пару минут до того, как кольцо сомкнулось. Остальные спецназовцы (а по всем приметам действовал не иначе, как спецназ) стали методично обходить домики и палатки. Видимо, давали пару минут, чтобы собраться и взять документы. Затем ошарашенные туристы стали появляться близ собственных домиков. Их ставили лицом к стене, заставляли расставить ноги и довольно грубо шмонали. Варя видела, как вытащили из палатки Любу – она, единственная из немногих, возмущалась: «Что происходит? Что вы творите?» Выгнали из домика Свята с Леной. После унизительного шмона строили в цепочки человек по семь, руки каждого на плечах впереди идущего, и заставляли гуськом шагать в сторону автодороги. А там, как разглядела Варя, ждала пара автобусов с зарешеченными окнами, и бедных туристов заталкивали в них.

Через полчаса все было кончено. Обитателей базы погрузили в автобусы. Погасли освещавшие местность прожектора. Часть спецназовцев отправилась к морю. Там взревели моторы катера – теперь ему не обязательно было таиться. Те военные, что прибыли по дороге, заняли свои места в автобусах и двух джипах с прожекторами на крыше. Автобусы и армейские машины развернулись и потянулись по склону вверх – к перевалу, к цивилизации.

– Ушли, – выдохнул Данилов. На поляне в долине оставались лишь оставленные туристами машины и личные вещи. Он спросил, обращаясь к обоим спутникам: – Что происходит?

Ему никто не ответил.

Варя, в свою очередь, повернулась к Зубцову:

– Здесь, в лагере, творилось что-то криминальное?

– Что вы имеете в виду? – не понял он.

– Что угодно. Наркотики, оружие, контрабанда, порнография.

– Вы ведь сами видели, что нет.

– Я могла видеть не все.

– Нет, нет и нет! – уверенно ответил отставник.

– Тогда что означает эта облава?

– Кому-то очень не нравится наше объединение. И наша деятельность, – без тени сомнений произнес седовласый полковник.

– Кому не нравится? И почему? – вмешался Данилов.

Зубцов только руками развел:

– У меня есть определенные догадки, но, во‑первых, это лишь догадки, а во‑вторых, долго рассказывать.

– Ладно, раз ответ на вопрос «кто виноват» откладывается, давайте решим другой, не менее важный: что делать?

Варя спросила скорее для проформы. На самом деле в ее голове уже успел сложиться план. Однако в нашем обществе, насквозь маскулинном и антифеминистском даже среди лучших его представителей, полезней для дела, чтобы идеи выдавали мужчины. Она всегда сможет своими вопросами и сомнениями подтолкнуть их в нужную сторону. А фактор времени сейчас решающего значения не имеет. И Варино самолюбие нисколько не пострадает, если мужики не признают ее приоритет. Главное, она сама будет понимать, что генеральная мысль принадлежит ей.

– Надо ехать выручать людей, – предложил Данилов. – Бить во все колокола. Тут какая-то ошибка.

– Боюсь, они, эти вооруженные люди, скоро вернутся, – молвил Зубцов. – Обнаружат, что меня не схватили, и возвратятся специально за лидером, то есть за мной. Так что лучше от этого места держаться подальше. Мне, во всяком случае.

– Вы совершенно правы, господа, – молвила Варя, маскируя свою собственную идею под выдуманную мужчинами. – Надо уезжать отсюда, и как можно скорее. Отсюда – я имею в виду и с берега, и из края. Ничего криминального мы явно не делали. Это чья-то благоглупость, дурацкая инициатива на местах. На всю страну она вряд ли распространяется, а здесь, на юге, мы все равно правды не добьемся, как бы дело ни обстояло. – «А как только мы доберемся до телефона, я позвоню Петренко и заставлю его вмешаться», – подумала Варя про себя, но, разумеется, вслух ничего не сказала.

Ночь продолжалась, однако легчайшие изменения пейзажа свидетельствовали о приближении рассвета. Количество звезд над головой явно уменьшилось, а небо над горами, расположенными на востоке, из антрацитово-черного начало превращаться в сероватое.

Троица спустилась в разоренный лагерь. Данилов и Варя, не сговариваясь, стали паковать вещи. Зубцов, как оказалось, прибыл сюда на своих двоих, поэтому он собрал допотопный рюкзак из брезентухи и зашвырнул его в багажник даниловской машины. Напоследок он заботливо сложил вещи Любы внутри палатки и зашнуровал ее снаружи. «Они скоро вернутся», – проговорил он, словно оправдываясь.

Наконец сели в машину. Варя не стала уступать Зубцову своего «места генеральши» – рядом с водителем, а тот не стал настаивать, расположился сзади. Шлагбаум был открыт, и они выехали на ужасного качества дорогу, ведущую круто в гору. Постепенно начало светать, и в сероватом воздухе все больше и больше расширялся кругозор, все дальше и дальше отступали от тропы деревья.

Когда они выбрались на трассу, ведущую из Энска в сторону Сочи и Краснодара, совсем рассвело.

– Отбивать наших коллег мы не поедем? – еще раз спросил Данилов.

– Они в безопасности и скоро вернутся на базу, – уверенно ответил отставник. – Силовикам был нужен я.

– А что вы такого натворили? – вроде в шутку поинтересовался Алексей, однако не дождался ответа.

Он повернул в сторону от побережья – к Краснодару, Москве.

Машин на дороге было немного. Курортный сезон закончился, и потому на раннеутренней федеральной трассе М4 преобладали фуры и другие грузовые автомобили. Иногда мимо них, с выездом на встречку, проносились отдельные припоздавшие отпускники. «Расшифровывать себя я, разумеется, ни при каких обстоятельствах не могу и не стану», – подумала Варя. А вслух сказала:

– Леша, останови, пожалуйста, на заправке. Страсть как кофе хочется. Да и перекусить не помешает.

– Хорошо, дорогая.

А она про себя прикинула:

– Даже если на колонке не окажется телефона-автомата, стрельну у кого-нибудь сотовый, отзвоню Петренко. Я просто обязана доложить полковнику, что происходит.

Полицейских засад, хоть Краснодарский край ими и славится, на обочинах не наблюдалось. Шесть утра – рановато для гаишников. Но Данилов все равно вел очень аккуратно, лишнего внимания к себе не привлекая. Они благополучно миновали перевалы и спустились на равнинную часть края. Солнце рассиялось над горизонтом, и стало казаться, что ночная облава скоро забудется, как дурной сон.

Тем обидней было, что первый же постовой, встреченный по дороге, поднял перед ними жезл и щеголевато указал на обочину – пожалуйте, мол, москвичи, на проверку. Алексей остановился. Выходить из машины не стал. Полицейский старлей тоже не спешил. Наконец подошел, небрежно козырнул, скороговоркой отрекомендовался. В открытое окно Данилов протянул ему документы. Гаишник даже смотреть не стал, сразу сунул в нагрудный карман гимнастерки.

Заглянул в машину, спросил:

– Кто с вами следует?

Алексей пожал плечами:

– Друзья.

Милиционер молвил:

– Попрошу документики друзей.

Данилов буркнул:

– С какой стати?

Варя успокаивающе положила ему руку на колено. Старлей внушительно проговорил:

– Объявлен план-перехват. Вы обязаны.

Зубцов, дуркуя, выкрикнул с заднего сиденья:

– А если нету у меня при себя паспорта, че теперь?

– Будете задержаны до выяснения вашей личности, – хладнокровно ответил полицейский.

– Беспредел! – стал притворно возмущаться отставник. – Творят, что хотят! – однако в карман за паспортом полез. Отдала свой документ и Варя. А старлей в него даже не заглянул, как и в даниловские ксивы, сунул все туда же, в наружный карман – и не торопясь направился к своей машине.

Как обычно в гаишном патруле, полицейских было двое. Второй сидел в «Форде», посматривал в камеру-радар, пробивал личности задержанных по ноутбуку. Старлей отдал документы сидящему в машине старшему по званию, а сам вернулся на свое место на обочине, важно помахивая жезлом.

Троица затаилась в машине. Оставалось лишь гадать: связано ли их задержание с облавой на турбазе? Находятся ли они в розыске? Или это случайная проверка, лотерейный шарик, и их, прокачав по базам, благополучно отпустят?

В ожидании прошло пять, затем десять минут. Полицейский в «Форде» все копался с документами. Старлей остановил еще одну машину, «газельку» с ростовскими номерами, и разбирался с водителем. «Успокойся и жди, – внушала сама себе Варвара, – нам-то с Даниловым вряд ли что-нибудь грозит».

Однако Алексей оказался нетерпеливей, и не успела она его остановить, резким жестом распахнул дверцу и отправился к «Форду», внутри которого скрылись их документы. Приблизился к машине, однако не со стороны пассажирского сиденья, как положено смиренному просителю, а со стороны водителя. Варя следила за ним во все глаза.

Данилов по-хозяйски постучал в стекло. Окно опустилось. Алексей что-то спросил, – его слов ей расслышать не удалось. Потом еще несколько реплик – и гаишник вернул Данилову стопку прав-паспортов. Алексей, не глядя, сунул их в карман, а потом сказал несколько слов водителю полицейской машины и быстро, едва ли не бегом, отправился к своему джипу-паркетнику. И тут Варя с ужасом увидела, что голова сидящего за рулем полицейского вдруг безвольно опустилась набок, и сам он словно обмяк в своем кресле.

Пеший полицейский бегло оценил мизансцену – удаляющегося Данилова, своего ослабевшего напарника внутри патрульного «Форда» – и что-то заподозрив, крикнул Алексею: «Стоять!» Данилов остановился, хоть и был в двух шагах от собственной машины. Повернулся к старлею лицом. Тот подошел ближе.

– Видишь, все в порядке, нас отпустили, – молвил Алексей, разводя руками.

– А не должны были, – протянул полицейский.

– С чего бы, все ведь в порядке, – сказал Данилов и вперился прямо в зрачки гаишника. Секунда, две, три длился этот взгляд – а потом глаза старлея вдруг закрылись, и он осел на асфальт.

А в следующее мгновение Варин возлюбленный вскочил на шоферское место, бросил: «Теперь – ходу!» – и резко вырулил на трассу.

– Что ты творишь?! – прошипела Кононова. Внутри у нее поднималась муть: смесь негодования, страха и злости на Данилова.

– Ничего не поделаешь, – сквозь зубы ответил бойфренд. – Я слышал: коп в машине вызывал подкрепление, они собирались нас всех закрывать.

– Ты услышал или почувствовал? – уточнила Варя вполголоса – так, чтобы отставник на заднем сиденье не разобрал, но тот все равно, кажется, понял.

– Услышал, Варя, как есть услышал.

Разговор шел на ходу; молодой человек мчался теперь со всей возможной скоростью, на которую только был способен его автомобиль.

– Ловко ты их обоих уложил, – спокойно промолвил с заднего сиденья Зубцов. Данилов не ответил. А отставник продолжал: – Я впечатлен. Я, конечно, с такими ребятами, как ты, встречался, причем лучшими, но ты даже на их фоне хорош.

– Что же ты наделал?! – Варя схватилась за голову. – Зачем было творить такое?! – как и все женщины, она не могла не попилить возлюбленного – но в данной ситуации, нельзя не согласиться, было за что. Алексей, стиснув зубы, молчал, лишь несся со скоростью сто пятьдесят. Она продолжила: – Уходи с трассы. Теперь мы точно в розыске.

– Сам знаю, – буркнул Данилов. На ближайшем съезде он резко затормозил и свернул направо, на второстепенную дорогу. Вздымая клубы пыли, джип помчался по проселку.

Вскоре грунтовка уперлась в персиковый сад. В нем никого не было, урожай убран. Они тормознули.

Тишина. Медленно оседает вздыбленная колесами пыль.

– Машину придется бросить, – глядя перед собой, проговорил Данилов.

– Именно, – откликнулся с заднего сиденья Зубцов. – Единственный наш шанс – уходить автобусами или попутками.

– И поодиночке, – добавила Варя.

– Почему поодиночке? – вдруг запротестовал отставник. – Мне с вами, ребята, совсем неплохо.

«Почему он не хочет с нами расставаться? – задумалась Кононова. – Откуда вдруг такая любовь? Он что, пронюхал, что я из органов? Но как? Ладно, выясним позже, а пока не будем спорить. В конце концов, моя цель – Зубцов, он не хочет разделяться, вот и не будем».

– О’кей, – почти весело сказала она. – Будем пропадать вместе. Только давайте на пять минут сделаем паузу. Попьем водички и чего-нибудь съедим. Я успела прихватить из лагеря пару яблок.

Варя порадовалась собственной хозяйственности. Собираясь в спешке, не преминула захватить южных яблок с крепчайшей кожурой, и заморских бананов, и родниковой воды в бутылке из-под «Горячего ключа» – как знала, что завтракать придется в буквальном смысле на бегу.

За поспешным перекусом они построили план действий. Догрызая яблоко, Данилов завел джип. Они вернулись к дороге, подогнали машину почти к самой трассе – однако поставили в лесополосе так, что с дороги было не видно. Взяли с собой рюкзаки и принялись голосовать.

Варя чувствовала, как утекают драгоценные моменты, и была вся нетерпение. Скоро полицейские, которых Данилов отправил в нокаут своим взглядом, очнутся, и тогда за них примутся совсем всерьез. Возлюбленный, которому передалось ее состояние, вытащил из портмоне пятитысячную банкноту и зажал в вытянутой навстречу транспорту руке.

Трюк подействовал. Первый же идущий по трассе автобус остановился. После короткого разговора с шофером, уже на ходу, стало ясно, что им повезло вдвойне: автобус вез отдыхающих, возвращающихся с курорта Суджук, в самую что ни на есть Москву!

В салоне почти все спали. Понятное дело, вчера был последний день на курорте, гуляли до упора. Кто не дремал, обвел троицу новых пассажиров мутноватым, безразличным взглядом.

Свободные места нашлись, разумеется, лишь в самом конце салона. Варя плюхнулась на сиденье рядом с молоденьким, лет двадцати, мальчиком. Она была по-прежнему страшно зла на Данилова за его выходку с гаишниками и не считала нужным это скрывать.

А он, как ни в чем не бывало, уселся на самое заднее сиденье рядом с отставником. Кононова расслышала отголоски их разговора. «Тебе, Алеша, странные сны в последнее время не снятся?» – спрашивал отставник. «С чего бы вдруг?» – «Да с того, что, как я вижу, человек ты очень особенный, не похожий на других».

Однако Данилов теперь тихарился, отмалчивался, ничего о своих сверхспособностях не рассказывал. А Варя почувствовала, какой вдруг интерес возбудил ее возлюбленный в Зубцове.

«Вот и отгадка, – думала она, – почему отставник потащился с нами, позабыв о курорте, полюбовнице своей Любе и других адептах. Думаю, он Алешей всерьез заинтересовался. И интерес этот, слава богу, не сексуальный. Его, конечно, супервозможности Данилова привлекли. Но зачем? Экс-полковник хочет завербовать его? Изучить, по старой памяти? Но он давно в отставке. Надеется стать импресарио при экстрасенсе? Глупость какая-то». Потом ее мысли перекинулись на происшедшее на шоссе. «Есть ли шанс, – спросила она себя, – что гибэдэдэшники не станут поднимать тревогу по случаю того, что трое неизвестных странным образом их вырубили и утекли? – И сама себе ответила: – Если бы они с Даниловым и Зубцовым были обычные проверяемые, с которых гаишники надеялись срубить пару тысяч, то, возможно, те промолчали бы. Кому охота выставлять себя на посмешище! Какой-то мальчишка выключил офицера на дежурстве с помощью гипноза! Но если правда то, что рассказал Данилов (а какой толк ему врать?), и полицейские впрямь хотели задержать именно нас, они, конечно, доложат о бегстве подозреваемых. А полисмены тех, кто их обижает, не прощают. Поэтому объявят нас в розыск, как миленьких. Интересно, сколько у нас есть времени? Если судить по прошлой эскападе моего ненаглядного ясновидящего, его чары длятся около часа[3]. Плюс какое-то время, пока провернется полицейский механизм – довольно инерционный, впрочем, как и все большие системы. Наверное, два-три часа в запасе есть – из них почти час уже прошел. Да, действовать мне надо незамедлительно, иначе еще пристрелят менты при попытке к бегству…»

И она попросила у мальчика-соседа мобильный телефон:

– Мне срочно-срочно надо позвонить, я отдам тебе деньги!

– Не надо мне твоих денег, угостишь на стоянке кофе, о’кей?

– С радостью! Ты какой любишь?

– Вообще-то латте с корицей, но боюсь, у них тут, на заправках, такого нет. Поэтому меняю кофе на поцелуй.

– Я вообще-то с мужем путешествую.

– Кольца нет, значит, муж не считается.

– А ты, оказывается, шустрый и быстрый. Молодой, да ранний.

И Варя, немного неожиданно даже для себя, чмокнула малыша в щечку, еще по-юношески нежную, не исполосованную бритвой. И залихватски подумала: «Плевать на Данилова, пусть видит! Он мне никто, да и ведет себя кое-как».

Слегка оторопевший юноша протянул телефон и положил руку ей на коленку.

– А вот про это уговора не было, – строго проговорила она. – Убрал сейчас же, а не то сломаю! – и отшвырнула его лапку со своей ноги. Мальчик оценил мощь ее кисти и больше лезть не стал.

А Варя тем временем набрала номер Петренко.

– Папочка, здравствуй, дорогой, – защебетала она в трубку. – А у нас тут такие события! – И она в иносказательной форме доложила полковнику о том, что с ними произошло: – Представляешь, у нас в лагере вдруг сегодня ночью объявили карантин. Я думаю, дизентерия, но никому ничего не объяснили, всех в пять утра погрузили и увезли. Не знаю, кто заболел, но ночью всех срочно отправили в больничку, только мы вместе с Лешенькой и с еще одним пареньком, я о нем тебе писала, сбежали.

Петренко на другом конце провода все понял – даром, что она его разбудила:

– Спецоперация, облава в лагере? Всех туристов задержали? Вам с Даниловым и Зубцовым удалось скрыться?

– Да, папулечка! Ты меня с полуслова понимаешь! – затем она поведала о разборке с гаишниками, которая, в ее интерпретации, выглядела так: – А потом, на девятисотом километре, нас красивые ребята остановили. Алешенька с ними договорился, в своем стиле, ты знаешь, как он умеет, поэтому его машина сразу сломалась, пришлось ее оставить, едем теперь на автобусе. – Не обязательно говорить логично, можно чушь нести, собеседник, настроенный на ее волну, поймет. Плохо только, что Зубцов слышит их разговор, а он человек тоже подготовленный, запросто может догадаться, что никакому не отцу она звонит, а докладывает по инстанции. Но здесь ничего не поделаешь, пусть подозревает, все равно она никогда перед ним не раскроется. А если выбирать между двумя вероятностями – быть задержанной за нападение на сотрудника полиции или вызвать подозрение у объекта, – она, не задумываясь, предпочтет второе. Ее к работе под прикрытием не готовили, и она на это, когда поступала в комиссию, не подписывалась. И сидеть в вонючем автозаке, в «обезьяннике» или СИЗО не хочет ни минуты. Пусть теперь Петренко ее выручает. Пусть у него голова болит, как их вызволять из истории. Поэтому в конце Варя нажала: – Чувствую я себя хорошо, только боюсь, как бы не заболеть, поэтому давай, папулечка, срочно нам лекарства прямо сюда, в Краснодарский край высылай. Мы сейчас как раз недавно столицу края проехали.

– Когда что-то выясню, я тебе перезвоню на этот номер, можно ведь? – буркнул полковник.

– Пока – да.

Варя вернула телефон младенцу.

– А ты, оказывается, заразная, – заметил он.

– Вот именно! А ты сразу целоваться. Никогда не надо спешить с этим делом, – не удержалась она от назидания, в довольно юмористической, впрочем, форме. – Лучше сначала изучить объект.

– Зараза к заразе не пристает, – хихикнул молодой человек, однако опасливо отвернулся к окну.

Варя закрыла глаза и постаралась уснуть. Все равно она не в состоянии теперь ничего сделать и ничего решить. Лучше заставить себя поспать, тем паче что она на ногах с четырех утра. А силы и бодрость ей, наверное, еще понадобятся.

…Разбудил ее телефонный звонок, и она во сне знала, что телефона у нее при себе нет, однако звонок по ее душу. И впрямь, юноша с соседнего кресла разбудил Варю и протянул ей трубку. У Данилова она, что ли, напиталась способностью предсказывать? Позвонить ей на чужую трубку мог лишь один человек – Петренко.

– Послушай, девочка моя, – голос полковника звучал озабоченно, словно, в самом деле, говорил родной папаша. – Ситуация несколько сложнее, чем я думал. Самое лучшее, что вы втроем можете предпринять – Зубцов ведь вместе с тобой и Даниловым находится, правильно я понял? – это высадиться из автобуса в ближайшем населенном пункте. И перейти на нелегальное положение.

– Как это?! – возмутилась она. И добавила капризно: – Нет, папочка, мы так не договаривались!

– Тише, тише, доченька. Я обещаю тебе, это ненадолго. Я все улажу.

– Как ты себе все это представляешь?! – Варя негодовала от всей души, не давая труда себя сдерживать. – И как я все объясню моим коллегам, с которыми путешествую?!

– Папочка у тебя генерал, ты забыла? Вот тебе и объяснение. А нелегальное положение значит: снимаете жилье в частном секторе, живете какое-то время…

– Какое время?! – вне себя воскликнула она.

– День, максимум два… Не волнуйся, малышка, я все устрою. Все будет хорошо, – Петренко, видать, тоже вошел в роль заботливого папочки, раз обозвал ее «малышкой». – Купи себе телефон. Заодно и со своим новым знакомым побольше пообщаешься, поймешь, чего он по жизни хочет… Что у вас там впереди за населенный пункт?

– Мы Пластуновскую проезжаем.

– Ну вот, дальше у вас, как я вижу по карте, по ходу движения город Малинск, бывшая станица Малинская. Там и попросишь водителя остановить.

Полковник отключился, а Варя телефон сразу мальчику не вернула – быстренько подсоединилась к Сети. (Боже, как она, оказывается, соскучилась и по мобильнику, и по Интернету!) Глянула, что собой Малинск представляет, который Петренко предназначил им для убежища. Сорок тысяч жителей. Элеватор, сахарный завод, железнодорожная станция. Рядом авиабаза вертолетного полка. Не слишком подходящее местечко для убежища. Каждый приезжий на виду.

Справа и слева за окнами автобуса тянулись бесконечные кукурузные поля. Варя глянула на часы. Подумать только, нет еще одиннадцати! Недолго она спала – а день все тянется, тянется, казалось, он начался давным-давно, с побудки затемно в лагере у моря. И столько событий в себя вместил!

Она отдала соседу телефон. «Спасибо». Обернулась к Данилову с Зубцовым. Оба мужичка спали. Странно, но во сне они даже были похожи, словно отец и сын. Хотя на деле – ничего общего: Алеша курносый, широколицый, с голубыми глазами, а отставник чем-то напоминает кубанского или донского казака, ему затеряться в тутошних местах будет легко. Кто-то вроде Григория Мелехова, только сильно постаревшего и поседевшего.

Может, внешняя схожесть мужчин объяснялась тем, что лица у обоих, как у каждого спящего, были беззащитными.

«Подъем, рота!» – скомандовала Варя. Оба мгновенно открыли глаза – воистину, воинская команда оказывает магическое воздействие на мужчин, хоть Данилов, салага, в армии и не служил, разве что на военных сборах перекантовался. «Собирайтесь, мы выходим!» – сообщила Кононова.

– С какой стати?! – возмутился Данилов.

– Мой батя посоветовал, – проговорила она и, пока Алексей спросонья не ляпнул, какой, мол, батя, он ведь у тебя умер, с нажимом добавила: – Сергей Александрович советует выйти нам здесь, – как имя-отчество Петренко, Данилов знал. Авось теперь поймет, откуда исходит команда, и не станет больше задавать вопросы.

Мужчины собрали свои вещмешки. Однако когда Варя с сумкой в руке двинулась по проходу, дорогу ей преградил давешний мальчик.

– Так я не понял, – молвил он, – где мой обещанный кофе?

Глаза у него были разобиженные.

– Жаль, – вздохнула девушка, – мне правда очень жаль, но нам с друзьями пора выходить. Запиши мой номер и позвони в Москве, и мы с тобой куда-нибудь сходим. Только позвони обязательно, ладно? – и она продиктовала ему номер своего мобильника, совершенно не чураясь присутствия Данилова. А что, формально она девушка свободная. И он за свое безответственное поведение до сих пор отнюдь не прощен.

Троица приблизилась к водительской кабине. Появился указатель «Малинск», впереди замаячили припаркованные у обочины фуры, киоски с синими крышами, подобие автостанции. Большая вывеска зазывала в «отель – ресторан – сауну» под бодрящим названием «Вавилон».

Судя по карте, которую успела изучить в инете Варя, трасса обходила городок краем. Сама бывшая станица раскинулась справа от дороги, туда еще надо было как-то добираться.

– Остановите здесь, мы выйдем, – попросила Варя.

– О! А я думал, вы с нами до Москвы! – воскликнул водила, однако сдачу с пяти тысяч вернуть не предложил. «Я тоже так думала», – вздохнула про себя девушка.

Автобус сбросил ход и замер. Они высыпались из передней дверцы вместе с вещами. Галантный Данилов подал девушке руку. Автобус закрыл двери и продолжил путь. Варя сделала ручкой малышу, который жадно смотрел на нее из предпоследнего окна. Интересно, позвонит ли он? И пойдет ли она с ним на свидание? Хотя, конечно, в сложившейся ситуации гораздо актуальней загадывать, доберется ли она до Москвы живой и невредимой.

Солнце здесь, в сердце кубанской степи, припекало совсем по-летнему. Варя коротко объяснила мужчинам, апеллируя в основном к Зубцову: ее отец – генерал, служит в тайной полиции, и он прокачал ситуацию по своим каналам. Теперь сообщил, что дело для них обстоит весьма серьезно, и посоветовал уйти в сторону с большой дороги и на время залечь на дно. Объяснение было правдой лишь на четверть, потому что Варин папа действительно был генералом, хотя служил совсем не в госбезопасности, а в инженерных войсках. Однако никаких возражений не последовало – хотя Зубцов посмотрел на девушку, как ей показалось, саркастически.

– Считаю, что в частный сектор или, тем более, в гостиницы нам соваться опасно. Посему предлагаю такую версию, – продолжила Варя. – Мы туристы, приехали сюда порыбачить. А что, палатка у нас есть, удочки тоже. Неподалеку, судя по карте, река. А вы, мужчины, решайте, что мы будем там ловить. Кстати, провизией нам запастись не мешает.

Они на время разделились. Данилов вместе с вещмешками отошел сторонку от трассы, в глубь лесополосы. Кононова вместе с Зубцовым отправились по придорожным магазинам и пищевым точкам. Купили разнообразной снеди и питьевой воды. В одной из таверн, на которую указали Варе, она приобрела у кавказца бывший в употреблении сотовый телефон, не предъявляя никаких документов – воистину, строгость российских законов компенсируется необязательностью их исполнения.

…Спустя три часа их маленькая группа, миновав степной участок, расположилась в лесополосе на берегу реки, километрах в десяти от трассы (если следовать по прямой). Следы кострищ и разного рода мусор свидетельствовали, что место использовалось как стоянка – но далеко не часто, а последний раз (как согласились друг с другом Варя и Зубцов) – недели две назад. Автомобильного подъезда к лесополосе не было, разве что сюда можно было добраться на мотоцикле или велосипеде. Или на бронетранспортере. «Впрочем, – с воодушевлением проговорила Варя, – вряд ли мы столь важные птицы, чтобы устраивать ради нас войсковую операцию», – и снова поймала на себе насмешливый взгляд отставника.

Разбили палатку, собрали хворост, вскипятили воду. Тут девушка и выпила, наконец, свой первый утренний кофе – когда солнце уже клонилось к закату.

Спать, несмотря на недосып, решили не ложиться до вечера. Никаких дежурных на ночь не выставлять: глупо, захотят захватить – захватят, никакой страж не поможет. Но Варе почему-то почудилось, что здесь они, впервые за сегодняшний день, в безопасности. А может, это кофе благотворно подействовал. И горячая пища.

Вскоре сгустился вечер. Троица продолжала сидеть перед костром. Зубцов достал откуда-то бутылку коньяка. Пояснил:

– Купил, когда мы остановились в Малинске. Думаю, после сегодняшних перипетий нам не помешает.

Янтарный напиток разлили по кружкам. Выпили.

Потрескивал костер. Пламя выглядело завораживающе. Где-то ухала ночная птица. Неслышно текла вода.

Ох, немало задушевных разговоров велось на планете Земля в подобной обстановке! Не отступил от традиции и Зубцов.

– Давайте, господа, – начал он, – выложим карты на стол. Кто вы и почему оказались рядом со мной?

Лицо экс-полковника, подсвечиваемое снизу костром, выглядело хоть и старым, но мужественным. На минуту он показался кем-то из первопроходцев – казаков, переселенных сюда Екатериной.

Варя усмехнулась:

– По-моему, это вы как раз оказались здесь, рядом с нами.

– Но все-таки первыми к нашему лагерю в бухте прибились вы двое. Впрочем, я вижу, вы, Варвара, не слишком расположены к откровенности. Может, вы, Алексей, начнете? Давно ли, кстати, вы за собой заметили необыкновенные способности?

– Давно.

– Используете их?

– Разумеется. Зарабатываю ими деньги.

– Отлично! – потер руки Зубцов. – Вот я, наконец, слышу речь не мальчика, но мужа! Коротко и ясно. Скажите, а рядом со мной вы оказались случайно?

– Думаю, да. Это была идея Вари – поехать в ваш лагерь.

– Прекрасно. Ну а Варя, я думаю, никогда не скажет откровенно, что ее подвигло на присоединение к нашей компании. Хотя имеются у меня определенные подозрения, настаивать на том, чтобы вы, Варвара, их подтвердили, я не буду. Лучше сам расскажу о себе – в качестве верительной грамоты. Я, знаете ли, всю жизнь прослужил в абсолютно секретной организации. В отставку ушел в двухтысячном, в звании полковника. Занимался по долгу службы в том числе и людьми с такими способностями, как у вас, Алеша.

Тут Данилов искоса глянул на Варю. «Значит, правильно я догадывался? – читалось в его взоре. – Неспроста ты в эту компанию влилась? По долгу службы?» Девушка отвела взгляд – ни перед кем, ни перед Даниловым, ни перед Зубцовым, колоться она не собиралась.

– Мы по службе называли вас иными. А как вы предпочитаете себя именовать? Медиумом, гипнотизером, экстрасенсом, чудотворцем? Неважно. Однако не только чудесные способности человека являлись предметом наших исследований. Имелось еще кое-что, о чем я хотел бы вам рассказать. Правда, срок давности для меня еще не вышел, и вдобавок тайна эта является одной из наиболее охраняемых секретов Советского Союза, а теперь России. Но многоуважаемая Варвара, мне почему-то кажется, меня не выдаст. А вы, дорогой Алеша, так и вообще должны стать моим союзником – а втайне разве союзниками становятся? Вдобавок я уверен, что дольше молчать нельзя, и если я буду продолжать хранить тайну, это скорее повредит стране и всему человечеству, чем ее разглашение. Секрет этот связан с так называемым Посещением.

Варвара непроизвольно дернулась и понадеялась, что Зубцов этого не заметил. Она, одна из немногих людей на планете, была, как старший офицер комиссии, посвящена в события, названные «Посещением». Впрочем, согласно подписке, обязана была (как и их собеседник) не разглашать этих сведений пожизненно.

Рассказ Зубцова

Первый раз это случилось в тысяча девятьсот пятьдесят первом году. Время тогда было, если вдуматься, едва ли не самое опасное для существования человечества. (Данилов вздрогнул. Начало зубцовского повествования живо напомнило ему первый сон, приснившийся в первый день отпуска в Энске. Несмотря на то что прошло больше полумесяца, сон до сих пор помнился ему, не отпускал, хотя так ни разу ему и не приснилось продолжение.) Шла «холодная война». Две сверхдержавы, СССР и США, ощетинились ракетами и бомбами, в том числе ядерными. Сталин, с одной стороны, и Трумэн с Черчиллем, с другой, оскалившись, исподлобья следили друг за другом. Путем напряжения всех сил, не брезгуя банальным шпионажем, Советский Союз создал, вслед за Америкой, атомную бомбу. Появились на вооружении у Советской Армии и ракеты. Правда, они были пока не межконтинентальными, не могли доставить ядерные заряды на территорию США – зато Западную Европу способны были уничтожить. А Америка взамен могла обрушить всю свою ядерную мощь на нас. У нее хватало и ядерных зарядов, и их носителей – дальних бомбардировщиков и ракет среднего радиуса, расположенных в Западной Европе.

В то время шла война в Корее. Мы и Китай поддерживали северян. За северных корейцев воевали советские летчики на отечественных самолетах. Мы поставляли северокорейцам вооружение. Штаты и страны НАТО сражались на стороне южан – под флагом миротворческой миссии ООН. Бои шли нешуточные, на уничтожение. И в такой обстановке обе сверхдержавы, и СССР, и США, разрабатывали план войны друг против друга. Высшие офицеры Пентагона обсуждали с президентом возможность нанесения по нам превентивного удара первыми. В то же время в ближнем круге Сталина велись разговоры о том, что, может быть, имеет смысл официально вступить в войну на стороне Северной Кореи. Означало ли это, что Америка и страны НАТО были готовы объявить войну СССР? Скорее всего, да. Но советские генералы в ответ на это заверяли Сталина, что они сомнут войска ФРГ и других западных союзников и форсированным маршем за семьдесят два часа выйдут к Ла-Маншу, «освободив» Западную Европу и насадив в ней коммунизм.

И вот однажды, в мае пятьдесят первого года, в такой обстановке радиолокационные станции недавно созданной советской системы ПВО вдруг засекают в воздушном пространстве СССР сигнал, не отвечающий на позывные «свой – чужой». Объявляется боевая тревога. На перехват чужака вылетают два истребителя «МиГ-пятнадцать». Вскоре их выводят на цель. Она движется с постоянной скоростью и на небольшой высоте, поэтому перехватить ее особого труда не составляет. Наши «МиГи» сближаются с нарушителем границы. Он не делает попыток оторваться от преследования. Сталинские соколы подлетают ближе. Рассматривают объект визуально. Своим силуэтом он не похож ни на одно воздушное судно блока НАТО. Впрочем, он и ни на какое другое воздушное судно не похож.

Нарушитель представляет собой объект в виде диска с утолщениями в центральной части – классическая форма летающей тарелки, как неоднократно рисовали ее впоследствии очевидцы. Объект имеет в длину не более четырех метров, а в высоту – всего около полутора. Никаких видимых вооружений, а также иллюминаторов или иных отверстий (например, сопел реактивных двигателей) на корпусе воздушного судна не наблюдается. Так об этом докладывают на землю наши летчики. Им в ответ следует приказ: принудить объект к посадке на аэродроме базирования.

Личный состав авиационного полка тем временем поднимается по тревоге. На командный пункт прибывает командир полка подполковник Картыгин. Он берет управление воздушным боем на себя. Впрочем, в реальности никакого боя не случается. Неопознанный объект проявляет удивительную податливость, если не сказать покорность. Он не пытается оторваться от «МиГов», напротив, послушно уменьшает высоту, а впоследствии приземляется на аэродроме, где базируются истребители. Садится по принципу вертолета, без малейшего пробега по бетонке.

Там же садятся оба наших перехватчика. Картыгин отдает приказ роте охраны окружить объект, что немедленно выполняется. Вокруг «летающей тарелки» смыкается кольцо вооруженных солдат. К объекту выезжает на «Виллисе» сам подполковник.

Голосовые команды, которые он подает в мегафон («Выходите из объекта безоружными и с поднятыми руками!»), исполнять никто не торопится. Команды повторяют по-английски и по-немецки и, наконец, дублируют азбукой Морзе и семафорной азбукой. Все без толку. Никакого отзыва.

Картыгин решает, что объект, вероятней всего, представляет собой беспилотный аппарат-зонд стран НАТО, новой, неизвестной еще конструкции. Возможно также, думает он, что это экспериментальный аппарат советского производства, по какой-то причине вышедший из-под контроля. Вытащив из кобуры пистолет и сняв его с предохранителя, он приближается к «тарелке». И вдруг, в момент, когда до объекта остается три-четыре шага, что-то происходит. Так быстро, что не успевает отреагировать ни полковник, ни солдаты охраны. Изнутри объекта со скоростью пули вылетает крошечный предмет и влепляется Картыгину прямо в лоб. (В результате последующего осмотра будет выяснено, что на лбу подполковника возникла лишь точка диаметром не более двух миллиметров.) Смельчак, однако, не падает замертво и даже не вскрикивает. Напротив, он спокойно ставит оружие на предохранитель и вкладывает его в кобуру, после чего разворачивается и возвращается к цепи бойцов. С его лицом, тем не менее, происходят странные перемены. В те времена в лексиконе советских людей еще не имелось таких слов, как «зомби» или «живой мертвец», поэтому очевидцы описывают Картыгина следующим образом: «будто загипнотизированный»; «словно лунатик» или «как будто его чем опоили».

Подполковник покидает периметр, образованный солдатами, и подходит к своему заместителю, майору Ежевихину, который тоже присутствует на месте событий. «Семен Петрович, что с тобой?!» – восклицает Ежевихин. И впрямь, Картыгин напоминает биоробота: лицо неподвижно, глаза полузакрыты.

Не отвечая на вопрос, подполковник говорит мерным голосом: «Положение критическое. Я должен немедленно доложить товарищу Сталину». – «Сема, Сема! – тормошит его Ежевихин. – Будет тебе! Очнись!» Но в ответ звучит все то же: «Положение критическое, я должен немедленно доложить товарищу Сталину».

В этот момент неопознанный летающий объект начинает меняться. Он постепенно краснеет – автоматчики без команды вскидывают свои «калашниковы» и прицеливаются в него. Однако больше ничего угрожающего не происходит. Под пристальным взором бойцов роты охраны и майора Ежевихина «тарелка» делается все более алой и даже белой – как изменяется в цвете любой металл при сильном нагревании. От нее идет пар. Наконец объект начинает оплавляться, растекаться. Через три минуты все кончено. Под изумленными взглядами автоматчиков и Ежевихина от него остается лишь дымящаяся лужица неправильной формы, диаметром около семи метров. И только переменившийся Картыгин не проявляет никакого интереса к трансформациям тарелки. Он по-прежнему находится в своем как бы полуспящем состоянии и временами произносит, словно мантру, что положение критическое и он срочно должен доложить товарищу Сталину.

Чтобы не возвращаться к теме в дальнейшем, должен сказать, что лужица, оставшаяся от объекта, довольно скоро загустела и превратилась в твердое тело. Впоследствии она была самым тщательным образом изучена. Провели химический, спектральный, радиологический анализ. В итоге никаких неизвестных земной науке веществ или соединений в ее составе обнаружено не было. Найдены были металлы – в том числе, в микроскопических количествах, редкоземельные, – а также различные пластические массы. Подобную лужицу мог оставить, к примеру, любой отечественный самолет, если его вдруг расплавить – как саморасплавилась «тарелка». Единственное, в останках объекта были обнаружены следы радиоактивности, что позволяло сделать вывод, что управлялся объект, возможно, с помощью ядерного двигателя.

Весь аэродром впоследствии был отдан на откуп исследователям – работы по изучению странного гостя захапал себе лично Берия, и они велись в рамках возглавляемого им «атомного проекта». Авиационный полк был расформирован. Всех его летчиков и техников разбросали, строго по одному, по дальним гарнизонам в Сибири и на Дальнем Востоке. Всех, кто непосредственно видел объект или слышал о нем – к примеру, в докладах летчиков «МиГов», – арестовали. В застенки МГБ попали, разумеется, летчики обоих перехватчиков, диспетчеры, а также все бойцы, стоявшие в оцеплении. Их допрашивали, применяли меры физического воздействия. Дальнейшая судьба этих военных неизвестна. Неизвестно даже, сколько их было и их имена. Родственники получили похоронки: «Погиб при исполнении служебного задания».

Однако вернемся к бедному Картыгину. Его состояние не менялось: вид живого мертвеца и срочное желание доложить лично вождю народов. Его заместитель и друг Ежевихин пытался самыми разными способами вернуть подполковника к жизни. Он перевез его в кабинет командира полка, а там и щипал, и плескал водой, и пытался отпоить водкой, и даже электрическим током шарахал. Ничего не помогало. Никакие внешние факторы не оказывали на беднягу никакого воздействия. И тогда Ежевихин – смелый был, видимо, человек, фронтовик, как и Картыгин, – рассудил: происходит нечто крайне странное и непривычное. И об этом следует не просто доложить по команде, а после уповать, что, мол, там, наверху, сами разберутся. Он хорошо знал военную систему, никаких иллюзий по ее поводу не питал и понимал, что если дело пойдет обычным порядком (рапорт придет сперва в штаб дивизии, затем в штаб армии, а потом кое-как доберется до Генштаба), то будет потеряно огромное количество часов и дней. А ему отчего-то казалось, что время не ждет, да и несчастный начальник постоянно твердил все то же: о критическом положении и необходимости доложить вождю. Поэтому майор, выгнав шифровальщика, самолично отправил ВЧ-грамму о случившемся лично министру обороны (она была впоследствии уничтожена, и в архивах ее обнаружить не удалось). Вдобавок он поставил в известность о случившемся штаб округа – именно поставил в известность, а не испросил разрешения. В ВЧ-грамме в округ он писал: дескать, подполковник Картыгин получил информацию важнейшего оборонного значения, посему ему и мне срочно требуется прибыть для доклада в Москву, прошу утвердить полетный план. Удивительно, но полетный план был утвержден, и Ежевихин вместе с подполковником (состояние которого не менялось) на транспортном самолете «Ли‑2» вылетел в Москву. Сам сел за штурвал и взял с собой – на всякий случай и чтобы приглядывать за Картыгиным – только второго пилота. И тем спас жизнь остального экипажа транспортника, что остался на земле и оказался не в курсе событий. Но безвестного второго пилота, который видел и слышал подполковника, он под монастырь все же подвел – тот тоже в итоге был уничтожен в бериевской мясорубке.

В ходе полета до Москвы на радиосвязь с бортом вышел сам командующий округом, но и ему майор не стал ничего докладывать, сообщив лишь, что у него есть важнейшая информация оборонного характера, которую он доложит только лично министру обороны или товарищу Сталину.

Неизвестно, какие переговоры, пока он летел, велись на Земле между округом, Генштабом и другими органами. Факт тот, что на аэродроме «Чкаловский», где Ежевихин посадил самолет с Картыгиным на борту, его уже ждали. Всех троих, включая второго пилота, немедленно арестовали. «Воронки» доставили схваченных на Лубянку.

В течение следующей недели Ежевихина и Картыгина интенсивно допрашивали. Последнего к тому же тщательно осмотрели врачи. Диагноз, к которому они склонились, был таков: кататонический синдром вследствие органического поражения мозга. На рентгеновском снимке головы полковника отчетливо был виден металлический (по всей видимости) предмет длиной около четырех сантиметров и толщиной примерно два миллиметра, который, на манер иглы, пронизывал лобную кость и входил в мозг. Ситуация выглядела бы типической, в стране насчитывалось немало пациентов домов скорби, рвущихся доложить о чем-то лично национальному лидеру. Картыгину, казалось, была одна дорога – в психиатрическую лечебницу. Однако в деле еще имелся неопознанный объект, а также Ежевихин и другие граждане, которые его видели. Что же получалось, если собрать все происшедшее воедино? Типичный заговор с целью злодейского умерщвления вождя народов, заговор, нити которого явно тянулись за океан.

Ежевихина допрашивали, применяли к нему меры физического воздействия. Однако он в заговоре с целью погубить вождя народов или других вождей не признавался. А Картыгина пытай не пытай – полковник оказался совершенно невосприимчивым к боли. Он по-прежнему оставался в своем зомбированном состоянии, время от времени повторяя заклинание о необходимости доклада лично Сталину.

Но оставался еще неопознанный летающий объект, который на военном аэродроме видели многие. Очевидцев допрашивали порознь, а показывали они одно и то же. В итоге перед министром госбезопасности Абакумовым (а он лично руководил следствием) встал мучительный вопрос: что делать? Доложить – или не докладывать? Не доложить было нельзя – а вдруг наверху проведают? Тем более что ВЧ-грамма в аппарат министра обороны от Ежевихина уходила, и на уровне округа о ситуации ведали. Если наверху прознают о происшедшем, неминуемо спросят, почему не доложил. А докладывать – ужасно боязно. Крайне необычно все, что происходит вокруг этого дела. В итоге Абакумов сообщил о случившемся лично Берии (который официально в ту пору, в роли первого заместителя предсовмина, атомным проектом командовал, но связей с выпестованными им органами не утратил).

И вопрос, сообщать или не сообщать, встал уже перед Берией. В конце концов, однажды на ближней даче, после совместной выпивки, он вроде бы шутейно рассказал о происшедшем вождю народов. Тот грозно глянул на сатрапа:

– И ты молчал?! Боевой офицер хочет сообщить важнейшую информацию лично товарищу Сталину, а ты его от меня прячешь? Чтобы немедленно доставил!

Тот едва ли не залепетал:

– Но мы не можем гарантировать, что от человека не исходит прямой угрозы вам, товарищ Сталин…

– Значит, твои друзья из МГБ, заплечных дел мастера, целую неделю человека мурыжили, а так и не поняли, враг он или друг?

– Он очень странный, товарищ Сталин, будто не в себе! Мамой клянусь, ни на что не реагирует, хоть иголки под ногти ему загоняй!

– Все равно привози его завтра. Товарищ Сталин человек старый. Если даже убьет меня Картыгин, мне все равно недолго осталось. Но ты ведь понимаешь: если он мне плохо сделает, тебе тоже не жить. – Берия, говорят, тогда тирану в ноги упал, сапожки его стал целовать.

Тут стройный рассказ Зубцова прервал, довольно язвительно, Данилов. Вопросил:

– Откуда вы знаете, что именно так все и было? И какие слова кто говорил?

Не моргнув глазом, отставной полковник ответил:

– Об этом на следствии показывали и Берия, и Абакумов. Последнего, напомню, арестовали летом пятьдесят первого, а Лаврентия Павловича – летом пятьдесят третьего. Впрочем, следственные дела обоих по-прежнему секретны. Я могу продолжать?

– Пожалуйста.

– Делать нечего, назавтра Берия доставил Картыгина к вождю народов. Полковника по возможности привели в норму, загримировали шрамы и раны, оставшиеся от «активных методов следствия». Руки его были скованы наручниками. Конвоир, введя Картыгина в кабинет вождя, держал пистолет у его виска. Процессию замыкал перепуганный Берия. И тут случилось чудо: увидев Сталина, визитер, хоть и не вышел из своего наполовину коматозного состояния, но связно заговорил:

– Товарищ Сталин, спасибо, что приняли меня. Имею сообщить вам сведения чрезвычайной важности.

– Говорите, товарищ Картыгин!

– Пусть они выйдут, – кивнул полковник в сторону конвоира и Берия.

– Идите, – скомандовал им вождь и учитель.

– Но товарищ Сталин, – залебезил Берия, – я не могу гарантировать, что…

– Я сказал тебе: иди! – полыхнули тигриным блеском глаза сатрапа.

Царедворец и конвоир вышли.

Что такого рассказал полковник Сталину, доподлинно неизвестно и поныне. Беседа шла один на один, никаких записей после нее ни первый, ни второй не оставили. Но, во всяком случае, с того дня, если в присутствии вождя народов кто-то из его приближенных заводил разговор о том, что «необходимо проучить империалистов» или «третья мировая война не страшна, зато вся планета станет жить при коммунизме», вождь на полуслове подобные предложения обрывал. И планы СССР воевать в Западной Европе так и остались на бумаге.

А сразу после беседы с лидером страны Картыгин стал прежним. Его кататоническое состояние прошло, словно его и не бывало. Более того, он не помнил ни слова, ни факта из того, что с ним творилось. Не знал он и ничего из того, что докладывал Сталину, – хоть об этом его, разумеется, после визита спрашивали. Но, несмотря на то что все чувства, включая болевые ощущения, вернулись к нему в полном объеме, он так ничего в ходе дальнейшего следствия и не рассказал.

Судьба его печальна: как и майор Ежевихин, он был расстрелян. Слава богу, дела никакого эмгэбэшники не смастерили, шлепнули втихую, в подвале, поэтому семьи обоих не пострадали. Получили не сообщение, что их сын-муж-брат-отец – враг народа, а похоронку с формулировкой: «Погиб при выполнении служебного задания». Вскоре, кстати, был арестован и министр Абакумов, а в пятьдесят четвертом году его казнили.

Данилов прервал повествование Зубцова:

– Откуда известно, о чем несчастный Картыгин со Сталиным беседовал? Почему вы решили, что речь шла о недопустимости ядерной войны? Может, они что-то совсем другое обсуждали?

Полковник в отставке удовлетворенно кивнул, словно предвидел этот вопрос:

– Отраженным светом, так сказать.

– Что вы имеете в виду?

– Дело в том, что советская разведка сообщила, что случай, точь-в‑точь совпадающий с описанным, имел место в США. Ровно в тот же день, когда неопознанный объект появился в воздушном пространстве Советского Союза, до чрезвычайности похожий летательный аппарат (веретенообразная форма, около пятнадцати футов длиной и пяти в поперечнике) возник на территории Америки. Его никто не перехватывал, и он самостоятельно совершил посадку на военном аэродроме в пустыне Невада. А в дальнейшем развитие событий до чрезвычайности напоминало происходившее в СССР – с поправкой на то, что тамошний режим носил все-таки гораздо менее людоедский характер.

К американскому объекту, севшему на военном аэродроме, приблизился майор штатовских ВВС Лоуэлл и так же получил в лоб подобной стальной спицей. Так же, как Картыгин, он впал в аналогичный кататонический ступор и начал настаивать, что он должен немедленно доложить нечто крайне важное высшему руководству страны. Он настаивал именно на встрече с руководством, а не лично с президентом, как будто бы неведомые пришельцы (или кто там его послал) знали различия между Америкой – страной гораздо более демократичной и либеральной – и авторитарным Советским Союзом, где все важные решения принимал единолично Сталин. После тщательного медобследования майора доставили в Вашингтон, где он выступил на заседании объединенного комитета начальников штабов с участием президента Трумэна. Интересно отметить, что в данном случае «рупор» неизвестных сил (как его можно назвать) не возражал, в отличие от Картыгина, чтобы его заслушал коллегиальный орган. Благодаря тому, что выступление Лоуэлла оказалось известно гораздо большей аудитории, данные о том, что было им высказано, достигли, в результате усилий нашей разведки, советской стороны.

Лоуэлл заявил, коротко говоря, следующее. «В данный момент, – сказал он, – его устами говорит не он, офицер воздушного флота США и американец. Он, по сути, является рупором древней и могучей цивилизации. До прямого контакта с ней человечество еще не доросло. Но чтобы сумело дорасти, а не погибнуть, цивилизация эта хочет предупредить человечество в вашем лице об опасности ядерной войны, которая сейчас назрела. В случае прямого военного столкновения Советского Союза и стран Варшавского договора (с одной стороны) и США и НАТО (с другой) погибнет около пятисот миллионов человек, в том числе пять-семь миллионов американцев. Обширные территории, миллионы квадратных миль, в том числе в Америке, подвергнутся радиоактивному заражению и будут непригодны для жизни. Поэтому, во имя существования человечества, мы просим вас: остановитесь. Аналогичное послание направлено премьеру Сталину».

Разумеется, со стороны генералов-адмиралов, заседавших в комитете начальников штабов, и президента в адрес Лоуэлла посыпались вопросы. Что за цивилизация? Где она базируется? Как долго наблюдает за Землей? Но на все эти вопросы Лоуэлл отвечал одинаково: я ничего не знаю. И даже уподобил себя магнитной ленте, на которую кто-то записал информацию – а он в нужное время и в нужном месте ее озвучил.

Лоуэлл, как и Картыгин, после доклада на заседании комитета напрочь забыл все, что с ним происходило, начиная с того момента, как он стал приближаться к странному объекту, севшему на край аэродрома. С его согласия попытались достать из его головы спицу. Операция прошла успешно, однако спустя несколько минут после того, как предмет был вынут из тела и помещен в кювету, он, наподобие «тарелки», самоуничтожился: расплавился сам и расплавил кювету. Лоуэлл после операции быстро восстановился. Ни против него, ни против других очевидцев появления НЛО никаких репрессий не применили. Однако перевели майора на канцелярскую работу и довольно быстро принудили уйти в отставку. И, кроме того, взяли пожизненную подписку о неразглашении всего случившегося. Говорят, «рупор» дожил до преклонных лет и скончался в середине семидесятых.

Сам неопознанный объект, как и в советском случае, самоуничтожился. То, что от него осталось на бетонке аэродрома, как и у нас, тщательно изучалось, но ровным счетом ничего интересного обнаружено не было.

После доклада Лоуэлла комитет начальников штабов проанализировал ситуацию. Коллегиально было решено, что явление НЛО и последующее сообщение майора – не что иное, как изощренная провокация русских, нацеленная на то, чтобы снизить решимость Америки противостоять наступлению коммунизма в мировом масштабе. Однако Трумэн, равно как и его преемник Эйзенхауэр, от планов нанесения превентивного ядерного удара по территории СССР, тем не менее, отказался.

Во время повествования Зубцова Данилов то и дело посматривал на Варю. И, странное дело, у него создалось впечатление, что рассказ экс-военного о совершенно секретных событиях для нее далеко не новость. Он не стал комментировать свои подозрения вслух, но Игоря Михайловича с некоторой подковыркой спросил:

– И это все? Древняя могучая цивилизация больше не выходила с нами на связь?

Отставник кивнул:

– Да, случилось еще одно подобное предупреждение в обе стороны.

– Опять с использованием живых людей в качестве граммофонной пластинки? Или иными способами?

– Иными, – не обращая внимания на ернический тон Алексея, серьезно ответствовал Зубцов. – И произошло это во время Карибского кризиса.

И тут пришло время снова вздрогнуть Данилову, потому что он немедленно вспомнил свой второй, сегодняшний сон. С ума сойти, это было только сегодня ночью! А произошло с тех пор столько всего, что кажется – сто лет назад.

– На этот раз предупреждение поступило иным образом, – продолжил экс-полковник. – В нашем случае – через советский разведывательный спутник серии «Зенит-два» под порядковым номером четыре, который в открытой печати назывался аппаратом «Космос-десять». Он был запущен как раз в самый разгар кубинского кризиса, семнадцатого октября тысяча девятьсот шестьдесят второго года. На Землю спускаемый аппарат доставил отснятые пленки через четыре дня, двадцать первого октября. Как было принято в то время, под вооруженной охраной материал переправили в Москву, в ГРУ (главное разведывательное управление) Генштаба. Двадцать третьего пленки проявили, напечатали и начали изучать. На прекрасных по качеству отпечатках и впрямь была запечатлена, как заказывали военные, территория США. Однако на целом ряде снимков на фоне Земли было отчетливо видно другое космическое тело. Оно, судя по всему, сопровождало советский спутник, синхронизировав с ним свою орбиту и постоянно находясь в поле зрения нашей разведывательной аппаратуры. По форме объект напоминал тот, что в пятьдесят первом году описывал в своих докладах майор Лоуэлл (никаких свидетельство о НЛО, приземлившемся на советской территории, в архивах к тому времени не оставалось). А именно: веретенообразная форма. Реальные размеры объекта оценить на снимках было невозможно, поскольку неизвестным оставалось, на каком расстоянии он находился от нашего аппарата. Неопознанный объект, снятый спецаппаратурой отечественного разведывательного спутника, произвел сильнейшее впечатление на военных. Поначалу было решено, что это происки американцев, и им, значит, удалось отыскать в космосе, на орбите, наш спутник-шпион и сопровождать его. Ничего подобного советские космические конструкторы делать тогда даже близко не умели. Вдобавок отечественные станции слежения в последнее время не фиксировали ни одного космического запуска с американской территории. Потом кто-то из военных обратил внимание, что объект, вероятно, подает некие сигналы. На снимках на теле НЛО виднелось определенное количество огней, причем на каждом новом снимке число и расположение были различными. Расшифровщики изображений предположили, что, возможно, это какое-то сообщение. Попытались понять, на каком языке. Предположили, что это азбука Морзе – но ничего связного не получилось. Выдвинули гипотезу: может быть, послание базируется на двоичном коде – «да-нет, ноль-единица». И тут впрямь возникло нечто осмысленное! Сообщение расшифровали и выяснили, что тело мало того, что обращается к людям, оно вдобавок разговаривает с ними на РУССКОМ языке, будто точно знает о национальной принадлежности космического аппарата.

Извещение, когда его расшифровали полностью, оказалось адресованным «премьер-министру Хрущеву». И предупреждало о пагубности военной конфронтации с американцами. Сообщалось, что в результате военных действий, если они будут развязаны, погибнет как минимум пятьдесят миллионов советских людей, основные города и промышленные центры страны будут разрушены, а миллионы квадратных километров земли станут непригодными для проживания.

Деятели Генштаба, по-прежнему считая и «параллельный спутник», и послание американской провокацией, тем не менее, доложили о «письме» Хрущеву. Доложили двадцать пятого октября, а уже двадцать шестого советский лидер написал американскому президенту примирительное письмо, в котором говорилось о том, что мы готовы убрать советские ракеты с ядерными боеголовками с территории Кубы. Напомню, что именно размещение наших ракет на Острове Свободы стало спусковым крючком кризиса. Третья мировая война в итоге так и не началась.

А примерно через месяц от советских нелегалов в США стало известно, что подобное известие получил в ходе кризиса американский президент Кеннеди. И язык сообщения (двоичный код, но на английском), и способ его доставки (неопознанное тело сопровождало американский разведывательный спутник «Корона») в точности дублировали способы, какими неизвестные благодетели довели аналогичное сообщение до сведения Хрущева.

Заключение советских экспертов космической отрасли, которых привлекли для консультаций (Королева, Пилюгина, Бабакина, Мозжорина и других), гласило: то, что американцам удалось отыскать в космосе советский спутник и синхронизировать с ним орбиту, в настоящее время весьма маловероятно. Причем настолько маловероятно, что более правдоподобным представляется как раз вмешательство «третьей силы» – цивилизации, находящейся на более высоком уровне развития, чем человечество. Тогда же Хрущев распорядился создать некую совершенно секретную комиссию, первоначально призванную искать контакты с инопланетным разумом…

– И откуда вы все это знаете, Игорь Михайлович? – словно бы поддерживая тональность, заданную Даниловым, иронически проговорила Варя.

Отставник не стал раскрываться дальше в духе «я и сам в той службе работал». Скромно пожал плечами: «Знаю».

– А в дальнейшем? – поинтересовался Алеша. – Инопланетяне нам помогали? Выходили на контакт?

– Впрямую – нет. Но то, что мы, человечество, находимся под их постоянным контролем, очевидно. Ясно и другое: развивается наша цивилизация таким способом и по тому сюжету, который выгоден, прежде всего, им, чужим. Лично у меня это ни малейшего сомнения не вызывает.

В глазах Зубцова полыхнула непоколебимая уверенность в собственной правоте, а в словах прозвучала такая глубокая убежденность, что Данилов глянул на него с опаской – а нормален ли человек? Вменяем ли?

– С чего вы так решили? – осторожно спросил он.

– А почему, собственно, мы должны думать иначе? Они дважды обнаружили себя – потому что тогда нам как сообществу разумных существ угрожала смертельная опасность. Еще шажок-другой, и человечество, во‑первых, безвозвратно изгадило бы Землю, а во‑вторых, отбросило самое себя в состояние полной дикости. Однако ни то, ни другое чужим не нужно. Поэтому им пришлось вмешаться. А в дальнейшем они продолжают вести нас тем путем, который, прежде всего, нужен им. Знаете, как овец пасут: щелчок бича, и стадо пошло в нужном направлении. А чужие иногда вместо бича просто подбрасывают нам клок сена: человека, или вещь, или явление – и мы дружно тянемся вслед за ним. Больше того, я знаю, что мировые лидеры и другие наиболее влиятельные люди на Земле состоят в своего рода клубе, который определяет развитие человечества. Кстати, активно формироваться он начал как раз после Карибского кризиса, а приглашение вступить в него тогдашний советский лидер Брежнев получил от французского президента Де Голля в ходе его первого визита в Москву в шестьдесят шестом году. И с тех пор руководители СССР и России (но не обязательно первые лица) присутствуют в нем практически постоянно. Временная пауза была лишь с восьмидесятого по восемьдесят пятый год. После вторжения в Афганистан нашего Леонида Ильича просто перестали принимать в хороших домах. Андропов и Черненко, по причине своего краткого пребывания на высшем посту, вступить в него не успели. А Горбачев вошел туда в восемьдесят четвертом, даже формально не став еще руководителем СССР, – его во время визита в Лондон в восемьдесят четвертом пригласила сама Маргарет Тэтчер. Люди, которые имеют честь состоять в этой организации, о существовании которой практически никому из простых смертных не известно, именуют ее система.

– Никому про нее не известно, Игорь Михайлович, – вздохнул Данилов, придерживаясь прежней саркастической ноты. – А вы сами откуда-то узнали.

– Да что я там знаю! – махнул рукой отставник. – Крохотки! Однако думаю, что неплохо представляю себе, как система работает. Команду, что делать, – разумеется, в глобальном смысле – мировые лидеры получают от чужих, вероятно, в завуалированной форме. Выполняя их директивы, руководители взамен имеют поддержку населения на выборах, долгую счастливую жизнь и удачливую политическую судьбу.

– Ого! – иронически протянул Данилов. – Мировая закулиса! Бильдербегский клуб! Да вы, батенька, антиглобалист!

– Вы, Алексей, можете ерничать, сколько вам угодно. Да только, согласитесь, если вспомнить Картыгина, Лоуэлла, чужие спутники и прочее, какой прок иной цивилизации бесплатно оказывать нам благодеяния? Спасать нас от разного рода катастроф, которые мы сами готовим на собственную голову? Когда и где вы подобное в истории видели? Белый человек – он что? Приносит индейцам развитие, просвещение и демократию – и ничего не берет взамен? Смешно даже слышать! Разумеется, у них имеются свои интересы. Вот они и направляют нас, человечество, куда надо – им.

– Это при условии, что они существуют, – тихо заметила Варя.

– Поверьте мне: существуют, – с прежней убежденностью продолжил Зубцов. – Неизвестно в точности, кто они, как называются и откуда явились. Но очевидно, что это цивилизация так называемого паразитического типа. Что сие значит? Вот мы, люди-человеки: у нас имеется голова на плечах и есть ручки. Поэтому головой мы что-то придумываем, а руками делаем. А труд, в конечном итоге, как говорил товарищ Энгельс, создал человека. А вот чужие устроены по-другому. Голова-то у них есть, а главное – есть мозг, совокупный разум. А вот ручек не имеется. Поэтому самостоятельно что-либо производить – инструменты, палки-копалки или космические корабли – они не могут. И они ничего подобного не делают. Ни-че-го.

– Как это? – поразился Данилов. – Вы ведь сами говорили: космический корабль, неопознанный объект, спица в голове… Это все у них откуда?

– А это изготовляют по их заданию другие цивилизации. На которых чужие паразитируют. Как в ближайшем будущем начнут паразитировать на нас. В самом этом термине нет ничего оскорбительного – ни для них, ни для человечества. Ведь с точки зрения пчел, допустим, люди тоже на них паразитируют. Выращивают, пестуют, защищают, а взамен отбирают мед. И с точки зрения коров тоже. А муравейник, к примеру, паразитирует на тлях – он попросту доит их. Другое дело, что человечество, прежде чем наши паразиты смогут его по-настоящему доить, должно достичь определенного уровня. Он пока не достигнут, но довольно скоро будет превзойден.

– Когда? – не выдержала Варя.

– По моим прикидкам – в середине нынешнего века. Впрочем, не так долго нам всем осталось: покорять нас они начнут, я думаю, в тридцатые, максимум сороковые годы.

– Да откуда вы все это знаете? – набросился на отставника Данилов.

– Как – откуда? Из снов, видений, предсказаний. Впрочем, об этом я продолжу завтра. Давайте-ка спать, денек сегодня случился нелегкий.

Костер постепенно прогорел и затухал. Уголья светились темно-красным и синим огнем. Алексей поворошил их, они ненадолго вспыхнули, но быстро вернулись в прежнее состояние. В реке плеснула волна, а может, рыба. Варя удалилась в палатку, вернулась с зубной щеткой. Скомандовала: «Мы с Даниловым спим в одном спальном мешке, а вам, Игорь Михайлович, жертвуем второй». Она плеснула в кружку воды и отошла в сторонку почистить зубы.

Данилов

– Ложитесь, други мои, – молвил Зубцов, – я еще посижу.

Данилов разделся до трусов и первым залез в спальник – нагреть лежбище для подруги. Варя последовала за ним. Он обнял ее – а не обнимать в условиях тесноты в мешке оказалось невозможно – и немедленно почувствовал, как от прекрасной Вариной стати взыграло ретивое. Крепко сжал ее в объятиях, положил руку на попу.

– Даже не думай, – прошептала она ему в самое ухо. – Зубцов рядом, все слышно. Расслабься.

– Не могу я расслабиться. Когда ты так близко.

– Тренируйся, – усмехнулась девушка. – Ты ведь экстрасенс.

Чтобы отвлечься, Алексей стал размышлять над зубцовским рассказом. И о том, какая странная получалась внутренняя рифмовка между двумя вещами, которые никак не должны были совпасть. Он имел в виду два своих до боли правдоподобных сна, действие в которых происходит в пятьдесят первом и шестьдесят втором годах, и оба рассказа экс-полковника о вмешательстве в человечью жизнь чужих, происходившем в те же самые годы.

– Скажи, – шепнул он в ухо Варе, – то, что рассказал Зубцов, правда?

У Вари был миллион вариантов ответа. Она могла со смехом бросить: «Да что ты, нет!» Или: «Вранье, конечно!» Или: «И ты поверил?» Или хотя бы: «Ничего не знаю и потому судить не могу». Наконец: «Я давала подписку и потому не могу никак комментировать». Однако она промолчала. И из этого молчания (девушка, разумеется, не спала: тело напряженное, дыхание не сонное) Данилов сделал вывод – ясный, доподлинный, неопровержимый: все, что рассказал Зубцов, правда. «Боже мой, чужие и впрямь выходили с землянами на контакт! И власти до сих пор молчат! Не информируют общественность! Ни нашу (это еще полбеды, мы привыкли, что у нас все на свете секретно и совсекретно), ни американскую, ни европейскую. Значит, они там, наверху, и вправду что-то совместно мутят…»

– Ты тоже знала об этом… – шепотом подвел итог Данилов.

– Давай оставим эту тему. А не то мне придется тебя арестовать.

– Да мы с тобой оба, по-моему, под статьей ходим.

– Благодаря тебе, между прочим, мой дорогой. Все, хватит болтать. Я засыпаю.

И буквально через минуту ее большое тело обмякло в руках Алексея. А спустя мгновение и он провалился в глубокую черную бездну.

Полковник Петренко

Все, с кем раньше Петренко контактировал по службе в Краснодарском крае, нынче пребывали на пенсии. Слава богу, в записной книжке сохранились мобильные номера. И Сергей Александрович позвонил полковнику Стычкину, который ушел в отставку с должности заместителя начальника краевого управления тайной полиции и с которым у него сохранились деловые, но доверительные отношения. После церемониального кратко-вежливого опроса о житье-бытье и здоровье Петренко попросил Стычкина узнать, почему нынче утром произошла облава на турбазе строителей и каковы ее результаты. И числятся ли в крае в розыске, по линии тайной, обычной или дорожной полиции, товарищи Зубцов, Кононова и Данилов. Стычкин обещал выяснить и перезвонить.

Звонок раздался через пару часов. Вот что краснодарский полковник сообщил Петренко. Команда провести профилактическое мероприятие в отношении туристов, проживавших на заброшенной базе строителей, поступила из Москвы, из центрального аппарата службы. Всех отдыхающих приказано было доставить в отделение полиции, каждого переписать: кто таков, откуда, чем по жизни занимается. Со всеми провели профилактическую беседу: неформальная организация, в которой они, дескать, состоят, имеет все признаки террористической. Поэтому, мол, мы вам советуем немедленно турбазу покинуть и продолжить свой дальнейший отдых в любом другом месте ЧПК (Черноморского побережья Кавказа) или ЮБК (Южного берега Крыма), тем более что побережье наше теперь огромное и мест прекраснейших полно. А с товарищами, сказано было им, с которыми вы познакомились в ходе отдыха, вам лично, чтобы избежать неприятностей, лучше никаких отношений не поддерживать. А тем более с руководителем организации, неким гражданином Зубцовым. После этого все задержанные в ходе облавы были освобождены, их даже вернули назад в лагерь, где им было предложено собрать пожитки и покинуть заброшенную турбазу.

Сказанное не распространялось лишь на одного из присутствовавших на базе – гражданина Зубцова. Его требовалось задержать на срок до тридцати суток как подозреваемого в терроризме. Однако как раз с вышеназванным гражданином арест ни на какой срок не получился. Он таинственным образом исчез перед самой облавой и до сих пор не найден. Разумеется, данный гражданин объявлен в розыск.

А что касается Кононовой и Данилова, то никто их, включая дорожную полицию, ни за какие деяния не разыскивает. Петренко оставалось лишь гадать: то ли полицейский патруль, пытавшийся задержать троицу, сам решил не поднимать волну, то ли их начальство проявило нерасторопность. Во всяком случае, новость о том, что Варя не в розыске, была из разряда хороших.

А вот почему в розыск объявили Зубцова и зачем проводили «профилактическое мероприятие» на берегу – вопрос. Неужели эта компания отдыхающих во главе с отставником настолько волнует российское руководство? Во всяком случае, облава случилась после того, как он, Петренко, сообщил точное местоположение секты куратору. А того явно волновала эта проходная, невинная, на первый взгляд, тема – три раза переспрашивал! Но если одно событие (облава) происходит после другого (рапорт Петренко куратору), это ведь не обязательно значит, что оно происходит вследствие, не правда ли? Но и в совпадения Петренко не очень верил. Поэтому требовалось понять, чем вызван столь пристальный интерес властей к Зубцову.

А пока стоило сообщить Варе новости определенно хорошие: она лично и ее приятель Данилов не находятся в розыске. Пусть возвращаются в Москву.

Данилов

Он проснулся от телефонного звонка. Несколько мгновений Алексей пытался вспомнить, где он находится и что за телефон звонит. Потом всплыло: он в палатке на берегу речушки с неведомым названием, в одном спальном мешке с Варей. А рядом, в другом спальнике, почивает Зубцов. И где-то совсем рядом звонит-разрывается мобильник, прямо внутри их мешка, – тот самый подержанный телефон, что Варвара купила вчера, когда они вышли из автобуса на трассе М‑4 на окраине города Малинска. Он хорошо слышал, как Варя влажным со сна и бесконечно милым хрипловатым голосом говорит: «Слушаю». А потом: «Да, папа… Хорошо, папа… Я все поняла…» Он догадался, что звонит, наверное, Петренко. Девушка очень быстро закончила разговор, а потом прошептала Данилову на ухо:

– Мы с тобой не в розыске. Можем вернуться в Москву. Он уточнил: – А Зубцов?

– С ним сложнее, – уклончиво ответила она. – Но все равно надо вставать, собираться.

Они поднялись. В палатке рядом с ними экс-полковника не оказалось. Он уже успел развести костер и кипятил в котелке воду для кофе.

За утренней трапезой Варя объявила:

– Мы с Даниловым в розыске не числимся, поэтому можем вернуться в Москву.

– А мне, как я понимаю, – покивал отставник, – надо переходить на нелегальное положение…

Девушка не стала его разуверять.

Начали сниматься со стоянки, собирать вещи. Экс-полковник вдруг сказал:

– Так как у меня, други мои, теперь начинается новая, увлекательная подпольная жизнь, хочу попросить вас о небольшом одолжении.

Вежливый Данилов кивнул:

– Слушаю вас.

– Надо встретить в аэропорту одного американца. Определить на постой.

– Что за американец? – деловито спросил Алексей.

– Шпион, – хмыкнул Зубцов. – Русский по происхождению, языком владеет лучше всех нас, вместе взятых. А по профессии – шпион и убийца. Я не шучу. Он, правда, давно не у дел, зато свои преступные деяния некогда совершал на территории России, точнее, Советского Союза, давно это было. Но дела творил такие, что срока давности не имеют, поэтому гость наш, можно сказать, прямо в пасть ко льву суется. Но все равно приезжает, потому что осознает то, что понимаю и я: медлить нельзя, и все мы, все человечество, под угрозой. А по сравнению с тем ужасом, который угрожает всем людям и нашему общему дому, все наши прежние, человечьи разногласия и даже непримиримая вражда кажутся мелкими и малосущественными.

Данилов вопросительно глянул на Варю, она развела руками: «Делай, как знаешь. Я умываю руки».

– Ему, моему американскому приятелю, будет очень важно поговорить именно с вами, Алексей, – продолжил военный пенсионер.

– Почему вдруг?

– Возможно, он наведет вас на правильные мысли. И заставит видеть нужные сны.

Они оставили, по просьбе Зубцова, в его пользование палатку и один из спальников. Попрощались на берегу речушки.

– Я выйду с вами на связь, – сказал отставник, обращаясь к одному только Данилову. – Моего американского приятеля зовут Юджин Макнелли, ему под восемьдесят. А прибывает он послезавтра, из Нью-Йорка, авиакомпанией «Дельта», рейс номер тысяча одиннадцать. Я предупрежу его о вас, Алеша. Поговорите с ним.

Прощание происходило холодно: каждый имел основания не доверять другому.

Данилов и Варя ушли пешком в сторону шоссе и городка Малинска. Зубцов остался у палатки. Они не спросили, какие у отставника планы, да и не сказал бы он, где собирается скрываться.

Через пару часов молодые люди зафрахтовали лихого таксиста-джигита возле гостиницы-ресторана-сауны «Вавилон» и отправились в направлении, противоположном вчерашнему.

Еще через полтора часа «джихад-такси» доставило их к спрятанному в лесополосе даниловскому джипу. А потом, меняя друг друга за рулем и останавливаясь, только чтобы залить бензин и взять навынос кофе и колу, через двадцать часов Варя и Данилов достигли Москвы.

Он завез девушку в ее квартиру на Новослободскую. На прощанье спросил:

– Доложишь обо всем, что произошло, начальству?

Варя дернула плечом:

– А ты как думаешь?

Она спрыгнула с пассажирского сиденья и сама достала из багажника вещи. Алексей из машины не вышел, провожать не стал. Когда она, легко взвалив на плечо вещмешок, скрылась в подъезде, он вдруг почувствовал облегчение. Слишком они сблизились за последние две недели, вплоть до ночевки в одном спальном мешке. Ему требовался отдых. Неизвестно, какой продолжительности. Может, даже навсегда, заползла предательская мыслишка. Может, его идея жить с ней вместе – вообще ошибка?

Через полчаса он дорулил к себе домой и плюхнулся спать. Позапрошлой ночью его в четыре утра разбудил тревожный сон, и началась облава. Прошлую он провел в одном спальнике с Варварой, она жарко дышала рядом и приникала спросонья телом, но в сексе отказывала. Наконец, нынче они неслись, и он несколько раз задремывал на пару часов на заднем сиденье своего джипа, когда Варя рулила. Да и все предыдущие ночи в щелястом домике на берегу моря утомили его своей неприкаянностью. Было отчего порадоваться накрахмаленным простыням и кондиционеру!

Никаких снов Данилову не снилось, и он благополучно проспал до вечера.

Щелкая каналами телеприемника, заказал себе пиццу с доставкой из ближайшего кафе. Поел и снова лег. А наутро проснулся свежий, бодрый и готовый к новым приключениям. И первое в их череде – встретить в «Шереметьеве» старика-американца, по свидетельству экс-полковника Зубцова – шпиона.

Макнелли оказался типичнейшим янки, даже трудно было поверить, что он имеет русское происхождение и понимает по-нашенски. Высоченный, подтянутый, седовласый, краснорожий, тщательно выбритый, даже несмотря на девять часов полета. Лет ему и впрямь было, судя по многочисленным морщинкам и мешочкам на лице и шее, за восемьдесят. Однако за счет стройности и молодцеватости выглядел он шестидесятилетним.

Он увидел Алексея с плакатиком и поспешил к нему.

– Рад видеть вас в добром здравии, – сказал по-русски без малейшего акцента.

– Куда мы едем? – спросил Данилов.

– В гостиницу «Украина», – бодро отвечал старый перец.

По дороге Макнелли крутил головой в разные стороны, обозревал окрестности. Прокомментировал:

– С трафиком у вас проблемы. А дорогих машин теперь явно больше, чем в Нью-Йорке.

Данилов не мог не откликнуться:

– А вы давно в России были?

– Я в Москве и области прожил практически безвыездно двенадцать лет, начиная с пятьдесят шестого по шестьдесят восьмой.

– Интересно.

– Я расскажу вам, чем я здесь занимался. Мы посвятим сему вопросу специальную сессию. Меня Игорь Михайлович очень просил все вам поведать.

Алексей ожидал, что старикан назначит ему встречу на завтра или на другой день, но нет. Когда они подрулили к сталинской высотке на берегу Москвы-реки, Макнелли сказал:

– Вы подождете меня полчасика? Я размещусь, и мы отправимся с вами куда-нибудь в спокойное место, где нет посторонних ушей. Я вам обо всем расскажу.

Данилов изумился:

– А вы не хотите отдохнуть с дороги? Принять, к примеру, ванну? Пересидеть джетла?

– О, нет, благодарю вас, в самолете я прекрасно выспался.

И ровно через полчаса дедуля, переодевшись, с мокрыми после душа волосами, снова влезал в кабину даниловского джипа. Усевшись на пассажирское кресло, русский американец скомандовал:

– Едем на Ленинские, то есть нынче Воробьевы, горы. Там свободные пространства, и нам никто не помешает. Да и вид прекрасный.

Алексей покорно перевез интуриста на Воробьевы горы, запарковался в виду здания МГУ, и они со стариканом пустились в неспешный путь по высокому берегу, обрамленному гранитной балюстрадой. Сентябрьский воздух был свеж и прозрачен, листья на деревьях принялись желтеть, и вид на столицу открывался потрясающий.

Исповедь старого графа

– Я вырос в лютой ненависти ко всему советскому, – без обиняков начал свой рассказ Макнелли. – Мое настоящее имя по рождению было Евгений Аминьев. Отец мой происходил из финляндских графов Аминьевых, а мама была из самой, пожалуй, знаменитой и богатейшей дворянской семьи – Шереметевых. Однако родился я в Америке в тридцать пятом году прошлого века – в стране, чуждой всем и всяческим сословным перегородкам, и рос, ничем не отличаясь от обычного штатовского мальчугана. За исключением напряженного внимания, которое мои мама́н и папа́ уделяли изучению русского языка, а также истории России (до пришествия к власти большевиков) и ее литературы. Дома они разговаривали только по-русски и нещадно наказывали меня за то, что я употреблял в беседах с ними хотя бы два-три английских слова, не умея с ходу перевести на русский, к примеру, трэш или ти‑ви‑сет[4]. Больше того, ко мне дважды в неделю приезжала учительница, которая занималась со мной русским языком и литературой по три-четыре часа каждый раз и, кроме того, задавала к каждому уроку написать сочинение и сделать устный доклад. По сути, занятия с ней и родителями были для меня еще одной школой, только на родном языке. Таким образом, я вырос настоящим билингвой, в совершенстве владея, по факту своего рождения, американским английским и, благодаря воле родителей, русским языком.

Причины ненависти моей семьи к коммунистам и коммунизму во всех его изводах, а особенно в советском, я узнал лишь, когда вырос – после смерти моей бедной маменьки. Она всегда казалась мне кем-то вроде повзрослевшей тургеневской барышни – грустной, тонкой, ломкой, мало улыбающейся и почти всегда печальной. Впоследствии отец говорил, что с рождения она была отнюдь не такой, а веселой, радостной, смешливой. Он же поведал мне первопричину ее неизбывной печали: в девятнадцатом году, в возрасте шестнадцати лет, она поступила сестрой милосердия в госпиталь в Добровольческую армию. В двадцать первом, во время великого белого исхода из Крыма, госпиталь застрял в Симферополе, и его не успели эвакуировать. Все раненые офицеры были расстреляны красными. Все сестры, и мама в том числе, грубо и жестоко изнасилованы пьяной, дорвавшейся до госпитального морфия толпой матросов-братушек. Маму подобрали друзья семьи, спасли от смерти, выходили, переправили в Стамбул. В течение нескольких лет она не разговаривала, не выходила из комнаты. Жила в семье друзей, которые тоже переживали не самые лучшие времена на чужбине. Они ее подкармливали, тормошили, как могли, старались вернуть к жизни. Затем она потихоньку начала оттаивать. Фамилия, приютившая ее, и она с ними перебрались в Америку. Работали все вместе, как простые крестьяне, на ферме в Айове. Мама доила коров, чистила хлев, кормила свиней, ухаживала за птицей. «Там однажды и мы с ней познакомились, – рассказывал отец. – Я влюбился в нее, – продолжил он, – и делал ей предложения раз, и два, и три. Она наотрез отказывала мне и впоследствии, до самой свадьбы, не допускала никакой близости. Когда я пытался обнять ее, хотя бы даже дружески, она вся каменела. Напрягалась и застывала, когда я просто касался ее руки. Однажды она, с потоком слез, призналась, что любит меня, и любит очень, но никогда не сможет стать моей супругой. Поведала о том, что с ней случилось в Симферополе, и открылась, что тело ее не выносит и не сможет вынести никогда никакой близости, даже с самым близким, любимым и любящим человеком. Я обещал никогда не требовать и не просить от нее никаких интимных отношений». Мне довольно, сказал ей тогда отец, просто находиться с тобой, помогать тебе, быть верным рыцарем, пажом, оруженосцем, безмолвным обожателем.

Наконец, после года платонических ухаживаний, в ходе которых отец ни разу даже не попытался перейти разделяющую их незримую черту, она все-таки приняла его предложение. Они обвенчались в русской церкви, и отец вывез маменьку в Нью-Йорк, где получил место электрика. Дальнейшая его жизнь оказалась сосредоточена на двух целях: во‑первых, сделать карьеру и добиться того, чтобы семья ни в чем не нуждалась, и, во‑вторых, постараться вылечить матушку. Маменька нисколько не верила в возможность своего исцеления, однако ради того, чтобы доставить удовольствие отцу, посещала вместе с ним многочисленных врачей: и последователей Фрейда, и учеников Юнга, и откровенных шарлатанов и знахарей. В итоге лечение сыграло свою роль – а может, подействовала бесконечная любовь и забота отца. Мама постепенно перестала каменеть и уклоняться от его объятий, начала позволять дружеские жесты вроде того, чтобы ее взяли за руку или погладили по голове. А со временем отец добился того, что ее тело научилось не сжиматься в спазме, когда он пытается в нее проникнуть. Никакого удовольствия от плотской любви она не получала (смущаясь, поведал мне папенька), однако она хотя бы допускала его до себя. В результате этого маменька, наконец, в возрасте тридцати одного года забеременела, и в тысяча девятьсот тридцать пятом на свет появился я.

Отец к тому времени решил и вторую свою жизненную задачу и сделал хорошую карьеру. Он купил дом неподалеку от Нью-Йорка, в штате Коннектикут, каждое утро спешил на электричку и ехал на службу в Город Большого Яблока. Маменька могла не работать и посвящать свою жизнь уходу за садом и моему воспитанию. Несмотря на годы и расстояния, отделившие ее от России, она не переставала любить свою родину в ее прежнем, дореволюционном, белогвардейском варианте и ненавидеть все, что связано с большевиками, Лениным, Сталиным, коммунизмом. Ее отношение к СССР не улучшила даже начавшаяся война, в которой мы вроде бы были союзниками и имели общего врага. Как сейчас помню: если она вдруг слышала по радио любые сообщения о России, неважно, в каком контексте, или упоминания имени Ленина или Сталина, она немедленно бледнела, смыкала губы в ниточку и выключала звук. Если вдруг натыкалась на упоминание о Советском Союзе в газете или журнале, гневно отшвыривала статью.

Когда мне было шестнадцать, мама скончалась от рака. Болезнь сожрала ее за несколько месяцев – тогда, в начале пятидесятых, диагностика и лечение онкологии были не на высоте даже в США. После этого отец и поведал мне об истоках антикоммунизма, который черным крылом осенил жизнь моей маменьки. Впрочем, и он сам, и моя преподавательница русского (с которой я продолжал заниматься вплоть до восемнадцати лет) тоже были, как тогда выражались здесь, в вашей стране, ярыми антисоветчиками. Ничего удивительного, что я вырос, полный ненависти к Ленину-Сталину, партии и большевикам, страшно изгадившим и надругавшимся над светлой и тихой Русью. Образ России в моих фантазиях чем-то перекликался с моей матерью: тихая, несчастная, изнасилованная.

Вдобавок Вторая мировая война кончилась, и Советский Союз из соратника довольно быстро превратился во врага Америки номер один. Шла война в Корее, наши парни в составе миротворческого контингента гибли там от рук коммунистов. Я ненавидел последних от всей души. Поэтому когда в пятьдесят третьем (я учился в последнем классе школы) ко мне подошел человек и предложил работать в разведке на советском направлении, я согласился, ни минуты не колеблясь.

Я в течение года прошел специальную подготовку в разведшколе. Показал неплохие успехи по всем дисциплинам. А когда получил свой первый отпуск и проводил его в доме в Коннектикуте, где мы продолжали жить вместе с отцом, к нам вдруг постучал немолодой человек в очках. Он отрекомендовался одним из коллег – и назвал имя моего куратора из ЦРУ. Предложил поговорить тет-а‑тет – я, разумеется, согласился. Он усадил меня в свой лимузин и отвез на берег залива. Там он спросил, не узнаю ли я его. Я сказал, что, к сожалению, нет. Тогда он представился:

– Аллен Даллес, директор Центрального разведывательного управления.

Я сказал, что его визит – большая честь для меня. Он ответил, что нам надо поговорить строго наедине. Мы вышли из машины.

Мы прогуливались по берегу моря, и мистер Даллес по ходу дела излагал мне свой план. Он предлагал мне стать американским нелегалом в Советском Союзе. Глубоко законспирированным кротом, который будет жить в стране-противнике много лет, вживаясь в чуждое нам существование и постепенно обрастая нужными связями и знакомствами. Я воскликнул:

– У нас, у Америки, ведь нет разведчиков-нелегалов!

Мистер Даллес возразил:

– Так считается, потому что никто о них не знает, и курирую их только я. Фондами, из которых оплачиваются эти операции, также распоряжаюсь лично я. Никто, кроме меня, не ведает ни о ком из тех, кто заброшен нами в Советский Союз и страны советского блока. И это гарантия от того, что их – и тебя, в том числе, мой мальчик, – вдруг не выдаст предатель, которого перевербует противник. А вторая гарантия того, что ты никогда не будешь провален, заключается в том, что до поры до времени тебе не станут давать никаких заданий. Ты не будешь никуда внедряться, кого-то вербовать, добывать какую-либо информацию. Не придется выходить на связь с центром и передавать важные секретные сведения – то, на чем сыплется девять из десяти разведчиков. Ты будешь спокойно жить и работать под прикрытием. А когда придет нужда или начнется активная фаза действий против Советского Союза – вот тогда-то ты и выйдешь на сцену и нанесешь свой один-единственный удар или сделаешь один-единственный выстрел. Тебе придется распрощаться, – продолжил он, – со здешней, американской судьбой. Командировка продлится годы, если не десятилетия. И ты должен понимать, что надолго, если не навсегда, простишься с привычным уровнем жизни и комфортом: кондиционерами, стиральными машинами и лимузинами почти в каждой семье. Тебе придется надолго, если не навсегда, распрощаться с мыслью о собственной комнате или, тем более, доме. В Советском Союзе большинство населения проживает в избах, бараках, землянках, военных палатках и общежитиях. Передвигаются по стране обычно в общих спальных вагонах. Да, жизнь в СССР суровая и довольно подлая. Тебе придется мимикрировать, слушать бесконечные речи на партийных и комсомольских собраниях и даже выступать самому, славить великого Сталина и дело коммунистической партии. Ты готов к этому?

Я без колебаний сказал:

– Да, я готов».

– Я не сомневался в тебе, мой мальчик! – директор ЦРУ с чувством пожал мне руку.

Начиная со следующей недели меня поселили в специальном конспиративном особняке. Большое неудобство заключалось в том, что мне полагалось постоянно носить маску. Мне сказали, что это ради моей же безопасности – чтобы ни один человек, видевший меня там, не смог узнать меня и впоследствии выдать, если вдруг он работает на противника или к нему переметнется. В коттедже постоянно проживали повариха, она же горничная, и слуга-истопник. Они также не видели моего лица. Каждый день сюда, ради меня одного, приезжали люди, чтобы меня учить. Как правило, учеба заключалась в том, чтобы подготовить меня к той реальной жизни, что творилась в ту пору в СССР, а учителями моими стали товарищи, вырвавшиеся из России либо во время войны, либо сбежавшие в «свободный мир» совсем недавно. Они рассказывали, как современные русские сейчас говорят, одеваются, ходят, ухаживают за девушками, здороваются, прощаются, пьют, едят, держат вилку и стакан. Они пытались втолковать все особенности и нюансы советской жизни и каждодневного поведения в коммунистической стране. Меня поразила, помнится, весть о полном отсутствии в державе дезодорантов и туалетной бумаги. И о том, что там не принято каждодневно принимать душ, да и негде его большинству столь часто принимать. Население обычно ходит раз в неделю, по субботам или воскресеньям, в общественные бани. Мне вдобавок страшно не понравилась советская одежда и обувь – некрасивая, серая, неудобная. И это мне придется носить повседневно! Но что было делать. Я приводил самому себе в пример солдат на войне: им тоже было тяжко в своих окопах, да их и убивали ведь, на то и война. Вдобавок, как ни тяжело мне будет в СССР, но моя работа будет оплачиваться, и когда я вернусь в Штаты (если, конечно, вернусь), меня будет ждать изрядная сумма в долларах, накопившаяся за время моего отсутствия.

В итоге, после тщательной подготовки, летом пятьдесят шестого года меня забросили в Москву. Не было никакого прыжка с парашютом или проплыва с аквалангом. Я приехал в составе делегации, с американским паспортом. Сотрудник резидентуры посольства проводил меня (мы тщательно проверялись и сбрасывали «хвосты») на конспиративную квартиру, которую тайно, через третьи руки, за баснословные деньги снимал сотрудник посольства. На квартире я переоделся во все советское. В запечатанном конверте мне вручили мои новые документы. По ним я становился на четыре года младше. В том, пятьдесят шестом году мой двойник закончил среднюю школу в отдаленном районе Красноярского края и приехал в столицу советской империи поступать, как здесь выражались, в вуз, или высшее учебное заведение. У меня на руках имелись паспорт на его имя, аттестат зрелости, приписное свидетельство, справка из поликлиники о медосмотре и комсомольский билет. В карманах также завалялся использованный плацкартный билет на поезд «Москва – Красноярск» и выписанные моим почерком на аутентичный советский листок линованной бумаги адреса нескольких столичных вузов. Я все знал о райцентре, в котором якобы вырос, о моих отце (погибшем на фронте) и матери, умершей в сорок седьмом году. О тетке, что якобы меня воспитала, о школе, одноклассниках, учителях, а также других людях, с кем я в своей прошлой жизни мог общаться: руководителях кружков, библиотекарях, врачах в детской поликлинике и больнице, сотрудниках военкомата. Мне категорически было приказано держаться подальше от учебных заведений или мест работы, связанных с секретностью. Если я вдруг буду поступать в вуз или на службу оборонного характера, мою анкету обязательно начнут проверять. В том числе – пошлют запрос в райцентр, откуда я якобы родом, и тогда разоблачение неминуемо. Но если держаться подальше от секретности, вряд ли кому-то придет в голову ревизовать меня и мое происхождение.

С сильнейшей внутренней дрожью я, помнится, взял тогда картонный чемоданчик и вышел из конспиративной квартиры на улицы Москвы – впервые как простой советский гражданин. Никто не обращал на меня ни малейшего внимания – что свидетельствовало о том, что мой маскарад удался. Часом раньше, когда я выглядел как американец, я притягивал на улице сотни любопытствующих взоров. Чтобы испытать себя и почувствовать еще больше уверенности в себе, я подошел к постовому милиционеру и спросил у него, как проехать в строительно-архитектурный институт. Тот козырнул и подробно описал дорогу – ни вид мой, ни говор не вызвали у него ни малейшего подозрения. Мильтон (как на жаргоне тогда нелицеприятно называли советских полицейских) принял меня точно за того, кем я хотел казаться, то есть за юного провинциала, прибывшего в столицу мира и социализма, чтобы поступать в институт. Это сразу наполнило меня эйфорией и придало твердости.

В тот же день я в качестве абитуриента подал документы в строительно-архитектурный институт и получил направление в общежитие. В комнате, кроме меня, оказалось еще трое будущих коллег, и первый месяц я очень тяжело привыкал к тому, что мне приходится делить спальню с другими гражданами; что душевая, туалет, кухня и комната для занятий также общие, рассчитанные на сорок-пятьдесят человек. Кстати, поступить в вуз мне оказалось совсем не просто: уровень знаний моих соперников-абитуриентов был очень высок, несравнимо выше, чем моих американских одноклассников. Если бы не специальные занятия, которыми меня пичкали на русском языке в ходе подготовки, вряд ли я выдержал бы конкурс даже в строительно-архитектурный. Не самый, кстати говоря, в те годы рейтинговый вуз – тогда все стремились в авиационщики, физики-ядерщики, математики, куда путь мне был закрыт из-за тотальной секретности, царившей в этих областях. На пределе проходного балла я все-таки поступил в вуз и получил право жить в общежитии на постоянной основе. Так началось мое многолетнее вживание в советскую действительность.

Никакой связи с центром я не поддерживал. Никаких заданий мне никто, как и обещал мистер Даллес, не давал. Единственное, что от меня требовалось, – это раз в месяц в специально оговоренном месте оставлять кодовый знак. Вертикальная черта – все в порядке. Горизонтальная – нужна помощь, прошу выйти на связь. Латинская буква «вэ», «виктори» – нахожусь на грани провала, прошу о срочной эвакуации. Но я месяц за месяцем аккуратно оставлял на фонарном столбе чернильным карандашом вертикальный след: «Все о’кей».

Я стал входить в советскую жизнь и постепенно привык к ней. Многое мне даже стало нравиться. Например, мои новые друзья-студенты, соседи по комнате и однокурсники. Они оказались гораздо умнее, интеллектуальнее и образованнее, чем товарищи, с которыми я учился в школе в Америке. Помимо успехов в науках, все они давали мне фору по части литературы – даже американской! – а также музыки и театра. Многие прекрасно играли в шахматы. Хорошим тоном считалось посещать оперу и балет в Большом, классические спектакли в других театрах. Билеты мог позволить себе купить любой студент. Друзья много читали, ходили в музеи и на выставки. Они свободно разбирались в классической литературе, слушали пластинки с записями опер и симфонической музыки.

Кстати, увлечение русской молодежи классической музыкой можно было легко объяснить: современная музыка здесь представляла собой убогое зрелище. Рок-н‑ролл и западный джаз были под категорическим запретом. В литературе тоже предпочтение отдавалось классике – и это также объяснялось тем, что советские авторы, даже новая волна, так называемые шестидесятники, писали довольно слабо, подражая разрешенному Хемингуэю. Однако классическая русская литература, даже второго ряда, вроде Герцена или Лескова, произвела на меня, должен сказать, мощное впечатление. Да, классические книги и современные люди – вот лучшее, что было в тогдашнем СССР!

В моих новых товарищах поражал неведомый мне дух коллективизма, взаимопомощи. Соревновательность (столь развитая в американских учебных заведениях) здесь уступала место товариществу. Нормальным было, чтобы твой коллега, ничего не ожидая взамен, разъяснил тебе трудную задачу или параграф учебника. Нравилось мне и то, что здесь совершенно не проявлялся расизм, ни в каких видах. На курсе было много евреев, китайцев, ребят с Кавказа или из Средней Азии – но ни малейших проявлений, допустим, антисемитизма или иной формы расовой нетерпимости я не встречал. Кстати, в этом смысле Россия начала портиться уже в конце шестидесятых, когда моя командировка подходила к концу, а теперь она, кажется, все достижения пролетарского интернационализма (так это, насколько я помню, называлось) потеряла напрочь.

Нравились мне и советские девушки. Топорные и неумелые в сексе, довольно ханжеские и тяжело раскручиваемые на отношения, они, если ты добивался у них взаимности, готовы были для тебя на все: все сделать, что ты хочешь, всем пожертвовать. Изначально было уговорено, что центр не возражает против моей женитьбы. Поэтому в шестидесятом году, когда в меня влюбилась обеспеченная, по тем временам, москвичка, я сделал ей предложение. Мы поженились. Помимо прочего, это решало для меня проблему так называемой «московской прописки» – в те времена ты не мог свободно жить в столице, Ленинграде или Киеве (учеба в вузе была одним из немногих исключений), и после окончания института немосквича могли послать работать в любую тмутаракань.

В шестьдесят втором, впрочем, я развелся. Моя вторая половина требовала от меня полной покорности в любви, желала, чтобы я ей докладывал обо всех своих физических перемещениях и духовных движениях. Кроме того, она требовала сделать ей ребенка, на что я пойти категорически не мог. Я не мог представить себе, что мое семя, плоть от плоти, останется навсегда здесь, в чужом и, что ни говори, враждебном мне мире.

Но до этого мы вместе окончили институт, в феврале шестьдесят второго получили дипломы. В те годы каждый выпускник советского вуза получал «распределение», то есть обязательное направление на службу, где он обязан был отработать, как минимум, три года. Но случались исключения. Если распределение получал муж (или жена), то второму супругу могли предоставить так называемый свободный диплом: трудись, где хочешь. В то время я всерьез занялся живописью. У меня проявились определенные способности. Когда учился в вузе, вошел в редколлегию стенной газеты и оформлял ее каждую неделю. Писал плакаты и лозунги, рисовал так называемые «боевые листки». Наверное, если бы я занялся живописью всерьез, мог бы сделать карьеру, однако в Советском Союзе она мне была нисколько не нужна. Вдобавок американские кураторы вдолбили мне, чтобы я в своей жизни нелегала ни в коем случае не высовывался, не поднимался над средним уровнем. А профессиональный живописец, выставляющий или старающийся выставить свои произведения, в советской системе уже представлял собой вызов. Поэтому я, окончив институт, сосредоточился на том, что тогда называлось «халтурой» – или, со столь свойственной русским любовью к уменьшительным суффиксам, «халтуркой». Подвизался рисовать афиши для кино. Иногда ваял членов правительства для украшения улиц или демонстраций. Порой выписывал гигантские и бессмысленные лозунги: «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны». Или: «Без санитарной культуры нет культуры вообще». За что меня тогдашняя жена немало (как говорили у вас в ту пору) «пилила». Мол, нет у тебя ни самолюбия, ни честолюбия, ты обречен прозябать. Впрочем, платили художникам неплохо. А устраиваться я умел, от заказов не было отбоя. Возможно, сказывалась органически присущая мне американская деловитость: мне удавалось завязывать и в дальнейшем поддерживать деловые контакты. Я не гнушался нужному человеку не просто бутылку коньяку преподнести, но и сунуть «барашка в бумажке» в качестве благодарности за выгодный заказ. Я хорошо воспринял один из неписаных законов социализма: несмотря на декларируемое равенство и официальное неприятие «нетрудовых доходов», ты должен, чтобы устроиться более или менее сносно, вертеться (как тогда говорили). В итоге работой (и деньгами) я был не обделен и ко времени нашего развода оказался владельцем двухкомнатной кооперативной квартиры и автомобиля «Запорожец». Богач, по советским меркам! Супруга моя оказалась женщиной гордой – она благородно оставила меня в новой квартире и на машину не претендовала. Впрочем, я ей, помнится, около десяти тысяч рублей, накопленных на сберкнижке, пожертвовал, что по тем временам было громадной суммой. На эти деньги можно было не то что «Запорожец» купить (который все называли «горбатым»), а две новые «Волги»!

Иногда я получал – через тайник, но никогда лично – письма из центра. Мне сообщали, что папенька мой жив-здоров, а также сколько тысяч баксов составила сумма, накопленная на моем счете в банке. Впрочем, вскоре наступила осень шестьдесят второго, и начался Карибский кризис – слышали о таком?

Данилов вздрогнул. Сон про Карибский кризис он видел только что, перед бегством из бухты. А день назад Зубцов рассказывал, как именно в это время инопланетяне якобы разрулили столкновение двух сверхдержав, только непонятно, верить ему или нет? И вот опять! Не слишком ли много совпадений? «Да, конечно, я знаю», – пробормотал он.

Тогда я получил письмо (продолжил шпион) с указанием: «Будьте готовы к активным действиям. Новые инструкции вы получите дополнительно». Я подобрался и морально приготовился действовать, может быть, даже убивать. Однако ничего не произошло. Кризис благополучно разрешился, и вскоре в условленном месте я получил послание: «Подготовьтесь к отпуску на родине». И в январе шестьдесят третьего, сказавши всем своим знакомым в Москве, что уезжаю подхалтурить на юг, на Черное море, я вышел на связь с человеком из резидентуры. Вскоре меня переправили (аналогично тому, как забрасывали в пятьдесят шестом, только в обратном порядке) в Соединенные Штаты.

Не буду расписывать чувства, которые охватили меня, когда я вернулся к родным берегам! Только оказавшись на лужайке родного дома в Коннектикуте, я понял, как соскучился по Америке и насколько более удобна для жизни и комфортабельна наша страна. Впрочем, я испытывал также и нечто вроде «стокгольмского синдрома» (который в науке будет описан гораздо позже) – когда заложник проникается пониманием и даже родом любви к своим похитителям. Однажды во время отпуска я поймал себя на мысли, что скучаю по русскому языку, по русским людям, в сопоставлении с которыми американцы представлялись существами гораздо более примитивными.

Отец мой был жив-здоров. Он, единственный в США, знал, что я действую как спецагент на его бывшей родине. Впрочем, оставался еще человек, который меня завербовал и отправил на эту работу – мистер Аллен Даллес. Он, как я знал, уже ушел с должности директора ЦРУ в отставку. Впрочем, бывших разведчиков, как известно, не бывает. Вот и он, когда в очередной раз нашел меня, сказал:

– Радуйся, сынок, твое время пришло. Для тебя настала, наконец, пора проснуться и действовать.

– Что я должен делать? – спросил я. Он ответил:

– Убить двоих очень важных русских.

Я не моргнул глазом:

– Я готов. Кого? Никиту Хрущева? Брежнева? Семичастного?[5]

Мистер Даллес только пренебрежительно махнул рукой:

– Эта партийная шушера меня не интересует. Нет, я приказываю тебе убить действительно важных русских. Оба они – особо охраняемые персоны. Но главное – они настоящих лидеры: умные, талантливые, харизматичные.

– Кто они? – переспросил я. И тут он назвал две фамилии. Одну из них я, несмотря на то что прожил в Советском Союзе почти семь лет, не слышал ни разу. Хотя, согласно аттестации моего руководителя, этот человек был весьма важной шишкой: академик, дважды Герой социалистического труда. Зато второе имя, которое он упомянул, было известно не только мне, но и каждому жителю не то что России, но и, без преувеличения, всего мира.

– Ты согласен? – спросил меня мистер Даллес.

– Да, я готов, – не моргнул глазом я. – Но почему вдруг они?

– Наши аналитики построили вероятностные модели будущего развития СССР и всего Восточного блока. И они свидетельствуют: обе эти персоны имеют особенное, чрезвычайное значение для русских и их будущего. Они их главные козыри. Поэтому мы должны лишить нашего основного противника их обоих. Однако мы, американцы, ни в коем случае не должны быть замешаны. Ты не должен говорить о полученном от меня задании ни одному человеку на Земле. А уничтожить обе цели следует таким образом, чтобы не возникало никаких сомнений в естественности их гибели. Болезнь, несчастный случай, авиа– или автокатастрофа – эти две жизни должна унести любая трагическая случайность, но только не заговор, не целенаправленное убийство. Если хоть кому-то придет в голову мысль о насильственной смерти, следующей мыслью будет: их уничтожили спецслужбы США. И тогда советская пропаганда, да и наши либералы, просто сотрут Америку в порошок. Этого ни в коем случае нельзя допустить! Поэтому, если придется выбирать между двумя исходами – ликвидировать, но при этом бросить тень подозрения на нас, или не убивать вовсе, – следует предпочесть НЕ устранять. Следовательно, покончить с обоими придется естественно и изящно. Ты справишься?

Не моргнув глазом я рапортовал:

– Так точно, сэр!

– Когда ты выполнишь оба этих задания, мы немедленно отзовем тебя и вывезем из Советского Союза. И тебе никогда больше не придется работать. За каждую мишень ты получишь в качестве вознаграждения по миллиону долларов из моего личного секретного фонда, безо всяких налогов. Для того чтобы выполнить задание, ты также не будешь ограничен ни в чем. Можешь запросить любые денежные средства, в любой валюте. Любые приборы и материалы. Любую возможную информацию. Я передам тебе очень важный контакт. Этот человек служит в советском КГБ, занимает весьма высокий пост. Он тебя не знает, вы никогда не будете встречаться лично. Но он получит от нас задание приоритетно выполнять все твои просьбы и снабжать тебя, по твоему запросу, любой информацией. В условленное время, в условленном месте ты будешь оставлять для него свои вопросы или просьбы. Он будет предоставлять тебе ответы на них и необходимые материалы – вплоть до оружия или ампул с ядом. Никаким временем я тебя не ограничиваю. Наоборот, умоляю, никуда не спеши, только сделай все чисто.

И вот с таким заданием лично от мистера Даллеса в марте шестьдесят третьего года я вернулся назад, в Советский Союз.

В Москве я начал потихоньку подбираться к обеим своим целям. Запросил у человека из КГБ (кто он был, я так и не узнал до конца своего пребывания в Союзе) данные на мои мишени. Подобраться к обоим было весьма сложно. Первый, секретный академик, проживал в отдельном доме, стоящем на территории Москвы. Он был женат. Перемещался по городу на одной из прикрепленных машин, с охраной. Шоферы, как и охранники или уборщицы, помогавшие в доме, являлись либо штатными сотрудниками КГБ, либо особами, которых тщательно отобрали и проверили чекисты. Трудно было себе представить, что мне удастся завербовать кого-нибудь из них или хотя бы использовать втемную. Рабочий кабинет академика находился на территории совершенно секретного предприятия в закрытом подмосковном городке. Проникнуть на завод для меня также представлялось совершенно невозможным. Друзья и знакомые академика, бывавшие у него дома, являлись такими же, как он, засекреченными учеными и специалистами или партийными работниками. В командировки академик выезжал исключительно на секретные объекты, которые охранялись еще более тщательно, чем его предприятие или дом.

Сначала я склонялся к тому, что устранить ученого следует дистанционно – к примеру, использовать мощный СВЧ-генератор. Снять квартиру в доме окнами на особняк. Когда академик будет дома, я бы включал луч. Через какое-то время он неминуемо погибнет от онкологического заболевания. Но скорее умрет и оператор, управляющий излучателем, то есть я. Вдобавок мне требовалось получить детали генератора – очевидно, только через дипломатическую почту, – а потом собрать его. К тому же прибор потреблял столько электроэнергии, что моей съемной квартирой наверняка вскоре заинтересовались бы. Да и эффективность данного способа оставалась под вопросом.

В итоге идею с СВЧ-генератором я отмел. Затем рассмотрел вариант с радиоактивной ампулой, подложенной под сиденье автомобиля академика или в кресло его кабинета. Главный вопрос оставался прежним: как к этим креслам подобраться? Пытаться вербовать людей, которые служили в КГБ или которых он неоднократно просвечивал, – самоубийство.

В конце концов я остановился на ином способе. Как известно, все люди болеют. А мой академик был, слава богу, немолод – под шестьдесят. Хворать высокопоставленным русским в те времена полагалось лишь в одной больнице – в так называемом Четвертом управлении Минздрава, расположенном в двух шагах от Кремля, на улице Грановского[6]. Я рассудил (и, как выяснилось впоследствии, справедливо), что столь пожилой человек, как моя мишень, рано или поздно должен туда обратиться. Поэтому я решил сосредоточиться на врачах и других специалистах, трудившихся в этом заведении. Разумеется, все они также тщательно проверялись советской госбезопасностью. Недаром в те годы про так называемую кремлевскую медицину существовала присказка: «Полы паркетные, врачи анкетные». Однако доктора и медсестры, в отличие от охранников или водителей, обслуживавших больших людей, не являлись кадровыми сотрудниками КГБ. К тому же я не был ограничен во времени и потому мог придумать с медперсоналом с улицы Грановского любую хитроумную комбинацию.

Я запросил у своего, неизвестного мне, помощника из советских органов информацию на врачей, постоянно практикующих в кремлевской больнице. Он послушно предоставил мне список: фамилия-имя-отчество, должность, где живет, состав семьи. Когда я просматривал этот лист, мне в голову пришла счастливая идея: сосредоточиться на анестезиологах. В самом деле, кто ближе всего находится к рубежу, отделяющему бытие больного от небытия! И кому сподручней всего совершить в ходе операции небольшую ошибку, которая в итоге способна обернуться для пациента летальным исходом!

Для начала я решил лично проследить за каждым из тех, кого отобрал на первичном этапе. Среди врачей-анестезиологов, практикующих на Грановского, оказалась прекрасная дама по имени Женя, с роскошным бюстом. Она проживала с престарелой мамой и дочкой пяти лет, водила малышку в детский садик. Встречалась вне работы раз в неделю с женатым мужчиной. Я не сомневался, что сумею раскрутить ее на любовь – русские мужчины слишком много пьют, не умеют ухаживать и чересчур высокого о себе мнения, поэтому мне с ними конкурировать было легко.

Но настоящей находкой для меня стал анестезиолог, которого все вокруг называли, с любовью русских к уменьшительно-ласкательным, Петюня. Лет ему было около тридцати пяти, и он проживал вместе со своей престарелой мамашей в двухкомнатной квартире на Плющихе. Петюня был хронически холост, что для его возраста (и советского дефицита в мужском поле) выглядело довольно странно. Я начал наблюдать за ним. Никто из врачей не мог себе даже представить, что в шестьдесят четвертом году в столице Советского Союза они вдруг подпадут под наружное наблюдение. Поэтому никто из них не проверялся, не пытался сбросить «хвост», и вести их было нетрудно даже мне в одиночку. Я не болтался возле их работы, в непосредственной близости от Кремля, но встречал своих подопечных у дома – адресами, напомню, меня снабдил мой неведомый «кагэбэшный» источник.

Я познакомился с Евгенией и сразу пригласил ее в театр. За девять лет, проведенных в России, я усвоил, что женщины здесь, по крайней мере, на первом этапе отношений, ценят серьезных мужчин с интеллектуальным уклоном. Я не торопил события, но второе свидание мы провели в ресторане, а третье закончилось в постели у меня дома.

Работа свободного художника позволяла мне свободно располагать своим временем. Параллельно с романом, что я закрутил с Евгенией, я принялся наблюдать за ее коллегой Петюней. Молодой человек не бывал нигде, кроме службы, и не встречался с женщинами, хотя обладал привлекательной внешностью. Пару выходных он провел в библиотеке имени Ленина. Я устроился в читальном зале так, чтобы наблюдать за ним. Он изучал медицинские талмуды, делал выписки – возможно, собирал материал для научной статьи или диссертации. Но однажды, принаряженный и надевший галстук, он отправился в консерваторию. У входа его ждал мужчина лет сорока довольно приятной наружности. Мне удалось также купить билет с рук, и я видел, что эти двое просидели весь вечер рядом, без какой-либо компании, вдвоем посещали буфет, и между ними шла довольно светская, интеллигентная беседа. В шестидесятые в Советском Союзе поход куда-то вдвоем с мужчиной совершенно не означал, что между вами имеются интимные отношения. Но все-таки привычней было, когда друзья направляются вместе на футбол, хоккей или в баню. А тут – консерватория. И я решил проследить, куда парочка отправится после музыкального действа. Я готов был ставить десять против одного, что мужчины просто пожмут друг другу руки и разойдутся – гомосексуальные отношения были чрезвычайной редкостью в тогдашней Москве. Однако я не угадал. Парочка вместе села в метро. Я поехал вслед за ними. Петр и его спутник добрались до «Измайловской», а потом прогулялись и вошли в подъезд одного из домов, расположенного на Сиреневом бульваре. По тому, какие окна зажглись на фасаде, мне удалось установить квартиру, в которой, по всей видимости, проживал приятель Петюни. Я решил подождать у подъезда. Вскоре свет в жилище потух, но спустя часа полтора зажегся (я весь продрог, честно говоря, ожидаючи на детской площадке), а еще минут через двадцать из подъезда вышел Петя. На бульваре он поймал такси и отправился, судя по всему, домой – я не смог за ним проследить, поймать таксомотор в те годы в Белокаменной было непросто.

И тогда я решил понаблюдать за его компаньоном. В ту ночь он остался дома. По расположению окон я прикинул, в какой квартире мужчина живет. В следующий раз, оставляя очередной запрос в тайнике для моего неведомого источника в КГБ, я внес этот адрес и попросил установить, кто там проживает. Через неделю мне передали ответ (опять через тайник, как шло все наше общение): прописан по адресу некий Иван Колядушкин, двадцать восьмого года рождения, беспартийный, разведенный, старший литсотрудник одного литературного журнала, член Союза советских писателей и, между прочим, поэт, автор трех поэтических сборников.

В дальнейшем я переключил слежку на гражданина Колядушкина и в течение пары недель понаблюдал за его, так сказать, жизнью и творчеством. Времени, потраченного на это, я в итоге не пожалел. Три дня в неделю мой объект отсиживал в своем литературном журнале, пару раз бывал в исторической библиотеке, дважды посещал кино и однажды – театр, провел несколько вечеров в ресторанах – ЦДЛ, Дома журналистов и в затрапезной пивной. Все его поведение, на первый взгляд, было обычным для представителя московского верхнего среднего класса тех времен. Проблема (прежде всего, для него самого) заключалась в том, что всю эту светскую жизнь он осуществлял без малейшего присутствия женщины. Больше того, если он и развлекался, то постоянно и исключительно в мужской компании. Вдвоем с одним представителем сильного пола он побывал на премьере в кинотеатре, с другим – на спектакле в театре сатиры, и, наконец, в ресторан Домжура он пригласил все того же анестезиолога Петюню из кремлевской клиники. Помимо этого двое мужчин плюс все тот же Петюня после свиданий оставались в его квартире допоздна.

Хочу вам напомнить, дорогой Алексей (продолжил старый русский американец), ведь вы тех времен не застали, что тогда в советской стране гомосексуализм был не просто порицаемым (каковым, как я понимаю, он остается здесь и поныне). В ту пору человек, уличенный в мужеложестве, реально мог схлопотать срок – пять лет лишения свободы, и вся его жизнь и карьера улетали коту под хвост. Я решил на этом сыграть.

За восемь лет жизни в столице я обзавелся многими друзьями-приятелями. Этому способствовал мой общительный характер, а также советы моих учителей из Лэнгли – как можно чаще бывать на виду и обрастать как можно большим количеством связей, потому что никогда не знаешь, кто и почему сможет вдруг оказаться тебе полезным. Один из моих однокурсников имел очень подходящее (для моих целей) место работы. Его контора, будучи филиалом некоего советского учреждения, помещалась на первом этаже старинного жилого дома. Переделанная при социализме из когдатошней барской квартиры, она представляла собой четыре комнаты, расположенные одна за другой, покоем. Мой приятель сидел в самой первой комнате. У него же имелись ключи от помещения целиком. По вечерам он запирал всю анфиладу комнат. По правилам ключи требовалось сдавать на вахту, однако она находилась в другом корпусе, и он обычно ленился и этого не делал, а местные режимщики смотрели на нарушение сквозь пальцы. По утрам, правда, ему требовалось прибыть на работу минут на сорок раньше положенного, чтобы отворить помещение и запустить туда уборщицу. Приятель мой не скрывал, что собственную недисциплинированность он порой использует в личных целях: приводит по вечерам на службу любовницу – в одной из комнат учреждения располагался старый, продавленный, дореволюционный диван.

У данного места имелось, в моих глазах, еще одно достоинство: оно располагалось буквально в двух шагах от ежемесячника, в котором служил мой объект Колядушкин. Мне помогло и то, что он, как и положено человеку творческой профессии, засиживался на службе допоздна – когда мой приятель уже давно запирал свое учреждение. В намеченный день я попросил у товарища ключ – за бутылку коньяка и обещание рассказать пикантную историю он охотно мне его предоставил. В комнате, которой начиналась контора, я быстренько прибрался, не оставив на столах ни единой бумаги. Все, что могло выдать мирный характер организации, – тома проектной документации, арифмометр, счеты, железный чайник – попрятал в шкафы. Больше того! Я приобрел в «Книжном мире» на улице Кирова портрет Дзержинского – вот уж не думал, что когда-нибудь потрачу собственные два рубля девятнадцать копеек на изображение рыцаря революции, предтечи сталинских заплечных мастеров! Портретом Дзержинского я временно заменил мирный пейзаж на стене учреждения. И потом тщательно задернул гардины, а настольные лампы отрегулировал так, чтобы при включении они сразу ослепляли вошедшего. После этого я замкнул помещение и отправился караулить свой объект.

Колядушкин вышел из подъезда литературного журнала в половине десятого, в самом радужном настроении, что-то насвистывая. Не иначе как предвкушал очередное свидание. Я подошел к нему – выглядел я внушительно и неприступно. Именно такими, мне кажется, представляют себе простые советские люди сотрудников тайной полиции. «Гражданин Колядушкин?» – я сунул ему под нос свое якобы удостоверение. Я не стал связываться ни с умельцами из Лэнгли, ни с моим тайным источником из советских спецслужб, чтобы мне предоставили настоящую или аутентичную ксиву советской госбезопасности. Это удостоверение я нарисовал сам, исходя из своего вкуса и представлений. И полагал (как оказалось, совершенно справедливо), что Колядушкин перепугается настолько, что ему не будет никакого дела до того, каким шрифтом выведено в удостоверении имя капитана Арефьева.

– Да, я Колядушкин, – пролепетал бедный поэт.

– Пройдемте, – молвил я. Тот перепугался еще больше. Страх перед органами госбезопасности к тому времени еще отнюдь не выветрился из простых советских людей. К тому же каждый или почти каждый житель державы с гордым названием СССР был поставлен властями и законами в такое положение, что его всегда было за что посадить. Гомосексуализм, конечно, ужасная провинность, однако если бы не она, все равно почти любого можно было взять – за антисоветский анекдот, или мелкое хищение (унес с работы стопку бумаги), или тунеядство. Когда я, храня суровое молчание, довел старшего литсотрудника до подготовленной мною конторы, страх выел его почти до сердцевины.

В импровизированном офисе я дозволил ему сесть, устроившись напротив. Лампа била ему в глаза. Я сказал, что мы, имея в виду тайную полицию, в курсе всех его мужеложеских похождений, однако не собираемся возбуждать против него никакого дела по соответствующей статье. Тут он не мог поверить в собственное счастье и, по-моему, готов был пасть передо мной на колени и целовать мои ботинки.

– Пока не собираемся вас сажать, – подчеркнул я. – Однако меня интересует ваш подельник, гражданин (я назвал фамилию Петюни). Знаете такого? – Колядушкин мелко закивал. – Встречались с ним в интимной обстановке? – Он продолжал кивать. – Пишите на него подробные показания, – сказал я.

– А что писать? – с готовностью вопросил поэт.

– Я вам продиктую. Я, такой-то, являясь активным гомосексуалистом, нахожусь в извращенных отношениях сексуального характера с таким-то (фамилия, имя, отчество Петюни). А дальше – подробности. Когда, где, сколько раз.

Хоть эта операция оказалась моим первым настоящим активным мероприятием, несчастного гомосексуалиста я расколол и завербовал настолько просто и быстро, что особого удовлетворения или довольства мне мое достижение не доставило. Я испытывал лишь чувство брезгливости и отвращения – не по отношению к девиациям Колядушкина, а к тому, сколь легко он и сам во всем сознался, и сдал своего приятеля. Я взял с бедного поэта подписку о неразглашении и отпустил его подобру-поздорову. После этого я снял со стены Дзержинского (он мне еще мог пригодиться) и вернул на столы затрапезной проектной конторы счеты, арифмометр и тома мирной документации. Теперь мне следовало подготовиться к вербовке Петюни.

Я продолжал следить за ним. Жаль, но его обычные маршруты проходили вдали от конторы, которую я использовал под «офис КГБ». К тому же задним числом я стал думать о шаткости подобного прикрытия. Ладно впечатлительный, до жути перепуганный Колядушкин – он, видно, не усек изначально мирного духа, царящего в учреждении. Однако Петюня был, насколько я понимал, совсем иным человеком. Он врач, а значит, по определению должен быть товарищем решительным и наблюдательным. Вдруг я чего-то не учел в антураже комнаты, и он заметит мой блеф? Или неожиданно туда заявится «на огонек» незваный гость вроде проверяющего из головной конторы или уборщицы? Вдобавок Петюня работал в «кремлевке», следовательно, почти наверняка в ходе проверок имел с «кагэбэшниками» контакты. И даже, есть вероятность, был советской контрразведкой уже завербован. От подобных вопросов и недоумения с его стороны я всегда мог отбояриться – ведь в советской тайной полиции наверняка было и есть такое количество палуб, отделений и надстроек, что одна из них может не иметь никакого представления о деятельности других. Но Петюня – все равно фигура гораздо более серьезная, и подход к нему требуется значительно более вдумчивый, чем к Колядушкину.

Миновало еще несколько месяцев, в ходе которых я время от времени наблюдал за Петюней и его квартирой. Я заметил, что по четвергам его мать-пенсионерка, весьма модная и экстравагантная дама, обычно отправляется на другой конец Москвы навещать подругу – там у них действует своего рода женский клуб, на заседаниях которого старушенции сплетничают, балуются наливочкой и играют в преферанс. И вот в один из четвергов, когда маман отсутствовала, а мой объект отдыхал дома после дежурства, я заявился к нему в квартиру. Тон мой, заранее решил я, должен быть совсем иным, чем с несчастным Колядушкиным – гораздо более уважительным и доверительным.

В те давние времена никто не использовал в Москве домофоны или даже «глазки» в дверях квартир. Открывали без боязни, максимум – спрашивали, кто там. Петюня даже не поинтересовался, отворил после третьего звонка. Вид у него был заспанный. Я коротко отрекомендовался: «Я из комитета госбезопасности, капитан Арефьев. Разрешите войти?» Мой второй оппонент держал себя, в отличие от Колядушкина, с достоинством. Предложил пройти в комнату, усадил. По старомодной интеллигентской традиции предложил чаю. Я отказался и в унисон своему визави участливо поведал, что, увы-увы, на него, Петра Аркадьевича такого-то, милицией заведено уголовное дело за мужеложество. Против него получены показания, и если мы (подчеркнул я) не примем срочных мер, все может окончиться очень плохо: суд, приговор и лагерь. Не говоря о том, что, разумеется, его исключат из рядов КПСС (а Петюня был партийным – как подавляющее большинство работавших на Грановского) и уволят с работы с волчьим билетом.

Мой оппонент, как ни умел владеть собой, поплыл, оказался в состоянии грогги. Я постарался его ободрить. Но мы можем, молвил я, замять это дело. Под словом мы, пояснил я, понимается, конечно, Комитет госбезопасности. Вы прекрасный врач, подлил я елею, и преданный делу социализма человек. Совсем не нужно ни партии, ни народу, чтобы вы потеряли профессию и сгнили в лагерях. Поэтому наш отдел и я лично готовы походатайствовать перед милицией и прокуратурой, чтобы показания, касающиеся лично вас, были из уголовного дела изъяты. Однако для такого хода я должен иметь обоснования – иначе меня просто не поймет начальство. Так что вы должны подписать бумагу о том, что становитесь секретным сотрудником. И отныне будете время от времени информировать нас – о ваших коллегах, пациентах, их разговорах и настроениях.

Вы можете спросить меня (продолжил старый американец), отчего я выбрал так называемую «вербовку под флагом», а не признался впрямую, что работаю на ЦРУ, и не пообещал моему контрагенту, как пел ваш замечательный Высоцкий, «деньги, дом в Чикаго, много женщин и машин». Но я, во‑первых, категорически не хотел расшифровывать себя ни перед кем из русских – тем более перед своим агентом, то есть по определению человеком зависимым и нестойким. А во‑вторых, надо понимать (а я тогда понимал), каким жупелом для советских людей была сама эта аббревиатура из трех букв: «Ц», «Р» и «У». Человек, завербованный американцами, очень просто мог бы не выдержать психологического давления и в конце концов побежать сдаваться, как тогда говорили, в компетентные советские органы. Сдаваться – и сдавать меня. А даже если нет, работа на западную разведку стала бы для товарища сильнейшим источником фрустрации. Поэтому он мог начать пить, болтать, пытаться покончить с собой. Иное дело – своя, почти родная советская спецслужба! В сталинские годы по отношению к ней воспитали не только страх, но и уважение. Помогать чекистам – в шестидесятые годы для советского человека в этом еще не было (или почти не было) ничего зазорного. Наоборот, сей факт мог возвысить моего контрагента в собственных глазах, что я и попытался простимулировать в первой же нашей беседе.

Я сказал Петюне, что западные спецслужбы проявляют сугубый интерес к здоровью советских лидеров и лучших людей страны (это, наверное, было правдой). Кроме того, они готовят террористические акты против видных деятелей Советского Союза (это было доподлинной истиной, мне ли не знать!) – в том числе, возможно, с помощью завербованных врачей и другого медперсонала. Поэтому нам (то есть тайной полиции) требуется (продолжил я) ясная, точная, правдивая и квалифицированная информация из первых уст: как доктора и медсестры ведут себя, о чем они говорят и насколько правильное и своевременное лечение оказывают высокопоставленным пациентам.

Я попросил Петюню собственноручно написать расписку в том, что он обязуется выполнять задания комитета и держать информацию об этом в строжайшей тайне. Мы с ним договорились о встречах примерно раз в неделю, на открытом воздухе. Чтобы точно условиться о свидании, я буду звонить ему на работу или домой. А в качестве объяснения (для мамы, знакомых или коллег), куда он идет и с кем встречается, будет следующее: я, дескать, букинист, снабжаю его редкими книжками.

Теперь мне оставалось ждать. Но не только. Требовалось также заранее получить точную и исчерпывающую информацию, когда моя мишень номер один попадет в больницу на улице Грановского. Для этого я выспрашивал не только Петюню, но и большегрудую Евгению (связь с которой не прерывал). Кто у них лечится? Кто собирается лечиться? Вдобавок я готовил для Петра мотивацию – чтобы мое задание, когда я его озвучу, не обрушилось на агента как снег на голову и не погребло его под собой, не парализовало.

Наши встречи проходили регулярно, еженедельно. И я стал исподволь и словно невзначай рассказывать ему, что видные советские ученые, в том числе академики, творцы ракетно-ядерного щита, в личных беседах между собой и даже среди домочадцев или знакомых все чаще выражают недовольство советским строем и политикой, которую проводит партия и правительство. Многие недовольны наметившимся после снятия Хрущева поворотом к подвинчиванию гаек и называют это попыткой реабилитации сталинизма. Поэтому есть опасение, что некоторые из крупных советских деятелей науки и культуры способны встать на путь прямого предательства. В частности, они готовятся к подписанию писем, направленных против советской власти, а также к раздаче интервью западным корреспондентам. Тогда, в шестидесятые годы, для правоверного советского человека это было сильнейшее обвинение! А в качестве негативных примеров я называл академиков Сахарова, Арцимовича, Тамма, Капицу, Леонтовича[7] и – мою мишень номер один.

Во времена нашего плотного общения с Петюней и Евгенией (перед которой я не открывался, а просто использовал ее природную женскую говорливость) я вдруг узнал, что в клинику на Грановского ложится моя «мишень номер два». Кто бы мог подумать, что ему, при его богатырском здоровье и юном возрасте, понадобится медицинское вмешательство! Какая восхитительная возможность неожиданно открылась для меня – расправиться с ним руками Петра! Но вскоре оказалось, что «мишени-два» в «кремлевке» даже не потребуется анестезиолог – операцию ему будут делать пустяковую, всего лишь удаление миндалин. И для того, чтобы к нему подобраться, мне придется заплести кружева своей следующей операции, о которой речь впереди.

А пока о цели номер один. В конце шестьдесят пятого я, наконец, узнал, что мой академик и дважды герой сразу после Нового года ложится в клинику на Грановского. Ему предстоит операция, не самая сложная – на прямой кишке. Оперировать станет ни много ни мало сам министр здравоохранения СССР. Анестезия, разумеется, потребуется. И тут наступил решительный момент, ради которого я и работал все это время с Петюней. Мы встретились, и я сказал ему: ты должен добиться, чтобы тебя назначили на эту операцию. А потом ты обязан сделать все, чтобы пациент не проснулся. Разумеется, в первый момент мой агент очумел. Он вскричал: «Но почему?! За что вы его убиваете?!» Я спокойно объяснил товарищу (что было враньем от первого до последнего слова, однако излагал я очень внушительно): дескать, по нашим достоверным сведениям, секретный академик собирается в самое ближайшее время предать родину и переметнуться на Запад. Он готовится делать заявления, порочащие советский строй и нашу действительность. Запретить ему выезжать из страны мы можем, но заткнуть рот вряд ли получится. Ущерб, который ученый нанесет репутации Советского Союза, будет огромным и неисчислимым. Вдобавок он способен выдать наши наиболее важные тайны о ракетно-ядерном щите. Поэтому на самом высоком уровне, на Политбюро ЦК, было принято абсолютно секретное единогласное решение его устранить. Самым удобным будет, если человек падет жертвой врачебной ошибки. Никто никого ни в чем не заподозрит. Академик человек немолодой, лег на операцию, а сердце не выдержало. Бывает. Поэтому тебе, Петюня, предстоит совершить ту самую небольшую врачебную даже не ошибку, а небрежность, неточность, за которую тебя начальство, возможно, даже не пожурит. (Мы к тому времени уже перешли на «ты».) Ну а если вдруг твое упущение будет замечено вышестоящими – что тебе может грозить? Самое большее – выговор за халатность. А даже если вдруг примут решение тебя уволить, мы, комитет, быстро найдем тебе работу, не менее престижную и гораздо более высокооплачиваемую.

Петюня, правда, заартачился: «Почему я?! – кричал он. – Я обязался предоставлять информацию, а не участвовать в ликвидациях! Я врач, а не убийца!» Но тогда я строго сказал ему: «О твоем мужеложестве не забыли. И если ты откажешься выполнить наше задание, на следующий день после того, как академик, отходя от успешной операции, придет в себя, прокуратура возбудит дело о твоем гомосексуализме». И бедняга понурился, сник.

Я понял, что в принципе он готов выполнить задание. Угроза распрощаться с карьерой, спокойной и сытой жизнью была для него совсем не пустым звуком. Конечно, стать убийцей тоже нелегко. Я постарался в дни, остающиеся до операции, больше бывать рядом с ним. Рассказывал ему байки о замечательных чекистах, ухитрявшихся осуществлять ликвидации в гораздо более трудных условиях буржуазного Запада: убийство Троцкого, например, или Бандеры. Я говорил о том, какой ореол уважения окружит его среди сотрудников комитета – ведь он уничтожит предателя родины. И посулил хорошее денежное вознаграждение, а также помощь в быстрой защите докторской диссертации и должность завотделением.

Я все равно до последнего не был уверен, выполнит ли Петюня мое задание или дрогнет. Или даже сам отправится в тайную полицию или прокуратуру сдаваться и писать на меня донос как на негодного сотрудника-убийцу. На всякий случай я подготовился к бегству и предупредил через почтовый ящик мой контакт в американском посольстве (который по-прежнему не знал меня лично), что необходимо быть готовыми к моей срочной эвакуации.

Наконец наступил день, когда должны были оперировать академика. Повлиять я уже ни на что не мог. Только волноваться. Наконец в два часа дня я позвонил Пете на службу. Мне сказали, что он не может подойти к телефону. Я перезвонил в четыре – он уже ушел. Я стал звонить домой – дома он не появлялся. Потеряв терпение, я набирал его номер и в семь, и в девять, и в одиннадцать вечера. Мать его тоже была не на шутку взволнована и не могла предположить, куда он делся.

Когда я позвонил на следующее утро, маман поведала мне, что сыночек явился домой под утро, в дупелину пьяный, и теперь спит. Когда я, рассчитывая, что он проспался, снова набрал его домашний номер вечером, мамаша ответствовала мне, что Петечка проснулся и опять куда-то умотал.

Советские газеты, радио и телевидение ничего не сообщали. Я совсем пал духом и стал думать, что мой великолепный план сорвался. И только на следующее утро, пятнадцатого января тысяча девятьсот шестьдесят шестого года, газеты вышли с огромной траурной шапкой и фотографией: скончался академик, дважды Герой соцтруда, творец советской ракетной техники и космических кораблей Сергей Павлович Королев. Моя мишень номер один. В заключении о болезни и смерти, подписанном министром здравоохранения и целым синклитом медицинских светил, говорилось о том, что покойный страдал саркомой прямой кишки, ему была произведена операция, и он умер от острой сердечной недостаточности. Ни слова о врачебной ошибке в официальном коммюнике не сообщалось.

Петюню я больше никогда не видел. Как ему удалось совершить то, что удалось, я не знаю. И о том, как сложилась его дальнейшая судьба, я не ведаю. Разумеется, все, что я сулил ему за успешное выполнение задания, было, равно как и мои угрозы, блефом.

Я полностью оборвал с ним все и всяческие контакты. Меня он, в свою очередь, никак найти не мог. Связь нашу я изначально организовал как одностороннюю.

Итак, первую часть задания господина Даллеса я выполнил. Теперь мне предстояло поразить вторую мишень из его списка, еще более сложную. Потому что моей целью номер два значился первый космонавт планеты, любимец всего советского народа (да и не только советского) Юрий Алексеевич Гагарин.


Наши дни

Варя

Как ни странно, Варя в то же самое время занималась примерно тем же, что и Данилов: бродила и разговаривала. Правда, если Алексей старого графа в основном слушал, то Кононова, наоборот, рассказывала.

Когда вчера возлюбленный доставил ее к подножию московского дома на Новослободской, девушка немедленно – даже раньше, чем зашла в душ, – отправила эсэмэску начальнику, полковнику Петренко: «Я вернулась в Москву». Через двадцать минут он ответил ей, тоже эсэмэской, но со своего «левого» телефона, купленного на чужое имя и ни в каких анналах спецслужб не зарегистрированного: «Встретимся завтра в десять на нашем месте».

«Нашим местом» была южная оконечность парка «Кусково» – неподалеку от расположения комиссии, на улице с ностальгическим названием «Аллея Первой Маевки». Там Варя с полковником уже пару раз встречалась – когда тот хотел поговорить откровенно и наставить ее на путь истинный: что докладывать по команде, а о чем, напротив, умолчать. Вот и сейчас Сергей Александрович предпочел сначала выслушать сообщение подчиненной о том, что она узнала и что с ними случилось.

Прогулка с начальником по парку, средь начинавших желтеть деревьев, означала разговор полностью откровенный, без умолчаний и купюр. Они встретились, и в первый момент Варя даже поразилась: бедный полковник выглядел далеко не молодо и весьма озабоченно. Он даже посерел и похудел за то время, пока они не виделись.

Полковник Петренко

Ему крайне не понравилось, что кто-то дал приказ устроить облаву на древлян безо всякого согласования с ним, да еще в тот момент, когда внутри «секты» находился его агент. Вдобавок повышенное внимание куратора к вопросу совсем не соответствовало, по его мнению, масштабу проблемы. Именно поэтому он вызвал Варю в парк – чтобы сначала услышать ее полный откровенный рассказ и, базируясь на нем, указать, что ей следует писать в официальном рапорте по итогам задания.

Когда Варя поведала о том, что Зубцов, в нарушение закона о гостайне и подписок, которые он давал, рассказывал и ей, и Данилову о событиях, связанных с Посещением, полковник понял: официально докладывать об этом ни в коем случае нельзя. Нет, его ничто не связывало с Зубцовым. Он пришел в комиссию, когда тот уже отправился в отставку. Правда, слышал он об Игоре Михайловиче только самые лучшие отзывы: грамотный офицер, преданный делу человек. Однако для Петренко он был не брат, не сват и не герой, и ему совершенно не нужно было и не имело никакого смысла выгораживать отставника. Но вместе с тем по мере рассказа Кононовой крепло ощущение: откровенность Зубцова они должны сохранить в тайне. Ведь возможно, что случилось нечто и в самом деле экстраординарное, раз такой человек, как он, вдруг нарушил присягу и стал рассказывать о том, о чем должен был молчать до конца своих дней.

Рассказ старого графа (продолжение)

Тем временем Данилов с бывшим американским нелегалом уже сделали один большой круг по Воробьевым горам и пошли на второй. Старый граф продолжал свое повествование:

– Итак, моей мишенью номер два являлся всеми любимый в Союзе и за его рубежами первый космонавт планеты Юрий Алексеевич Гагарин. Подобраться к нему, совершить покушение, да еще обставить ликвидацию так, словно произошел несчастный случай, было крайне сложно. Даже трудней, чем в случае с главным конструктором Королевым. Проживал первый космонавт в закрытом ото всех военном городке (который тогда еще не именовался Звездным). Являлся охраняемым лицом (как члены Политбюро ЦК). При любом появлении на публике его непременно обступала восторженная толпа: цветы, автографы, совместные фотографии. Я запросил у своего источника в КГБ (сразу как вернулся в Союз из Америки, задолго до убийства Королева) подробный отчет о привычках, связях и распорядке первого космонавта. А чтобы, на всякий случай, сбить со следа – не только о нем (и о Королеве), но и о втором человеке в космосе, Титове, первой женщине на орбите Терешковой, а также об академиках Келдыше, Сахарове, Глушко. Наш агент в тайной полиции скрупулезно подошел к работе и выдал мне исчерпывающий материал. Я тщательно изучил его.

Что касалось Гагарина, то я увидел только две возможности его достать. Во-первых, он любил сам ездить за рулем – при этом, случалось, гонял безбожно. И второе: он бывший летчик и летать обожал. Вместе с другими космонавтами, бывало, приезжал на аэродром, совершал парашютные прыжки. А всякий раз, когда оказывался на борту пассажирского самолета – к примеру, в составе делегации, – приходил в кабину к пилотам и просил «порулить».

Подобраться к личным машинам Гагарина (у него их было две: полученная за полет «Волга» и подаренная французская «Матра») – чтобы, к примеру, испортить тормоза – было крайне сложно. Ночевали автомобили в гараже на территории военного городка. При любых выездах всегда находились под охраной или на виду.

И тогда я принял решение разработать подходы к аэродрому, откуда первый космонавт обычно улетал на Байконур или в центр управления полетом в Крым. Туда, где он совершал парашютные прыжки и впоследствии стал восстанавливать навык самостоятельных полетов. Аэродром назывался «Чкаловский» и также являлся совершенно секретным объектом. Располагался он в Щелковском районе Подмосковья, неподалеку от городка, который впоследствии назвали Звездным. Меня обнадеживало, что далеко не все пилоты и, тем более, техники, служившие на аэродроме, жили в военном городке, за бетонным забором. Некоторым из них служебного жилья не досталось, они проживали в райцентре Щелково и ездили на службу пару остановок на электричке. На этих товарищах я и решил сосредоточиться. Люди вообще, с их многочисленными слабостями, – самый ценный резерв для исполнения шпионских заданий.

Я стал чаще бывать в городе Щелково. (Напомню, работу над этим заданием я вел неспешно и параллельно тому, как подбирался к академику Королеву.) Чтобы иметь основания бывать в подмосковном районном центре, мне требовалось прикрытие, и я завел полезные знакомства в тамошнем райкоме партии и райисполкоме, стал рисовать для них плакаты, портреты, исполнять разнообразную наглядную, как тогда называлось, агитацию. Весь этот советский бред: решения съезда в жизнь, навстречу пятидесятилетию Октября, доска почета, революционный держим шаг. Рисовал также афиши для городских кинотеатров, елок, утренников, танцев. Я даже, чтобы быть ближе к событиям и людям, снял в райцентре квартиру и стал проводить там две-три ночи в неделю. И, разумеется, вел активный образ жизни: посещал рестораны, спортплощадки, пивные, кинотеатры. Знакомился с местным народонаселением. И как только выяснял, что мой новый товарищ – летчик или техник, служащий на «Чкаловском», или обслуживающий персонал из военного городка, немедленно делал стойку и старался сойтись с заинтересовавшим меня гражданином или гражданкой как можно ближе.

Вот так в мои сети попалась замечательная парочка. Семейка, оба представителя которой имели отношение к военному аэродрому. Назовем их Ежовыми, а именовали ее Вера, а его Николай. Вера была местной уроженкой, в городе имела частный дом с огородиком. Николай был приезжий, старший лейтенант-техник. Его назначили служить на «Чкаловский» после авиаучилища.

Она работала подавальщицей в столовой при аэродроме. Хорошенькая бойкая девушка очаровала его и женила на себе. После свадьбы Ежов поселился у нее в Щелкове. Обычная советская история.

Семья Ежовых показалась мне интересной еще и потому, что Вера была, как тогда говорили, «честная давалка». Или – натуральная и первостатейная «бэ». Я, кажется, не забыл еще русский язык и советский жаргон? Так вот, она была миленькая и до предела кокетливая. И не просто флиртовала со всеми мужиками вокруг – нет, стоило кому-то проявить к ней свой тяжелый мужской интерес, она, не задумываясь, шла с ним и отдавалась, хотя бы даже в укромных закутках столовой или аэродрома. Не говоря о том, что бесперечь таскала, в отсутствие супруга, мужиков к себе домой. А благоверный ее, Николай, был из разряда тех мазохистов, что испытывают болезненное, извращенное удовольствие от того, что вечно подозревают, выслеживают, изобличают собственных гулящих жен. Неоднократно повторялись сцены: он пытается вывести ее на чистую воду, она ни в чем не признается, врет, юлит, изворачивается.

– У тебя засос на шее! – начинает, к примеру, свое выступление он.

– Ми-илый, – ласково и капризно поет она, – что ты придумал? Ну какой там засос!

– Да вот же он!

– Да это просто синяк. Я ударилась на работе, о плиту.

– Ага, шеей! Рассказывай мне сказки!

– Нет, правда!

– Говори! С кем ты была?!

– Ладно, Коленька, ну не сердись, это Томка из холодного цеха надо мной подшутила, ущипнула, гадина такая.

– Ага! – повышает он градус своего накала. – Теперь Томка виновата!

Она ни за что не признается, но сцена все равно кончается руганью, битьем посуды, он иногда прикладывает ее своим тяжеленным кулачищем – а потом следует дикий, необузданный, бурный секс.

Я постарался сойтись с парочкой покороче. Прежде всего, с Николаем – и довольно быстро, за пару месяцев, стал его закадычным другом. Он сделал меня своим доверенным лицом, и я терпеливо выслушивал, как он подозревает и ревнует свою Дульсинею. Один лишь бог знает, сколько раз приходилось мне терпеливо отвечать на его однообразные вопросы: «А как ты думаешь, она и вправду с НН спала? А с ММ?» Отзываться, разумеется, в таких случаях следовало одинаково: «Да что ты, Коля?! Да быть того не может! Ты мужик лучше всех, и она прекрасно об этом знает. А с другими самцами она просто кокетничает, подначивает тебя, заводит». И он мне верил. Блажен, кто верует, как говорил великий русский национальный поэт.

Разумеется, столь тесная моя дружба с супругом не осталась не замеченной Верой. И она, конечно, попыталась соблазнить и меня. Я сделал вид, что поддался на ее нехитрые уловки, и оказался с ней в постели – это входило в мои планы. Женщиной вообще можно полноценно манипулировать, лишь переспав с ней. Или, по меньшей мере, когда она безответно в тебя влюблена.

Между мной и Верой тоже установились приятельские отношения, но она мне, в противоположность Николаю, в наших задушевных разговорах рассказывала о своих победах: как мужики постоянно ее добиваются, да с такой силой, что просто приходится им уступить. По ее словам, они преследовали ее везде. И на улице, и в электричке по дороге на службу, а уж на самой работе просто проходу не давали. И летчики, и техники, и даже космонавты, настоящие и будущие, которые на аэродроме тоже часто бывают. Однажды я между делом спросил Веру, знает ли она Гагарина.

– Конечно! – воскликнула женщина с горячностью.

– А как он, на тебя еще не клюнул?

– А ты хотел бы? – подбоченилась она. Я гнул свое:

– Говорят, первый космонавт сильно охоч до женского пола. Как же тебя пропустил? – Вера ничего не ответила, но я заметил, что моя реплика запала ей в душу.

В следующий раз, когда мы встречались с ее мужем и, по обыкновению, выпивали, Николай снова затянул свою песню: «Она мне изменяет…» Но в этот раз я не стал его разуверять, а, напротив, сказал, мол, да, конечно, его жена пользуется успехом у мужского пола:

– Тем более, у нее в столовой такие известные люди бывают. Космонавты, например.

Он напрягся, на лице заходили желваки:

– Да, я как раз видел – она с Гагариным очень любезно разговаривала…

Я подлил масла в огонь, сказал со смехом, шутейно:

– Я бы на твоем месте к первому космонавту жену ревновать не стал. Наоборот, гордился бы, что она у него успехом пользуется. – Николай в ответ взревел. Я не стал в тот раз педалировать ситуацию и осторожно увел разговор в сторону.

С Верой мы встречались всякий раз, когда техник был на дежурстве, а она отдыхала после смены. Во время очередного свидания я опять, со смефуечками (как тогда говорили), поинтересовался ее успехами в покорении Юрия Алексеевича.

– Да он меня к себе в гостиницу, в Москву звал! Все знают, что у него там номер в «Юности». Только я не поехала. Делать мне больше нечего, как в Белокаменную за ним таскаться! – Я хотел было спросить: «Что ж ты его, как других, в подсобку не потащила?» – да прикусил язычок. Не знаю, правдой ли было то, что первый космонавт зазывал официантку к себе в гостиницу, или плодом ее распаленного воображения – но мне это было неважно. А она продолжала:

– И вот, смотри, он мне сувенирчик подарил. Импортный. Из Парижа привез. – И продемонстрировала латунный брелок с Эйфелевой башней – по нынешним временам копеечный, но тогда, для простой советской официантки, да еще полученный из рук самого Гагарина, он представлял, конечно, немалую ценность.

– Ты смотри, – предостерег я, – чтобы муж брелочек не нашел, он ведь у тебя ревнючий.

– Ничего, – со смехом отвечала она, – я так спрячу, что не отыщет.

А когда она уходила на службу, а Николай возвращался с дежурства, беседы вели уже мы с ним. Каждый раз они сопровождались возлияниями. Ревнивцы вообще не дураки выпить, а алкоголь, в свою очередь, усиливает ревность. Получается порочный круг. За десять с лишним лет, прожитых в России, я научился пить не хуже любого русского – но сравняться с Николаем не мог, потихоньку выливал водку в цветочный горшок или в воду, которой мы запивали горячительное. К тому же голова моя должна была быть ясной – слишком тонкую игру я вел с Ежовым.

Когда он принимал дозу, разговор рано или поздно съезжал на Верины измены, подлинные или мнимые. И в случае с Гагариным – возможно, единственном, когда прелюбодеяния с ее стороны не было – я, напротив, усердно раздувал в его груди пламя. Поддакивал.

– Да, – говорил, – ее можно понять. Такому парню, как первый космонавт, я бы, может, и сам, если был бы женщиной, отдался. Потерпи и не ревнуй. Как при царском режиме: мужья за честь почитали, если жена с царем спит. Карьеры на этом делали. Да ты бы лучше сам ее попросил – пусть замолвит за тебя перед космонавтом словечко, а тот по службе тебя продвинет.

Он в ответ рычал, беленился, скрипел зубами.

А в следующий раз, когда мы спали с Верой, я заметил у нее под глазом кровоподтек.

– Коля? – сразу понял я. Женщина заплакала:

– Прицепился, как банный лист. «Что у тебя с Гагариным? – кричит. – Признавайся!» Дерется! Нашел брелок, заставил повиниться, что я от Юрия Алексеича получила. Ногой растоптал! Потом кричит: признавайся, сука, что ты с ним спала! Сказал: всю тебя измордую, жизни лишу, если не признаешься! Бьет меня! Я и призналась.

– Зачем призналась-то? Ты ведь не?..

– Правильно, не! Ничего у меня с Юрой не было! Да только если бы я не призналась, Коля бы меня и впрямь убил. Все равно бы бил, пока не призналась. Бил бы, бил – да так и убил бы. А призналась – он меня просто в угол швырнул да потом отстал. Убежал куда-то.

По признаниям женщины я понял, что Ежов дошел до предела. Однако мне предстояло выяснить, в чем этот предел заключается. При очередном нашем рандеву (и выпивке) Николай предстал предо мной поникшим, убитым горем. Выпил сто грамм, расплакался:

– Да я без Веры жить не смогу! Да я ее люблю! Да ее убить мало! Как она могла?! И как я его ненавижу! А что мне делать?

– Что делать? – ответил я спокойно. – А ты убей – его.

В первый момент он обомлел:

– Как?!

Я пожал плечами:

– Очень просто. Ты ведь техник. Имеешь к самолетам постоянный доступ. А он, ты рассказывал, как раз летать снова начал. (Наш разговор происходил в середине марта шестьдесят восьмого года.) Поэтому все в твоих руках. Что-нибудь испорти незаметно в его самолете, он и разобьется.

Тут мне показалось, что мои слова упали на благодатную почву. И я, верно, вслух высказываю те мысли, которые Николай про себя уже начал продумывать.

– Ты что! – все же испугался он. – Ведь будет комиссия. Станут все проверять. Всегда, при любом авиапроисшествии, все проверяют. А в случае, если такой человек разобьется, тем более. Обязательно до правды докопаются. И меня вычислят.

Я заметил, конечно, по его речи, что сама по себе мысль об убийстве не вызывает в Ежове отторжения. Только вопрос о том, что его могут разоблачить и наказать. Заметил и понял, что надо ковать железо, пока горячо. Вот только хватит ли у Николая сил и духа, чтобы осуществить задуманное? И потом не сдать самого себя – и меня заодно?

Для подходящего случая у меня давно была заготовлена необходимая оснастка. Ее перевезли для меня из США по дипломатическим каналам, а потом мой связник в посольстве (меня не знающий) передал через тайник. На всякий случай я опять подал сигнал, чтобы подготовили, по моему особенному дополнительному распоряжению, мою срочную эвакуацию.

А когда мы в следующий раз встретились с Ежовым (Веру я начал потихоньку от себя отстранять, она свою роль уже сыграла), я напрямик спросил:

– Готов ли ты убить Гагарина – при условии, что тебя не заподозрят?

Он сильно побледнел, но кивнул:

– Готов. Я его ненавижу.

И тогда я передал ему небольшую ампулу, размером с указательный палец. Сказал: «Он ведь скоро пойдет в свой первый самостоятельный полет?»

– Да, но сначала с инструктором полетит.

– Пересекись с ним перед полетом. Придумай что-нибудь, чтобы поговорить. Юрий Алексеич мужик общительный. Вот и поболтай с ним. А потом обними, поцелуй, пожелай счастливого полета. Нажми на капсуле кнопку и незаметно засунь ее куда-нибудь ему в одежду. Или в планшет.

– И что будет?

– Там снотворный газ. Через двадцать минут и он, и инструктор уснут. Когда будут проверять, никаких следов в организмах не останется. Ни в крови летчиков, ни в тканях, ни в кабине. Ты будешь вне подозрений.

– Откуда у тебя это?

– Я ведь тебе рассказывал, что у меня друг – майор спецназа (а я действительно ему рассказывал, готовил обоснование). Он мне подарил как-то. Совершенно секретная разработка, я берег для себя, для какого-нибудь особенного случая. Но теперь понимаю: тебе нужнее.

И он взял капсулу. Да, взял. Теперь все зависело только от него – как два с небольшим года назад все держалось на Петюне.

Я поднажал:

– Когда его ближайший полет?

Николай замялся:

– Говорили, они завтра утром летят. С инструктором, полковником Серегиным.

И я потрепал его по плечу:

– Тогда сделай это. Прямо завтра.

Вечером я помчался назад, в Москву. Я понимал, что, как у вас говорят, пан или пропал, и другого шанса у меня не будет. Если Ежов дрогнет или расколется, я окажусь под ударом. И даже если он меня не выдаст, вряд ли у меня хватит терпения и сил, чтобы сплести новую интригу. Я подал резидентуре американского посольства сигнал с просьбой о срочной эвакуации. Дома привел все дела в порядок, уничтожил все бумаги – впрочем, в моем хозяйстве не было ничего, что могло бы меня изобличить как американского агента. Кроме, разумеется, капсулы, которую я отдал Николаю, и еще пары вещиц. Их я приготовил, чтобы взять с собой. И вечером следующего дня, двадцать седьмого марта, снова отправился в Щелково на своем горбатом (как его называли русские) «Запорожце». Я хорошо знал нравы советских средств массовой информации: если в этот день с Гагариным что-то даже случилось, никто не будет быстро объявлять о происшедшем. Раньше следующего утра никаких вестей ждать нечего. Однако я ждал изменения сетки вещания: если в СССР происходило что-то трагическое, впервые об этом можно было догадаться по преобладанию серьезной музыки в радиоэфире и на телевидении. Но до шести вечера программа не переменилась. В «Запорожце» у меня никакого радио не было. Узнать новости я хотел из первых рук.

Я оставил машину за четыре квартала от домика Веры. Проскользнул тихонько, стараясь, чтобы не заметили соседи. Хозяева меня не ждали. Вера спала. А в горнице за бутылкой оплывал Николай. Он был в ужасном состоянии. Пьян и еле ворочал языком. Молвил:

– А, это ты. Что ж, радуйся. Я сделал это. Они на аэродром не вернулись.

– Да быть не может!

– Да, да. Слышишь – вертолеты гудят? По всей округе поиски. Ищут обломки самолета. На связь он не выходит, на базу не вернулся.

Никаких вертолетов я не слышал, да и что они могли искать в темноте, в восемь часов вечера? Однако все прочие признания Ежова очень походили на правду.

– Значит, ты уверен, что Гагарин и его напарник погибли?

– Да, да, а как иначе?! И ты виновен в этом, ты!

Он вскочил и хотел броситься на меня, но не совладал со своим телом и тяжело плюхнулся на стул.

Я понимал, что оставлять его в живых ни в коем случае нельзя. Впрочем, я и не собирался. Я подошел к нему ближе и всадил в шею шприц со снотворным. Глаза Николая закатились, и он рухнул на стол.

Я прошел в спальню. Вера не проснулась, она тоже была изрядно выпивши. Но на всякий случай я и ей сделал укол в бедро. Они не очнутся, и, я думаю, оба заслужили свою смерть.

Я вытащил из печки угли (изба Веры, как восемьдесят процентов жилищ в России в те годы, отапливалась дровами). Разбросал их по полу. Подкинул сверху смятых газет. Подождал, пока огонь разгорится. И, стараясь оставаться незамеченным, вышел из дому.

Возвращаясь в Москву, на мосту через реку Пехорка я на минуту остановился и выбросил шприц. Туда же полетел пистолет. Он мне в итоге не понадобился.

На следующее утро, с паспортом на имя гражданина Великобритании, я вылетел из Москвы в Лондон. Первое, что я увидел в аэропорту «Хитроу», – заголовки газет с сообщениями о гибели первого космонавта планеты.

Впоследствии я прочел множество отчетов о причине падения самолета Гагарина. Ни тогда, в шестьдесят восьмом году, ни десятилетия спустя никто даже близко не подошел к истине. Хотя последние сообщения говорят о том, что оба пилота в ходе полета по какой-то странной причине потеряли сознание.

После выполнения задания я вернулся в Америку. Мистер Даллес выполнил свое обещание, и в несколько приемов на мой счет в Швейцарии были перечислены два миллиона долларов. Однако лично мы с ним больше не увиделись. В январе следующего, шестьдесят девятого года он, словно выполнив до конца свою жизненную миссию, скончался.

В финансовом смысле я мог больше никогда в жизни не работать, однако продолжал консультировать сотрудников советского отдела ЦРУ. В девяносто первом году, после окончательного распада СССР, я вышел на пенсию.

Данилов

Пока американец повествовал, Данилов исподволь оценивал, насколько его рассказ может быть правдой.

В детстве и ранней юности он интересовался советской космонавтикой и до сих пор помнил, какое чувство горечи и бессилия всегда охватывало его, когда он читал подробности или просто вспоминал о гибели академика Королева или первого космонавта планеты. И подозрительны ему были оба случая – что там говорить!

Почему Сергей Павлович, пришедший своими ногами в «кремлевку» на улицу Грановского на пустячную операцию по поводу геморроя, вдруг умирает на столе? Почему в официальном сообщении говорится о том, что он страдал саркомой (на которую академик ни разу не пожаловался и которую нашли только в ходе операции) – но скончался он при этом от сердечной недостаточности? Зачем понадобилось во время хирургического вмешательства эту саркому пытаться вырезать, хотя она, по свидетельству некоторых медиков, не дала никаких метастазов и никак Королеву не мешала? Почему до сих пор не опубликованы результаты расследования его смерти – да и было ли оно, расследование?

Поневоле задумаешься о преступном сговоре или чьей-то злой воле!

А последний полет Гагарина! Версий о том, как погибли он и его инструктор полковник Серегин, существуют десятки. Решили порезвиться в небе, покуражиться и не учли погодных условий? Или столкнулись с метеорологическим зондом? А может, попали в воздушный след иного самолета, поднявшегося с другого аэродрома и из лихости вторгшегося в зону учебных полетов? Специалисты до сих пор гадают и спорят. Но одна-единственная гипотеза, которая не противоречит ВСЕМ фактам, заключается в том, что оба пилота по непонятной причине в определенный момент потеряли сознание, потому и врезались в землю. А с какой стати вдруг одновременно отключились двое абсолютно здоровых, тренированных, не старых еще пилотов (космонавту исполнилось тридцать четыре года, его инструктору – сорок шесть)?

А вот рассказ Макнелли подтверждался ВСЕМИ известными Алексею фактами – то-то и было обидно…

И тогда он, задыхаясь, закричал на американца:

– Зачем вы все это мне рассказали?! Если это выдумки, гнусная ложь, то вы подлец. Если вдруг правда, тогда вы мерзавец, презренный иуда и убийца! Зачем вы вернулись сюда, в Москву? Хвастаться своими подвигами? Вы что, гордитесь ими? Ждете, что я вам начну аплодировать?!

– Успокойтесь, молодой человек! – решительно оборвал его американец. – Я был с вами откровенен по одной простой причине.

– А именно?

– Я хочу завербовать вас.

– Завербовать?! Зачем я понадобился ЦРУ?!

– Да, я вижу, ЦРУ до сих пор в России осталось, как пятьдесят лет назад, все тем же жупелом, – усмехнулся американский отставник. – Нет, я хотел бы завербовать вас, дорогой товарищ, – он интонационно выделил последнее слово, – в совсем иное, но крайне опасное предприятие. Назовем его – интернационал сопротивления. Замечу, что в него вхожу я и наш общий друг Зубцов. Остальные имена пока не разглашаются… А про убийства Гагарина и Королева я столь подробно поведал вам потому, что они стали отправной точкой для моего трудного прозрения.

– То есть? – уставился на старикана Данилов.

– Видите ли, в чем дело… Я совершил эти убийства, как я вам рассказал, по заданию одного человека – лично мистера Даллеса. Больше о нем не ведал никто. Выбор жертв – Гагарин и Королев – даже тогда, в шестьдесят третьем, показался мне странным. Хотя я как солдат честно и прилежно выполнил свое задание. Но когда господин Даллес умер, не осталось ни единого свидетеля того, что он отдавал мне такой приказ. И никаких объяснений, почему он мне его давал. Понимаете, Америка – не Россия. И у нас, в отличие от здешних порядков, документы рано или поздно рассекречиваются. Не все подряд. Но очень и очень многие. Но я не нашел ни единого документа, ни одного клочка бумаги о том, что секретный академик Королев и всемирно известный космонавт Гагарин могли хоть как-то, прямо или косвенно, повредить национальным интересам США. А ведь я искал. Видит бог, я очень тщательно искал. Но – увы… Из этого обстоятельства может следовать лишь одно: приказ об устранении двух этих людей отдавал лично и едино лично мистер Даллес, из своих собственных соображений.

Тут Данилов вдруг почувствовал острый привкус опасности. Нет, она грозила ему не опосредованно и не в будущем, как бойцу неведомого интернационала сопротивления. Нет! Она угрожала ему непосредственно – здесь и сейчас. Он огляделся, но ничто, казалось, не предвещало беды. Чуть золотился зеленеющий лес у подножия Воробьевых гор. От распростертой у их ног Москвы доносился неумолчный гул. На смотровой площадке вели свой нехитрый бизнес торговцы матрешками, ушанками и кокардами. По проспекту за спиной Алексея и Макнелли проносились, не останавливаясь, автомобили… Данилову бы в тот момент стоило оборвать иноземца, сказать, что надо убираться отсюда, однако сработало проклятое хорошее воспитание и уважение к чужим сединам. И он не стал прерывать старикана – а тот продолжал разглагольствовать. Вдобавок то, о чем повествовал господин Макнелли, было крайне интересно.

– Насчет мистера Даллеса мне оставалось только догадываться, отчего он дал мне столь экзотическое задание – физически устранить Королева и Гагарина. Возможно, он, в свою очередь, тоже отрабатывал чей-то заказ? А может быть, существовали другие заказы подобного рода? Например, убийство в шестьдесят третьем году нашего президента Кеннеди – того человека, который твердо сказал, что Америка должна получить приоритет в космосе? И который позвал мою страну на Луну? Может, смерти всех этих харизматичных людей были спланированы и осуществлены лишь ради того, чтобы история человечества шла одним определенным образом?

– Я уже слышал нечто подобное… – пробормотал Данилов.

– От мистера Зубцова, не так ли? Да, мы с ним единомышленники, хотя всю жизнь проработали в спецслужбах противоборствующих держав… Я очень долго изучал данную тему. Сидел в архивах, занимался изысканиями, читал рассекреченные документы. Сопоставлял с тем, что стало мне известно по ходу моей собственной службы. Времени у меня было много. Финансовых возможностей тоже. Поэтому настал день, когда я сформулировал для себя совершенно определенные выводы. Однако когда я создал свой сайт и выложил то, что я обнаружил, в Интернет – прошу заметить, ориентируясь лишь на открытые источники, – буквально на третий день ко мне явились двое. Я их сразу узнал – сам таким был. То, что они правительственные агенты, было чуть ли не написано у них на лбу. Однако разговор они со мной повели в стиле мафиози. Мол, если я немедленно не удалю из Сети свой сайт со всем его содержимым, мне будет очень и очень плохо. Больше того, не менее плохо мне будет, если я немедленно не прекращу свои изыскания и больше никогда и ни с кем не стану делиться своими выводами. Что мне оставалось делать? Только покориться. Правда, за короткое время существования сайта я успел получить более тысячи писем. Конечно, большинство из них написали одержимые и ненормальные. Однако были и такие авторы, которые поддерживали меня аргументированно. И подкрепляли мои выводы. Один из них – полковник Зубцов. Мы с ним связались. Началась, как говорят в дипломатических коммюнике, взаимополезная переписка. И вот по его приглашению я прибыл в Москву…

– Но все-таки к каким выводам вы пришли? – возбужденно спросил Данилов. – С чем согласился наш общий друг Зубцов?

– С тем, что на нашей планете существует некая система. Совершенно засекреченный и наднациональный управляющий комитет. Мистер Даллес, в числе других, был его членом. И мне, в частности, он диктовал, когда приказывал уничтожить двух великих сынов России, не свою собственную волю и не приказ американского правительства, а указание системы. Которая желала и желает, чтобы человечество развивалось совершенно определенным образом. А именно – не лезло в межпланетные путешествия и исследования, а замкнулось на себе и собственной планете. Сидело тихо и наращивало интернет-ресурсы и социальные сети. А вот когда мы, наконец, станем такими, какими чужие хотят нас сделать, – они придут и завладеют нами. Всем нашим миром. И времени до этого момента осталось совсем немного.

Когда Макнелли-Аминьев закончил свой монолог, повисла долгая значительная пауза. Выглядело это впечатляюще и даже немного зловеще: высокий загорелый американец в плаще – на смотровой площадке Воробьевых гор, на фоне миллионнооконной Москвы и ее проспектов с тысячами автомобилей.

И тут позади него скрипнули тормоза, на бешеной скорости подлетели и остановились два черных микроавтобуса. Оттуда посыпались люди в черном, в масках на лице и с короткими автоматами – точь-в‑точь такие, как третьего дня в черноморской бухточке. Двое из них схватили американца. Последнее, что видел Данилов, – как вдруг дернулось его тело, а потом безжизненно обмякло в руках спецназовцев. В этот миг двое других подскочили к нему самому, скрутили, и через минуту он уже сидел внутри микроавтобуса с мешком на голове и руками, скованными наручниками. Рядом плотно сидели бойцы, и от них отчетливо разило потом. Автобус сорвался с места и помчался куда-то на предельной скорости.

Варя

После того как они вернулись с юга и Данилов высадил ее у подножия генеральского дома на Новослободской, на связь он больше не выходил. И это было странно. Ладно, вчера – можно понять: отсыпался, приходил в себя. (Хотя все равно вечером мог позвонить или хотя бы эсэмэску бросить.) Но сегодня он должен был всего-то выполнить просьбу Зубцова – встретить в час дня в «Шереметьево» американца и привезти в гостиницу. Даже если самолет опоздал или пробки – что ему мешало сказать ей пару слов по телефону? Или все тем же «шорт месседжем» отделаться? Неужели она настолько надоела ему за время отдыха и последних приключений? Или он просто втихую решил от нее избавиться? Слиться без ссор и объяснений? Ну, это паранойя, сурово оборвала себя Варвара.

Они с Петренко вернулись в расположение комиссии. Прогулка, длившаяся больше двух часов, взбодрила кровь. Легкие напитались кислородом. Глаза порадовались желто-зелено-алым краскам ранней осени. Надо было сесть и написать отчет о том, что она выполнила задание – как сказал Петренко, обо всем, что произошло, за исключением откровений Зубцова у вечернего костра. Однако писать не хотелось. Мысли неминуемо сворачивали на последние слова отставника. Неужели Посещение (о котором она – да, в числе очень немногих людей на земле – знала) являлось на самом деле не благом, как она считала? И вмешательство чужих в развитие цивилизации несет, в конечном итоге, не добро людям, а, напротив, беду?

Однако ближе к вечеру мысли все чаще стали сбиваться на Данилова. Он так и не позвонил, и она потихоньку начинала беспокоиться, что с ним. Не случилось ли чего? Ладно, она с ранней юности терпеть не могла первой делать шаг навстречу парням – однако Зубцов, слава богу, несмотря на все свои старания, мобильники еще не отменил. Она просто узнает, жив ли он.

Нигде в ее телефоне фамилии Данилова не значилось – смешная и устаревшая предосторожность, учитывая, как быстро Петренко вывел ее на чистую воду. Она щелкнула по «избранному», потом по «Леше». Раздались безнадежные длинные гудки. Значит, он чем-то сильно занят, подумалось ей, увидит звонок и наберет. Но прошло полчаса, потом час, а там и полтора. Варя постаралась сосредоточиться на отчете. Однако слова – видимо, потому, что ей предстояло лукавить, или потому, что она не составила для себя представления о том, кто Зубцов, друг или враг, полезную деятельность ведет или бредит, – слова не слушались, казались ей необработанными чугунными чушками, которые с трудом пролезали в заготовленные им гнезда. Помещение комиссии (где каждый сидел в отдельном, отведенном только одному сотруднику кабинете) постепенно пустело. Заглянул на прощание Петренко, увидел, что она корпит над отчетом, пробормотал почему-то по-украински (хотя мовы не знал и употреблял ее крайне редко):

– Працуешь? Це дило.

Когда прошло два часа, как она набирала Данилова, а его мобильник не ответил, она вызвала его еще раз. И опять – длинные гудки. И этот его неответ, словно спусковой крючок, открыл шлюз для настоящего беспокойства: наверное, с ним что-то случилось! Что-то произошло, и она не в силах помочь!

Варя позвонила Алексею домой. Как и следовало ожидать, никто не откликнулся. Тогда она набрала номер Лешиного офиса – тоже никого, только приятный баритон Сименса рассказывает, куда вы позвонили. Кстати, Сименс, импресарио и помощник Данилова, был, в сущности, единственным их общим знакомым. Крайне мало она все-таки знала об Алексее! И она решилась побеспокоить Сименса.

Его голос тоже звучал озадаченно, если не взволнованно:

– Сам не представляю, куда он провалился! Раза четыре ему звонил, надо решить с расписанием на ближайшее время, с гастролями в Самару – а он трубу не снимает!

Варя взяла с импресарио слово, что тот сам немедленно позвонит ей, если Данилов появится на горизонте, нажала на «отбой» и сразу решила, что все возможные легальные пути розыска возлюбленного она исчерпала и пора воспользоваться возможностями комиссии. Тем более что она ими никогда не злоупотребляла. Или почти никогда.

У нее имелся, через свой рабочий компьютер, тщательно запароленный выход в программу определения местоположения любого включенного мобильника. «Ну держись, Данилов, если ты завис у какой-нибудь стервы!» – пробормотала Кононова сквозь зубы. Вошла в программу и ввела номер бойфренда.

На фоне карты страны закрутилось виртуальное колесико. «Идет поиск…» – повисло предупреждение. А потом карта с огромной скоростью стала укрупняться: вот Московская область… Москва… Внутренности Третьего кольца… Садового… И вдруг – стоп. Найдено.

В первый момент Варя даже тряхнула головой, не поверив своим глазам.

Мобильник Данилова находился внутри «дома два» по улице Лубянке – главной резиденции российской тайной полиции.

Данилов

Его никто не допрашивал, не оформлял. Вытащили из машины, не снимая мешка с головы, быстро-быстро провели несколько шагов по двору, потом по лестнице куда-то вниз, потом по гулкому коридору. Затем небольшая заминка, его вталкивают в помещение, срывают с головы покров, и за ним захлопывается дверь.

Он находится в камере, самой натуральной, тюремной. Даже не в камере – кажется, это называется бокс. Малюсенькое помещение, хорошо если два метра в длину. А в ширину и того меньше – полтора. Ровно половину бокса занимает деревянная лавка, от стены до стены. Окон нет. Зато потолки вышиной метра три. Под потолком яркая лампочка в плафоне. Металлическая дверь, в ней «глазок», но такой, чтобы не ты в него смотрел, а тебя всего видели.

Данилов опустился на лавку. Внутренний голос отчего-то советовал ему не выступать и не возмущаться. Следует подождать и затаиться. И он послушался (как слушался своей интуиции всегда). Однако никакая хваленая интуиция Данилова, никакие его сверхспособности не подсказывали ему, где он находится. А главное, почему он здесь очутился.

Варя

Не все же ей просыпаться среди ночи от петренковских тревожных звонков! Надо и начальнику когда-нибудь пострадать, оказаться оторванным ею от приятных домашних безделиц, от жены его, козы-дерезы Ольги, от дочки Юлии, тинейджерши!

Но Варя, конечно, прежде чем звонить, из здания комиссии вышла. Проехала даже на машине кварталов пять. И позвонила полковнику на тот самый, не известный никому из начальства мобильный номер. А когда Петренко ответил, коротко обрисовала ему обстановку.

Она ничего не говорила, однако имела в виду: он, Петренко, втравил ее в историю с Зубцовым и так называемой сектой. Она, в свою очередь, с благословения полковника затянула в дело Данилова. И вот теперь у возлюбленного неприятности. Ясное дело, из-за их совместной экспедиции, тут и к гадалке не ходи!

– Странно, – пробормотал начальник, – почему коллеги не отключили его сотовый.

– Я думаю, ничего странного. Отслеживают, кто ему звонит. Связи выявляют.

– Вероятно, – промямлил полковник и добавил: – Попробую что-нибудь сделать.

Варе захотелось заорать в телефон: «Не попробуйте, а обязательно, слышите, непременно и срочно его оттуда вытащите!» – но все-таки проклятая субординация сдавила горло, и она лишь язвительно пробормотала:

– Да уж постарайтесь.

– Будь на связи, – буркнул полковник и отключился.

Данилов

Интуиция шептала ему: из стука в дверь и ора ничего хорошего не выйдет. Забыли о нем – и слава богу. Надо уметь терпеть и ждать. Как говорят, в тюрьме эти качества особенно пригождаются.

Вскоре лампочка под потолком щелкнула и стала светить вполнакала. Вероятно, в месте заключения наступала ночь. Данилов прилег на голую шконку. Никакого окрика из-за двери не последовало. Тогда он снял с себя пуловер и прикрыл им ноги. А так как по-прежнему ничего не происходило, он подложил руку под голову, свернулся калачиком и, как ни удивительно, задремал.

Как всегда, в тяжелых обстоятельствах ему начинали сниться удивительно светлые сны.


Развилка‑3

(Третий сон Данилова)

Во сне действие происходило с ним. И в наши дни. Вот прямо сегодня, девятнадцатого сентября две тыщи четырнадцатого. В Москве.

Но это другая реальность. И другая Москва.

В чем это выражается, Алексей сразу не понимает. Вроде бы, на первый взгляд, все вокруг устроено совершенно как в его мире. Он идет по столице, по Садовому кольцу. Причем точно знает, по какому месту кольца: по Садово-Спасской, по внутренней стороне, миновал Мясницкую и приближается к Красным Воротам. Там же, где он шел во сне про шестьдесят второй. И так же, как тогда, по дороге, по направлению его движения, несутся автомобили. Их гораздо больше, чем было в шестьдесят втором. Их так же много, как в нашем обычном мире, они текут в восемь рядов по направлению к Курскому вокзалу, и марки вроде многие знакомы – однако что-то, если судить в совокупности, ощущается непривычное. Данилов даже останавливается на минуту, пытаясь проанализировать, что не так. И вскоре понимает: на дороге много автомашин российского производства. И они непривычные. Невиданные. Не только редкие разудалые «шестерки», на которых в его мире колесят выходцы с Кавказа, или скромнейшие «Гранты», кои приобретают юные менеджеры низшего звена. Хотя и они тоже есть, с такой же эмблемой «Лады» на капотах. Но вместе с тем шныряют маленькие, округлые, похожие на «Поло» или «Матис» малолитражки. На них тоже имеется эмблема ВАЗа, однако Алексей точно знает, что в реальности ничего подобного автогигант на Волге не выпускал. На капоте одной из машин – оранжевой, веселенькой – он замечает шильдик «Оленек». Сначала думает, что это имя собственное – придумал хозяин или хозяйка своему конкретному автомобилю, но потом видит такое же название на другом автомобильчике, светло-салатовом, а затем на третьем, ярко-синем, – и понимает: нет, это имя модели, как «Ока» или «Волга».

Кстати, никаких лимузинчиков с рублеными чертами под именем «Ока» тут не существует – как практически не осталось их в его обыденном мире. А вот «Волги» проплывают – однако они совсем другие, не памятные ему из детства и практически исчезнувшие тупорылые «двадцать четвертые» или «тридцать первые». Нет, это истинные лимузины! Иные похожи на «Фольксваген Пассат», а другие даже на «БМВ» пятой серии – но у всех на кузове гордо блестит шильдик «Волга», а у некоторых даже возвышается в центре капота, словно «мерседесовская» звезда или «роллс-ройсовская» богиня, традиционный серебристый олень. Есть и иные авто под русскими именами: например, под логотипом «Москвича», памятным Данилову с детства, проносятся скромные седаны и хетчбэки, похожие на «Сандеро» или «Клио». Кстати, последние марки вовсе отсутствуют – как очень мало на улице японских, корейских, американских автомобилей. А вот немецких множество, от «Опелей» до «Ауди». Однако все равно: если в реальном мире отношение российских автомобилей к импортным, особенно на Садовом кольце, составляет нынче один к десяти, не больше, то здесь ситуация совершенная другая: на два-три русских лимузина приходится всего один импортный. И это, пусть и во сне, наполняет его радостью и гордостью.

Все так же сверкают рекламы – да только огромных плакатов или растяжек нет ни одной. Здание высотки красуется, чуть отступая от проезжей части, и с тротуара, по которому идет Данилов (а он, после краткой остановки на автомобильную перепись, снова шагает), хорошо видно конструктивистское сооружение, которое в его мире занимает концерн РЖД. Здание на месте и теперь, и оно столь же удачно отремонтировано – только на авангардистской башенке вместо стилизованного логотипа РЖД значатся другие буквы, тоже знакомые: МПС. Алексей вспоминает, что исторически здание предназначалось и долгие годы использовалось именно МПС, Министерством путей сообщения, и он его еще застал, когда перебрался, в конце девяностых, в Москву. Значит, здесь никакого РЖД не появилось? И железными дорогами по-прежнему правит МПС?

Однако не эти три большие красные буквы на конструктивистской башенке поражают Данилова больше всего. Другая надпись. По всему фасаду министерства, обращенному к Садовому, тянутся буквы – красные, светящиеся. Что за фразу они образуют? В первый момент Алексей даже не верит своим глазам, но потом соображает, что все, что он видит, только сон – однако в этом сне он не наблюдает то, что вздумается его подсознанию. Наоборот, происходящее вокруг четко вписывается в железную логику и нисколько не противоречит одно другому. И та надпись огромными буквами, что он видит над фасадом, замечательно уживается и с тремя буквам МПС над башенкой, и засильем отечественных машин на улице. Данилов даже не удивляется, когда дочитывает лозунг до конца: «РЕШЕНИЯ XXXII СЪЕЗДА КПСС – В ЖИЗНЬ!»

«Тридцать второго… – мелькает у него в голове. – Боже мой! Решения тридцать второго съезда! КПСС! Коммунистической партии! Советского Союза! Так, значит, здесь еще социализм?! Советский строй?!»

И тут на своей стороне улицы, немного ближе старого выхода из метро «Красные Ворота», он видит на первом этаже дома светящуюся вывеску «ПИРОЖКОВАЯ», безо всякого имени собственного! Алексей на секунду вспоминает, какими были кафе-столовые-пирожковые при социализме (он их успел ребенком застать), и внутренне вздрагивает. Помнятся грязные граненые стаканы, подавальщицы в несвежих фартуках, алюминиевые вилки и вонь – то ли от помоев, то ли от несвежей еды. Он понимает, для того, чтобы лучше понять общество, в котором оказался, он просто обязан зайти внутрь. Данилов зажмуривается, старается не дышать и толкает стеклянную дверь заведения.

Однако ничего ужасного не происходит. Кафе практически ничем не отличается от тех, к которым Алексей привык за последние двадцать три года капитализма на Руси. Неброский дизайн, приятный аромат свежесваренного кофе и булочек, за столиками – парочки или компании девчонок. Правда, в глаза бросается расположенная на самом видном месте надпись «Уголок потребителя». Под ней на веревочке висит «Книга жалоб», а также, вот странность, «Боевой листок», и имеется небольшая «Доска почета», на которой маячит пара молодых физиономий. Один из персонажей «Доски почета», юная дева лет двадцати, теперь вырастает перед Даниловым живьем. Любезно спрашивает – совсем как в его капиталистическом мире: «Вы один будете…» – но тут добавляет совершенно несуразное, но прекрасно укладывающееся в логику сна: «…товарищ?» Алеша вздрагивает, но отвечает: «Да, один я здесь у вас, совершенно один, – и добавляет совершенно непривычное: – Дорогой ты мой товарищ официантка». Его обращение «товарищ официантка» девушка воспринимает как должное, провожает Данилова к столику, который кажется ему лучшим из свободных – с видом на улицу. Подает ему меню. Но Алексей его даже не открывает. «Принесите-ка мне, товарищ, – странное, социалистическое обращение повторять приятно, оно, словно лимонад, слегка шипит на языке: «товарищщщ», – коктейль Молотова», – неожиданно даже для самого себя выговаривает он.

Девушка растерянно вздрагивает:

– Простите, но у нас нет такого коктейля. Я даже не слышала о нем…

– Тогда какие есть? – спрашивает он.

– Есть «Шампань-коблер», – начинает она старательно перечислять, – «Ворошиловский стрелок», «Любовь на пляже», «Мохито», «Маргарита», «Свободная Куба»…

Он на минуту удивляется тому, что здесь старательно перемешались напитки советского периода и классические «Мохито» с «Маргаритой». А еще тому, как целомудренно обозваны «Секс на пляже» и «Куба либре».

– Нет, коктейлей не надо, – обрывает он. – Принесите мне, пожалуйста, чашку капучино и тирамису.

Заказ официантку совсем не поражает – видать, здесь, несмотря на тридцать второй съезд КПСС, не в диковинку ни капучино, ни тирамису. Вот попробовал бы он вылезти с подобным заказом году в девяностом, что бы ему сказали? В лучшем случае налили б кофе с молоком из титана и кинули засохший сочник с творогом.

Официантка действовала намного быстрее, чем в привычной ему Москве, – не успел он и глазом моргнуть, как капучино и тирамису стояли перед ним на столике.

– Постойте, – придержал Данилов девушку, – а это вы там, на Доске почета красуетесь?

Она пунцово закраснелась и кивнула: «Да, я».

– Вы молодец, быстро работаете, – в ответ на комплимент официантка заалелась еще гуще, хотя, казалось, алее некуда. – А вас как зовут?

– Ульяна, – прошептала девушка.

– Я с вами не заигрываю, товарищ Ульяна, просто интересуюсь: а вы только работаете или еще и учитесь?

– Учусь, в МВТУ, на третьем курсе.

– Как же вы все успеваете – и работать, и учиться? МВТУ – вуз очень сложный!

– А что делать, это у нас стройотряд такой – в кафе работаем.

– Стройотряд? – подивился Алексей. – Но вы ведь ничего не строите!

Ульяна, в свою очередь, подивилась еще больше:

– Что ж такого? Так говорят, – а потом пристально уставилась на Данилова. – А вы что, иностранец?

Алексей смешался. Промелькнула паническая мысль: еще за шпиона примут. Как у них тут, интересно, со шпиономанией? Если судить по тридцать второму съезду, очень может быть развита; хотя, с другой стороны, имеются тирамису, довольно буржуазное кафе и «Фольксвагены» – вроде бы не лучшая питательная среда для ксенофобии и паранойи. Хотя лучше, от греха, сменить тему.

– Я, знаете ли, приезжий, – сказал он девушке и подумал про себя: «А сейчас мы проверим, какой тут у них социализм и Советский Союз». И добавил: – Я из Львова прибыл, по линии повышения квалификации партийных работников. – Непонятно, откуда выскочил у него Львов, а в особенности повышение квалификации партийных работников – наверное, из глубоких тайников генетической памяти. Однако ни название города, ни упоминание всуе партии не вызвали у официантки никакого непонимания, словно так оно и надо.

Странное сочетание! КПСС и тирамису, с ума сойти!

Общество, в котором он оказался, занимало его все больше. Он подумал, что крайне интересно было бы прочесть, что пишут о нем в Википедии, и, словно невзначай, спросил Ульяну:

– А у вас тут вай-фай есть?

Она вылупилась на него:

– Кто, простите? – было совершенно очевидно, что она слышит этот термин впервые.

Он продолжал туповато настаивать:

– Ну, Интернет действует тут у вас?

Ульяна изумилась еще больше:

– Что?!

Он махнул рукой:

– Не обращайте внимания, – и только тут заметил: никто из молодежи, сидящей в кафе, за все время, что он тут находится, никаким сотовым телефоном ни разу не воспользовался. Ни один не говорил и не слушал трубку, не тыкал в экран смартфона, и ни перед кем аппаратик на столе не лежал. И тогда Данилов попросил Ульяну:

– А не принесете ли вы мне свежую газету?

– Газету? Конечно. Какую изволите? – уточнила официантка. Она стала, видимо, уставать от странного посетителя.

– Если можно, «Коммерсант».

– Какую-какую? – опять вылупилась на него девушка.

– Тогда лучше «Новую».

– У нас никакой «Новой» нет, – прошептала Ульяна, вновь посматривая на клиента, как на чудо чудное. – Вы уверены, что такая существует?

– Да, – промямлил он, – издается… местная… у нас во Львове… Понятно, почему у вас нет… Столица все-таки… Наверно, вы только центральные имеете?

– Ну да.

– А какие?

– «Правда» есть. «Советская Россия». «Труд». «Красная звезда».

– О, замечательно! Тащите «Правду».

Никогда еще в своей жизни Данилов с таким вниманием не просматривал ни одну газету – тем более «Правду». Ее, орган коммунистической партии, он даже не видывал много лет. Если не считать, конечно, свой ужасный сон из шестьдесят второго года. Однако если и улица, и кафе в определенной степени являлись зеркалом общества, в котором он теперь оказался, то газета, вероятно, отражала его наиболее сильным образом.

В издании, которое с поклоном подала ему Ульяна, оказалось, под стать современным, множество полос, четыре тетрадки. Но на первой странице, как в махровые социалистические времена, на «шапку» наползали три советских ордена, а ниже, как в незапамятные годы, значилось: «Орган ЦК КПСС». И чуть выше: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» В нетерпении Данилов вперился в дату. Да, она и впрямь оказалась сегодняшней: девятнадцатое сентября 2014 года. В нетерпеливой ажитации Алексей просмотрел всю газету, улавливая и отмечая все то странное, необычное, что отличало общество, где он оказался, от привычного ему.

Открывался номер передовой статьей под заголовком «Выше отдачу иностранных инвестиций!». Из нее Алексей, в частности, узнал, что, несмотря на то что приток зарубежного капитала в экономику СССР вырос в прошедшем году на 16 процентов, а в позапрошлом этот рост составил 13 процентов, далеко не все западные вложения расходуются эффективно. Бывают вопиющие случаи, отмечала газета: не успевает войти в строй один объект, а иностранные контрагенты хватаются за следующий – притом народные и партийные контролеры, обкомы и райкомы партии не проявляют должной требовательности. К примеру, французская фирма «Пежо» при молчаливом попустительстве Саратовского обкома КПСС не успела выдать первую продукцию на новом заводе в областном центре, как начала строительство завода для производства грузовиков в городе Балаково… Да, передовица подтверждала, что в здешней Москве действовал страннейший гибрид социализма и капитализма – о том свидетельствовала соседствующая с передовой реклама: на первой странице продвигался новейший «Мерседес»-кабриолет. Однако рядом начинался фоторепортаж, продолжаемый на восьмой странице, о семье Нефедовых, в которой, помимо четверых собственных детей, имеется шестеро приемных. Глаза выхватили: «…благодаря Нефедовым и благородным фамилиям, им подобным, мы можем с уверенностью сказать, что выполним к 2017 году поставленную партией задачу: полностью закроем в стране все детские дома и интернаты».

На первой полосе начиналась также перекличка собкоров из одиннадцати областных центров (в том числе, что особенно отметил Данилов, из Баку, Одессы, Алма-Аты и Душанбе): насколько справляются дворники с уборкой улиц.

Алексей начал в нетерпении пролистывать издание. Что еще бросилось в глаза? Нигде не было биржевых сводок – такое впечатление, что фондовые биржи в государстве, где он оказался, попросту отсутствовали. Не было также реклам никаких финансовых инструментов – ни банков, ни депозитов, ни ипотек. Не продвигались нефтяные и газовые корпорации – возможно, здесь не существовало никаких «Газпромов» или ТНК. И ни строчки не посвящалось ни сотовой связи, ни Интернету – впрочем, последнему Данилов уже не удивился.

Что же рекламировалось? Автомобили. Лекарства. Телевизоры и домашние кинотеатры. Мебель. Оборудование для дома и сада. Много, в сравнении с привычным обществом, имелось рекламы книг.

Марки, пришедшие с Запада, все были известные: «Икеа», «Тойота», «Керхер», «Вольво»… Зато продвигались много совершенно новых, отечественных брендов. Например, автомобили из города Горького (а не Нижнего Новгорода) под названиями «Оленек», «Шилка», «Ангара», «Аргунь». (Тамошний автозавод, сообразил Данилов, продолжил свою «речную» серию, начатую «Волгой» и «Окой»). Зазывали холодильники «ЗиЛ‑компакт» и «Снайге-люкс», телевизоры «Темп‑XY», «Мировой Рекорд» и «Далекая Радуга». Книги, как ни странно, рекламировались тех авторов, которые были Данилову известны: к примеру, новый стихотворный сборник Анны Гедымин, а также детская повесть Анны Антоновой.

Финансово-экономических обзоров, к которым привык Алексей, не наблюдалось, скорее печаталась экономическая публицистика, которая заполняла в советские времена страницы «Социалистической индустрии» или «Лесной промышленности»: на Сыктывкарском лесопромышленном комплексе успешно осваивают новый котел для варки целлюлозы; сдан очередной участок монорельсовой дороги над поверхностью Черного моря на маршруте «Анапа – Батуми». Впрочем, внизу экономической тетрадки печатался, меж тем, курс основных валют, и он радовал: за один доллар давали 2,21 рубля, а за евро – 2,93. Третьим в сводке шел юань: 4,15. Оставалось только узнать: это реальный курс или, как бывало при социализме, декоративно установленный государством, и он не имел ничего общего с действительностью.

В газете имелась страница преступлений и происшествий, на которой не нашлось ни заказных убийств, ни многомиллионных взяток, ни проституции, ни расчлененки. Впору задуматься: подобных злодеяний и впрямь здесь не существовало – или целомудренная «Правда», как при социализме, просто скрывала от людей правду подлинную? Впрочем, на криминальной полосе нашелся репортаж из зала суда о фрезеровщике из Ростова Гамаюнове, который после совместного распития спиртных напитков зарубил свою супругу топором – присяжные приговорили убивца к восьми годам лишения свободы с обязательным лечением от алкоголизма. Присутствовал там также фельетон, бойко написанный неким Игорем Макиенко – о главе госкорпорации «Росгазнефть» Игоре Меченосцеве. Меченосцев обвинялся в личной нескромности: однажды он слетал вместе со всей семьей на отдых в Пицунду на самолете, принадлежавшем госкорпорации. И, кроме того, устроил за казенный счет на собственной даче под Москвой персональный бассейн длиной аж шестнадцать и шириной четыре метра. Как забавный фактик, изюминку, фельетонист преподносил эпизод, когда Меченосцев вызвал к себе в подмосковную резиденцию личного парикмахера и оплатил его услуги – на небывалую сумму в тридцать семь рублей семнадцать копеек – из бюджета «Росгазнефти». «Таким людям не место в руководстве госкорпораций! – припечатывал под конец журналист. – Да и в партии тоже!»

На предпоследней полосе сообщались новости культуры. Как ни странно, там, как и в рекламе книг, нашлось немало знакомых имен. В театре «Современник» Галина Волчек ставила «Пять вечеров». Андрей Макаревич давал сольный концерт в Кремлевском дворце съездов. Дарья Донцова возглавляла список бестселлеров.

И, конечно, Данилов не удержался от того, чтобы посмотреть спортивный раздел. В чемпионате страны по футболу – и это оказалось еще одним впечатляющим свидетельством об обществе, куда молодой человек прибыл, – значились, кроме российских команд, «Динамо» (Киев), «Черноморец» (Одесса), «Шахтер» (Донецк), а также «Динамо» (Тбилиси) и «Арарат» из Еревана. Содержался здесь и большой репортаж о матче ЦСКА – «Спартак», прошедшем в Новых Лужниках. На матче собралось более семидесяти тысяч зрителей, армейцы победили два-один, на гол Дзюбы ответили Дзагоев и Панченко. Что интересно, в составах команд Данилов не нашел ни одной иностранной фамилии, а в конце репортажа говорилась об отдельных нецензурных выкриках со стороны спартаковских болельщиков, но безобразия были быстро пресечены силами правопорядка.

Да, если судить по газете, здешнее общество Алеше нравилось. Оставалось лишь понять, насколько описанное соответствовало действительности – или, как в семидесятые годы, имелся громадный разрыв между правдой в кавычках и правдой без оных. Но об этом можно будет составить представление только лично, на улицах – в процессе, так сказать, полевых исследований.

Данилов подозвал официантку и попросил счет. Ульяна почти мгновенно его принесла. Как и в обычном мире, в папочке, напечатанный на лазерном принтере. Там значилось: капучино – 1 руб. 20 коп., тирамису – 1 руб. 65 коп. Не задумываясь ни на секунду, как и чем он будет платить, Алексей полез в кошлек. Как ни странно, в нем оказались рубли и копейки – те самые, из прошлого, которые он застал совсем маленьким. Банкноты были непривычно небольшими, с витиеватым шрифтом и ленинским барельефом: желтенькие рубли, зеленые трешки, синие пятерки. В портмоне у Данилова нашлись даже пара красных червонцев и одна сиреневая двадцатипятирублевка. Алексей вытащил трешку и положил в папочку – а так как Ульяна оказалась рядом, бросил ей стандартно: «Спасибо, сдачи не надо». И тут девушка распунцовелась еще пуще, чем полчаса назад, во время знакомства.

– Нет! – воскликнула она. – Вы что?! Вы оскорбить меня хотите? Или проверяете? Вы что, не знаете – комсомолки чаевых не берут! Тем более стройотрядовки! – Она залезла в свой кошелечек, отсчитала три пятака – громадных, полновесных советских пятака, – аккуратно положила их на стол и, словно оскорбленный вихрь (если только вихрь бывает оскорбленным), умчалась.

Чувствуя себя ошарашенным и, непонятным образом, слегка уязвленным, Данилов покинул гостеприимное кафе и вышел в город. Нет, он никак не мог понять это общество, в котором мирно уживались тирамису, тридцать второй съезд КПСС и комсомолка-стройотрядовка-студентка, не берущая чаевых. И немедленно возник вопрос: каким образом все это осуществилось? И на какой развилке мы пошли своим путем, а они тут – своим?

«Надо где-то раздобыть здешний учебник современной истории», – пришла ему в голову мысль, и Данилов счел ее весьма здравой, однако было непонятно, где этот самый учебник взять. В библиотеке? Из центровых библиотек он помнил только «Ленинку» и «Историчку», но записываться туда – целая морока, да и ждать потом часами, когда принесут нужную книжку… И тут всплыло: книжный магазин! И впрямь, если кафе (закусочная, пирожковая) дало ему немало пищи для понимания нынешней Москвы, тогда место, где торгуют не кофе, а знаниями и чтивом, способно принести куда больше! Он крутанулся на подошвах и зашагал по тротуару Садового кольца не к «Красным Воротам», куда шел первоначально, а в противоположном направлении. Совсем неподалеку отсюда, соображал он, находится Мясницкая, а там – магазин «Библио-глобус». И раз здесь сохранилось Садовая, здание МПС, а также рубли (правда, в своем старинном, древнем изводе), то был шанс, что книжный также остался на своем месте.

Мясницкая оказалась там, где всегда. Правда, называлась она иначе – как в советские времена, улицей Кирова. А на повороте с Садового банк (Алексей не помнил, как он назывался в настоящей жизни) теперь именовался, как в детстве, сберкассой. Ресторанчик напротив звался «Пхеньяном», световая вывеска дразнила: «Корейская кухня! Прекрасные блюда по низким ценам!» Раскосая девушка в кимоно, стоящая на тротуаре (наверное, тоже комсомолка-стройотрядовка), поклонилась Данилову и промолвила: «Добро пожаловать, товарищ, сегодня у нас огромные скидки! А морепродукты прямиком из Владивостока». – «Извини, товарищ красавица», – буркнул он и прошел мимо. По мостовой в сторону центра скользили автомобили. Он теперь не удивлялся, что среди них множество российских – кроме шустрых «Оленьков» и грузо-пассажирских «Шилок», обращали на себя внимание лимузины «Мономах» и «Петр», выпущенные «Москвичом». Однако пробок не было, машины катились шустро, а парковка вдоль тротуара была запрещена, и никто правил не нарушал. Немногочисленные прохожие, шедшие ему навстречу, одеты были по-современному – иными словами, Алеша среди них ничем не выделялся. Но от своих реальных современников (и от людей из советского прошлого) они отличались тем, что глядели не насупленными буками, а, напротив, если на них падал взгляд, дружелюбно улыбались в ответ – и тем, скорее, были похожи на, допустим, американцев, причем не в большом городе типа Нью-Йорка, а где-то в глубинке. И еще одно отличие заметил молодой человек: никто из них не пользовался сотовым телефоном. «Да и есть ли здесь сотовая связь?» – он вспомнил, что и в кафе никто мобильник не доставал, и в газете никакой рекламы на эту тему видно не было.

Достаточно быстро Данилов добрался до Бульварного кольца. Станция метро здесь также называлась по-старому: не «Чистые пруды», а «Кировская». А вместо «Макдоналдса» на углу действовала «Пирожковая» с точно таким же логотипом, как в том заведении, где он пил капучино. «Да это, видать, целая сеть», – смекнул Алексей. Почтамт работал, и был он отреставрирован и свежепокрашен. Люди ныряли в подземные переходы, входили в вестибюль метро, который не был сдавлен с обеих сторон павильончиками, где продавалось черт-те что, а гордо демонстрировал свой конструктивистский стиль. Данилову почему-то казалось, что в здешней столице нет той всегдашней суеты, гонки, к которой он привык за последние четверть века. Люди шли вроде бы с меньшей торопливостью, но с большим достоинством, чем обычно. Он остановился, огляделся вокруг: из совсем уж глобальных перемен обращало на себя внимание то, что в начале проспекта Сахарова нет здания «Лукойла» современной постройки, да и никакого здания нет. Вместо этого высится внушительный бронзовый обелиск на постаменте из розового гранита. Алексей уже без боязни остановил прохожего:

– Простите, товарищ… Я приезжий, впервые в Москве… – Прохожий, дядечка лет сорока, модно одетый, в галстуке и с кожаным портфелем, только переминался с ноги на ногу, не выказывая нетерпения из-за занудливого даниловского объяснения. – Скажите, кому это памятник?

– Как кому? – опять в здешней Москве на Алексея глянули, как на умалишенного. Видимо, каждый местный житель был обязан знать этот монумент. – Покорителям Марса.

– Марса?! – не смог сдержать удивления Данилов.

– Ну да, – прохожий говорил об этом, как о чем-то совершенно естественном.

– И что же? Его покорили? Марс?! Советские люди?!

– Да у тебя, парень, видать, совсем мозги отшибло, – сочувственно промолвил незнакомый москвич, – пивка, видать, вчера на матче перебрал.

– Простите, а эта улица как называется? – Алексей указал на проспект Сахарова, внутренне готовясь услышать про улицу Брежнева, или Косыгина, или, по меньшей мере, улицу Марсиан и заранее от этого холодея. Но нет, человек в галстуке ответил: «Проспект Сахарова», – и Алексея слегка отпустило. Он сдержанно поклонился: «Спасибо вам большое, я и впрямь сегодня слегка не в себе», после чего пересек по подземному переходу бульвар и двинулся дальше по Мясницкой, то есть, пардон, улице Кирова.

Тут он заметил еще одно отличие от привычного мира – оно не бросалось в глаза, и потому, видимо, он обратил на него внимание только сейчас: улица и тротуар были очень чистыми. Нигде не валялось ни окурка, ни бумажки, или банки, или пластиковой бутылки. Вероятно, борьба за чистоту, о которой он только что прочитал в «Правде», была здесь не кампанейщиной, а постоянной заботой. И еще: хоть он и ловил обрывки чужих разговоров – и мужских компаний, и молодежных, – ему ни разу не услышалось ни единого матерного слова. Да что там, даже легкой грубости, так сказать, «брани-лайт» не доносилось до слуха: никаких «жоп», «сучек» и прочего мусора, до которого горазды были привычные Алексею москвичи. Может, сдержанность сия была связана с тем, что однажды встретились Данилову на пути люди с красными повязками дружинников? Они шли вчетвером, мужчины и женщины, и живо напомнили ему, как видел он таких в родном городе в далеком-далеком детстве. И только одно относительное нарушение общественного порядка заметил молодой человек на своем пути: из заведения с вывеской «Пивная» (а их здесь оказалось много – пивных, блинных, закусочных и бутербродных, с именами собственными и без) вывалился расхристанный человек в кепке набекрень и побрел, пошатываясь, к метро. И то хлеб, а то Алексею стало казаться, что он попал в совершеннейшую утопию.

«Библио-глобус» оказался на месте, в конце улицы, близ каменных громад зданий тайной полиции (они тоже никуда не делись). Только назывался он иначе: «Книжный мир», что было теперь неудивительно: Алексей сразу вспомнил, что давным-давно, в самом начале девяностых, когда он мальчиком приезжал в столицу, магазин именовался именно так. Однако внутри все теперь было устроено по-современному: открытый доступ к книгам, высоченные, до потолка, шкафы, и все горизонтальные поверхности тоже выложены фолиантами. Острый глаз читателя со стажем принялся выхватывать знакомые названия. Вот Солженицын, «Август четырнадцатого» – под рубрикой «К юбилею революции». Наличие в книжном Солженицына (равно как и Сахарова – на улице) заставило еще раз порадоваться – но и удивиться: как они уживаются с тридцать вторым съездом КПСС? Он стал пробираться туда, где в его мире располагалась учебная литература, – и взгляд вдруг упал на плакат, в углу которого значилось: ПОЛИТИЗДАТ, а по центру, крупными буквами: ПОЛИТБЮРО ЦК КПСС. Ниже располагались фотографии и фамилии. Данилов протиснулся к плакату в предвкушении: вдруг он увидит кого-то знакомого, не случайно ведь книжки писали в этом мире Донцова и Антонова, а футбольный мяч гоняли Дзюба и Дзагоев… Но – нет. Генеральным секретарем ЦК КПСС числился неведомый ему Иван Федорович Верещагин, корпулентный мужчина лет пятидесяти с волевым взглядом. И лишь одно лицо и имя были знакомы: в числе двух, а то и трех десятков «кандидатов в члены Политбюро» значился нисколько не изменившийся Геннадий Андреевич Зюганов. Плакат с членами Политбюро продавался по смешной цене три рубля пятнадцать копеек.

А рядом был вывешен еще один, с лицом чрезвычайно известным, но изменившимся от старости почти до неузнаваемости. С седеньким венчиком волос, лысый, одутловатый – но сохранивший ясность взгляда и озорную мальчишескую улыбку. И все равно, лет-то ему было далеко за семьдесят, так что если бы не подпись под фотопортретом, Алексей бы его не узнал. Но имя крупными буквами кричало: ГАГАРИН ЮРИЙ АЛЕКСЕЕВИЧ, а ниже, просто и коротко, в одну строку: «Лидер нации».

Да, место, куда попал Алеша, оказывалось чрезвычайно интересным! И он хотел знать о нем больше, а потому рванулся дальше, в сторону учебной литературы. Надо заметить, кстати, что народу в магазине было много, и люди показались Данилову не слишком отличающимися от обычных посетителей книжного – увлеченные товаром или озадаченные покупками, а не друг другом или впечатлением, которое они производят. Из непривычного: среди покупателей он заметил двух самых настоящих пионеров в красных галстуках, а также рядового солдата с черными погонами «СА», что означало, как известно, «Советская Армия», и комсомольским значком на лацкане гимнастерки. Но после портретов Политбюро, встреченных на улице дружинников и тридцать второго съезда даже живые пионеры-комсомольцы показались довольно обыденным зрелищем.

И тут он увидел лежащий на стеллаже большой том альбомного формата с огромным названием «ДАВЕЧА» и подзаголовком, который скорее тянул на слоган: «События, вещи, явления, которые определили судьбу поколения. То, без чего нас невозможно понять и принять». А ниже – годы: 1961–1980. Автором книги значилась Анастасия Алферова.


Алексей схватил томище и стал листать. Как ни странно, в начале шестидесятых годов прошлого века тут, оказывается, происходило совершенно то же, что в его мире. Шестьдесят первый – денежная реформа, полет Гагарина, вынос Сталина из Мавзолея. Шестьдесят второй – Карибский кризис, Муслим Магомаев, Эдита Пьеха… И дальше – как по писаному: убийство Кеннеди, театр на Таганке, Булат Окуджава, война во Вьетнаме… Разница наметилась в шестьдесят шестом году. В богато иллюстрированной исторической книжке значилось: «Союз», первая стыковка на орбите». А ниже рассказывалось, как двадцать четвертого сентября шестьдесят шестого был запущен новый советский космический корабль «Союз-один» с космонавтом Комаровым на борту, а сутками позже – «Союз-два» с Волыновым, Елисеевым и Хруновым. Корабли состыковались, и двое через открытый космос перешли из одного в другой, а потом благополучно вернулись на Землю. Однако Данилов твердо помнил: ничего этого не было.

На деле история происходила не так, а гораздо тяжелее и трагичнее. «Союз-один» с Комаровым на борту полетел только в апреле шестьдесят седьмого и, возвращаясь на Землю, разбился. А первую стыковку на орбите советские космонавты выполнили только в шестьдесят девятом, безнадежно уступая к тому времени американцам гонку за Луну… Алексею сразу вспомнился рассказ старого графа, и он подумал: Комаров не погиб. Здесь, в этом мире, он выжил. А Королев? Он пролистал в книге шестьдесят шестой, шестьдесят седьмой, восьмой год… Сообщения о смерти главного конструктора не было. Данилов начал проглядывать том дальше, забегая вперед, и наткнулся на сообщение от семьдесят пятого года: «Академик, трижды герой социалистического труда Королев избран членом Политбюро». Он сразу понял, что слишком поторопился, и вернулся назад, в конец шестидесятых.

Изрядное количество материала в историческом дайджесте «Давеча» оказалось уделено космосу – в настоящей советской истории такого не было, Данилов это хорошо помнил. В шестьдесят шестом на околоземную орбиту слетали еще три «Союза», причем одновременно, с пятью человеками на борту, а командиром экипажа стал Гагарин. А потом, в шестьдесят седьмом, после успешного старта сверхтяжелой ракеты Н‑1, беспилотный корабль отправился к Луне – облетел ее, сфотографировал с близкого расстояния и благополучно вернулся на Землю. В декабре шестьдесят седьмого, в ознаменование пятидесятилетия революции, естественный спутник Земли впервые облетают люди – советские космонавты Леонов и Гагарин. Они снимают старушку Селену с близкого расстояния – с каких-то ста пятидесяти километров, – а потом возвращаются на Землю и совершают мягкую посадку в Кустанайской области. Весь мир ликует – а особенно ликует СССР: мы опять воткнули фитиль американцам! Мы первыми облетели Луну! И на торжественной встрече космонавтов в Кремле расчувствовавшийся Брежнев вдруг объявляет (говорят, без предварительного согласования со своими соратниками по Политбюро), что готов воздать должные почести настоящим творцам этой трудовой победы и рассекретить людей, сделавших возможным столь беспримерный полет. И представляет собравшимся академика Королева, а также его соратников по ОКБ‑1 и других академиков из совета главных конструкторов: Глушко, Бармина, Пилюгина и т. д. Говорят, впоследствии – а особенно после отставки – Брежнев горько сожалел о своем минутном порыве, но поезд уже ушел, фарш невозможно прокрутить назад. И восторженные толпы москвичей, радующихся новому космическому достижению, приветствуют с Мавзолея в морозном декабре шестьдесят седьмого уже не только Брежнев, Гагарин, Леонов, но и Королев, который сразу же наряду с космонавтами становится в Советском Союзе культовой фигурой. А следующим летом, в шестьдесят восьмом, на сессии Верховного совета СССР руководители страны вдруг объявляют (а рассекреченные академики и космонавты горячо поддерживают), что освоение космоса отныне перестает быть закрытой темой. Планы полетов за пределы земной атмосферы делаются достоянием гласности. И тут же заявляется, что, несмотря на то что американцы запланировали приземление человека на естественном спутнике Земли в шестьдесят девятом году, мы с ними соревноваться не будем. «Луна, – заявляет Королев, – не является приоритетным направлением наших исследований». А Гагарин афористично добавляет: «Видели мы эту Луну вблизи – ничего там интересного нет. Одна пыль и дырки от кратеров». Таким образом, в глазах общественного мнения – и в США, и в Советском Союзе, и в мире – американцы получают чувствительнейший удар по самолюбию: они-то ближайшую соседку в обозримом будущем достигнут, но что радости в той победе, если русские сами отказались от борьбы? И сколько б штатники ни говорили, что русские просто не уверены в своих силах, что они не летят оттого, что не создали надежную лунную капсулу, – все равно за Советским Союзом сохраняется моральный приоритет. «Вы не хотите лететь на Луну? Тогда чего же вы хотите?» – задают западные корреспонденты, порой и с подковыркой, вопрос высшему советскому космическому руководству. «Наша цель – Марс, – отвечают Королев и Гагарин. – И Солнце».

Грохот космических битв, видимо, примиряет (замечает про себя Алеша) советское руководство с тем, что творится в стране, а также в стане ее ближайших союзников – соцстран. Во всяком случае, в разделах дайджеста «давеча», посвященных концу шестидесятых, нет ни слова о суде над Синявским и Даниэлем или о вторжении в Чехословакию. Напротив, говорится, что в шестьдесят восьмом году журнал «Новый мир» печатает сразу два романа Солженицына, долго ожидавших публикации, – «В круге первом» и «Раковый корпус». А Брежнев в ходе визита в ЧССР в августе шестьдесят восьмого одобрительно отзывается о проекте чешских и словацких товарищей по строительству социализма с человеческим лицом. При этом в Политбюро нет единства относительно того, как поступить со строптивой союзницей, но Брежнев говорит – «надо посмотреть, что у них получится», его поддерживает Косыгин, а ортодоксов Суслова, Пельше и Подгорного отправляют в отставку и вводят в состав высшего органа власти Машерова и Устинова.

Американцы приземляются на Луне, как это случилось и в привычном Данилову мире, двадцать первого июля шестьдесят девятого, а уже на следующий день Королев и Гагарин в прямом эфире объявляют о планах экспедиции вокруг Солнца. Ракета с космонавтами на борту стартует в будущем году, пролетит на расстоянии ста тысяч километров от Венеры, двухсот тысяч от Меркурия, пройдет в полумиллионе километров от Солнца и вернется домой. За отбором и подготовкой космонавтов, а затем запуском тяжелой ракеты с Байконура и строительством на околоземной орбите сверхтяжелого межпланетного корабля наблюдает, зачастую в прямом эфире, весь Советский Союз и все прогрессивное человечество. Межпланетный корабль строят на орбите одновременно четыре-пять космонавтов. Создается цикл телепередач, книг, фильмов под общим названием «Коммунисты летят к звездам», что вполне соответствует действительности, ведь Солнце – звезда. Наконец старт, полет, телесеансы прямой связи, приближение к Венере, съемка ее поверхности, затем Меркурия и, наконец, впечатляющие кадры занимающего полгоризонта Солнца. Спустя девять месяцев экспедиция возвращается, но еще по дороге домой становится ясно, что здоровье космонавтов не в порядке. Когда они оказываются на Земле, их осматривают врачи и сообщают, что все трое получили фатально большую дозу облучения. Во время полета герои самовольно отключили датчики телеметрии, чтобы данные о превышении дозы радиации не попали на Землю и Центр управления не прервал из-за этого полет. В течение трех месяцев после возвращения в госпитале, один за другим, умирают все трое героев солнечной эпопеи: Добровольский, Волков, Пацаев[8].

Удивительно, думает Данилов, листая книгу, то ли оттого, что общественное мнение всерьез оттянуто на дела небесные, то ли потому, что рассекреченные технократы типа Королева, Глушко, Янгеля благотворно влияют на Брежнева, Андропова и прочую камарилью, но, как сообщает «Давеча», в Советском Союзе, хоть и изрядно пощипанный цензурой, выходит «Архипелаг ГУЛАГ» (соответственно, Нобеля автор не получает и из СССР не высылается). Слегка приглаженные редакторами, печатаются (также в «Новом мире») аксеновские «Ожог» и «Остров Крым». А Твардовского, соответственно, не снимают с должности главреда, и он не умирает, а прекрасным образом продолжает свою деятельность. Издают долгоиграющие пластинки и сборники стихов Высоцкого, не кончает с собой Шпаликов, и не пять фильмов за всю свою жизнь в Союзе, а шестнадцать снимает Тарковский.

Однако кризис в Советском Союзе все равно разражается. И происходит это, несмотря на всяческие открытые клапаны для стравливания пара (а может, именно благодаря им), даже раньше, чем случилось в привычной для Алеши жизни. И что еще удивительнее, толчком для развития кризиса становится именно то, что в течение целого пятнадцатилетия являлось источником духоподъемных радостей и ликования, то есть покорение космоса. А еще точнее – экспедиция на Марс.

О планах полета на Марс советские руководители объявляют уже через несколько месяцев после возвращения экспедиции к Солнцу, даже несмотря на ее плачевные итоги. Наоборот, говорится о том, что новый межпланетный корабль будет снабжен мощной защитой, и это позволит космонавтам преодолеть путь на красную планету без вреда для здоровья. Но у этой экспедиции есть одна особенность: она безвозвратная. Космонавты летят на Марс навсегда. Техника еще не позволяет создать такую мощную ракету, которая смогла бы стартовать с соседней планеты и вернуться обратно. Поэтому покорители Марса одновременно станут его первопоселенцами. Спустя полгода после них стартует следующая ракета, беспилотная, которая доставит первым жителям соседнего небесного тела машины и механизмы, инструменты, запасы воздуха, воды и пищи. Через полгода последует еще одна, затем третья, четвертая… Первые колонисты выстроят, тем временем, на «красной планете» подземное поселение, защитятся от разреженной атмосферы, начнут выращивать траву, овощи и фрукты, заведут живность, которая станет нести яйца и давать молоко… Затем последует новая экспедиция, с новыми колонистами, и еще одна… План грандиозный, весь мир его обсуждает, достижения американцев, посетивших бесплодную Селену, давно померкли в его лучах, и тогда президент Никсон делает сильный ход: предлагает Брежневу, чтобы американцы полетели на Марс совместно с русскими. Брежнев отвечает согласием. На высшем уровне подписывается протокол о начале проекта ЭПАСМ – «Союз – Аполлон – Марс».

В конце семьдесят четвертого с Байконура и мыса Кеннеди стартуют первые ракеты. На околоземной орбите начинается сборка первого марсианского корабля. С советской стороны работами с Земли руководят Королев и Гагарин. Космонавты и астронавты монтируют огромный модуль, названный по-русски – «Мир». Тем временем идет отбор первых межпланетных путешественников – по условиям, жестко диктуемым максимальным весом корабля, их не может быть более трех. Между СССР и США начинается ожесточенный торг: сколько человек летит с одной стороны, сколько с другой. Наконец, отдавая должное советскому приоритету (и в данном проекте, и в космосе вообще), решают, что отправляются два советских пилота и один американский. И тут власти США делают еще один сильный ход: они заявляют, что с их стороны летит женщина! Смешанный состав экспедиции порождает множество разговоров, слухов и анекдотов. И вот, наконец, наступает июнь семьдесят пятого. Все готово к старту. На околоземной орбите смонтирован и заправлен космический корабль «Мир», но топлива на нем хватает лишь для пути в одну сторону. Так как трое межпланетных путешественников на свою родную планету больше никогда не вернутся, решено устроить им грандиозные проводы.

В космос героическая троица отправляется с Байконура, поэтому пик прощания – на Красной площади в Москве. На трибуне Мавзолея – руководители СССР: Брежнев, Косыгин, Машеров, Устинов; госсекретарь США Киссинджер; Королев, Гагарин и другие советские и американские астронавты; а также отважная троица: капитан советских ВВС двадцатисемилетний Егор Касатонов, инженер из ОКБ‑1 сорокалетний Валерий Курасов и двадцатишестилетняя американка-астронавт Анна Ли Фишер. Приветствуя героев, под трибуной Мавзолея проходит многотысячная демонстрация трудящихся Москвы. Ведется прямая телетрансляция на СССР, США и многие другие страны мира. Совокупная аудитория телезрителей превышает миллиард человек. И тут происходит нечто, что нарушает размеренный и душещипательный характер торжества. К Мавзолею прорывается довольно большая группа людей – по отчетам КГБ, их не менее трехсот. Новоявленные демонстранты разворачивают плакаты и начинают скандировать лозунги: «Не надо Марса, дайте мяса!» А также «Верните нам наши цены!» и «Стройте ясли, а не космолеты!» Впоследствии выясняется, что выступление организовали столичные диссиденты Буковский, Подрабинек, Литвинов, Ковалев. Органы политического сыска подготовку акции прошляпили, и ее руководителям удалось навербовать из числа отобранных для разрешенной демонстрации людей своих сторонников. Антисоветское выступление спровоцировано, помимо прочего, тем, что в ходе подготовки к межпланетной экспедиции в СССР впервые за много лет повысились цены на продукты питания, причем советская пропаганда впрямую связывает это с полетом. Повышение небольшое: хлеб и молоко дорожают на пять-семь копеек, мясо – на двадцать, масло, рыба и курятина – в среднем на двадцать пять. Аналитики и политики в Кремле полагают, что в связи с общим подъемом и атмосферой энтузиазма в стране, связанными с марсианским проектом, мизерный рост цен если не останется незамеченным, то недовольства не вызовет. Однако они ошибаются – еретики на Красной площади тому подтверждение. Причем пару сотен диссидентов спонтанно поддерживают правоверные демонстранты. У подножия Мавзолея собирается толпа, в общей сложности, по позднейшим оценкам КГБ, около трех-пяти тысяч человек. Они продолжают скандировать лозунги, среди которых спонтанно появляются новые: «Брежнев – уходи!» и даже: «Коммунистов – долой!»

Запланированное шествие прекращается. Руководители КПСС пребывают в растерянности. С одной стороны, совершенно понятно, что несанкционированный митинг необходимо разогнать, но, с другой стороны, идет телетрансляция на весь мир, на трибуне иностранцы, в том числе госсекретарь США. Наконец, под непрекращающееся скандирование и свист, доносящиеся с площади, руководители, а также космонавты и астронавты покидают трибуну. Трансляцию прерывают. Сотрудники спецслужб окружают диссидентов, но пребывают в нерешительности и никаких силовых действий не совершают – вокруг представители мировых СМИ, собравшиеся на проводы экспедиции. Они, как подорванные, снимают происходящее на фото– и телекамеры, наперебой берут интервью – еще бы, такое событие, неразрешенное антиправительственное выступление в сердце мирового коммунизма! Появляются высокопоставленные представители КГБ в штатском и вступают с инсургентами в переговоры, убеждая их разойтись. Однако оппортунисты стоят на своем, требуя снижения цен, полной отмены цензуры, а также отставки Брежнева.

Начинается, по остроумному выражению одного из западных журналистов, «марсианское противостояние». Благодаря присутствию на площади представителей зарубежных СМИ, о выступлении недовольных становится широко известно не только по всему миру, но и в СССР. Нехотя, сквозь зубы об этом сообщают советские газеты. На следующий день в Москве собирается комитет в поддержку демонстрантов, его возглавляют Солженицын и Сахаров. А демонстранты с Красной площади не расходятся, несмотря на то что спецслужбы полностью перекрывают пути доставки им воды и пищи. В ответ диссиденты скандируют: «Умрем – не уйдем! Умрем – не уйдем!» Комитет поддержки открыто призывает к новому выступлению в поддержку «противостояльцев». Митинг проходит на Пушкинской площади в Москве, и на него собирается уже около двадцати тысяч человек. Аналогичные выступления организуются в Ленинграде, Киеве, Одессе, Минске, Ростове-на‑Дону, Тбилиси, Ереване, в столицах прибалтийских республик – в последних к требованиям отмены цензуры, снижения цен и отставки Брежнева добавляются лозунги независимости и отделения от СССР. Впрочем, с митингующими в провинции власти не церемонятся. Демонстрации разгоняют, в том числе водометами и слезоточивым газом. Имеются человеческие жертвы: одна в Ленинграде, две в Тбилиси, три в Вильнюсе. Несмотря на то что никаких инокорреспондентов за пределами Москвы нет, о митингах и гибели людей все равно становится известно по всей стране и по всему миру. И еще через два дня комитет поддержки противостояния объявляет всесоюзную забастовку и еще более широкие выступления в защиту демократии. Лозунг подхватывают во всех без исключения странах социализма, от Болгарии до Чехословакии, а в ГДР к заявлениям об отмене цензуры добавляются еще требования об объединении Германии.

Советские власти, в то же время, запершись в Кремле, лихорадочно ищут выход из создавшейся ситуации. Постепенно они начинают идти на уступки. Для начала разрешают привезти воду и пищу демонстрантам на Красную площадь. Затем объявляют об отмене повышения цен. Наконец, ликвидируют всяческую цензуру на телевидении, радио и в печати. Однако ситуация уже вышла из-под контроля. На очередные выступления по всему СССР выходят миллионы людей. Теперь основные лозунги протестующих – отставка Брежнева и «прочих старцев из Политбюро». В Ставропольском крае и Свердловской области происходят беспрецедентные, невиданные в советской истории, случаи: первые секретари крайкома и обкома, соответственно Михаил Горбачев и Борис Ельцин, поддерживают восставший народ. На следующий день Леонид Ильич Брежнев объявляет о своей отставке. Вместе с ним добровольно отходят от власти Гришин, Устинов, Соломенцев и Кунаев. В состав Политбюро кооптируют ленинградского лидера Романова, а также стремительно набравших популярность областных лидеров Горбачева и Ельцина и, невиданный случай, даже не являвшихся на тот момент членами ЦК Сергея Павловича Королева и Юрия Алексеевича Гагарина. Возглавляет Политбюро человек из старого состава, соратник Брежнева, однако сухарь, технократ и (как считается) реформатор Косыгин. Он же остается председателем Совета Министров, объявляя при этом о создании правительства национального единства, в которое наряду с коммунистами, представляющими Политбюро (Машеровым, Горбачевым, Ельциным, Романовым), поровну входят диссиденты и комитет по их поддержке: Сахаров, Солженицын, Ковалев, Подрабинек.

События в СССР и вокруг него на время заслоняют для мировой общественности экспедицию на Марс – однако ее никто не отменяет. Расположение планет таково, что полет должен состояться именно сейчас. К тому же на экспедицию затрачены слишком большие средства. И ракета «Союз» уносит с Байконура на околоземную орбиту трех космонавтов, они переходят в космический корабль «Мир», и двадцать четвертого августа семьдесят пятого года он благополучно стартует в направлении четвертой планеты солнечной системы.

«Мир» достигнет марсианской орбиты в августе следующего, семьдесят шестого года, спускаемый аппарат с космонавтами на борту отделится от комплекса и совершит мягкую посадку. Начнется программа освоения планеты – ближайшей соседки, и это позволит на время притушить страсти на Земле – запасов воздуха и пищи у первопроходцев хватит всего на полгода. Если к ним вовремя не послать беспилотную экспедицию, чтобы пополнить багаж, они попросту умрут мучительной смертью. Никто на Земле не хочет стать причиной гибели отважной троицы, на которую смотрит весь мир, поэтому и Советам, и американцам приходится работать не только на решение земных проблем, но и на поддержку новоявленных марсиан. Как ни сложно обстоят дела у СССР и его союзников в ближайшие годы, график снабжения базы, строящейся на «красной планете», выдерживается неукоснительно: происходят еще два беспилотных старта в семьдесят шестом году, два в семьдесят седьмом, и три корабля по разным причинам терпят крушение, не достигая цели. А в семьдесят восьмом летит новая пилотируемая экспедиция на американском корабле «Викинг-один». В ее состав входят целых семь астронавтов: двое американцев, русский, француз, японец, кореец, швед, из них две женщины. На корабле имеются два управляемых марсохода и один малый ракетный ботик – для путешествий по планете. К тому времени три первопроходца уже возвели внутри скальных марсианских пород поселение, единогласно названное по-русски Марсоград. В нем десять отдельных спален, две кают-компании, оранжереи, спортивные площадки, лаборатории, склады. Помещения заполнены атмосферой, близкой к земной, там под дневным светом растут земные растения, и земные хохлатки и перепелки несут яйца.

В настоящее время, в две тысячи четырнадцатом году, колонизация Марса, как сообщал альманах «Давеча», успешно продолжается и достигла трех важнейших рубежей. Прежде всего, обитатели планеты-соседки добились полного самообеспечения. Теперь они смогут – если Земля, к несчастью, погибнет или решит прекратить снабжение колонии – целиком обеспечивать себя сами. Под песками найдены и разрабатываются громадные запасы воды, а это значит, что обеспечивается питье и дыхание. Обнаружен и добывается природный газ, а также развернуты системы солнечных электростанций – в результате колонисты уже несколько лет не нуждаются в топливе, доставляемом с Земли. Оранжереи и птицефермы удовлетворяют все потребности колонии в съестных продуктах. Численность поселенцев превысила тысячу человек – в восьми городках, разбросанных по всей поверхности планеты. Из них более двухсот человек никогда не видели Землю, кроме как на звездном небе и на экране телевизора. Они родились на Марсе, и первым из них стал сын Анны Ли Фишер, появившийся на свет в апреле восьмидесятого года и названный, разумеется, Адамом. А всего Анна Ли Фишер – марсианская мадонна, или марсианская Ева, как ее красиво стали называть с подачи газетчиков, – родила на чужой планете девятерых детей. Больше того, у тех, кто рожден на Марсе, теперь появились свои дети – первый внук Анны, сын Адама, названный Авелем, огласил своим ревом безжизненные раньше пески в две тысячи первом году. А в результате раскопок на «красной планете» совершено потрясающее открытие: там некогда существовала жизнь! Да не просто жизнь – разумная! Давным-давно, около трех миллионов лет назад, здесь действовала мощная цивилизация, подобная земной! Об этом неопровержимо свидетельствуют артефакты, найденные под бесплодными песками планеты. В научных кругах идет дискуссия, не являются ли люди потомками марсиан, некогда перебравшихся на нашу планету.

Итак, с делами космическими все в том мире обстояло прекрасно. Но как после советской революции семьдесят пятого года (а это, по всем признакам, было не чем иным, как революцией) сложились дела на Земле?

Волнения в Москве успокоились – но только в Москве. К несчастью, они лишь нарастали в прибалтийских республиках. Там были созданы так называемые «марсианские народные фронты», главным лозунгом которых стало: «Не хотим жить в СССР, лучше отправьте нас на Марс!» Или кратко: «Лучше на Марсе, чем в СССР!» Под подобными лозунгами диссиденты и националисты также пытались вывести народ на улицу в Тбилиси, Киеве, Ереване и Баку, однако на южных окраинах демонстрации оказались немногочисленными и быстро сошли на нет. Тем более что реформы, которые стало проводить правительство национального доверия во главе с Косыгиным, довольно быстро начали давать ощутимый эффект. Все предприятия перевели на самоокупаемость и хозрасчет. Землю стали раздавать колхозникам и горожанам по принципу «берите столько, сколько захотите, по символической цене». Была объявлена свобода торговли, а также, в небольших масштабах, частной собственности. Разрешили открывать кафе, ателье, предприятия службы быта. Хозяевам подобных предприятий позволялось иметь до десяти человек наемных рабочих и служащих. И уже к лету следующего, семьдесят шестого года (не успела первая экспедиция еще достигнуть Марса!) магазины и рынки Советского Союза впервые за весь советский период обильно заполнились продовольствием.

Однако проблемы на периферии империи решены не были. Прибалты по-прежнему требовали независимости – и она была им пожалована. В сентябре 1977 года флаги независимых государств взметнулись над Вильнюсом, Ригой и Таллинном. Одновременно с отделением трех республик правительство национального единства осуществило конституционную реформу: национальные и автономные республики были упразднены, вместо них появились округа (например, белорусский или тбилисский) со строгим подчинением Москве и безо всякого права на отделение. Вдобавок был решен германский вопрос – ведь жители ГДР по-прежнему требовали объединения, и их, разумеется, поддерживала Западная Германия. В результате дипломатических усилий министра иностранных дел СССР (которым, несмотря на все перипетии, остался Громыко, прозванный на Западе «Мистер нет») наша страна согласилась не препятствовать объединению. В течение пяти лет мы постепенно отводили свои войска с территории Восточной Германии – но взамен получали колоссальную контрибуцию на общую сумму сорок миллиардов западных марок! Правительство ФРГ обязалось безвозмездно поставить в СССР около трехсот тысяч легковых автомобилей, пятьдесят тысяч грузовиков и автобусов, а также десятки сборочных линий по производству сложной бытовой техники и электроники: телевизоров, холодильников, видеомагнитофонов. В итоге в семьдесят девятом году, к примеру, любой советский гражданин мог прийти в магазин и безо всякой очереди приобрести новенький автомобиль «Фоьксваген Гольф» по щадящей цене две тысячи семьсот рублей. Поэтому Олимпиаду восьмидесятого года (которую никто не бойкотировал, потому что в Афганистан никто не вторгался) Советский Союз встречал обновленным, мощным и самодостаточным государством, жители которого наконец-то были избавлены от мучительных нехваток и потому стали уважать и любить самих себя, окружающих и даже правительство.

А дальше? В нетерпении Данилов открыл следующий том проекта «Давеча» – за 1981–2000 годы. Разумеется, в дальнейшем история страны не была сплошь устлана розами. Тяжкие перипетии случалась и впредь. К примеру, в результате интриг ушлых партаппаратчиков во главе с Горбачевым и Ельциным были выдавлены из правительства национального единства правозащитник Ковалев, писатель Солженицын и академик Сахаров. (Академик и писатель возвращаются к своей профессиональной деятельности, а Ковалева отправляют руководить Владивостокским горисполкомом.) В восемьдесят первом году умирает академик, четырежды Герой социалистического труда Королев. Он успел увидеть главный итог своего труда: человека на Марсе и даже, больше того, человека, родившегося на Марсе. По завещанию ракетчика, очередная экспедиция доставила его прах на эту планету и захоронила, после траурного митинга, в новейшем поселении, названном в его честь Королевоградом.

А в марте восемьдесят пятого года скоропостижно уходит из жизни генеральный секретарь ЦК и предсовмина Косыгин. Трое членов Политбюро – Горбачев, Ельцин и Романов – составляют заговор с целью захвата власти. На заседании Политбюро они перетягивают большинство на свою сторону. Генеральным секретарем избирается Горбачев. Однако член Политбюро Гагарин срочно созывает пленум ЦК, который по уставу партии является ее высшим органом. Среди ста сорока членов ЦК немало его личных друзей и знакомых: космонавты, главные конструкторы, военные. Всех их срочно доставляют в Москву на военных самолетах. В итоге заговор партаппаратчиков проваливается. Публично объявляется о победе над оппортунистической фракцией Горбачева – Ельцина – Романова и примкнувшего к ним Лигачева. Здоровые силы во главе с шестидесятилетним членом Политбюро, генералом армии Гагариным сначала отправляют троих изменников под домашний арест, а потом и вовсе высылают из страны. Лигачев возглавляет совхоз-миллионер в Томской области. Затем, в ходе партийных и административных реформ, к власти в Политбюро и правительстве приходят новые, молодые, энергичные силы. Убедившись в необратимости реформ, в восемьдесят восьмом году генерал Гагарин уходит в отставку и удаляется на отдых на свою скромную дачу. Ему даруют титул «Лидер нации» и прибегают к его посредничеству в спорных политических ситуациях. Руководители западных держав, приезжая с визитом в Москву, почитают за честь побывать в имении у Юрия Алексеевича.

Данилов открыл последний альманах, который начинался 2001 годом и заканчивался 2014‑м. Там тоже встречались знакомые имена: певец Шнур посажен на пятнадцать суток за мелкое хулиганство; Алла Пугачева вышла замуж за семнадцатилетнего артиста Шаляпина; снят с работы мэр Тюмени Собянин. Но, как ни искал Алексей, в здешней России, называющейся по-прежнему Советским Союзом, не случилось ни болезненных реформ, ни бешеной инфляции, ни войны в Чечне, ни конфликта с Украиной. Государство, как прежде, простиралось от Ужгорода на западе до Кушки на юге (только Прибалтика отпала). Инфляция была почти нулевой, курс доллара к основным валютам практически не менялся, рост производства составлял четыре-пять процентов ежегодно.

Неужели, думал Данилов, это следствие того, что в этом мире не удалась миссия мистера Макнелли? И остались живы Королев и Гагарин – люди вроде бы не ключевые для российской истории, но, как оказалось, до чрезвычайности важные? Неужели вдохновенный порыв – на Марс! – вовремя услышанный властью и поддержанный высокоталантливыми людьми, оказался столь благотворным для России? Похоже, дело обстояло именно так.

Однако если чего-то в природе прибавляется, то, как совершенно справедливо заметили господа Ломоносов и Лавуазье, что-то должно убавиться. Господин Юджин Макнелли в своих последних словах утверждал: его убийственная миссия была направлена не столько против СССР, сколько против цивилизации в целом. И он не просто уничтожал фигуры, знаковые для Советского Союза. Он направлял историю человечества в иную сторону.

В итоге человечество прекратило свою экспансию вовне, на другие планеты, а вместо этого стало схлопываться, окукливаться, стремительно замыкаться на самое себя. Однако здесь, в этом дивном новом мире, где Алеша сейчас оказался, напротив, в достатке имелось романтики и устремленности во Вселенную. Но, значит, чего-то не хватало?

Данилов догадывался, чего именно, но все-таки решил проверить. Он отложил последний исторический альбом и обратился к мужчине, который, стоя рядом, заинтересованно листал подарочное издание, выпущенное журналом «Нэшнел джиографик»: «145 лучших фото Марса».

– Товарищ, – спросил Алексей, – простите, мне срочно надо позвонить. Вы не могли бы мне одолжить свой телефон?

Мужчина вылупился на него:

– Вы о чем это?!

Данилов повторил вопрос и добавил:

– Я забыл свой сотовый, я заплачу.

– Вы странный какой-то! – фыркнул библиофил. – Я телефон, по-вашему, в кармане, что ли, ношу? Надо вам позвонить – обратитесь в справочную, там аппарат есть, вам пойдут навстречу. Или выйдите на улицу – автоматов вокруг полно!

– Вы меня еще раз великодушно простите, – извиняющимся тоном продолжил Алексей, – я человек приезжий, не местный, да и с памятью у меня что-то не в порядке. Скажите, а в других странах, за рубежом – я не знаю, в Америке, Франции, ФРГ, – мобильная связь, или сотовая, действует?

– Это как? – заинтересовался мужчина.

– Ну, у каждого человека есть свой личный телефон. Аппараты свободно продаются, стоят относительно недорого и легко помещаются в карман. Радиосвязь обеспечивается посредством установленных повсюду вышек, и каждый пользователь все время находится в зоне их покрытия и в любой момент может другому, где бы тот ни находился, позвонить.

– Что ж, идея интересная, – поощрительно прогудел мужчина. – Где-то я про это читал, в футуристической литературе. Но ничего подобного, насколько я знаю, нигде на Земле нет, будьте уверены. Это из области фантастики.

– Извините, еще один вопрос. А действует ли в Советском Союзе (или где-то еще) сеть Интернет?

– Хм. А это что такое?

– Все компьютеры, какие только ни есть, в том числе личные, персональные, объединены в общую Сеть. И каждый человек может обратиться к любой книге или информации. Или связаться с любой персоной посредством электронной почты или даже видеозвонков.

– А вы фантазер! Да, я слышал, нечто подобное обсуждается нашими учеными. Конечно, было бы очень удобно, если бы что-то такое существовало. Но в реальности, конечно, ничего этого нет. А вы что, – со смешком осведомился дядечка, – из будущего к нам прибыли?

– Нет, из иного варианта настоящего.

– Ага, ага, – закивал мужчина, будто бы Данилов все ему объяснил, и снова погрузился в марсианский фотографический альбом.

– Душевно вам благодарен!

И Алексей вышел из «Библио-глобуса» – то есть, простите, «Книжного мира». Двери были оборудованы рамками, реагирующими на воровство – ну и слава богу, а то он совсем решил бы, что оказался в коммунистической утопии. Но с рамками или без, мир вокруг ему нравился, причем нравился гораздо больше его собственного. Не портила окружающее даже огромная статуя железного Феликса в центре площади – наоборот, с такой доминантой площадь выглядела более законченной. Данилов почему-то даже не сомневался, что она, как и прежде, носит имя Дзержинского, а здания вокруг (в них светилась пара окон), как прежде, именуются КГБ.

Он спустился в подземный переход. У входа в метро (разумеется, под названием «Площадь Дзержинского», а не «Лубянка») и впрямь имелся целый ряд телефонов-автоматов, будок десять, и почти все они были востребованы. Алексей двинулся по длинной кишке перехода по направлению к Никольской, которая, он был совершенно уверен, именовалась тут по-старому – «25 Октября». Ему пришло в голову, что он, пожалуй, хотел бы задержаться в этом мире. Который выглядел справедливее и во многих смыслах чище, чем его собственный. Впрочем, дело тут, наверное, обстояло, как в загрантуризме: в первый день или даже неделю все страны кажутся прекрасными, а вот попробуй пожить там, обустроиться, вписаться! Но все равно, если бы он мог, он бы остался. Ему хотелось остаться.

Вот только как быть с Варей? Он в любом случае не хотел оставаться без нее. Ему ни один из самых распрекрасных миров без нее не мил! Но есть ли она здесь? И как ее найти? Да и кто она тут? Почему-то показалось, что в этом мире ее карьера должна сложиться еще более впечатляюще, чем в обычном, и она, пожалуй, могла уже дослужиться до полковника. Оставалось только ее найти.

По сотовому, совершенно понятно, звонить здесь бессмысленно. Однако Данилов помнил номер Вариного городского. Пока он гулял, наступил вечер, и она вполне могла оказаться дома. Алексей вышел из перехода в начале Никольской, сиречь Двадцать Пятого Октября, – улица и тут оказалась пешеходной. На пересечении с Большим Черкасским переулком имелся продуктовый магазин, а возле него – две телефонные будки, стильные и красные, словно в Лондоне. Данилов вошел в одну из них. Автомат работал все-таки не от «двушек», как в немыслимые советские времена, а от пятнадцатикопеечных монет, как в короткий период начала девяностых, – все же инфляция и в этом мире имела место.

Алексей бросил монету, накрутил на диске городской Вари. Механический голос ответил: «Неправильно набран номер». Данилов сообразил, что набирает телефон по-новому, с трехзначным префиксом вначале, но очень может быть, что никакой реформы телефонной связи здесь не провели. И тогда он повторил вызов из семи знаков. Установилось соединение. Пошел гудок. Трубку не снимали. Пять сигналов, семь, восемь… «Ну же, Варя!» – взмолился он. Он представил: вот она спешит из кухни взять трубку, по пути отряхивает свои крупные руки от муки (бог его знает, откуда в воображении взялась эта мука!)… Но – нет. Девять гудков, десять, одиннадцать… Безнадежно… Вот уже пятнадцать. Нет, ее нет дома.

Где Варя работала, даже территориально, он и в своем мире не знал. Как не знал ее рабочего телефона. Что оставалось? Ехать к ней на Новослободскую, в генеральскую квартиру? Искать ее там? В задумчивости он вышел из будки и сделал несколько шагов по направлению к Красной площади. Никольская казалась менее богатой, но более человечной, как встарь – может, оттого, что по сторонам не было роскошных бутиков, которые заполонили улицу в его мире. Здесь царили более доступные заведения: «Продукты», «Бутербродная», кафе «Турецкие сласти»… И тут дорогу Данилову заступили трое. Трое ничем не приметных мужчин среднего возраста в пальто-плаще-куртке. Двое стали по бокам, как бы готовые придержать его в случае, если он рыпнется, а третий, видимо, главный, быстро вытащил из кармана красную книжечку и раскрыл, не выпуская из рук. Взгляд успел заметить: КГБ СССР, капитан Асеев… «Товарищ Данилов, – проговорил Асеев утвердительно, – вам придется проехать с нами». И в этот самый момент Алеша заметил, что лицо человека, пришедшего его арестовывать, как две капли воды похоже на лицо полицая, который охотился на него на улице Советов города Энска в первом сне: бледное, невыразительно-блеклое… И на лицо того пассажира автобуса, что с ненавистью смотрел на него в его втором сне… И тут он изо всех сил дернулся, чтобы бежать – но двое чекистов с боков придержали его за руки, – и тогда он дернулся еще сильнее…

И – проснулся. В тюремном боксе, скорчившись на узкой и короткой деревянной лавке.

Варя

А Варе в ту ночь спалось ужасно, несмотря на то что по комфортабельности окружающая обстановка во много раз превосходила условия, в коих находился Данилов. В меру мягкий матрац, прекрасное широченное ложе королевского размера, хорошо проветренная спальня. И, что удивительно и даже обидно, никаких отвлекающих звуков – из недр их генеральского дома или со двора. Ни телевизор ни у кого за стенкой не бубнил, ни бегали по потолку ножонки малышки из квартиры сверху, ни машины во дворе не газовали и никто не орал в пьяном угаре. Лишь мерный, глухой шум большого города, его дыхание. И то если окно откроешь. А коли прикрыть его – и вовсе ничего не слыхать. Тихо, как в гробу. И только мысли, мысли, мысли. Обступают – не отогнать. Главная, конечно, про Алешу. Как он? Что с ним? Но и иных, попутных, множество: неужели и впрямь для кого-то или чего-то опасен Зубцов? А если да, то чем? И почему вдруг возникло столь плотное внимание к отставнику и всем, кто с ним связан? И кто стоит за гонениями на экс-полковника?

Но обиднее всего, что строить различные предположения Кононова могла сколько угодно – ответа ни на один ее вопрос, сколько ни размышляй, найти было невозможно. И Петренко, как назло, не звонит. Да и делает ли он хоть что-нибудь? Пытается ли разыскать Данилова, вызволить его?

А время – два, потом – три. Полчетвертого. Проворочавшись полночи без сна, Варя отправилась в гостиную, включила телевизор, который обычно месяцами пылился невостребованный. Бездумно пощелкала пультом спутникового ресивера. Наткнулась на старые советские мультики. Странная, конечно, идея – без четверти четыре ночи запускать в эфир мультипликацию. Для кого? Для таких, как она – изводимых бессонницей?

Взяла из вазы яблоко – оно пылилось здесь еще с тех пор, как они уезжали на юг. Помнится, Варя за день до отъезда принимала у себя Данилова. Она всегда любила встречать гостей красиво, тем более близких. Поэтому выложила тогда в вазу персики, сливы, груши, виноград. И одно красное яблоко. Получился изысканный натюрморт. Прочие фрукты, самые вкусненькие, они тогда подъели – а бедное на фоне заморских даров яблочко так и осталось невостребованным. Вот и пролежало чуть не три недели.

Есть Варе захотелось страшно, но ничего более калорийного она в четыре утра позволить себе не имела права. Поэтому полой халатика обтерла плод от пыли и надкусила. И сразу из глаз полились слезы. Представилось, что это яблоко – одно, одинокое, забытое, заброшенное – не что иное, как аллегория ее несчастной, не нужной никому жизни.

Поревела, горюя – но потом взяла, что называется, себя в руки. Пошла в ванную, умылась. Слезы вымыли из организма тоску неизвестности и досаду. Она успокоилась, даже сполоснула на кухне надкушенный плод, разделала его ножом и съела, аккуратно, по кусочку, смакуя каждый и пытаясь получить от низкокалорийного корма максимальное удовольствие. А потом устроилась в гостиной на диване под пледом. И, наконец, уснула – свернувшись калачиком, под покрикивание с экрана удалых сказочных персонажей с хорошо поставленной, очень советской дикцией.

Петренко

Полковник относился к тому редчайшему ныне типу начальников, что не только думают, но и заботятся о своих подчиненных. Потому, наверное, в большие чины не вышел. Конечно, звание у него немаленькое, и должность генеральская, и в службе своей достиг он самого верха, расти больше некуда. А только разве сравнишь его полет с высотами, коих достигли иные сверстники и коллеги, которые теперь целыми областями, отраслями и, что там говорить, странами рулят! Да вот совестливость в коробочку не положишь и в дальний комод до лучших времен не спрячешь. А совесть у Петренко изначально имелась, и за время службы он ее не подрастерял.

Потому и принялся он звонить, узнавать о судьбе Вариного полюбовника. Хоть и не хотелось ему это делать – ужас как, да еще из дома, вечером буднего дня. Теребить, напрягать свои личные контакты. Известное дело: будешь лишний раз за других хлопотать – потом, может статься, самому приспичит, а надоешь со своими просьбами, и не помогут. Но все-таки сжал зубы и позвонил бывшему однокашнику, который вышел в большие чины Лубянки. Долг перед подчиненной заставил.

– А, Серега! – с фамильярнейшей небрежностью приветствовал его вчерашний кореш. Наверное, имел право, все-таки генерал-лейтенант. И сразу спросил: – По нужде звонишь?

– По нужде, Саша, по нужде, – даже раболепно промолвил Петренко, сам себя ненавидя за эту угодливость. – Надо выяснить судьбу одного человечка, который, как говорят, угодил к вам в лапы. А он, знаешь ли, мой.

Под притяжательным местоимением, которым полковник зашифровал Данилова, могло крыться все, что угодно. К примеру, «мой агент». Или, напротив, человек, которого Петренко разрабатывал. Или даже его собственный личный родственник, почему нет? А по открытой связи пояснений и не дашь.

– Давно его приняли? – деловито уточнил генерал.

– Сегодня.

– Рано суетишься! Его еще и оформить, поди, не успели.

– Я и спешу, чтоб не успели.

– А по какому делу гражданина приняли?

– Понятия не имею.

– Ничего-то ты не имеешь… – с барственной досадой процедил Саша. Что мог ответить Петренко? Только промолчать в тряпочку. – Ладно, пришли мне эсэмэской его установочные. Погляжу, что можно сделать. Перезвоню.

Полковник переправил генералу данные на несчастного Данилова и стал ждать. Телефон не выключал, но спать лег и почивал, в отличие от Варвары, весьма спокойно.

До утра генерал так и не позвонил. Человек он был, как знал Петренко, ответственный – если взялся, хоть и с явным недовольством, то помочь постарается. Поэтому его затянувшееся молчание могло означать все, что угодно, кроме равнодушия. Может, не нашел он экстрасенса – в конце концов, в линкоре Лубянки имелось множество палуб, надстроек и коридоров, и на капитанском мостике могли не знать, что творится в каждом из его отсеков.

Генерал не позвонил ни в семь утра, когда полковник проснулся, ни в семь тридцать, когда он насиловал велотренажер, ни в восемь. Зато в восемь тридцать проклюнулась взволнованная Варвара с робким вопросом – и тут на нее Петренко с чистой совестью наорал: мол, делаю все, что могу. Не дергай!

Когда полковник прибыл на службу, Варя, хоть ничего не сказала, но все равно встретила немым вопросом в глазах. А когда он отрицательно помотал головой, попросила: «Товарищ полковник, разрешите мне познакомиться с теми делами, что вел перед своей отставкой Зубцов?» И ему ничего не оставалось, как позвонить в архив и дать указание ознакомить майора Кононову с проектом под кодовым наименованием «Нострадамус XXI» – последним, которым тот занимался.

Варя

В электронном виде отчета по проекту «Нострадамус XXI» не существовало. Архивариус, бледная пожилая дама с седеющей косой, выложила на стол несколько коробов с папками: «Знакомьтесь». Девушка расписалась в журнале, что материалы получены, и села читать. Выносить материалы из архива строго запрещалось, и Варя устроилась в подобии читального зала – в вечно пустующем помещении на три стола. Архивариус удалилась куда-то под сень полок, переставляла там что-то, роняла, а иногда бормотала и всхлипывала.

Проект «Нострадамус XXI», как уяснила себе Варя, начался в короткий период второго ренессанса комиссии, при Ельцине. Обычно каждый новый глава государства, с удивлением узнав, что в его активе имеется, помимо прочих, и столь специфическая спецслужба, загорался обнаружить с ее помощью что-нибудь этакое, а еще лучше – чего-нибудь этакого достичь. Вот и в девяностые годы, несмотря на тощий российский бюджет, финансирование комиссии полилось бурным потоком. В том числе был инициирован проект «Нострадамус XXI».

Его суть оказалась простой: разного рода прорицатели и экстрасенсы должны были заглянуть за временно́й горизонт и увидеть (как пел в те годы Юрий Шевчук), «что же будет с Родиной и с нами». Для начала отсеяли огромное количество проходимцев и шарлатанов, оставили только людей, ранее продемонстрировавших сверхспособности, и принялись работать с ними. На первом этапе их значилось тридцать пять, потом отобрали тринадцать – тех, кто показал наилучшие результаты в краткосрочном, проверяемом ясновидении. В документах, посвященных проекту, они значились под псевдонимами – то вычурными, то бесхитростными: Ромашка, Гляциолог, Комель, Стило и даже Вурдалак.

Варе подумалось, что Данилова, если б он вдруг попал в те годы в поле зрения комиссии, тоже наверняка привлекли бы к проекту. Но он в те времена был еще слишком мал. Ах этот Леша! Нет от него покоя, и нигде от него не скроешься, даже в тихом архиве. И Петренко все молчит… Варя сделала над собой усилие и постаралась сосредоточиться на отчете.

В качестве главных опорных точек, на которые ясновидящие заглядывали, в ходе эксперимента выбрали три: на десять лет вперед, на двадцать и на пятьдесят. То есть экстрасенсы в тысяча девятьсот девяносто четвертом году рассказывали о том, каким они видят мир и Россию в две тысячи четвертом, две тысячи четырнадцатом и две тысячи сорок четвертом.

Предсказанный мир‑2004 (каким виделся он прорицателям из девяносто четвертого) мало чем отличался от того, который и впрямь случился. Практически все говорили о росте терроризма и борьбе с ним, развитии Интернета и возникновении эпидемий неизвестных болезней. Ясновидец под странной кличкой Вурдалак (ее Варя сразу запомнила) практически точно указал место и время главных терактов десятилетия: взрыв башен-близнецов в Нью-Йорке (в его понимании, кошмар должен был случиться весной две тысячи второго) и захват школы в Беслане (в прогнозе значился Первомайск, две тысячи третий).

Варя бегло пролистала тот том, который был посвящен прошедшему десятилетию, и сосредоточилась на другом, где речь шла о дне сегодняшнем – годе две тысячи четырнадцатом.

Тут тоже имелось несколько удивительно точных прозрений. Трое предрекали войны по окраинам России (двое угадали: с Грузией и Украиной, один эксперт ошибочно писал о среднеазиатских республиках). Пятеро говорили о наступившем в стране авторитаризме, тотальной коррупции и марионеточных парламентариях, а также о том, что власть станет зажимать средства массовой информации. Четверо предугадали цветные революции и массовые стихийные выступления граждан, инспирируемые социальными сетями. (В девяносто четвертом такой термин еще не применялся, и экстрасенсы именовали их по-разному, каждый по своему – от интернет-клубов по интересам до сетевых боевых дружин.)

В итоге, по результатам предсказаний, Кононова отметила для себя наиболее точных прорицателей. Их оказалось пятеро: Стило, Комель, Мелисса, Ревень и Вурдалак. Среди них особо выделялся последний, который даже предрек народные волнения у стен Кремля в декабре две тысячи одиннадцатого в результате неправедных выборов. И в следующем томе, посвященном две тысячи сорок четвертому, Варя обращала внимание, прежде всего, на эту пятерку. Даже начала читать не с выводов, как в предыдущих томах, а непосредственно со стенографических отчетов о каждом из ясновидящих. И в силу естественного нетерпения и любопытства начала именно с Вурдалака.

Время эксперимента – 19 октября 1994 г., начало – 02 часа 15 мин., окончание – 03 часа 05 мин.

Условия эксперимента: обстановка создана по требованию испытуемого. Он находится в полностью звукоизолированном помещении. Связь с модераторами и стенографистами осуществляется через систему микрофонов. Испытуемый погружен в ванну, заполненную водой с температурой 37–38 градусов Цельсия. Верхний свет выключен, на столе оставлены три свечи в подсвечниках.


СТЕНОГРАММА

«Вижу Землю. Она прекрасна. Тучные поля. Сады. Полноводные реки, практически без следов загрязнений. Много лесов, они разрослись и кое-где наступают на города, а не наоборот. Автострады и железные дороги остались, однако они довольно запущены или приходят в упадок. Впрочем, движение по ним сохранилось, но оно гораздо слабее, чем прежде. В десять раз, в двадцать меньше! Даже в сто! В городах машин гораздо меньше проезжает. На красном светофоре стоит в ожидании два-три автомобиля.

Да, я вижу город. Это Нью-Йорк. Именно здесь всего пара-тройка авто ждет на перекрестке, когда зажжется зеленый. Метро работает, и люди входят в него и выходят, но их намного меньше, намного! Один человек поднимется по ступенькам, другой нырнет в переход на противоположной стороне улицы. По тротуару следует, не спеша, третий. Проедет одно такси. И это – прежде оживленная улица, типа Пятой авеню! Да, народу много меньше. И так не только в Нью-Йорке. Всюду. Во всех мегаполисах. В Москве, Лондоне, Петербурге, Шанхае. Но это не значит, что человечество массово переселилось за город, выбрало идиллию и буколику. В деревнях людей еще меньше. Там практически и не живет никто. Действуют отдельные фермы, больше похожие на промышленные производства. При них три-четыре домика обслуживающего персонала. А традиционные села и поселки повсюду, от России до Тибета, разваливаются, зарастают травой.

Вопрос. ВЫ МОЖЕТЕ ОЦЕНИТЬ, НАСКОЛЬКО В СРЕДНЕМ УМЕНЬШИЛОСЬ НАСЕЛЕНИЕ ЗЕМЛИ?

Думаю, раз в сто как минимум.

Вопрос. МОЖЕТ БЫТЬ, ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ПЕРЕСЕЛИЛОСЬ В КОСМОС? ИЛИ НА ДРУГИЕ ПЛАНЕТЫ?

Нет, ничего подобного не случилось, я бы увидел. Кстати, полеты в космос осуществляются, но, как нынче, только на орбиту Земли и с минимальным участием человека. Космонавты в основном занимаются тем, что чинят спутники связи. Беспилотные аппараты также постоянно стартуют. Основное задание – поддержание бесперебойной связи.

Вопрос. ЧТО ЖЕ ПРОИЗОШЛО? ЭПИДЕМИЯ?

Весьма вероятно. Но особых ее следов нет. Никто не ходит, допустим, в защитных костюмах или масках. Впрочем, кое-где я вижу старые, полувыцветшие объявления и плакаты. Они на самых разных языках. И – да, когда-то они висели повсюду. «Запретная зона», «Заражено», «Карантин» и тому подобные.

Вопрос. МОЖЕТЕ ЛИ ВЫ ОЦЕНИТЬ, КОГДА СЛУЧИЛАСЬ ЭПИДЕМИЯ?

Я полагаю, эпидемия разразилась лет за десять-пятнадцать, а то и двадцать до указанного времени, то есть в период от две тысячи двадцать пятого до две тысячи тридцать пятого года.

Вопрос. ЧТО ЗА БОЛЕЗНЬ?

Я не знаю, но она побеждена, все люди привиты, я это знаю.

Вопрос. ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ПРОСТО НЕ УСПЕЛО ЗА ВРЕМЯ, ПРОШЕДШЕЕ ПОСЛЕ БОЛЕЗНИ, ВОСПОЛНИТЬ ПОТЕРЮ СВОЕЙ ЧИСЛЕННОСТИ?

Не в этом дело. Мне кажется, человечеству сейчас мешают расти. Численность теперь определена, раз и навсегда, и она не увеличивается. На место каждому умершему нарождается новый. И всякий вновь рожденный заменяет выбывшего. Да, кстати, нигде на планете, даже в самых развитых странах, практически не развиваются фундаментальные науки, и очень мало прикладных. Большинство университетов закрыто. Изучаются, но не глубоко, естественные дисциплины: физика, химия, математика. Имеется немного биологии с уклоном в медицину и сельское хозяйство. Есть собственно медицина. Изучают родные языки, иностранные, а также творческие профессии – в основном, ради создания развлечений, которые остались прежними: кино, аттракционы.

Еще один важнейший род занятости – инфраструктура. Метро, железная дорога, воздушные перевозки. Все работает как часы. Но главное – связь. Этому уделяется особенное, приоритетное внимание. Спутники связи работают с двойным, тройным дублированием. То же касается сотовых вышек, их программного и аппаратного обеспечения, охраны. В этом секторе очень много работающих.

Практически отсутствует безработица, все трудоустроены. Бомжи или люди без определенных занятий жестоко преследуются. Их попросту сажают в тюрьму, и они выполняют самую черную и неквалифицированную работу.

Вопрос. СУЩЕСТВУЮТ ЛИ ГОСУДАРСТВА?

Да, государства остались прежними. От эпидемии серьезней всего пострадали самые бедные страны: Африка, Индия, Средняя Азия, внутренние районы Китая. Люди там умирали миллионами, сотнями миллионов. Эти территории до сих пор не восстановлены.

Вопрос. НАСКОЛЬКО СИЛЬНО ПОСТРАДАЛА РОССИЯ?

На уровне развитых и среднеразвитых стран. Более подробно сказать не могу.

Вопрос. СЛУЧАЮТСЯ ЛИ КОНФЛИКТЫ МЕЖДУ СУЩЕСТВУЮЩИМИ ГОСУДАРСТВАМИ?

Трения и недопонимание бывают, но войн как таковых нет. Спорные моменты решают в наднациональном правительстве типа ООН, только оно действует гораздо более эффективно.

Вопрос. ЕСТЬ ЛИ ПРЕСТУПНОСТЬ, ТЕРРОРИЗМ?

Криминальные случаи крайне редки. Бывают кражи – в основном из магазинов. Преступления против личности – разбой, убийства, изнасилования – практически изжиты. Правда, существуют террористические банды. Они обычно базируются в труднодоступной местности и совершают вылазки, но, как правило, никто никого не убивает. Их основная цель почему-то – оборудование для мобильной связи. Они взрывают станции, разрушают вышки. Еще забирают продукты питания. С террористами не церемонятся. Обычно правительственные войска расстреливают инсургентов на месте – впрочем, живыми те, как правило, не сдаются.

Вопрос. ВЫ СКАЗАЛИ, ЧТО ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ МЕШАЮТ РАЗМНОЖАТЬСЯ И РАЗВИВАТЬСЯ. КТО ИЛИ ЧТО ЕМУ МЕШАЕТ?

Точно не вижу. Мне кажется, это как-то связано с прививками, которые сделаны людям, чтобы спасти их от эпидемии. Не знаю. Полагаю, это влияние некой цивилизации. Чужой, не нашей. И она уже там. В смысле, здесь, на Земле.

Вопрос. КТО ЭТО? КАК ОНИ ВЫГЛЯДЯТ?

Я не знаю. Они сторонятся людей. Но в то же время они есть. Я чувствую их присутствие. Некая мощная, разумная сила. Она находится где-то рядом, и она руководит людьми.

Вопрос. ОНА ИХ, ТО ЕСТЬ НАС, ЧЕЛОВЕЧЕСТВО, ПОРАБОТИЛА?

Думаю, да. Хотя условия людям созданы крайне комфортные».

На этом запись показаний Вурдалака заканчивалась. В последнем абзаце слова: «она руководит людьми» и «она человечество поработила» – подчеркнуты красным карандашом, а на полях поставлен восклицательный знак.

Варя перешла к следующему реципиенту, названному Стило. Быстро пробежала условия, в которых тот вел свой рассказ, и поразилась их прихотливости: «… В течение 1 часа 35 мин испытуемый постепенно вводил себя в состояние гипнотического транса, совершая ритмичные движения и издавая монотонные возгласы. Постепенно амплитуда его конвульсий делалась все более размашистой, громкость криков усиливалась. Испытуемый с помощью специально приготовленной плетки начал самобичевание. При этом он принялся выкрикивать отдельные слова, на первый взгляд не связанные между собой». Ту информацию, что выдавал (или выдавала) Стило, заботливо сохранила рука стенографиста:

– Чужие!.. Чужие!.. Чужие!.. Это саранча!.. Они заполонили!.. Живут!.. Греются на солнце!.. Гадкие!.. Совокупляются!.. Они, они, они! Они теперь там главные!.. Мерзкие!.. Эти глаза!.. Как у мухи! Жвалы! Суставы!.. Господи! Они повсюду! Я не хочу! Не надо, Господи!

«Далее, – как сказано в отчете, – связная речь испытуемого оборвалась, и он стал издавать нечленораздельные крики, в основном нецензурного содержания. Спустя 3 мин он потерял сознание. После оказания медицинской помощи испытуемый пришел в нормальное состояние. При этом он не помнил ни того, что с ним происходило, ни собственных показаний».

Варя перевернула страницу.

Третий человек, показавший наиболее точные попадания по результатам две тысячи четвертого и четырнадцатого годов, звался Комель. Описание эксперимента с ним начиналось эпически: «По требованию испытуемого он был помещен в полностью изолированную от внешнего мира сурдобарокамеру. По его желанию любые контакты с окружающими были полностью исключены в течение семи суток, при этом атмосферное давление внутри камеры постепенно снижалось, достигнув к исходу третьих суток 450 миллиметров ртутного столба, что примерно соответствует высоте 4500 метров над уровнем моря, и в дальнейшем поддерживалось неизменным. Реципиент питался лишь хлебом с водой и проводил время в молитвах по православному религиозному обряду. На исходе седьмых суток эксперимента он начал говорить. Ввиду того, что испытуемый стал давать показания в 04.15 минут утра, экспериментаторы при этом не присутствовали. Речь его записывалась на магнитную ленту, уточняющие вопросы не задавались».

СТЕНОГРАММА. «Матушка моя пресвятая Богородица, за грехи наши тяжкие послано детям твоим испытание великое. Прогневался на нас Господь и отвернул от человеков Лик свой Пречистый. Предсказаны были в Писании, в откровении Богослова Иоанна, бедствия великие – и случились бедствия великие. Небо разверзлось, и явились всадники Апокалипсиса. И первый конь, конь Блед, дохнул на человеков дыханием своим смрадным, ядовитым, и случился среди них мор невиданный. Язвами покрылись тела их, и лица их, и вытекли глаза их. Хотели пить они и не напивались. Есть хотели, но не могли насытиться. У врачей искали они помощи и спасения, но не смогли врачи помочь им, а только сами упали, болезнью сраженные. И шел мор по всей земле, и стон на ней стоял, скрежет зубовный и рыдания. И были волнения, и восстания, и побивали камнями и палками врачей, воинов и начальников. И многие отреклись тогда от Господа, и сказали Ему: «Ты отвернулся от нас, и мы за это отвергаем Тебя!» И многие молить стали нечистого: «Хоть ты услыши вопли наши! Спаси наши тела неразумные, а души свои мы тебе за это навеки вручаем!»

И услышал тогда сатана льстивый речи эти, и выслал к человекам Антихриста, в пурпурных одеяниях, в прекрасной колеснице, в алмазах и золоте. И многие поклонились Антихристу. И всякий, кто поклонился ему, получал на лоб печать его. И тот, кто получил печать Антихристову, тот от язвы моровой исцелился, и снова начинал петь и развлекаться, славя нового царя Ирода. И установилась власть Антихристова по всей земле, по всем ее пределам, и славили ее люди неразумные.

Да только не кончились для человеков испытания с пришествием Антихриста. Мало было диаволу, чтобы все его славили. Новую напасть соорудил он им, людям, на пагубу. Явилась ниоткуда саранча огромная, гладкая, телом жирная, а имя ей – легион. И заполонила саранча всю землю, и посредством Антихриста стала властвовать над человеками, заставлять себе поклоняться. И упали ниц перед саранчою люди, и стали исполнять все веления ее.

Да только не кончатся этим телесные страдания человеков (а души свои бессмертные давно уж они погубили). Над всей землею воссияет скоро черное солнце диавола, повсюду грядет власть его, и пресечется навеки род человеческий».

«Уфф!» Кононова отодвинула стенограмму. Вот так эсхатологические предсказания! Настоящий конец света. И это прорицают самые точные из ясновидцев – Вурдалак, Стило и Комель! И в их прогнозах, совершенно разных по стилистике, имеются, тем не менее, повторяющиеся элементы. Во-первых, это эпидемия. Во-вторых, присутствие на Земле некой мощной посторонней силы. И не просто присутствие, но порабощение землян. Об этом говорит и первый испытуемый, а последние два так прямо указывают: планету захватила саранча, по всей видимости, мыслящая. Экстрасенсы друг с другом не знакомы (это было одним из категорических условий эксперимента), вряд ли они могли сговориться или влиять друг на друга.

Интересно, что по поводу отчета скажет полковник Петренко? Знакомился ли он с ним? И что сказал бы Данилов? Вот бы его попросить заглянуть в будущее – хотя бы одним глазком! Но Алеши рядом с нею нет… Стоп! Опять ее мысли сбились на несчастного бойфренда. Надо снова взять себя в руки и продолжить работу.

Тут на столе у дамы-архивариуса зазвонил местный телефон. Она подошла, с надеждой сказала: «Такая-то слушает, – и разочарованно протянула трубку Варваре: – Это вас».

Варя услышала мрачный голос Петренко: «Варя, зайди».

Данилов

Часы у него отобрали, но, по ощущениям, было около шести утра, когда залязгал замок и открылась многопудовая дверь с «глазком». Данилов открыл глаза. На пороге стоял охранник в форме. Лицо его было бесстрастно.

– Подъем! – скомандовал он. – С вещами на выход!»

– Да нет у меня никаких вещей, – пробурчал молодой человек.

По-прежнему никто не предъявлял ему никаких обвинений. Никто не сказал, за что и почему его арестовали или задержали. Никто не предложил ни позвонить домой, ни вызвать адвоката. Никто даже не спросил его, как обычно бывает (он знал это по книгам), фамилию-имя-отчество и год рождения. Однако Данилов молчал, не качал права и ни о чем не спрашивал. Ему отчего-то казалось, что возмущаться или даже задавать вопросы бесполезно. Когда будет надо, ему все расскажут. А пока не стоит будить лихо. Пока оно тихо.

– Руки за спину, – скомандовал надзиратель.

И тут молодой человек все-таки возмутился. Не хотел ведь, и знал, что будет бесполезно, а все равно не сдержался.

– С какой стати? Я что, арестован? Мне никто никаких обвинений не предъявлял! Почему вы тут командуете?

Охранник ответил неожиданно миролюбиво:

– Вам скоро все объяснят. А пока выполняйте требования. – Данилову показалось, что тот чуть не добавил «пожалуйста».

Алексей заложил руки за спину. Надзиратель скомандовал: «Вперед». Молодой человек вышел из камеры. На несколько этажей вверх над ним простерлись стены тюрьмы. Пролеты были затянуты сеткой. С этажа на этаж вели крутые лестницы. На каждом из этажей тянулись двери камер. Однако рассмотреть все это удалось лишь мельком, потому что конвоир тут же приказал: лицом к стене – и самое удивительное, что Данилов выполнил приказание. «Руки за спину. Вперед». Они прошли буквально несколько шагов, и снова: «Стоять, лицом к стене». Затем его ввели в лифт, внутри которого не было ни одной кнопки. Сама собой кабина стала подниматься. Наконец они вышли (заклинание «Лицом к стене» повторилось) и оказались в коридоре, устланном ковровой дорожкой, с рядами многих дубовых дверей и без единого человека. Пройдя пару десятков шагов и миновав дверей пять-шесть, Данилов был введен в кабинет.

Размеры кабинета воображения не поражали – не более двадцати метров. Из высоких окон виднелась Лубянская площадь. Совсем недавно, в его сне, она расстилалась перед ним совсем в ином ракурсе – видимая снизу. Тогда она называлась площадью Дзержинского, и в ее центре красовался железный истукан.

Теперь за неплотными гардинами он видел опустелый круг, который обтекали автомобили – по утреннему времени их было немного. В кабинете за столом сидел человек – не молодой и не старый, не худой и не толстый, не высокий, но и не низкий, не брюнет, не блондин и не лысый. Словом, ничего особенного, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан. Глянешь – и через минуту забудешь.

Однако лицо его было Данилову знакомо.

Он видел его в своих снах.

Именно этот человек был полицаем – там, в Энске, на улице Советов, когда ночью он бросал в американский патруль бомбу. Данилов хорошо его запомнил.

Именно он пристально пялился на него в автобусе в его втором сне, когда в разгар Карибского кризиса молодой человек следовал на последнее свидание.

И он был одним из тех троих в его последнем, сегодняшнем видении, когда его задержали в начале улицы Никольской (или скорее Двадцать Пятого Октября).

При том, что живьем, что называется, в реале, Алексей его никогда в жизни раньше не видел.

Впрочем, при первом же взгляде на этого человека, несмотря на его невзрачную и незапоминающуюся внешность, чувствовалось, что в жизни он перерос, и весьма значительно, эпизодические роли. Может, в иные времена он и бывал простым караульным-предателем, пассажиром автобуса или оперативником, хватающим на улице невинных прохожих, однако сейчас он стоял в жизненной иерархии куда выше. Вся его фигура, и лицо, и тело дышали властностью и солидностью. Больше того, Данилову показалось, что перед ним существо гораздо более важное, чем тот кабинет, в котором он его принимает. Что этот человек давно перерос это скромное помещение с нейтральным пейзажиком на стене. И молодой человек в своих догадках оказался прав: комнату человек и впрямь занял чужую, по случаю – просто попросил, и ему не в силах были отказать. Больше того, если бы на месте Данилова здесь вдруг оказался полковник Петренко, он бы в этом товарище узнал своего могущественного начальника – куратора Павла Андреевича. И, конечно, был бы немало удивлен: с какой стати столь высоченный чин, едва ли не самый властный в стране, лично допрашивает такого ничтожного человечка, как Данилов? Да, понятно, тот экстрасенс и в своем роде мастер и гений, однако не слишком ли велика честь? По Сеньке ли шапка?

– Ты мне его пристегни, – приказал надзирателю хозяин, – а то знаем мы его повадки: загипнотизирует – и поминай, как звали. – Из этой тирады молодой человек сделал вывод, что его визави, судя по всему, просмотрел его досье, в котором значился, как минимум, один побег из запертого помещения – много лет назад, в аэропорту «Шереметьево»[9]. Конвоир скомандовал: «Руки перед собой». Ловко защелкнул на левом запястье Данилова наручник, а второе кольцо присоединил к трубе парового отопления. «Стул ему дай», – скомандовал хозяин, и приказание было немедленно выполнено. «Иди», – сказал охраннику, а молодому человеку: «Сядь». Властности в нем было хоть отбавляй, и когда надзиратель вышел, Алексей опустился на предложенное ему сиденье.

– Зовут меня Иван Степанович, – тихим, но полным сдержанной силы голосом произнес мужчина. Бог его знает, с чего ему вздумалось представляться вымышленным именем! Может, сыграло свою роль чекистское, въевшееся в кровь и поры, прошлое? Или привычка шифроваться, водить за нос всех и вся, стала второй натурой? А может, имелся в «оперативном псевдониме» практический толк – во всяком случае, если вдруг встретятся когда-нибудь в этой жизни Данилов и Петренко и зайдет разговор о происшедшей беседе, не услышит полковник невзначай, что Алексей виделся с самим Павлом Андреевичем. И не воскликнет пораженно: «Как?! Тебя принимал сам куратор?!» И не станет думать, что роль экстрасенса, возможно, значительнее, чем он ее себе представлял. А когда псевдоним, взятки гладки. Практически полное инкогнито, мало ли в России Иванов Степанычей?

Для начала лже-Иван лже-Степаныч говорил тихо-тихо, так что приходилось прислушиваться. При этом он слегка поглядывал в лежавшую перед ним на столе шпаргалку:

– Возможно, вы собираетесь возмутиться: на каком основании вас взяли и привезли сюда? Могу сообщить, что вы, Данилов Алексей Сергеевич, одна тысяча девятьсот семьдесят девятого года рождения, в данный момент задержаны для дачи показаний по делу, возбужденному по статье двести семьдесят пятой УК Российской Федерации: государственная измена. Пока вы привлекаетесь в качестве свидетеля. Однако должен предупредить вас, что в случае, если вскроются дополнительные факты о ваших деяниях, ваш статус может быть изменен, – в словах «Ивана Степановича» прозвучала скрытая, но недвусмысленная угроза, и он бросил быстрый взгляд на задержанного – достаточно ли хорошо она до последнего дошла. Данилов сидел с непроницаемым видом, но, честно сказать, ему на минуту стало страшно: и впрямь, захотят они, так ведь и сгинешь здесь, на Лубянке, никто и ничто не поможет – ни Варя, ни собственные сверхспособности.

А дальше начались вопросы, которые Алексей предполагал и ожидал: знаком ли он лично с господином Зубцовым; когда они познакомились; при каких обстоятельствах; что тот рассказывал о своем прошлом и своей службе. Данилову нечего было скрывать. Никто не просил хранить все это в тайне. Он стал отвечать.

– А где скрывается в настоящее время господин Зубцов? – вкрадчиво осведомился Иван Степанович, и молодой человек чистосердечно ответил, что понятия не имеет. Наконец зазвучала тема, в которой Алексей поплыл:

– Зубцов вам рассказывал о Посещении?

Данилов слегка замялся, но сразу понял, что его заминка не осталась незамеченной, и через силу усмехнулся:

– Я скажу «да», а вы меня потом шлепнете в подвале, как того летчика в пятьдесят первом году.

– Нынче не те времена, Алексей Сергеевич, и у нас иные методы. Но я бы на вашем месте не обращал особого внимания на то, что несет этот господин. Возрастная деменция, знаете ли. Он слегка повредился умом – никто из нас, увы, не застрахован, даже лучшие люди – и, как говорится, гонит пургу. Цену себе набивает, щеки раздувает. Хочет казаться значительней, чем является. Беспочвенные фантазии.

Данилов словам «Ивана Степановича» не поверил, но возражать не стал. Коль тот решил дезавуировать рассказанное Зубцовым – ради бога, ему же, Алексею, спокойнее. Однако, с другой стороны, полная пурга в опровержении не нуждается. На нее просто рукой машут и даже внимания не удостаивают. Тем более в столь державных кабинетах. Да и Варя – она ведь то, что поведал отставник-полковник, не опровергла. А Кононова темой, как Алексею казалось, владеет.

Началась следующая серия вопросов, теперь об американском госте, иными словами – Юджине Макнелли. И здесь никакого обета молчания не давал Данилов, поэтому счел для себя возможным рассказать все, что знал: и про шпионскую миссию мистера, и про убийство Королева с Гагариным.

– Да вы бы сами у него спросили! – воскликнул Алексей. – Вы ведь его взяли.

– Спрашиваем уже, – коротко ответствовал допросчик. Потом переложил пару листков бумаги на столе – вся остальная поверхность оставалась девственно-чистой – и впервые за всю беседу глянул на задержанного прямо (все время до того лишь взглядывал – коротко, искоса, исподлобья). И произнес по-прежнему своим тихим-тихим, едва различимым голосом: – Люди обычно переоценивают свое собственное влияние на ход истории. Даже вожди, президенты, императоры и генеральные секретари. А от них на самом деле мало что зависит. Что уж говорить о простых людях. Вроде Зубцова, мистера Макнелли или вас. Конечно, у всякого может случиться искушение подложить камушек под колесницу истории. Или сунуть палку ей в колесо. А ни за чем. Из озорства. Или ложно понятого чувства собственной значимости. Так вот я вас предупреждаю, Данилов: не надо этого делать. Руки оторвет, ко всем чертям. Или переедет – так что костей не соберете. Лучше отойдите в сторонку. И живите себе спокойно, не рыпайтесь. А не то всякое в жизни случается. В шахту можете попасть, урановую, на каторжные работы. Или хулиганы по голове ломом заедут. Не доводите до греха. И не говорите потом, что вас не предупреждали. Еще как предупреждали, и повторять больше не будем. А пока идите и на тех, кто за вас просил, молитесь.

Через минуту в дверях возник давешний конвоир. «Иван Степанович» бросил ему:

– Оформлять гражданина не надо. Пусть идет.

Петренко

– С каких это пор ты ходатаем заделался? – Голос куратора в телефонной трубке отливал ледяным металлом. – На службе делать стало нечего? Тогда я тебе устрою перевод туда, где рук не хватит разгребать. На Кавказ. В точку горячую. Простым опером. Замучишься там пендели глотать. – И начальник отключился.

Сложить два и два было нетрудно. О задержании Данилова стало известно куратору. Равно как и о просьбе, которую выказал своему однокашнику Петренко.

Значит, решение о судьбе бойфренда Варвары почему-то вознеслось в горние, стратосферные, почти безвоздушные области. И повлиять он на них никак не может. Осталось лишь донести до майора Кононовой сию простую и, увы, печальную весть.

Варя

А спустя полчаса после разговора с Петренко, после того как она отплакалась и чуть не распрощалась с Даниловым навеки, он вдруг сам позвонил ей на мобильный – веселый, довольный, чуть не вдохновенный:

– Привет, это я. Ты меня не потеряла?

Она в ответ прокричала:

– Убоище ты! – и снова разревелась. И, чтобы он не заметил ее слез, нажала на «отбой». Однако возлюбленный все понял и, грамотно выждав пятнадцать минут – даром, что экстрасенс, – позвонил снова. Сказал, как ни в чем не бывало:

– Встретимся сегодня вечером? Мне тебе о многом надо рассказать.

Что ей оставалось ответить? Только:

– Приезжай.

* * *

После службы Варя забежала в магазин. Какими приятными показались ей эти, в общем-то, нелюбимые хлопоты – выбирать продукты, соображать, что приготовить, потом на скорую руку стряпать. Еще бы! Ведь полдня назад она думала, что может Данилова вовсе никогда не увидеть, и, наверное, только тогда со всей отчетливостью поняла, насколько он ей дорог.

А потом они вместе поужинали и распили бутылочку вина. И он ей пересказал все, что поведал ему вчера мистер Макнелли, а после – о том, что вкручивал ему сегодня утром на Лубянке Иван Степанович. Однако она не стала, в свою очередь, признаваться, что хлопотала за него. Хотя он, кажется, сам о чем-то догадался.

А затем они пошли в постель – ту самую, где Варя металась в неведении прошлую ночь.

…И в сей момент мы, не желая смущать наших героев, тихонечко удаляемся.

Четвертый сон Данилова

Как часто случалось, когда Варя была рядом, заснул он глубоко и обрывисто, словно провалился. Но только ближе к утру пришел к нему новый сон. И если первые два были о прошлом, которое готовилось, но, слава богу, не состоялось, а третий – о возможном, но, увы, не случившемся настоящем, то этот, четвертый, был о будущем. О том, которое, скорее всего, настанет.

И действовал в нем не он сам, нет. События рисовались (он знал это) глазами его собственного (еще не рожденного) сына. Алексей знал, что он Афанасий Алексеевич Данилов. Он родился в две тысячи шестнадцатом году, и папа его Алексей, а мама Варвара, и сейчас ему двадцать два года. Значит, на дворе две тысячи тридцать восьмой год.

И жизнь вокруг переменилась кардинально. Он понимал, что служит в армии. Пожалуй, что российской. На нем каска, кевларовый бронежилет, высокие ботинки на шнуровке и на плече автомат. Но войны нет. И никаких боевых действий тоже. Его боевая задача – охрана.

Краешком спящего своего сознания Данилов подумал: «Не хотел бы я, чтобы мой сын в армии служил или что-либо сторожил», – но продолжал сон. В котором он обходил посты.

Двигался под открытым небом по периметру квадрата – довольно большого, километр на километр. Квадрат был окружен двумя рядами колючей проволоки. Между рядами, на запретной полосе (молодой человек знал это), установлены мины – противопехотные и даже противотанковые. Кроме колючей проволоки, периметр стережет лазерная сигнализация. Он видит, как идут ее тонкие синие лучи – параллельно ограждениям из проволоки. А в вершинах охраняемого квадрата – вышки, довольно старорежимные, особенно в сравнении с лазерами: просто деревянные будки на длинных тонких ногах. На вышках – часовые. А он прохаживается между ними, потому что Данилов-младший не простой вохровец, а начальник караула, и на плечах у него погоны защитного цвета с двумя маленькими звездочками: лейтенант.

Во сне он воспринимает это как данность и не удивляется. Как не удивляет его ничего из того, что он о себе знает. Он помнит, например, что он сирота. Его родители, Варвара Кононова и Алексей Данилов, умерли во время страшной эпидемии, которая случилась, когда ему было двенадцать лет, в две тысячи двадцать восьмом году.

Во сне Данилову становится жалко себя. Как?! Он умрет, и так скоро?! Осталось каких-то четырнадцать лет? И Варя тоже? И Варю ему становится даже жальче, чем себя.

Однако сон продолжается, и в нем Афанасий Алексеевич Данилов, а для друзей Сеня, обходит периметр вверенной ему площади под открытым небом. Время года, пожалуй, осень. Сентябрь, как и за окном. Но они находятся где-то на севере, и поэтому холодно, над головой нависает низкое небо, по нему быстро летят тучи. Временами моросит мелкий и зябкий дождь. Пространство, расположенное вокруг, ровное и свободное, как стол чекиста, – ни холма, ни деревца. Только мох какой-то и лишайники.

За колючей проволокой он видит подобие городка – примерно в паре километров от них. Там он, Данилов-младший, в числе других военнослужащих, отдыхает, проводит досуг и готовится к смене. Впрочем, городок – слишком сильно сказано. Виднеется длинное приземистое здание, похожее на барак. В нем военные спят и принимают пищу. Довольно комфортно: офицеры, и он в том числе, живут по двое в комнате, солдаты по четверо. Горячая и холодная вода, удобства в каждой комнате. Кормят вкусно и обильно. В столовой проводят инструктаж и собрания. У каждого в пользовании компьютер с огромным экраном и полным набором всяческих развлечений: игр, фильмов, книг.

Связь с внешним миром обеспечивает вышка рядом с казармой. Это тоже строго охраняемый объект. А еще в городке имеются три вышки-ветряка. И дизель-генератор с обязательным дублированием. А также подземные емкости для солярки. Плюс гараж и ремонтные мастерские для военной техники. Одна смена на двух бронетранспортерах постоянно патрулирует внешний периметр, объезжая радиус примерно в двадцати километрах от объекта.

Служить довольно скучно. Однообразие: сутки караул – сутки свободен. Многие ждут не дождутся пересменки – через три месяца, а там две недели отпуска. Можно погулять в близлежащем городе Яранске, который расположен километрах в трехстах. Там рестораны, аймакс три-дэ кинотеатр, проститутки.

Все вокруг ждут отпуска. Зачеркивают дни в настенных календарях. Но не Афанасий. После того, что он совершит, ему явно будет не до отпуска. Да и не будет у него никакого отпуска. И ничего не будет. Скорей всего, он так здесь и останется – навеки. На этой бесплодной земле. Не пройдет и получаса.

Время, намеченное им для самого себя, истекает. В карауле они два часа стоят на посту, два отводится на сон, два – на отдых. И так – круглые сутки. Его сутки скоро подойдут к концу. Его сменят. Однако до этого он должен успеть кое-что совершить. Нечто абсолютно противозаконное. Лучше бы, конечно, сделать это после того, как он отгуляет отпуск. Выпить напоследок зубровки или вискаря и забыться в объятиях продажных жриц любви. Девушки у Афанасия нет. Однако он боится, что если будет оттягивать задуманное, то вовсе не решится. А потом – вдруг его и впрямь раскусят? Он и так старается не думать о том, что замыслил.

Считается, что чип, который всадили ему в лоб десять лет назад, когда всех людей вокруг прививали от неведомой и страшной болезни, способен передавать на расстояние твои мысли. И их считывают и изучают те, кому положено. Об этом без конца говорят по радио и телевидению, упоминают в сериалах. И на собраниях в части тоже, конечно, талдычат. Только это неправда. Потому что если бы это было правдой, его бы уже давно взяли. Афанасий свои мысли вынашивает не первый месяц. И ничего, их удается как-то скрывать. Значит, чепуха, что чип передает твои задумки, куда следует. Где ты в данный момент находишься – да, он может транслировать. Что ты изрекаешь вслух – тоже. (Именно поэтому Афанасий даже не попытался ни с кем сговориться, чтобы действовать сообща или найти единомышленника.) А вот мысли узнать – шалишь. Да и нет на Земле такой техники. Он до эпидемии хорошо в школе учился, успел физику застать, когда ее в средней школе еще преподавали.

Мысли скакнули к временам эпидемии. Она началась неожиданно, но исподволь, потихоньку. Афанасий ее хорошо помнит, достаточно взрослый был. Сначала она не предвещала ничего особенно опасного. Сколько их было, этих заболеваний! И на его памяти, и родители рассказывали: птичий грипп, потом свиной, и лихорадка Эбола, и бешеная чумка.

Последнюю заразу именовали собачьей чумой – потому что первыми ее переносчиками стали домашние четвероногие, одичавшие в городских кварталах. И появилась она там, где всегда подобного рода заболевания возникают: за тридевять земель, в Африке. Эпидемия уже началась, но о ней мало говорили и писали, поэтому мама и папа, ничего не подозревая, отправили тогда Афанасия в Америку. Обычная каникулярная поездка: поучиться в летней школе, подтянуть язык. И больше он родителей не видел… Но, с другой стороны, его, возможно, та поездка спасла. Все-таки Соединенные Штаты гораздо более развитая страна, чем Россия. Может, в Москве он бы тоже умер, как предки.

Ему тогда было всего двенадцать, но Афанасий помнит о том, что происходило, как сейчас. Сначала по телевидению шли репортажи о болезни как о чем-то далеком, чему надо сострадать, но что задевает других, не нас, а каких-то там черных на далеком континенте (впрямую об этом не говорилось, но подразумевалось). Да, им следовало соболезновать, им надобно было помогать – но молчаливо полагалось, что нас, представителей «золотого миллиарда», глядящих новости по спутниковому каналу на своих телевизорах с диагональю девяносто дюймов, это не касается. Тем более что самые жуткие кадры репортажей телевизионщики, щадившие чувства зрителей, в эфир не ставили. Лишь рассказывали: инфекция передается воздушно-капельным путем, и заражается около девяноста пяти процентов тех, кто контактировал с заболевшим. Инкубационный период довольно долог, около двух недель, и все это время собачья чума способна передаваться окружающим. Острый период длится три-пять суток и характеризуется высокой температурой, неудержимым кашлем и высыпаниями на коже. Смертность составляет запредельную цифру девяносто семь – девяносто восемь процентов. Представители Всемирной организации здравоохранения почти сразу выступили с предупреждениями об исключительной опасности нового заболевания, однако их мало кто послушал. Подумаешь, о чем там талдычат международные чиновники из благополучной Женевы!

Однако довольно быстро пандемия пробирается в развитые страны. Благодаря длительному инкубационному периоду ее разносят из Африки по свету те же чиновники от здравоохранения, журналисты, туристы и гастарбайтеры. Не проходит и двух недель, как первые случаи собачьей чумы регистрируются в России, Европе, Северной Америке и Австралии. Болезнь распространяется широко, и страны одна за другой вводят карантин, закрывают свои границы. Но это помогает слабо.

Все это время Данилов-младший живет в пригороде Кливленда, в принимающей семье пенсионеров, сколотивших немалый капитал на фондовой бирже. Довольно скоро объявляют карантин, и в свою американскую школу он не ходит – языком занимается, глядя новости по Си‑эн‑эн и играя с пенсионерами в «скраббл» и «монополию». Разговаривает по «скайпу» с родителями в Москве.

Потом, когда эпидемия кончится, он увидит в Интернете исследования: болезнь, прежде всего, поразила слаборазвитые страны. Впрочем, от любой заразы всегда больше всего страдают самые обездоленные. Не случайно туберкулез и СПИД называют социальными болезнями. Однако ни от первого, ни от второго не застрахован и любой богач. С новым недугом все оказалось страшнее и проще. Имелась четкая прямо пропорциональная зависимость количества выживших от уровня жизни. Шокирующий факт: среди людей, «стоящих» миллион долларов и выше, заразился примерно один процент. А неимущие или малоимущие, напротив, подхватывали вирус с частотой 99,95 процента.

Механизм того, каким образом вирус «выбирал» свои жертвы, так и остался невыясненным. Конечно, разглагольствовали ученые, значительную роль играли осведомленность, доступ к средствам гигиены и возможность не контактировать с больными – и все же одними социальными причинами избирательность вируса не объяснялась.

Когда все кончилось, Афанасий даже прочел статью в «Таймс», где говорилось, что ученые рассчитали «порог выживаемости». Он измерялся… в деньгах. И составлял примерно сто тысяч долларов годового дохода на человека, что, если переводить в цены четырнадцатого года, равнялось сумме в пятьдесят тысяч годовых. Но имелись и странные исключения. Одно из них было названо «парадоксом швейцара с Пятой авеню». Выяснилось, что на одной из самых богатых улиц мира – Пятой авеню в Нью-Йорке – заболел лишь один процент постоянных жителей. Мало того, оказалось, что крайне благоприятная статистика неведомым образом распространяется также на швейцаров и уборщиц, служивших в шикарных домах, хотя эти люди были совсем не богаты и до порога выживаемости явно недотягивали. Видимо, благодаря «парадоксу швейцара» выжил и сам Данилов. Высокие доходы его приемной американской семьи словно распространились и на него самого, окутали неведомой защитной пленкой.

Но имело силу и обратное явление, которое, в противовес, стали называть «парадоксом Гарлема». В трущобах и бедных кварталах обычно умирали не только постоянные обитатели, но и те, кто был финансово благополучен, но часто посещал неблагополучные места или работал в них.

Вот и отец, Данилов-старший, когда пандемия достигла России, как раз выступал с гастролями в одном из далеко не самых успешных городов – в Тольятти. И не хотел ведь Алексей тогда ехать, да Сименс, вечный его импресарио, уговорил… Вернулись они оба уже зараженными, и отец успел заразить маму…

В российской столице тогда выжил примерно каждый десятый, а просторы Сибири, Нечерноземья, Урала, Северного Кавказа вовсе обезлюдели. В таких небогатых городах, как Саратов, Майкоп или Оренбург, вымерли целые микрорайоны. Регионами гибла Индия, центральные части Китая, Африка, Мексика и Южная Америка.

Странам Запада повезло гораздо больше. В США убыль населения составила «только» около двух третей – равно как в Норвегии, Новой Зеландии, Великобритании и Франции. Всего на планете из семи миллиардов осталось в живых около двухсот миллионов человек – ненамного больше, чем российское население до начала катастрофы.

С первых дней болезни говорилось, что все силы мировой науки сосредоточены на том, чтобы найти вакцину. Когда эпидемия начала косить людей на Западе и счет пошел на миллионы, наконец объявили о создании антидота. Даже не стали проводить клинические испытания – торопясь спасти как можно больше жизней, прививали всех подряд. Почему-то прививка заключалась в том, что в лобовую кость человека всаживали электронный чип.

Механизм действия вакцины никто не объяснял. Ученые уверяли, что он остается неизвестным, а антидот обнаружен практически случайно. Деятели здравоохранения выражались уклончиво и осторожно: «По всей видимости, средство оказывает резкое однократное «взрывное» воздействие на человеческий иммунитет, в результате чего организм оказывается в силах противостоять инфекции…» Как бы то ни было, антидот помогал. Болезнь отступала, стали выздоравливать даже ранее заболевшие.

Когда привили больше половины оставшихся в живых и статистика смертей впервые с момента начала пандемии пошла на убыль, репортеры американских таблоидов вдруг выступили с потрясающим разоблачением: лекарство против чумы двадцать первого века передала землянам некая высокоразвитая цивилизация. Власть имущие опровергли сказанное, но как-то вяло. Последовали новые изыскания и разоблачения, теперь силами серьезных газет. И, наконец, с трибуны ООН тогдашний президент Соединенных Штатов от имени объединенных наций Земли объявил, что да, человечество и впрямь спасли представители внеземной культуры. А вскоре всех оповестили, что в качестве благодарности за спасение ООН единогласно позволила инопланетянам использовать Землю в качестве своего постоянного пристанища. Договор с чужими выглядел для землян чрезвычайно пристойно и даже заманчиво: под базы для них выделялось три совершенно не заселенных пятна на планете: одно – в России, в тундре неподалеку от Яранска; второе – в заполярных областях Канады; третье, самое большое, – в Экваториальной Африке.

С тех прошло десять лет. И вот теперь Афанасий Данилов охранял первую базу – в Сибири. Колючая проволока огораживала квадрат со стороной в один километр, а в центре помещался провал, или Инкубатор, как про себя называл его Данилов. Провал был округлой формы, диаметром около ста метров. На официальном языке он звался просто Объект-один. Афанасий знал, что имеется также Объект-два, расположенный на другом материке, в заполярных областях Канады.

Суть обоих объектов была более чем проста. Если заглянуть внутрь провала, то на глубине метров десяти можно увидеть жирную, пульсирующую, склизкую массу. Или Матку, как ее называли. Афанасий заглядывал один раз, когда первый раз приехал на Объект. Глянул, почувствовал тошноту, и ему хватило.

Каждые тринадцать секунд, днем и ночью, из тела Матки вылуплялись существа – очень похожие на земных кузнечиков, только раз в двадцать крупнее и с крыльями. Безголовые и безмозглые, они вылетали из провала и брали курс на юг.

Сколько их уже народилось на объектах номер один и два, никто не считал. Но общее количество чужих, что проживали теперь на Земле, наверняка превысило десятки миллионов. Проживали неподалеку от экватора – как раз в тех районах, что более всего обезлюдели в результате эпидемии. Говорят, их там были целые поля: можно несколько часов лететь на самолете, а внизу – только эти твари. Копошатся или просто греются на солнышке. Они ничего не ели, не пили, не занимались никакой деятельностью. Они ни о чем не просили землян и вроде бы даже ничего от них не требовали. Единственное, что им было нужно, кроме воздуха и солнечного света, это современная связь, так что приэкваториальные области покрылись сотовыми вышками.

Говорили, что крошечные мозги всех тварей, вместе взятых, замкнуты в единую сеть, поэтому они образуют некое суперсознание, которое руководит чужими и диктует землянам, как жить и что делать. Однако что именно они диктовали и почему, Сеня не знал – как не знал никто из простых людей. Об этом не говорили ни с трибуны ООН, ни на заседаниях национальных правительств.

А одна отдельно взятая особь была гораздо проще любого земного насекомого. Проще кузнечика, муравья или саранчи. Земные ученые препарировали трупы умерших своей смертью чужаков – никто этому не препятствовал. Результаты публиковались в научных журналах и перелагались на доступный язык средствами массовой информации. У чужих, как оказалось, не было пищеварительной и выделительной системы. Питательные вещества они, словно растения, синтезировали из солнечного света, а также поглощали из земной атмосферы углекислоту. Мозг каждой особи был крайне примитивен и насчитывал не более ста тысяч нейронов. Но в нем имелся небольшой отдел (возможно, искусственного происхождения), который, с легкой руки одного бельгийского нейрофизиолога, стали называть би-модемом, от слова bee – пчела. С его помощью особи, используя человечью технику, подключались друг к другу, образуя сложнейшую систему связей и формируя в итоге некий супермозг. И с каждой новой вылетевшей изнутри Объекта особью он становился все сложнее и сложнее…

Средства массовой информации, причем во всех странах, оценивали сожительство с иноземными тварями как благо. Лишь отдельные маргинальные газетки или радиостанции в этом сомневались. Однако пришельцы никому не мешали, человечество никак не угнетали. Они не отнимали у землян никаких ресурсов. И они спасли цивилизацию от смертельной эпидемии, как еще раньше дважды предотвратили ядерные войны, которые готовы были вот-вот начаться – в тысяча девятьсот пятьдесят первом и шестьдесят втором годах. Они благотворно влияли на землян – на планете резко увеличилась средняя продолжительность жизни, практически прекратились войны и намного уменьшилось количество преступлений.

Существовали, конечно, скептики, которые считали, что твари только начали покорять Землю, и не за горами день, когда саранча заполонит все жизненное пространство, вытеснив людей из их родного дома. Судачили, что эпидемия на самом деле была вызвана пришельцами – для того чтобы уменьшить количество живущих на земле людей, а потом втереться к ним в доверие с помощью вакцины. Появились даже террористы, которые пытались атаковать лежбища чужих и взрывали вышки сотовой связи. Повстанцев преследовали правительственные и ооновские войска и жестоко карали, вплоть до расстрела на месте. Их становилось с каждым годом все меньше, однако Объект-один тщательнейшим образом охранялся.

Афанасий, в каске и тулупе, завершил очередной обход периметра. До конца смены оставалось полчаса. Тянуть больше было нельзя. То, что он решил совершить, надо сделать прямо сейчас.

Конечно, пощады ему ждать не приходится. Скорее всего, его застрелят сразу же – его товарищи, рядовые, что несут дежурство на вышках. Ибо кто он будет, когда совершит то, что задумал? Террорист, который с оружием в руках покусился… Впрочем, не исключено, что его заставят сдаться, чтобы предать суду военного трибунала и расстрелять потом перед строем – в назидание другим. Но он все равно сделает то, что замыслил. А после просто не дастся живым.

Данилов не спеша подошел к краю провала. Все вокруг, даже низкое северное небо, даже порывистый ветер, дующий с недалекого Ледовитого океана, даже заросли мха под ногами, показалось ему бесконечно милым и исполненным глубочайшего смысла. И так не хотелось расставаться даже с этим, не говоря уж обо всей жизни на большой земле, от соблазнов Москвы до Нью-Йорка или Парижа.

Утром он взял в арсенале три ручные гранаты. Арсенал охранялся из рук вон плохо, и ответственный за него сержант Немцов пропажи даже не заметил. Афанасий не знал, хватит ли ему трех гранат. Да и кто мог заранее знать это! Однако больше он прихватить с собой не мог, он пробовал: не поместились бы под гимнастеркой, их не скрыл бы бронежилет.

И вот последние шаги. Вот он, провал, в пяти метрах. Оттуда вылетает очередной кузнечик-саранча, обдает лицо Данилова спертым воздухом, поднимается выше колючки и берет безошибочный курс на юг. Афанасий подходит ближе.

Надо бить наверняка. Еще одна тварь вылетела, расправила крылышки и понеслась над тундрой. Матка трудилась бесперебойно. И на этой мысли молодой человек вытащил из-под гимнастерки гранату – сначала одну – и кинул вниз. Потом вторую, и – вниз! И без перерыва – третью. И, зажав руками уши, бросился на землю. Он не планировал жить дальше и решил не сдаваться живым – но ему совсем не улыбалось, если взрывная волна отбросила бы его в мерзкий провал, прямо на Матку.

Под землей громыхнуло. Громыхнуло очень хорошо, три раза. Земля под Сеней трижды заходила ходуном в такт взрывам. «Будем надеяться, что Матке хана», – подумал он.

Он лежал на животе рядом с провалом, чувствуя всю незащищенность своего тела под дулами его же собственных подчиненных, что смотрели сейчас с нарастающим удивлением со всех четырех вышек. Изнутри, из провала, поднимался дым и несло горелым мясом.

Варя и Данилов

Она едва не проспала на работу. Растолкала Данилова, понеслась в душ, бросила на ходу: «Свари кофе. Плииииз», – и умоляюще сложила ручки.

Алексей никуда не спешил. Перед поездкой на юг он взял отпуск на месяц. Срок еще не истек. Однако Сименс, он знал, тихой сапой начал записывать страждущих на ближайшие объявленные дни приема. Да и поездка в Самару была не за горами. Но пока можно было полениться и вложить всю страсть и весь азарт в приготовление завтрака для любимой. Не просто кофе, а капучино с прекрасной пенкой и корицей, и не абы что перехватить, а горячие бутерброды с ветчиной, сыром, помидорами и листьями салата.

Варя вышла из ванной уложенная, строгая. Заявила:

– У меня семь минут, чтобы одеться и поесть.

Данилов улыбнулся:

– Когда ж ты будешь подводить свои замечательные глазки? Рисовать восхитительные губки?

– На светофорах, милый, на светофорах.

Разумеется, в такой обстановке ни о каких снах речи зайти не могло. Хоть Кононова и оставляла возлюбленного у себя, но ненастойчиво. Да и он сам категорически заторопился:

– Душ приму дома.

– Тебя подбросить?

– Нет, я прогуляюсь до метро.

Они вместе спустились на лифте. Данилов как джентльмен распахнул перед девушкой дверь ее же машины. Она поцеловала его: «Мерси!» – а потом на одну крошечную секундочку, но прижалась всем своим роскошным телом и прошептала в самое ухо: «Мне было хорошо вчера». Затем она, словно опытная соблазнительница, быстро скользнула в машину и резко тронула с места. Алексей сделал ручкой, после чего развернулся и почапал к метро.

Вчера он намеренно оставил собственное авто возле своего дома. Надоело оно ему, откровенно говоря. Столько из-за него хлопот было на юге! Бросать, потом возвращаться к нему… Да и в столице, с этим встречанием Макнелли. Опять стояло непонятно где всю ночь… Интересно, кстати, как американец? Что с ним? Он и вправду арестован? А если да, то что ему инкриминируют? Он иностранный гражданин. Правда, если верить его признаниям, убийца двух россиян. Да каких! А убийство срока давности не имеет. Но как можно сейчас доказать его соучастие в преступлениях? Если почти за пятьдесят лет никаких улик никто не смог откопать ни в связи со смертью Сергея Павловича Королева, ни по отношению к гибели Юрия Алексеевича Гагарина?

Бедные, бедные творцы наших космических побед! Безнадежные романтики! Как рано они ушли! Данилову вспомнилось прочитанное где-то в мемуарах: когда разбился Гагарин, в его портмоне обнаружили фотографию Королева. Да, не матери, не отца. Не жены и не дочек. Главного конструктора! Как они оба, стало быть, любили друг друга! Неужели прав Макнелли? И если бы тот и другой прожили еще десять, двадцать лет (а Гагарин мог бы и все сорок, и пятьдесят), то история Советского Союза, России, да и всего человечества пошла бы по иному пути? Неужели чья-то злая, враждебная сила и впрямь управляет движением нашей цивилизации – ради того, чтобы однажды выйти из-за кулис и объявить, что она теперь владычествует на Земле?

Но что у него есть в пользу этой гипотезы? Кроме пары его собственных снов – ни‑че‑го.

Варя ведь не рассказала ему, да и права никакого не имела это делать, какие прогнозы представили в ходе проекта «Нострадамус XXI» еще в девяносто четвертом году экстрасенсы Вурдалак и другие. А даже если б рассказала! Ведь их заявления тоже не что иное, как слова, слова, слова…

В глубокой задумчивости Данилов достиг собственного дома. Даже на миг изумился, когда его увидел – так быстро! Он и не заметил! А ведь шел до метро, потом ехал.

Но тут перед самым подъездом рядом с ним остановилась машина, и оттуда, с водительского сиденья, выглянуло улыбающееся женское лицо, явно намеренное, чтобы он его узнал. В первый момент Алексей его не идентифицировал, и только когда девушка протянула: «Здравствуйте, Алеша», – вспомнил: то была Люба. Люба из лагеря древлян, сожительница главаря секты Зубцова.

– Садитесь в машину, – ласково сказала она, – на заднее сиденье.

Сзади кто-то уже находился, но Данилов, непонятно почему, решил, что будет правильным принять приглашение. Он распахнул дверцу и уселся рядом с мужчиной, занимавшим часть заднего сиденья. Тот был в очках, усах и надвинутой на лоб бейсболке. Только оказавшись с ним в буквальном смысле бок о бок, Алексей не без труда узнал в нем Зубцова. Внешность тот переменил мастерски. Лаконичные приемы – очки, усы, бейсболка – делали его совершенно неузнаваемым: какой-то стареющий хипстер лет на двадцать моложе его самого. Только голос выдавал. И отчасти руки.

– Вы вернулись в Москву? – усмехнулся Данилов. – Не боитесь? Ведь вы, как я знаю, в розыске.

– Именно, – со значением подтвердил отставник. – Однако машина не моя и даже не Любы, ее фамилию просто вписали в ОСАГО. А меня, согласитесь, узнать не так-то просто. Поэтому не бойтесь, Алеша, за нами не следят. Мы проверялись. За вами, впрочем, тоже. Мы и за вами присмотрели. У наших славных органов полно более важных дел, чем устраивать «наружку» за теми, кто однажды мелькнул в качестве свидетеля. Я вас и мою Любовь имею в виду. Они вас обоих как следует припугнули – ведь припугнули, я не ошибаюсь? – и посчитали, что их миссия выполнена.

– Меня пугали по-крупному, – весело отозвалась с переднего сиденья Люба. Она стартанула с места, выкатилась со двора на улицу и влилась в поток автомобилей. Ни девушка, ни экс-полковник не пояснили, куда и зачем они следуют. А водительница продолжила свой рассказ: – Нас тогда, ночью, с базы на берегу привезли в близлежащую ментовку (то есть, виновата, отделение полиции), в город Суджук. Со мной провели профилактическую беседу: Зубцов, сказали, предатель родины и вражеский шпион. Будете с ним якшаться – получите серьезнейшие неприятности. Потом всех выпустили. Вернулся народ в лагерь – а без вас, уважаемый Игорь Михайлович, – она лукаво улыбнулась отставнику, – ничего не клеится, и отдых не в радость, и где вы, непонятно. Нешто и впрямь, как враг народа, в Турцию сбежали? Короче, поплакала я маленько да и в Москву вернулась. А тут и дня не прошло, как встречает меня типус в усах, очках и бейсболке, за руку хватает. Я – глядь, а это иностранный шпиен собственной персоной!

– А теперь ваш черед. Расскажите, уважаемый Алексей, – вкрадчиво попросил Зубцов, – как вы встретили господина Макнелли? И где он теперь? Как себя чувствует?

Данилов в двух словах сообщил о том, что произошло на Воробьевых горах: о собственном задержании и аресте американца. Не умолчал и о разговоре, который состоялся с Иваном Степановичем в штаб-квартире тайной полиции. Разговоре, полном явных и скрытых угроз.

– Вот как, – мрачно проговорил отставник, – узелок затягивается все туже. А что вам успел рассказать мистер Макнелли?

– О том, как он убил Королева, а потом Гагарина.

Ни экс-полковник, ни Люба не ахнули, не воскликнули недоуменно. Видать, знакомы были с темой.

– А куда мы едем? – поинтересовался, в свою очередь, молодой человек.

– Просто катаемся, – любезно ответствовала девушка. – Разговариваем. Машина проверена, ничто здесь нас не пишет. И «хвоста» – правда же, Игорь Михайлович? – за нами никакого нет. Где еще спокойно поговорить, как не здесь?

– Поэтому расскажите нам, – очень серьезно продолжил Зубцов, – что, к примеру, лично вам снилось в последние дни?

– Думаете, мои сны представляют хоть какой-то общественный интерес? – пробормотал Данилов.

– Убежден, – твердо ответствовал полковник в отставке. – Больше того, от них, ваших так называемых снов, возможно, зависит, будущее человечества.

* * *

Данилов давно так не ездил по столице: никуда не спеша, и впрямь, куда глаза глядят. Они проследовали по Ленинскому проспекту, выехали на МКАД, потом направились назад, к центру, по Кутузовскому. А Данилов рассказал все четыре своих сна. Первые три в сокращенном виде, а последний, по требованию отставника, очень подробно, припоминая каждую мелочь.

Когда повествование, наконец, завершилось, в авто повисла напряженная тишина.

– Эй, – желая разрядить обстановку, робко начал Данилов, – только не надо говорить, что я в своих видениях и впрямь в точности предсказываю будущее!

– Думаю, да, – без тени улыбки сказал Зубцов. – И правда предсказываете. Как вы говорите? Эпидемия начнется в двадцать восьмом году? Не так долго осталось. Самое время начать действовать.

– Как? – усмехнулся Алексей. – Изобрести машину времени, потом построить ее и совершить прыжок на четырнадцать лет вперед?

– Знаете, грибы ведь не вырастают из ничего, на голом месте, – проговорил отставник.

– И что?.. – не понял Данилов.

– Все начинается с грибницы. Я к тому, что, может быть, та самая Матка, из которой потом будут вылупляться новые и новые твари, уже находится здесь, на Земле…

– Беспочвенная гипотеза, – вздохнул молодой человек, – основанная лишь на одном: на моем сегодняшнем сне. А если бы я меньше мяса съел за ужином или меньше вина выпил, может, мне совсем иное приснилось бы?

– Не приснилось, Алеша, не приснилось бы, – с такой удивительной убежденностью проговорил Зубцов, что даже Люба со своего водительского сиденья изумленно на него полуобернулась. – Неужели вы не понимаете? Я, может, вас – точнее, такого, как вы, – всю жизнь искал и ждал!

– Все равно, – продолжал упорствовать ясновидец, – строить даже минимально достоверную гипотезу на одном лишь сне я бы не стал ни в коем случае.

– А мы ваши показания проверим, – жизнерадостно молвил отставник и скомандовал своей любовнице: – Давай, Люба, правь к Вурдалаку!

– К кому?! – изумился Данилов.

– Это оперативный псевдоним, – пояснил экс-полковник. – На самом деле милейший человек, хотя и очень старенький. Но чудотворец удивительный, он в свои лучшие годы даже вам бы не уступил. Теперь, правда, опростился, в Бога уверовал, давно не практикует. Придется его уговаривать.

– Уговаривать на что? – переспросил молодой человек.

– Чтобы он подтвердил ваш сон.

– Или опроверг, – уточнил Алексей.

– Мне бы очень хотелось, чтобы опроверг. Но это вряд ли.

– Куда ехать? – спросила с водительского места Люба.

– Давай, сворачивай на Третье кольцо, а потом на Ярославку.

– Там посты. А вы в розыске, – напомнил Данилов. – И ходите под статьей об измене родине.

– Пусть они сначала меня возьмут, – осклабился Зубцов. – А потом хоть что-нибудь докажут.

Как ни странно, несмотря на все угрозы, прозвучавшие вчера на Лубянке из уст «Ивана Степановича», Алексей теперь не чувствовал даже привкуса страха. Напротив, новый статус преследуемого и подозреваемого бодрил кровь и мысли. Вспомнилось: примерно так он чувствовал себя, когда в девяносто первом году путчисты объявили о захвате власти. Алексей тогда как раз был в Москве, приехал на каникулы к двоюродной тетке – пошляться по музеям, бассейн «Москва» посетить, на Останкинскую башню подняться. А тут – бац, чрезвычайное положение, танки на улицах. Тетка тогда его пыталась запереть в доме, папаша из Энска требовал немедленно возвращаться – а он сбегал из-под надзора и шатался дни и вечера напролет. Пытался прибиться к защитникам Белого дома, но его, двенадцатилетнего, турнули. Тогда он принялся антипутчистские листовки расклеивать, «Общую газету» распространять, с замечательными ребятами и девчонками познакомился. И не было ни грамма страха, только эйфория от того, что скоро революция и самозванцев из власти вот-вот сметут.

Так и теперь: страха не было. Скорее радость от того, что он наконец-то занялся настоящим делом. Не все же пропавших мужей искать и втолковывать дамочкам, что лучшее приворотное зелье – это любовь! Наконец – впервые за долгие годы – то, что он делал, казалось достойным его умений и возможностей.

Покуда они то неспешно тащились в столичном трафике, то вдруг начинали нестись, Данилов решил кое о чем расспросить Зубцова.

– Если предположить, что грядущая эпидемия, а потом иноземное вторжение состоятся, тогда я не могу понять одного… – заговорил он (хотя собственная концепция у него имелась). – Те, кто рулит страной и человечеством, они что, не понимают, куда нас ведут? Не ведают, что мы все дружно шагаем в пропасть? Человек, который беседовал со мной на Лубянке, этот самый «Иван Степанович», производит впечатление товарища осведомленного. Почему же он ничего не делает, чтобы предотвратить этот ужас? Напротив, преследуя вас (да и меня), он фактически приближает унижение и уничтожение человечества…

– Это прежде, в ранние советские времена, у нас была диктатура пролетариата, – эпически начал экс-полковник. – А в Америке и Южной Африке когда-то устраивали сегрегацию по цвету кожи. Но сейчас, особенно в нашей стране, диктатура одна. Диктатура денег. Она же сегрегация – по имущественному признаку. Ты ведь верно в своем сне все увидел: богатые спасутся. А этот Иван Степанович – человек, я полагаю, богатый. И дети его, и внуки. И жена, и любовница, и друзья, и знакомые, и даже ближний круг подчиненных. Все они уцелеют. А до остальных ему дела нет. Как он там тебя стращал: превращу, мол, в лагерную пыль? Это они могут. И ты, и все мы, и девушка твоя Варя, – все мы для него не важнее мелкого песочка под ногами. Сгинем мы – ему же (и ему подобным) будет житься спокойней. А они сами, богатеи, он считает, выживут.

– Очень скользкую философию они исповедуют, – заметил Данилов. – На ней можно и шею себе свернуть.

– Можно, – согласился Зубцов, – но власть и деньги, которые царят здесь и сейчас, все равно для них важнее, чем отдаленное будущее – тем более, не свое собственное, а какого-то там человечества. На их век хватит, считают они. И рулят туда, куда считают нужным.

Спорить с отставником экстрасенс не стал, да и трудно было возразить. Они выбрались из города и зачахли в пробке в начале Ярославского шоссе.

Варя

Данилов ничего не рассказал ей о том, что поведал ему американец. Она знала только, что его, как и Алешеньку, взяли вчера чекисты. И она забралась в базу тайной полиции, благо позволял допуск и собственные хакерские умения. Однако никаких сведений о задержании или аресте янки она не нашла. Пробила даже на всякий случай базу криминальной полиции и наркоконтроль – тоже без толку. Не примерещился ли американец Данилову? Но нет, в базе пограничников значилось: мистер Макнелли пересек границу позавчера, в четырнадцать десять по московскому времени. Варя позвонила в гостиницу «Украина». Там подтвердили: да, такой-то въехал позавчера, однако номер его не отвечал.

Оставалось только гадать, куда исчез господин Макнелли.

Данилов

Человек под оперативным псевдонимом Вурдалак проживал в добротнейшем загородном доме, построенном, судя по архитектуре, в середине девяностых годов, когда частные особняки были крайне редки и оттого возводились с неуемной и ненужной помпезностью. Коттедж походил на уменьшенную копию замка: башенки, решетки, красный кирпич. «Зовут хозяина Руслан Тимурович, – просвещал тем временем Зубцов, – фамилия его Кильдеев, он наполовину, по отцу, татарин, на вторую половинку русский. Состояние сколотил в конце восьмидесятых – начале девяностых. Он тогда от алкоголизма и наркомании успешно лечил, искал пропавших и тоже прекрасные результаты показывал. До ахинеи с заряженной водой и рассасыванием послеоперационных рубцов и коллоидных швов не опускался. В те времена мы, в комиссии, на него и вышли. Стали использовать в качестве эксперта-предсказателя. Был тогда у нас один проект, футурологический. Вурдалак самые лучшие результаты показывал. А его виде́ния, или, простите за каламбур, ви́дение будущего было точнее, чем у всех остальных экспертов. Я потом вспоминал, каким он ноль четвертый год предсказывал и две тысячи четырнадцатый. Очень многое совпало. А то, как он отдаленное будущее, год две тысячи сорок четвертый предвозвестил – один к одному твой, Данилов, сон: последствия страшной эпидемии, захват Земли пришельцами, внешне напоминающими саранчу… Однако тот проект наш быстро прикрыли, а году в девяносто пятом Кильдеев, в свою очередь, практику свернул. То ли заработал достаточно, то ли грядущее, куда он заглянул, его впечатлило… Говорят, сейчас стал очень набожным. Православный, хоть татарин по паспорту. Не знаю, удастся ли нам его на разговор раскрутить. Примет ли, захочет ли общаться?..»

Зубцов и впрямь волновался. Они оставили авто на небольшой площадке перед воротами и все втроем подошли к домофону. Отставник нажал кнопку. Однако вместо ответа по переговорному устройству из-за ворот раздался не искаженный никаким передающим аппаратом мощный бас: «Открываю, входите!» Калитка щелкнула и распахнулась. На разноцветной, старой, слегка поросшей лишайником дорожке стоял мощный старик с веерными граблями в руках. Он был вылитый Лев Толстой времен бегства из Ясной Поляны: седая борода лопатой, залысины на столь же седой голове, нос бульбочкой. Правда, одет был не в косоворотку, а в рубаху военного образца с накладными карманами, и не в сапоги-бутылки, а в какие-то хипстерские кеды, однако детали сути не меняли.

При виде отставника Руслан Тимурович скислился, словно проглотил медузу:

– Игорь Михалыч, ты? Вот уж не чаял когда-нибудь больше тебя увидеть!

– Есть дело, – развел руками Зубцов.

– Какое еще дело? Ты разве не в отставке давным-давно?

– В отставке? Да, в отставке, только нужда в тебе, Руслан Тимурыч, имеется великая.

– Что такое? – изумился хозяин. – Отечество в опасности?

– Хуже, – бросил Игорь Михайлович. – Но дозволь нам войти.

– А кого это ты с собой привез?

– Любовь. Алексей. Мои помощники.

– Ладно, пошли.

Во дворе у Кильдеева лежали собранные в кучи осенние листья, дымились в железной бочке. Малина у баньки вся была обрезана, плодовые деревья, яблони, сливы и вишни выкрашены до пояса белым – словом, хозяйство старик поддерживал в образцовом порядке.

В противовес в доме, куда они вошли, оказалось неуютно, во всем сказывалось очевидное отсутствие хозяйки: на обеденном столе – истертая и замызганная клеенка, в раковине и подле нее – гора грязной посуды, давненько не мытые окна.

– Чаю вам не предлагаю, может, уйдете быстрее, – пробасил старец.

– Не уйдем, – твердо возразил Зубцов, – пока то, что считаем нужным, не расскажем и помощи, какой ожидаем, не получим.

– А ты, батенька, наглец, – покачал головой хозяин, однако садиться пригласил.

А дальше экс-полковник коротко, но емко рассказал о событиях последнего времени, исключая только приезд американца и ту историю, которую поведал Данилову. Не поскупился он и на лестные слова в адрес Алексея: «Экстрасенс высшей марки, если между вами соревнование устроить, еще неизвестно, кто кого за пояс заткнет», – тут молодой собрат удостоился острого и чуть ревнивого (несмотря на опрощение) взгляда хозяина. Затем в подробностях изложил последний сон экстрасенса. А в конце произнес:

– В былые времена нам инструкция запрещала ясновидящих вместе, больше, чем одного, собирать. Не приведи Господь, от вас какой кумулятивный эффект случится. Однако я за последнее время столько наставлений нарушил – не перечесть. Поэтому одним больше, одним меньше – для меня теперь не принципиально. И вы, двое, я надеюсь, ничего своими чарами не сожжете, не разрушите. А польза от вас может быть великая.

– Например? – нахмурился хозяин.

– Определить, – без обиняков ответствовал отставник, – занесло ли уже на нашу планету чужих. А также вирус грядущей колоссальной эпидемии. И если да, где они сейчас находятся.

– Я ведь говорил тебе двадцать лет назад, – нахмурился «Лев Толстой», – я больше практиковать не буду, никогда, ни за какие деньги.

– Бывает, обстоятельства меняются, и наши взгляды порой тоже. По-моему, сейчас как раз такой случай.

– Если вторжение предстоит, лучшее, что могут придумать представители рода человеческого, – это идти в церковь и молиться, чтобы миновала их чаша сия.

– А я тебе на это, Руслан Тимурыч, хорошую пословицу приведу: «На Бога надейся, а сам не плошай». И если в твоих и его, – отставник кивнул на Алексея, – руках была судьба человечества, а вы из-за своей гордыни и странной верности слову живым людям не помогли, как это будет называться? Не отвечай, я сам скажу: мерзость и подлость.

– Ты меня, полковник, не стыди! – припечатал ладонью по столу хозяин. – Тем паче заранее, передним числом. Я тебе пока не отказал.

– Да я того и добиваюсь, чтобы не отказал! – через силу улыбнулся Зубцов.

– Ладно, идите вы, с дамочкой вдвоем, вон. Погуляйте пока в саду, листья погребите. Оставьте нас с пареньком.

Отставник и Любовь не заставили себя ждать, вышли из дома.

– Давненько не брал я в руки шашек, – испытующе глядя на Данилова, пробормотал старик.

– Давайте попробуем сделать это, вдруг получится, – промямлил Алексей.

– Не «вдруг получится», – нахмурился тот, – а выйдет обязательно! Ты здесь побудь пока, а я пойду помолюсь. И ты, если умеешь, тоже у Господа прощения попроси. Все-таки не у Него мы откровения просить будем. У иной силы – противной, черной.

– Как так? – удивился Данилов. – Мы ведь благое дело затеваем.

– Дело-то благое, а методы все равно поганые. Жди, – и старец исчез за неприметной потайной дверцей в углу кухни-гостиной.

Алексей послушался седобородого, стал припоминать слова молитв. «Отче наш» и «Богородица Дево, радуйся» освежились в памяти без труда. С грехом пополам, с пятого на десятое, явился в голову «Символ веры». А дальше Данилов просил высшие силы уже своими словами: «Не дай, Господи, нам с Варей умереть от чумы катастрофической, дай нам сына вырастить – веселого, умного, красивого. И не отдай его и всех людей в услужение гадине, саранче, посланнице дьявола!»

Кильдеева не было долго – но Данилов этого почти не заметил. Он настраивался. Впервые ему доводилось работать с кем-то в паре и очень не хотелось ударить в грязь лицом. Наконец старец вернулся – строгий, отстраненный. Властным жестом призвал к себе Алексея.

Они сели друг против друга в высокие старинные кресла. Их разделял небольшой столик черного дерева с искусным орнаментом по поверхности. Хозяин положил на столешницу обе руки ладонями кверху и сделал знак, чтобы Данилов их коснулся. Алексей накрыл ладони старца своими. Кисти Руслана Тимуровича на вид были дряблыми, однако оказались теплыми, по ним словно струился живительный огонь. Старец закрыл глаза, и молодой человек понял, что должен сделать то же самое.

– Полетели, мой друг, – негромко произнес Кильдеев, и Данилов, хоть и не видел его лица, готов был поклясться, что тот говорил, не размыкая губ, будто бы прямо у него в голове.

Перед его внутренним взором вдруг возникла поверхность тундры – с высоты птичьего полета. Она стремительно уносилась вдаль, словно они летели на малой высоте на реактивном самолете.

– Похож пейзаж на тот, что ты видел у себя во сне? – почувствовал Алексей вопрос старца.

– Да, очень, – так же мысленно ответил он.

– Тогда полетели, – беззвучно сказал Кильдеев.

И они помчались над поверхностью планеты. Она была безжизненной: только мох, лишайники и изредка карликовые деревья. И никаких следов человека: ни дорог, ни возделанных полей, ни даже брошенной техники.

– Поднимемся выше, – как прежде, не размыкая рта, скомандовал Руслан Тимурович. Он, безусловно, оказался ведущим в их тандеме. И не потому, что был старше. Видимо, талант его был ярче и сильнее, чем у Данилова, поэтому молодой человек даже успел ощутить укол ревности. Годы без практики, видимо, не сказались на способностях старика. Или то, что он повернулся к Богу, только усилило его дар?

Они поднялись выше с огромной скоростью, Алексея даже затошнило. Странно было, что они летят, но не чувствуют сопротивления воздуха или посвиста ветра. Движение происходило лишь мысленно, но картинка от этого выглядела не менее реальной. С бо́льшей высоты стали кое-где заметны следы, некогда оставленные человеком: дорога, словно бы вытоптанная – наверное, след от зимника; заброшенное поле, которое кто-то пытался в былые времена возделать; покосившаяся избушка. «Куда?» – спросил напарник одним движением ладони, и Данилов так же, прикосновением, указал: туда, севернее! Они понеслись. Места становились еще более глухими и дикими (хотя, казалось, куда дичее!). Несколько раз молодому человеку чудилось, что внизу появляется что-то знакомое, он делал знак, и они вдвоем спускались – но нет, вместо провала (который искал Алексей) оказывалось озерцо, наполненное стоячей изумрудной водой.

Так они искали – сами не вполне понимая, что – довольно долго, и в какой-то момент Данилов даже пал духом. Наверное, все чушь. Не выйдет у них. Они не отыщут ничего, да и нет ничего, скорей всего. Мало ли что кому приснится! Ерунда и белиберда, надо заканчивать! Однако старец словно кожей чувствовал эти настроения Данилова и беззвучно, одними касаниями пальцев, ободрял: не сдавайся, мол! Вперед и выше! Продолжаем поиск! У нас получится!

И вот тягостно засосало под сердцем. Данилов скомандовал: стоп! Они вдвоем зависли над глухой тундрой. Прямо под ними обнаружилась дыра провала. Она была почти такой формы, как в его сне: овал с бо́льшим диаметром метров около пятидесяти и меньшим около тридцати. Только вокруг не было колючки и квадрата запретной зоны. И пока не имелось уродливых деревянных вышек по четырем углам. И не вылетали изнутри провала каждые тринадцать секунд чудовищные создания. Все было тихо, мирно и благолепно. Просто обрушился, непонятно почему, под землю кусок тундры. Расперло его метаном. Набухли пузыри земли.

И хоть молодому человеку совершенно не хотелось делать этого (а желалось немедленно умчаться отсюда, усвистать далеко-далеко, куда подальше), он велел своему партнеру снижаться. Тот, кажется, понял, как тяжело у Данилова на сердце, и через ток своей крови постарался его ободрить. Они стали спускаться все ниже, и с каждым метром все гаже становилось у Алексея на душе, словно бы он сам, добровольно, шел по направлению к аду – заглянуть в его пасть.

А дыра тянет, гипнотизирует – и одновременно отталкивает, отторгает… Но он, преодолевая все возможное сопротивление (а главное, самого себя), спускается все ниже. Последние метры перед дырою ему казалось, будто он слышит зловещее уханье бесов, нечеловеческую какофонию адской музыки, мерзкий, тошнотный запах преисподней. Но он превозмог себя и (с помощью старца, одному бы не получилось) заглянул внутрь. И даже спустился на пару метров вниз, под поверхность земли. Внутрь, в яму. Провал был неглубокий, метров семь. Дно слегка просматривалось в неверном свете северной осени.

Данилов вглядывался в провал и не увидел на дне ничего. Кроме слабенького, беленького, похожего на плесень налета. Такого безвредного, безобидного и беспомощного. Но он откуда-то знал, едва ли не один на всей земле знал, что совсем скоро, через каких-нибудь четырнадцать лет, из этой плесени вырастет и какими бедствиями обернется.

Он больше не мог сдерживать дурноту (адский визг и запах становились все сильнее) и сказал старику:

– Это оно. Запомни это место, и летим отсюда. – А когда они резко взмыли – на высоту, наверное, километра, – у него, то ли от резкого подъема, то ли от сверхчеловеческого напряжения, потекли из ушей кровавые струйки, перед глазами все закружилось, а изо рта исторглась вся съеденная с утра пища. Но через секунду видения прекратились, и он упал без чувств.

* * *

Без памяти он валялся недолго. По его ощущениям, прошло минут пятнадцать-двадцать, не больше. Когда Данилов очнулся, рядом с ним находились все его спутники. Люба участливо протягивала теплое влажное полотенце: «Вытритесь, вам станет легче». Он стер с подбородка и шеи следы собственной рвоты, отряхнул рубашку. Давненько ему выход в тонкие пласты не давался столь тяжело, не заканчивался так прискорбно для организма!

Руслан Тимурович подал ему стакан крепкого чаю в подстаканнике. Сам он выглядел после полета на удивление бодрым, даже, можно сказать, похорошел, раскраснелся.

– Выпейте, коллега, чай с сахаром, очень помогает.

Зубцов и Люба просто глядели участливо. Данилов сделал глоток-другой, и впрямь от крепкой и сладкой жидкости стало легче, и спросил хозяина:

– Вы записали координаты?

Тот переспросил:

– Это то?

– Почти уверен, что да.

– Местонахождение я запомнил.

– Хорошо. – Данилов слабо улыбнулся и добавил: – Мне понравилось с вами летать. Жаль, вы отошли от дел. Может, вернетесь? Мы с вами много чего полезного могли бы сотворить.

Старик отрицательно покачал головой.

– Двоих таких, как мы, для мира много.

– Я могу отойти в сторонку, – не веря в свои слова, предложил Алексей.

– Не отойдешь. У тебя много хлопот – своих, молодых. Деньги зарабатывать. Девушек, опять же, покорять-соблазнять. А мое время прошло.

– Вам, Алексей, ничего здесь больше узнать не надобно? – строго спросил Зубцов.

– Разве что координаты места, которое мы нашли. Вы запомнили? – обратился он к Кильдееву.

– Шестьдесят четыре, запятая, четырнадцать восемьдесят три. Это широта. А долгота – сто двадцать запятая сорок девять шестьдесят шесть. Правильно?

– Я запомнил только две цифры после запятой, – чуть смущенно проговорил Данилов.

– Рад, что вы оценили мой скромный талант, – поклонился Вурдалак (откуда, кстати, взялся столь странный псевдоним, абсолютно не отражающий характера этого человека?). – И что я оказался вам полезен.

– Тогда мы откланяемся, – за всех подытожил Зубцов. – У нас огромное количество дел.

Старик не стал их удерживать. Проводил до калитки. Попрощался за руку с каждым, с Алексеем – последним. Задержал свою теплую руку в его, продлил пожатье. Вслух проговорил: «Желаю вам успеха». И одновременно молодой человек услышал от него явственный мысленный посыл – он звучал так же ясно, как если бы Руслан Тимурович произнес его вслух, если не яснее: «Держись, Алеша. Тебе предстоит очень суровая работа. А может быть, даже бой. Но выйти на него и справиться с ним можешь только ты. Ты один. И это самое главное дело, которое ты когда-либо делал в своей жизни. Не урони себя и береги близких своих!»

* * *

В машине они сели в ином порядке: Игорь Михайлович расположился на переднем пассажирском сиденье, Данилов устроился сзади, в одиночестве. Люба по-прежнему рулила.

Зубцов первым делом достал из бардачка планшет и включил его.

– Ой, что это? – делано изумился Данилов. – Вы оскоромились? Подключились к Сети – дьявольскому изобретению? А как же ваши принципы?

– Принципы хороши напоказ, – махнул рукой отставник. – Когда они мешают Делу, их отодвигают. – Слово «дело» он произнес с таким выражением, что сразу становилось ясно, что оно – с большой буквы.

– А вы настоящий советский человек! – продолжил ерничать Алексей. Ему было неловко, что он так оплошал после полета с Кильдеевым. Надо же, потерял сознание! И вывернуло его! А Руслан Тимурович хоть бы что. До сих пор Данилов не встречал более сильных экстрасенсов, чем он сам. И вот, поди ж ты. – Вы прям подлинный революционер! Когда принципы мешают делу, их отодвигают – это может написать на своем знамени любой современный политик.

– Мы с вами, Алеша, не политики, – вздохнул Зубцов.

– А кто мы?

– Мы спасители человечества, – произнес отставник на полном, абсолютнейшем серьезе, без тени иронии в голосе.

Он открыл картографический сервис и набрал в поисковой строке координаты искомой точки – видать, тоже с одного раза запомнил цифры. Через минуту протянул на заднее сиденье планшет: «Похоже?» На зеленом море тундры застыла оранжевая капелька – заданное место. И ничего вокруг – ни селений, ни дорог, ни возделанных полей. Ближайший населенный пункт – областной центр Яранск. А до него, если судить по масштабу карты, и впрямь (как помнилось из сна) километров триста. «Триста верст, и все лесом», – пробормотал Данилов вполголоса. И подумал: «Подходящее место для того, чтобы вырастить нечто, для людей совершенно недружественное. Если точно не знаешь, где оно находится, ни за что не найдешь. Даже случайно не наткнешься».

Машинально – а может, что называется, по приколу – Алексей попытался по карте проложить к нужной точке маршрут. Сервис откликнулся меланхолически: «Общественный транспорт здесь не ходит». А в ответ на следующий клик отозвался: «Проехать на автомобиле здесь не получится». И, наконец, как финал-апофеоз прозвучало: «Пройти пешком здесь не получится». Да, редкостная дыра. Настоящая задница мира. Ни городов, ни деревень, ни дорог, ни просек – ничего, на все триста «кэмэ» к северо-западу от Яранска.

– Что остается? – произнес он вслух, имея в виду некую абстрактную или гипотетическую перспективу: – Лететь вертолетом.

Однако Зубцов откликнулся деловито, словно о чем-то запланированном: «Арендуем геликоптер в Яранске». А потом выдал четкую программу. Завтра, мол, лететь смысла не имеет, не успеем подготовиться. Постараемся вылететь в Яранск послезавтра. Билеты будем брать прямо в аэропорту – так меньше шансов, что задержат. Остаток дня сегодняшнего и завтрашний надо посвятить подготовке. «Сейчас возвращаемся домой, каждый должен составить список необходимого. Не забыть теплую одежду, средства от насекомых, накомарники. Я займусь взрывчаткой. С ней, конечно, в самолет не пустят, но отдельные вещества придется везти из Москвы. Кое-что постараемся докупить на месте. Еще нужны пробирки, термосы – мы ведь собираемся доставить в столицу кусочки инопланетного вещества для изучения? Или нет? А еще альпинистское снаряжение: веревки, крюки, блоки, топорики. Палатки, спальные мешки. Да, кстати, Алексей, вашу палатку и спальник я вам верну».

Возник небольшой спор: лететь им вместе или по отдельности? Данилов упирал, что для конспирации лучше разделиться и следовать в Яранск разными рейсами, а там снова соединиться. Но экс-полковник возразил:

– У меня на вас, Алеша, большие надежды. Например, что вы возьмете и почувствуете, если меня или нас всех соберутся закрывать. И предупредите.

Молодой человек подумал: «Не слишком ли много упований на меня одного?» – но возражать не стал, мысленно согласился, что в плане Игоря Михайловича имеется свой резон. Поспорить решил в главном:

– Вы уверены, что все обстоит именно так, как я рассказал? После моего сна? И нашего с Кильдеевым путешествия? А если мы ошибались?

Игорь Михайлович дернул плечами:

– Тогда мы спокойно вернемся в Москву. И будем изучать тему дальше. Кстати, берите с собой побольше денег, дорогой Алексей Сергеевич. У меня как отставника с ними не очень, а на «вертушке» кататься – это вам не на маршрутке колесить.

Можно было бы возмутиться, отчего за него все решают, да еще и деньгами его распоряжаются, но внутреннее чувство подсказывало Данилову: то, что придумал Зубцов, – единственно верно и правильно, и он просто обязан принять участие в экспедиции.

Варя

Данилов опять ей день напролет не звонил. К вечеру, когда беспокойство пересилило женскую гордость – а вдруг опять с ним случилось что? – Варя набрала его номер. Он откликнулся, чрезмерно ласковый: «Здравствуй, Варечка! Как твои дела?» Она спросила без обиняков: «Я соскучилась. Когда мы увидимся?» И тут возлюбленный заюлил: дескать, ему срочно требуется уехать. Гастроли, мол, Сименс назначил чрезвычайно выгодные в городе Яранске. Поэтому послезавтра вечером он отбывает, а завтра целый день напролет собирается собираться.

При том, что в Данилова и его таланты верили тысячи посторонних людей, а сотни доверяли ему безоговорочно, близким врать он не умел. И в его голосе Кононова услыхала отчетливую фальшивинку. «Ах ты, мерзкий типус! – воскликнула она про себя. – Голову мне морочишь?! Скрываешь что-то? Не замешана ли тут женщина?!» Всей своей судьбой она приучена была ничего не оставлять на полуслове. И если возникло вдруг недоверие между ней и молодым человеком (а молодого человека она, безусловно, любила), следовало выяснить все до донышка. Недоговоренность хороша только в романах Хемингуэя (и то они безнадежно устарели). А она желает все знать наверняка. Да так да, нет – значит, нет.

Варя не сочла зазорным позвонить Сименсу. Однако антрепренер сам заговорил про поездку в Яранск и тоже, создавалось впечатление, врал. А когда она задала прямой вопрос, выяснилось, что сам он туда не едет! Да, видать, и его Алексей упредил, вовлек в сети своего вранья!

Тогда, под конец рабочего дня, Варя подумала: если экстрасенс пользуется в отношении нее своими инструментами и в состоянии, к примеру, прочесть при необходимости ее мысли, почему бы ей опять не применить собственные возможности? Те, что дает ей служба? И Кононова снова воспользовалась программой, которая не так давно обнаружила мобильный телефон Данилова на улице Лубянка, в доме два.

На этот раз девушка нашла включенный сотовый своего бойфренда на Пушкинской площади. Что он, спрашивается, там делал? Офис его от Пушки вдалеке. Квартира – тоже.

Не иначе свидание – растравляла себя Варвара. Памятник Александру Сергеевичу – известное место для рандеву. И она решила отправиться туда и взять изменщика с поличным. Но пока собиралась, даниловский телефон (и, очевидно, он вместе с ним) переместился со скоростью пешехода и остановился неподалеку: по адресу Гнездниковский переулок, дом ***. Здесь, помимо большого числа жилых квартир и определенного количества учреждений, помещалось довольно популярное кафе «Выше крыши». В то, что Данилов посещал кого-то на дому или в учреждении, почему-то не верилось, а вот развлекательно-гастрономическое заведение прекрасно подходило для первых шагов по скользкому пути изменщика.

Варя отправилась туда – на метро, оставив авто на стоянке на службе, а не то придется толкаться в центре в пробках, потом искать место для парковки, платить за него немалые суммы.

В самом кафе, куда Кононова вошла спустя полчаса после того, как засекла там Данилова, материализовались ее самые худшие, самые ревнючие видения. Она тут же, от входа, заметила затылок возлюбленного и смешной хохолок, вечно на нем торчащий. Алексей сидел, как положено истинному джентльмену, спиной к входу. А напротив него помещалась, блин, девица: простенько одетая, но с довольно миловидным лицом, и о чем-то с ним, чужим для нее парнем, оживленно беседовала! Чем-то знакомой показалась в первый момент Варе эта особа – и тут она вспомнила: это не кто иная, как Люба! Люба с юга, из лагеря древлян, которая изображала из себя возлюбленную Зубцова! Значит, они за ее спиной (и спиной Зубцова, но это детали) снюхались еще там?! И теперь, как ни в чем не бывало, встречаются?! Так плотно, что Данилов даже не может выкроить время для встречи с ней, Варей?! В глазах Кононовой потемнело. Она отодвинула метрдотельшу, которая пискнула вопросительно: «Вас ожидают?» – и направилась к столику. Она сама не знала, что сотворит с неверным и разлучницей: плеснет в лицо воду или чай (спиртных напитков, Варя успела заметить, на столе не имелось), залепит Алексею пощечину или скажет что-нибудь резкое девице. Однако в тот самый момент, когда она подходила к столику, с противоположной стороны к нему приблизился немолодой усач, лицо которого пряталось в тени бейсболки с длинным козырьком. В походке, а также движении рук незнакомца ей почудилось что-то очень знакомое. Когда мужчина по-хозяйски уселся рядом с Любовью и даже потрепал ее по руке, Варя сообразила: это не кто иной, как Зубцов!

И тогда она разом многое поняла, хлопнула Данилова по плечу и воскликнула:

– Вот так встреча! Кого я вижу! Познакомь меня со своими спутниками!

Тот довольно быстро пришел в себя от неожиданности и сказал:

– А вы ведь с Любой знакомы.

А Зубцов, опережая ее, привстал и учтиво поклонился: «Юрий Петрович Касимов, двоюродный дядя Любови Дмитриевны».

– А я думала, ты на гастроли в Яранск собираешься, чемодан пакуешь, – словно бы не замечая неловкости, возникшей за столом, и смущения, обуявшего Данилова, громко произнесла Варя.

– Я тебе все объясню, но чуть позже, – сквозь зубы проговорил Алексей.

– Да, мы, пожалуй, пойдем, – сказал Зубцов, оказавшийся Касимовым. – Да, Люба? – Он похлопал ее по руке и обратился к молодому человеку: – Рассчитаетесь за нас? – И положил на стол тысячную купюру. – Завтра, как договорились, о’кей? – И они с девушкой встали, причем галантный отставник отодвинул стул и помог ей выбраться.

Мило улыбнувшись, место напротив возлюбленного заняла Варя. Скомандовала: «Закажи мне воды». А когда официант, убирая чашки, оставшиеся от прежних гостей, отходил от столика, молвила, вперившись прямо в глаза экстрасенсу:

– А теперь давай, колись. Что случилось, куда ты едешь и почему?

Данилов

Когда он рассказал Варе свой последний сон – про тундру образца две тысячи тридцать восьмого года, – она отреагировала неожиданно. Он думал, что она будет преисполнена скепсиса и скажет: с какой, мол, стати и с каких это пор мы принимаем решения согласно чьим-то ночным видениям – пусть даже такого проницательного человека, как он? Но глаза девушки вдруг увлажнились. Одна слезинка скатилась по щеке. Варя прошептала:

– Правда? Там был твой сын? Наш сын?

– Да, и он родится у нас с тобой в шестнадцатом году.

– Продолжай.

Он поведал о встрече с Зубцовым и Любой и о том, как они поехали к Кильдееву, которого сначала называли Вурдалаком…

– Как-как? – переспросила она.

– Вурдалак. Не правда ли, удачный оперативный псевдоним? Бездна фантазии и вкуса. А что, он тебе тоже встречался?

– Н-нет… – она была совсем не готова, в отличие от Зубцова, раскрывать тайны комиссии первому встречному, пусть этим встречным и был ее возлюбленный. – Неважно. Рассказывай дальше.

Данилов поведал о полете с Кильдеевым и о том, что видел провал, который оказался точь-в‑точь таким, как в его сне. И закончил:

– Короче, послезавтра мы втроем, с Зубцовым и Любой, едем во второй половине дня, с вещами, в «Домодедово». Там вечером четыре рейса вылетают на Яранск.

Она не сомневалась ни секунды.

– Я еду с вами.

Как бы то ни было, и кем бы ни оказался Зубцов – сектантом, провокатором, сумасшедшим, – и что бы ни видел Данилов в своих снах и «путешествиях» – может, полный бред и лажу, – но она не может упустить этого момента. Их комиссию создали в свое время для защиты человечества от возможной инопланетной угрозы, равно как и от всего неизученного и непознанного. Организация просуществовала больше пятидесяти лет: кушала бюджетные деньги, выслуживала очередные звездочки и защищала совсекретные диссертации. И вот теперь, когда угроза стала очевидной, она, Варя, как представительница этой структуры, просто не может и не должна отойти в сторону!

– И ты поставишь в известность свое начальство?

– Нет. Возьму срочный отпуск. По болезни. И даже Петренко не скажу, куда и почему я еду.

– Слава богу, Варя! У меня как камень с сердца упал, раз ты будешь рядом! А я сначала не хотел тебе рассказывать. Но и не рассказать не мог, понимаешь?

– Понимаю.

– Слишком много мутного вокруг нас в последнее время творится. Эта облава в лагере. И то, что меня схватили с американцем. И угрозы на Лубянке, от Ивана Степановича. Я знаю твоего Петренко – объективно он честный человек. Но можешь ты дать гарантию, что он не работает на кого-то еще, кто против нас и нашего дела?

– Нет, не могу. Поэтому ничего ему докладывать не буду. А твои спутники, я надеюсь, поймут мое присутствие и возражать не станут.

Данилов

На первый же самолет в Яранск, улетавший в четыре часа дня, они с легкостью взяли четыре билета в кассах авиакомпании в «Домодедово». Самый шумный, бестолковый и перенаселенный аэропорт Москвы жил своей жизнью. Среди тысяч улетающих-прилетающих пассажиров они вчетвером выделялись разве что своей походной амуницией. За истекшие двадцать с лишком лет российского капитализма отдыхающие стали отдавать явное предпочтение не палатке-костру-байдарке, а шезлонгу-аниматору-мохито. Однако Варя в старой брезентухе, купленной еще в десятом классе (надо же, прекрасно влезла в нее!), чувствовала себя, как рыба в воде. За спиной – современный рюкзак, на голове – шапка-энцефалитка. Под стать Варе выглядели и Люба, и Зубцов с Даниловым. «Чудны дела твои, Господи! – думал Алексей. – Лет десять я, путешествуя, на гастролях и на отдыхе, ни разу в гостинице ниже четырех звезд не останавливался. А тут, подряд, деревянный домик на турбазе строителей, палатка на берегу реки на Кубани и вот теперь Яранск и, главное, дикая тундра… Что-то нас там ждет?»

На посадку отправились в первых рядах, все вместе. На контроле безопасности отдали разом четыре паспорта. Документ, принадлежащий Зубцову (или Касимову), ничем от других, подлинных, на взгляд Данилова, не отличался. Однако полицейский отчего-то выделил его из прочих, долго листал и хмурился. Зубцов не терял выдержки, перешучивался и со спутниками, и с чином, но потом все приняло дурной оборот. Откуда-то явились еще двое полисменов, старший лейтенант и сержант, хмуро бросили Игорю Михайловичу: «Пройдемте», – и увели. Оставшимся, у которых документы оказались в порядке, ничего не оставалось, как проходить досмотр, а потом околачиваться поблизости от места, где взяли отставника. Данилов преисполнился самыми тяжелыми предчувствиями. Их идейный вдохновитель канул как в воду. Люба, нервничая, нарезала круги в прямой видимости от двери, куда увели ее любовника. Наконец, когда до вылета оставалось двадцать минут и пассажиров стали запускать в самолет, она не выдержала и бросилась качать права. Наконец из дверей, куда посторонним вход был категорически запрещен, появился еще один полицейский – новый, в чине майора, не принимавший участия ни в досмотре Зубцова, ни в его задержании. Он внушительно сказал пару фраз Любе, она порывисто вопросила – тот пожал плечами. Через минуту она вернулась к Варе и Данилову, вся потухшая. Еле сдерживая слезы, сказала: – Я не лечу. Его задержали до выяснения. Когда отпустят, не сказали.

– Полетим вдвоем, – с деланой непринужденностью объявил девушкам Данилов. – Будет у нас подобие свадебного путешествия. – Однако на душе у него заскребли кошки.

Петренко

Утром, едва он пришел на работу, зазвонил телефон ВЧ-связи. Вызвать полковника по нему мог один человек – куратор. Так оно и оказалось.

– Слушаю, Павел Андреевич, – почтительно произнес в трубку Петренко.

Куратор проговорил, не тратя время и силы на приветствие:

– Вчера твоего подопечного, Зубцова, полиция сняла с рейса в город Яранск. Путешествовал под чужим именем, по поддельному паспорту… – начальник сделал паузу, возможно, ожидая, что со стороны полковника последуют комментарии. Но что тут мог сказать Петренко! – Его передали к нам, будем с ним работать. Но ты мне объясни, какого… – матерное слово в устах куратора прозвучало с особенной жесткостью еще оттого, что обычно он редко когда ругался, – да, какого… на тот же рейс зарегистрировалась некая… – куратор пошуршал бумажками, – Кононова? Твоя, кажется, сотрудница? А также некий Данилов, твой подопечный?

«Ах, Варюха! – успел подумать полковник. – Ну овца! Ах негодяйка! Рапорт она, видите ли, написала! Слезно упросила отпустить на недельку! Бабушка, дескать, болеет!» Однако вслух он сказал:

– Они оба продолжают работать по Зубцову, – плох тот начальник, который сдает руководству своих подчиненных. Защищая Варю, он защищал себя. А с ней потом сам разберется.

– А какого… – опять нецензурное слово, – они все вместе в Яранск отправлялись, ты знаешь?!

И тут нечего было сказать Петренко. Нисколечки его не ставила в известность майор Кононова ни о снах Данилова, ни о его «полете» в компании с Кильдеевым – ни о чем. И знать он ничего не мог. Поэтому замешкался, а куратор зловеще подытожил:

– Молчишь? Не знаешь? Да, полковник, рано, видать, тебе еще такой службой, как комиссия, руководить. Как бы тебе, следом за своей Варварой, в Яранск не отправиться. Верхоянским райотделом командовать тебе в самый раз будет!

Куратор

Про систему никто, кроме власть имущих, ничего не знал. О ней не писали в газетах, не делали репортажей по телевидению. Какие-то смутные слухи просачивались, но не более того. Иногда общественность путала ее с Бейдельбергским клубом, иногда – с совещанием «двадцатки» в верхах.

На деле в нее и впрямь входили высшие руководители самых развитых стран, но не только они. А были, напротив, такие лидеры мировых держав, которых туда не принимали.

Начало системе положили в пятидесятые годы президент США Эйзенхауэр и директор ЦРУ Аллен Даллес. Затем туда позвали премьера Англии, чуть позже – Японии, канцлера ФРГ, президента Франции. Генерал де Голль, французский лидер, в шестьдесят шестом, во время визита в Москву, сделал революционный шаг: пригласил в систему руководителя противоборствующего, социалистического лагеря Брежнева. В семьдесят седьмом году, после смерти Мао, туда был принят Китай. Тогда же, в семидесятые, Индия, Пакистан и Австралия.

Страны могли враждовать друг с другом и даже воевать. Однако решения, которые диктовались системой, выполнялись всеми, и выполнялись неукоснительно. Те лидеры, что в нее входили и, главное, дотошно и тщательно осуществляли все ее решения, даже самые, казалось бы, мелкие и малозначительные, процветали и правили долго и счастливо. И государства при них широко шагали по пути прогресса, а граждане в большинстве своем были довольны властью. Те же, кто артачился и желал идти своим путем, рулить по собственному разумению, либо отстранялись от власти в результате народных волнений, либо гибли. Так случилось с президентом Кеннеди, который, вопреки воле системы, мечтал распространить американскую (читай – человеческую) экспансию на Луну, Марс и ближний космос. Так подточили власть генсека Горбачева, который хотел реформировать советский строй, но не уничтожать его и сохранить СССР в ряду великих держав.

И вот теперь куратор исполнял последнее по времени веление системы – казалось бы, ничтожное в сравнении с судьбами империй и держав: пресечь деятельность предателей, а именно русского полковника в отставке Зубцова и американца Макнелли.

Павел Андреевич знал: веление системы следует выполнять с буквальной точностью. Сказано пресечь – значит, надо схватить и изолировать. Сказано было бы уничтожить – он бы уничтожил. Ну, с Зубцовым и Макнелли все в порядке. Первый сидит, второй… Вот со вторым неувязочка вышла… Но, наверное, ничего страшного – всегда лучше перестараться, чем недоделать.

А вот с последователями завал. Данилов и Кононова, коль скоро они планировали улететь вместе с Зубцовым в Яранск, – явные последователи двоих отщепенцев, кто ж еще? Значит, их деятельность тоже требуется пресечь.

Но, с другой стороны, томило любопытство. Простое человеческое любопытство: а зачем они, эти двое, в Яранск засобирались? Что они там потеряли? Что им там нужно?

Павел Андреевич посмотрел на часы: девять утра по Москве, в Яранске уже три часа дня. Эта парочка туда не только долетела (самолет приземлился в шесть утра по местному), но и могла натворить там бог знает чего. Куратор открыл справочник: какой там ВЧ-телефон у начальника областного управления тайной полиции?

Петренко

Варвара трубку не снимала, а телефон ее находился не в Москве и не в Питере, куда она вроде бы отпросилась уехать. Та же программа, которой пользовалась Кононова для поиска Данилова, засекла, по заданию Петренко, ее мобильный в пяти тысячах километров от обеих столиц – в Сибири, в областном центре Яранске.

Вскоре он начал двигаться на северо-запад, и с довольно высокой скоростью, а потом вышел из зоны приема.

Варя

Они летели в Яранск навстречу солнцу, и ночь для них практически так и не началась.

Однако Алеша сказал: «Нам надо поспать, впереди длинный день». Варя возмутилась: «Я не засну!» Да и как уснешь тут, в тесном авиакресле, в семь вечера по московскому времени! Но Данилов взял ее за руку, заставил откинуться и закрыть глаза, а потом начал нашептывать. Ничего особенного, обычный самогипноз или йоги: «Твои руки теплеют… Теплеет левая рука, правая… Теплеют ноги… Все мышцы расслабленны…» И что вы думаете? Видимо, ее спутник недаром таким спросом у пациентов пользовался и немалые деньги за визиты брал. Тембр голоса у него, что ли, особенный? Интонация? Как бы то ни было, через пару минут Варя спала. А когда проснулась, самолет начал снижаться перед посадкой в Яранске, и девушка чувствовала себя так, словно прекрасно проспала добрую ночь в своей роскошной московской постели: бодро, свежо, молодо!

Она открыла шторку на иллюминаторе и принялась смотреть вниз. Под крылом не было ни малейшего следа человечьего присутствия – словно они на неизученную ненаселенную планету приземлялись. Только лес, лес и лес. Зеленый, красный, коричневый, рыжий. Иногда речушка или озерцо, другое, третье. И ни домика, ни дороги, ни вспаханного поля или линии электропередач. Тайга. Глушь.

Наконец показался город. Предместья, особняки, многоэтажки. Дороги, по ним ползут автомобильчики. И все это на берегу могучей, полноводной, девственной реки, по сравнению с которой даже Волга покажется речушкой. Самолет стал делать коробочку, со всех сторон демонстрируя им город, отвоевавший у природы каких-нибудь двадцать-тридцать квадратных километров.

Лайнер пошел на посадку, и Данилов снова взял Варю за руку. Она знала, что не должна быть здесь, лететь сюда, что она совершила серьезнейший дисциплинарный проступок. Ее побег рано или поздно вскроется, и ее накажут. Но все это казалось таким мелким по сравнению с тем, что она находилась рядом с Алешей, они мчались куда-то вместе, и впереди их ждали события, одно предчувствие которых будоражило кровь, словно пузырьки шампанского!

Данилов

Здание аэропорта в Яранске оказалось очень современным, стильным и чистым. Правда, багаж подавали, как обычно в российских аэропортах, целую вечность. Зато удалось выпить по двойному эспрессо из автомата и пробудиться к новому дню – по московскому времени все-таки была глубокая ночь, Данилов в это время привык ложиться.

Наконец они вышли с рюкзаками на площадь. Погода после мягкой столичной осени казалась почти зимней. Солнце светило ярко, но градусник показывал стойкий «минус». Данилов спросил у таксиста, предлагавшего свои услуги:

– Вы знаете, где здесь аэроклуб?

– Ну, – ответил тот.

– Поедем туда?

– Ну.

Тут только Алексей сообразил, что «Ну», – здешний эквивалент «Да».

Закинули в багажник рюкзаки, поехали.

Панельные пятиэтажки здесь стояли такие же, как где-нибудь в Конькове, только гораздо более облупленные, и все опирались на небольшие, полметра вышиной, ножки – вечная мерзлота. По той же причине коммуникации тянулись по верху, причудливыми мостами пересекая дороги. Достаточно скоро, окраинами города, они дорулили до аэроклуба. Поездка обошлась в страшную сумму – аж в триста рублей.

На краю зеленого поля стояли два самолета «Ан‑2» и два вертолета: могучий отечественный «Ми‑8» и стильный американский четырехместный «Робинсон». «Вот что нам нужно», – воскликнул Данилов, кивнув на «американца», и они вошли в тихий, казавшийся необитаемым сарайчик с надписью «Аэроклуб».

Варя

Чем хорош капитализм отечественного розлива (и тем же самым он плох), что за деньги, в принципе, у нас можно купить все, что угодно. Нужен тебе вертолет напрокат – пожалуйста, будет тебе вертолет. Только бабки гони.

Однако Варя не забывала, что и личный фактор в отечестве значит, ох, немало. Сколько на ее памяти встречалось исполнителей самых разных мастей, от уборщиц и водопроводчиков до докторов наук, которые отказывались от самых супервыгодных предложений! Просто потому, что лень было трудиться. Или неохота. Или душа не лежала к заказчику.

Поэтому с начальником аэроклуба (он, слава богу, оказался на месте) им с Даниловым следовало не просто договориться – его надобно было еще и очаровать. Или сделать своим союзником, или заинтриговать – выбор стратегии зависел от того, что за психотип окажется у начальника и как он себя поведет в первые минуты общения.

Руководителем клуба оказался корпулентный мужчина чуть старше их с Алексеем – лет тридцати семи. Выглядел он высоким или даже огромным – в точности не разобрать, потому что восседал товарищ за столом и ни разу за весь разговор не поднялся. Был он с залысинами, очень коротко стрижен или даже скорее брит. Одет в белый спортивный костюм, под которым топорщилась черная водолазка.

Исходя из увиденного, Варя сразу уступила право вести все переговоры Данилову. Подобного рода бруталы обычно слабо воспринимают в качестве делового партнера женщину. Она для них преимущественно представляет собой или досадную помеху, или сексуальный объект. Вот и этот господин, едва увидел ее стать, пусть и затерянную под свитером и курткой, сразу очами засверкал, а тестостерон у него чуть с губ не закапал. Получалось, что начальник аэроклуба подпадает под один из самых примитивных разрядов разработанной ею мужской типологии: самец обыкновенный. На этом следовало сыграть. И она кокетливо полуулыбнулась хозяину кабинета. А Данилов сразу начал рубить сплеча:

– Здравствуйте. Мы бы хотели взять у вас напрокат вертолет. Например, «Робинсон». Можно?

– Ну, в принципе, конечно, да. Но это смотря куда вы хотите лететь.

– В одно место, километрах в трехстах от города. Мы покажем, куда конкретно. Там вы нас оставите, а на следующий день заберете.

– Триста километров, говорите? А что за точка?

– Просто точка. Посреди тундры.

– А зачем вам?

Данилов интерес мужика к Варе почувствовал и оттого стал с ним мериться… скажем так, силами. Заговорил напористо, словно он хозяин всего – и положения, и Вари. Какие они, право, предсказуемые, эти мужчины! Какие скучные!

– Я бы мог ответить просто: присралось (прости, Варя, за грубое слово). Но из уважения к вам и к вашей работе объясню: там зафиксировано падение метеорита. Мы с коллегой хотим оказаться в этом месте и посмотреть, что там от него осталось. Ну как, летим?

– Вы наши расценки знаете?

– Нет. Огласите, пожалуйста.

– Триста «кэмэ» говорите, по прямой? Значит, на «Робине» лететь часа полтора. Округляем до целого, получается два. И два назад. Итого четыре. И забирать вас еще четыре. Итого восемь. Один вертолето-час на «Робинсе» у нас стоит пятьдесят пять тысяч рублей. Итого, получается четыреста сорок. Скидка десять процентов, для ровного счета – четыреста тысяч.

– Потянем, – Данилов эффектно вытащил из внутреннего кармана пачку пятитысячных купюр в банковской упаковке. Повертел в руках. Глаза мужчины алчно загорелись. Недаром Варин бойфренд вчера с утра в Москве свои счета закрывал, наличные получал.

– Когда хотите лететь?

– Прямо сейчас.

– О, ну что вы! Это невозможно.

– Да бросьте! Все возможно, если оплачивается, – возразил Алексей.

– Машину надо сперва проверить. Заправить. Потом составить и подать план полета. Нет, самое раннее завтра. Или даже послезавтра.

– Давайте сэкономим время. Сколько вы хотите получить надбавки, чтобы мы улетели сегодня?

– Вы поймите, у меня техник, он же второй пилот, отпросился, они с женой на участке картошку копают, не могу я так просто его сдернуть!

– Можно я повторю вопрос? Сколько вы хотите? Чтобы сдернуть техника? Чтобы утвердить план полета? Прямо сегодня? И полететь?

– Борзые вы, москвичи, я посмотрю!

– А с чего вы взяли, что мы москвичи? – вдруг вмешалась в разговор Варвара. Свою реплику она почти пропела, при этом поигрывала косицей, поводила по губам. Прием, усвоенный в седьмом классе средней школы, действовал на так называемый сильный пол безотказно. Сработал он и на этот раз. Глаза начальника аэроклуба вспыхнули еще ярче, чем при виде пачки пятитысячных. Примитивные они создания, мужчины, что там говорить!

– А кто еще, кроме москвичей, так деньгами швыряется? – резонно заметил хозяин кабинета. – Были тут у меня ирландцы. Казалось бы! Тоже нация широкая, кирнуть больше нашего любят. Так они тут у меня каждый еврик отжимали. – И перевел свой взгляд на Данилова. – Давай пол-лимона за все про все, для ровного счета.

– Четыреста пятьдесят.

– Тоже ирландец, что ли? Ладно, по рукам. Только все деньги вперед. За оба рейса.

– А если вы нас там, в тундре, забудете? Нет, половину сейчас, половину по прилете.

– Черт с тобой. Договорились. Давай бабло, надо будет заправщику платить.

Данилов выложил на стол из внутреннего кармана куртки четыре пачки пятитысячных. Вскрыл и отсчитал еще полпачки.

– Меня зовут Сабуров Анатолий, – представился руководитель аэроклуба. – Сам с вами полечу. Но техника все равно с собой возьмем. – Деньги он немедленно спрятал в несгораемый шкаф в углу.

И машинка завертелась. Сразу же был составлен и отправлен в инстанции план полета. Стали вызванивать с участка техника и вызывать заправщика.

Алексей остался на аэродроме контролировать процесс, а Варя схватила такси и бросилась по магазинам. То, что они договорились об экспедиции прямо на сегодня, было огромной удачей. Но и подготовиться к ней следовало в экстренном порядке.

Цены в яранских магазинах оказались шокирующими: в два, а то и в три раза выше, чем в Москве. Вспоминая свой походнический опыт, Варя приобрела десять банок тушенки, две палки сухой колбасы, две буханки хлеба, бутылку подсолнечного масла, три бадьи питьевой воды и три бутылки водки.

Все возможные компоненты взрывчатки остались в рюкзаках Зубцова и Любы. Поэтому пришлось зарулить в хозяйственный магазин. Там девушка купила десятилитровую канистру и попросила таксиста заехать на заправку. Предыдущими ценами она была подготовлена к тому, что стоимость бензина окажется выше, чем в столице, однако приятным сюрпризом стало то, что в сравнении с другими товарами горючка была дороже ненамного: стоила «всего» сорок три рубля. Но второе поразительное открытие заключалось в том, что в продаже имелся бензин с октановым числом семьдесят шесть – восемьдесят, какового в Первопрестольной она лет пятнадцать не видывала. Справедливо рассудив, что для их целей качество горючего значения не имеет, девушка заполнила канистру самым дешевым топливом, заплатив за него столько, сколько в Белокаменной требовали за «девяносто пятый».

Когда она вернулась на аэродром, все было готово к полету. Издалека выглядящий крошечным, словно стрекоза, «Робинсон» оказался при ближайшем рассмотрении стильным, словно «Мерседес», и удобным для пассажиров. Техник, он же второй пилот, был невысоким интеллигентом лет пятидесяти с печальными и какими-то измученными, почти больными глазами. В сравнении с начальником аэроклуба, оказавшимся в вертикальном положении просто огромным, он выглядел малышом. Новый персонаж вымучил грустную улыбку и представился: «Ефрем».

Двое пилотов заняли передние сиденья. Варя и Алексей устроились сзади. Рюкзаки, бадьи с питьевой водой и канистру с бензином, замаскированную сумкой защитного цвета, надежно принайтовали позади себя. Наконец взлетели.

Аэродром быстро уменьшился в размерах. Город уплыл вбок. Довольно скоро пригородные возделанные поля, две автодороги и одна линия электропередач исчезли из вида. Началась сплошная, не нарушаемая никаким вмешательством человека тайга. Насколько турбаза, на которой они жили на берегу Черного моря, казалась диким местом в сравнении с Садовым кольцом столицы, во столько же раз более девственной выглядела здешняя природа рядом с той бухтой. Казалось, человек вовсе никогда не ступал в здешние леса – наверное, так оно и было, и от одной этой мысли становилось жутко.

Они мчались на запад, солнце било прямо в глаза, и Варя машинально отыскала в кармане куртки футляр и нацепила солнечные очки. Небо было ослепительно-синим, лес простирался внизу, под ними, и был он по-осеннему желто-зелено-красно-коричневым. Иногда попадались зеленые блюдца полян и голубые глаза озер. А вскоре леса кончились, и начались обширные ровные пространства, покрытые мелким кустарником или мхом. Кое-где они сменялись низкорослыми деревьями – лесотундра.

– Как ты думаешь, – крикнула Варя прямо в ухо Данилову (шлемы с микрофонами им вертолетчики не дали), – мы найдем то, что ищем?

– Ты, наверное, хочешь спросить, – проорал он в ответ, – правда ли то, что я увидел?

– И это тоже, – кивнула она. – Согласись, три первых твоих сна показывали не реальность, а возможные варианты. Причем так и не осуществившиеся. Почему и этот не может быть неправдой?

– Потому что я так чувствую. И еще потому, что Кильдеев видел то же самое.

– Но, может быть, ты просто навел на него свой образ? – возразила Варя, но в глубине души она понимала: Алексей прав, и они сейчас летят на схватку со всемирным и надмирным злом. И его надо победить сейчас, покуда оно еще не возросло и не стало непобедимым. И от того, что им предстояло, под ложечкой ощутимо сосало. Попросту говоря, ей было страшно. И по сравнению с этим чувством совсем мелким казался, например, страх перед гневом Петренко – он раза четыре звонил ей, покуда они были в Яранске, но она не брала трубку, а потом они покинули зону приема.

Варя и Данилов

Сверяясь с джи-пи-эс-навигатором, летчики вышли в заданный район. Данилов хлопнул пилота по плечу:

– Ищем отверстие в земле, овальной или круглой формы! Диаметром от тридцати до ста метров. Возможно, края оплавленные.

Услышав про оплавленные края, Варя послала возлюбленному удивленный взор. Он наклонился к ней:

– Так ведь метеорит же!

Вертолетчики поднялись выше, а потом принялись описывать круги. Данилов вперился в землю. Равнина, покрытая лишайниками и кое-где низкорослыми деревьями, была точь-в‑точь из его сна, только безо всяких более поздних человечьих сооружений типа колючей проволоки, вышек и военного городка. И дай бог, чтобы они не появились!

– Где-то здесь! – прокричал он пилоту.

И – вот оно! Они оба, и Алексей, и Варя, увидели провал в земле. Дыру с неровными краями. Она была и впрямь овальной формы, как во сне, с бо́льшим диаметром метров в пятьдесят и меньшим в тридцать.

– Здесь! Здесь! – закричали оба.

– Садимся, – скомандовал Данилов. – Выбирайте площадку в стороне, метрах в трехстах.

Однако пилот заинтересовался и решил сделать кружочек над самым провалом. Варя достала сотовый телефон и начала фотографировать. «Хоть будет чем перед Петренко оправдываться, – мелькнула мысль. – Необычнейшее явление природы. Разве не ради изучения (и противоборства им) комиссию создавали?» В какой-то краткий момент стало видно дно провала. Оно было безводным, песчаным, но девушке показалось, что в самой его середине она заметила небольшой – метров пяти в поперечнике – отливающий металлом предмет. Она наклонилась к уху Данилова, чтобы спросить, заметил ли он что-нибудь, но в этот момент вертолет резко тряхнуло, и ей показалось, что они падают. Будто в чудовищную воздушную яму попали! Или кто-то невидимый, но страшно сильный, схватил геликоптер невидимой рукой и с силой потащил по направлению к земле! Падение длилось две-три секунды, земля налетала все ближе, они вот-вот должны были в нее врезаться! Звук моторов затих, а вертолетчики, даже если что-то предпринимали, чтобы выправить положение, результата не достигли. Машину потянуло куда-то в сторону от провала, она летела носом вниз и вперед, и столкновение с твердой поверхностью тундры казалось неминуемым. Но в последний момент – наверное, пилот постарался, а может, ослабла хватка невидимой гигантской руки – геликоптер выровнялся и даже, казалось, совершил усилие, чтобы взлететь. Однако ускорения, направленного вверх, не хватило, машина снизилась слишком фатально и через секунду врезалась в землю.

Столкновение оказалось сильным. Варю ударило снизу, подбросило, ремни безопасности натянулись и изо всех сил ударили по ребрам. Но они не порвались, и тело не порвалось, как показалось ей в самый первый момент. Лязг ломающегося о землю железа казался нестерпимо громким, но ничего не взорвалось, не загорелось. Пилот сорвал шлемофон и обернулся к пассажирам: «Живы?! Быстро из машины!» И он расстегнул ремни, распахнул дверцу и первым вывалился на землю. За ним последовал техник, а потом и Варя с Даниловым.

К счастью, все оказались целы, только кости таза, и копчик, и ребра у девушки ныли, и она понимала, что настоящая боль придет позже, когда сойдет на нет адреналин в крови.

Вертолет пострадал сильнее, чем люди. Обе посадочные лыжи были переломаны. Геликоптер лежал на брюхе, и главный винт неохотно заканчивал свое вращение.

– Что это было? – спросил Данилов у пилота.

– … его знает! – ответил тот и добавил длинную нецензурную тираду. А потом с горечью простонал: – Такую машинку загубили!

Винты перестали вращаться. Пилот и техник обошли геликоптер кругом. Повреждения оказались даже сильнее, чем представлялось на первый взгляд. Весь низ кабины был смят, и нос слегка зарылся в землю. Однако горючее ниоткуда не подтекало, и Варя сделала вывод, что взрыва можно не бояться.

– Что, ребята, палатку вы с собой взяли? – с отчаянной лихостью вопросил первый пилот. – Боюсь, нам вчетвером в ней придется надолго поселиться.

– Не бэ, Трофимыч, – возразил второй пилот. – Ща дадим по рации SOS, прилетят, вывезут нас отсюда.

– «Вывезут»! – с горечью передразнил первый. – Тебя-то, может, и вывезут, и туристов вон тоже – а я куда от машины денусь? Она на мне висит! А тут чинить не перечинить!

– Тем более давай разгружаться.

А между Варей и Даниловым тем временем шел свой диалог:

– Ты цела?

– Да вроде. Руки-ноги да. Ребра болят.

– Да, повезло нам. Могло быть хуже.

– Ага, повезло, – усмехнулась девушка. – Как утопленникам. – И она отправилась к вертолету – выгружать свой рюкзак. Старое походное правило: что бы ни случилось, за собственные вещи, прежде всего, отвечаешь ты сам.

Пилот залез в кабину. Сел в свое кресло. Пощелкал тумблерами. Пробурчал:

– Связи нет. Рация сдохла. И «спутник» сдох. От зараза!

И в гневе потряс кулаками, кроя в бабушку и в душу мать, ничуть при этом не стесняясь Варвары. Затем выскочил из кабины и прорычал:

– Пойду, гляну хоть, какая сволочь нас сбила, – и быстрым решительным шагом отправился к провалу. Ни Варя, ни Данилов не успели его остановить.

* * *

Полковнику Кротовину, начальнику Яранского управления тайной полиции, даже в страшном (или сладком) сне не могло присниться, что ему вдруг позвонит по ВЧ сам Сухотин! Павел Андреевич! Павла Андреевича полковник знал лишь понаслышке, и тот пребывал где-то высоко-высоко, в горнем безвоздушном пространстве, рядом с президентом. Кротовин о подобных высях не мечтал и туда – чур меня, чур! – не стремился. Он плотно, обеими ногами, стоял на земле и мечтал только о том, чтобы спокойно доскрипеть полтора года до пенсии, когда можно будет поселиться в особнячке, загодя купленном у самого синего Черного моря на имя старшего сына-бизнесмена. А тут мерное течение чекистских буден и налаженный поток идущей снизу вверх информации и (главное) денежных средств вдруг вспарывает звонок от столь важного человека! Есть от чего затрепетать! Хотя приказ, полученный от Павла Андреича, вроде поступил несложный, но сам факт его прихода с такого верха невольно вгонял в дрожь.

Распоряжение гласило: задержать двоих столичных деятелей, которые прибыли сегодня в Яранск. Ни в коем случае не допрашивать. Переправить под усиленной охраной в столицу. Казалось бы, делов-то! Говна пирога! Но Павел Андреевич даже в лапидарном разговоре успел подчеркнуть, что граждане непростые. В копиях их оперативных дел, немедля вслед за разговором пересланных из Центра, вместе с фотографиями значилось: первая, Варвара Кононова, майор тайной полиции (именно так легендировались работники комиссии). Возможно, вооружена. Владеет боевыми искусствами. Второй, Алексей Данилов, один из доказанных экстрасенсов, однажды совершал побег из-под стражи.

С подобными объектами, столичными штучками, следовало держать ухо востро. Очень даже запросто можно было на каждом из двух запалиться, не оправдать высокое доверие, оказанное Павлом Андреевичем.

Кротовин поднял все управление в ружье. Две опергруппы отправил в аэропорт. Еще одну – шерстить все яранские гостиницы.

Самолет из Москвы прибыл в шесть утра по местному времени. Звонок Кротовину от Сухотина поступил только в пятнадцать десять. Девять часов опоздания! Поэтому уже в пятнадцать тридцать оперуполномоченный тайной полиции, работающий в аэропорту Яранска, получил личный приказ полковника. В пятнадцать сорок он начал опрашивать бригадира таксистов, базирующихся у входа в аэровокзал.

Бригадир крышевался обычной криминальной полицией, однако и полиции тайной поставлял, от греха, не только информацию, но и толику денежных средств. Поэтому в разговоре с опером он был настроен на деятельное сотрудничество, однако сам подозрительных москвичей не видал. Принялись опрашивать, лично и по мобильнику, рядовых таксистов, работавших под бригадиром. Тут на аэродром прибыла опергруппа и своим появлением привнесла атмосферу бардака, лихорадки и суеты. Сотрудники стали отсматривать записи камер видеонаблюдения. Обнаружили, что разыскиваемые и впрямь вышли с утреннего рейса и получили багаж. Появилась, стало быть, информация, во что они одеты. Но только в шестнадцать тридцать аэродромовский опер отыскал того шофера, что отвозил искомых парня и девку. Куда вез? Как оказалось, в аэроклуб.

Опергруппа свернулась в аэропорту и помчалась на аэродром для местных вылетов. Прибыли туда в семнадцать ноль-ноль. Быстро опросили всех, кто оказался в офисе. Выяснилось, что да, оба подозреваемых вылетели еще в двенадцать часов тридцать минут на вертолете «Робинсон» американского производства. Пилотировал геликоптер начальник аэроклуба Анатолий Сабуров. Вместе с подозреваемыми в полет отправился также техник Ефрем Конев. Согласно полетному плану, намечалась посадка в трехстах километрах к северо-западу от Яранска, а затем возвращение в аэропорт базирования. Вернуться «вертушка» должна была, по плану, как раз в семнадцать часов. Однако в означенный срок вертолет не появился, и связи с ним не было.

Тем временем наступило темное время суток. Малая авиация по темноте в Яранской области не летала. Приняли решение, доложенное полковнику Кротовину и им одобренное: на точку, где высадились подозреваемые, вылететь завтра, с рассветом. Полковник Кротовин скрепя сердце (давненько он не принимал участия в настоящей оперативной работе) командующим операцией захвата назначил себя.

Варя и Данилов

Провал зиял от них метрах в трехстах. Пейзаж вокруг Данилова был странно знакомым – можно сказать, родным, после его последнего сна и совместного «полета» с Кильдеевым: лысая поверхность с редкими низкорослыми растениями. Вот только израненный вертолет, уткнувшийся носом в тундру и почти до земли опустивший свои винты, не появлялся ни во сне его, ни в «путешествии». И Вари в походном облачении не было тогда рядом, как и обоих пилотов.

А здесь, в реальности, командир, озверевший от того, что загублена машина и не работает связь, выскочил из геликоптера и бросился к провалу. Алексей не успел остановить его, предупредить. Только вспыхнула робкая мысль: «Авось обойдется?» И сразу сменилась тоскливым: «Нет, не обойдется!» И тогда он бросился следом за вертолетчиком, крича:

– Стойте, стойте!

Тот шагал по направлению к провалу быстро, не оборачиваясь.

– Стойте!

Алексей настиг и схватил его за плечо. Тот, не оборачиваясь, откинул его руку:

– Да пошел! – и продолжал шагать.

– Не надо ходить туда, это может быть опасно! – в отчаянии крикнул Данилов, еще раз догнал пилота и стиснул сзади обеими руками. В досаде и каком-то нечеловеческом упрямстве вертолетчик тряхнул плечами, высвобождаясь от захвата и не останавливаясь ни на секунду. Он был гораздо крупнее молодого человека: здоровый, кряжистый мужчина под два метра ростом. Один на один Алексею было с ним не совладать, а для того чтобы применить экстрасенсорные техники, требовалось войти с ним в контакт, хотя бы в зрительный, и нужно было пространство, настрой и минимум минута времени – а его не было. Оставалось уповать на свое собственное упрямство: может, он физически все-таки остановит вертолетчика? Или вдруг у того проснется благоразумие?

– Да остановитесь же! – гаркнул Данилов еще раз. – Там опасно! – Он опять догнал пилота и цапнул рукой за плечо. При этом с ужасом отметив, что до края провала остается метров двадцать, не больше. В любом случае, не следовало им здесь так свободно расхаживать. Однако в ответ он не только услышал привычное: «Да отвяжись ты!», но и почувствовал удар кулаком в лицо, прямо в нос. Нет, вертолетчик не отмахнулся раздосадованно и не случайно въехал Данилову – это был расчетливый и точный удар (насколько может быть расчетливым и точным спешащий и вроде бы разгневанный человек). А может, тем самым летун вымещал на пассажире свою злобу и досаду за потерянную машину: дескать, все из-за тебя! Да еще под ногами путаешься, мешаешь моему куражу!

Боль была сильной и ошеломительной. Еще сильней, чем от падения вертолета. Данилов остановился. В первый момент перед глазами сгустилась красная пелена, раздался звон в ушах, но потом болевые ощущения почти прошли, и он пощупал нос: вроде кровь не полилась. Теперь он продолжал следить за обидчиком сзади, больше не предпринимая попыток остановить его.

Вот тот достиг края провала. Нет, до самого края оставалось три или четыре шага, и вертолетчик все-таки умерил свою лихую поступь и начал хотя бы шагать осторожно. «Края могут обвалиться, и это самое безобидное из того, что может случиться», – подумал Данилов, а следующей его мыслью стало: «Я как сглазил! Накаркал!» Потому что в этот самый момент что-то черное вынырнуло со дна провала, а потом просвистело – промелькнуло, и пилот дернулся и схватился за лоб. Еще несколько мгновений он простоял так, не отрывая от лица обеих рук, а затем вдруг развернулся и пошел в противоположном направлении – к раненому вертолету. Обратно он двигался если не с той же решительностью, как в прямом направлении, то все равно достаточно целеустремленно.

Поравнявшись с Даниловым, он махнул ему рукой: «Пойдем!»

Лицо Анатолия странно переменилось. На нем уже не было ни следа гнева или досады – чувств, которые переполняли пилота, когда он мчался к провалу. Теперь лицо его выражало лишь непреклонную, несокрушимую волю. И, казалось, вертолетчик напрочь забыл все, что творил минуту назад, включая удар в лицо Алексею.

И еще нечто странное появилось на его челе. Нечто, о чем упоминал в своем рассказе Зубцов. Поэтому Данилов предпочел не останавливать его – пока. И не выяснять с пилотом никаких отношений – опять-таки, покамест.

Они вдвоем вернулись назад к вертолету. Варя стояла у сваленных в кучу вещмешков и сумок. Техник сидел в кабине, в своем кресле, и пытался то ли наладить связь, то ли починить радиомаяк.

– Ефрем, – окликнул его командир, – а ну вылазь!

– Зачем? – спросил второй вертолетчик.

– Я тебе сказал, вылазь! Разговор есть.

– Ну ладно, – пожал плечами помощник. Он выглядел гораздо более покладистым, чем командир, да и вел себя соответственно. Так обычно и бывает среди тех, кто работает (или живет) в паре. Один ведущий, он отдает приказы (порой не совсем правильные или совсем неправильные). Второй покорно их выполняет – и лишь иногда бунтует. Впрочем, Ефрем выглядел и был человеком уступчивым. Чтобы он взбунтовался, его следовало разозлить гораздо сильнее, чем теперь. Поэтому он выпрыгнул из вертолета и направился к начальнику. А тот совершил странный маневр – сначала Данилов не понял его смысла, а потом, когда уразумел, было поздно. Командир обошел всех троих спутников и встал спиной к вертолету, к своему собственному креслу. Варя, Данилов и Ефрем оказались в группе – они стояли, глядя на первого пилота словно бы с вопросом, что он еще выкинет. А тот не заставил себя ждать. Проговорил безапелляционно:

– Отсюда надо уходить. Всем. Срочно. Идем налегке, берем лишь самое необходимое. Туристы, – обратился он к Варе с Даниловым, – вы немедленно перепакуйте свои мешки и выбросьте весь ненужный хлам. Выступаем прямо сейчас.

– С какой это радости? – буркнул техник. Бунтовать против начальника аэроклуба у него кишка была тонка, однако выказать собственное, несогласное мнение пороху хватало. – Зачем идти? Ведь нас будут искать. Починим телефон спутниковый или рацию. Да, в конце концов, у нас в полетном плане значатся координаты высадки. Надо оставаться у вертолета. Сюда за нами прилетят.

– Здесь оставаться больше нельзя, – столь же ультимативно молвил командир. – Пора идти.

– Идти? Куда? – Ефрем выглядел самым ошеломленным из всех троих. Вероятно, он хорошо знал своего пилота и не предполагал за ним подобного поведения. Однако он еще не понимал, что, побывав на краю провала, Анатолий Сабуров изменился. Возможно, необратимо.

– Мы идем назад, в Яранск.

– Ты что?! Больше трехсот километров по тундре? По лесам и болотам?

– Я сказал, здесь оставаться больше нельзя!

– Да почему же? Почему?

– Это опасно. Опасно для всех нас.

– Почему?

– Я не могу вам ничего объяснить. Я просто знаю. Идем.

Теперь Сабуров выглядел не просто волевым командиром, каковым он казался еще каких-нибудь пару минут назад. Сейчас в его глазах блистала настоящая сумасшедшинка.

– Путь до Яранска предстоит долгий, тяжелый, опасный, – начал свое камлание Данилов. Он постарался установить контакт с первым пилотом, встретиться с ним глазами – и понимал, что тот все время соскальзывает у него с крючка, понимания между ними никак не возникает. Однако он все-таки продолжал заговаривать зубы командиру, надеясь, что как-нибудь добьется своего. – Идти нам триста километров по прямой, а это, как минимум, неделя пути. По полному бездорожью. По тундре, болотам, диким лесам. Это намного опаснее, чем оставаться здесь.

Все попытки экстрасенса вразумить вертолетчика оказывались бесполезными.

– Не хотите идти? – нехорошо осклабился командир. – Ну, тогда… – И он очень быстро нырнул в кабину, залез под свое кресло, а секунду спустя появился уже с пистолетом в правой руке.

– Я и не знал, что он у него с собой, – почти не открывая рта, проговорил, наподобие театральной реплики в сторону, Ефрем.

– Боевой? – так же, в четверть голоса, прошептал Данилов.

– Газовый, переделан под боевые патроны. Если что, убьет.

А командир нес свое, для убедительности помахивая оружием:

– Тот, кто через минуту не начнет сборы, а через пять минут не выступит вместе со мной, будет расстрелян здесь, на месте, как трус и предатель.

– Ты как-то круто забираешь, – проворчал техник.

– Что?! – зверино рыкнул на него начальник. – Перечить мне?! Ща пулю в лоб схлопочешь! Ну-ка, быстро, взял личные вещи и шагом марш!

– Да-да, – примиряющим тоном сказала Варя. – Конечно, мы все идем, прямо сейчас выступаем. Только позвольте нам, действительно, как вы говорите, перепаковать свои вещи.

– Действуйте. Быстро, – скомандовал Сабуров.

Варя искоса на него глянула. Она была уверена, что пилота с его мысли не сшибить. И если не оказать ему противодействие, он будет стоять на своем. И погонит их, через болота, тундру и леса, по бездорожью, назад в Яранск. И в то же самое время она, как и все остальные, прекрасно понимала, что тащиться пешком в областной центр – безумие, махровая глупость и настоящий бред. Нужно всем оставаться здесь, у вертолета, и ждать спасения. Она бросила короткий взгляд на Данилова и поняла, что тот – здесь и экстрасенсом никаким не надо быть – думает то же, что она. И еще поняла, что действовать надо сейчас, немедленно, не откладывая в долгий ящик и не ожидая у моря погоды – начальник аэроклуба не изменится. И она постаралась ретранслировать эту мысль возлюбленному.

А когда наклонялась к своему рюкзаку, то, не доверяя телепатическим способностям, сделала знак Данилову и Ефрему – мол, будьте готовы. Первый еле заметно кивнул, а понял ли второй, она не разобрала.

И закопошилась в своем вещмешке. Сверху, закутанные в спальник, очень удачно лежали, горлышками кверху, три бутылки водки, купленные перед вылетом в Яранске. Она взяла за горлышко одну из них.

Варя, пока работала в комиссии, дважды в неделю ходила на занятия по боевому самбо. Там ее учили: если стало ясно, что договориться не удастся, надо не длить ситуацию, а нападать тут же, выбрав наиболее подходящий момент. И бить неожиданно, первой.

Идти триста верст по совершенно диким сибирским местам она не собиралась. Да, возможно, и сам командир в глубине души не хотел. Просто был запрограммирован на столкновение, на конфликт и потихоньку накалял градус. Следовало лишить его инициативы и права первого хода. Рискнуть.

И Варя рискнула. Она быстро выхватила бутылку и коротким движением метнула Сабурову в голову. Бросок оказался точен, бутыль летела прямо в лоб первому пилоту – но тот проявил нечеловеческую реакцию и уклонился. Сосуд просвистел у него буквально рядом с виском, тяжело грохнулся о вертолетную кабину и, как ни странно, не разбился. Зато во время своего маневра уклонения командир выстрелил. Слава богу, он не держал никого из троих на мушке, да и дернуться ему пришлось, поэтому пуля ушла в сторону. А Данилов в тот же момент нырнул здоровяку командиру в ноги – прекрасно он понял Варин знак. Дернул за ножищи в кроссовках и опрокинул мужика на спину. Хлопнулась о землю его рука с пистолетом. А сверху – он тоже распознал по кивку девушки, что что-то готовится, да и сам оказался неробкого десятка – на Анатолия бросился техник. Прижал его руку с пистолетом к земле, вывернул оружие, отшвырнул.

Однако противник был явно сильнее каждого из троих, да еще ярость придавала ему сил, поэтому, по-прежнему лежа на спине, левой рукой он схватил Ефрема за шею и принялся душить. На счастье, подбежала Варя и – на войне как на войне – изо всех сил дала громадине капитану ботинком по голове, прямо в висок. Тот еще дернулся, успел сбросить с себя техника, приподнялся, схватил обеими руками девушку за ноги, что-то прорычал – и лишь потом рухнул на землю и затих. Руки его разжались.

Все трое, бок о бок, смотрели, тяжело дыша, на распростертого перед ними гиганта. Данилов пощупал пульс у того на шее. Провозгласил:

– Все нормально. Жить будет.

– Боже, что с ним стряслось? – недоуменно развел руками Ефрем. – Что за пургу он нес?

Варя показала на лоб начальника аэроклуба. В нем виднелась крохотная ранка, не больше комариного укуса.

– Это то, о чем я думаю? – вполголоса проговорила она, обращаясь к Данилову.

– Думаю, да. Значит, Зубцов не врал.

– А ты до сих пор сомневался?

– Э, э! – воскликнул Ефрем. – О чем это вы? Мне рассказать не хотите?

– Расскажем, – кивнула Варя, – только сначала нашего командира хорошо бы обезопасить. Чтобы он не начал опять бузить.

В ее рюкзаке имелось полста метров крепких веревок – девушка была опытной походницей, знала, что подобный запас в безлюдных местах всегда может пригодиться: подстраховать кого при переходе через водную преграду, развесить на деревьях продукты – подальше от волков или одичавших собак. Опять-таки, им предстояло штурмовать провал… Однако подобным образом Кононова вервие, признаться, ни разу в жизни не использовала. И не предполагала, что это умение понадобится именно сейчас – чему только не учили ее на занятиях по самбо!

Варя попросила Данилова перевернуть командира на живот. Тот, хоть с трудом, но выполнил просьбу. Тогда она крепко связала запястья начальника аэроклуба за спиной, а потом внатяг привязала их к стянутым лодыжкам. Получилась ласточка – в подобной позиции не то что бузить, пошевелиться трудно. Ефрем и Данилов с удивлением на нее глядели. Ладно бы первый – он раньше никогда Кононову не видывал, но даже возлюбленный не подозревал за ней подобных талантов. Потом она расстелила на земле свой спальник и попросила переложить Сабурова с сырой земли на него.

Покуда они манипулировали с пилотом, Алексей, не дожидаясь особых просьб со стороны второго пилота, стал рассказывать ему, почему и зачем они здесь. Начал он, что называется, «от яйца» – от неопознанного летающего объекта, посаженного советскими пилотами на аэродроме в пятьдесят первом. Рассказал об игле, или, по-современному говоря, микрочипе, которым объект атаковал подполковника Картыгина, и о неистребимом желании последнего доложить о случившемся лично товарищу Сталину. Поведал и о майоре Лоуэлле, и об аналогичном происшествии, случившемся в то же самое время по другую сторону Атлантики. Варя отдала должное своему другу: во‑первых, тому, что он взялся рассказывать – если бы пришлось ей, это сильно смахивало бы на разглашение совершенно секретных, особой важности сведений. А во‑вторых, повествовал Данилов коротко и ясно, простыми словами. Он не старался быть убедительным, просто передавал, как было дело, и от этого его история выглядела чрезвычайно веско. В конце он произнес:

– Есть основания полагать, что этот объект, – он мотнул головой в сторону провала, – той же самой природы, что тогда.

– И он атаковал Тольку? Круто! Охотно верю. То-то я смотрю, как он переменился с момента, как в провал заглянул! Но почему он свихнулся на желании нас увести отсюда? Такое задание получил? А зачем?

– Мы с Варварой полагаем, что цель – дать существу (или существам), достигшим Земли и находящимся там, в провале, спокойно развиваться.

И он развил свою мысль. Нет, он не стал апеллировать к своему сну или совместному с Вурдалаком «полету». Рассказал как данность: о существах, которые спустя годы станут вылетать отсюда, и о том, как чужие, под предлогом спасения от эпидемии, завоюют планету и покорят нашу цивилизацию.

– Стоп! – прервал его Ефрем, внимательно выслушивавший безыскусные пояснения Алеши. – Ты говоришь, что саранча, которая отсюда полезет, совершенно безмозглая. Что они, только собравшись вместе и связавшись в сеть, мыслить умеют. И никаких рук у них нет – одни жвалы и лапки из хитина. Откуда же они тогда взяли этот корабль? И микрочипы?

– Мы полагаем, что эта, как ты говоришь, саранча – цивилизация паразитическая. Вроде муравьев, которые тлю доят. А те культуры, вроде нашей, что умеют что-то создавать, выступают в роли той самой тли. Эта саранча предыдущую планету выдоила, заставила ее обитателей для своих целей микрочипы делать и корабли космические – а теперь к нам подбирается.

– Ох, ребята, – вздохнул второй пилот. – То, что вы говорите, звучит и выглядит настоящим бредом. Но скажите, почему я вам верю?

– Потому что это правда, – развел руками Данилов.

– А зачем, скажите, вы сюда прибыли? Изучать их? Договариваться с ними? – мужчина перевел испытующий взгляд с Алексея на Варвару.

Данилов отрицательно помотал головой.

– Уничтожать.

– Все ясно, – удовлетворенно кивнул Ефрем. – Значит, мочить. Что ж, тогда я с вами.

– Мочить-то мочить, – со страстью воскликнула дотоле молчавшая девушка. – Но как?!

Тут заворочался, приходя в себя, пилот. Он перевернулся на бок, пару раз дернулся, обнаружил, что связан, и закричал:

– Что вы делаете?! Безумцы! Зачем вы связали меня, идиоты! Развяжите немедленно! Надо уходить отсюда! Скорей! Здесь оставаться опасно! Очень! Господи! Мы все умрем! – он поймал своим взором троицу и стал приказывать: – Развяжите меня! Немедленно! Нам надо уходить!

– Надо его заткнуть, – безлично, ни к кому не обращаясь, промолвил второй пилот. – А то я даже своих собственных мыслей не слышу.

Варя порылась в своем рюкзаке, вынула из одного из карманов моток скотча и протянула Ефрему: мол, сам предложил – исполняй.

А командир продолжал дергаться, извиваться и взывать, при этом сменив тон с приказного на умоляющий:

– Пожалуйста! Друзья мои! Ну развяжите! Я вам все объясню, я растолкую, как здесь опасно! Ну не враги ведь вы самим себе, а? Развяжите, прошу вас!

Техник хлопнул по плечу Данилова – помоги, мол. Алексей подошел к лежащему командиру, проговорил: «Прости, друг, это ради твоего же блага», – и крепко, обеими руками, схватил первого пилота за голову. Тот попытался вырваться, ему это не удалось, и молодой человек зажал ему нос. Сабуров непроизвольно открыл рот. Ефрем ловко залепил его скотчем. Данилов приподнял голову командира, и техник в несколько слоев обернул его рот. Теперь пилоту оставалось только извиваться на земле и мычать. Мужчины, тяжело дыша, распрямились.

– Бедный мужик! – с состраданием произнесла Варя.

– Видит бог, я пытался его остановить, – пробормотал в ответ Алексей, – когда он к провалу лез.

– Его пример как бы предупреждает нас, – изрекла девушка, – будьте осторожны! На его месте может оказаться любой из нас.

– Чепуха! – безапелляционно отмахнулся Ефрем. – Если некое изделие изготовлено и запущено людьми – или теми, кто похож на людей, – значит, другой человек может его отключить. Почему бы этими человеками не стать нам?

Данилов покивал:

– Ты прав, у этого аппарата, – он махнул в сторону провала, – обязательно должна быть защита. Иначе эта штука стала бы поражать своими иглами даже тех, кто ее создал. И тех тварей, которые станут здесь вылупляться.

– Но мы можем только гадать, как устроена и как действует эта защита, – заметила Варя.

– Поэтому угадать надо правильно, – поставил точку в обсуждении Ефрем. Он на глазах превратился в самого убежденного сторонника расправы над чужими. Возможно, на него произвело особое впечатление помешательство друга-командира. А может, сыграла роль особенная убедительность Данилова. Или Алексей применил к технику свои умения чудотворца?

– Давайте устроим «брейнсторм», – предложила Кононова и в ответ на недоуменный взгляд Ефрема перевела: – Мозговой штурм. На тему: как отключить защиту на этой штуке и обезвредить ее.

– Давайте, – поддержал не склонный к долгим рассусоливаниям Алеша.

– Я думаю, эта хрень (я извиняюсь за непарламентское выражение), – начал техник, – атакует только движущиеся объекты. Следовательно, у нее в мозгах имеется датчик на движение.

– Вряд ли так просто, – усомнилась Варя. – Тогда бы эта штука стреляла своими отравленными чипами и в создателей. И в случайных животных, появившихся в районе провала. И в «саранчу», которая потом станет появляться на свет.

– Согласен, – развел руками Ефрем.

– Может, – предположил Данилов, – механизм начинает действовать, реагируя на земную атмосферу? Там, где его произвели и испытали, воздух состоит из иных элементов. Тем более, в космическом пространстве – там вовсе вакуум. Если удастся изолировать аппарат от земной атмосферы, мы лишим его возможности действовать. Или если будем распылять близ изделия какой-то газ…

– Хорошая версия, – одобрила Варя. Она была сторонницей того, что любое, даже мало-мальское интеллектуальное достижение должно быть удостоено похвалы. Да и понравилась ей мысль Алексея сама по себе. – Вот только вопрос: как мы здесь, в полевых условиях, сможем изолировать этот аппарат от земного воздуха? Или окружить его неземной атмосферой?

– Огнетушитель! – воскликнул Ефрем. – У нас в вертолете есть огнетушитель! Можно распылить вокруг изделия. Оно воспримет изменившийся состав воздуха и тогда отключится.

– От края провала до аппарата метров тридцать. Вряд ли из огнетушителя сможем добить, – поморщился Данилов.

Тут Сабуров – возможности слышать у него никто не отнимал – понял, что троица не только не планирует спасаться бегством, но и собирается атаковать чужих, стал извиваться пуще прежнего. Он умоляюще мычал, и в глазах его стояли слезы. Варвара, не в силах глядеть на его страдания, увела мужчин и поставила так, чтобы вертолет отгораживал их от пилота.

– Надо помнить, – рассудительно заметила она, – что если мы ошибемся в том, как отключается защита, нам уготована судьба Анатолия.

– Мы не ошибемся, – безапелляционно сказал Данилов, и девушка ему почему-то поверила. – Но может, – продолжил он, – мы вообще зря головы ломаем? И аппарат уже отключился и самоуничтожился? Как оно случилось во время инцидентов с подполковником Картыгиным и майором Лоуэллом в пятьдесят первом?

– Вряд ли, – покачала головой Варя. – Теперь у чужих совсем иная цель. Тогда была – предупредить человечество. А сейчас – отвести людей подальше от провала. Чтобы чужие здесь спокойно росли и развивались. И, на самом деле, я думаю, задача бедняги пилота сейчас – не выжить самому и нас спасти. А, наоборот, и нас, и себя самого погубить. Но не прямо здесь, чтобы других исследователей на это место не наводить, а где-нибудь по пути. Если бы мы послушались его и пошли в Яранск пешком – никто бы ему не мешал на второй или на третьей ночевке пустить нам всем по пуле в голову, а потом самому застрелиться. И все шито-крыто. Никто ни о чем никому не расскажет. Вероятность, что кто-то, кроме нас, снова случайно наткнется на провал – здесь, на территории, что равняется четырем Франциям, – ноль целых ноль десятых.

– Я вдруг подумал… Вы только не смейтесь… – снова заговорил Ефрем. – Раз устройство пуляет людям прямо в лоб, может, защита заключается в том, что у тех, кто его сделал – как раз нет голов? И, значит, лбов? Просто нету и все? Они физически другие? Тогда все очень просто: надеваешь на голову плащ-накидку, и словно всадник без головы – вперед, на штурм провала.

– Идея красивая, – произнесла Варя, верная своему принципу хвалить любое интеллектуальное достижение.

– Только вряд ли правильная, – вздохнул Данилов. – Нет на Земле ни одного существа, более-менее развитого, у кого головы бы не было. Даже у хомячков и варанов имеется. И у «саранчи» есть. Значит, когда она вылупляться станет, аппарат и в нее, в центр лба стрелять начнет?

Тогда Кононова попыталась подойти к проблеме с другой стороны:

– А что отличает нас, людей – и других разумных существ – от животных, которые пробегают вокруг провала? И от «саранчи», которая, только объединившись в огромное стадо, мыслить может? В чем наше коренное, основополагающее от них отличие?

– Вот именно! – Данилов ткнул указательным пальцем девушку в плечо. – Варька, ты гений! Мы можем думать. Каждый из нас. Как отдельное существо. И в этом наше коренное отличие от любого животного. И «саранчи». Эрго[10], если ты не мыслишь – ты для этого аппарата не существуешь. Он тебя не атакует. Значит, если человек не станет размышлять, он сможет подобраться к провалу! Вероятно, в устройстве имеются сенсоры, засекающие эманацию человеческих мыслей. И если существо думает, по нему открывается огонь.

– Но как ты сможешь экранировать собственные мысли? – с нервным смешком проговорил Ефрем. – Ни о чем не думать?

– Он сможет, – серьезно ответила Варя, указав на Данилова.

– Это шутка такая? – удивленно вздернул брови техник. – Подгребка?

– Нет, почему? Он и вправду сумеет. Ведь сможешь, Данилов?

– Да, друзья мои! – Даже несколько экзальтированно выкрикнул Алексей. – А я-то думал, почему Зубцов говорил мне, что ищет именно такого человека, как я! И почему Кильдеев сказал, что на меня одного надеется. Конечно, именно я должен это сделать! И я смогу!

– Сомневаюсь, что это возможно, – скептически отозвался вертолетчик. – Если себе скажешь: нельзя думать о белой обезьяне – обязательно о ней подумаешь. А тут – не размышлять вообще. Ни о чем. Ну-ну.

– Он сможет, – без грана колебания снова сказала Варя.

– С чего вдруг?

– Он экстрасенс.

– Ах, еще и экстрасенс, – иронически прореагировал Ефрем.

– Будь уверен, – похлопала его по плечу Варя. – Очень известный человек. В Москве к нему очереди стоят.

– Вопрос в другом, – задумался Алексей. – Чем мы будем аппарат атаковать?

– У нас есть канистра с бензином, – напомнила девушка. – И масло. И бутылки.

– Точно! – хлопнул себя по лбу Данилов. – «Коктейль Молотова»! Вот оно что! Не случайно я его все время, так навязчиво, во всех снах своих видел! Даже в третьем, утопическом, где он – пришей кобыле хвост! У меня и рецепт его в голове запечатлелся!

– Я тоже его знаю, – кивнула Варя.

– Девушка, вы меня пугаете, – юмористически прокомментировал ее возлюбленный. – Откуда?

– Давайте не тянуть время, – ушла от ответа Кононова. – За дело. Солнце уже садится.

Дневное светило еще не закатывалось, но очевидно клонилось к вечеру. Данилов глянул на часы: местное время – половина пятого. Холод, встретивший их в Яранске, здесь, в трехстах километрах к северо-западу от областного центра, пробирал до костей. От дыхания и разговора из ртов вырывался пар. В воздухе замелькали белые мухи. Если бы был при себе градусник или хотя бы связь с мобильной сетью, инструмент показал бы как минимум десять градусов мороза – и это всего лишь в конце сентября!

Кононова подобрала с земли неразбившуюся (после броска в командира) бутылку водки. Вытащила из своего рюкзака еще две. Она не случайно брала их с винтовой пробкой – так удобнее вставлять фитиль. Вынула пластиковую бутыль с подсолнечным маслом.

– Готовить будем по рецепту Че Гевары, – сказала она. – Три части бензина, одна масла. Жаль, нет никаких загустителей типа гудрона – но и так сойдет. Гореть будет ясно!

Затем она распотрошила вещмешок своего спутника и вынула оттуда две кружки и котелок – в них молодой человек складировал чистые носки, а после завертывал в майки, чтоб не звенело. Открыла бутылки с водкой и перелила огненную жидкость в пустые емкости. Немного осталось, и Варя спросила: «Кто-нибудь хочет? Для храбрости?» Так как никто не откликнулся, она выплеснула веселящий напиток на землю и заметила, с каким сожалением, с какой ностальгией глядит на впитывающиеся в мох капли техник. «Да он, похоже, завязавший алкоголик», – сложился в ее голове пазл. И тогда про Ефрема все становилось понятно: и умные, но несчастные его глаза, и столь низовая должность при очевидном уме и таланте.

Однако долго размышлять и впрямь было некогда. Она без спроса взяла самую старую даниловскую майку и расстелила на земле, примяв ягель. Выставила на нее все три пустых водочных сосуда. Бросила мужчинам три винтовые пробки:

– Господа, сделайте три фитиля. Сантиметров пятнадцать каждый, из несинтетической ткани. Можешь еще одну свою майку пожертвовать, Данилов!

Краем глаза она видела, как Алексей и Ефрем принялись за работу, и заметила, что действуют они точно и аккуратно: располосовали на тряпки еще футболку – офицерским ножом, им же проделали дырки в пробках, вставили в них импровизированные фитили.

– Сомневаюсь я, – сквозь зубы пробормотал, не прекращая работы, техник, – что можно космический аппарат, выдержавший торможение в атмосфере, коктейлем Молотова погубить. Эта смесь – вчерашний день. Она даже танки современные не берет.

– А я не сомневаюсь, – почти весело возразил Данилов. – В аппарате, чтобы наводить иглы-микрочипы на нужную цель, обязательно внешняя антенна должна быть. Нам достаточно ее повредить.

– Дай бог тебе, парень, удачи! – прошептал Ефрем. – И не промахнуться.

Варя тем временем начала колдовать над смесью. Бутылка подсолнечного разошлась в три водочные, и еще четверть осталось. Во все четыре сосуда девушка аккуратно долила из канистры бензин, ухитрившись почти не расплескать. Она вдруг поймала себя на мысли, что приготовление взрывчатой смеси увлекает ее если не больше, чем печение тортика или пиццы, то, по крайней мере, не меньше, и с раскаянием подумала: «Да что ж я за женщина такая? – А потом сама же себе и ответила: – Зато спасаю Землю от инопланетного нашествия». Каждую из четырех бутылок она взболтала, заткнув ладонью, тщательно перемешав компоненты.

Фитили, изготовленные мужчинами и продетые в пробки, были готовы. Варя взяла их, обмакнула каждый в горючее. Подождала, пока хорошенько намокнут. Накрутила пробки с торчащим запалом на бутылки.

Она вдруг заметила, что первый пилот перестал бузить. Он лежал, связанный, и даже с неким интересом наблюдал за их приготовлениями. Возможно, ждал, что у Данилова ничего не получится. И его поразит роковая игла. И он тогда тоже выступит на его стороне. И начнет ратовать за то, чтобы идти в Яранск пешком по безлюдной тундре. И развяжет Сабурова. «Нет, нет, об этом не надо думать, – прервала саму себя Варя. – Ведь мне же известно, что мысль материальна. Алешенька знает, что делает, и ему все удастся!»

– Надо хотя бы одну бутылку испытать, приноровиться, – она испытующе глянула на Данилова.

– Слишком мало снарядов, – возразил он. – Да и время поджимает.

Алексей вывалил из своего рюкзака оставшиеся вещи. Положил в освободившееся место все четыре бутылки. Повесил вещмешок на правое плечо, как сумку. Сунул в правый карман зажигалку. Сказал почти весело:

– Ну, я готов. Ефрем, проводи меня немного.

– С богом, Алешенька, – прошептала Варя и сделала то, чего еще ни разу в жизни не делала: неумело перекрестила любимого.

А тот прощаться не стал. Хлопнул Ефрема по плечу, и они вместе прошли метров двадцать по направлению к провалу, о чем-то негромко разговаривая. Странно это было Варваре: что за любовь такая, что за тайны?

Данилов тем временем незаметно для нее передал вертолетчику пистолет, отобранный у командира, и проговорил:

– Если у меня вдруг не получится и я вернусь к вам с иглой во лбу – сделай одолжение, не рассусоливай. Просто пристрели меня. А то я стану развязывать командира, и заставим мы вас тащиться по тундре в Яранск, на верную погибель. Обещай, что выстрелишь, не уйдешь отсюда и дождешься помощи. И сбережешь Варвару.

– Ты уверен, что нужно поступить именно так?

– Я повторяю: пожалуйста, без колебаний. Ни сейчас, ни, тем более, потом. И побереги Варю. Не дай ей наделать глупостей, если что. Обещаешь?

– Да, обещаю, – и техник сунул оружие во внутренний карман куртки.

– Ну, бывай! – Алексей легонько саданул кулаком Ефрема в плечо.

Дальше Данилов пошел один. Сделав шагов двадцать, остановился и стал настраиваться. Запрокинул голову и начал читать про себя свою собственную отгораживающую мантру. «Надо сделать все не просто хорошо, а идеально, – подумал он напоследок, – чтобы ни одного лучика, ни одной мыслишки до проклятого аппарата не донеслось».

«Я совсем один во всей Вселенной. Я нахожусь внутри стакана. Стакан непрозрачный, белый. Его стенки становятся все толще и толще. Никто не видит меня. Никто не слышит меня. До меня никому нет дела. Я защищен надежной броней. Она становится все толще, все мощнее. Ни одной мысли не проникает от меня вовне. Никто не видит меня. Никто не слышит меня. Никто не чувствует меня. Ни одна антенна не может засечь меня. Я нахожусь в абсолютном, очень толстом и плотном, непроницаемом коконе».

Он понял, что мантра ему удалась – хотя на восемьдесят процентов она была импровизацией, и проговаривал он ее первый раз в жизни. И ощутил, что и впрямь защищен подобием очень толстой и ни для чего не проницаемой брони. И тогда он для верности повторил заклинание во второй и в третий раз. А потом, чувствуя себя совершенно неуязвимым, зашагал к провалу. Бутылки весело звенели друг о дружку у него на боку.

Затылком своим он чувствовал взгляды всех троих оставленных у вертолета. Все они смотрели на него с надеждой – только надежда у каждого была своя. Варя, сложив руки на груди, неумело молилась за его здоровье и удачу его предприятия, хотя толком не знала ни одной молитвы.

Вот до провала осталось метров сорок. Мелькает предательская мысль: «Еще не поздно повернуть назад. Сесть спокойно у вертолета и ждать спасения. Рано или поздно за нами ведь прилетят, не так ли? А судьба человечества… Кто знает, может, после того как я вмешаюсь, ему станет только хуже…» Однако он подавил в себе эти настроения. Он знал, что надо идти, и постарался лишь укрепить защиту, которую, усилием воли, создал вокруг себя: «Я защищен толстой, непроницаемой броней. Я внутри непроницаемого кокона. Ни одна моя мысль не может вырваться из него».

Вот тридцать метров. Он все идет и даже пытается насвистывать. Только вот губы не слушаются, и во рту все пересохло. Странно, но он совершенно не чувствует холода, который донимал еще совсем недавно, пока они возились у вертолета.

А провал все ближе. Его оплавленные края будто притягивают Алексея. Отчасти у противоположной стенки даже видно дно – странно сухое, будто специально выстланное песком.

Двадцать метров. Скоро точка невозврата. Место, где все решится. Последняя станция пилота Сабурова. Место, где он получил в лоб микрочип-иглу.

Вот оно.

Данилов не видел дна провала. Не видел своего противника. Но тут узрел то, что заметил лишь мельком, когда к пропасти подходил Сабуров. Из глубины дыры над поверхностью земли поднялось небольшое устройство. Черного цвета, оно походило на небольшой беспилотный вертолет – дрон. Дрон приподнялся метра на полтора над провалом. Завис. Его датчики, камеры и антенны внимательно и строго смотрели на Алексея. «Вот он, момент истины, – похолодел он. – Сейчас все решится. Правильно ли мы определили, как отключается защита. И если да, то достаточной ли толщины я создал непроницаемую стенку». Он инстинктивно остановился и замер, хотя шевелись, не шевелись – не это было сейчас решающим.

Черный беспилотник поводил своими антеннами и камерами, а потом начал медленно снижаться и перестал быть виден над краем провала.

«Ура, – сказал сам себе Данилов. – Он меня не распознал». – Но ликования не было. К нему пришла только первая удача – а дальше предстояло главное из того, что он наметил и что должен был сделать: уничтожить аппарат, посланный чужими.

Вот он, провал. До него три-четыре метра. А внизу, в центре, – мишень: черный предмет веретенообразной формы, метров четырех в длину. Однако макушка у него срезана. Получилась плоская поверхность овальной формы. И на ней, словно на посадочной площадке, сидит тот самый беспилотник-дрон, который минуту назад, взлетев и появившись над кратером, столь внимательно рассматривал – анализировал молодого человека.

Данилов снял с плеча рюкзак. Нащупал в нем первую бутылку. Достал ее, не глядя. Она была скользкая от бензина и масла – Варя все-таки немного пролила. Он вынул зажигалку и поджег фитиль.

По-прежнему оставалось множество вопросов. Загорится ли смесь? Добросит ли он снаряд до чудовища? Попадет ли в цель? Разольется ли горючка? В конце концов, ни у одного из них не было опыта приготовления коктейлей Молотова и метания самодельных бомб. Он не террорист, не народоволец. Обычный мирный человек. Последний раз он швырял гранату в пятом классе средней школы – еще застал последние годы советской военизированной физкультуры.

Правда, он бросал самодельную бомбу в своем самом первом сне, в Южнороссийске. И боевые гранаты – во сне последнем, в такой же провал в тундре. Но считаются ли сны?

Запал загорелся очень хорошо, и огонь стал быстро продвигаться по направлению к горлышку. Когда до него оставалось совсем немного, Данилов интуитивно понял: пора – и швырнул бутылку. И не успела она даже взлететь, как он понял: кинул неудачно. Рука его в момент броска соскользнула с горлышка, и он не учел веса – снаряд оказался тяжелее, чем он думал. В результате самодельная бомба пролетела не больше половины дистанции до объекта. Она ударилась о землю и разбилась. Горючее растеклось. Он с напряжением ждал, загорится или нет? И жидкость загорелась. Смесь, растекшаяся по песчаному дну провала, весело заполыхала – однако огонь показался молодому человеку совсем слабым, несерьезным. Хватит ли его, чтобы вывести из строя аппарат?

Он видел, как своей антенной и тремя глазами-линзами дрон, сидящий на макушке объекта, проводил бутылку, а потом сконцентрировался на горящей смеси. Но аппарат ничего не предпринимал, только смотрел. Видимо, не имелось на данный счет никаких инструкций в его программе. Даже жалко его почему-то стало.

Алексей достал вторую бутылку и поджег фитиль. Запал снова бодро загорелся. Он подождал, пока догорит почти до горлышка – эх, длинноватым они его сделали, много времени теряется – и швырнул. Он учел ошибки прошлого раза и постарался хорошо прицелиться – но еще когда сосуд кувыркался в воздухе, понял: опять промазал. Да! Бутыль рухнула чуть дальше и правее аппарата. Он ошибся метров на пять-семь. Чуть-чуть, однако чуть-чуть, как известно, не считается.

Дрон, как показалось Данилову, засек и второй снаряд – но не повернулся к нему и не пошевелился. Вероятно, на противоположной стороне его корпуса тоже имелись «глаза» и антенны. Они тоже следили за полетом.

Вторая бутыль, как и первая, разбилась и загорелась – но это опять было совершенно бесполезное пламя. А первая бомба – уже отгорела и потухла.

На мгновение Алексей окинул взглядом поле боя. Пришелец сидел практически в самом центре провала, на глубине метров семи. До подхода к кратеру он думал, что грунтовые воды (или растопленная вечная мерзлота?) должны образовать в нем лужи и лужицы. Однако – довольно странно – все дно было, словно по заказу, совершенно ровным и песчаным, и на нем не виднелось ни единого следа воды. И даже никаких камней или вкраплений более твердой, чем песок, породы.

Лучи клонившегося к горизонту солнца освещали лишь малую часть провала, не больше четверти. Сам аппарат, расположенный в центре, находился в тени. И тут Данилов вдруг заметил, что песок на солнечной стороне чуть заметно шевелится. (В тени он этого разглядеть не мог.) Он присмотрелся внимательнее и обнаружил, что все дно усыпано мельчайшими белесыми червяками, чрезвычайно похожими на опарыши. Они хаотически перемещались и сокращались, и были их там сотни, тысячи, даже десятки тысяч!

Его бросило в дрожь. Что это? Зародыши «саранчи»? Или одному из этих «опарышей» со временем предстоит превратиться в королеву-матку, которая станет выстреливать в мир, одного за другим, жутких монстров?

И тут Алексей почувствовал, что его защитные силы слабеют. Будто стенки белого стакана, в который он самого себя упрятал, постепенно истончаются. А дрон, словно почувствовав его нарастающую немощь, зашевелился и приподнял свои глаза-линзы и антенны в его сторону. «К черту червяков, – подумал он, – у меня главная цель – объект. И если я его не поражу прямо сейчас, он вряд ли даст мне уйти безнаказанным».

Он не стал восстанавливать вокруг себя защиту – нет времени, да и вряд ли получится во второй раз, так скоро после первого. Сейчас надо сосредоточиться на цели. У него осталось лишь две бутылки с зажигательной смесью.

Он достал предпоследнюю. Поджег запал. Не стал долго ждать, прицелился и метнул ее. И еще в полете почувствовал,