Александр Афанасьев - Час негодяев

Час негодяев 1891K, 344 с.   (скачать) - Александр Афанасьев

Александр Афанасьев
Час негодяев

© Афанасьев А., 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Стивену Хантеру, одному из лучших ныне живущих писателей, пишущих на английском языке, автору книг «Точка попадания», «Я, снайпер» и «Третья пуля», – посвящается…

Побледневшие листья
Окна…
Зарастают…
Прозрачной водой…
У воды нет ни смерти,
Ни дна,
Я прощаюсь
С тобой…
Горсть тепла после долгой
Зимы —
Донесем…
Пять минут до утра —
Доживем…
Наше море вины
Поглощает
Время-дыра.
Это все,
Что останется после меня…
Это все,
Что возьму я с собой…
«Это всё…»
ДДТ

Последние часы Едыной Краины.

Ч+27.

Киев, улица Тургеневская, 59.

Дата – центр Укртелекома

Ночь на 11 мая 2017 года


Это был конец – и штаб-сержант морской пехоты США Габриэль Козак, Critical Skill Operator, относящийся к Crisis-Reaction Team, базирующейся на базе в Сигонелле, Италия, позывной «Гота-семь», это прекрасно понимал. Он участвовал в экстренной эвакуации американского посольства из Ирака и видел, что там происходило. Здесь было примерно то же самое, только вместо банд оголтелых бородатых отморозков были русские танки, которые, по слухам, уже достигли окраин Киева и закреплялись на окраинах, не желая рисковать новым Грозным. Возможно, это могло быть и вранье. Но было темно, и он слышал грохот турбин проносившихся в небе штурмовиков. Он готов был поставить деньги на то, что это не украинские штурмовики. Да и летели они на запад.

Штаб-сержант Козак занимал позицию, укрывшись за деревом на ночной киевской улице Тургеневская, и удерживал северное направление. Его напарник, вместо того чтобы прикрывать его, удерживал юг, находясь в пятидесяти метрах дальше по улице. Улица была тихой, узкой, чисто европейской. Из-за машин были слепые зоны, но штаб-сержант был уверен, что справится с этим.

Уверенность, как и всегда, ему давала его винтовка. Совсем недавно он поменял свою «M39EMR» – старую, добрую «М21» в высокотехнологичной ложе – на новую «KAC М110CQB» – ту же самую, ставшую уже легендарной «Mk11» mod0, но в компактном исполнении, разработанную с учетом иракского опыта и куда лучше подходящую для уличных боев и перемещения с ней в бронетехнике. На ней был установлен прицел AN/PAS-13E Thermal Weapon Sight (TWS) – термооптический прицел, который не усиливал рассеянный свет, а улавливал излучаемое человеческими телами тепло и потому делал его королем ночи. С этим прицелом и этой винтовкой он тренировался постоянно и мог попасть с рук в бегущего человека с трехсот метров первым же выстрелом. Обычно снайперы морской пехоты не тренируются в стрельбе с рук. Для прикрытия позиции служит напарник с автоматическим оружием, но сержант помнил иракские уроки и знал, что напарник бывает рядом не всегда.

Как сейчас.

Сержант плавно переместил прицел, чтобы обследовать новый сектор, с тоской посмотрел на высотное здание – новое, выстроенное явно недавно и изуродовавшее старый Киев. Будь у него время, он бы и забрался на эту высотку, чтобы с нее контролировать весь квартал, а потом его сняли бы с нее вертолетом. Там можно было бы сутками сидеть. Но вертолета у них не было. Времени тоже не было.

Ничего больше у них не было.

Причина, почему он был один вынужден прикрывать направление, заключалась в том, что еще двое парней из спецгруппы, защищающей посольство и сейчас прикрывавшей его отход, вынуждены были заниматься демонтажом и погрузкой дорогой специальной американской аппаратуры, которая была установлена в этом здании год с небольшим назад и сейчас не должна была попасть к русским ни в коем случае. Проклятые придурки облажались, и вот теперь русский медведь так близко, что он может чувствовать его запах, а они, вместо того чтобы уносить ноги, вынуждены сидеть в самом центре города, который вот-вот падет. Как хренов Багдад, черт его дери…

Погрузкой командовал какой-то козел в костюмчике. Именно командовал – сам он не грузил. Людей у него своих не было, их вывезли еще утром, и потому на эвакуацию аппаратуры дернули всех, кто был под рукой. Оперативников из конторы – местной станции ЦРУ, которые не успели унести ноги или не придумали достаточно весомого повода, чтобы свалить, безопасников из Greystone, еще пару человек из политического отдела посольства. Эти хоть какую-то пользу принесут, хоть немного отработают свое чертово жалованье…

В поле зрения термооптического прицела была высотка, подъезд к ней. Там шло движение, но угрозы в нем сержант не видел, хотя видел у одного из стоявших там автомат. Для Киева сейчас, впрочем, обычное дело. Из дома спешно выносили что-то и грузили в машину – большой внедорожник от Lexus. Судя по тому, что выносили и грузили аккуратно, не воры. Свое грузят. Сматываются…

Впрочем, дело житейское. Сержант не питал к ним ни презрения, ни ненависти – это их дело. Может, и в самом деле пора сматываться. Таковы уж эти дикари. Когда ожидался штурм Багдада, а они ждали до последнего с эвакуацией, местные полицейские, охранявшие посольство, одевали гражданскую поддевку под форму или носили ее с собой, в сумке. Это чтобы, когда припрет, быстро переодеться и тикать. Дикари, что с них взять. И судить их тоже нельзя – когда ИГИЛ взяли город, там убивали с утра и до вечера, Тигр был красный от крови. От такого лучше и в самом деле держаться подальше.

Подошло время – сержант щелкнул по рации, привлекая внимание своего напарника.

– Канада, на связь. Как слышишь.

– Гота, слышу отлично.

– Доложи.

– В секторе чисто. Небольшое движение, гражданские. Оружия нет пока.

Его напарника звали «Канада», потому что он родился в Канаде. Правда, у самой границы – его отец был менеджером в автомобильной промышленности, работал на канадском заводе Крайслера. Сын по его пути не пошел, тем более что американская автомобильная промышленность дышала на ладан. Вместо этого он стал морским пехотинцем и быстро добрался до одного из самых элитных подразделений – спецназа морской пехоты. Они, кстати, не относились к группам обеспечения безопасности посольств, их основной специальностью было немедленное кризисное реагирование, и потому они были лучшими специалистами по уличным боям и антипартизанской войне в морской пехоте США. Сюда их перебросили после наступления в Донецке – кто же знал, что русские нанесут удар и им придется иметь дело с танками. Их было тридцать человек на весь Киев, и у них не было ни одного ПЗРК, ни одного ПТУРа, чтобы сдержать ринувшегося на Запад русского медведя. Еще была небольшая группа спецназа ВВС USAF Red Horse, предназначенная для обеспечения эвакуации американской собственности и персонала из критических опасных районов. Они могли справиться со многим, но не с наступающей на Киев танковой дивизией русских. Их командир, подполковник Джейк Берч, отправляя их на задание, вполне серьезно сказал им быть готовыми к тому, что они будут отрезаны наступлением русских и им придется выбираться из Киева самим.

Черт бы побрал всё, как не вовремя…

– У меня небольшое движение. Один хрен с «АК» в оборонительной позиции.

– Агрессивен?

– Нет, иначе бы я его пристрелил. Похоже, собирается валить, как и все мы.

– Удачи ему.

– Как и всем нам.

– Да, брат. Как и всем нам.

Сам он за свою судьбу не беспокоился – при наступлении бывает полный бардак, и они вдвоем запросто выскользнут из кольца куда-нибудь в юго-восточном направлении. В конце концов, каждый из них проходил курс полевого разведчика и готовился к действиям во вражеском тылу. Проблема будет в том, если на них повиснут чертовы гражданские. И совсем хреново будет, если прикажут вытаскивать аппаратуру.

Тем временем к дому вырулил еще один автомобиль, темный «Фольксваген Туарег», и тут же грянула длинная автоматная очередь. В прицеле сержант увидел, как ублюдок с «АК» дал длинную автоматную очередь по «Туарегу».

– Боже! Сукин сын!

– Гота. Вопрос – что там у тебя?

– Тот хрен с «АК». Он пристрелил парня.

– Какого нахрен парня? Гота, ты в порядке?

– Ястреб, общий вопрос – кто стреляет, кто стреляет? Вопрос – на улице безопасно?

Это тот хренов п…р в костюмчике.

– Здесь Гота, сэр. Ублюдок с «АК» примерно сто метров от меня, на двенадцать. Пристрелил какого-то парня в машине, гражданского.

Снова раздались выстрелы. Подонок с «АК-47» шел вокруг машины, одиночными добивая тех, кто в ней был.

– Ястреб, Готе вопрос – он угрожает нашей позиции? Огонь идет в нашу сторону?

Сержант уже выбрал большую часть хода спускового крючка.

– Отрицательно, сэр, повторяю – отрицательно. Это какие-то местные разборки. Разрешите стрелять, сэр?

– Гота, открывать огонь запрещено. Только в ответ, как поняли, подтвердите.

Гота чуть ослабил нажим на спуск.

– Вас понял, сэр. Наблюдаю за ситуацией.

Ублюдок с «АК» остановился и посмотрел в темноту. Красное перекрестье прицела было прямо на нем, Гота молился – давай, парень, только подними свою гребаную пушку, и я отправлю тебя в ад экспрессом, и мне плевать, кто ты там есть. Просто подними свою гребаную пушку. Но ублюдок не сделал этого. Вместо этого он принялся толкать расстрелянный им «Туарег», чтобы освободить выезд.

– Гота, Ястребу вопрос – сколько времени еще займет погрузка?

– Ястреб – Готе. Минут десять.

– Понял, сэр.


У того парня все заняло еще меньше времени. С территории жилого комплекса начал выезжать «Лексус», он ловко запрыгнул в машину, на переднее пассажирское, и они ушли куда-то вниз, скрылись за поворотом.

Повезло сукину сыну. Сержант был настроен пристрелить его просто для обеспечения пути отхода.

– Ястреб. Общая информация – мы закончили с погрузкой, повторяю, мы закончили. Гота, Ястреб, Канада, сообщите обстановку.

– Канада, на шесть чисто, на улице чисто, движения нет.

– Гота, на двенадцать чисто, движения не наблюдаю. Сектор чист по всей зоне видимости.

– Ястреб, о’кей, о’кей, отходите к машинам как можно быстрее, как поняли?

– Гота понял. Канада, отходишь первым.

– Канада понял. Пошел.

Сам сержант принял позицию «с колена», готовый сваливать.

– Гота, здесь Ястреб, я у конвоя, прикрываю тебя. Двигай задницей.

– Гота понял, иду…

Снайпер спецназа морской пехоты поднялся и неловко побежал по улице, спиной чувствуя свою незащищенность. Если он кого-то пропустил, этот кто-то будет только рад всадить ему пулю в спину.

Транспорта в нормальном количестве им не выделили. Они располагали двумя «Субурбанами» и новеньким, только недавно доставленным «Фордом Эконолайн». С обеих «Субурбанов» они демонтировали все сиденья, чтобы влезла аппаратура и хватило места унести ноги им самим.

В неярком свете разбросанных ХИС (придурок из ЦРУ демаскировал операцию, хотя какая теперь разница) он видел своего напарника – тот целился дальше по улице из своего «М4» с глушителем.

– Давай, давай.

Штаб-сержант пробежал к замыкающему «Субурбану» – там была открыта здоровенная задняя дверь, – и рука брата, морского пехотинца, сержанта Тимоти Бриса, схватила его и втащила внутрь…

– Ястреб-три. У нас полно, повторяю полно. Все ястребы на борту.

– Ястреб-два, у нас полно.

– Ястреб-один, отправляемся. Маршрут Браво, повторяю, Браво. Всем внимание, вести наблюдение на всем маршруте движения. Огонь только в ответ.

Машины уже трогались. «Субурбан» был даже величественнее, чем «Хаммер», настоящий символ Америки времен войны с террором, ничуть не менее известный, чем раньше был «Кадиллак». Самый большой из гражданских джипов, техасский лимузин, шесть метров длиной, крепкий кузов, высокая посадка и под три тонны весом. На такой машине можно было справиться с любыми неприятностями.

Кроме русских танков.

– Подними задний борт, нахрен, – сказал Брис, – мы тут как на ладони.

Сам Брис прицепил сзади к какому-то крючку кусок троса, который носил с собой, и продел в образовавшуюся петлю ствол и цевье облегченного пулемета «М240 Е6».

Сержант Козак сделал то, что его просили.

– Эй, Барни, – спросил он Бриса, назвав того по кличке, – что ты сделаешь, когда встретишь русскую «Т-девятку»? Естественно, после того, как наложишь в штаны.

– Спрошу, как убраться отсюда, – сказал серьезно Барни, – я тут меньше месяца, но эта дыра меня капитально затрахала.

– Эй, тут можно найти и кого получше, кто тебя затрахает. Помнишь ночной клуб?

– Помню, – с той же серьезностью отозвался Барни, – а помнишь тех местных пи…ов, которые забрасывали посольство камнями и бутылками с мочой? Что они от нас хотели, вот скажи мне?

– Наверное, чтобы мы им помогли против русских.

– Да? А какого хрена мы должны им помогать против русских, брат? Почему бы им самим не попробовать справиться с русскими?

– Наверное, ради идеалов демократии и свободного мира, – ответил Козак, – ради бога, Барни, на мою задницу и без того немало желающих ее затрахать.

– Нет, ты скажи, – угрюмо сказал пулеметчик, – я пятый ребенок в семье. Мой отец трудился на двух работах и мать на двух – и все равно, нам ни на что не хватало. В армии я впервые нажрался от пуза и оделся не хуже других. А теперь скажи мне, брат, какого хрена Америка должна отдавать хоть доллар этим засранцам. Почему бы не попробовать истратить его в США, так было бы больше пользы. Какого хрена они требуют от нас денег, мы им что, что-то должны? Какого хрена им нужны наши деньги?

– Не знаю, брат…

Они уже выбрались с узкой и извилистой улицы на более широкую.

– Знаю только, что это ничем хорошим не кончится.

– Да, брат. Тут ты прав… справа!

Снайпер резко повернулся, чтобы увидеть взлетающие откуда-то справа в небо трассеры. Взлетали они с равными промежутками…

– Сигнал?

– Похоже, он самый, брат. Тут, как и в Багдаде – найдется немало тех, кто ждет освободителей.

– Везде одно и то же дерьмо.

Машины тем временем резко затормозили.

– Узнай, что за хрень…

Снайпер активировал рацию.

– Ястребу-один Ястреб-три, вопрос – причина остановки.

– Ястреб-три, улица перекрыта, мы сейчас попытаемся проехать. Сохраняйте бдительность.

– Ястреб-один понял.

– Что там?

– Препятствие на дороге. Сейчас попробуют объехать.

– Мне эта срань знакома.

На сержанта Козака обстановка действовала удручающе… стены домов по обе стороны улицы, деревья, какие-то отблески. Общая атмосфера конца. Как-то он читал иллюстрированную книгу, и ему запоминалась репродукция картины «Последний день Помпеи». Вот, это примерно оно…

Тем временем они протиснулись мимо какой-то баррикады – люди перегораживали дорогу транспортом и поваленными деревьями. Работали при свете костра, вот отсюда и отблески. Сержант заметил у одного из «лесорубов» «АК-74».

– Парень с «АК» справа. Не дергайся.

Они проехали. Поехали дальше, но на более низкой скорости.

– Какого хрена этот сукин сын полез на Браво? Центральные улицы наверняка перекрыты баррикадами. Он что, не мог проехать Кило?

– Мы уже ехали туда по Кило.

– Да, и путь был свободен.

– Ты никогда не отступаешь тем же путем, по которому пришел.

– Да, но мы, б…, в городе, который вот-вот падет.

– Может, он боится заблудиться?

– Не знаю. Просто поверить не могу, что этот е…ат командует людьми.

– Да пошел он… Как думаешь, – пулеметчик кивнул на виднеющуюся вдали баррикаду, – на сколько она удержит русские танки?

– Ну, если у них есть «РПГ», то, может, и удержит.

– Если у них есть «РПГ», то русские снесут город к чертям собачьим. Здесь будет второй Грозный. Они должны это понимать.

– Вряд ли… В любом случае это их проблемы.

Впереди раздались выстрелы, и машины снова начали терять скорость.

– Вот же… Ястребу-один Ястреб-три, вопрос – что там у вас впереди!

– Ястреб-три, у нас тут местные, агрессивно настроены. Сейчас проедем.

Но вместо этого машины остановились. Сержант оглянулся – и то, что он увидел, заставило его похолодеть от ужаса.

Они влипли.

Впереди горели какие-то костры, и от них к машинам быстро бежали люди. Некоторые с оружием.

– Закрываем дверь, быстро! Бросай свой пулемет, нахрен!

Барни нажал на кнопку, и верхняя часть огромной задней двери начала медленно, но неумолимо подниматься на гидроупорах. Подбежавший с их стороны к машине первый местный в ярости начал стучать чем-то о борт машины, о стекла, которые были защищенными.

– Вот сукин сын…

– Нам тут не рады.

– Ястребу-один Ястреб-три, у нас тут проблемы с местными.

– Ястреб-три всем, не выходить из машин. Веду переговоры…

– Он ведет переговоры.

– Да и хрен ему на рыло, – сказал Барни и достал из кобуры на боку укороченный до предела дробовик Remington с пистолетной рукояткой, в варианте door breacher, – сейчас эти сукины дети кое-что новое узнают об американцах.

– Опусти ружье, нахрен. Только по команде.

– Ага.

Сам Козак тоже достал свой пистолет – «кольт» с удлиненным магазином. Тем временем местные майданствующие попытались пропороть шины, но обнаружили, что там специальные вставки и резиновая пена и ножом их не возьмешь. Это привело их в еще большую ярость.

– Ястребу-один Ястреб-три, местные пытаются проникнуть в машину, ведут себя агрессивно…


Тем временем оперативный сотрудник АНБ Вирджил Айснер, отвечающий за проект электронного наблюдения в Киеве и обязанный вывезти аппаратуру, сделал самую большую глупость в своей жизни. Он следовал в головном «Субурбане», тот был бронированный, и у него не опускались стекла.

И потому он приоткрыл тяжеленную бронированную дверь, хотя делать это было категорически запрещено.

Сразу несколько рук ухватили ее и дернули на себя. Он еле удержал ее, если бы дверь не была бронированной, не удержал бы. Но тут играла свою роль инерция и автодоводчик двери, и ему удавалось ее держать.

– Бей!

– Жги их!

– Колеса, колеса режь!

– Мы граждане США! – заорал Айснер. – Вы не имеете права!

– С…и!

– Колеса, колеса!

Водитель врубил одно из средств нелетальной защиты. Сирена, на громкости более ста десяти децибел, ударила по погромщикам, пытающимся прорваться к машине. Кто-то отшатнулся, схватившись за голову, но кто-то продолжал лезть на машину.

Пистолетный выстрел ударил по лобовому стеклу, прямо напротив водительского места. Не пробил. Прямое нападение на машину.

Водитель нажал на газ, и семилитровый двигатель бросил машину вперед, через вязкую человеческую массу. Кто-то прыгнул на капот, его лицо, искаженное нечеловеческой злобой, на секунду оказалось напротив водителя, и он подумал, что это зомби. Потом оно исчезло, грянули автоматные очереди.


Бутылка с зажигательной смесью хряснулась об крышу, разбилась, ослепительно-яркое пламя потекло по бортам. Раздались выстрелы.

– Нападение!

Все они прекрасно знали предел применения силы – сейчас оппозиционеры, или кто там они были, перешли черту.

Барни нажал на кнопку, верхняя часть люка поползла вниз, кто-то попытался схватиться за край нижней «калитки», и Козак выстрелил в него почти в упор. Мелькнуло почти белое лицо, человек мгновенно упал. Защелкали выстрелы.

– Ястреб-три. Прорываемся!

Словно отвечая, машины тронулись, жидкий огонь тек по крыше. Визгнула пуля – и тут же загрохотал пулемет Барни, посылая в темноту огненные, пронизывающие насквозь пики трассеров. Конвой двигался все быстрее и быстрее, пулемет замолчал, израсходовав ленту. Пахло пороховыми газами.

– Черт… Эти ублюдки!

Козак направил на огонь струю огнетушителя, Барни закашлялся.

– Убери, нахрен.

– Что это было?..

– П…ц какое командование, вот что это было. Мы въехали в засаду.

– Черт, они за нас или как?

– Они ни за кого. Сейчас – каждый сам за себя. Понял?

– Вас понял, – покладисто отозвался Барни, заправляя новую ленту в свой пулемет.

Времени совсем не оставалось…


Три машины, каким-то чудом не попав в новую засаду, прошли мост Патона и вырвались на Бориспольское шоссе. Они были потрепаны, но живы…

Козак подключился к сети внешней радиосвязи. Новости не радовали.

– Гражданин, здесь Браво-один, срочное сообщение. Наблюдаю садящиеся борты типа «Кандид», один из них прошел прямо надо мной. В районе международного терминала ожесточенная перестрелка. Наличие русских в аэропорту Борисполя подтверждаю, повторяю – наличие русских подтверждаю, русские уже в Борисполе. Этот путь для эвакуации закрыт, как поняли, подтвердите… черт.

– Гражданин – всем позывным на линии Браво. Подтверждено наличие русского десанта в районе аэропорта Борисполь, там идет бой. Использовать данный путь для эвакуации запрещаю, всем транспортным конвоям – действовать по плану «Омега», повторяю – действовать по плану «Омега».

– Гражданин, здесь Красная лошадь, подтверждаю – посольство холодно как лед, холодно как лед. Наших там уже не осталось.

– Красная лошадь, вас понял, прекращайте наблюдение и сворачивайтесь. Ваш путь эвакуации Лима, повторяю – линия Лима, вертолеты для эвакуации будут ждать вас на точке Лима-четыре через один – восемь – зиро майк, один – восемь – зиро майк. Вы должны добраться туда за это время.

– Фалькон-лидер, здесь Черная собака, по данным гражданских источников – в северных пригородах Киева находится российская бронетехника, но подтвердить это другими источниками невозможно, прием…

– Черная собака, здесь Фалькон-лидер, вопрос – твоим источникам можно доверять, прием?

– Фалькон-лидер, это корреспонденты-стрингеры, англичане. Думаю, что доверять можно, прием.

– Вас понял, Черная собака. Смени частоту и больше не высовывайся. Мы уходим из города. Удачи…

– Фалькон-лидер, вас понял, сэр. Удачи и вам…

– Гражданин, всем позывным на линии Браво.

Общая информация, в случае, если плен неизбежен, вам запрещается сопротивляться русским. Уничтожьте аппаратуру и сдавайтесь. Мы вытащим вас…

– Вот ведь б…ство, а?

– Ты о чем?

– Они уже думают о том, как сдаваться.

– Сукины дети…

– Я слышал, что в Борисполе уже русский десант…

– Быстро работают, козлы…

– Постой-ка. А куда мы едем?

– Вот же… мы едем к русским! Сэр, в Борисполе…

Но большего сержант сказать не успел. Потому что справа что-то рвануло с такой силой, что они моментально оглохли. Они почувствовали удар… а потом еще один взрыв, сильнее прежнего.

И темнота…


Штаб-сержант Корпуса морской пехоты США Габриэль Козак, Critical Skill Operator, относящийся к Crisis-Reaction Team, базирующейся на базе в Сигонелле, Италия, позывной «Гота-семь», пришел в себя, не понимая, где он и что с ним.

Он лежал на животе, и во рту было солоно-солоно. Барабанные перепонки безумно болели, глаза ничего не видели.

И судя по тому, что было больно, вряд ли он попал в рай. А для ада было слишком холодно, он дрожал от холода.

Попытавшись перевернуться, он не смог этого сделать. Острая боль резанула по рукам, по горлу, и он понял, что связан.

Плен…

Само осознание этого наполнило душу американского военнослужащего ужасом. Он хорошо представлял, что такое плен в Багдаде, им к посольству подбросили мешок. Когда взрывотехник вскрыл его, его вывернуло наизнанку. Там была кожа двух оперативников Пентагона, которые были направлены в Ирак, с тем чтобы попытаться принять командование над героически бегущими местными военными и попытаться отстоять Багдад. Они даже не знали, что эти ребята пропали – тогда полный бардак творился, никто не знал, где кто находится и что вообще нахрен происходит. Как потом оказалось – часть иракской армии вместо того, чтобы сражаться, сдалась в плен в несколько раз меньшей по численности банде ваххабитов и выдала американских советников, чтобы доказать свою лояльность. Боевики сняли с американцев кожу заживо, сложили ее в мешок и подбросили к посольству…

Нельзя попадать в плен – билось в голове. Нельзя попадать в плен, иначе ты труп. И твоей смерти не позавидуют даже враги.

Особенно если ты снайпер. Снайперов не брал в плен никто.

Он начал думать о том, чтобы покончить с собой. На самом деле это достойно. Путь самурая. Ты сам выбираешь смерть, а твои товарищи за тебя отомстят. Только как это сделать, если у тебя связаны руки.

Мысли в голове были какими-то вялыми, шум в ушах утихал.

Решение пришло неожиданно. Надо откусить язык и захлебнуться кровью. Он вспомнил, что читал книгу про ниндзя и те кончали с собой именно так.

И с этими мыслями штаб-сержант Козак открыл рот, как смог, высунул язык, а потом с решительностью обреченного стиснул зубы.

Боль захлестнула кровавой волной, он не выдержал и секунды – разжал зубы и замычал от боли. Кровь текла по щеке, кровь текла из поврежденных десен. Зубы на месте были не все – спереди от большинства из них остались только осколки. Язык онемел, он больше его не чувствовал. Но боль странным образом способствовала просветлению сознания – голова болела меньше, и он мог хоть что-то слышать помимо биения сердца в ушах…

Потом болеть начал и язык.

Глаза тоже постепенно приходили в норму, и он понял, что светлеет. Кто-то был рядом, но он не мог понять, кто это. Свои или чужие…

– …Ты сколько положил…

– По три…

– О…л совсем? До сих пор салюты в башке бабахают. Сами себя глушанули.

– Зато без стрельбы, считай, упаковали.

– Придурок. Следующий раз я тебе «Зарю» в ж… засуну.

Потом кто-то подошел ближе, он почувствовал присутствие человека рядом. Человек был в ботинках, похожих на его собственные «Даннерсы», а вот нижний край брюк, которые он видел, был другим.

– Сержант, ко мне…

В американской и русской армии слово «сержант» произносится одинаково, и он подумал, что обращаются к нему. Но обращались не к нему.

– Ты его так связал?

– Так точно, тащ подполковник.

– И нахрена ты так связал?

– Как учили, тащ подполковник, козой.

– Мудак. А если бы он задохнулся? Пленные на обмен нужны.

– Прошу простить, тащ подполковник.

Дышать сразу стало легче, ноги тоже перестали болеть.

– Пиндос, что ли?

– Он самый, тащ подполковник. Даже табличка на форме есть.

– Богатый кабанчик?

– Да было немного.

– Немного… Короче, слушай приказ. Что взяли – заныкай и держи при себе. На халяву и г…о – конфета. Этих гавриков… видишь «КамАЗ»?

– Так точно.

– Грузишь и дуешь в аэропорт. Там спросишь комендача, полковника Никольского. Сдашь ему под роспись пленных и обратно… Ништяки не сдавай, заныкай куда-то. Нигде не задерживайся…

– Так точно. Тащ подполковник, там еще блоки какие-то. Машины под завязку набитые.

– Видел. Я уже фейсов вызвал, пусть разбираются. Приказ понял?

– Так точно.

– Бегом…

Какое-то время сержант лежал на земле, потом его с двух сторон подхватили под руки, повели и втолкнули в высоченный грузовик, стоящий на дороге. Внутри грузовик был бронированный, скрытое бронирование под тентом.

– Шесть!

– Последний.

Глаза немного отошли, полог тента был открыт, и он видел всё – колышащийся белый свет над дорогой, дым где-то вдалеке, дорогу, стоящий позади русский бронированный джип с пулеметом, на нем, на высоком хлысте антенны, был странный флаг. Не бело-сине-красный, русский, а черно-желто-белый…

– Трогаем!

Кто-то постучал в кабину водителя, бронированная машина начала разворачиваться на шоссе. Ее сильно качнуло, когда она переползала через разделительную полосу. Потом машина, взревев мотором, пошла вперед. Позади оставались русские, захваченная колонна, набитая совершенно секретной аппаратурой перехвата и слежения. Сегодня у русских хороший день.

– Что слышно?

– Говорят, десантура уже к Банковой прорвалась.

– П…ц бандерлогам…

– Да… щас с ними за всю их фашню разберутся. Кто не скачет, то москаль, на… Вот они-то у нас поскачут…

– Повзор!

– Я!

– Метлу привяжи.

– Есть…

– И за «мясом» следи. Сбежит еще…

– Так точно…

«Мясом» русские десантники почему-то называли натовцев.


Два года спустя.

Поезд Киев – Днепропетровск.

7 июня 2019 года


С чего начать…

В теории игр есть такое понятие игра – с нулевой суммой. Это значит, что в конце игры все остаются при своих. Это то, чего так громогласно боятся европейские политики и интеллектуалы – игры с нулевой суммой. Как во времена холодной войны. Но все их страхи означают, что они ни черта не знают про Украину. На Украине игра всегда заканчивалась с отрицательной суммой. Когда теряли все. Что в девяносто первом, когда Украина последовательно рвалась на волю, когда провозглашала независимость и получила в итоге самое страшное падение производства во всем СНГ. Что в две тысячи четвертом, когда скандировали «Ищенко, Ищенко», не зная о том, что все уже давно решено, посты поделены, и Конституция-2004 – это гарантия того, что ничего не изменится. И Ищенко, тот самый Ищенко, за которого мерзли и не спали ночами, за которого агитировали, подписал «понятийку» – негласный пакт о том, что все будет по-прежнему. Что в две тысячи четырнадцатом, когда рывок в Европу обернулся гражданской войной и еще более наглой, коррумпированной, беспринципной владой, нежели та, в борьбе с которой погибла Небесная сотня.

Когда все это началось? В девяносто первом, с самого начала независимости, когда первым президентом выбрали бывшего первого секретаря украинского комитета партии? В девяносто четвертом, когда во власть пришел Кучма, снискавший сомнительную славу отца украинской коррупции? В двухтысячном, когда страна оказалась на грани государственного переворота и «белорусского сценария», но сумела не допустить его, как потом оказалось – ради двух Майданов и гражданской войны. В две тысячи четвертом, когда были заложены основы открытого противостояния Запада и Востока? В девятом, когда прошли выборы и действующий президент получил пять процентов голосов, а Восток страны – реванш за 2004 год? В четырнадцатом, когда на Евромайдане пролилась кровь Небесной сотни, но так ничего и не изменилось? В пятнадцатом, когда на выход рванул Крым, а потом и Донбасс, но не успел?

Я не знаю.

Что здесь делаю лично я?

Если сказать, что я выполняю приказ, – это будет ложью. И прежде всего – ложью самому себе. Сказать, что заставили… это вообще бред, никто и никогда меня не мог заставить. Я прохожу здесь очередной круг своего личного ада. Того ада, который выбрал себе я сам. И никогда не жалел об этом.

Поезд на Днепропетровск, «Днепр», как тут его называют. Скоростной «Интерсити», идущий почти без остановок…

Я сижу в кресле и не работаю на ноуте, не смотрю кино на планшете, а просто смотрю в окно.

Впереди очередной город. В котором в очередной раз придется начинать все с нуля…

Нескончаемая кинолента окна…

И жизнь как ускоренная перемотка этой проклятой ленты…


Мне довелось жить в четырех главных городах бывшего Советского Союза… Я родился и вырос в Ленинграде, там же начинал службу. Жил в Минске и закончил там Высшую школу КГБ. Служил, а потом занимался бизнесом в Москве.

Но меня почему-то всегда тянуло в Киев…

Если брать по порядку, то Санкт-Петербург – город моего детства. Да, да, отойдите за поребрик. Родился я не в самом лучшем районе, на Васильевском острове, тогда его прозывали «Васька». Это сейчас там все снесли и элитную недвижку строят, а тогда… Но каким-то чудом я не связался с дурной компанией, не влип в историю, не заработал судимость, которая в рабочих районах почти норма. Возможно, сыграла роль спортивная секция, в которую меня отдали, – я с детства занимался стрельбой, а этот спорт сильно дисциплинирует, он не требует особой силы, но дисциплина должна быть идеальной. Потом я поступил на юридический факультет Ленинградского университета, учился у профессора Собчака, затем мне предложили работать в КГБ. Там были свои особенности, поэтому меня сразу перевели в Москву, и в Ленинграде, который потом стал Санкт-Петербургом, я бывал редко и недолго.

Ленинград… кстати, название Санкт-Петербург мне не нравится, думаю, лучше всего этому городу подошло бы название Петроград. Он запомнился мне мостами, неспешно текущей водой, улицами и переулками, и ленинградскими дворами… таких не было даже в Москве… вот почему, кстати, в армии московских ненавидят, а питерских – нет. Это город, полный истории, мифов и тайн, город со своей историей и культурной традицией, в нем можно встретить обычных и в то же время очень необычных людей. Когда у отца получилось поменять квартиру, как – лучше не спрашивайте, – мы переехали в район намного лучше, центральный, и я доучивался в школе, с верхнего этажа которой был виден купол Исаакиевского собора. До сих пор помню эту картину – конец мая, итоговое сочинение, открытое окно и купол Исаакия на фоне грозового неба.

Москва… мне не нравилась ни тогда, ни сейчас. В Москве никогда не любили ленинградских. Москва первой стала торгашеским городом. Когда я переехал в Москву, а в московском УКГБ в некоторых подразделениях работали не только москвичи, то меня всегда поражала грязь в этом первом городе страны. Грязь могла быть в самом неожиданном месте, прямо в центре, – и ее никто не убирал. Как так можно? Складывалось впечатление, что живущие здесь люди как будто живут в деревне, где раскисшая хлябина – норма, и они не уважают ни себя, ни свой город. Ну, ладно, в Ленинграде тоже не идеально было, но, по крайней мере, на улицах поддерживался порядок, и поддерживали его сами горожане. А в Москве… помню, я шел от метро в понедельник, а в выходные, видимо, выбросили какие-то овощи в продажу. Ломаные ящики, гнилые и раздавленные ногами овощи – их просто сгребли в кучку и оставили. Как так можно…

Впрочем, Москва всегда была гигантским пылесосом, втягивавшим в себя самых разных людей. Если в Ленинграде даже рабочая традиция была еще с дореволюционных времен, то в Москве…

Ладно, пропустим.

Потом я заработал в Москве большие деньги. Но так и не научился любить этот город. Огромный, шумный и чужой.

В Минске я жил, пока учился в Минской школе КГБ, то есть меньше, чем в любом другом городе из оставшихся трех. Но Минск я успел понять. Хороший, правда, простоватый город, без традиции – хорошей или плохой. Широкие проспекты, богато построенные дома, но есть и старая застройка, совсем провинциальная, правда. Хорошие люди… почему-то я не могу вспомнить ни одного минчанина, которого назвал бы плохим человеком. Чисто и уютно – еще при СССР это был очень чистый и аккуратный город. Самый большой из провинциальных, я бы так его назвал. Минчане, не обижайтесь – Москва, к сожалению, тоже провинциальный город. Город, в который стекается провинция. Но в Минске нет той заносчивости, спеси и хамства, которое есть, к сожалению, в Москве.

Но меня почему-то все равно тянуло в Киев…

Киев был словно заноза. Город, где я работал. Город, где я жил. Город, где я встретил единственную женщину, которую полюбил по-настоящему.

Город, для которого я стал врагом…

И почему-то сейчас, после всего, после того кошмара, который произошел с нами, с русскими, с украинцами, я снова вернулся в Киев. Хотя в этом городе произошли самые страшные события в моей жизни…

Ты не плачь, если можешь —
Прости,
Жизнь не сахар, а смерть нам не
Чай.
Мне свою дорогу нести,
До свидания, друг, и прощай.
Это все,
Что останется после меня.
Это все,
Что возьму я с собой…
Вот и все…[1]

Каждый идет своей дорогой. И несет свою дорогу в себе…

И прощения нам нет…


Киев – Центр.

3 июня 2019 года


Утром дали горячую воду. Наконец-то удалось помыться…

Лето в Киеве все не наступало. Холодная весна плавно перетекала в лето, с затяжными, почти осенними дождями и каштанами, мокнущими под промозглым дождем с ветром. Даже каштаны до сих пор не отцвели.

Еще едва не пролил кофе на клаву ноутбука. Было бы печально, он со мной уже несколько лет…

У меня нет никакого желания рассказывать вам о себе, но кое-что, полагаю, вы вправе знать. Мой псевдоним прикрытия Валерий Прохоренко. Это псевдоним, еще с давних времен, настолько давних, что имя я уже забыл. Что я здесь делаю? Я уже говорил, на этот вопрос ответить очень сложно. Я и не буду на него отвечать, по крайней мере, сейчас. Поймете по ходу…

Здесь я уже акклиматизировался. Снял квартиру… неважно где, квартирка хоть и небольшая, но тихая и в приличном районе. Зарегистрировался как ФОП – это аналог российского ИЧП. Торгую, плачу налоги, если нет возможности не платить, и плачу, если такая возможность есть. Барыга. Торгую я в основном продуктами питания, вожу туда и сюда муку, сухое молоко, рис, пшено… крупы, в общем. С мясом пока не затеваюсь – холодильника нет. Пока нет. Понемногу плачу взятки и помогаю разворовывать гуманитарку, но тут это все делают, и на фоне общей подлости я не сильно выделяюсь. Точки у меня есть на Борщаговке, на Дарнице и в других местах. Торгую и оптом, и в розницу. У меня четыре свои машины на развозе и несколько нанятых. Еще под полтинник торговых агентов.

Еще я потихоньку торгую российскими паспортами. Но стараюсь не зарываться. Российский паспорт, честный, с нормальной пропиской не в резиновой хате – пятнадцать тонн вечнозеленых, как с куста. Вид на жительство – отдам за пять. Ниже спускаться не хочу, хоть и конкуренция давит. Зато у меня фуфла не бывает. Не то что кавказеры торгуют, – с дагестанской пропиской. Еще и рынок сбивают.

Бизнес идет. Он сейчас у всех идет – почему-то, по подлому стечению судьбы, как раз в местах, где надежды почти нет, где все так плохо, что хочется кричать, бизнес идет отлично, навар капитальный. С навара я купил «Порш Кайенн», угнанный, но тут многие на угнанных, как база полетела – не пробьешь. На нем я разъезжаю по ночным клубам и цепляю девиц. Клубы типа «Форсаж», «Партизан» – те, которые для этого и созданы, потому там мужики платят за вход полтинник бакинских, а дамам бесплатно. Нельзя сказать, что мне это не нравится. В Брюсселе все было мрачнее – там из нормальных только приехавшие на заработки девчонки, а местные либо страшные как смертный грех, либо… немного не такой ориентации.

Нравится ли мне Киев? Конечно, нравится.

Это все парадная сторона жизни. С изнанкой познакомитесь по ходу.

Погнали, в общем. Ключи от машины в карман, камеру повернуть – у меня на окне стоит мини-камера с распознаванием, наведенная на парковочное место, если кто задумает что подцепить под днище, его ждет неприятный сюрприз. Ее я поворачиваю на вход в подъезд – теперь, перед тем как заходить домой, я смогу на мобиле посмотреть, нет ли у меня интересных гостей в «пидизде». Еще одну камеру я спрятал в самом «пидизде», но где – не скажу. Тоже не лишняя.

Сумку с собой, в ней ноут. И еще кое-что. Но это кое-что у всех сейчас есть. Или почти у всех.

В «пидизде» никого. Тихо.

Вообще Киев стал оживать только сейчас. Когда я только вернулся, было реально страшно: мертвый город. Как повешенный в петле. Кто-то сбежал от войны, кто-то – от мобилизации детей в армию. Бежали, кстати, в Россию, в том числе свидомые. Это просто очаровательно: представьте себе, чтобы из СССР бежали в гитлеровскую Германию. Но это нормально для украинца. Насколько я понял этот народ, у них есть способность жить в двух мирах одновременно – в идеальном и реальном. Мы уже повзрослели и эту способность утратили, а они – как дети. Идеальный мир наполнен идеальными персонажами, например, Бандерой, Шухевичем, побратимами, свидомыми, ридной Ненькой, москалями, мифическим персонажем Путинкуем, он же Куйло, донбассярским быдлом, ватанами, недостижимым идеалом – Европой. И в этом мире идет постоянная борьба добра со злом, причем все поступают исключительно правильно и благородно. Добро побеждает, зло проигрывает, ридна Ненька во всем своем величии. В реальном мире приходится платить за газ и свет, а чтобы это делать, помаленьку воровать при любой возможности украсть, вместо того чтобы отправлять сына в АТО сражаться за незалежность – отправлять его в Россию, чтобы не призвали. И что самое удивительное – реальный и идеальный мир в голове украинца уживаются мирно, бесконфликтно, и никогда не знаешь, когда он решит совершить путешествие из одного мира в другой. Делает он это так же легко и непринужденно, как Алиса проваливается в кроличью нору.

Здесь воруют. Воруют так, что я в жизни такого не видывал. Воруют продавцы у хозяев, а хозяева у продавцов, заставляя обманывать клиентов. Олигархи воруют у народа, а народ – у олигархов, работая на них и воруя при первой удобной возможности. Воровали бы и у государства, да только воровать там нечего. А если будет чего воровать – будут и там воровать. Никогда не видел такого бесстыдного, даже наивного какого-то воровства. Каждый так и норовит украсть. А если поймаешь за руку и вместо наказания выведешь на откровенный разговор – сначала будут жаловаться, а потом такая ненависть плеснет – буржуи, жиреете…

Жесть, в общем.

Для тех, кто последний год не смотрел телевизор, – я нахожусь в Киеве, столице вильной и незалежной Украины. Которая, правда, теперь уменьшилась по территории. И которая одна из двух. Вторая Украина чуть южнее, второе ее название Днепро-Одесская Республика, и именно там находится законное правительство, законное хотя бы потому, что его признает законным международное сообщество, и потому, что сохраняет непрерывную легитимность от девяносто первого года. На востоке – Новороссия, на Западе – ЗУНР, Западно-Украинская Народная Республика. Такова цена гражданского конфликта, который подспудно тлел много лет, а потом прорвался открытым пожаром гражданской войны.

Юридически Украина все еще едина, заключен федеративный договор, а по факту – конфедеративный, но на деле уже нет. То, что происходит сейчас, называется «режим прекращения огня». Он обеспечивается с одной стороны Россией, с другой – ЕС. Принят он был в июле прошлого года после того, как стало понятно: дело идет к катастрофической европейской войне. Обе стороны решили притормозить у обрыва и посмотреть, что можно сделать.

Схема следующая: центр страны остается на общее попечение, в Новороссии сейчас стоят российские войска, в ЗУНР – войска НАТО. Есть еще парочка никем не признанных. Через три года после заключения соглашения проводится референдум, на котором каждая из бывших областей Украины должна сказать, что она предпочитает – независимость или оставаться в составе единой Украины. Строчки про Россию в референдуме не будет. Но что получится по факту, не знает никто…

Русские танки ушли от Киева после долгого балансирования на грани войны и двух месяцев войны экономической с блокированием наших счетов там и их счетов здесь. Апогеем этой войны было блокирование счетов российских госкомпаний там и отказ российских госкомпаний от платежей по займам здесь. Пик экономической войны стал и ее финалом: после того как началось обвальное падение индексов по всему миру, известное как «черный понедельник», стало понятно, что санкции бьют в равной степени по обеим сторонам. Тогда-то и было принято компромиссное решение, согласно которому российские танки уходили из центральной Украины, но оставались в пяти восточных областях, а в центральную Украину вводился совместный миротворческий контингент.

Решение было компромиссным, а потому плохим. К власти вернулась опять та же самая когорта, которая правила тут двадцать с лишком лет и довела страну до крутого пике. И то, что называется «украинской политикой», закрутилось по новой, с мелочным выяснением неважных вопросов, игнорированием важных, битием фейсов и совершенно наглой, бесстыдной лжи. Правда, теперь не антироссийской, а просто лжи. Местный политикум – он, кстати, ни за, ни против России, я это уже понял. Он сам за себя и будет всегда сам за себя.

Не знаю. Может, это хитрый план? Смотря на эти конференции по национальному примирению, на лица тех, кто в них участвует, даже у меня, русского, вскипает разум возмущенный, и я готов идти в смертный бой хоть на Майдан, хоть куда, только чтобы больше этого не видеть. Просто не могу представить, кем надо быть, чтобы проголосовать за Украину, чтобы правили вами все эти.

Хотя украинцы как раз могут проголосовать…

Так, к делу. Куртку на плечи, и вперед.

В «пидизде» чисто, ссаками не пахнет, потому что раскошелились на установку нормальной стальной двери с ключом. Половину суммы внес я, чем завоевал лютую ненависть остальных жителей «пидизда». Лампочки тоже светят – я их вкручиваю.

Выхожу, мельком осматриваюсь. Похоже, тихо, хотя до конца нельзя быть уверенным ни в чем. Бандеровцев в стране уже мало, часть выбили ополченцы, часть погибла в столкновениях со спецназом внутренних войск РФ и переформированным «Беркутом». Но кое-кто – самые отчаянные, самые озлобленные, самые опытные – остались. И что хуже всего – вовлекают в кровавую карусель молодежь. Хочешь вступить в гурт – это у них тут вместо джамаата, гурты по пять человек, – убей русского. Принеси видео – поэтому, кстати, если ты видишь человека с камерой или кто-то снимает на мобилу – это уже признак опасности, – и станешь одним из своих. Совершенно непривычный для нас городской терроризм, терроризм улиц и дворов, какого мы не видели с тысяча девятьсот пятого года. Терроризм, поддерживаемый ЗУНР, их называют «захарики» почему-то, и многочисленной украинской диаспорой по всему миру. Европейский Афганистан.

Сажусь в машину – вроде как все нормально. У меня на подоконнике веб-камера, постоянно направленная на машину, так что бомбу в машину за ночь мне подложить не могли, это я точно знаю. Могут расстрелять на выезде, но это уже а ля гер ком а ля гер, как говорится. Со двора есть три выезда, и я пользуюсь всеми тремя, без системы.

Выруливаю на улицу, моментально прибавляю газа… пошел. Ох, нравится мне «Порш». В Москве у меня был «Опель», довольно мощный, но «Опель», такие машины, как «Порш Кайенн», в Европе как-то не принято, это больше для нуворишей. А тут только на газ топнул – сотка…

Качусь по улицам. Кое-где следы пожарищ и пулевые сколы уже замазали. Но еще больше остается. Много остается, много! Как только подумаешь, что эти твари сотворили с Киевом, матерью городов русских, так хочется расстреливать. Пачками.

Да, я знаю. Мы не такие, как они. Но все равно поражаешься – с какой дикой злобой люди крушили и уничтожали место своего «життя», как будто не понимая, что другого не будет, никто не даст им другого. Как будто не понимали, что все – склады, дороги, дома – все это придется восстанавливать. Ручками.

Хотя чего тут говорить… я лично говорил с человеком, который присутствовал при каком-то эвенте с представителями ЕС. Там один профессор европейского университета спросил молодых украинцев – что вы ждете от Европы, от вступления в европейскую семью? Ему, не задумываясь, в лоб сказали – чтобы дороги отремонтировали. То, что дороги в своей стране надо ремонтировать самим, молодым парубкам просто в голову не пришло.

Ладно…

Склады я арендую на улице, известной как Здлобуновская. Что это название означает – не спрашивайте, я и сам не знаю. Место тихое, склады – примерно такие, какие у нас в России в глубинке. Если брать по классификации складских помещений, на уровень «С» натягивает, но с трудом. При этом место, где они стоят, с градостроительной точки зрения, козырное, даже очень – Днепр рядом. Представить, чтобы в Москве такое козырное место простаивало под старыми складами, я не могу, но тут это нормально.

Сворачиваю, паркуюсь. В линейке – дешевые, давно уже не производящиеся «Жигули», парочка «ВАЗ-2110», которые здесь производили под названием «Богдан» и которые скупали русские таксисты, парочка «Рено Логанов» и «Шкод». Опять-таки – на порядок ниже, чем в русской глубинке, там дешевая иномарка – норма, а русские машины покупают просто, чтобы пешком не ходить.

Паркуюсь, захожу в «офис». Прохожу в приемную, Олеся поднимается навстречу:

– Валерий Иванович…

– Пять минут – и приглашай всех…

День проходит неспешно в трудах и заботах, в привычной круговерти бытия, которая похожа на бег белки в колесе, но, поверьте мне, многие могут только позавидовать этому зверьку. Я в том числе. Те, кто жил в Украине и не понаслышке знает, что такое политическая свистопляска, очень ценят тишину и покой. Предсказуемую скучность бытия.

А вы как представляли себе работу разведчика? Как свист пуль и бешеные гонки на машинах по городу? Это как раз путь к провалу.

Впереди вечер. Культурный отдых и встреча с агентом. Который, по странному стечению обстоятельств, будет отдыхать в том же месте, что и я. Ничего необычного – стандартная «моменталка».

И тут зазвонил телефон…


Своего куратора по Москве, Матвеичева Александра Яковлевича (для своих дед Никола), я знал. Правда, как не Матвеичева, не Александра и не Яковлевича, но в нашей профессии это нормально. Он тоже учился в Минке. Последний выпуск некогда единой страны, уже девяносто второй. Электрички на Брест, торговля всем и всюду и спирт «Рояль»…

Его группа появилась через полчаса после того, как я прибыл в аэропорт. Прибыли обычным рейсовым военным самолетом, с Жуковского, он каждый день летает. В город селиться они не поедут, останутся здесь, в гостинице. В городе для них опасно. Пока группа селилась, я вытащил своего однокашника поужинать – тут был и ресторан, и он работал. Судя по тому, как к нему обращались остальные члены группы, информация была верной, генерала он все-таки получил…

– Заказал уже? – спросил он, усаживаясь за столик. Здесь было все по-простому – люди в форме и музыкальный центр с тихо поющим Шевчуком. Песня подходящая, кстати…

Это все… что останется… после меня…
Это все… что возьму… я… с собой…

– Нет еще.

– Ладно… – Он уже обустраивался за столом. – Девушка, из мясного что есть?


Когда девушка отошла, я буркнул:

– Поздравляю.

– С чем?

– С лампасами.

Мой старый друг… хотя, наверное, уже нет… вытаращил глаза.

– Что, уже болтают?

– Нет.

– А как узнал?

– Твои перед тобой прогиб изображают – как перед генералом, не меньше.

Мой однокашник принужденно улыбнулся.

– Обратно не хочешь?

– Нет. И почему – ты знаешь.

– Да брось. Везде все одинаково.

– Нет. Не везде.

– Ты хочешь сказать, что у вас здесь по-другому?

– Да. Немного, но да. Потому что возможность реально подохнуть придает игре некоторый реальный смысл.

На стол уже несли.

Мясо средней прожарки. Интересно, он хоть раз видел… мясо средней прожарки на рыжей от огня броне?

Ладно, не будем. Каждый из нас рано или поздно предстанет перед Ним и даст ответ во всем совершенном. И я. И теперь уже генерал-майор ФСБ Матвеичев Александр Яковлевич. И вы все…

Просто надо иногда об этом вспоминать.

– Скучаешь?

– О ком?

– О старых временах.

– Нет.

– Да брось…

– Брошу. Что на сей раз?

– А с чего ты взял, что что-то есть?

– Ты ведь не просто так сюда прилетел – целый генерал в стреляющий Киев, верно? Мог бы и кого поменьше званием послать.

– Да много что. По нам решение принято – меняется структура. Я иду на Киев. А тебе в Днепр надо перебазироваться. И как можно быстрее. Задание прежнее – создание сети.

– Нет.

– Это не ответ.

– Ответ… – Я посмотрел за окно, туда, где в сгущающихся сумерках свистели турбины самолетов и вертолетов. – Ты знаешь, на каких условиях я работаю. Вы помогаете мне, а я помогаю вам. Чем смогу. Но на этом – всё. Я не работаю. Я – живу. Как могу и как умею.

– Обстоятельства изменились.

– Не для меня. К тому же, я договаривался с Голиковым. Не с тобой.

– Голиков ушел.

Вот так-так… А я и не знаю. Здорово… Что-то я выпадать начал из процесса.

– Давно?

– Две недели назад. На полпреда.

– Поздравляю. Ништяк работа – ничего не делай и получай зарплату.

– Ты поаккуратнее.

– А что – не так? – Я улыбнулся. – Я, мил друг, теперь своим трудом на хлеб зарабатываю. Так что имею право.

Тут я, конечно же, слукавил. Трудом-то трудом, но… Вся моя работа зависит от взаимоотношений с органами власти… и закончится она ровно в тот самый момент, когда передо мной закроются двери. А они закроются. Глупо принимать чиновников за просто людей в своей профессии. Это голем. Самый настоящий, который хочет жить. И который на своем пути растопчет любого…

Однокашник мой мог съязвить, и тогда было бы действительно – всё. Но он выбрал другой вариант. Все-таки Минка даром не проходит.

– Ладно, извини.

– Проехали…

Теперь и мне надо немного назад сдать.

– Сань, ты пойми, ничего личного. Ровным счетом ничего. Но я не на службе уже много лет. И подчиняться приказам мне как-то не с руки. Ты знаешь, почему я работаю с вами до сих пор. И для меня личный вопрос в приоритете.

– Работа есть. Для тебя. Никто другой не справится – просто не потянет.

– Где?

– Там. В Днепре. Антонов сказал, или ты по-доброму идешь, или он тебя отзывает из активного резерва…

Надо сказать, что я до сих пор числюсь не в отставке, а в активном резерве. С одной стороны, это хорошо – позволяет мне решать кое-какие проблемы, потому что сотрудник в активном резерве числится действующим и не теряет допуски. С другой стороны – для того, чтобы снова вытащить меня на службу, потребуется только издать приказ.

– Антонов у вас теперь главный?

– Он.

В общем-то, не так плохо. Антонов был выходцем из бывшего ФАПСИ – Федерального агентства правительственной связи и информации, аналога АНБ США. Там наверху нет никого, у кого не было бы степени кандидата наук, – положение обязывает. А так как степень кандидата наук получить непросто даже при двадцати годах партстажа и толпе подхалимов, бывшее одиннадцатое управление КГБ обходили десятой дорогой все, кого направили на усиление. И там складывалась школа – настоящая, профессиональная школа разведки, где нет места папенькиным сынкам и всякому хамлу.

– Тогда он должен знать о моих договоренностях с Голиковым.

– Он знает.

– И что?

– Пойми, больше некому. Это раз. А второе…

– Второе? – прищурился я.

– Есть кое-что по Вячеславу. И как раз – связанное с Днепром.


Картинка или фотография, но мы ее называем «картинка». На фотографии – мужик средних лет, снято явно длиннофокусным объективом. На мужике белая ветровка, а место, где это снято…

Да, оно. Набережная Круазетт.

– Знаешь его?

– Лично нет. Но это – наш.

– Как понял?

Как понял… Да понял, не дурак. У наших, когда они попадают в такое место, как набережная Круазетт, бывает рожа топором. Люди там просто ходят, а они ходят не просто так, а по набережной Круазетт. И, наверное, пройдет еще лет двадцать, прежде чем что-то изменится. А изменится – только когда уйдет наше поколение. Тому, кто в детстве не ел досыта, бессмысленно говорить об умеренности в еде.

– Некто Тищенко Борис Макарович из Днепропетровска. Бизнесмен… Депутат Рады седьмого, восьмого, девятого созывов. Меценат. Владеет недвижимостью, а также финансовыми компаниями, работающими с населением.

Финансовые компании, работающие с населением, – это, чтобы вы понимали, те, кто дает деньги в долг под бешеные проценты. Во всем мире существует цивилизованная форма такой работы, первую организацию микрофинансирования основал профессор Мухаммед Юнус в тысяча девятьсот семьдесят шестом – «Граммин банк», он выдавал ссуды под небольшие проценты бедным бангладешцам и немало способствовал искоренению бедности в этой стране. Юнус был отмечен даже наградами ООН. У нас прижилась другая форма этого бизнеса – займы под один-два процента в день, когда высокий риск невозврата, просто покрывается сверхвысоким процентом, и потери от невозвратов просто раскладываются на честных клиентов. В цивилизованном мире выдача займов под такие проценты называется «акульим бизнесом», во многих странах она уголовно наказуема. Но здесь это нормально…

Депутат Рады… седьмого созыва – значит, он пришел в политику только после Евромайдана и держится в ней до сих пор, даже теперь, когда Рада заседает в Днепропетровске. Человек Рабиновича, не иначе…

– И?

– Дело обычное. Пришел в банк ВТБ и попросил прокредитоваться. Ему дали кредит, затем возникли сложности с возвратом. Банку удалось его взять за одно место капитально, отвертеться он не мог. Тогда на встрече со службой безопасности банка он заявил, что желает сотрудничать со спецслужбами Российской Федерации.

– И дал вот это видео…

Я вставил карту памяти в телефон, включил запись…

Съемка из гостиничного номера. Движение, какой-то назойливый шумовой фон. Открытое окно, трепещущие шторы серого цвета.

Человек, у него карабин «СКС» с оптическим прицелом и глушителем, он одет в толстовку и стреляет через окно – под углом вниз. Лица не видно. Потом снова движение, крик: «Окно закрывайте!» По-русски.

Запись обрывается…

– Вы хотите сказать, что это запись двадцатого февраля?

– Я ничего не хочу сказать. Посмотри на таймер, там все есть…

Я выдохнул. Спокойно… Собственно, я никогда не сомневался, что рано или поздно всплывут записи действий снайперов в тот страшный день… просто потому, что на Украине не бывает иначе, здесь все кидают всех и все страхуются на случай кидка как только могут. Такого рода записи – убойный, стоящий огромных денег компромат, и вряд ли тем, кто обеспечивал действия снайперов, это не было известно. Вопрос – а что потом?

– Я как-то связи не вижу. Такие записи всплывали и не раз.

– Да. Вот только Борис Тищенко на следующую встречу, на которой мы, кстати, планировали дать согласие, не пришел. По нашим данным, он вылетел в Грецию, а оттуда – куда-то еще.

– Вряд ли он будет делиться с сыном.

– Попытка не пытка. Хорошо. А что с Вячеславом?

Матвеичев достал еще одну бумагу и протянул мне.

– Узнаешь?

Я впился глазами в картинку.

Это было фото, сделанное то ли цифровым аппаратом, то ли цифровой камерой, явно из окна гостиницы «Украина». Это была площадка перед Жовтневым палацем, окна торца здания выходят на нее. Мой взгляд сразу выделил группу людей, они были в центре, и среди них одного, в куртке-парке. Я ее узнал. Потому что это была моя куртка.

– И что?

– А вот это снято камерами наблюдения отделения банка ВТБ в Днепропетровске…

Я всмотрелся в следующую картинку. Один из людей был обведен красным маркером.

– Это не он.

– Он. Мы прогнали через компьютер.

– Это не он!!!

– Он, – безжалостно сказал Матвеичев, – твой сын не погиб в тот день. Он жив до сих пор. И каким-то образом связан с этой историей.

– Этого не может быть… Просто не может быть…

– Может. – Матвеичев говорил жестко, словно гвозди вколачивал. – Ты забыл, чему нас учили? Не может быть – последние слова алфавита…

Мой сын Вячеслав, единственный сын, пропал без вести двадцатого февраля в Киеве, где-то в районе Европейской площади. Вместе с ним пропали еще четыре человека – вся их пятерка. Они пополнили собой список так называемой «потерянной сотни», то есть людей, которых до сих пор не могут найти.

Это моё. То, с чем я живу и обречен жить до конца дней своих.

– Фотошопом я тоже пользоваться умею.

– Это не фотошоп. Есть и другие материалы по Днепру. Но знакомиться… ты сам понимаешь…

Может только резидент. Понимаю.

– Другого все равно послать некого. Кроме того, у тебя же там друг есть, верно?

Да. Друг у меня там есть…


Бровары.

Вечер 5 июня 2019 года


Домой – за город, в свой оставшийся еще с тех времен старый дом в Броварах, отданный жене при разводе и потом брошенный ею, когда она уезжала в Лондон, – я приехал почти в полночь…

Загонять в гараж машину я не стал. И даже не стал открывать дверь в дом, я просто сидел на ступеньках, как чужак, и смотрел в темноту.

Знаете… я не задаю вопрос – за что. Он бессмысленен по сути своей, я отлично понимаю – за что. Я задаю только один вопрос – когда все это кончится…

Когда…

И ответа на него не получаю.

Заснуть сегодня все равно не получится.

Все это напоминало… знаете, удар молотком по тарелке. Тарелка красивая, в узорах, и тут по ней молотком – раз! Или кувалдой.

И все. Нет больше красоты. Только острые, режущие до крови, до кости осколки.

Так и моя жизнь. Раз!

И на куски…

Прикинул время… по Лондону еще время детское. Достал телефон, подключил, набрал номер, который помнил наизусть.

Музыка. Ритмичная, дерганая… какой-то современный стиль.

– Хало…

Да… Это она.

– Марина…

– Кто это?

– Марин, это я…

– Я перезвоню.

Обрыв. Гудки.

Да… трудно ожидать иного. Раз! И на куски…

Это про мою жизнь. Жизнь, разлетевшуюся на осколки холодной зимой две тысячи четырнадцатого…

Все средства, которые мне удалось скопить за границей, – а те, кто жил и работал в Киеве, не могли не копить средства за границей, – я отдал им. Понимая, что это ничего не изменит и не исправит – все равно отдал. Мы теперь чужие люди… но много ли мне надо? Теперь мне не нужно уже ничего…

И тут зазвонил телефон.

Я тупо смотрел на экранчик, потом нажал «принять». На экране появилась Маринка… она, как и все современные подростки, предпочитает видеозвонки. Обычные для нее – не круто.

– Па…

– Как ты?

– Нормально…

– Что у вас там за музыка играет?

– Джей Хинкл.

– Кто?

– Ты не знаешь. Откуда ты звонишь?

– Я в Броварах…

– Что у тебя за темнота…

– Просто у нас ночь.

– Как ты?

– Нормально. Как мама?

– Все о’кей…

Да нет, не о’кей. Я это знал. Я даже не пытался ей звонить.

– Па…

– Да.

– С тобой все в порядке?

– Да. Как и всегда.

– По виду не скажешь…

– Внешность бывает обманчива, – заявил я. – Парень уже есть?

– Па…

– Что?

– С отцом такое не обсуждают.

– Почему, обсуждают. Так есть или нет?

Моя дочь. Когда все это произошло – она была в таком возрасте… что смогла меня простить. Ирине это далось сложнее. Ирина не простила…

– Помнишь Катю Винниченко? – аккуратно съехала с темы. Моя дочь. Моя кровь.

– Да.

– У нее квартира рядом с нашей. Мы теперь подруги…

– Она в Лондоне?

– Да, уже давно.

Ну-ну… Олежку Винниченко я знал еще с той поры, когда он был депутатом Рады. Потом он опять стал депутатом Рады, но уже от другой партии. Потом его назначили главой антикоррупционного комитета. Потом…

Ну, думаю, вы понимаете, что произошло потом.

Гнида люстрированная. Или люстрованная. Как правильно?

Наверное, люстрированная. Люстрованная – это когда люстра на голову. Хотя они люстру-то заслужили…

– Ты с ней дружишь?

– Ну… больше тут и не с кем. Па… с тобой точно все в порядке?

– Да. Все отлично.

Маринка внезапно посерьезнела.

– Па… ты с мамой говоришь?

– Нет. А надо?

– У нее появился кто-то?

– Нет. Просто…

Да нет. Ничего простого тут нет.

– Па, я хочу, чтобы ты прилетел.

– Ты же знаешь, что ничего хорошего из этого не выйдет.

– Я поговорю с мамой.

– И не пытайся. Давай дождемся, когда ты получишь загранпаспорт и прилетишь ко мне.

– Здесь нет загранпаспортов.

– Тогда – просто паспорт.

Маринка помолчала…

– Па…

– Что?

– Я… не должна тебе это говорить, но, кажется, у нас проблемы с деньгами.

– Почему ты так решила?

– Подслушала разговор мамы. Она говорила с подругой, что они не имеют права и надо нанять адвоката. И еще… – Марина помедлила, – в школу приходили какие-то люди… меня вызывали в кабинет супервайзера. Расспрашивали о том, знаю ли я, как мы живем, поддерживаем ли связь с тобой, получаем ли от тебя деньги. Па… они назвали твое имя.

Здорово… Ах, как здорово.

Ну, конечно, другого ожидать просто глупо. Англичане, американцы, европейцы – все потеряли на Украине огромные деньги. Не выиграл никто. Но это вам не Россия. И заблокировать счет, а то и списать все в пользу государства могут запросто, по одному только подозрению, что деньги нажиты преступным путем. И ничего ты с этим не сделаешь, и никому ничего не докажешь. Британо-американская система права намного зубастее нашей, и стоит только попасть в нее – уже не вырвешься. Почти никаких гарантий и сдержек в ней не предусмотрено – считается, что честному человеку бояться нечего.

Но прийти в школу к Маринке… тут они борщанули. Борщанули, борщанули. Настолько, что мне захотелось показать им, что такое террор. Настоящий, а не тот цирк с конями. Так, чтобы холодным потом по спине прошибло. Чтобы навек память осталась.

Страх – это хорошо. Страх способствует тому, чтобы благие намерения так и оставались намерениями, а не перерастали во что-то большее.

– А что ты им сказала?

– Я их послала.

Я хмыкнул.

– Зря. Запомни правило: если тебя заставили поклониться, поклонись очень и очень низко. И помни об этом до тех пор, пока не придет случай отомстить. А потом забудь.

Да. Наверное, это не стоит знать взрослеющей девочке в семнадцать лет. Не стоит. Но кто знает… Ирина уже воспитала сына, как хотела и как смогла. А виноват в произошедшем, конечно же, я.

– Па…

– Что…

– Скажи, что ты нас любишь.

Подлиза…

– Я вас люблю. Где бы вы ни были, я все равно вас люблю. Люблю, как никого не любил в жизни…

Я так и не сказал ей то, что должен был сказать. Что ее брат жив.

Не осмелился…

Утром я обнаружил себя спящим на ступеньках дома. Я так и не открыл дверь, все тело болело не по-детски, ныла спина… все ныло.

Делать нечего – пошел в баню. У меня их три. Черная, русская, обычная дровяная и электрическая, та же самая, какие устанавливают в квартиры в скандинавских странах. Топить не было ни сил, ни времени – потому пошел в электрическую. Застуживаться мне опасно в моем возрасте, поэтому надо отогреться. Чем я и занялся, сидя на жаре и периодически пуская пар в сотню с лишним градусов с ароматом лаванды…

Пропарившись, я приготовил себе какой-никакой завтрак из консервов, съел. Потом достал новый, еще не юзанный стартовый комплект мобильного интернета, ноутбук и поехал на берег Киевского моря.

В компании с малолетними рыбаками, тягающими из воды рыбешку, я подключил ноут к интернету, вышел в Сеть и занялся делом…


Примерно через три часа я отключился от интернета и посмотрел на заметки, которые у меня получились в результате долгого серфинга по его мутным и неспокойным водам.

Итак, чтобы все понимали – юридически Украина еще существует, но фактически нет. Она разделилась на Новороссию, в которой декларировано стремление идти к России с самоопределением вплоть до присоединения, но ни Россия не спешит подсоединять эти территории, ни сама Новороссия не спешит присоединяться. В Новороссию входят Харьковская, Донецкая, Луганская, Херсонская и Запорожская области. Далее идет международно признанное правительство Украины в Днепропетровске, его власть распространяется на три области – Днепропетровскую, Николаевскую и Одесскую. Но в Киеве этого правительства нет, потому что в Киеве русские войска. В Киеве работает правительство национального спасения, которое работает ни хорошо, ни плохо – лучше, чем предыдущее, но хуже, чем могло бы работать. Помимо прочего правительство национального спасения висит на нашей шее. Это можно считать чистым выигрышем Запада – раскололи Украину, создали долговременный источник нестабильности и поставили нас перед выбором – международно признанное, но ненавидящее нас правительство, либо не признанное, но висящее на нашей шее. Мы выбрали второе, хотя ни один выбор правильным не был.

Кроме того, есть Западно-Украинская Народная Республика в составе Львовской, Ивано-Франковской, Тернопольской, Закарпатской, Волынской, Черновицкой областей. Правительство национального спасения не признает его, международно признанное правительство тоже не признает, но ни одно из правительств ничего не делает, чтобы уничтожить ЗУНР. Сама ЗУНР в растерянности, потому что, если бомбят и идут танки, понятно, что делать, а если просто не замечают – тогда что? Европа их тоже не признает, у Европы свои планы, так что шенген им там не светит.

Идет ожесточенный позиционный торг, причем главным игроком на всех досках является Москва. Но все правительства – и новороссийское, и киевское, и днепропетровское – интригуют против друг друга и пытаются заручиться поддержкой Москвы. И при этом все строят глазки Западу, потому что понимают – не дело, когда признали только Беларусь и Никарагуа, должны признать все. Или хотя бы большинство, как в случае с Косово.

Новороссия хочет сохранить статус «нашего бастиона на Украине», но это значит, что им в принципе невыгодна договоренность ни с Киевом, ни с Днепром. Продолжение конфликта – единственная гарантия, что их не сдадут. Киев не может декларировать иного, чем полное восстановление Украины в ее границах, но тем самым он становится противником всех остальных игроков, и при этом он может рассчитывать только на помощь России, потому что больше ни на чью помощь рассчитывать не может. Днепр тоже не может публично говорить ничего иного, кроме как «мы за Едыну», но на деле ему не хочется упускать столичный статус, ему не хочется перебираться в Киев и снова отвечать за всю страну целиком, ему хочется быть единственным получателем помощи Запада, и они понимают, что свой «маленький Израиль» они смогут построить только в пределах одной-двух областей, но не всей Украины. ЗУНР хочет присоединиться к ЕС, НАТО и шенгену, но при этом не хочет признавать над собой власть Киева и не хочет рисковать с восстановлением единой, централизованной и сильной власти. Но понимает, что без единой страны шенгена не будет.

Вот это и есть мирная, до 2014 года сонная страна, которая своим майданом привлекла внимание крупных геополитических игроков.

Ну, шо? Понад усе?

И корень всего, похоже, действительно в Днепре. Если Днепр, скажем, присоединяется к Новороссии, то делить украинское наследство будут на его основе, а ЗУНР останется в одиночестве. Если же Днепр качнется на Запад…

Почему его не взяли тогда? Нет, я подозреваю почему, но…

Решили взять измором? Тогда о чем все происходящее?

Говорить о чем-то не хочется. Смысла нет. Просрали страну. Назначали на должности послов черт-те кого. После 1991 года мы почему-то решили торговаться о судьбе постсоветских республик с Западом, вместо того чтобы планомерно наращивать позиции в этих республиках. Вот и просрали все, что можно. Можно было бы работать с элитами, предлагать гранты, учить военных, создать что-то вроде оборонительного союза. Хотя нет… это создали, но было уже поздно.

Кто убил Гонгадзе? А ведь с этого все началось. Вы знаете? Я – нет. А должен был бы. Кто убил Захарченко? Кто убил Кирпу? Кто убил Чорновола? Все эти политические убийства, точнее, правда о них могла бы быть козырем в наших руках, могла бы держать украинские элиты на коротком поводке.

Но мы не знаем.

Как получилось, что потеряли контроль над главным городом – Киевом? Почему не открыли там русский университет? Как могли допустить функционирование Могилянской академии – сборища самых отъявленных русофобов?

Но во время каденции Осипа ошибки стали совсем аховыми.

Для чего держали эту идиотскую цену на газ, подписанную еще противником Осипа, женщиной с косой. Понятно, что Осип не мог ее отменить, там конкретные интересы задействованы были, а мы чего молчали?

Почему за три года так и не вышли на новый Большой договор, так и не попытались. Посему снижение цен на газ произошло перед самой «революцией гидности», когда было уже поздно. Почему не поддержали правительство Боброва, русского, и не создали никакого противовеса Осипу…

Я ведь был здесь в то время. И не я один. Проекты, которые мы отправляли в Москву, были вполне взрослые, например, создание что-то вроде Интерпола, но для стран СНГ, единой полицейской структуры. Через эту структуру планировался аккуратный заход силовиков и начало охоты на олигархов. Почему не дали ход юридическому оформлению трансграничного сотрудничества с созданием конгломераций типа Ростов – Краснодар – Донецк – Луганск, Крым – Краснодар – Ростов и Харьков – Белгород – Москва?

Все похоронили, и все пох…и. Ради цены на газ – самой высокой в Европе.

Собственно, поэтому я порвал с органами на какое-то время. И помогал Новороссии, пока не нажил врагов и там. Как-то не совмещались в моих циничных мозгах строительство нового государства с распилом и отжимом. Смысл строить новое, если оно такое же, как и старое?

Надо идти в Днепр. И разбираться там.

Вариант, по сути, только один – в одиночку и через бизнес. Бизнес – это то, чем я научился заниматься как побочной деятельностью, как прикрытием, но потом это стало основным. И сильно прочистило мозги. Занимаясь бизнесом, ты организуешь людей, имеешь свободные деньги, транспорт и много чего еще.

В Днепре меня знают. Но как с хорошей, так и с плохой стороны. Всем известно, какую роль я играл при Осипе, но известно и то, что я со скандалом расстался с Новороссией, точнее, с теми, кто там рулил. И не просто со скандалом, а с публичным скандалом.

Так что получается, я свой среди чужих и чужой среди своих.

Направление? А продукты питания, что тут выдумывать. Связи есть, а жрать хотят все. Дистрибьюторские контракты я быстро наработаю.

Достал телефон, набрал номер, прямой. Не ответил.

Ах да, у меня же симка левая. Второй акт Мерлезонского балета…

– Ты звонил только что?

– Я.

– Что придумал?

– Два условия. Первое – я работаю так, как считаю нужным. Прикрытие также разрабатываю и реализую себе сам. Денег мне не надо, скорее треба помочь с документами.

– Сделаем. Еще?

– Амнистия. Или помилование… не знаю, как сделаете. Вид на жительство, документы – в общем, все по полной программе. Для всех, на кого укажу.

– Хе… ты так Моисеем заделаться решил?

– Сорока лет у нас нет.

На другом конце провода голос стал серьезным.

– Да. Может, и сорока дней нет. Итак?

– Работаем. Только если ты нам выставляешь условия, мы тебе тоже выставим.

– Говори.

– Ты не работаешь на нас. Мы предоставляем тебе прикрытие. Но если это будет нужно или выгодно, мы тебя сдаем.

– Сань, – усмехнулся я, – это разве условие? Когда-то было по-другому?

– Мое дело предупредить. План предоставишь?

– А сам как думаешь?

– Тогда на деньги не рассчитывай.

– Деньги мне не нужны. Просто с людьми меня сведи. А дальше я сам.

– С какими людьми?

– Не по телефону. Я подъеду, конкретно обрисую.

– Подъезжай.

– Все. До связи…

Я выключил телефон, задумался. Конечно, СБУ мной заинтересуется, а как иначе. Но отмаз у меня есть. Главное – никогда мы не действовали так, как собираюсь действовать сейчас я. Никогда.

И, возможно, это единственный шанс прорваться…

И что-то исправить. Если это еще возможно…


Поезд Киев – Днепропетровск.

7 июня 2019 года.

Продолжение


…Несмотря на то что крыша моя, надо сказать, «текла», иного повода закрепиться в Днепре, кроме как открыть филиал своей конторы по торговле всем съестным, я не нашел. Это нормально для бизнесмена – стремиться к расширению своего бизнеса. И это лучшая крыша для разведчика – бизнесмен имеет деньги, бизнесмен имеет офис и складские помещения, бизнесмен встречается с людьми, бизнесмен ищет клиентов… в общем, любые контакты залегендировать проще простого. Дальше начинаются сложности…

Они, собственно, с самого начала начались, еще до того, когда я в город прибыл. Сюда ходил поезд «Хюндай», скоростной, и когда он уже подходил к Днепру, вдруг стукнуло по стеклу, кто-то закричал и началась самая настоящая паника. А я бросился на пол одним из первых, столкнув с сиденья и соседа… точнее, соседку, потому что такое я слышал не раз и испытывать на себе воздействие автоматной пули не собирался.

Поезд дернулся… я подумал – трындец, сейчас стоп-кран сорвут и без суеты и спешки нас тут всех оприходуют… или не всех, но сколько смогут. Но нет, после рывка поезд, уже замедлявший ход, снова начал ускоряться, унося нас от автоматчика и щедро раздаваемой им смерти…

– Лежи…

Сам я приподнялся, осмотрелся… кажется, все. Кто-то ругался, интересно, раненые есть? Или пронесло…

– Можно…

Первое, что я заметил, были глаза. Просто огромные. Я не буду говорить глупости типа «утонуть можно», утонуть тут в любом месте можно, не страна, а болото, но все равно очень, очень красивые глаза. Постепенно заметил и все остальное – черные волосы, мордашка как у рисованной мультяшной героини японских аниме. Легкая ветровка и джинсы – дешевые, но чистенькие. Следит за собой барышня и не подставляется лишний раз, если тут разгуливать в платье, да еще в коротком, нарвешься на неприятности.

Я протянул руку, она помедлила, но ухватилась за нее…

Существует много способов заставить женщину обратить на себя внимание, я начинал с некой демонстрации. Несмотря на то что одевался я максимально незаметно, чтобы не выделяться из толпы, я носил золотые часы «Роллекс Сабмаринер». Тут таких полно на любом развале, рекламируются, что у них якобы швейцарский механизм – на самом деле дешевая Япония. Но эти были настоящими. Я их носил на случай неприятностей, если придется расплатиться за что-то и просто потому, что состояние мужчины определяется по двум вещам – обуви и часам, а так как из обуви для дальних поездок я предпочитаю тренировочные кроссовки, остаются часы. Второй фишкой был мобильник – «Блекберри», я его не всегда брал с собой, но сейчас он был при мне. И когда я подал руку, часы были явственно видны.

Она на часы даже не взглянула.

– Испугались?

Она снова помедлила, перед тем как ответить.

– Нет.

Ну-ну. На вид лет двадцать пять – тридцать, сумочка «под Прада» с киевского рынка, бижутерия дешевая, но подобрана хорошо. На девочку из клуба не похожа, что удивительно. Одета примерно так, как тут одевается средний класс, то есть Китай или нонейм Восточная Европа.

Не окольцована.

Поезд шел уже в городской черте. Дальше по вагону ругались, проклинали бандитов, власти в Киеве, кажется, и Путина тоже проклинали. Здесь это нормально. Половина из тех, кто сейчас попал под обстрел, при случае даст тому же автоматчику укрытие в своем доме. И ничего такого в этом не увидит.

А потом снова попадет под обстрел и будет проклинать.

Кого-то поднимали с пола.

– Вы не поможете?

– Нет, – я покачал головой.

– Почему?

– Во-первых, я не врач. Во-вторых, помощник из меня тоже, откровенно говоря, скверный…


Картинки из прошлого.

Киев, Украина.

Конец октября 2013 года


Сложно признавать свои ошибки. Проще говорить об ошибках других. Сейчас, оглядываясь назад, я примерно могу вспомнить, с чего все начиналось… но тогда никто ничего подобного не ждал. Никто не ждал, что потеряем Киев, а затем и всю Украину. Тут много факторов сработало… уже готовый и находящийся в Киеве, на Крещатике, или Хрещатике, как тут говорят. протестный электорат, – палатки юльков[2], немного, но они были, причем были тут все то время, пока мадам бывший премьер-министр находилась в заключении в харьковской колонии, причем находилась там она в специально построенной для нее камере и с прислугой, как настоящая воровка в законе. Видимо, механизмы массовой протестной мобилизации последовательно отрабатывались сначала на деле Макар[3], потом на Врадиевке[4]. Добавило накала ситуации и назначение главой киевской горадминистрации Попкова, а премьером страны – Боброва. Оба были русские, и обоих потом сдаст Осипович, сдаст легко, как отыгранные карты, не понимая, что малой кровью уже не откупишься, а большую он проливать не хотел. На протяжении премьерства Боброва и мэрства Попкова обоих травил, как мог, киевский свидомый бомонд – журналисты, политтехнологи, пиарщики… в Киеве такой швали было навалом, причем все как один европейски ориентированные, прорусски почти не было, одинокие их голоса терялись в свидомом гвалте. И тот и другой держались на свои постах по украинским меркам долго, что добавляло масла в огонь.

И взрывная ситуация сложилась при том, что к «Евро-2012» привели в порядок пять аэропортов, дороги, Попков привел город в относительный порядок, были закуплены автобусы, решены наиболее неотложные инфраструктурные проблемы, заговорили о скором начале строительства очень нужной Киеву четвертой ветки метро до Борщаговки, запуске законсервированных станций, таких как Львивска Брама. Деньги из украинской промышленности вымывались, прежде всего, высокими ценами на газ, но переговоры подспудно шли и вот-вот должны были увенчаться успехом. То, что Осипович готовит «финт ушами», в киевской политтусовке не скрывалось с лета, тогда же начали торпедировать евросоглашение, которое до этого проталкивали два года. Все понимали, что за слив евросоглашения Осипович попытается выторговать цены на газ и какие-то кредиты. Обсуждали уровни цен и размеры.

Оппы – трехглавый змей – готовились к выборам пятнадцатого года, никак не могли выбрать единого кандидата и решили, что на второй тур пойдет тот из оппов, который наберет больше голосов в первом туре, а на первый они идут все вместе. Каневская четверка, издание второе, дополненное. Но в целом две тысячи тринадцатый – это жаркое лето, привычный уже летний тур на Мальдивы, не в Турцию, а на Мальдивы, лес кранов над Киевом, вялая брехня оппозиционеров, неуместное остроумие молодежи насчет «собаки с Крещатика»[5], стрекот касс супермаркетов и мрии про европейский уровень зарплат. Никогда Украина не жила так богато, как в этом, две тысячи тринадцатом, году…

Что касается меня, то я в том году окончательно ушел из семьи. Есть такое слово – «неудобно». Неудобно жить в одной квартире фактически с чужим человеком. Неудобно делать вид, что вы одна семья. Неудобно каждый вечер изобретать причины, почему бы тебе надо задержаться в городе.

И я решил, что дальше жить «неудобно» я не хочу. Просто потому, что жизнь одна.

Из детей легче всего это восприняла, как ни странно, Маринка. Она была еще маленькой, училась в сто пятьдесят пятой спецшколе, но почему-то из всей семьи мне проще всего удавалось найти общий язык именно с ней. Еще ранней весной, когда я ее подвозил до школы, она вдруг сказала: пап, найди себе кого-нибудь и не мучайте друг друга.

Вот такие вот у меня дети…

Что касается Вячеслава, то с ним мне общий язык найти так и не удалось. Мать пристроила его в Могилянку, откуда он благополучно ушел, и сейчас работал менеджером в салоне по продаже сотовых телефонов. Сказать, что для своего сына я хотел именно этого…

Но влияния на него я не имел никакого.

Что касается бизнеса, то он шел… отвратненько он шел. Крыша, которая у меня была год назад – причем какая крыша, – больше ее не было, а без крыши бизнес вести нельзя ни в Киеве, ни в Украине вообще. Самое удивительное, что здесь беспределом занимаются не столько чиновники и менты, сколько олигархи. И за крышу часто берут именно они. Саша Стоматолог[6]… имело место такое явление, но по сравнению с… – это детский сад. Короче, я переводил операции в Харьков, так как там у меня еще оставались контакты, и готовился при необходимости уходить в Россию, а деньги потихоньку отправлял в Англию. Крыши на уровне Банковой у меня не было, и мой бизнес был теперь сладким и сочным апельсином – подходи, дербань.

В этот день мне позвонил Алекс. Назначил свидание. Нет, не в том смысле… хотя тут к этому терпимее относятся. Он был русским, работал сначала в СБУ, потом консультировал УГО, управление госохраны. Профессионал, прошедший Чечню, здесь таких мало, Украина – это тихая заводь. Сейчас оттерт на обочину и числился старшим опером в СБУ АР Крым. Но почему-то оставался в Киеве…

Встреча была в тире, и это было не случайностью. В тире можно не опасаться прослушивания, стрельбы не выдерживают жучки. Вообще в Киеве ситуация с прослушкой была аховой, слушали все и всех. Базы не слишком свежего компромата можно было купить на базаре как семечки, а более серьезная информация продавалась уже за другие деньги. Главным источником компромата было СБУ, где все зарабатывали на пенсию…

Тир был небольшим. Подземным. Спустившись туда, я взял «беретту», надел наушники и прошел на огневой. Так-то у меня «стечкин», левый, и мне он нравится куда больше – длинный ствол, емкий магазин и приличный вес, позволяющий четко контролировать оружие при стрельбе. Но «макаровские» патроны достать было сложнее, чем «парабеллум», и стоили они вдвое дороже…

Алекс был уже там, стрелял из такой же «беретты». Я зарядил, вывел мишень на предельное расстояние – тут это двадцать пять метров, сделал серию выстрелов. Немного смазал – давно не стрелял…

Алекс в быстром темпе выпустил два магазина, после чего все слухачи, если они были, точно оглохли. Положил пистолет, подогнал мишень. Центр – сплошная дыра. Ну, из короткого он всегда меня обходил.

Я тоже снял наушники. Привычно стукнулись кулаками.

– Сам как?

– Норм.

В свое время мы вместе служили. Потом разошлись. Потом наши дорожки снова сошлись, я устроил ему встречу с нужными людьми, и именно потому он попал сначала в СБУ, потом и в УГО. Теперь мы оба были в немилости. У Осипа нет понятия «профессионал». Человек либо свой, либо не свой. А свой – это тот, кто подгоняет больше денег. И при этом они настолько отморозились, что вырывают кусок даже у своих…

Но по-настоящему своими мы не были.

– Семья?

– Не сыпь мне сахер на…

– Понял.

У Алекса тут появилась семья. Впрочем, здесь это не сложно – украинки красивые, а мужики все працюют – выбор есть. Правда, по слухам, и у него было на этом фронте не все в порядке. И я понимаю почему. Таких, как мы, трудно принять.

– Ты в Харьков, я слышу, собирался.

– Есть такое.

– А потом в Москву?

– Если получится.

– Хорошо, чтобы получилось.

Алекс достал из своего телефона карту памяти.

– Тогда передай. Ты знаешь кому.

Помедлив, я взял.

– Что там?

– Посмотри… код ты знаешь. Они совсем о…ли…

– Помощь нужна?

Я внимательно смотрел на своего старого друга и вспоминал. Код – это, конечно, тридцать один – двенадцать – девяносто четыре. Дата первого штурма Грозного. Он там был, в самом пекле. А я – нет, я тогда только прибыл в Ханкалу, заходил второго. Или, как тогда говорили, тридцать третьего. Тридцать третьего декабря жуткого, никак не кончающегося года…

И было-то нам тогда…

А ведь двадцать лет прошло. Двадцать долгих лет, в этом году годовщина. Как мушкетеры – двадцать лет спустя.

Видимо, Алекс подумал о том же самом… мы вообще хорошо понимали друг друга – почти всегда без слов.

– Двадцать лет почти… – сказал он.

– А ума все нет.

Он сплюнул, что в тире, в общем-то, делать было не комильфо.

– То-то и оно. Эти б… доиграются до того, что тут Грозный будет. В Киеве или… в Севастополе…

Меня в тот момент передернуло. Тот, кто прошел через Грозный, через Минутку, шутить этим не будет.

– Сань. Ты чего?

– Эти идиоты намереваются сорвать выборы. И для этого они хотят спровоцировать повторный Майдан…

Просмотрел информацию я по дороге в Харьков, скоростным поездом. Почему-то люблю ездить поездом, а тут и расстояния не такие, как в России. От увиденного в буквальном смысле встали дыбом волосы…

Передо мной был детальный план, разработанный некой фирмой «Альтернатива-2000» (фирмам, в названиях которых есть «-2000», «-м», еще какая-нибудь буква через тире, я не слишком доверяю), который предусматривал контролируемую дестабилизацию в стране через инициацию повторного Майдана.

Прежде всего констатировалось, что действующий президент страны при переизбрании практически гарантированно проигрывает любому вменяемому кандидату. Конечно, не с таким страшным результатом, как его предшественник, – пять процентов голосов в первом туре, но проигрывает с гарантией. В то же время отменить выборы и ввести чрезвычайное положение признавалось нежелательным, так как это могло привести к разрыву отношений с Европой и срыву важнейших экономических соглашений. Упоминался так называемый «энергомост» – на этом моменте я понял, кто заказал доклад. Я все-таки кухню знаю. Энергомост – это полусекретный проект между российскими энергетическими компаниями и группой украинских олигархов, владеющих энергомощностями. Изюм тут прост – ЕС ведет борьбу с российскими энергопоставщиками за независимость и выкатывает дискриминационные условия, в то же время с Украиной отношения хорошие. Вот и придумали, благодаря тому, что у нас еще со времен СССР осталась единая энергосистема, сделать следующее. Россия поставляет энергию на Украину, и Украина, сама, кстати, энергоизбыточная, закупает российскую энергию, а свою поставляет в ЕС и за счет ее оплаты (в евро) перечисляет долю России. Все довольны, все гогочут. Но тот проект нереализуем, если в Украине отменят выборы. А судя по тому, что в проекте поставлено условие: выборам быть, – заказчикам это неприемлемо.

В связи с чем необходимо спровоцировать Майдан. Для чего не ранее осени тринадцатого планируется совершить какое-то резонансное преступление и дальше вывести людей на улицы. То есть устроить в центре Киева второй Майдан с политическими требованиями. Главным среди этих требований должно было стать освобождение политзаключенной Юлии Савченко, в настоящее время отбывающей срок в Харьковской колонии.

После какого-то периода противостояния президент идет на уступки и выпускает Савченко. После чего начинается жесткая предвыборная борьба между Савченко и нынешним оппозиционным триумвиратом. Изюм тут был в том, что триумвират – все как один политические крестники Савченко, происходят из ее партии. И Савченко сидит в тюрьме, в том числе и с их согласия, а они делят ее политическое наследство. После того как Савченко выпускают, ломается схема оппозиции, предполагающая, что на выборы идет триумвират, а во второй тур идет тот, кто больше всего набрал в первом и почти гарантированно получает власть. Согласно плану, во второй тур выходит Савченко, после чего «сливает» в обмен на должность премьер-министра. Занавес. И демократия соблюдена, и…

Был у этого плана и второй аспект – экономический. После выборов планировалось начать широкомасштабный передел собственности в Украине. И начать с тех олигархов, которые поддержат это новый Майдан, а поддержат едва ли не все, это я точно знаю. План – напустить на них бывшего премьера Савченко с ее бульдожьей хваткой, беспрецедентным цинизмом, живучестью и жадностью. Она не остановится, не пожалеет, она из глотки вырвет. И наградой для нее планировали дать Днепропетровск. Ее родной город…

Итог – выборы выиграны, оппозиция перегрызлась. Общественность ликует.

Но я видел в этом плане изъян. Даже несколько. Первый – взрыв может быть настолько сильным, что снесет все на своем пути. По многим причинам. Первая – это зависть, где-то с середины нулевых траектории России и Украины отчетливо разошлись, создать хоть какое-то подобие общества среднего класса в Украине не удалось. Разрыв виден невооруженным глазом – даже в Киеве, например, многие не могут позволить себе жилье в ипотеку, живут в съемном – просто нет денег на первоначальный взнос. Все еще роскошь иномарка – здесь парк машин составляют в основном советские машины и машины из девяностых, которые сплавили сюда по дешевке. Я даже знаю как – вместо утилизации, именно тогда проявились очень дешевые машины. Если в России покупают загородный домик в ипотеку миллиона за два-три, то тут покупают хату, едва не по окна вросшую в землю. Но покупают, на Украине тот, кто владеет землей, – «господарь». И эта зависть, на самом деле вкупе с не слишком умной политикой Москвы и не слишком-то вежливым российским обществом, дает о себе знать. А общение есть, происходит – в Киеве на майские не протолкнуться от российских машин, машин с российскими номерами. Кстати, обида тут искренняя, явная, почти детская: как вы смеете жить лучше нас, да, мы отделились, но Сибирь общая, и вы еще с нас смеете за газ такие цены драть. Как вы смеете жить лучше нас – вот то, что Украина хочет, но не может выкрикнуть в лицо России.

Это все жжет, на этом на всем спекулируют, и хуже того – на Украине до сих пор нет какого-то стержня, около которого можно было бы строить государство и нацию. Вместо этого – плакаты с обещаниями зарплаты семьсот евро после «вступу до ЕС». Детский сад, но в это верят. Причем искренне…

Еще и олигархи. Они здесь не то что в России, – здесь каждый из них владеет какими-то средствами массовой информации, сидит на информационных потоках и может влиять на политику весьма ощутимо. В целом они не испытывают друг к другу особой любви. Но Осип сделал немыслимое – он поссорился со всеми. Не допустить этого просто – надо кому-то дать, а кому-то не дать, и развернется грызня. Но Осип – то ли от жадности, то ли от глупости – не дал никому и ничего. И тем самым настроил против себя всех…

Второе – это полиция. Чтобы справиться с реальными, не проплаченными уличными протестами, нужна сильная полиция. А ее нет. Профессионалы ушли из органов. Осип не раз показывал, что органы он не уважает и прикрывать не будет. У него не было своего сильного человека в органах. А если органы дадут слабину, опереточная революция быстро превратится в настоящую.

Третье – это сам украинский политикум и конкретно Савченко. Это не те люди, которые будут «держать» договоренности. Если Савченко почувствует запах крови, она моментально озвереет и забудет про Днепр – всем нужен Киев. Если про план узнают (или уже знают) трехголовые, они пойдут ва-банк. А они могут знать. Если знает Алекс, то могут знать и они. Среди окружения Осипа недовольных, обиженных много.

И последнее. Я все-таки знал Киев. И знал настроения в городе. Киев закипал. Мелкие митинги – из-за застроек, например – моментально превращались в крупные. Играть в таком городе с огнем – смерти подобно…

Но и другого выхода, как я понимал, не было.

Прислушался к себе… нет, всё. Одно время я был настолько вхож, что сидел за столом. Президент Украины был не так плох, как о нем говорили. Просто у него не было… инстинкта государственного деятеля, что ли. Хитрость была. Жесткость была. Инстинкт выживания был. А вот понимания того, что должен делать государственный деятель, не было.

И еще. Он слишком легко сдавал людей команды. Слишком легко сдавал своих.

Как сдал и меня…


В Харькове я встретился по делам. Дальше провел встречу с курьером и передал ему информацию. Ночью она будет в Белгороде.

Завтра – в Москве…


Днепропетровск.

Региональное отделение ЛДПР.

Вечер 7 июня 2019 года


В Днепре меня встречали.

Одной из крыш российских представительств в/на Украине были представительства партии ЛДПР. Тема не новая, то же самое было в Приднестровье. Под крышу ЛДПР прописывались приблатненные ухари, в том числе и местные, через нее можно было получить российский паспорт за деньги, а в некоторых случаях и за так, прописанные под ней осуществляли физическую защиту наших интересов в том случае, когда в защите наши интересы нуждались, а вежливых людей пускать в ход было рано. Короче говоря, Америка с ее легальной и нелегальной резидентурами, выглядящими тут как «Баба Яга в тылу врага». Ну и накладки иногда случались.

Телефон звякнул, когда поезд только тормозил, и, сойдя с поезда, я почти сразу наткнулся на невысокого пацана в кожаной куртке, джинсах и тяжелой армейской обуви. Голова его была обрита наголо – здесь это признак опасности, это может быть нацгвардеец или правосек, сбривший оселедец, их можно узнать, как и чехов, – там, где голова недавно голая, остается белое, незагорелое пятно, и это заметно. Но этот побрился давно.

– Привет, – сказал он, – ты Кабан?

– Ага.

– Хохол. – Он протянул руку. Рука была твердой и жесткой, но мозолей на ней не было и костяшки целы. Стрелок.

– Приятно познакомиться.

– Ты один?

– Ага.

– А шмот?

Я тряхнул сумкой.

– Всё.

– Тогда двинули. Пока тачке ноги не приделали…

Вместе мы вышли на площадь, в Днепре прямо напротив вокзала начиналась большая стоянка для машин. Сейчас большую ее часть занимал стихийный рынок, ларьки выросли и по обе стороны вокзала, и все это напоминало старый добрый Казанский в те времена, когда я был маленьким, а деревья были большие, и мы с матерью ездили с него к бабушке. Все та же толчея, хаотически движущиеся люди, нищие и бомжи, развалы с газетами и журналами, разномастные палатки, дым и запах жирного, горелого масла, крики, шум, ларьки с палеными дисками, всяким китайским барахлом, ножами, которыми можно запросто голову отчекрыжить, фонариками, местный колорит – военной формой и снаряжением, по Москве я такого не припомню. Люди одеты разномастно, бедно, в основном Китай. Много торговок с огромными, обклеенными от воров скотчем в несколько слоев сумками, с тележками-кравчучками. Выделяются те, кто в военной форме, – видно, что люди их сторонятся, даже стоять рядом с ними не хотят. Там, где они стоят, моментально образуется невидимый кокон пустоты.

Почему я это хорошо понимал, еще в Киеве навидался. Для правосеков, самооборонцев, нацгвардейцев те, кто живет мирно, кто не участвовал в войне, – такая же вата, только говорящая по-украински. Они уже и не скрывают, что ненавидят их – простых украинцев, перенесших на своем горбу, на своем брюхе всю тяжесть безумных лет. Они голодали, мерзли, оплачивали ЖКХ по бешеным ставкам, отдавали по полтора процента от зарплаты на нужды АТО, эти деньги разворовывали. Бизнеры платили больше, правосеки ходили открыто, вешали наклейки на двери – это место находится под защитой. За отказ платить могли избить, ограбить, убить. Радикальные политики собирали не менее рьяно, те, кто отказывался платить, объявлялись москалями, их могла сунуть в мусорный бак озверевшая кодла нациков, а потом тут же, по горячему, заставить писать бумагу на отказ от имущества, от бизнеса… все что нужно. И во всем этом безумии, в круговерти перемог и зрад как-то жили нормальные люди, которым надо было где-то зарабатывать, отдавать детей в школу, утеплять квартиру, думать, куда выехать, если пойдет совсем плохо… просто жить, в конце концов. Но те, кто вверг страну в состояние гражданской войны, кто щедро, от души, полил украинскую землю кровью, все равно ненавидели этих простых и в общем-то безответных людей…

Когда мы заново готовились к оперработе на Украине, мы встречались с этническими украинцами, разговаривали с ними, расспрашивали – важно было понять, как нам стать своими, затеряться в толпе. Один из украинцев, который работал с нами, в ответ на вопрос, что ему бросилось в глаза, когда он переселился в Россию, коротко ответил – тишина. Тихо тут. Просто тихо. Просто живут люди…

Ладно… расчувствовался что-то.

– Обстреляли нас, кстати, в поезде, – поделился новостью я.

– Где?

– Да считай в самом городе.

– Бывает…

Мы вышли на площадь… бросился в глаза бронетранспортер «Росомаха» с украинским флагом на нем. Похоже, польская помощь. Неподалеку стояли две машины полиции, но в расцветке странной, не похожей на обычную полицейскую расцветку в Киеве. И новые совсем. «Шкода Рапид». Около одной из машин торчал полицейский, бросился в глаза его автомат – UMP-9. Неплохо тут живут…

– Туда не смотри, – негромко сказал Хохол, – срисуют. Понял?

Понял. Чего же тут непонятного…

Пиликнул сигнализацией джип «Гранд Чероки» не первой свежести…

– Садись…

Вот тут я вспомнил про незнакомку… подвезти бы ее. Но было уже поздно…


В машине пахло вонючкой, какой-то мерзкой, китайской, дешевой. На лобовом стекле – украинский флажок как символ благопристойности и патриотизма, из проигрывателя – Тартак. «Мий лыцарский крест», довольно популярная у нациков песенка.

– Ты и вправду хохол?

– Русский. – Хохол завел мотор. – Батя хохлом был, а так я русский.

Мы вышли на дорогу… дорога тут странная была, меж полосами движения целый парк, считай, и трамвайные пути проложены. Мы продвигались вперед довольно агрессивно, постоянно напоминая о себе клаксоном и фарами.

Я смотрел по сторонам, пытаясь понять город и определить его основные особенности, чтобы не попадать впросак. Бросалось в глаза, что деревья не вырублены – значит, не мерзли, как киевляне. Архитектура такая же, как в центре Киева, смешанная – досоветская, советская и новоделы. Много больше, чем в Киеве, рекламы, похоже, даже машин больше. На стенах нет следов от пуль, на машинах тоже – боев тут не было. Город с самого начала держала группа олигархов и мафии, столкновений они не допустили, но не знаю только, хорошо это или плохо…

Людей тоже на улице побольше, правда, идут, как киевляне, – нервно. В России люди не так ходят, а тут доигрались с огнем, в общем.

– Как тут живут?

– Нормалек, можно сказать. Жрачка есть, свет есть, бензин есть. Типа порядок.

– А по факту?

– А по факту сам увидишь…

Мы пересекли мост через Днепр – один из двух, я тогда не знал, как он назывался. Свернули, потом еще раз. Въехали на территорию какой-то базы с глухим забором. У забора зеленела трава и стоял, сиротливо притулившись, банковский броневик, искореженный попаданием в моторный отсек из чего-то крупнокалиберного. Возможно, крупнокалиберной снайперской винтовки – мы ополченцев вооружили, а украинцы закупили крупную партию американских крупнокалиберных снайперских винтовок…

Вот так вот и пропадают люди…

Хохол припарковал свой автомобиль на пустой стоянке, а я положил руку в карман, где своей минуты ждал «глок-26». Есть у меня и запасной магазин к нему, и граната…

– Пошли.

– Тихо тут у вас… – сказал я.

Хохол обернулся, увидев, как я стою, рассмеялся.

– Не бзди. Ты ведь от деда Николы.

– Кому дед, кому и… привет.

– Пошли…


Наверху люди были. Какой-то гаврик сидел за самодельной, но хорошо сложенной стенкой из кирпичей с бойницей. Он-то и пропустил нас. Пройдя, я обернулся – у стены стоял, опираясь на сошки, новенький «ПКМ».

Стол. Стул. Зеленый квадрат пасьянса на экране монитора. Стоящий рядом у стены «ПКМ». Чумная реальность Украины, которую надо либо полностью принимать, либо полностью отвергать. Пытаясь разобраться в ней, сойдешь с ума.

Мы зашли в кабинет обычного вида, какие бывают кабинеты, отжатые у настоящих хозяев. Когда все чужое и ничего не жалко, просто нужно место, чтобы тусоваться и иногда привести кого-то. Хохол отодвинул стол, сел, ткнул в стоящий на столе ноут.

– Дед Никола говорил, ты из бизнеров?

– Есть немного.

– Двадцать пять процентов нам. Остальное твое.

– Двадцать пять процентов чего?

– Чего-чего. Лавешек, бабок, филок. Выручки, короче. Ты думаешь, мы будем твою прибыль считать?

Не то чтобы я удивился – в/на Украине это норма. Поразило, насколько беззастенчиво все это высказывается, причем своему.

– Не перехлест?

– Нормально. – Со знакомой музыкой загрузилась Windows на ноуте. – Здесь все тридцатник башляют, и ничего.

Судя по всему, на моем лице не отразилось энтузиазма, потому-то Хохол принялся подробно объяснять:

– Думаешь, если ты от деда Николы, ты на шару проскочишь? Не, правила общие, своим только скидка. Здесь все башляют, по-иному нельзя. Пойми, нам надо организацию содержать. А это дофига. Тем забашлять и этим подмазать. Тут многие кушать хотят, начиная от городского головы и заканчивая последним мусором. И на все нужны бабки. У нас люди, техника, снаряга – мы людям помогаем. Если бы не мы, тут давно всех русских повырезали бы. Но бабки – кроме как с вас, богатых, – нам брать неоткуда.

– Я пока что не богатый.

– Два месяца даем на раскрутку. Это святое – мы не беспредел.

Ну, святого я тут видел мало.

– И что я за это получаю?

– Крышу. Всех, кто подкатывает, посылай в дупу. Ставь на стол Алекса – мол, за меня Алекс впрягается. Ментам тоже от ворот поворот – никакая шобла с тебя брать права не имеет, у нас за всех проплачено, генералам с вот такими погонами. – Хохол показал на плечах, с какими именно. – Если хочешь иметь хорошие отношения с районными мусорами, можешь их там подогреть водярой, кофе или мешок гречки там дать. Дело твое, они, бывает, что и голодные, в натуре, если родственников много, а мент – он тоже человек. Но деньгами платить не вздумай, так ты и себе хуже сделаешь, и наш авторитет уронишь. Если кто будет возбухать, скажи – один момент, и звони нам. У нас в разных районах города есть точки, на них бойцы в полной боевой. Разборная бригада подскочит минут за пятнадцать, это десять-пятнадцать бойцов, за час будет уже пятьдесят, а если серьезная стрелка намечается, мы и тысячу соберем, все со стволами. Так что крыша конкретная, тут правосеки такую не дадут.

– И всё?

– А чо тебе еще надо?

– Пробить кое-кого.

– Пробить? Ну, можно сказать, что если обычная шобла, пробьем без вопросов, это в цену входит. Но если про солидняков базар, тут расклады другие. Или за бабки, или можем вообще отказать. Ты, кстати, в блудняки не лезь, тут ДБК – фирма зубастая, америкосы сидят и пофиг еще кто. Можешь так влететь, что и мы не отмажем. Если, кстати, затримают[7], тоже звони, у нас и юристы есть, и в судах подвязки, и в ментовке свои люди есть. Но опять-таки соображай. Если ствол на кармане, драка, пальба, когда не убили никого, вопросов нет, поможем. Но в тяжеляки[8] тебе лучше не лезть. Или, по крайней мере, с нами посоветуйся, прежде чем творить не пофиг что. Мы подскажем.

– ДБК – это что?

– Департамент безопасности края.

– Даже так. А как же СБУ?

Хохол ухмыльнулся.

– А ты думал, если в Киеве работал, так всё за жизнь знаешь? Ошибаешься. Тут такое творится, ни в х…, ни в болотину. Сепары тут почище, чем в Донецке и Луганске, только умные, гады. Они на Киев, что тогда, что сейчас, клали с прибором, но не в открытую. А так… их устраивала только та ситуация, когда в Киеве кто-то из своих. Нет – от винта. А когда каша эта заварилась… они на словах первые украинцы, а по факту – собственную армию организовали, собственную полицию, через голову с амерами договаривались с китайцами, с турками. Одесса вся под ними, Николаев под ними… у них даже в Крыму подвязки есть. В Москве тоже. Думаешь, просто так амеры сюда ушли?

Я не сразу понял, что вопрос не риторический.

– Нет, конечно.

– Во-во. Тут беспилотники летают… иногда видим их. «Вертушки» тоже американские. В общем… сам видел.

– Амеров тут много?

– А ты в «Париж» выберись или в «Шоколад»[9] субботним вечерком, да сам и глянь…

– А так они сидят где? В аэропорту?

– Нет. В Майском они сидят, там раньше аэроклуб был, на заводе, конечно. И в долгострое чего-то… колупаются… говорят.

Завод – это, конечно, «Южмаш». Было бы странно, если бы американцы не сели там. Да и сам завод хорошо подходит – изначально защищенная территория с пропускным режимом.

А долгострой – это, как я потом узнал, одна из визиток Днепропетровска. Шестнадцатиэтажная гостиница «Парус», построенная на самом берегу Днепра, ее строительство началось под занавес СССР, полностью возвели коробку, но на пуск денег уже не хватило. И все то время, пока существовала Украина как независимое государство, четверть века, ни у кого не нашлось денег, чтобы закончить эту бетонную махину… зато нашлись деньги, чтобы нарисовать на ней самый большой герб Украины. Тьфу! Сравнить это можно было только с громадной гостиницей в центре северокорейской столицы, тоже недостроенной.

– Говорят, от русских террористов защищают…

– Так кого тебе надо пробить?

Я достал телефон, там у меня были записаны данные.

– Давай свой.

Скинул через блютус, Хохол посмотрел, скривился.

– Кто он?

– Бизнер. Знаешь что?

– Известная мразь. Он тебе бабки должен?

– Да.

– Много?

– Полтинник.

Ляпнул и сам пожалел, надо было тридцон сказать.

– Не тебе одному. Тут многие его ищут. Его, поди, и след простыл.

– А ты поищи…

– Долги – за тридцать процентов от суммы. В сложных случаях – пятьдесят.

– А этот случай какой?

– Этот сложный. Пока ты за этим шнырем угонишься, ноги до ж… сотрешь. Он много кого кинул.

Про себя подумал, что, если этого козла мне найдут, я с него реально пятьдесят стрясу.

– Добро. Только ты хорошо ищи.

– Само собой. У нас как в аптеке…

Я поднялся.

– Ну и добро.

– Э… насчет доли.

– А что – насчет доли?

– Двадцать пять?

Я покачал головой.

– Мужик, я тебе все объяснил.

Настала пора показать зубы.

– Мужики в промзоне норму перевыполняют. Ты сказал – тем, кто от деда Николы, скидка. Скидки не увидел.

Хохол какое-то время переваривал. Потом решил не связываться.

– И чо ты хочешь?

– Пятнадцать.

– Офигел.

– Твое слово?

– Двадцать.

– По рукам… – Я протянул руку. – Деловые у вас где селятся?

– Ну, на Титова попробуй, на Янгеля… – Хохлу явно не удавалось переварить метаморфозу. – А ты, кстати, кто? Из хозяйских?[10]

– Кто не был, тот будет, кто был, тот не забудет, – подмигнул я. – Такси тут поймать можно?


Квартиру мне удалось снять на Титова, довольно приличную – две комнаты, евроремонт (точнее-то, что понимается под этим словом в/на Украине), по крайней мере, стены утепленные и стекла пластик. Электрокотел и плюс еще местного производства, сварганенный на «Южмаше» котел, который мог работать на любом твердом топливе – от угля до поколотых чурочек. Не очень изгажено, по крайней мере, незаметно, чтобы тут сдавали строителям, или на ночь, или еще кому. По цене договорился за тридцать тысяч гривен в месяц. Коммуналка и свет отдельно…

Вечером, переодевшись – куртка «Геликон» с подшитым кевларовым подбоем и кармашками с полуторамиллиметровыми титановыми пластинами, – вышел в свет. На всякий случай налепил нейтральный жовто-блакитный прапор. По местным меркам это означало, что человек патриот, но без фанатизма. Фанатики носят черно-красный, это цвета «Правого сектора» и бандеровщины.

Город как город, можно сказать, в чем-то приличнее Киева, в Киеве, например, весь дешевый и средний общепит давно закрыт, кроме самого уж дешевого, с пирожками и варениками на вынос, потому что у киевлянина либо есть деньги на дорогой ресторан, либо нет ни на какой. То тут то там – стихийные рынки, сейчас закрытые, но всё потому, что ночь. Утром откроются снова. На улицах много машин, больше, чем в Киеве, полно иномарок. Правильно, тут дипкорпус, тут американские советники, тут кого только нет…

Оказалось, что в городе есть метро. Как я потом узнал, в книге рекордов Гиннесса как самое короткое метро в мире. Сейчас оно было закрыто, почему – непонятно, просто закрыто, я обратил внимание, что у станций вооруженная охрана и что-то много машин. В городе много высотной застройки. Особенно у набережной.

Нищих тоже полно. Видимо, беженцы. Просят милостыню. Много праздношатающихся в военной форме – это вызывает тревогу. Обстановка взрывоопасная по всей стране, чиркни только спичкой – и…

Ночная жизнь, судя по музыке, в самом разгаре…

Меня это не радовало. Украинское общество, когда все это началось, оказалось расколото на две очень неравные половинки. Большая часть восприняла все происходящее как нечто несерьезное, как нечто наподобие шторма, ливня и урагана. Что-то плохое, но неизбежное, от чего можно укрыться, но с чем нельзя справиться. Укрывались просто – парубки с Запада ховались по лiсам, покупали справки за последние деньги. Те, кто с юга, с востока, с центра, просто уезжали… в основном, в Россию уезжали. Меньшая же часть восприняла все это всерьез и начала драться – тоже всерьез. И проиграла.

Самое удивительное, что тот же самый раскол воспроизвелся и на Донбассе. Большая часть донбассцев тоже не захотела воевать и покинула Донбасс – в том числе и здоровые лбы. Воевало меньшинство – пусть храброе, но меньшинство. Выиграло ли оно?

Или все проиграли?

Короче, соблазну поближе познакомиться с ночной жизнью Днепропетровска я не поддался и вернулся домой. Спать.


Ночью стреляли. Из автоматов и, кажется, еще «ПК». Я привычно перенес матрац к стене, ближе к давно не нужной батарее. Здесь самое безопасное место – если, конечно, артиллерией садить не будут. И если в окно залетит – меньше всего шансов, и батарея, если что, сработает как пулеулавливатель.


На следующий день я занялся делами…

Офис и склад мне удалось снять довольно быстро. Снял полторы тысячи метров в логистическом комплексе «Комбайновый» на Ударников, и там же офис на втором этаже. Комплекс ничего так – современный и войной не тронутый. В Москве снять такой мне обошлось бы ровно втрое дороже…

Купил машину. По местным меркам крутую – «Рено Логан». Мне эта машина нравится тем, что при неубиваемости и проходимости, как у иного кроссовера, у нее огромный салон, можно, если что, возить несколько мешков, сложив сиденья. И стоит недорого, и ремонтировать недорого.

«Порш» я поставил на прикол в Киеве. Не исключено, что машину эту знают, и лучше пока поостеречься.

Купил ворох газет типа «Бесплатно всегда» и «Авизо» и прикинул, что и к чему. Каков спрос, какое предложение. В общем, на любом рынке ниша есть – только поворачивайся…

Позвонил в Киев, заказал доставку и дал объявление о найме…

Народу было… ну, в общем, вы понимаете, но меньше, чем в Киеве, что меня удивило. Дал каждому задание, посмотрим, кто как справится…

А вы думаете, как надо нанимать? Резюме читать? Так в резюме чего только не понапишут. Сейчас даже специалисты есть по грамотному составлению резюме. А мне надо людей, которые умеют продавать товар, а не себя. Дал каждому стартовый набор – прайс, бланки договоров и визитки. Кто что принесет, посмотрим. Кстати, тут еще есть один нюанс – продавцов не бывает много. Тот, кто считает, что у него отдел продаж должен состоять из пяти или десяти человек, – полный идиот. Продавцов должно быть столько, сколько вы найдете и сколько могут реально работать, то есть оправдывать себя и приносить прибыль. А вы думаете, одиннадцать человек у меня в Киеве – это все продавцы? Ага, щаз-з-з… Это десять старших продавцов и логист, а у каждого старшего целый район в подчинении. Это уже система второго уровня, когда каждый, кто начинал как продавец, становится старшим целой сети продавцов. Чем-то напоминает МЛМ, но тут уровней только два и никто не впаривает фуфло…

Несколько человек удалось нанять. И самое главное – пришла она. Та самая незнакомка из поезда… ну, когда мы попали под обстрел. Показала диплом экономиста, киевский, и сертификат какого-то учебного центра «Анастасия». Бухгалтерский. Как сказала, объявления не видела, просто ищет работу бухгалтера.

Нанял. Подходит или нет – узнаю потом, а бухгалтер и заодно секретарь нужны. В плюс ей говорит то, что на маленькую зарплату она не согласилась. Засланные казачки обычно соглашаются, им другое нужно.

Заодно начал решать вопросы по логистике. Что само по себе непросто.

Это в России есть «Автотрейдинг», есть «Деловые линии» – сдал, и голова не болит. А тут на дорогах грабят, разбойничают, а бывают случаи, когда договариваешься с водилой, а он и пропадает вместе с грузом. Про то, как поезда бомбят, надо рассказывать?

Не нашел ничего лучше, как покупать машину. Все дешевле, чем считать потом убытки. За рулем будет кто-то из своих, он же будет держать связь с нашими людьми в Киеве. При необходимости он и привезет чего надо и вывезет чего надо. Здоровенная еврофура.

За фурой пришлось выезжать из города. Ее я купил аж во Львове, там продают подержанные еврофуры поляки. Купил «Ман ТГА», семь лет, пробег за пятьсот, но все по Европе, в хорошем состоянии, прицеп тоже немец, не фуфло какое-то. Машину – пустую – мы погнали на Киев. Оттуда, загрузившись, уйдем уже на Днепр…

Чего про поездку не рассказываю? А чего про нее рассказывать. Ямы на дорогах, в которых сгинет слон. Вымершие деревни. Разгромленные колхозные скотные дворы, через которые уже бурьяном прорастает трава и растут березки. Разбитая словно артиллерийским снарядом, а на самом деле просто гибнущая без ухода церквушка. Сначала отсюда ушли люди, потом ушел и Бог, а может, и наоборот. Нет больше Украины. Кто ушел в Россию, кто в Польшу, кто в Израиль, кто в Аргентину, кто еще где мыкает свою судьбу. Страшно и дико видеть землю, зарастающую без ухода березняком, тем более такую землю, где палку воткни, она прорастет. Но еще страшнее видеть на полях трактора с бронированными кабинами. Это значит, идет война. И трактора эти как из какого-то другого, неведомого и страшного мира.

Того, где Гитлер все-таки победил…


Картинки из прошлого

Киев, Украина.

Декабрь 2013 года


В этот день я в первый раз побывал на Майдане.

Давал себе зарок не идти и все же пошел…

День был солнечный, морозный, но морозный по-киевски, когда мороз щиплет щеки, а не обжигает льдом, как на Урале. Я накупил в супермаркете большую сумку продуктов и вдруг понял, что на автомате делаю то, что делал бы, отправляясь в тыл врага, – леплю легенду.

Я шел к сыну и лепил себе легенду…

Выйдя из супермаркета, я так разозлился, что едва не бросил пакет с едой… к чертовой матери, и пошел прочь. Но потом подумал, что я должен. Должен видеть. Должен понять. Должен выслушать.

Должен…

Долг – это то, что ведет меня вперед по жизни… долг, долг, долг… Не знаю только, где и кому так успел я задолжать…

Из маршруток вываливался народ. Подъезжали машины. Было заметно тех, кто с Майдана, – от них пахло гарью, грязная одежда и остекленевший какой-то взгляд, я такое видел после боев в Грозном… а теперь это было в Киеве, в году две тысячи тринадцать от Рождества Христова.

Баррикада на Прорезной представляла из себя кучу всякого строительного хлама, укрепленного мешками со снегом, пролитыми водой, получался этакий снежно укрепленный монолит. Баррикады были невысокими, мне по плечо. Был проход примерно на два человека, и по нему шли киевляне, так же банально, как на прогулку. Майдановские боевики равнодушно смотрели на происходящее, ни во что не вмешиваясь. Один звонил по мобиле, разговаривал эмоционально…

Я набрал номер сына и тут же скинул. Это сигнал, что я здесь. Потом подошел к тому, говорящему, подождал, пока он закончит.

– Дай позвонить…

Он недоуменно посмотрел на меня.

– Там, там волонтеры.

– Позвонить, говорю, дай…

Мы посмотрели друг на друга, потом он нехотя протянул телефон.

Я умею быть убедительным, когда надо. Правда, к моей семье это не относится. Причем в полном составе…


Вячеслав появился минут через десять.

Он был похож на меня, Маринка пошла в мать, а он в меня. Только волосы, как и у матери, светло-пшеничные. К сожалению, и характер…

– Па…

Я молча протянул ему пакет.

– Я не просил…

– В детстве ты тоже много чего не просил.

Он смутился, взял пакет и тут же отдал одному из майдановцев. Я не знаю, зачем он это делает. Бунт против меня… это понятно. Но этот бунт…

– Здесь есть где посидеть?


Мы уселись в теплой и уютной кафешке, совсем недалеко отсюда. Были видны баррикады, идущие к ним люди, в кафе постоянно вваливались какие-то компании, было много молодежи. Вообще киевляне ощущали Майдан не как опасность, не как излом, а как аттракцион. Для меня это было дико, но есть, как оно есть.

– Зачем ты здесь? – в лоб спросил я.

Славик молчал. Пил горячий кофе, обхватив кружку обеими руками. Замерз.

– Помнишь, как я тебе говорил? То, что нельзя уместить в несколько слов, – скорее всего полная ерунда.

– Я здесь, потому что иначе нельзя.

– Нельзя? Почему тогда здесь нет меня?

– Па…

Я вдруг понял, что он хотел сказать, – потому что ты русский. Но промолчал.

– Здесь рождается новая страна, понимаешь? Страна без грязи, без лжи… Вот скажи, тебе понравилось, как с тобой обошлись, а?

Я вздохнул.

– Это жизнь. Она бьет – и ты бьешь в ответ. Я знал цену с самого начала.

– А я не хочу так, понимаешь! Не хочу!

– А как ты хочешь?

– Чтобы честно все было, понимаешь? Чтобы…

Он замолчал. Он видел, что я не понимаю, и…

– Маринка здесь?

– Нет. Я сказал ей, чтобы не ходила. Мама тоже.

– Молодец.

Мы пили кофе. Молчали. Потом Вячеслав выдал:

– Па. А давай к нам!

– Смерти моей хочешь? Или забыл…

– Они поймут! Понимаешь. Они поймут! Вот, смотри!

Он вынул какой-то бейдж, показал мне.

– Что это?

– Патрульно-постовая служба «Высота». Я уже гуртовой, я просто рассказал все, как есть, и они мне поверили. Пап. У тебя же военный опыт! У нас есть афганская палатка…

– Слав… я не верю во все это. Народ так не изменить.

Он с унылым видом кивнул:

– По крайней мере, честно.

– Я никогда тебе не лгал. И ты это знаешь. Не солгу и сейчас. То, что вы делаете, – ведет к беде.

– Кто-то должен.

– Да, должен. Кто-то должен остановиться. Вы не остановитесь. Они тоже. Это второй раз уже, каждый будет думать за первый раз рассчитаться. Будет кровь. Очень много крови.

Вячеслав шмыгнул носом, потом решительно и как-то обреченно сказал:

– Пусть. Но мы не уйдем…

– Ты носом шмыгаешь. Давай-ка…

На мне была куртка… с виду обычная, почти как китайский пуховик, но на деле это одна из моделей Сивера, специально пошитая по заказу… Там внутри не просто утеплитель, а еще и кевларовая прокладка. Эти куртки в магазинах не продают, их в свое время специально заказывали партией.

– Пап, ты чего?

– Надевай, надевай.

– Нет…

– Надевай, говорю!

Мудаки мы оба… Мудаки.

– А ты как? Холодно же.

– Как, как… кверху каком! Сейчас простужусь и сдохну от воспаления легких. А ты будешь в этом виноват, понял.

– Не вздумай. Я пошутил…

– Пошли. Только я заплачу.

– Не надо…

– Это почему?

– Нас тут бесплатно кормят…


Мы вышли на улицу. Пошел снежок – мягкий такой…

– Отец… короче…

– Не надо ничего говорить. Если ты считаешь, что должен тут быть, – будь. Просто помни – ни один политик не стоит того, чтобы из-за него лить кровь.

– А Украина?

– Украина? Наверное, Украина стоит…

Он хотел еще что-то сказать… но не сказал. Просто достал из кармана свой бейдж и сунул мне. Не знаю зачем. Потом пошел к баррикадам.

О том, что я больше его не увижу, я тогда не знал…


За некоторое время до основных событий.

Нью-Йорк.

Аэропорт имени Джона Фицджеральда Кеннеди, второй терминал.

20 мая 2019 года


– Здесь оставим?

– Ага… Давай здесь…

Двое неприметных мужчин: один – сорок с чем-то, другой – тридцать с чем-то, – выбрались из просторного темно-серого цвета «Шевроле Тахо». Один из них, тот, что постарше, поставил под лобовое стекло табличку «полицейский на задании». Иначе оставлять тут машину было немыслимо…

Второй подождал его, все это время он внимательно осматривался по сторонам…

– Пошли… – Первый махнул кому-то рукой. – И не смотри так по сторонам. Бомбы тут точно нет, а людей ты пугаешь.

– Никогда не знаешь наверняка…

Старший чуть поморщился. Как и все копы, что отставные, что действующие, он обладал определенным чувством юмора и жизнерадостности, некой душевной броней, позволявшей встречать во всеоружии все жизненные невзгоды, начиная от лейтенанта в дурном настроении и заканчивая тем, что иногда можно встретить на вызове. Новичкам в полиции Нью-Йорка первым делом втолковывали, что жизнь такова, какова она есть, и переделать ее не стоит даже и пытаться. Просто надо принимать все таким, каково оно есть, и ни в коем случае не пытаться тащить проблемы в дом. Если ты будешь воспринимать все всерьез и задаваться вопросом, почему, например, двадцатиоднолетний нарколыга пичкал своего грудного ребенка метом[11] или почему обширявшийся подросток убил мясорубкой свою мамочку, съедет крыша или в один прекрасный день ты сунешь в рот ствол табельного оружия и нажмешь на спуск. Надо просто жить. И оставлять все это дерьмо за бортом, только и всего…

На входе уже не было рамок, но, очевидно, какая-то система была, поскольку не успели они пройти внутрь второго терминала, как их тотчас остановили неприметные парни в штатском.

– Простите, сэр… не могли бы вы пройти с нами…

– Легче, парни… – Старший привычным жестом показал удостоверение, продемонстрировав заодно и кобуру с «глок-19» впереди справа. – Мы и так собирались пройти к вам. Большой Джек на месте?

– Да, сэр.

– Он нас вызывал. Скажи, что пришли Дюбуа и Козак.

– Да, сэр… – Старший группы досмотра покосился на неподвижно стоящего второго. – А этот джентльмен… с вами?

– Да… он со мной.


Начальник службы безопасности JFK Джек О’Мелли встретил их в своем рабочем кабинете. Он был, как и все ирландцы в его годах, полноват, лысоват и жизнерадостен. От некогда густой рыжей шевелюры осталось не более половины, которую он тщательно зачесывал, чтобы скрыть лысину.

– Француз… сколько не виделись.

Они обнялись.

– Семь месяцев. И я думаю, тому была причина…

???

– Триста пятьдесят долларов, Джек… забыл?

О’Мелли с кривой усмешкой достал бумажник.

– Я наделся, ты забудешь, французская ты задница.

– С такого пархатого, как ты, я стрясу еще и с процентами.

О’Мелли был в общем-то не уникумом в этом городе – перекрестке миров. Отец – полицейский, мать – младшая дочь адвоката-еврея, вытаскивающего из камер самых отъявленных сукиных сынов. Говорили, что когда отец узнал, за кого выходит дочь, он бросился к самому Даниэлу Пагано, авторитету из семьи Дженовезе, чтобы заказать нежданного зятя. Но у старшего О’Мелли были свои возможности…

Так вот и родился Джек О’Мелли, наполовину еврей, наполовину ирландец и тот еще сукин сын. Он был пробивным типом и отлично знал, с какой стороны намазан маслом бутерброд, иначе бы не стал тем, кем он был, – главой безопасности крупного аэропорта. Неплохо по нынешним временам.

Триста пятьдесят долларов перекочевали из рук в руки.

– Ну?

– Ага. Теперь давай по делу.

О’Мелли покосился на второго полицейского.

– Это со мной. Ты его не знаешь.

– Он в теме?

– Нет.

– Ладно. Давай в коридор выйдем…

Они вышли в коридор – тихий, застеленный серым ковровым покрытием. Чисто… тихо, совсем не похоже на круговерть типичного полицейского участка где-нибудь на Манхеттене.

– Ну, чего?

– Тут вот какое дело, брат… – О’Мелли потер жирный подбородок. – Первому позвонил тебе. Мы сняли с рейса одного типа. Он пытался въехать в страну по британскому паспорту, паспорт оказался фуфлом. По идее, тут полно таких, но он начал предлагать моим людям бабки. Сто штук, потом пятьсот. Это меня заинтересовало, и я решил переговорить с ним сам.

Дюбуа понимающе хмыкнул. Пятьсот штук – дело хорошее.

– От матери я помню русский. Не то чтобы хорошо, но объясниться сумею. Этот тип тоже похож на русского, я задал ему пару вопросов по-русски, и он меня здорово удивил.

– Чем же? Предложил «лимон»?

– Нет. Попросил политическое убежище. Я сказал ему, что это не так просто, и он сказал, что у него есть информация…

– Ну? Давай, не играй в игры.

– Что у него есть информация о торговле ядерным оружием и каком-то теракте со сбитым или взорванным самолетом. Сам понимаешь, когда ты в такой заднице, скажешь все что угодно, чтобы зацепиться. Но я этому парню поверил.

Дюбуа кивнул. Он знал, что О’Мелли, как и он сам, начинал на улицах, а улица быстро учит разбираться в людях. Ошибка может стоить пули в брюхо.

– …и тут я вспомнил, что у меня есть знакомая задница, которая просиживает штаны на Федерал-Плаза. И позвонил ему.

Дюбуа кивнул. Все было правильно. Нью-йоркские полицейские доверяли только друг другу и редко кого-то пускали в свой замкнутый круг.

– Откуда он прилетел?

– С Лондона. Документы на имя Томаса Мюллера, британские. Это-то и показалось подозрительным – он не похож на англичанина.

– Рейс стыковочный?

– Да, при нем нашли еще билеты. Из Праги, с открытой датой.

– Еще что-то при нем нашли?

– Обычная фигня. Только новое все. Как будто покупал в аэропорту все. Несколько банковских карточек.

– В дьюти-фри[12] что-то покупал?

– Две бутылки джина «Гордон».

– Еще кому-то звонил?

– Нет. Просто поставил двух парней присматривать за ним. Закрыл дверь. Все о’кей?

Дюбуа вздохнул.

– Да, о’кей. Пошли.

О’Мелли с подозрением посмотрел на более молодого напарника Француза – так Дюбуа называли на нью-йоркских улицах. Потом пошел показывать дорогу…


Неизвестный содержался в недавно оборудованной в аэропорту комнате безопасности. Около нее стояли двое, у одного из них был автоматический карабин «RRA DEA» калибра 5,56. Второй держал дубинку.

– Что тут, парни? – спросил О’Мелли.

– Пытался буянить, бился в дверь, что-то орал. Пришлось привязать к стулу.

О’Мелли посмотрел на Дюбуа.

– О’кей, мы заходим.

– Мои парни тебе понадобятся?

– Оставь на всякий случай…

– Хорошо. – О’Мелли протянул небольшую рацию. – Я на пятом канале. Потом сдашь любому моему парню.

Француз посмотрел на рацию и протянул ее напарнику.

– Пошли.


С первого взгляда опытному уличному копу, каким и был Дюбуа до того, как перешел в АТЦ – антитеррористический центр, совместное подразделение различных силовых ведомств местного и федерального подчинения, созданное после 9/11, – стало понятно, что сидевший перед ним человек кто угодно, но только не террорист. Типичный белый воротничок, довольно высокого положения – привык командовать, судя по повадкам. Одежда вся новая, куплена примерно в одно и то же время, но подобрана бестолково и сидит некрасиво. Волосы растрепаны, с заметной сединой. Лицо красное… еще удар хватит.

Но кроме этого Дюбуа чутьем опытного полицейского понял, что у этого парня что-то есть на продажу.

– Похоже, с вами тут нехорошо обошлись, – сказал он по-английски.

– Для протокола – вы имеете право… черт, вы же не гражданин США. У вас нет ни хрена никаких прав, кроме права вылететь отсюда к чертовой матери.

– Мне нужен человек из ЦРУ!

– ЦРУ? – Дюбуа произнес это так, как будто впервые слышал.

– Человек из ЦРУ!

– Ну я – человек из ЦРУ.

– Удостоверение?!

– Что?!

– Удостоверение!

Дюбуа подошел ближе, наклонился над задержанным.

– Знаешь что… хрен тебе!

– Человек из ЦРУ!

– Я и есть человек из ЦРУ. И он тоже.

– Документы!

– Да пошел ты! Кто ты такой, чтобы я показывал тебе документы?

Опытный коп, Француз выбрал тактику, какую он применял с белыми воротничками, – показать им, что они никто. Если хочешь чего-то добиться от задержанного, выведи его из равновесия.

– Кто ты такой?!

– Мне нужен человек из ЦРУ!

– Тебе нужен адвокат, папаша. А если ты попадешь на Райкерс, тебе скоро понадобится врач. Проктолог.

Дюбуа вдруг перешел на русский.

– Ты, б…, говори!

Неизвестный выпучил глаза.

– Говори! Не гони пургу! А то п…ы дам!

– ЦРУ!

– Да пошел ты!


В коридоре Дюбуа вытер пот с лица.

– Как? – спросил он у напарника, с которым договорился, конечно же, заранее. Добрый полицейский – злой полицейский. Игра, давно известная во всем мире, но не потерявшая своей актуальности. В конце концов, Джонни Депп делает все то же самое, что может сделать большинство людей, однако большинству не платят за это миллионы.

– Нормально.

– Иди, поговори с ним. Я здесь подежурю.

– Имей в виду, он что-то знает.

Напарник пошел к двери, но остановился.

– Сэр, я не знал, что вы русский знаете.

– Хрен я знаю, а не русский. Когда я начинал, на моем участке шустрили сукины дети, которые мошенничали со страховками и воротили бензиновыми делами. От них немного понабрался. Иди…


Бывший морской пехотинец, а ныне специальный агент отдела по борьбе с терроризмом ФБР Габриэль (Гавриил) Козак закрыл дверь за собой. У него было совсем немного опыта в допросах, но он приказал себе не волноваться. Как перед парашютным прыжком HALO, когда ты летишь через ночь и открываешь парашют лишь за несколько сотен футов от поверхности земли.

– Здравствуйте… – сказал он по-русски, вспоминая в голове забытые обороты языка, забытые словосочетания, которым он учился в доме бабушки в Сан-Франциско, старые книги с темными страницами, которые он читал вслух, значки кириллицы…

Задержанный глянул на него. Озлоблен, затравлен, выведен из себя. В морской пехоте он прошел курс допроса пленных и знал, как и к кому подступиться. Этот, похоже, имеет какой-то статус в обществе… в том, откуда он прибыл, и не рад оказаться здесь.

– Ты кто такой?

– ЦРУ?

Козак покачал головой, достал удостоверение, положил на стол.

– ФБР. Отдел по борьбе с терроризмом…

После того как он попал в плен в Киеве, он одиннадцать дней ждал обмена в компании таких же, как он, бедолаг. Потом их обменяли на каких-то высокопоставленных русских шпионов, отбывавших наказание в США.

На родине он попал в мясорубку между ведомствами: ЦРУ пыталось обвинить во всем Пентагон, что якобы морские пехотинцы не смогли защитить конвой и сверхсекретная аппаратура контроля трафика попала в руки русских. Пентагон выдвинул встречные обвинения в том, что ЦРУ очень хреново подготовило эвакуацию секретной аппаратуры, а командовавший на месте агент растерялся, принял неправильное решение и завел конвой в ловушку. В конце концов приняли решение не выносить сор из избы… в Вашингтоне и так искали козлов отпущения. Но ему дали понять, что ждут от него рапорт, дабы не поднимать лишний шум. Отношения и так были испорчены, оперативники его уровня были постоянно задействованы в группах поддержки специальных операций, а тем, кто побывал в плену в Киеве, упустил аппаратуру – короче, ко всем, кто в этом был замазан, доверия больше не было. А в группе поддержки нельзя работать, если нет доверия.

Он получил все положенное и вышел на гражданку. Мест в частных военных компаниях ему не предложили, но им заинтересовалось ФБР. Возможно, из-за того, что он теперь был на ножах с ЦРУ… ФБР тоже было на ножах с ЦРУ. Возможно, из-за необычного опыта и сочетания языков – русский, испанский, урду, арабский. А возможно, просто сыграло свою роль то, что Академия ФБР расположена в Квантико, там же, где расквартирован спецназ морской пехоты и находится школа снайперов. Таким образом, он прошел ускоренный курс подготовки агентов в родном Квантико, попал в отдел по борьбе с терроризмом, а оттуда сразу же в АТЦ – межведомственный антитеррористический центр в Нью-Йорке.

Задержанный впился взглядом в удостоверение.

– Мешают наручники?

Козак достал складной нож Спайдерко, полоснул по пластиковой ленте.

– Так лучше?

Задержанный повертел в руках пластиковый прямоугольник с голограммой. Вообще-то это было не удостоверение, а пропуск, но большой разницы не было.

– Мне нужен представитель ЦРУ.

Козак отрицательно покачал головой:

– Невозможно. ЦРУ не имеет права действовать внутри страны. У них нет полномочий на это. Вы сказали, у вас есть сообщение о террористической опасности. Вы можете поговорить об этом со мной, я – агент ФБР и работаю в отделе по борьбе с терроризмом. Вам есть, что сказать мне?

– Друг, если вы будете тратить мое время, я просто уйду.

– Откуда вы знаете русский?

– Моя бабушка русская. Посмотрите на фамилию.

Задержанный недоверчиво посмотрел на «удостоверение».

– Мне нужно политическое убежище.

– Вас преследуют по политическим мотивам?

– Да.

– У вас британский паспорт. Вас преследуют по политическим мотивам в Соединенном Королевстве?

Задержанный помолчал. Потом сказал:

– Это не мой паспорт.

– Мы это уже знаем. Вы пытались въехать в нашу страну по поддельным документам, что само по себе преступление. По новому закону о борьбе с терроризмом мы можем вас держать в тюрьме сколько угодно без предъявления обвинений.

– Мне нужен адвокат.

– Ответ неправильный. Адвокат вам не положен. Вы подозреваемый в терроризме.

Козак сел напротив.

– Торговаться с нами – не лучшая тактика, сэр. Если вас действительно преследуют, расскажите нам все, что вы знаете, а мы попробуем вам помочь.

– Ага. Лазорко[13] вы уже помогли!

Этого имени Козак никогда не слышал.

– О ком вы?

– Неважно. Так вы поможете? Мне нужен паспорт.

– Сначала о том, что у вас есть. Вы располагаете информацией о готовящемся террористическом акте в США?

Молчание. Козак решил сменить тактику.

– Давайте начнем с малого. Из какой страны вы на самом деле прибыли?

Задержанный снова молчал. Козак думал, что он не собирается отвечать, но он вдруг сказал… как камень бросил в воду:

– Из Украины.

Козак невольно вздрогнул.

– Вы гражданин Украины?

– Наверное… еще да.

– Ваше имя?

– …Тищенко Борис Макарович.

Козак записал в блокнот. Уже что-то.

– В каком городе вы жили?

– В Днепре… с… а. Днепропетровске, то есть.

– За что вас преследуют?

Задержанный снова помолчал, перед тем как ответить:

– Знаю много.

– Что именно вы знаете?

– Паспорт давай, тогда скажу.

– А деньги? Вы оцениваете свою информацию в деньгах?

– Я сам тебе дам сколько надо. «Лимон» – дам «лимон»…

Интересно. Козак решил зайти с другой стороны.

– Мы не можем вам помочь только потому, что вы говорите нам о том, что знаете что-то. Мы должны понимать, что мы покупаем. Как, по-вашему, это честно?

– …Что ты хочешь знать? Хочешь, расскажу, как самолет сбили?

– Какой именно самолет?

– По новостям посмотри, ты же умный. Самолет…

– Какой именно самолет?

– Пассажирский. Летом две тысячи четырнадцатого.

Козак вспомнил, об этом тогда много говорили.

– Вы знаете, кто сбил этот самолет?

– Знаю? Знаю… да через меня башли шли.

Козак не понял слова «башли». Ладно.

– Это было во всех новостях. Нам нужны не слова, а доказательства.

– Доказательства? Я знаю исполнителей. Знаю, как им платили. С каких счетов и когда. Кто сверху приказ отдал. Где потом их закопали, тоже покажу.

Козак решил двигаться дальше.

– Это интересно, но… все это прошлое, так? Опасности для США сейчас это не представляет, верно?

Задержанный вдруг сплюнул на пол. Наклонился вперед.

– Да. А если ракеты налево уйдут, для США это будет опасность?

– Какие ракеты?

– Стратегические. С завода. Как в виде задела, так и в виде документации. Вам ничо так, не поплохеет, если они окажутся в Иране? Или в Саудовской Аравии?

– О каких ракетах вы говорите?

– «Эс-Эс восемнадцать», – сказал задержанный. – «Сатана»…

Заработала рация.

– На связи…

– Выйди, – сказал Француз.

– Иду…

Он поднялся, но задержанный вдруг приподнялся, схватил его за рукав, заговорил отрывисто, жарко:

– Думаешь, я вру тут? Мозги тебе парафиню? На жалость давлю? У меня сына в Киеве убили. На мне самом смертный приговор. Меня так и так исполнят, где угодно. Я этих сук… Мне за сына только рассчитаться, а там… все. Клянусь, чем хочешь, – не вру. Ракеты эти… они из-за денег перегрызлись все. Если ракеты налево уйдут… всему п…ц. И там не только ракеты. Сделаешь – скажу.

Козак высвободил рукав.

– Я сейчас вернусь.


В коридоре было намного больше людей, чем тогда, когда он его оставил. Помимо Дюбуа там были еще пятеро, один хрен в костюмчике, которого Козак откуда-то помнил, еще какая-та баба, чей голос был слышен громче всех, неприметный, лысоватый, держащийся позади тип и двое знакомых ему людей – один был знаком даже лично. Он опознал в нем Бриса, сержанта своего подразделения кризисного реагирования.

Спор шел на повышенных тонах. Козак закрыл дверь и прислонился к ней спиной, давая понять, что никого не пропустит. Учитывая то, что он носил два «глока» и светошумовую гранату (последнее не входило в стандартный комплект сотрудника ФБР, но он умел этим пользоваться и знал, что многие стандартные ситуации со светошумовой решаются намного проще), его действия не могли не приниматься во внимание.

– …я так и не понял, этот человек ваш агент или нет?

– Мы не можем вам этого сказать.

– Тогда в чем дело? Вам что, не терпится полу-чить повестку в суд? Препятствование работе правоохранительных органов есть федеральное преступление!

– Похоже, это вам не терпится получить назначение на Аляску.

– С удовольствием отдохну от этого дерьма. Но еще с большим удовольствием доставлю вам проблем, мэм. Это территория США, забыли? ЦРУ не обладает здесь юрисдикцией.

– Это уже не так, и вы это знаете.

– Это так. И давайте без лишнего шума.

– Шум поднимаете вы, мэм. Этот человек арестован. Хотите получить его – обращайтесь к генеральному прокурору!

– В ваших интересах уладить все мирным путем.

– Да? Интересно, в чем мой интерес?

– Вы должны сотрудничать.

– Да неужели? Дамочка, я говорил это итальянским мафиози, когда ты пешком под стол ходила, ясно?

– В чем проблема, сэр? – включился в разговор еще один цэрэушник. – Зачем вам этот человек?

– Этот человек арестован за федеральное преступление.

– С каких пор въезд по поддельным документам стал федеральным преступлением?

– А откуда вы знаете про поддельные документы?

– Это не ваше дело!

– Он арестован не за поддельные документы. Он подозревается в терроризме.

– Да что вы говорите! Нет, все-таки вы явно будете хорошо смотреться в Анкоридже.

– После тебя, сынок!

– Что тут происходит?

На сцене появился О’Мелли и с ним еще несколько человек.

– Кто вы?

– Это вы кто? И что вы делаете в моем аэропорту?

Один из цэрэушников достал удостоверение. О’Мелли посмотрел, скривился:

– Христиане в действии[14]. Сортир там, если вы заблудились.

– Сэр, не усложняйте.

– Послушайте, – Дюбуа моментально переключился, – если вам действительно нужен этот парень, вы можете его забрать. Но только после того, как я его оформлю. У меня зарегистрирован звонок на коммутаторе, мне надо отчитаться по вызову? Верно?

О’Мелли кивнул:

– Точняк.

Цэрэушники заметно смутились и, по крайней мере, снизили свой напор. А то в какой-то момент Козаку показалось, что они пойдут на силовой прорыв…


После того как линия фронта стабилизировалась, каждая из сторон приступила к переговорам со своим офисом: Дюбуа позвонил на Федерал-Плаза, цэрэушники тоже достали свои телефоны. О’Мелли выглядел крайне воинственным и готовым ко всему. На какие-то несколько лет после 9/11 между ФБР и ЦРУ сохранялись хорошие отношения, но сейчас все снова стремительно катилось к холодной войне. Спусковым крючком для очередного обострения отношений многие считали дело братьев Царнаевых. ЦРУ получило из России в порядке обмена информацией данные о возможной опасности двоих молодых чеченцев, проживающих в Бостоне, в частности, информацию о том, что один из братьев во время своей поездки в Дагестан искал контакты с бандподпольем. Данные эти не были переданы в ФБР, а у самого ФБР оказалось слишком мало данных, чтобы присмотреться к чеченцам подробнее, – все, что у них было, это обвинение в домашнем насилии: если бы к этому присоединилась информация о поисках фигурантами контактов с террористическими организациями, первый в США «домашний» теракт со времени 9/11 можно было бы предотвратить.

Наверное.

Пока шли переговоры, один из силовой поддержки цэрэушников подошел к Козаку, угостил сигаретой. Тот покачал головой.

– Все еще не куришь?

– Нет, сардж.

– Дело хорошее. – Брис затянулся сигаретой. – Я слышал, что ты теперь федеральный агент, но не верил.

– Можете убедиться, сэр.

– Да брось, теперь это я должен называть тебя «сэр».

– Парень раскололся?

– Да как сказать.

– Перестань. Впрочем, дело твое.

– Вы все еще в корпусе?

– Ага, – кивнул Брис, – в группе поддержки спецопераций. Помнишь Киев?

– Стараюсь забыть.

– Полное дерьмо. Недавно несколько парней вернулись, они охраняли временную дипмиссию. Двое уволились из корпуса. Один сказал, что мы полное дерьмо… что-то в этом духе.

– Нелегко видеть врагов в таких же, как ты сам, сэр.

– Ага. Я надеюсь, у наших политиков хватит ума держаться оттуда подальше. Там черная дыра, колодец без дна…

– Алиса решила проверить, сколь глубока нора.

– Ну, да… Кстати, помнишь…

И тут Козак вспомнил, где он видел старшего среди цэрэушников.

– Эвакуация.

– Во-во.

Брис понизил голос:

– Тип со связями наверху. Мы не первый раз на него пашем. Мутный до предела. Дважды мы сопровождали его в Эрбиль…

Подошел Дюбуа. Подозрительно посмотрел на Бриса.

– Мы забираем этого парня. Есть возражения?

Брис пожал плечами, отошел в сторону.


Они зачитали Тищенко его права на английском и на всякий случай на русском, затем снова надели на него наручники и вывели из комнаты. По звонку Дюбуа в аэропорт прибыло подкрепление – группа парней из Команды по освобождению заложников. У них в АТЦ постоянно была дежурная группа.

Цэрэушники молча посторонились.

Машина оказалась на месте, они посадили Тищенко на заднее сиденье. Одного. Дюбуа сел за руль, Козак – справа от него…

– Ничего не хочешь сказать? – спросил Дюбуа.

– Тот парень – мой сержант в Корпусе. Сейчас – группа поддержки спецопераций.

– Интересно. А их можно задействовать в США?

К «Шевроле» подошел старший агент дежурной смены ГОЗ, они прибыли в аэропорт на черном бронированном «Шевроле Тахо» с перемигивающимися красными и синими огнями под приборной решеткой.

– Сэр…

– Давай за нами.

– Сэр, может, лучше пересадить задержанного к нам? У нас бронированная машина.

– У нас тоже. Просто езжайте за нами.

– Есть, сэр.

– Черт… – сказал Дюбуа, выворачивая руль, – что-то все это хреново выглядит…


Разворачиваться у аэропорта было не нужно – они просто тронулись вперед и вышли на круговерть развязок, ведущих сразу к нескольким федеральным дорогам и дорогам штата.

– Эй, парень! – сказал Дюбуа по-английски. – Ничего не хочешь нам сказать? Зачем ты нужен ЦРУ, а?

– Имей в виду, ЦРУ отожмет тебя как грязную тряпку в тазик с водой, а потом выбросит. Это те еще сукины дети. А вот мы можем провести тебя по программе защиты свидетелей. Новое имя, американское гражданство и домик на Среднем Западе. Ничего не хочешь сказать?

– Если у тебя есть информация о теракте в Штатах, лучше тебе сказать ее сейчас. Пока не попал в Райкерс.

– Полегче, босс, – сказал Козак.

– Да ни хрена. Вы, русские, все горазды врать.

Верно?

– Ты думаешь, он тебе правду сказал? Да ни хрена. Нет у него ничего.

Конечно же, Козак не воспринимал оскорбительные для его национального достоинства слова. Он попал в обучение к мастеру своего дела и знал, что в ремесле сыщика надо быть настоящим лицедеем. Если ты не умеешь играть реальностью для подозреваемого, то ни одного преступления не раскроешь. Разве только самые простые – например, чернокожий придурок уделал ножом соседа по пьяни… но это не работа ФБР. Это работа полиции, ФБР вызывают только в сложных случаях…

Движение!

Он не успел осознать, что происходит, просто опыт подсказал ему, что впереди что-то не так, какое-то движение впереди и вверху. А в следующее мгновение в лобовое стекло машины попала пуля пятидесятого калибра…

И пробила его…

Он не раз бывал под обстрелом – в конце концов, он служил не просто морским пехотинцем, а в элитной группе кризисного реагирования, созданной в каждом экспедиционном соединении морской пехоты после событий в Бенгази… Это был как бы мини-корпус, рота особо подготовленных морских пехотинцев, которая постоянно поддерживает шестичасовую готовность и которую можно развернуть без бронетехники вообще – их учили обходиться тем, что есть на месте, они учились угонять гражданский транспорт, быстро его бронировать подручными средствами и водить русские БТР и БМП, из оружия у них было только то, что можно перенести на себе. Работы у них хватало… но, черт возьми, он никогда еще не попадал в такую ситуацию, когда в стекло влетает пуля пятидесятого калибра. И это не тот опыт, о котором с теплотой вспоминаешь в старости или хочешь повторить.

Пуля пятидесятого калибра не просто пробила бронированное стекло – от ее удара и давления воздуха его сорвало целиком, и оно ввалилось в салон, растрескавшееся, но пока целое. Тот факт, что оно должно было выдерживать бронебойную пулю тридцатого калибра, не значил ничего, полтинник пробил его как копье лист бумаги. Машину повело вправо, но тут случилось чудо – они не вышли в лоб несущемуся автобусу, они задели его бортом, неуправляемый «Тахо» резко пошел влево и ударился об отбойник. Но перед этим Козак сделал совершенно безумную вещь – он успел открыть дверь и выпрыгнуть из машины на скорости примерно двадцать пять миль в час.

Навыки парашютиста помогли ему, он приземлился, спружинил и покатился по бетону трассы. Совсем рядом проплыл, как в замедленном кино, «Субурбан»… Он чудом разминулся с этим техасским автобусом и его колесами…

Ударившись об отбойник, он остановился… грохот впереди показал ему, что нападение продолжается…

Его учил человек, который входил в Афганистан в числе первых, охранял Low House Seven[15], возглавлял безопасность посольства после того, как официально все американские войска покинули Афганистан… человек, которому не суждено умереть в постели. Он учил их – как только заслышали выстрелы, первым делом спасайте свою задницу. Ищите укрытие, заскочите за угол, в подъезд, куда угодно, если вы на машине, жмите на газ со всей силы. И только когда вы вышли из-под огня, осмотритесь, посмотрите на остальных и переходите в контратаку. Если вы вступите в игру на их условиях, скорее всего, вы труп.

Он перевалился через барьер ограждения, и через секунду этого барьера не стало, несколько футов его снесло и искорежило пулей и бросило куда-то…

Снайпер решил угробить конкретно его!

Он перекатился и выхватил пистолет. Впереди послышался сухой отрывистый треск карабина, который потонул в грохоте новых выстрелов пятидесятого. Судя по темпу – полуавтомат, скорее всего, «барретт»…

Надо вступать в игру.

Он носил два пистолета, но не такие, как обычно носят, первый и второй. Первым он носил типичный для Бюро «глок-23», отлично подходящий для полиции сороковой калибр. Вторым пистолетом справа он носил пять-семь, мексиканские наркоторговцы называли его «убийца полицейских». Смысл его ношения имелся только в том, удастся ли достать к нему армейские патроны со стальным сердечником… Без них это был обычный малокалиберный пистолет. Армейские патроны у него были…

Чтобы занять лучшую позицию, он пополз вперед, обдирая локти… и поднялся только тогда, когда дело было уже почти сделано… успел только заметить белый фургон на путепроводе, кажется, «Транзит», да закрывающуюся боковую дверь. Выстрелил несколько раз в быстром темпе… пока фургон не пропал из виду.

Вот это-то он и видел, кстати. Стоящий боком на трассе белый фургон и открывшаяся сбоку дверь. Белое сменилось на черное… оно и бросилось в глаза. Внутри фургона была позиция стрелка…

Фургон бросят на улице в дурном районе… до завтра его уже угонят и перебьют номера. Стрелок завтра будет за тридевять земель отсюда… возможно, в Канаде.

Машинально сменив магазин, магазин следует менять на полный при малейшей возможности, он подошел к машинам… уже зная, что увидит…

Парни из «Субурбана» погибли все, ни один бронежилет пятидесятый калибр не остановит. Они попытались прикрыть искореженный «Тахо» своей машиной и открыть ответный огонь… Он поймал их на том, что они пытались вытащить задержанного… короче говоря, что-то сделать. Если бы они просто поставили свой здоровенный бронированный трак поперек дороги и попытались бы укрыться за ним, скорее всего, они остались бы живы. Но они попытались вытащить пострадавших в «Тахо»… потому что они были фэбээровцами и их миссия была защищать.

Не выжил никто.

Со своей стороны он видел только одного. Пуля попала в него, когда он пытался найти укрытие за дверцей… и ошибся, пуля пробила и дверь, и бронежилет, и его самого. Сейчас он лежал раскинув руки, его карабин лежал у правой руки, а потрескавшееся от удара пули стекло в дверце было забрызгано красным снизу.

Он начал обходить машину с другой стороны и наткнулся на окрик:

– Стой!

Он поднял глаза. Полицейская машина стояла, перекрыв дорогу, оружие было направлено на него.

– ФБР! – крикнул он, но на всякий случай бросил пистолет и поднял руки…


Днепропетровск.

10 июня 2019 года


А жизнь продолжалась…

Беличье колесо. Замкнутый круг. Выхода нет.

Снова за окнами белый день!
День вызывает – меня на бой!
Я чувствую, закрывая глаза…
Весь мир идет на меня войной!

Аккорды Цоя полосуют подобно нагайке, и от этого становится немного легче. Этакое музыкальное самобичевание…

Однажды я спросил человека, который прошел Чечню: как жить с этим? Он, кстати, не солдатом прошел… прикомандированным опером, а там случалось всякое. Пытали, похищали, убивали, избавлялись от трупов… делали все, что сделали бы они с нами, дай мы им возможность. Он подумал, потом спокойно сказал: в одно утро я проснулся и понял, что больше ничего не чувствую. Совсем ничего. Это как второе дыхание – вот, тебе невмоготу бежать, а вот – ты бежишь дальше, на втором дыхании. Так и тут. Просто все внутри умирает, и становится легко. Я помню, тогда сказал – повезло вам. А человек… он учил меня ремеслу, только молча посмотрел на меня и ничего не ответил…

Конечно, меня начали щупать. Причем сразу.

Пришли не бандиты. Пришли менты. Вечером, когда я сидел и подбивал первые продажи, вдруг заработал ноут – я его запитал на камеру во дворе, – и я увидел, как паркуется бело-сине-желтая «ментовская» «Шкода».

Приехали…

Пистолет у меня в кармане, и за это меня запросто могут «принять». Тот факт, что он тут в кармане у каждого второго, не ипет, закон «одинаков для всех». Кое-где на территории спрятан и автомат, но я скажу, что это не мой, если найдут, а его не найдут. Только вот они не «принимать» меня приехали, а на меня посмотреть, себя показать. Охотничьи угодья это их. В связи с рождением второго ребенка прошу перевести меня на более оживленную трассу.

Стукнула дверь – массивная, стальная, тут такие установили во время погромов. Я переключил на камеру, чтобы видеть, как они поднимаются по лестнице. Поднимаются неспешно, осматриваются.

Хозяева…

Знаете… если бы можно было вот так вот сесть со свiдомим хохлом и поговорить спокойно, без бития морд, мне многое было бы чего ему сказать. Они почему-то постоянно проводят параллель между нами – рабами и ими – свободными. Но при этом, когда приходят вот такие вот морды в лице мента, банковского работника уже набившего оскомину банка «Приват», еще какого-нибудь жадного до денег рыла, они им платят. Платят! И никто не вспоминает о своей свободе в этот момент.

Скажу больше, я немалое число бизнеров в Киеве знаю. Разговаривал с ними о многом – при всей упоротой свiдомости судьбы их часто схожи: при Савченко или при Осиповиче отжали бизнес, ограбили, пустили по миру. Пришли русские – вот сейчас, потихоньку начинаем снова торговать, – при этом скрипя зубами на клятых москалей и мечтая о Европе. Пра-льно, при русских бизнес не отжимают, и не потому, что мы такие честные, а потому что есть определенный уровень. Если речь идет о нефтеперерабатывающем заводе, там расклады свои. Но если брать магазинчик или заправку, работай, тебя никто не тронет. На Украине отжимали на всех уровнях, просто Рабинович отжимал нефтеперерабатывающий завод, а какой-нибудь охреневший от безнаказанности сын головы районной управы отжимал магазинчик. Беспредел был на всех уровнях, включая самый низовой. И когда спрашиваешь людей, а что вы сделали, чтобы этому беспределу противостоять, кто-то вспоминает Майдан, а кто-то машет рукой. Сейчас при попытке отжать магазинчик тебе поможет тот же военный комендант. А на Донбассе и на Луганщине о рейдерстве и вовсе забыли, после того как нескольких рейдеров показательно исполнили.

Свiдомые, так где ваша свiдомость? Свободные, где ваша свобода? Почему она заканчивается на первом же менте?

Открылась дверь.

– Добрий день…

Один, похоже, офицер, хотя и не старший – капитан. Второй то ли сержант, то ли как у них тут. Дело в том, что в Киеве восстановили старый порядок званий в милиции, а тут оставили тот, что ввели в четырнадцатом, и вся заказанная в Италии… что ли форма, сюда ушла.

– Вечер, – поправил я.

– Як се маете…

– Нормально живу.

Взгляд «сержанта» ощутимо потяжелел – то, что я не перешел на мову, было признаком враждебности. Мовой здесь опознавали своих и различали чужих, даже если говорили в итоге на русском.

– Мы присядем?

Этот, похоже, на конфликт решил не идти.

– Пожалуйста…

Офицер сел. Сержант остался стоять.

– Смотрим, дело открываете, вот, решили заехать…

– Из Киева?

На этот вопрос можно ответить.

– Да.

– А в администрации почему не зарегистрировались?

– Я ФОП открыл в Киеве, разве нужно при администрации регистрироваться?

Вообще-то было нужно. Тут была тонкая грань… дело было в том, что местные хоть формально и подчинялись украинским законам, по факту законы здесь были свои. ФОП – свидетельство на физическое лицо – предпринимателя – теоретически было действительно по всему Киеву, но по факту все территории давно собирали свои налоги. Просто делали это с разной степенью борзоты и жадности. В Днепропетровске эта жадность зашкаливала.

И регистрация в райадминистрации, или управе, как тут ее называют, как раз и нужна была, чтобы собирать местные сборы. На законно установленные налоги и их собираемость внимания мало обращали.

– Нужно.

– Зачем?

– Ты чо…

Капитан осадил рукой коллегу:

– Ну, как зачем? Вам защита нужна? Нужна. Порядок нужен. Все это денег стоит. Машинку вашу опять-таки в течение пяти дней надо зарегистрировать в мобуправлении при администрации.

– А не в военкомате?

Капитан понимающе улыбнулся.

– Ну, можете и в военкомате. Но не советую.

Ясно. И тут самостийность.

– И какие налоги?

– Ну, налоги вы сами заплатите, мы не налоговая. Мы контролируем местные сборы – сбор от оборота на благоустройство города, полтора процента на АТО, три – взнос в местный фонд помощи правоохранительным органам.

АТО давно уже нет, а налог есть…

– А налоговая ко мне придет?

– Ну, придет так придет. Но это вряд ли…

Я картинно вздохнул:

– Не дают покоя честному человеку. Налоговая придет – дай. Вы придете – дай. На АТО – дай. На правоохранительные органы – дай. Алекс придет – и ему дай.

Надо было видеть… как нехорошо ощерился этот капитан.

– Москалик еще один?

– Ну, не один.

– А не боишься?

– Попробуй!

Какое-то время мы мерили друг друга взглядами, потом капитан встал.

– Откуда вы только лезете…

– Из того же места…

– Ну, как знаешь. Тебе жить.

– И умирать – тоже.

– Во-во. И умирать… Тем более ты тут… легковоспламеняемый, так сказать.

Что-то сработало во мне… как перегоревшая лампочка хлопнула… с искрами. Бах – и все. В следующий момент я понял, что стою с пистолетом, и пистолет направлен точно в переносицу ретивому «правоохоронцу».

– Ты сильно не гни, сломаешь, – посоветовал я, – а этот склад и вовсе десятой дорогой обходи. Я по жизни ломом подпоясанный. Секешь?!

Капитан попятился, ища спиной выход…


Хохол прибыл не один, с разборной бригадой, которая каталась на «Богдане», с заниженной подвеской и в черноту тонированными стеклами. Ну, прямо девяностые форева. Сам Хохол был на том же широком[16], на каком он встречал меня.

– Выглядели как?

– Ну…

– Старший среднего роста, нос чуть длинноват. Младший – здоровый, под потолок, дерганый?

– Они.

– Бивис и Батхед, – уверенно заключил Хохол, – они, родные.

– Кто такие?

– Люди Сулимо. Начальника городской полиции. Они первыми приходят, пробивают, так сказать.

Я помолчал. Потом рассказал, что случилось. Поинтересовался:

– Борщанул?

– Ну, есть немного. Коммерс стволом в рожу тыкать не должен, могут за личное принять. Но мы разрулим.

– Ты не бери в голову. Этих тараканов давно проучить пора было. Здоровый – из Одессы. Как нажрется, так вещает, как он в Доме профсоюзов геройствовал. Врет… наверное.

Я почувствовал, как помимо моей воли руки сжимаются в кулаки.

– Он говорил про местные сборы. На АТО там.

– Проплачено за всех, не колотись. Ты платишь нам, мы дальше сами.

– Это как? – не понял я.

– Обычно, – пояснил Хохол, – ты не думай, тут люди умные сидят, им бабки нужны, а не головняки. Ты прикинь, что будет, если правоохоронцы и ветераны АТО будут ходить по русским и взимать эти самые сборы?

– Хреново будет.

– Это еще мягко сказано. А тут полный город всяких наблюдателей, иностранцев, дипломатов. Вот оно им надо – головняки. В итоге они собрали все значимые диаспоры и договорились: налоги собирают диаспоры. В данном случае – Алекс собирает, как от русской диаспоры. И тихо, без лишнего шума платит. Мы должны собрать определенную сумму-задание и перечислить на счета ОГА[17]. Сколько мы еще соберем – это наше дело. Но мы имеем право собирать только со своих и разбираемся тоже со своими. Сурен, например, с армян собирает, Жора – с евреев. И все довольны, все гогочут.

Зашибись. Открытый феодализм.

– Феодализм какой-то.

– Ага. Он самый. Только, поверь мне, это ты тут прилетел на пальцах с Киева и без разбора начал права качать. А я тут живу. Не первый год. И поверь – система умная. Даже справедливая. Если в Киеве менты со всех дерут, то тут каждый имеет дело с людьми своей национальности, понимает, что им потом вместе жить и друг за друга держаться. Так что межнациональных муток всяких тут меньше, чем на Донбассе, поверь мне. Умные люди систему делали. И делали, чтобы тут жить, а не чтобы все разнести к чертям.

– Постой, – сказал я, – если диаспоры сами налоги собирают, то кого этот… Сулимо окучивает?

– А ты не понял? Хохлов он окучивает. Украинцев…

Вот так вот…


Вашингтон, округ Колумбия.

Штаб-квартира ФБР.

12 июня 2019 года


…таким образом мы считаем, что действия агента Козака были правильными и обусловленными сложившейся обстановкой.

Председатель комиссии по ревизии служебной деятельности ФБР, дама темного цвета кожи лет этак пятидесяти (в ФБР, как и во всех государственных органах, были квоты на меньшинства, а работать тоже кому-то надо было, вот приходилось подыскивать такие вот места, заодно две позиции закрылось, женщина и чернокожая), осмотрела других членов комиссии – в основном это были инспектирующие агенты перед пенсией.

– Есть другие мнения?

Отрицательное покачивание голов.

– Что ж, в таком случае благодарю, агент Козак. Новое назначение вы получите в течение ближайших семи дней. Рекомендуем также обратиться к психологу ФБР за консультацией. Не пренебрегайте этим, агент Козак.

– Благодарю, мэм… – На эти слова Козак израсходовал почти все свое терпение.

Он вышел в коридор. Попрощался за руку со своим адвокатом, адвокат был настоящий, пусть и с допуском к государственной тайне. Он еще не решил, будет ли продолжать работать на ФБР или уйдет.

– Мистер Козак?

Он повернулся. Перед ним стояла невысокая рыжая дамочка, чем-то похожая на Дану Скалли из знаменитых «Секретных материалов» – сериала, по сути определившего новый облик агента ФБР после старомодного образа парней в шляпах времен еще Директора[18].

– Да, мэм.

Он заметил карточку на груди – посетитель.

– У вас есть пара часов свободного времени?

– Возможно.

Женщина понизила голос:

– В таком случае вы сейчас тихо выйдете из здания, пойдете в направлении пятидесятой улицы. Выйдя на нее, идите направо, в сторону Мэдисон-драйв. Вас подберут, черный «Линкольн». Все поняли?

Козак прищурился:

– Все, кроме одного. Зачем мне это?

– Хотите узнать, что произошло с вашим напарником?

– Я и так знаю. Его убили.

– Хотите знать кто?

– Вы это знаете?

– Возможно…

– В таком случае почему бы мне не арестовать вас прямо сейчас?

Женщина улыбнулась, но нехорошо, понимающе и как-то тускло.

– По трем причинам. Первая – вы отстранены от работы и не можете производить аресты, у вас даже оружия нет. Вторая – ваше новое назначение может быть и на Анкоридж, штат Аляска. Третье – вам просил передать привет капитан Коллинз, помните еще такого?

– Он работает с вами?

Та же самая улыбка, тусклая и неискренняя.

– Вы слишком много задаете вопросов. Идите…


«Линкольн» с красными и синими огнями под капотом включил сигнализацию и остановился посреди улицы. Вышли двое, один остался возле машины, второй подошел к нему, достал небольшой металлоискатель.

– Сэр…

Козак поднял руки. Пистолета у него и впрямь не было сегодня – редкость в его жизни, но это бы-ло так.

– Прошу…

В машине работал кондиционер, разгоняя нестерпимую вашингтонскую летнюю жару, и на сиденье, которое будет слишком большим даже для игрока в американский футбол, сидел невысокий, лет шестидесяти человек. Типичного вида политик, но политики не ездят на таких машинах…

– Рад видеть вас, агент Козак.

– Для начала – кто вы?

Человек протянул две карточки – одна из них была Козаку знакома, это был пропуск в Пентагон. Вторая, судя по всему, была пропуском в Белый дом. Странно, но ни на одной из них не было ни имени, ни фотографии.

– Это не ответ.

– Ну, последние двадцать лет меня зовут Билл Уолшо. А как звали до этого, я позабыл. Кстати, как поживает мистер Стефанич?

Альберт Стефанич был заместителем директора ФБР, ответственным за борьбу с терроризмом.

– Не имею ни малейшего представления. Полагаю, что и вы тоже его не знаете, верно?

– Ну, почему же? Крайний раз мы виделись с ним во время рыбалки на пристани Кейп-Кода несколько дней назад.

– Возвращаюсь к тому же самому вопросу – кто вы?

Человек улыбнулся.

– Мне нравится ваш подход.

– Я – агент ФБР. Вы – человек из «Линкольна» с мигалками под капотом. Эти мигалки можно купить за шестьсот долларов.

– Согласен. – Человек достал планшетник, на нем виднелась голограмма, подтверждающая уровень криптографической защиты. – Если вы смогли раскусить меня, полагаю, мне следует оказать ответную любезность вам. Габриэль, или Гавриил, Козак, тридцать шесть лет, штаб-сержант морской пехоты США в отставке. Родился в Бостоне, но родители переехали туда из Сан-Франциско, где до сих пор обитает старшее поколение семьи. Отец – успешный предприниматель, немало вложил в местные стартапы, в результате чего его состояние по данным налоговой службы составляет чуть менее пятидесяти миллионов долларов. Мать – успешный врач-хирург. Две сестры, Марина и Люси. Обе пошли по материнской стезе и стали врачами, однако вы почему-то не пошли по стезе отца и присоединились к морской пехоте США. Участвовали в операции «Свобода Ираку», две командировки в самые опасные районы так называемого «стального треугольника». По отзывам непосредственных командиров, инициативный, храбрый, хладнокровный, умеет находить контакты с местным населением. За эль-Фаллуджу вы получили Бронзовую звезду. После вывода из Ирака вы отказались идти в офицерскую школу, вместо этого прошли курсы выживания в экстремальных условиях, снайперов и легких водолазов, после чего получили квалификацию «оператора критических ситуаций», переведены в силы немедленного реагирования морской пехоты. Еще один тур в Афганистан, участие в специальных операциях на территории Ливии, Нигерии, Анголы, Ирака. В Ираке охраняли и готовили к эвакуации американское посольство. По результатам этой операции снова отклонили предложение пройти дополнительное обучение и стать офицером. Потом была Украина, верно?

– Информацию о моей службе вы взяли там, где не имели права ее брать.

– Перестаньте, мистер Козак. Если мне будет нужно, я узнаю, сколько раз вы писались в детстве. Мне интересно, почему вы так упорно не хотите стать офицером? Боитесь ответственности?

– В любом случае это ваше дело. Как и то, почему вы пошли в ФБР. Кстати, мне все-таки интересно, а почему ФБР? С вашей квалификацией вас могли бы взять… ах, да… Утеря доверия… Верно?

– Как насчет того, чтобы его вернуть?

– Мистер, – сказал Козак, – кто вы?

– Мое имя я вам уже назвал. Оно подлинное, по крайней мере, жалованье мне платят на это имя. В настоящее время я являюсь координатором группы JSOC-Ukraine. Когда-нибудь слышали?

– Мы работали на нее.

– Да… те дела в Киеве. Я изучал материалы расследования. Осел из ЦРУ взял все в свои руки, и русские получили два грузовика с совершенно секретной аппаратурой слежения и прослушивания, в результате чего была скомпрометирована часть программы «Весна», а русские продвинулись на несколько лет вперед в разработке собственной аппаратуры слежения. Кто-то должен был за это ответить, и ответил не командовавший на месте ублюдок, а несколько ни в чем не повинных морпехов. Как, кстати, ваш напарник… Канада, насколько я помню…

Козак подавил гнев.

– Мистер, два года назад я бы купился на все на это. Тогда я носил форму и говорил: есть, сэр, какое бы дерьмо мне ни предлагали. Но не сейчас. Есть один парень… точнее… был. Знаете, что было в самом начале, когда я пришел в ФБР и меня определили к нему? Он предложил мне выпить кофе… эй, парень, давай попьем кофейку. От этого кофейка меня потом долго несло… с толчка не слезал. Знаете, в чем был смысл этого?

– Не верь никому. И хорошо, если этот урок ты получаешь сидя на толчке, а не лежа в гробу на Арлингтонском кладбище.

– Собственно, меня это в вас и заинтересовало, – сказал хозяин «Линкольна», – вы прошли школу оперативника и следователя по уголовным преступлениям у Дюбуа. А это не самая плохая школа. И при этом у вас есть сразу несколько армейских курсов выживания, вы подготовленный морской пехотинец, умеющий выживать в самых экстремальных условиях. Почти Джеймс Бонд.

– Джеймс Бонд не протянул бы и месяца в Кандагаре.

– Как вам угодно. Итак?

– Сэр, я бы хотел узнать, в чем будет заключаться моя миссия?

– Для начала вы должны согласиться.

– Не зная, на что?

– Разве вас не учили выполнять любые приказы?

– Знаете, мистер…

– Знаю. – Голос человека из «Линкольна» посуровел. – Вы, похоже, не понимаете, что я не просто так сделал вам это предложение. Для меня гораздо проще было бы оставить вас наедине с голодными львами из комиссии. У вас черная метка в деле – забыли?

– Миссия на Украину. Собственно, потому нам и нужен не обычный следователь, а морпех. А вы, к тому же, говорите по-русски.

– Цель миссии?

– Если говорить общими словами, провести ревизию.

– Ревизию, сэр?

Человек улыбнулся.

– У вас это называется «следственные действия». Мы в разведке предпочитаем слово «ревизия». Мы бюрократы.

– В чем суть вопроса?

– Для начала вы должны сказать «да».

– Ну же. Вы понимаете, что то, что произошло с вашим напарником, и та история в аэропорту тесно связаны. И вы не могли не вспомнить, что мы поставляли на Украину винтовки пятидесятого калибра, чтобы они могли отбиваться от русской бронетехники. Возможно, одна из этих винтовок всплыла в Штатах.

– И поставляло их ЦРУ.

– Да. Как и в восьмидесятые мы помогали афганским моджахедам, потому что нам это было выгодно. Вчерашние друзья часто становятся врагами. Да или нет?

– Итак?

– Да. И пошло оно все…


Полковник Джей Берч, отставной командир Crisis Reaction Team, спецназа морской пехоты, предназначенного для немедленного реагирования в случаях, когда надо вести бой с целым городом или, по крайней мере, с его половиной, согласился встретиться с ним в ресторане «Ливанская таверна», расположенном рядом с Пентагоном. Это было обычное место встречи для отставных и действующих военных, и, когда Козак добрался туда, ему пришлось потратить несколько минут, отвечая на приветствия и игнорируя кислые взгляды остальных. Корпус морской пехоты всегда был парией, потому что у них были собственные ВВС и ВМФ, и в Пентагоне их недолюбливали.

Полковник Берч появился точь-в-точь в назначенное время – сухой как щепка, с намертво въевшимся в кожу афганским загаром, в темных очках и с папкой под рукой. Передвигался он нормально, протез был почти не заметен.

– Сэр…

– Нормально, сиди… – Полковник плюхнулся на стул. – Мы уже переросли все это. Давай посмотрим, что тут можно заказать.

Козак заказал шаурму. Полковник остановился на фалафеле.

– Слышал, ты стал федеральным агентом.

– Есть такое, сэр!

– Группа освобождения заложников?

– Нет, сэр. Следователь, отдел по борьбе с терроризмом.

Полковник внимательно посмотрел на него, сняв очки.

– Не могу представить любого из золотой[19] группы федом.

Козак усмехнулся.

– Да и вы не слишком-то похожи на бюрократа, сэр.

– А на кого же я похож?

– Скорее, на старого пирата, нацепившего костюм, сэр.

Полковник не обиделся.

– Что есть, то есть. Чувствую себя порой полным идиотом. Меня приглашают в кабинет и спрашивают, что я думаю о той или иной вещи. Я начинаю говорить, и вдруг до меня доходит, что они меня не понимают. Совсем.

– Ясно, сэр… Слышал, собираются принимать на вооружение новую боевую винтовку?

– Да… Если бы. Эти придурки собираются снова отдать контракт Кольту. Точнее, его канадскому филиалу. Я устал доказывать, что нам нужно что-то, похоже по схеме на «калашников», SCAR или один из SIG. Или одна из тех новых винтовок со схемой «калашникова», производства США. Но нет. Они непробиваемы.

– Ясно.

– Как ты, парень? – спросил полковник. – Эти говнюки сделали все, чтобы втоптать тебя в грязь.

– У них не получилось, сэр.

– Рад это слышать.

– Но у меня есть проблемы, сэр.

– Говори.

Козак рассказал все. Ну, почти.

– Опиши мне этого типа из «Линкольна», – потребовал полковник, разбираясь с фалафелем.

– Лет шестьдесят…

Когда описание было закончено, полковник думал недолго.

– Конрад Райс.

– Кто он, сэр?

– Один из заказчиков. С самого верха. Последний раз, когда я имел с ним дело, он был начальником инспекции в ЦРУ. Это очень высокая должность. А занимался он, по-моему… Ираном. Да, Ираном.

– Тогда что ему делать на Украине?

– На Украине? Сейчас это тема номер один, все хотят заниматься Украиной. Повтори, что он сказал?

– Он сказал, что нужно провести ревизию в Украине. Что он подозревает, что там что-то нечисто с нашими поставками оружия туда.

– Подозревает, – фыркнул полковник. – Если он говорит, что подозревает, он точно знает, что колеса закрутились вновь. Просто не хочет давать тебе информацию. А сам ты что думаешь?

– Я хочу взяться за это, сэр.

Полковник пожал плечами:

– Тогда ничем не могу помочь.

– Это личное, сэр.

– Личное? В ЦРУ работают очень искусные манипуляторы.

– Действительно, личное, сэр.

Полковник отложил ложку.

– Хорошо. Чем конкретно я могу тебе помочь?

– Вы знаете про ситуацию на Украине? Там есть наши люди?

Полковник криво улыбнулся.

– И да, и нет. Мы там ходим по очень тонкой грани. У Киева русские войска. Нас это не устраивает. Но открытая поддержка Украины сейчас невозможна по многим причинам, прежде всего политического характера. Если ты слушаешь новости, то должен знать, о чем я сейчас говорю…

– Да, сэр, понимаю.

– Европа все больше склоняется на сторону России. Конфликт затянулся, противостояние бьет по экономике, а на принципы плевать, когда у тебя в стране безработица больше десяти процентов. Все эти новости о зверствах распространяются именно европейскими новостными агентствами, видимо, это часть тайной сделки с русскими. Мы не можем поддерживать людей, которые стреляли гражданским в затылок, пытали пленных и, возможно, сбили гражданский самолет с пассажирами на борту. Это неприемлемо.

– Но мы их поддерживаем.

– Увы, поддерживаем. В основном поддержка идет через Польшу и Прибалтику. Мы поставляем им кое-какую технику… Сам понимаешь, это важный рубеж, если русские возьмут Украину, то они подойдут вплотную к границам Восточной Европы и новых членов НАТО, а мы не можем этого допустить… У корпуса там усиленная спецгруппа, из твоего как раз подразделения, они охраняют американское посольство, которое сейчас в Днепропетровске. Но кроме того, они тайно содействуют обучению местных сил защиты территории… так это, кажется, называется.

– Они могут мне помочь, если дойдет до этого?

– Исключено!

Полковник посмотрел в упор.

– Исключено! Украина – это политическое минное поле. Мы не можем и шагу ступить без согласования с Госдепом. И я должен тебя предупредить – если ты будешь о чем-то договариваться, я и слышать об этом не хочу. Нет и нет.

Это было завуалированное согласие.

– Сколько там человек?

– Восемьдесят. Иногда немного меньше.

– Бронетехника есть?

– Только «Хаммеры» с бронезащитой и машины скрытого бронирования для low-low[20]. Есть пара зафрахтованных вертолетов, но ими мы пользуемся на пару с другими конторами. Это общий ресурс. С использованием также могут быть проблемы.

– Ясно, сэр. Спасибо за информацию.

Полковник задержал его руку в своей.

– Помнишь одиннадцатую заповедь?

– Держи свое ружье чистым?

– Нет, парень. Не попадись…


Квантико, штат Виргиния.

Стрельбище морской пехоты США.

16 июня 2019 года


Ганнери-сержанта Томаса Суини он нашел на стрельбище, где тот разбирался со своей винтовкой…

Ганнери-сержант Суини в морской пехоте был кем-то вроде живой легенды, одним из тех, на ком стоит… даже не корпус, а миф о корпусе. Его служба началась с того, что в восемьдесят втором году один ублюдок въехал на огромном самосвале во двор здания, где были расквартированы морские пехотинцы, и активировал взрыватель. Его пытались остановить, но не смогли. Погибли двести восемьдесят два морпеха – самые большие единичные потери в корпусе со времен войны с Японией. Среди тех, кто выжил, был и он, тогда еще рядовой стрелок, брошенный в девятнадцать лет в зону многолетнего вооруженного конфликта, в котором полегли уже десятки тысяч. Он должен был умереть, как и его товарищи, но он не умер, он выжил и даже потом в составе антиснайперской группы деблокировал аэропорт и охотился на снайперов, засевших в башне Мюрр.

С тех пор прошло много лет, но ганни Суини, родом из глуши Северной Дакоты, не изменил ни себе, ни своей винтовке, сейчас он тренировал стрелковую команду Корпуса морской пехоты США, которая должна была защищать честь корпуса во время ежегодных соревнований на кубок Уимблдона[21]. Он же входил в группу оценки легкого вооружения корпуса, отвечал за испытания предлагаемых новых видов вооружения… конечно, их голос был только совещательным. Решения принимались на самом верху и исходили далеко не только из соображений качества, удобства и точности оружия.

Сейчас ганни сидел со своей винтовкой, представлявшей собой изготовленную на заказ фирмой Texas Brigade Armory винтовку «М40 А5», но под патрон 300WM. Ганни не спеша чистил ствол, и это было похоже на молитву.

– Сэр! – негромко сказал Козак и вытянулся по стойке «смирно».

Ганни не спеша дочистил винтовку, посветил фонариком и только потом обратил на Козака взгляд своих спокойных глаз. Цвет их был чем-то средним между голубым и серым, и от всего этого человека веяло уверенностью в себе и спокойной силой. Пока в корпусе большинство составляли такие как они, Америку боялись и уважали.

Теперь же у них в отрядах появились даже педерасты.

– Полковник Берч говорил, что ты стал федом, парень, – спросил сержант. Голос его был таким же, как он сам, негромким, но внушительным. – Это так?

– Да, сэр.

– Надрать бы тебе задницу, парень. Как ты только додумался до такого.

Козак молчал.

– Не то чтобы я был против правоохранительных органов, – рассудительно сказал ганни, – но видит Бог, и уважения к ним я никогда не испытывал. Любому морскому пехотинцу следовало бы держаться от них подальше, будь он пьян или трезв, вот так…

– Полковник звонил насчет тебя. И еще один парень… его кличут Канада. Знаешь такого?

– Мой крайний напарник в корпусе.

– Он пытался попасть в сборную команду корпуса. Теперь уже вряд ли попадет…

– Какое у тебя дело, сынок?

– Мы столкнулись с очень интересным случаем снайперской стрельбы, сэр. Я бы хотел, чтобы вы высказали свое мнение.

– Судя по досье, ты сам в команде был назначенным стрелком. Чем твое мнение будет отличаться от моего?

– Широтой взгляда, сэр.

Ганни кивнул.

– Возможно, ты и прав. Но не недооценивай себя.

– Наверное, вам захочется ознакомиться с материалами по делу.

Ганни взял тонкую папку и, не глядя, отложил в сторону.

– Забыл очки дома, сынок, – добродушно сказал он, – ты там был?

– Да, сэр.

– Ну, вот и расскажи, что там стряслось. Своим взглядом и своими словами. Ты ведь бывал под огнем? Как было дело? Что это были за ребята? Закрой глаза, очисти свой разум и расскажи мне все.

– Я сяду, сэр.

Повинуясь приглашающему жесту ганнери-сержанта, Козак сел напротив, закрыл глаза, пытаясь собрать мысли в кучу.

– Профи, сэр, – сказал он, – причем необычные. Откуда-то оттуда, с опытом…

Слово «оттуда» в США уточнять больше не требовалось.

– Умеют работать с минимальной подготовкой, без крепкой позиции, буквально с колес. За очень короткий промежуток времени они поставили, где нужно, машину, оборудовали позицию и отстрелялись. Дальность была небольшая… ярдов двести пятьдесят, не более. Тут и обезьяна попадет, тем более из полуавтоматической винтовки. Но они отработали на все сто, ни одна пуля не прошла мимо… точнее, одна прошла. Та, что предназначалась для меня. Забавно, сэр…

– Что же тут забавного?

– Это мне напомнило одного козла в Ираке.

– Расскажи.

– Неплохой стрелок с рук, сэр, был вооружен охотничьим «ремингтоном-700». Работал как раз с эстакад с мотоцикла. Его почерк – видит американскую колонну, или ему сообщают о ее прохождении – он выскакивает на эстакаду, стреляет навскидку по любой машине по месту водителя. Один выстрел, и ходу. Адекватно отреагировать сложно – один выстрел, и он скрывается, однажды он за день подстрелил так четверых ковбоев. Дальность всегда небольшая – от ста до трехсот, в героя никогда не играл, в перестрелки не вступал. Мы приземлили его, когда на его счету был десяток, и то во многом случайно – он на отходе нарвался на вертолетный патруль с крепким экипажем и отличным снайпером на борту[22]. Но из «барретта» с рук не выстрелишь.

– Ну, почему, можно и выстрелить. Я видел парней, которые сносно стреляли с «барретта» с рук. Какова была скорость?

– Наша около сорока, сэр. Они стояли на месте. Микроавтобус с открытым боковым люком. Он был белым, я заметил, как люк открывается, только потому остался жив.

– Кто был белым?

– Микроавтобус, сэр. Стрелка я не видел.

– Под каким углом он стрелял?

– Почти под прямым, сэр.

– По приближающейся машине.

– Да, сэр.

– Как все это происходило?

– Две машины. Первым он снял водителя головной – моего напарника. Машина потеряла стабильность, мне удалось выпрыгнуть, прежде чем заблокировалась дверь. Следом он выстрелил в меня – я убрался буквально за секунду. Продолжать работать по мне он не стал, хотя и видел, что промазал, вместо этого он занялся второй машиной. Она была бронированной, в ней – четверо бойцов ГОЗ, группы освобождения заложников, это наш спецназ. Схема та же – первым он снял водителя, дальше стрелка на той же стороне, он попытался укрыться за дверью, думая, что дверь выдержит. Не выдержала. Двое попытались вывести задержанного, который и был целью. Один обошел нашу машину и попробовал укрыться за дверью – результат тот же. Второй вытащил задержанного и попытался укрыться за своей машиной. На них он потратил семь оставшихся зарядов. Когда я открыл огонь по нему, он уже делал ноги.

– Сколько всего выстрелов он сделал?

– Одиннадцать, сэр.

– За?

– Не более тридцати секунд. Очень быстро.

Ганни уперся взглядом в стол, думая… Козак тоже думал… перед глазами проносились картины того страшного дня. Когда по тебе стреляет снайпер – это страшно… неизвестно откуда летящие пули, падающие друзья, удары пуль… полтинник тот еще зверь, от него почти нет укрытий, кроме брони. Интересно, как быстро они поняли, что именно по ним работает? И о чем думали, когда это поняли?

Наверное, много чего думали. В такие секунды вся жизнь проносится перед глазами. Но ни один не струсил. Каждый из них пытался выполнить свой долг до конца.

Кроме…

Козак открыл глаза. Ганни смотрел на него.

– Неплохо.

– Сэр?

– Ты стрелял из винтовки с оптическим прицелом?

– Приходилось, сэр.

– Пойдем-ка, постреляем…


В оружейке ганнери-сержант взял крупнокалиберный «барретт»… В корпусе всему присваивали свое название, так вот эту винтовку называли SASR – Special Application Sniper Rifle. Всему миру она была известна как «Барретт М82 А1». Винтовка была производства аж девяносто четвертого года… армия и спецназ были вооружены куда более новыми моделями, в то время как корпус получал то, что оставалось от военного бюджета. Сейчас снабжение несколько улучшилось, после того как прекратили финансирование F-35.

Мишени уже были выставлены, чтобы имитировать условия стрельбы, – ганни пошел на простую хитрость, которую придумали снайперы ФБР для имитации движущихся целей. Он взял шарик с гелием и привязал его в радиоуправляемой машинке ценой в тридцать долларов. Такая установка с колеблющимся шариком позволяла имитировать движущуюся мишень намного реальнее, чем управляемое мишенное поле за несколько миллионов.

Козак заметил на соседнем стрельбище несколько знакомых парней из ФБР – в Квантико находилась академия ФБР, они обменялись приветственными кивками. Тем временем ганни загнал машинку на самый край поля.

– Знаком с этой штукой? – спросил он Козака, который выставлял на сошки тяжелую, внушительного вида винтовку.

– Немного стрелял из нее. Во время курса по городским боям. Я использовал «М110».

– Тоже неплохо. Готов?

– Вроде бы да, сэр.

– Тогда… начали!

Дистанция была ярдов триста… Несмотря на то что винтовка имела отличный прицел Leupold, он не сразу поймал шарик в прицел. Потом все же нашел яркое пятно, нащупал его прицелом, нажал спуск, излишне торопливо.

– Выше, левее! – крикнул сержант.

Черт… нет ничего хуже промаха. Руки начинают дергаться… их специально учили не поддаваться панике в ситуациях промаха или задержки, подсовывая бракованные патроны… но все равно промах никто не переносит спокойно.

Он повел винтовку вправо… ага… есть. В этот момент винтовку… нет, не винтовку, а эту чертову мишень шатнуло, он вынужден был отказаться от выстрела. Осознание того, что рядом стоит один из величайших стрелков корпуса, давило на него подобно чугунному грузу… но он взял себя в руки, промедлил еще несколько секунд и, дождавшись, пока мишень появится в прицеле, на перекрестье, выстрелил.

– Бинго!

Есть…

Несмотря на чудовищный калибр, отдача у этого монстра была как у винтовки калибра 7,62, не больше.

Магазин… затвор назад.

– Оружие чисто, сэр.

Ганни одобрительно кивнул:

– Неплохо.

– Я бы так не сказал, сэр.

– С учетом того, что это незнакомая тебе винтовка, а я пустил аппарат по ухабистой местности, более чем нормально. Но вернемся к сути проблемы. Что тебе показалось самым сложным при стрельбе?

Он прикинул… да.

– Удержать цель в прицеле.

– Верно. У стрельбы из винтовки с оптическим прицелом на короткие дистанции есть свои особенности. И одна из них – очень сложно удержать цель в прицеле. Вот представь себе – ты снайпер. У тебя нет надежной позиции, твоя позиция – это автомобиль. Хорошо, если они смонтировали что-то вроде стрелкового стола, но если нет – все, чем ты располагаешь, это, скорее всего, толстая веревка или трос поперек дверного отсека. У тебя нет совершенно времени на прицеливание.

– Верно, сэр, – сказал Козак, – они не могли там находиться долго. Я заметил, как открывается дверь, они открыли ее в последний момент, уже когда мы появились.

Ганни поморщился, он не любил, когда его перебивали.

– Допустим, у нас есть фургон. Нам нужен водитель, потом наблюдатель – он будет осуществлять наблюдение с места справа от водителя, и сам стрелок. Возможно, есть и кто-то четвертый – кто страхует стрелка. И именно он открыл дверь грузовичка – по крайней мере, я бы сделал именно так, не стал бы рисковать – стрелку надо сосредоточиться, ему не до дверей. Четверо. Все нервничают. Ваша машина – всего лишь одна в многочисленном потоке. Они не могут долго оставаться на одном месте – в любой момент может кто-то остановиться, спросить, что случилось и не нужна ли помощь. В любой момент может появиться полицейская машина – она уж точно заметит, что кто-то стоит на эстакаде, так? И вот они видят цель. Наводчик дает отсчет, второй номер стрелка открывает дверь. Стрелок за несколько секунд должен сориентироваться, найти вашу машину в прицеле, навестись на водителя и сделать выстрел. После чего он должен разобраться в быстро меняющейся обстановке и сделать еще несколько выстрелов. Возможно, под ответным огнем и ни разу не промахнуться. Верно?

Козак мрачно кивнул.

– Прямо Вильгельм Телль какой-то.

– Да уж. И это еще не все. Ты говорил, что ты выпрыгнул из машины?

– Да, сэр.

– Значит, наводчик должен был это отследить, оценить, дать команду, навести его, он должен был быстро изменить точку прицеливания, выстрелить, оценить результат и снова начать работать, уже по другим целям. Судя по тому, что он решил не продолжать с тобой, дисциплина огня у парня на уровне. Часто стрелок, если не попадает в цель, фиксируется на ней и начинает тратить на нее патроны, не обращая внимания на изменение обстановки и, возможно, новые угрозы. Иногда это правильно, но чаще всего – нет. Улавливаешь мои мысли?

– Я говорил, что это, скорее всего, профи, сэр.

– Немного не то. Как считаешь, с тем прицелом, что у тебя был, технически возможно повторить то, что эти парни сделали на мосту?

Козак подумал.

– Вряд ли, сэр, – с сомнением сказал он.

– На этой винтовке стоит Leupold с постоянным десятикратным увеличением. В то время, когда эта винтовка сошла с конвейера, не существовало технологий, позволяющих помирить прицел с переменной кратностью и винтовку пятидесятого калибра. Сейчас такие технологии есть, и «барретты» последнего выпуска на заводе комплектуются прицелами bausch&lomb кратностью от пяти и до двадцати пяти. Но разницы между пятикратным и десятикратным увеличением не так много. Поэтому мы тут имеем дело с чем-то другим…

– Сэр?

– Похоже на действия антипиратских групп. Здесь тренировались несколько групп морской пехоты, они отправлялись к побережью Сомали. Там частью стандартной тактики является вертолетный снайперский патруль, в их стандартное снаряжение входила винтовка пятидесятого калибра, она нужна им была для стрельбы по двигателям моторных лодок. Еще существует Береговая охрана – в снаряжение вертолетного патруля над Мексиканским заливом входит такая винтовка и BORTAC, спецназ пограничной службы. Они используют винтовки пятидесятого калибра с вертолетом для стрельбы по моторам машин, везущих контрабанду или пытающихся прорваться.

Козак усиленно черкал в блокноте. Дюбуа учил его – записывай все, что ты видишь и слышишь, все, что заметил, – никогда не знаешь, что может пригодиться. Это один из азов работы следователя.

– …в Афганистане в последней трети войны так же формировались спецгруппы – вертолетные патрули, в них входили два или даже три снайпера, одна винтовка обязательно была против «жестких» целей. Стрелками там были парни из спецгрупп ВВС, отвечавших за охрану полевых аэродромов и антидиверсионную деятельность. Я помню тренировавшихся здесь морпехов. Они снимали стандартный прицел и ставили обычный EOTECH. Потом EOTECH начали выпускать в специальной модификации для пулеметов пятидесятого калибра, усиленный и увеличенный в размерах, стали ставить и его. Некоторые и вовсе стреляли с открытого прицела. Понимаешь?

– Винтовка без оптики.

– Да. Дальность не слишком велика. Зато большое значение имеет поле зрения и возможность вести быстрый и относительно точный огонь. И при этом иметь удар пули пятидесятого калибра – на этой дистанции он сокрушительный.

Козак вспомнил, что осталось от его напарника. Парамедики не сразу вытащили его из машины, боялись, что тело разделится на две части. Удар пули буквально разорвал его пополам, разрушив позвоночник и большую часть ребер.

– То есть это парни с очень специфичным опытом.

– Вот именно. И более того, это не одиночка. Мы уже установили, что их было как минимум трое, – верно?

Верно.

Козак вспомнил ублюдков из ЦРУ. Еще со времен службы в морской пехоте он научился их бояться и ненавидеть, ради того чтобы прикрыть собственную задницу, эти ублюдки запросто могли слить находящуюся в поле группу. За то время, пока они общались с Дюбуа, он успел узнать о ЦРУ еще больше интересного.

Как минимум трое. Опытная и сыгранная группа.

С… и. Неужели эти гады из Лэнгли решились на зачистку агентов ФБР?

Еще лет пять назад он отверг бы эту версию. Но сейчас он понимал – в ЦРУ пришло немало людей с поля боя, оттуда, где жизнь человека не стоит совсем ничего. Немало таких и в ФБР. Могло быть и так.

Твари…

– Благодарю, сэр. Вы очень помогли.

– Эй, морпех.

Козак повернулся. Старый снайпер смотрел прямо на него.

– Не строй из себя героя. Судя по всему, что ты тут рассказал, ребята это крутые. Не попадайся к ним на прицел и не действуй в одиночку. Увидишь их – сразу вызывай отель Эхо[23]. Героев в этой войне не будет. Только выжившие.

– Да, сэр.

– Будь осторожен, морпех…


По дороге домой Козак думал об Украине.

Как это все могло быть связано с Украиной? Почему тот человек был из Украины и почему кто-то так сильно хотел его убить?

Про Украину Козак знал не многое, хотя его корни были там. Но в США жило уже четвертое поколение Козаков, и он ощущал себя стопроцентным американцем. Это была страна в Центральной Европе. У него была миссия в Украине, там он попал в лапы русским. Но в то же время он почти ничего не знал о самой стране. Он попробовал припомнить – постоянные митинги. Может, кто-то и считал, что это демократия, но они, морпехи, опасались любых скоплений людей. Серые обшарпанные дома, тяжелая советская и постсоветская архитектура, внушающая тревогу. Постоянные отключения света, плохие дороги. Много старых, родом из семидесятых годов прошлого века, машин. Красивые и готовые на все за недорого женщины. Общее ощущение хаоса и неустроенности…

В конце концов русские все же добрались до них.

Приехав домой, он зашел в интернет. Набрал «Ukraine war» – вывалились десятки тысяч ссылок, фото, видео – в Youtube был настоящий завал видео, казалось, что эта война снята вдоль и поперек. Обе стороны активно вели пропаганду, обе имели операторов, обе активно выкладывали отснятое в интернет и снабжали английскими субтитрами. По-видимому, обе стороны пытались завоевать расположение международного сообщества и получить хорошую прессу.

Ему же нужно было специфическое – видео про украинских снайперов. Он хотел понять, почему для убийства банального мигранта, незаконно въехавшего в страну, были привлечены такие силы. Какой в этом смысл? И что там делало ЦРУ в аэропорту? Это был их агент? Или нет?

Но на последний вопрос он сейчас не мог ответить, поэтому сконцентрировался на украинских снайперах.

Он узнал, что в Украине существует, оказывается, фирма Zbroyar, занимающаяся высокоточным снайперским оружием, но винтовок пятидесятого калибра на их сайте не было, и он не уверен, разрешены ли они в Украине к гражданскому обороту или нет. В США винтовка калибра до двадцати миллиметров считалась обычным гражданским оружием и разрешалась к обороту – больше двадцати было уже Destructive device, и там были свои сложности. Но тот же «барретт» он мог купить хоть завтра, как обычный гражданин, – если бы не одно «но» – он стоил с прицелом как неплохая подержанная машина. Но если есть деньги, нет проблем.

Интересно… если в Украине есть фирма, производящая высокоточное оружие, значит, есть покупатели, есть сообщество стрелков, гражданских и военных профессиональных снайперов, есть культура использования винтовки с оптическим прицелом. Конечно, не такая, как в США, но все же…

Итак, украинская война. Сторонами там были украинская армия и сепаратистские организации востока страны, поддерживаемые и снабжаемые Россией Путина. Он помнил сводки, которые они читали перед миссией на Украину, общий доклад об обстановке… Американские инструкторы тогда предельно жестко излагали то, что они видели: полный бардак со снабжением, с подготовкой на украинской стороне, коррупция сверху донизу, некомпетентность всей командной вертикали начиная от генерала и заканчивая лейтенантом, отсутствие профессионального сержантского состава, несогласованность действий различных силовых ведомств, наличие в зоне боевых действий никому не подконтрольных вооруженных формирований, в том числе неонацистских. Из плюсов отмечали только боевой дух некоторых подразделений да знание местности, но абсолютно все высказывали мнение, что в случае наступления российской армии Збройны силы Украины будут разгромлены еще в приграничных сражениях. Так оно, в общем, и получилось – посольство США из Киева эвакуировалось по экстренному варианту, в панике уничтожили весь архив станции ЦРУ на бумажных носителях, часть из него не была переведена в цифру и пропала, к русским попала большая часть документации украинского правительства, часть документации многочисленных некоммерческих организаций и фондов, занимающихся модерированием ситуации на Украине, совершенно секретная аппаратура прослушивания, пленные… черт, он сам побывал в плену. В плену он был недолго, его и его товарищей освободили, передали на линии разграничения в обмен на каких-то пленных, без лишнего шума и телекамер. Он видел русских солдат, русский врач лечил его от контузии, русские не проявляли к ним враждебности, узнав, что они американцы, а с одним из солдат он даже поменялся часами на память. Короче говоря, это было нечто глупое, никому не нужное и изначально провальное. Он не понимал, почему на Украине русские и почему на Украине они, американцы, но, в конце концов, у русских, наверное, больше прав там быть, ведь Украина граничит с ними, а не с США, верно?

Русские.

Ради любопытства он попытался набрать Russian sniper rifle, и перед ним появились десятки картинок с самыми разнообразными снайперскими винтовками, начиная от банальной «СВД» и заканчивая монстрами 338 и 408 калибров, пригодными для стрельбы на дистанции свыше мили. Похоже, что у русских существовало и производство высокоточного оружия, и его покупатели, и культура стрельбы из винтовки на дальние дистанции… значит, снайперами могли быть и русские, и сепаратисты или повстанцы. Скорее, даже они – просто потому, что у русских профессиональных снайперов наверняка больше.

Были у русских и винтовки пятидесятого калибра, как он понял, производились два вида, полуавтоматическая и с ручным затвором.

Просматривая очередное видео, он наткнулся на то, что его заинтересовало. Отмотав назад, он еще раз пересмотрел. Затем ввел в строку поисковика новый запрос.

Да. Все верно.


Нью-Йорк.

Федерал-Плаза, 26.

18 июня 2019 года


Отставной штаб-сержант Козак в настоящее время работал не в отделении ФБР в Нью-Йорке, а в созданном после терактов 9/11 специальном межведомственном подразделении, известном как АТЦ – антитеррористический центр. Основой этого центра были откомандированные сотрудники ФБР, затем шла нью-йоркская полиция, затем другие ведомства, в том числе Береговая охрана, таможня и военное ведомство. Кого в нем не было, так это ЦРУ. Тем не менее АТЦ имело трансграничную юрисдикцию, то есть его сотрудники имели право выезжать за границу, участвовать в допросах, а по особому распоряжению – и задержаниях подозреваемых в терроризме. На их счету уже было несколько предотвращенных терактов, о которых мир никогда не узнает. Конечно, львиная доля работы делалась внутри штатов, тем более что подозрительных хватало. В свое время навпускали афганских беженцев, Канада впустила толпу сомалийцев, пускали чеченцев. Да и… чего говорить, если в Венесуэле число мусульман уже составляло пять процентов населения и быстро росло, а в Мексике появились первые наркомафиозные организации, которые работают с афганским героином и исповедуют не извращенное католичество и не индейские культы, а агрессивный ислам…

Начальником центра на сегодняшний день был Питер Телл. Тоже отставной военный, участвовал в высадке на Гренаду, он умудрился поработать и в полиции Нью-Йорка, и в ФБР. Надо сказать, что полиция и ФБР тоже недолюбливали друг друга, первые считали вторых белоручками и способными своровать почти раскрытое дело, а вторые первых – алкоголиками, жирдяями и ни к чему не годными тупицами. Но Телл поработал и там, и там. И во многом именно это обстоятельство способствовало тому, что ему удавалось примирять между собой очень непростых людей, работающих в АТЦ, держать их на курсе и не допускать мордобоя.

Поднявшись на этаж, который занимала группа, Козак прошел процедуру идентификации и сразу направился в кабинет босса. Он знал, что тот в это время пьет кофе.

– Сэр.

Попасть в кабинет босса было непросто, но он знал, что сегодня попадет. Смерть напарника… дальше можно не объяснять.

– Габриэль…

– Да, сэр. Не надо ничего говорить.

– Верно.

– Лучшее, что мы можем сделать для памяти Француза, – это найти его убийц.

– Верно сказано, парень. Очень верно.

Босс насторожился, это было заметно. И понятно почему.

– Вчера я был в Куантико. Пострелял из винтовки.

– Встретился со старым снайпером – инструктором морской пехоты, настоящим асом своего дела. Он разложил все по полочкам в моих мозгах.

– Ты знаешь правила, верно.

– Да, сэр. Но я – снайпер. Причем армейский. В этом деле нужен кто-то, кто понимает в винтовках, в полете пуль и в тех, кто отправляет их в полет. Я имею в виду снайпера. Снайпера может поймать только снайпер.

– Правил это не отменяет. Ну, хорошо. Что ты нарыл?

– Я попробовал стрелять из винтовки пятидесятого калибра по движущимся целям, сэр. Кстати, экспертиза по пулям еще не пришла?

– Пришла. Результат нулевой, эта винтовка нигде еще не светилась. Но ты знаешь, сколько их, – они сейчас везде. Гражданские стрелки… армия, флот, ВВС, латиноамериканские наркомафиози, силы НАТО… их полно.

– Да, сэр. Что я выяснил – главная проблема при стрельбе из винтовки крупного калибра на небольшой дистанции по движущейся цели – это то, что цель постоянно уходит из поля зрения прицела. Шеф – это ганни Суини – сказал, что это могла быть винтовка с механическим прицелом либо с голографическим, EOTECH, обычной модели или специальной, для пятидесятого калибра. Он назвал мне несколько групп, которые тренировались с такими винтовками, – это спецназ экспедиционных сил морской пехоты, задействованных в охоте на пиратов, спецгруппы ВВС, занимавшиеся охотой с вертолетов в Афганистане, тактические группы пограничной охраны, Береговая охрана.

– Стоп, стоп. Дальше и слышать не хочу.

– Подождите, сэр. Я не думаю, что это были наши. Вот, посмотрите.

Козак выложил на стол фотографии.

– Видите?

Телл надел очки, он не любил их надевать и надевал, только когда надо было рассмотреть что-то.

– И что я должен видеть?

– Фотографии, сэр. Парни с винтовками.

– Неплохо. И что?

– Это необычные винтовки. И необычные парни. На винтовках нет оптических прицелов, видите?

– Возможно. И кто эти парни?

– Пророссийские сепаратисты, сэр. Видите, чем они вооружены? Вот, смотрите.

Козак выложил на стол еще один лист бумаги. На нем была изображена винтовка.

– Противотанковое ружье Симонова, сэр. Использовалось русскими во время Второй мировой войны. Заряжалось очень мощным патроном, в два раза мощнее, чем патрон Браунинга, использовалось для борьбы с танками, а также снайперами и отрядами НКВД[24] – наркомата безопасности. Оптический прицел на них не предусматривался вообще. Потом появились противотанковые гранатометы, и русские сняли их с вооружения, обложили смазкой и складировали… как вы думаете где?

– Не испытывай мое терпение.

– Украина, сэр! Восточная Украина. Они складировали их в старых, заброшенных шахтах. Потом, когда начался сепаратистский мятеж, сепаратисты достали их и начали использовать. Русские до сих пор используют этот боеприпас для пулеметов их боевых машин, у них на вооружении не один крупный калибр, как у нас, а два. И у вооруженных сил Украины – в их боевых машинах – стояли такие же пулеметы. Следовательно, сепаратисты могли постоянно пополнять запасы и использовать это оружие, понимаете?

– У них есть стрелки, которые обучены стрелять из крупнокалиберных винтовок без оптического прицела. И они ненавидят украинцев. Понимаете?

– Ты хочешь сказать, что стрелком был русский?

– Точнее, украинский русский, сэр. По-видимому, тот, кого мы подобрали в аэропорту, знал нечто такое, что было опасно для России. Они решили заткнуть ему рот любой ценой. Скорее всего, это была…

– Что ты намерен делать?

– Сэр, в этом деле не разобраться без командировки на Украину.

– Исключено.

– Сэр…

Телл снял очки и положил на стол.

– Это исключено. Полное дерьмо, в котором я не желаю испачкать даже носки своих туфель, понятно?

– Сэр, а как же Дюбуа? Они его застрелили и четверых парней из ГОЗ тоже.

– Этим делом будет заниматься нью-йоркское отделение. Не выходя за пределы США. При необходимости привлечем ЦРУ.

– А этот украинец?

– Этим тоже займется нью-йоркское отделение. Ничего личного. Никаких нарушений протокола.

Телл поднял телефонную трубку.

– Уйдешь в отпуск на три недели. Это приказ. И посети психолога. Еще не хватало ПТСД[25]


Однако уже вечером все поменялось. Козака вернули в нью-йоркское отделение и подписали командировку на Украину. За один день.


Грузия – Украина.

20 июня 2019 года


В Украину Козак летел под своим собственным именем. Это было правильно – украинцы с обостренным дружелюбием относились к тем из эмигрантов в США и Канаду, которые приезжали в страну. В этом было что-то от… поведения жены, вырвавшейся, наконец, из опостылевшего дома. Такое же отношение было ко всем иностранцам, за исключением русских. Иностранцы чаще всего смотрели на это с лицемерной улыбкой и глубоким презрением в душе…

В Днепропетровск можно было попасть через Вену, Баку, Лондон или Тбилиси, прямого сообщения у США с осколком некогда крупнейшей европейской страны не было. Козак выбрал путь через Тбилиси… Очень неоднозначный город, фактически форпост США в Закавказье со штатом американского посольства больше, чем в Берлине. Он уже бывал в Грузии, но не как агент ФБР, а еще как боец американского спецназа… Несколько месяцев жил там, работал как военный советник, помогал готовить грузинские силы спецназначения и контингент для отправки в Афганистан. От этой страны у него остались только самые хорошие воспоминания – горячие, но дружелюбные мужчины, еще более горячие и недорогие женщины, много отличного вина, намного лучше калифорнийской кислятины. И нет мусульман, хотя есть горы. Еще на подлете он набрал номер телефона, и первый же ответивший согласился встретиться с ним и посидеть в городе, переждать стыковку между рейсами. Ответившего звали Дато, он был ветераном Афганистана и офицером грузинского подразделения для горной войны, известного как батальон «Шавнабада».

Грузинский спецназовец встретил его на своем «Мерседесе» двадцатипятилетней давности. Несколько слов таможенному офицеру, и его выпустили в город, не поставив виз. Они помчались по направлению к Тбилиси… Первое, что бросалось в глаза по прибытии, было ультрасовременное стеклянное здание вокзала, сильно контрастировавшее с дешевыми машинами на дороге…

В город въезжать так и не стали. Остановились в каком-то придорожном кафе, грузинский офицер заказал немного вина и шашлык – жареное мясо на стальных шпагах… Если его жарить правильно, то оно сверху покрывается корочкой, а внутри очень нежное. Еда в Грузии, как и женщины, была великолепной. Но еще великолепнее была дружба.

Выслушав, куда собирается Козак, Дато только покачал головой.

– Что? – спросил американец.

– От Украины надо держаться подальше…

– Почему?

Грузин щелкнул пальцами… это была его привычка, когда ему что-то не нравилось.

– Ты не поймешь. Это наши дела.

– А ты расскажи. Я хочу понять…

Грузин поднял бокал, посмотрел на свет, потом отхлебнул немного, тут же запил водой.

– За рулем… – сказал он, – тебя еще отвозить, а полиция лютует. Тебе не понять, друг, что чувствует грузин, перед которым бокал вина, но пить он его не может. Это заведение держит мой дядя, он принес нам вина из наших личных погребов, а я не могу выпить. И ты тоже не пьешь.

Козак поднял свой бокал.

– За дружеские отношения…

Он знал, что грузины просто так не пьют, надо сказать что-то. Наука грузинского тоста иностранцу непостижима.

Вино было удивительно тонким и совсем не кислым.

– Отличное вино.

– Скажу, чтобы дали тебе в дорогу с собой. Думаю, ты еще не забыл наши традиции.

– Не забыл. Так почему мне не надо лететь в Украину?

Дато был мрачен как туча.

– Послушай, друг, я не хочу, чтобы об этом разговоре знали.

Американец сделал знак – рот на замке.

– Я воевал в Украине. Мои люди там воевали.

– Как контрактники? – не понял Козак.

– Нет. Нас направило правительство. Мы получили приказ, который должны были выполнить. Я потерял несколько человек там.

Вот так-так. Об этом известно не было. Грузинская армия принимала участие в войне на территории Украины?!

– …Я видел своими глазами тех людей, которые там воевали. Видел тех, кого мы должны были называть друзьями. Это звери, друг. Они врывались в города… они грабили, насиловали, расстреливали. Нет предела тем мерзостям, которые я там видел. Они воевали с русскими, как и мы, но с кем бы ты ни воевал, ты должен оставаться человеком. Я был в Афганистане и могу сравнивать. Те, кто там воевал – украинские националисты, бандеровцы, – они хуже талибов. Намного хуже.

– И наше правительство их поддерживало, – мрачно сказал Козак.

– Это не первая ошибка вашего правительства, друг. Мы живем вместе, бок о бок, многие сотни лет. Все знаем друг о друге. А вы не знаете ничего. Есть достойные враги. Русские пришли на мою землю с войной, но они не грабили, не насиловали, не расстреливали грузин, не издевались над мирными. Может быть, нам когда-нибудь удастся помириться… Если не мы, так наши дети, внуки помирятся. Но после того, что я видел в Украине… я не представляю, как после этого мириться. Если бы такое сделали с моим народом, как то, что они сделали с русскими… я бы взял кинжал и пошел их резать. По одному. Меня убили бы, конечно, но за кровь я бы взял кровью. И с процентами.

– Ты сам снайпер, верно?

– Да.

– Что скажешь о них? Там были снайперы?

Грузин задумался.

– Были, конечно. Но немного. Среди них мало хороших стрелков, и у них почти не было хороших винтовок, да. В основном использовали «СВД», очень старые. Потому что у них не было ничего другого.

– Ты сам какое оружие использовал?

– Тоже «СВД». Мы не должны были выделяться.

– Понятно. А снайперы на полтинниках у них были? Что-то можешь про них сказать?

– Ты имеешь в виду «барретт-фифти»?

– Что-то в этом роде.

Грузин снова с сожалением посмотрел на бокал.

– Кстати, были. Но не в украинской армии, в основном в ополчении. Ополченцы захватили старые оружейные склады, им досталось много оружия времен второй мировой. В том числе винтовки, которые использовали как противотанковые. Калибр четырнадцать и пять, он очень распространенный у нас, потому что под него предусмотрен пулемет БТР, бронированного транспортного средства. Легко достать патроны, а со снабжением сам знаешь, как бывает. Потом часть этих винтовок досталась украинским… гвардейцам, их использовали в некоторых местах, например, в битве за Донецкий аэропорт. С обеих сторон. Русские дали ополченцам свои новые винтовки, двенадцать и семь, а украинцы потом закупили… ваши «барретты». Да, таких винтовок было немало. Но сказать, что из них стреляли снайперы… скорее, это выделенные стрелки, которые должны были останавливать транспортные средства и пробивать стены домов и построек. На дальность они не стреляли.

– Останавливать транспортные средства?

– Да, друг. У украинцев не было защищенных машин, как в Афганистане, только старая бронетехника. «Барретт» может остановить БТР и даже БМП, если бить в борт. Я не говорю про машину, а украинцы, друг, часто использовали банковские микроавтобусы и даже обычные маршрутки. Такая винтовка вскрывала их как консервную банку.

– Банковские микроавтобусы?

– Ну, да. Другого-то не было.

– То есть… получается, у пророссийских сил были опытные стрелки, умеющие стрелять из крупнокалиберных винтовок по движущимся машинам.

– Конечно, были, – уверенно заявил Дато, – и немало.

– С какой дальности они стреляли?

– По-разному. Триста-четыреста метров обычно. На этих винтовках чаще всего не было прицелов, понимаешь?

Так и есть.

– Как это?

– У этих винтовок очень большая отдача, – начал объяснять грузин, – раньше они использовались против танков. Танков Германии, мы воевали с ними, когда был СССР. Там не нужна была дальность, там нужны были мощные бронебойные патроны, чтобы пробить танковую броню или повредить гусеницу танка. Потому на этих винтовках не было прицела и даже места, чтобы поставить прицел, не было. Понимаешь? Потом они начали приваривать кронштейн русского образца и ставить прицелы. Иногда малой кратности – три и пять, он разработан русскими еще семьдесят лет назад, но до сих пор выпускается, он такой прочный, что русские использовали его в пушках. И я слышал о снайперах, которые использовали белорусские двенадцатикратные прицелы в стальном корпусе, закупленные волонтерами из России. Вот это было довольно опасно…

– Ты сам видел эти винтовки?

– Да, ведь иногда они попадали к украинцам как трофеи. Украинцы использовали, по крайней мере, одну такую винтовку при защите Донецкого аэропорта и были очень довольны ею. Потому что, если идет легкая бронетехника, по ней надо стрелять из здания. Но если стрелять из «РПГ-7», ты сгоришь сам, потому что из помещения стрелять нельзя. А из та-кой винтовки можно. Да и боезапас ей доставлять проще.

– Ясно. А кого ты знаешь из украинских снайперов, которые пользовались этой винтовкой?

Грузин прищурился.

– Зачем ты спрашиваешь, друг? Почему тебя интересуют эти снайперы?

Козак понимал, что не должен был говорить это. Но решил сказать. Он знал, что у грузин принята культура открытости между друзьями, и если он будет лгать или скрывать что-то, будет только хуже.

– Мы задержали человека в аэропорту. Он оказался украинцем и сказал, что имеет какую-то важную информацию. Мы повезли его в штаб-квартиру на бронированной машине ФБР. Но по пути нас расстреляли с путепровода. Это был снайпер.

– С крупнокалиберной винтовкой?

– Да, двенадцать и семь. Примерно с двухсот пятидесяти ярдов по движущейся цели. Он стрелял в машину – стекло буквально вырвало пулей. Мой напарник погиб.

– Сожалею, – сказал грузин, – надо выпить в честь погибшего.

– А как же полиция?

– Плевать. Уважение к мертвым важнее.

Они разлили вино. Молча выпили.

– Теперь я пытаюсь понять, что произошло и кто за это ответственен. Понимаешь, почему мне нужны координаты украинских снайперов. Тех, кого ты знаешь и с кем ты работал. Кто, по-твоему, мог бы это сделать.

– Ты думаешь, что снайпером мог быть украинец?

– Я ничего не думаю, – сказал Козак, – я работаю в ФБР сейчас. У нас есть преступления и есть версии. Пока я должен проверить именно эту.

Грузин достал телефон, порылся в нем.

– Я не знаю, кто еще жив… кто-то погиб во время наступления русских, кто-то сбежал. Вот, записывай. Охрименко Юрий…


Из Тбилиси в Днепропетровск летал старенький аэробус. Когда они заходили на посадку в аэропорту, Козаку показалось, что он вот-вот грохнется… неприятное такое чувство, и непонятно, почему оно появилось. Но он подавил его в себе…

Аэропорт Днепропетровска был небольшим, он и близко не был сопоставим с такими монстрами, как JFK или Хитроу. Скорее это был аэропорт небольшого, на сто с чем-то тысяч, городка, который внезапно стал чем-то большим, чем он был на самом деле. Движение было очень интенсивным, самолеты взлетали, садились, снова взлетали. Едва выйдя на трап, Козак заметил знакомый высокий хвостовой плавник. «С-130»…

Трап передвигался на пикапе «Форд» сорокалетней давности, а вместо аэропортового автобуса был полуприцеп для пассажиров, который был прицеплен к обычному грузовику. Здание аэровокзала было небольшим и явно не рассчитанным на большое количество пассажиров, ожидающих стыковочного рейса.

Едва они зашли, он увидел молодого парня, который ожидал его с большой табличкой «КОЗАК». На руке у него была желто-синяя повязка, которая означала и синдром Дауна, и флаг Украины[26].

Козак подошел к нему.

– Габриэль Козак.

– Отлично, – обрадовался парень, – это все ваши вещи?

Он говорил по-английски с каким-то странным, тягучим акцентом.

– Да.

– Отлично. – Он протянул Козаку точно такую же повязку. – Повяжите это на руку, пожалуйста.

– Зачем?

– Это солидарность с народом Украины. Поможет пройти таможню быстрее.

Козак решил, что вреда от этого не будет, хотя в правилах поведения агента ФБР был пункт о полной аполитичности и нежелательности высказывания солидарности с кем-либо или чем-либо во время работы.

– Отлично. Идем.

Они пошли к таможенному терминалу. От Козака не укрылось то, как смотрели на них пассажиры, когда они шли к зеленому коридору. Вообще, еще в самолете, где было немало украинцев, он заметил, что люди устали и сильно озлоблены.

Таможенник посмотрел на паспорт Козака.

– Украинец? – спросил он по-русски.

– Да, – ответил по-русски же парень, – украинская диаспора, США.

Таможенник обрадовался, протянул руку. Козак вежливо пожал ее. На вещи даже не смотрели, можно было гранатомет пронести.

Они вышли из здания, перед ним было полно машин такси, и все сильно походило на Балканы. Со своим, конечно, колоритом – весь фасад в сине-желтом, на некоторых машинах тоже ленточки…

Парень подвел его к старой машине какой-то европейской марки. В США знали «Мерседес», «БМВ» и «Фольксваген» – и все.

– Как ваше имя? – спросил Козак, устраиваясь впереди.

– Валдис. Я из Литвы, работаю в посольстве. Еще год, и у меня будет грин-кард, понимаете?[27]

– Понимаю, – кивнул Козак, – а в Штатах чем планируете заняться?

– Работать! Я хорошо компьютер знаю. У вас там можно миллионером стать, а у нас совсем работы нет.

Козак припомнил недавно виденную им очередь к церковной столовой за миской бесплатного супа – в числе стоявших были и внешне благополучные… пока благополучные люди, потерявшие работу во время кризиса. Они тоже хорошо знали компьютер. Но немало из тех, кто хорошо знает компьютер, сейчас рады найти работу уборщика. Но он ничего не сказал парню… в конце концов, кто-то же должен работать в посольстве, верно?


Днепропетровск его впечатлил.

Он сам вырос около воды. В детстве он часто бывал в Сан-Франциско у бабки с дедом, играл в порту с местными ребятами, зайцем катался на ходивших по заливу паромах. На Восточном побережье вода также была рядом, у отца было что-то вроде мании стать стопроцентным американцем, и потому у них была лодка, они выходили рыбачить, хотя отец был совсем не азартным человеком и рыбачить не любил, а пойманную рыбу отдавал бездомным или в одно из припортовых заведений, не требуя платы. Тут не было океана, не было моря, но была река. Огромная река. Как только они выехали на мост, он понял, насколько она огромна и мощна… возможно, это была одна из крупнейших рек в мире…

– Как называется река?

– Это Днепр. Украинцы считают, что она самая крупная в Европе, а русские говорят, что Волга.

– А на самом деле?

Литовец пожал плечами.

– А что, есть разница?

– Да, в общем-то, нет. Совсем никакой.


Временное представительство США в Украине располагалась недалеко от набережной, на улице Героев Украины, в пятиэтажном здании, совершенно не приспособленном для таких целей. Морские пехотинцы в попытке создать хоть какой-то периметр безопасности отгородили часть улицы и создали тем самым постоянную пробку. Машины двигались медленно, и любая могла взорваться прямо сейчас и отправить на тот свет десятка два человек, вся вина которых была лишь в том, что они находились не в том месте и не в то время. Охранники наблюдали за улицей, держа пальцы на спусковых крючках.

Очередная горячая точка.

Бетонные блоки. Бронированная машина…

– Кто эти охранники? – заинтересовался Козак.

– Местные парни.

– То есть? – не понял Козак. Стандарт безопасности требовал, чтобы посольство охраняла американская компания.

– Местные парни. Что-то вроде местных вооруженных сил. Частных.

– И они охраняют посольство?

– Да. Американские охранники тоже есть, но они внутри.

Козак воздержался от следующих вопросов – в конце концов, парня просто послали его встретить, и он мог многое не знать.

– Ясно.


В посольствах США функции представителя ФБР в стране исполняет юридический представитель посольства, он не скрывается, потому что не должен заниматься тайной деятельностью и нарушать законы страны пребывания. В Украине функции юридического представителя исполнял Глен Кудроу – высокий, белокурый, с располагающей улыбкой – типичный американец. Именно поэтому для подпольной работы он никак не годился.

Козака он принял радушно. Выставил чай, пояснив, что нормального кофе здесь днем с огнем не сыщешь, а чай здесь очень хороший, есть даже китайские дорогие сорта. Русские любят чай…

Фотографию, точнее фоторобот, выложенный на стол, опознал сразу.

– Тищенко, Борис Макарович. Известный здесь человек.

Козак не ожидал такого.

– Кто он?

– Бизнесмен, местный политик, депутат Рады – это их конгресс. Представитель партии «Свобода» в регионе.

– Что такое «Свобода»?

– Неонацисты.

– Расскажите мне про него, – потребовал Козак. – Прежде всего, где он?

– Где-то за границей. На Кипре, может быть.

Козак не ожидал и этого.

– А как с ним связаться?

– Не знаю, – пожал плечами Кудроу, – можно попробовать через офис. Что-то случилось?

– Да, кое-что. Можем связаться?

Юридический советник достал телефон, начал искать в памяти.

– Ага, вот…

Пока Кудроу разговаривал по телефону, Козак напряженно думал. Получается, что здесь его не ищут? Но как так может быть – человек пропал на несколько дней. И не обычный человек – политик. И никто не задается вопросом, где он.

– Вот и все. – Кудроу отключил телефон. – Он на Кипре.

– Откуда вы знаете?

– Сказали в местном офисе «Свободы». Его не будет еще несколько дней. Что-то произошло?

– Что это за человек? – снова ушел от ответа Козак. – Кто он? Чем занимается?

Кудроу устало улыбнулся.

– Вам известен смысл слова «олигарх»?

– Да.

– Тищенко был олигархом. Не самым крупным, даже не входившим в сотню. Но олигархом. Видите ли, здесь практически любой бизнесмен, начиная с определенного уровня, должен либо быть олигархом, либо он потеряет свой бизнес и скорее всего свою жизнь. Здесь нет защищающего тебя права, нет судов, нет нормальной полиции – здесь либо ты хищник, либо ты жертва. Если ты жертва, тебя рано или поздно съедят.

– И Тищенко был хищником.

– Да. Позвольте спросить, вы бывали ранее в Украине?

– Да, но очень недолго. Пару лет назад.

– В две тысячи четырнадцатом произошло то, что здесь называют Майдан, то есть народное восстание на площади. Тищенко был одним из тех, кто поддерживал Майдан здесь, в Днепропетровске, он выделял деньги, организовывал отправку добровольцев, но при этом, в отличие от других членов нынешней властной команды, он предпочитал держаться в тени. Когда Майдан победил, те бизнесмены, которые поддерживали его, получили все, здесь они прямо взяли власть в свои руки. Глава этой бизнес-группы стал губернатором, остальные получили посты в его администрации. Тищенко стал всего лишь советником губернатора области – штата по-нашему. В благодарность ему разрешили отнять имущество у нескольких бизнесменов, которые не поддержали Майдан.

– И что же произошло дальше?

Кудроу улыбнулся.

– Неизбежное. То, что и должно было произойти. В стране, в которой не гарантированы права собственности, в которой собственность можно отнять просто за то, что ты поддержал не ту политическую силу, бизнесом никто заниматься не хочет. Сначала они отняли собственность у бизнесменов, ставших неугодными. Потом начали отнимать друг у друга, потому что отнимать было больше не у кого. Тищенко оказался слабым звеном.

– Откуда вы это знаете?

– Не первый год работаю, еще в Киеве. У местных хищников существуют определенные правила игры. Что-то вроде кодекса поведения… правил в бейсболе с жестами, обозначающими стандартные ситуации. Тищенко покинул страну и уехал на Кипр в то время, когда на его имущество и на его фирмы идет атака. Это сигнал «сдаюсь». У всех местных хищников есть запасы на черный день… счета в заграничных банках, пара вилл в местах, которые получше, чем это, квартира в Лондоне или в Майами. Если на тебя идет атака, а ты отказываешься от борьбы и выезжаешь за границу, это значит, что ты сдаешься, и тебе оставляют все, что у тебя есть за границей. Но отнимают все, что есть в Украине. Стандартная ситуация. На Тищенко идет атака, Тищенко уехал за границу. Вуаля.

Козак помотал головой, пытаясь усвоить.

– Как же они живут?

– Так и живут. Одним днем. Ни один американский бизнесмен так действовать бы не стал, но… у них нет понятия IPO[28], они не пытаются собрать деньги на бирже, не защищают права миноритарных акционеров и всю прибыль выводят за границу. Твоим считается только то, что удалось укрыть и вывести. Это странно, но они привыкли. В сущности здесь не такие плохие люди живут. Есть места, где еще хуже.

– Кабул?

Кудроу улыбнулся, давая понять, что оценил шутку.

– Хотя бы. Здесь добрые люди. Немало умных, мотивированных. Молодых. Значительную часть времени наше представительство выдает визы. В том числе на бизнес-эмиграцию. Много студенческих виз. Я не удивлюсь, если те, кто отправляется в Штаты, добьются там большого успеха, – они не арабы, они знают, что такое успех. Думаю, лет пять здесь протянут еще. А потом надо будет что-то делать.

– Хорошо, – сказал Козак, – допустим. У Тищенко есть семья?

– Можно посмотреть по базам. Если она и есть, то давно за границей. Здесь никто не держит свои семьи, это возможный инструмент давления. Что все-таки произошло?

Вместо ответа Козак выложил фотографию. Кудроу посмотрел, скривился.

– Боже…

Фотография действительно была страшной.

– Да, пятидесятый калибр – против него даже ангел-хранитель бессилен.

– Где… где это произошло?

– Нью-Йорк. Джи Эф Кей. Вместе с ним погибло пять агентов ФБР, в их числе мой напарник…

Козак наклонился вперед.

– Тищенко был нашим агентом?

– Что… нет.

– Он приходил в посольство? Вы видели его здесь?

– Конечно, нет!

– Почему конечно?

– Никто из олигархов лично не придет в посольство. Посылают адвоката… Боже мой. Как он оказался в Джи Эф Кей?

– Хороший вопрос. Он прилетел туда рейсом из Лондона. А в Лондон попал из Праги. Вы что-то знаете про Прагу?

– Хороший, тихий город, недорогой. Есть программа бизнес-миграции с европейским видом на жительство. Туда чаще всего эмигрируют русские, украинцы едут в Прибалтику или Канаду.

– Что могло связывать Тищенко с Прагой?

– Понятия не имею. Эй… вы меня допрашиваете?

Козак откинулся на спинку стула, принял рас-слабленную позу взамен агрессивной. Этому тоже учил Дюбуа – раскачивать ситуацию, менять тон разговора – от допроса до дружеской беседы и обратно.

– Расслабьтесь, коллега. Конечно же, нет. Просто погиб мой напарник, он полтора десятка лет отдал ФБР.

– Сочувствую.

– Пять человек. Таких потерь не было даже в Майами[29]. Снайпер с пятидесятым калибром на территории США. Согласитесь…

– Да.

– Кстати, про пятидесятый калибр. Вы понимаете, что это такое?

– Ну… в общем, видел в новостях… в интернете.

Не служил…

– Эта штука может пробить машину насквозь и убить вас за ней, даже если вы в бронежилете. Страшное дело. Здесь есть такое? Есть киллеры с таким почерком?

– Здесь есть киллеры с любым почерком, – вздохнул Кудроу, – полно парней, которые в восемнадцать лет, а то и младше, отправились убивать и так и не вернулись с этой войны. С севера, с востока – русские. Здесь это как красная тряпка для быка. Работы нет, а оружие есть у всех. Постоянные политические и бизнес-разборки – здесь убивают с девяносто первого, со дня обретения этой страной независимости. Большая часть бизнесменов, сделавших состояние в девяностые, убиты. В нулевые – убиты. В десятые – убиты. В центре города нет ни одного крупного объекта собственности, хотя бы одного владельца которого не убили. Так что да – тут есть киллеры и с таким, и с любым другим почерком.

– Нелегко придется.

– О чем вы?

– Расследование. Я хочу понять, почему Тищенко прибыл в Соединенные Штаты нелегально. За что его убили.

Кудроу кивнул, но по его лицу было понятно, что расследование он не одобряет.

– Можете приступать. Но вряд ли из этого что-то получится. Здесь люди привыкли молчать. Это продлевает жизнь.

– Два вопроса. Первый – мне нужно найти человека по имени Охрименко Юрий. Предположительно живет здесь.

Кудроу записал.

– Поищем.

– Второй вопрос – я могу получить здесь оружие?

Кудроу выпучил глаза:

– И думать забудьте! Нет!

– Странно. В Кабуле с этим не было проблем.

– Это не Кабул. Здесь не нужны никакие неприятности. Никакого оружия, у меня у самого его нет.

– Ясно. Еще один вопрос – где можно поселиться? Только не в «безопасном доме».

Кудроу снова взялся за телефон…


Выйдя из здания, Козак осмотрелся. Решил действовать напрямую.

Подошел к одному из охранников, прогуливающихся у бетонного заграждения. Тот настороженно посмотрел на него.

– Добрый день, – сказал Козак, – сигарету?

Охранник посмотрел на сигарету. Поверх нее была двадцатидолларовая бумажка.

Сигарета исчезла в кармане.

– Чо надо?

Обычная смесь агрессивности и неуверенности… мясо, которое он видел многократно и в Кабуле, и в Багдаде.

– Хочу купить.

– Что купить?

Козак сделал характерный жест указательным пальцем.

Охранник торопливо, как мышь, осмотрелся.

– Деньги есть?

Вместо ответа Козак достал пачку долларов, не толстую и не тонкую. Наученный горьким опытом, он никогда больше не держал свои деньги в одном кармане в одной пачке – у него было несколько пачек разной толщины, и каждая в своем месте. В таких местах только дурак будет светить пачкой денег.

– Подожди…

Охранник отбежал к бронированной машине, потом вернулся.

– Пошли.

В машине, видимо, сидел старший, он посмотрел на него с той смесью неуверенности и агрессивности, по которой Дюбуа учил его определять людей с нечистыми помыслами.

– Деньги…

– Сначала покажи.

Старший достал из кармана пистолет. Это был «макаров»… русский пистолет, под патрон немного слабее парабеллумовской девятки и всего восемь патронов в магазине, он устарел лет пятьдесят назад. Но это был прочный и надежный пистолет, стояв-ший на вооружении армии, а русские что попало не примут.

– Ничего другого нет? «Глок», «берретта»?

– Ничего нет. Тысяча – берешь?

По меркам американского оружейного рынка переплата вдвое, даже если предположить, что «макаров» новый. Но деваться некуда.

– Запасной магазин? Патроны?

– Ничего нет. Берешь?

Черт. С обслуживанием клиентов тут была явная напряженка. Но он и не в магазин пришел. И потому отсчитал десять бумажек по сто, потом одиннадцатую и показал на пистолет на поясе главного.

– У тебя такой же. Достань патроны.

Старший охраны посмотрел на бумажку, и… жадность пересилила.

Патроны Козак ссыпал в карман. Скорее всего, с этого момента по законам Украины он преступник.

Но ему нужно было кое-что еще.

Он достал из кармана старый смартфон. Охранники дернулись, посмотрели на него с подозрением.

– Ты чо?

Он вызвал фотографии, нашел нужные.

– Смотри…

Охранник посмотрел на фотографии в телефоне, потом на Козака.

– Ты чо, в АТО воевал?

– Да.

Фотографии были сняты на стрельбище «Альфы» под Киевом примерно за две недели до его падения. Они давали уроки местным безопасникам.

– Друга одного ищу. С тех самых пор. Говорят, здесь живет. Может, пустит на постой.

С этими словами Козак достал еще сто долларов.

– Охрименко Юрий. Воевал в Донецком аэропорту. Говорят, здесь живет.

Старший охраны облизнул губы.

– Поищем.

Козак записал на стодолларовой банкноте номер своей мобилы. Аккуратно разорвал ее пополам.

– Остальное – когда найдешь.


Днепропетровск.

20 июня 2019 года


Кажется, начало двигаться…

Бизнес подобен маховику. Сначала ты выводишь его из состояния покоя, преодолеть которое бывает сложнее всего. Ты арендуешь помещения, выстраиваешь ассортиментную линейку, определяешься по ценам, заключаешь договора с водителями, нанимаешь людей, презентуешь себя клиентам. Скорее всего, у каждого клиента уже есть поставщик, и перебить его бывает сложной задачей, хотя в Украине, как я уже понял, это сделать намного проще, чем в России, потому что люди живут одним днем и на долгосрочное сотрудничество не ориентируются – им нужна цена здесь и сейчас. Потом начинаются первые продажи, но если ты не хочешь, чтобы они стали последними, надо вкладываться и вкладываться. И лишь через какое-то время ты начинаешь замечать, что дело идет как бы само собой. Появляются новые клиенты, растут графики. Дело пошло…

До этого, конечно, далеко. Но сегодня мы отгрузили на семьдесят процентов больше, чем в среднем по прошлой неделе. Сыграло роль то, что договорились о поставках в одну сеть, какую – говорить не буду. Торговая сеть – это всегда хорошо, это постоянный спрос, пусть даже приходится платить откат категорийному менеджеру.

Был вечер. Я засел в своей комнатушке с растворимым кофе, гроссбухом, ноутом и калькулятором. И папкой с договорами. Пытаюсь подбить промежуточные итоги…

Конечно, в минусах пока, но тенденция обнадеживает. Если сегодняшний уровень продаж закрепится, я смогу, по крайней мере, не вываливаться в минус по итогам месяца. И платить людям зарплату.

А если расширим ассортимент и подцепим еще хотя бы одну сеть, вот тут вот и пойдет навар. Или выхлоп, как обычно говорят.

Посмотрел на телефон… Хохол пока не звонил. Я тоже не дергался – только идиот, прибыв в чужой город, начинает проявлять буйную активность. На самом деле надо закинуть удочку и иметь терпение ждать…

Да, что-то получается. Интересно, что в Киеве делается…

Вышел из своей каморки, я ее устроил просто обставившись с трех сторон шкафами. Катерина сидела за своим местом, закусив губу.

– Идите домой… – сказал я, – темно уже…

– Валерий Иванович, отчет надо закончить…

– Разве не раз в квартал?

– По ПДВ раз в месяц[30].

– Завтра закончите. Работу надо делать в рабочее время…

Она пожала плечами, выключила компьютер, начала одеваться. Видимо, не замечала того, как я на нее смотрю. Взяла сумочку.

– До видзення.

– До завтра, – сказала она по-русски.

– Одна ходить не боитесь по ночам?

Она пожала плечами:

– Такси вызову. Все равно провожать-то некому.

И, прежде чем тема начала развиваться, она открыла дверь и ступила на лестницу…

То, что она подставная, это я точно знаю. Или, как сейчас обычно говорят, стопудово. Вопрос в том, от кого она. Украина сейчас – как раньше Западный Берлин или еще раньше Польша. До разделов. До нее всем есть дело и все здесь есть.

Все – разведки, посольства, фонды, просто гражданские активисты, ищущие приключений на свою пятую точку и искренне уверенные, что не главы государств, чей мыслительный процесс подкреплен аналитическими записками институтов и оперативными разработками спецслужб, а вот они-то уж точно знают, как правильно. Как надо.

В размышлениях своих я не заметил… хотя как тут заметить – когда кто-то перелез через забор. Услышал только, как звякнуло внизу… а потом еще раз.

И потянуло дымом…

Попытался выглянуть… и едва не попал. Под молотки. Только убраться успел, молотком ударило по стеклу, совсем рядом с головой хрустнуло. На пластике появились дырки, похожие на морозные узоры, какие любит рисовать на окне декабрь.

Я сел на пол… пистолет был при мне, но геройствовать мне не время. За батарею – при обстреле безопасные места это за батареей и в ванной, это мы уже прохавали. Набрал номер Хохла, тот ответил сразу:

– Алло.

– Валера это. Кабан.

– Ага.

– Подожгли меня.

– Ты где?

– В офисе. Бросили пару бутылок, потом из автомата.

– Цел?

– Да. Ща едем.

– Пожарку захвати.

– Не вопрос…

Думаете, я соваться на улицу буду? Ага, с одним пистолетом. Ищите дураков…

Издалека донесся вой сирены…


Хохол прибыл вместе с пожарными…

Обгорели несильно – внутрь холодильной камеры огонь не проник. Две бутылки разбились об стену и подожгли лежащую под ней стопу европоддонов, отчего и огонь сильный пошел. В общем, поджог так себе. Не трахнули, а за ж… подержались, так можно сказать. Пожарные залили все водой, я дал им пять тысяч рублей, чтобы следующий раз скорее приезжали. Не подмажешь – не поедешь, на Украине взятки берут все и всегда.

Хохол мрачно ходил взад-вперед, когда я подошел к нему, заявил:

– Сулимо, с…а. Ничо, еще возьмем его за вымя.

– Наверх поднимись. Глянь.

– Пошли.

Наверху Хохол пощупал стекло с дырами от пуль.

– Пять сорок пять или пять и пятьдесят шесть.

– Точно. И с глушителем.

– Ну, тут они у всех[31].

– И на поджог с ними ходят?

– Ну… это да. Хотя отморозков хватает. Разберемся.

– Только давай. Пока меня тут вглухую не приземлили.

– Давай выйдем.

Спустились вниз. Вышли. Под ногами омерзительно хлюпала вода, и не менее омерзительно пахло горелой краской и утеплителем.

– Тобой уже интересуются.

– Кто?

– Пока местные. Вроде как владельцы сетей, но ты знаешь, кто они на самом деле.

Да уж. Знаю. В разваливающемся, но сохраняющем какую-то цивильность государстве есть не так много возможностей для вложений средств, но торговые сети – это верняк. Особенно продовольственные. Какая бы ситуация ни была, люди не перестанут есть, не перестанут покупать продукты. А если ты объединяешь магазины в торговую сеть, то у тебя есть возможность давить по ценам на поставщиков…

– Вижу, как интересуются.

– Разберемся.

Пожарные сматывали шланги, один из них подошел к нам.

– Потушили… – сказал он, как будто мы и сами этого не видели. – Хорошо пролили, не загорит. Надо будет только фасад поменять.

Я понял намек, достал бумажник…


Когда поднялся наверх забрать вещи – остановился… Что-то не давало покоя. Что-то забыл? Потом понял, что именно. Достал швейцарский нож с инструментами, прошелся, глядя на потолок. Ага, здесь. Подставил стул и начал ковыряться в потолочном утеплителе.

Есть!

На ладони у меня лежала пуля. Почти целая – она пробила стекло, потеряв большую часть энергии, но в основном сохранив форму, потом потолок и застряла в утеплителе. Точно – пять и пятьдесят шесть.

Зазвонил телефон, неожиданно. Я достал из кармана…

– Алло.

– Ты там долго еще? – раздался голос Хохла.

– Иду…


Ночь прошла спокойно… если не считать того, что я был один. Но сейчас мне надо было просто поспать.


Утром приехал представитель арендодателя. То есть владельца здания…

Если честно… вот то, что говорят: Украина и Россия братские народы, почти одинаковые… фигня все это. Фи-гня. Отвечаю. Возможно, когда-то мы были одинаковые, но сейчас мы совершенно разные.

В России, как и в большинстве крупных и развитых государств мира, и государство, и общество – «мужское». Это значит: пацан сказал – пацан сделал. Интересы намного важнее, чем отношения, логика важнее чувств, а данное слово надо выполнять, даже если тебе это не выгодно. Украина – это типичная женщина, здесь общество женское, и даже многие мужчины ведут себя как женщины, сами того не осознавая. Это значит, что данное слово ничего не значит, и даже конкретные договоренности приходится подкреплять силой. Взять хотя бы бывшего губернатора местного, одного из крупнейших олигархов Украины и его знаменитую на всю Украину фразу: долги отдают только слабаки. В России так жить нельзя, в России – замочат. Или, по крайней мере, перестанут иметь с тобой какие-либо дела, а долги продадут… да тем же чеченским коллекторам. Раз кинул, два – потом попал. А тут можно. Более того, тут можно так жить годами и не просто жить – процветать. До сих пор вспоминают разговор сего почтенного мужа с не менее почтенным мужем, но волею обстоятельств сбежавшим в Россию. Беня, ты мне семьдесят лямов должен. Сережа, а если посмотреть на это с другой стороны, может, это ты мне семьдесят лямов должен? В России после таких слов начинается разборка – в суде или за его пределами. Тут ничего, прокатило и прокатывает.

Вместо логики здесь чувства и символы. В Евросоюз хотят… потому что хотят, это похоже на поведение женщины, увидевшей в магазине красивое платье или красивые туфли, она не думает, а если не дать ей того, что она хочет, устроит скандал и будет еще неделями пилить. И Ленинопад был, памятники Ленину валили, в России это воспринимается как свидетельство одичания: памятник-то кому нужен, он же памятник. А тут памятник – не просто памятник. Поэтому многие украинцы, кстати, недоумевают, почему мы не восстанавливаем памятники, а мы недоумеваем, а зачем их восстанавливать?

Мы так и не поняли, что Украина – типичная женщина. Истеричная, нуждающаяся во внимании, с комплексами. И поведение Украины последнего времени – это поведение женщины, которую бросил муж и которая к этому была совершенно не готова. И начала мстить типично по-женски, рвать фотографии и стричь ножницами оставшиеся в шкафу мужские рубашки. И все это было бы даже мило, если бы не тысячи трупов на Донбассе, если бы не сожженные города и запытанные до смерти люди в подвалах местной чрезвычайки. В конце концов, мы сделали то, что должен был сделать настоящий мужик в такой ситуации, – взяли загулявшую супругу за шкирку, отволокли домой, накормили и заставили выполнять супружеские обязанности… да с фантазией. Вот только чувства… вряд ли остались. И это заметно.

Отвлекаюсь.

Короче говоря, представитель арендодателя осмотрел все это, поохал, поахал и заявил, что придется все это восстанавливать. Мне. Я, слегка офигев, показал пункт договора, где говорилось совершенно обратное – я не первый день все-таки на опасной территории работаю и знаю, что к чему и что почем. В ответ представитель арендодателя начал откровенно «съезжать с темы», выдвигая очень убедительные аргументы типа «подожгли же вас, а мы должны страдать?» и «это стандартная деловая практика». Но раз стандартная деловая практика, зачем такой договор подписываешь, мудило? В конечном итоге на меня смотрела вся страна, можно сказать, и я дожимал до конца. Закончили на том, что я пообещал ему лично в руки и налом пятьсот долларов, если все будет отремонтировано в течение недели начиная с этого дня. Достал пятьсот долларов, порвал их и половинки вручил представителю арендодателя, после чего отправил восвояси. На том и порешили – на Украине вообще многое решается именно так.

За всем за этим наблюдала часть моего персонала, и я должен был показать, что их босс при необходимости решит любую проблему. Что я и сделал, заслужив уважение и доверие… Оно именно так и заслуживается. Зашел в офис, заткнул дыру в окне, прикрикнул, мол, что уши рассвинячили, после чего начали оперативку. Благо свет не вырубило и бухгалтерская программа работала, позволяя видеть продажи и остатки.

Так мы отработали день, я съездил в магазин и купил что-то вроде самоклеющейся пленки и решил проблему с дырой в окне почти что полностью. А вечером зазвонил телефон, когда я уже собирался уходить и проверял, на месте ли пистолет.

Узнал голос деда Николы.

– Ты нужен. Срочно.


На связь я вышел через Скайп, купив чистый стартовый комплект и подержанный смартфон, наверное, ворованный. И то и другое я буду использовать только один раз.

– Что произошло? – не тратя зря время, спросил я.

– Та пуля, которую ты передал на экспертизу? Откуда она?

Пуля…

Пулю я передал на экспертизу через Хохла. Ту самую, которую из потолка выковырял. Дело в том, что большинство оперативников разведки не имеют чисто полицейского опыта и понятия не имеют, что такое следствие по делу. Я такой опыт имел, потому что юридическое образование получал именно в школе милиции. И потому я пулю выковырял и переслал на экспертизу как улику.

– Ночью было нападение на мой офис, – сказал я, – бросили пару бутылок, когда я попытался посмотреть, что на улице, обстреляли. Одна из пуль ушла в потолок, застряла в утеплителе. Я ее выковырял.

– Неплохо сохранилась.

– Неплохо, – сказал Матвеичев, – экспертиза установила идентичность этой пули с теми, которые использовались одним из майдановских снайперов во время известных тебе событий. Тождественность полная.

Вот так-так…

События 20 февраля 2014 года – одна из наиболее темных и страшных страниц в современной истории бывшей Украины. По сути, именно с них началось захлестнувшее страну насилие, и именно они легализовали применение насилия к другим людям. Мол, раз этим можно, то нам, патриотам, тем более…

Когда мы зашли в Киев, была организована специальная оперативно-следственная группа для расследования этих событий, в нее, помимо русских, вошли несколько честных украинских следователей и прокуроров, тех самых, которые вопреки оказывавшемуся на них давлению сумели скрыть часть улик и материалов по делу от уничтожения. Было проведено несколько баллистических экспертиз, одна из них показала, что одной из точек работы снайперов была гостиница «Украина», причем позиция снайперов там была не одна – их было две с разных сторон гостиницы. Одна – в сторону Жовтневого Палаца и другая – в сторону Нацбанка. Сама гостиница к тому моменту полностью контролировалась самообороной Майдана и Правым сектором, что почти снимало с властей обвинения в стрельбе по собственным гражданам.

Удалось установить, что спецгруппы, занимавшие позиции в районе правительственных зданий, получили приказ открывать огонь утром этого дня, но только в случае, если майдановцы пойдут на штурм. Удалось установить, что специально выделенные сотрудники «Беркута» действительно открывали огонь, но целились или по ногам, или в землю рядом с майданящими – в землю, потому что от асфальта был бы рикошет. Удалось установить, что было две волны жертв – первая утром, примерно до одиннадцати по местному, – тринадцать погибших, более шестидесяти раненых. Вторая волна началась примерно полдвенадцатого по местному времени. Стрельба продолжалась как минимум до семнадцати тридцати – именно на этот момент зафиксирован последний вызов «Скорой» и на эту волну приходится более шестидесяти только убитых. Удалось установить также, что погибшие во второй волне убиты в основном пулями калибра пять и пятьдесят шесть, которые не стоят на снабжении «Беркута» и любых иных украинских полицейских подразделений, но зато это самый популярный и распространенный калибр у гражданских стрелков. Часть убитых, но меньшая часть, была убита пулями калибра 7,62*39, но один из следователей охранил изъятую гильзу, найденную у гостиницы Украина. Экспертиза указала на ствол, из которого она была стреляна, – «СКС». Самозарядный карабин Симонова, давно устаревший и используемый для спортивной и охотничьей стрельбы. Но с глушителем, которые тут зовут ПСУЗВ, и оптическим прицелом – для отстрела в городе самое то.

Больше всего информации удалось получить от «Беркута». Удалось заполучить пули, которые извлекли из тел убитых и раненых милиционеров, а их убили в тот день больше десятка, и никто не хотел этого помнить. Все то же самое – пять и пятьдесят шесть, семь и шестьдесят два автоматные. Дважды удалось установить тождество пуль, которыми были убиты сотрудники милиции и майданящие… гражданские протестувальники, короче. То есть снайперы стреляли в обе стороны. Но местным этого было мало. Никто не хотел расставаться с иллюзиями и открывать страшную правду.

И вот теперь совершенно неожиданно всплывает ствол. Один из тех, что работали в тот день.

Ствол – это уже серьезная улика. Он есть у кого-то. У него есть серийный номер. Он кому-то продан. Я подозреваю, что пули могут быть даже в пулегильзотеке МВД. Ствол – это то, что можно предъявить, намного более весомая улика, чем экспертиза пуль и гильзы, которая была найдена во дворе гостиницы «Украина»… Видимо, вылетела из окна, когда автоматика винтовки сработала.

Удивительно… вот лично я бы на ствол даже не рассчитывал. Я думал, что все стволы, говорившие в тот день, были уничтожены… утоплены в Днепре или в одном из прудиков близ Киева.

А собственно, почему?

Мятеж не может кончиться удачей – в противном случае его зовут иначе. Зачем им скрываться, если они победили и правоохранительные органы страны под их контролем? А винтовка… винтовка это вещь, она стоит денег и принадлежит кому-то. В то время, когда могло приниматься решение об уничтожении оружия, никто еще не знал, что вот-вот начнется гражданская война и ствол на Украине можно будет выменять на пару мешков муки. Возможно, схватка за власть не окончена, возможно… каждый ствол еще понадобится, возможно, владелец ствола вовсе не желает топить его в речке… все возможно. И вот получается – один из говоривших тогда стволов у нас под носом.

Конечно, может быть и так, что его толкнули на базаре за те же пару мешков муки, и на истинного его владельца выйти теперь невозможно. Но может быть и по-другому.

Да… надеюсь, не надо объяснять, почему дело о майдановских снайперах стоит в приоритете? Потому что это один из краеугольных камней мифа, называемого Небесной сотней. Она героизирована, о ней знают по всей Краине, успели улицы в ее честь переименовать. Если нам удастся вскрыть правду про тот день, доказать, что Небесную сотню убили свои, для большинства активных украинцев это будет шоком. Крушением основ… Свои хладнокровно убивали своих же. Вот тогда с ними можно будет работать, а бандеровцев ожидают нелегкие времена. Это дело политическое: доказав, что стреляли бандеровцы, мы лишим их поддержки во всех контролируемых нами регионах.

– Тождественность полная… – сказал я. – Расследование будет?

– Мы готовим группу.

– Нет, – я покачал головой, – так вы все испортите. Они поймут, что засветились, уничтожат ствол и лягут на дно. Ствол у кого-то из исполнителей. Надо выйти, по крайней мере, на него, пока они не почувствовали опасность.

– Как выйти?

– Мне в одиночку.

– В одиночку?

– Именно. Иначе спугнем. Это не город – осиное гнездо. Любые наши телодвижения будут как на ладони.

– Тебя уже пытались убить, забыл?

– Меня пытались убить, потому что я отказался платить, только и всего. Я не более чем борзый коммерс из русских. Пусть все так и останется.

– А что произошло в Киеве? Забыл? Ты раскрыт перед ними!

В общем-то, наверное, так и есть. Но…

– Послушайте. Еще Сунь-Цзы говорил: если ты сильный – прикидывайся слабым. Кто я в Днепре? Да никто. Коммерс с крышей. Меня можно ограбить, украсть, убить, бросить в подвал, пытать. Я доступен. И потому в этом нет никакого изюма. Если они подозревают, что я засланный казачок, они будут меня разрабатывать. Попытаются понять – на кого я тут выхожу, есть ли у меня связные, агенты, можно ли через меня передавать дезинформацию. Если мы пойдем по-тяжелому, они просто лягут на дно.

– Сунь… кто?

– Сунь-Цзы.

– Сунь-то сунь… – сказал Матвей, – только вот будет, скорее всего, по-другому. Тут не сунь, тут товарищ Сталин рулит. Нет человека – нет проблемы. Им человека убрать – как два пальца об асфальт. Убрать и больше не сомневаться.

– Я готов рисковать.

– Да я и не сомневался. Вопрос только в том, даст это что-то для дела, или мы просто потеряем время.

– Я нарыл пулю на пустом месте.

– И теперь Москва с меня не слезает.

– Просто немного времени.

Матвей подумал.

– Хорошо. Неделя. Если по нулям, мы заходим со своих козырей.

– Благодарю.

– Да нечего благодарить, пиши телефоны. Запомни наизусть и уничтожь. Если влипнешь, звони. А лучше вбей на тревожную кнопку в телефоне номер[32]… вот этот.

– Так точно.

– Да не такточничай. Просто дай мне результат.


Днепропетровск.

22 июня 2019 года


На сей раз мы с Хохлом встретились у моста, по дороге с работы. Тот нервно курил, постоянно сбрасывая пепел, дверца джипа была открыта.

– Что нового? – спросил я.

– Значит, первое. По Тищенко.

– Мочканули его. Наглухо.

– Это точно?

– Да.

– Где?

– В Штатах.

А вот это уже интересно…

– Ты точно знаешь?

– Да. Говорят, большая мясня была. Сюда следак приехал из Америки. Жалом водит.

– Это точно?

– Б… без базара! – Хохол сплюнул. Был он каким-то бледным и дерганым. Я даже заподозрил, что он вштырился.

– А чего на измене сам?

– Да то! – Хохол сплюнул. – По Тищенко заруб конкретный. Мне мой дятел сказал, дальше в этом направлении копать – что с костлявой в прятки играть. Так стремно, что все его темы до сих пор никто не раздербанил. Ждут чего-то.

– Чего ждут?

– А фиг знает. Только тема мутная конкретно. Он и до этого всего был тут самым… хитровы…ным, все время на две стороны пытался играть. А в последнее время совсем берега потерял. Ты знаешь, чей это фрукт?

– Он был бухгалтером у Паши Лазорко. Чужие бабки считал, а потом… поднялся сволочь.

– Ясно. А по остальному что?

– Тёла твоя.

Хохол протянул смартфон, я посмотрел. В общем, все понятно.

– Паспорт у нее родной, папка-мамка – на местах, как положено, а биография… сам видишь. Бандеровка. С Майдана.

– Вижу.

– В лес вывезем? – деловито предложил Хохол.

– Отставить.

– Как знаешь… – Хохол, соскочив со стремной темы, немного успокоился. – Дело хозяйское. Только я бы ее с большим удовольствием на хор бы поставил…

Да я и не сомневаюсь…

– Хохол… а ты тогда кем был?

Слово «тогда» не конкретизировалось, но все было понятно и так.

– Тогда? Лохом тогда был. На рынке працювал, заодно на заочке учился. В качалку мы ходили. Все наши пацаны подрабатывали… ну, этими, титушками. А я же… суслик, с…а хитрый. Когда ОГА штурмовали весной, я в числе штурмующих был. Потом в молодежной сотне. Потом дошло. Меня, кстати, потому Хохлом и прокликали, что раньше я с ними был. Потом соскочил.

– Это когда?

– Да неважно – когда. – Хохол зевнул. – Ну, чо? Шо робыти-то будем?

– За американцем можно посмотреть?

– А чего смотреть-то? Давай в лес вывезем да поспрашиваем.

– Отставить. Тебе бы только в лес. Посмотреть. Кого он тут шукает, с кем встречается. Один работает или не один. Язык знает или нет?

– Это стоить будет.

– Дорого?

– Ну, кому как. Штука в день.

– Не много?

– Норм. Надо людей за ним пускать, да с машиной, да не с одной. Платить надо. Сам понимаешь, бесплатно сейчас только кошки… это самое.

– Да уж… – Я достал бумажник, отсчитал две тысячи евро. – За три дня пойдет?

– Допустим.

– Отчет мне представишь, как положено. С видео. И все двадцать четыре часа.

Хохол забрал деньги.

– Зробымо.

Я прикинул – совсем остаюсь без денег. Ладно, с карточки сниму.

– Все? Я погнал тогда.

– Хохол… – остановил я его, когда уже захлопнулась дверь джипа.

– Чего?

– А все-таки, почему ты теперь с нами?

– А тебе не все равно?

– Не. Просто охота понять, чем таким надо по башке стукнуть, чтобы у человека мозги встали. С гарантией.

– А… бей молотком, не ошибешься. Только не по голове. По пальцам. – Хохол показал мизинец, сустав был явно поврежден. – Ладно, если хочешь знать… Воевал в батальоне «Айдар»… там всякое было, русских – не меньше трети. Один раз деньги сп…или. Большие. Начали дознаваться. Как – сам видишь. И вот тут до меня дошло – через гестапо одни русские прошли. Понял? Вот тут-то до меня и дошло, что, хотя я и нацик, я не за ту нацию стою. Для укропов мы всегда чужими будем, хоть разбейся…

Ясно…


Днепропетровск, набережная.

22 июня 2019 года


Почти половину ночи Козак не мог уснуть.

Он поселился в отеле «Днипро», бывший «Днепропетровск», на верхнем этаже. Уже поздним вечером его разбудила стрельба, доносившаяся откуда-то справа. Он упал на пол – как научился делать в горячих точках, сначала падай, потом смотри по сторонам. Прислушался… Стреляли довольно далеко и точно не по ним, не было слышно звона стекол, удара пуль по стенам – точно не по ним. Он не рискнул высовываться на балкон, стрельба прекратилась так же, как и началась, неожиданно, в гостинице никакой тревоги не было. Но уже не спалось, сон как рукой сняло. Он подключил интернет и начал просматривать материалы. Набрал в поисковике «Украина, снайпер». Вышло большое количество материалов, посвященных расстрелу протестующих на Майдане в феврале четырнадцатого. Он заинтересовался этой темой и постепенно перешел на тему «Гражданская война в Украине» – самый конец которой он застал, будучи здесь и отвечая за охрану, а потом и за эвакуацию американского посольства и прочей американской собственности. Ища свидетельства действий снайперов в этой войне, он наткнулся на фотографию Донецкого аэропорта. А поскольку он знал русский, он смог получить об этом гораздо больше информации, чем средний американец.

Информация о боях за донецкий аэропорт содержалась в одной небольшой книге, которую он скачал, вероятно, без соблюдения авторских прав, и которая была написана либо участником событий с российской стороны, либо тем, кто большую часть времени находился там и видел все, что происходило. Простая и страшная книга, снабженная блоком иллюстраций, рассказывала про совершенно дикое, непредставимое в нормальном мире событие, когда аэропорт крупного города, менее двух лет назад полностью реконструированный (на это потратили восемьсот миллионов долларов), был практически стерт с лица земли в ходе нескольких штурмов и длительной, в несколько месяцев, осады. Погибло в этом месте, по оценке автора книги, не менее тысячи человек с обеих сторон. Автор, кстати, не делил погибших на украинских и российских, он рассказал об общем количестве погибших…

Козак смотрел и не понимал, что заставило одних людей цепляться за страшные развалины этого аэропорта, а других с яростью и остервенением штурмовать его. Самое удивительное, что менее двух лет назад эти люди вложили огромные деньги в реновацию этого аэропорта. Что произошло? Неужели противоречия между ними были столь серьезны, что нель-зя было их решить никаким иным способом, кроме этого.

Он смотрел дальше… и видел людей, разорванных снарядами на улицах и остановках, горящие машины во дворах, похороны детей. Артиллерийский обстрел неэвакуированного города – одна из самых страшных военных ситуаций, которые только могут быть. Они сами учились воевать в страшных, грязных иракских городах, но все это было не то. Там им противостояли партизаны, использующие придорожные мины, заминированные машины, снайперские винтовки… Но они и не подумали бы в ответ обстреливать город таким оружием, как оперативно-тактическая ракета или установка залпового огня. А тут – тут все это делали, и весь мир почему-то не замечал это. Хотя преступления, совершенные здесь, были не менее страшны, чем преступления против населения в бывшей Югославии, Ираке, Сирии или Ливии. Муаммар Каддафи тоже обстреливал собственные города, но Запад видел это и отправил бомбардировщики и спецназ, чтобы это остановить. Здесь не было сделано ничего…

Науку выживания в экстремальных условиях они проходили в лагере особого назначения в горной Монтане. Их инструктор был отставным бойцом «Дельта Форс», ставший проводником и горным охотником. Больше месяца они не выходили к цивилизации, спали там и на том, что удавалось найти, ели то, что удавалось собрать, поймать или застрелить, постоянно голодали. Вечером они собирались у костра и рассказывали о своем боевом опыте и слушали рассказы инструктора. Он, опытный солдат, начинавший еще в Гренаде, прошедший Сомали и «Бурю в пустыне», где охранял генерала Шварцкорпфа, считал очень важным такой обмен опытом между солдатами, и они каждый вечер собирались у костра, даже если замерзали и насмерть уставали. Инструктор рассказывал им в том числе о бывшей Югославии – сначала он готовил хорватскую армию, потом участвовал в секретных операциях на территории Боснии и Герцеговины, консультировал силы ООН, не раз пробирался в находящийся под обстрелом снайперов Сараево. Он рассказывал про то, как в Сараево действовали снайперы, – они маскировались пулеметными обстрелами, работали с гор, простреливали улицы. Их задачей не была охота за бойцами вражеской армии – они методично выбивали людей в осажденном городе. Просто людей, гражданских. В какой-то степени их можно было даже понять – по словам их инструктора, Сараево был одним большим, сражающимся городом, его защитникам помогали даже женщины и дети. Понять, но не простить, Сараево был искалечен до сих пор. Увы, но урок не пошел впрок… а позиция международного сообщества просто поражала двойными стандартами, настолько откровенными и необъяснимыми, что это не укладывалось в голове.

Он какое-то время смотрел на фотографию матери и ребенка, убитого артиллерийским обстрелом на улице Донецка, и думал, что бы он, американский морской пехотинец и ныне агент ФБР, сделал с мразью, которая сотворила это. Потом отпихнул ноутбук, вышел на балкон. Уже не стреляли… и Днепропетровск уже не был похож на Багдад. Где-то справа, на самом берегу, шумела дискотека, лазерные лучи играли в небе, и никому не было дела до матери с ребенком, разорванных миной на улицах Донецка.

Это было не здесь…


На следующий день он проснулся с больной головой. Выпил два стакана томатного сока и аспирин. Дюбуа в таких случаях спасался крепким кофе, но он не любил кофе. В его подразделении как часть пайка носили небольшие пакетики крепкого растворимого кофе на одну порцию, при необходимости один-два пакетика засыпали в рот, под язык, потом запивали глотком воды из фляги. Но обычный горячий кофе он старался не пить – чтобы не вызвать язву.

Вышел. Представительство США было совсем недалеко отсюда, и он решил пройтись пешком. Он смотрел по сторонам… город был его охотничьими угодьями и тогда, когда он был снайпером-разведчиком морской пехоты США, и тогда когда он был агентом ФБР, – это было одно и то же, различались только враги и их повадки. Он шел по широченной набережной… по правую руку был Днепр, набережная отличалась только высоким ограждением, в американских городах обычно такого не было, реку следовало показывать во всей красе, а набережную делать так, чтобы люди могли прогуливаться по ней, и не как по тюремному двору. Он не видел никакой опасности… он видел женщину с коляской, он видел мороженщика, продающего мороженое с палатки, которые еще сохранились в Нью-Йорке… но чувство опасности не покидало его. Оно было где-то здесь, совсем рядом…


– Охрименко Юрий Борисович…

Кудроу развернул экран так, чтобы было хорошо видно. У него был ноутбук не такой модели, как обычно закупает правительство, а современный, с экраном, разворачивающимся на сто восемьдесят градусов.

– Семьдесят пятого года рождения, проживает в Днепропетровске. Вам повезло, тридцатого мая он подал документы на американскую визу. Решение еще не принято.

– Какую визу?

– Иммиграционную.

– Кто подал петицию?

– Лайза Охрименко. Бывшая жена, проживает – штат Нью-Йорк. Довольно странно, при въезде в страну она указала, что в разводе, а теперь причина – воссоединение семьи. Хотя удивительного мало. Местные очень хитры.

– Когда Охрименко выехала в США?

– Две тысячи четырнадцатый. Получила грин-кард… она доктор, с ученой степенью здесь. Видимо, поэтому с ней не было проблем. Сейчас работает… Пресвитерианский госпиталь. Да… неплохо устроилась.

Это и в самом деле было так – Пресвитерианский госпиталь был одним из лучших в стране и лучшим в Нью-Йорке. Интересно, как она туда устроилась? Эмигрант… с плохим знанием языка… странно.

– Можно посмотреть… как Охрименко получала грин-кард?

– Сейчас…

Кудроу отстучал по клавишам нужную комбинацию.

– Странно…

– Что странно?

– В файле есть указание – грин-карта предоставлена ускоренным порядком по ходатайству Госдепартамента США. А самого ходатайства почему-то нет. Странно… может, ошибка в базе данных? Очень странно…

Козак посмотрел в окно… через тяжелые шторки бронированных жалюзи сочился свет. Солнечный зайчик робко пробовал пол…

– Охрименко дан положительный ответ?

– Нет.

– А кто-то интересовался этим делом?

– Сейчас… нет, ничего не зафиксировано.

– Рассмотрение этого ходатайства включает в себя встречу с сотрудником американского посольства?

– Если это будет признано целесообразным… тогда да.

– Думаю, это целесообразно…


Выйдя из посольства, Козак подошел к охранникам, охранявшим его. Они были те же самые, но демонстративно его не замечали.

– Как дела, парни? – бодро спросил он.

Те молчали. Потом один из них подчеркнуто вежливо спросил:

– Вам что-то нужно, сэр?

– Полагаю, кое-что нужно вам, ребята. Я прав?

– Не знаю, о чем вы, сэр, – сказал охранник и отвернулся. Второй добавил: – Проходите, здесь нельзя стоять.

Ясно. Уже обработали.

– Хорошо, о’кей. Вторая половина по-прежнему у меня. Если интересует…


Хорошего было мало. Но оно было. Если человек собирается эмигрировать в США, то он на крючке. А если у него там жена, да еще устроившаяся, то он на двойном крючке. Потому что каждый человек, эмигрировавший в США, до конца своей жизни боится миграционной службы, только те, кто в США родился, свободны от этого страха – их-то выслать никто не может, это точно. Конечно, если ты прожил в США достаточно большое время, имеешь чистый рекорд, то есть не совершал ничего противозаконного, имеешь источник средств к существованию, тем более недвижимость – тебя вряд ли вышлют. Но миграционка может создать проблемы любому просто так, на ровном месте. Возможно, ты и выиграешь суд. Но адвокату по миграционным делам, а их в США полно, ты заплатишь из собственного кармана. А миграционка заплатит своему из средств Дяди Сэма. Чувствуете разницу?

Козак одно время работал с парнем, который раньше работал на Юге, в Аризоне. Тот просветил его насчет положения мигрантов: на самом деле положение нелегальных мигрантов едва ли не лучше, чем тех, кто подал на грин-кард. Их почти никто не ловит просто потому, что никаких сил не хватит их переловить. Они не платят налоги и миграционки боятся не больше, чем те, кто в США на легальной основе. И даже если их паче чаяния поймают и выдворят, они, скорее всего, проникнут в страну вновь, только и всего. Миграционка не ловит нелегалов, она пристает к тем, кто решил оформить документы легально. Парень рассказал, что в их отделе в Аризоне хватало всякой мрази – начиная от тех, кто брал взятки от нелегалов деньгами и натурой с красивых баб, и заканчивая теми, кто явно был связан с наркоторговлей.

Подавая документы на иммиграционную визу, ты заполняешь кучу бумаг. И указываешь там полные контактные данные. И вряд ли ты заинтересован в том, чтобы лгать. Потому что даже малое несоответствие может заставить сотрудника посольства прекратить проверку и просто дать отказ. Так что Козак просто позвонил по указанному контактному телефону и договорился о встрече.

К нужному месту он приехал на такси, отметив про себя, что надо обзаводиться собственным транспортом и как можно скорее. Но как это сделать, он не представлял. В любом городе США с этим не возникло бы ни малейшей проблемы – в любом аэропорту есть несколько бюро проката машин. Когда он служил в морской пехоте, транспортное средство ему предоставляло государство, а когда он перешел в спецназ, его учили вскрывать и угонять машины, если это потребуется для успешного выполнения миссии. Но тут… его привезли в город, он не заметил в аэропорту ни одной знакомой стойки, и что делать, он не знал.

Ладно, разберемся. Чем морская пехота отличалась от армии – армейские привыкли сидеть и ждать, пока все, что нужно им, не принесут на блюдечке. Морская пехота всегда знала, что у нее не будет ничего сверх того, что раздобудет она сама. В отличие от армии морпехи всегда перемещались налегке.

Охрименко жил на самой окраине, в местном субурбе, пригороде, в обычном доме, именуемом здесь «изба» или «хата». Это было что-то вроде летнего домика на Нантакете, разница лишь в том, что он был значительно лучше приспособлен к жестоким холодам, наступавшим тут зимой. Хата обычно имела две или три комнаты, нежилое чердачное помещение, прочный фундамент и печь, сделана она была или из бревен, или из глины, с опалубкой, выкрашенной поверх белой известью. Такие жилые помещения считались непрестижными и стоили недорого. Более крупные и выстроенные по европейским стандартам дома стоили намного дороже и назывались «коттедж». В них жили олигархи.

– Здесь, что ли… – Такси «Шкода» остановилось на обочине. – Вроде этот. Пятьдесят седьмой, что ли…

Водитель за все время, пока они ехали, не произнес ни слова по-украински, и радио в машине было настроено на русскоязычную радиостанцию, но в машине был флажок Украины, на заднем стекле тоже была наклеен флаг Украины, а на одном из боковых – белая наклейка ПНТ ПНХ. Козак понимал, почему это так. В Ираке у таксистов была целая галерея портретов, которые они выставляли под стекло в зависимости от того, в какой район им придется ехать. Если нужно было ехать в шиитский, выставляли фото Муктады ас-Садра или его отца, казненного солдатами Саддама, если в суннитский – каллиграфическое изображение шахады, руку с указательным пальцем и надписью «Один только Аллах», если в Тикрит – портрет Саддама Хусейна или одного из его сыновей, Удая или Кусая, погибших в перестрелке с американцами и считавшихся там мучениками. Если хочешь жить, ты вынужден приспосабливаться к тому миру, который есть вокруг тебя, быстро менять убеждения и лгать, для того чтобы выжить. Лгать было необходимо хотя бы для того, чтобы не стать жертвой ублюдков, которые способны остановить автобус, проверить документы у пассажиров и расстрелять всех, у кого имя Омар.

– Сейчас проверю.

– Заплати и иди, проверяй…

– Подождите здесь, возможно, это не тот дом.

Козак заплатил требуемую сумму и вышел из машины. Когда он подошел к дому, перепрыгнув через зловонную канаву, за спиной он услышал звук мотора. Повернувшись, увидел, как удаляется «Шкода»…

С сервисом тут было совсем худо…

Он огляделся. Улица домов… некоторые совсем старые – избы, некоторые – новенькие коттеджи, их почти не было видно из-за высоких заборов из профнастила – профилированного металла на столбах. Американцы так никогда не строились – перед типичным американским домом был не забор, а лужайка, подъездная дорожка на две-три машины, часто отдельная заасфальтированная или засыпанная щебнем площадка для пикапа, трейлера или прицепа с яхтой. Перед частью домов был флагшток с американским флагом. Никто и никогда не вкладывал деньги в забор, отделяющий дом от всего остального мира, этого не поняли бы соседи, а в некоторых коммьюнити это просто было запрещено архитектурными правилами. Русские же – а он воспринимал украинцев как ветвь русских – начинали строить высокий забор первее, чем дом, а этим они походили на афганцев и иракцев – там тоже заборы. Когда он ехал сюда, он видел заборы, построенные из кирпича, выше человеческого роста: ни один американец не потратил бы деньги на это безумие. Еще удивляло то, что рядом с новыми и дорогими домами стояли старые избы. В США так не строились – застройщик выкупал участок, сносил все старое и строил десятки, иногда сотни примерно одинаковых по стоимости зданий, так строить намного дешевле. Но русские этого не понимали. А американцы никогда бы не стали жить в месте, где рядом с дорогим жильем стоит дешевое, – это чревато вандализмом, кражами, угонами и даже насильственными преступлениями.

Дом, который его интересовал, был избой, но избой ухоженной. Рядом, явно намного позже, чем сам дом, был выстроен гараж на две машины. Никаких признаков опасности не было, он ничего не чувствовал…

Вздохнув, Козак позвонил в дверь…

Сначала ничего не было. Потом он увидел, как колыхнулась занавеска – русские предпочитали старомодные занавески жалюзи. Одновременно с этим ворохнулось в душе – опасность.

– Мистер Охрименко? Посольство США! Меня зовут Гэбриэль Козак, я из посольства.

Залаяла собака.

Больше минуты была тишина, потом он услышал шаги. Шаги гражданского, причем гражданского, который либо болен, либо злоупотребляет спиртным.

– Документы есть? – раздалось из-за двери.

Вздохнув, Козак достал карточку пропуска в здание ФБР.

Лязгнул засов.

Первое, что он понял, – Охрименко пьет, и пьет достаточно давно, он не просто напился по какой-то причине, а систематически употребляет алкоголь. Второе – у него есть оружие. Скорее всего, пистолет, который он прячет, заведя руку за спину.

Впрочем, здесь это не удивительно.

– Кто вы?

– Гэбриэль Козак, посольство США. Вы подавали документы на иммиграционную визу?

– Да…

Ответ был неуверенным, но если злоупотреблять алкоголем, он другим и не будет.

– Миссис Охрименко подтвердила ваше желание воссоединиться. Но мы должны провести интервью.

– Интервью? – с подозрением спросил Охрименко.

Козак вспомнил, что в русском языке слово «интервью» означает только работу журналиста для СМИ. Нужно употреблять другое слово.

– Разговор, мистер Охрименко. Мы должны поговорить.

– Это обязательно?

– Да.

– Хорошо. Заходите…

Козак зашел, не обращая внимания на то, как Охрименко сунул пистолет в карман.

По-видимому, когда-то этот дом знал и лучшие времена… все пространство до ступенек, ведущих в холл (русские употребляли слово «крыльцо», хотя и слово «холл» у них было), было заасфальтированным и при этом чудовищно грязным. Такое ощущение, что мусор здесь не вывозили несколько месяцев, и существенную часть мусора составляли пустые бутылки. Тут же стояли два больших красных баллона, по-видимому, с газом. Козак автоматически отметил их как представляющие потенциальную опасность.

– Проходите… – Мужчина пошаркал к дому.

– Мистер Охрименко… не могли бы мы поговорить… скажем, вот за тем столом… – Козак указал на грубо сколоченный стол, стоящий чуть дальше. Видимо, этот стол был для приготовления и принятия пищи на воздухе, но не было ни крыши над ним, ни барбекю. Еще одна странность русских домов.

В дом он идти не хотел, черт его знает, что там есть и кто там есть, а от нетрезвого человека можно ожидать всего, чего угодно.

Стол стоял так, что он не мог выбрать, как сесть – у него оставалась незащищенной спина, либо от атаки со стороны улицы, либо от атаки со стороны земельного участка и задов дома. Решив, что улица все же опаснее, он сел спиной к ней…

– Мистер Охрименко, для начала я хотел бы подтвердить – миссис Лайза Охрименко действительно является вашей супругой?

– А? Да…

– Посмотрите…

Перед тем как идти сюда, он зашел в социальные сети и нашел семью Охрименко, точнее, ее американскую часть. Сделал несколько скриншотов, распечатал фотографии…

– Это ваши дети, мистер Охрименко?

Человек, вероятно пьяный даже сейчас – он чувствовал запах, – перебирал фотографии, распечатанные на цветном принтере. Руки дрожали, Козак заметил дрожащую слезу на небритой щеке.

Он вдруг понял, что ему еще показалось необычным в Охрименко. Его седина. В его возрасте – от сорока до пятидесяти – она только начинает пробиваться. Охрименко же был седым почти полностью…

– Да…

– Вам повезло с ними, – сказал Козак, – ваш сын в прошлом году поступил в Гарвард, на политологию, это очень престижный факультет. Дочь учится в хорошей школе, судя по тому, что она пишет, хочет быть врачом, как ее мать. Ваша супруга, Лайза Охрименко, работает в Пресвитерианском госпитале, это лучший госпиталь в Нью-Йорке…

Руки Охрименко тряслись.

– Почему вы не эмигрировали вместе с семьей, мистер Охрименко? – спросил Козак. – Почему вы до сих пор в Украине?

– Это потому, что ваш отъезд не входил в планы ЦРУ? Так, мистер Охрименко? Частью сделки был отъезд вашей семьи, и они выполнили условия сделки, так? А вы остались тут. И что-то сделали для них. Что вы для них сделали, мистер Охрименко? Почему ваша семья выехала из Украины двадцать третьего января две тысячи четырнадцатого? Что вы должны были сделать для них?

– Пошел вон!

Козак легко отбил атаку и провел свой прием. Положил Охрименко на землю и забрал пистолет – такой же, как у него, «ПМ». Брать его не хотелось – еще неизвестно, что на нем висит, и ему, как агенту ФБР, как никому было известно, чем может закончиться хватание чужого оружия с неизвестной историей. Но делать было нечего – он опустил оружие в свой карман, стараясь не запачкаться и продолжая удерживать Охрименко на земле.

– Вам привет от Дато, помните такого? Он тоже вас помнит. Скажите, мистер Охрименко, это вы были одним из тех снайперов, что расстреляли людей в Киеве двадцатого февраля четырнадцатого года? Вы?

То, что делал сейчас Козак, по меньшей мере было незаконно. Такое признание не принял бы ни один американский суд, а у него самого были бы серьезные неприятности. Но он знал, что делал. Как и все морпехи из разведподразделения, он владел технологией допроса «по-горячему» и знал, что, когда человек только схвачен, он наиболее нестабилен и в этот момент может рассказать много интересного. Схожую тактику учил его использовать Дюбуа, он называл ее наступательной. Он говорил: когда ты берешь ублюдка, в твоей голове все равно примерно есть понимание того, что и как произошло. Если чувствуешь, что оно правильное, рискни. Вывали на него все, а потом протяни ему руку. И вместе начните думать над тем, как избежать последствий. Говори ему про сделку с правосудием и тому подобную хрень. Главное – проскочить момент признания, сделать так, как будто признание уже есть, встать на его сторону и поговорить о том, как ему выпутаться…

– Итак, мистер Охрименко? Это были вы? Вы стреляли в людей?

– Да…

– Не слышу!

– Да.


В кармане у Козака были две тонкие пластиковые полоски с пластиковым же замком – привычка со времен службы в морской пехоте, они носили такие на поясе целыми связками, когда занимались HVT – особо важными целями. Не обращая внимания на рвущуюся с короткой цепи, заходящуюся лаем собаку, он привязал Охрименко к столбу вкопанной в землю скамейки, а вкопана она была надежно, он проверил. Достав свой пистолет, он прошел в дом. Дом был еще хуже, чем двор, запах стоял просто омерзительный, на столе – початая бутылка горилки, еще одна не открытая, какое-то омерзительного вида жаркое на блюде. Больше никого в доме не было. Подумав, Козак взял спиртное, стакан и пошел наружу.

Как так? А вот так. Почему ему, американцу, в чужой стране удалось раскрыть преступление, которое было одной из главных тайн этой страны? А если так подумать, кто-то пытался его раскрыть? Кто-то вел расследование? Или это никому просто не было нужно и преступление замяли?

Вернувшись, Козак поставил спиртное и стакан на стол. Сам сел на скамейку, но на ту, на которой раньше сидел Охрименко. Похлопал его по плечу.

– Охрименко…

– Охрименко, мне плевать на то, что вы сделали. Это ваша страна и ваши люди. Если здесь возможно такое, пусть так. Но я должен решить, впускать ли вас в США к семье или нет. Понимаете меня?

– Понимаете меня или нет, Охрименко? Ответьте.

– Да…

– Уже лучше. Ваша семья попала в США по ходатайству Госдепа. Но я могу это все прекратить, разом. И они вернутся сюда.

– Или другой вариант. Вы становитесь свидетелем противозаконных действий, совершенных должностными лицами США. И защищаемым свидетелем по делу о терроризме. Согласно нашей секретной директиве мы имеем право вывезти вас из страны в США и предоставить вам гражданство по ускоренной программе. И провести вас по программе защиты свидетелей, с правами, аналогичными по делам о мафии. Одно из двух.

Козак включил небольшой диктофон и положил на стол.

– Рассказывайте все с самого начала…


Информация к размышлению

Зарисовки с натуры


Их было трое. Один совсем юный, двое – постарше. Обоим можно было дать и тридцать пять, и пятьдесят. Сажа от сгоревших покрышек и кровь от полученных ударов размыли четкие возрастные приметы.

Трое. Испуганный. Напряженный. Безучастный.

Еще недавно пылавший уличный бой дотлевал где-то на подступах к сжавшемуся Майдану. Напротив гостиницы «Киев» в колонну по двое стояли на коленях избитые самооборонцы, окруженные свирепыми парнями в балаклавах и брониках. Прапорщик с перевязанной головой деловито ковырялся в куче изъятого у плененных. Пневматическая винтовка, бита, пара армейских разгрузок, медицинские маски, аптечки, мотоциклетные шлемы, бутылки с водой. Сине-желтые ленточки. Горка сине-желтых, измазанных в грязи, притрушенных пеплом, забрызганных кровью, истоптанных берцами лоскутков. На углу Шелковичной и Грушевского грузили в «скорые» раненых и обожженных вэвэшников. Выносили тела из Мариинки. Кто-то страшно кричал в Крепостном переулке. Неподалеку от сгоревшего офиса партии регионов двое в штатском энергично раздавали палки и каски разгоряченным предчувствием скорой охоты титушкам. Подгоняемые окриками еще не остывших от схватки «беркутов», они, разбившись на пятерки, разбредались по Липской и Орлика. Ныряли в подъезды, дворы, закоулки в поисках укрывшихся от погони.

Этим троим повезло. Каким чудом им удалось пробраться на хоздвор «Национальной», прямо возле входа в которую был опорный пункт силовиков, прикрытый «КрАЗом» и колючей проволокой, и холл которой кишел милицейскими бойцами? Наткнулся на них случайно. Напоролся на три взгляда. Испуганный. Напряженный. Безучастный.

Они ждали. Знакомый депутат, до которого удалось дозвониться одному из троих, обещал вывести их на Круглоуниверситетскую, откуда машина увезет спасенных в безопасное место.

Испуганный юноша сидел на корточках и слегка раскачивался из стороны в сторону, его била мелкая дрожь. Напряженный ходил по кругу, курил сигарету за сигаретой, непрерывно сплевывая табачные крошки и крошево зубов. Безучастный подпирал спиной припорошенные пеплом ящики и, не мигая, глядел в стену, из-за которой доносились приглушенные крики, зычные команды офицеров, отдаленные взрывы светошумовых гранат.

– Они его убили. Я видел, – спокойно и четко вдруг произнес Испуганный, до этого что-то неразборчиво бормотавший под нос. И заплакал. Отчаянно и беззвучно.

Напряженный отвернулся и потянулся за новой сигаретой. Безучастный прищурил воспаленные глаза и потер левую ногу. По камуфлированной брючине расползалось багровое пятно.

Мурлыкающий рингтон мобильного заставил всех вздрогнуть. Безучастный медленно поднес трубку к разбитому уху.

– Ну шо? Та все добре зi мною. Як вiн, питаю… Дихає важко? Зовсiм не рухається? А лiкар що? Угу. Я потiм передзвоню. Ну зайнятий я. Трохи. Все-все, припиняй.

– Син? Поранений? – почему-то решил я.

– Пес. Хворiє, – после паузы коротко пояснил Безучастный и неохотно добавил: – Син два роки тому на заробiтки подавсь. Досi вiд нього нiчого не чуть.

– Чем больше узнаешь людей, тем больше любишь животных? – насмешливо поинтересовался Напряженный.

– Тварин завжди любив. Людей починаю боятися, – ровным голосом ответил Безучастный.

– А я их ненавижу. Нелюдей! Зверей!! – Напряженный шумно выплюнул окровавленный окурок.

Где-то совсем рядом хлопнул помповый «Форт».

Испуганный вскочил и тихо заскулил. Напряженный, морщась, поднялся, притянул его к себе и обнял. «Тихо-тихо, синку, та все буде добре…» Закутанной в серый бинт рукой он бережно гладил его. Как испуганного щенка. По грязному загривку, по нервно дрожавшей холке.

Стая людей пятнистого окраса, рыча, откусывала метр за метром. По ту сторону оскаленных баррикад люди вгрызались в брусчатку Майдана.


http://independence.zn.ua/


Недалекое прошлое.

Киев, центр города.

20 февраля 2014 года, примерно 09.00 по местному времени

Умирают все одинаково,
если пуля попала в цель.
По случайности, а не знаково
все становятся под прицел…

Анастасия Дмитрук

Расшифровка радиообмена

контрснайперской группы МВД Украины

20.02.2014 года, Киев


Некоторые персонажи

Мирон – п/п-к милиции Бичкивский А. М.

Гами – м-р милиции Бублик О. В.

Судья – полковник милиции Човганюк В. И.


00:03 Внимание, общая информация! Все меня принимают?

00:05 Всем постам плюс!

00:09 «Феликс» плюс.

00:12 «Добер» плюс.

00:17 «Мирон», все тебя слышат.

00:19 Саша, слышишь?

00:21 Плюс!

00:23 Информация такая: внимательно по улице Грушевского. Приготовились работать. Если будет движение с оружием – доклад и работа. «Беркут» готовится вперед, будем прикрывать. Как при-нято?

00:37 Всем плюс!

00:39 «Феликс» плюс!


00:45 «Мирон», три пять, «Гами».

00:47 Три шесть.

00:49 Смотри, мы только отель «Украина» отсюда наблюдаем. Может, нам переместиться на ваш, верхний уровень?

00:56 Щас будут открыты окна, будем дальше двигаться. Пока наблюдаем то, что есть. Слушайте и смотрите. Звук выстрелов слева. Тянет ветер. Там еще движения какие-то, верхние окна открыты. Наблюдайте внимательно. Дистанцию смотрим, поправку ставим – в готовности работать. Все наблюдаем. Отель «Украина» – основа. Крыши зданий высотных… – приоритет. Улица Грушевского – все, кто правее «Феликса», наблюдают Грушевского. Как приняли?

1:24 Плюс плюс.


Был день. Мрачный и сумрачный, но обещавший разгуляться. День после долгой и страшной ночи, не принесшей ничего, кроме неопределенности и неизвестности. День после трех месяцев долгого и всем надоевшего противостояния. Противостояния, которое уже обошлось в два десятка загинулых – раненых и тех, кто убит с другой стороны, кто растоптан и разорван разъяренной толпой, кого запытали до смерти в подвале Дома профсоюзов – этих не считали. Но и своих два десятка – много.

Очень много…

Микроавтобус стоял на Городецкого. Он уже примелькался, принадлежал одной из фирм, поддерживающих Евромайдан, и с него на Майдан не раз привозили жрачку. Потому на лобовом стекле была специальная метка – свой…

Несколько человек сидели в машине, в темноте, прямо на полу. Было непонятно, что происходит, что вообще делается. Единственным источником информации было радио у координатора на переднем сиденье, но он его включал на короткое время и снова отключал. Железные борта фургона отделяли их от внешнего мира, где убивали и умирали, где мерзли и горели, где карабкались, срывая ногти на холм, и закрывались алюминиевыми щитами от пуль милицейских снайперов. Всего лишь несколько десятков метров отделяли их от того места, где скоро сотворится история, история даже не их страны – история всей Европы, даже всего мира. Новое родится здесь, в дыму покрышек и отчаянном крике: «Не стреляй, урод!», капнет на грязную, затоптанную мостовую вязкой от холода, вишневой кровью. Ложем истории была грязная, с разбитым асфальтом мостовая, ее родителями – пацаны с касками и щитами, дивчинки из медичной допомоги Майдана, которые не знали точно, за что они умирают, но думали, что за что-то светлое и радостное, доброе и нужное всем людям, повитухой – снайпер где-то там, на крыше. Но их здесь, в тесном, грязном и душном фургоне – от биения живого пульса истории, от ее первого крика – словно отделяли годы. И бесконечные равнины.


1:29 Слева, на жестяной крыше! Оттуда ведется стрельба.

1:35 Стрельба с района баррикад… справа от украинского отеля… «Украина».

1:47 Кто стрелял? Наши не работают поэтому на крыше, он без оружия.


Все они – те, кто был в этой машине, – впервые встретились всего несколько дней назад. Ни один из них не знал друг о друге больше, чем позывной – даже имени они предпочитали не знать. Каждый из них имел свою причину быть здесь – и не знал о причинах другого…

И не хотел знать.


2:08 Пацаны, цэ корректировщик, показуе в мою сторону. Когось корректируе з того угла. Наблюдаем!

2:17 «Феликс», какой корректировщик? Он в каком окне?

2:23 Криша жовтого зданiя.

2:27 «Кинопалац»? «Кинопалац»?

2:34 Плюс Палац, ушел. По нему кто-то сработал. Не мы!


Они сидели прямо на полу, подложив под себя что-то, и иногда разговаривали. Может быть, разговаривали, чтобы не сойти с ума здесь, чтобы убедиться в том, что рядом тоже люди и что они поймут, если ты заговоришь. Разговоры вспыхивали и почти сразу же затухали, как огонек зажигалки на ветру…

– Вчера по толпе отработали… С крыш.

– Откуда знаешь?

– Знаю…

Все то время, составляющее промежуток от того дня, когда они прибыли в Киев, и заканчивая тем, когда еще ночью они погрузились в машину и поехали, – они пробыли на какой-то даче под Киевом. Там не было стрельбища – и они были вынуждены стрелять с окна третьего этажа по деревьям в лесу, даже без мишеней. На даче не было телевизора, и что происходило, они узнавали лишь по оговоркам охраны…

Впереди, у координатора, звонит телефон. Он слушает, кивает.

– Сорок пятый принял…


2:41 «Мирон», «Мирон». А по соратничкам, таким как мы, есть какое-то взаимодействие? Где они?

2:47 Плюс, плюс, они на связи. Пока взаимодействие только мобильное.

2:54 Просто, чтоб случайно их где-то не увидеть.

2:58 Минус, минус, их там нет. Они или с нами, или сзади.


А тем временем в столице Украины Киеве происходили очень интересные вещи. Настолько интересные, что как потом, «по итогам», выразился один из наблюдателей, если бы действовала ст. 58 сталинского УК (измена Родине), то ее можно было бы вменять всю.

Целиком.

Восемнадцатого февраля большая колонна тронулась от Майдана до Рады, где должно было голосоваться возвращение к Конституции 2004 года – от президентской республики к президентско-парламентской. Эта Конституция, то отменяемая, то вводимая вновь, стоила немало грязи, крови и мерзости и сколько еще будет стоить.

Вопрос о введении или не введении конституции «две тысячи четвертого року» был договорен еще до этого, как условие перемирия после январских столкновений. Но теперь депутаты Партии регионов во главе со спикером Рыбаком всячески затягивали решение этого вопроса, и можно было ожидать, что они собираются его прокатить. Видимо, кому-то из парламентской оппозиции, имеющей на Майдан очень слабое влияние, пришло в голову попросить «помощь зала». Майдановцы согласились, а чому бы нi? Тем более что противостояние уже затихало, разбирали баррикады, и надо было думать о дальнейшей судьбе, возможно, как некой легальной политической силы. Короче, пошли.

Самое интересное, что контролируемую Майданом территорию от основных правительственных зданий отделяли порой сотня-две метров. Так что идти было недалеко. В Мариинском парке стоял Антимайдан. Кто-то называл его титушками, но от этого суть не менялась. Между ними – цепь «Беркута» и Внутренних войск – срочников. В конце концов вялое перебрасывание камнями и взрывпакетами с гвоздями превратилось в попытку прорвать оцепление «Беркута». «Беркут» бросился вперед, не ожидавшие этого, не имевшие подкреплений и укрытия за баррикадами майдановцы бросились бежать, их догоняли и били, подчас очень жестоко, насмерть.

Тогда же и с той и с другой стороны было применено оружие, в том числе травматы и револьверы Флобера – патроны небольшого калибра, отстрел идет только за счет воспламенения капсюля. Тем не менее при стрельбе в упор можно тяжело ранить и даже убить.

В это же время в Западной Украине начались захваты обладминистраций, зданий МВД, РОВД и даже воинских частей.

«Беркут» начал общее наступление. Территория майдана сократилась до того, что даже знаменитая стела на площади Незалежности – майдановцы называли ее «Оксана» – была в руках правоохранительных органов.

Не имея прикрытия баррикадами, ожидая массированного и окончательного штурма в ночь с 19 на 20 февраля, майдановцы отгородили свою территорию огненным щитом, создавая сплошную линию огня и бросая все, что могло гореть.

В ту же ночь сотрудникам киевских РОВД было выдано оружие. При попытке пробить баррикаду подожжен БТР Внутренних войск. Становится понятно, что времени нет ни у одной, ни у другой стороны, – майдановцы ждут оружия из Львова, как только они его получат, в центре Киева будет бойня.

Тем временем глава Правого сектора Дмитрий Ярош идет на прием к… президенту! И они разговаривают два часа!

О чем два (по другим данным – полтора) часа говорили диктатор и один из тех, кто пытался его свергнуть?

Договаривались о дальнейших действиях? Ярош отчитывался о результатах?

Бог весть.

Что бы ни говорил Ярош, остается фактом то, что Ярош не был ни лидером Майдана, ни наиболее ярким его представителем, никто не уполномочивал его говорить с президентом от имени Майдана. Ярош был командиром боевиков-неонацистов и во многом нес ответственность за ту волну насилия, которая захлестнула Киев и превратила мирный, в общем-то, протест в восстание. О чем командир боевиков и президент страны могли говорить два часа?


3:02 «Мирон», на Украинском… ой, на «Кинопаласе» был корректировщик. По нем откуда-то справа был выстрел, под ним прошел.

3:10 Наблюдал, наблюдал.

3:18 «Мирон», тридцать пять.

3:19 Три шесть.

3:21 Зеленый купол, дальше 100, крыша дома – там группа людей, похоже.

3:34 Минус, ушли.

3:38 «Сити Хотел» вывеска – под ней стоят 2 человека. Один, один с амуницией.

3:50 Наблюдаем, смотрим оружие. Дистанция?

3:53 Триста семьдесят шесть. Оружия нет пока.

3:58 Общая информация, внимательно! По Грушевского могут начать движение люди с оружием.


Улица Институтская в Киеве – одна из центральных улиц столицы, она выходит с Майдана Незалежности и плавно идет вверх, к правительственному кварталу, пересекаясь на Майдане с главной улицей Киева – Крещатиком. Если подниматься по ней в сторону правительственного квартала, то вы попадаете в своего рода овраг. По правую руку будет стела с монументом Незалежности – майдановцы ее называли «Оксана» – и торговый центр «Глобус». Слева – консерватория и большие цветочные часы на взгорке, на которых отметки часов – это клумбы с цветами. Если идти дальше, то слева будет Октябрьский дворец (Жовтневый палац), справа и чуть дальше – многоэтажное здание гостиницы «Украина», а над вами – пешеходный мост. В день двадцатого февраля этот пешеходный мост служил промежуточным рубежом для атаки – там были баррикады. «Беркут» находился по левую руку, его максимальным достижением было занятие Октябрьского дворца и удобной площадки перед ним – оттуда просматривалась, а при необходимости и простреливалась вся Площадь Незалежности и даже сцена Майдана. Пешеходный мост на тот момент был ничей, он был перекрыт небольшими баррикадами, и был небольшой запас покрышек, около него дежурила пара самооборонцев, готовых поджечь покрышки. Если пройдете дальше и посмотрите направо, то там есть проулок, ведущий к главному входу гостиницы «Украина».

К моменту начала стрельбы «Беркут» утратил все, что было занято ранее. Ранее «Беркут» контролировал не только подходы к гостинице «Украина», но и стелу Незалежности, драки с митингувальниками-протестувальниками шли фактически на самой площади. Сейчас «Беркут» поспешно отступал и по левому, и по правому флангу – новые его позиции теперь начинались дальше, у баррикад из грузовиков у здания Нацбанка. По левому флангу он отступал мимо Октябрьского дворца, то есть выше Институтской, по правому – по тротуару и проезжей части Институтской, мимо гостиницы «Украина». По центру отходили два водомета, серый – на базе «КрАЗа» и синий – на базе «КамАЗа», за ними тоже прятались «беркутовцы». На левом фланге были неизвестные в черной форме с огнестрельным оружием, они отличались желтыми повязками на рукавах. Вообще, желтые повязки носили и многие майдановцы, потому что их несложно было достать – скотчем желтого цвета перевязывали товары в супермаркетах, когда шли акции «два по цене одного». Считается, что это была группа «Омега».

Улица Институтская на тот момент была практически ничейной, зоной открытого огня. У майдановцев не хватало сил на то, чтобы наступать и строить новые баррикады, было просто некем и не из чего, силы были исчерпаны в ночных драках, а весь возможный строительный материал для баррикад был использован либо сгорел. До этого баррикады уже разбирали и вывозили, никто не думал, что будет такое обострение. Гостиница «Украина», точнее, ее холл был захвачен митингувальниками, но только что. Неизвестные части, находившиеся на левом фланге, стреляли из автоматов Калашникова то ли в людей, то ли, как потом скажут, в землю рядом с наступающими, чтобы обеспечить отход. Среди них был как минимум один снайпер. Говорили, что в то утро у Октябрьского видели полковника Асавелюка (Асса), одного из наиболее опасных людей в текущем раскладе, командира спецназа и бывшего снайпера, но так это или нет… доказательств тому не было.

Надо сказать, что еще ночью слились все лидеры протеста. Перед этим они получили информацию о введении в Киеве режима АТО (антитеррористической операции) и получении милиционерами боевого оружия и патронов…

Еще вчера на Арсенальной была серьезная стрельба с погибшими, а ночью огонь по «беркутовцам» открыли уже на самом Майдане…


4:04 Зайди к «Валу» (?)

4:10 (неразборчиво) три-пять «Бархану»!

4:12 (неразборчиво)

4:14 Давай вниз бегом, все выезжаем.

4:16 Плюс плюс!

4:18 «Малыш», «Малыш», «Малыш»! Три пять, снизу.

4:22 Где люди?

4:29 Донецк, ускоряйтесь! Донецк, ускоряйтесь! Погрузка, Донецк!

В суматохе и околесице тех дней мало кто обратил внимание на решение Верховной рады Украины от вечера двадцатого февраля, состоящее из восьми пунктов.


1. Войска должны вернуться в места своей дислокации.

2. Оружие не может быть использовано против граждан Украины.

3. Антитеррористическая операция должна быть прекращена.

4. Все случаи смертей и ранений должны быть расследованы, виновные должны предстать перед судом.

5. Всем жертвам должна быть оказана поддержка, им должны быть представлены компенсации.

6. Все арестованные активисты должны быть освобождены, и все дела против них должны быть закрыты.

7. Все блокирование общественного и частного транспорта прекращается.

8. Чрезвычайное положение может быть введено только парламентом. Оснований для него в настоящее время нет.


Оно было принято при присутствии двухсот тридцати девяти депутатов Рады (точнее – двухсот тридцати девяти карточек для голосования депутатов Рады). При этом ни один депутат из неофициальной «Группы Ахметова» (39 человек) на заседание не пришел.

Считается, что это стало переломом, а «Нью-Йорк Таймс» назвал это причиной бегства президента. Но вот какой факт – решение было принято во второй половине дня, в то время как «Беркут» прекратил наступление на Майдан и начал отступать еще утром. Из всех записей этого страшного утра четко видно – «Беркут» уже отступал, а не наступал, в радиообмене в какой-то момент четко слышится: «Донецк, ускоряйтесь. Погрузка, Донецк!» Но протестувальники об этом ничего не знали.

То есть решение Рады не вызвало отступление органов правопорядка и прекращение АТО в центре Киева, а всего лишь легализовало уже свершившийся факт. Кто в ночь на 19-е или утром 20 февраля отдал приказ прекратить АТО и отступать, при том что «Беркут» продвинулся дальше, чем когда бы то ни было, и уже контролировал часть площади – еще одна грязная тайна революции гiдности. Отступление началось в 9.00–9.30 утра. А уже к десяти ноль-ноль самооборонцы взяли под контроль ближние подступы – гостиницу «Украина» и Жовтневый палац.

Двадцатого февраля примерно в 10.30–10.40 две группы самооборонцев начали продвигаться вперед по улице Институтской, продвигаясь по следам отступившего «Беркута». Предположительная задача – занять старую баррикаду у банка «Аркада». Одна из них (более многочисленная) – по высокой, левой стороне улицы от Октябрьского дворца, мимо стройплощадки, вторая, малочисленная – по правой стороне, от гостиницы «Украина» в сторону банка «Аркада» и выхода из метро. Впереди, на перекрестке Институтской и Ольгинской, их ждала старая баррикада и немногочисленная группа «Беркута» за ней.


4:45 Се Три пять «Мирону»!

4:47 Се Три шесть!

4:49 Большая труба у тебя? Работает?

4:54 (неразборчиво)

4:58 Плюс «Гами» куда смотришь?

5:06 (неразборчиво)

5:10 Плюс. Посмотри там внизу. Баррикады видишь? Справа от него, от отеля.

5:22 «Мирон», мы видим три клозета, ну то есть… и баррикады кусочек, все.


Если брать гостиницу «Украина», то она была построена по типично советскому проекту – унылая многоэтажка, парадный вход выходит на Майдан Незалежности. Но помимо парадного входа есть и дворик, доступ к нему есть как раз с Институтской, он как бы выкопан в горе, и потому во дворик можно просто спрыгнуть (как потом и делали, спуская на руках раненых). Доступ к тыльной части гостиницы «Украина» можно было получить, либо проехав дальше по проулку справа от Институтской и потом повернуть вверх параллельно Городецкого – этот проулок тупиковый и заканчивается во дворе дома, имеющего адрес Городецкого 11/11 В. Либо сверху – от Ольгинской и от станции метро. С той стороны возможен был только пешеходный доступ, дороги там не было…

Гостиница «Украина» еще этой ночью была на территории, контролируемой «Беркутом», но по факту не контролировалась никем. Жесткого оцепления, блокирования охваченного беспорядками центра города не было никогда за все время Евромайдана, и киевляне на машинах и пешком постоянно привозили еду, медикаменты, канистры с бензином, шины – они пользовались особенным спросом, потому что старые шины на заправке не купишь, а новые жечь дорого. Гостиница находилась у самого Майдана, и потому большое количество номеров были заняты журналистами и съемочными группами, которым только выйти из гостиницы – и вот он, материал для работы. В гостинице находилось и большое количество видеокамер, некоторые были даже установлены в окнах и на балконах, работая в автоматическом режиме.

Сама «Украина» представляла собой отличную площадку для стрельбы по Майдану, а вот по улице Институтской сектор был куда хуже – заслоняли деревья и рекламные щиты. Но он был…


Они оставили машину на улице, у Городецкого, 15. Точнее, не оставили, водитель высадил их и развернулся. Городецкого не была перекрыта баррикадами вовсе, первая баррикада начиналась на пересечении Городецкого и Крещатика. По какой-то причине ни «Беркут» не использовал эту возможность, ни майдановцы не принимали на этой улице никаких мер предосторожности. А возможности там были – вместо того, чтобы наступать по полностью контролируемой Институтской (старые баррикады на ней были как раз у перекрестка, у самого Нацбанка), «Беркут» мог бы ударить по Городецкого, перерезать Крещатик, выйти прямо к министерству аграрной политики (там был штаб гражданских активистов) и отрезать второй по значимости штаб и общежитие Евромайдана в здании захваченной Киевской горадминистрации (КГГА). Так, без зачистки ядра площади митингующие теряли сразу два штаба из четырех и важнейший канал снабжения – через Крещатик. Но это почему-то сделано не было…

В здании по адресу Городецкого, 13 было Министерство юстиции Украины, и выше по улице – один из выходов со станции метро «Крещатик», он был вписан в сам дом. Ниже был одиннадцатый дом, а за ним и девятый. В девятом был проход во двор, закрытый воротами, на воротах было написано, почему-то по-русски: «Спец. проезд, парковка запрещена». Но тот, кто был с ними, открыл ворота, и они, пройдя гулкой аркой, оказались на задах гостиницы «Украина». Только перебраться…

– Быстрее…

В его памяти отпечатались флаги. Флаги Украины – они в нескольких местах свисали со старых, с причудливыми ограждениями балконов зданий на улице Городецкого. Флаги – с балконов квартир, прайс на которые начинается с миллиона долларов. Флаги – единственное яркое пятно в облике этой кривоватой улочки, которую называли киевским Монмартром. Все остальное было каким-то унылым и серым…

– Пресса!

Они набросили на себя синие жилеты с белой надписью Press. Камера у них была только одна, да и не ходят журналисты такими группами, но это вряд ли бы кто-то заметил…

Рядом почти пулеметными очередями рвались петарды, из последних сил вцеплялись в мерзлый асфальт люди, черный, жирный дым от покрышек лениво тащился вверх, в небо. Было неожиданно тепло для зимы – после ночного побоища единственными новыми баррикадами для майдановцев был огонь. Этой ночью жгли все, что могло гореть, и пламя гигантского костра прогрело воздух, а чад от него чувствовался и на Городецкого, и дальше…

Какое-то жирное… чадное… липкое… тяжелое ощущение общего безумия, безумия как обыденности было разлито в февральском киевском воздухе. Безумию подчинялись все… митингующие, «беркутовцы», сами журналисты. Шел третий месяц противостояния, все запредельно устали и вряд ли могли бы внятно сказать – зачем все это. В бессонных ночах, в жидком пламени коктейлей Грушевского позабылось, сгорело главное – цель. Ради чего все это? Ради чего уродовать древний город, ради чего разбивать мостовую на камни, ради чего жечь принесенное горожанами, чтобы выстоять в последнем штурме. Ради чего? Что будет там, в будущем, и чем оно будет лучше настоящего, того, что есть сейчас? Этого никто не знал. В безумной войне ушло все сложное, все напускное, все то, чего нельзя выразить одним-двумя словами, и осталось вот это. Друг рядом, часто незнакомый человек, но для тебя он дороже родного отца, ты будешь вытаскивать его из пекла, если потребуется. Мешок, баррикада, стопка шин, полторашка со слитым где-то бензином. И где-то там, впереди – черный строй. То, что ты должен убрать с этих улиц, просто чтобы жить дальше.

И для «беркутовцев», в основном приехавших из других городов, дорога домой, в простое и понятное будущее лежала через эту площадь. Через ощетинившуюся арматурой баррикаду, через арку под пешеходным мостом, через сцену, через неумолкаемый крик мегафона, который надо просто вырвать из рук и грохнуть о грязную брусчатку. До дома всего несколько сотен метров. Но их не пройти…

Секьюрити на дверях не было – то ли побежал смотреть, то ли просто спрятался. Сама гостиница была грязной, пропахшей керосином и дымом – как и те, кто был в его холле. Их было немного – они судорожно глотали кофе «три в одном», курили, заряжали телефоны и аккумуляторы аппаратуры, с кем-то разговаривали… все уже понимали, что творится нечто решающее. И надо быть там…

Никто их не остановил. Никто ни о чем не спросил, когда они прошли внутрь. Никто не обратил внимания, как они начали подниматься по лестнице.


5:29 «Мирошка», плюс.

5:32 Плюс, плюс! Выстрел откуда, кто наблюдал?

5:36 Мне кажется по звуку, что левее бьют от «Украины», левее. Я не видел.

5:42 «Мирон», тридцать пять, «Се».

5:47 «Мирон», «Мирон», тридцать пять, «Се»!

5:50 Три шесть.

5:52 Левый угол гостиницы «Украина», влево 2 тысячные. Красная крыша – сейчас спрятался человек. Сейчас периодически поднимается.

6:05 Дистанция, взять на прицел, наблюдать!

6:13 «Мирон», тридцать пять, «Се».

6:18 Три шесть, не зажимайтесь!

6:20 1360 метров до него. Мы по нему работать не будем, будем только наблюдать.


Обычный номер. Тесный. Обычное окно…

Координатор быстро скинул куртку с надписью «Пресса» и надел другую, яркую. Ярко-красную. Такие куртки были у полевых координаторов Майдана.

– Зарядить оружие, готовность…

Вооружены они были по-разному. Оружие заказывали заранее. Лично он не был армейским стрелком и попросил винтовку, такую же, как была у него в Днепре, – типа «AR15». Ему подогнали Norinco CQ – довольно популярная в Украине дешевая китайская копия М4, гражданский вариант. На нем был установлен дешевый прицел Barska и глушитель. Глушители на Украине были законны, и потому их можно было увидеть у многих…

Человек, что был рядом – он знал только его имя, Денис, – был вооружен «СКС» с оптикой и глушителем, и у третьего стрелка их команды был «вулкан» – гражданская версия «АК».

Магазин до щелчка, взвести – дошло. Готов.

Первый готов.

Окно было закрыто. Он выглянул, пытаясь определить сектор обстрела, и понял, что сектор плох: плохо видно Нацбанк и дальше улица не просматривается. Но Институтскую до поворота и немного далее видно было отлично, и виден был «Беркут», отступающий по улице. Отступали беспорядочно…

– Готов.

– Готов.

– Нас здесь только двое может поместиться, по-хорошему. Даже один.

– Держать готовность.

Координатор начал связываться с кем-то по телефону, переведенному в режим рации. Время шло… оно тянулось, текло, как вода.

– Понял.

Что он понял? Что он понял, когда никто уже не понимает ничего.

– Так, ты и ты – здесь. Ты – за мной.

– А работа?

– Пока не стрелять…


6:26 Куда не будем? До этого дома, где человек выглядывает?

6:31 Плюс.

6:32 Примерный адрес? Это где-то с нами там на 33?

6:37 Адрес не скажу. Слева от гостиницы «Украина», левый угол, две тысячные влево.

Красная крыша, посмотри. Там слуховое окно, нарисована кошечка.

6:53 Не наблюдаю. Еще ориентир?

7:02 Сверху, второй уровень, левый ряд окон гостиницы «Украина». По нижнему краю балкона, влево от угла здания 2 тысячные, 1,5–2 тысячные, крыша.

7:25 Внимание, кто слышит, наблюдайте. Я в ту сторону не наблюдаю.

7:35 Кто слышал корректировку, наблюдайте.

7:38 По Институтской люди с щитами и в касках бегают. Готовятся к чему-то. Напротив, на уровне двух зеленых туалетов.

7:48 С Институтской скатывают вниз в сторону Майдана покрышки и поднимаются вверх люди со щитами.

7:57 «Мирон», тридцать пять.

8:00 «Мирон», «Мирон», тридцать пять.

8:07 Три шесть!

8:12 Уровень!

8:13 Ниже этаж.

8:14 Седьмой, седьмой!

8:17 Встречаю тебя, встречаю.

8:29 Спенсер, Спенсер, три пять, «Мирон».

8:30 Три шесть.

8:31 А ты где, спускаешься?

8:41 Плюс сейчас спущусь.

8:43 Посмотри объект под нами, выбери точки. Прикинь, сколько там людей разместить получится.

8:49 Три шесть.

8:50 Оттуда задача – только наблюдение. Как принял?

8:57 Плюс.

8:59 «Добер», «Добер», три пять «Мирону».

9:03 Три шесть, «Добер».

9:06 Внимательно, этот отель на тебе, туда мы не смотрим.

9:12 Повтори.

9:13 Гостиницу, гостиницу внимательно просматривай, мне туда некогда поворачиваться.

9:17 Моя гостиница. Плюс?

9:20 Плюс плюс.

9:22 Двенадцать.

9:22 «Гами», три пять «Мирону».

9:26 Три шесть.

9:27 Помоги «Доберу», гостиницу разберите. Кто лево-право, верх-низ.

9:33 Может, мы поднимемся на верхний уровень, тогда разберем?

9:37 В смысле, уйдете на кабинеты?

9:42 Нет, к вам, к вам на железо.

9:45 Минус, минус, железа пока хватает самим.

9:50 Мы просто видим 2–3-й уровень сверху, левую часть и все.

9:57 Плюс, плюс. Один на месте, второй ищет другую точку. Выходи наверх, если что, будем меняться со «Спенсером».

10:05 Плюс, плюс.


Вернулся координатор. Принес рацию, которой у него не было.

– Приготовиться.

Открыли окно… пахнуло сыростью, дымом…

– Целей нет.

– Не вижу целей, – доложил и он.

– Первый – шукает по зданию Нацбанка. Второй – улицу.

Нацбанк был виден очень плохо отсюда – только верха, часть крыши и окон.

– Первый, целей нет.

– Второй, бачу баррикаду, «Беркут».

Он не знал о том, что как раз в этот момент по улице прошла, поднимаясь вверх, разведывательная группа самооборонцев. И уже заняли позиции операторы с другой стороны улицы, у трех пластиковых клозетов…

И еще одна точка съемки – камера, работающая в автоматическом режиме на балконе, на седьмом этаже гостиницы «Украина». Один из фотографов запечатлеет удивительный момент – журналист пытается взять интервью у одного из самооборонцев в тридцати метрах от точки обстрела, при этом он стоит спиной к зданию Нацбанка и соответственно к вероятной снайперской позиции. Стоит и не боится…

– Первый, второй, по «Беркуту» – огонь.

Это они тоже отрабатывали – стрельбу не на поражение, а рядом с целью, чтобы дать понять стрелку-снайперу, что он обнаружен и надо менять позицию. Те, кто их обучал, говорили, что это ради демократии.

Ради свободы…

– Первый, не вижу цель.

– На одиннадцать часов… – сказал второй вместо координатора.

– Не вижу цель.

Он и в самом деле не видел цель. С его позиции ее просто невозможно было увидеть, потому что улица делала поворот и цель перекрывали деревья и плакаты.

– Первый, работай по направлению.

Они отработали по направлению – просто несколько пуль по мешкам баррикады и по асфальту, и тут услышали выстрелы куда более мощного оружия, чем было у них, – «СВД». Стреляли как раз с направления «на одиннадцать», стреляли часто, почти без перерыва – как минимум две винтовки одновременно.

Имея ограниченное поле зрения в прицел, он опустил винтовку, чтобы осмотреться и понять, что происходит, и увидел, как второй тоже стреляет… он стрелял по группе людей в защитной экипировке, но явно безоружной, пытающейся спрятаться за кирпичной стенкой от фронтального огня. Но от огня с противоположного направления, а также с фланга – от Городецкого – они не были защищены ничем и падали один за другим под пулями. Он увидел, как упал и покатился парень, видимо, пытавшийся перебежать улицу. Схватился за ногу… судя по траектории, стреляют не с фронта, а с фланга, оттуда-то с домов на Городецкого – оттуда, откуда они пришли. И тут же он увидел дымок… это пуля ударила в дерево и разлетелась на части – один осколок попал в спину безоружному самооборонцу. Это была пуля, прилетевшая из их номера…

Второй.

– Ты что делаешь?!

Он толкнул второго номера и сбил ему прицел.

– Ты что, с…а, делаешь?

Координатор схватил его сзади, за плечи.

– Ты… что…

Пули снайпера ударили одна в стену, другая влетела в комнату. Они поняли, что снайпер где-то в районе Кабмина на высоте засек их огневую точку и пытается подавить их.


10:08 «Мирон», «Спенсер». Ну здесь наблюдателей можно неограниченно.

10:14 Плюс подумай о позициях. Возможности, глубина помещения, наблюдение – вход в здание и вперед. Какие сектора мы потеряем, если спустимся.

10:26 «Мирон», «Спенсер». Сектор, в принципе, захватываем большой: справа от фонарей стадиона – влево здание с зеленой крышей, дальше туда, дальше левее не видно и не видно самую ближнюю маленькую баррикаду.

10:41. На угол, где я стоял, можешь туда выйти? Там есть окна?

10:47 На угол я вот наблюдаю стойку с фонарями стадиона.

10:51 Плюс налево вниз что не наблюдаешь? Ближняя баррикада – это та самая старая там?

10:58 Да. Грушевского в принципе видно, но самую ближнюю баррикаду не видно.

11:03 «Мирон», которая по нижней дороге идет, вот эту не видно.

11:09 Плюс плюс, мы ее отсюда наблюдаем.

11:14 «Мирон», ну я своих спускаю сюда.

11:18 Оставь «Добера», сам спускайся.

11:23 Повтори, ветер.

11:28 Спусти пока одну пару, вторую пока оставь. Как принял? Когда расположитесь, скажешь.

11:37 Плюс. Одна останется наверху, две внизу будут.

11:43 «Штанга», «Колун», спускайтесь.


Это был Арут. Парень в теме, его отца приземлили в девяностые, а Арутик – наполовину еврей, наполовину армянин – отсиделся в Израиле, потом вернулся. Вернул и кое-что из собственности отца… в девяностые не парились, зарегистрировано – не зарегистрировано, а у покойного Льва Самуиловича оказалось все зарегистрировано, кое-чего через суд удалось вернуть… ну не убивать же наследника законного владельца, в самом деле… все-таки в Европу идем. Но он понимал, что надо соответствовать и что если он вернулся, то в стороне оставаться не удастся. Вступил в партию, нашел покровителя, начал активно участвовать в официальной жизни города… и неофициальной тоже.

Он был кем-то вроде второго номера. В Украине так принято – у каждого крупняка есть вторые номера, третьи. Это не Россия – в России привыкли делать бизнес в одиночку, у каждой нормальной конторы только один владелец, а здесь не так. Второй номер делает то, от чего может откреститься первый… он контачит с криминалом, размещает заказы на не совсем законные и совсем незаконные действия. Вот и он стал вторым номером у одного из днепропетровских олигархов, упал в долю.

Поэтому в номере здесь сидел именно он. Арутик.

С…а.

– Ты чего? Юра. Сдрейфил?

Первый номер снайперской команды облизал губы. Они уже ушли с юго-восточной стены гостиницы и теперь отсиживались по комнатам… непонятно было, что происходит и как. Нормальный бой длится недолго, час… два. Победа все равно приходит к одной из сторон. А тут – и не мир и не война…

– Ты чего, Арут. Базарили – надо «беркутов» стрелять, а?

Арут многозначительно улыбнулся.

– Было.

– А этот… он по своим бьет, с…а. По своим.

– Какие они свои?

Теперь Арут уже не улыбался, он нехорошо скалился.

– Какие они свои? Мне они свои? С какого перепугу?

– Может, тебе они свои?

– Тогда какого… ты в Америку двинул, а? Семью свою вывез? Свой?

Первый номер смотрел в пол.

– «Беркуты» сдулись. Начался вывод. Кина не будет.

– А?

– Что слышал, Юра. Зэк слился. И еврики слились, им Путин позвонил. Кина не будет. Какое-то соглашение готовят. Все согласны.

– И теперь все в наших руках. Чем больше трупов, тем лучше, понял? Потому что всех их повесят на зэка. И на Путина.

– Если сейчас все сольются, мы знаем, что будет. Лет через пять-семь тут будет Путин. Просто потому, что противостоять ему будет некому.

– Так вот. Сейчас решается: или – или. Через трупы никто переступить не сможет. И трупов должно быть много. Очень много…

– А ты думал, как, Юрик? Думал, мы твою семью в Америку отправим, устраивать будем только за то, что ты пару мусоров шмальнешь? Да тут любого из толпы выдерни, волыну дай – он за бесплатно шмальнет…

Арут улыбнулся. Он перешел на свой братковский базар. Становился сам собой. Избавился от удушающего пиджака «приличий» хотя бы на время.

– Так что давай, Юрик. Не дрейфь. Плати за билет…

Он встал, подошел к окну. Обычный номер… угловой.

– Давай.

– Ну? Или, может, твоих обратно привезти, а тебя сдать? Так это мы быстренько…

Первый номер встал, подошел к окну. Поежился от резкого, порывистого ветра, рвущего шторы.

– Кого?

– А пофиг кого, Юрик. Давай.

Он взял винтовку на распор на ремне. Под ухом гнусавил Арут:

Гудбай, Америка, о-о
Где я не буду никогда,
Услышу ли песню,
Которую запомню навсегда…

Рвался ветер… Развиднелось… в прорехи туч проглядывало зимнее, холодное солнце. Там, внизу, жил и сражался Киев…

Он выстрелил. Кто-то там упал на брусчатку, пятная ее кровью.

– Молодец, Юрик! Давай еще!


11:46 Плюс.

11:47 Плюс.

11:55 «Мирон», тридцать пять «Хасану».

11:57 Тридцать шесть.

12:02 «Мирон», у нас есть позиция, можно ниже из центра здания работать. Как нам быть с «Добером»?

12:11 Ты спускайся, «Добер» остается. Наблюдай позицию. Когда все пойдет, расположишься, меняешь «Добера» вниз.

12:23 «Мирон», я могу с «Хасаном» отойти.

12:26 Это кто?

12:28 «Гами»!

12:30 «Гами» и Се, работайте ближе. «Гами» и Се, где вы?

12:38 Мы работаем под вами, в межчердачном.

12:45 Базируйтесь в комнату, убирайтесь вниз.

Один вышел, на ту точку, расположил к себе второго. Пробуйте сектор постоянно сохранять под контролем.

12:55 «Хасан» плюс.

13:01 «Техас» выходит. Сказал, «Судья» дал команду на АП передислоцироваться. Что мы можем?

13:09 На АП всем?

13:11 Ну я так понял, всем. Выйди на «Судью» тогда.

13:15 Какая у него частота?

13:19 «Омар», «Омар».

13:22 Общая информация. Гостиница «Украина», центральная часть, 6-й сверху уровень. Два человека в форме с треногой.

13:41 Черная каска, белая или разгрузка или бронежилет. Оружия не вижу – не хватает кратности.

13:51 Наблюдаю оптику, снимают видео.

14:01 Сильно не высовывайтесь, оружие по возможности не светите, наблюдаем.

14:08 «Добер» плюс.

14:12 «Мирон», выходил на «Судью»?

14:14 Я им дал переговоры вести. Сейчас руководство свяжется и уточняет…


http://www.youtube.com/watch?v=2IcMmpXhRIw&app=desktop

https://docs.google.com/document/d/1QM-1xFYsByo7JFPYs6SPtKyPRKuD7zfXrIB-9xTBSNU/edit


Днепропетровск, пригород.

22 июня 2019 года


У правды есть одна неприятная особенность… и Козак это хорошо знал. Как только она открывается, ты должен что-то с ней делать.

Или ничего не делать и так и жить с ней. Жить с правдой о хладнокровном убийстве нескольких десятков человек, за которое так никто и не ответил. Жить, зная правду и быть соучастником этой правды.

Хоть он и недолго работал в ФБР, все же он был американским должностным лицом, прекрасно понимал пределы своих полномочий и то, как работает система. Преступление было совершено в Киеве несколько лет назад. Вне юрисдикции любого американского правоохранительного органа. Насколько он помнил, среди погибших в тот день не было ни одного гражданина США… надо было поискать среди раненых, но, скорее всего, не будет американцев и там. Черт, большинство американских граждан даже не знает точно, где находится Украина.

Как сотрудник американских правоохранительных органов, он вообще не имел право расследовать это дело. Да и дела то никакого не было. В США и, возможно, уже здесь.

В принципе, можно попробовать зацепиться за то, что этот урод пытался на него напасть. Но… это настолько натянуто… к тому же прямого нападения не было, а его действия выглядят намного более подозрительными и незаконными. Он даже не имел никакого права отнимать пистолет, тем более что у него в кармане есть другой пистолет, к тому же приобретенный не совсем законно.

В корпусе не раз солдаты, да и он сам задавали вопрос: «Зачем все это?» Им говорили – мы идем освобождать тех или других людей от власти жестокого диктатора. Крутили ролики, перед Ираком им даже привели какого-то иракского диссидента, и он рассказывал им, как жили люди при Саддаме. Кто-то верил, кто-то нет. Но практически никто в корпусе не сомневался, что они идут в бой за добро. Добро можно понимать по-всякому, но добро оно и есть добро. Если ты идешь в бой не за добро – тогда зачем вообще идти в бой? Зачем неделями сидеть на передовых базах, зачем патрулировать грязные, пыльные дороги, где каждую минуту может разорваться бомба и оторвать тебе ноги, зачем терять друзей, пить дрянную консервированную воду и подставлять себя под пули? Проблема в том, что, когда ты идешь в бой за добро и делаешь это на протяжении одиннадцати лет, потом меняться поздно. Ты воспринимаешь мир черно-белым, и неважно, где происходит зло, если оно происходит, ты должен предпринять что-то в связи с этим. Даже если это «что-то», вероятно, будет против геополитических интересов твоей страны и пойдет на пользу твоему противнику. Но какими, к чертям геополитическими интересами, можно оправдать массовое убийство демонстрантов в центре города?

Так, попробуем…

– Охрименко…

Снайпер, жалкий в своем разложении, показал на бутылку. Козак налил треть стакана, тот жадно, в один глоток выпил.

– Пара вопросов. Вас было трое, так?

– Да… Три снайпера. Один корректировщик на всех.

– Среди вас были американцы? Среди тех, кто помогал вам, были американцы?

– Нет…

– Точно – нет?

– Точно.

– А как же вашу жену и семью вывезли в США? Кто вам в этом помог? Это было частью сделки, так…

– Это было частью сделки. Они выполнили свою часть, вы – свою, верно?

– Кто вам помогал? Это было здесь, в Днепропетровске?

– Да.

– Кто это был?

– Кто, Охрименко? Кто вам помогал? Как все это происходило?

– Американо-украинский совет.

– Что?

– Американо-украинский совет.

Это название Козак слышал впервые.

– Что это за совет? Кто конкретно с вами работал?

– Ривкин…

– Кто это такой?

– Он тут работал. От фонда. Что-то вроде адвоката…

Козак мысленно сказал себе – остановись. У него есть название структуры и имя. Пока этого хватит. Дюбуа предупреждал, надо уметь вовремя останавливаться, не пытаться в один раз узнать все и от одного человека. Иначе он закроется и больше никакой информации от него не будет.

– Почему именно вы? Почему именно вам сделали предложение? Почему вы не отказались от этого?

– Можно…

Козак налил еще треть стакана, чтобы поощрить к дальнейшему рассказу.

– Откажешься тут… Прижали меня…

– Кто? За что? Милиция?

Козак знал, что в постсоветских странах не существует такого понятия, как «офис шерифа» – должностного лица, выбираемого самими гражданами и частично ими же финансируемого. Вместо полиции в некоторых странах еще сохранилась милиция, и она, используя свои полномочия и оружие, нередко сама совершает преступления вместо того, чтобы с ними бороться. На Украине эта проблема была и очень серьезная.

– Милиция… СБУ. Нашли взрывчатку, оружие, затрымали. Потом…

Козак отрицательно покачал головой – хватит спиртного.

– Пришел Ривкин, сказал, что все уладит. Сказал, что семье надо выезжать в США. Что ни мне, ни им тут жизни не будет…

– Когда это было? В каком месяце?

– В январе…

– Начало? Конец?

– Начало…

Козак прикинул – СБУ это служба безопасности Украины, что-то вроде местного КГБ. Получается, Охрименко задержали, потом пришел этот Ривкин и оказал помощь, быстро вытащил его из тюрьмы, переправил в Соединенные штаты семью…

– Сказали… сказали… надо будет в ментов стрелять… в ментов стрелять… я же не знал… я же не знал…

Дерьмо.

Похоже на совместную операцию украинской и американской разведки, направленную против государства Украина и тогдашних законных ее властей. Что за дерьмо…

Но, по крайней мере, у него появилась зацепка расследовать это дело. Конечно, его могут прикрыть, из соображений национальной безопасности, но могут и не прикрыть. Если ему удастся доказать, что группа агентов ФБР погибла от рук людей, которые имели действующие контакты с американской разведкой, которые, возможно, въехали в США с ведома и при помощи американской разведки, то это уже не замнешь. Убийство офицеров американских правоохранительных органов – это не замять.

По крайней мере, у него есть возможность дальше задавать вопросы.

– Вопрос, Охрименко… почему именно вы?

– Вы снайпер? Служили в армии? Почему они выбрали именно вас? Вы профессиональный стрелок?

– Да какое там… Деньги были… небольшие, но деньги. Увлекался охотой… потом стрелять практическую стрельбу стал. Это потом уже…

– Что – потом уже?

– Потом… снайпером стал.

– Где?

– На Востоке…

– Ясно. А пьете почему?

– Иначе не заснешь…


Такси не было, и надежды его поймать здесь – тоже.

Козак посмотрел по сторонам… никого. Побрел в том направлении, откуда приехал – возможно, удастся поймать машину, там есть дорога. Автостопом он никогда не ездил, даже когда был студентом… но все приходится пробовать в первый раз…


Слежки он не заметил. И не мог заметить. Американцы не были приучены опасаться беспилотников и не смотрели в небо. Обычно так следили они…

Машину он купил самым простым способом: спросил у портье гостиницы, где бы он мог купить машину. Машина обошлась ему в полторы тысячи долларов, и их ему пришлось отдать из собственного кармана.

Это была «Лада», русская машина, но украинской сборки, под названием «Богдан». Седан малого размера (по американским, конечно, меркам, у русских эта машина считалась средней) с совершенно непонятным дизайном, узкими дверьми, неудобными сиденьями, слабым мотором и коробкой-стиком, каждое переключение которой сопровождалось хрустом. Короче говоря, в США эта машина ушла бы долларов за пятьсот, если не меньше. Здесь она стоила втрое дороже, потому что не было альтернативы. Продавец сказал, что машина тринадцатого года, но, судя по звукам, которые издавал двигатель, это было, по крайней мере, сомнительно. Пока он был на активной службе в корпусе и мотался по базам за океаном, в США у него был подержанный семилетний «Хендай», который он приобрел буквально за бесценок – какой смысл брать более дорогую машину, если большую часть времени она просто стоит на стоянке базы? Он думал, что это самая дешевая и убогая машина, какую только можно найти, но теперь понял, что ошибался.

На этой машине он подъехал к временному зданию американского посольства. Как только он припарковал машину, на него наставили автоматы и приказали выходить с поднятыми руками и ложиться на землю.

Оказывается, именно в такие машины чаще всего местные партизаны закладывали кар-бомбы.

И Козак их понимал. Чтобы избавиться от этого дерьма, он и сам бы превратил ее в кар-бомбу – бомбу на колесах.

Кудроу он нашел на первом этаже, в столовой. Тот ел борщ – это местный свекольный суп с мясом и другими овощами, его едят со сметаной и салом, то есть жиром свиней. По меркам здоровой кухни – просто безумие, но здесь вероятность умереть от сердечного приступа, вызванного атеросклерозом, была меньше, чем от пули или взрыва кар-бомбы. Или просто пропасть без вести…

Козак тоже взял борщ. Сел за один столик с Кудроу…

– Что-то узнали? – спросил он, поглощая свой борщ.

– Немногое. Думаю, мистер Охрименко вполне достоин того, чтобы поехать в Соединенные Штаты.

– Отлично.

– У меня есть другой вопрос. Что такое Американо-украинский совет?

Кудроу недоуменно уставился на него.

– А это тут при чем?

– Просто услышал это от Охрименко. Он сказал, что этот Совет помог вывезти его семью в Штаты. Мне интересно, это законно?

Кудроу как-то натужно улыбнулся.

– Полагаю, что да, законно. У них есть адвокаты, знающие американское иммиграционное законодательство, только и всего. Этот совет создан здесь как совет украино-американской дружбы, с тем чтобы проводить наше влияние здесь, понимаете? С нашей стороны в этом совете заседают видные деятели украинской диаспоры в США, люди из Нью-Йорка, Чикаго. Они проводят стажировки в университетах США, рассказывают по нашу страну, помогают эмигрантам из Украины быстрее адаптироваться, берут их на работу. Видите ли…

Кудроу с сожалением посмотрел на остывающий борщ.

– Этот город важен для нас как бывший центр советского ракетостроения. Здесь сильная научно-техническая школа. Немало тех, кто работал на оборонную промышленность Советского Союза и знает, как делаются ракеты. Межконтинентальные баллистические ракеты. Обычный человек лет пятидесяти-шестидесяти, который торгует на базаре или получает пенсию менее ста долларов, может быть носителем информации и компетенций, за которые иранская или северокорейская разведка без вопросов выложит миллионы. Здесь уже ошиваются турки с непонятно какими целями, есть азербайджанцы, по крайней мере, это они говорят, что они азербайджанцы, но мы думаем, они иранские азербайджанцы и забывают об этом упоминать. Обстановку нужно держать под контролем. Для нас будет лучше, если этот пенсионер эмигрирует в США и будет получать там пособие, чем если он эмигрирует в Иран и через несколько лет ракета с ядерной боевой частью нацелится на Вашингтон. Есть очень умные ребята в университете, и если они эмигрируют в США, то так будет лучше и им, и США, и даже Украине. Так что эмиграция из этого города больше, чем просто эмиграция, и…

Глухой, отрывистый звук прозвучал совсем недалеко. Жалобно звякнули стекла…

Козак оказался на полу прежде, чем успел понять, что происходит, – тренированное тело само вспомнило навыки. Это был взрыв…

Чертов суп! Горячий…

Он начал подниматься, понимая, что привлек внимание. На сленге морской пехоты это было firecracker – кодовое обозначение ситуации с взрывным устройством на базе или смертником с поясом шахида или за рулем машины.

– Что это?

– Машина-бомба. Неподалеку…

Он поднял тарелку, поставил на стол, попытался стряхнуть с себя остатки борща. Полнчевал, называется…

– Леди и джентльмены, стандартная ситуация, – объявил появившийся в столовой американец с короткоствольным автоматом, – все спускаются в убежище…

Знакомый голос заставил Козака присмотреться к охраннику. Это был Канада…

Конечно же, в убежище Козак не пошел. Они были и оставались рыцарями и встречали угрозу, стоя к ней лицом…

– Поверить не могу, что ты стал федом… – Канада, не стесняясь, доедал чей-то кусок пирога с оставленного стола, – и парни тоже не поверят.

– Придется поверить.

– Какого же черта ты не ушел в их спецназ? Думаю, там пригодились бы наши навыки.

– Думаю, там обойдутся без меня.

– Да… – протянул Канада, – ты всегда был тем еще умником.

– Что это было? – сменил тему Козак.

– Это? Кар-бомба. Там, дальше, видимо, пытались взорвать местное правительство. Уже седьмая за этот год. Партизаны.

– Городские партизаны?

– Именно. Думаю, нас они не будут трогать, по крайней мере, пока. Или просто криминальная разборка, тут это не редкость. Все местные авторитеты обзавелись охраной не хуже, чем у президента США, и мощная бомба – один из способов ее пробить. Кто-то у кого-то встал на пути и… вуаля.

– Как в Чикаго…

– Круче, парень. Это не Чикаго. Это Багдад. Если сейчас и нет, то скоро будет. Местные боссы правят, как Саддам, и черт меня возьми, если это не кончится тем же самым.

Козак внимательно посмотрел на бывшего напарника.

– Сколько здесь наших?

– Три группы, брат. Одна на аэродроме, на случай, если придется уносить ноги отсюда. Одна здесь. Ты сам видишь, что делается.

– Мне может понадобиться помощь.

– Не вопрос. Я скажу братанам: тут свой. Семпер фи, брат.

– Да. Семпер фи…

Стандарты работы агента ФБР предусматривают составление ежедневного отчета. Для этого требуется печатная машинка (в свое время агенты возили ее с собой), потом отчеты надиктовывали на диктофон (это хорошо показано в жутковатом сериале «Твин Пикс»). Сейчас отчет надиктовывался на ноутбук, который был у каждого агента, автоматически превращался в текст и в двух видах (голосовой и текстовый) отправлялся в штаб-квартиру ФБР. Это было обязательным правилом работы агента, где бы он ни находился, одним из основных.

Козак надиктовал короткий отчет, зашифровал его и отправил. Потом достал личный криптофон – смартфон с встроенной системой шифрования, – сменил карточку с шифром и начал печатать свой реальный отчет за день. Если он погибнет или исчезнет, кто-то, кто пойдет по его следам, будет знать, с чем он столкнулся.

Канада знает тайник. Если что, он изымет материалы в двух экземплярах и передаст их по двум направлениям в штаб-квартиру ФБР и в разведку Корпуса морской пехоты США. Если даже ФБР не будет вмешиваться, в корпусе всегда найдется кто-то, кто пойдет напролом. Иначе это был бы не корпус.

Узел первый – Охрименко здесь оставлять нельзя. Просто удивительно, как он жив до сих пор, как они просмотрели такого свидетеля? С другой стороны – если предположить, что ЦРУ как минимум знало о произошедшем и покрывало это, а украинские власти после 2014 года – это власть, пришедшая в результате восстания, понятно, что никому особо не интересно копать в этом направлении. Возможно, они опасались убирать его впрямую – снайперов было несколько, если убрать одного, кто-то может скрыться, потом всплыть в России и заговорить, как Сноуден. Вместо того чтобы убивать, его просто послали на войну, надеясь, что русская пуля сделает все остальное. Но он выжил.

…Поутру Давид написал письмо к Иоаву и послал его с Уриею. В письме он написал так: поставьте Урию там, где будет самое сильное сражение, и отступите от него, чтоб он был поражен и умер. Посему, когда Иоав осаждал город, то поставил он Урию на таком месте, о котором знал, что там храбрые люди. И вышли люди из города и сразились с Иоавом, и пало несколько из народа, из слуг Давидовых; был убит также и Урия Хеттеянин[33]

Интересно… мы делаем грех… потом молимся Господу… потом опять делаем грех. И потом опять молимся Господу. Интересно… когда Господу наскучит слышать наши лицемерные мольбы? И что тогда будет?

Так…

Первое – Охрименко надо вывезти и спрятать, во что бы то ни стало. И немедленно. Если те, кто все это затеял, не узнали еще о произошедшем, то вот-вот узнают. И начнут исправлять свою ошибку.

Второе – он не имеет права вывозить Охрименко. Никакого. Нет ни одного легального основания, чтобы доставить его в Штаты.

Решение этой проблемы пришло только тогда, когда он увидел Канаду…

В связи с чрезвычайной опасностью обстановки на Украине была принята особая процедура безопасности для находящихся на Украине временной станции ЦРУ и временного «Представительства американских интересов» – так правильно называлось посольство. Согласно этой процедуре и станция, и представительство не имели права хранить документальные материалы, а также материалы радиоперехвата более суток. Американское представительство интересов и американская станция были прикреплены к посольству и станции ЦРУ в Тбилиси, Грузия. Там и на станции в Батуми, припортовом городе Грузии, находилось максимальное количество сотрудников, которые могли выполнять свою работу, не находясь на территории бывшей Украины. В частности, там находились аналитики. Каждый день вся информация из Днепропетровска, и из представительства, и из станции, и то, что передавали местные спецслужбы по программе обмена, собиралась по точкам и на бронированном грузовике в сопровождении конвоя морской пехоты доставлялась на секретный аэродром под Днепропетровском, бывшее летное поле. Там его ждал самолет «U28A» ВВС США[34], который совершал ежедневные рейсы и делал три посадки – здесь, под Николаевом и под Одессой. Везде он забирал информацию с разведпостов, работающих против России, потом над Черным морем в сопровождении истребителей ВВС США, взлетавших с Инжирлика, летел до Батуми и до Тбилиси. Там информация изымалась и обрабатывалась. Нюанс был в том, что этот же самолет можно было использовать, хотя и ограниченно, для эвакуации заболевших или сменяющихся морских пехотинцев, агентов, сотрудников, доставки новых – до двух человек за рейс. Одним из тех, кто полетит до Тбилиси завтра, будет Охрименко. Там его встретит и спрячет у себя Дато, который знает его в лицо. И Охрименко тоже знает Дато, с этим проблем не будет.

Конечно, не может быть и речи о том, чтобы посадить неизвестного, да еще и украинца, в бронированный грузовик с секретной информацией. Но эту проблему решили – машина с Козаком и Охрименко присоединится к конвою по пути и проследует до аэродрома. Канада предупредит командира группы непосредственно перед выездом. Корпус есть корпус, и вряд ли найдется морпех, который не поможет своему брату даже в такой щекотливой ситуации. К тому же Козак служил именно в этом подразделении и его знали лично – с большинством из морпехов, которые завтра будут на миссии, Козак шел в бой.

Это если и не решение проблемы, то какой-то задел на будущее. Пока непонятное.

Оставалось еще одно, Козак не продвинулся ни на йоту по своему основному делу – делу о расстреле агентов ФБР у JFK. То, что он накопал, сенсационно, но не имеет к США никакого отношения.

Или… имеет?

Американо-украинский – это что такое? Это способ для украинцев быстро получить гражданство? Могло ли быть так, что гражданство по некой ускоренной программе получили и убийцы из JFK? А почему нет? Тем более, если в этом заинтересовано и американское посольство, и американская станция ЦРУ? Кто и как проверял кандидатуры, скольким еще гражданство, причем полноценное, предоставлялось в ускоренном порядке, без соблюдения положенных процедур? Кого мы впустили в свою страну?

Да, Американо-украинский совет. После Охрименко надо заняться именно им. Потребовать записи. Если с той стороны видные деятели украинской диаспоры, значит, они граждане США. И вряд ли заинтересованы в конфликте с ФБР.

Завтра…

С этой мыслью Козак выключил криптофон, спрятал карту памяти, подпер дверь, положил пистолет под подушку и попытался заснуть.

Завтра…


Днепропетровск, бывшая Украина. Набережная.23 июня 2019 года

Живые мишени, живые мишени,
Готовы заряды на совесть и честь.
Не будет прощения, не будет прощения —
живые мишени,
Живые мишени… – кровавая месть…
Ирэна Кокрятская.
Живая мишень

Утром Козак проснулся ни свет ни заря. Впервые за все время пребывания в Украине сделал полный гимнастический комплекс. Проверил оружие и телефон – телефон будет его главным оружием. Затем он сел и сидел, усилием воли в течение тридцати минут перебирая в голове, что и зачем он должен был сделать. Этот один из приемов, которым он научился в корпусе, позволял, как только дойдет до настоящего дела, действовать автоматически, не тратя ни доли секунды времени…

Когда он вышел на улицу… ему что-то не понравилось. Показалось, что что-то не так. Он осмотрелся… нет, ничего необычного. Движение… люди… он посмотрел по крышам… ничего. Сам стрелок-снайпер, он, в первую очередь, опасался снайперов…

На место, которое он выбрал, он прибыл поутру, за четыре часа до того, как пойдет конвой. Это место было около одного из мостов через широченный Днепр. Оставив машину, он начал оглядываться… Набережная была широкой… от линии домов ее отделяла улица на два ряда в каждую сторону, называлась улица незалэжности[35], дальше шел широкий газон с линией деревьев, и потом – пешеходная зона, тоже довольно широкая. Если брать возможные позиции снайпера, то с одной стороны ему будут мешать деревья, а если стрелять через реку – вода. Сама река широченная, на ее берегу всегда бывают неконтролируемые воздушные потоки – это следствие разницы температур над землей и над водой, а тут рядом еще и мост с интенсивным движением машин, что создаст дополнительные искажения. Он прикинул, смог бы он стрелять сам в таком случае, и понял, что вряд ли.

Одну из веб-камер он примостил за перила, чтобы смотрела на мост. Вторую – так, чтобы смотрела на выезд из города и зеленую зону. Камеры были не широкоугольными, но с приличным углом зрения, в оригинале они использовались для того, чтобы родители могли контролировать поведение бэбиситтеров[36]. Это будет не лишним, если тут будет какая-то движуха, он сможет это увидеть.

Проверив, как поступает видео с обеих камер – оно поступало, – он пошел обратно к машине…

Дюбуа иногда говорил – всегда оставляй человеку иллюзию выбора. Иллюзию – не право.

Дом Охрименко он нашел легко, как и любой снайпер-разведчик, он отлично ориентировался в незнакомой местности и запоминал с первого раза любой маршрут. Остановив машину в начале улицы, он осмотрелся… все было так же, как и прошлый раз, но что-то его опять беспокоило.

Он потратил двадцать минут времени, чтобы понять, что именно его беспокоит, но так и не понял. Наконец, решившись, достал телефон.

– Мистер Охрименко?

– Кхе… да.

– Это Козак. Посольство США.

– Помните наш разговор?

– Э… да.

– Соберите все документы, деньги в доме и выходите. Идите к Амурскому мосту, – он специально назвал мост неправильно, чтобы запутать, – и ждите нас там. Мы подберем вас.

– Что… зачем?

– Вы хотите попасть в Соединенные Штаты?

– Да.

– Тогда делайте, что вам говорят!

Рявкнув, Козак отключил телефон и сполз вниз по сиденью. Лучше, если его видеть не будут…

Охрименко появился на улице минут через тридцать с небольшой сумкой. Осмотрелся, пошел в одну сторону, затем, словно спохватившись, – в другую. Судя по походке, если он и был пьян, то несильно.

Козак пропустил его мимо машины… теперь он в чем-то был уверен. Не началось движение, не подъехал большой белый фургон местной прачечной. В общем, никаких признаков того, что Охрименко находится под контролем или под наблюдением. Это могло быть и хорошо, и плохо. Хорошо, если те, кто играет здесь в игры, действительно отстают от него и не ожидают от него этого хода. Плохо, если этот старый, опустившийся пьяница навешал ему лапши на уши, а он поверил.

Охрименко ковылял дальше, к дороге. Козак выждал какое-то время, затем вышел из машины и догнал бывшего снайпера.

– Охрименко…


– Есть одна вещь, о которой мы не поговорили, Охрименко… – сказал Козак, прислонившись спиной к ограждению набережной.

– Вещь? – настороженно сказал бывший снайпер.

– Да. Точнее – событие. Вы были в зоне боевых действий на Донбассе, верно?

– Я не собираюсь вас ни в чем обвинять. Просто хочу спросить. Как специалиста.

– О чем?

Вместо ответа Козак достал пять стодолларовых бумажек. Если он так будет разбрасываться деньгами…

– В дорогу.

Импровизируй. Всегда будь неожиданным для собеседника.

– …расскажите мне про украинских снайперов.

– Что рассказать?

Козак отделил стодолларовую бумажку и протянул Охрименко. Тот, поколебавшись, взял и сунул в карман.

– Какое оружие у вас было? С чем воевали вы?

– «СВД». «Мосинка». Потом были «Маяки», но немного.

– «Маяки» – что такое?

– Винтовки «Маяк». Триста восьмые, но качество не очень. Еще были пять и сорок пять. Как ваши – только с длинным стволом. «М16».

– Да, понимаю. «Маяк» был с болтовым затвором?

– Болтовым?

Козак показал руками.

– Да, такие.

– Но больше было «СВД», верно?

– Да. Почти у всех «СВД». Да.

Козак дал вторую стодолларовую бумажку.

– А как насчет крупнокалиберных? Двенадцать и семь.

– Такие были, – уверенно сказал Охрименко, – но с ними были проблемы.

– Какие?

– Не было патронов.

– Не было совсем?

– Почти не было. Винтовки были американского калибра. Их закупили… или передали бесплатно, но патронов к ним не было. – Охрименко мрачно усмехнулся. – Волонтеры не могли нам привезти патроны, а государство почти не закупало их для нас. Гораздо лучше были русские винтовки – у них такой же патрон, как у крупнокалиберного пулемета, если не привезли снайперские, ты все равно стреляешь. Русские винтовки. Они и точнее, чем «барретт». У нас под самый конец была одна такая… Мы выменяли ее у спецназа, дали два отжатых джипа за нее. Они ходили в тыл и взяли ее у сепаров. Тем Россия давала все, что им нужно. В том числе и такие винтовки. Мы их звали «слонобои».

– Слонобои?

– Да. Как для охоты на слона… – Охрименко неопределенно повел руками.

– Ясно. Эта винтовка. Кто из нее стрелял?

– На нее выделили два человека. Симон и Перец.

– А настоящие их имена?

Охрименко назвал. Козак запомнил, не записывая.

– А винтовки без оптического прицела? Крупнокалиберные? Их использовали?

– Было дело. У днарей такие были.

– Кто?

– Днари. Бойцы ДНР. Они вскрыли радяньские склады оружия еще времен Второй мировой… там были такие винтовки. Противотанковые. У них полно таких было. Сначала у них даже гранатометов не было, это потом Путин дал им…

Что что-то произошло, Козак понял почти инстинктивно… по тому, как Охрименко резко оборвал разговор. Он повернулся и увидел, что на лице бывшего снайпера застыло выражение ужаса…

– Что произошло? – резко спросил Козак.

Вместо ответа Охрименко бросился бежать, и в следующую секунду в него попала пуля…

Сам Козак попадал в такие ситуации – когда рядом кого-то подстрелили – трижды. Два раза в Ираке и один – в Ливии. В Ираке больше всего он запомнил тот гребаный денек в Баакубе, когда они вышли на исходную позицию, получив верняк на девятку пик[37], но вместо этого по ним открыл огонь снайпер, засевший в оросительной канаве, а потом и миномет. Хотя нет… четырежды… теперь уже четырежды.

Черт возьми, четырежды…

Когда в Охрименко попала пуля, он был всего метрах в трех… но этим попаданием его откинуло почти на такое же расстояние. Это было как в Голливуде… только происходило на самом деле. Тело шлепнулось на асфальт подобно мешку, а в воздухе повисло красно-розовое облачко… брызги попали даже на лицо Козака.

Снайпер!

Упав, он покатился по асфальту, потому что только так он и мог выжить. Ярко светящее солнце брызнуло ему в лицо.

В следующий момент огромная пуля ударила в асфальт рядом с ним. Это было как маленький гейзер, куски асфальта больно ударили по лицу и по рукам…

Он не знал, кто стреляет и откуда. Понимал только одно – надо выжить. Занять укрытие, потом перебежать еще раз. Двигаться… не давать снайперу надежно прицелиться. Тяжелая снайперская винтовка, да еще и на большом расстоянии – не пистолет-пулемет, беглый огонь из нее вести нельзя…

Боком он наткнулся на бетонный поребрик, вскочил и перевалился за него, стараясь быть ближе к дереву, дерево, возможно, задержит пулю и собьет снайперу прицел. По его ощущениям, по мимолетной памяти попадания в Охрименко, скорее всего, стреляли вдоль набережной, возможно, с моста…

Еще одна пуля попала в дерево, но не пробила его, он видел, как вздрогнул ствол. Дерево было старое, с толстым стволом, и его не смог взять даже пятидесятый калибр.

Нарушая все правила движения, к обочине выскочила серебристая «Нива», открылась дверь, и на асфальт полетел какой-то сверток. Ударившись об асфальт, он подпрыгнул, и с обеих его сторон вырвались клубы плотного серого дыма…

Поняв, что это за ним, Козак бросился к машине. Еще одна пуля ударила почти туда, где он только что был, вырвав здоровенный кусок бетонной клумбы. Он подлетел в воздух на метр, рассыпая пыль и осколки бетона как шрапнель…

«Нива» уже набирала ход, он вскочил в нее на ходу, чьи-то руки втащили его в машину. «Нива» шла по встречной, с визгом тормозили машины, раздался глухой удар, но это был не снайпер, просто кто-то не успел затормозить. Водитель резко повернул руль и вылетел на свою полосу. Дверь больно ударила его по ногам…

Прежде чем он что-то понял, пассажир «Нивы» ткнул ему в лицо ствол «глока»:

– Замри!


Днепропетровск, бывшая Украина.

Окраина города.

Вечер 23 июня 2019 года


Американцы…

Так их мать, американцы…

Я взрослый и много видевший человек, но мне до сих пор сложно определить свое отношение к американцам. Они и друзья, и враги одновременно. Когда сталкиваешься с ними, обычно понимаешь, что у вас много общего. Намного больше, чем это принято признавать с обеих сторон. В девяностые, в той же бывшей Югославии, были редкие ситуации, когда американцы и русские работали вместе… и с этим не было никаких проблем, они легко находили общий язык и даже становились друзьями. В то же время ни мы, ни американцы никогда не сможет по-настоящему дружить… скажем, с мусульманином из Пешавара или Кабула. Никогда не сможет просчитать тот момент, когда мусульманин, даже объявивший себя другом, решит выстрелить кяфиру в спину, потому что так ему велит Аллах. Дружба с такими ненормальна в принципе, это все равно, что дружба человека с людоедом.

С другой стороны – нас многое разделяет. Прежде всего, в политике, но и не только. Груз взаимных страхов, обид, невыполненных обещаний, но не только. Меня всегда поражает циничное лицемерие американцев – они возмущаются тем, что делаем мы, и тут же делают то же самое или нечто худшее. И все потому, что они считают себя богоизбранным народом, которому позволено делать то, что не позволено остальным. Это бесит.

Американцы…

О том, что в городе американец и он задает вопросы, я узнал от Хохла (вы это уже знаете) и попросил проследить за ним. Хохол подошел к делу основательно, отправив за американцем два экипажа, у которых были видеорегистраторы с широкоугольными камерами и даже небольшой операторский беспилотник, который они умели использовать – тут после войны полно и таких аппаратов, которые использовались обеими сторонами как разведывательные, и умеющих использовать их людей. В общем-то, у меня не было особых мыслей насчет американца, мне было важно понять, кто он и насколько ориентируется на местности. Приехал ли он, точно зная зачем или просто наугад. А так у меня были планы на вечер, я собирался отвести свою деточку-конфеточку в ресторан, потом получить заслуженное продолжение. Будете смеяться, но это тоже разведка, если я знаю, чего она хочет, то в ловушку идет она, а не я. Но Катерина позвонила и сказала, что ей надо устроить мать в больницу и она не сможет прийти, а под вечер позвонил Хохол и выдал такое, от чего я натурально о…, ох…, короче, ох как выбило меня это из колеи.

Перестрелка на набережной. И его люди взяли американца.

Это полный… ну вы поняли, да?

Охренев, я спросил, куда мне приезжать, и получил ответ. Осталось еще понять, что с этим со всем делать.

Пока ехал, так и не придумал ничего. Голова – кругом.

Заехал – это то самое место, в которое меня привез Хохол (другого найти не могли?!!). Та самая база, непонятно, какая, левая, короче. Стоит «Нива» в углу, рядом – «Гранд Чероки» Хохла. Тут же и пацаненок с автоматом тусуется. Который он на меня вскинул, как только я подъехал. Резкие все, как понос, когда не надо!

– Свои! – из «Гранд Чероки» вымелся Хохол. Подошел, обнялись по-братски.

– Вы чего, – с ходу спросил его я, – о… ли?

– Я пацанов сориентировал, думали, он тебе нужен.

– Нафига он мне нужен?!! – сорвался я. Все это – целый рабочий день без бухгалтера-секретаря, как следствие завал на работе, облом с сексом, облом с продвижением по интересующему меня делу… пустышка за пустышкой. В общем, нервы сдали даже у меня.

– Не вопрос, – не расстроился Хохол, – щас за город вывезем…

Вот… б…, вот что делать с этой наивной деревенской хитропопостью? В России такого даже в провинции нет, а тут полно, причем в крупных городах. Я не знаю, почему, может, в Украине позднее процесс переселения в города начался? Может, так оно и есть – из страны все время ее нэзалэжности шел мощный поток миграции, страна теряла людей, как при голодоморе. Понятное дело, что ехали в основном из городов… та же Одесса – наполовину в Израиль и США переехала, а на их место ехали селяне. А украинское село… это еще круче, чем российское, на кабане не объедешь…

– Вывезем… – передразнил я, – обшмонали, нашли чего?

– Ага. Бумажник, телефон, пистолет.

– Пистолет?

– Ага. «Макаров».

Весьма интересно. Это в посольстве дали или сам купил?

– Да ты хоть видео посмотри… – Хохол протянул планшет… – Пацаны записали. Там такая мясня была… п…ц полный. Кажись, снайпер отработал.

Я взял планшет… посмотрел… неслабо. Перемотал… просто интуиция подсказала – запись шла сплошная, на авторегистратор. Посмотрел… остановил… отмотал… вот же…

– Вот же… б… с…

– Короче, Хохол, ты все правильно сделал. Супер. Молодец.

– Да? Тогда гони пятерку.

– Чего?

– Пять штук баксов. Пацанам заплатить надо… зря что ли ж… подставляли?

Да. Не зря. В этот раз – точно не зря.


Свой «Порш» я остановил на проспекте Независимости, бывшей Ленина, примерно в сотне метров от того места, где стреляли. Местных полицаев там уже не было, стемнело…

Американец сидел рядом. Я передал ему планшет со стоп-кадром.

– Видел ее когда-нибудь?

Тот всмотрелся.

– Нет. Никогда.

– Моя секретарша. Катерина. Сказала, что сегодня должна отвезти маму в больницу. И не пришла на работу. У нее телефон.

– Посмотри дальше.

Американец нажал на кнопку… изображение завертелось с обычной скоростью. Уже через две секунды один из двоих, стоявших у ограждения набережной, бросился бежать, а еще через шесть в него попала пуля. Выглядело это эффектно… если вам нравятся фильмы ужасов…

Изображение задергалось – это «Нива» тронулась с места, спеша на помощь.

– Откуда стреляли, как думаешь?

Американец нажал на перемотку. Отмотал назад, потом еще раз запустил.

– Спереди… – уверенно сказал он, – и откуда-то сверху.

Я тронул машину с места.


Откуда стреляли – нам сразу стало понятно, едва мы проехали мост. Здоровенная бетонная громадина стояла на излучине реки, видная из любой точки города. Это был местный эквивалент ливанской башни Мюрр – оттуда, с верхних этажей, простреливалась большая часть Бейрута[38].

Отель «Парус» – мрачный символ Днепропетровска, стоящий в одном ряду с такими произведениями архитектуры, как башня Мюрр в Бейруте или гостиница «Рюген» в Пхеньяне[39]. Гостиница в тридцать два этажа, строительство было начато в 1975 году и остановлено в 1995 году, когда коробка гостиницы была полностью возведена. Днепропетровск вообще может похвастаться подобными чудесами, которые были ему явно не под силу, – начиная от «Паруса» и заканчивая тем же метрополитеном, самым коротким в мире, всего с шестью станциями. Когда в 1995 году строительство «Паруса» было остановлено, объект не законсервировали, его просто бросили. Теперь поржавели открытые всем ветрам и снегам металлические конструкции, и было вообще непонятно, может здание эксплуатироваться или нет. Как и все в этом городе, отель принадлежал группе «Приват», которая купила его за бесценок с обещанием ввести его в эксплуатацию в 2015 году, но так и не ввела[40]. Причина, кстати, была уважительной – обещание давалось правительству Украины, а теперь не было ни Украины, ни ее правительства.

Когда в/на Украине бушевала «революция гiдности», то здание это по ночам подсвечивалось, чтобы был виден самый большой на Украине прапор, символ свидомости Днепропетровска и его людей. Сейчас, когда свидомость показывать больше не требовалось, деньги на электричество не тратили, и недостроенный отель стоял в темноте – тихий и страшный. Тут было ограждение, но через него перелезть – не проблема.

Я полез под сиденье и достал монокуляр ночного видения. Зачем я его вожу с собой? Да затем, что монокуляр ночного видения можно купить за десять-пятнадцать тысяч рублей, и пусть он лучше лежит под сиденьем всю жизнь и не понадобится, чем в один прекрасный день ты окажешься без него и попадешь в неприятности. Десять-пятнадцать штук – это приличный телефон или средний планшетник, но если сравнивать монокуляр и планшетник, сразу вспоминается анекдот про полшестого[41]. У каждого свои тараканы в голове, и у меня вот такие, иначе я вряд ли бы оставался в живых до сих пор.

Оттуда же я достал пистолет «глок», оттянул затвор, проверяя патрон в патроннике. Достал «макаров» американца и протянул ему.

– Идешь?

Он, поколебавшись, взял пистолет.

– Фонарь есть? – спросил он.

– Ночника хватит. Телефоном подсветим, если надо…


За спиной пиликнула сигналка, и от этого звука меня как током ударило. Конечно, я не верю в то, что снайпер до сих пор там. Но все равно не по себе.

Внизу был застарелый бедлам строительной площадки, валялись куски бетона, самые большие – размером с автомобиль, в любой момент можно было ухнуть в яму или напороться на ржавую арматурину ногой. Строительная площадка давно заросла, здесь были протоптаны тропы, ведущие прямо к Днепру. Пахло мочой и испражнениями – гостиница, в строительство которой были вложены по нынешним деньгам миллиарды, не смогла найти иного применения, кроме как общественный туалет. Снести его вряд ли смогут – побоятся общественного мнения. Достраивать тоже вряд ли будут. Так это все и сгинет – как памятник человеческому труду, пошедшему впустую…

А мы бы достроили.

В этом разница между нами и ими. Мы свое достроили. А они используют как туалет. И нет у них ни нормального метро, ни нормальной гостиницы, ни нормальной страны.

– Осторожно, мины, – пошутил я, судя по реакции американца, понял, что переборщил. – Не бойся. Так у нас говорят, когда хотят предупредить, что впереди говно.

– Говно?

– Экскременты. – Я подобрал слово, которое означает одно и то же и в русском, и в английском. – Знаешь русский?

– Не так хорошо, как хотелось бы. Говно – это когда все плохо?

– Да. И это тоже. А откуда знаешь?

– Дед иногда говорил это слово. Когда все плохо.

– Так ты русский?

– Не знаю. Русский или украинец.

Доверял ли я ему? А сами как думаете?

Мы зашли в здание, через какой-то пролом в стене, пригнувшись. Здесь воняло просто адски – на улице ветер с Днепра сдувает. Еще не хватало упасть в это во все. И еще не хватало попасть на какую-нибудь ловушку. Через монокуляр далеко не все видно.

– Осторожно. Прикрывай на шесть.

– Понял.

Держа пистолет у пояса – держать его в вытянутых руках при зачистке большая глупость, – я прошел дальше, борясь с желанием включить подсветку в телефоне, и тут увидел, что дальше пролет лестницы. Вот и отлично, так поднимемся наверх.

– Лестница.

– Понял.

– Идем наверх.

Мы начали подниматься вверх – этаж за этажом. Ограждения у лестниц не было, но сами лестницы довольно широкие, не упадешь, если сам не захочешь. Везде ржавое железо и крошащийся бетон… наверное, при стройке еще и цемент скоммуниздили. Какое нахрен место преступления, тут можно до завтрашнего вечера искать. Еще и упасть в процессе поисков.

– В стрельбе понимаешь? – спросил я американца, крадущегося сзади.

– Я снайпер.

– Тогда иди первым. Подумай, где бы залег ты сам.

Американец вышел вперед…


Место мы нашли неожиданно быстро. Просто американец прикинул сам, где бы лежал он. И, проверив два этажа, мы наткнулись на следы…

– Посвети…

Я отключил монокуляр и включил фонарик в телефоне. Американец присел и начал щупать бетонный пол.

– Посвети туда… да, это здесь.

– Как ты понял?

– Дульный тормоз-компенсатор. Вот, видишь? Здесь все чисто, а здесь – пыль как будто дюной… миниатюрная дюна, и видишь, как она изгибается. Посвети здесь… ага. Вот. Вот и еще следы.

– Что это?

– Что-то, что он использовал как платформу.

– Что это могло быть?

– Что угодно. Кровать… что-то в этом роде.

Я посветил по сторонам.

– Как вон это?

Неяркий луч света высветил валяющуюся в углу, сколоченную из толстых брусков конструкцию.

– Козлы.

– Козел?

– Козлы. Строительная конструкция. Подставка, если надо на что-то встать и работать вверху, понимаешь?

– Надо посмотреть в коридоре.

Мы вышли в коридор. Несмотря на то что там остались и наши следы, мы почти сразу нашли следы волочения – две борозды, ширина между ними как раз соответствовала ширине между ножек этой конструкции. А по центру мы нашли и другие следы, следы ног.

– Он был один. – Американец достал свой смартфон и начал фотографировать. – Тащил козла на позицию.

– Козлы.

Он всмотрелся в след и даже проверил глубину рукой.

– Он не слишком сильный. Упирался, когда тащил. Примерно… сто – сто десять фунтов веса…

– Это много?

– Это мало. Это могла быть даже женщина.

Я много чего знаю в этой жизни, но сколько весит английский фунт, я не помнил.

– И стрелял он сидя. Похоже, что это так. Он использовал это устройство, чтобы опереть цевье винтовки. Стрелял сидя.

Я прислонился к стене. Пистолет смотрел стволом вниз, но палец на спуске.

– Давай поговорим начистоту.

Американец настороженно выпрямился.

– Давай.

– В то, что ты из ФБР, я не верю. Надо быть идиотом, чтобы приехать сюда расследовать преступление. Ты из ЦРУ?

– Нет.

– Мне плевать, из ЦРУ ты или нет. Возможно, у нас общие интересы. Если нет, разойдемся и все. Но думаю, тебе интересны ответы на вопросы.

– Я расследую убийство. Как бы это ни было здесь ненормально. Я уже говорил, какое убийство я расследую. И ты проверил это через интернет.

– Давай так – я не дурак. И ты – тоже. Если бы тебе нужна была легенда, ты бы не стал использовать фуфло, а взял бы реальное преступление. Ты его и взял.

– А документы?

– Трудно ли сотруднику ЦРУ получить удостоверение ФБР?

– Знаешь, у тебя паранойя.

– У тебя тоже. И только поэтому мы все еще живы, верно?

В темноте он был почти не виден, звучали только голоса. Голоса над Днепром, в десятках метров над землей.

– Что ты делаешь в этом городе? Для чего ты сюда приехал?

– Человек, которого убили в аэропорту, был из этого города. Это стандартная процедура – проверять прошлое жертвы, чтобы понять, кто ее убил.

– Тищенко?

– Да.

– Так ты приехал сюда задавать вопросы о Тищенко и думал, что тебе ответят?

– А почему бы и нет? – недоуменно сказал американец. – Здесь есть власть, они говорят, что это европейская власть. Значит, они должны сотрудничать.

– Ты либо идиот, либо еще больший идиот. Тищенко, скорее всего, убил кто-то, кто правит этой областью, превратившейся в страну, понятно? Они действительно идут в Европу, убивая всех, кто может воспоминаниями омрачить этот путь. Уберут и тебя, а твое правительство забьет на это болт, и знаешь, почему? Потому что оно ненавидит нас и готово поддержать любого, кто против нас. Любого сукина сына, лишь бы он был их сукиным сыном. Вот и все.

– Это не так.

– Что – не так?

– Мое правительство просто пытается как-то разобраться в том, что наворотили здесь вы, ясно?

– Ага. А вы печеньки просто раздавали.

– Какие печенки? Что значит – печенки?

– Проехали, – устало сказал я. – Кто был тот человек, которого убили с тобой? За что его убили?

– Предлагаю обмен.

– Какой обмен?

– Я расскажу то, что известно мне про этого человека и про все происходящее. А ты расскажешь то, что известно про все это российской разведке.

– И оба соврем.

– Я не совру, – сказал американец, – у меня есть запись. Конечно, это не пойдет как доказательство, но запись есть…


Днепропетровск, бывшая Украина.

Центр города.

Вечер 23 июня 2019 года


– Будешь? – я чпокнул крышкой.

– Что это?

– Энергетик.

Американец отхлебнул, скривился.

– Ну и дерьмо.

– Да. Только на ногах держит. Пошли.

Мы вышли из машины и направились к зданию гостиницы, где квартировал американец. Я немного приотставал и осматривался по сторонам… тихо. Пока тихо.

– Простите, вы куда?

Секьюрити – разница от нормального в том, что у него короткоствольный автомат. Решение пришло мгновенно.

– Хочешь к нам присоединиться? – Я подмигнул ему.

Секьюрити с каменным лицом отступил. Вот и хорошо, стой тут и обтекай.

Поднялись наверх. Американец прошел к двери и вдруг насторожился, достал пистолет. Я сделал то же самое, увидел, что дверь прикрыта неплотно…

Американец прошел первым, я – вторым. Внутри… есть такое выражение – как Мамай прошел. В данном случае еще слабо сказано. Они даже не пытались скрыть тот факт, что были здесь. Все перевернуто, вспорото…

Ножом кромсали.

Я хлопнул американца по плечу, с отчаянным выражением лица показал на себя и на рот. Надеюсь, он понял, что это означает. Очень надеюсь, что он понял.

– Ни хрена себе, – громко сказал я, – посмотри, что с отчетом? Его украли?

Американец посмотрел… обычный тайник на косяке. Примитивно.

– Да, – так же громко сказал он.

– Хорошо, что у меня есть копия, – так же громко сказал я. – Надо ее забрать. Бери документы, и пошли отсюда…


Если ты слаб, показывай, что ты силен. Называется мимикрия.


Денег не оказалось. Документов тоже, паспорт был разорван в клочки и лежал на видном месте. Американец аккуратно собрал их в пакет, и мы спустились вниз. Секьюрити на входе проводил нас мрачным взглядом.

– Куратору привет, – сказал я ему.

– Шо?

– Ничего.

«Порш» стоял на месте. Перед тем как сесть в машину, я встал на колени и посмотрел под него. В машине выкрутил на полную громкость музыку. Настроил на одну из местных станций – гнали «Плыве кача». Песня, берущая за душу.

– Думаешь, поверят? – сказал американец.

– А думаешь, нет?

Тронул машину с места.

– Посмотри назад.

– Есть. Белая «Тойота».

– Ну, вот и ответ на поставленный вопрос, верно? Тебя подбросить к посольству?


Белая «Тойота» оторвалась, но на нее место встал подержанный «БМВ». Прицепились, гады…

С дороги позвонил Хохлу, условными словами попросил о помощи. Теперь мне надо быть на виду, пока все не будет готово.


Днепропетровск, бывшая Украина.

Вспомогательное здание американской дипломатической миссии.

Станция ЦРУ в Днепропетровске.

Поздний вечер 23 июня 2019 года


– Янис…

Начальник станции ЦРУ в Днепропетровске Алоиз Грис, потомок советских эмигрантов в США, приветливо поздоровался со своим протеже за руку, пригласил в кабинет. Они знали друг друга с давних времен – еще когда молодой программист Янис Будрайтис принял решение защищать свою страну от северной орды. Он начинал в центре противодействия киберугрозам НАТО в Таллинне, офицером связи от ЦРУ там был американец по имени Алоиз Грис (точнее – бывший советский еврей, живший в молодости на Брайтон-Бич и не забывший язык). Именно он приметил сметливого паренька и устроил ему «билет наверх» в виде предложения поступить в академию ФБР в рамках программы сотрудничества. После этого дорога для стремительной карьеры была открыта: с дипломом академии ФБР его сразу взяли в руководство местной разведслужбы. Преданность и пресмыкательство местных перед американцами было просто потрясающим…

Теперь Янис Будрайтис был заместителем начальника ДБК края. Своего рода «нашим человеком в Гаване».

Кабинет был маленький, прямо на подоконнике стояла большая емкость и в ней… кипятильник! Начальник станции перехватил взгляд, улыбнулся.

– Так любили заваривать мои родители. Получалось вкуснее.

– Как они, сэр?

– Переехали на Кони-Айленд.

Американец поставил две чашки, отмерил кофе из банки и сахар, залил кипятком.

– Молока?

– Нет, спасибо, сэр.

– Вот и хорошо. Молока у меня нет. Есть порошковое… настоящая дрянь.

– С чем ты пришел?

– Американец, сэр Гэбриэль Козак. Он меня беспокоит.

– Перестань, я тебе сказал, чтобы ты не беспокоился. Бывший морской пехотинец, глупый и тупой.

– Сэр, не такой уж он и тупой. Он вышел на Охрименко и разговаривал с ним. Он совершенно точно копает в направлении событий двадцатого февраля.

Начальник станции отставил в сторону свою чашку с кофе, на которую он дул, пытаясь остудить.

– С этого места поподробнее…

Живые мишени, живые мишени,
Все под прицелом, никто не забыт.
Выходим как тени, выходим как тени, – живые
мишени…
Живые мишени… – живые…
Ирэна Кокрятская
«Живая мишень»

Из здания временной миссии Янис Будрайтис вышел, когда совсем стемнело. Посмотрел на небо… уже стемнело, взошла луна. Печальной улыбкой клоуна – она висела над городом, будто говоря всем его обитателям – ничего у вас не получится…

Ни-че-го.

Он сел в машину. Когда он стал работать на местную власть, то сменил новый «Гольф» на новый «Лэндкруизер», который ему подарили, и точно такой же, только бронированный, был у него служебной машиной. Сзади стояла точно такая же машина охраны…

– Домой.

Конвой тронулся, распугивая быдло резкими сигналами крякалки.

Что делать…

Он не уловил самого главного, он не уловил, что американцы контролируют ситуацию. И это очень плохо.

Очень.

Местный ДБК – бывшее СБУ – уже давно не имело ничего общего с государственной организацией. Это был ударный отряд местной криминально-олигархической властной клики, который использовался ею для утверждения собственного преступного государства и продолжения криминальной оккупации значительной части территории Украины. Как отмечали ведущие американские и европейские специалисты по военной теории, в современных условиях военный конфликт, не дошедший до своего логического финала в виде полной и безоговорочной победы одной из сторон, имеет высокие шансы на перерождение в долгосрочный, с высокой криминализацией обеих сторон конфликт. Получившие под незаконный контроль территории, полевые командиры начинают искать и находят долгосрочные источники незаконных доходов как для собственного обогащения, так и для закупки оружия и поддержания боеготовности собственных незаконных вооруженных формирований. К таким источникам могут относиться: крышевание или самостоятельное возделывание наркосодержащих растений (конопля, опиумный мак), похищение людей за выкуп, незаконный контроль или обкладывание данью транзита или добычи полезных ископаемых (например, в Ливии или Ираке – нефти), обкладывание данью местного населения или бизнеса. В этом случае нестабильность приобретает черты одновременно и военного конфликта, и действий организованной преступности, прекратить такой конфликт путем санкций или перекрытия источников финансирования становится уже невозможно, он приобретает характер самовоспроизводящегося и самоподдерживающегося. В случае с Днепропетровском уникальность ситуации была в том, что регион взяли под контроль не боевики, а местное бизнес-сообщество, имевшее к моменту начала конфликта все признаки организованного преступного сообщества мафиозного типа. Не вооруженные автоматами боевики начали терроризировать бизнес и обкладывать его данью, а бизнес, используя военное положение и лжепатриотическую риторику, захватил власть, после чего нанял боевиков и начал использовать их в расправах как над инакомыслящими и политическими противниками, так и в силовых захватах не принадлежащей им собственности. Подобное положение дел было уникально – еще ни в одном локальном конфликте последних двадцати лет местному бизнес-сообществу не удавалось перехватить публичную власть и начать диктовать правила игры: в Днепропетровске же произошло именно это. Обладающий огромными политическими амбициями местный губернатор одно время предъявлял претензии на политическую власть во всей Украине, но когда это не удалось, удовольствовался и его куском, пусть и самым лакомым в Украине. На захваченной территории под гром псевдопатриотической пропаганды стремительно произошло полное поглощение публичной власти мафиозными структурами. В области безопасности произошло сращивание силовых структур с частными военными и охранными организациями, ранее обеспечивавшими и обслуживающими интересы местных бизнес-элит с повальной инфильтрацией доверенных лиц из частного бизнеса в государственные силовые структуры и полную их перестройку для служения не только политическим, но и экономическим интересам новой преступной власти. Справедливости ради надо заметить, что эффективность работы и госаппарата в целом, и силовых структур выросла в разы. Если раньше мафиозные структуры были заинтересованы в развале и деградации всех потенциально опасных для них институтов публичной власти, а уж особенно силовых структур, то теперь, захватив власть, они были заинтересованы в их максимальной эффективности и работоспособности при минимальной затратности и полном отсутствии «работы налево», то есть коррупции. Достигли этого, по любым меркам, стремительно – на полное очищение и переориентацию правоохранительных органов ушло не более трех-четырех месяцев. Раз – полная смена руководящего состава с приглашением на ответственные посты специалистов с опытом работы в международном охранном бизнесе, Интерполе, структурах НАТО. Два – показательная расправа над предыдущим руководством и особо коррумпированными сотрудниками с показательной конфискацией всего нажитого, в том числе и родственников, и без всякого закона, и с физическими расправами даже за границей. Три – сокращение штатов, сделанное людьми, ранее занимавшимися антикризисным управлением в бизнесе, и некоторые технические нововведения, например, контроль компьютеров и постоянно работающие веб-камеры в кабинетах. Меры эти были столь эффективны, что часть населения их даже приветствовала, они так и не поняли, что из структур публичной власти привычная милиция превратилась в один из инструментов оккупационной администрации. Впрочем, говорят, при немцах тоже было больше порядка.

Как раз одним из тех, кто был приглашен на работу в обновленное ДБК-СБУ, и был Янис Будрайтис…

Машины выехали на набережную…

Он не сомневался в сущности тех, кому служит, но и сам он уже становился другим. Каждую неделю (жалованье выплачивали теперь понедельно, как на Западе) он получал на счет сумму большую, чем он до этого зарабатывал за месяц. Ему подарили «Тойоту Лэндкруизер», он купил большую квартиру в Хельсинки и теперь размышлял, не стоит ли ему купить дом в Швейцарии. Возможно, если не на дом, то на хорошую квартиру в Швейцарии на первый взнос уже должно хватить. Потом можно будет получить ипотеку на жену, она работает на легальной работе, в банке, не то что он. Ей ипотеку дадут…

Первая пуля калибра 12,7 миллиметра пробила бронированное лобовое стекло и убила водителя. Мощь этой пули была так велика, что она пробила бронированное лобовое стекло, водителя в бронежилете четвертого класса, сиденье и уже на излете попала Янису Будрайтису в низ живота, застряв в теле.

Сидевший рядом с ним израильский охранник бросился на него и сбил на пол, второй охранник, сидевший спереди, схватился за руль, но было поздно…

Вторая пуля ударила в верх радиатора, разбив его, двигатель и повредив подвеску. Взлетел капот, закрыв обзор, неуправляемая машина начала резко тормозить, и тут ее нагнал джип сопровождения, ударив в зад.

Третья пуля ударила в крышу внедорожника сопровождения, пробив в ней дыру больше чем в кулак и убив охранника на заднем сиденье. Две машины, почти неуправляемые, сцепившись, летели по трассе. Скорость была так велика, что инерция тащила их вперед и вперед.

Четвертая пуля снова ударила по головной машине, убив сидящего спереди охранника. Руль окончательно вырвался из рук, машину мотнуло сначала влево, потом она пошла вправо, все больше заваливаясь…

Пятая пуля попала по внедорожнику сопровождения, по центру, каким-то чудом никого не убив – всех только ранило осколками стекла и металла и напрочь разнесло карданный вал.

Головной «Лэндкруизер» окончательно развернуло на трассе и вынесло на встречную полосу. Внедорожник сопровождения протащило вперед. Водители были обучены в случае нападения давить со всей дури на газ, и это лишило их последних шансов. Впрочем, их и так с самого начала не было.

Шестая пуля попала по заднему колесу головного внедорожника, вырвав его вместе с частью моста, и в этот момент в него врезался небольшой развозной «МАЗ», отбрасывая «Лэндкруизер» назад на свою полосу.

Левое переднее колесо лопнуло, и только это спасло на какое-то время от кувырка – головной «Лэндкруизер» потащило по полосе в искрах и в дыму.

Седьмая пуля снова попала в салон уже почти остановившегося головного «Лэндкруизера», смертельно ранив остававшегося в живых израильского охранника.

В этот момент в искореженную груду металла, когда-то бывшую автомобилем стоимостью триста пятьдесят тысяч евро, врезалась пытающаяся затормозить «Газель», идущая по это же полосе…

Восьмая пуля снова попала в «Лэндкруизер». Не выдержав, взорвался бензобак…

Машине сопровождения удалось остановиться. Один из израильских охранников, прикрываясь бронированной дверью, открыл огонь в темноту, в направлении вероятной позиции снайпера из короткоствольного пулемета «Негев-Коммандо». Второй побежал к VIP-машине. Все-таки израильтяне были очень храбрыми и всегда отрабатывали свое жалованье до конца.

Девятая пуля пробила бронированную дверь «Лэндкруизера», пулеметчика в бронежилете насквозь и ушла в асфальт. Десятая швырнула вперед бежавшего к VIP-машине охранника – его бросило почти на метр вперед, и он застыл на асфальте без движения. Из-под него начала быстро-быстро растекаться черная лужа…

С хлопком взорвался бензобак «Газели». Завыла сигналка, люди в панике бросали машины и разбегались прочь, быстро гасли огни окон неподалеку – в таких случаях лучше выключить свет. Наступила тишина, прерываемая только шуршанием жадно поедающего свою добычу пламени да грохотом басов дискотеки с противоположной стороны Днепра.


Окраины Днепропетровска.

Бывшая Украина.

Ночь на 24 июня 2019 года


На съемную квартиру я не поехал. Ищите лохов в другом месте.

Остановился на выезде из города, купил мяса, сахара, уксуса, угля, готовых салатов, жидкости для розжига костра, шпаг для мангала, большую бутылку воды. Три бутылки водки – стандартно для застолий, одна бутылка на каждого и одна на всех, к этому пластиковые стаканчики. Выехал из города… надо было просто найти пустой дом. Тут их полно – пустых, брошенных, с остановившейся жизнью. Кто уехал. Кто погиб…

А дома остались. Черные и пустые, как мавзолеи на кладбище.

Я выбрал недостроенный коттедж, двухэтажный, с уже подведенной крышей. Заброшенный. Держа пистолет в одной руке и фонарь в другой – прошелся по этажам. Чисто. Растяжек тоже нет.

– Надо поискать чего-то деревянное, – сказал я, – что горит. Будем жарить мясо.

Американец подозрительно осмотрелся.

– Это твой?

– Нет. Не знаю чей.

– Это чужая собственность. Мы зашли на чужую собственность.

– Ты здесь видел хоть одного человека, который бы волновался по поводу чужой собственности?


Как подставки мы использовали кирпичи, поставив их один на другой. Разожгли огонь из найденного деревянного хлама, вымочили мясо в уксусе и сахаре, нанизали на шпажки и поместили над огнем. Конечно, это не шашлык, но мясо есть мясо…

– Я знаю, что это, – сказал американец, – это шашлык.

– Откуда знаешь? – поинтересовался я.

– У меня есть друг. Он угощал меня.

– Грузин?

– Да. Офицер… спецназначения. Специальные силы Грузии. Он воевал здесь.

Я промолчал, смотря, как уксус капает на дрова и шипит.

– Он снайпер. Воевал на Донбассе.

– И?

Американец пожал плечами:

– Странные вы люди. Разве ты его не ненавидишь?

– За что?

– Но он воевал против вас!

– Здесь все когда-то друг против друга воевали, друг мой. И если помнить об этом – жить дальше нельзя. Знаешь, кто такие татары?

– Да, миноритарная нация.

– Много сотен лет назад они поработили Россию и сделали нас своими рабами. А триста лет спустя мы штурмом взяли Казань. Теперь мы живем в одной стране… Если ты обратил внимание, у нас в городах нет национальных районов, как в Нью-Йорке. Все живут вместе. Лет через двадцать забудем мы и забудут грузины. Уже почти забыли. И мы снова будем пить грузинское вино и есть грузинский шашлык. А они будут ездить к нам и сводить с ума наших женщин. Все останется в прошлом…

– Это искусство, друг, вовремя забыть. Так жить проще…

Я свернул колпачок у первой бутылки.

– Держи стаканы. Я буду разливать.

– Хочешь меня напоить?

Я поставил бутылки на пол. Тьма непрошеным гостем лезла в окна, и только наш костерок служил от нее хоть какой-то защитой.

– Напоить тебя? Да нахрен ты мне сдался…

Американец полез в карман, достал пачку денег. Отсчитал две десятки и протянул мне.

– Это зачем?

– За стол. У нас так принято – если двое пьют и едят без обязательств друг к другу, то они платят за стол поровну. У вас не так?

– Нет, – покачал головой я, – кто приглашает, тот и платит. Ладно… черт.

Я взял банкноты. Американец взял пластиковые стаканчики.

– Теперь разливай…

Водку пить надо со смыслом…

Я не большой любитель спиртного, честно. Как-то так получилось. У меня не было пьющего отца, и я не был своим в пьющих компаниях, потому-то я не научился решать свои проблемы при помощи спиртного. В Чечне было много водки, но мы пили, только когда надо было согреться или не свалиться в шок. А бывало там всякое…

А американец пил водку плохо. Не умел он ее пить…

– На… закуси, – сказал я, смотря, как он хватает ртом воздух, – закуси, закуси…

– Факинг… шит.

– Нормально… Это только поначалу непривычно…

Американец вгрызся в горячее мясо…

– Нормально…

– Это нормально. Ты еще не видел настоящего шашлыка. Мясо начинают мариновать за двое суток. А секрет раствора для маринования берегут почище номера банковского счета…

– Номера банковского счета?

– Не обращай внимания. Я говорю так, чтобы тебе было понятнее.

Американец обличающе ткнул в меня пальцем.

– И все-таки ты агент ФСБ.

– Да? А если и так – это что-то меняет…

– У нашей страны, как и у любой другой, есть свои интересы. И мы вынуждены защищать их, о’кей?

– Чушь все это. Бул шит.

– Почему? А что ты тут делаешь?

– Я расследую тут преступление.

– Ну да…

– Хочешь, на Библии поклянусь!

Американец завертел головой, будто тут и впрямь где-то была Библия.

– Библии нету. Но если двое пьют вместе, предполагается, что они не будут лгать друг другу.

– Да? Вот фигня…

– Выпей еще…

– Уже лучше.

– …Это так. Я расследую тут убийство моего напарника. Он, с…, работал на страну, а его, с…а, убили цэрэушники!

– Цэрэушники?! – моментально насторожился я.

– Ну да… – сказал американец. – Вообще-то это ни хрена не гостайна. Тищенко, местный олигарх. Мы взяли его в Джи Эф Кей, и тут же прилетели несколько цэрэушников и стали требовать его себе…

– А у нас, черт, были основания для задержания. Он прибыл в страну с подложными документами. Это основание для задержания, понял?

– Мы его задержали. Напарник вызвал подмогу… спецагентов из группы по освобождению заложников. Мы выехали на трассу и тут… бах! Бах! Снайпер…

– Как ты уцелел? – спросил я.

– Я же морской пехотинец. Сразу понял – худо дело. Полтинник – это тебе не пудинг у мамочки. Выскочил из машины и свалился в канаву. А остальных всех…

– Чертов полтинник. Пятидесятый калибр. Я думаю, что это была винтовка без оптического прицела, чтобы стрелять на близком расстоянии. «барретт», твою мать. Они ведь тут были…

– Эй…

– Что?

– Они ведь тут были? – Американец смотрел на меня. – «барретты».

– «Барретты» у них были. Это точно. Но у украинцев.

– У украинцев?

– Точно. Нацгвардия. У ВСУ было мало.

– ВСУ? Что это такое?

– Вооруженные силы Украины. Им не доверяли, и они снабжались хуже. Все американские поставки – в основном уходили к добровольцам и в Нацгвардию.

– Правительство не доверяло собственной армии? – переспросил американец.

– Послушай, – сказал я, – вот представь себе, ты работаешь электриком или строителем, и вдруг тебя призывают в армию. Никто не объясняет тебе, что происходит. Говорят, что враги русские, что они все как один агрессоры и оккупанты, но ты работал в России и знаешь, что это не так. Тебе дают автомат, твой офицер призван так же, как и ты, из запаса, никто не знает, что происходит…

Американец махнул рукой.

– Можешь дальше не продолжать.

– А добровольцы – такие же, но у них есть одно большое отличие. В украинской армии было большинство тех, кто просто не понимал, что происходит, и хотел домой. В добровольцах и Нацгвардии в основном были те, кто на самом деле хотел воевать с русскими и убивать их. А если ты чего-то хочешь – научиться несложно.

Американец снова обличающе ткнул в меня пальцем.

– Ты врешь.

– Почему?

– Ты из ФСБ.

– Я вру? Хорошо, слушай правду. Два «барретта» у ополченцев было. Видел собственными глазами.

– Ага!

– Один у отряда Моторолы, еще один – в распоряжении командования.

– Значит, могли?

– Что могли?

– Могли въехать в Штаты.

– Друг мой, – сказал я, – подумай сам. Для того чтобы быть мастером в обращении с той или иной винтовкой, надо постоянно стрелять из нее. А для такой винтовки, как «барретт», патроны в магазине не купишь.

– Постой. У вас что, полтинник не продается в магазинах?

– Нет. Потому патронов к «барретту» не достать. И подумай, кому было проще освоить «барретт» – снайперу ДНР, бойцу Украинских вооруженных сил или добровольцу? В ДНР патронов к этим трофеям тоже не было. Эти два трофейных «барретта» только и были что для фотосессий и показа гостям. Круто.

– Да…

– Кстати. Мы с тобой пьем, а я и имени твоего не знаю.

Американец протянул руку.

– Гэбриэль. Можно Габ.

– Валерий.

– Валерий… странное имя.

– Чем же?

– Похоже на французское Валери.

– И что с того?

– Оно женское.

– Да? А как же Валери Жискар Д’Эстен?

– Кто это?

– Президент Франции в семидесятых.

Американец подумал и изрек:

– Ты точно из ФСБ, ни один русский, которые не из ФСБ, не вспомнил бы имя французского президента пьяным.

– Нет. У нас просто средняя школа лучше. Есть имена и похуже.

– Например?

– Сергей[42]. Знаешь испанский?

До американца доходило несколько секунд. Потом он расхохотался.

– Оно действительно так произносится?

– Да…

– Давай, выпьем.

– Давай. Чтобы нас никогда так не называли.

Я многозначительно поднял палец:

– Тост.

– О, да. Тост.

Американец начал разливать, а я поднялся и пошел осмотреться. Тихо… темно… нехорошо. Тиха украинская ночь, и сало ты хоть прячь, хоть не прячь. Могут быть гости…

Вернулся. Американец протянул стаканчик:

– За нас.

– Ага.

Улучив момент, я ловко вылил это себе за воротник. Бр-р-р…

– Что намерен делать? Искать украинских снайперов?

– Да… твое правительство даст доступ к архивам в Киеве?

– Даст-то даст, но…

– Ты и в самом деле думаешь, что там что-то документировалось?

– А как же? – протянул американец.

– Послушай, – сказал я, – и попробуй понять, что здесь происходило. Общество было расколото. Одна часть общества ненавидела другую, так сильно, что готово было убивать. Подняли голову неонацисты, и никто, заметь, никто не осудил их. Ни Франция, ни Германия, ни Великобритания, ни вы. Полиция развалилась, армия была недееспособна. Часть армейских складов на западе страны разграбили, и оружие пошло по рукам. Новое правительство было нелегимным и не знало, на кого оно может опереться. А в Киеве были десятки тысяч людей, которые только что свергли одну власть и могли свергнуть и эту. И они дали им оружие и послали на Восток. В надежде на то, что или они убьют там противников власти, или противники власти убьют их. Армия обстреливала миллионный город из тяжелых ракетных систем и гаубиц. Сбили пассажирский самолет. По крайней мере, половина из тех, кто находился на передовой со стороны Украины, были или призывниками, или добровольцами. Они понимали, что ведут войну против мирного населения. Они виновны в этнических чистках. Они понимали, что могут быть привлечены к ответственности за содеянное. А теперь скажи мне: как думаешь, много там документировали?

– Да уж… – уныло протянул американец.

– Давай, пей…


Днепропетровск, бывшая Украина.

24 июня 2019 года


Утро встретило головной болью, похмельем, сушняком во рту. Никогда не умел пить и не стремился научиться. И пусть я выпил меньше, чем американец, по крайней мере, вдвое, для дурного настроения хватило.

Поскольку ничего для лечения не было, поступил просто – зашел за угол и сунул два пальца в рот. Полегчало… но немного, и во рту остался омерзительный привкус, который и водой не смоешь…

Американец выглядел не лучше. Он сидел на подножке машины и держал перед собой руки, смотря на солнце.

Руки заметно дрожали.

– Зачем мы пили? – спросил он.

– Знаешь, у нас есть песенка: «Эх, яблочко, куда ты катишься. Не пьешь, не гуляешь – спохватишься»…

– Ничего не понял… спохватишься?

– Потом будешь жалеть.

– А… понятно.

– У нас совместная выпивка – больше чем выпивка. Те, кто выпил, должны потом помогать друг другу.

– А без выпивки не нужно помогать?

– Нет.

– Странно.

Зачем мне нужен был американец? По двум причинам. Первая – я почему-то верил, что он хочет до чего-то докопаться и что-то понять. Вторая – он американец. Местные власти показательно льнут к американцам, они могут, не моргнув глазом, убрать меня, но побоятся убрать американца.

А так… пусть будет.

– Мне надо в туалет.

– Давай быстрей – и поехали…


Поехали – это я, конечно, погорячился…

Дорога была плохая, а машина мощная. Руль не держался в руках.

– Эй…

– Спокойно… Щас выедем.

На самом деле я не был в этом уверен, но и показывать свою слабость тоже не хотел.

Так… спокойно.

Завывая мотором, джип выскочил на шоссе. Сразу стало проще – это все-таки скоростняк, а не проезжая дорога с колеями размером с хорошую канаву.

– Все выше, и выше, и выше…

– Может, все-таки я поведу?

– Ты тоже пьяный. Еще сильнее. А пьяный американец за рулем – международный скандал.

Машины шли все медленнее, впереди показался блокпост. Конечно, это не тот, что я видел своими глазами и даже неоднократно проходил на трассе «Кавказ»… труба пониже, и дым пожиже…

Наверное, гривнами не обойдется. Увидят, что в машине иностранец, потребуют доллары. Ну что за жизнь… такая.

Машины двигались рывками. А мне сообразить бы, что введен усиленный режим. Но откуда же мне знать, что ночью в городе опять стрелял снайпер, что убит заместитель начальника ДБК, что в городе введен «Перехват», или как там он у них, – и…

Не сообразил. Просто пересчитал деньги в кармане, на ощупь вытащил, сколько нужно. Когда очередь дошла до нас, я виновато улыбнулся и подал права и документы на машину с вложенной внутрь купюрой. Но солдатик из ДБК, только глянув на меня, бросил документы, будто они обожгли ему руки, вскинул свой карабин[43] и заорал:

– Руки!

Адреналин хлынул в кровь, моментально изгнав зеленого змия, но было поздно. Было, как будто в полный лягушек пруд бросили камень – только бросились все не в стороны, а, наоборот, к центру – к нам. Подскочили, едва не вырвали дверь от усердия, вытащили из машины и положили на землю. Приняли, короче.

Последнее, что я слышал, как, топая, к нам кто-то бежит…


Нелегальное положение.

Киев, Украина.

Начало февраля 2014 года


С Алексом я договорился встретиться на остановке электрички, по броварскому ходу. Почему там? Секрет прост – у меня в том направлении была дачка, купленная на чужое имя, и там можно было приховаться на случай чего.

Старая эрочка[44] выплюнула меня и еще нескольких пережеванных жизнью пассажиров на старый бетонный перрон. Был февраль, а это значило – морозная сырость и слякоть, температура около нуля, снега почти уже нет. Киев находится на широте Лондона, и погода тут намного мягче, чем в России.

По пути я слушал теток, живо обсуждавших политику и Евромайдан, и пришел к выводу, что это неизлечимо…

Был туман. Сырой, морозный туман, опустившийся на землю, в прорехах в тумане зияли разномастные хаты. Одна из них – моя. Полтора десятка стариков и старух прошли на территорию массива, а я остался у платформы, посматривая на часы. Надо перейти на другую сторону… а вообще, погода дюже гарная… на случай, если придется уходить…

Когда часовая и минутная стрелки на моих часах соединились, я активировал телефон, набрал номер.

Ответили сразу. Плохо было слышно из-за стука и грохота колес…

– Выехал?

– Ага.

– Выходи… – Я назвал станцию…


Алекс появился на платформе один, вывалившись из очередной уныло-зеленой электрички, которая появилась из тумана и в туман ушла. На нем была дешевая черная куртка с капюшоном. На первый взгляд – никого с ним не было.

Я прислушался. Электричка уходила – могли и остановить. И высадить с десяток бойцов «Альфы»…

Но нет, она уходила.

Набрал номер.

– Капюшон сними.

Алекс снял капюшон, повернулся. Нормально, это он…

– Теперь спускайся с платформы и налево…


– Что нахрен происходит?

– Полный п…ц.

– А точнее?

– Точнее и не скажешь…

В общем-то, что полный трындец, это я был согласен – не то чтобы полный, но уже нормальный, качественный такой трындец. С окончательным параличом и так не слишком дееспособной системы, в том числе параличом правоохоронцев. В Украине уже была конфликтная смена власти, и она, в общем-то, породила и развила очень нездоровые тенденции в государственной службе. Тенденции эти заключаются в том, что чиновники служат, прежде всего, себе и своему карману, но при этом активно вовлечены в политику и примерно прикидывают, что и как будет, если к власти придет та или иная группировка. То есть действуют по принципу «и вашим и нашим», а единственное, на что им плевать, – это закон. Парадокс… практически так же система устроена в США – реальная демократия со сменяемостью власти и оппозиции и слой профессиональных чиновников, которые находятся на своих местах при любой власти, по-моему, даже существует квота, ограничивающая возможность смещения профессиональных чиновников со своего поста пришедшей к власти и формирующей администрацию партией. Но почему-то в США это работает и работает неплохо, а здесь, в Украине, это превратилось в омерзительную игру, когда предавать становится так же обыденно, как дышать. Здесь полностью девальвировалось понятие «единомышленники», «соратники» – каждый готов ради своей выгоды предать и переметнуться в другой лагерь в любой момент. Верные кучмисты в один момент становятся верными ищенковцами, савенковцами, осип… понятно, в общем. Все это происходит в один день, в одну ночь, в один момент. Всеми движет только одно желание – выжить. Выжить и прорваться наверх… по спинам, по трупам, как угодно. Самое удивительное, что в США не существует никаких запретов на переход из одной партии в другую и смену своих убеждений хоть по несколько раз на дню. Но почему-то же не перебегают. Почему? И почему перебегают украинцы, почему здесь все извращается до полной неузнаваемости? Может, поэтому…

Что они ни делают, не идут дела,
Видно, в понедельник их мама родила.
Видно, в понедельник их мама родила,
Что они ни делают, не идут дела!

Странно, но это привычное любому рожденному в СССР человеку четверостишье подняло мне настроение.

– Ты в курсе?

– Да, в курсе.

– И что происходит…

Алекс вытряхнул сигарету из пачки, закурил.

– А происходит то, Валер, что они облажались. По всем статьям.

– Точнее.

Алекс нервно щелкал колесиком зажигалки, она не поддавалась.

– Зажигалка есть?

Я дал свою. Алекс прикурил, затянулся дымом.

– Короче, Осип садился в Сочах по дороге из Китая. Там был разговор кое с кем. На пальцах разговор. В конце концов ему сказали, что, если он не наведет порядок и будет дальше вихляться, его уберет его личная охрана. И если он ее сменит, там все равно будут наши люди. И уберут его, стоит только рыпнуться.

Я не поверил своим ушам.

– Они что, о…

– Можно и так сказать. Как бы то ни было, сейчас в СБУ создана отдельная группа. Работа по нам.

– Кто возглавляет?

– Дмитренко.

Та еще тварь. Один из крыши «Укрспецэкспорта».

– Это от имени Папы сказали? – все еще не мог поверить я.

– Папы, не Папы… – раздраженно сказал Алекс. – Какая сейчас уже разница. Ты прекрасно знаешь, кто такой Осип. Он не решится. И не решит.

Да. Знаю. Удивительно, но этот человек, дважды поднимавшийся из небытия, ставший президентом страны в острой конкурентной борьбе, очень трудно и мучительно принимал решения. Особенно тяжелые. Давить на него бессмысленно, от решения он уйдет, если на него давить.

– Кто конкретно это сказал?

– Да какая разница?

– Большая!

Алекс сказал. Я кивнул, запомнил, мол.

– Что дальше?

– Дальше… а хрен его знает, что дальше. У меня такое ощущение, что наверху разворачивают на сто восемьдесят. Отработают Осипа, затем выпустят из тюрьмы Бабу и поставят ее наверх. Конечно, это не революция гидности, но пипл схавает…

– Газпром…

Алекс только невесело улыбнулся.

Газпром, твою мать! Газпромовская группировка. Ее вес на Старой площади был просто огромен, многие решения исходили из пользы для «нашего всего». Украина в видении Газпрома и его группировки – это труба. И больше ничего.

У Бабы плотные контакты с Газпромом еще с середины девяностых. Они не прерывались никогда и подпитывались с обеих сторон. Конечно, ни одна из сторон не доверяла друг другу, и все преследовали только собственную выгоду, но где сейчас иначе. Важно то, что уже после Оранжа Баба стала «нашим человеком в Гаване», если так можно было выразиться. Она была вхожа – с оранжевым президентом в Кремле общаться не хотели по принципиальным соображениям, а она была вхожа. Решала вопросы. И в 2009 году мы тайно поддерживали именно ее, а не Осипа. В Осипа просто никто не верил. Но он выиграл – и две страны оказались в очень неудобной и неприятной ситуации. Теперь уже мы были не вхожи.

В общем, из кабинета на Старой площади это может казаться разумным. Освободить из тюрьмы народную принцессу, народную заступницу, страдалицу и триумфально привести ее на Майдан. А тут и до президентского кресла недалеко. С днепропетровским кланом договариваться всегда получалось. Но это так кажется из Москвы, здесь все совсем по-другому. Во-первых – за время отсидки Баба стала внесистемным политиком. Ее партию растащили на куски ее бывшие соратнички и теперь сами лезут во власть. Второе – против нее все олигархи, она очень многих против себя настроила. Третье – американцы, у них уже есть свои кандидатуры, и они явно намерены протаскивать их. Четвертое – народ. То, что никогда не принимают в расчет. Можно, конечно, думать, что пиар и из дерьма конфетку сделает, но это не так. И чтобы понять, насколько это не так, надо было жить в Украине последние десять лет. Баба в числе тех, кто слил Оранжевую революцию. И все публичные фигуры, которые участвовали в этом сливе, они теперь как прокаженные. Народ им не простит.

Мы восприняли слив Оранжевой революции, причем смачный такой слив в унитаз, как свою победу, а украинцы – как свое поражение. Рано или поздно это нам еще аукнется, чувствую…

– А нам что делать?

– Нам… – Алекс смял сигарету пальцами и положил в карман, – а ничего. Сидеть на попе тихо и не высовываться.

– Тебе легко говорить. Это не у тебя СБУ по дому шарило.

Алекс остановился и посмотрел куда-то вдаль, в серый, косматый туман.

– Что-то мне думается, недолго всему этому осталось…

Алекс помолчал и вдруг сказал:

– Валер. Тебе не кажется, что п…ц надвигается?

– Ты это только что заметил?

– Нет, я серьезно. Мы ведь понимаем, чего они хотят. И понимаем, что мы им это не дадим. Мытьем, катаньем, но не дадим. Так?

– Ну и?

– А почему? Ты понимаешь, что страна в тупике? Впереди – ту-пик. И мы ее завели в тупик. За двадцать три года это будет вторая страна, которую мы потеряем. Так чего же мы творим? С собственными детьми воюем?

– Запрещенный прием.

– Не, Валер, не запрещенный. Отнюдь. Надо решать. Ну, поставят они Бабу, будут опять воровать. Сколько? Четыре года? Восемь? А потом что? Еще с кем-то споются?

– Это ты к чему?

– А к тому, что если ты сидишь и играешь в шахматы с мошенником и с доски пропадают фигуры, то у тебя возникает сильное желание больше не играть в шахматы. А схватить доску и трахнуть ею противника по голове. Я на Майдане был. Знаешь, сколько там ненависти? У кого-то – горячей. А у кого-то – уже холодной, выстраданной, уложившейся…

– Ненависти к нам, Валер, – сказал Алекс.

Я ничего не сказал, потому что не знал, что сказать.

– Ко мне вопросов нет, – сказал Алекс, – поэтому я пока тут. На трубе. Если что – звони, не пропадай.

– По рукам.

– Если на нелегалку перейду, как связаться знаешь…

– Не пропадай.

– Ты тоже…


Нелегальное положение.

Витебск, Беларусь – Киев, Украина.

18–20 февраля 2014 года


Кровавая развязка трехмесячного противостояния на Майдане стала полной неожиданностью для всех…

Еще вчера ничего не предвещало беды. У меня оставались контакты в Киеве, и я знал – шли тайные переговоры. Основной целью оппозиции было вернуть конституцию две тысячи четвертого года и провести на пост премьера своего человека. Всё. В этом случае они готовы были дождаться президентских выборов и, возможно, даже не мешать Осипу переизбираться на второй срок. Это им было выгодно. Почему? Потому что, в отличие от президента, премьер не избирается прямым народным голосованием, а выдвигается президентом и утверждается Радой. Это дает возможность протащить на пост самую одиозную фигуру, которая никогда не пройдет президентские выборы. А конституция 2004 года дает премьеру огромные полномочия, больше, чем президентские. И президент, как всенародно избранный, остается под огнем критики…

Победа революции никому не была нужна, и почему – я это хорошо понимал. Если снести сейчас власть, то дальше выборы. Без выборов никак, потому что не примет Европа. А выборы в Украине – это не Россия. Надо договориться с олигархами, собрать деньги, как следует пропиариться громкими заявлениями, торгануть лицом на основных телеканалах. На все это нужно время, и никто не оспаривает эти правила игры, ни Осип, ни оппозиция. Другие никому не нужны, потому что иначе во власть может проскочить не предусмотренная никем фигура, а этого нельзя допустить, потому что за все проплачено.

Но не вышло…

Если по порядку, то в Витебск я перебрался без каких-либо проблем, снял себе квартиру и затаился. По моему опыту, некоторые события надо просто переждать. Переждать, пересидеть, потом, как изменятся обстоятельства, выбираться на свет. На Украине не принято добивать поверженного соперника – вон, живут же и Кравчук, и Кучма, и Ищенко, который пять процентов на перевыборах получил. И ничего живут. Баба в тюрьме, но она сама виновата, просто перешла дорогу всем без исключения.

И тут в Ютубе появилось видео про Мариинский парк. Информации было мало, но и того, что было, более чем достаточно. Я умею читать между строк.

Алекс на звонок не ответил. Я немного подумал, и потом – какого черта – набрал телефон Славяна.

Он взял сразу. В телефоне был гул громкоговорителя и какие-то хлопки. Но голос его был спокойным.

– Что там у вас происходит? – спросил я.

– Все в порядке, бать, – с запинкой ответил он, – я в порядке.

– Ни хрена не в порядке. Думаешь, я телевизор не смотрю?

– В нас стреляли, – помедлив, ответил он.

– Ты цел? – сразу спросил я и тут же вспомнил, что уже спрашивал.

– Я в порядке. Побратим загинул.

– Слав, послушай меня, – я знал, что не послушает, но все равно говорил, – поговори с матерью. И выходи оттуда.

– Пап… я не можу…

Я не знаю… что в тот момент надо было делать. Не знаю. Орать на него… уговаривать… не знаю. Я – плохой отец. Я это сам понимаю. И я должен был что-то сделать…

– Слав. Держись там. Под пули не суйся… Я приеду.

В Киев мне удалось приехать неожиданно легко. Я знал о том, что был план на случай беспорядков, и этим планом предусматривались меры по изоляции столицы. Но я просто опоздал на минский поезд, прибывающий в Киев ночью, если бы не опоздал, то в Киеве был бы в два ночи и смог бы что-то изменить. Наверное. А может, и нет.

Не знаю…

Я прибыл в Киев около одиннадцати часов…

Первое, что запомнилось, милиции на блоках уже не было. «КамАЗ», который должен был перекрывать въезд в город, отодвинут в сторону. Оголенные блоки – это уже первый признак того, что все начало сыпаться как карточный домик…

Удивительно, но мне не удалось найти такси. Сел на маршрутку, идущую в сторону Майдана. Среди обычных пассажиров резко выделялись двое в бундесовских флектарнах и еще один – молодой парень с большой сумкой. В ней позвякивало стекло и пахло бензином. Эти запахи – гари и бензина – каким-то образом уживались с обычным, со старушками, с какими-то смурными мужиками в тесном пространстве старого желтого «богданчика»…

Дурдом. Просто дурдом.


На баррикаде, через которую я проходил, когда встречался с Вячеславом в январе, какие-то люди, с виду совсем ошалелые… с сорванной крышей, как-то хаотично перемещающиеся, на вид не подчиняющиеся никаким командам. Я видел человека, который разговаривал сам с собой, я видел человека в каске, который просто стоял, прислонившись к стене, и тупо смотрел перед собой, как будто завис. Наверное, меня не пропустили бы, но мне повезло – на баррикадах стояла та же самая смена, что и в тот день. Один из них крикнул:

– Пропусти, я его знаю…

Патрульный, одетый как выживший в апокалипсисе, отступил в сторону. Я подошел к отдыхавшим самооборонцам.

– Вячеслав где?

Парень, смотревший как будто сквозь меня, пожал плечами:

– Не знаю. Там посмотри…

Махнул рукой куда-то в сторону Дома профсоюзов…


То, что я увидел в самом эпицентре Майдана, было страшно.

Громадина Дома профсоюзов вяло курится дымком, ее никто не тушит, видно, что она горела долго и выгорела дотла. Со сцены постоянно кто-то выступает, голос, проходя через усилители, становится каким-то металлическим и бьет по нервам. Весь Майдан – это одно хаотичное движение: несут шины, какие-то доски, щиты, раненых, никто и никому не подчиняется. Все завалено мусором, и еще полно гари – горелый пепел везде, под ногами, на палатках, пепел – несет от Дома профсоюзов, отовсюду. Объявления со сцены – все по делу, нет никаких выкриков: «Банду геть», и это почему-то бьет по нервам еще сильнее…

Усталые люди у палаток, нет тех девушек с кофе и бутербродами. Все грязно, сумрачно и страшно…

Начал подниматься по Институтской, услышал выстрел, шарахнулся в сторону. Потом понял – некуда идти, прилетит так прилетит…

Откуда стреляли, я определил, – гостиница «Украина», больше неоткуда. Звездец полный…

И я пошел вперед…

Проскочил под окна – место не совсем безопасное, но из окна выстрелить уже не получится, придется высовываться с винтовкой чуть ли не по пояс. Бросил взгляд вправо: кипеж на ступенях Жовтневого паласа – там человека подстрелили. Обернулся – какие-то пацаны в касках и с палками пристроились ко мне. Ищуще смотрят на меня. У одного щит.

Ладно…

– В армии кто служил?

Один поднял руку.

– Ты – старший. За мной…

Чем я думал, когда с голыми руками шел на снайпера в гостинице? А хрен его знает, чем я думал. Ничем я тогда не думал. Я думаю, на всем Майдане в тот момент не нашлось бы человека, который бы о чем-то думал.

К входу тащили раненого, и как-то так получилось, что нам удалось попасть в холл вместе с этим раненым и людьми, несущими его, – как-то так, за компанию, пропускного режима толком не было. В холле не было места… раненые… медпомощь… запах лекарств и крови… ярко горящие лампы. Кто-то кричит в сотовый, просто кричит, кто-то пытается помочь людям…

Кто-то снимает…

Белые колонны, и наклеенные листки с красным крестом.

Прошли на лестницу – лифтом в таких случаях никто не пользуется. Лестница довольно широкая, но с низким потолком, типично советская лестница – перила высокие. Между вторым и третьим этажом стекло разбито, явно пулей. Следы от пуль на стене и на лестничном марше, на «изнанке».

Где я был бы, если бы был снайпером? Пятый этаж? Шестой? Седьмой?

Оглянулся. Четыре человека – за мной. Ну и как чистить – палками?

Прежде чем я успел что-то придумать, открылась дверь, и на лестничный пролет ступил человек.

Я посмотрел на него, он – на меня. Ни слова не говоря, он бросился назад, в коридор. Я – за ним…

Мы бежали, тяжко топая и задыхаясь, и на нем, и на мне была тяжелая зимняя одежда. У меня оружия не было совсем. У него, может, и было, но воспользоваться им он не успевал. За мной топали пацаны из самообороны, мы вывалились на другую лестницу, он рванул вверх.

Наверху я едва не схватил его – ухватил за ногу, когда он лез на чердачную лестницу. Он дрыгнул ногой. Попал мне по голове – и прилично так попал, аж в глазах потемнело. Я свалился, пацаны протопали, один сразу полез наверх, затем – второй. Никогда не полез бы вот так, без оружия, на темный чердак ловить, скорее всего, вооруженного, загнанного в угол и готового на все человека.

А они полезли.

Оставшийся внизу помог мне подняться, я тряхнул головой.

– Допомога нужна?

Я молча полез следом…

На чердаке темно, не работают лифты, но коробки здесь, огромные короба лифтового хозяйства, используя которые можно игру в прятки устроить, только по настоящим ставкам. Дверь, ведущая на саму крышу, настежь, я прошел к ней, обо что-то споткнувшись, но не упал. Выбрался… вольный ветер принес запах гари и свежести, я чуть не упал. Пацаны молча стояли у края.

Я подошел к ним.

– Упал?

– Так… – ответил один. Второй… я вдруг увидел, что он плачет… молча, беззвучно плачет, и слезы, катясь по его закопченным щекам, проделывают в грязи дорожки…

– Все будет добре… – Я прижал его к себе, как будто он был Вячеслав, которого я так и не нашел. – Все теперь будет добре…

Знал бы я…

Знали бы мы все…

О судьбе Вячеслава я узнал уже двадцать второго, когда все, в общем-то, уже закончилось.

Все эти дни я перемещался по Майдану… где-то помогал, где-то подхватывал, где-то подносил… в общем, делал то же, что и все. Майдан… В эти два дня, питаясь чем попало, спя где попало, я понял, что ничего до этого не знал о Майдане. Майдан был огромным живым организмом, в нем практически не было командиров, а если и был, то первые из равных, он с презрением относился к политикам и, тем не менее, решал задачи, которые другим были бы не под силу. Каждый из тех, кто там был, и был Майданом. Майдан жил по закону, сформулированному еще гениальным писателем Томасом Клэнси: заплати любую цену, неси любой груз, перебори любые лишения, помоги любому другу, борись с любым врагом. Люди как муравьи таскали шины, укрепляли баррикады, помогали раненым, готовили еду. Многие были в старой, оборванной одежде, многие кашляли и выглядели так, как будто не спали несколько суток. Но стоило только объявить какой-то клич, как из-под земли вырастали люди и вставали рядом с тобой, подставляли плечо. Это было… если сказать, что это было потрясающе, – значит, не сказать ничего.

В какой-то момент даже я, старый и циничный, поверил, что все действительно будет добре. Что куда-то разом денутся охреневшие от безнаказанности менты, вороватые депутаты, но каким-то чудом изменится сам украинский народ. Вороватый, завистливый, гонящий на красный свет, когда никто не видит, дающий взятки. Ведь в акте дачи взятки, как и в акте любви, участвуют всегда две стороны, верно? Две, не одна…

Хотя… жизнь потом показала, что ни хрена «добре» не будет.

В тот день, днем двадцать второго, меня подвели к одному из «афганцев». Он сидел возле палатки, курил и смотрел куда-то невидящим взглядом, куда-то вдаль. Курил равнодушно, равномерно, как автомат, пропуская через себя отравленный дым. Увидев в моей руке бейдж Вячеслава, усмехнулся… как-то по-человечески.

– А говорил, что потерял…

– Кто он тебе?

– Сын.

– Добре… – сказал он. – Хороший парнишка был. Дельный. Не пугался…

– Был?

«Афганец» снова глотнул сигаретного дыма и спокойно сказал:

– Пропал он. Без вести.

– Как это произошло?

– Он с нами был. Я… я послал его в пятерке Дракона в Музейный переулок. Осмотреться… видели мы кое-что.

Я молча ждал.

– Дракон… теперь двухсотый. Еще трое – с ним же… А Мурзик… их не нашли.

«Афганец» посмотрел на меня.

– Мы его Мурзиком звали.

Я промолчал. А что тут сказать?

– Ты вот чего… – сказал «афганец». – Вот там палатка. Оставь свои данные. Сам видишь, что тут подиялось. Многих по больничкам развезли без документов, имени не спросили. Может, найдется наш Мурзик. Дельный хлопчик… – «Афганец» подкурил новую сигарету и повторил: – Дельный…


В тот же вечер… точнее, ночь, уже я присутствовал на митинге. Том самом. Еще ничего не было решено… двадцать первого – триглав, лидеры оппы подписали соглашение, заверенное министрами иностранных дел стран – членов ЕС. И приехали на Майдан защищать это соглашение. Говорил Личко, знаменитый боксер-тяжеловес. Потом невысокий парень во флектарне – сотник Владимир Тарасюк – прорвался на сцену, вырвал у Личко микрофон и эмоционально заговорил, что Майдан дал шанс политикам, чтобы они стали министрами, президентами, а они не могут выконати одну умову, чтобы зэк пишов геть. И что, если зэк не уйдет прямо сейчас, они завтра идут на штурм Рады со зброей в руках. Личко ответить на это было просто нечего – если бы он начал защищать соглашение, его могли бы просто линчевать тут. Увы… здесь все были хороши – министры иностранных дел тоже не поняли, что идет революция. А революция в кабинетах не начинается и не заканчивается…

Потом к трибуне поднесли гроб, заорали «На колени!». Личко посмотрел себе на брюки, затем под ноги, где натоптали уже изрядно, но на колени встал. Долгое время живший в Германии, наверное, именно в этот момент он понял, прочувствовал то, что происходит, до конца. Он понял, что именно в этот момент гибла цивилизация и дальше будет страшно. В отличие от своих соратников, он не пойдет к политическим вершинам, ограничив себя скромной должностью городского головы миста Киева.

Потом все подняли над головами телефоны с включенными фонариками – и получилось что-то вроде поля огоньков. И по нему плыли на руках гробы с трупами, а из динамиков лилась «Плыве кача»[45]

Плыве кача по Тисинi,
Ой, пливе кача по Тисинi.
Мамко моя, не лай менi.
Мамко моя, не лай менi.
Залаєш ми в злу годину,
Ой, залаєш ми в злу годину.
Сам не знаю, де погину…

В ту же ночь Виктор Осипович, президент Украины, в последний раз вышел из своего дворца в Межигорье. Основная часть ценностей уже была вывезена, и сейчас он имел при себе совсем немного. Два вертолета «Еврокоптер» президентского авиаотряда уже ждали его. Он сел в один из них и направился в Харьков, где должен был состояться съезд депутатов и активистов Юго-Востока страны.

Но там, уже в Харькове, его убедили, что на съезде его никто не ждет и появляться там вообще опасно. Он кивнул и полетел дальше.

Его вообще было легко убедить…


За эти дни… много чего произошло…

Наверное, когда-нибудь я напишу книгу… о виденном своими глазами и слышанном – по рассказам тех, кто видел своими глазами и не будет врать. Про несколько десятков (!!!) чартеров, которые метались по Европе, ища посадки. Про толкотню и суету в Борисполе. Про то, как из киевских банкоматов выгребали нал, как стояли в очереди охранники, бросали в мешки добытое бабло, сколько могли снять, и ехали к следующему. Про слухи, про самолет с бабками и золотом, который отправили в Дубаи.

Я вдруг понял, насколько все прогнило. Нет, даже не так… НАСКОЛЬКО ВСЕ ПРОГНИЛО. Власть рухнула полностью, разом, это надо было видеть, как она рухнула. Практически не появлялись в центральной части города менты, да и в других частях города тоже. Дикие, просто непредставимые нормальному уму картины – как самооборонцы у Нацбанка обыскивают выезжающие машины, а денег в банке уже давно нет. В Центральном банке страны нет денег! Как самооборонцы патрулируют город, потому что больше некому.

До меня вдруг дошло, что мы натворили и что мы поддерживали. Это не власть… мы предлагали варианты, мы что-то делали для нее… но это не власть. Это шакалы, которые просто разбежались… это шайка уголовных преступников, застигнутая с поличным… я не знаю, что это. Но если бегут все до одного, то это не власть.

Я не знал, что и как делать дальше. Не знал, что и как НУЖНО делать дальше, потому что опереться было в буквальном смысле слова не на кого, все просто рванули как тараканы на кухне, когда включился свет. Но я знал, что вот с этими – все. И не потому, что Украина их больше не примет. А потому, что вкладывать в них нечего.

Все равно, что в болото.

Меня больше никто не искал, просто потому, что никто и никого не искал. Государства, которое объявило меня в розыск, больше не было. Я искал Вячеслава по больницам по моргам… жадно глотал слухи… пропавшая сотня… крематорий…

И не находил.


А через несколько дней – уже не на Майдане – я узнал о том, что Россия начала ввод войск в Крым…

Сначала я не понял. Подумал, что ослышался. Что нагнетают обстановку…

Потом нахлынула злость. Злость на этих чертовых тупиц, которые творят и даже не понимают, что творят. Как они могут не понимать элементарных вещей? За двадцать с лишним лет, когда Россия палец о палец не ударила, чтобы «пидтримать» русских и русское в Украине, в Украине сложился совершенно иной народ. Отдельный, б…, народ. Который считает своей родиной Украину, а не Россию. И который отличается элементарным чувством патриотизма к своей стране, которое одинаково везде. Которое еще сильнее из-за того, что мы все – птенцы одного гнезда и готовы жизнь за Родину отдать, а иначе любить Родину не умеем. И если сейчас начать забирать Крым, то все эти патриоты Украины, и украиноязычные, и русскоязычные, моментально обернутся против России. Потому что Россия отняла кусок территории, то есть отняла что-то важное у каждого из них.

Нет… это даже в голове не укладывалось.

Как организовывать сопротивление? Крым – наиболее подходящий для этого плацдарм. Там склады Черноморского флота, туда можно вывезти Осипа, он хоть какой, но президент. Перекрыть дороги, объявить о государственном перевороте, начать понимать армию, полицию. Из Крыма отправлять людей в Запорожье, Донбасс, Харьков. На всем Востоке ненависть осталась еще с первого Майдана, там объяснять ничего не надо – дать оружие, организовать. Но тупо забрать Крым…

Как это понять? Я не понимал. Как можно так бездарно вести политику, как можно отказаться бороться за целую страну?

Сначала я не верил. А потом выступил Осип из Ростова-на-Дону с его оговорками по Фрейду, про сотрудничество с Украиной (я в этот момент подумал, что он под действием наркотиков), и я понял – все. Приехали…

Теперь точно приехали…


Нелегальное положение.

Днепропетровск, Украина.

Март 2014 года


Алекса я увидел в Днепре, весной. Я выехал туда обычным, ночным пятьсот шестьдесят третьим поездом, в купе со мной был какой-то парень, промайданно настроенный, и мать с дочкой. Парень много говорил, не знаю, для себя или для нас. За окном проносились ночные станции и полустанки, а я думал, что будет далее…

Крым они уже забрали себе. Даже если учесть то, что Крым никогда, ни одного дня в своей истории не был Украиной, все равно поступок глупейший. Они забрали Крым, но настроили против себя всю Украину. Чего говорить, если я, агент российской разведки, испытываю от всего этого горечь, гнев, разочарование и ничего большего. Гордости за свою страну я не испытываю. Как не испытываю ни малейших сомнений в том, чем все это закончится…

Поезд шел, шел неспешно, это был поезд на Ясиноватую, в Днепре он останавливается, потому я и взял на него билет, взял до Ясиноватой, а сойду в Днепре. За окном мелькали желтые фонари полустанков, тлеющие в ночи огоньки хат. Все уже ложились спать, а я сидел и думал. Что делать. Как дальше быть. Как дальше жить.

У меня больше нет семьи. Совсем. Нет Родины – я не знаю, какая из них моя. Нет ничего, что я мог бы назвать своим.

И это – итог моих сорока лет жизни…

Поезд уже подходил к вокзалу, убавлял ход. Содрогался на стрелках, переходя с пути на путь. Если бы в своей жизни можно было бы так поменять колею. Просто перевести стрелку – и всё.

Но нет. Ничего уже не изменишь…


Днепр, город не второй, но и не первый, встречал темнотой путей, гулкой пустотой. Шли мы не на первый путь, и почему-то освещения на вокзале почти не было. Проводник крикнул мне что-то в спину, но я уже исчез в темноте…

Ловите ветра в поле…

Поднялся на переходной мост – тут он странный какой-то, лестница винтовая и не просматривается до конца. Тут тоже почти не было света. Вышел к вокзалу, начал набирать номер и тут увидел Алекса. Он стоял у вокзальной стены, у какого-то ларька. Я просигналил ему фонариком мобильника понятное только нам двоим, он осторожно вскинул голову, всмотрелся, помахал рукой.

Хоть что-то в этой жизни остается неизменным.

– Братан…

Мы обнялись.

– Чего?

– Норм…

Мне показалась странной та перемена, которая произошла в моем старом друге. Всего месяц назад, да чего там месяц – меньше! – он, как и я, был затравленным зверем. Я и до сих пор так себя чувствовал, хотя крайнего варианта – с виселицами на Крещатике – удалось избежать. А вот Алекс держался молодцом… новый костюм, причем не из дешевых, разворот плеч… да и вообще – весь его вид говорил о том, что он – хозяин своей жизни. И не только своей…

– Багаж весь твой?

– Ага.

– Тогда двигаем…

Мы пошли на выход по полутемному вокзалу.

Где-то вдалеке сверкала молния, но грома не было слышно. Уцелевшие фонари ртутно светили в разлитых по асфальту лужах. Совсем недавно прошел дождь…

– Клифт на себе сидит… – Я демонстративно потрогал ткань и, как в старые добрые времена, попросил: – Итальянский что ли? Затаскать дай?

– Какой итальянский. Ткань итальянская, да. А пошив местный. Тут такие портные сохранились…

Мы вышли на привокзальную площадь, она была небольшой, выходила на широкую, с целой рощей посередине улицу, тут же был разворот трамвая. И на ней – на площади – таксишек было мало, зато тусовались весьма специфические личности. Явно братва. А на выходе из вокзала люди в форме без знаков различия.

С автоматами.

«Мерседес», новенький, черный, похожий на глубоководную рыбу, приветливо моргнул фарами.

– Неслабо, – оценил я.

– Ага. Садись…

Днепр. Город не второй в Украине, но и не первый…

Я никогда не расспрашивал о личной жизни Алекса, как и он о моей, но кое-что все-таки знали… а чего скрывать. Мое сердце украла киевская светская львица, мы поженились, она родила мне дочь, и у нее от первого брака был сын, которого я признал своим, как и он меня. А Алекс долго был холостяком, потом женился на серой мышке… когда я первый раз увидел ее, то просто не поверил. Как цинично выразился сам Алекс, зато где положил, там и возьму. Жена его была еврейкой, по крайней мере, наполовину, но Алекс это тоже переводил в шутку, мол, еврейская жена – это не роскошь, а средство передвижения. СССР был мертв, но на Украине это сохранилось, половина украинской элиты имела паспорта иностранных государств, чаще всего Израиля, чтобы иметь возможность туда свалить в случае чего. Часто так и делали…

Проскочив на скорости мост через Днепр, мы направились на выезд из города. На мосту бросилось в глаза то, что стоит постоянный пост ДАИ и рядом с ним БРДМ и какие-то люди. Машины они не тормозили, просто присутствовали.

– Это кто?

– Местные.

– Местные – кто?

– Ну, типа службы безопасности при губере. Как я понимаю, он им из своего кармана платит…

Неслабо.

– Сепар, типа?

– Ну, можно и так сказать. Хотя с мозгами.

– Это как?

– Лохов вперед пустит. Сам подождет, пока дорогу протопчут.

– По минному полю.

– Ага.

– А кто у вас сейчас губер?

– Рабинович.

– Лично, что ли?

– Ага. Со всей командой…

Неслабо. Рабинович – один из самых богатых людей Украины. То, что он область и до этого контролировал, – факт. Но зачем ему идти в губеры? Неужели непонятно, что в Украине любая власть преступна по определению, потому что нормально править тут еще ни у кого не получалось…

Значит, игра пошла и здесь. Причем ставят на кон все, что есть. Если тот же Рабинович проиграет, политические противники его не пощадят. Здесь всегда смена власти подразумевает передел собственности…


– Давай.

– Будем…

Мы чокнулись пластиковыми стаканчиками и опрокинули водяру в себя. Зашло хорошо – жгучее тепло дошло до живота, начало распространяться по телу…

– Алекс…

– А?

– Не хочешь ли ты сказать, эта хатына тоже твоя?

– Эта? Не…

– А чья?

– Тестя…

Мне показалось, что Алекс врет. Вполне может быть, что врет, и эта трехэтажная недостроенная махина принадлежит ему. В конце концов, до начала всех этих событий у него было когда-то спецзвание «полковник СБУ» и неслабая должность в центральном аппарате. Не может быть, чтобы не накосил «на прокорм живота», для Украины это даже будет странно. Это единственная страна с генеральным прокурором-миллиардером[46], и было бы странно, если бы у офицера СБУ не было трехэтажной недостроенной дачи и автомобиля «Мерседес 600».

Хотя…

– Знаю я тебя.

– Нет… ты шо думаешь, я – взяточник?!

– Знаешь народную украинскую мудрость? Кака людына не пье, та або хвора, або скотина. По-современному она звучит так – кака людына не краде, та або не при должности, або… загиблая…

– Да пошел ты!

– Ладно, не пыли… Налей еще.

– Вот сам и наливай…

А что… я налил.

– Алекс… ты чего… огорчился так?

– Да пошло оно все!

Он даже встал, отошел от стола, уставился куда-то вдаль. А вдали был Днепр, неспешно влекущий свои воды к Черному морю. Дача стояла на хорошем месте.

– Как Славик?

– Не нашел, – глухо сказал я.

Алекс еще какое-то время стоял и смотрел на Днепр, потом резко развернулся.

– Ладно, – сказал он, – всё! Вопрос сейчас стоит так – или мы их, или они нас. Верно?

– Ты о чем?

– О том, что дело не сделано. Игра не проиграна. Ты же понимаешь, что толпа идиотов – это не весь Киев.

– А толпа идиотов в Москве – это не вся Россия?

– И тоже верно, – легко согласился Алекс. – Ведь подумай сам. Кому от этого хорошо? От всего того, что нахрен происходит? Да никому. Киевляне – они, согласись, конкретно охренели. Я еще помню, как они понтам москвичей возмущались, а сами во что превратились? Им на мнение регионов плевать!

– Ну, на Львов им не плевать.

– Ага, на Львов! А как насчет Харькова? Одессы? Днепра? Донецка? Они хоть кого-то спросили перед тем, как эту бучу устраивать? Я с тестем говорил – он в о…е, у него больше половины бизнеса – торговля с Россией. И как теперь? Нет, б… если что-то, Днепр мимо. И многие так думают…

– Ты о чем? – Я еще не въезжал.

– А вот о чем. Если Киев может скакать и прыгать, то нам сам Бог велел. Собираемся. Требуем децентрализацию. Право прямого избрания местной исполнительной власти. Налоговой реформы. Второго русского языка. А если нет, – то уходим нах…

– Даже так…

– Даже так. Пришло время определяться.

– Ты с нами?

– Из меня боец сейчас никудышный.

– Какой есть. Нужны все.

Я кивнул:

– Помогу…


Тем временем события в Днепре, можно сказать, промышленной цитадели Юго-Востока, продолжали развиваться. И не в лучшем для России направлении…

После того как с Днепропетровской области ушел в центр на повышение умнейший Александр Мамул, губером здесь назначили Дмитрия Полесникова. Бывшего слесаря…

Полесников, до того практически не занимавший крупных самостоятельных и требующих серьезного управленческого искусства должностей, вел себя как слон в посудной лавке. Для разгона не слишком-то серьезного и опасного антиправительственного митинга он не привлек милицию, а нанял титушек, что серьезно подорвало его репутацию в городе и области. Обострил он отношения и с местным, очень сильным бизнес-сообществом, приказав посредине дня тупо отключить свет. Чего он хотел добиться этим поступком – непонятно, но репутацию свою он подорвал окончательно…

Рабинович и его присные моментально дернули из Днепра, приземлившись в Израиле. Как потом простодушно признался сам Рабинович, у него было и есть три иностранных паспорта, что по законодательству Украины запрещено. Как только стало понятно, что власть не устоит, они легко приземли-лись обратно в Днепре (тем более что Рабинович владел всеми пассажирскими авиаперевозками в Ук-раине), легко договорились с обиженным бизнес-сообществом, с отморозками-ультрас и, ворвавшись в областную администрацию, захватили власть. Просто ворвались на какое-то там заседание с мегафоном и захватили власть. Слабую, глупую, дискредитировавшую себя власть – никто не стал защищать. Киев был просто вынужден признать этот захват, потому что никакого другого варианта не было. У Рабиновича под рукой оказалось немало вооруженных людей, в том числе собственный спецназ, охранное агентство с претенциозным название БОГ. Оцените масштаб – БОГ. Как я потом узнал, они тут достаточно куролесили и за годы фактической безнаказанности привыкли к роли параллельной милиции. И эти структуры начали серьезную зачистку области.

В тот день слежку я срубил сразу… но дело обыденное, мало ли кто и за кем следит. План, видимо, был простой – они знали, где я снимаю квартиру, и намеревались «принять» меня во дворе. Не просекли только одного – первой же ночью я установил на балконе дешевую веб-камеру, которую вывел в сеть. Теперь, перед тем как заходить во двор, я смотрел, что там происходит, на дешевом смартфоне.

Джип и большой фургон. Значит, принимать будут.

С топтуном я разобрался просто, тем более что он не слишком профессиональным был. Там тропка есть, я по ней пошел. Вдвоем-втроем, по ней вести человека не будешь, вот он потопал за мной – один. На середине я развернулся и бросился на него со всех ног. Конечно, был риск, но небольшой. Если приказывают следить, то человек психологически не готов убивать или избивать объект наблюдения. И никто не ждет, что объект наблюдения, который теоретически не знает о вашем существовании, вдруг бросится на вас.

Топтун попытался ударить, но я ушел под удар, попал ему в солнечное, потом – коленом по яйцам, потом – по голове. Он потерял сознание, я перебросил его через забор – там непонятно что было, но тихо и поговорить можно. База какая-то. Перепрыгнул сам, наскоро обыскал. Два пистолета, легальный травмат и нелегальный для Украины «ПМ». Запасных обойм нет ни для того, ни для другого. Довольно дорогой смартфон с функцией эмулятора рации и гарнитурой – понятно, для чего. Бумажник, в нем бабки, немного, но все же, справка об освобождении, новенькая пластиковая ксива…

Я проверил пистолет, похлопал топтуна по щекам.

– Просыпайся, козлина!

Приходить в себя и видеть направленный тебе в лицо пистолетный ствол – не лучший из возможных вариантов.

– Давай, соображай. Давно откинулся?

Топтун облизнул губы.

– Тебе-то чо?

– Через плечо. Ты за кем топчешь, козел?

– За кем сказали, за тем и топчу. Мое дело малое.

– Кто сказал?

Я взвел курок «макарова».

– Шевелев.

– Кто такой?

– Начальник мой.

– В БОГе?

– Да.

Пластиковая ксива – это и есть карточка частного охранника. И карточка эта совсем новая…

– Отсюда родом? Местный?

– Не… Черкассы.

В общем-то, понятно. Я сразу заметил – немного неуверенно идет. Днепр – чужой для него город.

– Сидел за что?

– Повесили на меня все. Сам не знаешь, как бывает?

Знаю. Сначала воруют все, и начальство в первую очередь, а потом надо кого-то сдать. И сдают, все вешают, что было и что не было. Козел отпущения.

– Девяносто первая ИТК?[47]

Мужик кивнул.

– Тут как оказался? Условно-досрочно выкинули?

Мужик посмотрел на ствол, потом на меня.

– Как-как. Построили, спросили – кто за Едыну…

Весело.

– Сюда сам придумал, или?..

– Или. Выкупали нас. Все равно идти некуда, а тут работа.

– По мне какие указания были?

– Следить. Нам не говорят.

Я встал.

– Не убивал бы ты меня, – попросил мужик, – коллеги ведь. Мало ли как придется встретиться…

– Штаны снимай – сказал я, – коллега, б…

Мужик исполнил приказ.

– Давай сюда. И трусы тоже.

Мужик побледнел.

– Ты что, п… р?

– Давай, давай…

Мужик снял трусы, перебросил мне.

– Бывай. Коллега…


Трусы и штаны я выбросил в первый попавшийся мусорный бак. Посмотрим, как этот козел выкрутится – без мобилы, денег, документов, трусов и штанов. По крайней мере, ему будет точно не до того, чтобы сообщать, что объект сорвался…

Уже через два часа я покинул город. Все выезды из города, все вокзалы уже плотно контролировались, но если город стоит на большой реке, то плотно перекрыть его почти невозможно…

В Днепр я больше не возвращался…


Смысл жизни я вновь нашел через несколько дней. Когда сидел в подземном переходе у Донецкой ОГА и готовился встречать федеральные БТРы. Федеральными я называл их по привычке – по горькой иронии судьбы тогда я был на другой стороне баррикад…

Это был обычный подземный переход, постсоветский, с какими-то плакатами на стенах, рекламными, извещающими об очередных концертах, еще что-то рекламирующих, какую-то ерунду, которая не имела сейчас ровным счетом никакого значения. А нас было двадцать человек, и я был самым старшим из всех, а самому младшему было только семнадцать. И в армии служили только десять человек, и было у нас на всех только три автомата, потому что больше не было. И патронов почти не было, потому что автоматы-то хранили, а вот с патронами была напряженка и с запасными магазинами тоже. А если бы и не было напряженки, ну что может сделать с армией, с бронетранспортерами и БМП толпа в двадцать человек, из которых боевой опыт был только у меня, и из оружия – коктейли Молотова и три автомата на всех…

А вокруг был ночной Донецк, город миллиона роз, терриконов и правды. И были эти двадцать пацанов, за которых я не хотел отвечать, но отвечал, потому что ничего другого не оставалось. И было четкое ощущение – впервые за много лет, – что все вокруг правильно. Такого ощущения не было даже в Чечне, в Грозном…

А здесь оно было.

Я вспомнил Шали… я тогда был совой[48], прикомандирован к спецназу внутренних войск, мы обыскивали дом за домом в поисках укрытий боевиков. Чеченцы молча наблюдали за нами, я подошел и сказал, что мы обыщем и уйдем, и никто ничего из домов не украдет, я отвечаю за это. Тогда один из стариков сказал по-русски: «Аллах все видит. Настанет день – и вы будете на нашем месте, как мы сейчас, и это будет справедливо». Похоже, что старик был пророком, это и случилось…

Именно это.

Мы говорили о чем-то, меняли посты и ждали украинские БТРы и штурма администрации. Ждали всю ночь, но они так и не пришли. И мы почему-то подумали, что теперь мы победили…

А дальше были Одесса и Мариуполь, Иловайск и Дебальцево, Донецкий аэропорт. Примеры просто беспримерного мужества и одновременно с этим – просто поразительного в условиях гражданской войны милосердия, когда пленных украинцев, в основном призывников, просто передавали женам и матерям. Я помнил, что было в Чечне… контраст был просто разительным. В числе пленных побывал даже одиозный сотник Майдана Тарасюк, которого вернули обратно вместе со всеми, и он потом избрался в Раду. Не знаю, правда, добро мы сделали этим украинцам или зло.

Но было и еще кое-что. Были «вантажи», которые на территории Украины сопровождало СБУ, а на нашей территории – мы, и из-под маски я видел знакомые до боли лица по ту сторону, легализовавшиеся, избежавшие люстрации, весьма довольные собой и новым способом заработка. Был Луганский ликеро-водочный, Луга-нова на полном ходу, были эшелоны с углем… да много чего было. Был донецкий дендропарк, а в нем особняк Люкса, за все время войны в него не попал ни один снаряд.

И я постепенно разочаровался и в том, что происходило в ДНР… постепенно и тут все грязное и уродливое пробилось, вылезло наружу, покрыло плесенью то, что раньше было чистым. Видимо, это моя судьба такая – разочаровываться. Или, как сказано в одном из фильмов про Борна, мы пожиратели дерьма, и жрем его, чтобы это не пришлось делать другим.

Как-то так…


Информация к размышлению

Документ подлинный


Интервью сотника Майдана

– 18 февраля обстановка вновь была взорвана. Стрельба на поражение, многочисленные жертвы с обеих сторон. Горящие машины на Институтской и Шелковичной, зачистка Грушевского, штурм Майдана. Ситуация уже кардинально отличалась от первого январского обострения, которое ограничивалось улицей Грушевского. Что на этот раз послужило катализатором обострения, вылившегося в откровенную бойню?

– Ну как что? Старая песня на новый лад. Янукович согласился пойти на досрочные выборы и вернуться к Конституции 2004 года. Эти вопросы предполагалось рассмотреть на заседании Верховной рады. Уже в этот день должна была быть известна дата досрочных выборов. Однако и здесь власть нас попросту в очередной раз обманула. «Регионалы» с Рыбаком (В. В. Рыбак – председатель Верховной рады, «Партия регионов». – П. А.) решили прокатить голосование по вопросу, а «Зэк» просто придумал отговорку, что он заболел и все. Мы тогда мирно пошли к Раде, надеялись, что будет принято решение о возврате старой Конституции. По крайней мере, никто не собирался конфликтовать с силовиками. Уже и так в январе пролилась кровь, да и народ устал от почти трехмесячного стояния на улицах. Была небольшая, но все-таки надежда, что сегодня, наконец, все разрешится. Но этого не произошло. В Мариинке уже стояли кордоны силовиков и титушек, у Верховной рады и с крыш домов прилегающих районов был открыт огонь. Ну, а там уже пошла коса на камень, стало окончательно ясно, что эта власть никуда уходить не собирается и будет с оружием отстаивать свои места.

– И все же, несколькими днями ранее было подписано соглашение о перемирии, а тут шествие к зданию Верховной рады, КГГА (мэрия. – П. А.) не освобождена. Не считаете, что у власти был все же повод обвинить оппозицию в несоблюдении договоренностей?

– Не согласен. Во-первых, как я уже отмечал, соглашения с Януковичем подписывала тройка Яценюк-Тягнибок-Кличко, а они не были лидерами сопротивления. Если что-то там и подписали, так уводите тогда своих «ударовцев» и «Свободу» с Майдана, остальных людей они не контролировали и просто физически не могли влиять на ситуацию. Это все равно, что я пойду и подпишу с кем-нибудь соглашение или меморандум, но это не значит, что все остальные тоже должны выполнять их. Во-вторых, мы прекрасно помнили, чем закончилось их бездействие, когда принимались «законы 16 января». Тогда троица фактически проглотила то, что им предложила власть, и если бы народ не пошел на Грушевского 19 января, эти преступные законы действовали бы до сих пор. Конечно, была надежда, что 18 февраля все же ситуация разрешится без конфликта, но и к обострению мы тоже были готовы. Как оказалось, не зря.

– А где вы встретили день 18 февраля?

– Я со своими людьми находился в периметре Майдана у баррикады на Прорезной.

– В столкновениях на Институтской и Шелковичной не участвовали?

– Конкретно там – нет. Дело в том, что силы Самообороны объективно не могли быть все там, так как сам Майдан оставался бы без защиты.

– Еще один вопрос, так сказать, из сферы «удар ниже пояса». Скажите честно, Владимир, у митингующих было огнестрельное оружие?

– Скажу сразу – автоматов, пулеметов и снайперских винтовок у нас не было и не могло быть в принципе.

– Тем не менее потери силовиков в первый день составили 7 человек, причем два срочника внутренних войск (Максим Третьяк, Иван Теплюк. – П. А.) были убиты как раз из огнестрельного оружия…

– Нашим основным оружием были камни, палки. Ну и щиты для защиты. Да, встречалось травматическое оружие, газовые пистолеты, мелкашки, страйкбол, но этим владели единицы. В прессе вот любят смаковать эту тему, мол, у майдановцев оружие есть и они стреляют по безоружным силовикам, хотя на видео прекрасно видно, что это обыкновенный травмат. Также из оружия, если таковым это можно считать, был картофелемет, но это тоже были единичные случаи.

– ???

– Ну, картофельная пушка самодельная. С помощью газового баллончика и трубки можно сделать устройство для стрельбы картофелем. За счет действия газа картошке придается большая скорость и убойная сила.

– Ничего не слышал про этот вид оружия у активистов Майдана.

– Так он и встречался очень редко, может, только пара-тройка штук и была. В принципе, довольно эффективная вещь, помогала останавливать «Беркут». Где-то даже эффективнее камней. Также еще использовали рогатки, стреляя по силовикам гайками и болтами. Ну а что касается оружия в целом… После атаки силовиков и титушек в Мариинском парке появились первые убитые. Также были погибшие в Доме офицеров. Уже стало очевидно, что в этот день будет много крови, власть пошла на открытое истребление своих оппонентов. Люди просто стали защищаться всеми возможными способами. Уже шла война, и вопрос стоял до боли простой – или мы, или они. А относительно того же оружия… В нас стреляли снайперы и автоматчики боевыми патронами на поражение, кидали гранаты, давили техникой.

– 18 часов 18 февраля. «Беркут» с ВВ быстро проходит Грушевского и выходит через Европейскую на баррикады Майдана. Со стороны Институтской и Октябрьского дворца активисты Майдана вытеснены. По сути, наступление на активистов ведется почти с одного направления, хотя для развития успеха силовикам достаточно просто взять Майдан в кольцо…

– Так они и пытались наступать с других направлений, мы просто не дали им этого сделать.

– С каких именно?

– Мы отбили атаку «Беркута» со стороны Прорезной. Мы заметили движение с их стороны в направлении наших баррикад и решили атаковать их. Оттеснив «Беркут», мы дальше не пошли, так как нас могли просто отсечь от баррикад, и мы вернулись обратно. Больше движения с их стороны на этом направлении не было. Ближе к вечеру они действительно хотели окружить Майдан, но не везде у них это получилось. Потом уже наступали исключительно с занятых ими позиций на Европейской и Институтской.

– После атаки на Прорезной вы по-прежнему оставались в этом районе?

– Потом уже мы занимались перевозкой раненых в 7-ю и 17-ю больницы Киева. В Доме профсоюзов уже просто не хватало места для раненых.

– В ночь с 18 на 19 февраля силовики, вопреки всякой логике, не смогли штурмом взять Майдан. Атака водометов, БТРов, неоднократные штурмы баррикад… За счет чего удалось отстоять позиции?

– (небольшая пауза) Исключительно за счет личного мужества тех, кто все же остался в этот момент на баррикадах. Не хочется пафосных слов, но та пара сотен людей, которые остались на передовой, сыграли определяющую роль в том, что Майдан выжил.

– Всего пара сотен людей?

– Ну да. Были люди, которые покинули баррикады в ответственный момент. Я не могу их осуждать, в конце концов, у всех есть семьи, родственники, близкие. Не все смогли выдержать стресс. Некоторые потом вернулись обратно, преодолев временное малодушие. Что уж тут говорить, если так называемая троица (Яценюк – Тягнибок – Кличко) внезапно покинула Майдан, Турчинов прикинулся раненым, Парубий тоже внезапно был ранен, хотя по факту они просто слились. А так… Мы знали, что Майдан ночью будут штурмовать. У некоторых людей были знакомые из киевской милиции. Они передали, что личному составу районных УВД выдано табельное оружие и что центр Киева будет зачищен в ближайший час. У Дома профсоюзов в нашу сторону бросили боевую гранату, там хлопцу оторвало руку, было много раненых с осколочными. Метро было перекрыто, подходы к центру города также блокировались. В общем, нервы не у всех выдерживали, в какой-то момент показалось, что народ вот-вот дрогнет… Мы с ребятами переглянулись между собой и решили, что пойдем умирать, что уж тут. Назад дороги не было, если они захватят Майдан – репрессии и террор просто захлестнули бы страну. Это было невероятно, но некоторые мои бойцы попрощались со своими родными. Кто-то сумел дозвониться, кто-то эсэмэс отправил… Находясь здесь, на самом острие в эпицентре всего этого, ты просто становишься отрешенным и черствым. Цена жизни здесь и гривны не стоит. И какой-то невероятный азарт и полная включенность в реальность, тотальная мобилизация всех клеток организма. Знаете, умирать, оказывается, не так уж и страшно. Страх как таковой отсутствует полностью, ты просто растворяешься во всех этих событиях. Тут не столько боишься пострадать, сколько того, что вот именно в этот момент Майдан может пасть, и от осознания этого становишься еще злее, ведь пока живет Майдан – надежда на будущее есть.

– А ваши родные были в курсе, где вы находились?

– Дело в том, что у меня 14 февраля умерла бабушка. Я не хотел расстраивать лишний раз маму, поэтому я ей все время говорил, что я на заработках, строю частные дома. Зачем ее беспокоить, я ее сильно люблю. А так мы ждали зачистки и готовились к самому худшему.

– Однако этого не произошло. Что стало ключевой точкой ночного противостояния?

– Так сразу и не скажешь, но несколько факторов можно выделить. Первой такой малой победой стал поджог их техники. БТРы пытались утюжить баррикады и передавить людей, но, благо, их на совесть строили и они выдержали. Если честно, для меня загадка была, почему они в таком ограниченном пространстве пытались действовать техникой, подпалить их было совсем не проблема. А водомет, который подъезжал к баррикадам, переехал молодого парня. Парнишка убегал от машины и поскользнулся, а водитель специально направил ее на него. В общем, голову переехали хлопцу, смерть была мгновенной. По логике вещей за техникой должен был пойти «Беркут», но сожженный водомет с БТРами деморализовали их. Они даже отошли немного назад с занимаемых позиций. Потом, когда «беркуты» все же решились пойти на штурм и атаковали баррикады, мы мало того, что отбили атаку, так еще и четверых взяли в плен. Пленных провели через все позиции, со сцены неоднократно говорили о них, «Беркут» слышал это. Я думаю, что факт их пленения тоже в какой-то мере нам помог. Ведь после этой атаки движение с их стороны на время прекратилось. Ну а кульминацией стал подход подкрепления из Львова. Мужики молодцы, огромный респект им! Прорвали милицейский кордон у Киева и пробились к нам в центр города, минуя патрули и оцепление. Где-то через час подошел Тернополь, а затем и Черновцы. Сам факт появления новых сил придал всем уверенности, уже было понятно, что баррикады устоят. Утром на Майдане уже были десятки тысяч людей, было очевидно, что маятник качнулся в нашу сторону.

– То есть битва за Майдан была выиграна именно ночью 18–19 февраля?

– Да! Мы уже точно знали, что победим, а вот по ту сторону баррикад уже не было такой уверенности. Наш тернопольский «Беркут» даже покинул Киев, отказавшись во всем этом участвовать. Остальные были уже деморализованы.

– После победной, казалось бы, ночи 18–19 февраля наступил «черный смертный четверг» 20 февраля. Несколько десятков человек погибли на Институтской от снайперского и автоматного огня. Понятно, что вот так сразу точно не ответить на вопрос о том, кто же стрелял в активистов из огнестрельного оружия, но, тем не менее, на правах очевидца и участника событий, который был на месте событий, чьи это были стрелки?

– Ну чьи? «Альфа», «Беркут», конечно. Силовики, в общем. У нас сомнений по этому поводу не было, мы знали, что перед нами были они. Тем более что сам Захарченко (министр МВД. – П. А.) открытым текстом признал, что правоохранители применили оружие против нас. Кстати, вы видели видео расстрела людей «черными человечками» у Октябрьского дворца?

– Да, конечно, оно весьма распространено в сети.

– Обратите внимание, что автоматчики стоят в полный рост и спокойно ведут огонь. Не пытаются спрятаться и укрыться. А им противостоят люди с палками и щитами, которые залегли, прячась от пуль. Это к вопросу о том, было ли оружие у майдановцев или нет, если по тебе стреляют, то у тебя на подсознательном уровне сработает рефлекс самосохранения, ты будешь укрываться, искать защиту. Но явно не стоять в полный рост. Да и соотношение потерь среди силовиков и нас говорит само за себя.

– Очень знаменита версия о том, что на Институтской стреляла так называемая «третья сила», чтобы еще больше спровоцировать конфликт между силовиками и майдановцами.

– (эмоционально) Черт возьми, какая третья сила? Куда спровоцировать? Уже третий день в Киеве шли бои, десятки погибших, тысячи раненых, нас жгли в Доме профсоюзов, давили БТРами, забрасывали гранатами, стреляли, наконец. Куда уж больше провоцировать-то? Тут давно самая настоящая война велась.


http://postalovsky-a.livejournal.com


Днепропетровск, бывшая Украина.

24–25 июня 2019 года


Короче, меня приняли.

Я был готов к этому, курс поведения при допросах, сопротивления пыткам, дезинформации мы проходили. Я понимал, что в Днепропетровске нет никакого правового государства, а есть маленькая восточная сатрапия, где сатрап распоряжается регионом, всеми его ресурсами и более того – всеми людьми, в нем живущими, как своей собственностью. Но все равно, арест и все происходящее за ним стало для меня полной неожиданностью.

Нас привезли не в отделение милиции, в СБУ. Это была ситуация средней степени паршивости – из милиции, скорее всего, удалось бы выкупиться, а если бы со мной захотели поговорить как следует, то отвезли бы в какой-нибудь подвал, на базу одного из территориальных батов. Оттуда люди чаще всего выходят вперед ногами.

Коротко допросили. Допрос вел какой-то молодой лейтенант… или как тут у них – невысокий, замурзанный, явно уставший – нижнее звено пищевой цепочки… точнее, то, что идет первым за нижним, нижнее, планктон – это мы. Я сообщил ему свои легендированные данные, и он, не проверяя, отправил меня на нары.

Почему я понял, что это СБУ? Чувство родного дома. Сколько хочешь ты проводи реорганизации, но пока существуют эти стены, все тут будет как при Андропове…

Камера была на двоих. Мой сосед – типично интеллигентного вида, лет сорока. Скорее всего, стукач.

Ладно…

– Добрый день, – сказал я.

Сосед посмотрел на меня и отвернулся к стене.


Разговорить мне его удалось только через сутки.

Зовут Владимир, бывший работник «Южмаша». После триумфа Евромайдана потерял работу, перебивался случайными заработками. Попал сюда за обсуждение в ВКонтакте – они там создали какую-то группу и обсуждали легальные методы борьбы с оккупировавшей область хунтой. Страйки там всякие, почему-то забастовки тут называют по-польски, страйками. Ну, вот, дострайкувался до кутузки.

Про себя подумал – наивные вы мои…

Большая часть таких вот групп ВКонтакте и других создана и модерируется местным ДБК… так, по-моему, у них СБУ теперь называются. Ловят дурачков на живца. Провоцируют, собирают группы, выясняют, кто чем дышит. И берут. Удивило меня только то, что взяли за обсуждение возможности забастовок – всего-то лишь. Гитлер и Пиночет одобрительно аплодируют с того света.

Конечно, я не стал преподавать моему сокамернику технику борьбы с этой и ей подобными хунтами, но вам могу и рассказать. Думать, что их можно сковырнуть акциями протеста, забастовками, – глупо. Я уже кое-что понял про местных – они надолго. Это небольшая, этнически однородная группировка евреев-комсомольцев-кооператоров, спаянная, заработавшая огромные деньги, проварившаяся в бизнесе и знающая, что это такое. Умеющая нанимать людей, умеющая мотивировать. Жестокая настолько, насколько могут быть жестокими бизнесмены, ведь увольнение из фирмы – это некий аналог смертной казни в корпоративном мире, и привыкший увольнять без проблем и казнит, если надо. Умная, а дураки не смогли бы заработать столько, сколько заработали они. Не останавливающаяся ни перед чем. Имеющая поддержку. Чувствующая себя и реально являющаяся единым целым, для Украины это вообще уникальный случай, тут на два украинца три гетмана, а грызня вообще любимое национальное хобби, за драками в Раде как за мыльными сериалами наблюдали. По нашим данным, у них есть сверхсовременная аппаратура электронного контроля, и область они накрыли плотно. Конечно, не как АНБ США Ближний Восток, но плотно. Тем более что и наши доморощенные протестувальники на «Аль-Каиду» никак не тянут…

Но возможность есть. Тихо точить. Подгрызать, день за днем. Плохо выполнять свою работу. Не ложиться спать, пока ты не сделал чего-то плохого. Не верить, не бояться, не просить. Рассказывать анекдоты. На кухнях и в курилках. Захватывать позиции в культуре – прежде всего это театр и юмор. Мало кто понимает, насколько СССР подточил смех. Юмор для советского общества оказался страшнее кислоты.

Потом постепенно. Сначала – журналы, газеты, листовки. Потом – будут митинги. Потом – будет как в СССР одна тысяча девятьсот девяносто первого года.

Государство, которое строят эти уроды, оно обречено. Оно обречено потому, что они решили, будто общество и люди – это нечто такое… грязь под ногами. Что они лучше знают, как и сделают это, несмотря ни на что. Что русские – а здесь их большинство, – это бессловесная отсталая скотина. Что они вот решили, что они – последний бастион Украины, украинской государственности – как пару лет назад решили, что они вторая Львовская область, оплот украинского патриотизма, а кто не согласен, может идти…

Да, да. Именно туда.

И не поняли, что то, что они создают, – это уродская копия СССР. Партия, только не коммунистическая, а криминалистическая, оседлавшая целый макрорегион, богатейший, кстати. Распоряжающаяся всем и вся. Идеологическая долбежка. Уроки ненависти в школах, непрерывное бормотание про москалей и злодейскую Россию, про путинский режим, падение которого неизбежно, про монголо-кацапов, которых они научили есть горячую пищу – один в один, как раньше говорили про загнивающий Запад. Биколор на каждом углу, на каждой стене, на каждом балконе – раньше в СССР тоже висели красные флаги на каждом углу. Но самое главное – это ложь. Ложь как фундамент, на котором они строят свой замок. Ложь…


В ложь можно поверить самому.

В ложь можно заставить поверить других.

Но правдой от этого она не станет.


Освобождение пришло так же неожиданно, как и задержание.

Все было буднично и как-то некрасиво, что ли. В хату, где мы сидели, зашел выводящий, сказал – собираться с вещами.

На улице – о этот непередаваемый запах свободы! – меня ждал «Гранд Чероки» Хохла, и с Хохлом было еще двое. Один открыто держал на коленях короткий «вепрь-12».

– Ну… со свободкой… – Хохол вышел из машины, налил стакан. Я поморщился…

– Поехали, а?

– Не… с крытой снялся… это святое.

– Ладно.

Водка пошла плохо. К горлу подкатил комок, я с трудом подавил рвоту.

– Поехали…

«Гранд Чероки» рванул с места.

– Ну? – сказал Хохол, явно довольный. – А ты чо-то за процент питюкал тут. Видишь, вот и помогли друзья-то.

– Фирма веников не вяжет, – прогудел сзади один из боевиков.

– А что случилось-то? Это у вас всех за пьянку за рулем так принимают?

Хохол глянул на заднее сиденье.

– А ты чего – не в теме?

– Какой – теме?

– Какого-то супера ДБКшного пристрелили. Ночью. Видать, тебя за это и приняли – мусора оборзели, лютуют, жалом водят, всех метут.

– Как пристрелили? – не понял я.

– Как-как. Гнал по набережной, всю машину пулями разворотило. Данила в тот день по мосту гнал, видел – в хлам. Искры до четвертого этажа летели. В мясо.

Снайпер…

Ладно.

– А американец где?

Хохол пожал плечами:

– Какой американец?

– Ладно, проехали…

Мы и в самом деле проехали – уже выезжали на мост. Слева от нас на излучине высилась громада недостроенного отеля, изрисованная в цвета украинского прапора. Я машинально глянул на нее… ощущение было не из приятных, вот-вот вдалеке просверкнет искра и пуля отправится в полет. И тут мне пришла в голову одна идея.

– А чем черт не шутит…

– Пока Бог спит, – поддержал один из быков.

– Хохол!

– Аюшки.

– У тебя металлоискатель есть?

От удивления Хохол даже дернул машину.

– Чего?

– Ну, металлоискатель. Такой…

– Ну, можно поискать. А тебе зачем?

– Металл искать. Цветной.


Днепропетровск, бывшая Украина.

Набережная.

24 июня 2019 года


Козака освободили еще раньше.

Видимо, американцев здесь боялись: через два часа после того, как его привезли в КГБ… тьфу, ДБК, за ним приехали…

Несколько человек вывели его через парадный вход здания, тут стояли американские машины. Тротуар был перекрыт, причем не временно, а капитально, и несколько человек в синих спецовках сколачивали нечто вроде строительных лесов, но без перегородок. Справа все было уже готово, и другая группа рабочих разворачивала рулон какого-то белого полотна.

Козак понял, что это. Пассивная защита от снайперов, закрывают подъезд.

Что-то еще произошло?

У встречавших его секьюрити в руках были автоматы, они были в касках и бронежилетах. Для Афганистана или Йемена это нормальное дело, но для Днепропетровска…

В машине был Кудроу, они пожали друг другу руки, и машины плавно тронулись…

– Что произошло? – спросил Козак.

– Ничего хорошего. Где вы были, как вы попали в ДБК?

Были времена, когда Козак говорил правду, только правду и ничего, кроме правды. Но эти времена давно прошли…

– Я… немного выпил с источником. Пытался его завербовать.

– Что за источник?

– Русский, – не стал уточнять Козак.

– Русский?!

– Да. Он немного сечет в снайперском деле. Мне показалось, он принадлежит к русскому криминалу здесь.

– Черт, только этого не хватало.

– Мы выпили спиртного, и потом он сел за руль. На обратном пути нас задержали, на въезде в город.

Кудроу молчал.

– Черт, здесь всегда так карают за пьянку за рулем, или как? – не выдержал Козак.

– Вы не знаете, что произошло этой ночью. Погиб высокопоставленный сотрудник ДБК, наше доверенное лицо. Снайпер.

– Снайпер? – не веря своим ушам, переспросил Козак. – Опять?

– Да, почерк тот же, – сказал Кудроу, – крупнокалиберная винтовка, несколько выстрелов по движущейся машине. У этого парня были израильские охранники, но они ничего не смогли сделать. Машина разбита вдребезги… – Кудроу помолчал и добавил: – Я надеюсь, вы ничего от меня не скрыли, друг мой. Погиб важнейший агент, один из тех, благодаря кому мы хоть как-то держали здесь обстановку под контролем.

– Где это произошло?

– На набережной. Ночью.

– Едем туда.

– Я сказал – едем туда. Черт возьми, не время для межведомственных склок. Я единственный оперативник, закончивший Академию ФБР в Куантико, на двести миль отсюда в любую сторону! Совершено преступление.

Кудроу подумал.

– Майкл, давай на набережную, – сказал он, – к мосту.


Удивительно, но машину еще не убрали.

Ее просто сдвинули в сторону, из-за частично перекрытого движения образовалась пробка. Правительственные машины – здесь почему-то предпочитали «Хендай Соната» – стояли табуном, эксперты делали свою работу, а все остальные им как могли мешали. Вообще, работа на месте преступления, как с ходу оценил Козак, была далека от нормальных стандартов криминального расследования, например, трупы убрали, но их местоположение так и не пометили. Зато на кой-то черт нумеровали обломки машины, хотя смысла в этом было очень немного…

ДБКшник с коротким «UMP» на груди сунулся к людям, перелезающим полицейское заграждение, но, увидев значки с американским флагом, осадил назад. Американцы есть американцы, лучше не лезть…

По пятнам и другим следам Козак определил конечную точку траектории повреждения машины, затем, пройдя дальше по дороге, установил и начальную. Примерно, но иначе не установишь.

– Есть на что снять? – спросил он.

Кудроу протянул свой IPhone. Козак начал снимать, затем осмотрелся по сторонам, посмотрел на стоящую вдалеке машину. Стреляли спереди…

– Спереди… – пробормотал он.

Откуда? Откуда могли стрелять? Прошлый раз все было понятно – высотка, отличная позиция. А что в этот раз?

Никаких доминирующих точек. С крыши одного из домов? Скорее всего нет, на линии огня много помех, деревья. Остается только одно – с моста. Но как?!

И как снайпер вообще вышел на цель? Откуда он узнал, куда поедет кортеж?

– Мы знаем, откуда ехал этот человек? Как, кстати, его звали?

– Будрайтис. Янис Будрайтис, – ответил Кудроу, – он ехал из представительства.

– Ночью?

– Мы работаем не только днем.

– Встреча была заранее запланирована?

Кудроу помялся, но ответил:

– Нет.

Это было очень плохо. Очень. Помимо прочего, это могло значить, что кто-то в посольстве сообщил о выезде цели снайперу или тому, кто его контролирует.

– Вы знали, куда он поедет после посольства?

– Нет.

Подошел человек в гражданском, усталые глаза… Дюбуа назвал бы их «собачьи». Поинтересовался:

– Вы что здесь делаете? Кто вас пустил?

– Посольство США, – быстро ответил Кудроу.

Человек поморщился:

– Американских граждан среди погибших нет.

– Мы должны проверить…

– Послушайте, – сказал Козак по-русски, – как вас зовут?

Человек настороженно посмотрел на него.

– Зинченко.

– Господин Зинченко, я – следователь ФБР. Я ни в коем случае не хочу вмешиваться в расследование либо принижать ваши профессиональные качества, но погибший вез важные бумаги из посольства. Мне надо ознакомиться с машиной…

Зинченко пожал плечами. Он был усталым, много повидавшим и, наверное, перегоревшим профессионалом. Но ничего лучшего не было.

– Идите. Смотрите…

Осмотр машины занял какое-то время, но опытный, многое повидавший морской пехотинец Козак теперь точно знал примерную траекторию полета пуль. Теперь надо будет приехать сюда с трубой и дальномером, промерить расстояния…

Когда они уже садились в машину, они увидели… Это было как волна, прошедшая по толпе. Потом они увидели движение и лакированные, светящиеся крыши машин, неспешно проделывающие себе путь в толчее.

Машин было много.

– А это кто такой? Кто-то важный? – спросил Козак.

Кудроу выругался.

– Рабинович… Или его помощник, Фельдман… скорее всего.

– Это… губернатор?

– Рабинович – хозяин Украины. Точнее, того, что от нее осталось. Каким бы термином он ни назывался… – Кудроу помолчал и продолжил: – В Нью-Йорке он получил бы под тысячу лет. И конфискацию имущества. А здесь он хозяин положения, и с этим приходится считаться. Практически все наши военные поставки в конечном итоге оказались у него. И мы с ним в одной лодке, хотя он ничуть не лучше Хусейна. Политическая… необходимость.

– Как думаешь, зачем он сюда приехал?

– Погибшие израильские наемники. На всех остальных ему плевать. Он тут строит новый Израиль и не скрывает этого…

– Это так плохо?

– Нам хватит первого…

Больше за все время поездки Кудроу не проронил ни слова.


Днепропетровск, бывшая Украина.

25 июня 2019 года


– Будем…

Это была та же дача – на взгорке, был хорошо виден Днепр. Времени… пять лет прошло с тех пор… пять лет. Только тогда здесь были пустые глазницы окон и потеки цемента на кирпичных стенах, а теперь тут был ландшафтный дизайн, слуги и площадка для легкого вертолета…

Пять лет прошло.

– Вертолет-то купил?

– Не… – сказал Алекс, – присматриваю. «Робинзон»[49] покупать неохота, а остальные все дорого…

– Для тебя?

– Дорого, дорого.

Вместо водки, которую мы хлебали тогда, на столике в беседке стояла «Финляндия» в ведерке со льдом.

– Как жив-то?

– Да нормально. Валерку вот в Англию учиться отправил. Сразу пусть с начальной там учится…

Валерка, Валерия – это младшая дочь Алекса.

– Хорошо.

– А ты – как?

– Сам видишь. Знаешь мои обороты… я же тебе платил.

– Платил.

– А чего сразу не объявился?

– А смысл?

– Смысл…

Алекс отхлебнул водки, не закусывая. Я тоже пил и не пьянел. Наверное, и он – тоже.

– Валер.

– Аюшки?

– Я вот все тебе хотел задать вопрос один.

– Какой?

– Почему ты не можешь жить как все люди? А?

– Как все – это как ты?

– Хотя бы.

– А ты считаешь, что ты живешь как человек?

– А что, нет? – Алекс обвел широким жестом то, что нас окружало. – Как белый человек, это точно.

– Да я вижу.

– Хочешь спросить, а как же положение русских? Ну, давай, спрашивай!

– Если хочешь знать, сейчас положение русских в Днепре – лучше, чем у вас, в Киеве. Где вы стоите со своей армией. В Киеве стреляют в полный рост. Партизанят. Взрывают. Что-то делят. А у нас здесь тишь и гладь. Все поделено. И русские имеют право на кусок.

– Русские в лице тебя? – уточнил я.

– А хотя бы. Хочешь предложить альтернативу?

– Давай, давай. Русские даже старшего по подъезду толком избрать не могут – будешь спорить? Да, я. Потому что я встал и взвалил, на… на себя этот тягарь. И тащу его. Платя собственным здоровьем. Собираю бабки. Разруливаю. Ставлю стрелки. Впрягаюсь. А кто-то еще встал? По крайней мере, у нас каждый знает, сколько и кому платить и где край. Транспорт ходит худо-бедно. Стройка идет. Доллары меняют – и заметь, в банке, а не в подворотне, курс стабильный. И я хочу, б… спросить – какого хрена? Если кто-то хочет возмутиться и сказать – ни фига, не по правде мы живем, надо по-другому – то где они были раньше, б… Где они были, когда тут тербаты с бэтрами были! Где они были, когда русских за флаг, за аватарку в СБУ сливали, б… Где они все были! А теперь – п…ть, что нечестно живем? Б… да засуньте вы свой язык в…

– Алекс…

– Ну, что? Сказать мне что-то хочешь?!

– Мой сын пропал на Майдане двадцатого. Наверное, он встал бы и сказал, что так неправильно. Но он пропал.

Алекс помолчал. Потом еще отхлебнул водки, сказал трезвым, совершенно не подходящим к обстановке голосом:

– Хватит. Пошли спать. А то подеремся…


Днепропетровск, бывшая Украина.

26 июня 2019 года


В посольстве, отметившись и написав отчет, Козак напрочь проигнорировал предупреждения и Кудроу, и Поверенного в делах, что больше судьбу испытывать не стоит. Он расписался в том, что получил предупреждение о нежелательности его нахождения на украинской земле, и вышел из представительства.

Осмотрелся. Теперь охрану американского диппредставительства усилили бронированными машинами, а на крыше, скорее всего, снайперы и оборудование для быстрого определения направления снайперского огня. Такое существует – несколько антенн, программное обеспечение, – оно ловит звук на несколько антенн, анализирует минимальную, мизерную разницу между звуками, которые уловила каждая антенна, и на основании этого выдает направление стрельбы, узкий сектор с точностью до семи-восьми градусов. Скорее всего, теперь над городом и беспилотники висят.

Но что-то ему подсказывало, что так они снайпера не найдут. В Багдаде вся американская армия, вся ее мощь была задействована на поиск нескольких десятков снайперов, терроризировавших контингент и местную полицию. Охота продолжалась месяцами, и некоторых так и не нашли. В дальнейшем при обстреле патрулей снайперами более чем в половине случаев снайпера также не удавалось обнаружить…

А у него сейчас вопрос, куда идти ему. В номер отеля, в который уже наведались?

Как оперативник и снайпер «команды кризисного реагирования», он был намного больше, чем просто солдат морской пехоты США, и даже больше, чем просто солдат спецназа. Они были расквартированы в Европе, месте, в котором произошла большая часть войн, которые вело человечество, и он вместе со своими сослуживцами прошел несколько курсов выживания в экстремальных условиях, которых не было в США. Основным таким курсом был шестинедельный курс в лагере особого назначения в Трегароне, Южный Уэльс, где их готовили по ускоренному курсу четырнадцатой группы[50] к выживанию во враждебных городах и на враждебной местности. Один из уроков, которые им преподал бывший сержант 22SAS, – избегайте отелей и вообще мест, где обычно живут или останавливаются люди. Отели – те места, где в первую очередь вас будет искать полиция и силы безопасности, а теперь, с развитием интернета и средств наблюдения, они стали еще опаснее. Квартирная хозяйка может заинтересоваться вами, тайно обыскать комнату, сообщить в полицию или службу безопасности или того хуже – вашему противнику. Кто-то может заметить вас – около отелей или мест, где сдается внаем жилье, всегда есть люди. Научитесь жить там, где никто не живет, – в коллекторах, в заброшенных зданиях, в естественных укрытиях на природе, в летних домиках, – там, где вы будете один. Научитесь жить с минимумом припасов, возможно, даже без спального мешка, научитесь соблюдать гигиену без душа и биде, и тогда вычислить вас в городе будет намного сложнее, вы станете менее уязвимыми.

И в таком месте в Днепропетровске Козак уже побывал.

Пешком, постоянно проверяясь, он добрался до громадины «Паруса», махнул за ограждение. Охраны, конечно, не было, и воняет тут не приведи Бог, но это почти построенное здание с крышей, и он наверняка сможет обустроить себе здесь лежбище. Высота отлично подходит для наблюдения, огромный размер здания создаст проблемы тем, кто попытается его искать, а наличие рядом реки – отличный путь для отступления. Как и все морские пехотинцы, он плавал как рыба, мог долго держаться под водой без специального снаряжения и знал, что полицейские в большинстве стран плохо…

Стоп!

Что-то заставило его мозг отдать эту команду.

Стоп.

Он был без оружия, и если кто-то захочет его замочить и выкинуть труп в воду, его никто не найдет…

Он остановился, отмотал назад, потом начал отходить, спиной вперед, тем же путем, что и пришел. Остановился. Наклонился.

Вон оно!

Он нагнулся и пальцем выковырял из земли втоптанный туда цилиндрик.

Это была гильза. Гильза от калибра двенадцать и семь БМГ. И она могла сюда попасть только одним способом…

– Эй!

Он обернулся – за спиной был русский, у него было что-то вроде чехла для винтовки.

– Мысли идиотов совпадают.

– Это что?

Русский расстегнул чехол и показал металлоискатель «Minelab»…


Оставаться на улицах Днепропетровска с такой уликой было очень опасно.

Не рискуя даже поймать такси, Козак пешком дошел обратно, до здания временного представительства. Надо было упаковать улику как положено и отправить с ежедневным рейсом в Вашингтон. Вместе с отчетом, который он не писал уже три дня, для агента ФБР не написать ежедневный отчет – это все равно, что для истово верующего не прийти в субботу в церковь. Но тут он увидел Канаду, он и еще один парень в гражданской одежде прошли во внутренние комнаты. Подумав, Козак последовал за ним.

В комнате отдыха морские пехотинцы переодевались. Козак заметил, что на плече у Канады огромный синяк, причем в таком месте, куда попадает дубинка, если ею промахнуться по голове. Но бывший напарник на вид был в порядке.

– Эй, морпех. Как ты?

– Не так и плохо…

– По тебе не скажешь!

Канада накинул куртку от спортивной формы на голое тело.

– По тебе тем более. Пошли, выпьем.

Пиво было местным, марки «Боте». В большой пластиковой бутылке, оттуда наливали и пили. У русских не было принята стандартная упаковка «сикс-пак», в которую входило шесть бутылок по ноль тридцать три, минимальная емкость бутылки была ноль пять, но больше всего уходило пива вот в таких вот огромных бутылках коричневого пластика, из которого наливали в стаканы или пили, передавая друг другу. По американским понятиям такое употребление пенного напитка отдавало дикостью.

Но само пиво было неплохим. Насыщенным, больше европейским, чем американским. Служа в группе быстрого реагирования, они знали, что такое европейское пиво, – американское бледная тень его.

– Я смотрю, ты не скучаешь? – Козак кивнул на плечо напарника.

– Драка в баре…

Не надо быть агентом ФБР, чтобы различить ложь.

– Слышал, что произошло прошлой ночью?

– Опять снайпер?

– Да, он самый. Мне надо кое-что понять. Тот парень, который погиб, ты его видел? Он часто тут бывал?

– Это не лучшая тема для разговоров, брат.

– Да брось. Это же я…

– Все равно… ладно. Нет, он тут бывал редко. Раза два его видел.

– Не помнишь, когда?

– Довольно давно…

– То есть он тут бывал не постоянно?

– Нет…

– С кем он встречался?

– С теми, кого не существует.

– Христиане?

– Они самые.

Это было одно из сленговых обозначений ЦРУ. CIA. Christians in action. Христиане в действии.

– Он долго тут пробыл?

– Минут двадцать.

– А охрана?

– Она не заходила… послушай, а тебе это зачем?

– Сам не знаю, – искренне ответил Козак, – я чувствую, что тут что-то есть. Что-то тут точно есть.

– Не знал, что ФБР принимает чувства в расчет.

– У меня есть несколько дней, пока меня не отзовут. Я намерен провести их активно.

– Кстати, что думаешь про снайпера?

– Плохо дело, – Канада поежился, – реально плохо. Кто бы ни был этот ублюдок, я буду только рад, когда его схватят. Как подумаешь, что где-то расхаживает псих с винтовкой-полтинником…

– Не думаю, что он псих.

– Как знаешь. Может, и не псих. Но он всех нас сделает психами, если его не поймают, это точно.

– Как думаешь, почему он это делает?

– Не знаю… может, террор. От снайпера с такой винтовкой нельзя защититься ничем. Ни бронированной машиной, ни телохранителями.

Террор…

Внезапно Козаку пришла в голову идея… и он достал из кармана упакованную гильзу.

– Видел когда-то такие знаки?

Канада взял пакет, посмотрел на донышко, присвистнул.

– Видел… каждый день вижу.

– Что ты этим хочешь сказать?

Вместо ответа Канада прошел к дверям, приказал стоявшему на посту капралу дать один из магазинов к его винтовке, выдавил один патрон.

– Похоже?

Козак провел пальцем по гладкой поверхности гильзы. Да, все верно, то же самое обозначение.

Через полчаса, наведавшись в оружейную комнату и посидев немного в интернете, Козак установил производителя патрона – завод «Ингман», Босния и Герцеговина. Именно он маркировал гильзы обозначением IK. Патрон снайперский, специальный, калибра 12,7*99.

И этот завод здесь хорошо знали. Потому что именно с него закупалось снаряжение, в том числе и боеприпасы, которыми снабжались морские пехотинцы, охраняющие американское временное представительство.

Документов в посольстве на эти закупки не было, но Козак хорошо представлял себе схему. Существует такая линия, как «оказание военной помощи третьим странам», или, если по-простому – «обучи и вооружи». В этих рамках по специально выделенным Конгрессом лимитам закупается порой самая невероятная техника… например, когда с русскими были относительно нормальные отношения, для армии Афганистана закупили несколько десятков вертолетов «Ми-171». Кстати, у них, во Флориде, тоже стояли такие вертолеты, их использовал спецназ ВВС для тайных операций. Они отрабатывали десантирование с них во время совместных учений…

А если вернуться к теме патронов, он только что узнал, что на Украине был единственный патронный завод – в Луганске, и после того как Луганск отошел сепаратистам, встал вопрос о том, где взять боеприпасы украинской армии. В Восточной Европе было немало заводов, производящих боеприпасы советского стандарта, но если брать соотношение цена/качество, то завод в Ингмане на территории Боснии и Герцеговины – один из лучших, там производится широкая линейка патронов как натовского, так и советского стандарта. По соотношению цена/качество они даже лучше российских патронов, их продают на американском рынке под брендом Red Army, Красная армия[51]. Скорее всего, командование НАТО вышло на этот завод, заключило сделку и начало поставки боеприпасов на Украину. А поскольку Босния и Герцеговина до сих пор находится под опекой международного сообщества и гарантиями НАТО, то получить боеприпасы с того завода не представляет никакой сложности.

Или снайперские боеприпасы могли закупить местные мафиози, просто потому, что в Боснии и Герцеговине не знают понятия «запрещено», за деньги там продадут все что угодно и кому угодно.

Или снайперские боеприпасы купили русские для боевиков-сепаратистов. Потому что снайперские боеприпасы калибра пятьдесят производят очень немногие, а свои патроны, новосибирского производства, светить не хотелось.

В общем, опять тупик.

И тут он вспомнил еще одно. Имя, которое ему назвали и которое он до сих пор не проверил.

Ривкин.

Этот компьютер был не особо защищенным, с него не было выхода в «параллельный интернет», созданный для себя американскими спецслужбами. Но доступ к базам данных ФБР, Налогового ведомства, всем открытым базам у него был.

Он открыл все базы и поставил поиск по фамилии Ривкин. В открытых данных – Ривкин, Днепропетровск.

Поиск информации прошел за пару секунд, и он набрал уже более конкретные параметры поиска. Затем начал копировать в единый файл получившуюся информацию.

Итак. Иеремия Ривкин. Адвокат. Родился… Нью-Йорк. Нью-йоркский еврей. Учился… понятное дело – Гарвардская школа права.

По вероисповеданию – хасид. Вот и понятно, при чем тут Украина. У хасидов Украина – священная земля, потому что тут проповедовали многие их пророки, именуемые «цадики». Он набрал в открытом поисковике еще запрос и убедился, что это так и есть. Более того, хасиды раз в год приезжают в Украину со всего света на могилу своего религиозного учителя – цадика. Это все равно, что у мусульман паломничество в Мекку, только в меньшем масштабе и малоизвестное. Но оно есть и так – в Украину попадают самые разные люди.

А некоторые и остаются. Как Иеремия Ривкин. Он значился руководителем конторы с громким названием «Американская коллегия адвокатов» – здесь, в Днепропетровске. Причем, судя по сайту этой фирмы, она предоставляла весь спектр услуг, связанных с американским правом, начиная от подачи заявлений на грин-кард и заканчивая участием в американских судах. Так… финансовое право, составление налоговой и финансовой отчетности и представление ее в американские налоговые органы… Неплохо они тут устроились, если в Нью-Йорке работают десятки тысяч адвокатов, то тут американские адвокаты они одни.

Интересно.

Родственники…

Твою мать – отец иммиграционный адвокат! Джек Ривкин, иммиграционный адвокат. Контора «Гутьеррес, Ривкин, Стенсфильд».

Получается, что Ривкин не только член Американо-украинского совета, но и адвокат с лицензией на практику, способный решать вопросы в американской юридической системе и при необходимости очень эффективно протолкнуть любой вопрос, связанный с эмиграцией. Интересно, кто из Днепропетровска и когда получал американскую визу или любой другой иммиграционный документ от фирмы «Ривкин»?


Днепропетровск, бывшая Украина.

Менора.

Утро 27 июня 2019 года


Менора, крупнейший в мире европейский деловой и культурный центр, был построен еще до войны олигархами, захватившими этот город. На его фоне – фоне громадной махины семиступенчатого здания, которое по замыслу архитекторов символизировала иудейский семисвечник, менору – сиротливо смотрелись остальные здания, в том числе и бывший православный храм, изуродованный и переделанный в горбольницу. Застройщик, финансировавший строительство Меноры, человек, види-мо, совестливый и многое понимавший – делился своими планами построить в городе православный храм, размером не меньше. Не успел – убили. Убийство так и не было раскрыто, но похороны ему устроили пышные…

Здание было во многом уникальным. Достаточно сказать, что оно было облицовано изнутри мрамором, привезенным с Ближнего Востока, причем ради этого мрамора специально построили завод, а после того как потребное количество мрамора было изготовлено, завод уничтожили. Это для того, чтобы нигде больше такого мрамора не было.

Здание принадлежало еврейской общине. Это вообще одна из многих полезных традиций у евреев – община владеет имуществом, доходом от него распоряжается раввин, пуская его на добрые, по его мнению, дела – кому-то операцию дорогую надо сделать, кому-то просто помочь деньгами. Таким образом, еврейская община может реально помогать своим членам и не зависит от каких-то спонсоров или подаяний. Еще одна традиция, обеспечивавшая выживание этого удивительного народа.

В Меноре было две гостиницы, двух- и четырехзвездная, два зала для проведения мероприятий, супермаркет, где предлагали только блюда, изготовленные в соответствии с правилами кашрута. Гостиница не пустовала – несмотря на катастрофическое состояние дел в стране, в Днепропетровск прилетало немало бизнесменов из самых разных уголков мира. И не только бизнесменов. Израиль был в осаде, со всех сторон – многомиллионные толпы исламских отморозков, дело было все хуже и хуже. И возможность создания второго еврейского очага, по размерам куда больше первого и находящегося в менее враждебном окружении, на землях остатков Украины, интересовала многих, и многие прикидывали, что и как. И сколько может стоить земля, если до этого дойдет, – тем более, что сейчас она стоила совсем недорого. Вложения мизер, а вот отдача может быть…

Ого-го…

Одним из бизнесменов, который в этот день гостил в «Меноре Палас», был Бернар Анжеф. Француз из Марселя, крупный бизнесмен, связанный с криминалом, любящий и умеющий рисковать. У него было сложное происхождение – он считался евреем, потому что еврейкой была его мать, а отец был армянином. Сочетание кровей делало его взрывным по темпераменту (впрочем, отец отправил его в Легион, где ему быстро обломали рога, и он теперь умел себя контролировать), рисковым и очень умным. Он сделал состояние на инвестициях в африканское побережье Средиземного моря и Атлантического океана. Он за гроши выкупал землю, строил дорогие кондоминиумы с охраной, открыл несколько ставших модными курортов, умел находить общий язык со всеми – французской налоговой службой, африканскими диктаторами, амирами бандформирований. Не гнушался убивать, особенно в Африке, он давно понял, что с человеком, способным на убийство, разговаривают несколько иначе даже конченые отморозки. Сюда он прибыл по личному приглашению Рабиновича, поговорить о перспективах. О вложениях в землю, в недвижимость. Пусть здесь не побережье Африки, но здесь Днепр, здесь богатейшие и плодороднейшие земли.

И все стоит очень дешево. А отец Анжефа в свое время одним из первых пришел в Приштину, начал там скупать земли и строить дорогое жилье. Вовремя сообразил, что наркомафия будет нуждаться в символах статуса, и вилла – один из них.

Анжеф прилетел несколько дней назад и все это время проводил в разъездах. Принимающая сторона обеспечила его всем необходимым – транспортом, охраной, услугами перевода. Заверила, что если какая-то земля ему понравится, но она будет занята, – вопрос решится очень быстро. Переводчица была красива и очень мила, она сразу намекнула ему, что ее услуги оплачены на условиях all inclusive и это касается не только услуг перевода. Но он отчалил ее. Вторую попытку сделала вчера горничная, но не удалось и ей. Он понимал, что в номере, скорее всего, записывающая аппаратура, и хозяева постараются получить на него компромат. Нет, они не такие плохие, просто так делаются дела.

Словно в насмешку над ними он вчера выпил полбутылки некошерной русской водки. Пусть они потом демонстрируют, позорятся…

Утром от водки было несколько нехорошо, но в целом он поспал… что ему не удавалось все то время, пока он тут был. Он привычно почистил зубы, оделся. Ему принесли завтрак в номер – кошерный: сыр, рыбу… Он предпочитал национальную кухню, но не стал обижать хозяев и все съел.

Вышел из номера. К нему моментально пристроились охранники и переводчица.

– Все хорошо, господин Анжеф?

– Да…

Они прошли к лифту. Охрана оттеснила всех, заняла кабину.

– Сегодня у нас по плану…

– Днепродзержинск.

– Да… никак не могу выговорить. Почему бы вам не сменить названия на более простые?

– Мы подумаем над этим, господин Анжеф.

Они прошли холл, и охрана посадила его в машину – это был заметный «Audi Q7 limo» – удлиненный внедорожник «Ауди», как нельзя лучше подходящий для местных дорог. Сама охрана села в «Тойоту Лэндкруизер», они тронулись по направлению к проспекту Карла Маркса – широченной, обсаженной деревьями и с трамвайными путями посередине улице, и…

Первая же бронебойная пуля попала точно в цель, разорвав человека на заднем сиденье. Истерически закричала забрызганная кровью переводчица, а водитель, человек опытный, сделал то, что делал в Афгане, – втопил газ. Внедорожник рванулся вперед, но шансов уже не было, водитель в ужасе закричал, увидев надвигающийся грузовик. Вторая пуля попала в «Тойоту» охраны, оторвав переднее колесо, охранники даже не попытались что-либо предпринять, они в панике начали выбрасываться из машины, куда-то бежать. По одному, лежащему на проезжей части, проехала машина, он дико заорал, хватаясь за раздробленные ноги. Грохнуло еще раз… и еще – сталкивались машины…


Днепропетровск, бывшая Украина.

27 июня 2019 года


Два тяжелых, бронированных внедорожника стояли за спиной Козака. Дело было в Донецком аэропорту.

Теперь эти машины были в его распоряжении…

Вместе с ним был местный полицейский, неприметный тип лет сорока, из ДБК. Он представился как Шарий и сказал, что будет вести дело от местных правоохранительных органов, заниматься связями и оказывать всю необходимую помощь.

Что ж, посмотрим…

Сейчас Козак смотрел на снижающийся самолет типа «Codling». Самолет был местный, он летал в Тбилиси для того, чтобы встретить группу агентов ФБР, направленную в Днепропетровск для расследования убийства Будрайтиса.

Возможно, Козак работал в ФБР недолго, но вряд ли можно было припомнить такой случай, когда за пару дней было бы принято решение о направлении целой группы агентов ФБР на расследование дела об убийстве иностранного гражданина в другой стране.

Но это было так.

Самолет приземлился и подрулил к ним, откинули хвостовой трап – нормального у этого самолета не было, пассажиры выходили через хвост. Из самолета начали выходить пассажиры… он многих знал. Митич… в черных очках… Дана Каррера, крутая мексиканка, которую перевели в ФБР из DEA, управления по борьбе с наркотиками, Говард с огромной сумкой – их эксперт, специалист по местам преступлений. Старший, конечно же, Митич, инспектирующий агент. Удивительно, что он сам решил выбраться…

Митич подошел, поздоровался.

– Рад тебя видеть, Гэбриэль.

– Взаимно, сэр.

– Прошу в машину.

Митич покачал головой.

– Пойдем, подышим воздухом.

Они пошли прочь от машин. Как только удалились достаточно, Митич жестко и конкретно спросил:

– Что происходит?

– В городе снайпер, сэр. Он уже убил несколько человек. Стреляет из винтовки пятидесятого калибра.

– Я не об этом. Что это за самолет и что это за машины? Его за нами послали в Тбилиси. Зачем?

– Я предложил, сэр. Нормального авиасообще-ния нет.

– Ты был внутри этого самолета?

– Нет, сэр.

Митич сплюнул.

– Это представительский самолет, бизнес-джет. Я еще на землю не сошел, а у меня такое ощущение, что мы прилетели в гости к какому-то мафиози.

– Так оно и есть, сэр.

– Я только вчера имел с ним беседу. Эти мафиози строят здесь представительную демократию, и, судя по тому, что правительство США направило сюда группу сотрудников ФБР, оно их поддерживает в этом.

– Дерьмо.

– Мы это дерьмо видели много раз. Косово, потом Афганистан.

– Дерьмо, – повторил Митич, – ладно. Здесь, по крайней мере, безопасно?

– Все относительно, сэр. На улицах не стреляют, но все местные бизнесмены и политики передвигаются с охраной, а перед многими зданиями стоят щиты. От снайпера.

– Улики есть?

– Есть, сэр. Вопрос в том, куда они приведут.

– Хорошо. – Митич повернул назад, к машинам, куда уже грузили снаряжение спецгруппы. – Посмотрим, к чему это приведет.


Американские агенты заняли несколько кабинетов в здании американской временной миссии.

Кабинеты нашлись, в том числе и потому, что Госдепартамент США решил сократить число дипработников в Украине до возможного минимума. Официально причина не называлась, но неофициально все понимали, что это произошло после убийства Будрайтиса.

Сейчас Говард Бешо, их эксперт, уже закончил расстановку походного комплекта аппаратуры, отгородил свой угол конструкцией из толстой пленки и наскоро сколоченных рам из досок и рассматривал гильзу в электронный микроскоп, а они собрались в другом углу комнаты. Митич нашел большую классную доску, на которой можно было писать маркером, и написал красным маркером вверху, большими буквами СНАЙПЕР.

Дана сидела на стуле, закинув свои длинные ноги на стул, который стоял перед ней. Дэмиан Ван Бурен, еще один неплохой снайпер в группе, ранее служивший в спецподразделении по освобождению заложников, пялился скорее на женские ноги, чем на доску. Козак сидел на стуле, подставленном спиной к стене, и улыбок это не вызывало.

– Мотив? – сказал Митич.

– Псих. – Каррера зевнула.

– Психи не умеют стрелять из винтовок пятидесятого калибра, – возразил Ван Бурен, которому, возможно, стало обидно за коллегу, которого назвали психом.

– Не критикуем, – поправил Митич, – только предлагаем.

– Эй, – сказала Каррера, – я не говорю, что он псих в медицинском смысле. Хотя возможно и такое. У него может быть ПТСД, а возможно, это сукин сын, полюбивший убивать. В Мексике полно таких, и как раз с винтовками пятидесятого калибра, потому что пятидесятый калибр прошивает полицейский бронежилет и потому что это круто. «Барретт» стоит на черном рынке от пятнадцати штук, но для парней, которые получают по «пол-лимона» чистыми за каждую переправленную за реку партию, это не деньги. Они просто покупают это и идут убивать, вот так вот…

Каррера попыталась напеть какую-то песенку, наркокорридос, немилосердно при этом фальшивя…

– Так, не отвлекаемся. Голландец, что думаешь?

– Если бы у парня был ПТСД, – сказал Ван Бурен, – скорее всего, он засел бы на какой-нибудь высокой колокольне с винтовкой и мешком патронов и сидел бы там, пока его не выковыряли оттуда. А не совершал нечто похожее на заказные убийства.

– Козак, твоя очередь.

– Это профессионал, – сказал Козак, – может, и псих, но профессионал точно.

– Почему ты так думаешь?

– Я видел его работу. Когда стреляешь сверху вниз, не каждый догадается взять поправку на угол места цели. А те, кто догадается, не всегда берут ее правильно. Обычно армейский снайпер делает несколько пристрелочных выстрелов, верно, Голландец?

– Ага.

– Тут он работал несколько раз. И всегда без пристрелки. И всегда чисто. Я был один раз в трех метрах от цели.

– Может, при пятидесятом калибре поправки не требуются?

И Козак, и Ван Бурен почти синхронно ответили «нет».

– Полтинник, – начал объяснять Голландец, – не такая точная штука, какой кажется. Он создан не для снайперской стрельбы, и создан он очень давно. Его редко используют для работы по живым целям. Если бы мне пришлось выбирать винтовку, с которой не было бы проблем при работе на дальнюю дистанцию, я бы взял триста тридцать восьмую, но никак не пятидесятый калибр. Это совсем не то.

– Но этот почему-то работает полтинником.

– Возможно, ничего другого нет, – сказал Козак, – в конце концов, для полтинника можно использовать боеприпасы от тяжелого пулемета. В зоне боевых действий их сколько угодно. Триста тридцать восьмой ни к чему другому не подойдет, боеприпасы стоят дорого, сама винтовка нуждается в высококвалифицированном обслуживании, ресурс ствола очень низкий. Возможно, это бывший или действующий армейский снайпер.

– Но он использовал снайперские патроны.

– Да, сэр, причем специфические.

– Это не армейский снайпер, – сказал Ван Бурен, – возможно, когда-то им был, но сейчас – нет.

– Почему?

– Работает без пристрелки – раз. Второе – я почитал дело о гибели Будрайтиса. Эксперты уверены, что он достал водителя с первого выстрела, причем попал очень точно. Это значит, он умеет работать со стеклом. Армейские снайперы обычно не умеют работать со стеклом, там, где они работают, все стекла уже выбиты.

– То есть он один из нас?

– Да, сэр. Тот, кто его учил, дал ему намного больше, чем требуется армейскому снайперу. В том числе и по стеклу.

– Габ?

– Согласен. Противник серьезный.

– А политика?

– В смысле?

– Политика? Это может быть политический киллер?

– Да, но в чем смысл?

– Например, поссорить нас с Украиной. Точнее, с тем, что от нее осталось. Сейчас выясняется, что патроны могли быть из наших поставок из Боснии.

Козак покачал головой.

Митич написал «политика» и подвел черту.

– Кто жертвы?

– Охрименко, – начал перечислять Козак, – спившийся парень, военный ветеран, пытался переехать в США.

– Стоп. К кому?

– У него в Штатах семья.

– А он что здесь делал?

– Сэр, – сказал Козак, – я допрашивал Охрименко, хотя у меня не было оснований для этого. Мне показалось, что его оставили как заложника. Или его семью сделали заложниками чего-то.

– Чего-то – это чего?

Козак помолчал.

– Киевские снайперы, сэр. Дело киевских снайперов. Он сказал, что был одним из стрелков. И мне показалось, что он не врал.

Митич подвел еще одну черту под пустотой.

– Перерыв…


– Что это за дело киевских снайперов? – спросил Митич, когда они вышли в курилку.

– Местная большая политика, сэр.

– Нас никто не предупреждал.

– Я не докладывал.

– Дело киевских снайперов. Двадцатого февраля четырнадцатого года неизвестные снайперы открыли огонь по демонстрантам в Киеве, убив около ста человек. Считалось, что это дело рук правительственных снайперов… с этого-то и начались злоключения этой страны, сэр. Но Охрименко сказал, что это не так.

– А что он сказал? – спросил Митич, закуривая.

– Что он был одним из стрелков. Что стреляли и в полицию, и в демонстрантов одни и те же люди. И он был одним из них.

– То есть он признался в убийстве.

– Не под протокол, сэр.

– Кто был этот Охрименко?

– Любитель оружия, спортивный стрелок. Затем он воевал.

– Он сказал, кто его нанял?

Козак посмотрел Митичу прямо в глаза.

– Тот, кто обеспечил его семье гражданство США без срока, без проверки, безо всего. Его семью вывезли в Штаты в январе, а в феврале у них было гражданство. Его супруга работает в госпитале врачом. По местному диплому.

Митич присвистнул.

– И мне сдается, те ребята, которые приезжали в аэропорт… когда убили Дюбуа, они и сейчас знают больше, чем мы.

– Политика…

– Без нее никак. Окажешь мне услугу?

– А в чем дело?

– Адвокатская фирма «Гутьеррес, Ривкин, Стенсфильд». Практикует в Нью-Йорке. Мне нужен список, кто из Украины получал через нее любые иммиграционные документы. Чьи дела она вела в американских судах.

– А тебе зачем?

– Эту фамилию мне здесь называли. Единственный американский адвокат, практикующий в Днепропетровске. И мне кажется, что с предоставлением гражданства по ускоренной процедуре семье Охрименко здесь не обошлось.

– Почему бы не спросить его самого? Наводить справки об адвокатах чревато.

– Его здесь нет. Он свернул свою деятельность, уволил персонал и уехал.

Митич затоптал ногой окурок.

– Хорошо. Что смогу – сделаю. Но пока – ни слова.

– Понял.

– Все, возвращаемся…


Днепропетровск, бывшая Украина.