Жан-Поль Дидьелоран - Утренний чтец

Утренний чтец 583K, 75 с. (пер. Стаф)   (скачать) - Жан-Поль Дидьелоран

Жан-Поль Дидьелоран
Утренний чтец

Сабине, без которой не было бы этой книги,

моему отцу, чье незримое присутствие по-прежнему согревает меня вечной любовью,

Колет, моей неизменной опоре.

© Éditions Au diable vauvert, Paris, 2014

© И. Стаф, перевод на русский язык, 2016

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2016

© ООО “Издательство АСТ”, 2016

Издательство CORPUS ®


1

Кто-то рождается глухим, немым или слепым. Кто-то еще не испустил первый крик, а уже оделен безобразным косоглазием, заячьей губой или уродливым “винным пятном” посреди физиономии. Бывает, что человек появляется на свет с кривой ногой или с безвременно умершей еще в утробе конечностью. А Белан Гормоль вступил в жизнь с одним-единственным увечьем: злосчастной контрепетрией имени и фамилии – Горлан Бемоль; этот скверный каламбур достиг его слуха с первых же шагов на земле и с тех пор сопровождал его всюду.

* * *

Его родители обошлись без календаря именин на 1976 год и выбрали невесть откуда взявшееся “Белан”, ни на миг не задумавшись о катастрофических последствиях своего решения. Несмотря на острые приступы любопытства, он, как ни странно, ни разу не решился их спросить почему. Возможно, боялся их смутить. И наверняка боялся, что банальный ответ его не удовлетворит. Порой он мечтал о том, как бы сложилась его жизнь, носи он имя Лукас, Ксавье или Гуго. Да хотя бы Брелан, он и тому был бы рад. Брелан Гормоль: четыре безобидных слога, за ними можно укрыться телом и душой и спокойно строить свое “я”. Вместо этого все детство за ним ходила по пятам убийственная акрофоническая перестановка: Горлан Бемоль. Прожив на свете тридцать шесть лет, он научился тушеваться, становиться невидимым, избегать взрыва хохота и насмешек, неминуемо поджидавших его, стоило ему себя обнаружить. Научился быть ни красивым, ни уродливым, ни толстым, ни тощим. Просто смутным силуэтом на границе поля зрения. Сливаться с пейзажем до самоотрицания, оставаться чужим, необитаемым островом. Все эти годы Белана Гормоля попросту не существовало; разве что здесь, на мрачном перроне, который он всю неделю топтал по утрам. Каждый день в один и тот же час он ждал электрички скоростного метро, стоя обеими ногами на белой полосе, которую запрещено переступать, чтобы не свалиться на рельсы. Немудреная черта на бетоне заключала в себе странную умиротворяющую силу. Запах бойни, неотвязно плававший у него в голове, здесь волшебным образом испарялся. Несколько минут, до прибытия поезда, он переминался на ней, словно пытаясь в ней раствориться, прекрасно понимая, что это лишь иллюзорная отсрочка, что уйти от варварства, ожидавшего его там, за горизонтом, можно лишь одним способом: сойти с черты, на которой он, как дурак, переступал с ноги на ногу, и вернуться домой. Да, надо просто отступиться, улечься обратно в постель, вписаться в еще теплый ночной отпечаток собственного тела. Забыться и заснуть. Но в итоге он покорно стоял на белой черте, слыша, как за спиной сбивается стайка попутчиков, ощущая на затылке легкий ожог их взглядов – напоминание, что он еще жив. С годами остальные пассажиры привыкли относиться к нему с легким снисходительным почтением, как к безобидному чудаку. Белан был дуновением, уносившим их на двадцать минут поездки за пределы монотонных будней.


2

Состав, скрежеща всеми тормозами, остановился у перрона. Белан оторвал себя от белой полосы и взобрался по ступенькам. Узкое откидное сиденье справа от двери поджидало его. Жесткая оранжевая скамеечка нравилась ему больше мягких кресел. Со временем она стала частью ритуала. В самом жесте, каким он опускал сиденье, было что-то символическое и успокаивающее. Когда вагон тронулся, он вынул из своего неизменного кожаного портфеля картонную папку. Аккуратно приоткрыл и вытащил первый листок, переложенный двумя конфетно-розовыми промокашками. Надорванная бумажка без левого верхнего угла подрагивала у него в руке. Страница из книги формата 13 × 20. Молодой человек с минуту смотрел на нее, потом положил обратно на промокашку. Постепенно в вагоне воцарилась тишина. Кое-где еще раздавались укоризненные “тсс” в адрес слишком увлекшихся разговором пассажиров. И тогда, как каждое утро, Белан откашлялся и начал читать вслух:

Скованный ужасом, мальчик, онемев, не мог отвести глаз от тельца, свисавшего с крюка на двери амбара. Мужчина поднес руку к трепещущему, полному жизни горлу зверька. Заточенное лезвие бесшумно вошло в белый пух; горячий гейзер, рванувшийся из раны, оставил на запястье алые брызги. Сильные руки отца с закатанными до локтей рукавами скупыми, точными жестами надрезали мех. Потом медленно потянули за шкурку, и она стала сползать, как обычный носок. Тонкое, мускулистое тело кролика, еще окутанное паром ушедшей жизни, предстало во всей наготе. Уродливая костистая голова болталась; выкаченные шары глаз без тени упрека созерцали небытие.

Рассвет нового дня бился в заляпанные окна; текст струился у него изо рта долгой цепочкой слогов, иногда прерывавшейся паузами, в которые пробивался стук колес. Для всех пассажиров вагона он был чтец, тот чудак, что каждый будний день громко и внятно читает несколько страниц, извлеченных из портфеля. Обрывки книг, никак не связанные между собой. Фрагмент кулинарного рецепта соседствовал с 48-й страницей последнего “Гонкура”, а абзац из детектива следовал за отрывком из исторической монографии. Содержание Белана не интересовало. Для него был важен только сам процесс чтения. Он с равным усердием декламировал любые тексты. И всякий раз совершалось чудо. Слова, вылетая из его уст, уносили частичку тошноты, подступавшей к горлу по мере приближения к заводу.

Наконец лезвие ножа открыло врата тайны. Отец сделал длинный надрез, и выпотрошенное брюшко извергло из себя дымящиеся внутренности. Связка кишок прыгнула на пол, словно спеша вырваться на волю из тюремной камеры живота. От кролика осталась маленькая окровавленная тушка, завернутая в кухонное полотенце. Через несколько дней появился новый кролик. Еще один белый пушистый шарик скакал в жарком крольчатнике, и те же кроваво-красные глаза глядели на мальчика из небытия, из-за порога смерти.

Не поднимая головы, Белан бережно вынул второй листок.

Все вокруг инстинктивно попадали ничком, отчаянно желая только одного – схорониться, зарыться поглубже в спасительное лоно земли. Кто-то копал голыми руками, как бешеный пес. Другие, сжавшись в комок, подставляли хрупкие хребты летящим со всех сторон смертоносным осколкам. Повинуясь рефлексу, пришедшему из тьмы веков, люди вжались в себя. Все, кроме Иосифа: Иосиф один стоял посреди хаоса, нелепо обняв ствол оказавшейся рядом большой белой березы. Из порезов на располосованном дереве сочился густой сок, крупными слезами блестевший на коре и медленно сползавший к корням. Дерево обмочилось, и Иосиф тоже, по ногам текла обжигающая струйка. При каждом взрыве береза вздрагивала под его щекой, трепетала в его объятиях.

Поезд подходил к станции; молодой человек вылущил уже дюжину извлеченных из портфеля листков. Чувствуя, как в гортани утихает отголосок последних произнесенных слов, он впервые с того момента, как сел в вагон, обвел взглядом других пассажиров. И как обычно, прочел на лицах разочарование, даже грусть. Это длилось всего миг, пока не зашипели двери. Вагон быстро опустел. Он тоже поднялся с места. Сиденье с сухим щелчком сложилось. Финальный хлопок. Женщина средних лет шепнула ему на ухо “спасибо”. Белан улыбнулся ей. Как объяснить, что он делает это не ради них? Он покорно вышел из теплого поезда, оставив на месте сегодняшние странички. Его грела мысль, что они тут, уютно устроились между сиденьем и спинкой, вдали от разрушительного грохота, который больше их не настигнет. Снаружи дождь поливал с удвоенной силой. На подходе к заводу в его ушах, как всегда, зазвучал хриплый голос старого Джузеппе: “Это не для тебя, малыш. Ты пока не понимаешь, но это не для тебя!” Старик знал, что говорил; сам он черпал мужество, чтобы продолжать, в дешевом красном вине. Белан не послушался, наивно полагая, что все дело привычки. Что привычка заволочет его жизнь, как осенний туман, обезболит мысли. Но прошло уже много лет, а при виде высоченного, грязного, облезлого забора к горлу всякий раз подступала тошнота. За забором, скрытая от чужих глаз, таилась Тварь. Тварь ждала его.


3

Он толкнул калитку, ведущую на территорию завода, и та отозвалась противным писком. Скрип оторвал сторожа от чтения. Замусоленное переиздание “Британника” Расина 1936 года в его руках походило на раненую птицу. Белан порой спрашивал себя, случается ли Ивону Гримберу хоть иногда выходить из своей будки. Добряк с поистине царственным пофигизмом принимал неудобства открытой всем ветрам каморки размером три на два метра, лишь бы огромный пластмассовый ящик, где он хранил книжки, был всегда при нем. В свои 59 лет он сохранил в жизни только одну настоящую любовь – к театру эпохи классицизма, и в перерыве между подвозами нередко перевоплощался в Дона Дьего или, облачившись в воображаемую тогу Пирра и гоняя своими большими руками воздух в тесной клетушке, выпадал на время пламенной тирады из той бесславной роли, за которую получал сущие гроши и которая состояла в том, чтобы поднимать и опускать красно-белый шлагбаум, перекрывающий въезд на завод. Всегда подтянутый, с иголочки одетый, он с особым тщанием ухаживал за усами, тонкой чертой обрамлявшими его верхнюю губу, и не упускал случая процитировать великого Сирано: “Уж если дворянин начнет крутить усы, его не оторвать от этого занятья!”.[1] Открыв для себя александрийский стих, Ивон Гримбер немедленно в него влюбился. Ревностное и верное служение двенадцати слогам сделалось его единственной миссией на земле. Белан любил Ивона за чудачество. И еще, быть может, за то, что тот был одним из немногих, кто не поддался искушению величать его Горланом Бемолем.

– Привет, Ивон.

– Привет, малыш. – Он, как и Джузеппе, всегда обозначал его этим существительным, и никак иначе. – Толстяк и мудак уже на месте.

Ивон неизменно презентовал их в таком порядке: сперва толстяк, потом мудак. Когда сторож изъяснялся не александрийским стихом, он ограничивался короткими фразами, но не потому, что жалел слов; просто он предпочитал сохранять свой голос для единственно стоящей, по его мнению, вещи – двенадцатисложника. Белан направился к гигантскому железному ангару, и Ивон напутствовал его в спину двустишием собственного сочинения:

Внезапный ливень пал гремучим водопадом,
По крыше застучал студеным злобным градом.

Тварь поджидала там, в самом сердце завода, массивная, угрожающая. За полтора десятка лет, что Белан здесь работал, он ни разу не произнес ее настоящего имени, как будто, назвав, он признал бы ее, молчаливо согласился с ее существованием, а об этом не могло быть и речи. Никогда ее не называть – то был последний бастион, который он еще удерживал, чтобы окончательно не продать ей душу. Пусть Тварь довольствуется его телом, и только телом. Имя, выгравированное на стальном теле мастодонта, дышало неминуемой смертью – Zerstor-500, от глагола zerstören, означающего “уничтожать” на прекрасном языке Гете. Zerstor Fünf Hundert, без малого одиннадцатитонное чудище, вышедшее в 1986 году из цехов Krafft GmbH, на юге Рура. Впервые увидев ее, Белан нисколько не удивился серо-зеленому металлическому корпусу. Вполне логично, что у машины, единственная функция которой – уничтожать, военная расцветка. С виду она походила на покрасочную камеру, или большой генератор, или даже (верх абсурда) на огромный типографский ротатор. Казалось, Тварь ни на что не претендует, разве только на уродство. Но то была лишь верхушка айсберга. В центре серого бетонного пола зияла огромная, три на четыре метра, прямоугольная пасть, врата в тайну. В темных недрах огромного резервуара из нержавеющей стали скрывался страшный механизм, устройство, без которого завод превращался в бесполезный склад. В техническом плане “Церстор-500” была обязана своим ученым именем пятистам молоткам размером с мужской кулак, размещенным в шахматном порядке на двух горизонтальных цилиндрах во всю ширину ямы. К ним добавлялись шесть сотен стальных лезвий, насаженных на три вала и вращающихся со скоростью 800 оборотов в минуту. Вокруг этого ада располагался почетный караул из двух десятков форсунок, бесперебойно подававших струи воды 120-градусной температуры под давлением в 300 бар. Дальше в стальном кожухе покоились четыре могучих лопасти месильной машины. И наконец, жизнь всему агрегату давал засаженный в железную тюрьму чудовищный дизельный мотор мощностью около тысячи лошадиных сил. Тварь была рождена кромсать, плющить, драть, растирать, расчленять, мять, молоть, дробить, полосовать, месить, ошпаривать. Но лучшим ее определением, какое Белану доводилось слышать, были слова Джузеппе. Когда поглощенного за день скверного вина не хватало, чтобы приглушить накопившуюся с годами утробную ненависть к “Церстор-500”, старик любил орать: она геноцидит!


4

Атмосфера пустой бальной залы, царившая в этот час на заводе, леденила кровь. От всего, что происходило здесь накануне, не было и следа. И ничто, совсем ничто не предвещало шума и ярости, которые в ближайшие минуты обрушатся на эти стены. Не оставлять улик. Одна из навязчивых идей Феликса Ковальски. Каждый вечер шеф заставлял отмывать место преступления. Преступление, совершавшееся бесконечно, круглый год, кроме выходных и праздничных дней, должно было быть идеальным.

Белан шаркающей походкой пересек ангар. Брюннер ждал его. Молодой парень в неизменно безупречной спецовке, скрестив руки на груди, небрежно прислонился к пульту управления Твари. И как всегда, при виде Белана на его губах обозначилась странная, едва заметная улыбка. Ни слова, ни приветственного жеста, нет, только эта наглая улыбочка, посланная с высоты своих двадцати пяти лет и метра восьмидесяти пяти. Брюннер в основном занимался тем, что изрекал истины в последней инстанции: все чинуши – бездельники и леваки, бабы годны только на то, чтобы обслуживать мужиков, то есть днем возиться на кухне, а ночью давать себя обрюхатить, чурки (это слово он не произносил, а сплевывал через губу) только и делают, что жрут хлеб французов. Ну и до кучи – денежные мешки, социальщики на пособии, продажные политиканы, горе-водилы, нарики, педерасты, нарики-педерасты, инвалиды и проститутки. Этот молодчик судил обо всем, причем весьма категорично, так что Белан уже давно не пытался с ним спорить. В свое время он перепробовал все риторические приемы, стараясь ему объяснить, что все не так просто, что между белым и черным есть целая гамма оттенков, от светло-серого до свинцового, – тщетно. В конце концов Белан пришел к выводу, что Брюннер – безнадежный тупица. Безнадежный и опасный. Люсьен Брюннер в совершенстве владел искусством плевать на вас с высокой башни и одновременно перед вами пресмыкаться. В его снисходительном “месье Гормоль” сквозило глухое презрение. Брюннер был злобная змея, кобра, готовая ужалить, стоит лишь чуть-чуть оступиться, и Белан всегда старался держаться от него на расстоянии, подальше от ядовитых клыков. В довершение всего этот скот обожал свое палаческое ремесло.

– Эй, месье Гормоль, дадите мне сегодня ее включить?

В глубине души Белан возликовал. Нет, месье Гормоль не даст ему сегодня ее включить. И завтра не даст, и послезавтра! Месье Гормоль не доставит ему ни с чем не сравнимого удовольствия врубить этот чертов промышленный перерабатывающий объект!

– Нет, Брюннер. Вы прекрасно знаете, что это невозможно, пока вы не прошли аттестацию и не оформили допуск.

Белан обожал эту фразу и произносил ее сочувственным тоном, хоть и ждал с тоской дня, когда этот дебил сунет ему под нос вожделенный допуск. День этот недалек, и тогда придется ему уступить. Недели не проходило, чтобы Брюннер не приставал к Ковальски, не просил толстяка поддержать его заявление в дирекцию. При каждом удобном случае этот подхалим ходил за ним по пятам, осыпал его угодливыми “месье Ковальски” и “шеф”, не упускал ни единой возможности просунуть свою хищную лисью морду к нему в кабинет и полизать ему сапоги. Скворец на спине буйвола. А тому страшно нравилось. Льстил его эго весь этот цирк. А покуда Белан, прикрываясь техникой безопасности, читал Брюннеру мораль. И всякий раз у него мелькало ощущение, что он дразнит палкой кобру. Не прошел подготовку – не трогай установку!

* * *

– Гормоль, мать вашу, какого не включаете, ждете, когда дождь пройдет? – Ковальски заметил его с высоты своей башни из слоновой кости и специально выскочил из кабинета, чтобы визгливо облаять.

Его застекленное логово находилось под крышей завода, на десятиметровой высоте. Ковальски сверху было видно все, он сидел там, словно божок, озирающий свои владения. Малейшая тревога, ничтожная ошибка – и он уже стоит на мостках, изрыгает приказы или извергает попреки. А если, как сейчас, решает, что этого мало, то заявляется вниз, скатившись по трем десяткам металлических ступенек, возмущенно визжащих под центнером его жира.

– Дьявол, Гормоль, пошевеливайтесь! На улице три полуприцепа ждут!

Феликс Ковальски не разговаривал. Он гавкал, вопил, ревел, поносил, рычал; говорить нормально он не умел вообще. Это было выше его сил. Каждый день у него начинался со шквального лая на первого, кто окажется в пределах досягаемости его голоса, как будто скопившаяся в нем за ночь злость непременно должна была излиться через рот, а не то он захлебнется. Обычно этим первым становился Белан. Брюннер был мудак, но не слепой и не глухой; он быстро раскусил повадки шефа и чаще всего прятался за пультом управления. А Белану – Белану от воплей толстяка было ни жарко ни холодно. Они редко продолжались дольше минуты. Надо просто уйти в свой панцирь, как черепаха, и переждать цунами. Втянуть голову в плечи, пока Ковальски не прекратит портить воздух словоизвержениями вперемешку с облаками кислого пота. О! порой ему страшно хотелось заартачиться, возмутиться несправедливостью. Указать злобному жирдяю, что длинной стрелке настенных часов над дверью раздевалки, единственно точных в глазах Ковальски, еще десять минут ползти до вертикального положения, а значит, он ничем не заслужил этих необоснованных обвинений, ведь в его трудовом договоре значится, что рабочий день начинается ровно в семь, а не в 6.50! Но он предпочитал молчать. Это было наилучшим решением: заткнуться и направить стопы в раздевалку, не дожидаясь, пока шеф прекратит свой словесный понос, извергавшийся изо рта и бравшийся невесть откуда.

Белан открыл свой металлический шкафчик. Белые буквы наклейки на внутренней стороне замка, казалось, светились в темноте. STERN. Пять букв аббревиатуры Компании по природной переработке и утилизации отходов. Брюннер, говоря о ней, всегда добавлял слово Company. STERN Company. Считал, что так круто. На логотипе был изображен силуэт красивой арктической крачки, sterna, – птички, которая большую часть жизни гоняется за летом, а потому летает без отдыха в поисках солнца чуть ли не по восемь месяцев в году. Брюннер разбирался в орнитологии примерно так же, как в теологии, и видел в этом птичьем силуэте обычную ласточку. На эту тему Белану тем более не хотелось с ним спорить. Он упаковал свои пятьдесят восемь кило в спецовку и тяжело вздохнул. Тварь ждала корма.


5

Белан с отвращением поднял кожух пульта управления. Как всегда, у него возникло необъяснимое, но неприятное ощущение, что толь подрагивает в его руках, как будто Тварь, живая, в нетерпении бьет копытом, торопясь начать новый день. В такие моменты он старался действовать на автопилоте. Слиться со своей ролью оператора станка с ЧПУ, за которую ему милостиво выдавали тысячу девятьсот сорок евро в месяц, включая надбавку за питание. Громко зачитывать каждую строчку перечня контрольных операций, глядя, как Брюннер вертится от одной части агрегата к другой, проверяя датчики. Прежде чем отвинтить люк, закрывавший дно резервуара, Белан напоследок заглянул в отверстую пасть – проверить, не посетила ли какую животину шальная мысль поиграть в неустрашимых. Крысы превратились в настоящую проблему. Запах сводил их с ума. Чан притягивал их, как пахучие листья плотоядного растения притягивают мух. И нередко оказывалось, что какой-нибудь особо выдающийся сластена затаился на дне дыры. Обнаружив лакомку, Белан шел за сачком, стоявшим в раздевалке, и вытаскивал живность из ловушки, в которую она угодила. Крысы, не заставляя себя упрашивать, вмиг улепетывали вглубь завода и скрывались из виду. Не то чтобы Белан особо любил грызунов; им двигало главным образом желание лишить Тварь куска мяса. Мясо она обожала, в этом он не сомневался; обожала эти маленькие вопящие, дрыгающиеся тельца, попавшие ей на зуб, и перемалывала их, как обыкновенную легкую закуску. А еще он был уверен, что при первом же удобном случае она без лишних уговоров сожрет его руки по самые запястья. После того, что случилось с Джузеппе, Белан отлично сознавал, что Твари не всегда хватает крысиного мяса.

* * *

Запустив насос и переведя рубильники в положение “вкл.”, он вдавил большим пальцем зеленую кнопку, на которую мечтал в один прекрасный день нажать Брюннер. Белан сосчитал до пяти, потом отпустил палец. Считать надо было до пяти, ни больше ни меньше. Если меньше, Тварь не запустится, если дольше – будет потоп. Ад нужно заслужить. Ковальски со своего капитанского мостика следил за каждым его движением. Секунд десять кнопка мигала, потом засверкала всеми огнями. Сперва ничего не произошло. Только чуть дрогнул пол: Тварь первым делом негодующе икнула. Разбудить ее всегда было нелегко. Она рыгала, плевалась и, казалось, не желала включаться, но, впустив в себя первый глоток топлива, начинала трястись. Сначала от пола поднялся глухой гул, за ним сразу последовала первая вибрация, ударила в ноги Белану и пронизала все его тело. Вскоре весь ангар от пола до потолка содрогался в ритме толчков мощного дизельного мотора. Противошумный шлем, закрывающий уши, с трудом фильтровал нарастающий адский грохот. Ниже, в брюхе Твари, раздался апокалипсический железный лязг запустившихся молотков. За ними бешено завращались ножи, сверкая в темной глубине всеми своими лезвиями. С пронзительным свистом вырвались из патрубков струи воды, и поднявшийся из дыры столб пара уперся в самую крышу завода. Из ямы пахнуло мокрой бумагой. Тварь хотела есть.

* * *

Белан махнул рукой первому грузовику, приглашая подставить зад к разгрузочной платформе. Тридцативосьмитонка забила копытами всех своих лошадиных сил, сдвинулась с места и наклонила кузов. Книжный ливень, поднимая облака серой пыли, каскадом обрушился на бетонную площадку. Брюннер, восседавший за рычагами бульдозера и сгоравший от нетерпения, немедленно принялся за дело. Его глаза за грязным лобовым стеклом машины сверкали от возбуждения. Громадное лезвие сгребло гору книжек и сбросило их в небытие. Сталь сливного желоба скрылась под книжным потоком. Первые глотки всегда давались трудно. У людоедки “Церстор” были свои причуды. Ей случалось пасть жертвой собственной прожорливости и подавиться. Тогда ее, с набитым ртом, тупо заклинивало прямо посреди пережевывания. Почти час уходил на то, чтобы очистить чан, освободить цилиндры от излишка книг, застрявших под молотками, отдраить каждое колесико, а потом заново запустить насос. Целый час Белан корячился в вонючих внутренностях машины, обливаясь потом с головы до ног и выслушивая брань Ковальски, который в такие минуты бесился как никогда. В то утро Тварь встала с правильной ноги. Схапала и заглотнула первую порцию книжек, не поперхнувшись. Молотки, возликовав, что можно вгрызаться не в пустоту, радостно взялись за дело. Самые благородные корешки, самые прочные переплеты были размолоты за несколько секунд. Тысячи книжек сгинули в желудке Твари. Раскаленный ливень, исторгаемый форсунками с обеих сторон дыры, сбивал в глубь чана отдельные листочки, пытавшиеся ускользнуть. Дальше настал черед шести сотен ножей. Их заточенные лезвия превратили остатки бумажных страниц в тоненькие полоски. Четыре огромных лопасти-мешалки завершили работу, превратив все в густое месиво. От книг, несколькими минутами ранее лежавших на полу ангара, не осталось и следа. Одна лишь серая корпия, которую Тварь извергала из задницы, как жирные дымящиеся экскременты, с мерзким влажным звуком плюхавшиеся в чаны. Из этой грубой бумажной массы в ближайшие дни изготовят новые книги, и какое-то их количество непременно закончит свой путь здесь, в челюстях “Церстор-500”. Это нелепое чудище с отвратительной жадностью пожирало собственное дерьмо. Глядя на густую грязную жижу, которой беспрерывно испражнялась машина, Белан нередко вспоминал фразу старого Джузеппе, выданную с высоты его обычных трех промилле всего за пару дней до трагедии: “Помни, малыш, всегда помни: мы для книгоиздания – то же, что дырка в заднице для пищеварения, и ничего другого!”

Вот уже и второй грузовик опорожнил кузов. Тварь испустила из разверстой пасти целый залп кислой отрыжки, кусая воздух всеми молотками. Несколько промокших, разодранных листков, последние обглодки предыдущей трапезы, свисали между валами, как обыкновенные клочья кожи. Брюннер, высунув кончик языка, бешено рванул рычаги и устремился в атаку на новую гору книг.


6

Будка сторожа была островом, к которому Белан любил причаливать в обеденный перерыв. В отличие от Брюннера, выступавшего по всякому поводу и без повода, Ивон мог подолгу сидеть, не произнося ни слова, с головой уйдя в чтение. Его молчание было насыщенным. Белан мог погрузиться в него, как в теплую ванну. Рядом с Ивоном сэндвич чуть меньше отдавал пареным картоном, привкус которого примешивался к любой еде с тех пор, как он здесь работал. Порой Ивон просил его подавать реплики.

– Стенка, – объяснил он ему в первый раз, – мне просто нужна стенка, об которую бы стукались мои монологи.

Белан охотно включался в игру, как мог, зачитывал тексты, в которых почти ничего не понимал, порой на время менял пол, изображал то Андромаху, то Беренику, а то и Ифигению, пока Ивон Гримбер возносился к вершинам искусства, зычно декламируя роли Пирра, Тита и прочих Агамемнонов из своего набора. Сторож не обедал, он питался одними двенадцатисложными виршами, весь день поглощая стихи и запивая их целыми термосами своего любимого крепчайшего чая.

* * *

Грузовик пришвартовался у самого шлагбаума с тяжелым вздохом усталого кита. Ивон на миг оторвался от Дона Родриго и Химены, убедился, что законное время подвоза истекло, и вновь углубился в действие III, явление I V. Нормативными актами предусматривалось, что в целях отдыха окрестных жителей STERN обязана прекращать любую деятельность в период с 12.00 до 13.30; правило распространялось и на движение грузовиков, поставлявших Твари пищу. Все шоферы об этом знали, и опоздавшие обычно попросту парковали свою тачку на улице и ждали, когда завод заработает снова. Лишь отдельные смельчаки, вроде сегодняшнего, порой пытались обойти запрет и прорваться силой. Водитель, твердо убежденный во всемогуществе своих тридцати восьми тонн, надавил на клаксон и нетерпеливо гавкнул из-за опущенного бокового стекла:

– Я тут до завтра стоять буду?

Сторож оставался безучастным. Парень вылез из кабины и раздраженно устремился к будке.

– Эй, ты там оглох?

Ивон, не поднимая глаз от книги, выставил вперед ладонь в знак того, что ему сейчас недосуг слушать пренебрежительное тыканье шофера-доставщика на грани нервного срыва. Белан знал, что Ивон неукоснительно следует принципу: никогда, ни под каким предлогом не бросать фразу недочитанной.

– Не прерывать нить Слова, малыш! Идти до конца, скользить по реплике, пока точка не освободит тебя!

Шофер нервно забарабанил в стекло и заорал еще презрительнее:

– Он когда-нибудь свою палку поднять соберется?

* * *

Новенький, подумал Белан. Только новичок может себе позволить разговаривать в таком тоне с Ивоном Гримбером! Аккуратно заложив закладкой издание “Сида” 1953 года, Ивон кивнул Белану на ящичек, стоявший на полке, которая по периметру огибала будку. Там бережно хранились его собственные многолетние стихотворные опыты. Сторож водрузил ящик на колени и под бешеным взглядом шофера внимательно изучил имеющийся в его распоряжении репертуар. Подрагивая усами от удовольствия, Ивон вытащил карточку № 24, озаглавленную “Опоздание и наказание”. Ловко поправил галстук, пробежал глазами текст – входил в роль. Пригладил ладонью посеребренные сединой волосы, кашлянул, прочищая горло. И вот Ивон Гримбер, выпускник курса Альфонса Добена в Сен-Мишель-сюр-Лоньон 1970 года, обладатель абонемента в Комеди-Франсез с 1976-го, выпустил первый залп:

Уж полдень миновал, и стрелка часовая
Давно спустилась вниз, по кругу поспешая!
Оставьте дерзкий тон и грубую игру.
Тогда, быть может, вам врата я отопру.

С ошалелой физиономии шофера улетучились всякие следы гнева. Его подбородок с едва пробивающейся бородкой отваливался все ниже по мере того, как Ивон звучно чеканил строки. Белан улыбнулся. Новичок, конечно. По первости с ними так часто бывает. Александрийский стих застает их врасплох. От рифм, низвергающихся на голову, дыхание перехватывает не хуже, чем от ударов под дых.

– Александрийский стих, он прямой, как шпага, – объяснил ему однажды Ивон. – Бьет без промаха прямо в цель, надо только уметь его подать. Не бормотать его как заурядную прозу. Декламировать его нужно стоя. Удлинив воздушный столб, чтобы слово шло ударной волной. Перебирать стопы пламенно и страстно, читать, как любить женщину, с силой роняя полустишия, подчиняясь ритму цезуры. Александрийский стих умеет сделать вас актером. И никаких импровизаций! Двенадцатисложник не обманешь, малыш.

Ивон в свои 59 лет достиг истинного мастерства. Распрямившись во весь свой без малого двухметровый рост, он вышел из будки:

Водителей не раз преследовал мой гнев.
Являйтесь вовремя – предстанет кротким лев.
Отриньте вашу брань и ваш сердитый вид,
Проступок ваш тотчас мной будет позабыт.
Доставьте же ваш груз, но впредь остерегайтесь
Порядок преступать; часами не гнушайтесь.
Терпение мое в пословицу вошло,
Но свято я блюду закон и ремесло!
Ни чести, ни правам не потерплю урона.
В обличье благостном скрывается Горгона.
Пускай служитель я, но здесь я господин,
Судеб водительских всесильный властелин!

Шофер запаниковал. Перед ним внезапно явился не Ивон Гримбер, ничтожный заводской сторож, но всемогущий храмовый жрец. Алые губы под сивыми усами бестрепетно извергали смертоносные фразы. Парень предусмотрительно дал задний ход и на цыпочках остроносых “казаков” стал отступать к кабине своего “вольво”, ища укрытия от стихотворного ливня. Ивон последовал за ним. И покуда юноша на грани истерики изо всех сил вертел ручку, поднимая стекло, он высился на подножке и швырял в кабину охапки стихов.

Как смело и хитро – под натиском укора
В машину убежать от своего позора!
Но вам не скрыть конфуз и не унять волненья;
Чтоб смолкла песнь муз, просите извиненья!

Вконец затравленный парень, уткнувшись в руль в знак покорности, пробурчал нечто непережеванное, но похожее на сожаления. Когда он окончательно закрылся в своем стеклянном убежище, Ивон огласил воздух последним четверостишием:

Сей миг иду открыть незыблемый запор.
Стихает гнев, когда кончается раздор.
Итак, свободен путь! Спешите под разгрузку,
Везите молоху обильную закуску.

Сопровождая слова жестом, Ивон поднял шлагбаум, и грузовик зафыркал в облаке выхлопных газов. Белан отлучился из будки друга-стихотворца, чтобы проследить за разгрузкой. Шофер, еще не оправившийся от шока, вывалил половину груза на платформу, а половину на парковку. Парень отметил путевку и уехал, радуясь уже тому, что проезд открыт и ему не надо выдерживать новый натиск Ивона Гримбера: тот вновь удалился в Кастильское королевство, дабы вместе с Хименой ожидать нападения сарацин.


7

Настал самый страшный для Белана момент: время уборки. Проваливаться целиком в утробу Твари, чтобы вычистить ей внутренности, всегда было нелегко. Каждый вечер он пересиливал себя, спускаясь в яму, но только такой ценой можно было безнаказанно совершать свое должностное преступление. С тех пор как Ковальски развесил камеры наблюдения по всем углам цеха, Белан уже не мог извлекать добычу с прежней легкостью. После несчастного случая с Джузеппе шеф наконец оснастил завод шестью сверхсовременными цифровыми камерами – недреманными очами, круглые сутки следившими за всеми их деяниями и поступками. Чтобы подобная трагедия не повторилась больше никогда, утверждал толстяк скорбным голосом. Скорбь была напускная, Белан на нее не купился. Жирная скотина Феликс Ковальски сроду не проявил ни грана сочувствия к старику Карминетти: он считал его бесполезной проспиртованной обузой. Просто трагедия с Джузеппе дала ему нежданный шанс воплотить свою давнишнюю мечту: надзирать за подвластным ему мирком, не поднимая задницы с кожаного кресла, в котором он покоил свои телеса с утра до вечера. Плевал Белан на Ковальски с его камерами наблюдения.

* * *

Отключив “Церстор”, он пробрался на дно резервуара. В такие минуты перед его взором часто всплывал образ перепуганной крысы, тщетно царапающей сталь когтистыми лапами. Он знал, что Тварь не в силах ему навредить, что пульт управления обесточен, что подача топлива прекращена. И все равно Белан держался настороже, прислушивался к самомалейшей вибрации, готовый вырываться из ее когтей, если ей вдруг не вовремя приспичит заморить червячка. Он отвинтил вал с цилиндрами и протиснулся между двумя рядами молотков. Чтобы долезть до внутренних подшипников, надо было карабкаться враскоряку еще метра два. Он крикнул Брюннеру, чтобы тот передал ему шприц со смазкой через боковой люк. В этой долговязой жерди было метр восемьдесят пять росту, и до механизма он добраться не мог. Как же бесился Брюннер, что ему нельзя взойти на борт корабля и приходится оставаться на причале, довольствуясь всякой ерундой – подать гаечный ключ 32 мм, масленку или водяной шланг. Белан зажег налобный фонарь. Здесь, в еще теплом стальном брюхе, лежал дневной урожай. Десяток листочков ждали его, всегда в одном и том же месте, единственном, куда не достигали струи из форсунок, – между стальным днищем и креплением последнего вала, утыканного лезвиями. Вырванные странички, прибитые к стенке потоками воды, застрявшие на металлической опоре, на середине рокового пути. Джузеппе называл их живыми шкурками. “Они – все, что остается после бойни, малыш”, говорил он с дрожью в голосе. Недолго думая, Белан расстегнул молнию на спецовке и засунул десяток промокших страниц под майку. Смазав все подшипники и промыв струей воды брюхо Твари, он выбрался из тюрьмы; сегодняшние избранники покоились в тепле у него на груди. Папаша Ковальски опять оторвал свою тушу от кресла и доволок ее до края вышки. Мысль, что подчиненный на несколько минут выпал из поля зрения его соглядатаев, была для него нестерпима. Сколько бы ни мигали камеры всеми своими красными глазами, ему все равно не узнать, чем занимался Гормоль в брюхе машины. Ангельская улыбка, которую каждый вечер посылал ему Белан, направляясь в душ, его отнюдь не успокаивала.

* * *

Минут десять Белан стоял под обжигающей струей. Ему осточертела грязь, в которой он целыми днями ковырялся. Надо было любой ценой избавиться от этой дряни, смыть с себя преступление, не выносить его из этих желтоватых стен. Он выходил из калитки на улицу с таким ощущением, словно вырвался из ада. Пока поезд вез его к домашнему очагу, он извлек живые шкурки на свет и осторожно разложил их на промокашках: пусть вберут в себя всю сырость, пропитавшую их волокна. А назавтра, в том же вагоне, он избавит живые шкурки от слов, и они наконец умрут.


8

На обратном пути Белан не читал. Не было ни сил, ни желания. На оранжевое сиденье он тоже не садился. Уложив живые шкурки в бювар и убрав его в портфель, он закрыва л глаза и, пока вагон баюкал его усталое тело, позволял жизни постепенно возвращаться к нему. Двадцать минут покоя: с одной стороны, проступающая жизнь, с другой – щебень под вагоном, уносящийся вдаль и высасывающий из него всю мерзость рабочего дня.

Выйдя из здания вокзала, Белан прошел около километра по проспекту и углубился в лабиринт пешеходных улочек в центре города. Жил он в обшарпанном доме № 48 по аллее Шармий, на четвертом и последнем этаже. В ютившейся под крышей однокомнатной квартире царил спартанский комфорт. Допотопная кухонька, лилипутская ванная, видавший виды линолеум. Если, как сегодня, шел дождь и на подмогу ему приходил ветер, в мансардное окно сочилась вода. Летом черепица всей своей глиной впитывала солнце, превращая тридцать шесть квадратных метров в духовку. И тем не менее каждый вечер Белан возвращался домой с облегчением: здесь никаким Ковальски и Брюннерам его не достать. Не успев даже снять куртку, он бросил щепотку сухого корма Руже де Лилю[2] – золотой рыбке, своей спутнице жизни, чей аквариум высился на столике у кровати.

– Прости, припозднился слегка, но сегодня поезд 18.48 честнее было бы поставить на 19.02. Вымок до нитки. Не понимаешь ты своего счастья, старина. Дорого бы я дал, знаешь ли, чтобы оказаться на твоем месте.

* * *

Он все чаще ловил себя на том, что разговаривает с рыбкой. Белану нравилось думать, что карасик, зависнув в центре стеклянного шара, открыл все слуховые отверстия и слушает его рассказ о том, как прошел день. Когда твой собеседник – золотая рыбка, от него не ждешь ничего, кроме молчаливого, пассивного внимания; правда, порой ему казалось, что в цепочке пузырьков из рыбьего рта проглядывает попытка ответа. Руже де Лиль приветствовал его кругом почета и проглотил плававшие на поверхности крошки корма. Телефон мигал всеми индикаторами. Он нажал на автоответчик, и в динамике, как он и ожидал, загремел голос Джузеппе: “Малыш!” Восторг, с каким старик произнес это слово, немедленно высушил весь стыд, затоплявший Белана, когда ему, как сейчас, приходилось обманывать верного друга. После долгой паузы, во время которой слышно было только полуобморочное дыхание Джузеппе, дрожащий от волнения голос зазвучал снова: “Только что звонил Альбер, еще одна! Перезвони, как вернешься”.

Приказ есть приказ, не отвертишься. Джузеппе снял трубку раньше, чем отзвучал первый гудок. Белан улыбнулся. Старик ждал его звонка. Он представил себе, как тот сидит, завернувшись в свой вечный светло-зеленый плед, поставив телефон на то, что осталось от ног, и сжимая в руке трубку.

– Значит, сколько выходит, Джузеппе?

– Sette cento cinquantanove![3]

Его родной язык всплывал на поверхность только в минуты сильного гнева или, как сейчас, огромной радости. Семьсот пятьдесят девять – это до какого же места? – задумался Белан. Повыше щиколотки, до середины икры?

– Нет, я имел в виду, сколько времени прошло с прошлого раза, – солгал он, как будто не помнил обведенную красным кружком дату на настенном календаре, висящем справа от холодильника.

– Три месяца и семнадцать дней. Тогда был ноябрь, двадцать второе число. А эту раскопал один его знакомый, он работает в сборе утиля, в Ливри-Гаргане. Валялась в вагонетке прямо сверху, на куче старых бумаг. Ему цвет обложки в глаза бросился. Сказал, я правильно сделал, что сфотографировал один экземпляр, чтобы раздать фото его парням. Вот он ее и узнал – по цвету. Ни с чем, говорит, не спутаешь. Точь-в-точь как у старых требников, он когда-то пел в церковном хоре. Блин, ты представляешь? К тому же, говорит, в отличном состоянии, только на задней стороне обложки жирное пятно, в правом верхнем углу.

* * *

Белан в очередной раз порадовался, что, задумав свое мошенническое предприятие, взял в сообщники букиниста, – хоть и опасался, что Большой Альбер с набережной Турнель, знаменитое трепло, однажды проболтается и старик заподозрит неладное. Не забыть поставить жирное пятно на задней стороне обложки, сделал себе мысленную пометку Белан.

– Завтра, Джузеппе, завтра я за ней съезжу, обещаю. Сейчас совсем вымотался, да и поздновато, на последний поезд не успею. А завтра суббота, я свободен как ветер.

– Ладно, малыш, давай завтра. Во всяком случае, Альбер ее хранит как зеницу ока, никому не отдаст. Он тебя ждет.

* * *

Белан нехотя пожевал риса. Врать, и снова врать, и опять врать. Засыпая, он смотрел, как Руже де Лиль завершает процесс пищеварения. По телевизору журналист рассказывал про революцию в далекой стране и про народ, который все умирал и никак не мог умереть окончательно.


9

Преступная халатность – к такому выводу за неполные три недели пришло расследование, проведенное STERN после несчастного случая. Ни больше ни меньше, лишь это лаконичное и категоричное заключение. Белан не раз перечитывал эту фразу вдоль и поперек и выучил ее наизусть:

Прискорбный инцидент, жертвой которого стал г-н Карминетти, занимавший на протяжении 28 лет должность оператора станка с ЧПУ в Компании по природной переработке и утилизации отходов, стал следствием преступной халатности данного оператора; кроме того, в его крови было выявлено содержание алкоголя на уровне более 2 промилле.

Да, Белан не сомневался: именно алкоголь подвел Джузеппе. Адвокаты и эксперты, на которых наседала STERN, просто обернули этот факт против него, не пытаясь разобраться в истинных причинах случившейся мерзости. Эти стервятники едва не вычли у него стоимость разодранной в клочья спецовки и сорока пяти минут простоя машины. Всего каких-то сорок пять минут, ни минутой больше – ровно столько понадобилось пожарным, чтобы извлечь оравшего от боли и бешено махавшего руками Джузеппе из ямы, с кучи книг, пивших его кровь; весь его рассудок засосало в два бездонных колодца боли, образовавшихся на месте ног. Он заменил одну из боковых форсунок и уже собирался вылезать из резервуара, когда Тварь откусила ему нижние конечности до середины ляжки. И не успели закрыться дверцы “скорой помощи”, как Ковальски собственноручно запустил механизм, пока Белан, вцепившись обеими руками в унитаз, выворачивался наизнанку в туалете. Говнюк врубил машину, когда последние крики Джузеппе еще звучали в цеху. Белан так и не смог простить толстяку этого поступка. Врубил с одной-единственной целью – любой ценой завершить начатое, перемолоть в бумажную массу содержимое тридцативосьмитонного кузова. И это содержимое смешалось в брюхе Твари с бесформенной кашей, в которую превратились ноги оператора Карминетти. The show must go on, и мир его ногам!

* * *

Алкоголь был не единственным объяснением. Белан верил Джузеппе, а тот клялся, что соблюдал все меры безопасности, что, конечно, он тогда принял свою дозу красного, как и в любой другой божий день, но что он бы никогда не спустился в яму, не блокировав все эти долбаные предохранители. Белан знал Джузеппе и знал, что тот всегда относился к Твари с недоверием. “Берегись ее, малыш! Она порочна, в один прекрасный день она может обойтись с нами так же, как с крысами!” – вечно твердил он. Белан тоже замечал. Они ни разу не обсудили всерьез эту проблему – проблему крыс. Трудно говорить о вещах, не укладывающихся в голове. Каждый знал, что другой тоже знает, и все. Один-единственный раз Джузеппе заикнулся о крысах Ковальски. Давно, задолго до трагедии. Обнаружив поутру очередную жертву, Джузеппе отправился к толстяку поделиться своими опасениями, но ничего из этого не получилось. Видимо, шеф с присущим ему мастерством послал его подальше и со всей любезностью погнал работать, догадывался Белан. Джузеппе вышел из кабинета белый как мел, с серьезным лицом. Белан промолчал. И до сих пор жалел об этом. Может, если бы он тоже встрял, они бы изучили вопрос поподробнее и попытались понять, откуда с раннего утра в резервуаре у задницы “Церстор-500” берутся растерзанные крысы, если накануне вечером их там не было. Белан провел собственное расследование, изучил все возможные версии, отбрасывая их одну за другой, пока не осталась одна, самая немыслимая, самая невероятная и тем не менее единственно стоящая, – а именно, что Тварь не просто машина, а нечто большее, и что она порой посреди ночи включается сама по себе, когда какие-нибудь дурацкие грызуны начинают семенить у нее в глотке.

* * *

Год спустя после несчастного случая пульт управления машины из-за постоянных перебоев с током был полностью проверен, и в нем обнаружилась неполадка с реле короткого замыкания. Неисправное реле работало неправильно и пропускало ток по собственной прихоти, даже когда переключатель находился в положении “выкл.”. В результате все предохранители были усилены, а большинство даже продублировано, чтобы подобная трагедия больше не повторилась. Кроме того, дирекция признала, что, возможно, означенный Карминетти, бывший оператор “Церстор-500”, стал жертвой прискорбной случайности, повлекшей за собой внезапное возобновление работы агрегата в момент, когда он некстати оказался внутри него. Так что Джузеппе, уже смирившемуся с мыслью, что ему придется до самой смерти довольствоваться прожиточным минимумом, вдруг отвалили компенсацию за понесенный ущерб в сто семьдесят шесть тысяч евро. “По восемьдесят восемь тысяч за ногу!” – объявил он по телефону со слезами в голосе. В тот день Джузеппе был по-настоящему счастлив – не из-за денег, думал Белан, а прежде всего потому, что они в конце концов прислушались к словам бедняги. Белана всегда интересовал вопрос, какую методику используют эксперты, рассчитывая цену смерти, травмы или увечья, как в случае с Джузеппе. Почему восемьдесят восемь тысяч, а не восемьдесят семь или восемьдесят девять? Учитывают ли они длину ноги, или ее возможный вес, или способ ее использования пострадавшим? Но их с Джузеппе не обманешь. Оба прекрасно знали, что это заключение отнюдь не решало проблемы с крысами. Что для объяснения самопроизвольных включений дизельного мотора посреди ночи нужно что-то большее, чем неисправное реле. Белан не рассказывал Джузеппе, но ему по-прежнему регулярно случалось находить этих крыс, вернее, то, что от них осталось. Словно большие темно-красные цветы, брошенные на дно резервуаров. Иногда в центре виднелся крошечный черный глаз, блестевший, как капелька чернил.

* * *

Джузеппе около трех месяцев свыкался с мыслью о том, что его ноги обратно не отрастут. Три месяца, чтобы окончательно усыновить жуткие розоватые культи, два вздутых обрубка плоти, напоминавшие узловатые ветви старой липы. Доктора говорили, что это хорошо, даже очень хорошо по сравнению с другими, теми, кто так и не сумел смириться. Глядя, как старик раскатывает по центру реабилитации в новенькой сверкающей инвалидной коляске, Белан тоже было поверил, что тот сумел покончить с трауром по своим ногам.

– “Баттерфляй-750”, малыш! Меньше двенадцати кило, можешь себе представить? А цвет, видал, какой цвет? Фиалковый называется. Я ее уже за одно это слово выбрал: фиалковый. Как она тебе?

Белан невольно улыбнулся. Послушать его, так прямо захочешь, чтобы первая попавшаяся Тварь в одночасье сожрала твои конечности ради удовольствия умоститься в инвалидную коляску. А потом Джузеппе стал говорить странные вещи, рассуждать про их возвращение.

– Когда я их найду, дело пойдет на лад, вот увидишь, малыш, – твердил он всякий раз, как Белан его навещал, и глаза его были полны надежды.

Поначалу Белан считал, что Тварь, наверное, сожрала не только его ноги, но и прихватила заодно кусочек разума. Списать эти речи на алкоголь было невозможно: старик сразу ввел у себя сухой закон. Вдали от завода у него совершенно пропало желание пить. Белан, хоть и имел на сей счет свои соображения, все-таки однажды спросил, что, собственно, он имеет в виду, когда говорит “я их найду”, и кто такие “они”. Джузеппе немедленно замкнулся, словно устрица, и обещал все рассказать, когда дело будет сделано. Белан всю жизнь будет помнить лучащееся счастьем лицо друга, когда через несколько недель тот открыл ему дверь, держа в руках драгоценную книгу. Джузеппе торжественно протянул ему томик и прерывающимся от волнения голосом представил его:

– “Сады и огороды прошлого”, автор Жан-Эд Фрейсине, ISBN 3–365427–8254, отпечатано на ротационном станке в типографии “Дюкас Даламбер дю Пантен” 24 мая 2002 года в количестве 1 300 экземпляров на бумаге из вторичного сырья плотностью 80 г/м2, рулон AF87452, изготовлен из партий сырья № 67 455 и 67 456, произведенных Компанией по природной переработке и утилизации отходов 16 апреля 2002 года.

Белан, ничего не понимая, схватил книжку и пощупал ее. Обложка поносно-зеленого цвета не слишком располагала к чтению. Он без энтузиазма пролистал книгу, в ней говорилось о садовых работах. Как сеять, как окучивать, как пропалывать и прочие огородные премудрости для садоводов-любителей.

– Ты решил, что у тебя легкая рука, и надумал выращивать комнатные овощи?

Джузеппе его озадаченный вид привел в полный восторг, он ликующе завертелся в своей коляске. Только тогда слова старика постепенно дошли до сознания Белана. Шестнадцатое апреля, тот самый день, когда его ноги остались в брюхе машины! Его перемолотые, раздробленные, вскипяченные кости и плоть, рассеянные на миллионы клеток, оказались вмешаны в серую жижу, которую Тварь извергла из своей задницы в тот проклятый день 2002 года. И отправились в долгое путешествие, чтобы в конце концов завершить свой путь в этой ничтожной книжице и в ее тысяче двухстах девяносто девяти собратьях, изготовленных из этой единственной в своем роде бумажной массы. Белан не мог опомниться от изумления. Старик нашел-таки свои ноги!


10

Вопреки обещанию, данному Джузеппе, Белан в ту субботу не поехал в Париж к Большому Альберу. Он, впрочем, и не собирался. Он вообще не выходил на улицу. Разве что сбегал в зоомагазин в двух кварталах от дома и принес Руже де Лилю пакетик сушеных водорослей, до которых тот был большой охотник. Ближе к обеду он вытащил из стенного шкафа хранившийся там тяжелый чемодан. Ему вспомнилось благодатное время, когда “Сады и огороды прошлого” стекались к нему со всей Франции. Опустошив посредством кредитной карты все интернет-магазины и списавшись со всеми книжными лавками страны, чтобы добыть вожделенную книгу, Джузеппе принял мудрое решение отправиться к букинистам. В один прекрасный день старик в своем инвалидном кресле нагрянул к ним на набережную и покатился от стеллажа к стеллажу; рассказывал свою историю и объяснял, что он, Джузеппе Карминетти, бывший оператор Компании по природной переработке и утилизации отходов, экс-алкоголик и экс-двуногий, готов на все, чтобы заполучить книги, содержавшие в себе остатки его ног. Старик всем вручил свою визитку, на обороте которой было написано название книги. Его поступок растрогал букинистов. Каждый немедленно дал по своей сети сигнал искать этот Грааль. В ту пору Белан непременно отправлялся на выходных на набережную – поиграть в рассыльного, доставить Джузеппе новый урожай. Он любил эти минуты: бродишь, смотришь на речные трамвайчики с туристами, лениво ползущие по серебристым водам Сены. Как приятно убедиться, что существует другой мир, непохожий на STERN, – мир, где книгам даровано право под конец жизни уютно устроиться на зеленых стеллажах вдоль парапета, стареть в ритме большой реки под покровительством собора Парижской Богоматери.

* * *

Порог в пятьсот экземпляров был достигнут за неполных полтора года с начала этого безумного собирательства, в семьсот – еще через три года. А потом случилось то, что должно было случиться. Источник в конце концов иссяк, и счетчик застрял на цифре 746. Джузеппе тогда погрузился в глубокое отчаяние. Все эти годы поиски были для него главным смыслом жизни. Только они давали ему мужество терпеть полчища мурашек, каждую ночь атаковавших его ноги-фантомы; только они позволяли ему мириться с жалостливыми взглядами, бомбардировавшими его, когда он катил по улице в своем “Баттерфляе”. Джузеппе готов был сдаться со дня на день. Почти год Белан постоянно боролся, поддерживал на плаву моральный дух старика. Заходил к нему раз или два в неделю. Поднимал шторы, впуская свет, открывал окна, чтобы выветрить царивший в квартире застойный дух. Потом садился напротив и мягко брал руки друга в свои – его руки, две теплые умирающие птицы, безропотно позволявшие себя поймать. Болтая обо всем и ни о чем, относил Джузеппе в ванную. Мыл и тер увечное тело друга, брил косматую бороду, топорщившуюся на щеках и подбородке, причесывал всклокоченную шевелюру. А еще ему нужно было перемыть громоздившуюся в раковине грязную посуду и собрать одежду, разбросанную по всей квартире. Уходя, он неизменно повторял Джузеппе, что надо держаться, не падать духом, что надежда не умерла, что время действует на книги, как мороз на ушедшие под землю камни, и рано или поздно они выйдут на поверхность. Но все его попытки вывести старика из состояния амебы были тщетны. Только новые находки могли снова зажечь угасший огонь во взгляде Джузеппе. Белан сам не знал, как ему пришло в голову связаться с Жан-Эдом Фрейсине. Почему никто, даже старик, не подумал в один прекрасный момент обратиться напрямую к автору “Садов и огородов прошлого”? Загадка. Ему не составило ни малейшего труда найти телефон великого человека, и после пятого гудка дрожащий голос мадам Фрейсине сообщил, что ее Жан-Эд несколько лет назад покинул этот мир в самый разгар работы над второй книгой, очерком о семействе тыквенных и других двудольных Центральной Европы. Белан без обиняков объяснил вдове, что нераспроданные зеленовато-коричневые брошюры, сохраненные ею в память о покойном, содержат нечто большее, нежели духовные останки ее супруга. Она рассудила, что для полного счастья ей довольно будет нескольких экземпляров, и без колебаний согласилась уступить ему остальную стопку, то есть около сотни новеньких “Садов и огородов прошлого”. Отдать Джузеппе все сразу было бы огромной ошибкой, это Белан понимал. Важен был сам процесс поиска. Он будет расходовать запасы Фрейсине бережливо, по три-четыре штуки в год, не больше. Только чтобы в зрачках старика снова вспыхивала жизнь, чтобы охотник всегда оставался начеку. В тучные годы главным рупором букинистов стал Большой Альбер. Его зубоскальство пользовалось бешеным успехом у туристов: он опутывал их своей логореей, как паук паутиной. Естественно, что Белан, задумав свою уловку, обратился к нему. Трюк сработал отлично. В нужный момент, то есть заметив, что старик снова подает признаки отчаяния и снова погружается в уныние, Белан давал отмашку Альберу. Букинист звонил Джузеппе, а Джузеппе спешил известить Белана о том, что найден еще один экземпляр. За три года больше дюжины Фрейсине искусственно воскресли из небытия, и старик ни разу не заподозрил обмана.

* * *

Белан положил чемодан на кровать, нажал большими пальцами на два замка, откинул пыльную крышку и с улыбкой взглянул на “Сады и огороды прошлого”. Восемьдесят пять штук, есть на чем продержаться еще лет двадцать, подумал он. Взял первый попавшийся экземпляр и начал прилежно тереть правый угол задней стороны обложки пропитанным маслом бумажным полотенцем.


11

Джузеппе жил на первом этаже новенького здания в десяти минутах ходьбы. Белану даже не пришлось звонить в дверь. Джузеппе крикнул ему “заходи”: он сидел на кухне и, прилипнув носом к окну, поджидал его. В квартире пахло чистотой. Белан разулся в прихожей и, следуя незыблемому ритуалу, сунул ноги в старые тапочки Джузеппе; казалось, двое сироток каждый раз радуются, что вновь обрели ноги. Книжные полки занимали целую стену в гостиной. Семьсот пятьдесят восемь экземпляров “Садов и огородов прошлого” Жан-Эда Фрейсине аккуратно выстроились на полках красного дерева, переплет к переплету, выставив напоказ свои зелено-коричневые корешки. Детишки Джузеппе. Надо было видеть, как он поглаживает их кончиками пальцев, когда проезжает мимо, с каким старанием регулярно стирает с них пыль. Они были плотью от его плоти. Он отдал им свою кровь, и не только. И не важно, что это ничтожная книжонка Кого-то-кого-звать-никак, а не роман лауреата Гонкуровской премии. Детей не выбирают. Мучительная пустота верхних, еще не заполненных полок ежедневно напоминала ему о той части себя, что еще не вернулась в отчий дом. Джузеппе, сам не свой, нетерпеливо вцепился ему в руку:

– Ну?

Белану не хотелось его дольше мучить, и он вложил ему в руки принесенный экземпляр. Старик повертел книгу и так и сяк, поднес ее поближе к свету, посмотрел ISBN, даты и типографские номера, пролистал, проверил пальцами плотность бумаги, понюхал, погладил ладонью страницы. И только тогда, сияя, прижал к груди. Каждый раз Белана завораживало волнующее зрелище – как на этом измученном лице распускается широкая лучезарная улыбка. Теперь Джузеппе весь вечер будет держать своего Фрейсине в тепле под пледом, положив его на остатки ног, и разлучится с ним, лишь когда придет пора ложиться спать. Случалось, он брал первую попавшуюся книгу и весь день возил с собой. Белан растянулся на диване, а Джузеппе отправился хлопотать на кухню: не отстанет, пока не заставит его выпить шампанского. Напрасно Белан всякий раз твердил, что не стоит трудиться, что можно обойтись без шампанского, что чокаться с самим собой можно любым виноградным соком, да хоть бы и пивом, – старик попросту приносил ему бокал и откупоренную по такому случаю бутылочку с тысячью пузырьков. В прежней своей жизни Джузеппе накачивался всяким пойлом, безымянной сивухой, а теперь открывал только бесценные бутылки, лучшие марочные вина и любой ценой старался влить их в Белана. Все с той же улыбкой на лице он подкатился к журнальному столику и поставил на него бокал, а с ним и приложение – бутылочку “Мумм Кордон Руж”. Первый глоток шампанского приятным холодом обжег горло Белана и плавно улегся в недра его желудка.

– Ты что ел на ланч?

Вопрос поставил Белана в тупик. Он ничего не ел на ланч. И Джузеппе, зная его достаточно давно, прекрасно понимал, что у него с утра во рту не было ничего, кроме горстки кукурузных хлопьев и чашки горячего чая. Пронзительные глазки старика прочли все это в его молчании.

– Я тебе приготовил комплексный обед.

Повелительный тон, которым он произнес эту фразу, не оставлял места для отказа. Когда Джузеппе готовил комплексный обед, в вашей тарелке оказывалась вся Италия. За пюре из анчоусов, поданным с охапкой витых хлебцев и стаканом просекко, последовала полная тарелка scattoni с ветчиной в сопровождении Lacrima Christi rosso. Джузеппе часто повторял, что нет ничего прекраснее для христианина, чем напиться слезами Христа. Белан с изумлением осознал, что у него временно отшибло вкус вареного картона, въевшийся во вкусовые сосочки. Десерт – тарелка хрустящих миндальных амаретти, сдобренных бокалом в меру ледяного домашнего лимонада, – был выше всяких похвал, чистое счастье. Они поболтали о том о сем, о мировых проблемах. Тварь очень сблизила их, сблизила так тесно, как бывает только в окопах, когда солдаты делят одну воронку от снаряда. Белан ушел от Джузеппе почти в час ночи. Десять минут ходьбы по ледяному ночному холоду, опустившемуся на город, не успели его протрезвить. Едва разувшись и пожелав спокойной ночи Руже де Лилю, он прямо в одежде повалился на кровать, пьяный от вина и усталости.


12

Мобильный телефон содрогался всем корпусом на ночном столике: будильник был поставлен на 5.30. Руже де Лиль взирал на него выпученным глазом из-под колышущейся поверхности воды. Понедельник. Он не заметил, как прошло воскресенье. Слишком поздно встал, слишком рано лег. Пустой день. Без желаний, без голода, без жажды, даже без воспоминаний. Они с Руже с утра до вечера ходили кругами, рыбка по аквариуму, он по квартире, в ожидании ненавистного понедельника. Он насыпал щепотку корма в аквариум и через силу проглотил горсть хлопьев из миски. Между двумя глотками чая почистил зубы, натянул одежду, подхватил кожаный портфель и скатился по лестнице со своего четвертого этажа. Уличный холод разбудил его окончательно.

* * *

Спускаясь по проспекту к вокзалу, Белан считал фонари. Лучший способ не думать ни о чем другом. Он считал все, что видел вокруг. В один день канализационные люки, в другой – припаркованные автомобили, или мусорные баки, или двери домов. У проспекта не было от него тайн. Случалось, он считал собственные шаги. Замуровавшись в этом бесполезном подсчете, он мог отключиться от других цифр, от всех этих тонн, которые выкрикивал с высоты своей тюремной вышки папаша Ковальски в дни больших поступлений. У дома № 154, как всегда в этот час, старичок-в-тапочках-и-пижамепод-плащом выбивался из сил, уговаривая пописать анемичную облезлую собачку. Каждое утро дедушка, не сводя глаз с любимого друга Балтуса, убеждал его опорожнить мочевой пузырь на некое подобие платана, пытавшегося выживать посреди тротуара. Белан неизменно здоровался со старичком-в-тапочках-и-пижаме-под-плащом и дружески поглаживал Балтуса, поощряя его в уринозных странствиях. До вокзала оставалось еще восемнадцать фонарей.

* * *

Стоя в полудреме на белой черте, Белан вдруг почувствовал, что его тянут за рукав. Он обернулся. Они неслышно подошли к нему сзади. Две маленькие старушки, буквально пожиравшие его глазами. Перманент на их головах отсвечивал тем же оттенком, что и “Баттерфляй-750” Джузеппе. Эти шевелюры с фиалковыми сполохами были ему знакомы. Кажется, он не раз видел обеих дам в поезде. Та, что стояла чуть позади, подталкивала другую вперед: – Ну давай, Моника, скажи ему.

Моника никак не решалась. Потирала руки, не зная, куда их девать, откашливалась, отвечала “Ну да”, “Ладно-ладно”, “Прекрати, Жозетта, а то я уйду”. Белану уже почти хотелось подбодрить эту Монику, сказать, что все в порядке, все получится, первые слова самые трудные, а потом все пойдет само собой, не надо бояться. Но он никак не мог взять в толк, чего от него хотят эти славные тетушки; ясно только, что поговорить. Наконец Моника, уцепившись за свою сумочку, как за спасательный круг, бросилась в омут головой:

– Вот, мы собирались сказать… нам очень нравится то, что вы делаете.

– А что я делаю? – недоверчиво переспросил Белан.

– Ну, когда вы читаете в поезде по утрам, и вообще… Мы считаем, это очень хорошо, и нам от этого ужасно хорошо.

– Спасибо, вы очень любезны, но знаете, тут же ничего особенного нет, всего пара страничек, просто так.

– Ну да, именно, и мы с Жозеттой хотели вас кое о чем попросить, если вас не очень затруднит. О, конечно, если вы не сможете, мы поймем, но если бы вы согласились, мы были бы так рады! Нам бы это доставило такое удовольствие, и потом, у вас это не займет много времени, все будет, когда вы захотите, только когда вы сможете. Нам бы совсем не хотелось вас обременять…

Белан уже жалел о тех минутах, когда Моника ограничивалась потиранием рук.

– Простите, но что вы, собственно, имеете в виду, что именно вам доставит удовольствие?

– Ну, в общем, по правде говоря, мы бы хотели, чтобы вы иногда приезжали к нам почитать.

Конец фразы она произнесла почти неслышно, растворив его в глубоком вздохе. Белан невольно расплылся в улыбке, глядя на двух своих восьмидесятилетних фанаток, жаждущих заполучить его только для себя. Необычная просьба растрогала его, он забормотал было что-то в ответ:

– То есть…

– Да, кстати, – перебила его Моника, – чтобы вы знали, по четвергам не получится, у нас карты, но в любой другой день без проблем. Кроме воскресенья, конечно, по воскресеньям родственники.

– Погодите, но я всего лишь читаю кусочки текстов, отдельные страницы, никак между собой не связанные. Я не читаю книг.

– Ну да, мы знаем. Нас это не смущает, наоборот, так даже лучше! Не так нудно, и если текст неинтересный, то, по крайней мере, знаешь, что больше страницы он не займет. Мы с Жозеттой уже скоро год приходим по утрам слушать вас в поезде, в понедельник и в четверг. Рановато, конечно, но это не важно, хоть дома не засиживаемся. И потом, это базарные дни, так что мы убиваем двух зайцев.

* * *

Они были такие трогательные, эти две маленькие старушки в одинаковых бежевых пальто и одинаково глядящие ему в рот, что Белану вдруг захотелось уступить, вынести свои живые шкурки за пределы мрачного вагона, в который он садился каждое утро. “А где вы живете?” Его вопрос прозвучал для них как полное и окончательное согласие. Вне себя от радости, старушки запрыгали на месте и стали поздравлять друг друга. Пресловутая Моника уже совала в руку Белану свою визитку, а вторая шептала ей на ухо:

– Я же тебе говорила, он очень милый.

На карточке значилось имя и адрес на фоне цветов пастельных оттенков.

М-ль Моника и Жозетта Делакот,

93220 Ганьи, тупик Ля Бютт, 7 bis.

И аккуратно подчеркнуто шариковой ручкой. Наверно, Моника с Жозеттой сестры, подумал Белан. Тупик Ля Бютт, на холме. В добром получасе ходьбы от его дома.

– Мы уже все обсудили, если вы не против, мы вам оплатим такси туда и обратно. Вам будет удобнее, не так утомительно.

Судя по всему, эти сестрицы Делакот долго обдумывали свой план, прежде чем обратиться к Белану.

– Слушайте, я не против, я попробую, только мне бы не хотелось, чтобы вы это считали долгосрочным обязательством. Просто чтобы сразу ясность внести: я попытаюсь, но мне надо знать, что я могу прекратить в любой момент.

– А, ну мы с Жозеттой так и поняли, да, Жозетта? А в какой день вы могли бы прийти?

Во что еще его угораздило влипнуть? После работы Белан был слишком вымотан и вообще ни на что не способен.

– Я свободен только по субботам. И скорее по утрам, только не очень рано.

– Хорошо, в субботу удобно, только в десять тридцать, потому что в половине двенадцатого у нас ланч.

Они условились на следующую субботу, на 10.30, и как раз подошел поезд. Усевшись на свое сиденье, Белан достал первую сегодняшнюю живую шкурку, старинный рецепт овощного супа, и стал читать его под восхищенными взорами сестер Делакот: они устроились в ближайших креслах, чтобы без помех упиваться его словами.


13

За неделю Белан вымотался вконец. Приближался парижский Книжный салон, и поток грузовиков с каждым днем возрастал. Сентябрь – начало нового литературного сезона, время хороших продаж, – был давно позади. Теперь книжные магазины освобождали место, расчищали полки от неликвида. Новые поступления подталкивали старые книги на выход, и лезвие бульдозера облегчало им задачу. С утра до вечера они снова и снова разгребали чертову гору, раз за разом выраставшую на заводском полу. Чаны заполнялись каждые двадцать минут. У них даже не было времени отключить “Церстор”, чтобы их заменить.

– Нечего канителиться, – рявкнул Ковальски в начале недели. – Будем тормозить – целые грузовики этой хрени потеряем.

Поэтому теперь они меняли баки, шлепая по грязи и безропотно вдыхая тошнотворные газы, которые Тварь пускала из задницы прямо им в нос. А когда наконец звонок возвещал конец смены, Белану приходилось еще и терпеть вопли Ковальски, гордо оглашавшего со своей вышки дневной тоннаж. Толстяку важно было одно – кривая производительности, невинная красная линия с тоннами на абсциссе и евро на ординате, кровавой раной разрезавшая 19-дюймовый монитор на его письменном столе.

* * *

Выходные распахнулись перед ним, как бухта, где можно сбросить накопившуюся за неделю усталость. Моника и Жозетта Делакот ждали его. Такси, заказанное пятнадцать минут назад, вынырнуло в начале проспекта и причалило к его ногам. Белан уместился в кабину и назвал шоферу адрес; тот властным поворотом руля влился в плотный субботний поток машин. Не прошло и десяти минут, как машина свернула на широкую гравийную аллею. Въезжая в ворота, Белан успел прочитать золотые буквы надписи, тянущейся по блестящей красной табличке. “Особняк Глицинии”. На память тут же пришли три подчеркнутых слова на визитке сестер Делакот. При виде внушительного здания, высившегося среди парка, Белан даже икнул от удивления: после разговора с сестрами он ожидал увидеть скромный пригородный домик. Пока такси преодолевало последние метры, он вспоминал слова пожилой дамы. “В половине двенадцатого у нас ланч”, “По четвергам не получится, у нас карты”, “Кроме воскресенья, конечно, по воскресеньям родственники”. Вся странность этих слов улетучилась без следа при виде множества движущихся силуэтов в окнах. Он понял: “мы”, звучавшее у нее в каждой фразе, отнюдь не ограничивалось самими сестрами. Скрип гравия под колесами такси стихал за его спиной. Когда он неуверенно двинулся к особняку, навстречу засеменила Моника, а за ней, словно тень, Жозетта. Накрашенные и разодетые, как на первый бал. “Мы боялись, что вы в последний момент передумаете и не приедете! Знаете, всем так интересно, все так хотят вас видеть!”

Белан сглотнул застрявший в горле комок страха. И сколько их там, “всех”? Он с ужасом представил себе партер, полный фиалковых шевелюр. И на миг пожалел, что не остался лежать под одеялом, глядя, как Руже де Лиль играет с пузырьками.

* * *

– Идемте, мы вас представим. Кстати, мы даже не знаем, как вас зовут.

– Белан. Белан Гормоль.

– Ой, какое красивое имя – Белан. Очень даже красивое, правда, красивое, Жозетта?

Белан подумал, что мог бы назваться Жераром, Аникетом или Хусейном, Жозетта точно так же глядела бы на него во все глаза. Он вступил в “Глицинии” в обрамлении сестер, вцепившихся ему в руки. В необъятной гостиной дремали на банкетке полдюжины расслабленных старичков. Дом выглядел совсем новым. Безликий, функциональный и стерильный – три слова пришли на ум Белану, пока он обозревал окрестности. Наверно, постукивание палок отдается тут как в склепе, содрогнувшись, подумал он. В доме не пахло ничем, даже смертью.

* * *

– Сюда, – бросила Моника, увлекая его в столовую. – Говорить, конечно, придется погромче.

Зал был набит битком. Здесь теснилось около двух десятков стариков и старушек, один другого старше; стоило ему переступить порог, как их взгляды рентгеном пронзили его с головы до ног. Среди них выделялся персонал – не только молодостью, но и розовыми халатами. Столы ради такого случая сдвинули к стенам, освобождая пространство. Белан с тоской взглянул на кресло в центре зала, призывно тянувшее к нему подлокотники.


14

– Позвольте вам представить господина Белана Мармоля; он сегодня почтил нас своим присутствием и немного нам почитает. Прошу любить и жаловать! Белан снисходительной улыбкой поблагодарил Монику за то, что она исковеркала его фамилию, и коротким кивком приветствовал почтенное собрание. Мисс Делакот number two, взмахнув ресницами, продемонстрировала ему тени для век цвета перламутровой лососины и движением подбородка пригласила занять место в кресле. Белан на негнущихся ногах пересек отделявшее его от кресла пространство, пытаясь изобразить небрежную походку и со страху спотыкаясь и оступаясь на каждом шагу. В зале было жарко, как в печке для пиццы, разве что ничем не пахло. Он уселся на пухлый бархат трона в стиле Людовика Какого-то и вынул из портфеля тоненькую стопку листков. Все глаза воззрились на него сквозь начинающуюся или созревшую катаракту, и он нырнул в чтение первой живой шкурки:

Ильза смотрела на муху. Собака завороженно следила за тем, как насекомое то влетает в широко открытый рот человека, то вылетает обратно. Как заведенное. Муха на миг взмывала в воздух – тем чудным манером, каким летают все мухи и какой так раздражал Ильзу, поворачивая под прямым углом, словно ее посадили в невидимый куб, – и возвращалась в исходную точку. Это была красивая синяя муха, жирная, с толстым переливчатым брюхом, до отказа набитым сотнями яиц, только и ждавших, когда их отложат в эту гору дохлого мяса и можно будет лопнуть. Собака никогда прежде не замечала, какой интересной может быть муха. Обычно она просто сгоняла их, тряхнув головой, видела в них лишь мелкие черные точки, рвущие жужжанием воздух. Нередко ее зубы клацали впустую. Зимой они исчезали, словно по волшебству, иногда оставляя по себе высохшие мумии на подоконнике. Зимой собака забывала про мух – до следующего лета.

Муха уселась на нижнюю губу мужчины, промаршировала по ней взад-вперед, словно солдат в карауле, и отправилась на прогулку по его фиолетовому языку. Теперь она окончательно исчезла из поля зрения Ильзы, удалилась в темные влажные глубины, отложить еще один венок яиц в холодной плоти. Время от времени муха покидала труп и приземлялась на стоящую на столе банку варенья. Собака видела, как ее крохотный хоботок приклеивается к прозрачной поверхности смородинового желе. В воздухе еще витал запах кофе с молоком, тяжелый, сладкий. Чашка, разбившись, нарисовала на полу красивую лужу в форме звезды…

Из третьего ряда до него донесся тихий храп: славная дама, запрокинув голову и разинув рот, казалось, ждала, что муха прилетит и к ней. Остальное собрание сидело неподвижно и тихо, как в храме, ожидая, что будет дальше. Моника, воздев к потолку большой палец, лучилась счастьем. Когда он перевернул страничку, чтобы прочитать оборотную сторону, одна из дам дрожащим голосом спросила:

– А известно, от чего умер этот господин?

Реплика прозвучала приглашением к обсуждению. Со всех сторон посыпались вопросы и предположения:

– От приступа, это точно приступ.

– Приступ чего? И с чего вдруг это приступ, Андре, скажи, пожалуйста? – возразила дама с недобрым лицом.

Белан не знал, что сделал или чего не сделал Андре этой фурии, облаченной в стеганый небесно-голубой халат, но фраза ее была хлесткой, как увесистая пощечина.

– Ну откуда же я знаю. Разрыв аорты или инфаркт. Приступ, в общем, – пробурчал старичок.

– Да, но жена, почему она “скорую” не вызовет, жена-то? – спрашивала другая.

– Какая жена, это не жена, а его собака. Лиза ее зовут, – уточнил дедуля в кепке с козырьком.

– Совсем неподходящее имя для собаки, Лиза.

– Ну и что? Вон Жермена назвала же свою канарейку Роже, как покойного мужа.

Пресловутая Жермена съежилась на стуле от смущения.

– А я думала, это муху зовут Лиза, – пробормотала еще одна мумия, вся в черном.

– Будьте добры, пожалуйста, давайте позволим господину Вермулю читать дальше, тогда мы наверняка все узнаем, – властно вмешалась Моника.

* * *

Решительно, у мисс Делакот number one особый дар корежить его имя в каждом слоге, подумал Белан. Пользуясь коротким затишьем, он протиснулся в приоткрытую ею щель тишины и продолжил:

…забрызгавшую ножки стульев и ботинки мужчины. Но эти пахучие испарения, поднимавшиеся с земли, не могли заглушить другого запаха, куда более одуряющего для Ильзы. Назойливого запаха крови. Он был всюду, примешивался к каждой молекуле воздуха, которым дышала собака, запертая, как и он, в крохотном замкнутом пространстве. Ильзе некуда было бежать от него. Запах сводил ее с ума. Красная лужа быстро растекалась по пластиковой столешнице, сперва вокруг банки с вареньем, потом ручеек добрался до края и долго капал на пол. Литры крови, вырвавшиеся красивым алым гейзером из маленькой дырочки, которую пробила пуля…

– А! вот видишь, Андре, это не приступ.

– Тсс!

…в виске мужчины. Когда раздался выстрел, Ильза с колотящимся сердцем сжалась в комок, не в силах оторвать взгляд от дымящегося дула револьвера, упавшего на паркет. Мужчина повалился на стол, как мешок с песком; его лицо с широко открытыми глазами было повернуто к ней. И вот уже три дня его веки ни разу не шелохнулись. Собака снова поднялась по узкой лесенке к двери – двери, которую ее лапы скребли со всей силой отчаяния, но только поцарапали лак. Ильза жадно вдохнула теплый воздух, сочившийся в замочную скважину. Воздух был сырой, пресный и одновременно соленый.

Конец листка № 1. Читая по утрам в поезде, Белан обычно сразу переходил к следующей страничке, но здесь, то ли из-за обжигающих взглядов, то ли из-за повисшей глубокой тишины, он сделал паузу и поднял голову. Все без исключения глядели на него, даже мадам Храплю-Задрав-Голову по такому случаю присоединилась к остальным. Он почувствовал, что слишком много вопросов осталось без ответа, что придется разрешить слишком много загадок или, по крайней мере, обозначить их.

– Значит, это не приступ, – ядовито отчеканила какая-то толстуха; казалось, больше всего она была счастлива изобличить Андре. Дама слева от нее подняла палец. Моника коротким кивком дала ей слово:

– Самоубийство?

– Во всяком случае, очень похоже, – неожиданно для себя подтвердил Белан примирительным тоном.

– Да, и он сделал это из револьвера сорок пятого калибра, – заявил низенький толстяк дребезжащим голосом.

– А я бы сказал, скорее двадцать второго. Там говорится, что дырочка была крошечная, – возразил другой.

– А почему, собственно, не из ружья? – промямлила древняя старуха, скрюченная в инвалидном кресле.

– Послушайте, мадам Рамье, ну как, по-вашему, можно выстрелить себе в висок из ружья?

– Или это убийство, но, по-моему, нет, – произнес низенький старичок с задумчивой гримасой.

– А где дело происходит? – спросил пресловутый Андре.

– Да, где это все происходит? И почему он это сделал? – заволновалась еще одна бабушка.

– Я бы сказал, на ферме, в чаще леса.

– А почему не в городской квартире? Вполне возможно. Каждый год находят людей, умерших несколько дней, а иногда и несколько недель назад, а рядом, между прочим, соседи живут.

– А я вот скажу, что дело происходит на корабле. На паруснике или небольшой яхте. Этот тип вышел в открытое море со своей собакой, а потом пустил себе пулю в лоб. Там же сказано про воздух, что он влажный, пресный и одновременно соленый.

Моника, явно смущенная, что дело принимает такой оборот, подошла к Белану и зашептала ценные указания:

– Господин Бремаль, наверно, пора продолжить, переходите ко второму листку. Время идет.

– Вы правы, Монетта…

– Нет, меня зовут Моника.

Эта Моникова манера, должно быть, заразительна, подумал Белан.

– Простите, Моника.

Он объявил, что, несмотря на правомерные вопросы, им, к сожалению, нужно все-таки двигаться дальше, оставив этот труп с его мухой и собакой и дальше плавать в открытом море, в лесах или посреди XVIII округа, как им нравится. Бабуля в первом ряду, уже добрых пять минут подскакивавшая на стуле, подняла руку.

– Да, Жизель? – спросила Моника.

– Можно мне сходить в туалет?

– Конечно, Жизель.

С полдюжины бабушек вспорхнули с места под перестук палок и скрежет отодвигаемых стульев. Вся компания засеменила, покатилась, заковыляла в направлении туалетной комнаты. Моника знаком показала, что время не ждет, пора читать дальше. Он вытащил наугад новую живую шкурку из стопки, лежащей у ног:

Уже добрых десять минут голос Ивонны Пеншар лился в уши священника. Ажурная решетка, за которой сидел отец Дешоссуа, с трудом фильтровала поток еле слышного шепота, густыми клубами слов врывающийся в исповедальню. Плаксивый тон доброй женщины готов был пролиться струями раскаяния. Время от времени кюре бормотал тихое ободряющее “да-да”. Он уже не первый десяток лет выслушивал исповеди и в совершенстве овладел искусством, не прерывая, поддерживать их рассказ. Расчетливо раздувать уголья, растравлять сознание греха, помогая родиться покаянию. Не преграждать им путь намеком на прощение. Нет, смотреть, как они идут до конца, а потом падают под бременем угрызений совести. Исповедь шла бойко, но Ивонне Пеншар оставалось еще добрых пять минут облегчать душу. Прислонившись к перегородке, священник прикрыл рукой очередной зевок; его желудок возмущенно урчал. Старый кюре был голоден. С первых лет служения он сохранил привычку скудно ужинать накануне дней исповеди. Нередко ограничивался салатом и каким-нибудь фруктом. Не нагружаться сверх необходимого, оставить место для всего прочего. Бремя грехов – не пустое умозрение. О нет! Два часа покаянных бдений способны напитать и насытить тело не хуже причастия. Сливной сифон – вот во что он превращался, оказавшись вместе с Богом в этой тесной загородке. Всего лишь в один из тех больших сифонов, что собирают на своем металлическом дне всю грязь земли, ни больше и ни меньше. Люди вставали на колени и вываливали ему под нос свои мелкие грязные душонки точно так же, как сунули бы под кран заляпанные башмаки. Отпущение грехов – и все в порядке. Домой они возвращались чистые, легкой походкой. А он поначалу выходил из церкви, еле передвигая ноги, и голова его была забита проникшим в уши тошнотворным шлаком. Но теперь, поизносившись с годами, он исповедовал без радости и тем более без печали, довольствуясь полусонным оцепенением, в которое неизменно погружала его уютная атмосфера исповедальни.

Белан сразу вытащил следующий листок: стоит ему замешкаться, как на него неизбежно обрушится ливень вопросов. Часы над двустворчатой дверью показывали уже четверть двенадцатого.

Девушка с обочины сказала, что ее зовут Джина. Джон тщетно пытался заглянуть ей в глаза, скрытые за большими солнечными очками. Она снова…

– Месье Крамоль, по-моему, мадам Линьон хочет вас о чем-то попросить, – перебила его Моника.

Упомянутая старушка, высокая и сухопарая, сидела рядом с Моникой, прямо и неподвижно, как правосудие. Скульптура Джакометти во плоти, подумал Белан.

– Без проблем, я вас слушаю.

– Давайте, Югетта, – подбодрила ее Делакот number one.

– Видите ли, месье, я больше сорока лет работала в школе и всегда обожала чтение вслух. Я бы с удовольствием прочла одну страничку.

– Конечно, пожалуйста! Да, Югетта? Давайте, садитесь в кресло.

Два когтя, служившие старухе руками, выхватили листок из его пальцев, и она уселась в кресло. Очки в металлической оправе, аккуратно уместившиеся у нее на носу, придавали ей вид старой училки на пенсии; все верно, заключил Белан, она ведь училка и есть. В классе немедленно воцарилась тишина. Голос ее звучал на удивление ясно, только слегка дрожал, явно от волнения:

Девушка с обочины сказала, что ее зовут Джина. Джон тщетно пытался заглянуть ей в глаза, скрытые за большими солнечными очками. Она снова, в который уже раз с тех пор, как села в кабину, закинула ногу на ногу; красивые ноги Джины казались бесконечными. Шелковистый шорох нейлоновых чулок звучал для Джона настоящей пыткой.

Белан подпрыгнул. От последней фразы, произнесенной Югеттой Линьон, его прошиб холодный пот. Он понял, что назревает небольшая проблема. За все время, что он собирал живые шкурки в брюхе Твари, он ни разу не озаботился их предварительным просмотром – предпочитал читать текст, не зная заранее его содержания. И за все эти годы ему ни разу не попадался отрывок того сорта, какой сейчас выдавала Югетта, невинная Югетта, всячески старавшаяся найти верную интонацию, но, казалось, вовсе не подозревавшая, куда ее уносит. Как, впрочем, и все почтенное собрание, глядевшее ей в рот.

Он изо всех сил смотрел прямо перед собой, на дорогу. Девушка спросила у него огоньку. Не в его обычае было позволять курить в своей тачке, но, к собственному удивлению, он протянул ей зажигалку. Джина обеими руками ухватилась за его запястье и поднесла язычок пламени к “Честерфилду”, зажатому в губах – в пухлых губах, щедро покрытых блеском. Повернулась к пепельнице, задев левой грудью накачанный бицепс Джона, и он вздрогнул от прикосновения упоительно крепкой плоти.

Черт, этого он и боялся. Если срочно не вмешаться, они всем скопом попадут в аварию. Пора тормозить, пока Джон и Джина не оказались вовсе нагишом на сиденье грузовика и не начали теребить друг другу слизистые. Судя по скорости, с какой разворачивались события, это, скорее всего, произойдет до конца страницы!

– Югетта, по-моему, будет лу…

– Тсс!

Дружное “тсс”, разом выдохнутое всеми затаившими дыхание слушателями, дало понять Белану, что любое вмешательство с его стороны сейчас более чем неуместно. Он пощелкал пальцами, пытаясь привлечь внимание Моники, но та была совершенно заворожена рассказом. Сестрица ее, прислонившись к стене и закрыв глаза, во все уши внимала ясному, уже почти не дрожащему голосу Югетты, которая двигалась вперед, ни на йоту не отклоняясь от курса.

Могучее желание поднималось в дальнобойщике, и вскоре он почувствовал, что обтягивающие джинсы ему тесноваты. Эта женщина была сущий дьявол, вожделенный дьявол; каждый раз, выпуская к потолку сигаретный дым, она запрокидывала голову и выгибала спину, выставив грудь. Сняла очки, открыв ярко-синие глаза. Потом, повернувшись к Джону и приняв томную позу, откинулась к дверце и слегка раздвинула ноги. Не в силах больше сдерживаться, тот, подняв тучу пыли, остановил свой грузовик на обочине трассы № 66 и набросился на женщину. Она отдалась ему без всякого сопротивления. Срывая с нее кружевные трусы, он упивался ее губами, открывшимися ему навстречу. Джина опытной рукой залезла к нему в брюки, нащупывая эрегирующий член.

Настойчивый гудок клаксона вернул маленькое общество к реальности. Такси, мигая аварийными огнями, приплясывало от нетерпения посреди гравийной аллеи. Несколько пансионерок подошли к Белану горячо поблагодарить его за визит и выразить сожаление, что он оказался столь кратким. На щеках у них горел румянец, глаза сияли. Чтение Югетты явно вдохнуло в “Глицинии” немного жизни. Одна славная дама, уже повязав на шею салфетку перед ланчем, просила кого-нибудь объяснить, что такое “эрегирующий”. Белан удалился – разумеется, пообещав вернуться в следующую субботу. Давно он не чувствовал себя таким живым.


15

Флешка появилась в жизни Белана Гормоля совершенно случайно. Он мог ее не заметить, мог просто пройти мимо. С таким же успехом она могла попасть в другие руки, и ее судьба была бы иной. Во всяком случае, в то прохладное мартовское утро она выпала Белану под ноги, когда он откидывал сиденье. Маленькая пластиковая штучка, чуть побольше костяшки домино, подпрыгнула на полу вагона и замерла у его ботинка. Сперва он было принял ее за зажигалку, но потом понял, что это USB-накопитель, безобидная флешка гранатового цвета. Он подобрал ее, повертел в руках и, не зная, что с ней делать, сунул в карман куртки. На сей раз он читал живые шкурки совершенно машинально; его ум был целиком поглощен сгустком памяти, покоящимся в глубине кармана. Он едва слышал вопли Ковальски, почти не обращал внимания на ухмылки Брюннера. Даже тирады Ивона в обеденный перерыв не могли отвлечь его. А вечером, вернувшись домой, он, вопреки обыкновению, не покормил первым делом Руже де Лиля, а кинулся к ноутбуку, вставил в него флешку и двойным кликом открыл ее.

* * *

Белан с досадой глядел на 19-дюймовый дисплей. Флешка открывалась в пустоту. Единственная папка, затерявшаяся на необъятном светящемся экране, носила маловразумительное имя “Новая папка” и не обещала сколько-нибудь захватывающих перспектив. Коротким нажатием указательного пальца на кнопку мыши он отворил дверь в неведомое. Их было семьдесят два – семьдесят два текстовых файла, без названия, только пронумерованные. Сгорая от любопытства, Белан навел курсор на первый из них и нервно кликнул.

1. doc

Раз в году, в день весеннего равноденствия, я их пересчитываю. Просто так, для проверки, убедиться, что ничего никогда не меняется. В этот особенный момент года, когда ночь и день делят время поровну, я считаю их с угнездившейся в голове нелепой мыслью, что, быть может, да, однажды число плиток, устилающих от пола до потолка подведомственное мне помещение, вдруг возьмет и изменится. Такой же бессмысленный идиотизм, как верить в прекрасного принца, но во мне живет частичка маленькой девочки и умирать не хочет, а хочет раз в году поверить в чудо. Я их все наизусть знаю, мои плитки. Несмотря на ежедневные атаки губки и моющих средств, многие по-прежнему блестят, как в первый день, и сумели сохранить матовую, молочного оттенка глазурь, которой покрыта их керамика. Честно говоря, эти меня не интересуют. Их слишком много, они банальны и непривлекательны в своем совершенстве. Нет, мне милее увечные, треснутые, пожелтелые, выщербленные – те, что покалечены временем и придают этому месту не только легкий налет старины, который я в конце концов полюбила, но и толику несовершенства, которое меня, как ни странно, обнадеживает. “Войны познаются по разбитым мордам, Жюли, а не по фото генералов в тесных парадных мундирах, накрахмаленных да отутюженных”, – сказала мне однажды тетушка, когда мы с ней в четыре руки натирали замшей плитку, возвращая ей былой блеск. Иногда мне кажется, что тетушкино здравомыслие надо преподавать в университете. Мои здешние разбитые морды говорят о том, что бессмертия не существует, ни здесь, ни где бы то ни было. У меня, конечно, есть любимчики в этом мирке старых плиток: например, та, что вверху слева над третьей раковиной, на ней протерлась красивая пятиконечная звезда, или та, что на северной стене, с нее совсем сошла глазурь, и ее тусклый вид так странно контрастирует с сияющей чистотой соседок.

В общем, сегодня утром, в первые часы весны, я обошла свои кафельные владения с ручкой и блокнотом в руках. Великий ежегодный пересчет плиток. Перемещения мои следуют строгой картезианской логике с ее переходом от легкого к трудному, от самого наглядного к самому недоступному. Поэтому инвентаризация всегда начинается с двух больших стен по обеим сторонам лестницы, ведущей в мои владения. За ними – северная стена и западная: в углу между ними стоит столик, заменяющий мне письменный стол. Не забыть по дороге открыть дверцы кладовки, сосчитать плитки, украшающие ее внутреннюю стенку, плитки, с утра до вечера погруженные в темноту среди швабр, ведер, бутылок с моющими средствами и половых тряпок. Время от времени я делаю паузу в подсчете и записываю в блокнот на пружинке промежуточный итог. Плечом приоткрываю широкую створку двери, ведущей в женское отделение. Обвожу напряженным взглядом периметр зеркал, поверхность между раковинами и под ними, вокруг слива. Осматриваю одну за другой все восемь кабинок, шарю глазами по всем темным уголкам, стараясь не пропустить утопающие в сумраке плитки, потом выхожу и проделываю то же самое на мужской половине, как две капли похожей на женскую, если не считать шести писсуаров, украшающих дальнюю стену.

Сев за стол, я взяла из ящика электронный калькулятор и дрожащими руками ввела записанныев блокноте цифры. Как и каждый год, поднося палец к кнопке со знаком равенства, чтобы подсчитать окончательную сумму, я почувствовала, как сильно забилось сердце. И конечно, как и каждый год, на экране вспыхнула все та же безнадежная цифра. 14 717. Я всегда мечтала, чтобы число оказалось более теплым, более округлым, более приятным. С несколькими пузатыми нулями или с упитанными восьмерками, шестерками, девятками. Для полного счастья мне бы хватило красавицы-тройки, щедрой, как грудь кормилицы. 14 717: все цифры костлявые, и все число такое. Лезет вам в глаза своей ничем не прикрытой худобой, раздражает сетчатку острыми углами. Как его ни запиши, все равно превратится на бумаге в вереницу ломаных линий. Было бы хоть на одну плитку больше или меньше, и это противное число окрасилось бы намеком на аппетитную округлость. Я со вздохом убрала калькулятор в чехол. 14 717. Опять придется все следующие двенадцать месяцев терпеть это неуклюжее число.

* * *

Несмотря на усталость после рабочего дня, огнем жгущую глаза, Белан трижды перечитал текст. И каждый раз с неизменным восторгом бродил рядом с этой женщиной. Заварив себе чаю покрепче, он распечатал всё, забрался под одеяло и приступил к чтению второго текста. Полночи Белан с ликующей жадностью читал один за другим все семьдесят два документа. Дочитав последнюю страницу, он провалился в сон, до краев полный этой Жюли и ее плиточным мирком, ворвавшимся в его жизнь.


16

В то утро, спускаясь по проспекту, Белан ничего не считал. Ни свои шаги, ни платаны, ни припаркованные машины. Впервые он не чувствовал в этом потребности. Граффити на железном ставне книжного магазина “Конкорд” в рассветных лучах показались ему красочнее обычного. Кожаный портфель приятно оттягивал правую руку, покачиваясь в ритме ходьбы. Чуть дальше он вдохнул клубы жирного жаркого дыма, которые беспрерывно изрыгало вентиляционное отверстие мясной лавки Мейера и сына, и его не затопило привычное отвращение. Все вокруг переливалось и посверкивало. Короткий ночной ливень украсил каждый предмет, покрыв его водяным лаком. У дома № 154 он не преминул поздороваться со старичком-в-тапочках-и-пижаме-под-плащом. Тот улыбался во весь рот, глядя, как Балтус орошает длинной прямой струей корни дерева. Белан поднялся по лестнице, ведущей на платформу, и встал на свою черту. Она тянулась по серому пространству, как никогда сияя белизной. Поезд в 6.27 подошел к перрону ровно в 6.27. Сиденье откинулось без всякого скрипа. Он достал из лежащего у ног портфеля картонную папку. Его поведение ничем не отличалось от обычного, но самым приметливым пассажирам бросилось в глаза, что его жесты чуть менее механические, чем в другие дни. И страдание, покрывавшее черты неподвижной печальной маской, исчезло с его лица. Те же наблюдатели отметили, что вместо бювара с клочками бумаги он держит в руках обычные листы формата А4. Не дожидаясь, пока поезд тронется, Белан звучным голосом начал читать первый текст:

8. doc

Я люблю приходить в торговый центр пораньше. Вставлять карточку в щель на узкой боковой двери в глубине паркинга. Это моя точка входа – незаметная железная дверь, сверх у донизу разрисованная граффити. Я поднимаюсь по широкому центральному проходу к своим владениям, и меня провожает только эхо моих шагов, разбивающееся о железные шторки магазинов. Всю жизнь буду помнить фразу, сказанную мне тетушкой, когда она первый раз взяла меня на работу, и я, в расцвете своих восьми лет от роду, семенила рядом с ней. “Ты принцесса, Жюли, ты моя принцесса во дворце!” Принцесса постарела, но ее царство ничуть не изменилось. Совершенно пустынное царство, больше ста тысяч квадратных метров, ожидающее подданных. По дороге я здороваюсь с двумя бугаями, ночными охранниками, они совершают последний обход перед тем, как разойтись по домам, и нередко отпускают мне какой-нибудь комплимент. Я всегда останавливаюсь потрепать по голове их овчарку в наморднике. “ Только с виду бандит”, сказал мне однажды Нурредин, хозяин пса. Я люблю этот особенный миг, когда земля словно притормозила свой бег и задумалась, выбирая между светом рождающегося дня и тьмой умирающей ночи. Я говорю себе, что, быть может, однажды Земля передумает вращаться и замрет навеки, а день и ночь поселятся каждый со своей стороны, погрузив нас в вечную зарю. Я говорю себе, что, быть может, в этом сумеречном свете, окрашивающем все в пастельные тона, войны станут не такими уродливыми, голод – не таким невыносимым, мир – более устойчивым, желание поспать с утра – менее острым, вечера – более длинными, и только белизна моих плиток не изменится, так и будет сиять в холодном свете неоновых ламп.

На пересечении трех главных линий меня подбадривает воркованием большой фонтан. На дне бассейна поблескивает несколько монет, их бросают влюбленные парочки и некоторые суеверные любители лотереи. Иногда, если возникает желание, я тоже по дороге бросаю туда монетки. Просто так, ради удовольствия посмотреть, как они искрятся, погружаясь в воду и вращаясь вокруг своей оси. А быть может, еще и потому, что во мне еще живет восьмилетняя девочка и ждет, что приедет прекрасный принц и освободит ее. Настоящий прекрасный принц. Он оставит своего красивого белого коня (“ауди А3”, например, или “ситроен DS” с кожаной обивкой) на парковке и взбежит ко мне опорожнить мочевой пузырь, а потом подхватит меня на руки и увезет в длинное любовное путешествие.

Хватит мне листать “Нас двое”. Слишком сильно бьет по эстрогенам такое чтение.

Я сбегаю по полутора десяткам ступенек, ведущих в подвал торгового центра, и оказываюсь на рабочем месте. С помощью второй карточки привожу в действие механизм, поднимающий железную шторку. Начинается жуткий грохот – как будто над моей головой гигантские челюсти крошат металл, и постепенно потолок заглатывает его. До открытия центра остается час. Этот час принадлежит только мне, и я провожу его за складным столиком, читаю и правлю на своем компьютере написанные накануне тексты, дожидаясь первых посетителей. Мне нравится думать, что за ночь мои тексты созрели, подошли, словно тесто для хлеба в теплом месте, которое поутру находишь поднявшимся и пахучим. В такие моменты перестук клавиатуры для меня – самая прекрасная музыка. Закончив и убрав ноутбук в чехол, я облачаюсь в свою форму, в голубой халат, самое обыкновенное кримпленовое безобразие. В нем я похожа на почтовую служащую 70-х. Ну и ладно, не суди по одежке, и, как говаривала тетушка, будь проклята мадонна Хлора, святая заступница туалетных уборщиц! Настает время Жози и завтрака. Жози (она терпеть не может, когда ее зовут Жозианой) моет головы клиентам в парикмахерской на втором этаже. Она полная моя противоположность. Она творит красоту, а я тружусь в уродстве. Она легкомысленная, а я скорее серьезная. В ней жизнь бьет ключом, а я из породы стеснительных сухарей. Может, поэтому мы с Жози прекрасно ладим. С ее появлением всегда словно вспыхивает солнечный лучик. Мы делимся нашими горестями и радостями за чашкой кофе с круассаном. Болтаем, обсуждаем клиентов. Один, например, попросил ее покрасить ему волосы в светло-зеленый, а другой оторвал мне ручку слива: этот кретин не понял, что надо нажимать, а не тянуть. Обсуждаем мировые проблемы, рассказываем друг другу сны, хохочем во все горло, как малолетки, а потом желаем друг другу хорошего дня и прощаемся до завтра. По вторникам у нее выходной. И у этих дней совсем другой вкус. В них чего-то не хватает, как будто при готовке в блюдо забыли положить пряность. Не люблю вторники.

Выходя из дому, Белан взял с собой не добытые накануне живые шкурки, а тексты Жюли. Это случилось само собой, он даже не задумался почему. Просто решил, что вполне естественно вернуть написанные девушкой фрагменты туда, где он их нашел. Ему нравилось думать, что однажды Жюли, быть может, встретится с ними, окажется в том же переполненном вагоне и услышит, как ее читают.

36. doc

В 10 часов опять приходил толстяк. Вечно одно и то же. Скатится по лестнице, неуклюже, как безмозглый бегемот, и, чуть не перевернув мой стол, несется прямо в кабинку, даже не поздоровается. Десятичасовой толстяк никогда не здоровается, да и не прощается, впрочем. Молча, ни на кого не глядя, вваливается в 8-ю кабинку, ту, что в глубине. Ни разу не видела, чтобы пошел в другую. А если, на беду, она оказывается занята, месье ждет, переминается, топает, поджимает ногу, бьет копытом от нетерпения. Этот тип так и пышет самодовольством и беспардонностью. Из тех чурбанов, что ездят на внедорожнике и паркуются на местах для инвалидов. Второй месяц это животное каждый день ровно в 10 часов уделывает мне под адские звуки восьмую кабинку и пока ни разу слышало от меня ни единого упрека, хотя заслужило, и еще как! Потому что, имейте в виду, когда я говорю “уделывает”, это не какая-то умозрительная метафора. Мало того что этот хам всякий раз изводит целый рулон туалетной бумаги, так он еще никогда не удосужится нажать на слив. Мне приходится добрыхдесять минут драить за седалищем его величества, чтобы унитаз выглядел мало-мальски пристойно. Что всего хуже, поганец выходит из моей 8-й кабинки чистенький, как новая монетка, пиджак в полном порядке, стрелка на брюках безукоризненная, все как полагается. Но последняя капля, переполняющая биде, как выражается та же тетушка, – это чаевые. Жирный скряга никогда не оставит больше медной монетки в 5 центов, причем презрительно швыряет ее на блюдечко. Я каждый раз пытаюсь поймать его взгляд, выразить свое негодование, но мерзавец ни разу даже головы не повернул в мою сторону. Я для него не существую, вроде этого блюдечка, куда он кидает свою подачку. Редкостный прохвост. Точно умеет выкрутиться из любой ситуации. Но я не отчаиваюсь. Он у меня свое получит. Как говорится в рекламе, однажды я возьму от жизни все!

Читая про десятичасового толстяка, Белан невольно вспомнил Феликса Ковальски. Лучшее описание его начальника. В тот день ограда завода показалась ему высокой, как никогда.


17

Ивон приветствовал его тремя дежурными александрийскими стихами: Исполнись мужества, когда боренье трудно, Желанья затаи в сердечной глубине И, молча отстрадав, умри, подобно мне.[4]

– Альфред де Виньи, “Смерть волка”, – бросил Белан в сторону будки, протискивая свое хилое туловище между створками главных ворот ангара.

Недели не проходило, чтобы сторож не декламировал ему это трехстишие. Зато Брюннер к приходу Белана, вопреки обыкновению, не терся у пульта управления Твари, а немедленно двинулся навстречу и хвостом потащился за ним в раздевалку. Эта орясина подпрыгивала и хихикала от радости, увиваясь вокруг, словно возбужденная псина. Белан сразу понял, что тот жаждет что-то сообщить.

– В чем дело, Люсьен?

Брюннер, только того и ждавший, вытащил из кармана листок с логотипом компании и, осклабившись во весь рот, помахал у него перед носом.

– На май назначили, месье Гормоль. Неделя в Бордо на халяву.

Кретин выцарапал-таки допуск к следующей аттестации на право управления машиной. Скоро Брюннер осуществит наконец свою заветную мечту – врубит Тварь. Белан видеть не мог экстатические гримасы, которые корчил этот психопат, отправляя в ад очередную кучу книг. Он всегда считал, что палач должен быть бесстрастным и не выказывать своих эмоций. Джузеппе научил его смотреть на вещи в целом. Не цепляйся за детали, малыш, так будет легче, советовал он. Если какая-нибудь книга, к несчастью, все же привлекала внимание Белана, он шел к заднице Твари и стоял, уставившись на серую жижу, пока отпечатавшаяся на его сетчатке картинка не исчезнет. Брюннер поступал с точностью до наоборот. Мерзавец получал скотское удовольствие, внимательно разглядывая то, что уничтожал. Бывало, вытаскивал из груды книжку, пренебрежительно пролистывал, отдирал обложку и швырял останки в жадную глотку. Знал, что Белан этого не любит, и потому еще больше лез из кожи вон. Тогда в наушниках среди треска и помех раздавался его голос: – Эй, месье Гормоль, видали? Прошлогодняя премия Ренодо, у них, идиотов, даже красные бандерольки сохранились!

В такие моменты Белан, несмотря на строжайший запрет, отключал радиосвязь, чтобы не слышать больше злобных инсинуаций Брюннера. Но сегодня утром отупение, в которое его неумолимо вгоняло сокрушительное буханье “Церстор-500”, завладевало его умом медленнее обычного. Жюли была здесь, с ним, пригрелась у него под каской. В перерыв он направился к будке сторожа и неохотно сжевал пачку соленых крекеров, запив их заваренным Ивоном крепким чаем. Процесс жевания шел под “Рюи Блаза”. Действие третье, явление второе. Закрыв глаза и прислонившись головой к стеклу, подрагивавшему от зычного голоса Ивона, Белан слушал, как железная каморка наполняется александрийскими речами лакея, влюбленного в королеву. И тут в его голове сверкнула мысль: надо вывезти Ивона Гримбера в “Глицинии”. Он с улыбкой вообразил, как сторож представляет все эти закрученные интриги и драмы былых времен перед потрясенными “глицинами и глицинками”. Ивон заслуживал настоящей театральной публики, пусть даже из утомленных жизнью старичков. Подождав, пока тот закончит свой монолог, Белан изложил ему свою идею:

– Я в субботу ездил читать в дом престарелых, в Ганьи. На этой неделе опять поеду. Люди там замечательные. Хотят, чтобы я читал каждую субботу. Я вот что подумал, просто в голову пришло: хорошо бы вы согласились съездить со мной и тоже немножко почитали.

Белан так и не смог перейти с Ивоном на “ты”. Разница в возрасте была тут ни при чем. Джузеппе был старше сторожа, но его он звал на “ты” без всякого труда. “Вы” означало не просто уважение: оно вбирало в себя всех персонажей, которых днями напролет изображал добряк. Сторож воспринял мысль вынести свой голос за пределы крохотной будки с большим энтузиазмом. Белан попытался было слегка остудить его пыл, выразив сомнения в способности публики легко и просто разобраться с правилом трех классицистических единств, но Ивон его успокоил:

Победы не важны, не важны преступленья,
Измены, и княжны, и властные боренья;
Сюжет забудем мы – но вечно рифмы пенье,
Пред нею все равны, зовет она к свершеньям!

Ивон уже знай громоздил программу драматических чтений, от Корнеля до Мольера, включая Жана Расина, но Белан все же напомнил, что это пока только прожекты и осталось согласовать его право на вход с sisters Делакот. Взглянув на часы, он вскочил с места. К 13.30 его вызывали в заводской медкабинет на обязательный ежегодный осмотр. Бледненькая медсестра велела ему раздеться до трусов. Взвесила его, измерила рост, проверила слух и зрение, померила давление, окунула маленькую пластинку в предварительно наполненную им баночку с мочой. Через пять минут его позвал доктор, загорелый как пряник. Осмотр был весьма поверхностным.

– Ага, все в порядке, месье… Гормоль, да, Белан Гормоль. Жалобы есть? Похоже, вы в хорошей форме, хотя вес у вас приближается к нижней границе нормы.

Да нет, не то чтобы все в порядке, хотел возразить Белан. Я по-прежнему жду возвращения отца, умершего двадцать восемь лет назад; мать считает, что я штатный сотрудник издательства; по вечерам я рассказываю, как прошел день, золотой рыбке; работа отвратительна мне настолько, что меня порой выворачивает наизнанку, а в довершение всего я увлекся девушкой, которой никогда не видел. В общем, конечно, никаких проблем, кроме той, что я во всех отношениях “приближаюсь к нижней границе нормы”, понимаете? Но Белан лишь коротко кивнул: все в порядке. Врач дал несколько советов относительно правильного питания и нацарапал внизу медицинской карты свой вердикт. Вердикт сводился к одному слову – коротенькому слову, позволяющему Белану и дальше вполне безнаказанно заниматься массовыми убийствами: “Годен”.

* * *

Вечером Белан отправился к Джузеппе. Иногда для того, чтобы излить душу, одной золотой рыбки мало. Добрых полчаса он рассказывал про флешку, про то, как залпом проглотил хранившиеся на ней семьдесят два файла. Он с восторгом говорил о Жюли, о том, как она описывает свои будни в маленьком ежедневнике, в окружении ее 14 717 кафельных плиток. Старик слушал очень внимательно, не упуская ни слова друга.

– Как мне ее найти? Я же ничего о ней не знаю, – пожаловался Белан.

Джузеппе ободряюще улыбнулся:

– Ты знаешь гораздо больше, чем тебе кажется, юный пораженец. Думаешь, мои ноги за один день отросли? – спросил он, ткнув пальцем в стеллажи, ломившиеся под тяжестью трудов Фрейсине. – Флешка у тебя с собой? Перегони мне эти тексты, я изучу поподробнее. Торговые центры с общественными туалетами, где есть уборщицы, не на каждом углу попадаются.

* * *

На прощание Джузеппе крепко пожал ему руку.

– Что-то мне кажется, и тебя наконец ждут поиски Грааля, – произнес старик, явно заинтригованный.


18

Каждый четверг вечером, когда в телевизоре возникал элегантный пиджак и прилизанная голова знаменитого ведущего новостей, Белан звонил матери. Почему именно по четвергам, а не в любой другой день? Он и сам не смог бы объяснить. Просто так сложилось. Со временем этот вечерний четверговый звонок превратился в ритуал, нарушить который он не мог. Он знал, что она ждет, уютно устроившись в кресле в гостиной, уставившись невидящим взглядом в телевизор, застыв в том неизменном оцепенении, в какое погрузил ее августовский день 1984 года, когда скончался муж. С тех пор прошло двадцать восемь лет, но Белан так и не научился произносить слово “умер” применительно к отцу. Спустя несколько дней после несчастного случая он, тогда еще мальчик, видел отца в последний раз. Память сохранила картину неподвижного тела на больничной кровати. Белан долго не мог оторвать взгляд от трубки, вставленной в отцовский рот; как завороженный, вглядывался в лицо, подрагивавшее при каждом движении адского механизма справа от кровати, который вдувал и выдувал воздух. Мужчина в белом халате отозвал дедушку в сторону, и в цепочке его еле слышных слов прозвучало “несовместимо с жизнью”. А еще два дня спустя мальчик увидел по телевизору, как люди в шлемах и оранжевых скафандрах машут толпе, стоя у ракеты, и сердце так и подпрыгнуло у него в груди. Опущенные щитки скрывали их лица, и у всех из шлема тянулась трубка, та самая трубка, какую он видел в больнице. Он был уверен: отец был среди них, среди этих людей, что неуклюже ковыляли к люку и исчезали в брюхе огромного корабля. Тридцатого августа 1984 года в 12 часов 41 минуту “Дискавери” с оглушительным грохотом оторвался от стартовой площадки и унес шесть человек в космос. И через час, когда пришла бабушка и сдавленным мукой голосом сказала ему, что отец ушел, он не нашел ничего лучшего, как ответить: “Я знаю”. Все эти годы живший в нем восьмилетний мальчик по-прежнему хранил абсурдную надежду, что отец перелетает от звезды к звезде и однажды вернется. Ничто не могло его разубедить, даже комья земли, со стуком падавшие на блестящую крышку гроба.

* * *

Мать всегда снимала трубку только после третьего звонка. Три звонка: за это время ей удавалось собраться, выйти из своего небытия.

– Привет, мам.

– А, это ты.

Он улыбнулся. Каждую неделю она отзывалась одной и той же фразой, за которой начиналась большая игра в вопросы и ответы. Как в Париже с погодой? Ему не помешала последняя забастовка на транспорте? Он отвечал уклончиво, с ужасом готовясь к моменту, когда придется лгать родной матери. Наконец страшившая его тема всплыла на поверхность. Деваться некуда.

– Все возишься с книгами?

Мать ничего не знала, совсем ничего. Ни про завод, ни про грязное ремесло палача, которым он занимался. Годами он обманывал ее, молчал о плохом и выдумывал хорошее, выстраивал себе фальшивую жизнь – только ради нее. Жизнь Белана, евшего и пившего отнюдь не безвкусные хлопья и жиденький чай, Белана, который целый день занимался отнюдь не тем, что превращал тонны книг в бумажную кашу. В жизни этого Белана Гормоля существовала отнюдь не только золотая рыбка. Белан, которого он описывал каждый четверг по вечерам, был замом главного редактора в издательстве и брал от жизни все. От звонка к звонку ложь разрасталась, жирела, и всякий раз у него сводило живот от страха, что, несмотря на разделявшие их четыре сотни километров, мать в конце концов почувствует в его уклончивых ответах обман. Белан ездил в родную деревню лишь пару раз в году. Ненадолго, и то на целый день сбегал. Сбегал от вопросов матери, сбегал от скверных воспоминаний и от всех этих людей, что по-прежнему звали его Горланом Бемолем и требовали, чтобы он их узнал, – а он потратил годы, чтобы их забыть; сбегал от могилы, в которую никогда не верил.

* * *

И в тот вечер, прекратив морочить матери голову и положив трубку на рычаг, Белан снова не смог сдержать подступавший к горлу позыв желчной рвоты.


19

Серый бетон исчез под слоем грязи, заливавшей пол завода. Они с Брюннером, стоя по щиколотку в вонючей жиже и вооружившись лопатами, швыряют и швыряют сгустки каши в резервуар “Церстор-500”. Она жадно, с жуткими влажными причмокиваниями, лакомится этим пюре. Каждые десять секунд ее задница сносит новую книжку, и та сразу взмывает к потолку, рассекая воздух крыльями страниц. Сотни книг грозным роем кружат в ангаре, с оглушительным гамом порхают над головами людей. Время от времени какой-нибудь том отделяется от общей тучи, пикирует к земле и со свистом взвивается обратно, едва не задев волосы. Толстенная книга бьет Брюннера прямо в висок. Верзила во весь рост растягивается во рву, полном грязи. Бедняга отчаянно барахтается, но с каждым движением увязает все сильнее. Под ударами бумажных эскадрилий стекла в кабинете Ковальски разлетаются вдребезги. Толстяк, запертый в своей башне, ничего не может сделать. Несмотря на окружающий грохот, до Белана доносятся жуткие звуки – книги врезаются в дряблые телеса шефа. С минуту его крик разносится по заводу, а потом окончательно стихает. Белан хлопает глазами. Какой-то словарь на полной скорости влетает ему в правое колено, подкосив опорную ногу. Второй снаряд переламывает пополам ручку лопаты. Он падает на землю головой вперед, вопя от боли. Грязь лезет в широко открытый рот, забивает легкие. Он задыхается. Его рука судорожно нащупывает, за что бы уцепиться, и тут пальцы хватаются за возникший из пустоты трос.

* * *

Ночник свалился со столика на пол, увлекая за собой аквариум Руже де Лиля, и тот разбился на тысячу кусков. Рыбка всеми своими плавниками трепыхалась на ковре, среди осколков стекла. При каждом скачке ее тельце испускало оранжевые сполохи. Белан взял банку из-под хлопьев, стоявшую у раковины, налил воды и бросил туда умирающего Руже. Содрогнувшись последний раз, золотая рыбка как ни в чем не бывало вновь вошла в свой крейсерский ритм и под исполненным облегчения взглядом хозяина совершила первый круг по банке. Белан поморщился. Ночной кошмар ушел, но оставил по себе жуткую, раздиравшую лоб головную боль. Утром он позавтракал двумя шипучими таблетками.

* * *

10.10. Его ждал второй сеанс чтения в “Глициниях”. То же такси, тот же маршрут. А по приезде – самый теплый прием. Завидев его, целая стайка щебечущих бабушек высыпала на крыльцо и запорхала вокруг его персоны, кудахча во все свои вставные челюсти. Даже головная боль почти отступила. Он направо и налево пожимал руки, розовые, хрупкие, как реймсское печенье, ладошки. Его трепали по щеке, ему улыбались, его пожирали глазами. Он был чтец, тот, кто несет благое слово. Он удостоился чести побыть месье Гирмалем, Гормоном, Курмолем, Гурмелем, его называли Булоном, Баллоном, Берлином и просто Белом. Похоже, за неделю Моника перезаразила всю компанию. Он расцеловался с сестрами Делакот, которые чуть не попадали в обморок от счастья. Пахло одеколоном, лаком для волос и марсельским мылом. Менее бойкие укрылись в большой гостиной и, не обращая внимания на окружающую суету, тихо замкнулись в своем тлении. Готовились к уходу, ждали отплытия, а оно все запаздывало. Моника тащила Белана вперед, Жозетта его подталкивала, и, протиснувшись между двумя рядами живых мертвецов, он с облегчением оказался в столовой, превращенной по такому случаю в концертный зал. Два стола с водруженным на них креслом заменяли подмостки. Если так дальше пойдет, подумал Белан, через месяц у меня тут будет свой кабинет, а через два – памятник в глубине парка. Кругом толкались, ворчали, ссорились за лучшие места. Вмешалась Моника и, выступив в роли билетерши, навела относительный порядок: распорядилась местами, расставив приоритеты в зависимости от меры глухоты и разного рода увечий своих зрителей. Их еще больше, чем в прошлый раз, отметил Белан. Наверняка Джон и Джина сыграли тут не последнюю роль. Он взгромоздился на свой трон, ему не терпелось приняться за дело. Моника легким кивком дала ему понять, что можно начинать. Жозетта пристальным взглядом подтвердила: можно.

4. doc

Когда работаешь в общественном туалете, любом общественном туалете, тебе не положено вести дневник и стучать по клавиатуре ноутбука. Ты должен быть готов с утра до вечера чистить, надраивать до блеска хромированные детали, тереть, скоблить, мыть, вовремя вешать новый рулон туалетной бумаги, и все, ничего больше. От уборщицы ждут уборки, а не писанины. Людям понятно, если я решаю сканворды, кроссворды, головоломки, играю в пропущенные слова, вообще вписываю слова во всяческие клеточки. Те же люди допускают, что в свободное время я могу читать комиксы, женские журналы и телепрограммы. Но что я своими искореженными хлоркой пальцами колочу по клавишам компьютера, записываю свои мысли – это выше их понимания. Хуже того, это подозрительно. Какое-то недоразумение, ошибка кастинга. В моем подземном мире даже несчастный десятидюймовый нетбук рядом с блюдцем для чаевых в итоге портит пейзаж. О! первое время я пыталась пользоваться ноутбуком, но по их взглядам, порой возмущенным, быстро поняла, что так не годится, что эта ненормальная ситуация рождает недоумение, смущение, даже отторжение. Пришлось признать очевидное: люди обычно ждут от вас только одного – чтобы вы отвечали желательному для них образу. Того образа, какой предлагала им я, они совершенно не хотели. Он означал взгляд на мир свысока, взгляд, которому здесь не место. Так что если я и усвоила какой урок за почти 28 лет, проведенных на Земле, то он таков: по одежке протягивай ножки, а то ноги протянешь. С тех пор я создаю иллюзию и втираю очки. Компьютер убираю с глаз долой, он аккуратно спрятан в чехол и стоит под стулом. Монеты куда охотнее кладут женщине, которая, посасывая колпачок ручки, старательно выискивает семь различий на картинках в последнем модном журнале, чем той же женщине, погруженной в созерцание дисплея своего PC последней модели. Разумнее вписаться в форму, натянуть личину, за которую мне платят, и не отклоняться от роли. Так легче для всех, и для меняпервой. К тому же людей это успокаивает. А, как любит говорить моя тетя, спокойный клиент всегда щедрее клиента раздраженного. Это тетофоризм № 11. У меня целая тетрадь таких тетофоризмов. Я их коллекционирую еще со средней школы, а самые ценные записала в блокнот на спиральке и всегда держу под рукой. Я их все наизусть могу повторить. Тетофоризм № 8: улыбка ничего не стоит, а продается задорого. № 14: мало побегаешь – много не наваришь. И № 5, самый короткий и самый мой любимый: нужду справлять – не дурака валять. Со временем я научилась писать незаметно. Черкаю в маленьких блокнотиках на шатком складном столике, который служит мне письменным столом, мараю их странички среди изобилия мелованной бумаги в магазинах, раскинувшихся передо мной. Шажок за шажком двигаюсь вперед. Не проходит ни дня, чтобы я не писала. Не писать – это словно и не прожить этот день, слиться с навязанной мне ролью прислуги при моче, блевоте и какашках, сортирной барышни, весь смысл жизни которой в том убогом занятии, за которое ей платят.

Белан поднял голову. Слушатели, казалось, были в восторге. В зале стояла тишина, причем совсем не гнетущая. Пища усваивалась легко. На их лицах, изрезанных годами, читалось некое подобие блаженства. Белан был рад, что поделился с ними гладким белым мирком Жюли.

* * *

– А где это все происходит? – раздался дребезжащий голос.

Целый лес рук поднялся к потолку. Моника не успела направить поток в нужное русло, и ответы полились со всех сторон:

– В бассейне, – предположила одна пансионерка.

– В водолечебнице, – заявила другая.

– В общественном туалете, – промямлил лысый старичок в первом ряду.

– О чем ты говоришь, Морис, это ничего не значит. Все и так поняли, что в туалете, но общественные туалеты есть везде. Нам интересно, где находится этот.

– В театре! – возбудился Андре. – Эта старушка убирает туалет в театре.

– Почему же старушка, Деде?

– Морисетта права. С чего ты взял, что это старушка, Андре, скажи, пожалуйста? – рявкнула та же фурия, что в прошлый раз; видимо, ей всегда доставляло удовольствие изливать свою желчь на голову славного Деде.

– Она не старушка, – решительно возразил принаряженный дедок. – Там же сказано: ей двадцать восемь лет. И потом, у нее компьютер. Она пишет.

– Невесть кто писать берется, а вы хотите, чтобы мир не перевернулся, – пробурчал какой-то брюзга из глубины зала.

– Месье Мартине, если вы причастны к современной словесности, это не значит, что у вас монополия на литературу, – резко отчитала его училка на пенсии.

Моника с присущей ей решительностью оборвала споры:

– Довольно, хватит. Пусть месье Бормон продолжает. Пожалуйста, месье.

* * *

Белан сглотнул подступавший к горлу хохот и перешел к следующему тексту.

52. doc

Четверг – особенный день. День моей тети. День пончиков. Пончики – это ее наркотик. Каждый четверг ей нужна доза. Восемь пончиков, купленных в ближайшей булочной. Восемь пончиков, и никак иначе. Ни разу не видела, чтобы она заявилась с эклером, тарталеткой или наполеоном. Нет, всегдаэти восемь толстеньких, обсыпанных сахаром шариков из теста. Почему восемь, а не семь и не девять – загадка. Вы мне скажете, что ничего диковинного тут нет; согласна. Но вот что в самом деле странно: смаковать свои лакомства тетя идет не домой к телевизору, чинным порядком, и не в ближайшее кафе, таскать их прямо из пакетика и макать в горячий шоколад или кленовый сироп. Нет, она бежит прямиком сюда, нежно прижимая к груди свое хрупкое сокровище.

– Понимаешь, – объяснила она мне однажды, – у них здесь другой вкус. Я пыталась, и даже не раз. Где только их не ела, в самых что ни на есть прекрасных местах, в шикарных чайных салонах, где даже крошки на полу превращаются в золото, но только здесь они отдают весь свой аромат и сладость. Настоящие глоточки рая. Как будто сами стены делают их лучше, знаешь. Тут мои пончики становятся необыкновенными, а в других местах они просто хорошие.

Не скрою, однажды я из любопытства решила повторить ее опыт. Не с пончиками, нет, не люблю пончики, а с вафлей. Я иногда люблю похрустеть вафлей, если выдается минутка. В блинной на первом этаже они отменные. Я всегда беру без топинга, съедаю, приплясывая, прямо у стойки и бегу обратно на пост. Однажды я унесла горячую, рассыпчатую вафлю с собой и закрылась с ней в кабинке. Просто попробовать. И надо признаться, тетушка моя не так уж неправа. В моей вафле было что-то особенное, какое-то отличие, как будто среди всех этих плиток она очистилась от всех примесей. Не помню, чтобы я хоть раз пробовала такую вкусную вафлю. Когда речь заходит о пончиках, тетю мою не остановить.

– Ничего общего с нахальными пирожными, что выставляют напоказ свой крем, со всеми этими вычурными бисквитами, покрытыми миндальной пастой, распластанными под тяжестью своих выкрутасов, – горячится она. – Пончик в кондитерском деле все равно что минимализм в живописи! – накидывается она на вас. – Очищенный от всяких шарлатанских эффектов, он являет себя в первозданной наготе, без всяких украшений, кроме нескольких белых кристалликов, предстает тем, что он есть, маленькой сластью, не притязающей ни на что, разве только на то, чтобы ее попросту съели.

Ах, ее надо слышать, настоящий поэт, когда заведется.

– Ты мне оставила четвертую кабинку, моя большая девочка? – спрашивает она между приветственными поцелуями.

– Конечно, тетя, ты же знаешь, я тебе всегда оставляю четвертую.

По четвергам я всегда отмываю снизу доверху тетину четвертую кабинку и запираю до ее прихода. Это ее привилегия. У нее здесь своя кабинка, как у других – свой столик у Фуке или свой номер люкс в “Хилтоне”. Оставив у меня пиджак, сумочку и шляпу, она семенит туда с пакетом пончиков в руках, с пухлой подушечкой под мышкой и с блеском гурманства в глазах. Минут двадцать, удобно устроившись на мягкой подушке, положенной на крышку унитаза, она глотает один за другим своих любимчиков, языком давит тесто о нёбо, высвобождая у самых вкусовых сосочков ванильные пары, скрытые в недрах пончиков.

– Если б ты только знала, моя Жюли, – восклицает она, выходя из кабинки. – Боже, до чего же вкусно!

Самый настоящий наркоман после восьми уколов подряд.

Часы над дверью столовой показывали уже 11.25. Скоро придет такси. Слушатели, казалось, не спешили возвращаться к повседневным делам. Зал гудел от разговоров. Дамы вспоминали свои рецепты теста для пончиков, делились маленькими секретами. Сколько брать яиц, сколько масла, какого размера кулинарный шприц. Часть аудитории обсуждала вопрос, разумно ли есть пончики, уместившись задом на унитаз. Некоторые считали эту идею совершенно нелепой, но нашлись и такие, кто, наоборот, не исключал возможности унести обеденный десерт к себе в комнату и провести сеанс дегустации на толчке. Белан с сожалением оторвался от мягкого кресла. С каждым разом он чувствовал себя все лучше в окружении “глицинок”. Моника и Жозетта подали ему руки и помогли спуститься на пол. Воспользовавшись моментом, он рассказал им про Ивона. Сестры сказали, что счастливы будут принять у себя еще одного чтеца, и согласились – при условии, что сеанс продлится лишние полчаса. Белан не видел в этом ничего страшного. Он поцеловал их, вдохнув на прощание последнее облачко одеколона, и направился к такси, которое уже показалось в конце аллеи.


20

За время его отсутствия Руже де Лиль Пятый скончался. Когда Белан вернулся из “Глициний”, маленькое тельце неподвижно лежало рядом с банкой. Видимо, временный аквариум показался рыбке слишком тесным для ее плавников, и она решила совершить большой прыжок в неизвестность, посмотреть, не лучше ли мир снаружи. Ее последняя мечта о свободе разбилась о холодную сталь раковины, с грустью подумал Белан. Он осторожно, двумя пальцами взял крохотного покойника за хвост и положил в полиэтиленовый пакет. После обеда он вышел из дому и направился в сторону Павийон-су-Буа. Этот маршрут Белан знал наизусть, он шел по нему уже пятый раз. Минут через двадцать он остановился на мосту, перекинутом через Уркский канал, достал застывшее тельце Руже де Лиля и отправил в спокойные воды.

– Мир твоим косточкам, старина.

Он ни разу не смог выбросить умершую рыбку в мусорное ведро, как какие-нибудь очистки. В его глазах они были чем-то большим, чем просто декоративные рыбки. Каждая уносила в своих слуховых отверстиях его сокровенные признания. За неимением широкой реки Уркский канал был самой достойной гробницей, какую он мог найти для их останков. Кинув последний взгляд на оранжевую точку, опускавшуюся в темную глубину, Белан быстрым шагом двинулся обратно. Спустя четверть часа колокольчик над дверью зоомагазина, весело звякнув, известил, что он переступил порог. Его появление было встречено трескотней попугайчиков, повизгиванием щенков, мяуканьем котят, тявканьем кроликов, писком цыплят. Рыбы хранили молчание и только выпустили короткую цепочку пузырьков.

* * *

– Что угодно месье?

Продавщица была под стать своему жесткому голосу – бледная и холодная.

– Мне бы нужна золотая рыбка, – пробормотал Белан.

Да, именно нужна. Он питал настоящее пристрастие к золотым рыбкам. Он уже не мог обходиться без молчаливого цветного пятна, украшавшего его ночной столик. Белан переживал эту ситуацию не раз и знал, что жить одному и жить одному с золотой рыбкой – огромная разница.

– Какой породы? – спросила анемичка, открывая толстый каталог аквариумистики. – В продаже имеются экземпляры львиноголовки, кометы с длинным раздвоенным хвостом, оранды с шишкой на голове, бархатного шара, вуалехвоста, шубункина, ранчу, а также черного телескопа оригинального насыщенного окраса. В настоящий момент очень популярен звездочет с раздвоенным хвостом и глазами-телескопами в верхней части головы. Очень стильно.

Белану хотелось спросить, нет ли у них самой обычной породы, просто золотой рыбки, с одним хвостом, ведь для того, чтобы плавать по кругу, его вполне достаточно, с маленькими глазками по обеим сторонам головы, там, где им положено быть. Но вместо этого он вытащил из кармана потертое фото Руже де Лиля Первого, основателя династии, того, с которого все пошло, и ткнул его под нос продавщице:

– Мне бы хотелось такую, как здесь, – постучал он пальцем по выцветшей картинке.

Продавщица смерила снимок оценивающим взглядом и проводила его к большому аквариуму в глубине магазина, где трепыхалось с полсотни потенциальных Руже де Лилей.

– Выбирайте. Как выберете, позовите, я буду рядом, – произнесла она, вручая ему сачок.

Он ей был неинтересен со своим банальным карасем. Белан, с фотографией в руках, всматривался в колыхавшийся перед ним оранжевый косяк, отыскивая точного клона. Вскоре он его приметил. Тот же цвет, чуть светлее по бокам, те же плавники, тот же приветливый взгляд. После трех бесплодных попыток он наконец его поймал. И спросил у продавщицы новый аквариум.

– Круглый или квадратный?

Тяжкая дилемма – выбирать между смертельно надоевшим путем по кругу или прогулкой по ломаной линии, где все время утыкаешься в стенку. В итоге он остановился на привычном стеклянном шаре. Даже для самой заурядной рыбки нет худшей пытки, чем днем и ночью вонзаться в прямые углы. Вернувшись к себе, Белан поскорей насыпал на дно аквариума белого песка, положил на него маленькую амфору и воткнул искусственные водоросли, оставшиеся от предыдущего жильца. И вот уже новый Руже де Лиль весело бултыхался посреди этого сказочного убранства. От крошечной рыбки, как две капли воды похожей на своих братьев, исходило ощущение бессмертия, и это нравилось Белану. На какой-то миг ему показалось, что он прочел во взгляде Руже Шестого благодарность всех его пятерых предшественников.


21

В то утро старичок-в-тапочках-и-пижаме-под-плащом бродил как неприкаянный возле своего дома № 154. Без Балтуса. Накануне вечером у пса отнялись задние ноги. Теперь его наблюдали в ветеринарной клинике.

– Пока он снова не начнет ходить, – уточнил старичок. – Ведь он будет ходить, мой Балтус, правда? Они мне его вылечат? – умоляюще спрашивал он со слезами в голосе, вцепившись в руку Белана.

Белан пообещал, что да, конечно, почему бы, собственно, его задним лапам не научиться ходить снова, хотя в глубине души был уверен, что псина наверняка пришла к концу жизненного пути и совсем скоро встретится с Руже де Лилем Пятым в великом зверином раю. Известно ведь, старые собаки обычно начинают умирать сзади. Белан послал старичку последнее прощание, больше похожее на соболезнование, и отправился на вокзал. На свое откидное сиденье он уселся с неподдельным удовольствием. Тексты Жюли жгли ему пальцы.

17. doc

Суббота – всегда самый тяжелый день недели, равно как и среда, но если эта самая суббота еще и совпадает с последним днем распродаж, то это черный день по всем статьям, из тех, когда даже сто тысяч квадратных метров торгового центра еле вмещают толпу. С той минуты, как открылись входные двери, передышки не было ни на минуту. Клиенты пачками валили в мою пещеру, оставляя потоки мочи, экскрементов, крови и даже рвоты. Иногда мне кажется, что я вижу в них одни сфинктеры, желудки, кишки и мочевые пузыри на ножках, а не людей целиком. Особенно не люблю такие людные дни, когда торговый центр похож на муравейник. Меня это остервенение вгоняет в тоску, пусть даже оно обычно сулит отменные чаевые. Все время надо скакать туда-сюда, если не хочешь, чтобы тебя накрыло с головой. Ставить в кабинки новые рулоны бумаги, мыть крышки унитазов при каждом удобном случае, бросать таблетки хлорки в писсуары, да и у блюдечка своего показываться как можно чаще. Спасибо, до свидания. Спасибо, хорошего дня. Здравствуйте, спасибо, до свидания. Потому что многие не оставляют ничего, если некому засвидетельствовать их щедрость. Тетофоризм № 4: нищий отошел – плошка пуста. По-моему, сегодня здесь побывало все человечество. Так я себе говорю, когда запираю решетку, вконец разбитая, с больной спиной, с носом, забитым аммиаком и хлоркой.

Мне гораздо больше нравятся не эти громадные безумные дни, а скромные утра рабочей недели, когда клиенты заходят скупо, по одному. В такие минуты я иногда отвлекаюсь от своих записей или журналов и прислушиваюсь к ним. Затаив дыхание и закрыв глаза, я отключаюсь от незатихающего гула торгового центра и сосредоточиваюсь на шумах, исходящих из туалета. Со временем мой слух обострился, и я могу совершенно точно расслышать любой самый тихий шорох, доносящийся сквозь закрытые двери. Тетя со свойственным ей хлорированным всезнанием разбила эти шумы на три категории. Первые – те, что она зовет красивым именем “звуки благородные”. Тихий звон расстегнутого пояса, короткая песенка спущенной молнии, сухой щелчок кнопки, не говоря уже про шуршание тканей, шелка, нейлона, хлопка и всяческих других: они поют, когда соприкасаются с кожей, когда мнутся, трутся, шелестят и трепещут. За ними идут звуки-прикрытия. Смущенное покашливание, наигранно веселое посвистывание, нажатие на слив – все те шумы, что призваны заглушить третью звуковую категорию, звуки деятельные: метеоризм, журчание, хлюпанье, пение эмали, шлепок падения в воду, бряканье барабана с бумагой, звук вскрытой прокладки. Наконец, со своей стороны, я бы добавила еще одну категорию – более редкую, но такую интересную! – звуки удовольствия, все эти попискивания и счастливые вздохи, которые иногда всплывают к потолку, когда отверзаются запоры и долго сдерживаемая освободительная струя наконец льется каскадом по фаянсу или переполненный желудок облегчается шумным потоком. Порой я их люблю, людей, которых заносит сюда; они так уязвимы в своем желании опорожнить мочевой пузырь или кишечник. И я знаю, что на то короткое время, когда они исчезают за дверью кабинки, все они, независимо от ранга и положения в обществе, возвращаются во тьму времен, превращаются в млекопитающих, справляющих нужду, пристроив зад на унитаз. Их спущенные брюки скручены вокруг щиколоток, их лбы сочатся потом, когда они, кряхтя, тужатся открыть сфинктер – наедине с самими собой, вдали от мира наверху. Что интересно, люди оставляют мне не только содержимое своего желудка или мочевого пузыря. Некоторые изливаются передо мной, вываливают все свои несчастья. Я их слушаю, людей. Я даю им возможность выплеснуть всю злобу на мир, просушить свою маленькую жизнь, выболтать мне все свои проблемы. Здесь поверяют тайны, здесь хнычут, плачут, ревнуют, рассказывают о себе. Тетофоризм № 12: туалет – это исповедальня без кюре. К счастью, бывают и другие: они болтают о пустяках просто ради удовольствия перекинуться несколькими любезными словами, для них я не просто пара ушей, в которые можно сбросить свое раздражение. На выходе я положила книгу отзывов, как в некоторых шикарных ресторанах, книгу, где люди могут на досуге оставить мне, помимо монетки, словесные следы своего визита. И каждый вечер, запирая двери, я проверяю свои силки, пробегаю глазами слова любви, слова ненависти, слова радости и горя, из которых узнаю о человеческой природе больше, чем из любой энциклопедии.


“Как чисто, браво! Изабель”.

“Лучше, чем в обычных общественных туалетах, чистый уголок, очень хорошо содержится. Продолжайте в том же духе. Рене”.

“Учиться надо было, дурында! Х”.

“Бумага у вас, на мой вкус, жестковата, а в остальном идеально. Марсель”.

“Однажды оказавшись здесь, обязательно вернешься, хотя бы из-за безупречной чистоты. Ксавье, Мартина и их дети, Тома и Квентин”.

“Палежи мне жопу, шлюха”.

“Короли и философы испражняются, и дамы тоже. Монтень”.

“Было бы неплохо предлагать посетителям журналы при входе в кабинки. Кроме того, несколько снижает впечатление скудный ассортимент мыла. Думаю, многих привлекла бы возможность самим выбрать аромат. С точки зрения чистоты замечаний нет. (Разве что несколько пятнышек в стыках. Попробуйте белым уксусом.) Мадлен де Борней”.

“Я дрочил на тебя в твоем сраном сортире, сучка”.

В вагоне раздались смешки, в них вплелись несколько оскорбленных возгласов. Белан поднял голову. Большинство слушателей взглядом просили его продолжать. Он слабо улыбнулся и перешел к следующей записи Жюли.

23. doc

Не поручусь, но, по-моему, она еще удлинилась. О, ненамного, всего на несколько сантиметров, но если так дальше пойдет, к концу десятилетия она вполне может доползти до больших зеркал на женской половине. Тетя рассказывала, что трещина появилась лет тридцать назад, когда снесли центральную лестницу и поставили новые эскалаторы. Она родилась под первые мощные удары отбойных молотков, в северном углу, под сливом, а дальше стала располагаться поудобнее. Тогда она была совсем маленькая, чуть толще волоса и не длиннее травинки. Но постепенно окрепла, стала прокладывать себе путь по необъятным белым просторам, чертить тонкую темную линию на каждой плитке, что вставала на ее пути. С тех пор она никогда не останавливала бег, несмотря ни на что, ни на дюйм не отклонялась от своей траектории, какие бы препятствия ей ни встречались. Она родилась при Миттеране, отпраздновала свой первый метр, когда русские еще не вышли из Афганистана, добралась до второго, когда Иоанна Павла II предавали земле. Теперь она растянулась на три долгих метра, даже больше. Она – как морщина на лице, знак уходящего времени. Очень она мне нравится, эта трещинка, идет своим путем, и будь что будет; чертит свою судьбу, не обращая ни малейшего внимания на все встряски планеты.

Когда поезд остановился на станции и люди вышли из вагона, сторонний наблюдатель легко мог бы заметить, насколько слушатели Белана отличались от прочих пассажиров. Вместо ненавистной маски бесстрастия на их лицах лучилось умиротворение сытого младенца.


22

Белан постучал в дверь Джузеппе в семь часов вечера. Старик во второй половине дня звонил ему на работу, величайшая редкость. Набрал номер Ковальски и попросил позвать Белана. Голос Феликса, раздавшийся в наушниках радиосвязи, звучал сварливее обычного. Он не любил, когда персонал отрывали от работы.

– Гормоль, к телефону.

Белан схватил протянутую толстяком трубку, недоумевая, кому он тут мог понадобиться.

– Можешь заскочить после работы?

– Да, а зачем?

В ответ Джузеппе бросил в микрофон короткое “увидишь” и нажал на отбой. Даже вечером он изо всех сил тянул время, пока Белан не покончил с аперитивом. Хотя тот ясно видел, что старик сгорает от нетерпения. Он нервно елозил колесами взад-вперед, неловко таскал горстки фисташек и арахиса, вертелся на сиденье. В конце концов Белан, не в силах больше ждать, задал вопрос, который жег ему губы с момента прихода:

– Ты меня позвал только ради бокала муската, Джузеппе?

– Знаешь, малыш, пока тебя не было, я без дела не сидел.

Глаза его хитро поблескивали. Он развернулся и попросил Белана направить свои стопы вслед за колесами инвалидного кресла в спальню, которая служила ему кабинетом. В спальне царил веселый кавардак. Хлипкий секретер тонул в кипах бумаги. Компьютер и принтер составлены на пол, чтобы освободить место. Цунами не обошло стороной и медицинскую кровать, она тоже была усеяна листками. На высоте кресла висела пришпиленная кнопками большая карта Парижа и парижского региона, занимавшая большой кусок стены. На ней виднелись карандашные пометки и несколько грубых кружков, нарисованных красным фломастером. Другие такие же кружочки были зачеркнуты. Несколько названий городов подчеркнуты, другие замазаны. По всей столице и пригородам расцвели стикеры, покрытые неудобочитаемыми мушиными каракулями, понятными одному Джузеппе. Вся карта была превращена в кучу помарок, подчисток и коллажей. Спальня походила на генеральный штаб перед сражением.

– Что у тебя тут за дурдом, Джузеппе?

– А, это! Ну, дело само собой не делается. Целых два дня убил, составляя список, и еще столько же, отсеивая лишнее и уточняя данные. Нелегко это было, но я, пожалуй, собой доволен. Сегодня утром закончил.

– Что закончил-то, Джузеппе?

– Что-что, твою Жюли. Ты хочешь ее найти или ты не хочешь ее найти? Знаешь, я трижды все перечитал, чтобы ни единой приметы не пропустить. Примет-то маловато. Скупится девица на подробности. Семьдесят два текста, и ни разу не назвала ни своей фамилии, ни даже города, где работает. Прямо-таки авторский подвиг. Но Джузеппе так просто не отступится! Я исходил вот из чего, – продолжал он, протягивая Белану листок. – Мы знаем, что ее зовут Жюли, что она работает уборщицей в туалете, что ей 28 лет и что раз в год, в день весеннего равноденствия, она пересчитывает плитки и их 14 717. Но я особое внимание обратил на приметы 4, 9 и 11, они самые важные: ее туалет в торговом центре; площадь этого центра сто тысяч квадратных метров; а построен он как минимум тридцать лет назад, судя по трещине.

* * *

Белан оторопело смотрел на короткий список, который держал в руках. Номера 4, 9 и 11 были подчеркнуты зеленым. Джузеппе изложил ему свой метод, итогом которого и стала прикнопленная к стене разноцветная лапша. Полазив по интернету, он составил полный перечень крупных торговых центров Парижа и Иль-де-Франс; получился список из восемнадцати центров, в основном в ближних пригородах. Затем он просеял все эти центры по дате строительства, отсекая самые новые. Так из выборки исчезли “Милленер” в Обервилье, “Валь-д’Эроп” в Марн-ля-Валле и “Карре-Сенар” в Льесене: все три пали жертвой своей молодости. В результате второго просеивания, по размеру торговой площади, список сократился до восьми финалистов. Джузеппе с гордостью зачитал ему названия счастливых избранников, со всей родословной, показывая их на карте линейкой:

– “О’Паринор” в Оне, построен в 1974-м, 90 тысяч квадратных метров. Знаю, это меньше ста, но уж так и быть, я его включил. “Рони-2”, 1973 год, 106 тысяч квадратных метров. “Кретей-Солей”, 1974-й, 124 тысячи метров. “Бель-Эпин” в Тье, 1971-й, 140 тысяч метров, великоват немножко, да ладно. “Эври-2”, 1975-й, 100 тысяч квадратных метров, тютелька в тютельку. “Велизи-2”, построен в 1972-м, 98 тысяч квадратных метров. “Парли-2”, в Шене, 1969-й, 90 тысяч метров. Немножко не дотягивает, как в Оне, но ничего. И последний, “Катр-Тан” на Дефанс, 1981-й, 110 тысяч метров. Естественно, во всех есть туалеты, но проверить, есть ли там уборщица, невозможно. Нигде такой информации нет, прямо табу какое-то.

На Белана продуктивная работа старого друга произвела большое впечатление. Он всмотрелся в красные кружки, которые, если их соединить, образовывали восхитительно ровный эллипс, начинающийся на северо-востоке, в Оне, и тянущийся до Нантерра на западе, огибая столицу с юга. Только Эври оставался не охваченным этой воображаемой линией и одиноко висел в самом низу карты. Белан предположил было, что Жюли вполне может работать где-то в провинции, но тут Джузеппе возмутился:

– Ты свою флешку нашел не в экспрессе “Париж – Бордо” или “Париж – Лион”, а в скоростном метро, так что, по-моему, весьма высока вероятность, что твоя Жюли моет сортиры где-то у нас под боком! И на твоем месте я бы начинал с “О’Паринор” и “Рони-2”, эти ближе всего.

* * *

Остаток вечера они провели за телевизором и итальянскими закусками, которые сварганил Джузеппе. Прощаясь с другом, Белан обещал держать его в курсе своих поисков. Домой он вернулся с аккуратно сложенным драгоценным листком в кармане куртки. И пока Руже Шестой заглатывал крошки корма, плавающие на поверхности аквариума, Белан перечислил ему восемь названий, восемь этапов крестного пути, вобравшего в себя все его надежды.


23

Все начало недели Белан бегал по торговым центрам. Как только кончался рабочий день, он бросал “Церстор”, выскакивал из спецовки и мчался прочь с завода, даже не приняв душ, чтобы успеть на ближайший поезд, автобус или метро в нужном направлении. В понедельник – “О’Паринор” в Оне, во вторник – “Рони-2”, в среду – “Кретей-Солей”, а накануне вечером – Дефанс. Миражи рассеивались один за другим. Джузеппе, сгорая от любопытства и нетерпения, каждый вечер справлялся о результатах:

– Ну как?

– Никак.

И Белану каждый раз приходилось усталым голосом объяснять, что да, туалеты, конечно, есть, и перед ними кто-нибудь сидит, но этот кто-то даже близко не похож на 28-летнюю женщину. В Оне он налетел на унылую старушку, в Рони – на тощего усатого молодца, в Дефанс – на хохотушку-африканку в пестром бубу, а в четвертом наградой ему оказалась девица с бритым черепом, вся утыканная пирсингом. Джузеппе, казалось, расстраивался еще больше, чем он сам.

– Но это невозможно, – бормотал он себе под нос, – она должна быть там, негде ей больше быть.

Белан отвечал, что утро вечера мудренее, вешал трубку и падал в постель.

* * *

В то утро старичок-в-тапочках-и-пижаме-под-плащом радостно приветствовал Белана. Балтус вернулся. Его Балтус, изо всех сил пытавшийся оросить подножие любимого платана.

– Вы были правы, – в восторге вскричал дед, хлопнув Белана по плечу, когда он поравнялся с ними, – они его починили! Моего Балтуса! Смотрите, он совсем здоров.

Белан кивнул, окинув недоверчивым взглядом псину, чей несколько обвислый зад еще не вполне поспевал за передними ногами. Смерть, она такая, подумал он. Иногда выпустит одну стрелу и займется чем-то на стороне. Он не сомневался, что мерзавка в ближайшие дни вернется и завершит свое черное дело. А пока решил, что это событие – доброе предзнаменование на сегодняшний день. Чтение текстов Жюли в вагоне, как всегда, укрепило его веру.

45. doc

Гордиться, конечно, нечем, но да, я это сделала, вставила своему десятичасовому толстяку. И здорово вставила, между прочим. Пришлось для такого дела задействовать подружку Жози, она сразу согласилась участвовать в заговоре. О, от Жози многого не требовалось, всего лишь уделить мне минут пятнадцать. Думаю, ради того, чтобы свергнуть этого хама с пьедестала, она бы охотно пожертвовалацелым выходным днем, любимая моя парикмахерша. Идею мне подсказал тетофоризм № 3: в туалете прав тот, у кого туалетная бумага. Технически поставить ловушку было несложно. Просто нужно было открыть держатель с бумагой, снять рулон, прилепить скотчем один листок и закрыть крышку, аккуратно высунув листок в положенную щель, как сигнал: все спокойно, рулон на месте. Классическая школьная забава. В плане практическом – и вот тут требовалось участие Жози – мне надо было быть уверенной, что ловушка захлопнется именно на десятичасовом толстяке, а не на невинной случайной жертве. Для этого я попросила Жози занять любимую кабинку месье и ждать там с мобильником в руках, а я ей отправлю эсэмэску, предупрежу, когда явится этот мерзавец. Ровно в десять его тяжелые шаги раздались на лестнице. Светло-бежевая тройка, каштановая рубашка, зеленый галстук. Я звякнула Жозиане, она вышла, потупив взор и не забыв для пущего реализма спустить за собой воду. По-моему, мистер Жирдяй даже не заметил, что из мужского туалета вышла женщина; слишком уж спешил одарить меня своим мерзким утренним уловом. Жози осталась со мной, посмотреть, как провернется наша операция. Так и быть, избавлю вас от подробностей, но, судя по раздававшимся из восьмой кабинки звукам, облегчился он щедро как никогда. Последовавшая за этим тишина внушала не меньший энтузиазм. По-моему, я даже слышала, как прошуршал листочек, когда оторвался от скотча. Не прошло и двух минут, как десятичасовой толстяк вывалился из кабинки: морда багровая, рубашка наполовину выбилась из штанов, пиджак сморщился, как салат двухнедельной давности. Мои владения он пересек медленно, вразвалочку, как пингвин по льдине. И я впервые перехватила его взгляд. Взгляд человека в глубоком потрясении, человека, чье самолюбие только что извозилось в собственном дерьме. Я смеха ради сказала: “За обслуживание, пожалуйста”, кивнув на блюдечко. Десятичасовой толстяк не положил ничего. Впрочем, он вообще был не в состоянии положить что бы то ни было куда бы то ни было. Но зрелище, которым он одарил нас с Жози, когда стал карабкаться по лестнице судорожной походкой засранца, стало самыми прекрасными чаевыми, какие я получала в жизни.

Белан сперва с удивлением, а затем с улыбкой слушал, как в вагоне поднимается волна аплодисментов. Месть молодой женщины привела слушателей в восторг. Он с усилием отогнал от себя видение Ковальски, багрового от унижения, и сосредоточился на следующем фрагменте:

70. doc

Speed dating. Такое безобидное слово, а меня оно пугает. Жози это знает: сколько раз ей приходилось возвращаться к этому вопросу по утрам, когда мы пьем кофе с круассаном, пока я наконец не согласилась записаться вместе с ней на любовное свидание, как она это называет. Только для разборчивых холостяков, вход 20 евро, напитки за счет заведения; так значилось в проспекте. Не знаю, что заставило меня согласиться. Может, неуемный азарт Жози. Или та частичка маленькой девочки, что по-прежнему ждет прекрасного принца и время от времени заставляет меня бросать монетку в фонтан?

– Что ты теряешь? – говорила она. – Ну, нарвешься на придурка, который ходит туда от делать нечего, как в магазин. Ты же достаточно умна, чтобы его раскусить и отправить одинокого ковбоя обратно дрочить.

Когда Жози изъясняется подобным образом, все сразу становится ясно. В названии speed dating меня смущает главным образом слово speed. Отдает “чем быстрее, тем лучше”. Как-то не очень приятно чувствовать себя крольчихой, которую досталииз клетки и подсунули самцу. Конечно, нас с Жози, с нашим-то экстерьером, сразу приметили. Не замужем, молодые, не то чтобы уродины, особенно по нынешним меркам красоты, когда пышные формы нравятся больше, чем бесплотные фигуры, к которым нас годами приучали манекенщицы-анорексички. С работой, конечно, пришлось немножко смухлевать. Не напишешь ведь в графе “профессия” уборщица в туалете. Того гляди, налетят психи со всех сторон, а нормальные побрезгуют. Младшая лаборантка. Это Жози пришло в голову.

– Лаборантки тоже целыми днями оттирают плитку, – заверила она. – Просто ты ее в сортире трешь, а они у раковин, какая разница в конечном счете.

Семь свиданий по семь минут, вот что получаешь на speed dating. Четкие правила. Никаких личных координат, например (мне это точно не грозит). После каждого семиминутного свидания надо конфиденциально оценить собеседника и пометить, хочешь ты его видеть еще раз или нет.

Жози поджидала меня прямо у выхода из торгового центра. Церемония – не знаю, как еще это назвать, – была назначена на 20.30. Заехать домой я не успевала, поэтому переоделась на месте. Макияж пришлось переделывать несколько раз. То слишком густые тени на веках, но слишком бледная помада. То я переусердствовала с блеском для губ, но недокрасила ресницы. Каждый раз на меня из зеркала с досадой глядела раскрашенная, как шлюха, бабенка. В итоге я все смахнула молочком для снятия макияжа и ограничилась тем, что брызнула “Лолитой Лемпикой” на ключицы. Что до костюма, то я решила, что прекрасно обойдусь своими джинсами Lee Cooper, ботинками на шнурках и белой блузкой, которую отхватила на последней распродаже. Последний штрих – шелковый шарф, небрежно накинутый на плечи и призванный придать фигуре легкий оттенок расслабленности, которой во мне и в помине не было. Последний раз я так трусила перед устным экзаменом по французскому. Зато Жози пустила в ход все средства. Облегающее платье, нарощенные волосы, шпильки и “Шанель № 5”. Сексуальная современная Золушка. При входе у нас проверили удостоверения личности и выдали купон на бесплатную выпивку. Мы с Жози пожелали друг другу удачи.

– Ни пуха! – сказала она, скрестив пальцы.

Лично у меня было только одно желание – взять ноги в руки, смыться домой и завалиться с книжкой на кровать. Вместо этого я, как все прочие девушки, уселась за первый попавшийся свободный столики спросила мятной воды. Первый чел, оказавшийся напротив, сказал, что он что-то где-то преподает. Всю дорогу рассказывал про себя, меня вообще ни о чем не спросил. Когда через семь минут прозвонил звоночек, я даже не успела представиться. Только два слова и сумела сказать – “здравствуйте” и “до свидания”. Семь минут передо мной красовался пуп земли. На еще не остывший стул плюхнулся второй. За ним третий. И каждые семь минут в баре звенел колокольчик, словно падал нож гильотины. Следующий. Мне это напоминало образцово вежливое изнасилование. Добрый вечер, мадам, до свидания, мадам, спасибо, мадам. Вроде танца с метлой, когда надо менять кавалера, как только обалдуй с рукояткой в руках стукнет ею в пол. Я встречалась с семью мужчинами, но осталась, можно сказать, несолоно хлебавши, хоть и по приходе не особо хотела соленого. Ни один не показался мне настолько привлекательным, чтобы увезти меня на белом коне. Если внешность ничего, так ум хромает, и наоборот. Были очень милые люди, вроде воспитанного, интересного молодого человека, который много путешествовал, но он таскает на подбородке такую противную волосатую бородавку, что на все прочее уже не обращаешь внимания. Все семь минут, что длилась встреча, я видела только ее, маленький нарост на коже с торчащими из него жуткими черными жесткими волосами. На карточке я написала только “Бородавка” и перешла к следующему. Был еще один тип – третий, кажется, – вполне ничего, очень высокий, но он так уморительно шепелявил! Каждое “с” превращалось для бедолаги в настоящую пытку. Вершиной нашей беседы стал момент, когда он мне сообщил свою профессию. Тут я уже не смогла удержаться от хохота, хотя до тех пор изо всех сил не давала ему воли, и беседа наша завершилась раньше срока. Уткнувшись носом в свою мятную воду, я воспользовалась оставшейся двухминутной передышкой, чтобы прийти в себя и справиться с эмоциями. Блин, ну когда ты шепелявишь, нельзя работать “фофиальным флувафим”! Пятого звали Адриан, и он был до того зажатый, что я его приняла за аутиста. В отличие от первого, который не давал мне слова вставить, этот молчал как рыба все четыреста двадцать секунд нашей встречи. Четыреста двадцать секунд он елозил на стуле и теребил свои руки, как будто боялся, что они улетят. Стоило мне задать ему вопрос, как он багровел, словно у него запор. Мне всегда были неприятны те, у кого запор. А уж я на работе их навидалась. Как любит говорить моя тетя, если у человека запор, от него можно ожидать чего угодно, даже и совсем ничего. И всегда добавляет: они для туалета то же самое, что немой для пения, и наоборот. Четвертый и шестой были как из одного стручка. Все при них, физиономия отличника, манеры перспективного работника, из тех, что бреются и меняют рубашку дважды на дню. У последнего точно вместо мозгов член. Единственное, что его волновало, это вагинальный у меня оргазм или клиторальный. Я ответила, что в смысле астрологии я восходящая Рыба, но в смысле койки мой гороскоп не столь точен. И дала понять этому мудоголовому, что когда я решу проверить, из какого места вырастет мой оргазм, то обращусь точно не к нему. В конечном итоге я оказалась перед пустым стаканом и с семью аннотациями как из пещеры ужасов. 1. Пуп земли. 2. Бородавка. 3. Шепелявый. 4. Управленец. 5. Хронический запор. 6. Управленец-2. 7. Сексуальный маньяк. Обратно пришлось ехать одной на такси, потому что у Жози все было в самом разгаре. Пять положительных отзывов после первого тура. Пять из семи. Что до меня, то продолжения хотели два претендента. Бородавка и Управленец-2. Но я уехала. На ночном столике меня ждал последний роман Стивена Кинга.

Белан с улыбкой вспомнил, как первый раз читал документ за номером 70. Десять минут чтения стали для него пыткой. Настоящий сеанс русской рулетки: каждую секунду ждешь, что вот сейчас прекрасный принц, о котором мечтала Жюли, выскочит из барабана на семь пуль и поразит ее прямо в сердце. Дочитав до конца, он облегченно вздохнул.


24

Уместив голову на подушку, Белан смотрел, как Руже кружит по аквариуму. За какой химерой он гонится, что плывет без устали вперед и вперед? Может, он, сам того не зная, преследует сам себя, уткнувшись носом в собственный фарватер? В последние дни Белан тоже боялся, что гонится за иллюзией. Вчерашний вечерний визит в “Бель-Эпин” в Тье опять ничего не дал. Целая неделя бесплодных поисков, погони за призраком. Он верил в реальность Жюли только благодаря ее текстам, точно так же, как Руже верил в присутствие постороннего в своем аквариуме только благодаря этому следу, по которому он целый день носился.

Они с Ивоном договорились встретиться на стоянке такси в начале проспекта. Сторож, как всегда, облачился в костюм хорошего покроя и даже – верх кокетства – приколол белую гвоздику в бутоньерку пиджака. Мужчины погрузились в машину, вызванную десять минут назад.

Вперед, спеши вперед, о доблестный возница,
Направь карету в порт искусною десницей!
Беги ухабов, ям, будь зорок и умел.
Но трогай – ибо ждет великий нас удел.

Шофер, бросив тревожный, подозрительный взгляд в зеркало над лобовым стеклом, нажал на газ. Изумленная морщина, прочертившая его лоб, исчезла только после трех красных светофоров. Подстриженные по линеечке усы Ивона, величественная посадка его головы и изысканный костюм произвели огромное впечатление на женское население “Глициний”. Даже Жозетта, наскоро вытерев излишки губной помады о щеку Белана, не смогла долго противиться искушению примкнуть к толпе, обступившей нового гостя. А когда Ивон, не успевавший целовать руки, наконец заговорил, его звучный голос окончательно покорил даже самых непрошибаемых дам.

Пред волшебством таким высокий меркнет слог,
Не в силах описать сей райский уголок!

– О, месье Гриндер, вы нам льстите! – прошептала Жозетта Делакот, задыхаясь от счастья.

Добро пожаловать в клуб фамилий-инвалидов, подумал Белан. Пока великий человек церемонно шествовал в зал, окруженный уже совершенно покорным ему двором, он с улыбкой плелся в хвосте процессии, вживаясь в роль ливрейного лакея, казалось, отведенную ему отныне и навсегда. Голос Ивона загремел по залу, вызвав легкую дрожь в двух шпалерах доходяг, сидевших по сторонам от входа.

Сколь величав сей зал! Как много в нем народу!
Подобен он своим размером небосводу.
Пускай вовек не меркнет радостный румянец
У тех, кто здесь танцует свой последний танец.

На миг Белан испугался, как бы столь зычное вторжение в вечный туман, плавающий в головах местных обитателей, не вызвало у кого-нибудь из них инсульт или инфаркт. Никто не перечил Ивону, однако вряд ли все эти бедолаги, пускающие слюни и восседающие в памперсах, в состоянии оценить, в каком прекрасном месте они танцуют последний танец. Осмотрев верхние этажи – самым храбрым пансионеркам непременно хотелось показать вновь прибывшему свои комнаты, – Ивон прокомментировал визит двумя лаконичными стихами:

Покои здешние с владелицами сходны:
Иные жалостны, иные бесподобны.

Рифма требовала от него некоторых преувеличений, не всегда отвечавших реальному положению дел, но Белан не мог не признать, что его оценка дома и его обитателей более чем справедлива. Моника почла за честь представить гостя собравшимся и окрестила его первый раз Иваном Гербером, второй – Жоаном Грюбером и наконец остановилась на Вернане Пиндере. Бедный Ивон, видя, во что превращает его имя сестрица Делакот, даже слегка подрастерял свое великолепие. Белан взобрался на эстраду и стал читать очередной фрагмент Жюли. Но уже с первых фраз стало ясно, что его никто не слушает. Нет, слушатели молчали, раздавалось разве что обычное покашливание, скрип стульев и постукивание палок, однако все были рассеянны, ожидая выступления Ивона. Белан не настаивал. Вступительная часть кончилась, пора уступать место гвоздю программы. Повелитель александрийского стиха царственным жестом отстранил кресло, которое предоставил ему Белан, заодно напомнив ему одно из главных правил хорошей декламации:

Запомни: речь тогда легка и благородна,
Когда ты встал, чтоб воздух шел свободно.

И вот Ивон Гримбер, он же Вернан Пиндер, без книги, без какой-либо путеводной нити, кроме своей феноменальной памяти, излил в уши потрясенных слушателей первый поток слов. Монолог Федры, объясняющейся в любви Ипполиту, действие второе, явление пятое:

Ты прав! Я, страстью пламенея,
Томясь тоской, стремлюсь в объятия Тесея.
Но Федрою любим не нынешний Тесей,
Усталый ветреник, раб собственных страстей,
Спустившийся в Аид, чтоб осквернить там ложе…[5]

Монологи следовали за монологами, сторож виртуозно переходил от обличений Дона Дьего к отчаянию Андромахи, от страстного Британника к патриотичной Ифигении. Моника, ни на миг не спуская с Ивона глаз, спросила Белана, кем он работает.

– Он александрофил, – не задумываясь, ответил тот.

– Александрофил, – тихо повторила старушка; ее глаза сияли восхищением.

Белан испарился до окончания представления, оставив Ивона на попечение сестер Делакот: те предложили ему остаться пообедать. В знак согласия артист разразился двумя александрийскими стихами собственного сочинения:

Благодарю за честь! Какое наслажденье —
В столь славном обществе отведать угощенье!

Не прошло и десяти минут, как Белан уже выходил из такси и входил в здание вокзала. Его ждал торговый центр “Эври-2” со своими ста тысячами квадратных метров и своими общественными туалетами.


25

Народу в электричке было мало: суббота, время обеденное. Покачиваясь в такт вагону, Белан всю поездку думал о Жюли. Что делать, если вдруг он ее найдет? “Добрый день, вот… э-э, меня зовут Белан Гормоль, мне тридцать шесть лет, я хотел с вами встретиться”. Он не мог позволить себе роскошь изгадить бессвязным лепетом, возможно, единственный шанс познакомиться с девушкой. Был еще один выход: оставить несколько пылких фраз в книге отзывов. Могло прокатить, но тогда его признание рисковало затеряться между чем-нибудь вроде “Ну и бумага у вас, вся расползается!” и “Туалет чистый, но кнопки слива слишком тугие”. Поезд подошел к перрону, оторвав Белана от грез.

* * *

На улице он поднял воротник. Воздух холодил, несмотря на солнце, откровенно и щедро сиявшее в небе. Силуэт металлической башни, в которой плавал большой, закованный в железо шар с названием торгового центра, высился над крышами и манил его к себе, словно маяк. Путь до “Эври-2” занял всего пять минут. Пройдя раздвижные двери, Белан сразу утратил целеустремленный вид, с которым шагал до сих пор. Ему хотелось продлить мгновение, оттянуть миг столкновения с реальностью, о которую могли в очередной раз разбиться его надежды. Он неспешно прошелся по центральной линии, не обращая внимания на кишевшую вокруг толпу. Представлял себе, как Жюли идет здесь ранним утром, совсем одна, и ее шаги звонко отдаются под сводами необъятного пустого собора. От этих мыслей его внезапно отвлекло журчание воды, заглушающее немолчный гул множества голосов и музыку, льющуюся из репродукторов на потолке. В двух шагах от него высился величественный фонтан, испускавший тугие струи из ртов четырех мраморных сомов в центре бассейна. Здравый смысл немедленно охладил его восторг, напомнив, что в любом уважающем себя торговом центре непременно есть фонтан, равно как игровая площадка для детей, киоск с вафлями и центральный эскалатор. Но он поскорей заткнул этого болтливого мистера Зануду, чтобы не мешал сердцу раздуваться от радости. Фонтан находился на пересечении трех главных линий, как и описывала Жюли. Направо или налево? Какая-то женщина с маленькой девочкой рысью устремилась направо, умоляя малышку потерпеть, они почти пришли. Белан последовал за ними. А по пути бросил в не слишком чистую воду красивую большую монетку в два евро, на удачу. В трех десятках метров сияла огнями характерная пиктограмма, обозначающая туалет. Мистер Зануда снова подал голос и попытался умерить его энтузиазм. Да, он в курсе. Пиктограмма означала просто туалет, там не было написано “Добро пожаловать в кабинки Жюли, она сидит у входа”. Тем не менее до сих пор все в точности совпадало с текстом. Лестница в полтора десятка ступенек вела в подвал. Стены были сверху донизу покрыты кафельной плиткой. 14 717, сказал себе Белан, скрестив пальцы. Справа от входа стоял раскладной столик, на нем лежало несколько раскрытых журналов. Горстка мелочи в фарфоровом блюдце. Стул, придвинутый к столу, был пуст. На его спинке висела жилетка. Она появилась, когда он направлялся в мужскую половину. Вышла из кабинки, держа в руках, затянутых в розовые перчатки, тряпку и швабру. Пока она двигалась к чулану, спрятать свои орудия, он рассмотрел ее с ног до головы. Небольшого росточка, чуть полновата; в молодости ее лицо вряд ли оставляло мужчин равнодушными. Седые волосы красивого пепельного оттенка были стянуты сзади тугим узлом. Белан бросил последний взгляд на женщину, о которую разбились его иллюзии, и проскользнул в восьмую кабинку. Сев на унитаз, на котором – он мог бы поклясться! – еще совсем недавно покоилась задница десятичасового толстяка, он обхватил голову руками. Он так верил в этот раз. Он готов был разреветься от обиды.

* * *

– Нужду справлять – не дурака валять, сколько можно повторять этим соплякам?

Фраза звонко прокатилась по кафельным стенам. Нужду справлять – не дурака валять, тетофоризм № 5, любимая фраза Жюли. Ее эхом повторил другой голос, гораздо более нежный. Несмотря на все окружающие помехи – шум спускаемой воды, открытых кранов и сушилок для рук, – Белан сказал себе, что это самый прекрасный голос, какой он когда-либо слышал.

– Нужду справлять – не дурака валять, и наоборот. Прости, тетя, что я так долго, но ты же знаешь, как Жози меня стрижет. Полчаса на стрижку, час на чесание языком.

Белан выбрался из кабинки и поплелся к раковинам. Открыть кран, выдавить в ладонь жидкого мыла, потереть, вспенить. Тело казалось чужим. В зеркале отражалась обалделая физиономия. Он боялся повернуть голову в сторону силуэта, видневшегося справа, на границе его поля зрения. Наполнив раковину целой горой пены, он наскоро сполоснул руки, глубоко вздохнул и направился к выходу. Жюли уже сидела на месте, на стульчике и, чуть склонив голову, что-то строчила в блокноте округлым почерком. Ее наклоненное лицо явило Белану только точеную линию носа, скромную выпуклость скул и, пониже, легкую припухлость губ. Занавес ресниц скрывал глаза. Свободной рукой с короткими, но тонкими пальцами она провела по своей подстриженной макушке. Волосы были цвета меда, цвета горного меда, с глубокими темными переливами. На миг она подняла голову, поглядела на стенку напротив, посасывая колпачок ручки, и снова взялась за свою прозу. Ироничное “А поблагодарить?”, прозвучавшее за спиной, когда он выходил из туалета, пронзило ему сердце. Единственная монетка, с которой он входил в торговый центр, уже минут десять лежала на полуметровой глубине в круглом бассейне фонтана. В голове не оставалось места ничему, кроме единственного откровения: Жюли не была красива, она была восхитительна.

* * *

Снаружи громкоговорители усердно источали весенние мелодии. Вторник, 20 марта, сегодня вторник. Белан улыбнулся. Он сразу понял, что нужно сделать.


26

Когда передо мной вырос курьер, я сперва решила, что это недоразумение. Что он ошибся дверью или просто сделал крюк, забежал в туалет сделать срочное дело, какое нельзя отложить на потом. Но когда этот чувак выстроился надо мной и, перекатывая во рту жвачку, спросил, меня ли зовут Жюли, мне ничего не оставалось, как недоверчиво ответить “да”. Через две секунды у меня в руках оказалась эта охрененная штука. Я не верила своим глазам. Букет цветов, здесь, для меня. И какой букет! Целый ливень живых цветов, он покрывал собой почти весь стол, такая громадная композиция со стеблями в пузыре с прозрачной водой. Я тут же позвонила Жози, она бросила клиентку с недокрашенной головой и прибежала взглянуть на чудо. Увидев всю эту конструкцию, она воскликнула, что тип, способный подарить такое, либо больной на всю голову, либо самый потрясный мужик на свете. Кажется, тебе обломился джекпот, старушка, изрекла она с полными зависти глазами и убежала докрашивать клиентку, предварительно взяв с меня обещание все ей рассказать. Что-то невероятное, и в таком малоподходящем месте, такого со мной никогда не случалось, да и с тетей никогда не случалось за все сорок лет ее карьеры. Только однажды, как она мне потом призналась, некий господин оставил ей розу в День святого Валентина, потому что подружка его продинамила и он не знал, что делать с этим неудобным шипастым цветком. К целлофановой обертке был приколот объемистый крафтовый конверт, с надписью черной ручкой “Для Жюли”. У меня немного дрожали руки, когда я его открывала. Там лежала плитка, до странного похожая на мои. Того же размера, того же молочного оттенка. Я вертела ее и так и сяк, ничего не понимая, пока не прочла приложенное к ней письмо; оно было написано от руки.

Мадемуазель,

Я отнюдь не прекрасный принц в прямом смысле слова. Между прочим, я считаю, что прекрасные принцы обычно ходят с несколько самодовольным видом, который меня раздражает, поэтому я их не особо люблю. Я не только сам не прекрасный принц, но и белого коня у меня нет. При случае я тоже, бывает, кидаю монетки в фонтаны. Противной бородавки на подбородке и каши во рту у меня тоже нет, зато меня наградили дурацким именем, которое стоит всех бородавок и заиканий на свете. Я люблю книги, хотя целыми днями занимаюсь тем, что их уничтожаю. Из имущества у меня есть только золотая рыбка по имени Руже де Лиль, а из друзей – безногий калека, который без конца ищет свои ноги, да стихоплет, умеющий разговаривать только александрийским стихом. Добавлю, наконец, что с некоторого времени я обнаружил, что естьна планете человек, во власти которого делать краски ярче, дела – легче, зиму – теплее, невыносимое – более сносным, прекрасное – еще более прекрасным, а уродливое – чуть красивее; в общем, делать мою жизнь лучше. Этот человек – вы, Жюли. Поэтому, хоть и я не поклонник speed dating, я прошу, нет, я умоляю вас уделить мне восемь минут вашего времени (по-моему, семь – не лучшая цифра, особенно для свидания).

Теперь я должен покаяться. Я виноват в том, что вторгся в вашу жизнь благодаря флешке, которую нашел в скоростном метро три недели назад. Честное слово, поначалу я вторгся в вашу жизнь только с одним намерением – найти вас и вернуть вам флешку с текстами, которые на ней хранятся, пусть это намерение и превратилось со временем в жгучее желание встретиться с вами. Поэтому позвольте в знак раскаяния подарить вам эту дополнительную плитку, чтобы вы добавили ее к своему завтрашнему пересчету. Ведь в жизни нет ничего окончательного, что бы там ни казалось. Даже такое уродское число, как 14 717, в один прекрасный день может похорошеть, если ему немножко помочь. Закончу фразой, которую, конечно, слегка распирает от пафоса, но которую, боюсь, никогда не буду иметь случая сказать никому, кроме вас: моя судьба в ваших руках.

Внизу стояла подпись, “Белан Гормоль”, а под ней просто приписан номер телефона. Может, этот парень и чокнутый, но меня он привел в непонятное состояние. Я потрясла конверт, и на стол выпала флешка. Гранатового цвета. Я ее три недели где только не искала, с того самого дня, когда ездила на скоростном метро в гости к Жози. Я перечитала письмо еще раз, потом еще. По-моему, я весь день только и делала, что перечитывала это чертово письмо. Снова и снова возвращалась к нему при первой же возможности, в паузах между маханием тряпкой и брызганьем хлоркой. Впитывала каждое слово, пыталась примерить лицо, голос на этого парня и его, как он пишет, дурацкое имя. Странно, но сегодня монетки, падая в мое блюдце, звякали не так, как всегда, часы пролетали быстрее, свет неоновых ламп был более теплым, и даже люди показались мне симпатичнее обычного. Вечером, пригревшись под одеялом, я снова прочла письмо от начала до конца; я уже могла рассказать на память каждую фразу. Перед тем как уснуть, я уже знала, что позвоню Белану Гормолю. Кажется, я решила позвонить еще прежде, чем перечитала письмо второйраз. Позвоню и скажу, что уделю ему не жалких восемь минут, а три часа, столько времени я не могла уснуть. Три часа, чтобы он рассказал о себе, чтобы мы рассказали друг другу о себе и, быть может, дошли туда, куда никогда не доходили наши слова.

* * *

Сегодня утром, в день весеннего равноденствия, я пересчитывала плитки, напевая. Плитка Белана Гормоля в кармане халата приятно постукивала по бедру. Подводя итог своим подсчетам, я бережно положила ее на стол, приписала единицу внизу листочка и подвела общий итог. Я, конечно, была готова к результату, но все равно он меня потряс. И тогда я взяла в руки телефон. 14 718 – действительно прекрасное число для начала романа.


Примечания


1

Эдмон Ростан. Сирано де Бержерак. Действие I, сцена 1. Перевод Вл. Соловьева. (Здесь и далее – прим. перев.)

(обратно)


2

Клод Роже Руже ле Лиль (1760–1836) – французский поэт и композитор, автор “Марсельезы” (1792).

(обратно)


3

Семьсот пятьдесят девять (итал.).

(обратно)


4

Перевод В. Левика.

(обратно)


5

Перевод М. А. Донского.

(обратно)

Оглавление

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • 9
  • 10
  • 11
  • 12
  • 13
  • 14
  • 15
  • 16
  • 17
  • 18
  • 19
  • 20
  • 21
  • 22
  • 23
  • 24
  • 25
  • 26
  • X