Александр Афанасьев - Братишки

Братишки 726K, 134 с.   (скачать) - Александр Афанасьев

Александр Афанасьев
Братишки

Приятель – это тот, с кем ты будешь перевозить мебель.

Друг – это тот, с кем ты будешь перевозить труп.

Брат – это тот, с кем ты будешь этот труп делать.

Наблюдение автора

© Афанасьев А., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2016

ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ ОСНОВ НАЦИОНАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ УКРАИНЫ

СТАТЬЯ 112. Посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля

Посягательство на жизнь Президента Украины, Председателя Верховной Рады Украины, народного депутата Украины, Премьер-министра Украины, члена Кабинета Министров Украины, Председателя или судьи конституционных Суда Украины или Верховного Суда Украины или высших специализированных судов Украины, Генерального прокурора Украины, Уполномоченного Верховной Рады Украины по правам человека, Председателя Счетной палаты, Председателя Национального банка Украины, руководителя политической партии, совершенное в связи с их государственной или общественной деятельностью, —

наказывается лишением свободы на срок от десяти до пятнадцати лет или пожизненным лишением свободы.


СТАТЬЯ 109. Действия, направленные на насильственное изменение или свержение конституционного строя или на захват государственной власти

1. Действия, совершенные с целью насильственного изменения или свержения конституционного строя или захвата государственной власти, а также заговор о совершении таких действий —

наказываются лишением свободы на срок от пяти до десяти лет.


2. Публичные призывы к насильственному изменению или свержению конституционного строя или к захвату государственной власти, а также распространение материалов с призывами к совершению таких действий —

наказываются ограничением свободы на срок до трех лет или лишением свободы на тот же срок.


3. Действия, предусмотренные частью второй настоящей статьи, совершенные лицом, которое является представителем власти, или повторно, или организованной группой, или с использованием средств массовой информации, —

наказываются ограничением свободы на срок до пяти лет или лишением свободы на тот же срок.


Ростовская область
Пограничная зона, граница с Украиной
19 сентября 2000 года

Правильный пацан признает только два джипа во всем мире…

Поджарый и широкий.

Поджарый – это «Мицубиши Паджеро», японский внедорожник, трех– или пятидверный, с трехлитровым дизелем или трех с половиной литровым бензиновым мотором за двести сил. Короткий – это не понтово, его в основном покупают те, кто катается на всяких покатушках, в карьерах типа. Нужен длинный. В него помещается до семи братанов, если кому-то не западло ехать на откидных в багажнике. Он почти никогда не ломается – Япония как-никак, не фуфло. Он выдерживает российские дороги и российский бензин – японцы много лет гонялись на Дакаре, неоднократно его выигрывали. Он способен пролезть почти везде, особенно его новая версия – в ней полный привод можно подключать на ходу. Короче, ништяк машина…

Но широкий еще круче.

Джип «Гранд Чероки», американский внедорожник, ставший одним из символов братвы. Угловатый – и в то же время прилизанный, с очень комфортным, типично американским салоном в коже, электрикой по кругу и все дела там – его крайняя версия, представленная в год дефолта, девяносто восьмом, – в ней мотор объемом пять и девять десятых литра, когда жмешь на газ – тачка конкретно прыгает вперед, даже подруливать приходится, чтобы не занесло. У нас в Ростове таких пока только три, один из них притащил в город Жора Туз, вот на нем мне и удалось покататься. Было это незадолго до того, как Жора Туз геройски погиб в одной из разборок с пиковой мастью. Чеченцами, чеченцами, чехи совсем оборзели, правильно их сейчас долбают. Клевая, конечно, тачила…

Но у меня не было ни поджарого, ни широкого…

Я сидел в джипе, который назывался «Ниссан Террано II». Два – это потому что один уже есть, этакий непримечательный японский джипчик. А этот – выпускается в Европе, в Испании, кажется. Ничего так тачила – пять дверей, подключаемый полный, двигун сил под сто пятьдесят. Но – беспонт.

Впрочем, мне не до понтов. Я его купил для того, чтобы гонять в свой совхоз. Так-то у меня «семера» «БМВ» старая, из Германии пригнал, тачила вполне даже козырная, и бить ее на дорогах глубинки мне совсем, как говорится, не в масть…

Откуда у меня свой совхоз? Ну… получилось так. Кризис. Мы снимали дань с одного коммерса – тот конкретно прикинутый был. Но тут – кризис, дефолт. Накрылись банки – «Инком» накрылся, накрылся «СБС-Агро» Смоленского, а сам Смоленский, которого в узких кругах поминали как «баба Шура», дернул за кордон, гнида. Вот и наш коммерс – бабло у него зависло, он собрал все что мог, семью в охапку и дернул из страны. А бизнес – включавший в себя землю, собранную из колхозных паев, бывший совхоз-миллионер с кирпичным заводиком, мясопереработкой, молокопереработкой, двумя тысячами душ – он просто кинул на произвол судьбы, отжав все, что только возможно. Обычное дело.

А я в тот год как раз начал задумываться. Мне уже громыхнул тридцатник, после этой даты быть «пацаном» как-то уже неприлично. Я сумел выжить во всех говнотерках крайнего периода нашей новейшей истории. И в меня стреляли, и я стрелял, приходилось убивать – просто ради того, чтобы выжить. Но все когда-то заканчивается, верно? Если боженька довел меня до тридцати с гаком целым и невредимым, а до этого – он целым и невредимым провел меня по Афгану, по Джелалабаду – значит, он что-то хотел мне этим сказать, верно? Многих из моих корешей – того же Туза – не было в живых. В братстве – афганском нашем братстве – на меня смотрели, и смотрели нехорошо, хоть и не говорили ничего, но смотрели, а молчание порой – страшнее любых слов. Да и… побывал я на месте, посмотрел на людей, разом оказавшихся без работы, без денег, без всего. Посмотрел им в глаза – и подумал, что к недоброму идем. Черпаем, черпаем… а ведь уже по дну скребем…

А что будет, когда выскребем?

Короче, решил я тогда завязывать. Деньги у меня были какие-никакие, благо – в долларах и в наличной форме, а доллар тогда ровно в четыре раза подскочил. С банком тоже были какие-то непонятки, но мне удалось договориться. Вместо мертвого и никому не нужного залога – живые деньги, да еще баксы. Короче, выкупил я все, съездил туда, собрал людей. Сказал, что я теперь старший и будем работать. Еще сказал, что афганец и на произвол судьбы их не брошу. Так вот и начали работать. Сначала трудно было – этот придурок в лучших традициях российского капитализма вынул из бизнеса все деньги, какие там были. Сейчас – стало легче. Все-таки товар востребованный – люди каждый день кушают.

Братва к моему поступку отнеслась по-разному. Все-таки авторитет я наработал какой-никакой. Многие с пониманием. Кто-то открыто говорил, что мне надо определиться конкретно, кто я по жизни, коммерс или братан. И если коммерс – то должен платить. А вот Иван Александрович, глава нашего местного союза афганцев, впервые за много лет пожал мне руку. Возможно, и поэтому, хоть и буровили тут некоторые… типажи, но конкретно на сходку вопрос по мне не выносили. Понимали, что придется иметь дело не только лично со мной, но и со всем афганским братством. А люди в нем непростые. Особенно у нас в Ростове.

Короче говоря, жизнь бьет ключом, и все больше по башке…

Я стою на заправке у самой границы. Дальше по трассе – Украина и шахтерский край – Донецк. Место конкретное… могила. Многих уже нет в живых, такого беспредела, как в Донецке, у нас не было. Конкретная мафия там появилась еще в конце восьмидесятых, когда передовой отряд рабочего класса – шахтеры – полюбили стучать касками по мостовой. Они придумали делать это первыми, и в попытке задобрить такую организованную силу – правительство начало направлять в шахтерские регионы товары народного потребления, которые закупались за валюту. Все, начиная от женских колготок и заканчивая телевизорами «Шарп» и автомобилями «Тойота». Шахтеры тогда получали конкретно, зарплата в забое нередко превышала тысячу рублей, при том что за несколько тысяч можно было уже взять кооперативную квартиру. Так что бабки у них были. И они быстро сообразили, что чем больше ты стучишь, тем больше приедет в область ништяков. А потом – не стало Союза, но по первым годам изменений было мало. Уголь был экспортным товаром, за него платили валютой, это был один из тех немногих товаров, которые советская и постсоветская экономика могли предложить миру, не стыдясь. А деловые тогда на шахты конкретно еще не присели, в основном все шло по инерции, директор шахты в какой-то степени был и ее хозяином. И чтобы не иметь проблем с трудовым коллективом, он опять-таки покупал на какую-то часть инвалютной выручки импортного ширпотреба и привозил в страну. Так что склады шахт в то время были ой какими богатыми. И около них – ох, много всякого народу крутилось…

В числе прочих был и мой кореш Жека. Кореш не по движению – по армии еще. Пятнадцатая бригада спецназа, Джелалабад, Хост… Афган, короче. Самые страшные годы, перед выводом, когда духи поняли, что побеждают. В отряде он был известен как Жека, или Дон, а вернувшись на Донбасс, приобрел кликуху Жека Десантник. Или «братан Десантник». Все потому, что спецназа официально не существовало, у нас даже в военниках было написано – ВДВ, а во время мероприятий в бригаде мы носили десантную форму и голубые береты. Дембельнувшись, мы сохранили старые связи, я вернулся в свой Ростов, он – в свой Донецк. Оба пошли по одному и тому же пути, когда все валиться стало, – в братву. Оба выжили во всех говнотерках, там где выжить было практически невозможно. Понятно, что держались друг за друга – иначе не выжить. Мы с ним еще в девяносто втором договорились, что если одному из нас жить станет совсем не весело, то другой примет его у себя в стране. Благо Россия и Украина – теперь разные государства… хотя какие, к чертям, разные. Это даже не смешно…

И вот – Дон мне позвонил.

Это было сутки назад. Я как раз был «в хозяйстве», как я это говорил, – закончив с делами, пошел к Наташе. Наташа – местная учительница, закончила пед в Ростове и все-таки вернулась в свой район, в свое родное село. Что у нас было? Да сам не знаю ни хрена, что у нас было и есть и будет. Постель, конечно, куда без нее? Но и не только. Тридцать лет, тридцать с хвостиком уже – сколько можно? А Наташа… я не знаю, иногда я… не знаю, короче. Я не представляю, как можно меня любить. Я ведь не подарок, если честно. А она меня любит. Я гляжу в ее глаза, серые и честные, и понимаю, что она меня по-настоящему любит. Не за то, что у меня есть деньги, джип, авторитет. А просто – меня. И такого, какой я есть. Это для меня дико и… страшно. Страшно потому, что я могу причинить ей боль. Потому, что я не знаю, чем отвечать на ее любовь. Не знаю…

Местные, кстати, когда я с Наташкой сошелся, перестали меня дичиться, решили, что раз, мол, барин себе тут бабу нашел – значит, точно свой и не денется никуда. Но мне на это глубоко плевать было.

Короче, я подрулил к панелькам, а она меня ждала на балкончике. Я много раз предлагал ей дом выстроить, но она отказывалась, так и жила в этих панельках. А панельки – колхоз-то миллионер был, вот, в последние годы жизни строил почти что городское жилье. Сейчас многие в Ростов подались, квартиры пустовали – вот и выделили вернувшейся из города учительнице скромную однушку. Теперь в ней жил и я, когда оставался на ночь. Хотел тут коттедж построить, да так ведь и не построил. Зачем? И деньги на развитие нужны. А жить где? Да тут пока и перекантуюсь…

Цветов у меня не было. Зато была целая головка сыра. Моего сыра. Голландского. Первой партии. Сыра, который созрел на сыроварне, которую мы запустили, – сыроварни тут не было и в советские времена. А теперь будет. Все теперь тут будет…

Я достал головку – она была килограммов шесть, в воске, тяжелая… моя – и поднял ее над головой жестом мужчины, возвращающегося домой с добычей. Она засмеялась и показала большой палец… что-то съедим, остальное соседям раздаст – Наташка добрая, а время нынче несытое. И тут зазвонил телефон.

Мобила.

Мобила у меня была еще старая. «Моторола». Кирпичиком, с антенной, которую надо доставать, и откидной крышечкой. Когда звонила мобила – ты не спеша доставал ее, вытягивал антенну, откидывал крышечку и говорил: «Аллё». И все это было с большим понтом. В последнее время мобилы стали дешевле, да и «Моторолы» все больше менялись на финские «Нокии», без крышечки и с постоянной антенной, которую не надо выдвигать. Но у меня была старая «Моторола», и я никак не мог ее сменить…

Телефон зазвонил, я положил головку сыра на крышу, достал телефон и сказал «Аллё». На той стороне был Дон.

– Аллё.

– Витя! Витек, ты?

– Алле, Жека? – обрадовался я. – Как сам?

– Нормуль, братан… – но по голосу было слышно, что совсем не нормуль. – Слуш, у тебя время есть?

– Для тебя сколько угодно…

– Слышь, тогда забери меня, а? Как договорились, помнишь?

Я понял, что что-то произошло.

– Где? На Успенке?

Так назывался пропускной пункт на одной из ведущих в Россию дорог. Обычно им и пользовались, когда шли на Ростов.

– Не. Кумачово – знаешь?

– Ага.

– Вот туда можешь подъехать?

– Нет проблем.

– Спасибо, брат. Должен буду.

– Что произошло?

– Не по телефону.

Я окончательно убедился, что что-то все-таки произошло…

– Отбой. Буду.

Степь да степь кругом…

Вспомнилось. Это Дон любил петь. Он пел это и тогда, когда нас прижали на той стороне границы. В Пакистане, в зоне племен. Где советских солдат не должно было быть по определению, но мы там были. Нас было двое, у меня была снайперская винтовка и что-то около полтинника патронов – и у Жеки автомат и несколько магазов к нему.

Но мы все же выскочили.

– Витя!

Крик Наташи вырвал меня из воспоминаний, из вкуса крови во рту и щелкающих по камням пуль…

Я подошел к скамейке и положил на нее головку сыра. Показал – забери. Потом сел в машину и тронулся в дорогу…


Арсенал у меня был солидный…

В Ростове никогда не было проблемы достать оружие, все-таки Ростов-папа, колыбель бандитизма. А когда в Чечне началось – оно и вовсе хлынуло сплошным потоком, были бы деньги. Часть этого потока я отвел на себя, вложился и сделал несколько нычек. Зачем? А затем, что земля круглая, а жизнь трудная. И то и другое – аксиома.

У меня был гараж… не у меня, конечно, на другое имя куплен, причем на имя погибшего братка, но все равно теперь он был моим. Я оставил машину за поворотом, зажег свет, спустился вниз и взял лопату. Через десять минут напряженной работы необходимое было передо мной. Автомат «АКС-74 Н» с подстволом, два пистолета «ТТ» с глушителями (китаёза глухой, как их называли) и карабин «Беркут-2». Последний – под патрон и магазин «СВД», но в отличие от «СВД» он делится на две части, удобно хранить и переносить. Тульский он, кажется. И до пятисот метров работает только так. Глушак к ней есть тоже – местный умелец сделал и нарез на стволе нарезал. Ко всему есть патроны, а к автомату – еще и лифчик, похожий на китайский, с какими мы ходили в Афгане. И рюкзак есть, в нем удобно снайперку держать…

Зачем так много? Это не много, у меня в другой нычке лежит «ПК». У чеченцев по случаю купил. А это – как раз на двоих, меня и Дона.

Короче, если Дон не забыл, с какой стороны держать автомат, – прорвемся. Ему «калаш», у него точно такой же в Афгане был, а мне – снайперку. Я и в Афгане снайпером был. Едва ли не единственным сержантом-снайпером, снайперами у нас в основном прапора были. Или офицеры. Тут сыграло свою роль то, что я с детства стрельбой занимался, даже в школу олимпийского резерва был записан.

Интересно, с кем Дон так зацепился, что теперь ему валить надо? За колхозными делами – коровами и сыроварней (а для сыра молоко особого качества нужно, без антибиотиков и чтобы белка много было) – я как-то потерял взгляд на движение. В середине девяностых на Донбассе шла страшная война, резались Грек и Кушнир. Погибли и тот и другой, Алика Грека вообще взорвали на стадионе во время футбольного матча – беспредел полный. Кушнира потом прибили – большинство из донецких, что с той, что с другой стороны войну не пережили. Победителями, насколько мне помнится, вышли Люксы. Группировка Люкс, ее так звали по местоположению штаб-квартиры. Комплекс Люкс в Донецком ботаническом саду, его построили перед распадом СССР к приезду в регион Горбачева как элитную правительственную резиденцию. Потом Украина стала самостийной, а элитный комплекс стал переходить из рук в руки: кто держал Донецк, тот там и жил. Люксы, конечно, люди крутые, без вопросов. Но мне как-то до этого… Во-первых – были и есть общие дела по водяре, с тех пор как закрыли грузинский транзит левого спирта, остался канал через Николаев, Донбасс и – к нам. И в Луганске, и в Донецке спиртзаводы работали на полную катушку, караваны шли в Россию. Во-вторых – у нас нет никаких пересечений по бизнесу, и я не претендую на кусок Люксов. Мне только братана моего забрать, сослуживца по Афгану, – и домой в Россию. А больше мне и не надо ничего…

Все заныкал в машину, подумал – оставить наверху «ТТ» или не оставить? Решил все же не оставлять, перед Украиной достану. У нас, кстати, новый президент – фамилия Путин. Бывший кагэбэшник, молодой. Многие верят, что теперь лучше будет, Ельцин всем надоел. А я ни во что не верю. Но и нарываться не спешу.

Основная трасса на Донецк идет севернее, но я ушел южнее, на районные разбитые дороги. По ним дошел до самой границы, я ее из машины вижу. Остановился, купил в поселковом магазе двенадцать полторашек минералки и пожрать. Забрался под низ и достал «тэтэшник». И стоял сейчас. Чуть ниже Малоекатериновки. И ждал проводника. Степь да степь кругом, а на той стороне – Украина. И два села – Воровское и Широкое. Одно неподалеку от другого…

Почему я не пошел там, где сказал мне Жека? А потому что. В тот день, в Пакистане, мы пошли по тому пути, который был нам проложен. И наткнулись на банду. Мы только что ликвидировали одного из самых опасных религиозных авторитетов региона – Мулло Модада. Я его убрал. Одним выстрелом с семисот пятидесяти метров. А на отходе попали – потому что скорее всего кабульский ХАД, управление безопасности Афганистана, и его начальник подполковник Тарик, который готовил нам инфильтрацию и эксфильтрацию, не хотел, чтобы мы вернулись с этого задания живыми. Потому что подполковник Тарик хотел, чтобы мы убили Модада. Пока тот не подослал убийц самому подполковнику. И хотел переключить на себя и свою крышу потоки наркоты, которые текли из Пакистана. Но он не хотел, чтобы двое шурави вернулись живыми. Потому что они убили афганца, соплеменника. И для подполковника Тарика это было очень важно: тот, кто убил афганца, должен ответить за это, пусть это и шурави, советский. Потому что этого требует Пуштун-Валлай, кодекс чести пуштунов. И потому, что для подполковника его кровник, религиозный авторитет и заодно наркоторговец Модад был ближе и роднее, чем мы, советские коммунисты, пришедшие помочь его родине выбраться из отсталого средневековья. Они не хотели выбираться из отсталого средневековья. Оно их вполне даже устраивало…

Надо сказать, я теперь лучше понимаю афганцев, намного лучше. Зря туда мы полезли – да сделанного не воротишь.

Жарко. Совсем не по-осеннему жарко. Бабье лето…

С другой стороны машины постучали, я разблокировал, а руку положил на «ТТ».

– Открыто.

Открыв дверь, в машину забрался то ли парень, то ли девчонка. Потом понял – девчонка. Этакий Гаврош – короткая стрижка, замурзанная, в джинсовом костюме, который был ей явно мал. Красивые зеленые глаза – по ним и определил, что девчонка.

– Привет.

– Привет… – сказал я, отметив, что она совсем меня не боится.

– Тебе туда?

– Ага.

– Я от Игната.

Ясно. Игнат – местный контрабандист. Он к братанским делам как бы боком, по-другому зарабатывает. Но братва его уважает – а он держит нейтралитет и обеспечивает переход через границу всем, кто этого пожелает, и всем, кто заплатит. Не считая контрабандистов, услугами Игната пользуется всякая шушера, которой надо слинять, – людям моего уровня линять в Украину уже несолидно, мой уровень – это Испания или Германия. Еще много переходит тех, кто от армии косит…

– А зовут тебя как?

– Не все равно?

– Нет, не всё.

– Инга. Инга Шмидт.

– Необычная фамилия.

– Я немка. У меня предки – донбасские немцы.

Я не удивился. В свое время российское правительство активно заселяло юг страны, давало дотации. Поэтому кого у нас на юге только нет. Есть немцы. Есть евреи. Есть греки. Есть сербы. Есть украинцы…

– Витя меня зовут. Давай показывай, куда рулить…


Далекое прошлое
Пакистан. Зона племен
1988 год

Наш путь не отмечен.

Нам нечем…

Нам – нечем!

Но помните нас…

Владимир Высоцкий

На таком расстоянии бой был совсем не страшным…

Противник – это не более чем фигурки в прицеле. Ма-а-аленькие такие. Примерно с ноготь. Они не стараются долго удержаться в поле твоего зрения, они всё прекрасно понимают. Это не обдолбанные анашой моджахеды, которые прут напролом в надежде получить одно из двух – победу или шахаду. Это опытное племенное ополчение, поднятое по тревоге, чтобы найти двоих кяфиров, двоих шурави, которые забрели на неправильную сторону границы и оказались совсем не теми, за кого себя выдавали. И пролили кровь на земле пуштунов. И пусть люди, кровь которых они пролили, были не лучшими людьми под этим небом, но они были гостями, и пуштуны обязаны были защищать их даже ценой собственной жизни, если потребуется. Потому что этого требует Пуштун-Валлай, кодекс чести пуштуна. Гость неприкосновенен. И если гость все же убит, только кровь его убийц может смыть нанесенное оскорбление…

Но это все ерунда. Фигня полная. Красивые слова, призванные скрыть неприглядную правду: начальник станции ЦРУ в Пешаваре, разъяренный исключительно успешной акцией советской военной разведки в пакистанском приграничье, пообещал десять новеньких полноприводных пикапов «Тойота» тем, кто принесет ему голову тех, кто это сделал.

Что сделал?

Выстрел гулко пошел по ущелью, и один из людей в грубой мешковатой одежде с накинутым поверх плеч одеялом из некрашеной верблюжьей шерсти, сливающейся с цветом гор лучше, чем любая другая ткань мира, споткнулся, выронил винтовку, перевалился за спину – и застыл, остановившимся взглядом смотря в бездонное синее небо.

– Нет бога, кроме Аллаха… – пробормотал полевой командир моджахедов из группы непримиримых, сидя за огромным валуном и даже не пытаясь оттащить труп с открытого места. – наш друг Залмай теперь шахид инша’Аллагъ, и это высший успех. Да примет Аллах его шахаду, да повысит его степень и да введет в высшие пределы рая.

– Омен… – другие моджахеды синхронно провели ладонями по бородатым лицам, совершая ритуал вуду, сухого омовения.

Боевики, идущие по следу шурави вот уже несколько часов, не относились ни к местному племенному ополчению, которое в Зоне племен заменяло и полицию, и армию, ни к одной из семи известных группировок моджахедов, ведущих борьбу с советской оккупацией Афганистана и известных в мире как «Пешавар-семь», пешаварская семерка. Это был отряд, сформированный из тех, кто прошел специальную религиозную подготовку в медресе, открытых при лагерях беженцев в Афганистане на средства короля Саудовской Аравии, и принял ваххабизм – совершенно чуждую афганцам крайне экстремистскую версию ислама, в которой другой мусульманин, исповедующий другую версию ислама, хуже неверного, и его надо немедленно убить. В знак того, что они прошли религиозную подготовку, они носили черные чалмы, тоже нетипичные для арабского мира – люди носят белые чалмы, чтобы уберечь голову от палящего солнца. Советские солдаты называли их «черные аисты», а сами себя они называли «талиб», что в переводе означает «студент медресе», а свою организацию – «Талибаном».

Один из моджахедов, сидящих за другим валуном, трижды, раз за разом выстрелил из снайперской винтовки NDM Драгунова китайского производства.

– Попал?

– Нет.

Ни один из моджахедов не тронулся с места.

– В чем дело? – спросил человек, сидящий вместе с моджахедами. Он был одет, как пуштун, – широкие брюки, теплая безрукавка, рубаха с длинным рукавом, чалма, отличался он только дорогими, очень ценными в этих местах ботинками армейского образца. Рядом с ним был человек в сине-серой форме бригады коммандос с винтовкой G3 и рацией армейского образца на спине. На его загорелом лице красовались усы – неотъемлемый признак любого пакистанского армейского офицера, пожелание сбрить усы там воспринимается как тяжкое оскорбление. Мода на усы возникла потому, что пакистанские офицеры желали подражать британским и ощущать себя цивилизованными людьми, для которых не имеют значения запреты и слова из Корана: «сбривайте усы и позволяйте бороде расти»…

– Почему они не идут вперед. Почему вы не идете вперед?

Пакистанец коротко переговорил с амиром моджахедов.

– По этому ущелью есть только одна тропа. И до ее конца, где сидит кяфир, не дойдет ни один из нас. Мы подождем, пока кяфир не уйдет, и пойдем дальше за ним. А ночью будем атаковать. У нас хороший следопыт, и мы не потеряем его след. А до границы он не успеет дойти, да и на той стороне мы не будем чужими.

У американского инструктора – в отличие от своего пакистанского коллеги – взгляд на будущее был намного более мрачным. Русские могут выслать вертолет даже на пакистанскую сторону границы – один такой факт уже был. А как только они войдут в зону досягаемости обстрела с русских артиллерийских баз, будет еще хуже. Русские в последнее время часто обстреливали приграничье, в том числе очень мощными ракетами, вместо вертолетных вылазок спецназа, которые стали слишком опасны из-за «стингеров».

– Надо идти вперед. Передайте ему – надо идти вперед.

– Это бесполезно, сэр. Люди из племен очень тупые, если им что-то втемяшится в голову, переубеждать бесполезно. Они лучше знают, как тут действовать – это их горы, они в них живут и умирают…

Амир моджахедов еще что-то сказал.

– Что он сказал? Переводите!

– Он говорит, что русские хорошие воины, их непросто будет убить. Их учил стрелять один из пуштунов…


Несколькими днями ранее

Горы…

Почти весь север и восток Афганистана – это горы. Горы Афганистана становятся горами Пакистана, потому что почти никакой границы нет, если не считать редких погранзастав, солдаты на которых стараются ни во что не вмешиваться. Но разница все же есть…

Горы к югу – это сплошная цепь пыльных и мертвых холмов и ущелий, снова холмов и снова ущелий. Мертвые серые краски, разных оттенков бурый, желтый, серый, зеленого почти нет. В выжигаемых горячими ветрами пустыни Регистан-горах не растет ничего и почти никто не живет. Даже отчаянный советский спецназ туда не заходит, а торговцы ведут свои караваны раскаленной пустыней, потому что горы еще хуже…

Севернее, в Хосте, – горы уже другие. Они покрыты лесом, низкорослым хвойным лесом, и их жители неплохо зарабатывают, поставляя растопку в безлесые Джелалабад и Кабул. Поскольку горы не дают возможности вести полноценное наблюдение – они кишат моджахедами. Которые, в общем-то, представляют собой обычных крестьян, взявших в руки оружие, но не уходящих далеко от дома и вступающих в бой, только если советская или афганская армия начинает очередную операцию. Под условным контролем центрального правительства в Кабуле находится только центральный город – столица провинции Хост, дорога к нему перерезана моджахедами, все снабжение осуществляется по воздуху. Пятерок в уездах почти нет, а там, где и есть, они давно на стороне моджахедов. Особенно опасен Парачинарский выступ – он вдается в территорию Афганистана, и там лагеря подготовки моджахедов. Ситуация в провинции настолько плоха, что ожидается штурм объединенными силами моджахедов города Хост с целью его захвата, объявления его столицей Афганистана и формирования там альтернативного правительства. Вообще-то Хост – один из самых нищих и убогих городов, несколько улиц с жмущимися друг к другу примитивными домами в тени высоких гор – совсем не подходит для исполнения столичных функций. Это не Кабул, афганский перекресток миров с более чем миллионным населением. Но никого это особо волновать не будет. Война, жуткая и кровавая, движется к своему бесславному финалу, в Женеве заседает согласительная комиссия – и для большей весомости своих претензий афганским моджахедам вовсе не помешает отвоевать хоть одну провинцию и организовать там свое правительство…

В горы не суется даже спецназ, потому что организовать десантирование и эвакуацию очень сложно: поросшие растительностью высокие горы, отсутствие надежных аэродромов подскока, и Пакистан рядом – оттуда и ракету пустить могут. Получившие F16 пакистанские асы не раз хамили на нашей стороне границы. Но пройти все же можно было.

Так, на одной из троп, ведущих в Пакистан, – может быть, еще в Афганистане, а может, уже в Пакистане – шли двое. Выглядели они не лучшим образом: головного убора не было, советская военная форма – грязная и рваная. На одном были кеды с рваным носком, из которого торчал большой палец, на другом – десантные сапоги, старые, но пока целые. Оружия у них не было, только два небольших заплечных мешка.

Отставая на несколько шагов, шел третий. Этот был одет, как пуштун, в штаны, рубаху и безрукавку, на ногах – кожаные сандалии без задника, на плече – автомат. Он был усат и бородат, на голову ниже тех, кого он гнал, постоянно осматривался настороженно, а в руках у него был длинный, двухметровый пастушеский посох. За спиной был довольно большой рюкзак. Ему было лет сорок – хотя возраст горцев трудно определить с виду. В бороде проглядывала седина.

Навстречу им вышел отряд моджахедов… хотя вряд ли это можно было так назвать. Полтора десятка молодых моджахедов, которые стали моджахедами только для того, чтобы поддержать свои семьи в лагерях беженцев: если один из твоих детей или муж не моджахед, то тебе не будут давать гуманитарную помощь, а если кто-то из твоих погиб на джихаде против неверных, тебе будут платить небольшую, но пенсию. Так что это были молодые парни, которые только что получили свое первое оружие – китайские «АК» и «СКС» и шли, вероятно, в базовый лагерь для прохождения подготовки. Их вел более пожилой и опытный моджахед, у него была черная повязка на голове и не китайский, а советский «АКС-74», оружие, которое у моджахедов считалось элитным, его не каждому давали. Во-первых, дальность прямого выстрела на сто метров больше, во-вторых, боеприпасы в полтора раза легче, в-третьих, такие же автоматы у русских, и можно пополнить боезапас с убитых шурави, а не покупать на базаре. Этот моджахед тоже вряд ли был особо верующим – просто набрал себе джамаат, и теперь он уже амир и получать будет больше. Встретившись, оба отряда остановились…

– Ас саламу алейкум… – поприветствовали моджахеды встретившегося путника. – Да поможет тебе Аллах.

– Ва алейкум ас салам, – степенно ответил путник, поправляя на плече ремень старенького «АКМ», – и вам да поможет Аллах, и да приведет он в порядок дела ваши.

Пленные ничего не сказали, они просто тупо смотрели перед собой, радуясь выпавшей возможности немного отдохнуть.

– Как твое имя и куда ты держишь путь? – спросил командир моджахедов.

– Мое имя Юнус, – пояснил путник, – а моего отца зовут Пир-Али, мы из клана мани, племени африди. Я держу путь домой…

Командиру моджахедов что-то не нравилось, но он пока не мог понять, что именно. Племя африди действительно существовало, но они мало принимали участие в джихаде, будучи искусными оружейниками и торговцами. Говорили, что, по крайней мере, часть этого племени – не настоящие пуштуны, а потомки пришедших из Индии цыган. Впрочем, на базарах много что говорили.

– А этих ты за сколько купил? – командир моджахедов показал на пленных. – Продай их нам, нам носильщики нужны.

– Я их не купил, а получил как часть оплаты за товар, – сказал Юнус, – и гоню их домой. Я их не продам, потому что они мне нужнее. Я и мой сын давно ходим с караванами и почти не бываем дома, а нужно, чтобы кто-то ходил за овцами и помогал по хозяйству. У меня две отары овец, и отец слишком стар, чтобы их пасти, а нанимать дорого. Вот они и будут пасти.

Командир моджахедов почувствовал раздражение – перед ним был торговец, наживавшийся на войне и явно с военных доходов купивший аж две отары овец. Но их предупредили, что с местными связываться нельзя: того, кто убьет местного, будут судить по законам шариата. Потому что иначе пуштуны могут опять взбунтоваться и будет очень плохо.

– Эти… – презрительно сказал командир моджахедов. – Да с такими пастухами ты лишишься всех овец…

– Если они будут не нужны, я продам их амрикаи. Они покупают пленных шурави и платят долларами.

– Ты говоришь, что ты торговец и ходишь с караванами. Тогда где твои ослы?

– Они остались с сыном в лагере, – пояснил торговец, – он ждет окончательного расчета за товар. Там опять нет денег…

– Мы ведем джихад на пути Аллаха, пока ты торгуешь. Мог бы и сделать свой амаль на этом угодном Аллаху пути.

– Я веду торговлю честно и плачу закят и саадаку, сколько положено. А что касается торговли – разве не сказано в шариате: честный, справедливый продавец в Судный день будет рядом с пророками, сиддикинами и шахидами?

Командир моджахедов понял, что дальше говорить о чем-то нет смысла.

– Аллаху Акбар. Смотри, чтобы твои пленные не разбежались по дороге. И пусть Аллах облегчит твой путь и щедро вознаградит твои усилия.

– И тебе Аллах пусть дарует победу и видеть унижение неверных…

Когда моджахеды прошли, честный торговец Юнус негромко сказал на русском:

– Можно идти дальше…


Пройдя еще сколько-то по тропе, трое – честный торговец и двое пленных, которых он гнал к себе в селение, – устроились на ужин. У торговца в рюкзаке оказались котелок и мясо, что по меркам гор большая роскошь, мясо тут редкость и стоит дорого. Воды набрали в ближайшем горном ручье.

– Юнус…

– А зачем ты с нами?

Юнус помешал варево в котелке, смотря на звезды.

– Зачем это тебе, шурави? Ты мужчина, и я мужчина. У каждого из нас свой путь – и скоро они разойдутся…

– Я хочу понять, почему твой народ воюет против нас. Разве мы не дали вам землю, не освободили от власти феодалов?

Юнус покачал головой:

– Ты ничего не знаешь о нас, шурави. Давай… подставляй котелок. Мясо уже уварилось…

Мясо и в самом деле было вкусным. Какое-то время все сосредоточенно ели, потом Юнус, не доев свою порцию, отставил свой котелок и заговорил. В голосе его были боль и сдержанная ярость:

– Мой народ не воюет против вас, шурави. Ты не знаешь ничего о нас – а мы плохо знаем тебя. Аллах да простит нам наше невежество…

А с небосклона бесшумным дождем падали звезды. Падали куда-то вдаль, за зубчатые пики гор, стена которых почти слилась с накрывшим землю саваном ночи.

– Мой народ уже давно не имеет собственного государства, шурави. Он разделен надвое проклятой границей на протяжении вот уже трех поколений. Когда вы пришли на землю Афганистана, мы стали сражаться с вами, потому что так велел нам наш долг. Когда чужаки приходят в твой дом, надо сражаться…

– Мы пришли помочь народам Афганистана обрести свободу.

– Это не имеет значения. Вы неверные, и вы запрещали ислам. Я сражался с вами. Но со спины у нас тоже были враги. Проклятый уль-Хак, палач моего народа, сын свиньи и шакала, да покарает его Аллах огненным рвом. Он всегда ненавидел нас, пуштунов! Когда мы достаточно ослабли, когда многие из наших стали шахидами, он напал на нас, чтобы уничтожить. Его бандиты вырезали наши деревни, не щадили никого – ни женщин, ни стариков, ни детей. Но мы хорошие воины, шурави. За оружие взялись женщины, кто-то из мужчин вернулся с джихада – и эти проклятые шакалы начали терпеть одно поражение за другим. Ты видишь, где мы живем, шурави, – один хороший снайпер может остановить роту. Каждое наше поселение – крепость. Когда он понял, что не сможет победить воинов африди, то он приказал бомбить нас бомбами, в которых был газ. Газ, от которого ртом и носом идет кровь. Когда его шакалы не смогли нас победить, он победил нас этим. Мало кто остался в живых – а тот, кто остался, претерпевает великие унижения. После того, что произошло, большая часть пуштунов отказалась воевать против вас, многие воюют только за деньги, а это совсем другое. Уль-Хак впустил в страну всяких бандитов, и они расположились теперь на наших землях, бесчинствуют. Они говорят, что они правоверные мусульмане, а мы – бидаатчики и мунафики, лицемеры и отступники. Я ушел в Афганистан со своих родных мест и теперь веду вас, шурави, потому что знаю: Мулло Модад – в числе тех, кто толкнул наш народ на войну, а потом оправдал то, что сделали с афридиями, и приказал сражаться до последнего с вами – вместо того чтобы встать против нечестивой, ненавистной Аллаху власти в Исламабаде. Я верю в Аллаха, шурави, и верю в его всемогущество. Даже рукой кяфира может управлять Аллах.

– А почему ты сам не убил этого Модада? – в лоб спросил один из шурави.

Юнус поцокал языком:

– Не так просто это сделать. Я не трус, шурави, но Модад, каким бы негодяем он ни был, – он один из нас, пуштун. И он правоверный, даже в Египте учился… Если пуштуны начнут убивать друг друга – будет бойня… если мусульманин поднимет руку на мусульманина – Аллах накажет. Мой иман мне дорог, я стараюсь не совершать грехов. Лучше, если это сделаете вы.

Логика, конечно, абсолютная…


Ростовская область
Пограничная зона, граница с Украиной
19 сентября 2000 года

Границы – как таковой – тут и не было никогда. Степь… жухлая, вялая трава, темные горы терриконов, старые, уже поросшие деревьями и травой, небольшие речки. Небольшие деревеньки – из некоторых для перехода границы достаточно выйти за околицу. Низкие бедные беленые хаты, садочки, палисадники. Звенящая тишина.

«Террано» порыкивал мотором, шел бодро – он так-то ничего джип, лишней дури нет, но ходкий. И по грязи неплохо ездит, в основном за счет того, что он легкий и перед неперетяжеленный, как у того же широкого…

– Чо, может, ночи подождем?

– А ты не торопишься?

– Да нет… просто. Не по себе типа…

Мне и в самом деле было не по себе, и я знал почему. Граница – это слово вызывало у меня вполне определенные ассоциации. Мулло Модада нельзя было поймать на нашей стороне, он был очень осторожен. Меня и Дона отправили на ту сторону границы, где боевики теряли бдительность, – и мы выследили его и прихлопнули. Во время митинга в одном из лагерей подготовки, а потом начали отходить, преследуемые разъяренными боевиками и пакистанскими горными коммандос, которые контролировали границу в этих местах. Советское правительство не признало бы нас, если бы мы попались, для всех мы дезертировали. И было мне тогда двадцать, а Дону девятнадцать лет. Тридцать девять лет на двоих…

– Нормально всё. Тут недавно погранцы с трактором ездили, дороги перепахивали, так мы мостки сделали.

– Мостки? Они джип-то выдержат?

– Они «КамАЗ» выдержат…

Проблема в том, что «КамАЗ» – чужой, а джип – мой, собственный. Но рискнем и поверим…

– Тебе сколько лет?

– Пятнадцать, а чо?

– Ничего. Перестань говорить «А чо». Поверь – не красит…


Мостки оказались знатными – из мощного стального прутка. Я настелил поверх глубокой борозды сначала одну колею, затем, примерившись, другую. Затем девчонка встала на другой стороне дороги, командовать, а я осторожненько переправил джип. И снова сбросил с дороги мостки.

Поднимая пыль, я с ветерком довез ее до ближайшего села. Оно было точно таким же, как и на той стороне, – с белеными хатами, старыми «Москвичами» под окном, брехливыми собаками и нищетой. Только деньги тут гривны, а водка – горилка. Я подвез моего харона до магазина, дал требуемую сумму. Потом набросил сверху сто долларов.

– А это зачем?

– Купи себе нормальную одежду. И иди учиться. Не оставайся здесь. Не надо.

Она хотела что-то сказать, но не сказала. Захлопнула дверь – и я газанул, уходя обратно на дорогу. Теперь уже украинскую дорогу.


Я заехал со стороны Старобешево. Смотрел по сторонам. «ТТ» при себе, если что – сорвусь и уйду на скорости, а там вооружусь. Заодно останавливался и смотрел, где есть мобильная связь. У нас в Ростове она уже приличная, в городе сплошное покрытие, а вот здесь с этим хуже. Но по моим прикидкам, у трассы должна быть.

Найдя место, я оставил машину. Так, чтобы и не видно особо, и в то же время почти на дороге, чуть что – сорвался и ушел. Полез под машину, весь перепачкался, переругался, но достал оружие и положил в багажник. Винтовку собрал. Набрал по мобиле Дона, тот не сразу, но откликнулся.

– Аллё, братан.

– Ну ты чё, где? Я тебя жду.

– Ты на колесах?

– Ага. Только не на своих.

– Двигаться можешь?

– Пока да. Ты чё, братан?

– Давай так. Гони на Донецк обратно – по трассе через Старобешево. Я тебя увижу и тут же отзвонюсь. Тачка какая?

– Брат, ты чё, не доверяешь?

– Брат, я сам себе не доверяю. Поверь, так лучше будет. Отзвони, как проедешь Старобешево. Тачка какая?

– «Девяносто девятая». Серая.

– Хоп. Жду.

– Хоп. До связи.

Хоп – это словечко пошло из Ташкента. Ташкент – основные ворота Союза в афганский кошмар. Город, через который прошли почти все…

Подумал, достал винтовку, патроны. Не то что я не доверяю Дону, просто тут проблемы. Если его преследуют, я это увижу. И те, кто преследует, вряд ли ожидают нарваться на опытного снайпера…

Стрелять мне приходилось. И на войне, и здесь. Как говорил Чапай, убийство превращается в дело чисто механическое. Вопреки детективам в криминальном мире очень мало профессионалов, большинство – тупое бычье, которому дали в руки дешевое ружье или автомат и которое поливает направо-налево или расстреливает из засады машину. Мне приходилось убивать на разборках, и мне приходилось убивать врагов, сама возможность того, что я могу убрать сам, не нанимая исполнителей, давала мне уважение в темном, сумрачном и грязном блатном мире. Но я никогда не переходил грань – хотя сам ее мог определить с трудом. Например, мне не раз предлагали стать профессиональным киллером, говорили, что у меня талант, подобно Саше Македонскому. Но слава Македонского меня ничуть не прельщала, и я всегда отказывал – в том числе и тем людям, отказывать которым было опасно для жизни. Македонский есть Македонский. А я есть я.

Что я буду делать теперь? Не знаю, я вроде как мирный теперь. Засажу в двигатель, а там посмотрим…

Съехал с дороги, выбрал позицию. На возвышенности, место красивое – лесок, недалеко – прихотливые изгибы речки Кальмиус, дальше на горизонте видны Старобешевская ТЭЦ и терриконы. Терриконы тут повсюду.

Заглушил движок, собрал винтовку и перебрался назад. Машины идут по трассе – «КамАЗов» много. Фуры и углевозы. Тут угольком живут, его же и на нашу сторону толкают – ворованный. На угле здесь многое держится, особенно после того, как у нас в Ростов-ской области стали потихоньку шахты закрывать…

Ага… а вот и Десантник.

Я набрал номе:

– Съезжай с трассы направо…


Братан Десантник и в самом деле был на серой «девятке», и мне почему-то сразу стало понятно, что машина не его. Пока он поднимался по проселочной дороге к тому месту, на котором стоял мой джип, я через прицел рассмотрел, что в салоне, кроме него, никого нет… если лежат только. И за ним никто с трассы не свернул.

Видимо, заметив торчащий из «Террано» ствол винтовки, он резко тормознулся прямо посреди дороги. Я поставил винтовку на предохранитель и вышел из машины.

Дон за то время, пока мы не виделись, закабанел, но не слишком, на лице кое-где уже виднелась сеточка капилляров – значит, злоупотребляет. Это плохо. Он криво усмехнулся, увидев в моих руках винтовку. У него у самого было помповое ружье, типичное братковское оружие.

– Дай гляну. Импорт, что ли?

– Нечего тут смотреть. «Беркут», наше. Чо за движения у тебя?

– Да не, ничо. Валить надо.

– Валить? Давай валить будем…

– Подожди. Еще один чел подъедет.

– Кто?

– Мое дело. У тебя лавешки на трубе есть? Дай…

Я протянул телефон, Дон скривился:

– Чо, на «Нокию» денег нет?

– Не устраивает, давай обратно.

– Да ладно, пошутил… чо ты такой резкий…

– Беркут…

– Чего смешного?

– Да ниче. У нас тут спецназ называется Беркут.

– Это ты от них шугаешься?

– Я от всех шугаюсь.

Десантник набрал номер, коротко переговорил и сбросил. Как я понял, разговор был с женщиной. Он просил ее приехать, и, судя по всему, она была не одна, а с ребенком. Я не вмешивался.

– Фу…

– Приедет?

– Должна.

– А чё с нагрузкой взял?

– Ща как двину!

– Ладно, ладно. Как хоть… нормальная? Такая… – я показал.

– Еще какая. Оля зовут.

– А ребенок? Твой?

– Не… да и какая разница? Отец не тот, кто родил, а тот, кто воспитал.

– Оно так…

Про себя я подумал, что если мы и можем какое-то воспитание дать ребенку – то оно явно не будет образцовым…

– Давай, колись. Во что вляпался?

– А тебе не один ли…?

– Не один, Дон, не один. Я тебя из г… вытаскиваю. Имею право знать.

– Какой я Дон? Я Десантник. Братан Десантник…

– Был бы ты Десантником, летел бы ты…

Жека посмотрел на меня, скривился, сплюнул:

– Лучше тебе вообще этого не знать… да ладно. Фамилию такую слышал – Горчеладзе?

– Нет.

Так я впервые услышал о журналисте Георгии Горчеладзе. Он к тому времени уже пропал без вести, и в Киеве только начинал разгораться скандал, но я про это совершенно ничего не знал. Телевизор я смотрел время от времени – да в России на это и не обратили особого внимания. Пропал журналист и пропал. Найдется…

Никто тогда не мог предположить, чем это все кончится…

– Журик один из Киева. Знаешь, такой… с шилом в одном месте. Рыжего нашего клевал. А теперь пропал с концами, в Киеве буча поднимается.

– Не въехал. А ты-то к этому каким боком? Ты, что ли, его?

– Да не… Ты знаешь, какие у нас правила. Накосячил, отработай или заплати штраф. Вот я зимой накосячил, конкретно. Три фуры с бухлом потерял. Мне сказали: чтобы братва не имела к тебе никаких претензий – отработай. Отправь бригаду в Одессу, там надо с одним ресторатором разобраться, борзым шибко. Я еще прифигел – а зачем для этого с Донбасса бригаду отправлять? Но отправил. Они там, блин, с местными работали – короче, устроили пальбу в ресторане, грохнули человека. Я потом им сам вдул по самые помидоры, насчет мокрухи уговора не было. Побить, поджечь – это одно, а мокрое на себя вешать – совсем другое, ты это понимаешь, да…

Я кивнул:

– А этот… Гиви тут при чем?

– Да при том! Я про это и думать забыл – а тут вызывает меня один опер знакомый, ну, туда-сюда там – говорит, ты в курсе, что за тобой группа из Киева едет? Я говорю – нет, а в чем дело? Говорят, тебя на дело Горчеладзе примеряют, по тебе запрос и по линии МВД, и по линии СБУ пришел. Я прозвонил кое-кого в Киеве – и ноги.

– Так и не понял?

– По той стрельбе в баре. Там, кажется, Горчеладзе этот был. В баре. А теперь он пропал.

– И опять не понимаю. Ну, ладно, стреляли. Он же потерпевший, получается.

– Да какой он терпила… короче, решил я валить. И вовремя. Я только что челу звонил – ищут…

– Со своей мобилы звонил?

– Да, да, не менжуйся, норм все.

Но я так не думал. Я осмотрелся и увидел стожок сена. О – самое оно…

– Пошли.

– Куда?

– Куд-куда. На кудыкину гору. Шурави – контроль щас устроим.


Автомобиль Оли появился примерно через два часа. Белая «Нива».

Уже темнело…

Не доезжая до «девятки», «Нива» резко тормознулась, и с нее десантировались двое гавриков, один с пассажирского, второй сзади, с багажника. Блатные – куртки и штаны «с полосками», хотя могут и маскироваться. Ни слова не говоря, не пытаясь ни в чем разобраться – открыли огонь. Горохом рассыпался треск «калашникова», гулко бухало ружье, стрелок вел беглый огонь по «девятке» с силуэтом внутри…

Мне это хорошо было видно, потому что я залег справа и отлично видел все. Дождавшись, пока опорожнят магазины и пойдут к зияющей дырами машине, я отправил в страну доброй охоты обоих, одного за другим. Водила мог быть умным или глупым, он мог газануть, а мог выйти и посмотреть, но он все равно был уже мертвым. Он оказался глупым – выскочил, и тут же я свалил и его…

Всё? Или на дороге еще есть?

Нет. Похоже, всё. Пальбу на дороге, может, и слышали, но останавливаться вряд ли будут. Желающих лезть в дела братвы нету.

Я справа и Дон слева подобрались к машине. Я посмотрел: «Нива» как «Нива», только сзади заднее сиденье снято, и там грязища – значит, ворованный уголь в мешках возили. Эти трое – похоже, исполнители не слишком высокого ранга. Один «АКМ» с отпиленным прикладом, у водилы короткий ментовский «калаш» и ружье – странное, я пошевелил ногой. Похоже на «Итаку».

Дон перевернул одного ногой, со злобой пнул.

– Знаешь его?

– Не…

Я посмотрел в сторону «девятки». Она дымилась и вот-вот могла вспыхнуть. На Доне было мое старое камуфло, которое я в машине вожу на всякий случай, если ремонтировать в дороге придется или в гараже что-то делать. Больше у него одежды не было – в его одежду мы набили сена и оставили в машине. Примитивная ловушка, но они попались…

– Точняк не знаешь, кто это? – мне почему-то казалось, что Дон врет. История какая-то… левая… журналист какой-то, стрельба. Если бы он сказал, что его на счетчик поставили или за ту стрельбу в ресторане менты прессуют – я бы поверил. Но с журналистом… левак какой-то. Мутная история…

Дон смотрел на дорогу.

– Не приедет она. Приняли ее.

– Поджечь? – спросил Дон, словно меня не слыша.

– Нет. Огонь увидят. Давай затолкаем жмуров в «девятку» и спихнем в Кальмиус. Тогда у нас будет время, чтобы уйти.

Дон посмотрел на меня. Между нами была «Нива», а под ногами – люди, которых мы убили.

– А ты не меняешься… бача.

– Нет, – я тоже посмотрел на Дона зло и прямо, – я изменился. И ты тоже. Мне не подают руки в Союзе. Как думаешь, почему?


Украина
Донецкая область
19 сентября 2000 года

Машину с трупами мы спихнули в Кальмиус, опустив стекла – чтобы затонула побыстрее. В реке эта машина не первая и не последняя. Вбитые Афганистаном правила подсказывали, что нельзя бросать исправное транспортное средство, и мы забрали «Ниву» – она совсем не была повреждена. Поэтому Дон гнал на «Ниве» впереди, а я – на «Террано» немного поотстав. Если все будет путем, то перед самой границей бросим. Если по любым причинам все путем не будет, еще одна машина давала нам куда больше шансов. Оба автомата были у Дона в машине, от ружья он забрал только патроны. Сказал, что само ружье – дерьмо…

Мы уже были у самой границы, как вдруг Дон съехал на обочину и тормознулся. Я остановился чуть впереди. Подошел к машине:

– Сломался?

– Не… – Глаза Дона лихорадочно блестели. – Давай назад сгоняем, а?

– Ты в уме? Куда?

– Ольгу заберу.

– Они послали киллеров. Ее или приняли, или уже утопили, или она подставная, на них работает.

– Садык… – он второй раз назвал меня моим армейским псевдонимом, – братан, у тебя любовь есть?

Еще год назад я знал бы что отвечать. Сейчас – нет.

– Не знаю, брат. Есть, наверное…

– И у меня есть. Оля… мне без нее свет не мил, понимаешь… А ее Сашка – мне как родной, понимаешь, да?..

– Тебе бы романы писать.

– Да что ты понимаешь…

Я задумался. Конечно… глупость делаем. Но…

– Вить, вот что мы за собой оставим, ты думал?

– Знаешь, как говорят: ты бабай, и я бабай, и ты мозги мне не сношай. Поедем. Только сделаем всё по-моему, о’кей?

– Да как желаешь.

– План рисуй, где живет. Ее двора и окрестных…


Город, в который мы ехали, был типичным шахтерским городком. Серые обшарпанные пятиэтажки, въевшаяся повсюду угольная пыль, разбитые дороги. Освещенный, сваренный на хоздворе местной шахты ларек с немудреным набором атрибутов «красивой жизни», включающей в себя въетнамские гондоны, шоколадки «Сникерс» и набор бухла, из которого выделялись портвейн «Слынчев Бряг» и местная «Шахтерская особая». А моя чуйка вовсю кричала о беде.

Например, что делает у ларька вон та телка? Пацана рядом нет, одета невоздержанно, как на промысел. Работает барышня? Тогда почему здесь, не на трассе? Почему одна – работающие барышни обычно группками стоят.

Я посмотрел на часы. Час до рассвета.

Дон мигнул, как было оговорено, фарами, укатил вперед, а я свернул с трассы и пошел по дворам, пытаясь одновременно вести машину, читать нарисованную на обрывке бумаги карту и проклиная Дона с его не кстати проявившейся любовью…

Если бы не Наташка, врезал бы я Дону по морде, ох врезал бы.

Четырехэтажка была серой, обшарпанной. Сбоку спуск в подвал, там какой-то магазин, на ночь, естественно, закрытый. Прежде чем я сообразил, что делать дальше (хорошо, что свет в салоне не включил!), сзади высветило дальним светом фар. В «Террано» подголовники высокие, света в салоне не было, не видели они меня. И – мимо на скорости проскочили. Две машины. Завернули за угол – как раз туда, к дому, где живет пассия Дона.

Я замычал… от злости, от злости на Дона, на себя. Во что втравил меня мой сослуживец! Но и не отдать долг я не мог. Должен я ему. Одну жизнь…

Всего одну.

Гранат к подствольнику у меня было три. Одну из них я вставил в подствольник, набросил лифчик и затянул. За спину кинул винтовку. Ничего… на крайняк по ногам отработаю – и на прорыв. Если получится.

Баба с ребенком, мать их!

Упал на углу – больно ударился локтями. Там было не две машины, а три – в подъезд уже заходили. Я прикинул расстояние – нормально, пойдет. Из подствола ближе двадцати пяти стрелять нельзя: там, в гранате, специальный предохранитель, он сразу не взводится. Из подствола выбить одну тачку, очередь во вторую, потом – по ногам, веером. Магазин пулеметный, на сорок пять – должно хватить. Потом – по обстановке.

Темнота, блин. Темнота – темнее всего перед рассветом…

В темном, неосвещенном подъезде я увидел проблеск, услышал пистолетные выстрелы. Узнаваемо бухнуло ружье – и зачастил автомат.

Как обожгло: они его живым брать не собираются. Гады.

Наведя автомат на крайнюю машину, я выстрелил из подствольника. Граната разорвалась на задней стойке машины… блеклая вспышка, разрывающая ночь, мат и крики. Несмотря на внешнюю неэффектность, «ВОГ» бьет только так – осколков много, и они очень поганые, не убьют, но изранят так, что…

Закрепляя успех, я ударил длинной автоматной очередью по подъезду и по всему, что рядом. Видно было хреново, но результат был – не могло его не быть…

В ответ ударили по мне, из пистолетов и одного автомата. Вспышки автомата были хорошо видны, я положил там несколько и противника загасил.

Перестрелка в подъезде тоже продолжалась.

Я примерно прикинул, где мог быть Дон, перезарядил подствольник и положил гранату этажом ниже, на межэтажную площадку. Полыхнуло и там.

Взвыли сирены…

Перезарядив и дав веером еще одну очередь, я побежал к машине, не оглядываясь. Вести бой со всей местной милицией мне не в жилу. Если Дон жив, то, отступив, я потом смогу помочь ему. Нет – положат обоих.

А если тачка не заведется – мне хана.

Но «Террано» завелся, забурчал мотором. Я вдавил газ и рванул… машина подпрыгнула на поребрике, но удержалась и рванула в степь, давя чьи-то огороды… как обычно бывало в шахтерских городках – пяти– и даже девятиэтажки стояли на окраинах, а за ними была степь. Сзади хлестнули выстрелы, снова послышались сирены, но я знал, что ушел.

И что мой брат остался там. Как и мой долг ему теперь навечно будет со мной.

Суки!


Год спустя
Россия, Ростовская область
18 ноября 2001 года

Жизнь…

Обычно мы ее не замечаем, она вокруг нас, как воздух, которым мы дышим, как теплая вода, в которую мы входим. И только когда мы ставим свою жизнь на карту – мы начинаем ее ценить. Ценить по-настоящему то, что у нас есть. Даже то, что казалось нам скучным и пустым, но было нашим…

С Наташкой мы помирились.

С Украины я вышел спустя двенадцать суток после той перестрелки. Меня искали. В том числе и с вертолетами, я регулярно слышал, как над степью пролетали вертолеты. Но не нашли. Как и тогда, в Хосте. В восемьдесят восьмом…

Машину я оставил в заброшенном здании какого-то шахтоуправления – с машиной было не выйти. Остаток ночи я шел по степи. На день залег, а потом нашел старую, видимо, заброшенную шахту. Спрятался там и залег. И лежал там девять дней, выжидая, пока поиски пойдут на спад, а с границы снимут маневренные группы и посты, которые там есть. Все равно искать вечно они не будут – подумают, что ушел.

Опознали ли меня? Трудно сказать. Даже если найдут машину, она ничего не даст – она не моя, я по генеральной доверенности езжу. Наводить справки в Ростове… пусть наводят, это моя земля. Да и что-то подсказывало мне – не будут они поднимать шумиху. Невыгодно это – прежде всего им самим.

Стволы тоже ни к чему не привязаны. Следов я нигде не должен был оставить. Так что – всё? Или нет?

На двенадцатый день я перебрался через границу – голодный, грязный, заросший, отравившийся водой из ручья – наизнанку выворачивало, сам не знаю, что там в этом ручье было, какая гадость. Как-то привыкаешь доверять ручьям. В степи я спрятал оружие, запомнил где. Потом набрел на деревню и у колодца привел себя в более-менее божеский вид. Пехом дошагал до трассы и тормознул дальнобойщика – он, конечно, не постремался брать такого бомжика, как я, но у меня были доллары, и они его убедили. «КамАЗ» с дальнобоем Арутом за рулем домчал меня до Ростова, а там уже было все моё…

Дома я нарвался на несколько пощечин и часовую истерику. Но бывало и не такое. Помирились, короче.

А недавно Наташка мне сообщила, что у нас будет ребенок.

Эта новость ударила меня по башке, и ударила капитально. Я вдруг понял, что мог бы и не узнать об этом ребенке, и никогда не увидеть его. Мой ребенок так и рос бы без отца в поселке городского типа под Ростовом.

Кем бы он вырос? Не знаю. Кем угодно мог вырасти. Без меня. Без отца.

И я дал себе зарок – полностью выйти из движения. Хватит с меня. Всё.

Хватит…

Это не для меня.

Чем займусь? А вот землей и займусь. Сыр буду делать и хлеб печь. И кирпичи делать, а потом, может, и стройку сами будем делать. А остальное – всё. Амба.

Но увы… Зарок этот продержался очень и очень недолго…


В тот день все было, как обычно. Я поехал в Ростов закончить кое-какие дела, заодно я хотел закупить новое оборудование для молочного цеха… то, что было, осталось еще с советских времен, в цех ничего не вкладывали, а только выжимали все, что могли. Нормальный человек с видением, купец, ведет себя не так.

Купец.

У нас был братан, которого так кликали, но это потому, что у него фамилия была Купчинский. Вот купец. А я собираюсь стать настоящим купцом. И хрен мне кто в этом помешает…

Хрен.

Переговоры прошли нормально, я получил деньги в одном месте и отдал их в другом – скоро привезут, будем ставить. Из Ростова я махнул обратно, попутно слушая подвеску своей «семерки» «БМВ»… Нет, так не пойдет, надо что-то другое брать… хоть «Ниву» ту же. Или еще раз идти на Украину, перегонять «Ниссан». Если его там не угнали или на запчасти не пустили. Но стремно. Может, зимой.

Не знаю… И денег жаль на машину тратить. Раньше ни на что не было жаль – ни на кабак, ни на тачку, ни на шалаву. А теперь жаль.

Теперь я семейный человек.

В поселке я проехал сначала в контору, узнал, как идут дела, и подписал скопившиеся документы. Потом отправился к Наташке, заодно подбирая очередные аргументы, чтобы заставить ее переехать в Ростов. Те, которые я подобрал крайний раз, казались железобетонными: в Ростове хорошие врачи, женская консультация, ребенку будет лучше. Но закончилось очередным скандалом. Она вообще странная в этом вопросе… как только у нее не хватает аргументов, она забивается в большое кресло, поджимает ноги, замыкается и упрямо молчит. Не знаю, что делать. Просто не знаю. Еще и теща потенциальная сильно мне не понравилась. Глядя на супруга-подкаблучника рядом, выводы я сделал: от семьи Наташку надо отсекать. Не дай бог, такой же станет…

Раздолбанный советский замок (я не ставил приличную дверь, потому что обустраиваться тут бесполезно, валить надо из этой квартиры) привычно хрустнул под ключом, я прошел в полутемную, тесную прихожую, включил свет и…

И понял, что дома никого нет.

Я прошел на кухню, пощупал плиту. Едва теплая. Ничего не приготовлено – Наташка кормила меня домашним, вкуса которого я не помнил больше десяти лет. Странно все это…

В школе? Ну да, могла, конечно, задержаться. Еще один ее бзик – она не хотела уходить из школы, намеревалась работать до тех пор, пока это будет возможно…

Телефона не было – смех и грех, но тут до сих пор не телефонизировано. Я выключил свет, забрал ключи…

– Витя…

Тетя Вера, соседка напротив, открывала дверь.

– Здрасте, – машинально сказал я, думая, как повежливее отделаться от настырной старушки. Каждый раз, когда она видела нас с Натальей, она спрашивала, когда свадьба.

– Теть Вер, спешу я…

– Витя… боялась тебя не застать… Наташу «Скорая» увезла.

– То есть? – не понял я.

– «Скорая» приезжала, ее в больницу повезли…

– Что с ней?!

– Я видела… она своими ногами шла. Хорошо, что приехала, а то случись чего, «Скорую» и не дозовешься…


– Липчинская Наталья Валерьевна. Посмотрите еще раз… – я с трудом сдерживался от того, чтобы не разгромить всю убогую стойку информации местной больницы и не прибить эту толстую тетку с несходящимися полами белого халата…

– Говорю же… нет такой…

Не говоря ни слова, я направился дальше по коридору.

– Молодой человек… – пролетело сзади в спину.

Да пошла ты!

Зашел в кабинет главврача – ею оказалась пожилая женщина. Бросил на стол сотку – сто долларов.

– Липчинская Наталья Валерьевна. Должны были на «Скорой» привезти.

Надо сказать, главврач сразу сняла трубку, позвонила. Строго посмотрела на меня…

– У нас со «Скорой» за последние сутки никто не поступал…

Твою мать!

– Да не переживайте так. Может, ее в Ростов повезли. А деньги заберите…

Как вспышка в голове – Ростов. Да, Ростов. Там у меня все подвязки, и в областной тоже. Сам там лечился пару раз. Если она в Ростове…

– Спасибо!

– Деньги заберите.

Не слушая, я уже бежал по коридору. Ссыпался вниз по уродливым каменным ступеням. На бегу достал сигналку – «БМВ» приветливо моргнул фарами. Ростов… да, Ростов.

– Виталий Павлович…

Я так и не понял, откуда взялся этот хрен. Короткий, на голову ниже меня, даже больше, коренастый. Короткая стрижка. Явно не братан, но кто – непонятно. Он был у двери машины, когда я уже намеревался захлопнуть ее и рвануть на ростовскую трассу.

– Чо надо? Отвали.

– Разговор есть.

– Отвали, сказал.

Он удержал дверь, не дал закрыть, но это меня не насторожило. Голова у меня в тот момент совсем о другом думала.

– Виталий Павлович…

– Тебе чо надо? Беды ищешь?

– Вы ведь Наталью Валерьевну ищете? Липчинскую Наталью Валерьевну.

– Чего?

– Не надо ее искать. Она у нас.

Я выбрался из машины:

– Что значит – у нас?

– У нас – значит у нас. И останется у нас, пока мы не договоримся…

Я никогда не был силен в рукопашке, честно. Когда нас готовили, то часто повторяли: лучший прием в бою – это автомат Калашникова. В Афгане за редким исключением рукопашек не было вообще. В учебке на физо нас дрючили кроссами – при сорокаградусной жаре в гору и обратно. Скалолазаньем – тоже с рюкзаками. Инструктор по физо – кстати, инструктором у нас был зэк, его посадили за преподавание карате и тут же отправили в спецназ инструктором по рукопашке – этот человек понимал, что готовит «мясо». Он выделил несколько учеников и занимался с ними отдельно, я в эту группу не попал. Нам же он дал несколько связок, которые мы и отрабатывали до посинения. Как он сам сказал: лучше десять приемов, но отработанных до автоматизма, чем сто, но на теоретическом уровне.

Но все-таки я был на голову выше. И как минимум на десять кило тяжелее. Потому я так и не понял, как оказался на коленях, выхаркивая слизь на подернутый первым ледком асфальт…

А этот урод стоял передо мной и говорил… слова долетали до меня со звенящих высот, как будто это были слова Бога.

– Что же это вы, Виталий Павлович. С кулаками сразу. Мы ведь теперь друзья с вами. Лучшие. Братья почти что…

– Пошел на… – выхаркнул я с очередной порцией желчи, – брат…


Руководителем Ростовского отделения Российского союза ветеранов Афганистана был полковник Иван Александрович Разумовский. Он хорошо знал меня, так как служил в Афганистане в составе оперативной группы «Экран» – штаба, специально созданного в рамках сороковой армии для координации действий советских сил специального назначения. Ничего подобного не было в Чечне, и, возможно, поэтому мы проиграли. Разогнали, кстати, и сороковую армию после вывода – мощнейшее, обкатанное войной армейское соединение, на основе которого можно было сделать что-то вроде сил быстрого реагирования и вместе со Внутренними войсками втоптать в землю всю ту шпану, которая барагозила от Литвы и до Карабаха. Поверьте – только вякнули бы…

После вывода полковника Разумовского тихо убрали из армии – потом пришлось призывать, но было уже поздно. В девяносто пятом в Чечне уже поздно было что-то решать – напороли косяков. Потом опять из армии убрали, сунули райвоенкомом. За-ши-бись…

У военкомата я и нашел его. Пригласил в машину, он отказался, пригласил к себе в кабинет в скромном трехэтажном панельном здании. Там под стакан водки я и вывалил ему всё. Все, что случилось…

– Дона помню… – сказал полковник, грызя сухарь, – он ведь твой напарник был по побегу, верно? Побегушники…

– Верно…

Пройти на ту сторону через кишащие душманами горы и перевалы было невозможно. Абсолютно каждый пастух или крестьянин были информаторами душманов. Сойти за контрабандистов или душманов тоже было почти невозможно, там многих знали в лицо, а если не узнают – начнут задавать вопросы, проколешься на мелочи – заживо кожу снимут. Поэтому придумали легенду. Двое призывников сбежали из части. Их поймали, продали торговцу, и теперь он гонит их на родину как рабов. Или продать. Все правильно. С той стороны, в Пешаваре, сидели американские инструкторы, и за каждого «бегунка» платили вполне конкретные деньги, потому что его можно было показать по ТВ как пример того, что из Советской Армии бегут солдаты. Так что духи таких зайчиков-побегайчиков, особенно на границе, брали с собой, чтобы выгодно продать в лагерях, а вся та хрень про то, что кастрируют, обычно представляла собой пугалки замполитов. Хотя повторюсь: было по-всякому – одно дело, наткнуться на отряд Хекматьяра или Раббани, которые по ту сторону границы плотно с американцами контачат, и совсем другое – попасть в руки какого-нибудь афганского крестьянина, у которого под бомбами семья погибла. Понимаете, да, разницу…

Именно поэтому на задание отправили нас. Тридцать девять лет на двоих…

– Жив он?

Я отрицательно покачал головой:

– Погиб.

О судьбе Дона я узнал из украинских газет – заказал из Донецка газеты, вот контрабандой и привезли. В газетах напечатали обычную заметку, что милиция обложила бандита, тот открыл огонь. Погибли трое сотрудников милиции, а также известный бандит. В статье ничего не говорилось ни о жене и детях, ни о том, что бандит – награжденный воин-интернационалист, выполнявший воинский долг в Афганистане. Страны, которой мы служили, больше не было. И наша служба никого не интересовала.

Ни-ко-го.

– Помянем.

Снова разлили. Выпили. Молча.

– Что произошло-то? Он говорил?

– Мутная история. Какой-то журналист там…

– Какой журналист?

– Не знаю.

Я даже не помнил фамилии того журналиста.

– А этот… он кто такой?

– А хрен его знает… – от водки я расслабился, – не бандит и не мент. Не знаю, кто он такой. Не зна-ю.

– А дальше – как?

– Мне-то деваться некуда. Но мне прикрытие нужно.

– Прикрытие?

– Оно самое.

Молчание было красноречивее всяких слов.

– Иван Александрович, я с делами завязал. Совсем. Клятву дал. Потому что Наташка беременна. Мне жить охота. И сына растить. Братва – людей я подпишу, а дальше что? Опять?

– Мне больше не к кому обратиться.

Разумовский налил только себе. Крякнул. Вынес приговор:

– Решать сам я не могу. Поговорю с пацанами, соберемся, тебя выслушают. Дальше – как решат. Всё!


Донецкий терминатор
Россия, Ростовская область
Пограничная зона
20 ноября 2001 года

Крайний дом в деревне прополз в окнах и пропал за бортом. Впереди была только раскисшая, разъезженная машинами дорога, кое-где подсыпанная щебнем. Поздняя осень на юге – это хмурое небо, грязь и слякоть, зимы тут почти и нет нормальной. Вчера был снег, но к утру он растаял. Осталась только грязь…

Машина была тоже марки «Ниссан», но «Патруль», крепкая, просторная и проходимая. Я бросил взгляд на лежащий на переднем пассажирском сиденье автомат, потом взял с покрытой волчьей шкурой приборки рацию.

– Девятка, Садык, прием, прием…

– Садык, слышу тебя, я – Девятый, прием.

– Прошел точку Асфальт. Иду далее, движения нет. Все штатно.

– Принял.

Ну вот и всё. Я точку невозврата перешагнул. Всё!


С той стороны границы – это было нелегальное пересечение, дорога в степи – стоял внедорожник. «Опель Фронтера», пятидверный, темного цвета. Я остановился в нескольких десятках метров от него, внедорожник мигнул фарами. Потом, видя, что я не иду, из него выбрался тот, коренастый. Пошел в мою сторону.

– Виталий Павлович, ну что же вы… З прибуттям. Ласкаво просимо до нашей краины…

Я достал из машины автомат и выстрелил. Коренастый с криком рухнул на дорогу, в грязь, попытался достать пистолет – следующая пуля ударила рядом с головой, бросив в лицо мерзлую грязь дороги…

– Брось или умрешь! Отбрось!

Я подошел ближе, сам отбросил пистолет.

– Сука, ты что творишь?

– Алаверды, однако. Ползи, сука, до машины, пусть старший подъедет. С тобой я разговаривать не хочу. Всосал, падаль?

– Сука.

– Пошел. ползи. Гнида…

Надо сказать, что я его все-таки пожалел. Если бы в колено попал – быть ему хромым до конца жизни, а то и ногу бы отняли. А так – поживет еще, это не полевой госпиталь, вылечат, ногу резать не будут.


Минут через десять появились две машины. «Скорая» – битый-перебитый «уазик» и «Зил-131» армейский. Возможно, «Скорая» как раз та, на которой увозили Наташку.

То, что я сделал, было риском, но риском рассчитанным. Я подозревал, что прямо сейчас по мне целится как минимум один снайпер. Вот только приказа на открытие огня он не получит. Нужен я им. Зачем – не знаю, но нужен. Потому проглотят они это. А я покажу, что со мной надо считаться.

Из кабины «ЗИЛа» – в кузове могло быть несколько стрелков – выбрался человек, одетый для промозглой погоды довольно легко – в летнюю форму. На голове у него было форменное кепи, на вид ему было за сорок и как бы не пятьдесят. Знаков различия никаких нет, по возрасту – от майора до полковника. Подполковник, скорее всего, так и буду его звать.

Из «Скорой» выбрались двое, явно не медбратья, начали помогать подстреленному мной в ногу контактеру. Подполковник пошел ко мне, когда оставалось шагов двадцать, я вскинул автомат:

– Стой! Дальше ни шагу!

– Не советую. За меня пристрелят.

Словно подтверждая это, четко щелкнул винтовочный выстрел, пуля ударила в насыпь, недалеко совсем, подняв фонтан земли. Ага, справа, часов на десять. Метров пятьсот до него. Но он уже труп, раз проявился…

Потому что с той стороны у меня семь снайперов. Семь. И все прошли Афган.

Я достал из кармана «эргэдэшку».

– Не успеют.

Подполковник посмотрел мне в глаза. И то, что он там увидел, заставило его остановиться и больше не идти.

– Интересный ты парень, – сказал он громко, – срочник и кавалер Красного Знамени. А если хорошо покопаться, то выявляются еще более удивительные вещи. Например, в конце восемьдесят восьмого года двадцатилетний воин-интернационалист представлен к званию Героя Советского Союза, причем – по линии КГБ. И причем не посмертно, а живой. Дали тебе звезду? Не дали…

Не дали…

Я знал эту историю. Представление – и на меня и на Дона – действительно ушло по линии КГБ. Но в Президиуме рассмотрели и отклонили. Сказали, что, если живы остались, значит, звезды не полагается. Отделались орденами…

– Тебя, знаешь, как теперь называют?

– Донецкий терминатор, – подполковник усмехнулся, – как у вас там Солоник был. Курганский терминатор. А ты вот – Донецкий.

– По-моему, так не меня зовут. В газетах так зовут совсем другого человека.

– Верно. Зачем портить добрососедские отношения России и Украины? Тем более что есть трупешник, на который можно все спихнуть. На труп можно что угодно повесить. И три трупешника. И восемь. И одиннадцать. Сколько вы вдвоем навалили. За свою недолгую гастроль.

Я лихорадочно соображал – в газете было про три трупа. А по факту – похоже, что восемь. Такие потери можно скрыть только в одном случае, если группа захвата была из другого региона. Ну да, проведут как потери на учениях или прочая хрень – если в своем регионе такая бойня, то скрыть ее будет невозможно, потому что родственники погибших молчать не будут. И еще три трупа – это те, которых мы расстреляли на берегу Кальмиуса и спихнули в воду. Значит, их тоже нашли…

Одиннадцать.

– Ну? Скажешь что?

– Группа захвата откуда была?

– Соображаешь. Из Киева. Прикинь, если им тебя назвать. Где живешь, рассказать…

– А назови.

– Назвать?

– Назови, – грубо сказал я. – Только вот что мне скажите, мон колонель. Бабу с ребенком вы куда дели?

– Это какую бабу?

– Ольга ее звали. И сын – Сашка.

И по заминке подполковника я понял – куда.

Убили они их.

Убили и закопали.

– Не знаю никакой бабы.

Знаешь… знаешь, гад – кто бы ты ни был. Знаешь и помнишь. Неприятно было убивать, но приказ ты выполнил. Крепко тебя, видимо, подцепили… не ряженый ты. Настоящий подполковник, я это вижу.

Ну, ничего. На том свете свидитесь – наговоритесь. Недолго вам всем осталось. Убью я вас всех…

– А я зачем нужен?

– А догадайся сам. Зачем нужен бывает снайпер?

Ну да. В общем-то, верно.

– Никого другого найти не смогли? Я-то вам зачем нужен? У вас своих киллеров – полный двор.

– Свои не подойдут. Нужен ты. Зачем – наше дело.

– Наталья где?

– В надежном месте. Мы знаем, что она беременна, – быстро сказал подполковник. – Там, где она сейчас, есть врачи и есть больничка. Все хорошо будет.

– Ничего хорошо уже не будет.

– Я закурю?

Я кивнул. Подполковник достал пачку и зажигалку. Я присмотрелся – «Варта». Украинские сигареты такие. Что же плохо-то так, подполковник? Измельчали что-то у вас на Украине тридцать сребреников…

– Ты одиннадцать человек убил, – тоном ниже заговорил он, – а до этого еще в Афгане сколько-то. И на разборках сколько, мы навели справки. Так что мне по мозгам ездить не надо. Волк ты. Хищник. И вкус крови не забыл.

– Это мое дело.

– Да, в принципе твоё. Нам тебя официально получить – нет проблем, ты в Украине причастен к убийствам. Грохнуть тебя – тоже нет проблем. Те, кого ты из подствольника пробивал, – это спецназ. Назвать им твое имя – и они тебя, что в Ростове, что где хочешь, достанут. Потому что в спецназе правило – один за всех. Не забыл?

– И все на одного. Не забыл.

– Еще шутишь. Короче – нам работу сделать надо. Сделаешь – обратно свою Наташу получишь и уезжай куда глаза глядят, мой тебе совет. Лучше в Аргентину.

– Но работу надо сделать. И ты ее сделаешь.

– А то что?

Подполковник молча смотрел на меня.

– Один вопрос. Вы понимаете, что я еще могу уйти? А вот тебя зачистят.

– Ты о своем думай. Никто меня не зачистит…

– Идешь или как?

– Сколько.

– Что – сколько? – непонимающе спросил подполковник.

– Денег. Такую работу бесплатно не делают.

Подполковник переварил, натужно рассмеялся:

– А ты наглец. Еще и денег тебе.

– Слушай, подполковник! А с чего вы решили, что мне баба нужна? Деньги – еще туда-сюда. А баба…

Подполковник подумал:

– Сколько ты хочешь?

– Э… не пойдет так. Вопрос – кого. Может, мне до конца жизни придется шукаться.

Подполковник еще подумал.

– Это не мой уровень, – признал он, – но я поговорю. Там решат… наверху.

– Хорошо. Сейчас – что?

– Договорились?

– Пока – да.

Подполковник бросил сигарету.

– Поехали.

– Куда?

– Куда-куда. Определим тебя, дадим винтовку. Будешь пока тренироваться, а там – решим…

Я аккуратно положил на мерзлую землю автомат, гранату, пистолет, запасной рожок, рацию. Подполковник внимательно наблюдал за всем этим.

– Поехали… – сказал я.


Москва, Кремль
21 ноября 2001 года

В этот день с утра шел снег.

Снег был белый, пушистый и совсем не мерзлый, он падал и почти тут же превращался в воду на черном, без единого изъяна, асфальте. Одетые в оранжевые робы дворники хозотдела приводили в порядок территорию. Надсадно каркали вороны.

Только недавно вступивший в должность президент Российской Федерации – в прошлом месяце ему исполнилось сорок девять лет, и по меркам этого кабинета он был возмутительно молод – оторвался от созерцания климатических неурядиц за окном и прошел на свое место. Рабочее место главы государства. Которое еще помнило другого человека, несчастного и пьяного, сломленного неподъемной тяжестью власти, но который сумел сохранить главное.

Россию.

Именно поэтому нынешний хозяин этого кабинета никогда не думал о своем предшественнике плохо и запрещал высказываться о нем плохо всем членам своей команды. Так он нарушил традицию этого кабинета – во всем виноват тот, кто был перед тобой.

– Это может быть провокацией? – спросил он. Как бывший директор ФСБ, контрразведчик, он везде подозревал провокацию.

– Вряд ли, – покачал головой его старый друг, ныне секретарь Совета безопасности России, – слишком сложно для… провокации. Да и, в общем, это совпадает с той информацией, которую мы получаем из Украины. Там идет ползучий государственный переворот.

– Цель?

– Как мы предполагаем, устранение действующего президента Украины и внесение изменений в конституцию Украины. Создание парламентской республики, назначение премьер-министра Радой, превращение президента в декоративную фигуру. В этом случае власть в стране фактически возьмут мафиозные кланы, выборы будут использоваться как канал для сброса недовольства, но ничего, по сути, меняться не будет. Это реакция на референдум. По факту – ситуация в Украине сейчас ровно такова, какова была у нас, в девяносто третьем. Только у нас в девяносто третьем открыли огонь по Белому дому из танков. А там, похоже, собираются убить президента.

– Может, все-таки не президента? – усомнился Путин.

– Вероятность иного мала. Ситуация на Украине находится в состоянии пата уже более полутора лет. Согласно выкладкам нашего аналитического центра, вероятность того, что в ближайшее время группа политиков, противостоящая президенту, решится на крайние меры, достигает сорока пяти процентов. После того как мы получили информацию из Ростова, эта вероятность составляет шестьдесят процентов. На Украине нет ни одной политической фигуры, которую есть смысл устранять подобным образом. Всегда можно найти компромат, воспользоваться связями, просто занести на Банковую и купить нужное решение. Есть только одна фигура, физическое устранение которой – единственный путь к разрешению пата и прорыва наверх целой группы политиков. Группы политиков, связанных с организованной преступностью, в том числе с вором в законе Могилой.

– Даже так…

– Именно так. Могила, по нашим данным, активно участвует в заговоре. Его задача, если называть вещи своими именами, криминальная оккупация Украины. Если ему это удастся, следующей может стать Россия.

– А кто во главе заговора?

– Головач.

– СБУ. Он же, по-моему, человек Кузьмука. Его земляк из Днепропетровска.

– Он уже давно человек Могилы. На сегодняшний день можно сказать, что украинское СБУ и частично милиция находятся под контролем мафии. Обстановку в СБУ Кузьмук не контролирует, идет борьба за МВД. Человек президента в МВД, Курченко – одна из основных целей заговорщиков.

Президент странно посмотрел на своего старого друга…

– Как легко предают, Боря…

Секретарь Совета безопасности, сам опытный разведчик и спецслужбист, не знал, что сказать. Но знал, что в отличие от Ельцина новый президент не переносит лесть, тот, кто льстит, попадает под подозрение. Поэтому он просто промолчал.

– Ладно, давай дальше, – вздохнул президент. – Что по тому парню из Ростова-на-Дону? Ну, которого сначала объявили в розыск, а потом розыск сняли? Вы нашли его личное дело?

– Нашли.

Секретарь Совбеза положил на стол папку, но президент не притронулся – и тот, поняв свою ошибку, раскрыл ее и начал читать:

– Багров, Виталий Павлович. Шестьдесят восьмого года рождения, Ростов-на-Дону. Отец – сотрудник милиции, уголовный розыск. Погиб при подозрительных обстоятельствах в восемьдесят девятом, официально – в ДТП. Мать – врач-терапевт высшей квалификации, заслуженный врач. Жива до сих пор, работает. Занимался пулевой стрельбой в СДЮШОР, кандидат в мастера спорта. Призван в восемьдесят шестом в войска специального назначения. Прошел курс тактико-специальной подготовки в Чирчике, дополнительный курс снайперской подготовки. Направлен для прохождения службы в пятнадцатую бригаду спецназа, по прохождении срочной службы остался на сверхсрочную. В восемьдесят восьмом году представлен к званию Героя Советского Союза по линии КГБ, получил Красное Знамя.

– Минутку, – сказал президент, – как это, по линии КГБ?

– Документы по этой операции уничтожены. Операция называлась «Серп».

Президент с хитрой улыбкой посмотрел на старого друга.

– Нашел?

– Так точно. Побеседовал с Юрием Ивановичем.

– Операция «Серп» – одна из немногих наших удач там. На тот момент, чтобы обеспечить вывод войск и реализацию политики национального примирения, необходимо было обеспечить заключение союза между правительством Наджибуллы и умеренными моджахедами. Умеренная часть Пешаварской семерки во главе с Моджадидди склонялась к прекращению насилия и примирению. Другие главари моджахедов, в том числе Хекматьяр, колебались, они понимали, что американцы не вечно будут финансировать их, и, как только мы уйдем, поток денег иссякнет. В этот момент в приграничной зоне появился некий Мулло Модад, предположительно направленный в Зону племен американцами и саудитами. Ваххабит, что на тот момент было необычным, отлично говорил на пушту и на урду, утверждал, что закончил авторитетный исламский университет, и призывал сначала закончить джихад в Афганистане, освободить афганцев от безбожников-коммунистов, а потом перенести джихад на территорию среднеазиатских республик СССР. В какой-то мере Мулло Модад был предтечей Усамы бен Ладена. Вначале ХАД пытался убрать его своими силами. В одном случае агент был раскрыт и зверски убит. В другом – он перешел на сторону моджахедов, сдал контактера – того зверски убили – и стал одним из охранников Модада.

– Это тебе Юрий Иванович рассказал?

– Стареет Дед.

– Дело не в этом. – Секретарь Совета безопасности достал платок, вытер губы. – Юрий Иванович помнит этого паренька. Сказал, что страшнее этого он не помнит ничего. И что он сам подписывал его представление на Звезду Героя.

– Ладно, продолжай.

– Было принято решение послать двоих бойцов. Одних. С одним проводником. Без прикрытия. Без всего. Якобы как дезертиров. Единственной возможностью убрать Модада было посещение им лагерей моджахедов. После операции «Магистраль» бандиты понесли тяжелые потери, и Мулло Модад срочно выехал в лагеря поднимать боевой дух. Было еще одно – нельзя было послать кого-то опытных, надо было, чтобы они выглядели именно как призывники-дезертиры. Выбрали этих двоих. Одному девятнадцать. Другому – двадцать.

– И? – не выдержал президент.

– Они ликвидировали Модада. И самостоятельно вышли к своим, по пути уничтожив и погоню. За их головы назначили награду в пятьсот тысяч долларов США.

– И кем они стали потом?

– Бандитами, – безжалостно сказал секретарь Совбеза. – Один в Ростове. Другой в Донецке. Оба стали бандитами.

Президент резко встал и подошел к окну.

Он ненавидел бандитов. У него не было той интеллигентской слабости к блатному миру, какая есть у многих. Он был чекистом и контрразведчиком, и он ненавидел бандитов, как может и должен ненавидеть их сотрудник правоохранительных органов, как волкодав ненавидит волков. Но при этом он отлично понимал, что произошло с этими двумя молодыми людьми. Как они стали бандитами, совершив подвиг, о котором никто не узнал и который никому не был нужен.

Он ведь и сам был в такой ситуации. Когда падала, превращаясь в пыль, Восточная Германия и озверевшая толпа, среди которой были и агенты БНД, направилась громить советскую резидентуру в Дрездене, он встал перед ними, передернул затвор и сказал, что громить не даст. И толпа не осмелилась.

В толпе было до двух тысяч человек.

А через год он был уже безработным и никому не нужным. Как и те парни – его подвиг никто не оценил.

Его взял на работу Тимчак. Профессор права Ленинградского университета, он был одним из самых умных демократов первой волны и понимал: помимо громких слов кто-то должен заниматься и делом. Он, кстати, одним из немногих пошел на реальную должность мэра второй столицы страны – мэр первой, Гавриил Попов, прославившийся публичным оправданием коррупции, сдал свой пост после года работы – хозяйственная деятельность была не по нему. А Тимчак – пусть он и проиграл выборы, но он, в конце концов, реально работал. И всегда у него за спиной был немногословный бывший кагэбэшник.

Потом он стал директором ФСБ, потом – премьер-министром, а потом и президентом страны.

Он понимал, что общество страны, которую он возглавил, тяжело больно. И братки, бандиты – один из симптомов этой тяжелой болезни. Рэкет, вымогательство денег у бизнесменов – пока это есть, нормальной страны не построить. Но он понимал и то, что далеко не все бандиты испорчены до мозга костей. Возможно, такие, как этот Багров… с ними надо просто поговорить. И дать место в строю.

В любом случае люди имеют право на еще один шанс.

– Багров. Он профессиональный киллер?

– Нет.

– В розыске?

– Нет. Согласно справке из МВД, он прекратил преступную деятельность. Пытается заниматься бизнесом, производить молочные продукты и стройматериалы.

Президент улыбнулся, возвращаясь к столу. Как и у любого контрразведчика, у него было обостренное чувство на людей. И он всегда понимал: количество и качество людского материала, имеющегося в его распоряжении, весьма ограниченно, особенно после лихого десятилетия загула и развала. Измазаны все, кто в дерьме, кто в крови. Вопрос в том, кого это устраивает, а кого – нет. Кто готов отмываться, а кто считает, что и так сойдет.

Этот, похоже, готов отмываться. Ему надо дать возможность искупить вину. Как обычно и бывает в России – искупить кровью.

Своей или чужой. Как получится.

– Кто у тебя этим занимается?

– Макогон.

– Кто это?

– УФСБ по Ростовской области. Зам. В свое время работал на ПГУ.

– Я не пустил информацию на Москву. Группа в центральном аппарате, занимающаяся Украиной и газовыми делами, ничего не знает.

– Почему?

– Потому что я подозреваю наличие там «кротов». На Украине во главе заговора – люди из СБУ, у них, скорее всего, остались связи и друзья у нас.

Президент кивнул. Он ненавидел предателей. И отлично понимал своего старого друга. Да, там могут быть предатели…

Потому что предатели уже были. Генеральная прокуратура России раскручивает службу тыла Министерства обороны – дело о поставках газа на Украину. Мало того что мы поставили газ по внутрироссийским ценам, а некие инкорпорированные в Днепропетровске коммерческие структуры, получив дешевый газ, тут же вдвое повысили и так немалую цену для промышленных потребителей Украины. Мало того что на протяжении всех девяностых мы сознательно гнали Украине большое количество дешевого газа, чтобы Украина могла перепродавать его европейским потребителям за валюту по европейским ценам, конкурируя при этом с нами же! Так еще компания, занимающаяся дистрибуцией российского газа на Украине, не расплатилась с Россией даже по тем очень скромным внутренним ценам, по которым она получила газ. Даже заработав на этих поставках от двухсот до трехсот процентов прибыли, они не сочли нужным поделиться с Россией хотя бы малой толикой ее, вместо этого, подкупив чиновников в службе тыла Минобороны и продав МО всяческий неликвид по завышенным в несколько раз ценам, – а потом провели взаимозачет.

Этот кидок – а президент России узнал о нем меньше года назад, кидок совершенно открытый, наглый, какой-то по-детский наивный, – привел тогда еще премьер-министра страны в состояние холодной ярости. Тогда еще у власти был Ельцин, который как-то раз сказал: «Ложась спать, подумай, что ты сегодня сделал для Украины». Но у тогдашнего премьера были совсем другие мысли и намерения. Ельцин испытывал к Украине какую-то труднообъяснимую слабость. В его глазах подобные кидки были то ли шалостями, то ли чем-то вроде взбрыков любимой женщины, по сути своей последней дряни и оторвы. Действующий президент был совсем другим. Украинцы, слабые, но при этом совершенно беззастенчиво использующие Россию, торгующиеся с совершенно невыгодных позиций и берущие свое тупым, каким-то звериным упрямством, заставляя своих контрагентов по переговорам сдавать позиции просто из-за неготовности жестко продавливать, – Украина и украинцы не вызывали у него ничего, кроме холодного любопытства. В ФСБ уже работала специальная группа по украинскому вопросу, включавшая в себя работников ФСБ, ГРУ, Генпрокуратуры. Часть группы распутывала довольно запутанную экономическую часть «братского» взаимодействия, в которой накопали уже на расстрел через повешение. Еще одна часть группы занималась киевским политикумом. Киевский политикум по повадкам мало отличался от московского, но ситуация там была еще хуже. Зимой двухтысячного года президенту впервые доложили, что соседняя Украина находится на грани государственного переворота. Времени заниматься Украиной не было совсем, молодой президент только входил в курс дела, на юге пылала Чечня… совершенно некогда было. Но группу он все-таки распорядился создать. Одновременно и для отслеживания ситуации, и для поиска компромата на тех, кто может оказаться наверху в Киеве после резкого маневра. А после лихого десятилетия и на Украине были измазаны все – кто в грязи, кто в крови.

И вот теперь – явные свидетельства того, что рвущаяся к власти группировка решила идти ва-банк – на убийство президента.

Ладно, посмотрим. Конечно, создавать такой прецедент решения политического тупика, как убийство президента страны, очень опасно – завтра в прицеле можешь оказаться ты сам. С другой стороны, надо подумать – может быть, те, кто идет на смену Кузьмуку, будут более управляемы. Хотя бы в силу того, что они будут замешаны в политическом убийстве. А по меркам цивилизованного мира – это табу. Все хотят жить…

– Хорошо, – решил президент, – поговори еще раз с Макогоном. Если он доверяет этому… Багрову, то пусть работают. Основную группу не трогай. Даже если там есть «кроты». Пусть думают, что ситуация у них под контролем.

– Есть.

– У тебя всё?

– Нет, еще ситуация по Афганистану. Достум и «Талибан». И возможные последствия американского вторжения…

Президент поморщился – Афганистан. Опять Афганистан… век бы о нем не слышать.

– Хорошо, докладывай. Что там…


Киев, Украина
21 ноября 2001 года

Кадровая политика Кучмы заключается в назначении людей, с которыми не то что в разведку – к которым спиной повернуться страшно…

Наблюдения человека изнутри системы

А на Украине была осень…

Несмотря на то что до зимы осталось не более нескольких дней, в Киеве все еще была осень. Давно опала листва, мокнущая сейчас в черных лужах, деревья взывали к серому, в тучах, небу, моля о первом снеге, но небо их не слышало. Катил свои воды на юг серый, хмурый Днепр, по улицам катились машины. Все ждали зиму, надеясь, что она хоть как-то остудит кипящие в столице страсти…

Но надежды были тщетны…

Противостояние, вязкое и цепкое, началось с президентских выборов на Украине. Точнее – с президентских и досрочных парламентских выборов, объявленных самим президентом Кузьмуком. Десять лет независимости Украины оказались десятью годами разочарования, падения жизненного уровня, безработицы и нищеты. Промышленный Восток болезненно переживал разрыв хозяйственных связей с Россией, и к этому добавлялось общемировое падение цен на сталь, вызванное кризисом, и дикие газовые махинации премьера Левченко, приведшие к вымыванию оборотных средств даже у самых рентабельных предприятий, и попадание промышленных монстров в долговую кабалу к банкам. Голосуя против первого президента Украины Бунчука, Восток почти открыто говорил о своих надеждах на реинтеграцию с Россией на тех или иных условиях. Но Кузьмук обманул своих избирателей, сразу после своего избрания провозгласив политику многовекторности. На деле Кузьмук и его команда, среди которой были и очень умные люди, такие как академик Горошин, все это время последовательно делали все, чтобы разделить Украину и Россию, сделать невозможным их объединение в будущем. Кузьмук понимал, что Восток Украины мало чем отличается от того же Ростова и Кубани, Харьков – от центральных областей России. И там, а не на Западе – большинство избирателей, определяющее итог выборов. Почему Кузьмук отдалялся от России? Потому что понимал всю искусственность разделения, понимал, что именно Галичина, а не Донбасс является чужеродным телом в составе Украины, и не хотел потерять власть. Жажда власти и страх перед ее утратой – а он понимал, что Украина без России нежизнеспособна, – толкали его на шаги, которые впоследствии приведут к катастрофе.

Во втором туре его популярность упала настолько, что говорить о честной победе не приходилось. Равно как и о победе в первом туре. Его единственным шансом на переизбрание было выйти во второй тур с кандидатом, который будет на сто процентов неприемлем для Запада Украины и неприемлем для многих в центре. Таким кандидатом стал лидер коммунистической партии Украины Семененко, которого благодаря политическим манипуляциям и грызне в стане оппозиции протолкнули во второй тур. В котором Кузьмук был избран методом «от противного», многие голосовали не за него, а против Семененко. Максимум поддержки Кузьмук получил на Западе: например, в Ивано-Франковской области в девяносто четвертом году он набрал четыре процента голосов, а через пять лет – уже девяносто три.

За год до этого состоялись досрочные парламентские выборы, на которых не удалось сформировать пропрезидентское большинство. Коалицию, по факту антиправительственную, возглавил Александр Стужа, наиболее опасный политический соперник Кузьмука, лидер украинских социалистов. Оглушительную победу на этих выборах одержала Компартия Украины, набрав почти двадцать пять процентов голосов – для сравнения: ни одна другая партия не смогла набрать и десяти процентов. Рада третьего созыва, только что избранная, оказалась в жестком политическом противостоянии как с президентом, пытающимся сколотить под себя большинство из того, что есть, так и внутри себя. С семнадцатого раза был избран спикер.

После девяносто девятого года метившие на повторение сценария девяносто четвертого года украинские политики поняли, что президент Кузьмук сделает все, чтобы остаться на второй срок, а там возможно всё по примеру соседа – батьки Лукашенко. В этих условиях родилась идея перераспределения полномочий – от президента парламенту, и главным полномочием, которое требовала себе Рада, было назначение премьер-министра страны из победившей на выборах партии. Некоторые депутаты шли дальше – и говорили о том, что неплохо бы и президента избрать не всенародным голосованием, а голосованием в Раде. У этих предложений была поддержка – в основном из числа тех, кто метил на высший государственный пост, но при этом понимал, что народ за них не проголосует никогда…

Люди, организовавшие похищение и убийство журналиста Георгия Горчеладзе, разыгрывали эту комбинацию уже больше года. Главной их целью было давление на президентскую власть и дискредитация ее как в глазах народа Украины, так и в глазах Запада. Будучи кадровыми сотрудниками спецслужб, они имели психологический портрет президента Кузьмука и информаторов в ближайшем его окружении – из получаемой информации они сделали вывод, что Кузьмук в отличие от Лукашенко психологически не готов к разрыву отношений с Западом и ставке на сотрудничество с Россией. Если сосед Лукашенко сделал именно такую ставку, то Кузьмук к ней не был готов. Поэтому цель долгоиграющей комбинации заключалась в том, чтобы сделать Кузьмука абсолютно нерукопожатым на Западе, представить его в образе диктатора и одновременно с этим резко оттолкнуть от него политизированную молодежь Киева, ту самую, которая голосовала за него, чтобы не допустить возврата к власти коммунистов. Они не нашли ничего лучшего, как похитить и убить амбициозного молодого журналиста Георгия Горчеладзе – яркого представителя киевской политтусовки, примелькавшегося в Киеве и хорошо известного в США (он ездил туда, выступал по вопросам свободы слова, обвинял президента Украины и получил грант на свою работу). По факту его сайт «Украинская правда» был сливным бачком СБУ, который для этого и создавался, убивать его сначала не планировали. Но потом, когда к президенту подползли, а он не только не понял, не ушел в отставку, как того от него требовали, но и начал наносить ответные удары, – в качестве одной из активок Горчеладзе решили убрать и обвинить в этом власть. Приказ выполнила группа милиционеров-убийц, внедренная в МВД и действующая под контролем СБУ. Таких групп в МВД Украины было три, и все они готовы были начать действовать с целью дестабилизации обстановки в стране. Собственно говоря, они уже действовали.

Удар – в виде дела Горчеладзе, а потом и кассетного скандала – достиг своей цели, но все-таки президента с ног не сбил. Организовать очередную активку было не так-то сложно, благо один из заговорщиков одно время возглавлял службу, занимающуюся технической защитой правительственных кабинетов, и ему несложно было вместо технической защиты организовать незаконное прослушивание всех основных кабинетов в Киеве, получив массу компромата. Неприятности наступили с реализацией. Раскачать ситуацию внутри страны не удалось – люди были голодны, злы, они устали, но участвовать в демократических протестах и требовать свободы слова они не хотели. Это был не восемьдесят девятый и не девяностый годы. Но главное, в чем просчитались организаторы скандала, – это в итоге президентских выборов в США. Вопреки ожиданиям с минимальным перевесом победил не действующий вице-президент Альберт Гор, а кандидат от республиканцев Джордж Буш-младший. Гор хорошо знал Украину, и на Украине знали его, он возглавлял комиссию по украино-американскому сотрудничеству от США, и на него имелись подвязки. Буш-младший, вероятнее всего, даже не знал о существовании такой страны, как Украина, а в своих предвыборных речах говорил о необходимости уделить больше внимания внутренней политике. Седьмого ноября были объявлены результаты выборов, ставшие для всех и в США, и за их пределами большой неожиданностью, и заговорщики поняли, что усиления давления на Кузьмука ждать не стоит, скорее всего, в украино-американских отношениях наступит как раз потепление. Тем более – после того что произошло 11.09 – у США резко сменились тогда все приоритеты. Учитывая то, что Кузьмук знал о заговоре и знал большинство заговорщиков, они оказались загнаны в угол, и им ничего не оставалось, кроме как идти на крайние меры. Они должны были расправиться с президентом – иначе президент расправился бы с ними…

Встреча была назначена на Набережном шоссе, это почти в самом центре Киева. Два человека, которые должны были встретиться, были мотором, силовой частью государственного переворота. Конечно, они были далеко не единственными заговорщиками, проект «Украина без Кузьмука» пустил свои щупальца во все стороны, в нем были самые разные люди, начиная от депутатов Рады и капитанов крупного бизнеса и заканчивая политически активной молодежью Киева, журналистами, политтехнологами и общественными организаторами, которые искренне верили, что сместить президента страны можно было требованиями, митингами и шествиями. Эти последние ничего не знали о подводных камнях происходящего на Украине и искренне верили, что делают доброе дело. Им было невдомек, что те, кто организовывал антиправительственные митинги и проплатил медийную кампанию «Знайдить журналиста Горчеладзе», и убили его. Конкретно вот эти двое отдавали приказ.

Первым прибыл на место генерал-полковник украинской милиции Ешин. Он был не на служебной машине, а на одной из оперативных – машине службы наружного наблюдения, неприметной синей «шестерке». Он уже давно не ездил на подобных машинах, его служебным автомобилем был «Ниссан Патруль» – и на заднее сиденье скромного «тазика» он втиснулся с трудом. За рулем был человек из «ближнего круга», майор милиции. Он ему доверял, потому что именно он передавал приказы другим офицерам украинской милиции на убийство Горчеладзе, на другие заказные убийства, избиения и расправы, именно он организовал убийство первого заместителя министра внутренних дел Украины генерала Б. Он понимал, что если победит дело заговорщиков – то быть ему как минимум генералом, а если же заговорщики проиграют – то на него повесят все совершенные убийства, назовут оборотнем и подонком, опозорившим форму, тихо убьют в СИЗО. В эти дни все они ждали ответного удара от президента в любой момент, и потому в машине, везшей замминистра, была два автомата и гранаты. Ни тот ни другой сдаваться живыми «Альфе» не собирались…

Майор – его фамилия была Тищенко – остановил машину недалеко от остановки трамвая, включил аварийную сигнализацию и осмотрелся. В том месте, которое он выбрал, улица просматривалась хорошо. Деревья давно сбросили листву, и потому никакая группа захвата скрытно подобраться к машине не смогла бы…

На остановке трамвай ждал какой-то старик. Мимо проносились легковушки, разбрызгивая грязную воду из луж. От Днепра тянуло холодной сыростью…

Генерал не стал ждать, пока подчиненный откроет дверь, и вышел из машины сам. На нем была куртка с капюшоном, слишком теплая для такой погоды. Он посмотрел на часы и с ненавистью подумал, что этот козел может появиться и вовремя, если его все равно уволили со службы…

Майор отправился на остановку, чтобы прогнать старика. С другой стороны улицы показался «Мерседес-600» старой модели…


Двое генералов, не здороваясь, перешли трамвайные пути и вышли на днепровскую набережную, которая в это время тут была почти пустой. Второй генерал – генерал армии Андрей Головач – недавно был уволен из СБУ и покинул особняк на Владимирской улице, в котором в годы оккупации Киева квартировало гестапо. Но такого, как он, нельзя просто выкинуть со службы – он шел к власти на протяжении многих лет, был одним из тех, кто стоял у истоков СБУ, долго занимал пост первого заместителя председателя СБУ – и на всех уровнях оставил группы своих людей, подчинявшихся лично ему. Помимо прочего, у него до сих были значительные финансовые средства, получаемые от незаконных поставок оружия, а также от мафии. Это позволяло ему выплачивать своим людям, оставшимся в СБУ, параллельное жалованье и удерживать их лояльность. Но он, равно как и генерал Ешин, понимал – противостояние затянулось и теперь время играет на президента. Ему достаточно ничего не делать, а потом, когда уляжется шум, передавить их по одному…

– Зачем ты меня звал? – спросил Ешин.

В ответ Головач просто достал из сумки на плече папку и передал генералу Ешину. В этот момент резкий порыв ветра бросился им в лицо, на пластике папки осели мелкие капельки воды. Генерал Ешин открыл папку, где была плохая ксерокопия написанного от руки заявления. Нескольких секунд ему хватило, чтобы понять, о чем оно и кто писал. Он выругался:

– Сука.

– Это твой человек, – сказал Головач.

– Разберемся.

– Это я от тебя не первый раз слышу.

– Я сказал, разберемся! – зло сказал милицейский генерал. Он напомнил себе, что он до сих пор второе лицо в министерстве, а его визави – вообще не пойми кто.

– Далеко это ушло?

– Нет. Мои люди успели перехватить.

Ксерокопия была снята с заявления. Один из подчиненных генерала решил облегчить душу явкой с повинной и написал заявление в СБУ. В нем было много лишнего – начиная от мафиозной войны в Крыму и заканчивая убийством Горчеладзе…

– Надо решать. Это не последняя заява.

– Последняя, – зло сказал генерал, – я преподам урок.

– Надо не преподавать уроки. А решать вопрос. Времени раскачиваться больше нет.

– Так решай! – сказал генерал. – Почему Папа до сих пор на месте? Почему нельзя собрать Раду и выкинуть его к едреной матери! Выгнать на… Вы же все крутые! У вас везде подвязки!

– Не ори!

– А что не так? У тебя сын…

– Не ори, сказал…

– Рада против Папы не пойдет. По крайней мере открыто.

– Это почему? – помолчав, спросил милицейский генерал.

– Потому что они обо всем договорились. Под Папу формируется большинство, но кто в нем будет – решать не Папе. Папа сказал: дайте досидеть до конца срока, а там делайте что хотите.

– Ага. Сам-то веришь?

– Верю, не верю – разницы нет. Теперь выход только один.

По молчанию кагэбэшника генерал милиции понял – какой.

– Пипец, – по-русски сказал он.

– Что? – так же по-русски ответил бывший председатель СБУ. – Обделался?

– Да нет, – помолчав, ответил Ешин, – просто… погано. Вот мы жопами своими рискуем, а навар весь – их. Хотя у них яиц нет, даже чтобы Папе этот… ну, как его… который Ельцину объявляли.

– Импичмент.

– Во-во. Он самый.

Генерал КГБ сплюнул в воду.

– Ничего. Эти тоже получат… все в свое время. На каждого из них говна – во! – он показал руками. – И если они думают, что все их хаты, тачки, заводы, виллы, все это их навсегда, они сильно ошибаются. Наше будет. Все наше…

– Мне много не надо, – буркнул милиционер.

– А мне – надо, Петя. Надо. Много…

– Что от меня надо?

Отставной председатель СБУ протянул пару фотокарточек.

– Оформи вот этого.

Генерал с интересом посмотрел на карточки… на них был один и тот же человек, но с тремя вариантами внешности. Лысый, с усами и бородой, без усов и бороды, но не лысый. Как опытный оперативник и бывший наружник, генерал понял, что это один и тот же человек.

– Имя у него есть?

– Придумай сам. Три имени. А лучше – больше.

– А он вообще кто?

Председатель СБУ нехорошо посмотрел на собеседника:

– Больше знаешь – меньше живешь. Помни об этом, Петя.

Генерал не стал спорить.

– Как его оформить?

– Полный набор. Паспорта, права, прописка. Еще желательно – ментовская ксива.

– А ты не офигел?

– Выражения выбирай, – прошипел Головач.

– Нет, Андрей, это ты выбирай. Хочешь потом на нас все свалить и уйти чистеньким? Не выйдет! На одной ноге будем висеть!

Головач неожиданно уступил:

– Не хочешь сам пачкаться – сделай ему крымские ксивы. Или донецкие. Там вопросов никаких не будет.

Ешин подумал: в принципе выход. Конечно, Головач та еще гнида, но его уволили, может, он и в самом деле потерял какие-то возможности. А он – замминистра МВД, да и паспортная служба в его распоряжении, ему проще. А Крым и Донецк в глазах людей превратились в рассадник бандитизма, этакую Сицилию по-украински. Если и найдут документы, выданные крымским или донецким паспортными столами МВД, вопросов особых не будет. Бандиты – они и есть бандиты.

– Давай… – генерал сунул фотографии в карман куртки. – Кто он все-таки?

– Он не облажается?

– Нет. Не думаю. В любом случае его подстрахуют.

Генерал понял: этот нужен, только чтобы потом свалить на него ответственность. У Ешина была хорошая память, он напряг ее, но ни на одного из известных киллеров этот человек не походил.

– Когда?

– Документы? Вчера.

– Папу.

– Как получится. Мне это надо не меньше, чем тебе.

– Я улетаю в Израиль. Кому передать готовые документы – знаешь…

Гнида… Встал на крыло. Гнида…

– Знаю…


Вернувшись к машине, генерал похлопал по плечу своего водителя. Передал ксерокопию. Тот вчитался.

– Вот падаль…

– Он не меня предал. Он всех предал.

– Накажем…

Генерал кивнул:

– Накажи. И не только его, но и всю семью.

– Накажем… – повторил майор.

– Ладно, поехали… Дел полно…


Через несколько дней в МВД Украины прошли очередные похороны. Майор милиции выехал вместе со всей семьей на выходные в свой дом в Володарском районе Киевской области. Из-за холода и сырости протопили печь и легли спать. И не проснулись – отец, мать, двое детей и престарелые родители. При осмотре было выявлено, что заслонка печи наполовину закрыта. Местный эксперт, с похмела привезенный на место, выразил сомнение в том, что имевшейся концентрации угарного газа хватило бы, чтобы убить семь человек, тем более что не были вставлены двойные окна на зиму, а под дверью была большая щель. Но возиться ему тоже не хотелось, симптомы соответствовали отравлению угарным газом, и заключение – без признаков насильственной смерти – он подписал.


Российская Федерация
Восточный Донецк
Шахтинская область
Недалеко от украинской границы
24 ноября 2001 года

– Пятерка, прием…

Я переключил рацию:

– На приеме.

– Машина идет, погоди.

– Принял…

Машина идет – это хорошо. Подождем…

Было холодно. Скорее даже не холодно, а промозгло, когда, может, и не самая сильная стужа вместе с холодным туманом и почти стопроцентной влажностью вызывает самые омерзительные ощущения – как будто ты весь покрыт холодным потом. Еще этот придурок переминается за спиной, дышит и пыхтит.

Мы находились на какой-то вышке… высота была примерно тридцать метров от поверхности – то есть довольно высоко. На эту высоту мы забирались по лестнице, корявой и ржавой, она буквально исходила ржавчиной, пачкавшей руки. Там была какая-то будка… Будка – не будка, не знаю, что это было. А сама эта штука, как мне объяснили, – часть старой и выведенной из строя обогатительной фабрики. Вот в этой будке сидел я и сидел Гиря – так он себя отрекомендовал. Это мой личный телохранитель – конвоир. Для выполнения своих обязанностей он располагает пистолетом «ТТ» и… «Моссбергом», кажется. Да, «Моссбергом», судя по тому, что предохранитель на шейке ложи. Можно не знать марку ружья, но где предохранитель, знать нужно.

Парень из Восточной Украины – судя по некоторым оговоркам и по тому, как он уверенно передвигается здесь. В армии служил, но никакого толка из этого не вышло. Живет по принципу: наше дело телячье, обоссался и стой. О том, что его обязательно ликвидируют – свидетелей в таких делах не оставляют, – он даже не догадывается.

А если рассказывать с самого начала – то от границы мы отъехали недалеко. Километров двадцать пять – тридцать по приблизительным прикидкам. Встали в каком-то поселке, там были даже панельные четырехэтажки, но народа почти не было. Колхоз «сорок лет без урожая». Там рядом была какая-то ржавая свалка – просто удивительно, что это не пустили на металлолом. Я бы точно пустил, я первым делом в совхозе приказал весь хлам собрать и сдать в металлолом. Конечно, были и терриконы, а вот людей почти не было, те, кто попадались нам на глаза, – типичные синяки. Одеты хрен знает как, за собой не следят. Я во многих местах бывал, в Ростове у нас тоже не все ладно, но это было худшим из всего, что я видел…

Одну из панельных четырехэтажек мы и заняли. Полностью. Из нее отселили людей, потому что тут – как объяснил мне Гиря – раньше была шахта, прямо тут, под землей идут шахтные выработки, но потом шахту сочли нерентабельной и закрыли. Пару лет назад закрыли, а может, и немного раньше. Народ из шахтерского поселка в большинстве разбежался, шахту как следует не законсервировали – и начались провалы. Тот есть где-то там, глубоко под землей, рушится крепь, обваливаются тоннели, а на земной поверхности происходит что-то вроде локального землетрясения со всеми вытекающими. То-то я удивился – у половины домов где угол обвалился, где еще что. Как будто бомбили.

На втором этаже мы жили (на первом было слишком сыро), а с крыши и с четвертого этажа я тренировался. Тренировался в стрельбе на разные дистанции, цели мне указывал корректировщик – и он же корректировал по трубе пятьдесят крат.

Винтовка у меня была козырной. Британская Arctic Warfare, арктическая война. Британская особо точная винтовка триста восьмого калибра, она позволяла уверенно работать до пятисот метров в голову и девятьсот – по поясным мишеням. Прицел неплохой, хотя и непривычный – «Шмидт-Бендер 6*42». Нет дальномера, нет ничего – только пенек снизу и тонкая линия по центру прицела, никаких меток нет вообще, но сам прицел очень качественный, прочный, и стекло светлое. Повторяемость идеальная, от отдачи поправки не сбиваются ни на миллиметр. К ней глушитель – американский, модели «Шурфайр». Глушит не до конца, но так как распространение звука в воздухе падает по кубу, отчетливый хлопок на двести пятьдесят – триста метров уже не будет слышен вообще. Тем более – в таком сыром воздухе. Патронов было вдоволь, все – финские Лапуа, коммерческие. В синих коробках. Мне дали сразу упаковку в десять коробок и сказали, что, если надо будет – привезут еще. Со снабжением у них проблем не было, я знал некоторых ребят из ростовского СОБРа, так они нештат за свои деньги покупали…

Харкающий звук плохо отрегулированного двигателя материализовался в виде старого сельскохозяйственного самосвала «КамАЗ» с оранжевой кабиной и наращенными до предела бортами. Уголь везут. Ворованный наверняка. Сбыт тут есть, тут у каждого дома угольные ящики стоят, а газа тут нет. Углем топят…

– Пятерка, машина прошла…

– Принял.

– Цель выпустил, огонь по готовности…

– Принял… что за цель?

– Пятерка, увидишь. Отбой.

Я еще раз проверил предохранитель, затвор и замер.

Сначала ничего не было, только сырая, туманная пелена. Потом я увидел какое-то движение… у самой земли.

Свинья!

Среднего размера хряк, недоуменно похрюкивая, шел по колее, не понимая, зачем он здесь и что дальше делать. Потом – видимо, сзади выстрелили из пневматики или рогатки – он визгнул, пробежал несколько шагов и остановился.

Твою мать!

Я родился и вырос в городке, никогда не рубил кур и не резал свиней. Первое животное мне довелось зарезать на спецполигоне. Это был Чирчик, там не выращивали свиней, потому что ислам запрещает есть свиное мясо. А больше двухсот человек в лагере особого назначения каждый день хотят есть. Потому каждый день закупали овец, два, иногда три десятка. Путь на кухню шел через спецполигон, первое задание – просто перерезать овце горло, второе – забить ее ножом в сердце и освежевать. Так как ножом в сердце овец никто не забивает, все превращается в кровавую бойню. Ты пытаешься держать вырывающуюся овцу, бьешь ее ножом раз за разом и молишь то ли бога, то ли дьявола, чтобы она быстрее умерла. Иногда она вырывается и бежит, брызгая кровью, иногда волоча кишки, – а ты бежишь за ней. Даже призывники в мусбат, которым зарезать овцу не проблема, видя это, качали головами, а один сказал при мне – харам.

Грех. Нельзя.

С тех пор я не убивал животных. Людей – убивал. А животных нет.

Они этого не заслужили…

Чтобы кого-то убить, этот кто-то должен заслужить смерть. Вот того подполковника я обязательно убью…

– Пятерка, работай. Пятерка, прием…

Свинья.

Я смотрел в прицел на свинью.

Видимо, они позвонили или дали какой-то знак Гире, он подошел и похлопал меня по спине, отвлекая.

– Давай. Шашлык будет…

Я выстрелил, брызнуло красным – и хряк упал.

Черт… холодно как. Все тело дрожит от холода…

Я не стал перезаряжать винтовку. Просто оставил ее на том месте, где она стояла, протянул руку Гире:

– Руку дай.

Он, недоумевая, протянул руку, я пожал ее, а потом вывернул… немного так. Без фанатизма.

– Ты чо…

– Правила вежливости. Еще раз так сделаешь, когда я готовлюсь к выстрелу, – убью.

– Черт…

– Понял? – я чуть довернул.

– Да понял… понял.

Внизу уже резали, спускали кровь и свежевали свинью…


Шашлык получился не очень. Если честно.

– Эй, москаль…

– Тебе надо было в сердце стрелять. Как кабана.

– Почему? – спросил я.

– Попал у голову, сердце зараз остановилось. Кровь не вся сошла. Мясо плохое. У нас дед Игнат помер, его внук из города приихав, почал скотину бить. Резать не стал, зараз из «гарматы» – бах! Бах! Мясо зовсим непотрибно было, потом никто брать не хотел…

Я подметил – это Бандера. Я его так зову, потому что его имя мне без разницы, но у каждого оно должно быть, даже если оно присваивается на очень непродолжительное время. Он единственный, кто хоть немного знает украинский, правда говорит на нем как-то странно – постоянно мешая русские слова и украинские, как будто учил язык во взрослом возрасте и выучил его плохо, коряво. Остальные шпарят только по-русски, с фрикативным «г» – обычное дело для украинцев.

– В деревне жил?

– Та яка деривня. Декилька домов…

Темно. Костер мы жжем прямо на лестнице, тут тяга хорошая и не видно с улицы. Сидим на ступеньках и едим мясо.

Плохое мясо. С кровью…

– Москаль… На пару слов.

Я без вопросов поднимаюсь, иду наверх. Остальные остаются, вопросов нет, этот тут старше званием. Я его зову «дух», он точно был в Афгане. Как только дойдет до дела – ему смерть без вариантов. Потому что он не может не знать о том, как убили Дона. И раз он, афганец, знает, но все равно с ними – значит, он не братишка никакой. Он – дух. Его надо убить, как и любого духа. При первой возможности.

Мы поднялись на четвертый – там не было окон, гулял злой, сырой и холодный ветер. Если посмотреть вниз, в пролет, то увидишь пламя костра да тени – будто бы чертей в аду.

– Чо? – спросил я.

– Почему не стрелял сразу?

Я пожал плечами:

– Поправки, там то-сё.

– Фигня все это. Поправки. Тебе посвящение нужно?

– Привезу пару шлюх с трассы – кончишь их.

Я покачал головой:

– Нет.

– Нет – что?

– Посвящение мне не нужно – это раз. Шлюх мочить я не подписывался – это два. Если чо, говорите со своим старшим…

В следующий момент я получил чудовищный удар под дых и осел по стеночке, хватая ртом воздух. Гад… серьезный. Гнида.

Дух присел рядом. На вид ему было за сорок, неприметный такой. Не похож на военного совсем.

– Я здесь старший. И ты мне баки не бей, братишка. Не поверю. Шо, войну закончил? Братэлла…

– А ты ведь присягу давал, гнида. Союзу Советских Социалистических Республик. А кем стал? Братаном?

Он еще раз пихнул меня, вставая. Но я закрылся.

– Скучен ты мне. Неинтересен. Еще раз возбухнешь, заставлю людей, как свиней на спецполигоне, резать…


Кто же он такой? Судя по упоминанию спецполигона – проф. Скорее всего, не в Чирчике… а может, и в Чирчике готовился. Марьина Горка? Фюрстенберг? Карагоз? Изяслав? Быстрый, и удар поставленный. Не ожидал, не ожидал. Спасибо за предупреждение, теперь знать буду. Чего он там про СССР буровил? Осколок империи? Кто это такой, на хрен? И при чем тут СССР? Он реально в это верит? А другие?

Ладно, разбираться будем…

– Москаль…

Наверх поднимался Гиря, без оружия.

– Чего с тобой?

– Да вот, сижу… – Я поднялся… вроде ребра не сломаны, и то дело – живот прихватило.

– Старший ваш – псих. Пошли вниз.

Гиря пошел вниз, я за ним.

– Бинт есть?

– Найдем. А чего?

– Поцарапался…

Внизу доедали свинину. Духа не было – он уехал, на ночь не оставался, приезжал и уезжал на белой «Ниве». На меня посмотрели со значением, но ничего не сказали…


Бинт я получил. Пару дней поношу, потом заныкаю. Пригодится. На рукоятку. У меня есть два подходящих осколка стекла, я наковырял гудрона, чтобы пожевать и замазать острые грани. А теперь и обертка для рукояти подоспела.

Не хотелось никого резать – да чую, придется…


На следующий день я снова стрелял по мишеням – делал по сто выстрелов в день, постепенно отдаляя мишени и увеличивая свою рабочую дальность. В день я делал примерно по двести выстрелов. Иногда больше, иногда меньше. Пока упражнялся, внизу в ведре мокла свинина – эту съедим сегодня, ничего с ней не сделается, она в ведре с уксусом и специями лежит. А вечером я попробую прокачать одну тему и кое-что понять…

Сегодня я ел вместе со всеми, и даже местной горилки стопку принял. А когда все приняли не по одной, вывернул разговор в сторону межнациональных отношений…

– Мужики… – сказал я, – а вот смотрите. Вот мы сидим. А там – граница. На фига она нужна? На фига ее делали? Вот какая разница – тут или там?

– Ну, на границе многие кормятся, – ответил низенький, как гриб, плотный человек. Я его так и звал – Гриб.

– А на фига? Что с этого простому человеку? Вот был Союз, с границы не жили, но как жили, мужики? Лучше? Или хуже?

Молчание. Тени на стенах…

– Да чем-то и лучше жили… – сказал Гиря, – а чем-то хуже. Сейчас жрать хоть есть, а раньше не было.

– Ага, ври больше! – нервно отреагировал Шахтер. Лет сорока, у него руки темные от угля. Потому и Шахтер.

– А что не так? И водки не было!

– А тебе только водку бухать.

– Нет, я что, выпить не имею права? Имею! Свое отпахал!

– Да где ты пахал…

– Хвилиночку, – сказал Бандера, – а ты чего спрашиваешь?

– Да так. Просто непонятно, в чем разница между нами, русскими, и здесь, тоже русскими. А если так – то зачем вы Союз-то развалили…

– Это ваш Ельцин развалил! – снова отреагировал Шахтер. – Мы ничего не разваливали! Вы первые суверенитет объявили!

– А ваш Бунчук – нет.

– Погодьте, – сказал Бандера, – я тут Москалю кое-чего растолкую. Ты думаешь, там Россия – да?

– А по факту – нет?

– Там не Россия, – отрезал Бандера, – а Украина. Мы незалежная страна, сами живем…

– И кому она нужна, ваша незалежная?

– Нам нужна! А вам, москалям, если руки протянете…

– Чуб!

– Заглохни…

Ага… вот и тихушник проявился. Ай да Гриб… Все время молчишь – а ты, похоже, что старший. По крайней мере, в отсутствие Духа.

Еще плюс…


Ночью я не засыпал, систематизировал информацию.

Если брать иерархию, то первыми идут Дух и Гриб. Один – бывший военный, второй – похоже, что спецслужба. Внизу иерархии – Шахтер и Гиря. Оба из местных. Первый – скорее всего, какой-то работяга, потерявший работу. Второй – местный бандит. Посередине – Бандера, самый подозрительный, я его так и не смог расколоть. Ни откуда он, ни кто он – язык у него очень подозрительный, как у русского, пожившего на Украине. Кто он по жизни – мент, блатной, военный, – тоже непонятно.

Будем думать…

Не спалось. Старый матрац чувствовался даже через толстое стеганое одеяло. Я встал, подошел к окну. Небо очистилось, на иссинячерном фоне ярко горели звезды. И одна горела над самым терриконом на горизонте, загадочно и тревожно мигая…


Россия, Ростов-на-Дону
Аэропорт
24 ноября 2001 года

Самолет директора Службы прилетел не вовремя – из-за внезапного ухудшения погоды все борта направляли на Краснодар. Садились по решению пилота и под его ответственность. Но старый и много повидавший летун, вывалившись из туч, аккуратно притер самолет к полосе, и стоявшие у черных борзых «Волг» постарше и «Донинвестов» вздохнули с облегчением…

Начальник УФСБ по Ростовской области генерал-лейтенант Плигин, пожилой, по привычке ждущий повышения и понимающий, что его не будет, зашел в самолет первым и пробыл там очень недолго. Выйдя, едва заметно качнул головой. Это значило, что приготовленные подарки – донецкие копченые рыбцы, икра, окорока – все это пропало.

Конечно, не пропало – разойдется по рукам. Но все же… многое становилось понятно. Это при Ельцине без подарка никуда не зайдешь, даже в ФСБ, в котором помнили еще андроповские вечера с минералкой. А уж в Белый дом и тому подобные места… там в открытую говорили – десять процентов наши.

А теперь времена совсем другие…


Директора Службы в самолете не было. Был секретарь Совета безопасности.

В Ростове у него был приятель. По старым, связанным с разведкой делам. Дело в том, что, если ты провалился, засветился и твоя морда лица есть теперь в базах данных иностранных спецслужб, за границу тебя не выпустят. А так как в твою подготовку вложили немало денег, тебя переведут служить в контрразведку… куда-то на периферию. Куда – зависит от того, насколько ты сам виноват в провале. Если сильно виноват – могут и на Магадан заслать… там тоже оперативное сопровождение нужно. Будешь белых медведей пугать и спиваться потихоньку. А если не слишком сильно виноват – подыщут местечко получше. Ростов-на-Дону во времена оные был глубокой периферией, но при этом – южный город, цивилизованный и с приятным климатом. Так что приятелю секретаря Совбеза повезло – завалился он в свое время не сильно. Дело было в Африке, а на глаза он попался французам…

Когда он поднялся в самолет, по традиции они обнялись. Они были однокашниками, даже учились на одном курсе, а не просто в одном потоке. Затем секретарь Совбеза показал на столик, где была готова легкая закуска, что показывало высшую степень привязанности.

– Ну что? Имей в виду, я перед Папой на основании твоих слов поручился.

Ростовчанин показал пальцем – во!

– Ну, смотри…

Выпили по крохотной рюмке коньяку. Закусили.

– Как Папа? – спросил местный. Это была фамильярность, но оправданная – этот вопрос первым задаст ему местный папаша Мюллер.

– Во! – теперь показал большой палец москвич. – Нас с тобой переживет.

– А это? По Кавказу что думает…

– По Кавказу…

Секретарь Совбеза налил себе еще рюмашку, не предлагая гостю, опрокинул.

– По Кавказу пойдем до конца.

– Точно?

– А что?

– Мужики интересуются.

– Точно. Второго Хасавюрта не будет…

Видя некий скепсис на лице гостя, секретарь Совбеза повторил:

– Не будет! Кончились игрушки.

– Хотелось бы верить…

– Паша…

В голосе прозвучал такой холод, что ростовчанин сразу поднял глаза.

– Верить мало. Вкладываться надо. Надо рвать. Всю эту падаль бородатую – рвать.

– Да все это понимают. Ты же знаешь, нам только скажи. Только после прошлого раза…

– Никаких прошлых разов не будет. Начинаем с чистого листа. Команда будет меняться. Все будет меняться. Даже страна.

Ростовчанин кивнул. Они были детьми своего времени. Их начало работы пришлось на время излета могучего государства. Они не могли понять, почему они разом стали не нужны. Они не могли понять, почему разом стало все так плохо. Они были унижены и оскорблены этим десятилетием. Десятилетием Березовского и НТВ. Олигархов и чеченских боевиков. Доллара и дефолта. Развала и распродажи всего и вся. Десять лет прошло. Десять лет. В девяносто первом они почему то верили Ельцину, этому седому гиганту, не побоявшемуся встать на танк и выступить против ГКЧП. Никто из них, разведчиков, и не подумал поддержать ГКЧП – эту серую моль с трясущимися руками. Прозрение наступило не сразу. Но быстро. После того как на должности в КГБ-ФСБ начали назначать то младших научных сотрудников института теплотехники, то потомственных строителей. После того как руководитель службы, отставленный Ельциным, последний раз пройдя контроль на главном входе Дома-2, выбросил свое удостоверение в мусорку. После унижения Чечни – маленький, но сплоченный и готовый на все народ одолел громадную сверхдержаву, еще несколько лет назад всерьез рассматривавшую планы мировой войны. После безвластия второго президентского срока, кадровой чехарды и «президент работает с документами». Все они были не дураками и почти физически ощущали, как истекает отпущенное время. Им – время. Стране – время. Все просто. Ельцин, всеми хаемый, сделал одно только хорошее дело – он спас Россию. Да, спас. В то время когда государства не было, идеологии не было, уклада житья нового не было… ничего не было – Горбачев ничего не смог сделать, кроме как собрать журналистов и заявить, что он прекращает свою деятельность на посту президента СССР. А Ельцин сделал. Каким-то нутряным, звериным чутьем своим он вымерял и делал шаги, иногда непонятные, иногда смешные, иногда спорные – но он делал главное. Он показывал, что страна – есть. Власть – есть. Он обещал золотые горы, отдавал столько, сколько нельзя было не отдать, но он сохранял главное – внешний периметр. Единое пространство. Словно чувствуя, что есть время разбрасывать камни и глупо стоять и уговаривать не делать этого – стоя под градом камней, но настанет время и собирать камни. И, почувствовав, что вот он, момент, он передал власть. Передал власть не человеку. Он передал власть новому поколению. Поколению, которое уже помнит горечь поражения. И еще помнит правильный порядок камней.

– Я передам.

Секретарь Совбеза кивнул. Они понимали друг друга без слов.

– Что по «Янтарю»?

«Янтарь» – так называлась операция по агентурному проникновению в структуры, занимающиеся организацией покушения на президента Украины, и главный фигурант этой операции.

– Мне удалось поставить наблюдение.

– Он в Ростове?

– Нет, Шахты, у нас. На территории Восточного Донецка. – Ростовчанин назвал населенный пункт.

– И что там?

– Отрабатывают стрельбу из снайперской винтовки. С каждым разом увеличивая расстояние. Винтовка какая-то… не «СВД», короче. И еще вот это.

На стол легли фотографии, явно оперативная съемка.

– Там же две бригады СБУ. Одновременно и прикрытие, и ведут документирование. Скорее всего готовят материал, чтобы потом обвинить нас. Подготовка шла на территории России, снайпер – гражданин Российской Федерации.

– Какими силами поставлено наблюдение?

– Бывшие афганцы. Спецназ.

– Кого-то удалось установить?

Ростовчанин кивнул, достал папку.

– Есть улов. Гриненко, Николай Николаевич. Родился в городе-герое Киеве, отец – генерал-майор. Проходил службу в Афганистане, двадцать вторая бригада, Кандагар. Военная прокуратура вела следствие по нему и его группе – грабежи дуканов, убийства мирного населения. Дело до конца не довели в связи с выводом войск. Перевелся к себе на родину, в Изяслав, причем с понижением. Видимо, пятки горели. Затем – с незалежностью оказался в Киеве. Матери городов русских. В школе номер два. Потом стал ее начальником – после того как предыдущий начальник, Герой Советского Союза, скончался от сердечного приступа. В тридцать шесть лет. Следующим начальником школы номер два стал он. Затем перешел в СБУ, там это практикуется. В СБУ работает уже два года.

– Каким образом поставлено наблюдение?

– В районе постоянно присутствует группа.

– Без объявления?

– Да.

Секретарь Совбеза помолчал.

– Они понимают, на что идут?

– Да, понимают. Это – афганцы. Они спасают своего братишку…


Украина, Киевская область
Конча-Заспа
25 ноября 2001 года

Скажите, какое общество мы собираемся строить, и я его буду строить…

Премьер-министр Украины Кучма, 1992 год

Он очень устал. Настолько устал, что сегодня решил не ехать на работу. Или выехать позже, как позволят обстоятельства. А сейчас он сидел и курил, невидящим взглядом смотря в стену перед собой. Домашние – он знал, что никто не зайдет…

Он был загнан в угол, хотя еще имел возможность сопротивляться.

Он думал об Украине. Стране, которая вела отсчет своей жизни с девяносто первого года. Стране, которая организовалась легко, возможно, даже слишком легко. Когда девяносто процентов населения голосовали за независимость, дураку было ясно, что такого не может быть. Каждый голосовал за свое. Кто-то за больше самостоятельности в составе СССР, кто-то хотел насолить Горбачеву. Кто-то просто не думал, что делает…

Первый президент Украины, видимо, тоже не до конца отдавал себе отчет в происходящем. Россия для Украины была всем. Поставщиком энергоресурсов. Приоритетным рынком. Всем. Но именно первый президент Украины Бунчук задал контуры радикальной реформы политического устройства СССР, на деле оказавшегося его сносом. Точнее – все решили он и Ельцин. Ельцину нужно было любой ценой избавиться от Горбачева, никакой легальной процедуры сделать это не существовало. Горбачев сидел в Москве и прежде всего был опасен для Ельцина, нежели Бунчука, Шушкевича или любого из региональных баронов. А Бунчуку нужно было любой ценой прорваться к реальной независимости – такой, которую потом не раздавят танками четырнадцатой армии. При этом Бунчук, как человек с хозяйственным опытом, понимал: при одномоментном разрыве отношений на Украину обрушится страшный удар, на другие республики – не меньший. А Ельцин хотел остановить ситуацию в пределах некоего полураспада, чтобы, когда все уляжется, без шума отыграть назад. В Вискулях – путем поспешного торга – пришли к не лучшему решению. Бунчук нашел и вычеркнул из текста предполагаемого нового союзного договора всё, что ограничивало реальную политическую независимость Украины, – например, пункты об общей дипломатии и общих вооруженных силах. Ельцин, опираясь в том числе и на поддержку США, Лондонского и Парижского клуба кредиторов, продиктовал условия «нулевого развода»: Россия забирает все долги и все активы бывшего СССР, никакого переходного рубля, Россия в одиночку выходит на траекторию радикальных реформ, осуществляемых командой Гайдара. Остальные – выживают, как хотят. Предложения Бунчука – о временном сохранении Центрального банка СССР и введении «переходного рубля» – были вычеркнуты уже Ельциным…

Получилось – маемо шо маемо. Имеем то, что имеем.

Проблемы начались сразу. Первый удар обрушился на шахтеров – до развала они получали такие зарплаты, что на несколько месячных шахтерских зарплат могли купить кооперативную квартиру. Напуганный шахтерскими забастовками союзный Центр дотировал производство угля, основным получателем дотаций был как раз Донбасс, доходило до того, что предприимчивые керивники донецких шахт покупали уголь в Кузбассе за наличные и выдавали за свой, чтобы получить дотации. Распределялись дефицитные товары, у каждой шахты были склады, в которых находилось купленное на часть валютной выручки имущество для продажи шахтерам по льготным ценам. Теперь все это накрылось, разом. Вторыми пострадали они, ракетчики. Именно про их, Днепропетровский, завод Хрущев сказал: мы выпускаем ракеты, как колбасы. Теперь их ракеты никому не были нужны, а родной Днепропетровск выживал за счет экспорта стали и газовых взаимозачетов с Россией за трубы большого диаметра, которые в самой России не делались. Остальные выживали, как могли…

Один год существования в брошенной в холодную воду самостоятельности стране моментально показал, чего стоит все голосование за независимость. Украина моментально раскололась – на многочисленный промышленный Восток, на постсоветский центр и радикальный Запад. Украины, по сути, и не было – получилось, что к территориально небольшой стране под названием Украина с центром во Львове было присоединено огромное постсоветское пространство со всеми его болячками. На первых же выборах в Раду в независимой Украине победу одержали коммунисты. Спрашивается – за что боролись?..

Он сам, считая себя русскоязычным украинцем, прорвался на пост премьера исключительно потому, что нужен был человек, который хоть как-то урегулирует отношения с Россией – статус бывшего директора завода союзного подчинения давал знакомства в Москве и возможность быть принятым в высоких кабинетах. Потом ему удалось избраться президентом – это были первые президентские выборы и вторые выборы, показавшие раскол в стране: Запад голосовал совсем не так, как Восток и Центр. Восток и Центр его и избрали, Запад поголовно проголосовал за его конкурента. Придя на Банковую, он обнаружил огромную корзину с грязным бельем – в том числе свидетельства о тайных переговорах Бунчука о немедленном вступлении Украины в НАТО и черновую проработку плана создания конфедерации или федерации Украины, Беларуси и Польши – фактически второй Речи Посполитой. Показательно, что Литвы в этих черновиках не было вообще – те относились к своей независимости как раз сознательно, а не стремились тотчас под кого-то лечь.

Вступать в НАТО, в то время как экономически Украина зависит от России чуть менее чем на сто процентов, – это даже не глупость. Это… черт знает что это такое…

Привычным методом его политики было лавирование. Главным достижением – то, что ему удалось заключить газовые соглашения с Россией на максимально выгодных для Украины условиях: помимо газа по невысоким, «внутрироссийским» ценам для собственной, прежде всего нефтехимической промышленности и металлургии, Украина получала некоторое количество газа для реализации на европейских рынках. Европейцы платили валютой, и эта валюта была для Украины жизненно важна. Всего этого удалось достичь в ходе переговоров с Виктором Черномырдиным, главой российского правительства и тоже «красным директором» – он по инерции относился к Украине как к части собственного хозяйства. И если бы не эти подонки из Днепропетровска, типа вице-премьера по ТЭК Савенко, которые обнаглели настолько, что, с одной стороны, втридорога продавали газ украинской промышленности, а с другой – не платили России даже то немногое, что должны…

Он понимал, что Россия если и не подошла к критической черте – то вот-вот подойдет. Критическая черта – это осознание себя как самостоятельной страны, а не старшего брата и осколка бывшего СССР, который в «ответе за всех, кого приручил». За этой критической чертой – неминуемое похолодание в отношениях России и Украины, ментальный прежде всего развод и подсчет имущества. А Украина подходит к этому со слабых позиций. Стать сильной ей так и не удалось. Изжить комплексы – тоже не удалось. А благодаря таким, как Левченко и Савенко, «ворам в законе» (я и вор, я и закон), не удастся сохранить даже нормальные деловые отношения. Тот, кто не платит, – тот не покупатель. Тот – вор. Левченко в бытность премьером уже пытался подкупить Черномырдина – именно этот вопиющий случай заставил взглянуть на «земляка» совсем иным взглядом. А Савенко поставила подкуп на поток – она раздавала «борзых щенков» в «Газпроме», в Министерстве обороны России. Вряд ли это пройдет при новом президенте. Как докладывает аналитическая служба СБУ – а там была группа, полностью работающая по Москве, – новый президент России совсем не похож на Ельцина. Совсем не похож…

Он не мог сам себя назвать предателем – был бы предателем, отдал бы России Крым. Болевая точка – в девяносто третьем там едва не провозгласили независимость, с трудом удалось создать некий противовес русским в виде крымских татар. Отдал бы Донбасс – там в девяносто третьем тоже проведен «консультационный опрос», который явно показал: Донбасс чувствует себя в Украине чужим и тяготеет к статусу Крыма – когда принадлежность к Украине определяется чисто юридически. Отдал бы весь Черноморский флот, отдал бы стратегические предприятия, как того требовал Ельцин, – за долги. Проблемы были в Харькове, в Запорожье – они были везде. Прибавить к этому фрондирующую киевскую интеллигенцию, получающую подпитку из Львова. Прибавить депутатов – в отличие от Ельцина он не стал расстреливать Раду из танков… понимал, что в Киеве это не пройдет. Киев – это не Россия. И Украина – это не Россия. Чего никогда не понимали в Москве – в том числе прозрачно угрожая четырнадцатой армией, которой надо было вернуться домой…

Через Украину.

Проблема в том, что независимость мало было получить. Надо было еще и удержать. Они создали Украину – а теперь надо было создать украинца. Украинца, который будет в своей стране в большинстве. А не только во Львове. Всем этим они занимались во второй половине девяностых, отстраивали Украину, за которой будут не только результаты референдума девяносто первого года. Украину, которая будет своей на Западе, но при этом будет сохранять связи и с Россией. Работа эта велась в самых неожиданных направлениях, начиная от создания украинской журналистики и заканчивая независимой украинской банковской системой и некоей совокупностью владельцев крупной собственности, которые будут ассоциировать себя именно с Украиной. Вот, все ругают Ельцина за то, что позволил появиться в стране так называемым «олигархам». А вот он, президент Украины, отчетливо понимал, для чего это было сделано. Для того чтобы сохранить наиболее лакомые куски российской собственности в российских же руках. Иначе – что? В девяносто пятом – девяносто шестом прошли залоговые аукционы. А в девяносто восьмом грянул дефолт – и что? Не будь у активов уже российских частных собственников – западные кредиторы потребовали бы их в качестве оплаты долгов. И они ушли бы – за бесценок. А в Украине та же самая ситуация – только в качестве кредиторов выступает не Запад, а Россия, российские банки и российский бизнес…

Во время первой своей «каденции» он сознательно отпустил вожжи, давая формироваться украинской частной банковской системе, украинским финансово-промышленным группам, украинским СМИ. Второй президентский срок должен был быть сроком, в течение которого все сформированные игроки украинского поля – и политического, и экономического – приводились к единым правилам игры, после чего Украина начинала осторожно сближаться с Европейским союзом. Планировался открытый рынок, постепенная приватизация с учетом ошибок России, завершение смены бывшего советского законодательства, латаного-перелатаного на полностью украинское, составленного с учетом текущих реалий, – за один год это не сделаешь. Маячил на горизонте даже вопрос вступления в ЕС и НАТО – естественно, с согласия и с учетом интересов России. Украина могла вступить в НАТО как защитник и проводник интересов России в этой организации. Теоретически это было возможно, и после этого можно было бы говорить, что независимость Украины окончательно состоялась, и спокойно строить новые отношения с Россией – уже не боясь подводных камней.

Но он не учел одного – кланы уже успели захватить Раду. И им вовсе не хотелось играть по одним для всех правилам игры…

Кадры решают все…

Избитый лозунг еще советских времен – кадры решают все.

Украина пришла к своей независимости с теми кадрами, которые были. Внизу – типичный «гомо советикус», который думает одно, говорит другое, а делает третье – и считает то, что есть на работе, общенародной собственностью, от которой не грех отщипнуть кусок и унести домой. Наверху – самые разные люди, начиная от демократов, вынесенных наверх мутной волной перестройки, которые за всю жизнь никем, кроме собственной жены, не управляли. Заканчивая «красными директорами», такими, как он, – многим из них уже поздно перестраиваться. Были и самородки – такие, как комсомолец Тигипко, который на базе днепропетровской комсомольской организации создал банк, претендующий на то, чтобы стать крупнейшим на Украине. Но это самородки – пустой породы было намного больше…

Подбирал команду он из того, что было, опираясь на днепропетровских земляков, которых он знал лично, но не закрывая дорогу и людям из других регионов Украины – тем, кто готов был работать. Цель команды, в общем-то, была та же, что и у Бунчука: построить страну, в которой русскому жилось бы лучше, чем в России, а еврею – лучше, чем в Израиле. Ну и украинцу, само собой… Кузьмук, как «красный директор», управленец и менеджер высокого уровня, прекрасно видел слабые стороны советской экономики и, получив в свои руки бразды правления второй по значимости территории и экономического потенциала союзной республики, хотел исправить там ошибки и построить что-то, чему будут завидовать. Того же хотели и другие члены его первой команды – потому и работали, вболивали за витчизну. Еще одна цель, о которой никогда не говорилось вслух, но которую тем не менее все понимали и брали в расчет, – утереть наконец нос России. Построить что-то такое, что будет не только не хуже, а лучше, чем в России. У них были вполне реальные планы, как сделать это. Но теперь эти планы так скорее всего и останутся нереализованными…


Несколькими месяцами ранее

Он на всю жизнь запомнил тот день. 4 февраля 2000 года, пятница. В этот день к нему приехал один из его старых друзей и соратников. Многолетний первый заместитель, а теперь и председатель СБУ Андрей Головач…

Головач прошел без записи, но это было нормально – он был в числе тех, кого президент принимал в любое время. Сам он уже был мыслями дома… зима, половить рыбу не удастся, но дела найдутся всегда. Как и все выходцы с низов, президент получал удовольствие от выполнения простой физической работы – починки чего-то и даже колки дров.

Они прошли в комнату отдыха. Президент не сомневался, что что-то случилось, но относился к этому спокойно. Один из вариантов – что-то по Паше Левченко. Он получил два процента голосов на выборах, бежал в США и – неслыханное дело – был задержан в аэропорту за въезд по чужому паспорту и оказался на нарах. Украинского следа в этом деле не было никакого, американцы справились сами. Паша был скорее опасен не сам по себе, а тем, что у него тут остались соратники, и главная из них – Елена Савенко, вице-премьер по энергетике. Назначать ее на такую должность было все равно что назначать вампира заведовать пунктом сбора донорской крови, но он как президент пошел на это. Причин было несколько. Одна из них – за нее просил Владимир Григоренко, премьер-министр страны, которого сам президент видел своим политическим преемником. Григоренко, профессиональный банкир, свой не только на Западе Украины, но и в Центре, был назван лучшим главой Центробанка Восточной Европы – и было за что. Но у него был недостаток: ни дня не проработав ни в промышленности, ни в бизнесе, Григоренко был слабоват в общении с капитанами промышленности. Все-таки менталитет банкира и интеллигента несколько отличается от менталитета угольного генерала. Но его отлично дополняла Савенко – олигарх, ближайшая соратница подсудимого Левченко, та не стеснялась обкладывать посетителей своего кабинета трехэтажным матом. Решения она принимала быстрее, чем кто-либо другой в украинском правительстве, и проводила в жизнь с пугающей прямотой и нажимом. Он подумал, что интеллигентный прозападный Григоренко в будущем станет хорошим президентом, а не стесняющаяся в выражениях, своя на Востоке, конкретная донельзя Савенко – премьером. А что касается повадок акулы – в конце концов, лучшим начальником парижской полиции был Видок – бывший уголовник. Да и нельзя было восстановить против себя днепропетровские кланы, надо было им доказать, что, несмотря на отставку и опалу Левченко, их это не касается… иначе, не дай бог, будет то же самое, что и в Донецке, та же фронда. Он назначил Савенко на энергетику… точнее, согласился с назначением Савенко на энергетику – и она оправдала его первоначальные ожидания. Менее чем за год ей удалось расшить годами копившийся в энергетике клубок неплатежей, наладить оплату живыми деньгами и пресечь существовавшие много лет коррупционные схемы. Например, такую: птицефабрика по льготному сельскохозяйственному тарифу покупает дешевую атомную энергию в количестве достаточном, чтобы не только обогреть, но и зажарить всех несушек в мире, а энергия почему-то идет не на птицефабрику, а на Мариупольский металлургический комбинат, принадлежащий вполне конкретным людям. Или: электроэнергия покупается, но вместо денег облэнергсбыт получает вексель фирмы «Рога и копыта» на требуемую сумму и им же расплачивается с поставщиком энергии. Савенко знала эти схемы, потому что большинство из них она и создавала, а теперь, будучи вице-премьером, с присущей ей энергией эти схемы и перекрыла.

Правда, теперь она стала на сторону Рады. Будучи наследницей «Громады» – детища Левченко, – она все же не удержалась от того, чтобы поиграть в политические игры.

Или – что-то связанное с Россией. После девяносто восьмого года и политико-экономического кризиса Россия больше не предпринимала ничего ни тайного, ни явного против Украины – тем более что премьер-министром страны на какой-то период стал академик Примаков – друг академика Горошина, бывшего секретаря СНБО Украины, они вместе готовили большой договор по Украине. А теперь у них началась вторая Чечня – и им явно не до Украины. Нет, Россия почти исключается.

Может, и с Чечней что-то связано. Во время первой чеченской кампании на стороне чеченских боевиков сражались сотни украинских добровольцев. Если не тысячи. Насчет этого он имел не один неприятный разговор и с Ельциным, и с Черномырдиным. В этом разговоре он понял, что говорят они на разных языках. Ельцин раздраженно интересовался, почему нельзя арестовать украинских добровольцев, почему во Львове есть улица Джохара Дудаева, почему мэр Одессы ездил на инаугурацию Масхадова и почему там же был главный оппозиционер Чорновол. Черномырдин был более осторожен и менее категоричен в суждениях, но спрашивал то же самое. А он, президент Украины, слушал их и понимал, что они ни черта не понимают в Украине, что для них Украина – это что-то вроде мятежной провинции, загулявшей буренки, которую надо вернуть в стойло, и дело с концом. А на самом деле Украина – это запечатанное застывшей лавой жерло вулкана, где живут люди совсем с другим пониманием действительности, и у некоторых их них – вековые счеты с Россией. Те же Львов и Карпаты – там и власти-то нормальной не было никогда, приедет чужой милиционер, ему чуть что – обрез к голове, и попробуй что сделай, до города несколько десятков километров, и вся власть – у громады, и эта громада… понятно, в общем. В каком-то смысле Карпаты и то, что там творится, – в потенциале опаснее Чечни. И если те же руховцы и УНА-УНСО поодиночке ездят на Кавказ или переименовывают улицу, то это минимальная беда из всех, какие могут быть. А вот если они придут к власти… тут еще непонятно, что будет. Как бы и не война. Это им, Ельцину и Черномырдину, в Москве все кажется несерьезным. А тут – тыха украиньска ничь, если что – не докричишься…

Но скорее всего опять какие-то дела, связанные с Радой…

Ситуация с Радой пребывала в малопонятном тупике. Перевыборы, задуманные как средство избавить Раду от коммунистической оппозиции, ничего не принесли – наоборот, коммунисты получили еще больше голосов. Только из-за личных амбиций не удавалось объединиться коммунистам и социалистам: Стужа, лидер социалистов, не мог простить Семененко, лидеру коммунистов, участие в президентских выборах. Против коммунистов в Раде поднялись все, удалось сколотить довольно разношерстную коалицию, но суть-то была в том, что пропрезидентской она не была. Это были люди, вложившие в депутатство деньги – иногда свои, иногда спонсорские – и всегда имевшие свой, личный интерес. Более того, многие «купили» депутатство в обмен на депутатскую неприкосновенность. После девяностых в Украине неприкосновенность нужна была очень многим. И эта коалиция могла поддержать президента в каких-то законах, но она не могла проголосовать за то, чтобы создать вторую палату парламента, отменить депутатскую неприкосновенность и предоставить президенту право распускать Раду. Это получается – как самим себя высечь! Проблема в том, что в момент провозглашения независимости поста президента Украины не было, а Рада уже была, и она сама себя не обидела с точки зрения места в политической жизни страны. Президент, сталкивавшийся с оппозицией в Раде весь свой первый срок и теперь борющийся с ней уже второй, понимал, что, не имея никаких рычагов воздействия на Раду, никаких реформ не провести, все они будут либо остановлены, либо искажены до предела поправками имеющих свой интерес депутатов. Вон Назарбаев – у него так дела хорошо идут, потому что костяк реформ он сложил не проводимыми через парламент законами, а указами, имеющими силу законов и подписанными в рамках срока чрезвычайных полномочий. С тех пор Казахстан – едва ли не лидер всего СНГ и по темпу, и по результатам реформ. Ельцин ни много ни мало расстрелял парламент, который мешал ему, из танков. У Лукашенко тоже, похоже, что-то получается. И только в Украине реформы заблокированы до сих пор. Кстати, коммунистов можно понять: если реформы будут проведены, они теряют свой электорат. Это видно и по России, и по Казахстану – ни там, ни там коммунисты такого большинства, как в Украине, уже не имеют.

Так что с самого избрания и по сегодняшний день Рада и он, президент, стояли в жестком клинче. Понимая, что поддержки Рады в вопросе урезания собственных полномочий и привилегий ему не добиться никогда, он обратился непосредственно к населению, был проведен первый после 1991 года общеукраинский референдум. Солидным большинством голосов народ дал согласие на внесение изменений в Конституцию и урезание полномочий Рады. Но Рада до сих пор так и не имплементировала результаты референдума, просто внаглую трактуя конституцию, как ей угодно. И как только поднимался этот вопрос, тотчас поднимался вопрос об импичменте президента. Моральным лидером ситуационной (ситуационной, потому что она была создана только ради одного – не допустить урезания собственных полномочий) коалиции был первый президент Украины, а ныне депутат Рады Леонид Бунчук. Избранный в Раду по списку СДПУ (о), получившей ровно 4,01 % голосов, бывший президент Украины умел манипулировать людьми и имел свои счеты. Часть депутатов шла за ним именно потому, что он первый президент Украины, за другим бы не осмелились. А Бунчук способен на многое, и он это прекрасно знал…

Но в конце концов о цели своего визита ему должен был рассказать сам глава Службы безопасности Украины, бывший руководитель Днепропетровского УКГБ, бывший первый заместитель председателя Службы Андрей Головач…

Он принял Головача, тут же показал рукой на комнату для отдыха, которая еще со сталинских времен была непременной принадлежностью кабинета большого начальника, начальника, входящего в номенклатуру. Там стояли кушетка, кресла, телевизор с видеомагнитофоном и обычный магнитофон. На них – не раз и не два – председатель СБУ проигрывал кассеты с компроматом на депутатов.

Но на сей раз у председателя СБУ не было дипломата – была только тонкая папка. Значит, кина не будет.

После приветственных слов и совместно распитой рюмочки он поинтересовался у главы СБУ целью визита. Тот сначала отшучивался, а потом вынул из папочки несколько листов бумаги, скрепленных обычным степлером.

– Что это?

– Вот… прочитай, Леонид Данилович, что умные люди нам советуют…

Он надел очки и привычно пробежал глазами первый лист, как это делают большие начальники, пытаясь понять, стоит ли читать дальше. Потом начал читать уже более внимательно, не веря своим глазам.

Политическое противостояние Президента и Рады завело страну в тупик… продолжается война партий и кланов… всякая созидательная работа блокирована… двадцать первый век… опыт России показывает принципиальную возможность…

Проект «Украинский Путин»!

Он отбросил от себя папку.

– Что это? – спросил он.

– Леонид Данилович… интересы государства требуют…

– Ты офигел?

– Это не только моя идея.

– А чья еще?

Председатель СБУ многозначительно промолчал.

– Чья еще, Андрей?

– Группы товарищей, Леонид Данилович. В любом случае вам будут предоставлены такие же гарантии, как и первому президенту России: дача, содержание, у вас остается пожизненно зарплата президента, охрана…

– Кого, Андрей?..

– Леонид Данилович, здесь не нужны имена и фамилии. Два года вся политическая деятельность в Украине блокирована. Наши соседи проводят реформы и уходят вперед. Если мы ничего не предпримем, то отстанем навсегда, а потом это станет угрозой для нашего суверенитета…

– Кого?

– Простите?

– Кого ты хочешь на мое место?

– Виталия?

И по глазам председателя СБУ он понял: угадал.

Виталий Головач. Депутат Верховной Рады. Председатель недавно созданного – по тем же лекалам, что и Единая Россия, – движения «Единая Украина».

– Мы пока не говорили о конкретных кандидатурах…

– Врешь!

– Но мы, разумеется, примем во внимание ваше мнение по кандидатуре преемника, и я был бы вам лично признателен, если бы вы поддержали кандидатуру Виталия. Он молод, но уже с опытом, депутат Рады. Посмотрите, какую поддержку получил Путин в России. В аналогичной ситуации в Украине…

– Подбери. – Он показал на упавшие бумаги.

– Я сказал, подбери.

Председатель СБУ, неловко нагнувшись, подобрал рассыпавшиеся по полу бумаги.

– А теперь – пошел вон!

– Я сказал – пошел вон!

Головач аккуратно положил бумаги обратно в папочку.

– Напрасно вы так, Леонид Данилович. Другого выхода у вас все равно нет…

– Вон!!!


После ухода Головача он долго сидел и пытался просчитать, кому это выгодно и кто может в этом участвовать…

Немного остыв, он поверил, что кандидат на «украинского Путина» еще вряд ли подобран. В этом деле не может участвовать только Головач, у которого кандидатура понятна – его сын Виталий. Там могут быть и другие люди, и у них свои интересы. В любом случае, если они работают «украинского Путина» – кандидат должен быть молодым и нигде особо не засвеченным. Иначе теряется весь смысл схемы. Один из вариантов – Виталий Назарчук. Молодой, но при этом опытный, с именем юрист, в молодости защищал диссидентов, потом создал собственную адвокатскую контору НИ – переводится как Назарчук – Израиль. Он понимает, что никогда не победит на выборах. Но если так, то шанс есть.

Кто еще?

Тренированный мозг интригана перебирал варианты.

Кто-то из спецслужб? Может, генерал армии Курченко, министр внутренних дел? Нет. Если бы Курченко был в деле, Головач даже не пришел бы к нему. В лучшем случае отстранили бы, инициировав процедуру в Раде, в худшем – тихо убрали бы и потом на кого-то списали. Несчастный случай, террорист, псих. Вон, чеченцы лютуют – на чехов бы списали. Нет, Курченко вряд ли с ними…

Кто еще? Скорее всего кто-то из отставленных? Может, Горошин? Нет… у Володи нет той хватки, он скорее интеллектуал – да и зачем ему?

Стоп.

Скшетусский…

Вот этот – может быть. Может! Во-первых, бывший начальник ГУР – Главного управления разведки Минобороны, украинского аналога ГРУ. Во-вторых – он в свое время добивался легализации статуса ГУР, но ему не дали. Могли пообещать? Могли. Тем, кто не наверху, обещать легко – если не придешь, не докарабкаешься, то и выполнять не надо. Это ему, с одной стороны, в рот смотрят, но с другой – не выполнишь обещанного, станешь смертельным врагом. Конечно, он в свое время сильно поцапался с Головачом как раз на почве закона о разведывательных органах. Но Андрей… если надо, он запросто обменяет кабинет на Банковой на кабинет на Рыбальском…

Еще кто? Бурко? Бурко… доктор технических наук, автор множества работ по головкам самонаведения ракет «воздух – воздух», бывший военный атташе в США, ныне – военный атташе в Швейцарии. Также – бывший начальник украинской военной разведки, пробыл на этом посту три года, что не так-то просто. Бурко… ведь это Головач убедил снять его с поста руководителя украинской военной разведки и заслать в ссылку – военным атташе в Швейцарию. Предоставил документы, из которых следовало, что Бурко – американский агент. А оно вон как получилось. Андрей… ну не сука ли?

Отношения у Бурко с Головачом пронзительнее некуда, но получается, что надо возвращать его из Швейцарии, и как можно скорее. Если он в заговоре, то пусть лучше будет поближе. Если в заговоре Скшетусский, то нужен будет кто-то, кто в нужный момент перехватит управление военной разведкой. А Бурко подойдет для этого куда лучше. Может, и СБУ придется поручить ему.

Леня… какая же сука.

Интересно только, он сам это задумал – или на пару с кем-то. С кем? Да с тем же Бунчуком, который рвется стать лидером объединенной оппозиции. Дурак даже не понимает, что тем, кто стоит у него за спиной, нужно только его имя. Имя первого президента Украины, отца национальной независимости. А за этой крышей…

Создали СДПУ (о). По факту половина долей в этой явно нацелившейся на власть партии принадлежит закарпатской мафии, разжиревшей на контрабанде. Половина – киевской ОПГ, адвокат их, Назарчук, несамостоятелен, он всего лишь представляет их политические интересы. Андрей докладывал.

Президент скривился. Опять Андрей!

Это все равно как в том фильме… как его. Когда топор под компас подложили и уплыли совсем не туда. Все знание о киевском политикуме, о зверинце Рады, о многочисленных политиканах, сменивших уже по нескольку партбилетов и остервенело грызущихся за власть, – так вот, все это знание, без которого просто невозможно управление страной, этим зверинцем, этим осиным гнездом, – так вот, вся та информация, которой щедро снабжал его Андрей, все данные прослушки, отчеты стукачей, аналитические записки – все это чушь полная. Андрей мог направлять его внимание совсем в другую сторону, чтобы отвлечь внимание от себя и от назревшего в стране широкомасштабного заговора.

Какой же ты гад, Андрей…

Так… спокойно.

Скшетусский. Надо встретиться со Скшетусским. И не только с ним. Со всеми генералами, которые могут быть под подозрением. И дать им то, что они хотят. Если они получат из его рук то, что обещал им Андрей, то больше смысла поддерживать переворот у них не будет. Они трусы. Как и все советские генералы, они трусливые мрази с гибким позвоночником. Это не Чили. Не Аргентина. Если они смогут получить то, что они хотят, они смогут переметнуться к нему и сделают это.

Что еще? Вообще в чью пользу заговор? Кто из внешних игроков извлекает из него выгоду?

Вариантов только два – Россия и США. США… да, они могут. Они давно его преследуют… может, американцы и не догадываются, что их играют втемную. Из Украины выезжает всякая мразь типа того журналиста… как его там… грузин какой-то. Который его еще на предвыборных дебатах приложил, сволочь. Правильно – все они понимают: за то, что ты будешь хвалить страну и власть, тебе денег не подкинут. Подкинут, только если ты в оппозиции и сердце обмирает от твоих рассказов о пытках и преследованиях. Это у нас тут сто тысяч долларов, к примеру, – это деньги, на них можно не один год существовать. А у них там – так, тьфу.

Или, может быть, американцы раскололи Пашу, получили от него точный расклад, кто есть кто, ху из ху, и решили сыграть, пока данные не устарели. Могли. Паша… гнида, надо было тебя не арестовывать, а убрать. Но такой приказ он мог отдать только сам лично, а он считал, что, когда президент страны отдает приказ убить бывшего премьер-министра, перешедшего в оппозицию, – это уже не страна, это хрен знает что. И положиться нельзя ни на кого. Это раньше умели молчать, а теперь нет никакой гарантии, что все это не появится в газетах. Как в Москве пресс-конференция была, когда вроде как ФСБ получила приказ Березовского убрать, но не убрали, а созвали пресс-конференцию. Могло такое же произойти в Украине? Да запросто. Никак не узнаешь, куда Паша ручки свои загребущие протянул – в масштабах Украины он еще круче Березовского… в конце концов, Березовский никогда премьером не был. А Паша был. Решили отпустить его из Украины… кто же знал, что он и залечь не сможет, что его американцы с поддельным паспортом возьмут?

Или Россия. Конечно, это менее вероятно – просто потому, что у них сейчас война в Чечне. Им на Украину отвлекаться некогда. Но… тут главный вопрос даже не в том, участвует ли Россия сейчас или нет. А вопрос в том, если Андрею и его присным удастся то, что они задумали, – примут ли их в Москве? Не в Вашингтоне, а именно в Москве. Многое до сих пор от Москвы зависит. Клуб президентов стран СНГ – очень закрытая организация, И просто так туда нового человека не пустят, тем более если он пришел к власти сомнительным путем. Потому что, если потакать такому, завтра охранка сбросит уже их. Сегодня я, а завтра ты.

Сегодня я, а завтра ты…

Но Россию тоже надо перетаскивать на свою сторону. Надо конкретно знакомиться с тем, кого оставил на хозяйстве Борис. Как его там… Путин… да, Путин. По меркам Кремля – почти пацан еще, но… он из КГБ.

И Андрей – из КГБ. Вот такая вот арифметика.

Придется Россию чем-то подкормить. Причем чем-то серьезным. Плохо… но иного выхода нет. Украинская независимость – пока больше историческая случайность. И так бортами воду черпаем, да еще такие, как Андрей, лодку раскачивают. А те придурки в вышиваночках не понимают, что надо еще лет двадцать, прежде чем появится украинский народ как общность. Сейчас украинского народа нет. Есть галичане. И есть огромная масса центра и востока. Которые воспринимают девяносто первый год как досадную случайность. Завтра, если русские введут танки, они цветами их встретят.

Что-то русским надо будет дать. Чем-то подкормить русского медведя, пока он не проголодался. Даст бог, выплывем.

Андрей… какая сука.

Так, спокойно. Что еще? Если русские в заговоре – через кого они смогут контактировать с Москвой? Наверное, через посла Абоимова. А почему нет? Русское посольство – не американское, в него и зайти не грех.

А это значит, что посла надо менять. Не сейчас, но скоро. Попросить прислать кого-то посерьезнее. Кого-то, кто не будет контактировать с Андреем.

Андрей… какая мразь!

Интересно, на чьей стороне армия? Конечно, последний, кто годится на роль Наполеона, – это украинский генерал. Он как-то интересовался историей чилийской хунты, даже справку заказывал. Латиноамериканские генералы – это выходцы из высших слоев общества, так называемые ранчерос. Ранчерос – это те, у кого есть ранчо, то есть дом и большой надел сельскохозяйственной земли. Кстати, это очень схоже с Украиной – ты можешь иметь много денег, но пока у тебя нет дома и земли, ты не господар, хозяин. Так вот, латиноамериканским генералам привычно управлять страной – это все равно что управлять собственным ранчо. А украинский генерал – это выходец из самых низов в обществе. Те, кто недоедал в детстве, кто помнит голод, потом никак не могут наесться. Вот и хапают. Нет, сами они не могут. Но вот в компании с некоторыми товарищами…

Надо встретиться и с министром обороны, значит.

Что еще?

Поручить Курченко проследить за российским посольством? А если и он тоже в заговоре? Тогда – пиши пропало.

Нет. Не с этого надо начинать…


Через несколько дней он конфиденциально встретился с послом Абоимовым. И попросил о встрече с и.о. президента России Владимиром Владимировичем Путиным. Намекнув на то, что речь пойдет об украинской газотранспортной системе. Лакомый кусок по любым меркам…


Российская Федерация
Восточный Донецк
Шахты
24 ноября 2001 года

Шахты…

Некогда центр Шахтинской области, просуществовавшей всего три года, а потом присоединенной к Ростовской. Еще раньше – спорная территория, из-за которой между Ростовом и Луганском в двадцатые чуть не началась война. Сердце разорванного между двумя странами Донецкого каменноугольного бассейна.

Здесь такие же, как в Донбассе, терриконы – ну, может, чуть пониже. Такие же, как в Донбассе, заборы из местного плоского камня, его кладут один на другой, даже без связующего, и строят таким образом заборы, сараи и даже дома. Шахты занесен в книгу рекордов Гиннесса как город с максимальной концентрацией олимпийских чемпионов на душу населения. В этих же местах всего несколько лет назад зверствовал человек, само имя которого стало синонимом зверства. Скромный школьный учитель Андрей Чикатило убил больше пятидесяти человек. Первое свое убийство он совершил в семьдесят восьмом, за него был потом расстрелян другой человек. Изнасиловал девочку, зарезал и выбросил на берегу речки…

Также здесь была и организованная преступность. Как и в Донецке. Шахтерские регионы вообще стали одними из локомотивов криминализации страны. В основном произошло это потому, что на излете жизни СССР и начале жизни независимых государств шахтеры были авангардом рабочего класса. Сплоченные и не боящиеся ничего, они смело шли на забастовки, а то и на голодные походы на столицу, стучали касками перед Белым домом, а в Украине – голодные походы шахтеров на Киев стали одной из основных причин досрочных выборов и крушения политической карьеры первого президента Украины Бунчука. Чтобы задобрить шахтеров, правительство разрешало часть угля продавать на внешнем рынке за валюту и покупать на нее дефицитные товары народного потребления, которые потом распределялись «по спискам». Но в Донбассе криминальной столицей стал шахтерский Донецк, а Шахты не смогли сопротивляться натиску воров и спортсменов с известной еще с царских времен криминальной столицы юга России – Ростова-папы. Ростовская мафия держала город и область крепко и конкурировала даже с наседающей с юга кавказско-грузинской мафией, подкрепленной искупавшимися в крови боевиками КГНК.

А вот украинцы допустили ошибку. Расслабившись, они решили, что находятся на своей земле. Две группы наблюдения – это несколько человек, спать они могут, положим, в машинах, – но ведь этим людям надо чем-то питаться. И не только питаться, но и курить, а то и пивка выпить для снятия стресса. Не имея в своем составе местных и зная город только по карте (до этого они были обычными канэбэшниками, потом эсбэушниками и опыта зарубежных операций не имели никакого), они закупались только в одном месте. В так называемом «батискафе» – ларьке, сваренном на каком-то местном заводе, выкрашенном в веселенький синий цвет и снабженном мощной решеткой для защиты от особенно страждущих, – они закупали сигареты (предпочитая импортные сорта), пивасик и пожрать – «Сникерсы» там, максимум калорий в минимуме объема. Само собой, что блатные, контролируя город, не могли не заметить «каких-то левых», время от времени тут появляющихся. И не могли не «наехать» – иначе бы получалось, что они не контролируют город.

И в один из дней к ларьку подошли несколько человек в синих и черных спортивных костюмах, один из которых по-хозяйски постучал в дверь ларька. На нем был оригинальный «Адидас три полоски», что мог позволить себе только бригадир, любому другому за нарушение формы одежды настучали бы по морде и еще заставили бы штраф платить.

Лязгнул засов, дверь открылась.

– Привет… – сказал бригадир, – Светка-конфетка.

Продавщица посторонилась, пуская бандита внутрь. Бросила взгляд в зарешеченное окно – там тусовались еще двое. Заперла дверь, сняла с витрины пачку дешевых презервативов. Бригадир с удовольствием наблюдал за всем этим…

– Не, Светка, я не за этим. Я ваще ща женатый человек, во…

– Как дела идут? Не обижает никто?

– Нет.

– Обидят если – скажи…

С преамбулой было покончено, время было «тереть по теме».

– Слышь, тут какие-то левые трутся. Не слышала?

– Да нет…

– А говорят – к тебе заходят. О чем-то трут с тобой.

– Да много кто ходит.

– Не юли. – Голос бригадира стал жестким. – Серая куртка, среднего роста такой. Говорят, почти каждый день бывает.

– А… я думала…

– Думать мы будем. Кто он такой?

Девушка пожала плечами:

– Неместный на вид.

– Спортсмен? Вор?

– Не. Вежливый. Как инженер.

– Чо он берет?

– Пиво. Сигареты. Шоколад.

– Сигарет много?

– Три-четыре пачки зараз.

– Какие?

– «Мальборо».

Браток прикинул – это довольно много. Три-четыре пачки зараз не выкурит не один человек и не два. Значит, тут целая группа какая-то.

– Он всегда один?

– Не видела больше никого.

– Чем платит?

– Как и все. Хотя нет… купюры крупные и… новые. У меня один раз даже сдачи не нашлось.

– Бухло крепкое не брал? Или «Амаретто» там?

– Нет.

– К тебе не подкатывал?

– Нет.

Бригадир подумал. Тихушники какие-то. А если тихушники в городе появились – жди беды…

– Значит, так. Скандал устрой.

– Какой скандал?

– Ну, скажи, что бабки фальшак, да. А мы впряжемся. Мы тут рядом будем.

Продавщице совсем не улыбалось, чтобы киоск стал центром бандитских разборок. Но и отказать людям смотрящего по городу Сироты она не могла.

– Хорошо…

Бандит плотоядно посмотрел на продавщицу.

– Когда он бывает?

– Вечером обычно.

– Ну, время у нас есть, так…


Неизвестные появились вечером, как обычно.

У них был «УАЗ»-«буханка», который в крупных городах уже давно был вытеснен нижегородскими «Газелями». На «УАЗе» были местные, ростовские номера, сама машина выглядела грязной, как будто по степи каталась.

Хлябнула дверь, на тротуар выбрался человек. Обычный, от тридцати до сорока, одет – курточка, довольно легкая для такой погоды, и джинсы. Тогда те, кто не носил спортивки, носили джинсы, это было нормально. Оглядевшись, он не заметил ничего необычного, кроме «девяносто девятой» цвета «серый асфальт», но не придал этому значения: стоит машина и стоит. Направился к ларьку, продавщица, увидев его, не улыбнулась денежному клиенту, как обычно, но он и этому не придал значения.

– «Мальборо» пять пачек, – привычно перечислил он, – пиво «Тихорецкое», шоколадки – как обычно…

– С вас двести шестьдесят рублей…

Мужчина отсчитал деньги – он еще не привык к российским деноминированным рублям. Хотя купюры выглядели точно так же – только три нуля убрали.

– Пожалуйста…

Он сложил товар в сумку и только хотел идти, как продавщица крикнула:

– Мужчина!

– Вы зачем фальшивыми деньгами расплачиваетесь?!

Наигранно было на уровне местного ДК, но в темном, почти зимнем шахтинском переулке и так сойдет.

– Простите?

– Деньги фальшивые!

Массивные фигуры уже выступили из темноты.

– Э, фрайер…

– Ты чо фальшаком тут башляешь? Думаешь, тут одно лошье обитает?

Здесь снова сыграла свою роль неподготовленность офицеров КГБ-СБУ. Любой милицейский опер, особенно из тех, что реально боролись с преступностью, а не по кабинетам просиживали, развел бы ситуацию на пальцах, тем более при наличии пистолета. Но офицеры КГБ, которых при Андропове наверстали не одну сотню тысяч и которые по жизни имели дело не более чем с пачкунами-антисоветчиками, у которых допытывались, где они взяли самиздатовский «Архипелаг ГУЛАГ», с братвой дела никогда не имели. И пистолет в их руках был скорее инструментом создания проблем, а не их решения.

– Я заменю купюру.

Еще одна ошибка – офицер СБУ достал бумажник, который у него тут же выхватила сильная трудовая рука…

– В чем дело?!

– Базар не в этом, – начал лепить предъяву бригадир, – здесь мы главные. И если ты в городе фальшак раскидываешь, то должен объявиться. Как положено. Доляшку на общак отстегнуть. Ты кто такой? Кто у тебя старший?

Пока что бригадир особо буром не пер, понимая – мало ли кто перед ним. Может, это какие-то авторитетные… потом сам и виноват будешь…

Из машины, почувствовав неладное, вылез еще один эсбэушник. На грех – армянин.

– Что вам надо?

– О! А ты кто такой по жизни?

– Здесь черной масти не место…

Офицер СБУ решил действовать. Как его учили. Сунув сумку с продуктами первому – тот от неожиданности вцепился в нее обеими руками, – он врезал второму и рванул к машине.

«Девяносто девятая» с визгом тормозов блокировала «УАЗ».

– Стоять, суки!

Кто-то из бандитов выхватил переделку из газового револьвера на мелкашку и выстрелил в спину убегающим. В ответ из «УАЗа» заговорил автомат…


Блатных мест в Шахтах было достаточно много, сам город представлял собой сеть сросшихся шахтерских поселков и был очень обширен. Одним из них было кафе «Вираж», где в этот день кушал свой ужин авторитет по кличке Сирота, поставленный смотрящим по Шахтам и Шахтинской области ростовской сходкой.

Сирота вырос из обычного бригадира, он долго не высовывался, но и врагам спуску не давал, город держал крепко. Сам по себе город не имел особого значения в условиях массового закрытия шахт, и теперь основной поток денег давали торговля (усыхающая) и контрабанда. Контрабанда – в основном спиртовая, спирт шел с Кавказа как в виде спирта в фурах, так и готовой водярой. Также шли сигареты, а в обратную сторону – угнанные тачки из Европы. Таких, впрочем, тоже становилось все меньше и меньше.

В этот день все было как обычно, быки стояли на своих местах, щупали официанток, Сирота кушал свой ужин и присматривался, нет ли за столиками телки, с которой можно приятно провести время, – телки были, но они тут всю дорогу тусовались, а новых не было. И в это время у кафе затормозила битая «девяносто девятая», а водила, дожидавшийся хозяина у новенького «БМВ», достал помповый «Маверик» и передернул затвор…

Но это были свои.


Посетители спешно, один за другим, расплачивались у стойки и уходили. Сирота исподлобья смотрел на побитого Бесика. В бригаде Ствола он был шестеркой, на подхвате. Бесик выглядел неважно: на щеке наливался синяк, у глаза тоже, и сам скособоченный.

– Сколько их было?

– Четверо! – Бесик решился завысить только на одного – один за рулем был.

Но в принципе это было правильно – двое дрались, один за рулем, один с автоматом.

– Как выглядели?

– Один черный, точняк.

– Пиковый?

– Да! – выкрикнул Бесик.

Кавказцы, значит.

– Еще чо?

– Я не видел больше. Ствол сказал мне, сиди за рулем и не дергайся, если начнется махач – тачку их тормознешь, чтобы не ушли. Ну, тут махача полетела, я подскочил, тачку поперек им поставил – и тут из автомата саданули. А потом их водила на прорыв пошел. Нашу тачку разбил, сука!

– У них тачка какая была?

– «Буханка».

– Какая?

– Ну этот! «Уазик»!

Один из бригадиров пихнул Бесика сзади.

– Не свисти. На такой тачиле ни один уважающий себя пацан ездить не будет.

Сирота мрачно посмотрел на бригадира, тот шаг назад сделал.

– Чо они говорили – слышал?

– Не. Только пальбу.

– Номер запомнил?

– Ага!

Сирота посмотрел поверх шестерки.

– Пробили по базам, – ответил один из бригадиров, – вышли на Волочая. Тачки с таким номером нет и быть не может. На всякий случай заявили в угон.

Сирота задумался. Потом достал бумажник, отсчитал пятьсот баксов. Деньги невелики, но так авторитет и ставится. Если кто-то из бригадиров задумает отделяться – его рядовые быки могут не понять.

– Отдохни. Отдохнешь, выходи на работу. Ты себя правильно повел, предъяв к тебе нет. К врачу в больничку сходи, проверься. Здоровье беречь надо…


Когда единственный свидетель произошедшего отвалил, Сирота, помрачнев, посмотрел в лицо бригадирам:

– Что произошло? Кто знает?

– Володя, что скажешь? Ты со Стволом корефаном был.

Здоровяк, бывший штангист, пожал плечами.

– Да фигня какая-то, – раздраженно сказал он. – Ствол сам ничего не говорил. Я к Мамонтенку на больничку в Ростов ездил, тот сказал – какие-то левые на районе пасутся, Стволу передали. Тот решил разобраться, предъяву кинуть, если чо.

– А кто Стволу передал?

– Мамонтенок не знает. Он сказал – вообще ничо такого не ждали, ствол только у Парафина был, он всегда таскает. На бошку больной.

– Был, – веско сказал один бригадир.

– Дальше? – спросил Сирота.

– Они закупались все время в одном месте. Решили там их и выцепить. Короче, по словам Мамонтенка, это лох какой-то был. Но врезал здорово. Потом еще какой-то выскочил – черный. А потом Парафин шмальнул по ним из автомата…

– Отморозки какие-то. Если силу за собой имеют – забили бы стрелу.

– Помолчи.

Сироте все это не нравилось. Лоховская тачка… плюс один черный… а второй, получается, не черный. Не менты ли?

– С Волочаем кто говорил?

– Я. Он сказал – это не они.

– Может, залетные?

– Нет. У ментов еще строже, чем у нас, работаешь у соседей – объявись.

Два трупа. Еще один раненый. По-любому ответка нужна – иначе авторитет потеряешь.

– Еще кто что скажет?

– Чо-то афганцы мутят, – сказал еще один бригадир. – Я одного своего кореша еще по срочке в городе видел. И он не один был… в машину садились.

– Почему не доложил?

Бригадир пожал плечами:

– Мало ли… проезжал. Вопросов не было… я думал.

– Думать я буду!

Сирота осмотрел бригадиров:

– Поднять всех своих. Границу на замок. Или мы хозяева в городе – или нас тут раком поставят.

Вопросов не было. Почему границу на замок – потому что если захотят пятки смазать, то пойдут на ту сторону, это без базара. Да и скорее всего это как-то связано с переделом рынка контрабанды, а может, и наезд оттуда. Сирота достал новомодный, казавшийся игрушечным телефон «Нокиа» без выдвижной антенны, потыкал по кнопкам:

– Алле… мне бы Нестора.

Бригадиры почтительно промолчали. Нестор был смотрящим по всему югу. Ему подчинялись даже в Сочи.


У нас движняк начался ночью.

Я сплю чутко, и шум двигателя услышал первым. Двиган, судя по тембру, уазовский. Прикинулся ветошью – мне до поры так и надо прикидываться. Мое дело телячье, обоссался и стой…

Зато потом начался такой движ, что я понял – дрянь дело. Полная дрянь.

Забегали, я услышал мат со двора, свет фар в окна. Потом пробежал кто-то по коридору, и я понял, что дальше прикидываться ветошью смысла нет. Спал я один, поэтому встал и подошел к окну.

Примерно через полчаса прибежал Гиря:

– Гриб зовет.

Внизу стоял «уазик», малость скособоченный. Стояли Гриб, Бандера… в общем, все стояли. В возбужденном состоянии. И еще какие-то левые, которых я до этого не видел. У одного из них был автомат, «АКС-74У». Короткая «ксюха».

Духа тоже не было, он уезжал.

– Ты ведь по блатной теме… – обратился ко мне Гриб.

– Я отошел.

– Неважно. Кто тут главный?

Я вспомнил:

– Сирота должен быть, если не замочили. А что произошло?

Гриб помолчал… обстановка была нервная.

– Наехали! Ни с того ни с сего подскочили…

– На тебя? – перебил я.

Гриб осекся, потом нехотя сказал:

– На них.

– А кто они такие?

– Тебе какая разница?

Я пожал плечами:

– Да никакой в принципе. Солдат спит, служба идет. Я пойду?

– Стой. Ты этого Сироту знаешь?

– Нет. Я тут никогда не работал, а он здесь положенец.

– И чо делать?.. – спросил Гриб то ли меня, то ли всех собравшихся.

Я отметил, что контакта с блатным миром у них нет. И наезд для них был неожиданностью, они не знают, как реагировать. Это плюс. Потому что я – знаю. И мое слово что-то значит. Это плюс – мой над ними.

А плюсов у меня не так и много.

– Ставьте стрелку, – снова пожал плечами я, – объявляйтесь смотряге местному, кидайте предъяву, так, мол, и так, что за наезд? Это если силы есть и базар тереть с местными не опасаетесь. Если сил нет – собирайтесь и сваливайте. Да поживей, пока не нашли. Искать они точняк будут, не простят.

Гриб зло посмотрел на меня:

– Ладно, вали наверх…

И взялся за мобилу.


Когда мы поднялись наверх, я спросил Гирю в упор:

– Въезжай, пока ласты не склеил. Стволы далеко?

Гиря посмотрел на меня в темноте выстуженной комнаты. Он видел, что дело дрянь, что он на чужой земле и что его старшие испуганы сами и не знают, что делать. Жизнь явно била его, и еще… он не был военным. Я это видел. А значит, в случае опасности он в первую очередь будет думать о том, как уйти самому. И еще он видел, что я – местный и я – не боюсь. Я не боюсь сам и могу повести за собой других. И вывести. Это важно.

– Там. В раздевалке заныкали.

– Много?

– Четыре «калаша» и твоя. И помпы.

– Патроны?

– Я говорю, патронов много? Магазины запасные есть?

Молчание было красноречивым ответом. У большинства бандитов – «ксюха», смотанная пара магазинов, и все. Или «тэтэшник», или «Моссберг» и горсть патронов в кармане. Когда бригадиром был я, я заставлял своих людей брать по подсумку-два. После Чечни разжиться этим добром было просто, магазин «калаша» можно израсходовать за пару секунд, особенно если без ума, а дальше «калаш» – это всего лишь железяка весом в три килограмма. Тому, у кого есть запасные магазины, достаточно укрыться, заставить противника без ума израсходовать свой боезапас, а потом отстреливать на выбор. Это происходило в том числе и на моих глазах.

– Где чалился? – продолжил расспросы я. – Под кем ходил?

– Два срока, – обстоятельно доложил он, – не считая химии. Оба за гоп-стопы. Крайний с мокрым. Мотал в ИК-89, в Западной. Кум Бойко, сука конченая. Смотрящим Лева Одесский. А ты кто по жизни? Мне прогнали, ты мусор бывший.

Я усмехнулся:

– Больше слушай гнилые прогоны. Афганец я, потом по братве. Багор меня кликать, не слыхал?

– Не.

– Значит, в Ростове не был. В Ростове я в авторитете.

– А такого пацана Десантника – не слыхал про него?

– Не.

– Корефан мой. Грохнули его. И меня подписали…

С улицы снова раздался злобный мат. Надо было заканчивать.

– Будешь держаться меня – выживешь. Остальные – кто из братвы?

– Никто. – Гиря нервно облизнул губы. – Бандера нацик трехнутый, а Муфлон – ментяра ссученый. Из органов его поперли, щас он на гражданке бабло рубает.

Муфлон – это похоже Дух, по-моему. Хорошо.

– А Гриб? Низенький.

– Не знаю. Тоже мусоренок вроде.

– Кто старше – Муфлон или низенький?

– Муфлон решает.

– Муфлон тебя на эту стремоту подписал?

– Он… Сказал, ничего не надо, на стреме только постоять пару недель, и все. Я даже не знал, что в Россию едем.

– То есть с ростовской братвой ссориться ты не подписывался.

– Не, – тут же открестился Гиря, – на фиг мне это надо. Мне своего куска хватает.

– Хорошо.

Я подумал – просить ли пистолет. Может не дать, а может дать. Пока пистолет мало что решает.

– Харэ, – подвел итог я, – держись поближе к стволам. Случ чего валить с кичи вместе будем. Плетку мне дашь, когда попрошу?

Гиря почти сразу кивнул:

– Заметано.

Я внимательно посмотрел на Гирю:

– Не огорчай меня. Эти рогометы, похоже, серьезных косяков напороли, будет разбор, кроме меня, за тебя и вписаться будет некому. Просекаешь?

– Просекаю. Нет базара. Я этих мусоров сам бы кончил… сук.

– Пока не надо, – урезонил его я, – просто держись ближе к стволам и жалом води.

– Заметано.

– Иди понюхай, о чем базар…

Гиря выскочил за дверь.

Интересные расклады получаются. Мусора, нацик и бандит. Почему взяли нацика и бандита – это понятно. На них что-то есть. И их потом не жалко кончить. Своего не кончить, ворон ворону глаз не выклюет. А вот этих… для мента нет проблем. Менты – они же и раньше были отмороженные, а сейчас и вовсе озверели: первый на поражение, второй в воздух. Раньше они хоть как-то сдерживались, а теперь никаких тормозов нет. Сам стоял в ростовском РУБОПе часами, стенку падающую подпирал. Зачем? А просто поглумиться людям охота. Раньше, говорят, этого не было. А теперь есть…

Работать теперь Бандеру? Нет, пока рано. Да и непонятно, что у него на уме. Это не блатные – простые, как пять рублей. Молодой, да еще этот… бандеровец. Подожду. Один есть, хватит.


– И что нам делать теперь?!

– Что делать, что делать. Сымать штаны и бегать! Паразиты, на ровном месте в дерьмо вляпались. Мать вашу!

Старший из Днепропетровска – только Муфлон знал, кто он такой, остальные знали его как Шефа, – привычно слушал начальственную ругань – в конце концов, он слышал ее много лет, пока не поперли из органов, – и мрачно думал. В отличие от шестерок он в общих чертах представлял замысел операции. Нет, не конкретику, типа когда и где, но общий замысел представлял. Замочить кого-то и списать на русских. Вот на этого приблатованного афганца, который на вид тихий, а по теме – зверь зверем. И сейчас ему пришло в голову, что ни хрена у них не выйдет. У братвы, может, и вышло бы. А у них нет.

Потому что органы – как дерьмом были, так им и остались. Пару лет назад из органов поперли его. И он еще легко отделался – Паше Абросимову дали восемь лет. Просто потому, что он был самым молодым из всех. Засыпались, прокуратура начала копать, а если есть дело – должен быть и приговор. Вот и сдали Пашу – просто потому, что он самый молодой, что он только что пришел в отдел и еще не успел набрать компромата на своих коллег и на начальство. Воровали все – а паровозом пошел Паша. Остальных перевели кого куда – а он ушел. Потому что задолбало.

А теперь товарищ полковник (или как теперь – господин полковник? пан полковник?) привычно орет на него и обливает грязью вместо того, чтобы чем-то помочь. Просто потому, что он всегда так делает. И не умеет по-другому. Твоя победа – моя победа. Твои проблемы – это твои проблемы. Так жил КГБ, и теперь так живет СБУ… МВД… все так живут. Потому что недостаточно сменить вывеску и флаг, чтобы что-то изменить. Наверное, ничего уже изменить невозможно.

– Все понял, пан полковник, – сказал он и первым отключился от связи, что вообще-то считалось большой наглостью.

Проблему придется решать ему.

– Иди сюда… – позвал он старшего группы и, когда тот приблизился, двинул ему в морду с левой. Он был левша, и удар у него был неожиданным.

– Сука. Кончить бы тебя прямо здесь и в шахту спихнуть.

Провалившийся наружник угрюмо молчал – он понимал, что если когда он состоял в штате, это была пустая, в общем, угроза, за потерю личного состава спросят, то как только он ушел на гражданку и стал делать то же самое, но за деньги – теперь его жизнь и ломаного гроша не стоит. Почему ушел? А что делать, если дети есть просят и жене сапоги купить не на что? Здесь в пять раз больше зарплата…

– Значит, так. Это точняк не коллеги были?

Старший имел в виду, что это могла быть и провокация местного УФСБ, о чем-то узнавшего. С местными никаких договоренностей не было.

– Нет.

– Точно? Сгною, если что.

– Да точно! Что я – бандюков от оперов не отличу?!

– Пасть захлопни! Отличатель! Если отличишь – чо туда сунулся-то?

– Значит, так. Заезжаешь в гараж, правишь машину – и с глаз моих долой. Перебирайся степью, дорогами не надо. В городе знаешь, к кому обратиться.

– А деньги? Вторая часть?

– В городе, в городе. И вторую и третью получишь.

Бывший эсбэушник больше решил не испытывать судьбу и отступил. Муфлон подумал, что все-таки эти эсбэушники козлы конченые. Были ими и остались. Вроде как раньше – КГБ, щит и меч, лучших отбирали. А по факту? Колоть интеля, где он «Архипелаг ГУЛАГ» взял, – это одно, а вот ты попробуй расколи вора со стажем лет в семьдесят. То-то же…

Надо было своих брать. Да не было под рукой. Они в Украине, там нужнее.

Ничего. Пронесет как-нибудь…


Гриб тоже поговорил по сотовому с Днепропетровском, благо покрытие тут было – трасса рядом, и спрос на сотовые услуги был. Оттуда выругали последними словами и приказали засветившимся валить с России и взять с собой машину. Машину оставлять было нельзя – в ней была спецаппаратура, хоть и устаревшая, но все еще рабочая, а другой все равно не было. Машину списали еще в девяносто втором году при приеме дел от КГБ в СБУ.

И вот это была очередная ошибка.

Засветившиеся в стрелке наружники – бывшие оперативники седьмого управления КГБ СССР не пострадали: на том, который спиной поймал пулю мелкашки, был уставной бронежилет «Кора» с вынутыми бронепластинами, «ТТ» он не удержал бы, но мелкашку удержал. Трое наружников кое-как починили машину в местном гараже (заменили колесо и выправили, как смогли, металл, чтобы не шкрябало и не рвало колесо) и отправились давно известным контрабандистам путем – через степь. Севернее это называлось Бамутским шляхом, а тут никак не называлось. Поскольку ехать в темноте без фар было невозможно без прибора ночного видения, которого у них не было, они включили фары. Очередная ошибка – надо было ехать днем. Это только кажется, что ночью ты не заметен – как врубишь фары, так тебя заметно, как плевок на обоях, намного дальше, чем днем. И ты не видишь, куда едешь и что впереди. А ночью еще и кратно увеличивается риск слететь с дороги, заблудиться, сломать машину.

Но они все равно поехали. Потому что профессионалами они не были и близко…

Было темно. Через треснувшее и кое-как заклеенное лобовое все равно сочился промозглый ноябрьский ветер. Температура была около нуля, но снег еще не выпал – просто холодный ветер и мрак, которые господствовали в степи. Степной мрак страшнее любого другого, потому что в степи луне не от чего отражаться и темнота бывает полная. Кромешная. У них был атлас, изданный еще во времена Великого и Могучего, когда здесь была местная железная дорога, и по ее насыпи они и ориентировались. Ошибка, вызванная всеми предыдущими: если есть ориентир, то по нему будешь ориентироваться не только ты, но и противник. Но они не понимали и этого. Короче говоря, если они и были когда-то хищниками, то это в неумолимом, работающем, как часы, карательном механизме Великого и Могучего. Но не сейчас. Как один вор на новочеркасском сходняке высказался: любой человек умирает, что мужик, что мент. В этом мире они были одними и из многих, и «калаш» мало что решал.

Внезапно свет фары искателя ударил в лобовое, разбившись миллионами разноцветных брызг, и кто-то крикнул:

– Они, суки!

Гулко хлопнуло ружье, стекло разлетелось под градом волчьей картечи – и водитель, выпустив руль, схватился руками за голову, пытаясь собрать распадающееся на части лицо. К помповику присоединился автомат, машина летела с дороги, преследуемая безжалостным лучом и пулями, и шансов не было совсем никаких.

Впрочем, их и с самого начала не было…


– Выходи, сука!

Низенький, в кожаной куртке бандит рванул на себя дверь расстрелянного «УАЗа», оттуда пахнуло парным… скотобойней… металлом и бензином.

– Дохлый, кажись.

Один из бандитов, подбегая, передернул помпу и бахнул по водительскому месту. Все подпрыгнули.

– Блин, ты офигел!

Из машины подбежал еще один.

– Живые есть?

– Не. Если и были – вон, Ремень добил.

– Говорили – одного живым!

– Как одного живым тут. Ушли бы.

– Вот Сирота на бабло поставит, узнаешь как.

– Э, Валет. Глянь, чо…

Тот, кого звали Валет, зашел с другой стороны, посмотрел внутрь машины, подсвечивая мощным фонарем.

– Там было полно какой-то аппаратуры.

– А это чо…

– Ничо! Закрой!

Валету нехорошо, как змея за шиворот, вползала мысль, что они накосячили, и сильно. Это, похоже, оперская какая-то машина. А менты или того хуже – чекисты за своих рыть землю будут. А они… а чо они – вот их крайними и сделают. Мол, кто же знал – вот эти дятлы косяков напороли, с них и спрос…

И сделать уже ничего нельзя…


А утром в районе шахты появился «луноход». Желто-синий, как и положено, с глухим кузовом и собачником сзади без ручки. Он катил, переваливаясь по колдобинам и потом остановился – и с водительского десантировался мент. Обычный мент, лет тридцать на вид, лопоухий какой-то. Я это видел, потому что держал его на прицеле снайперской винтовки.

– Запроси… – сказал я, не отрываясь от прицела, – валить его или нет?

Бандера что-то забормотал в рацию, а я начал осматривать подходы, чтобы не прозевать, если к нам перебежками выдвигается ростовский ОМОН.

Бандера связывался по рации неумело, срываясь на скороговорку, и мне в который уже раз пришла в голову мысль, что так ничего серьезного не готовят. Снайпер, снайперская винтовка с глушителем – класс ее я уже успел оценить, «СВД» и «БУР», которым я пользовался в Афганистане, и рядом не стояли. Но рядом – проворовавшийся мент, завербованный на компре шпанюк, какой-то националист, который даже правил связи не знает. С такими кашу не сваришь, как говорится. И в этом есть какой-то подвох…

Какой – мне еще предстоит понять.

– Чо говорят?

– Старший говорит – пока не стрелять.

– Принял…

Принял так принял. И все-таки… какая удобная винтовка. И прицел – он хоть всего шестикратный, но по стеклу с нашими не сравнить. Все-таки сильно устарела «СВД», это еще в Афгане было понятно.

– Бандера… – спросил я, – ты в армии служил?

– Я не Бандера.

– Ты мне не представился, я тебя так и зову. В чем проблема?

– Юра меня зовут.

– Юра. Ну, так служил?

– Так… служил.

– И как?

– Дуже били… потом ничего.

– Дедовщина? Понимаю. Надо было табуретку взять – и первому же по кумполу. Изобьют, конечно, толпой, но уже от страха.

– Це не можно.

– Почему?

– Не по-христиански это.

– По-христиански? Ну, ты дал…

– Я им говорил… – Бандера говорил тихо, словно уйдя в себя, – говорил, шо вы делаете, братья. Там же… наши были. Львивские… А они ржали. Меня… христосиком называли. Це не дило. Не по-людски это…

Здорово. Еще один раскололся… у каждого свои тараканы в голове… паноптикум собрали… один блатной, этот вот – чмырь армейский. Меня человек один учил… если солдат упал, то подняться он только сам может.

А все-таки… великое дело делала Советская армия. За два года переплавляла народ страны в единый монолит. Это потом… появились какие-то комитеты солдатских матерей, еще и придумали такую хрень, что каждый служит там, где призван. Бред какой. Так страна развалится на хрен…


Мент, выйдя из машины, осмотрелся. Поправил висящий на боку автомат – приклад был сложен, магазины – перемотаны синей изолентой. Бронежилет тоже был. Наличие автомата и бронежилета было нормой, под боком – Чечня. Долбаная-передолбаная, злокозненная Ичкерия.

Мент осмотрелся, потом гаркнул на всю глотку:

– Есть кто живой?

Сначала никакой реакции не было. Потом из-за низенького, двухэтажного строения вышел человек и направился к менту. Он был лет сорока, полноватый, невысокий. В камке, но сейчас многие так носят. Камок – что-то вроде защиты, сигнал того, что от этого человека надо держаться подальше.

– Стой. Кто такой?

– Алексей Владимирович меня зовут. А что – представляться уже не требуется по новому приказу?

Последние слова были одним из способов ненавязчиво обозначить позицию «я свой» в ментовской среде.

– Милиция, старший лейтенант Волочаев. Документики прошу…

Толстый передал паспорт гражданина Украины, синий. В паспорт была вложена стодолларовая купюра.

Мент перелистал паспорт.

– Гражданин Горегляд Алексей Владимирович. Гэ Днепропетровск. Далеко вас занесло.

Толстяк пожал плечами:

– Работа. Как уволился… работы-то нет особо.

– И что за работа?

– Геологов охраняю.

– Каких геологов?

– Донецких. Нашего Донецка. Там у нас институт есть, проектный какой-то. Горный. Ваши его наняли для того, чтобы изучить местные шахты… ну я не вникал особо.

Теперь в поле зрения маячили еще двое неизвестных, и у одного было помповое ружье. Впрочем, сейчас это разрешено, у многих есть…

– А где геологи?

– Уехали в Донецк, анализы какие-то повезли. Целый «КамАЗ» образцами породы загрузили.

– А вы что тут делаете?

– Охраняем оборудование… тут два «КамАЗа» добра оставили, есть платы… знаете, что творится. Только оставишь без присмотра – все выломают и на цветной металл сдадут. У вас есть такое?

– Да, есть.

– Ну, вот.

Мент похлопывал закрытым паспортом по другой ладони, словно решая, что делать.

– Тут стрельба в городе была. Использовался автомат. Подозреваемые скрылись на «УАЗе»-«буханке» светло-серого цвета.

– Не, у нас нету такого.

Мент посмотрел на тех двоих, что держались поодаль.

– Разрешение на оружие есть?

– А как же, есть…

Горегляд достал еще какую-то книжечку из кармана и протянул менту. Тот открыл – там было уже пятьсот долларов.

– Будьте осторожны. Рядом граница.

– Спасибо за предупреждение. Будем.

Мент вернул паспорт и книжечку. Денег там уже не было. Пошел к своему «луноходу»…


Мент отъехал до трассы, на въезде остановился и достал трубку. В глуши покрытия не было, но тут у трассы ловило.

– Алле, Панас, – сказал он, когда трубку на той стороне взяли, – они это.

– Точняк?

– Точняк они. Поверь моему мусорскому чутью…

Жили-были два пацана. Родители – шахтеры, сами – хулиганы. Один до армии дотерпел, а после армии в ростовское милицейское училище пошел. Второй первый раз поднял срок по малолетке. Разбой и тяжкие телесные. Вот так и вышло, что один – мент, а второй – бригадир. Но росли-то они рядом, вместе по улицам гоняли, вместе первых девок щупали. А государство – а где оно, государство?

– Сколько их?

– Я видел троих. Объявились как какие-то геологи из Донецка.

– Точняк из Донецка?

– Не нашего. Украинского.

– А… понял. И чо?

– Один ствол у них – помпа. Больше не видал.

– Есть, наверное. Благодарю, братан. Должен буду – не забуду.

– Панас…

– Чо?

– Давай это. Без трупешников, хорошо? У нас и так ЧП в городе. Приедут из области прокурорские – тут головы полетят. И тебе прилетит, не укроешься.

– Ништяк, братан. Шахт в округе много, не найдут. А за прокурорских не колотись, как приехали, так и уехали.

– Давай все же без шухера.

– Ты сказал, я услышал. Давай, кстати, Длинный к тебе заедет, окорок копченый завезет. Медвежий. С семьей похаваешь. Прислали в подарок с северов тушу целую, тут уже обожрались, в горло не лезет. Бывай, не пропадай.

Мент отключил трубку и озабоченно посмотрел на часы. Чтобы купить такую трубку, ему надо было пахать два месяца…


Отряд присланных Нестором боевиков прибыл из Новочеркасска. По трассе М4.

Встречал их лично Сирота – на своем светло-синем «БМВ» последней модели. Спереди и сзади – два джипа охраны. Боевики прибыли на девяти машинах.

Машины выстроились рядком на обочине, что означало, что встреча имеет мирный характер, – иначе бы выстроились полукругом. Две группы людей двинулись навстречу друг другу…

Мимо на большой скорости проносились «КамАЗы», обдавая ледяной степной пылью, смешанной со снегом…

– Кто старший? – спросил Сирота, хотя прекрасно это знал.

– Я, – ответил невысокий, крепкий человек. – Атаман кличут.

– Знаешь, кто я?

– Сирота.

Атаман был бывшим сотрудником милиции. Еще несколько лет назад это было западло… а теперь ничего не западло.

– Что Нестор сказал?

– Сказал, идешь под Сироту, пока не разберетесь.

– Кому платить?

– Нестору.

Вызвать группировку было не бесплатно, иначе каждый так начнет вызывать. Если ты сам своими силами не справляешься, не держишь город – какой ты, на фиг, бригадир тогда? Так что бесплатного ничего нет, не справляешься сам – плати!

Сирота кивнул, удовлетворенный ответом.

– Тут какой-то движняк происходит, – сказал он, – народ какой-то левый. Не объявлялся, как положено. Фальшивую купюру пытались толкнуть. Наш пацан, Ствол, подкатил к ним – что за дела? Они – за автомат. Без предъявы, без стрелки, безо всего. Как собак, пацанов постреляли.

– Черные?

– Один черный, один незнамо какой. По-любому это беспредел.

– Беспредел, – согласился бывший мент.

– Тех отморозков на трассе приземлили, уже за границей. Наглухо. Щас еще одна точка есть, надо ее пробить – там какие-то левые. И границу помочь перекрыть.

– Тех, кого наглухо, – кто они?

– Черт знает. Стремные какие-то…


Российская Федерация
Восточный Донецк
Шахты
Вечер 25 ноября 2001 года

Тренировки сорвались. Гриб – или Муфлон, или как там его, – было видно, что он психует. Он пару раз хватался за телефон, но так никому и не позвонил. Я наблюдал за этим с долей презрения и думал: во что бы превратился я, случись мне пойти в ментовку? Предлагали ведь после выхода из госпиталя…

А после обеда Бандера, дежуривший наверху, заорал: «Идут!»

И все полетело кувырком…


Есть такое правило: если ты видишь, что остальные беспределят, – надо решать. Либо ты останавливаешь беспредел сам, своими руками, либо будешь отвечать вместе со всеми и независимо от степени своей личной вины. Или ты должен отколоться от группировки, пусть дальше по беспределу прут. Это идет еще с зоновских понятий, там есть понятие «сминусовать камеру». Если в какой-то камере нет воровского закона, а есть беспредел, то авторитеты могут сминусовать всю камеру, и тогда в дальнейшем репрессиям подвергнутся все зэки из этой камеры. Это, кстати, не так плохо – нравы политиков в этом смысле однозначно проигрывают, те вечно «не знали», «не видели» и так далее. Но сейчас пришло время определяться мне. А для этого мне нужны винтовка и свободные руки…

– Я прикрою!

Этими словами я обеспечил себе относительную свободу действий и одновременно показал, что мы в одной лодке, хотя это было далеко не так…

Меня не тормознули – я привычно занял позицию. Рядом был психующий Бандера, уже целящийся куда-то из автомата (идиотское дело, не попадет, но позицию раскроет), но главное – у меня была моя винтовка и несколько синих коробочек с патронами – финская «Лапуа».

– Не стреляй.

Пятидесятикратная труба была излишней – я увидел все, что хотел. Пять машин – шли по направлению к нам. Широкий… еще один…

Попали, короче.

Единственно что – братва с ходу стрелять не будет, не тема это. Попытаются вначале съехать на базаре.

Бандера что-то бормотал… вообще парень реально какой-то не такой. Я разобрал «Господь наш пастырь» и врезал как следует по лицу.

– Слушай!

– Если ты сдался, ты уже покойник, понял? Пока ты сражаешься – ты жив и у тебя есть шанс! Не время Богу молиться! Дерись до последнего!

Я сбросил тон:

– Стрелять учили?

– Дали стрельнуть… пару раз.

Что же все так плохо-то…

– А из ружья умеешь?

– Ну… баловался… по банкам.

– Дай!

Я взял его «АКС-74», отрегулировал прицел и вернул:

– Прицел я тебе выставил на двести. Как только я скажу – бей. Бей очередью, так кого-то зацепишь. Откроют по тебе огонь – прячься! Просто присел, и все. Понял?

– Ага.

– Теперь пошли отсюда!

Позиция была бы хорошая, если бы их было семь-восемь человек: тогда бы я одного за другим пересчитал всех. Но их два десятка, не меньше. То, что я из «англичанки» попаду на пятьсот метров сто из ста – это факт, с которым нет смысла спорить. Вопрос в том, что дальше. Свалю одного, двоих, а их вон сколько…

Ладно, посмотрим там…

Слетели – не спустились, а слетели – вниз. Я навернул ремень винтовки на руку, чтобы стрелять с руки. Побегать придется. И надо помнить, что это не «СВД», тут ручной затвор.

– Стоять, падла!

Я обернулся.

– Це мы! – крикнул Бандера.

Гиря опустил автомат и подбежал к нам:

– Муфлон дернул!

Чего и следовало ожидать.

– Шахтер где?!

– Собирается!

– Хрен ли там собираться?! – заорал я. – Валить надо!

Не, а Муфлон – хорош. Чего там говорить – мент! Во всей его красе!

Мы были несколько в глубине, и нас не было видно – а вот мы видели все. Шахтер сделал глупость – он выскочил из двухэтажного строения на самом въезде, которое мы использовали как наблюдательную позицию и базу, и дал очередь из автомата. Попал – у головного джипа разлетелось в куски лобовое, он завилял, потом сосредоточенным огнем сразу из нескольких автоматов завалили Шахтера. Мы не видели, как он умер, – мы видели только останавливающиеся машины и вспышки автоматного огня.

Все, понеслась…

Те, кто на нас нападал, остановили машины, не взяв под контроль всю территорию. Кто-то вытаскивал из пострадавшего джипа подельников, пытался им помощь оказать, остальные скопились у машин и решали, как быть дальше. Вели они себя достаточно бестолково…

– Гиря, тачка есть? Там, дальше?

– Ага.

– Гони за тачкой. Только не светись.

– Они на дороге увидят.

Пипец, уже увидели. Не знаю, как, но один заорал, глядя в нашу сторону, и вскинул помповое ружье.

– Огонь! – крикнул я.

Новичкам везет – Гиря свалил аж двоих, одного явно насмерть, один просто повалился на бок, вереща, как подрезанный кабанчик. Рядом застрочил Бандера, его результатов я не видел. Я нажал на спуск, изображение в прицеле немного смазалось, а когда оно появилось опять, я увидел бурый мазок на белом «Гранд Чероки». Человек в военной форме с автоматом «АКС-74У», которого я определил как старшего, рухнул мешком у машины…

Не теряя времени, я передернул затвор, прицелился и свалил еще одного. Тот вел огонь, пытаясь укрыться за дверцей джипа, но не подумал о том, что на сто с небольшим метров пуля пробьет ее, как копье – паутину. Так и получилось – он упал назад, и его автомат замолчал. Остальные открыли огонь, послышались крики:

– Вон они!

Если оставаться на месте, то вопрос, когда они в нас попадут, всего лишь вопрос времени…

– Отход! Отход!

Ни Гиря, ни Бандера не сообразили, что команда относится к ним, – в бою новички обычно увлекаются. Начало доходить, только когда Гиря молча, без единого звука рухнул, выронив автомат, а Бандеру я просто оттащил за угол и легонько дал по морде.

– Отступаем. Дошло?!

Он ошалело кивнул:

– Так.

Мы перебежали к следующему укрытию, и тут я понял, что неприятности у нас только впереди. Во-первых, до сарая, где спрятана машина, – метров сто пятьдесят открытого пространства. И нам его преодолевать – под огнем. Второе – судя по звуку движка, эти гады пустили машину в обход. Не отстают…

– Дай автомат…

Отстегнул рожок… половина еще осталась. И тот рожок, что изолентой примотан. Плохо… но есть то, что есть.

– Беги к машине. Заводи и жди меня, понял?

– Так.

– Не дрейфь. Прорвемся…

– С Богом…

– Бога ты зря помянул. Давай, пошел…

Пока было время – несколько секунд, – закинул винтовку на спину, к ней есть патроны, но с ней на таком расстоянии наступающую орду не остановишь.

Вспомнил Афган. В числе тех, кто нас готовил, были пээсэсники, то есть специалисты поисково-спасательной службы ВВС, занимающейся спасением сбитых летчиков. Афганские пээсэсники были подготовлены не хуже спецназа ГРУ, потому что им приходилось вытаскивать сбитых пилотов в основном с территорий, контролируемых моджахедами, а то и из Пакистана. Они-то и показали нам прием, какому учат летчиков, – как раз рассчитанный на использование «АКС-74У» и на то, чтобы сорвать погоню…

Показалась тачка – «Тойота Фораннер», типичная братковская тачка, – ее уважали за то, что у нее опускалось стекло заднего люка и можно было стрелять назад. У других джипов заднее стекло не опускалось…

Перекинув на одиночные, я открыл беглый огонь по «Тойоте», попал и в движок, и по сиденью водителя, и по пассажиру. Сзади вывалился какой-то козел, бешено паля из чего-то крупного, судя по звуку – не меньше двенадцатого калибра. На таком расстоянии попасть он вряд ли бы попал, но я перезарядил и выстрелил по центру «ростовой фигуры», как на учении. Когда браток повалился, что-то вопя, я перекинул автомат так, чтобы ствол смотрел назад, вскочил и побежал. Прижимая приклад локтем, я время от времени нажимал на спуск, автомат давал одиночный. Конечно, попасть в кого-то так можно было лишь по воле случая, но подниматься в атаку навстречу свистящим пулям способен не каждый. На это и рассчитан прием: оторваться…

Бандера не подвел – он как раз завел и выкатил старую «буханку», когда я подбежал. Открыл дверь, ввалился назад…

– Гони!

С хрустом переключилась коробка – и машина, воя изношенной передачей, начала разгоняться. Дорога была скверной, нас бросало из стороны в сторону, но машина шла. Вслед ей свистели пули…

– Стой!

Не знаю, насколько мы оторвались, но проверить не мешает. Я снова взял винтовку (в автомате все равно ничего не было), открыл сзади дверь и прицелился. Прикинул – метров сто пятьдесят, но пока они их пройдут, я успею выстрелить пять-шесть раз. Вот только за нами не гнались.

Потому что это не моджахеды. И не пакистанские коммандос. А простые бандиты, которым своя шкура ближе к телу…

А для меня теперь самый главный вопрос – что делать?..

– Поехали… – устало сказал я, – знаешь, куда…

– Так.

– Не знаешь. Сворачивай к дороге… едем к Ростову…


Далекое прошлое
Пакистан. Зона племен
1988 год

Оружие было завернуто в плотную мешковину и спрятано в расщелине, которую мог найти только уроженец этих мест. Например, такой, как Юнус…

Оно было похоже на «Бур-303», но не являлось им. Винтовка называлась No. 4 Mk. I rifle и была переделана в снайперскую в 1941 году самой известной британской оружейной компанией, выпускающей элитное оружие – Holland&Holland. В оригинале это была пехотная винтовка, известная еще с Первой мировой как «Ли-Энфильд», но британская оружейная мануфактура поставила новый ствол, специально нарезанный под стрельбу патронами «№ 8 тяжелый пулеметный», и установила оптический прицел № 32 производства компании Aldis на кронштейне Griffin&Howe. Прицел имел кратность 3,5Х – совсем как хорошо известный по Великой отечественной ПУ, но качество изготовления линз у британского снайперского прицела было несравнимо выше, чем у советского, это объяснялось тем, что еще в 1941 году СССР потерял единственное производство качественного оптического стекла в Изюме. Еще в комплект входили ремень № 15 и защитное приспособление для прицела № 8 – у британцев была настоящая мания давать всему номера. Очень упорядоченная нация. В отличие от других винтовок того времени британская имела отъемный коробчатый магазин на десять патронов, что значительно упрощало процесс ее перезарядки: в других снайперских винтовках, сделанных на базе пехотных, отъемный магазин отсутствовал, и заряжать их приходилось по одному патрону. Но это было не единственное ее достоинство. По отзывам многих военных специалистов, британская снайперская винтовка была лучшей снайперской винтовкой Второй мировой – единственной, способной уверенно поражать цели на расстоянии в тысячу метров. А патрон «№ 8 тяжелый пулеметный» – лучшим винтовочным патроном из всех на тот момент существовавших.

Винтовка попала в руки советских спецслужб случайно: в числе нескольких других она была тайно перемещена в Чехословакию британскими спецслужбами для ведения снайперского террора против нацистов, а после того как закончилась война и Чехословакия попала в советскую зону оккупации, их передали советским военным, потому что винтовка была под нестандартный патрон и никакой пользы принести не могла. Винтовка была не уничтожена как бесполезная, а внимательно осмотрена, отстреляна на кучность и помещена на склад. Возможно, кто-то ждал большой войны в пятидесятые – и такие винтовки могли пригодиться для уходящих во вражеский тыл групп. Но войны так и не случилось, и винтовка пролежала на складе долгие сорок лет перед тем, как быть перемещенной в Зону племен. Чтобы сделать наконец то, ради чего ее собирали умелые руки безвестных британских оружейников, на тот момент, кстати, лучших в мире. Ради одного, единственного выстрела…

Помимо прочего в расщелине нашлись автомат «АКМ» с прибором «ПБС», форма афганских коммандос из верблюжьей шерсти, теплая, удобная и отлично маскирующая, американские ботинки, гранаты, китайские разгрузки – лифчики и патроны…

– Идите туда, шурави… – Юнус показал направление. – Это двенадцать часов пути. Позицию займете ночью на горе – никто не ожидает такого выстрела. Помните, чему я вас учил, шурави, – не торопитесь, ведь вашей рукой управляет сам Аллах Всевышний, вы его орудие. Пуштун отомстил сто лет спустя и сказал – я поспешил.

– Рахмат, дост, – сказал один из переодевшихся неверных, держа винтовку в руках, – мы не забудем твоей доброты…


Несколько внедорожников «Мицубиши Паджеро» первой модели, крайне популярных среди полевых командиров Пешавара за выносливость, неприхотливость и комфорт, надсадно гудя моторами, преодолевали горную дорогу в уезде Северный Вазиристан. Они выехали утром из Карака и направлялись в Мирамшах на самой границе. По карте это было недалеко, но дорога была очень плохая.

Замыкал колонну пикап с крупнокалиберным пулеметом «ДШК». Этот пулемет СССР передал Египту бесплатно, в рамках военной помощи, а потом Египет решил, что его друг отныне США, и продал остатки советского вооружения. Их купило ЦРУ и передало моджахедам.

Из Египта было и другое оружие американцев, только не стальное, а живое. Его звали Мулло Модад…

Мулло Модад был одним из тех, кто имел полное теологическое образование и потому имел право выполнять функции кадия, судьи. Гульбеддин Хекматьяр, например, был выгнан из университета с третьего курса за антиправительственную деятельность и образования не закончил. А Бурхануддин Раббани, хоть и был профессором исламского права, шариата, да весь Кабул знал, что его лишили этого звания за пьянство и педофилию. А вот Мулло Модад имел за спиной не только афганское медресе, но и полный курс богословия в университете Аль-Азхар в Каире – одном из наиболее уважаемых исламских вузов в мире.

И мало кто знал, что именно этот вуз стал рассадником ваххабизма, причем сначала этот процесс курировали англичане, а потом подключились американцы. Саудиты вопреки распространенному мнению были не создателями, а первыми жертвами этой заразы.

Прежде всего название у нее было другое – не ваххабизм, а кутбизм. Профессор богословия Сеид Кутб преподавал в Египте, зачем-то три года провел в Соединенных штатах Америки, после чего вернулся – чтобы быть повешенным при правительстве Насера за подрывную деятельность. Но он успел создать учение, которое распространилось по всему Востоку ввиду его отличной приспособленности к реалиям сегодняшнего дня. Как и большинство египтян во времена Второй мировой, Сеид Кутб был сторонником Гитлера и ждал прихода войск фельдмаршала Роммеля как освободительных. Он читал «Майн кампф», подробно изучал труды Льва Троцкого и на основе всего этого создал учение, в котором теория перманентной революции Троцкого соединилась с этнической и расовой ненавистью Гитлера, и при этом все было изложено со ссылками на шариат и подавалось как богоугодное дело. Ничего удивительного в таком учении не было – Пол Пот тоже учился во Франции и там, почерпнув революционные и человеконенавистнические теории, адаптировал их к реалиям Юго-Восточной Азии, уничтожив треть населения страны. Уничтожил бы и оставшиеся две трети – да пришли вьетнамцы.

Освободительная борьба Египта не прекращалась весь двадцатый век, приобретая все новые и новые формы. Сначала эта борьба была с колониалистами-англичанами, потом с королем, потом с коммунистом (неверным) Насером, потом с «фараоном» Садатом, потом с военным диктатором Мубараком. Всегда во главе борьбы стояли исламисты и организация «Братья-мусульмане», созданная в двадцать восьмом году скромным учителем Хасаном аль-Банной, впоследствии тоже казненным. Концепция «Братьев-мусульман» сильно смахивала на деятельность мафии – инфильтрация во власть, круговая порука, помощь друг другу. Садат одно время заигрывал с «Братьями-мусульманами», но власть отдавать не собирался, а заявил, что история Египта намного древнее исламской и египтяне строили огромные государства, пока последователи Пророка были дикарями. Его за это убили – прямо на армейском параде расстреляла группа исламистов во главе со старшим лейтенантом Исламбули. Убивая его, они не заметили вице-президента Хосни Мубарака, пробегая мимо, они кричали: нам нужен Фараон, нам нужен Фараон! Придя к власти, Хосни Мубарак ввел бессрочное чрезвычайное положение и повел куда более осторожную политику в отношении исламистов, называемую «и нашим, и вашим». Если при Насере Египет был едва ли не главным пугалом для монархов всех стран Востока, предвестием их собственного страшного конца – то Мубарак с ними подружился, получал нефть со скидкой, а университет Аль-Азхар превратился в своего рода «депо исламской революции». Мубарак вел примерно ту же политику, что и другой диктатор, Тито: вы можете творить все что угодно, но только за пределами страны. В страну вы можете вернуться, и она вас укроет – но только если вы чисты перед ней.

Обработка в университете аль-Азхар ведется исподволь, в лучших традициях «Братьев-мусульман». Приехавших из разных стран студентов объединяют в группы-землячества, просят выбрать старшего. Затем начинают работать со старшим: у него появляются друзья, он может выходить в город, его приглашают в семьи – семьи, придерживающиеся радикальных взглядов. Сначала идеологию «Братьев-мусульман» прививают лидеру землячества, потом он ее начинает распространять внутри группы. Исламские фонды дают ему деньги – дополнительные стипендии, которые он может распределять по своему усмотрению среди своих земляков, право выхода в город и ночевки у новых «друзей». В отличие от Пакистана, в котором буржуазная и армейская элиты стали колонизаторскими, заговорили по-английски и отдавали своих детей в военное училище Сандхерст, в Египте такого класса так и не сложилось, идеями ислама и борьбы были пропитаны все слои общества, в том числе и высшего. И исламскими радикалами могла оказаться, например, уважаемая семья врачей, такая как Аль-Завахири. Как не принять приглашение переночевать и совершить совместный намаз в таком уважаемом доме?

Так рождается джихад…

На родину, в Афганистан, исламский теоретик Мулло Модад так и не вернулся. Он приехал в Пешавар, стал читать лекции в медресе в Деобанде и ездить по лагерям. Потом медресе в Деобанде закрыло перед ним дверь из-за крайней радикальности взглядов – и он перебрался на юг, в медресе Миран Шах, ставшее настоящим эпицентром ваххабизма. Именно из его стен выбрались многие полевые командиры среднего звена, которые и определяли ход войны в Афганистане. Кроме того, он распределял гуманитарную помощь, посылаемую ему его старыми спонсорами еще по Египту, отправлял боевиков на лечение и контролировал некоторые потоки наркотиков. Он был настоящим представителем египетских «Братьев-мусульман» на этой войне, в своей деятельности успешно конкурируя с палестинцем по происхождению шейхом Абдуллой Аззамом и долговязым бородачом с глазами библейского пророка, сыном уважаемой и самой богатой после королевской семьи Саудовской Аравии – Осамой бен Ладеном.

Сейчас Мулло Модад вместе с группой американских советников ехал на самую границу. Совсем недавно был принят совершенно секретный план военной кампании на восемьдесят восьмой – девяностый годы, и в качестве первого своего шага он предусматривал захват провинции Хост и города Хост. Оттуда планировалось развивать наступление на Джелалабад, третий по значению город страны после Кандагара и Кабула, а далее – наступать на сам Кабул. Ид уль-фитр – праздник разговения – два года спустя планировалось отмечать уже в Кабуле…

Конечно, американцы поставили деньги, а китайцы – оружие. Армия моджахедов, готовая к наступлению, вооружена лучше, чем когда бы то ни было. У них есть даже противотанковые комплексы «Милан», чтобы бороться с советскими танками, и комплексы «стингер», чтобы бороться с советскими вертолетами. Но это не все. Необходимо, но недостаточно. Главное – вера. Вера в то, что если ты попадешь под бомбы, получишь пулю, подорвешься на мине, будешь расстрелян с вертолетов, – то ты все равно победишь. Потому что ты правоверный, а они неверные. Когда ты погибаешь – ты попадаешь в рай, и это лучший удел. А когда погибают они, их уделом является огонь…

А веру мог дать только Мулло Модад. Глашатай террора.


Полевые командиры собрались на сходку в природном амфитеатре, который создавали местные горы и трудолюбивые руки безвестных тружеников. Когда эта земля еще не была землей войны, дар аль-харб, здесь жили крестьяне. Долгими годами, поколение за поколением они выстраивали эти каменные террасы, носили в заплечных мешках землю на них, чтобы вырастить свой скудный урожай. Сели смывали землю вниз – и крестьяне принимались носить ее снова. И так было поколение за поколением, пока кто-то не пришел и не объяснил, что главное в жизни – это джихад. А кто-то другой стал платить за участие в боях до ста афгани в сутки…

Теперь эти террасы можно было использовать как места для сидения – чем многие полевые командиры и воспользовались, подстелив плотное, шерстяное одеяло, которое афганцы используют и как элемент одежды, и как одеяло, и как подстилку – на все случаи жизни.

Мулло Модаду передали мощный, современный мегафон. Говорить он умел…

– Братья! – заорал в мегафон он, и эхо отдалось по горам. – Правоверные! Долгая война с неверными за освобождение нашей родины, нашего любимого Афганистана подходит к концу! Про это сказано еще в Книге – и они израсходуют, потом они потерпят убыток, потом они будут повержены. Самая сильная армия в мире разбита и повержена руками тех, у кого не было ничего, кроме веры! Веры в Аллаха Всевышнего, свят он и велик! Но теперь в наших руках – самое лучшее оружие, какое только есть на земле, и нам его тоже послал Аллах! Обратим его против неверных, братья, против проклятых безбожников, которые топчут родную землю, самим Аллахом предназначенную для правоверных! Скоро, совсем скоро волей Аллаха мы ворвемся в Кабул и повергнем наземь власть нечестивцев и безбожников! Да покарает меня Аллах, если я сейчас солгал! Но с падением Кабула джихад только начинается, братья! Сотни миллионов наших братьев вопиют о помощи, находясь под пятой безбожников и коммунистов и не имея возможности даже восславить Аллаха, как того требует Коран! После Кабула мы пойдем на север и изгоним безбожников со священной земли Афганистана, а потом принесем джихад на земли неверных! Неверные – да познают великий гнев Аллаха, нет ему сотоварища!

И больше Мулло Модад сказать ничего не успел – потому что пуля попала ему в плечо сбоку и прошла через все тело, повредив позвоночник и легкое. Он выронил микрофон и упал, брызгая кровью. А горы донесли издалека эхо винтовочного выстрела…


Украина, пограничная зона
Урало-Кавказ
28 ноября 2001 года

Граница с Украиной представляла собой сплошную дыру, от начала и до конца. В каких-то местах не было даже и пограничных столбов, а граница проходила, например, по речке. Контрабанды тоже особой не было – какой смысл, когда и те, и те нищие. Слышал, что от нас в Украину контрабандой возили уголь – была какая-то схема, связанная с тем, что Украина выделяла большие деньги на поддержку угольной отрасли и дотировалась каждая тонна угля, а у нас нет, мы топились газом. Но там – ходили поезда.

Я принял решение идти много севернее, так называемым Бамутским шляхом. Это старая, известная не одну сотню лет торговая дорога, ведущая на юг России. На ее границе был поселок Урало-Кавказ, гордо несущий свою недобрую славу вот уже сотню лет. Такое дикое название – Урало-Кавказ – он получил от Урало-Кавказского общества, которое сто лет назад построило тут шахту. Теперь это место было известно как пристанище всякой уголовной шпаны: уголовников тут начали расселять после войны, потому что никто не хотел работать на шахтах. Между Урало-Кавказом и границей существовал пограничный поселок Изварино, в котором появляться не стоило, если ты въезжал на Украину нелегально…

Как я…


Остановились в конце концов мы у магазина «Продтовары». «Продтовары» – это не я придумал, так на вывеске было написано, которая наверняка еще Брежнева помнила – если часом не Хрущева. Беленое, двухэтажное, какое-то покосившееся здание, второй этаж которого жилой и даже с балкончиками. Крыша шифер, на окнах решетки наподобие тюремных. Подъезд даже с двумя колоннами и над ним надпись – «Продтовары». Это магазин такой. Открытый, судя по всему…

Я аккуратно припарковал машину.

– Пошли, что ли?

Судя по свету в окнах – еще торговали.

Надпись «Пиво есть» тоже радовала.

Зашли. Попали как в сказку – только невеселую. Советскую сказку, где на одну копейку можно было купить коробок спичек, а жратву, кроме бычков в томате и конфет «Коровка», надо было не покупать, а доставать. А вот продавщица… такого я тут просто не ожидал увидеть. Правильно говорят – розы растут в самом навозе. Пропадет она тут.

– Сестренка, позвонить бы нам. – Я положил на алюминиевую чашку для сдачи сторублевую купюру.

– Телефон у директора. А она ушла…

О как. Тут и директор есть!

– А если открыть кабинет? – Я положил еще пять раз по столько.


Бандера проговорил долго, минут двадцать, мы купили немного жратвы, выбрав самое пристойное из того что было, пива, а выйдя, столкнулись с неподдельным интересом к нам и нашей машине со стороны местных аборигенов, выразившимся в том, что один из местных уже хозяйски попинывал колесо джипа.

– Здарово… – подкатил один, сивухой от него буквально разило. – Закурить не одолжишь?

– Не одолжу.

Главное – выиграть тут несколько секунд. А для этого не надо говорить «не курю», надо говорить «не одолжу».

– Э, ну а чо…

М-да… захолустье. В Ростове только за сам факт такой корявой предъявы можно было навсегда потерять авторитет на улице. Ростов – это все-таки величина, и проявлялось это во всем, даже в движении группировок.

– Юрец, хавчик в багажник, – уверенно распорядился я.

– Э, стой, перетрем…

Бандера открыл багажник – я перехватил «АКС-74У» и направил его в брюхо неловко скачущему (нога, что ли, перебита) предводителю местной кодлы.

– Давай перетрем. Чо сказать хотел, обсос? Говори!

Остальные аборигены тихо растворились в темноте: лезть на автомат никому в ум не пришло.

– Чо заглох, буркалы выпучил? Не слышу!

– Не… я типа закурить попросил.

– Нету у меня. Еще вопросы?

Мужик опасливо покосился на автомат:

– Э, а ты чей…

– Папы с мамой. Я тебе должен что-то?

Очень важный вопрос, советую задавать его всегда, на любой терке, даже если вы считаете, что она закончилась в вашу пользу. Если ваш противник отвечает, что нет, не должен – потом отыграть ему назад будет почти невозможно. Ты же сам мне сказал, что я тебе ничего не должен? Аргумент железный.

– Не…

– Тогда вали…

– Я хотел сказать, кореш… через Молодогвардейск не ходи, там мусора, засада. Лучше объедь…

– Благодарю.

– Ну… пойду я.

– Давай.

Я не опускал автомат, пока последний из могикан не скрылся во тьме…

– Прозвонил? – спросил я Бандеру.

– Ага. Нас ждут…


Донбасс…

Я был тут несколько раз, но особо не задерживался – все по делам. Донбасс сильно отличался от Ростова. Ростов – блатной, купеческий город, ни на что не претендующий, но и своего не упускающий, – наверное, это самый большой провинциальный город в Союзе. Криминал у нас, конечно, был мощный, но старый и придерживающийся определенных принципов. А в Донецке и вообще в Донецкой области все сразу пошло с горки и кувырком. Немало пацанов там пропало. Я слышал, что были даже случаи, когда киллеров, мотающих срок и даже сидящих под вышкой, выпускали из зоны, чтобы отработать заказ и вернуться обратно. А кум с хозяином за это бабло делили. Конечно, и у нас не детсад, но такого, чтобы киллеров из зон выпускали на дело, – такого не было…

А вообще мрачно тут было, мрачно. Ростов – это казацкий край, зажиточный, хлебосольный, там деревни – картинки казацкие, это тебе не беленые мазанки на цементе из коровьего дерьма с соломенными крышами. И Ростов – много производств, порт, люди деловые – в общем, жизнь кипит. А Донецк – край шахтеров, здесь все темное, мрачное. Проезжаешь через небольшой городок – угольные терриконы как обязательный элемент пейзажа, торговля у дороги, темные от угольной пыли дома, какие-то рынки, бедные машины – «Москвичи», «Жигули», тоже грязные. Люди – кто в чем одет, есть и в шахтерских спецовках. В одном месте – стоянка дальнобоев, и там девочки…

– Остановим, – сказал я Бандере, – отдохнем?

– Ни. Ехай… – сказал он.

– А чего так?

– Не по-христиански это…

Ну, если не по-христиански…

– Юр, а у тебя девушка есть? – спросил я, продолжая рулить и посматривая назад. Какая-то «девятка» прицепилась… но нет, ушла.

– Ни…

– А была?

– Была одна. Красивая…

Что-то мне подсказывало, что Бандера врал. Может, и была. Да только она сама об этом не знала.

– Чего грустный такой?

– Ты послушай меня. Меня еще перед Афганом учили – в первом бою по фиг на врага, главное тут – не победить. Главное – выжить, пулю не словить. А бывает по-всякому. Я с одним учился, его в первом же бою минометом накрыло. Потом в ящик собирали, чтобы «Черным тюльпаном» домой отправить. А ты выжил. И не только выжил, но и счет свой пополнил. Это не каждый сможет. А ты смог…

Бандера вздохнул:

– Ты когда-нибудь у нас был?

– У вас – это где?

– Ивано-Франкивская область.

– Нет.

– Там… у каждого дома есть такая… часовенка. Дева Мария стоит или крест. Люди с дороги могут тоже подойти помолиться. А зброю на людыну поднимать нехорошо. Не по-христиански это…

– Слушай, – сказал я, – а чо тогда ты тут-то делаешь, а? Шел бы священником в церковь и к оружию не касался бы. А ты здесь.

– Мой дед в УПА воевал, от ваших рук загинул. Мне сказали – хочешь мстить? Я сказал – хочу…

– А месть-то горькой оказалась…

Бандера отвернулся к окну и замолчал…


Сам Донецк… он был огромен, и очень сложно было определить границу города. Дело в том, что такого города, как Донецк, изначально не было, это был шахтерский поселок Юзовка, построенный на берегу реки у завода промышленника Хьюза. Потом он начал разрастаться, вбирая в себя все больше и больше окрестных шахтерских поселков, стоящих у местных богатых рудных лав. Уголь здесь добывали уже лет двести, работа была тяжелой – и потому здесь привечали всех, главное – готов ли ты работать. В итоге получилось, что перед распадом СССР Донецкая область была третьей по численности населения после Московской и Ленинградской. Она же стала самой населенной в Украине.

Чувствовалась ли здесь Украина? Нет. Вывески на русском, радио на русском – только номера у машин другие. От самого въезда в город нас повели, сел на хвост замызганный «Форд Сьерра». Все так, нема базара – донецкая братва заметила стремную машину. Если все по-серьезному, то тормознут дальше уже менты, обшмонают, найдут автомат – и мы приехали. А дальше – братве могут и из КПЗ выдать…

– Далеко ехать тут?

– Ни. Давай на Артема…


Тормознули нас на перекрестке Артема и Гурова. Я уже думал, что делать дальше, как отмазываться от автомата в машине, но заглянувший в машину мент не попросил права. Он только оглядел нас и бросил:

– Давайте за мной…

И пошел обратно к своей «шестерке», разукрашенной в непривычный зеленый цвет с желто-синей лентой…


Российская Федерация
Здание УФСБ по г. Ростову и Ростовской области
30 ноября 2001 года

Экстренное совещание, состоявшееся сегодня в УФСБ по Ростовской области, имело на повестке дня только один вопрос: экстренная ситуация на границе, которая ставила под угрозу срыва агентурно-оперативную разработку «Янтарь».

– …местная милиция прибыла на место преступления только спустя три часа после того, как первый вызов поступил в дежурную часть, – это зафиксировано на коммутаторе…

Прослушивание милицейского телефона – дело незаконное по-любому, никто не даст на это санкцию. Но прослушивали…

– По нашим данным, там могло быть убито как минимум десять человек. Точное количество убитых установить не удалось.

– Тогда откуда у вас такие данные?

– Данные группы наблюдения. В перестрелке участвовали как минимум тридцать человек. Большинство из них – боевики Центральной ОПГ.

– Нестор…

– Так точно. И еще. Прямо перед перестрелкой зафиксирован выезд милицейского автомобиля, принадлежащего местному шахтинскому РОВД. Никаких оснований там быть у него не было, это не участковый. Перестрелка началась вскоре после визита машины милиции.

Генерал пометил себе в блокнот.

– Дальше.

– Группа наблюдения засекла отход Садыка и еще одного человека, предположительно относившегося к группе обеспечения. Остальные, кто входил в группу обеспечения, предположительно погибли.

– Группа наблюдения. Они засветились?

– Никак нет.

– Как же им это удалось?

– Они выбрали позицию на терриконе и не обнаруживали себя, товарищ генерал.

– Оперативная съемка?

– Велась, но… качество плохое, товарищ генерал…

– Открывайте отдельный ДОП по Шахтинскому РОВД. Хода пока не давайте.

– Есть.

– Что по Садыку?

– Ему удалось уйти.

– Это точно?

– Наблюдательный пост засек его у его дома в бывшем колхозе «Коммунар». Там он пробыл около часа. Вместе с ним был еще один фигурант, идентификацией сейчас занимаемся.

– Куда ушел Садык?

– Мы довели его до границы Украины на луганском направлении. Там он перешел границу, у нас же не было разрешения сопровождать его на территории Украины.

Генерал хотел выругаться, но сдержался. Может, так оно и лучше.

– По остальным фигурантам «Янтаря»?

– Проверка еще идет. Уже с достаточной уверенностью можно сказать, что большинство фигурантов – бывшие и действующие сотрудники украинских правоохранительных органов, владеющие навыками ОРД и предпринимающие все меры предосторожности.

– Тем не менее нам удалось серьезно продвинуться вперед в вопросе вскрытия противостоящей нам группировки противника и определить нового фигуранта.

Местный генерал посмотрел на московского, тот кивнул без ярко выраженного интереса – давай, мол…

– Горегляд Алексей Владимирович. Звание – майор милиции, родился и вырос в Днепропетровске. Уволен по состоянию здоровья, но есть служебка на него из прокуратуры, и не одна. Начинал в ОБХСС, потом продолжил заниматься организованной преступностью. По данным, полученным из доверительных источников, был связан с местной СБУ, освещал обстановку в правоохранительных органах.

– Когда он пришел в органы?

– В восемьдесят третьем.

Генералы переглянулись. При Андропове.

– В настоящее время работает в охранном агентстве «Скиф», имеет лицензию частного детектива и право на владение оружием, как гражданским, так и служебным. Разрешение на въезд на территорию России никогда не получал, на учет у нас никогда не вставал. Горегляд за время наблюдения звонил пять раз в Киев. Абонент – Петр Ешин, генерал-полковник милиции, начальник штаба МВД Украины. И один раз звонил по телефону, который, как удалось установить, установлен в Верховной Раде Украины. Предположительный абонент – депутат Виталий Головач, сын бывшего начальника СБУ Украины генерала армии Андрея Головача. Депутат Головач, как и его отец, ныне находящийся в Израиле, связаны с международной организованной преступностью, в том числе с вором в законе Иваном Могилой, считающимся криминальным лидером и крестным отцом русской мафии…


В каждом советском и постсоветском учреждении обязательно существует курилка. И если и стоит где-то устанавливать микрофон (на сленге оперативников – мероприятие Т, Татьяна) – так это там, в курилке. То, что скажут там, не скажут в самом большом кабинете…

Два генерала стояли у мутного от сигаретного дыма окна. Через окно был виден внутренний двор, но плохо…

– Он не сможет уйти из Украины, – с убеждением сказал ростовский генерал, – дорога в один конец.

– Все бывает.

– Ага. Ты прикидываешь, какие тузы в этой игре? Если Ешин в деле.

– Козырная шестерка бьет туза. Не забывай.

Карточные аналогии, в иное время неприемлемые, были легализованы в КГБ Юрием Андроповым, который очень уважал карточные игры. Несмотря на то что в КГБ он пришел сразу на пост председателя, не имея никакого опыта оперативной работы, многие до сих пор поминали его как величайшего мастера игры.

– Что вообще происходит, Коля? Мы во что играем?

– Забыл первое правило Комитета – меньше знаешь, дольше живешь?

– Не забыл. Просто у меня – не забывай: с одного бока Чечня и весь Кавказ. Лучше не придумаешь. А с другого – получается, хохлы?

Московский генерал молчал, прикусив нижнюю губу.

– Я должен понимать, что тут через пять лет будет…

– Через пять… И через год-то не знаешь…

Московский генерал зачем-то пригладил галстук.

– На Украине вот уже три года идет полномасштабная грызня за власть. Днепропетровская, донецкая, динамовская группировки пытаются захватить власть в стране. Их Первый пытается противопоставить днепропетровским донецких и динамовских, днепропетровцы притягивают на свою сторону Львов и все западные территории Украины. Мы ситуацию не контролируем, только отслеживаем – твой агент единственный, который у нас там есть. В двухтысячном Украина была на грани государственного переворота, но удержалась, сейчас ситуация перешла в стадию позиционного противостояния. Аналитическая группа недавно выпустила доклад – согласно ему, первое место по вероятности занимает вариант обострения существующих противоречий в украинских элитах с выходом в две тысячи пятом – седьмом годах к развалу страны на три или более части, возможно – по югославскому варианту. Плюс – поднимает голову радикальный национализм, особенно в западных областях. Звонок уже был – дело Билозира.

– Этого только не хватало…

– Либо, как один из вариантов, мы берем страну под контроль и гасим конфликт путем прямого вмешательства. По раскладам наших аналитиков – противоречия столь серьезны, что силами внутри Украины их не погасить. В противостояние вовлечены все, и заинтересованы в его продолжении – тоже все…

Ростовский генерал еще в другой стране входил в межведомственную оперативную группу по Карабаху и не понаслышке знал, что такое межнациональный конфликт. Тем более конфликт двух некогда очень дружных народов… ведь в том же Баку еще в шестидесятые азербайджанцы и армяне считали друг друга почти что братьями. Он понимал, что если центральный аппарат ФСБ работает по Украине, то дело действительно худо. Попытался представить себе войну между Россией и Украиной по типу карабахской – и не смог. Это просто не укладывалось в голове…

– …Так что сам понимаешь, что на кону стоит. А ты об исполнителе беспокоишься. Американцы там уже порылись, это точно. Если мы сейчас облажаемся… будет такая буча…


Украина, Днепропетровск
30 ноября 2001 года

Волна от событий, произошедших в приграничье, дошла и до Днепропетровска.

Муфлон, он же майор милиции Горегляд, сумел пройти границу незамеченным – что для сотрудника милиции, знающего контрабандные лазы на границе, было не так то сложно – и долетел до Днепра на пятой передаче. Там он связался со своими подельниками и сообщил о том, что лагерь разгромлен, потому что на него напали русские. И ему одному удалось уйти – для большей достоверности перед самым Днепром он остановился, отошел от машины и пустил две пули, разбил зеркало и продырявил багажник. Как доказательство того, что ему стреляли вслед, а он героически сопротивлялся.

Маемо шо маемо… было бы сложно ожидать от милиции другого. Перерождение ее началось после того, как Хрущев выдвинул тезис о том, что в советском обществе должна быть полностью изжита преступность. Сначала это привело к аж полному упразднению МВД – его на три года заменили МООП союзных республик, а через три года МВД СССР пришлось восстанавливать, уже на базе МООП РСФСР. Понятно, что без последствий такая реорганизация не прошла… а при развитом социализме Брежнева вниз была спущена дикая директива о том, что у советской милиции раскрываемость преступлений должна была составлять не менее девяноста процентов. С мест посыпались встречные социалистические обязательства, в одном месте додумались до того, что взяли на себя обязательство довести раскрываемость до 102 %. Как? А с учетом раскрытий прошлых лет! Это при том, что после безумных сталинских лет и ГУЛАГа с преступным миром, до этого бывшим обособленным от общества, познакомилась огромная часть населения, прошедшая через ГУЛАГ и и сталинские стройки. И это при том, что даже в технически оснащенных полициях ведущих западных стран, в которых никто не расформировывал, к примеру, Скотленд-Ярд в угоду текущему политическому моменту, по некоторым категориям преступлений не удавалось добиться раскрываемости выше тридцати-сорока процентов. Советская же практика привела к тому, что милиционеры стали укрывать преступления от регистрации – отказывать заявителям под любым предлогом. Регистрировались только преступления, которые, очевидно, будут раскрыты – к ним можно было добавить сомнительное в пропорции один к девяти. И если ранее не регистрировали заявления о кражах, то потом начали скрывать уже трупы с явными признаками насильственной смерти… выписывались ложные медицинские заключения… все было глухо, как в танке. Тех, кто не мирился с такой практикой, увольняли. За укрытие преступлений от регистрации сажали… но чаще всего под каток собственной безопасности и прокуратуры попадали наиболее совестливые, те, кто принимал заявления как бы из-под полы, не уничтожал их – и потом пытался помочь потерпевшим. Помимо прочего, десятилетия такой практики давали совершенно искаженное представление о состоянии дел с преступностью в стране – в перестройку это аукнется.

При Брежневе гниение МВД продолжилось: преступный мир понял, что милиция заинтересована в укрытии преступлений подчас не меньше, чем сами преступники, и взял это на заметку. Преступность росла, не попадая ни в какие статистические отчеты, ни открытые, ни закрытые, росла реальная нагрузка на оперсостав, а количество оперативников не увеличивалось: зачем, если по статистике все хорошо? Зато Андропов, глава КГБ, наверстал себе больше ста тысяч новых штатных единиц… если Берия справлялся примерно при пятнадцати-двадцати тысячах сотрудников, то при Андропове численность личного состава КГБ возросла на порядок. Это были как раз те люди, которые годами просиживали штаны, изобретали диссидентов, антисоветчиков, вели агентурную работу в бездельничающих советских НИИ, в то время как взмыленные, затурканные милицейские опера брались только за то, что можно быстро раскрыть, а остальное укрывали. Гниение шло по всем направлениям, одни маялись от безделья, другие липовали от запредельных нагрузок.

Потом Андропов пришел к власти. Между ним и министром МВД Щелоковым, входившим в ближний круг генсека Брежнева, шла острая, непримиримая борьба, и победивший в ней Андропов не просто уничтожил своего оппонента Щелокова, в том числе физически, – он задумал уничтожить все МВД. В МВД в связи с его «предельной коррумпированностью» (министр Щелоков незаконно вывез из министерства старые половики и постелил на даче) был направлен десант из КГБ. Сорок тысяч оперов и следаков было уволено, изгнано, оклеветано, посажено, уничтожено. Поводы использовались самые разные. Есть старая машина или дача – оброс имуществом. Работает в системе кто-то из родственников – кумовщина. Да и… чего было искать – с требованием девяноста процентов раскрываемости виновен был каждый сотрудник розыска, оставалось только доказать его вину…

Днепропетровск же был всегда на особенку тем, что, с одной стороны, в нем было немало лихого рабочего люда, чего говорить – громадный металлургический завод, не менее огромный прокатный, с другой стороны – в городе всегда была сильна мафия. ОБХСС можно было расстреливать всем отделом – это был рассадник мафии. А одним из выходцев из днепропетровского ОБХСС и был Горегляд. Он как раз зацепил излет советской империи, когда, с одной стороны, открывались кооперативы, а с другой – в Уголовном кодексе оставалась статья, по которой любая частнопредпринимательская деятельность являлась уголовным преступлением. На этом он заработал немало, а потом и вовсе перешел на полное содержание кооператоров, ставших бизнесменами и рейдерами. И тот факт, что ОБХСС превратился в ГУПБОП, УССР в Украину, красный флаг сменил жовто-блакытный, ничего не изменило по сути своей…

Но и кооператоры, а потом и заговорщики, привлекая Горегляда в свои ряды, делали ошибку. Кем он оставался? Да никем. Человеком, предавшим интересы службы, присягу, которую он давал, и народ Украины. Службистом с гибким позвоночником, готовым организовывать и заносить… организовывать свадьбу для дочери начальника, а заносить долю от своих доходов. Он не был ни солдатом, ни ментом, он никогда ничего не создавал, и для него ничего не было свято. Готовить переворот с такими людьми было подобно тому, как строить каменный дом на песке без фундамента…

И умер он, сам не понимая за что. Просто он спускался к своей машине по лестнице в подъезде, в котором была новая его квартира, и получил удар ножом. Нашли его через несколько минут спешащие на работу соседи, но он уже не дышал. Дело почему-то возбудили по статье «Тяжкие телесные, повлекшие смерть» – возможно, чтобы не вешать себе на шею нераскрытое убийство – и начали отрабатывать версию ограбления, хотя ничто не указывало на это. Профессионала насторожило бы то, что майор Горегляд убит с одного удара – далеко не каждый так владеет ножом, чтобы убивать с одного удара…

Но профессионалов в милиции больше не было.


В отличие от МВД СБУ в этом деле особо не светилось. Хотя и вело партию…

Низенький, плотный, как гриб-боровик, человек, увидев тормознувшую у тротуара «Вольво», в два скачка пересек газон и ввалился в открытую дверь. Машина моментально набрала ход, встраиваясь в поток.

– Ну? – спросил сидящий впереди человек, не оборачиваясь. – Обделались?

– Никак нет, – недовольно сказал низенький.

– Обделались. Ты в курсе, что в Киев уже запрос пришел по вашим… художествам?

– Товарищ полковник, группа наблюдения мне не подчинялась, так? И в город они полезли по собственной инициативе. Не зная броду…

– Еще и огрызаешься. Ладно. Можно сказать – вину за Шахты ты искупил. Да и исполнитель… уцелел каким-то чудом. Кстати, кто он?

– Профи.

– Да я уж вижу.

– Не похож он на уголовника.

Человек на переднем сиденье замолчал. Машина шла через мост, перекинутый через могучий Днепр. Мощь реки и мощь перекинутого через нее моста, по которому могли ходить железнодорожные составы, поражала.

– Мы закончили его пробивать по братве в Ростове. Нет никаких признаков того, что он подставной. Знают многие, и по милиции, и по братве, и в Союзе афганцев. Вроде как отошел в последнее время, но с девяносто второго он однозначно был в движении. И он не подставной, все фотографии соответствуют.

– Может, долгосрочное внедрение?

– Может – не может! – психанул начальник. – Все умные, как утки, когда не надо! Свое бы дело делали, как надо!

Молчание.

– Как он выжил? Интересно, как он выжил?

– Он профессионал. Воевал в Афганистане.

– Афганцы тоже разные бывают. Ты ничего там не заметил?

Низенький задумался.

– Было что-то… чувство неприятное, как будто бы следят.

– Чувство – это хорошо.

– Я серьезно, Виктор Павлович.

– Пишешь?

– Нет, конечно. Как вы…

Человек на переднем сиденье сухо сказал:

– Шучу. Главное – исполнитель по-прежнему у нас. А вот доказы – доказов мы лишились. Съемок у нас больше нет – с концами. Да и… шустрика нашего не мешает все же… проверить окончательно. Заодно и базу восстановить, а?

– Как?

– Проверить – есть только один способ.

– Какой?

– Как блатные проверяют. Повязать кровью.

Низенький эсбэушник потер подбородок.

– Можно, конечно. Но если он и в самом деле подставной – какая им разница от одного убитого хохла.

– А от МВД?

– Виктор Палыч… вы чего? Война же будет.

Один из организаторов, из высшего уровня заговорщиков, отставной кагэбэшный подполковник, отправленный из органов в связи с декоммунизацией, заговорил собранно и зло, с дребезжащим от ненависти голосом:

– Нет, это вы у себя в Большом доме охренели, Дима, от безнаказанности. Жора ни хрена не сделал, организовал все фигово, нас подставил под молотки, запорол все, засветился и нас чуть не засветил, а ты его живым оставлять хочешь?

– Он из центрального аппарата. Если его убьют здесь, в моей зоне ответственности…

– Так замочи его не здесь! На дороге замочи! Или там – в Киеве. Но он – уже мясо. Гнилое мясо. А знаешь, что с мясом делают?

– Запаивают в банки и сверху пишут: говядина.

Полковник опустил окно машины и плюнул на дорогу.

– Короче, решай вопрос. Это приказ.

– Останови здесь. Заодно и… шустрого подвяжешь. Терминатора нашего. Москали прислали киллера, он сначала подполковника МВД завалил, потом и Папу. Киевский терминатор. Звучит как, а…

Машина замигала поворотником.


Украина, близ Киева
Дача
30 ноября 2001 года

Обдумай стезю для ноги твоей, и все пути твои да будут тверды.

Книга Премудрости Соломона, 4

Так и не понял, что произошло. А понимать надо – если хочешь выжить.

Из Днепра меня вывезли в Киев. Было так: сначала отвезли на квартиру в Днепропетровске, типичную, кстати, конспиративку, но почти сразу же оттуда забрали. Меня и Бандеру раздельно. Рванули, как я понял, в Киев – на трех машинах, в том числе и на моей. Судя по манерам, я понял – это уже не менты, как те, кто организовал провально-идиотскую «подготовку» в России. Это круче будет.

Контора…

И вроде бы мы уже разные государства, но Контора все же одна. Общая…

Одна на всех.

Вывезли на какую-то то ли дачу, то ли пансионат – и вот тут-то режим ужесточили, немного, но ужесточили. Комната без окон, стальная дверь, запирающаяся на ключ, – похоже было на какой-то следственный изолятор для важных персон. Ну и допросы. Два следователя, меняются по очереди. Методика простая – один и тот же вопрос задается два, пять, десять раз в различных вариациях. Ответы сравниваются, и выявляется замаскированная ложь. Для того чтобы выдержать такой допрос, надо иметь специальную подготовку.

У меня ее не было, поэтому я принял решение – как можно ближе к правде. Правду тоже можно преподнести очень по-разному.

Чем интересовались? А всем. Что произошло в Восточном Донбассе, как себя вели мои охранники. Часто повторялся вопрос, не работаю ли я на ФСБ.

А через два дня появился еще один допрашивающий, третий. Тот самый, низенький, плотный – только одет он был намного лучше и на работягу уже не был похож. И вот с ним разговор наш с самого начала пошел совсем по-другому.

– Вы понимаете, что мы вам не доверяем? – в лоб спросил он.

Я смотрел на него… и видел человека уже нового поколения. Знаете, чем отличается старое поколение от нового? Старое выполняет приказы. Сверху донизу. Новое – принимает решения. Вот потому и прикинуто это новое так, что раньше ЦК КПСС с их синими финскими костюмами не снилось…

– Понимаю. И? Как мне заслужить ваше доверие? Прыгнуть с парашютом?

– Напрасно иронизируете. Вы понимаете, что в вашей ситуации недоверие может означать только одно?

А вот это ты зря. Научился у уголовников, а этому не стоит учиться…

– Понимаю.

Низенький бросил на стол карточку.

– Знакомое лицо?

Ну как же? Тот самый офицер, что был на границе. Подполковник.

– Да. Главный…

– Он тоже больше не заслуживает нашего доверия. Понимаете, о чем я?

Да… а ведь говорил – убью я тебя, подполковник. Говорил – вот так оно и вышло. А все почему – есть одно правило по жизни. Если ты живешь по беспределу, то и с тобой поступят по беспределу.

Так вот…

– Итак? – не выдержал низенький.

– Где?

– Здесь. Заодно и… попрактикуетесь. Промаха по главной цели быть не должно, не так ли?

– Так. Но есть одно условие.

– Вы не в том положении, чтобы ставить условия.

– В том, в том. Вы отпускаете Наталью.

– Простите?

– Липчинская Наталья Валерьевна. Проживает…

По реакции – а реакции я смотреть умею, – я понял: и в самом деле не знает. Это очень может быть, учитывая, что в деле участвуют двое – милиция и Контора. Похитить бабу – это почерк скорее милиции, там всегда беспредельщиков хватало. Контора работает тоньше – например, запишет, как ты этой бабе изменяешь, и начнет тебя шантажировать.

– Короче, ее похитили. Скорее всего этот же подполковник. Девать ему ее некуда, она скорее всего в одном из днепропетровских СИЗО или колонии, ее туда полкан запихнул на время. Вот вы ее и освободите. Я поверю вам только тогда, когда позвоню по номеру своей квартиры. И ответит она. И пригласит еще одного человека, а кого – не скажу. Короче, действуйте. А насчет того, что взбрыкну, – не взбрыкну. Некуда мне деваться.

Низенький криво усмехнулся:

– Это так. Куда же вам теперь… деваться?


Киевский двор. Мрачная серость глубокой осени, черно-желтый ковер под ногами, мерзлые лужи с похрупывающим ледком, но снега нет. Глубокая, в красках, киевская осень…

Киевский двор. В Киеве, кстати, особенные дворы, из-за того что Киев расположен на холмах – они глубокие, часто ниже уровня улицы на один, два, порой даже три этажа. Но здесь это обычный двор огромной киевской высотки. Сколько тут этажей? Не меньше двадцати, как мне кажется…

– Раз, раз…

Я поднял большой палец. Слышно.

– Пошел!

На мне куртка какого-то монтера… «Киевгаз», кажется. Винтовка уже наверху, тащить не надо.

Ветер… хреновый, порывистый. А наверху еще хуже.

– Доклад.

– Прохожу дверь. Прошел.

– Плюс. Поднимайся на лифте.

Вот тут вот – спецы, без вопросов. Начиная с того, что по каждому действию исполнителя требуют доклад. Это правильно, кстати.

– Подошел лифт. Сажусь. Еду.

– Последний этаж.

– Плюс…

На последнем этаже – лестница наверх, на крышу. Там еще один этаж, в котором, например, находятся механизмы лифта, и наверх на самую крышу. Все старое. Люк на замке, но ключ у меня есть.

– Зашел на межчердачное. Поднимаюсь наверх.

– Плюс.

Наверху, как я и предполагал, – сильный ветер, хорошо, что под брезентовой курткой теплый свитер. В углу – грубо сколоченная из досок подставка, какую маляры используют, и под ней – мешковина. Это и есть моя винтовка…

Оглянулся – никого. Только антенны на ветру гудят. Да еще вон там – какое-то оборудование сотовой связи.

– Есть инструмент. Готовлюсь.

– Плюс.

Винтовка – та же самая, я ее пометил. Это хорошо – с чужой сложнее было бы.

Упор, в качестве которого свернутая мешковина, приклад… прицел… магазин. Магазин заранее лучше не набивать. Теперь затвор.

– Готов.

– Внимание, большая труба примерно на двенадцать от тебя – видишь?

– Плюс, – я начал использовать правила обмена координатора, у нас «плюс» как подтверждение я никогда не слышал.

– Труба – ноль, ориентир от нее, ближе-дальше, право-лево, как понял?

– Плюс.

– Ближе сто и… правее. Примерно на девять часов… лесополоса, видишь?

– Так… плюс.

– Ориентир столб… там… синяя тряпка привязана.

Это метров семьсот. Кратности прицела не хватало, пусть и в полтора раза больше, чем у «СВД». Но что-то подобное я увидел.

– Высоко на столбе, подтверди?

– Плюс.

Умно сделали. Типа рекламный билборд порвался.

– Плюс, вижу.

– Тротуар. Рядом. Машины. Смотри машины. Белый «Вольво».

– Не вижу, минус.

– Его пока нет. Водитель белой «Вольво» – цель. Он может выйти на тротуар… пойти в лес… там тропинка. За пять минут я сообщу.

Замерз. Из-за ветра и холодного пота прямо пробирает холодом. Это нехорошо…

– Надо пристрелять. Я собираюсь сделать несколько выстрелов.

– Пристреливай по трубе, плюс?

– Минус. Дальность и угол другой. Это не пристрелка.

Координатор задумался – интересно, насколько он профессионален и вообще – кто он? Я его не видел ни разу. Судя по обмену, профессионал, но специфичный. Для армейского снайпера просьба пристреляться – норма, без пристрелки не работают. А вот для ментовского – это совсем другое, никто не позволит просто так, ради пристрелки стрелять в городском районе. И для СБУ, наверное, тоже.

– У меня глушитель, не заметят.

– Плюс, – неохотно сказал координатор, – работай.

Сорвать – проще простого. Одного-двух выстрелов по бетону или по металлу, думаю, хватит, чтобы поднялась паника, чтобы, по крайней мере, сообразили, что что-то не то. Но мне это не надо. Мне надо Наташку вытащить. И чтобы поверили мне. А полкан… свою пулю он давно заслужил, если так, по справедливости…

Выбрал самое безопасное – землю под деревом. Там, кажется, еще и овражек какой-то… родник там, что ли. Выстрелил… передернул, снова выстрелил. Ага, есть. Правее и… ниже.

Нормально…

– Готов.

– Плюс, жди команды.

Жду. Интересно, что там у них происходит. Вряд ли они с самого начала договаривались, что один будет мочить другого. Эксцесс это. Эксцесс. Если Наташка за счет этого выскочит – уже огромный плюс. А потом – и мне можно. Не рассчитали они кой-чего…

– Внимание, пять минут. Готовься…

Холодно…

– Четыре минуты…

…Не вступай на стезю нечестивых и не ходи по пути злых; оставь его, не ходи по нему, уклонись от него и пройди мимо; потому что они не заснут, если не сделают зла; пропадает сон у них, если они не доведут кого до падения; ибо они едят хлеб беззакония и пьют вино хищения. Стезя праведных – как светило лучезарное, которое более и более светлеет до полного дня. Путь же беззаконных – как тьма; они не знают, обо что споткнутся…

– Три минуты…

Интересно… тот же полкан – он кто? И как он думал, что все это кончится. Что он уедет на Кипр и будет там жопу греть?

– Две минуты.

А не получается. Я потому и отошел, что понял – нет из этого выхода. Нет. Найдут даже там. И надо не только выходить самому, но и менять то, что вокруг тебя. Иначе не вырваться…

– Одна минута…

А вот… вот, кажется, и белый «Вольво». Восемьсот пятьдесят, наверное. Купленный на честную полковничью зарплату – а как же иначе?

Интересно… а у сослуживцев вопросов не возникает?

– Обходит машину. Идет. Работай…

– Работай!

Винтовка, казалось, выстрелила сама – и пуля отправилась в полет. Изображение в прицеле на секунду смазалось.

– Плюс… – сказал я.

Тишина в эфире. Я обернулся, но это был только ветер. Ну и… Сатана, наверное. Радость ему сегодня.

– Плюс, он упал, – прорезался эфир, – уходи оттуда…


– Нормально… нормально сделали…

Я исподлобья смотрел на прикинутого.

– Что волком смотрите? Я свои обещания держу. – Он достал из ящика стола телефон на проводе. – Номер диктуйте…

Я продиктовал номер. Низенький набрал, послушал, передал мне:

– Наташа…

– Витя?! Витя, где ты?

– Наташа… где Елена Викторовна?

– Что?! Она… сейчас…

– Наташа, не надо…

– Что? Откуда ты звонишь? Где ты?

– Наташа… меня послушай. Позвони сестре, пусть она приедет и заберет тебя. Поняла?

– Витя…

– Ты все поняла?

– Поняла, где ты? Ты приедешь?

– Нет. Просто забудь про меня, и всё. Забудь. Я тебя обманывал, всегда.

Я положил трубку.

– Жестко, – сказал низенький, – я бы не смог. Жестко.

– Один вопрос…

– Вы понимаете, что кто-нибудь может и вас так же заказать?

Низенький усмехнулся:

– Как подполковника? Он зарвался совсем. За дело получил. К тому же он мент, а нас… кто нас тронет?

– Понял. Тогда еще один вопрос. У вас денег много ведь?

Судя по довольной улыбке – попал.

– Не жалуюсь.

– А где вы их будете тратить? И как? Не думали?


Украина
Где-то в Киеве
30 ноября 2001 года

Как и все крупные постсоветские столицы, после девяносто первого года Киев стал обрастать элитной недвижимостью. Киевской Рублевкой – хотя украинцы опять обиделись бы за сравнение с Россией – стал элитный поселок в Конча-Заспе, недалеко от Киева. Причем если на Рублевке Ельцин не жил – там жила новая российская знать, Ельцин и высшие государственные чиновники жили отдельно, – то в Конча-Заспе жили все. И президент, и депутаты, и прокуроры, и бизнесмены – все. Деньги и власть… перемешивались в крепком, сшибающем с ног коктейле, посиделки за рюмкой чая превращались в миллиарды и миллиарды долларов, отжатых, ушедших, отмытых, раздербаненных, выведенных из бюджета через заранее продуманные дыры в законах. В отличие от России, где власть, сила и деньги все же были разделены, в Украине смешалось все. Просто… страна была очень маленькой, несмотря на то что была больше любой европейской страны.

Но президент в Конча-Заспе появлялся редко. Особенно сейчас, когда его травили, как оленя по кровавому следу. Когда он считал своими врагами весь политический класс страны – и они отвечали ему тем же…

У президента Украины в Киеве было две квартиры. Одна из них – та, где жила его семья. Квартира была относительно большой, но, глядя на нее со стороны, нельзя было бы сказать, что там живет президентская семья. Другая квартира досталась Кузьмуку по наследству, когда он был еще генеральным директором крупного предприятия. Предприятия такого уровня, как «Южмаш», уже имели собственные самолеты, московские номера по всей территории СССР – это был особенный советский шик, московский номер в Днепропетровске и собственные квартиры в столице союзной республики, а то и в Москве. Постоянно приходилось решать вопросы, то директор выезжал, то кто-то из замов – и квартира была намного удобнее, чем снимать номер. Вот этой квартирой в Киеве, которая принадлежала «Южмашу», и пользовался президент Украины для самых своих конспиративных встреч. Эта квартира не стояла на балансе Державного управления справами, и о ней знал очень ограниченный круг лиц.

Внезапно отменив все встречи на три часа, президент Украины незамеченным вышел из своего кабинета, спустился вниз и сел в неприметный серый «Опель Монтерей» с тонированными стеклами. В сопровождении всего лишь одного водителя и охранника он пустился в путь по полуденным улицам Киева – впрочем, квартира была совсем недалеко. В нужном дворе он наденет очки и кепку, чтобы не узнали…

И пока в тонированных окнах мелькали мимолетные виды Киева, президент снова погрузился в пучину тяжких размышлений – как в болото, которое не хочет отпускать…

Итак… похоже, они идут на попятный…

Долгое и вымотавшее всех противостояние зашло дальше, чем кто-либо мог себе представить, начиная его. Ни он не смог победить Раду кавалерийским наскоком, проведя референдум и внеся изменения в Конституцию. Ни Рада не смогла объявить ему импичмент. Зато ситуацией воспользовалась сила, которую он определил как «третья», – группа силовиков во главе с председателем СБУ Головачом, решившаяся на государственный переворот.

Путч.

Путч, конечно, не такой, как в девяносто первом, дурацкий, не по делу, с танками на улицах. Путч подлый, чекистский, с лицемерными улыбками, мегатоннами компромата и постоянно нарастающим давлением, с появлением кассет майора Николаенко и убийством журналистов. Но по сути это тот же путч. Заговор с целью захвата власти. И в отличие от опереточных путчистов из ВЛКСМ девяносто первого года эти знают, на что идут и за что они грызутся. Тут такие бабки, что ради них полстраны перебьют, если надо будет.

Сначала группировка, сложившаяся в Раде, была в положении «третьего радующегося», но теперь, кажется, кое-то начали понимать и они. Если власть в стране возьмут чекисты и мафия, то не будет ни коалициад, ни спикериад, ни других так любимых политиками танцев с бубнами. Все будет тихо и мирно. Как на кладбище.

На встречу с ним вышел не первый номер в противостоящей ему политической коалиции из рвущихся к реальной власти и денежным потокам депутатов Рады и, возможно, мафиозных группировок. Да, депутат Рады – ниже бы президент и не стал встречаться, – но невысокого ранга, не лидер фракции. Впрочем, если бы шел лидер фракции, было бы хуже – высокий ранг переговорщиков почти всегда показывает, что дорога назад отрезана. Если на переговоры идет кто-то из рядовых, тех, кто обычно за спинами, – значит, реально настроены договариваться. Не получится – от инициативы младшего всегда получится откреститься…

Высший пилотаж советского управленческого искусства…

Интересно, а будет у них когда-нибудь… Украина? Десять лет прошло, а они так и живут в совке. Один еврей сказал очень метко – старые душой. Они и есть – старые душой. И какой бы флаг ни висел над Банковой и какой бы гимн ни передавали по утрам, они уже не изменятся. Поздно меняться…

– Машина справа… – предупредил водитель.

Кузьмук видел ее. Этот новый «Мерседес»… как его – бабочка, что ли, зовут. В отличие от прежнего «шестисотого» этот многие не воспринимали всерьез, какой-то он… обмылочный, что ли. Несерьезный. Дошло до того, что многие оставляли старый «шестисотый», новый не покупали…

– Нормально… – сказал он, – это ко мне…


Квартира… квартира была заповедником позднего советского стиля, осколком восьмидесятых в бурном море нулевых, в которых страну швыряло из стороны в сторону, как пиратскую бригантину в шторм. Так получилось, что квартира была, по сути, ничьей, бесхозяйной – вот и прожила она все девяностые в тиши и пыльном, застойном покое. Дорогой когда-то, а теперь убогий гэдээровский гарнитур, старые кресла и «Сони». Ох… как когда-то гонялись за этими «Сони». Серебристый двухкассетник с отстегивающимися колонками и телевизор «Тринитрон». Какие времена были… когда-то за эту парочку могли отдать «Жигули», а то и комнату.

Иногда президент приезжал сюда просто так. Отдохнуть душой, покурить. И представить себе, что за окнами – май или ноябрь девяностого. И ты не президент, а всего лишь директор, и жизнь упорядочена на много лет вперед – и весь мир не идет на тебя войной.

Как там…

Снова за окнами – белый день,
День вызывает меня на бой.
Я чувствую, закрывая глаза,
Весь мир идет на меня войной!

Вот только теперь прокуренный уют этого дома был грубо нарушен. На журнальном столике стояла новенькая компактная видеодвойка, а рядом с ней в кресле сидел депутат Рады Виталий Назарчук. Один из самых молодых депутатов Рады. И это, конечно же, был не девяностый год – в девяностом никто бы и не подумал, что депутат Верховного Совета Украины придет торговаться с первым секретарем обкома партии…

– Добрый день.

Президент проигнорировал протянутую руку, сел на диван.

– Леонид Данилович, – для Назарчука, профессионального адвоката, демонстративно проявленная враждебность не значила ничего, – я думаю, мы все понимаем, что ситуация с политическим противостоянием на Украине зашла слишком далеко…

Далеко… Да, сынок, ты даже не представляешь, как далеко она зашла. До двухтысячного года, когда все это началось, многие даже не представляли, что это такое, Украина, и где она находится. А теперь вы, паразиты, вы пустили кровь. И не мне вы пустили кровь, а стране. И теперь на кровь собрались акулы. Россия, США. Худшее, что только можно придумать для Украины, – если у нее не будет двадцати лет для спокойного развития, как сказал некогда Столыпин, если ее начнут рвать на куски акулы. И вы это худшее обеспечили.

Боитесь? Да, конкретно – боитесь. И ты – боишься. Потому что ты – такой же Назарчук, как я – балерина. Иначе не называл бы свое адвокатское бюро словом «Израиль». Но ты так… говорящая голова, адвокат в интересах мафии. Ты и сейчас говоришь от лица своих доверителей. А вот они обосрались. И конкретно обосрались. Все-таки я правильно сделал, что попросил сменить посла России, и вообще – начал играть в их сторону. Вот на этом-то вы реально и обделались. Потому что вы щуки – только в нашей тихой киевской заводи. А если сюда будет заходить Москва, вас порвут, проглотят и не подавятся. Вон, как русские в Днепропетровск в свое время заходили – до сих пор недобрая память осталась. А если они не в Днепр, если они в Киев будут заходить?..

Пробил я вас… пробил.

Интересно, кого вы из своих сдавать собираетесь? Леню? Вот тут-то и ошибка ваша будет. Леня мне ваш не интересен. Уже давно. Это он все что-то пыжится, отцом нации себя изображает – и вот он-то не забудет, не простит. А для меня он так – отыгранная карта. Пусть и дальше себе в Раде витийствует. Не интересен он мне.

Нет…

Сдавать вам придется кого-то покрупнее. Савенко, например, с ее Едиными энергетическими системами. И обязательно Андрея. Вот Андрея я никогда не прощу…

Суку такую.

А ты говори… говори…

…дестабилизации политической системы в целом. Но как показала последняя полученная нами информация, кое-кто решил вывести противостояние на еще более высокий уровень – на уровень политических убийств. Убийство Горчеладзе привело к разрушению легитимности власти, но не смогло заставить вас покинуть свой пост. Теперь в прицеле можете оказаться вы, Леонид Данилович.

– Что вы хотите этим сказать? – высокомерно спросил президент Украины. – Вы отдаете себе отчет в своих словах?

– О, вполне…

Гость показал на видеодвойку:

– Посмотрим?

– Что именно?

Визитер достал кассету и начал вставлять в отсек для кассет, президент напрягся. Что это? Опять Мельник? Ему что, не только звук, но и видео писали?

После дела Мельника можно всего чего угодно ждать.

Комната. Неверный свет лампы. Люди в камуфляже.

– Что это такое? – резко спросил президент.

– Посмотрите…

Стул. Привязанный к нему человек. Избитый.

– Я это смотреть не буду!

– Посмотрите. Это в ваших интересах.

– Я сказал…

– Говори… – голос на экране.

Звук хлесткого удара.

– Говори, падла!

– Я не знаю…

– Чего ты не знаешь?

Новый звук удара.

– В кого должен был стрелять снайпер? Кого вы собирались убить?! Говори!

– Кузьмука… Кузьмука…

– Выключите! – сказал Кузьмук.

Депутат нажал на кнопку, экран погас.

– Что это за беззаконие? – резко сказал Кузьмук. – Где это происходит? В милиции?

Он понимал, что скорее всего это правда, но надо играть. И играл. После того как писал Мельник, диктофон или еще что могло оказаться где угодно. И хотя его охранник – вон он, кстати, заглянул, видимо привлеченный громким голосом президента, наскоро прошелся по комнате с каким-то прибором, – все равно никакой гарантии не было. Его кабинет проверяли дважды в день – и все-таки Мельник как то его записал?

Так что говорить то, что думаешь, в Киеве чревато. Не время для откровенностей.

– Нет, не в милиции. Мы установили, что группа сотрудников милиции и СБУ организовали заговор с целью убийства президента – вас, Леонид Данилович, – и государственного переворота. Во главе заговора бывший председатель СБУ Украины генерал армии Андрей Головач и начальник штаба, первый заместитель министра внутренних дел генерал-полковник милиции Ешин. Генерал-полковник Ешин пришел к нам, раскаялся и сдал всю схему заговора. Вот… данные на исполнителя…

Рядом с президентом на диван легла тонкая папка.

– Багров Виталий Павлович, гражданин России. Проходил службу в Афганистане, в войсках специального назначения. Кавалер Красного знамени, представлялся к званию Героя. В настоящее время – криминальный авторитет, связан с ростовским и донецким криминалом, постоянно проживает в Ростове-на-Дону. Снайпер, профессиональный киллер, один из лучших. Известен как Донецкий терминатор, только на Донетчине за ним больше десятка трупов, в основном – сотрудники милиции. Вот его друг и сослуживец, гражданин Украины. Известен как «Братан-десантник», при попытке его задержания он и Багров открыли огонь из автоматического оружия. Четверо погибших работников милиции, есть тяжелораненые. Несмотря на это, из разыскных списков в России его убрали, там есть свежий запрос в ИВЦ МВД – в розыске не значится. Из последних его художест: в Киеве убит подполковник милиции, почерк – выстрел из снайперской винтовки с большого расстояния. Судя по всему, заказчиком преступления являются Головач, его люди в СБУ и криминальный авторитет, вор в законе Могила. И, возможно, российская ФСБ.

Депутат Назарчук сознательно положил в папку фотографии с места убийства подполковника МВД и со вскрытия. Потому что знал – из колеи они выбивают серьезно, по-настоящему. Он-то сам насмотрелся – его специализацией были уголовные процессы. И знал, какое воздействие оказывают эти фотографии на людей.

Фотографии неспешно текли через пальцы президента, и сам он был какой-то… рыжий, невзрачный, пришибленный.

– Леонид Данилович, вы понимаете, что ситуация зашла слишком далеко. И мы это тоже понимаем. Мы предлагаем вам заключить компромисс. Прекратить политическое противостояние, пока оно не разрушило страну.

Кузьмук посмотрел на депутата:

– Кого?

– В смысле?

– Кого и куда расставлять будем? Вы же ради этого…

– Ну, это подлежащий обсуждению вопрос. Пока что надо спасать вас, Леонид Данилович. Покушение намечено в Харькове, его организовывает СБУ. Генерал-полковник Ешин на вашей стороне, он просит личной встречи с вами, чтобы принести свои извинения и чтобы вы сами услышали его отречение от заговорщиков и всего, что они делают. Он патриот Украины, как и все мы…

Отречение…

Как же быстро мы отрекаемся. Партийная колода тасуется так быстро, что не уследишь. Раньше были коммунисты и были демократы – а сегодня он то коммунист, то демократ. А теперь выясняется, что у нас и переворот-то нормальный не могут организовать. Тут же начинают друг от друга отрекаться.

Эх, Андрей, Андрей, сука ты конченая. Предавая меня, ты ведь даже не подумал, что так же легко, как предал ты, предадут и тебя. А надо было бы подумать.

– …с Могилой мы тоже договоримся. В конце концов, не с Брайтон же Бич управлять Украиной…

– А с базы «Динамо»…

– Что, простите?

– Да нет. Ничего.


Несколькими часами ранее
Украина, Киев
Коллегия МВД Украины
30 ноября 2001 года

…Тело подполковника Мищенко было обнаружено в тринадцать двадцать пять местным жителем. Судя по данным осмотра места происшествия, тело не двигали с места. Ложе трупа не нарушено. Данные по экспертизам еще не подошли, будут к вечеру, но уже однозначно можно сказать, что это насильственная смерть. Мищенко погиб от пулевого ранения в голову, выстрел был единственным. Никаких следов стрелявшего не обнаружено, позиции стрелка, гильзы – тоже. Назначена трассология…

Генерал-полковник милиции Петр Леонидович Ешин и в самом деле был… «загружен», как бы сказали урки. Но «загружен» он был лишь вопросом собственного выживания в волчьей стае, какой были все украинские силовые структуры. Главный закон в них был прост и страшен. Ты – или тебя. Ты – или тебя.

В заговор против Папы он вошел потому, что иначе было нельзя. Он принадлежал к команде. К команде бывшего начальника СБУ Украины генерала армии Головача. Они знали друг друга еще с тех времен, когда Головач, работая в КГБ, приказывал ему, Ешину, тогда заведовавшему милицейской наружкой, вывозить в лес и избивать, порой и калечить диссидентов. Эти приказы были преступными, но в Системе по-другому и быть не могло. В свое время Ешина, тогда еще не генерала, спас Головач, когда птенцы гнезда Андропова громили министерство. Тогда для того, чтобы вылететь с работы, достаточно было иметь старенький «Москвич» – это называлось «обрастание имуществом». А у него была целая «Волга». Но Головач спас, закрыл по своим каналам дело – и с тех пор Ешин отказать ни в чем не мог.

Они поднимались наверх вместе и достигли небывалых высот. Головач – должность председателя СБУ Украины, одного из ближайших соратников и конфидентов президента, тоже днепропетровчанина, кстати. Ешин дошел до начальника штаба МВД Украины, это была лучшая должность для него, профессионального мента. Должность министра, с одной стороны, старше, но с другой – уж очень стремная, потому что политики много. В общем-то, у него была перспектива – если министр внутренних дел Курченко шел на преемника, то он мог оставить вместо себя министром Ешина… а мог и не оставить, потому что ни Курченко, ни Ешин друг другу ничем не были обязаны. А вот когда Головач решил идти наверх, ему уже ничего не оставалось, как предлагать должность министра Ешину, и Ешину ничего не оставалось, как соглашаться ее принять и вписываться в явно стремное дело. Свергнуть президента страны, пусть и без внешних эффектов, как Ельцин в девяносто третьем устроил, – дело очень стремное, провалятся они – прощения им не будет. А если и не провалятся… решать-то все равно в Кремле будут. СНГ – это своего рода круговая порука президентов, и абы кого в этот круг не примут. Но Головач сказал, что все на мази…

Он вообще много говорил. Непонятно, в какой момент у него созрела такая идея – скинуть Папу и самому занять его место. Может, после того, как Кострюк, еще один бывший председатель СБУ, пошел на президентские выборы и набрал немало голосов? Сам Ешин, профессиональный службист, никогда не решился бы подписываться на свержение Папы, планировать такое, но Головачу он отказать не мог. Отказавшись, он вылетал из стаи и становился из хищника жертвой…

Но Андрей Леонидович облажался. И сильно облажался.

Ешин примерно понимал, с кем в паре Головач двигался к перевороту. В Раде сложилась группа депутатов, связанная и с бизнесом и с криминалом, их лицом был Бунчук – первый президент Украины, а ныне народный депутат. Головач договаривался с ними – Рада устраивает конституционный кризис, после чего Папа под давлением Головача убирается со своего поста на пенсию, и на его место встает… кто?

Скорее всего, вот на этом-то вот они и не сошлись интересами. Понятно, кого продвигал Головач, – своего сына. Понятно, кто еще претендовал – Бунчук, для него это было делом чести – отомстить своему бывшему премьеру, которого он своими руками выдвинул и который его так подло подсидел и выкинул в отставку. Отцу государственности Украины как-то не к лицу было проигрывать перевыборы…

Наверное, были и другие претенденты…

Генералу вдруг пришло в голову – а что, если Головач теперь действует по собственной инициативе? Что, если инициатива не сместить, а убить президента и заодно вызвать кризис в отношениях России и Украины – это не инициатива всей группы заговорщиков, а его личная инициатива? Тогда может получиться так, что, если этот снайпер и в самом деле уберет Папу – остальные просто сдадут их. Убийство президента, да еще во время встречи на высшем уровне, не может быть нераскрытым, обязательно нужно его раскрыть. Его и раскроют политические подельники Головача, которые точно знают, где искать. Сдадут Головача, сдадут и его, Ешина. Навесят на них всех собак…

Генерал начал прикидывать и понял, что на сегодняшний день на них уже достаточно всего, чтобы любой суд вынес смертный приговор, не задумываясь. Заговор с целью захвата власти, организация массовых беспорядков, убийство Бородача, убийство Горчеладзе, теракты, связи с мафией, оружейная контрабанда, контрабанда спиртного, незаконное прослушивание кабинета президента, организация убийства президента. Измена Родине в чистом виде.

А ведь большая часть всего этого сделана руками ментов. А Головач, сука, по-прежнему в Израиле отсиживается. Спроста ли это? Ведь если этот снайпер – подстава ФСБ и по их следам уже идут, Головач может и скрыться. А вот он – тут, в Украине, бери его…

И что делать?

А чтобы не гадать, надо просто сдать всех – и всё. За такое дело – первым сдал всех – всегда вознаграждали. Потому что именно так в Российской империи, СССР, а теперь и независимой Украине вышестоящие контролировали нижестоящих. Каждый знал, что тот, кто первый настучит, будет вознагражден и обласкан. Стучащему дается…

Потому и стучали.

Искусство вовремя переметнуться – тоже искусство…

– Товарищ генерал…

Генерал-полковник недоумевающе посмотрел на начальника УБОПа. Он снова вернулся в зал, где проводилась коллегия МВД, из своего темного и мрачного кошмара…

– Дело Мищенко… – подсказал начальник УБОП.

– Оперативное сопровождение чье?

– СБУ, товарищ генерал-полковник.

– От прокуратуры кто ведет?

– Принял Калымов, создана оперативно-следственная группа…

Все ждали от генерала какого-то решения.

– Сориентируйте источники. Ответственным по этому делу назначаю вас. Достаньте экспертизы и доложите…

– Есть…


Нужный телефон он держал в памяти. Державное управление Справами – управление делами президента…

Нет…

Гена – его старый друг, с которым они вместе пуд соли съели, тоже бывший мент. Но если он придет к Гене один и все расскажет, Гена и сам может сдать его Папе. И тогда героем будет Гена, а он – главным преступником в этой истории.

А если Гена вместо этого позвонит в Израиль Головачу – такое тоже может быть, – то его уберут, как Бородача убрали. Головач связан с мафией, в том числе с крестным отцом русской мафии Могилой. И, кстати, интересно – почему Головач, задумав убрать Папу, не обратился к Могиле, а начал разыгрывать эту стремную игру с российским снайпером? На кого он в действительности работает?

Единственная мысль, которая была в тот момент в голове генерала, – как правильно, безопасно, с пользой для себя, предать.

И он придумал.

Придумав, генерал повеселел и даже достал из сейфа початую бутылку коньяка – она была в каждом милицейском сейфе, эта бутылка. Глотнул прямо из горла – и замер, чувствуя, как приятное тепло разливается по всему телу и как отступает то невидимое напряжение, сжимавшее его долгими месяцами. Долгими месяцами, когда к нему пришел Головач и сказал, что они сделают, – и он из честного служаки, каким всегда был, стал заговорщиком, государственным преступником и политическим убийцей.

Наконец-то он придумал, как вернуться на ту сторону, на которой он всегда был. На сторону власти…

Нет, Андрюша… выгребайся теперь сам.

Без меня…

Это фамильярное обращение к человеку, которого он боялся и тайно ненавидел, еще больше подняло ему настроение. Он отсалютовал бутылкой портрету Папы на стене и убрал бутылку в сейф.

Надо найти телефон Верховной Рады…


Встречу с нужным человеком удалось назначить в Мариинском парке. Ночью – не потому, что контактер предпочитал встречаться по ночам, как шпион. А потому, что днем у него элементарно не было времени…

Отправляясь на встречу, генерал переоделся в гражданское. Взял из гаража оперативную машину. С трудом поместился в нее – прошли те времена. Пошаливало сердце, пошаливали нервы… пошаливало все. С собой он взял не один, а два пистолета Макарова. Обычно ожидают только один и, найдя его, успокаиваются. Здесь второй пистолет может быть неожиданностью – поразить нападающих или, может, даже застрелиться…

Киев встретил генерала тихим осенним вечером, почти без ветра. Снег, успевший выпасть несколько дней назад, стаял – да и немного его и было. И снова наступило серое безвременье, когда ни лета, ни зимы, когда люди торопятся укрыться дома, напиться чаю и лечь спать, а не идут гулять в один из киевских парков, на набережную или кататься на теплоходике по Днепру…

…Весной зацветали белым цветом сады, одевался в зелень Царский сад, солнце ломилось во все окна, зажигало в них пожары. А Днепр! А закаты! А Выдубецкий монастырь на склонах! Зеленое море уступами сбегало к разноцветному ласковому Днепру. Черно-синие густые ночи над водой, электрический крест св. Владимира, висящий в высоте…

…Словом, город прекрасный, город счастливый. Мать городов русских. Но это были времена легендарные, те времена, когда в садах самого прекрасного города нашей Родины жило беспечальное юное поколение. Тогда-то в сердцах у этого поколения родилась уверенность, что вся жизнь пройдет в белом цвете, тихо, спокойно, зори, закаты, Днепр, Крещатик, солнечные улицы летом, а зимой нехолодный, нежесткий крупный ласковый снег…

Новый Киев был чужд генералу, он чувствовал, что его время уходит. Не в последнюю очередь из-за этого он согласился принять участие в заговоре – чтобы отомстить новому равнодушно-суетливому обществу, которое захватило город и все более уверенно обживало его. Кооператоры и фарцовщики стали бизнесменами, валютчики – банкирами. А кем стали они – милиционеры? Точнее, менты…

Неуверенно припарковав машину, генерал нырнул в парк. Старые ботинки шлепали по выметенной парковой аллее, и звук их совсем не был похож на звук почетного караула – уверенный, четкий и звонкий…


Контактер появился ровно в назначенное время: молодой, по меркам высшей власти даже непозволительно молодой, в черном плаще от Burberry. Виталий Назарчук, депутат Рады. С ним был всего лишь один охранник, он жестом показал сидящему на скамейке старику подняться, но контактер отрицательно покачал головой, и охранник послушно отошел, заняв позицию в пяти метрах от лавки…

– Обязательно было тащить его с собой? – раздраженно спросил генерал, кивая в сторону охранника.

– Это мера предосторожности. Не более того.

– Пусть отойдет подальше.

Контактер показал рукой охраннику, и тот направился в конец аллеи, постоянно озираясь. Отошел он не так уж и далеко.

– Напрасно беспокоитесь. Он не понимает ни русский, ни украинский. Он из Израиля.

Генерал молчал, не зная, с чего начать.

– Признаюсь, я был весьма удивлен вашему звонку. Довольно неожиданно…

Вот что сказать. Хотел с вами посоветоваться? С этим, с желторотым щенком.

– В стране кризис… – неуверенно начал генерал.

– Это не новость. В стране кризис вот уже десять лет.

– Да, но сейчас все по-другому…

Генерал лихорадочно вспоминал, что ему известно о его нынешнем собеседнике. Юрист, имя сделал на защите украинских диссидентов – что позволило ему уйти в политику. Один из самых молодых депутатов Верховной Рады Украины. Связан с киевскими и закарпатскими ОПГ и фактически курирует врастание их в легальный бизнес. Оппонент как донецким, так и днепропетровским. Именно их – как третью силу – начал продвигать Папа в последнее время, не желая стать жертвой смертельной схватки между донецким и днепропетровским кланами. Именно из этой схватки и растут корни нынешнего кризиса…

Юрист понимающе смотрел на него. Надо ходить – или-или. Целок в таких играх нет.

– Вам известно, что генерал армии Головач планирует государственный переворот и убийство президента?

– Ну, первое известно, а вот второе для меня новость. Можно подробнее?

– Подробнее я скажу лично ему.

– Кому – ему?

– Папе, – раздраженно сказал генерал, – лично Кузьмуку. И только ему. Пытаться брать меня силой не советую – не выйдет. Живым я не дамся, если что.

Юрист поморщился:

– Помилуйте, сейчас не тридцать седьмой год.

– Тридцать седьмой… тогда порядок был.

– Это понятно. Почему вы выбрали меня? Я не самый близкий для Кузьмука человек.

– Потому что кое-кто из его близких людей – активные участники заговора. Если я появлюсь на Банковой, меня уберут тут же. Встреча должна состояться где-то на нейтральной территории – не в Конче-Заспе и не на Банковой.

– Это еще сложнее сделать.

– Надо – сделаете! – психанул генерал. – Думаете, я не знаю, куда вы все метите?

– Да вы успокойтесь, организуем, конечно. Вы готовы назвать имена?

– Да.

– В обмен на?..

– Прощение… и то, что до пенсии дадут доработать.

– Ну… немного. Я бы просил больше.

Генералу стало невыразимо тошно. Вот они. Те, кто теперь хозяева в стране.

– Мне много не надо.

– Хорошо. Кто-то знает о нашей встрече?

– Нет.

– Запишите мой номер. Это личный…

Контактер, как и все важные люди в Киеве, имел несколько трубок. Номер одной – на визитке, но по ней он никогда не отвечал, только перезванивал, если что. Номер два – служебная, три – личная. Иногда была и четвертая – для самых близких и доверенных людей.

Генерал, подслеповато щурясь, кое-как записал.

– Сейчас непосредственной угрозы нет?

– Сейчас – нет. Когда?

– Несколько дней. Я заинтересован в этом, так же как и вы. И кстати…

– Когда будете встречаться с Кузьмуком, не говорите ему, что это вы на меня вышли. Намекните на обратное. Тем самым вы окажете мне услугу.

Генерал кивнул, преодолевая брезгливость:

– Хорошо.

– Вот и отлично. Звоните мне каждый день… ну, скажем, в девятнадцать ноль-ноль. И я буду знать, что с вами все в порядке.

Контактер встал со своего места, охранник мгновенно оказался рядом.

– Не сидите здесь долго. Простудитесь…


Контактер уже ушел, сел в облитый светом фонарей черный «Мерседес-600» и растворился в ночи, а генерал все еще смотрел в сторону выхода из парка.

Ну… вот и всё. Предал…

Сдал бы его Головач, если бы его прижали и появилась возможность свалить все на него? Да, конечно, сдал бы за мил душу. Он для Головача – барабан, стукач, которого он завербовал на компре освещать деятельность органов. Пусть высокопоставленный – но стукач…

И все-таки мерзко… Мерзко и страшно…


Украина, Борисполь
Международный аэропорт Борисполь
Терминал В, правительственное крыло
1 декабря 2001 года

Президент Украины Кузьмук летел в Харьков на встречу с новым президентом России…

Дорога была знакомой – из Киева до Борисполя по скоростной трассе с мигалкой – и дальше, правительственный терминал В. «Ту-134». Салон – самолет президента Украины… поменять бы, да денег нет. Ельцин, кстати, предлагал взять его старый «Ил-62», вроде и к делу – сам Ельцин пересаживался на «Ил-96», а «Ил-62» – и дальность у него побольше, и сам он побольше… вроде как. И цена совсем низкая, потом, поняв, что «товар не идет», Ельцин с какой-то усмешкой сказал: «Ну, хочешь, так забирай, Леонид Данилович».

Он отказался. Ельцин, наверное, не понял, почему, а он это твердо знал… хотя и сам этого выразить не мог. Он-то – ну какой-никакой украинец, директор предприятия союзного значения, до девяносто первого года крутившийся с Ельциным в одних кабинетах, постоянно обвиняемый в том, что он сдает Украину русским.

Но самолет он не взял.

Он четко понимал, что будет дальше. Его президентство уже кончилось, он только будет досиживать срок – как уголовник. Ему не дадут даже выбрать преемника – кого скажут, того и назначат. Борис Николаевич, судя по всему, преемника назвать смог, а вот ему назвать его не дадут.

Конец… Конец всему. Он, опытный управленец, прошедший советскую школу управления, понимал, что в тот день, когда бандиты вломились к тебе в кабинет и ноги на стол положили, ты как руководитель кончился. Руководителями будут они, потому что за ними сила – банальная грубая физическая сила. Он до последнего старался общаться с бандитами свысока, но теперь это не получалось. Ему просто пришлось впустить бандитов в собственный кабинет, потому что иначе отбиться от Андрюши и его присных не получалось. Они и в самом деле пошли ва-банк, решив или получить власть, или развязать в стране гражданскую войну.

Андрей, сука. Гореть тебе в аду, предателю жидовскому. Правильно Горошин говорил – нельзя ему доверять. Он-то, дурак, думал – из-за власти сцепились.

Что будет дальше? А все через … будет. Он пытался вырулить… пройти между скалами, выждать тот момент, когда будет хоть какое-то подобие единой украинской нации. А сейчас… Днепропетровские, динамовские, донецкие, одесские. Криминальные кланы рвутся к власти – и это не самое плохое, что они криминальные. Хуже, что они – местечковые. Каждый – за свой город. Они просто разорвут страну на куски в своей схватке.

Но сторону выбирать было надо – и он выбрал.

Что будет в Харькове? А уже ничего. Он посмотрит на нового российского президента, а тот посмотрит на него – и все. Все уже решено. Ставку сделали за него, не получив с России и доли того, что можно было бы получить.

– Леонид Данилович, подъезжаем…

Он кивнул.


В аэропорту машина не пошла сразу к стоящему на поле самолету правительственного авиаотряда, а свернула к правительственной части терминала. Сопровождаемый немногочисленной охраной, президент вошел в вестибюль, навстречу ему поднялся молодой (по виду и сорока нет), уверенного вида мужчина в дорогом костюме.

Президент остановился в нескольких шагах от него.

– Он наверху, в депутатской. Прошу.

Президент с презрительным видом покачал головой. Он уже представил, как этот представительный, полный, седой генерал-полковник милиции будет каяться и уверять его в собственной преданности… от этого было тошно.

– Мне с ним говорить не о чем. Скажешь ему сам.

– Хорошо. – Мужчина почтительно склонил голову, впрочем, вежливость юриста мафии никого не должна была обманывать.

– С остальным – все решено?

– Еще нет.

– Решайте. И чтобы в Харькове… комар носа…

– Хорошо.

Президент развернулся и пошел прочь. Его надменный вид не должен был никого обманывать. Власть он уже потерял…


Украина
Где-то в Киевском районе
1 декабря 2001 года

Есть такая… не знаю, то ли пословица, то ли житейская мудрость, то ли молитва. Звучит она так… Господи… дай мне сил изменить то, что я могу изменить, мужества, чтобы принять то, что я изменить не в силах, и ума, чтобы отличить одно от другого.

Но все это только слова.

Какой у меня был шанс остаться в живых? Призрачный, если честно. Почти никакого. Я сделал то, что мог, – Наталья была дома, она отзвонилась, – и таким образом я сделал то, что хотел: спас ее. Шансы спасти самого себя… ну, были и такие шансы, не стоит списывать себя со счетов. Но я понимал, что теперь я чужой среди своих. Даже того убийства, которое я уже совершил, достаточно для того, чтобы Россия навсегда отказалась от меня: зачем портить триста лет дружбы каким-то уголовником, на руках которого кровь украинского офицера спецслужб. Тем более – если на моих руках будет кровь президента Украины. Проще всего закопать меня где-нибудь в тихом лесочке и забыть, причем закопать своим же. Во избежание. Но судьба снова распорядилась по-другому, с хрустом передернув колоду.

Я по-прежнему находился на какой-то даче. Судя по звукам, какие я слышал – звуки большой трассы с интенсивным движением, – недалеко от какого-то крупного города, наверное, Киева. Еще я постоянно слышал самолеты, заходящие на посадку и взлетающие, – аэропорт неподалеку.

Вилла – большой, трехэтажный особняк с зимним садом, стоящий на отшибе, – постоянно охранялся. В моей личной охране было четверо, они дежурили посменно – и еще сколько-то было на периметре. Оружия мне больше не давали, я попытался заикнуться о том, что мне надо тренироваться, и получил в грубой форме отказ. Очевидно, перестрелка на границе насторожила заговорщиков настолько, что они решили либо отложить, либо отменить акцию. Сейчас решалась моя судьба…

Новый день начался для меня с грохота отчаянной перестрелки. В шесть часов утра…

Моя комната была на третьем этаже виллы, и ее запирали на ночь на ключ. Ничего особенного – кровать, умывальник, ведро для надобностей… похоже на комфортабельную тюремную камеру. Дверь стальная, но без глазка. Стрельбу из автоматов было почти не слышно здесь, она напоминала шелест капель дождя, а вот крупнокалиберный пулемет был слышен намного отчетливее.

Я послушал происходящее – недолго, несколько секунд. Потом надел тапочки (другой обуви у меня не было), стащил с кровати простыню, разорвал и свернул ее в жгут. Набросил концы на руки, попробовал на прочность… пойдет.

Если кому-то и нужна моя жизнь – задешево я ее не продам…


Заработал «КПВТ»… его раскатистый грохот покрыл все остальные звуки перестрелки – я инстинктивно упал на пол, потому что «КПВТ» не остановит никакая стена, он любую стену пробьет, любой дувал. И в этот момент щелкнул ключ в двери, а я не успевал отреагировать. Луч фонаря осветил камеру.

– Садык. Садык, ты тут?

– Кто это?

– Жека Дон! Короче…

Я поднялся с пола.

– Ты что – жив?

Жека тряханул головой.

– Жив, как видишь. Надо идти… давай за мной. В коридоре – пригибайся…

Я вышел следом за Жекой в коридор – и тут же снова едва не бросился на пол… на инстинкте. Били с этой стороны, и на моих глазах в конец коридора прилетело. Увидел, как кирпичи летят… и тут же пыли много стало…

– Пригибайся и пошли!

Я поспешил за Жекой. Пули пробить стены не могли, но внутрь влетали регулярно через битые стекла.

– Подожди!

Лестница вела вниз, и у двери лежал труп одного из охраников – в камуфляже, с аккуратно перерезанным горлом. Крови натекло изрядно, но куртка его меня не интересовала: мне нужны были ботинки.

– Ты чо?

– Ботинки…

– Внизу, б…

Свалились на первый этаж… тут стреляли не больше, а меньше, потому что отстреливались с этого этажа. Но, судя по звуку, с нашей стороны вели огонь из коротких «калашей», и потому шансов не было. Короткий «калаш» – не тема для общевойскового боя.

– Сюда…

Подвал. Солидный, капитальный, бетонный. Еще один труп – на стуле, голова неестественно откинута назад, на полу кровь натекла. Сюда пули уже не долетали, и потому мне удалось и переобуться, и переодеться. Рядом был тот же короткий «калашников», я его взял, проверил: боевой, два магазина есть – уже хорошо.

– Куда?

– Сюда.

Еще одна дверь, еще. Потом открылась очередная, и мы вывалились в какой-то овраг…

– Давай тихо…


Трасса, как я и предполагал, была примерно в полукилометре. Трасса большая, три полосы в каждую сторону. На обочине стоял старый «ПАЗ» с зашторенными стеклами, впереди – «Фольксваген» с длинным хвостом рации.

Жека показал – ты справа, я слева…


В таких делах главное – быстрота. Жека уже рванул дверь, вышвырнул водителя, сунул автомат в салон и заорал: чисто! Я подбегал к двери, из впереди стоящего «Фольксвагена» попытался выбраться человек и не успел – я срезал его очередью, и он вывалился из двери мешком и застыл на асфальте. Я успел узнать его – низенький, крепкий, как гриб-боровик…

Похоже, он успел найти себе нового хозяина – и вместо того чтобы быть арестованным, решил арестовывать сам. Да не вышло.

Не получится уже деньги потратить, на крови и предательстве заработанные.

– Садись!

Я едва успел забраться внутрь – дверь не закрывалась, «ПАЗ» тяжело набирал ход. Похоже, прорвались.

– Сзади посмотри! – Жека не отрывался от руля.

Я начал пробираться назад. «ПАЗ» был странным – он, похоже, был переделан из похоронного, основной выход был назад, а пассажиры сидели спиной к стене, между ними было пространство. Первое, что мне бросилось в глаза, – это оружейная пирамида, самодельная и почти пустая. Но в одном из гнезд стоял «ПКМ»…

Снова за окнами – белый день,
День вызывает меня на бой.
Я чувствую, закрывая глаза, —
Весь мир идет на меня войной!
Виктор Цой


Далекое прошлое
Пакистан. Зона племен
1988 год

Взрыв грохнул совсем рядом, и осторожно продвигающаяся вперед группа моджахедов снова бросилась в укрытия…

Примерно минут через пятнадцать, когда осмотрелись, командир моджахедов приказал саперу идти вперед, а остальным – прикрывать его.

Сапер примерно десять минут продвигался вперед по тропе, потом какое-то время (не меньше десяти-пятнадцати минут) изучал место подрыва. Потом начал ругаться.

– Что происходит? – спросил американец.

Сапер, вернувшись по тропе, что-то объяснял амиру моджахедов, гортанно ругаясь и пытаясь показать что-то на руках.

– Переводи. Что они говорят? – потребовал американец.

– Они говорят, сэр, – ответил пакистанский коммандос, приставленный к американцу в качестве личного телохранителя и переводчика, – что эти люди использовали в качестве замедлителя измельченную сухую почву, полив ее водой. Когда она снова высохла, то посыпалась, и произошел взрыв. Эти люди знают минные ловушки, какие мы преподаем в лагерях. Они очень опасны. Моджахеды не хотят идти вперед.

– Какого черта? – американец поправил висящий на боку «узи» с глушителем. – Пошли. Будешь переводить мне.

Американец встал в полный рост и приблизился к спорящим.

– Я считаю, что они трусы и не мужчины, раз не хотят идти вперед, – сказал американец и потребовал: – Переведи им это.

– Сэр, на вашем месте я бы подобрал другие слова. Это нехорошие, оскорбительные слова, они задевают честь, и это может кончиться плохо…

– Переведи в точности, как я сказал.

Вдалеке четко стукнул выстрел, и американец, обливаясь кровью, повалился на тропу. Боевики и пакистанский офицер бросились в укрытия. Никто и не попытался оказать помощь умирающему американцу.

– Что он говорил? – спросил амир моджахедов, сплюнув на землю.

– Это плохие слова… – сказал пакистанский офицер, – грязные. Такие могут исходить только из грязного кяфирского рта.

– Аллаху акбар. – Пакистанский амир провел ладонями по лицу. – Аллах мощен над всякой вещью, и он покарал этого кяфира за его грязные слова руками другого кяфира. Это хорошо. Пусть Аллах и дальше карает кяфиров их же руками.

– И лучше бы этим амрикаи убираться из Пакистана подобру-поздорову, – недобро добавил телохранитель, – они здесь у нас такие же нежеланные гости, как и русские на земле Афганистана. Да и чем один кяфир отличается от другого кяфира?

– Да покарает их всех Аллах… – согласился амир.

Один из моджахедов начал стаскивать с трупа американца ботинки: ботинки хорошие. Сам он их носить не будет – ноги не привыкли, но на базаре в Пешаваре за них дорого дадут. Новые совсем…


Вертолет появился, когда почти стемнело…

Это был очень необычный вертолет. В его основе – был проект ЦРУ США еще вьетнамских времен, когда маленький MD530 оснастили глушителем звука двигателя, системой ночного видения для полетов вслепую и использовали для опасных заданий над тропой Хо Ши Мина. Этот вертолет был побольше – «Белл 214», он был оснащен двумя двигателями со специальными насадками-глушителями, системой FLIR первого поколения и пулеметом типа «Миниган-134», подвешенным под брюхом машины в управляемой турели. Такой вертолет был создан фирмой «Белл» в нескольких экземплярах как демонстратор технологий: «Белл» рассчитывала на заказ Пакистаном как минимум пятидесяти транспортных вертолетов. В свое время этот вертолет создавался на конкурс для основного американского вертолета, но неожиданно проиграл Сикорскому, потом фирма осталась без еще одного крупного заказчика – Ирана. Сотню штук удалось пристроить в Ирак, но этого было мало – вот и летал этот вертолет, первоначально созданный для показа генералам армии США, по странам Востока, фирма показывала его в Пакистане и Китае. Ну а параллельно выполнялись и задания для ЦРУ США…

Этот вертолет был королем ночи. Тихий и надежный, способный летать в кромешной тьме, он мог проскальзывать глубоко в тыл противника и возвращаться назад. Как он это не раз и делал, последний раз – обеспечивая визит американского конгрессмена Чарли Уилсона в один из базовых лагерей моджахедов по ту сторону границы. Чарли Уилсон тогда был очень доволен – ему удалось даже пострелять по советской заставе из крупнокалиберного пулемета. Теперь его вызвали для того, чтобы убрать подозреваемого – советского или афганского снайпера – на самой границе, а на обратном пути забрать раненого американского советника. Никакого другого вертолета, способного летать ночью, в этой стране не существовало.

Тем не менее отсутствие наведения с земли, ориентиров и маяков наведения в горах сыграло недобрую шутку с экипажем вертолета. Используя в качестве привода последнюю точку, которую тогда еще живой американский офицер указал как отправную, американский вертолет вышел на то, что он считал целью. И никакой самый опытный экипаж из пилотов-испытателей, воевавших во Вьетнаме, ситуацию исправить не мог.

– Утенок, я Рыжая лиса, Рыжая лиса, ответьте… – монотонно повторял третий член экипажа, специалист по связи и одновременно летчик-наблюдатель (летнаб). – Вы слышите нас, вы слышите нас?..

Ответом была лишь какофония эфира.

– Вот черт…

– Что там?

– Связи нет. Смещайся западнее.

– Уже.

– Утенок, я Рыжая лиса, Рыжая лиса, ответьте…

– Сэр, это вы нам?

Оператор удивился – голос был незнакомым, с британским шепелявым акцентом.

– Я Рыжая лиса, прошу код идентификации.

– Сэр, я не знаю кода идентификации. Я назначен телохранителем к майору Козларичу…

– Как ваше имя? Где майор Козларич?

– Сэр, майор Козларич умер.

– Вот же…

– Что там? – обернулся пилот вертолета.

– Тот парень, которого нас послали вытаскивать, он уже умер.

– Проклятье. Спроси, контакт со снайпером еще есть? Надо заканчивать с этим.

– О’кей, Рыжая лиса, теперь вы Рыжая лиса, понимаете?

– Да, сэр, понимаю.

– Нам надо убрать вражеского снайпера. Вы все еще в контакте с ним?

– Простите, сэр, не понял?

– Вражеский снайпер, – терпеливо повторил американец, – он у вас впереди? Вы его видите? Можете показать нам его трассерами?

– Нет, сэр, мы его не видим. Но он где-то здесь. Стрелял с час назад, мы не видели откуда.

– Снайпер все еще здесь, – доложил летнаб, – но они его не видят.

– Странно, если бы было иначе. Пусть обозначат себя, – приказал командир.

– Так, Рыжая лиса, сейчас начинайте стрелять в воздух, прямо сейчас мы должны увидеть вас, понимаете?

– Да, сэр. Мы открываем огонь.

Струи трассеров полетели в небо.

– Вижу левее, на десять, – доложил второй пилот.

– Так, Рыжая лиса, прекратить огонь, сейчас не стреляйте, не стреляйте. Как поняли?

– Вас понял.

– Снайпер где-то перед вами, правильно?

– Да, сэр.

– Рыжая лиса, не стреляйте, не стреляйте, начинаем поиск… Сэр, он в секторе от девяти до двенадцати, по фронту от нас.

– Начинаем поиск…

Вертолет шатало в горных потоках, но пилоту это было не впервой, он видел и куда худшие условия. Во Вьетнаме тоже было полно гор – и они там летали.

– Зеро… зеро… так, внимание, одиночная цель…

– Увеличить…

– Что он делает… что он делает… так, это человек. Одиночка с винтовкой, осматривается и прячется… кажется.

– Ублюдок. Врежь ему.

– Вас понял, сэр, оружие свободно. Прицеливаюсь…

Вертолет задрожал мелкой дрожью, а несколько сотен пуль отправились в полет. «Миниган» был самым эффективным пулеметом среднего калибра, у него было шесть стволов, и они изрыгали до четырех тысяч пуль в минуту. Когда «Миниган» стрелял, то походило на вольтову дугу между небом и землей. Уцелеть после удара «Минигана» было почти невозможно.

Картинка на экране монитора взорвалась белыми брызгами как раз на том месте, где стояла белая фигурка с винтовкой.

– О’кей, мы сделали это. Цель поражена…

– Разворачиваемся…

Вертолет начал разворачиваться, одновременно проваливаясь вниз. Второй пилот схватился за ручку управления и увидел, как первый держится за горло и между пальцев хлещет кровь.

– Френк! Твою мать, Френк!

Покрытый низкорослыми соснами склон горы стремительно приближался…


– Садык…

– Садык…

– Чо надо-то?

– Ты думал о том, чо будет, когда вернемся?

– Чо? А ничо не будет.

– Как – ничо?

– Дожить еще надо.

– Доживем…

– Я вот думаю на шахту пойти работать, как отец. Там больше штуки в месяц можно нарубать…

– Маринка дождется… сделаю предложение. Мать писала, шахта дом новый строит…

– Дождется ли?

– Дождется… мы с ней с третьего класса гуляем. Она мне обещала. А у тебя девушка есть?

– Была…

– Не дождалась?

– Еще до армии расстались.

– Это плохо…

– Это хорошо. Служишь и не гадаешь – ждет или нет…

– Ложись!

Они залегли. За спинами время от времени начиналась стрельба: никто не мог подумать, что неуловимые советские снайперы идут теперь не к границе, а от нее.

– Нет, ничего. Идем дальше.

– Ты, когда вернемся, приезжай в Донецк. Круто там.

– Не. Лучше ты – в Ростов. Родаков захвати. Раков поедим на левом берегу.

– Приеду. Обязательно приеду…


Где-то на Украине
1 декабря 2001 года

– Впереди!

Я увидел импровизированный блокпост на дороге, хищное рыло пулемета, острый нос бронированной машины – БТР или БРДМ.

Жека крутанул руль, автобус ухнул с трассы, ухнул так, что меня подбросило, ударило головой о крышу, затем шмякнуло о пол. Вовремя – пулеметная очередь протарахтела где-то справа.

Надсадно завывая мотором, автобус каким-то чудом выбрался из канавы и пошел по мерзлой стерне, вдаль, к лесополосе.

– Прыгай! Прыгай, твою мать.

Дверь в этом автобусе была сзади, я прыгнул – с «ПКМ» в одной руке и найденной в салоне винтовкой «СВД» в другой. Перекатился по мерзлой земле, автобус уходил. Занял позицию… просто на поле, не было тут нормальных позиций. Вот… показался нос бронетранспортера… нет, БРДМ это была. Машина тяжело плюхнулась в канаву, взвыла мотором… расстояние было всего ничего, двухсот метров не было. Попасть с этого расстояния в триплекс, пусть и с незнакомой винтовки… я попал с первого же выстрела. Потом еще раз. БРДМ остановился – и я открыл огонь из пулемета Калашникова по бронемашине и по бегущим с трассы солдатам…


Украина, Киевский район
Конча-Заспа, тренировочная база ФК Динамо-Киев
1 декабря 2001 года

– Это что?

Тон человека, положившего на рычаг телефонную трубку, не предвещал ничего хорошего. Он сплюнул в пепельницу и еще более угрожающим тоном повторил:

– Это, я вас спрашиваю, что?

Депутат Назарчук, сидя напротив в дорогом кресле, невозмутимо достал пачку сигарет и закурил.

– Все нормально, Олег Викторович.

– Нормально? Исполнитель ушел. Кучу народа покрошили, сейчас там, на даче, журналисты собираются. А сейчас еще хлеще – они прорвали блокпост. Расстреляли бронетранспортер, положили солдат, ментов. Это у тебя – все под контролем?

Назарчук хладнокровно кивнул:

– Бандитские разборки. Не впервой. А насчет исполнителя… там мой человек. Все нормально…

– Смотри у меня, Витя… делаешь грязно, крови много. Вляпаешься – думаешь, я за тебя жопу подставлю? Не…


Где-то на Украине
1 декабря 2001 года
Продолжение

Сказано, что мы должны прощать своих врагов.

Но нигде не сказано, что мы должны прощать своих бывших друзей.

Козимо Медичи

– Жека?

– А зачем ты меня сдал-то? Вроде не чужие друг другу.

– Ты только резких движений не делай. А то пострадаешь. И автомат… автомат положи…

Жека сел на старый колченогий стул. Автомат бросил в угол какого-то заброшенного склада на окраине испугавшегося оскала капитализма и развалившегося колхоза, где мы прятались в ожидании ночи.

– Как понял?

– Да понял, чего тут не понять. Слишком много они про меня знали. С самого начала.

– Там, в городе, тебя реально приняли?

– Да.

– А потом?

– Суп с котом! – огрызнулся Жека. – Ты наших не знаешь, если надо сломать – сломают. Тут у нас такие костоломы обитают…

– Молодогвардейцев – не сломали…

– Фигня все это. Молодогвардейцы… Поставили бы перед тобой бабу твою и сказали: или колешься, или мы ее в общую хату к мужикам на весь день определим. А тебя рядом на выстойку поставим – слушать.

– Дешево.

– Как есть. Не тебе судить.

– И чо дальше?

– Дальше… дальше, сказали, тема – Папу сработать. Дублер будет. Я сразу понял – пипец нам. Мне и тебе. Грохнут и одного, и другого. С самого начала думал – как сорваться. Как только пошли дачку штурмовать, я с ходу просек.

– А кто штурмовал – знаешь?

– Динамо, – Жека сплюнул, – теперь они главные. Динамо – сто пудов.

– Так что делай что хочешь, братан. Тебе решать. Только помни – если бы не я, исполнили бы тебя на этой дачке. Как пить – исполнили.

Где-то неподалеку пророкотал вертолет. Нас ищут…

Ну, вот. Как-то так. И что делать теперь? Что бы вы сделали на моем месте?

Не знаете? Вот и я… не знаю…


Оглавление

  • Ростовская область Пограничная зона, граница с Украиной 19 сентября 2000 года
  • Далекое прошлое Пакистан. Зона племен 1988 год
  • Ростовская область Пограничная зона, граница с Украиной 19 сентября 2000 года
  • Украина Донецкая область 19 сентября 2000 года
  • Год спустя Россия, Ростовская область 18 ноября 2001 года
  • Донецкий терминатор Россия, Ростовская область Пограничная зона 20 ноября 2001 года
  • Москва, Кремль 21 ноября 2001 года
  • Киев, Украина 21 ноября 2001 года
  • Российская Федерация Восточный Донецк Шахтинская область Недалеко от украинской границы 24 ноября 2001 года
  • Россия, Ростов-на-Дону Аэропорт 24 ноября 2001 года
  • Украина, Киевская область Конча-Заспа 25 ноября 2001 года
  • Российская Федерация Восточный Донецк Шахты 24 ноября 2001 года
  • Российская Федерация Восточный Донецк Шахты Вечер 25 ноября 2001 года
  • Далекое прошлое Пакистан. Зона племен 1988 год
  • Украина, пограничная зона Урало-Кавказ 28 ноября 2001 года
  • Российская Федерация Здание УФСБ по г. Ростову и Ростовской области 30 ноября 2001 года
  • Украина, Днепропетровск 30 ноября 2001 года
  • Украина, близ Киева Дача 30 ноября 2001 года
  • Украина Где-то в Киеве 30 ноября 2001 года
  • Несколькими часами ранее Украина, Киев Коллегия МВД Украины 30 ноября 2001 года
  • Украина, Борисполь Международный аэропорт Борисполь Терминал В, правительственное крыло 1 декабря 2001 года
  • Украина Где-то в Киевском районе 1 декабря 2001 года
  • Далекое прошлое Пакистан. Зона племен 1988 год
  • Где-то на Украине 1 декабря 2001 года
  • Украина, Киевский район Конча-Заспа, тренировочная база ФК Динамо-Киев 1 декабря 2001 года
  • Где-то на Украине 1 декабря 2001 года Продолжение
  • X