Вячеслав Николаевич Миронов - День курсанта

День курсанта 1328K, 306 с.   (скачать) - Вячеслав Николаевич Миронов

Вячеслав Миронов
День курсанта

Посвящается всем выпускникам КВВКУС и моему сыну лейтенанту Лазареву Евгению Вячеславовичу


Абитура

Мы идем. Ночь. Роса покрыла всю траву и листву и сверкает серебром под яркой луной.

Мы — это около тысячи человек абитуры (абитуриентов) Кемеровского Высшего Военного командного училища связи.

Живем мы в тридцати километрах от славного города Кемерово, в учебном центре не менее славного училища, чем сам город.

Рядом с учебным центром, всего-то в трех километрах находится деревня со смешным названием Ягуново, рядом угольная шахта с таким же названием. Наверное, шахтер такой был. Все же называли эту деревню Ягуновкой.

Трое из нашей абитуры пошли в самоход (самовольная отлучка), и дернул их черт пойти на танцы в местный клуб. Естественно, что с местными парнями завязалась драка. Троим против многих деревенских парней стоять сложно. Шансов одержать победу «умением, а не числом» у наших из абитуры не получилось. А получились травмы.

Одному из наших пробили дубиной голову. Двое быстро ретировались назад в наш лагерь и пробежали по палаткам.

— Мужики, вставайте, наших в Ягуновке убивают! Вставайте, пошли!

— Пошли!

— Идем!

— Вперед!

— Как убивают?

— Хрен его знает!

— Но надо идти! Надо!

— Пошли!

— Вперед!

На часах было начало четвертого утра, середина июля 1984 года.

И мы пошли.

Я не скажу, что пошел весь лагерь. Нет, но, примерно четверть пошла. Некоторые возвращались назад. Таких были единицы.

В военной организации должен быть командир. И вот толпа, идущая выручать своих в деревню, тоже была полувоенной организацией. И нужен был командир. И я им стал. Почему? Черт его знает. Просто принял командование толпы, идущей в деревню, на себя.

Мы были злые как собаки. Нет, мы не были курсантами. Мы просто хотели ими стать. И сдавали вступительные экзамены. За короткий срок мы сплотились, стали одним коллективом, одним организмом.

И хоть каждый из нас был конкурентом другому, но мы переживали друг за друга. И с сожалением провожали того, кто не сдал очередной экзамен. А тут нам говорят, что кто-то из абитуры лежит избитый в деревне.

Никто толком и не знал, сколько народу там осталось. Сонное воображение юных людей рисовало картину, что человек десять наших бьется в деревне, отбиваясь от толп, наседающих злых деревенских парней. Руки сжимаются в кулаки, и мы идем вперед, спотыкаясь в неверном свете о корни деревьев, запинаясь о норы сусликов. Вперед, вперед, только вперед! Товарищи гибнут. Их убьют. Только вперед!

Я передвигался вдоль строя. Именно строя. Нас приучили за две недели ходить строем. И мы идем строем. Мы не военные, мы — кандидаты в курсанты. Но мы идем в колонну по четыре.

— Шире шаг, — командую я. — Подтянись. Не отставай. Тише. Отставить разговоры. Деревня услышит.

И деревня нас услышала. Вернее сделала вид, что не услышала. Ни одна собака не гавкнула. Они все забились в свои конуры.

Когда под утро идет толпа больше тысячи человек, пусть обутых не в кованые сапоги, а легкую обувь, но в ногу, то земля слегка подрагивает.

И мы все чувствовали единение. Мы были одним целым, мы идем на помощь своим друзьям, попавшим в беду. Держитесь, братцы! Держитесь, мы идем! Мы рядом!

Чтобы отбиться от зловредных и коварных аборигенов надо вооружиться.

В школе нас учили, что булыжник — оружие пролетариата. Все мы это усвоили хорошо, только не было столько булыжников под рукой. А были деревенские заборы из штакетника.

Мы быстро рассеялись и разобрали деревенские заборы к чертовой матери. «Бей врага его же оружием! И на его территории!» — этот лозунг мы также хорошо впитали на уроках отечественной истории.

Итак. Мы — в деревне. Месте, где, может, найдем лишь раненых товарищей. Мы вооружены. Осталось найти товарищей, прийти на помощь и покарать злодеев — жадных местных. Мы двинули в центр села. Вот и местный очаг культуры — деревенский клуб. Рядом с крыльцом огромная лужа крови.

Лужа была не просто огромной, она была чудовищно огромной. Кровь уже свернулась, но местами была еще жидкой. Казалось, что вся кровь в человеке вытекла. Но трупа рядом не было.

Беглый осмотр места происшествия дал лишь поверхностную картину происшествия. Вот сломанный забор из штакетника. Не хватает десятка досок.

Одна штакетина, сломанная пополам, валялась рядом с лужей крови. Мы шли мимо, и ропот несся по толпе:

— Это кровь абитуриента!

— Это кровь нашего.

— Бля, убью!

— Педерасты!

— Судя по штакетинам, из было человек десять.

— Точно! У наших шансов не было. Особенно, если с голыми руками.

— Бей деревенских!

Когда тысяча человек, вооруженная палками, проходит мимо лужи крови своего товарища, то в голове бьется одна мысль: «Где эти деревенские?» Убьем, порвем!

Нам не попался ни один злыдень из деревни Ягуново, мы не нашли ни раненого своего товарища, ни его труп.

Делать нечего, и мы пошли назад в наш лагерь. Мы никого не убили, не покалечили, но были горды собой. Бог в этот раз спас чьи-то жизни, здоровье, а мы не сели в тюрьму. Я мог пойти за организатора этого действа. Как говорят, пойти «паровозом».

Мы были наивные, полагая, что исчезновение на время более тысячи человек может пройти незамеченным.

Когда уходили, то пошли самым коротким путем, он пролегал рядом с постом. Там хранилась законсервированная военная техника. И часовой исправно доложил в караульное помещение, что толпа абитуриентов двинулась неизвестно куда.

Начальник караула — в штаб, а те уже в приемную комиссию. Офицеры — командиры рот абитуриентов подняли оставшихся, построили, провели поверку-перекличку и выявили «самоходчиков». («Самоход» — самовольная отлучка из расположения воинской части.)

И когда мы стали подходить к нашему лагерю, то включились прожекторы. Мы, как зайцы, рванули к своим палаткам. Сердце рвалось из груди, только сейчас, на бегу, я понял, что могу элементарно вылететь с абитуры.

Мой отец — офицер не простит мне второго подряд провала при поступлении в военное училище. Первый раз я поступал в Омское общевойсковое военное училище, завалил сочинение, плохой почерк. Буква непонятна — ошибка. Таким образом, насчитали 32 ошибки, а сейчас могут отчислить по «залету».

Пот от страха и возбуждения катился по всему телу. Говорят, что человек в момент выброса адреналина может многое.

Если бы в этот момент был кротом, то прорыл бы тоннель к ядру Земли.

Сходу заскочил в свою палатку и сбросил на ходу кеды, нырнул под одеяло. И притворился валенком. Мол, лежу, сплю, ни о каких походах в Ягуновку не знаю.

По лагерю слышался топот сотен ног, рвущихся в свои палатки.

В палатке проснулись те, кто не пошел с нами. Либо сильно спать хотел, либо кто просто не пошел из-за трусости или иных убеждений.

— Не прячьтесь, мужики, — голоса у тех, кто остался, были вальяжные, спокойные, мол, не суетитесь под клиентом.

В палатке жило по восемь абитуриентов, не пошли трое.

— А, что? — сердце выпрыгивало из груди.

— Всех построили, пересчитали, записали, так, что готовьтесь…

— К чему? Готовиться к чему?

— К разбирательству, — голос ленив, было слышно, как он сладко потягивался ото сна, суставы хрустели в истоме, голос был переполнен самодовольства.

Два других голоса были полны сочувствия.

— Как там хоть прошло-то, а?

— Хреново. Никого не нашли.

— Скорее, хорошо, что никого не нашли. А то бы поубивали на хрен, — я пытался взять себя в руки и осмыслить, что же произошло.

В лагере послышалось какое-то движение.

— Батальон, подъем, выходи строиться на поверку!

— Командирам рот построить роты! — слышался голос командира батальона абитуры полковника Абрамова.

— Быстрее, быстрее! Первая рота, подъем! Строиться!

— Вторая рота, подъем, строиться!

— Взвод, подъем, строиться! — это я вышел из палатки и командовал. На абитуре исполнял обязанности заместителя командира взвода, а проще «замка».

Все бегом выбегали на поверку. Благо, что большая часть была одета, только обуться.

До всех уже дошло, что «попались».

Наш командир роты капитан Вертков начал читать список личного состава.

Если раньше, до похода, кто-нибудь периодически позволял себе вольность и кричал: «тута», «здеся», «а куда я денусь»! Все это встречалось дружным, одобрительным смехом.

Сейчас же все громко рявкали в темноту «Я»!

Мой взвод был на месте.

Раньше, до «массового исхода», абитуриенты, стоявшие в задних рядах при вечерней поверке кричали в темноту «Я» и переходили на свободное место, а затем кричали «Я» за отсутствующего. На весь батальон всего четыре лампочки. Поэтому в темноте, которая начиналась в двух метрах, сложно было рассмотреть, кто из абитуриентов на месте, а кого нет.

Но сегодня был иной случай.

Вертков пошел читать «по головам», чтобы кто-то в темноте не ответил за отсутствующего.

Все на месте.

— Равняйсь! Смирно! Равнение на середину! — и приложив руку к фуражке, наш ротный, потопал, изображая строевой шаг, к полковнику Абрамову. — Товарищ полковник, во второй роте абитуриентов поверка произведена, лиц незаконно отсутствующих нет. Командир роты капитан Вертков!

Точно также командиры остальных трех рот доложили, что «самоходчики» все вернулись в строй.

В первом взводе послышался разговор:

— Ну, вот теперь отчислят всех самоходчиков. И конкурс меньше будет. Поступим. — голос самодовольный.

— А по сопатке? — не оборачиваясь, спросил я.

— Чего? — голос уже агрессивный.

— Что слышал. Скучно мне одному уходить.

Все знали, что в случае драки отчисляли обоих абитуриентов, не вникая в суть конфликта. Есть драка, значит, вон из училища. Были такие прецеденты.

— Батальон — отбой! — скомандовал полковник Абрамов. — Разойдись! Через две минуты, чтобы никого не видел, иначе весь батальон будет заниматься строевой подготовкой!

Строй рассыпался. И по палаткам. Утром у нашего взвода экзамен по математике. Устно. Хотя разве это имеет большое значение? Ведь могут и отчислить всех участников похода в Ягуновку, запросто.

Наутро был развод личного состава абитуриентов, а после мы пошли на экзамен. Те, кто был свободен от сдачи экзамена в этот день сели писать объяснительные по поводу ночного инцидента.

По лагерю ходили слухи, противоречащие друг другу.

Выгнать все полторы тысячи человек — не могли. Оказывается, именно столько ходило в «набег на половцев».

Говорят, что будут «вышибать» лишь зачинщиков. Тех, кто попал в драку, ну, и тех, кто организовал поход, поднял лагерь.

Лагерь я не поднимал, я лишь командовал. Этого хватит.

С такими грустными мыслями я привел свой взвод на математику. Смертельно хотелось спать. И было страшно, что после экзамена, вне зависимости от его результатов, я отправлюсь домой.

Дождался, когда меня вызовут, взял билет и спокойно отправился готовиться.

После того как не поступил в военное училище, я по настоянию родителей, и дабы не растерять знания, поступил в Марийский Политех, на радио факультет, закончил его первый курс и пошел вновь поступать в военное училище. Но благодаря усиленным занятиям по начертательной геометрии, инженерной графике изрядно посадил глаза и не мог уже поступать в ВОКУ. Вот и пошел по стопам своего отца — в Кемеровское ВВКУС.

Поэтому для меня школьный курс математики, физики казался детским лепетом на лужайке.

Быстро ответил на теоретические вопросы. Посмотрел задачу. Можно было ее решить «школьным» способом, то есть применяя формулы, исписать два листа и найти результат. Я решил сделать проще — с помощью двойного интеграла.

Когда подошла моя очередь отвечать, то преподаватель посмотрела мои записи, удивилась. Спросила, откуда у меня такие познания в высшей математике.

— Закончил первый курс Политеха, — скромно ответил я.

— В Кемерово?

— Нет. В Йошкар-Оле.

— Это как понимаешь? — женщина спросила меня, показывая на первый вопрос.

Вкратце я доложил. Она молча поставила в ведомость «отлично» напротив моей фамилии.

Я должен был ликовать, прыгать от радости. Я сдал русский (сочинение) на «хорошо», физику (устно), математику (устно и письменно) на «отлично». Осталась одна физкультура. Сдать ее на «хорошо», и все — я поступил.

Только до экзамена по физкультуре я могу и не дожить.

Меня окружили. И те, кто сдал, и те, кто только ждал вызова.

— Ну, как, Славка?

— Пять баллов, — я устало махнул рукой, хотелось спать.

— А что попалось?

Я рассказал. Кто-то сделал отметки в перечне вопросов.

— Славка, не дрейфь! — кто-то положил руку мне на плечо.

Обернулся, это был Зеленый. «Зеленым» его прозвали за ярко-зеленый цвет его штанов, а фамилия была у него Салимзянов. Он — из Казани, я — из Йошкар-Олы. Двести верст между городами. Почти земляки. Он был из третьего взвода нашей роты, я — со второго. Взвод Зеленого сегодня ничего не сдавал.

— Посмотрим, — я махнул рукой, достал сигареты.

— Тут с нас объяснительные взяли, — Зеленый стрельнул у меня сигарету, затянулся, с паузой выпустил дым, любуясь двумя кольцами, которые вдруг образовались в струе его дыма.

— Зеленый, я тебе сейчас пасть порву, — пообещал я.

— Ну, вот, я и говорю, что все, кроме тех, кто экзамены сейчас сдает, писали объяснения, написали, что мы пошли строем. Мол, почти военные, чтобы защитить честь и достоинство наших товарищей и не допустить их убийства. Понял! О, как!

— Это кто вас надоумил?

— Не знаю, — Зеленый пожал плечами. — Просто так все написали, как под копирку. Ну, также написали все, что именно ты нас вел в деревню и назад.

— Ну, и звиздец мне! — я в отчаянии плюнул.

— Да, не бойся ты! — подошел Серега Мазур. Он был, как и Зеленый из Казани, мы быстро и с ним сошлись.

— Миронов! Миронов сдал экзамен? — прибежал дневальный по штабу.

— Сдал, — я помахал рукой ему, чтобы видел, куда бежать.

— Здорово. Дай докурить. Тебя в штаб вызывают. К замполиту. Насчет похода в Ягуновку.

— На, — я сделал затяжку, передал окурок дневальному, он был из четвертой роты. — Чем пахнет?

— АХЗ.

— Чего? — не понял я.

— А хрен его знает, — дневальный пожал плечами — Иди. Второй этаж, третья дверь по левой стороне.

Побежал в сторону штаба. По плацу ходить нельзя, вокруг плаца бегом. По пути мне встретился наш ротный — Вертков.

— Миронов, стой! — приказал он.

— Я! — резко затормозил, еле на ногах устоял.

— Куда?

— В штаб. Замполит вызывает.

— Понятно, — он кивнул, у него медлительные манеры, хотя мужик, вроде ничего. — Ты зачем в деревню ночью ходил?

— Своих выручать.

— Понятно, — он снова кивнул и задумался. — Теперь думай, кто тебя будет выручать.

— Не знаю, — на душе стало еще хуже, чем было.

— Я это… — снова небольшая пауза. — Слово за тебя замолвил. Не знаю, поможет или нет. Но спрашивали, как ты себя ведешь и мое мнение. Я сказал, что нужно оставить. Иди.

— Есть! — я развернулся, чтобы продолжить свой забег.

— Стой. Иди сюда, — он поманил меня пальцем, я подошел. — Скажешь, что возглавил колонну, чтобы не допустить кровопролития. Понял? — я кивнул. — Стой на этом, пусть режут на куски. Спас, мол, ситуацию. Дело заминают, поэтому, глубоко копать не должны. Но никому про меня. Ни слова. Понял?

— Спасибо, товарищ капитан! — вырвалось у меня совершенно искренне.

В многотысячном коллективе лагеря кто-то замолвил за меня доброе слово.

— Давай… Иди, Миронов, — Вертков внимательно смотрел на меня.

Я молча кивнул. В душе загорелся огонек надежды.

Верткова за глаза называли «Слоном». За его медлительность. Но для меня сейчас он был спасителем. Все-таки ротный, пусть на абитуре, но знает всех своих подчиненных. К его мнению должны были прислушаться!

Я вбежал на второй этаж штаба на одном дыхании. Сердце колотилось бешено. Готово было выпрыгнуть не то что из груди, а из глаз. Во рту пересохло. Точно такое же ощущение, когда дрался в массовой драке. Только сейчас было хуже. Я не мог не ударить, и не пойти не мог тоже. Как на эшафот. Неизбежность. Вот тогда я понял, что именно это обозначает.

Постучал в обитую кожзаменителем дверь.

— Войдите, — приглушенный голос из-за двери.

— Товарищ майор, абитуриент Миронов по вашему приказанию прибыл! — как можно четче отрапортовал я.

— Заходи, Миронов, садись, — майор сидел, перед ним были разложены многочисленные объяснительные моих товарищей по лагерю.

— Есть! — я сел на обычный армейский табурет.

«Ни дать, ни взять, как оловянный солдатик!» — такая мысль промелькнула у меня в голове.

Майор оторвался от бумаг и внимательно смотрел на меня.

— Что скажешь в свое оправдание, Миронов?

— Пошел в деревню и возглавил народ, чтобы не допустить кровопролития, — выпалил я.

— Давно придумал или кто надоумил? — майор пытливо смотрел мне в глаза.

Я сделал самое честное лицо, какое мог изобразить.

— У меня отец — офицер, он это училище заканчивал. И я знаю, каково быть командиром. И еще отец меня всегда учил не прятаться за спинами других и брать на себя ответственность. Ну, а коль, я назначен заместителем командира взвода, то и пошел со своими подчиненными. Я никого не звал. Но и в стороне остаться не мог. Вы бы меня сейчас спрашивали, почему люди ушли, а командир остался? Зато они пошли строем, а не толпой, оравой. Так бы разбрелись по деревне, выискивая жертву, а прошли лишь по центральной улице, а потом вернулись в лагерь. Все. Никто не отстал, никто не пострадал.

— Зачем забор разобрали? — уже заинтересованно майор смотрит на меня.

— Тут я уже ничего поделать не смог, — я развел руками. — Лучше забор, чем что-то другое.

— Сам думаешь, что с тобой сделают?

— Я не знал тех, кто ушел в «самоход», людей не собирал по лагерю. Я лишь спас деревню от разграбления. И никто не пострадал, — я смотрел самыми честными, преданными глазами на майора, какие мог изобразить.

— Так может тебя орденом наградить? — он чуть усмехнулся.

— Орденов не надо, лучше в училище примите.

— Посмотрим, посмотрим. Говоришь, что отец у тебя это училище закончил?

— Так точно.

— В каком году?

— В 1965.

— Сейчас служит?

— Служит. Начальник связи дивизии РВСН (ракетные войска стратегического назначения), подполковник.

— Академию закончил отец?

— Закончил, в Ленинграде.

— Имени великого связиста Буденного? — майор усмехнулся. — И ты хочешь стать связистом?

— Хочу.

— Ну, не знаю, не знаю, — он с сомнением покачал головой.

— Есть у меня шанс, что я останусь? — самые преданные и жалостливые глаза.

— Командир батальона и начальник училища примут решение, — ответил майор, глядя на меня, постукивая торцом авторучки по столу. — У меня тек пот по спине, руки предательски потели, трусы тоже были мокрые. — Как сдал экзамен?

— На отлично.

— Осталась физкультура тебе и мандатная комиссия. Иди, Миронов, готовься. Думаю, что такие как ты нужны в нашем училище, — он внимательно смотрел мне в глаза.

— Спасибо. Спасибо! — я готов был взорваться от эмоций.

— Иди.

— Есть! — я вскочил и буквально вылетел из кабинета замполита.

Выскочил на улицу. Вздохнул полной грудью воздух. Как свежо, как хорошо! Как здорово! Если бы сейчас сдавали физо, то я бы пролетел стометровку с мировым рекордом. Я просто низко летел над землей, а не бежал.

Вот мой взвод.

— Ну, как?

— Как ты?

— Оставили?

Голоса сочувствующие. Искренние.

— Вроде, оставили. На дверь не показали, — я был рад.

Закурил сам. У меня народ быстро «расстрелял» всю пачку. Свои они успеют покурить, сначала надо выкурить чужие.

— Ну, и зашибись, что оставили! — меня хлопали по спине, поздравляли.

— Спасибо!

— Как себя чувствуешь, Славян? — это Мазур Серега.

— Такое ощущение, что объявили приговор, одели петлю на шею, а в последнюю минуту передумали, — мы сидели на траве, опершись спинами о березу.

— Как наши сдают?

— Пятерых завалили. — Серега вздохнул — Одного со «шпорой» (шпаргалка) засекли. Выгнали. «Банан» (двойку) в ведомость «закатали», и все. Привет родителям.

— Жаль мужиков, — я вздохнул.

— Готовиться надо было, а не дрыхнуть и суслов гонять, — голос Сереги был тверд.

Самоподготовка у нас проходила на опушке леса, прямо на траве, если дождь — то в палатках. В окрестностях Кемерово много сусликов, и если идти по полю и не глядеть под ноги, то споткнешься о нору суслика.

Если тихо сидеть, то суслики осторожно выглядывали из своих норок. Если не видно опасности, садились столбиками и пересвистывались с соседями.

Многие абитуриенты развлекались тем, что ставили на сусликов петли. Выливали несколько ведер воды в их норы. Суслик выпрыгивал из другой норы. И как бы не старались, ни разу не удалось поймать хитрого зверька. Но безделье и охотничий азарт делали свое дело и раз за разом, день за днем пытались поймать сусла. И вот один из таких «охотников за мясом» вылетел. За жестокое обращение с животными. Предстоит живодеру поездка домой.

Я вспомнил, когда в прошлом году точно также отправился в такую поездку.

Ехал не один, со мной был еще один такой же горемыка, только из танкового училища, что в Омске.

Проезд у нас бесплатный в плацкартном вагоне. Только денег у меня было двадцать копеек, а у меня попутчика — пятьдесят. Купили билеты. А за постель по рублю заплатить нечем.

Проводница ворчит, чтобы матрацы мы не трогали, коль постель не покупаем.

Мы рассказали, что мы горе-абитуриенты, едем домой. И денег у нас лишь на пару буханок хлеба, не то, что на постель, и на поесть нет.

Сжалилась тетка, дала нам два комплекта белья использованного. А есть хочется, аж живот сводит, и в глазах пятна пляшут. Кто по настоящему голодал — поймет.

И народ сидит, жрет и смотрит, что два пацана смотрят к ним в рот голодными глазами, и никто не подавится, никто не угостит.

На наше счастье, на ближайшей маленькой станции вышли пассажиры, что занимали нижние места в нашем «купе», и заходят две молоденькие девчонки.

Мы-то были после десятого класса, а эти две — после восьмого. Ехали они в Казань поступать в юридический техникум. Девчонки симпатичные, деревенские. И сумок у них много. И от них так вкусно пахнет. Мне кажется, что я запах из их сумок почуял еще с перрона.

Мы с ними сразу познакомились, помогли сумки донести до нашего купе. Проводница посмотрела на наши маневры и подмигнула нам, мол, пацаны, не теряйтесь!

Девчонки тут же разложили свою вкусную снедь, лишь поезд тронулся. И пригласили нас за стол:

— Мальчики, вы с нами чаю попьете?

Второй раз нас звать не пришлось. Мы коршунами слетели с наших верхних полок и накинулись на еду. Девчонки испуганно смотрели на нас и лишь периодически выкладывали новые порции еды из своих многочисленных сумок.

Так мы встали к ним на довольствие до самой Казани. Я с благодарностью вспомнил свое годичной давности приключение. Спасибо вам, девчонки!

В Казани мне нужно было пересесть на электричку до Йошкар-Олы. Денег нет, поехал «зайцем». Не в первый раз. Только вот обычно мы ездили на крыше «зайцами». Часть пути.

До станции Зеленый Дол от Казани ехать зайцем опасно. Вверху — высоковольтная контактная сеть. А вот в Зеленом Доле можно и на крышу вылезти, спасаясь от контролеров.

Неоднократно мы так ездили в Казань за сигаретами, когда у нас в городе кончались, пива попить или просто с казанскими подраться. В маленьком городе мало развлечений. Вот и ездили за острыми ощущениями в большой город.

От таких воспоминаний в животе заурчало. Эх, какая курочка была у девочек! А окорок! Слюна побежала сильнее, в животе заурчало громче.

— Идем, Серега, в «чипок» (чайная (чрезвычайная индивидуальная помощь оголодавшему курсанту), кафе) сгоняем. Наши еще час сдавать будут. Успеем.

Кормили нас на абитуре плохо. Это нам по молодости лет так казалось. Суп из гнилой картошки. Хотя гнилая картошка — это еще можно есть. А вот когда из «пластмассовой» картошки — вообще есть невозможно. Это сушеная картошка. Но на вкус, как ручку жуешь. Мерзость, гадость. По слухам, даже свиньи отказывались есть эту картошку. Бастовали, намеренно худея. Какой садист ее придумал нам давать?!

На второе неизменная овсянка, или «дробь № 16», — перловая каша с огромными кусками вареного сала.

Пока были деньги, мы бегали в чипок, подъедались. Там было печенье, сигареты, сок в трехлитровых банках, леденцы, карамель.

Пока мы уплетали за обе щеки все купленное, запивая все это томатным соком, подошли абитуриенты из других рот.

— Здорово, Лысый! — они поздоровались со мной.

За мою короткую стрижку и большие залысины на лбу, меня часто звали Лысым.

— Здорово.

— А мы думали, что тебя отчислили.

— Передумали, — я ответил с полным ртом, в животе голод утихал.

— Поздравляем, — они пожали руку. — Жаль было, если бы тебя выгнали. Вы что сдаете?

— Математику устно. А вы?

— Физику. Не дай Бог к Матвееву попасть — зверь.

— Знаю, я ему сдавал физику, — я кивнул.

— И как сдал?

— Пятерочка. И математику сегодня точно также.

— Молодец. А мы еще не ходили, — они вздохнули.

— Ни пуха, ни пера!

— Пошел к черту!

Тут подошли представители национальных меньшинств, так мы назвали тех, кто прибыл поступать в наше училище из союзных республик.

Никто из нас не был националистом, расистом, многие из прибывших были нормальные парни. Нам только было обидно, что они уже поступили, а мы только в процессе.

Если мы все здесь, в лагере, потели на вступительных экзаменах, то эти национальные кадры уже сдали все экзамены у себя на родине, при своих военкоматах.

Точно также как и солдаты, что прибыли из войск. Экзамены сдавали при своих окружных комиссиях. Эти две группы — солдаты и «кадры» держались особняком ото всего пестрого лагеря абитуриентов. И ночью на помощь в Ягуновку никто не ходил. Хотя, их тоже звали.

Ничего страшного, у них свои понятия о взаимовыручке.

Все мы с ревностью и завистью относились к этим двум категориям, что уже поступили.

Разговаривая с некоторыми, прибывшими из Средней Азии, покатывались со смеху.

Некоторые либо вообще не говорили по-русски, либо очень плохо. Но зато, какие истории они рассказывали о своих мотивах при выборе специальности!

Один нам поведал то, что у них председатель колхоза — бывший военный, вот он и отправил его учиться в военное училище. Езжай, говорит, учись, как выучишься, вернешься домой, я уйду на пенсию, а ты станешь председателем колхоза.

Еще один поехал в военное училище лишь потому, что в училище выдавали бесплатно права на управление автомобилем.

А почему именно в Кемерово?

Все просто. Кто из клана побогаче — те в европейскую часть, да, в тыловое училище или финансовое, а кто победнее — в Сибирь.

Многие из уже поступивших были нормальные парни, общительные. Щедро угощали своими припасами, что привезли из дома. Впервые попробовали узбекские лепешки, какие-то сладости. Попробовали сигареты, что делают в Узбекистане, Казахстане. Интересно. Да, и просто поговорить, пообщаться, тоже интересно. Без снобизма, без высокомерия, нормальные парни.

И еще, что бросалось в глаза, так то, что было точно по два представителя национальностей. По два узбека, по два таджика, казаха и всех остальных тоже по два. И, как правило, один из них плохо говорил по-русски, второй более-менее сносно. Исключение, пожалуй, составляли лишь казахи. Те спокойно разговаривали по-русски. Они быстро перезнакомились со всем лагерем.

Много было парней, кто приехал поступать из Казахстана, земляки.

Парня из моего взвода Серегу Бугаевского («Буга» или «Хохол»), он из села на Украине, также обманули в военкомате.

Когда в военкомате дошло дело до выбора конкретного военного училища, то ему говорят, мол, давай, езжай в Кемерово. У военкомата своя разнарядка, свой резон, свой пиковый интерес. Как продавцы живого товара.

— А где это? — интересуется Буга у военкоматчиков.

— Иваново знаешь? — спрашивают у него.

— Знаю!

— Орехово-Зуево знаешь?

— Ну, не знаю, слышал, где-то под Москвой?

— Правильно, недалеко от Москвы, и до Кемерово там рукой подать. Поедешь?

— Конечно, поеду! — от Москвы недалеко и до дома рукой подать. Климат не холодный.

Выписали ему военно-перевозочные документы (ВПД), сел Серега в поезд, Москву проехал, стал собирать постель, идет к проводнику, та ему и говорит:

— Сынок, ты куда?

— Как куда! Скоро Кемерово! — возмущается Серега.

— До Кемерово еще почти трое суток ехать. В Сибири это!

И как рассказывал Серега, тут он понял, что его жестоко и подло обманули.

В Западной части СССР о Сибири было мнение, что медведи ходят летом по улице, это уже обычное явление, они роются по помойкам, совсем как бродячие собаки. А вот зимой не дай Бог встретить медведя-шатуна в городе — задерет насмерть.

И вообще, что летом в тенистых уголках городских парков, скверах, лежит метровый слой снега, и покойников зимой не хоронят, складывают штабелями в сенях и ждут весны.

Когда приехал все-таки в Кемерово, то был поражен сорокаградусной жарой, обилием красивых девчонок.

М-да, это точно, что-что, а в Сибири самые красивые девчонки. Идешь по улице, и глаза в разные стороны разбегаются от красоты, так бы и познакомился со всеми! И сразу! Одновременно! О девчонках мы тут все постоянно думаем.

Солдаты, что поступили на выездных комиссиях, держались высокомерно. Не опускались до общения с нами — абитурой.

Кто-то отслужил уже по полгода, кто — год, а были двое, кто и по полтора года.

И были представлены различные рода и виды войск. Были и десантники, один из них — Егоров — прибыл из Германии. Росту в нем было около ста восьмидесяти сантиметров, а весу более сотни килограммов. Как он был десантником? Наверное, его сбрасывали на грузовом парашюте.

Солдаты его звали «толстым». На самом деле он был толстым, на общей физзарядке он увиливал от перекладины, ссылаясь на растяжение руки или еще чего-нибудь.

Многие же солдаты с удовольствием показывали на спортивных снарядах, чему они научились в армии.

В принципе, ничего особенного. Подъем-переворотом, склепка, выход силой на одну, на две руки, «задний козел» и прочее.

Все это мы еще мальчишками во дворе научились делать.

Была еще одна категория тех, кто поступал. Они усиленно зубрили, мало с кем общались, больше молчали в шумных компаниях на самоподготовке, сидели немного в стороне. Иногда им хотелось вставить реплику, но они сдерживались, молча курили, бросая быстрые взгляды на окружающих.

И по виду не скажешь, что они были отличниками или задохликами. С одним я разговорился как-то. Вскользь он обронил, что другого выхода нет. И ему надо обязательно поступить, не поступит — приедет домой, там его менты повяжут.

«Хулиганка», драка, кого-то хорошо приложил, человек в больнице, но живой. Возбуждено уголовное дело по факту нанесения побоев средней степени тяжести, вот он рванул в военное училище. Только военные не выдадут, военные не сдадут. Тут свой мир. Свои законы. Ты становишься членом военной касты, военного сословия. И судить тебя будут лишь военные своим, военным трибуналом. И только за военные преступления. А то, что менты даже вслед за тобой пришлют — положат под сукно. Ты — государственный человек. И жизнь твоя, здоровье — все принадлежит армии. Армейскому братству. Как раньше было «С Дона выдачи нет!» Так и из армии нет выдачи. И никто не может тебя осудить, кроме армии. И менты тебе теперь не указ. Даже если тебя милиция сгребла, то все равно ничего сделать с тобой не сможет — передаст в военную комендатуру, то есть к своим. Ты — в армии. И поэтому ты вне зоны влияния ментов. И от того не любят они военных, а военные их. И тех, кто служит во внутренних войсках, тоже не любим. Мы. Потому что они ментам служат. Вроде, и наши — военные, но с ментами. Не наши они.

Тебе как офицеру дают много привилегий: квартиру вне общегородской очереди, ты получаешь больше денег, чем на гражданке. Инженер — твой ровесник — получает 180 рублей, а лейтенант — 250. И на пенсию ты выходишь в 45 лет, а не в 60. Только вот медики провели исследование и установили, что у строевого офицера к 45 годам организм изношен, как у семидесятилетнего. Просто так деньги у нас не платят. И в свои годы офицер выглядит гораздо старше своих сверстников на гражданке.

И всегда нужно помнить, выбирая стезю служения Родине, что армия и выжимает из тебя многое, но ради всего этого можно и попотеть. Армия — это Братство. Свой Орден, посвященный служению Отчизне. И члены Ордена всегда придут на помощь сотоварищу. Свои правила, свои законы, порой не понятные штатским.

И даже если ты с кем-то подрался по пьянке, и менты тебя поймали, хотя это очень позорно, то передадут тебя в военную комендатуру. И будут тебя наказывать, в первую очередь, что позволил мусорам «замести» тебя! А не за то, что что-то там ты сотворил.

И товарищи будут к тебе относиться с легким презрением, что ты поддался милиции. И будут говорить: «А, это тот звиздюк, которого в милицию замели!» Клички прилипают в армии надолго, иногда — навечно. Так что можешь до самого выхода на пенсию носить кличу «звиздюк», лишь потому, что поддался милиции, а не вырвался от них. Не прибежал в свою часть, в свое училище сам, пусть избитый, с выбитыми зубами, сломанными ребрами, но сам, а не привезли, как какого-то чмошника, в наручниках в заднем отсеке «канарейки».

Армия тебя скроет, вылечит. Ты можешь отсидеть на гауптвахте трое суток, но все к тебе будут относиться с уважением.

Чтобы снять напряжение, тебя переведут к новому месту службы за тысячи километров. И товарищи твои позвонят по системе военной связи и расскажут твоим новым сослуживцам, как ты служил. И что весь израненный вырвался от ментов и пришел в часть. И новые товарищи к тебе отнесутся с пониманием и уважением. Молодец! Мужик! Свой! В армии все просто. Либо ты — Мужик, либо нет. Белое и черное. Серого нет.

Это я вынес из общения с отцом и поездок с ним по различным городам и весям нашей Родины — СССР.

В армии, что хорошо, так это, если попал в Богом забытый гарнизон, то через пять лет ты попадешь в нормальный город, и наоборот. Правда, это не касалось тех, кто служит в Старо-Арбатском военном округе. Те за пределы Садового кольца Москвы никогда и никуда не перемещались. Но нам туда не попасть. У маршала свои дети и свои внуки.

Нам бы в это военное училище попасть!

Среди абитуры выделялась еще одна категория.

Это — местные, кемеровские.

Мы их звали на манер блеяния козы «ме-е-е-естные». Многие из них были «позвоночные», то есть те, кто поступал по телефонному звонку.

Они, как правило, заходили на экзамен последними и выходили минут через десять. Очень быстро сдавали. Гении… Кемеровские… Сдавали экзамены на «четверки», хотя на самоподготовке не готовились, часто ходили по ночам в «самоходы».

Родители часто к ним приезжали на КПП (контрольно-пропускной пункт) с огромными сумками с провизией. Некоторые из «ме-е-е-естных» обжирались прямо на КПП, некоторые приносили еду в свою палатку и щедро угощали.

Но мы уже знали, что ЭТИ тоже поступят вне конкурса.

Необходимо сказать несколько слов про училище, куда мы все поступали. У нас на абитуре были старшинами курсанты, что окончили уже три курса и перешли на выпускной — четвертый курс. Они много нам поведали об училище и связанных с ним традициях.

В училище обучалось четыре батальона. Каждый курс — батальон. Номер батальона присваивался и шел до выпуска.

Так у нас были курсанты четвертого курса — они были из первого батальона. Второй курс — второй батальон, третий — третий батальон, а у нас — четвертый батальон, первый курс.

В четвертом батальоне были сильны традиции коллективизма. Несколько раз были случаи, когда кто-то из роты приходил в роту избитым, как правило, это было в городском саду. Рота, а то и весь батальон, поднимался, строился и массово выходил в город. Окружал горсад кольцом, а иногда и тройным кольцом, и искали виновных. Если конкретно не могли указать, то просто били хорошим боем всех, кто старше пятнадцати и до сорока лет.

У каждого курсанта на поясе кожаный ремень с металлической бляхой, в секунду свободный конец наматывается на руку одним движением и становится уже грозным оружием.

С учетом того, что в Кемерово был культ уличных хулиганов, город буквально набит бывшими зэками и «химиками», которые насаждали свою субкультуру, то конфликты были часты.

И поэтому в училище мало кто удивился, когда вдруг абитуриенты четвертого батальона поднялись и пошли в Ягуновку. Казалось, что дух наших предшественников окружил нас. Буквально вселился в нас. Неспроста же пошли! Вон, в прошлом году, когда поступал второй батальон, была аналогичная ситуация, так они сами сдали тех, кто ходил в «самоход».

Каждый батальон делится на четыре роты. Первые две роты готовят специалистов по радиосвязи и ЗАС (засекречивающая аппаратура связи), третья и четвертая рота — многоканальщики, они изучали радиорелейную, проводную, тропосферную связь, аппаратуру уплотнения. Если проще, то первые две роты — радио, третья, четвертая — провода.

Впереди обозначения ставится номер батальона, потом — рота, потом номер взвода.

Так как я был во второй роте на абитуре, то получалось, что я был в четвертом батальоне, второй роте, втором взводе. 42 рота, второй взвод, 422 учебная группа.

Курсанты нам рассказали, чем еще знаменита 42 рота.

Два года назад рота готовилась к летнему отпуску, чистила оружие, его сдают на склад перед отпуском.

Человек десять из роты сдает экзамены раньше на месяц и раньше уезжает в отпуск, чтобы, когда рота в отпуске, произвести ремонт в казарме, ее называли рабочая команда, или короче — рабкоманда.

И вот рота чистит оружие, заодно и оружие рабкоманды. Все сдали оружие. Дежурный по роте проверяет наличие оружия, нет одного автомата. Он кричит:

— Кто не сдал автомат?

Молчание.

Еще раз. Нет автомата. Дежурный с дневальными проверили роту, заглянули куда можно. Нет автомата.

Докладывают командиру взвода командиру роты майору Грешнову и командиру взвода капитану Верткову, что у нас был на абитуре ротным, мол, так и так, испарился автомат, четыре снаряженных магазина — рожка к нему, подсумок, штык-нож.

— Рота, строиться. Контрольная поверка.

Все на месте. Автомата нет. Стали искать. Нет и все тут. Доклад командиру батальона, оперативному дежурному, заместителю начальника училища, начальнику училища.

Все. Финиш.

Роту, потом батальон, а затем все училище выгнали на поиски автомата. Нет его.

Начальник училища строит все училище и говорит:

— Сынки, кто украл автомат, пусть принесет его. Я не буду разбираться, кто его украл и с какой целью. Пусть любой принесет. Обещаю, что добавлю к отпуску пятнадцать суток, а после окончания училища, будет первым выбирать место службы, впереди медалистов, краснодипломников и всех блатных. Слово офицера! Если же автомат не будет найден, то 42 рота не поедет в отпуск, пока не найдет автомат.

Отпуск под угрозой! Это был удар ниже пояса. Всем плевать уже на призрачное распределение после училища, до него еще дожить надо, а вот то, что не поедут в отпуск — это уже слишком!

42 роту насильно выгоняют в увольнение на сутки. Даже если тебе негде ночевать, ты не должен появиться в казарме раньше времени. Негде ночевать? Иди к бабе в общагу. Не знаешь девок? Ты же курсант! Познакомишься!

Все это было сделано с одной целью — чтобы вор принес автомат в училище. Мало того. Дежурным по КПП, дежурным офицерам, патрулям было дано указание не досматривать курсантов 42 роты в увольнении и при следовании из увала. А как определить, что он из 42 роты? Значит, вообще курсантов не досматривать! Пусть в самоходе, пусть пьяный! Лишь бы вора не спугнуть!

Пусть он хоть ящик водки несет в сумке. Не смотреть в его сторону!

Цель одна — вернуть автомат любой ценой!

Но никто не принес автомат, никто не позвонил и не сказал, что автомат лежит в таком-то месте. Не было этого.

Тогда особист училища выгнал всю 42 роту на футбольное поле, что на спортивном городке, каждый на листке бумаги должен был написать фамилию того, кого он подозревает. Рассадил так, что никто не видел, что именно пишет его товарищ.

Конечно, был шанс и того, что кто-то с кем-то будет сводить счеты, и промахов, но решили попробовать. Курсантам ничего не оставалось. Отпуск уже начался, и купленные билеты пришлось сдавать. А для курсанта — это святое.

Потом особист собрал эти бумажки и проанализировал. Порядка 70 % указали одну фамилию «Жук».

Он был командиром отделения в первом взводе сержант Жук. Любитель игры в карты. Все курсанты поигрывали в карты: «Тысячу», «Преферанс», «Сочинку» — вариант «Префа», «Кинга», «Покер», банального «Дурака» и «Очко» — «21», некоторые — «Бура», «Свара», те, кто играл в последнюю, называли «сварщиками», а в «Буру» — «бурильщиками». Игра в кости и домино тоже была в почете.

Но Жук был просто помешан на картах. Он готов играть сутками напролет, мог проиграть две месячные получки, свой компот на полгода вперед, сахар, масло, казалось, что если бы играл с дьяволом, то мог в азарте свою душу поставить на кон.

Незадолго до похищения автомата он спрашивал, у кого можно одолжить громадную сумму в пять тысяч рублей. Столько «Жигули» стоили! Курсанты получали пять рублей на втором курсе, сержанты на полтора рубля больше.

Все лишь смеялись и разводили руками. И вот курсанты устали от того, что отпуск откладывается, они вместо отпуска занимаются на летней июльской жаре строевой и физической подготовкой, а также защитой от оружия массового поражения (ЗОМП) и совершают марш-броски по условно зараженной территории в ОЗК (общевойсковой защитный комплект).

Стали отрабатывать связи Жука. Выяснилось, что он почти каждый день бегал играть в карты в самоход. Компания там была необычная, в основном, бывшие заключенные. Первое время Жуку удавалось выигрывать приличные суммы по триста — пятьсот рублей, а потом — проигрыш в пух и прах. Карточные долги надо отдавать, это знают все.

Неплатежи по своим долгам могут плохо закончиться для морального состояния, физического здоровья, а иногда и жизни.

Жука приперли к стенке на допросах. Тот «поплыл» и сознался. Да, это он украл автомат. За автомат ему прощали половину долга. Указал, куда отнес автомат.

Взяли курсантов, вооружили, они окружили дом, провели обыск, для этого взяли миноискатели на кафедре тактики.

Приказ простой и четкий — открывать огонь без предупреждения, в случае сопротивления. Ментов не привлекали. Это наше внутреннее дело.

Автомат был спрятан в куче досок. Конечно, никаких ордеров на обыск у курсантов не было. Это армейское дело, поэтому пусть гражданские играют в свои бирюльки, соблюдают формальности и такт. Понятых ищут. Допросики пишут. Бумажки марают. У военных главное — дело, достигнуть результата с минимальными телодвижениями и затратами. Как материальными, так и людскими. А не получится чего — пристрелить преступника за оказание сопротивления, нелюбовь к Родине! Да и кто потом будет разбираться? Убили, да, убили! Значит, так надо было!

Хозяина дома положили мордой в пол, потом быстро спеленали и доставили в училище.

Курсанты были из все той же 42 роты и понимали, что из-за этого бывшего зэка у них отпуск сократился на десять дней, и поэтому не стеснялись и периодически охаживали его кованными яловыми сапогами, да прикладами. Если бы не офицеры, которые периодически покрикивали на курсантов, то не дожил бы зэчара — любитель военного оружия до суда и пенсии по инвалидности. Кончили бы его. Русские никогда крови не боялись своей. Ну, а чужая — как вода. Потом отловили еще трех человек. Из группы преступников — любителей штатного оружия.

Спустя полгода был показательный суд. Особенность военного правосудия заключается в том, что пусть даже будет группа в сто человек, но там будет хоть один военный, то всех будет судить военный трибунал. И хоть ты прыгай через голову, а ничего не изменишь. И накрутят тебе по максимуму. Не фиг военных с пути истинного сбивать. И военного могут отправить на «дизель» — дисбат (дисциплинарный батальон), а гражданскому прямая дорога — зону топтать и выполнять план Родины по заготовке леса.

А «дизель» не считается уголовным наказанием, и нет отметки, что ты сидел. Армия бережет своих.

Правда, говорят, что «дизель» похуже зоны будет. И если ты особо провинился, то сделают из тебя там животное. Армия. Свои порядки, свои законы, свои каратели, и палачи тоже свои.

И те, кто охранял дисбаты, всячески скрывают сей факт из своей биографии, потому что и после службы можно по морде схлопотать.

И если бы кого и убили в нашем ночном походе, то нас бы тоже судил военный трибунал, так как мы находились на военных сборах и автоматически попадали под юрисдикцию военных законов. Но в дисбат нас бы не сослали, а прямиком на зону, потому что мы пока, — не военнослужащие.

Но судить нас не будут, плюс ко всему замаячила перспектива остаться и продолжить свой путь при поступлении.

Армия — это государство в государстве.

Дали Жуку пять лет, а остальным членам бандитской группы, охочим до военного оружия и снаряжения, — по семь лет.

Карты в училище после этого находились под жесточайшим запретом. Как рассказывали, за игру в карты на самоподготовке комбат давал сразу трое суток ареста. Пусть даже вытягивали старшую карту, споря о чем-то. Не волнует. Такса одна — трое суток «губы».

Досталось «на полную катушку» капитану Верткову. Он был командиром взвода, где служил Жук и кандидатом на должность командира роты, но после этого ему не было никуда хода. Так и сидел Вертков, перехаживая уже второй срок майора в капитанах. И, говорят, что любил Вертков «закладывать за воротник» от тоски отчаянной.

Так как Верткова мы на абитуре видели крайне редко, то ничего определенного я сказать не могу. На утреннем разводе личного состава и вечерней поверке он был трезв.

Про прежнего командира батальона полковника Комарова рассказывали, что с первого курса у него была поговорка, к выпуску батальон уже отвечал хором, четко, без запинки.

Комаров:

— Кто плохо учится, нарушает дисциплину, поедет служить… Водка до желудка от жары не доходит, где?

— В Геок-Тепе! — строй отвечал в один голос.

А Геок-Тепе находится в 30 километрах от Ашхабада.

Батя был на учениях в Туркмении, говорит, ну его, нафиг туда попадать. Жара круглые сутки, ночью жара немного спадает, но активизируются всякие ядовитые насекомые и гады ползучие. Лучше в Сибири или в Поволжье!

Также славилось наше училище, по словам курсантов четвертого курса, тем, что готовили классных специалистов. Оказывается после года службы в войсках, командир части пишет отзыв на лейтенанта. Это не столько нужно самому лейтенанту, сколько училищу, чтобы обратить внимание на те или иные дисциплины. В том числе и приходили отзывы из Афганистана, где немало наших выпускников сражалось, выполняя интернациональный долг.

Я уже говорю «наше училище», хотя еще туда и поступил, но уже проникся, пропитался духом училища и уважением к его традициям.

Тем временем мой взвод уже закончил сдавать экзамен, и все расположились в палатках. Сочувственно смотрели, как парни, кто не сдал экзамен, собирали вещи.

Некоторые бодрились и говорили, что, мол, специально завалили экзамен. Не надо нам это военное училище. Другие смахивали слезы с глаз. Обидно. Некоторые готовились. Сам видел. Но не судьба.

Я подбадривал, сам себя в пример приводил. Еще успеют поступить в гражданский ВУЗ, там прокантуются годик и снова можно попытаться поступить в военное училище.

Ходили слухи, что те, кто не пройдет по конкурсу, не наберет баллов, то приезжают «покупатели» из училищ, где недобор, и берут туда. Но для этого надо сдать все экзамены успешно, без двоек.

А вот некоторые из тех, кто сдал, откровенно радовались, что их товарищи срезались. «Меньше конкурс», — говорили они. — Меньше народу — больше кислороду!

Потом был обед.

Очень хорошо, что погода была ясная. Над столами навесов не было. Когда шел дождь, то суп ели, наклонившись низко-низко, закрывая собой миску. Если распрямиться, то было ощущение, что суп никогда не кончится. Второе есть было бессмысленно. Оно становилось по концентрации, как первое блюдо. В дождь, как правило, второе никто не ел. Если было мясо, вылавливали.

Сегодня было все как обычно. Борщ из консервированных овощей, каша — «сечка» с огромными кусками отварного волосатого сала, компот из сухофруктов. В компоте сверху плавали разваренные черви, что были в яблоках, а потом попали в сухофрукты, где и нашли свою смерть, а сейчас в кипятке они разварились и всплыли наверх. Белые, толстые. Деликатес для карасей. Но не для нас.

Если в первые дни меня воротило от одного вида червей, то сейчас, после того, как съел борщ, я ручкой ложки вылавливал и выбрасывал червей из своей кружки.

Второе не стал есть, сразу перешел к компоту.

Рядом сидел «Пиночет» — Олег Майтаков, за то, что он носил большие, квадратные, затемненные очки, его прозвали Пиночетом. Очки уж больно были схожи с теми, что у чилийского диктатора.

— Ты что самый навар выбрасываешь? — Пиночет шутил.

— На, я могу тебе своих червей переложить, — я завис с очередным вареным беспозвоночным над его кружкой с компотом.

— Не надо, у меня навар в самый раз, — Олег закрыл свою кружку рукой.

— Слышь! Вы, — это Андрей Кириллович, по кличке «Кирилл», он сидел напротив нас, держался за горло, сдерживая приступ рвоты.

Кирилл был местным, перворазрядником по хоккею с шайбой и, вены на его накачанной шее вздувались от напряжения, сам он покраснел от натуги.

— Я вам этих червяков в пасти забью. Прекратите! — позывы рвоты и злость душили его.

— Да, ладно тебе, — продолжал Пиночет. — Мясо, как мясо. Китайцы очень, говорят, уважают таких вот червей, говорят, что сплошной белок.

— Убью! — Кирилл хрипел.

— Ладно, ладно, Андрюха, мы пошутили, остынь, — я миролюбиво улыбнулся, продолжая вытаскивать из своей кружки с компотом мертвых гадов.

«Кирилл» и «Пиночет» были местными, но «беспозвоночными», то есть поступали как все, на общих основаниях. Держались просто, вместе ходили в Ягуновку в ночной поход. На КПП мамины подарки не жрали.

Теперь лагерь абитуры был разбит на тех, кто ходил, и на тех, кто не ходил.

После обеда было построение всего батальона. Раньше такого не было. Просто поротно отправлялись на самоподготовку. У каждой роты был свой угол в лесу. Располагались на траве и готовились к экзамену. Так как следующий экзамен у нас был физкультура, все рассчитывали поспать, компенсируя потерянную ночь.

Батальон построили в «каре» — буквой «П». В центре стоял комбат полковник Абрамов и трое абитуриентов, у одного была перевязана голова, сквозь повязку проступала кровь. У остальных были помятые и ободранные рожи, на лбу и под глазами наливались свинцом свежие синяки.

— Вот, товарищи абитуриенты! — начал комбат — Эти трое ночью ушли в самовольную отлучку в поселок Ягуново! Спровоцировали драку с местным гражданским населением. Не сумели отбиться! Позор! Бросили своего товарища на произвол и побежали в лагерь. Позор! Ночью взбудоражили лагерь и абитуриенты, движимые ложным чувством пошли выручать попавшего в драку абитуриента. Еще хорошо, что никого не побили! Поэтому, батальон! Равняйсь, смирно! Слушай приказ начальника училища! — и начал читать приказ об отчислении абитуриентов.

Одну фамилию я запомнил «Вылегжанин», никогда не встречал ничего подобного. Чудилось знакомое «Волжанин». Я заметил, что у него поблескивает обручальное кольцо. Женатый.

После того как закончил читать приказ, обратился к строю:

— Предупреждаю всех остальных любителей девочек и просто острых ощущений, что на этот раз мы никого больше не отчисляем, хотя и следовало бы. На мандатной комиссии, при наличии одинакового количества баллов, выбор будет сделан в сторону более дисциплинированных, тех, кто не ходил в поселок Ягуново! Все! Командирам рот, отправить роты на самоподготовку.

И мы пошли на самоподготовку, а отчисленные абитуриенты поплелись к своим палаткам паковать вещи.

Погода была теплая, и наш взвод просто улегся на землю спать. А что еще молодому здоровому организму надо? Корни деревьев нам служили подушкой, трава — периной. Весь взвод дружно засопел. Впереди один экзамен. Только один.

Только Женя Данданов, тоже местный, спал без «подушки». Он и в палатке спал без подушки, убирал ее на ночь. Впрочем, так как подушки были «жидкими», вата в них скаталась в один большой комок и постоянно убегала из-под головы в какой-нибудь угол подушки, то желающих поспать на двух подушках всегда было предостаточно.

Женька говорил, что не может выспаться на подушке. Голова болит, шея затекает. Каждому — свое.

Басарыгин из первого взвода подошел.

— Как ты, Славка?

— Надеюсь, что все нормально. После мандатной комиссии узнаю.

— Посмотри на Комарова.

— Который это?

— Да, вон.

Он показал пальцем на Комарова. Небольшого роста, белобрысый.

— Он из деревни. Доверчивый или недалекий. Он сегодня письмо получил от начальника училища.

— Чего? Не понял.

— Ну, мы прислали ему письмо от имени начальника училища, что его зачислили училище, что он самый лучший абитуриент и не ходил в Януновку. Поэтому начальник училища его зачислил на первый курс и прислал курсовку, чтобы он нашил ее, а также назначает его замком. Он нашил курсовку, всем показывает с гордостью письмо. Попытался командовать взводом, — Басар был готов взорваться от рвущегося смеха.

— И что?

— Морду не набили. Так, послали подальше. Он курсовку пришил. Ходит довольный и гордый.

— Наивный дурачок.

— Во-во.

— Где курсовку взяли?

— В магазине купили. В конверт положили. Комаров пришил на рукав рубашки. Всем ходит показывает курсовку и письмо.

— Смотрите, чтобы офицеры не узнали. Задницу надерут.

— Не надерут! Вертков уже знает.

— Как?

— Комаров подошел радостный к Верткову и похвастался. Вертков покрутил пальцем у виска.

— И все?

— Все.

— Комаров ничего не понял. Все еще бродит по лагерю и всем хвастается. Народ прикалывается активно, поздравляет и разводит на чипок. Чтобы проставился.

— Проставляется?

— Пару раз удалось, — Олег похлопал себя по животу — И пачка сигарет!

— Молодцы.

— Как говорит знакомый моего отца, если бы он был девочкой, то в детском саду можно было обмануть за конфетку.

— Такое ощущение, что он не вышел из детсадовского возраста.

Искренне было смешно и жалко «курсанта». Комаров не мог усидеть на месте от возбуждения и ходил среди абитуриентов. В его глазах он уже был курсантом, а все остальные еще нет. Но несмотря на рост, был выше всех.

— Как же будет ему обидно, когда объявят, что он такой же, как все.

— Неприятная штуковина его ожидает, — согласился Басар.

Наутро у нашего взвода и еще нескольких других было физо. Подтягивание, бег сто метров и километр, прыжки в длину. В некоторых училищах, говорят, что было и плавание, но у нас не было бассейна, так что обошлись без заплывов.

Тех, кто сдал на двойку, тут же отчисляли. Ряды наши таяли. Впереди осталась лишь мандатная комиссия.

Перед ней с каждым беседовали из группы профессиональной ориентации. Их задача была, так нам всем тогда показалось, напугать как можно сильнее и выявить тех, кто не готов к военной службе. Из всей абитуры только трое ушли после этой комиссии по профпригодности.

И вот наступил день «мандатки»!

С утра все чистились, как могли, гладились — на ночь укладывали брюки под свой матрац. Подстригали друг друга, правда, не очень получалось. Многие после этого обривали голову наголо. И по лагерю то тут, то там мелькали голые, матово блестящие шары голов.

На мандатной комиссии присутствовал сам начальник училища.

На комиссии необходимо было заявить, на какую специальность ты желаешь пойти. На радиста или многоканальщика.

Так как отец у меня закончил это же училище и был связистом, он перед моим отъездом напутствовал меня:

— Запомни, сын. Элита в войсках — это связь. Именно они отбирают первыми себе людей. Уже после них набирают остальные рода и виды войск. Танкист никогда не станет связистом. Точно так же и в связи. Радисты отбирают себе людей первыми. Тут нужен слух, смекалка, воля к победе. Никогда ЗАСовец или многоканальщик не станет радистом, а вот радист всегда может стать кем угодно, освоить любую смежную связную специальность. И командиры частей в войсках связи почти всегда радисты, потому что он знает, как организовывать всю связь. Поэтому, если будет выбор — иди в радисты. Будет поначалу тяжело, но потом втянешься и поймешь, что я прав.

У кого отцы были военные, использовали одну хитрость — они щеголяли по лагерю в старых военных рубашках отцов.

Я не был исключением и поэтому на мандатную комиссию надел военную рубашку отца.

Вызывали по списку, в зависимости от результатов экзаменов. Первыми шли те, кто был уже зачислен: солдаты из войск и представители союзных республик. А потом уже простая «абитура».

Я был в числе первых пятидесяти.

Сказать, что я не волновался — ничего не сказать. Ноги подкашивались от волнения, во рту все пересохло, кровь гудела в голове.

На входе в зал заседания стоял курсант и инструктировал:

— Значит так. Заходишь строевым шагом и обращаешься к тому полковнику, что посередине: «Товарищ полковник, абитуриент такой-то для прохождения мандатной комиссии прибыл!» Потом отвечаешь на вопросы. Как можно короче. «Есть! Так точно!» И не вздумай задерживать комиссию, им целый батальон надо пропустить.

Открылась дверь — это курсант, что внутри стоял, открыл и выпустил оттуда красного, как рак, с ошалевшими, ничего не видящего от волнения глазами, абитуриента.

— Приняли! — шепотом закричал он, тот курсант, что инструктировал меня, показал ему увесистый кулак, чтобы не шумел.

— Заходи! — тот, что у двери махнул мне.

Изо всех сил изображая строевой шаг, то, что видел я в кино по телевизору, на строевых занятиях у отца в части, я вошел в зал, сделал левый поворот под прямым углом и остановился.

За столом в два ряда сидело много полковников, какой из них начальник училища я не знал. Поэтому прокричал срывающимся голосом тому, перед кем стоял армейский графин с водой:

— Товарищ полковник! Абитуриент Миронов для прохождения мандатной комиссии прибыл!

— Ты что же так кричишь, Миронов? — подал кто-то из полковников.

— Виноват! Исправлюсь! — тише, но тоже громко ответил я.

— Как сдал экзамены?

Я хотел было открыть рот, чтобы доложить, но тот замполит-майор, что меня допрашивал, доложил.

— Хорошо, — полковник, что за графином, кивнул головой — Чей абитуриент? Кто может сказать?

— Я, — капитан Вертков встал. — Зарекомендовал себя с положительной стороны, обладает хорошими организаторскими способностями. Достоин проходить обучение в нашем училище.

Тут я заметил, что кто-то из полковников из второго ряда наклонился и прошептал что-то на ухо полковнику, что за графином.

— М-да? — у полковника поползли брови вверх, а у меня сердце упало сначала в область паха, а затем ниже. — Действительно хорошие… — пауза. Потом добавил — Организаторские способности. А почему вы, молодой человек, в военной рубашке. Кто-то в семье военный?

— Так точно! Отец! Закончил наше училище, — я даже не стал уточнять какое это «наше» училище.

— Династия, значит, — удовлетворенно хмыкнул кто-то.

— Отец служит еще?

— Так точно! Начальник связи дивизии РВСН, подполковник! — просипел я, в горле уже не осталось ни капли влаги, казалось, что слизистая оболочка испарилась.

— И на какую специальность вы хотите поступить?

— На радиста! — из последних сил выдавил я.

— Я вас поздравляю, — начальник посмотрел в бумажку. — Миронов, вы зачислены! Идите!

— Есть! — курсант открыл передо мной дверь, я вышел.

Хотелось петь, кричать на весь мир, что я зачислен. Но курсант, что инструктировал меня, показал кулак. Жест был уже привычен для него, наверное, он это делал всем, кто выскакивал из зала.

Кубарем я слетел по лестнице на улицу. Воздуха, воздуха! Расстегнул рубашку на груди, глотая воздух пересохшим горлом.

Меня окружили.

— Ну, как?

— Приняли?

Я лишь, хватая воздух ртом, кивнул.

— Молодец!

— Поздравляю.

— А куда?

— В радисты! — я прохрипел.

— А что спрашивали?

Я сбивчиво рассказал. Потом пошел пить воду в умывальник. В горле от волнения пересохло. Рубашка на спине была темная от пота. Голова кружилась. Как будто я пробежал пять километров по пересеченной местности. Лицо было также мокрым.

Разделся по пояс. Долго, жадно пил воду из-под крана, потом подставил стриженую голову под кран и долго стоял, наслаждаясь, пока кожа на затылке не заболела от холода. Вытерся рубашкой, потом ее же и надел.

Когда вернулся обратно, то несколько парней стояли и молча курили, у одного на глазах блестели слезы. Не приняли.

Как потом оказалось, недели две назад они курили в палатке, когда им дежурный офицер сделал замечание, эти абитуриенты нахамили ему, и вот он встал на мандатной комиссии и высказал, что о них думает. Хотя по баллам они проходили. Все сдали без троек. Но не нужны нашему училищу хамы. Не взяли.

Жалко, обидно. Нормальные парни. За это они получили по три наряда, отпахали свое и забыли про это. А тут на комиссии вспомнили. А потом стали выходить те, кто не прошел по конкурсу.

Приняли лишь тех, кто из детских домов. Ну, и конечно, «позвоночные». Те, за которых кто-то ходил, звонил, ходатайствовал, просил.

Среди них было очень много местных — кемеровских.

Хоть и говорили всем, что из местных стараются не брать, от них много хлопот, но тем не менее, процент их был велик. Они и на абитуре организовали что-то типа землячества. Мол, ты не дергайся особо, в город выйдешь, там тебя встретят.

Ага, не на того напали! «Не местные» им быстро и популярно объяснили, что в увольнение мы будем ходить раз в полгода, а все остальное время будем жить в казарме. И они, кстати, тоже. Поэтому пугать нас полугодовым мордобоем не стоит. Поэтому «позвоночные» быстро хвост поджали.

А, плевать, главное, что поступил, а все остальное — прорвемся! Я поступил! Я счастлив!

Сбегал на почту и отбил телеграмму родителям. Одно слово «Поступил!» Денег и так уже не было. Надо денежку экономить! Родителям и так не надо было расписывать, что и как! Они также будут рады не меньше меня.

Батя будет горд. Продолжил я его династию. Поступил в то же училище, что он закончил.

И вот построение после обеда. В строю лишь те, кто поступил. Кто не поступил — получают документы, проездные к себе домой и ждут на КПП (контрольно-пропускной пункт) машину, которая отвезет их на вокзал.

Со многими успел подружиться. Приехали мужики со всего Советского Союза. Все разные, и все одинаковые. Все хотят стать военными. Стать офицерами. Но не всех берут.

Прошел слух, чтобы те, кто не поступил, оставались на месте. Выехали «покупатели» из других училищ, там, где конкурс маленький, типа военно-строительных училищ. Будут смотреть документы, будут беседовать, будут предлагать туда поступать.

Хочешь быть офицером? Езжай с нами в стройбат!

Стройбат — стройбатом, а вот мы — курсанты — связисты. Элита войск! У нас отбор! И в первую очередь, нам нужны мозги, а не умение махать лопатой!!! Мы — самые лучшие!

В летное училище поступить проще простого. Там самое главное — здоровье! А знания? Если не полный идиот — возьмут! А идиотов на медицинской комиссии отсеют. Вот и все там крутится вокруг здоровья.

А вот ты попробуй стать военным связистом!

С первого дня на абитуре нам говорили, что связь — это нерв армии. Не будет связи — не будет нерва. Не будет нерва, то организм не сможет реагировать. И все — труп!

Связь не видно, не слышно, но это как воздух. Дышишь и не замечаешь, что дышишь. Вот не будет связи — не будет воздуха, и все. Помер. Мертвяк! Как в 1941 году было? Многие соединения оставались без связи, без координации, и все. Не знали, что делать. Связь — это вещь! Это сила! Или как говорят на Волге — «вестчь»!

И вот нас начали сортировать, согласно списков.

Мне повезло, да, и многие парни, с которыми я поступал также остались в одном взводе. И хорошо! Мы притерлись друг к другу, присмотрелись кто чем дышит, кто есть кто. Появилась какая-то внутренняя солидарность.

Те, кто был со мной в одном взводе, очень многие ходили в ночной поход в Ягуновку.

Когда шум улегся, и кто ходил выручать раненых товарищей, очень гордились этим! Внутренняя гордость — она сплачивает. Позабыты ночные страхи. И сомнение в душе пополам с паникой «отчислят — не отчислят»?!

И остался костяк взвода. 422 группа. 4 батальона 2 рота, 2 взвод. Рота радистов!

Радисты — элита связи. А связь — элита Вооруженных Сил. Значит, радисты — самые лучшие в войсках!!!! Элита элиты — соль земли!

Что такое остальные рода и виды вооруженных сил? Сила? Да! А без связи? Слепой, глухой великан!

Усердно впечатывая подошвы кед в асфальт плаца мы, стараясь держать равнение, топали мимо временного командира батальона полковника Абрамова. Мы — курсанты! Правда, пока, без формы, но — курсанты!!!


КМБ (курс молодого бойца)

Привезли походную баню. На каждую роту выдали по одной машинке для стрижки волос.

Некоторые побежали и побрили головы и ходили, сверкали между нами белыми шарами голов, они даже отливали синевой. На некоторых головах были видны свежие порезы от бритвы. Ну-ну, ночью уже холодно, братья менингита! Да, и комары еще не все спать улеглись. Немного, а летает.

Походная баня — душевая в чистом поле. На стойках висят распылители с краниками. Далеко нас видать! Только нет никого рядом. Рядом с душевой — жаровочная камера. Там можно посидеть, попариться, а можно и одежду кинуть, если ты в поле воюешь, то в одежде много паразитов, они там прожарятся от высокой температуры, при желании можно их потом грызть, как семечки. Шучу, шучу.

Над нашим лагерем часто заходили на посадку гражданские самолеты. Порой так низко, что казалось видно лица пассажиров, прильнувших к иллюминаторам, рассматривающих пейзаж под крылом.

Вот и сейчас самолет заходит на посадку. Как-то неудобно, я, как и почти все, наклоняюсь вперед, не показывать же пассажирам свое «хозяйство».

Только один рядом — «Фил», его также зовут «Сынок» из-за маленького роста, где-то метр пятьдесят пять, помахал одной рукой самолету, а второй рукой покрутил свой член.

— Фил, ты, что охренел?! — я не выдержал.

— А что такого? — Фил дальше продолжал спокойно мыться.

— Неудобно, стыдно, — я пожал плечами, как-то в голове не укладывалось.

Привезли походную баню. На каждую роту выдали по одной машинке для стрижки волос.

Некоторые побежали и побрили головы и ходили, сверкали между нами белыми шарами голов, они даже отливали синевой. На некоторых головах были видны свежие порезы от бритвы. Ну-ну, ночью уже холодно, братья менингита! Да, и комары еще не все спать улеглись. Немного, а летает.

Походная баня — душевая в чистом поле. На стойках висят распылители с краниками. Далеко нас видать! Только нет никого рядом. Рядом с душевой — жаровочная камера. Там можно посидеть, попариться, а можно и одежду кинуть, если ты в поле воюешь, то в одежде много паразитов, они там прожарятся от высокой температуры, при желании можно их потом грызть, как семечки. Шучу, шучу.

Над нашим лагерем часто заходили на посадку гражданские самолеты. Порой так низко, что казалось видно лица пассажиров, прильнувших к иллюминаторам, рассматривающих пейзаж под крылом.

Вот и сейчас самолет заходит на посадку. Как-то неудобно, я, как и почти все, наклоняюсь вперед, не показывать же пассажирам свое «хозяйство».

Только один рядом — «Фил», его также зовут «Сынок» из-за маленького роста, где-то метр пятьдесят пять, помахал одной рукой самолету, а второй рукой покрутил свой член.

— Фил, ты, что охренел?! — я не выдержал.

— А что такого? — Фил дальше продолжал спокойно мыться.

— Неудобно, стыдно, — я пожал плечами, как-то в голове не укладывалось.

— Стыдно, у кого не видно, а мне есть что показать, — Сынок самодовольно улыбнулся.

Все вокруг, включая меня, заржали.

Действительно, Филу было что показать. Его «хозяйство» было размером по колено.

— Вся сила в «корень» ушла, — прокомментировал Ефанов, он же «Смок».

Фил и Смок были родом из Подмосковья, окончили там техникум связи и поступили в военное училище, тоже связи. Недавно прошел фильм по мотивам Джека Лондона. Вот и прозвали неразлучную парочку за похожесть на главных героев фильма «Смок» и «Малыш».

Мандатная комиссия раскидала их по разным взводам. «Малыш» — в четвертый, а «Смока» — в мой, — второй.

Ну, а потом стали нас переодевать…

Сначала новые, как в армии говорят «канолевые», или «муха не еблась», трусы и майки. Потом вещевики (прапорщик и помощник — солдат с вещевого склада), специально приехавшие из училища стали выдавать форму.

Это в магазине хорошо. Берешь брюки от одного костюма, пиджак от другого, смотришь, как на тебе сидит. А в армии — фиг. Брюки и куртка идут в комплекте, который никто ради твоего размера разбивать не будет.

Ладно, при моем росте 181 сантиметров быстро подобрали. Размер 48, рост пятый. А вот «Попу» — Женьке Попову, с его небольшим ростом, сильно развитой грудной клеткой и плечами, куртка нужна 52 размера, а брюки — 48. Дали ему всю форму 52 размера.

Куртка впору, а брюки… На заднице все топорщится, спереди тоже, живота у Женьки нет, поэтому на поясе — одни сплошные складки. «Поп» тут же получил прозвище от Гурова («Гурыч») еще одну кличку — «Швейк». Если кто читал «Похождения бравого солдата Швейка», так вот Поп был точной копией Швейка с иллюстрации в книге.

Вовка Соколов, также невысокого роста из третьего взвода нашей роты, получил трусы огромнейшего размера. Не долго думая, он заправил трусы в сапоги, поверх майки нацепил ремень, на голову — пилотку. Народ вокруг просто катался по траве от смеха, настолько комично это выглядело.

Хреново также пришлось и Матвееву, прозванного за фамилию «Мотей», у того был рост за 190 сантиметров и ужасно худой. Длинная шея торчала из ворота, как карандаш в стакане. Рукава куртки заканчивались далеко за кистями рук, и руки торчали как палки. Сплошная несуразица.

Был еще один уникум Вадик Полянцев. Ростом и силой Бог его не обидел, откуда-то из глухой деревни в Красноярском крае. Он был как медведь. Крестьянин и охотник. Мог часами рассказывать, как охотиться на любого зверя. Послушать его, так он чуть не с пеленок ходил на охоту. Показывал, как вязать петли на зайцев, как вываривать мох. Много чего еще рассказывал, что нам, в основном городским жителям, было в новинку. А для него это был образ жизни. Он трамвай увидел только в Кемерово. Ноги, как многие охотники, ставил ступнями внутрь. Так ноги меньше устают в пути, и ветки не так хрустят. Последнее для меня было в новинку. Занимался пешим туризмом, и чтобы ветки так меньше хрустели? Тут я ему не поверил. Руки у него были длинные, они свешивались впереди туловища и как-то мотались одновременно, в такт походке. Нечто подобное видел по телевизору, когда громадная горилла-самец ходила. Силища в нем была огромная. Но он добрый. В среде абитуриентов было принято подшучивать друг над другом. Вадика было сложно «завести». Он только говорил:

— Ну, парни, ну что вы пристали!

Он не был спортсменом, но когда его выводили из себя, он хватал обидчика и просто прижимал к себе. Кто попадал в его медвежьи объятия, то просто хрипели. Кости трещали, глаза вылезали из черепа, перебивалось дыхание. Почти потерявшего сознание он отпускал, тот медленно оседал, потирая сдавленную грудь или шею. Больше желающих попасть в лапы к Вадику не было. Просто дразнили и отбегали на безопасное расстояние.

Вот и «Поляне» с трудом подобрали форму. Куртка была туго натянута на спине, рукава также, как и у Моти, доходили только до половины предплечья, а брюки болтались как на палке. Вадим постоянно их подтягивал, чтобы они не сваливались.

Под стать «Поляне» был и Серега Бровченко — одессит. Тоже высокий. Здоровый.

К штанам и куртке выдавали брючной ремень. Брезентовый. Сколько его не затягивай, все равно пряжка не держала, и ремень распускался, брюки сползали вниз с наших тощих животов, и «мотня» штанов болталась в районе колен.

Когда ремень затянут, а сверху на куртку одевался поясной — кожаный ремень, то получалось, что пряжка накладывалась на пряжку и неестественно торчала, как будто беременный.

Те, кто служил в войсках, показали, что лучше пряжку брючного ремня сдвигать вправо или влево и там затягивать.

Бывшие солдаты, когда надели форму, то всем сразу стало ясно, что на них она почему-то сидит лучше. Они тут же начали примерять, где лучше ушить галифе, куртку в талии, рукава.

Сразу видно — люди бывалые, знают, что к чему. Ничего, и мы научимся, разберемся.

Тут же начали пытаться наматывать конец ремня одним рывком. Оружие. С первого раза не получалось, зато у бывших солдат это получалось почти мгновенно. Сделал шаг назад, сдернул ремень. И вот оно — оружие! Не нужно никаких нунчак. Тем паче, что они законом приравнены к холодному оружию! Две деревянные палочки, скрепленные веревкой или цепочкой — холодное оружие! За это и посадить могут, если применишь в драке против кемеровских! А это ремень — он при тебе всегда! И даже под парадку можно одеть. Незаметно.

Мы отчаянно махали ремнями, пока наши товарищи переодевались. У некоторых бляхи срывались и улетали. Потом сообразили, что надо внутреннюю перекладину немного подогнуть. Тогда и бляха слетать не будет, да и ремень на поясе расстегиваться не будет.

Выдали также и сапоги. Яловые. Тяжеленные!!!! И портянки. Те, кто служил в армии и деревенские, быстро их намотали, а вот остальные…

Я старательно наматывал портянку, но она все равно распускалась, и когда засовывал ногу в сапог, то при прохождении по сапогу она умудрялась сбиться в один комок, либо нога проходила внутрь сапога, а портянка оказывалась наверху. Потом я сделал проще. Расстелил портянку поверх отверстия голенища и просунул ногу внутрь. Потопал. Вроде, ничего. Нога в портянке защищена от тяжелого, грубого сапога. Только вот по бокам, в районе щиколотки, давит сапог на незащищенный участок. Пока пойдет, а потом научусь!

У моих товарищей также не особо-то получалось. Многие поступали так же, как и я, махнув рукой на такую учебу.

Вообще я смотрю, что часто важна форма, а не содержание.

Старшина роты, солдат из войск Бударацкий Коля скомандовал:

— Рота, строитья!

Построились.

— Бегом марш!

Ешь твою мать! Первые пятьдесят метров мы осилили быстро и легко. А вот потом….

— Твою мать, портянки! — хрипел кто-то сзади.

— Что за пидар их придумал?! — вторили ему.

— Не могли просто носки оставить! — подхватывал третий.

— И так четыре года?

— Все двадцать пять!

— Не звизди. Четыре года в училище, а офицеры в носках.

— Сапоги тоже придурок придумал!

— У солдат — кирзовые — они легче!

— Зато зимой теплее.

— Ага, летом, как в печке!

— Так зима в Сибири восемь месяцев!

— До зимы дожить надо. Такими темпами, я ноги сотру до яиц. В инвалидном кресле буду кататься.

— Замковзвода! Разговорчики в строю! — Коля Бударацкий бегал вдоль строя.

— Вот еблан, разорался!

На Бударацком надо остановиться более подробно. Это был, с нашей точки зрения, полный придурок. Ростом около метра семидесяти пяти. Худой, жилистый. Затылочная часть была гораздо шире лицевой части головы. Вытянутое, как у лошади лицо, близко посаженные глаза, отвисающие, тоже как у лошади, губы. Лицо, или морда лица, было обезображено крупными оспинами.

У «Буды» был хронический насморк, он втягивал в себя сопли, долго их жевал, потом в зависимости от настроения либо сплевывал их, либо проглатывал. Кто его поставил старшиной — одному Богу известно. Наверное, такой же даун. Ну, а как он прошел медкомиссию и сдал экзамены, полагаю, что и Бог не знает, это дело рук дьявольских.

Пробежали пять километров.

— Перемотать портянки, строиться! — командовал Буда.

Я вытащил ногу из сапога. Мать моя! Вся портянка сбилась в районе щиколотки, на второй ноге ситуация не лучше. Ноги красные. Но не сбитые. Набитые сапогами. Но не сбиты в кровь, как у многих.

— Я ногу в кровь сбил! — захныкал Правдюков («Правдоха»). — У него действительно правая нога была сбита. На портянке были видны следы крови.

— И что? Все сбили, нам тебя на себе тащить? Звиздуй вместе со всеми, — зло отреагировал Сехин.

Сехин был из многодетной семьи. Всего детей было двенадцать, он был девятым. Сам из деревни. Все делал обстоятельно. Он и портянки мотал умело. Не нога в портянке, а куколка. Было видно, что и сапоги носить ему не впервой, и заломлены они были у него сзади правильно. Это значит, что первая складка, что проходила сзади, заломлена как можно выше, тогда и не терло ногу.

— Строиться! Бегом!!! Ма-а-а-рш! Отставить! — многие по команде уже начали движение, но тут же останавливались и утыкались в спину впереди стоящих, иногда и наступали на ноги.

— Блядь, поаккуратнее! Не видишь что ли! — ворчали передние.

— По инерции, — оправдывались задние.

— Жрать надо меньше, а то брюхо вперед несет.

— Не звизди!

— Сам заткнись. Сейчас по зубам получишь!

— Чего?

— Разговорчики в строю! — жевал свои сопли Буда — По команде «Бегом» руки сгибаются в локтях, корпус поддается вперед, а по команде «Марш!», все с левой ноги начинают бег. Вся рота — одновременно!

С учетом того, что вся рота стояла на мокром склоне и приходилось бежать вниз, то как-то слабо представлялось, как это будет.

— Бегом! Марш! Отставить!

С громкими матами в адрес Буды часть третьего взвода соскользнула вниз и врезалась в наш взвод, мы — в первый взвод.

— Блядь! Сука!

— Твою мать!

И другие маты неслись из строя. Все в новой форме плюхались в осеннюю грязь и съезжали вниз. Форма новая быстро пачкалась.

В меня врезались и, пытаясь удержать равновесие, размахивая руками, побежал вниз по склону, рядом Серега Мазур, также махая руками, врезал мне в плечо и я покатился. Оба упали, врезаясь в строй первого взвода. И упали!

— Екарный потрох! — я пытался встать, скользкая, грязная трава, грязь под ногами.

Мимо с матами пронесся Олег Алтухов. Опираясь на руки сзади и по-крабьи боком отполз в сторону, встал, стал оглядывать себя. Зад на брюках, рукава сзади по локоть были в грязи. Серега Мазур пытался отряхнуться.

— Не дергайся, Серый, пусть высохнет, — посоветовал я. Наклонился и о траву оттер руки.

— Строиться! — голос идиота Буды раздавался откуда-то сверху.

— Придурок!

— Шакал!

— Его мама стоя рожала! — несся говорок отовсюду.

— Дурака кусок!

— Дударацкий!

— Сейчас по прибытию в расположение лагеря вам выдадут погоны, петлицы, эмблемы, подворотнички оборудовать форму и вечером — строевой смотр!

— А где постираться? — голос из первого взвода.

— В умывальнике! — ответ Буды.

— А сушиться?!

— На себе! — был ответ старшины — Строиться! Отставить разговоры!

С пятой попытки мы побежали в лагерь, портянки по-прежнему сбивались в один комок.

Мы, хоть и одели неподшитую, необорудованную форму, но так и не стали военными. Мы были всего лишь толпой гражданских, желающих стать военными. И поэтому поведение Буды вызывало у нас отторжение. Хотелось расколотить ему морду. Вдребезги. У себя дома каждый бы не стал бы терпеть такое унижение от субъекта дегенеративной наружности. По законам двора, мужского сообщества, нужно было отомстить.

С другой стороны, все и каждый понимал, что после первого удара по роже старшины тут же отправят домой. Мы еще не приняли присягу. А вот после присяги, если вылетишь из училища, сразу же отправят в войска.

Правда, говорят, что есть в 44 роте один идиот, что окончил школу в 16 лет, сейчас поступил, хочет принять присягу и свалить в войска. Чтобы оттуда отправиться служить, в 18 лет дембельнуться и пойти учиться в институт. Почему сразу не пойти учиться в гражданский ВУЗ? Черт его знает. Может, просто «пену гонит», а, может, еще чего. А может, и вообще слух такой гуляет. Тут вообще слухов много гуляет. Особо-то верить им нельзя. То говорили, что нас после второго курса на год в Афган загонят, чтобы практику прошли, а потом обратно вернут доучивать, то еще чего-нибудь сочинят. Делать народу нечего, вот языки и чешут.

Мы сосредоточенно бежали в расположение лагеря. Сбитые портянки уже начали вылазить из голенищ сапог.

На ходу пальцами запихивали их назад.

«Ничего, ничего, — это только на КМБ тяжело, потом легче будет!» — говорил я себе. Я же сам хотел стать офицером — вот и вперед! В Афгане мужикам гораздо сложнее и тяжелее!!! И я когда попаду в Афган, тоже будет несладко!!! Так что вперед, вперед! А может, ну, это все на фиг, и домой?

Предательские мысли иногда всплывали в черепной коробке, роились где-то возле затылочной кости, но я их упорно гнал прочь.

То, что раньше в кедах я мог пробежать быстро, в сапогах, в неудобной форме, в строю все это давалось тяжелее. Сапоги эти — как колодки на ногах, только мешаются. Бежишь только прямо и из-за спины впереди бегущего ни хрена не видно. И если он бежит по луже, то не можешь ни свернуть, ни уйти в сторону. Только прямо.

Все вокруг натружено сопели, изредка сплевывая набегавшую слюну. Какой идиот придумал портянки и сапоги? Тем более в военном училище выдавали яловые, а солдатам в войсках — кирзовые. Те, говорят, легкие, как тапочки. Только головки сапог из кожи свиной, а голенища — из дерматина. Просто кроссовки, а не сапоги. Сапоги-скороходы. А яловые — из толстой коровьей кожи, с подкладом внутри тоже из кожи, и голенища кожаные и головки кожаные. Прочные и тяжелые. Как колодки у арестантов в дореволюционной России.

С каждой лужей и с каждым метром, казалось, что сапоги пропитываются влагой, как бы забирая ее из луж, так и набухая от вспотевших ног. Сапоги уже казались пудовыми гирями на ногах. И какой гад придумал сапоги? Вон, американцы в ботиночках воюют, и, наверное, не носят портянки!

Казалось, что запусти нас в этих сапогах в кемеровскую реку Томь, так она высохнет. Мы заберем своими сапогами всю воду. Впитаем ее. Всю Кемеровскую область осушим! Пробежимся по всей области и осушим ее свои сапогами! Мелиораторы в погонах!

Через несколько десятков метров ноги уже не чувствуют, что портянки сбились. Просто ноги перестали чувствовать боль. И в голове все уже плывет. И мыслей нет. И первое дыхание кончилось, а второе почему-то не открылось. Бежим уже просто «на автомате». В голове для поддержки ритма всплывают какие-то мелодии, мотивчики. Всплывают сами. Так легче держать темп. И нельзя отстать. Стыдно. Позор. И никто из моего взвода не отстает. Все бегут. Чтобы легче бежать — корпус наклоняй вперед, центр тяжести смещается вперед, а ноги, поддерживая тело в равновесии, также будут бежать быстрее, двигай руками. Руками двигать быстрее легче, чем ногами, но и ноги тоже побегут быстрее вслед за руками. Только вот и руки уже отваливаются, будто вагон с мукой разгрузил. Я это делал. Знаю, что это такое. И спина точно также отваливается. Отстегивается спина. Скоро все тело развалится на запасные части. Ноги побегут дальше. А все остальное будет валяться в грязи, вся рота пробежит по развалившемуся телу. Отряд не заметит потери бойца.

— Рота! — послышался ненавистный гнусавый крик старшины — Шагом! — пауза. Что же ты тянешь кота за яйца, фашист! — Марш! — мы перешли с бега на шаг, все тяжело дышали, смахивая пот со лба рукавом куртки или протирая лицо пилоткой.

Так мы прошли метров сто. Любой спортсмен и военный знает, что нельзя сразу после тяжелого бега останавливаться, надо пройти некоторое расстояние пешком. Сердце, говорят, может остановиться. Ага. Просто хочется завалиться в мокрую траву и медленно сдохнуть! Пусть останавливается! Хрен на него! На это сердце! Бля! Ну, и какой черт меня дернул поступать в это училище! Надо было поступать в тыловое или финансовое! Там, наверное, нет такого дурдома. Но хрен туда поступишь без громадной взятки.

— Рота! Стой! Заправиться!

Кое-как привели себя в порядок. А в траву все равно хочется упасть. Мать-сыра земля, прими, тело мое!!! Остуди его!

— Шагом! Марш!

Дали час, чтобы постираться, привести себя в порядок. Пока все не разбрелись. Я крикнул:

— Второй взвод, ко мне!

— Мирон, ты заколебал, времени мало!

— Что еще?

— Тут Буда достал своим армейским дебилизмом, ты еще мозги компостировать будешь.

— Спокойно, парни. Все марш в бытовку, надо гладиться, пока толпа не ломанулась. Утюгов-то всего четыре.

— Давай слямзим? — предложил Артур Ковалев.

— Найдут — отчислят! — Мазур вытирал пот.

— Значит надо заховать так, чтобы не нашли, — сказал Буга.

— А использовать его где? Розетка только в бытовке! Ну, притащим мы его в палатку, и что? В задницу себе засунешь и потом будешь батарейкой работать? — Смок был опытнее, закончил техникум, жил в общежитии, просчитывал несколько ходов вперед. — Захомутают. Хуже будет.

— Значит, всем валить в бытовку и занимать очередь на утюги. Один утюг — одно отделение.

Для нормального человека, который живет на гражданке, что такое утюг? Он может погладить одежду в любое удобное для него время. А вот для зеленого курсанта, что такое «утюг»? Это шанс не получить взыскание, типа нарядов вне очереди. Ну, а также не ходить грязным и мятым, чтобы окружающие тебя сослуживцы не прозвали тебя чмо или чмошником. «ЧМО» расшифровывается примерно так: «человек морально обосранный» или «опущенный», хотя некоторые расшифровывали «части материального обеспечения». Но это злые строевые языки.

Ну, а сейчас, когда коллектив только сформировался, никто еще не принял присягу, очень важно держаться в коллективе.

Мы все понимали, что надо ставить себя в коллективе. Завоевать себе авторитет.

Вон, в первом взводе Леха Мигаль. Боксер, плюс качок. В свободное время либо качается, либо боксирует. К этому сразу уважение. Сила. Его и Бударацкий остерегается. В свободное время Леха предлагает всем желающим поразмяться. Из 41 роты приходил рукопашник Гена Супеко. На бой собрался посмотреть почти весь батальон.

В моем взводе Коля Панкратов, со шрамом в пол-лица. На гражданке был уличным хулиганом. Резок, как газировка, чуть что не так, берет «горлом» на полублатном жаргоне, лезет в драку, будет драться пока не сдохнет. Несмотря на то, что у него роста немного.

Местные кемеровские пока держатся особняком. В каждом взводе их по четыре — пять человек, не скажу, что все они такие же хулиганы, что и Колька, но при случае могут сплотиться.

Землячество тоже играет большую роль в становлении в коллективе. Представители национальных меньшинств — те тоже готовы драться до последнего. Никто не хочет быть чмошником.

Вернемся к утюгам. На четыреста с лишним харь — на весь наш батальон, а он был «китайский» — для Афгана брали с «перебором», с запасом, было всего 4 утюга в палатке, оборудованной под бытовое помещение. По идее, на каждую роту по одному утюгу. Но дело было нередко так. Приходила одна рота, занимала все утюги. Когда приходили другие роты, то нередко из-за такого простого предмета быта разгорались нешуточные споры, нередко доходило до драк. Только вот когда на шум сбегалось командование, то все вытирали кровавые сопли и угрюмо молчали. При драке могли отчислить обоих. Да и прослыть с самого начала «стукачом» никому не хотелось. Это почти низшая ступень в курсантской среде. Ниже были воры.

Это те, кто воровал у своих. Деньги воровали. Особенно часто и много воровали перед отпуском. Тогда родители переводы денежные шлют, чтобы сын в отпуск приехал. А тут — р-р-р-раз! И нет денег. Уперли. И отпуск накрылся. Курсанты старших курсов рассказывали про то, что периодически отлавливают таких гадов в своих коллективах. Редко кому удается потом оставаться учиться. Обычно отчисляли. Если это происходило на первом — втором курсе, то они шли служить в войска, солдатами. И вслед за ними уходило по солдатскому телеграфу, что данный воин — вор. Воровал у своих. Тем более, что училище связи. В каждой части есть узел связи. Зная позывной войсковой части и понимая последовательность, как выйти на узел связи, можно совершенно бесплатно звонить по всему необъятному Советскому Союзу. И в часть позвонить, куда перевелся вор. Да и новые сослуживцы могут позвонить по прежнему месту службы и поинтересоваться, кого к ним перевели.

В армии закон простой, что нужно — подойди и попроси. Могут отказать, но могут и дать. Редко кто кому отказывал. Но воровать…

Нередки были случаи, опять же, по словам старших курсантов, что избивали до полусмерти. Кому-то в результате побоев отбили, а потом и вырезали селезенку. Дело ночью было. Потом начались разбирательства военной прокуратуры. Суточный наряд чуть не исключили из училища. Весь батальон объявил голодовку. Приходили в столовую, но к еде не прикасались. И так продолжалось двое суток. Потом от пацанов отстали. И все пошло по накатанной. Ворюгу отчислили из училища по состоянию здоровья. Но чтобы ему жизнь на гражданке медом не казалась, написали такую характеристику, что в жизни он выше младшего помощника старшего дворника вряд ли когда поднимется.

Как старший курс рассказывал, в третьем батальоне поймали ночью одного чмыря. Перед зимним отпуском стали пропадать деньги в роте. Переводы стали пропадать. Куда курсант прячет деньги? Либо в форме, либо за обложку военного билета. Так чтобы всегда были при тебе. Не в тумбочке же хранить! Или в полевой сумке.

И вот почти каждую ночь стали пропадать деньги. И не у одного, а у нескольких сразу. И суммы были приличные. Рублей по 100. Много. Родители несколько месяцев откладывали на билет сыну. А тут…

Что только не делали, чтобы вора вычислить. Случайно дневальный увидел ночью тень в спальном расположении. И заорал:

— Рота! Подъем! Вор! — и свет врубил!

А дело было часа в два ночи. Самый сон. Но курсант спит как убитый до команды «подъем». Будь то команда в положенное время или раньше. Инстинкт. «Подъем» — значит, подъем!

И рота вскочила. И смотрят сонные мужики, что воренок с чужим военным билетом («военник») в руках, и деньги торчат из билета.

Это в детективах нужно проводить следствие, собирать улики, фотографировать отпечатки пальцев. В армии все проще. Попался — получи!

И начали рихтовать ему фигуру… Кто чем. Тут дежурный по роте вбежал. Памятуя, что может вылететь из училища за покалеченного вора, бросился в толпу, отчаянно вопя:

— Не дам! Пацаны! Меня же выгонят!!!

Дневальные тоже сообразили, что в случае увечий, вылетят и они в войска и также перешли на сторону адвокатов. Хотя при этом с удовольствием вымещали злобу на воришке. Тем более, что у одного из дневальных отпуск накрылся из-за пропажи денег. Предстояло зависать в одной из кемеровских общаг, где кроме пьянства и блядства ничего не было. С одной стороны — неплохо, привычно, но родителей тоже хочется увидеть…

Втроем они вытащили вора из кучи «рихтовальщиков».

Дежурный по роте открыл замок и откатил решетчатую дверь оружейной комнаты («ружкомната» «оружейка») и забросил туда вора.

Сам дежурный повис на двери, дневальные прикрывали ему спину. Народ побесновался, но видя, что ничего не выходит, затосковал. Так все хорошо начиналось, и все разом прекратилось. Даже душу никто не отвел толком. Все были в нижнем белье. Без ремней, без сапог. Кто решил порезвиться в волю, побежал обувать сапоги, хватали ремни. Но пока они экипировались, веселье кончилось.

Вот она — воровская харя. За решеткой маячит, а не достанешь! И тут кто-то сообразил. В роте стояли лыжи. У каждого курсанта своя пара. А на лыжах — лыжные палки. Алюминиевые, с пластмассовыми круглыми кольцами. И пошла потеха по-новой!

Народ стал хватать эти палки, двумя ногами прыгаешь на пластиковое кольцо — оно слетает, и полученное копье швыряешь через решетку в обезьяноподобного вора! Ладно, от одной палки можно увернуться, можно от двух, а от десяти, одновременно летящих? Вряд ли. Пара — тройка всенепременно попадет.

Каждое удачное попадание встречалось дружным, радостным криком нападавших и хныканьем загнанного вора.

Кричали и бесновались, и плясали в боевом танце, как дикари племени мумба-юмба после удачного попадания в мамонта.

К сожалению, чуть больше двухсот лыжных палок быстро закончились. Пришлось бежать в соседние роты. Там уже заинтересовались подозрительно веселым шумом. В армии мало развлечений. А когда узнали в чем дело, то «пришли в гости со своим угощением» — лыжными палками.

Каждая дверь, окно в оружейке стоит на сигнализации, которая выходит к оперативному дежурному. И всякий раз перед вскрытием дежурный по роте докладывает оперативному дежурному по училищу и спрашивает у него разрешения на вскрытие ружкомнаты.

А тут! Два часа ночи! Сработала «сигналка» о вскрытии. Прямой телефон никто не берет, телефон внутренний никто не берет! Прямо хоть караул вызывай. Нападение. Не меньше. Курсантов либо убили, либо блокировали, а сейчас воруют оружие. ЧП!

В расположение роты ворвался дежурный по училищу. В пылу боя его никто не заметил. Все увлечены забиванием обезьяны в клетке. На все крики майора никто толком не реагировал. Видно голос у того слабый был. Он с какой-то кафедры был. Не строевой офицер. А вот когда пара выстрелов из ПМ грохнуло в казарме, то заметили пришедшего.

«Обезьяну» отчислили, заставив через родителей возместить те денежки, что спер, а иначе бы посадили со всей пролетарской ненавистью. Дежурного по роте и дневальных поощрили за смекалку — не наказали. А это самое главное. И не отчислили.

В армии не наказали — считай, что поощрили.

Так что тема воровства стояла остро в училище. Только одно украсть деньги у товарища, а другое — монополизировать служебные утюги — это большая разница! И упереть что-то у другого подразделения — не есть воровство.

— Ну, что, мужики, тогда по-тихому занимайте утюги. На взвод и на всю роту. Если кто будет шуметь — сразу в рыло, а мы там подтянемся, — я махнул рукой.

— Главное 41 роте ничего не давать.

Отчего мы так сразу невзлюбили эту роту?

Видимо, от того, что из числа абитуриентов этой роты в ночной поход в Ягуновку почти никто не ходил. И к ним сразу прилипли обидные клички: «чмошники» и «задрочи» (в данном случае это имя существительное).

Я пошел к старшине получать на взвод фурнитру — погоны, петлицы, эмблемы, подворотнички. Там уже стояли остальные замковзвода. Первого и четвертого были из войск и оба местные. В первом — Глушенков, в четвертом — Тихонов. Они были на равных с Бударацким. Меня и «замка» третьего взвода Авазова они считали «зелеными» и относились покровительно, зачастую с издевкой.

— Что это у вас, товарищи курсанты, так взвода плохо бегают? А? — Бударацкий хотел покуражиться, показать кто в доме хозяин.

— Видимо, потому что старшие товарищи плохо научили их мотать портянки, — парировал я.

— Это я что ли должен мотать вам портняки? Зеленые? Духи! — Буда начинал закипать. — Да, знаешь, как в войсках учат? Одел форму — вперед — на двадцать километров! И попробуй пикнуть! «Дедушка» всю «фанеру» (грудная клетка) разворотит. И так все полгода! А тут ножки стерли и все — плачем! — Буда издевался, ерничал.

— А дедушке потом никто кованым сапогом яйца не отбивал? Чтобы он потом к бабушке не ходил? — Боря Авазов встрял в разговор. Тут поднялись уже Глушенков и Тихонов.

— Да, ты вообще понимаешь, о чем говоришь?

— В армии таких, кто старших не уважает, просто давят. На учениях танками. Потом закатывают в металлический ящик, как консервы, и отправляют домой бандеролью.

— Старших уважать надо!

— Только не думайте, что мы вам портянки стирать будем, — я окрысился, был готов драться. Отчислят — не отчислят — это не сейчас, сейчас порву. Или меня.

— Никто портянки стирать не будет. Здесь — военное училище, а не карантин в части.

— Давайте фурнитуру, и мы пойдем.

Нам быстренько отсчитали все положенное, расписались в ведомости и пошли к своим. Там я раздал все отделениям.

Как подшивать подворотничек? Как пришивать погоны? Петлицы куда присобачить? Бля! Сначала надо было эмблемы прикрепить на петлицы. А потом уже пришивать их к куртке! Все криво-косо. Одна лампочка над тумбочкой дневального. Вторая — в бытовке, третья — в ста метрах — в туалете. В каждой роте тоже по одной лампочке. Освещение светит куда-то вбок.

— Слава, — подошел Буга — тут это…

— Ну… — у меня во рту была нитка.

— Бежко говорит, что у него погоны украли.

— Идиот! Кому на хрен нужны эти погоны! Всем же выдали! Где он?

— Вот — Буга показал рукой и из тени вышел Вадим Бежко.

— И где я тебе сейчас погоны рожу? — я был зол. Из-за него за подготовку взвода к строевому смотру, в первую очередь, я получу. — Ты смотрел? Может, где оставил?

— Смотрели вместе, — Серега Бугаевский был тоже зол.

— Может, у старшины спросим. Вдруг у него есть запас? — у Вадима в голосе была надежда.

— Пойдем и спросим.

Мы подошли к старшинской палатке. Я вкратце изложил суть дела.

— Спиздили, говоришь? — Бударацкий смотрел на Бежко.

— Спиздили, — подтвердил тот.

— Товарищ курсант! Запомните! В армии нет такого понятия «спиздили», украли, есть понятие «проебал»! Улавливаешь разницу? Нет у меня запасных погон для таких долбоебов, как вы и ваши подчиненные… Идите!

Мы вышли из палатки. Вадим чуть не плакал.

— А что мне делать?

— Что, что? Иди и сделай так, чтобы кто-нибудь тоже проебал погоны! — Буга был злой.

— Только не в нашем взводе, лучше в соседней роте.

Перед вечерней поверкой прошел предварительный строевой смотр. Ну, конечно, смотром, назвать это можно было с большой натяжкой. Все мы стояли, как стадо пленных румын под Сталинградом.

Кто пришил один погон, а кто и два успел. Вот только некоторые завалили углы погонов.

Командиры взводов капитаны Баров и Тропин — по внешнему виду большие любители поиздеваться, ходили и отпускали реплики по внешнему виду.

Тропин увлекался хоккеем, ходил слегка вразвалочку, останавливался перед курсантом.

— Какая встреча! Какая неприятность! Это что такое? — он показывал на криво пришитый погон.

— М-да! — поддерживал Баров — Сейчас все американские вооруженные силы ломают голову, глядя на вас через шпионский спутник. Вроде, все войска знают. Форму знают, знаки различия. Но чтобы в Сибири формировали партизанские отряды! Для них это что-то новое. Группа советских войск в Сибири. Даже не так! Группа советских войск в Кемерово! Вот что это такое! Чую, что завтра же они в Лигу сексуальных меньшинств — ООН заявят, что СССР формирует новые войска для борьбы с их подводными верблюдами. Так что, товарища курсанты, давайте не подведем нашу партию и правительство, чтобы, когда рассветет, американский шпионский спутник сделал контрольное фото, и там потенциальный противник увидел не стадо боевых слонов, адаптированных к тяжелым климатическим условиям, а нормальных курсантов. Всем все понятно?

— Так точно!

— Разрешите после отбоя продолжить оборудование формы! — кто-то крикнул из строя.

— Нет, товарищи курсанты! — слово взял Вертков. — Мы должны, соблюдать распорядок дня, утвержденный приказом начальника училища. Но разрешаю после часа здорового курсантского сна продолжить подшиваться. При этом сосредоточиться возле дневального. Вернее возле лампочки, что висит над ним. Записываться у дневального. Чтобы когда дежурный по батальону пойдет вас считать по головам, ногам и иным конечностям, знать где, кто и пофамильно находится.

— А зачем считать по головам и ногам? — вопрос из задних рядов строя.

— Чтобы количество голов и ног совпало, — съерничал Тропин — А то будет бардак, когда не совпадет количество. Не порядок! О! — и для важности поднял указательный палец.

Провели вечернюю поверку. Умылись, разошлись по палаткам. Одна палатка — одно отделение — восемь человек. Взвод — три палатки. Рота — двенадцать палаток.

В нашей палатке не было фонаря.

— Ну что, спать? — я начал раздеваться — У кого будильник есть?

— Я у дневального записался, — Олег Пинькин.

— Себя, небось, только?

— Нет. Всю палатку.

— Молодец, Пинькин!

— Главное чтобы он разбудил, а не забыл.

— Наших в наряде нет. Остальные могут и забыть.

— Еще гладиться надо.

— Проспим, потом утюг будем до самого обеда ждать.

— Ничего. Успеем погладиться, — Максим Пономарев («Макс» он же «Пономарь») и вытащил утюг.

— Спер?

— Хорошо приладил.

— А шухера не будет?

— Никто не видел?

— Никто не видел, кроме Пашки Филиппенко («Филипп») из четвертого взвода.

— Вроде, нормальный парень. Не должен заложить.

— Не заложит. Он второй утюг прихватил.

Палатка грохнула от смеха. На весь батальон осталось всего два утюга, и нет гарантии, что их тоже не увели. Два утюга точно в нашей роте.

Даже если в случае не разбудят нас, то минимум половина батальона будет не выглаженная. Что уже само по себе приятно. Не только тебя одного драть будут, а всех. А когда всех — то, значит, никого. Никому не обидно. Все дураки, а не ты один.

Я коснулся только подушки, как тут же вырубился.

Когда был студентом, то казалось, что хронический недосып бывает лишь во время сессии. Все остальное время можешь спать. Даже если прогулял занятия, то можешь сварганить липовый больничный и оправдаться. Я делал еще мудрее. Сдавал кровь. В день сдачи крови можешь не учиться, плюс еще один берешь, когда захочешь. За одну сдачу крови я мог спокойно перекрывать два дня. Сдавать можно не чаще, чем раз в две недели. Я так пристрастился к этому делу, что уже по истечении двух недель чувствовал какой-то дискомфорт. Хотелось сдать кровь. Плюс бесплатная еда для доноров. Ешь перед сдачей крови. Масло, шоколад, печенье, сладкий чай. Так все стояло на столике, медицинский персонал рассчитывал, что донор слопает печенюшку и пойдет сдавать кровь.

Наверное, так оно и было, пока студенты не надыбали такую кормушку. Мы бессовестно сжирали все, что было на столе и бесстыдно требовали добавки, порой просто заглядывали и воровали пачку — другую печенья.

Морально ощущал себя спасителем чей-то жизни. Плюс ко всему после сдачи крови реально увеличивалась потенция. Мужская сила. Член половой не просто стоял, а бил по голове. Девушкам тоже это нравилось…

А после сдачи выдавали талон на бесплатный обед в столовой. Мы покупали бутылку водки, чаще — вина (надо же было компенсировать потери гемоглобина) и под бесплатный комплексный обед уминали все, что полагалось. А потом спать.

Здесь же все было несколько иначе. Спать хотелось всегда и везде. Оттого часто все были злые, раздражительные. И если выдавалась малейшая возможность, то засыпали все и везде. Пусть даже это было пять минут, но все использовали для сна. Сон, равно как и еда — это святое! Жрать тоже хотелось всегда. Ну, не считая мыслей о женщинах. Здесь и без сдачи крови хотелось тесного общения с девчонками. И неважно симпатичная она или же крокодилица… Но девушек мы видели лишь во сне.

Если в институте девчонок было много. С любой можно было познакомиться. Перекинуться парой фраз, пообедать, поужинать, сходить в кино, а часто и предаться любовным утехам.

В первые же дни абитуриентства нас просветили старшие товарищи, что секс у курсанта младших курсов бывает как Новый Год. Но Новый Год — чаще.

И поэтому я натянул одеяло на голову и уснул. Одеяло на голову — так теплее. Август в Сибири — уже холодно. По утрам на траве иней. В обед — жара — загорай, а ночью можно холодильник отключать — мясо не испортится.

— Эй, второе отделение, подъем! — послышался приглушенный голос дневального.

— А?

— Что? Вставать?

— Вставайте подшиваться!

— Спасибо, что не забыл разбудить.

— Парни, вы утюг не брали?

— Нет, а что спиздили?

— Ну, какие-то гады утащили. Все ходят, спрашивают. Грозятся старшину поднять.

— Ну, поднимут, и что? Он выдаст новый утюг или родит его, или сыскной собакой спаниелем будет работать?

— Ага. Нюхай, старшина, ищи, след! След! След! Плохая собака! В будку, старшина!

— Надо будет собаку назвать старшиной.

— Лучше свиньей, как в анекдоте, приедешь в отпуск — зарежешь!

— Как будто это мы утащили. Вон в других ротах пусть ищут.

— Говорят, что наши, мол, мы всех ближе к бытовке.

— Не ссы. Пройдет строевой смотр, вернут утюги.

— Да хоть к сдаче наряда нашлись, а то хрен сменюсь. Фиг на этот строевой смотр, я на него не иду.

— Пусть с получки высчитывают.

— Точно не брали?

— Не брали. Сейчас будем форму растягивать, да, под матрац укладывать, чтобы к утру ровной была.

— М-да, дела.

Дневальный вышел, озадаченно качая головой. Он не верил никому, тем более нам. Но не докажешь никому и ничего.

— Макс, надо будет вернуть утюг перед сменой наряда. А то парни не сменятся. Весь наряд по лагерю не сменится. Я натягивал задубевший на холоде мокрый сапог.

— Положу, — Пономарь увертываясь от машущих рук одевающихся, натягивал сапоги. Сложно на маленькой площадке с низким потолком одеваться сразу восьми здоровым парням.

— А потом надо прикарманить снова на сутки, — это Олег Алтухов подал голос.

Вышли на улицу. Казалось, что в палатке холодно. Но на улице было еще холоднее. На передней линии горели тусклым огнем четыре лампочки — по лампочке на каждую роту. Возле них сидели и подшивали фурнитуру курсанты. Изредка хлопая себя по спине, щеке, телу, убивая комаров, мошек, которые в большом количестве роились вокруг лампочек.

Мы подошли к тумбочке дневального нашей роты. Устроились на бревне. Снимать куртку вообще не хотелось. И вообще какого хрена я тут делаю? Сюрреалистическая картина. Сальвадору Дали не снилось это. А то бы он и не такое нарисовал. Говорят сюжеты своих картин он подсматривал в дреме. После обеда дремал в кресле, брал большой ключ, ставил большой серебряный поднос на пол. Засыпал, пальцы разжимались, ключ падал. Дали просыпался от грохота, и то, что ему пригрезилось в коротком сне, переносил на холст. Его бы сейчас к нам, ему не понадобился ни ключ, ни поднос серебряный, стой, рисуй. Фурор гарантирован. Эх, спать охота. Всякая дребедень в голову лезет. Да, и пожрать не помешало бы!

Первый час ночи, полуголый пришиваю погоны, искалываю пальцы, ни фига не видно. Комары эти жрут! Надоели! Надоело все! Спать охота! Домой хочу!

Из бытовки показалась голова Макса.

— Эй, второй взвод, кто там следующий?

— Я! — я встал и пошел погладить форму. После нашего кросса по слабо пересеченной местности в новых сапогах под командованием доморощенного дегенеративного фашиста с замашками садиста Бударацкого, пришлось в нескольких местах застирывать брюки, а после того как они высохли на мне, приобрели несколько жеваный вид. В армии говорят «как из жопы».

— Э, что утюг появился? — кто-то заинтересовался нашими перемещениями.

— Откуда? — я искренне удивился — Где?

— А что он тебя зовет?

— Бабу из Ягуновки Макс притащил. Вот по очереди дерем ее. Если хочешь, то у Гурова список — записывайся. Он — следующий.

— Бе-е-е! — изобразил рвоту.

— Ну, как хочешь. — Я пожал плечами. — Потом захочешь, а она уже убежит домой. Рассвет скоро. Ей на работу надо. На дойку утреннюю.

Зашел в бытовку. Там заканчивал гладить форму Макс. Там же был Филипп. И еще двое из 43 и 44 роты. Из 41 роты никого не было.

Я вкратце рассказал, что было на улице.

— Если что, то я тоже с вами! — Пашка Филиппенко поднял руку.

— А ты что делал? Свечку держал?

— Отбивался от нее!

Так за болтовней я погладил форму. Только вот жаль, что подшиваться в бытовке невозможно. Мало места. Четверо когда гладят на обычных столах, застеленных старыми армейскими одеялами, то мешают друг другу, не говоря уже про посторонних.

Заглянул дневальный.

— О, е! Вот и утюги нашлись! А ведь ни одного не было.

— Ничего подобного — 43 рота — все на месте было. Мы пришли и утюги стоят. Даже кто-то из розетки не выключил. Мог случиться пожар! Мы спасли.

— Ты только не ори, что утюги нашлись! — попросил я его.

— Сейчас 41-я прибежит, — добавил парень из 44.

— Эти чмыри завтра хотят комбату жаловаться. Что они не смогли погладиться. А меня за это вывернут на изнанку и на вторые сутки оставят.

— Не суетись, Маша, под клиентом! — Пашка хлопнул его по плечу — Мы все погладимся к подъему, а там их дело. Часок останется. По утюгу на каждый взвод, пусть торопятся. Успеют. В большой семье хлебалом не хлопай, без мяса останешься!

— Кто первый встал — того и тапочки, — добавил Макс.

— Кто первый встал — того и валенки. По зиме на двор в уборную сбегать.

— Коль хочешь, есть и сыр и сало — не разевай свое хлебало!

— Так оно так, да, как бы… — дневальный махнул рукой и вышел.

— Эй, 42-я, — обратился парень из 44-ой — А, может, вы того, отдадите один утюг 41-й? А то у всех один утюг, а у вас — два.

— Ты свой утюг где взял?

— Как где? — он удивился. — Здесь, конечно. Утюги пока не растут на деревьях.

— Именно, что здесь.

— Ты один воровал?

— Ну.

— А было бы вас двое, то вы бы два утюга утащили. А было бы четверо, так и все четыре. Так?

— Ну, вроде так.

— А ежели, «так», так и нечего здесь гриздеть! Нас двое было, вот мы и два утюга взяли. Было бы пятеро, то и бытовку бы прихватили! И не фиг с этой сорок первой ротой делиться награбленным. Пусть сами себе украдут и гладят. Утюгов на всех не хватает. Побеждает тот, кто думает, чтобы быть выглаженным и не желающим быть выгребанным завтра на строевом смотре. А они ходят, как в штаны насрали. Пусть и так ходят дальше. Если тебе хочется быть добрым — отдай свой утюг. Все равно уже почти закончил.

— Ага! За мной весь взвод, да и, наверное, вся рота. Порвут на части.

— Вот видишь, ты еще и трус! И паразит.

— Это еще почему?

— Хочешь быть хорошеньким за чужой счет. Не выйдет, паразитический трус или трусоватый паразит. Как нравится, ненужное — зачеркни.

Я закончил гладить и вышел в проем, махнул рукой. Тут же Бровченко («Бровкин») Серега пошел гладить форму, я же занял нагретое им место и принялся дооборудовать форму.

С погонами, вроде, все понятно. Уловил, что и как. С петлицами — тоже. Вставил эмблемы. Потом пришивай петлицы к углам воротника.

Эмблемы связисткие представляют собой симбиоз крылышек, молний, а посередине маленькая красная звездочка. Крылья, наверное, — от голубиной почты, а вот молнии — электросвязь. Ну, звездочка — это армия.

В армии все любят расшифровывать, везде ищут тайный смысл. Послание пришельцев, наверное. Символизм просто обожают.

Так, например, наша эмблема расшифровывается как «Нас ебут так, что молнии сверкают, а мы лишь крылышками машем».

У мотострелков эмблема представляет собой лавровый венок со звездой внутри. Она расшифровывается «Сижу в кустах и жду «Героя».

У автомобилистов — два автомобильных колеса, соединенные мостом, а по бокам крылышки мохнатые — «Кошачьи яйца».

А вообще, если смотреть на наши — связные эмблемы, то очень похоже на жука. Их за это и прозвали «мандавошками» — лобковая вошь. Почему именно лобковая? Не знаю. Видимо, много кто из связистов цеплял такую заразу. И знает, как выглядит это насекомое. В армии о бабах думаешь 24 часа в сутки.

С другой стороны, конечно, не очень благозвучное название. Но традиция! А мы традиции соблюдаем! О, как!

Да, и потом, когда все так называют, как-то не задумываешься о первоначальном значении этого слова.

Так вот. Все это я присобачил куда положено. А вот с «подшивой» — подворотничком повозился изрядно. Что проще, казалось бы? Выдали подворотничок. Его надо пришить к воротничку.

Вон, у тех, кто из войск пришел — толстый ровный подворотничок. А тут он — тонкий. Все время норовит собраться гармошкой. Он должен выглядывать над воротником на миллиметр — толщина спички. А у меня, как синусоида. Вверх-вниз.

И какой урод придумал такую фигню! Не могли пришпандорить на кнопках и продавать. Купил, и раз — все на месте. А тут как проклятый, в темноте пришиваешь его. Да, будь он проклят! И каждый день его менять! Все шею моют каждый день. На гражданке ни один дебил не придумал пришивать к воротнику подворотничек! Просто какой-то садист из тыловиков придумал! Я уже тихо начинал закипать. И понял, откуда рождается ненависть к тыловикам в армии — с подворотничка! А старшину ненавидят из-за тыловиков. Нет, он, конечно, свинья и без тыловиков, но с ними — он двойная свинья!

Тут, вроде как, кто-то услышал мои мысли и со стороны 41 роты раздался вопль:

— Бля! Какая падла спиздила у меня подворотничек!

— В армии не пиздят, а проебывают! — послышался голос Вадима Бежко.

В голосе его слышалось самодовольство. Вот гад! Я присмотрелся. Он пришивал погоны. Значит, в точности исполнил инструкцию. Может, и «приладил» у кого-то и подшиву? Знай наших! Мы — сорок вторая рота!

Лампы, что висели над нами, отбрасывали мертвенно-бледный свет. Свет, конечно, вроде как он есть, да, вот читать под ним и подшивать форму крайне неудобно. Не очень-то и видно.

Да, и морды у нас окрашивались в голубоватый оттенок.

Гуров это заметил.

— Морды у нас синие, как у покойников, или как у алкашей.

— Эх, сейчас бы портвешка замахнуть стакашку, — Артур Ковалев.

— Был у нас в городе случай, — Гуров начал рассказ. — Дело было под Новый год. Два дежурных кочегара в местной котельной, они там маленький район отапливают, как водится, затарились. В праздник же смена! Портвешка взяли, «чернила» всякие, закусончика…

— Слюна уже капает, — голос Женьки Попова.

— Ты погоди им завидовать. Ну, вот, — продолжил Гурыч. — Сидят, выпивают, все на мази. Новый год встретили. Посидят, выпьют, потом угольку подбросят в топку. Все, как каждый день, только вот праздник же — Новый год! Он-то их и сгубил…

— Померли что ли? — Костя Фоминых — Фомич.

— Если бы померли! Хуже. Кончилось у них все. Не рассчитали, что в праздник так все быстро уйдет. А выпить-то еще охота. Ну. Что делать? Куда бежать? Народ вон, шумит за стенками, гуляет, хлопушки, да пробки из шампанского вылетают. Красота. Ну, вышли они. Ну, налили им несколько раз шампанского. А мало. Водичка сладенькая. Не более того. А душа праздника требует. И вспомнили наши кочегары, что рядом городской морг.

— Бр-р-р-р! Покойники ночью, — Олег Алтухов.

— А ты их не бойся! Там спирт есть!

— Правильно, там, где медик, пусть и патологоанатом, значит, там есть спирт! — поддакнул опытнейший Ефанов.

— Вот, именно так и рассуждали два друга. Они знали сторожа и пошли к нему. Но там такая закавыка. Сторож там приходящий. Он сидит и охраняет больницу, это все в одном дворе. А когда труп привозят, то он выходит и принимает. Что морг-то охранять? Покойники не разбегутся. И вот пошли они. Тихо выдавили окошко, на веревке один спустился, морг в подвале, с собой баночку трехлитровую прихватил. Свет зажигать опасно, могут заметить. Шарился, не нашел он спирта в бутылках. Стал открывать всякие банки с заспиртованными органами. Темно, так, на ощупь. Что находит, вытаскивает — в угол закинул, а спирт — в баночку.

— Гадость.

— И не упокоился, пока все эти баночки не опустошил. Но все равно, не получилось трех литров спирта. Ладно, вылез. И побежали мужики в свою кочегарку. Смотрели, нюхали, что же они «подрезали». И воняет жутко. А с другой стороны — спирт же всю заразу убивает. Ежели даже, допустим, была там чума, не надо ее бояться. Была чума и нет ее. Так спирт все убил. Развели они его. Сначала по чуть-чуть. Договорились, что если кому плохо станет — вызовут «скорую», больничка вон, рядом. Выпили. Поморщились, хотя, вроде, и нормально прокатило. Посидели полчаса, посмотрели друг на друга. Нормально. Подкинули еще угля. Еще? Давай еще! Эх, хорошо, они рассказывали, пился тот дармовой спиртик. Мягонько катился, как по маслицу. Дальше — больше. Выпили они все, что было. Упились в дым. Упали, уснули. Утром смена приходит. А они синие… Ну, все думали, что померли мужики…

— Как синие? Ты же говорил, что они говорили, что спирт хорошо пился?

— Сбегали за врачами. Те подходят к ним. А они синие, цвет кожи — синий, как у удушенного морда, а сами в умат пьяные спят. Их на носилки и в отделение. Мужики, как дрова, ничего и не чувствуют. И началось… Консилиум. Сначала смех. А потом надо же как-то их лечить. И давай и так, и эдак. А кожа как стала по всему телу синяя, так и осталась. И терли эту кожу чуть ли не отбеливателем, хлоркой. Ни фига. Новая растет синяя! Потом уже давай исследовать то, что в банке осталось. Не могут врачи и химики сказать отчего кочегары посинели. И органы, что они выбросили, исследовали, может, там какая болезнь, что синеют. Не положено советским людям синими ходить! Они розовые должны быть, на худой конец с красными носами, но не синими. Так и не нашли отчего морды синими стали… Выписали их. Справки дали, что у них такой естественный цвет кожи, полученный в результате неизвестной химической реакции. Так их в городе и прозвали «синенькими», или «баклажанами».

— Пить-то бросили?

— Да, какой там, бросили! Их жены бросили. Кому нужен синий муж? Может, от него дети синие будут?

— А кровь у них синяя, голубая?

— Ну, да, оттого и выражение пошло «голубая кровь», что кто-то из предков спирта опился? С органами консервированными.

— Да, нет. Кровь красная. Точно так же, как у негров. Кожа черная, а кровь красная.

— М-да, а если бы они начали размножаться, то положили бы основание новой расы — синих людей.

— Тебе такая баба синяя нужна?

— Да ну, на фиг! В темноте на мертвечину похожа! Да, и на солнце, думаю, что тоже не нужна мне такая!

— А по мне сейчас хоть синяя, хоть черная, желтая, красная — все едино. Только дай! И сейчас!

— Вот только о бабах сейчас не надо!

— А о чем? О еде?

— И про еду не надо!

— Об угрозе НАТО лучше. И сон проходит.

— Ну, да, ворваться бы на танке, как мой дед, в Берлин! Там и бабы, и шнапс, и жратва!

— Тьфу!

— Ладно, я пошел спать! К утру все выглажены, подшиты. Смотрите, не проебите фурнитуру! — я аккуратно сложил куртку и пошел в свою палатку.

В палатке кто-то уже спал, но основной массы не было, все подшивали форму. Точно также я аккуратно сложил брюки. Чтобы не помялись за ночь. И лег на свой матрас. Укутался одеялом с головой. Само одеяло лишь носит название. Оно вытерто, просвечивает. Но лучше такое, чем его отсутствие вообще. Так теплее, и так можно побыть в одиночестве, собраться с мыслями. На гражданке проще. Захотел побыть одному — ушел в свою комнату, и все. А тут не получится. Надо привыкать, что постоянно с людьми. И ты на виду, и люди перед тобой.

Казалось, только закрыл глаза, как дежурный по роте трясет за плечо.

— Вставай, через десять минут подъем! Форма номер два.

Одна из привилегий замкомвзвода — поднимают тебя за десять минут до подъема, и ты спокойно одеваешься, и не вскакиваешь со всеми, путаясь в штанах, куртке, не обуваешь сапоги со сбившимися портянками, а спокойно оделся. И спать укладываешься на десять минут позже всех. Смотришь, чтобы все улеглись. Можно спокойно, без очереди, суеты и толкотни умыться, выкурить сигарету перед сном.

Форма номер два — это когда ты с голым торсом. По пояс сверху раздет. Вышел. Туман. Зябко. Потираю плечи, руки. Сыро. Лето в Сибири быстро заканчивается. Всего две недели назад было за сорок градусов жары, а сейчас по утрам вместо росы, зачастую, иней серебрится.

Ничего хорошего!

Дежурный офицер посмотрел на свои наручные часы:

— Батальон — подъем! — заорал он.

— Сорок первая рота — подъем!

— Сорок вторая рота подъем!

— Сорок третья рота подъем!

— Сорок четвертая рота подъем!

Я тоже не отстаю от общего утреннего переполоха.

— Второй взвод! Подъем! Строиться!

Замкомвзвода командуют взводам. Командиры отделений — отделениям.

— Первое отделение — подъем!

— Второй взвод выходи строиться!

— Рота, строиться! — это уже старшина с перекошенной ото сна и жизни кривой мордой.

Рота быстро построилась. Быстрее всех. Отчего быстрее всех? Оттого, что больше дисциплины или лучше организована? Шиш! Точно также как и с утюгами, точно также и с туалетом. «Очков» на весь батальон не хватит сразу. А мочиться под березами не получится — светло. А в туалет уже охота. Холодно в палатке. Жидкости в организме уже много, кажется, что еще несколько минут и из ушей польется. Секрет прост. Когда меня и других «замков» поднимают, то мы поднимаем свои взвода, и те тихо одеваются и ждут команды «подъем». И выскакивают первыми, строятся первыми и в туалет бегут первыми.

— Рота, становись! Равняйсь, смирно! Замкомвзводам доложить о наличии личного состава!

— Первый взвод, незаконно отсутствующих нет!

И так все взвода по очереди.

— Разойдись! Оправиться! Через пять минут построение на физзарядку!

И вот наша рота, ломая кусты, несется мимо других рот. Которые только построились. Они переминаются с места на место, перекатывая жидкость в организме, с завистью глядя нам вслед.

Эх! Хорошо же все-таки жить на свете! Вот из таких приятных мелочей, например, как отлить первыми в батальоне и выстраивается жизнь!

— Рота, строиться! — слышен визг старшины.

Да и по приближающемуся топоту сапог мы понимаем, что нам на смену несется очередная рота страждущих. Теперь в проходе не столкнуться. Одни рвутся на волю из аммиачной душегубки, вторые мечтают туда попасть.

Вылетели. Свобода. И не так уж и холодно. Сквозь туман пробиваются первые лучи солнца. Я несколько раз взмахнул руками. Построились, побежали.

Теперь бежим, старательно обегая лужи. Скоро утренний осмотр, а после завтрака — строевой смотр, и не дай Бог, если ты сейчас грохнешься на влажную землю.

Правильно мой дед говорил:

— Весной — бочка воды и ложка грязи, а вот осенью — ложка воды и бочка грязи. За зиму земля высыхает, вот грязи нет. А за лето и осень она напитывается влагой, и маленький дождь делает ее вязкой.

Так держать темп, дышать! Раньше пытался бежать в ногу с теми, кто бежит впереди меня. Но построение по росту, и впереди меня бегут самые низкорослые из первого взвода. Я повыше буду. И где они делают два шага, у меня полтора получается. Не получается в унисон с ними бежать.

Весь батальон бежит по одной дороге. Первая рота старательно разбивает грунтовую дорогу, мы — за ней. А четвертой роте достается уже не дорога, а вязкий пластилин. В потом… Возвращаемся по той же дороге назад. Вот мимо нас несется назад сорок первая рота. Оно бы все ничего, но никому не хочется бежать по траве, по ямам, кочкам, прикрытыми травой. И встречный поток пытается вытолкнуть нас на траву, а мы не желаем этого, и крайние толкаются со встречными, еще немного и упадем в грязь. Злость вспыхивает внезапно. Ненависть. Хочется раскроить тупые морды этих орлов из сорок первой роты. И слышны маты с обеих сторон:

— Куда прете!

— В сторону, сучьи морды!

— Пидары гнойные!

— Не напирай!

— Сейчас в морду дам!

— Ну-ка, дай!

— «Давалка» еще не выросла!

Выстояли. Разминулись. И вот нужно разворачиваться! И мы бежим назад.

И вот уже сорок третья рота несется нам встречу. Первый взвод принимает вправо. И вот после относительно ровной грунтовой дороги мы бежим по кочкам, рытвинам, мокрой от росы и инея траве, ноги разъезжаются, как копыта у коровы на льду. Чувствую, что сапоги не то, что впитывают, а буквально всасывают росу. Сапоги, как два кирпича. Руки бы отгрызть тому, кто придумал такие сапоги! Ну, а портянки, чую, уже всосали всю жижу из сапог и вот-вот вылезут из голенищ сапог. Интересно, а немцы воевали, у них тоже были портянки в сапогах или носки? Эх! Где мои кроссовки? Любил же дома вечером пробежаться по лесопарку по асфальтированным дорожкам!

Добрались без потерь. Где стрелки на штанах-галифе, которые с таким трудом и тщанием наводил вчера ночью?

Умыться и построение на утренний осмотр.

Умывальник — две толстые трубы с вкрученными в них кранами-сосками. Для батальона — маловато. Некоторые бреются станком с холодной водой. Б-р-р-р! Морда потом — шкура ананаса. Шершавая, в коростах и ребристая.

Вот и утренний осмотр. Коль стрелки на штанах разошлись — бери две монеты и, зажав между ними след от стрелки, води вверх и вниз. Или расческу и между зубцами води, наводи стрелку.

У многих проблема. Пардон за столь интимные подробности — идешь в туалет, снимаешь штаны, зависаешь на «очком», а брюки-то пачкаются о тщательно начищенные голенища сапог. Вот и ходили некоторые в грязных штанах на заднице. Поэтому прежде чем усесться, необходимо в голенища сзади засунуть по куску газеты, которыми потом подтереться можно. Потому как с газетами были перебои.

Завтрак, все тот же клейстер (кому-то попадались куски картошки, кому-то — непроваренный овес) с кусками вареного сала, пустой чай и пиленый сахар.

И вот строевой смотр.

Построение батальона. Полковник Абрамов командует, чтобы приступили к проведению строевого смотра.

Первый строевой смотр. Старшины рот выходят на десять шагов из строя, замкомвзвода — на семь, командиры отделений — на пять. Всех их инспектирует сам лично полковник Абрамов. Не положено делать замечания в присутствии подчиненных.

Старшины были из войск, так к ним были замечания на предмет ношения формы. Чтобы солдатские финты были устранены, такие как воротник «стойкой», сапоги заломаны пассатижами на кубики, лишнее ушитое — расшить.

Такие же замечания были и к замкомвзводам из войск.

Зато к тем, кто стоял на сержантских должностях с гражданки, спрос был по полной. Смотрели клеймение формы, как сапоги подписаны, наличие расчески, носового платка, как подстрижены, как побриты шеи, виски как выбриты.

Правильно ли оборудована форма. Вроде, больших замечаний ни ко мне, ни к моим командирам отделений не было.

Командиры взводов проверяли личный состав. Когда смотрели сержантский состав, то Вертков, Тропин, Баров были рядом. Рядом с моим взводом никого не было. Не было у нас штатного командира взвода. Вертков совмещал должности командира двух взводов. Он, конечно, пытался что-то сказать про мой взвод, но больше защищал и уделял внимание своему — первому.

Когда закончили проверять меня, то на правах командира пошел проверять свой взвод. Шел за Вертковым.

Вот и полковник Абрамов направляется в нашу сторону. Ходит среди строя. Делает замечания.

Ну, вот, вроде, и все. К моему взводу было мало замечаний. Зато к сорок первой было много. И был слышен их скулеж:

— Мы не успели погладиться!

— У нас утюги украли!

— Я упал на физзарядке!

И жалко, и смешно.

Смотр закончился, Абрамов удовлетворен, кроме 41 роты.

И мы гордые. Первый строевой смотр. У нас тут все впервые, но строевой смотр — как смотрины. Все обошлось.

— Не зря мы утюги прятали, — шепчет Мазур.

— Да, и бессонная ночь не зря прошла…

Полковник Абрамов также был удовлетворен первым опытом первых смотрин, потом дали пятнадцать минут на туалет и «прочие ненужности», как говорил капитан Баров.

Развод личного состава на занятия. У нашей роты было четыре часа строевой подготовки, потом изучение уставов.

Опять не обошлось без казуса. Строевая подготовка. В каждом взводе свой барабанщик. Правдюков забыл барабан.

Вертков долго смотрел молча на барабан, потом выдавил:

— Правдюков, бегом в столовую!

— Зачем, товарищ капитан?

— Возьмешь две ложки и будешь стучать по своей пустой голове, чтобы ритм задавать! Бегом марш, товарищ курсант, за барабаном!

— Есть! — Правдюков бросился в сторону палаток.

— Ослина потная! Порву на части! — шипел Гуров вслед Правдюкову.

Потный Правдюков вернулся.

Тропин обратился с краткой речью к нам:

— Докладываю методику строевой подготовки! 1. Недолгий показ! 2. Хреновый рассказ! 3. Длительная, мучительная подготовка!

И… Начали!

Барабанщики стояли в центре квадратов и задавали ритм. Медленно, синхронно.

Раз — удар барабана. Сделал шаг и завис в воздухе с поднятой ногой и рукой, согнутой в локте, вторая рука отведена назад. Носок сапога оттянут, до земли 60–70 сантиметров. Рука, согнутая в локте, на уровне 3–4 пуговицы. Кулак параллельно корпусу. Рука, что ушла назад, строго назад, ни вправо, ни влево. Офицеры ходят и проверяют у всех, как выполнено упражнение. А ты стой в зависшем состоянии.

Если по утрам на траве иней, то ближе к обеду солнце жарит и палит. Пот бежит по спине, просачиваясь в трусы. Штаны прилипают к ляжкам. Хочется почесаться. А еще больше хочется плюнуть на все и махнуть домой. Не для того я поступал в военное училище, чтобы шагистикой заниматься! Вон, есть рота почетного караула, что Мавзолей охраняет, пусть они шагают. У них красиво получается, весь мир любуется их строевыми па. А нам скорее в училище удрать с этого полигона, там, говорят, и кормят лучше. В брюхе урчит сразу после завтрака. И мы уже не так брезгуем вареным салом. Пробуем, обильно посыпав красным перцем и солью. Если не нюхать его и не рассматривать, то, ничего, — сойдет за еду. При мысли о еде, живот жалобно пискнул.

На хрен! Смотреть прямо перед собой, подбородок приподнят. Пилотка уже перестала впитывать пот и он струится по лицу, шее, безбожно пачкя свежий подворотничек! А задирая голову вверх, поневоле трешься шеей о «подшиву».

Бум-бум! Шаг. Снова завис. Прямо как в театре пантомимы. Только все в зеленом. А не в черном, с белыми лицами. Лица у всех красные и потные. Скоро станут зелеными под цвет формы от злости. Кажется, что офицеры просто издеваются над нами. Но все без смеха. Только крик взводного, исполняющего обязанности ротного:

— Делай раз!

И барабан с бараном — барабанщиком Правдюковым («Правдоха-пройдоха»):

— Бум-тум-тум!

Хорошо барабанщику, стоит в сторонке, переминается с ножки на ножку и барабанит в пластик.

Закончив одиночную строевую подготовку, начинаем строевую подготовку в составе отделения, взвода. Если нормальные люди на гражданке командуют «налево, направо». А в армии все не так. Если нужно скомандовать строю в движении «налево», то командуют «правое плечо — вперед, марш!» И наоборот. Попробуй разберись со всеми военными премудростями нормальному парню с гражданки. А что уж говорить про нацменов со слабым знанием русского языка?

Многие помогали им. Особенно Кулиеву в моем взводе. Олег Алтухов через Бадалова взялся обучать Кулиева русскому языку. Попутно, осваивая узбекский.

Это в школе учат иностранному «меня зовут», «это — стол», «это — дом». В армии как разговаривают? На матах. Вернее, матом. Очень быстро и всем понятно. Недаром же старшие курсы нам рассказали армейский анекдот, что офицер, по выпуску из училища обязан владеть тремя языками: матерным — в совершенстве, командным — бегло, русским со словарем.

Вот и Олег, освоив бегло матерный на узбекском, стал его переводить на русский матерный. Бадалов старательно переводил Кулиеву, тот повторял. Алтухов и окружающие покатывались со смеху, корректировали Кулиева. Оказалось, что русский матерный имеет больше оттенков и интерпретаций, чем узбекский. А уже после витиеватую фразу с матерного, могущую обозначать многое, адаптировали к предметам, понятиям, действиям на русском. Многим во взводе это понравилось, и они активно включились в процесс обучения русскому.

Плюс знание некоторых слов узбекского позволяло общаться в присутствии других, так, чтобы они не понимали смысла. Слова «бар» — есть, «ек» — нет. Например, «сигарета бар?» (сигарета есть?). «Сигарета ек, спичка бар» (сигареты нет, спички есть).

И еще выражение, аналогичное русскому «договорились» — «хоп майли».

Эти выражения надолго и органично вошли в лексикон сорок второй роты.

Что сближает, сплачивает коллектив? Правильно — ненависть. Ненависть к армейскому тупизму, долбоебизму. И срывались на своих же. Если кто-то сбивался с ноги при повороте, то все подразделение и все снова. Как в школе меня на уроке немецкого: «alle immer wieder von neuem», что примерно означало «все вместе, все сначала».

А были у нас курсанты, которые сбивались с ноги. Часто доставалось долговязому Матвееву («Моте»), высокий, добродушный парень из кемеровских, мухи не обидит, но что у него, что у Полянцева («Поляна»), как в анекдоте про жирафа, доходит только на третьи сутки. Наверное, у многих высоких людей прохождение сигнальных команд тормозится. Где-то посередине. Вот они тормозят сами и весь строй, вызывая недовольное шипение товарищей.

— Мотя — козел!

— Поляна, это тебе не в тайге шариться!

Особенно был горяч и востер на язык Андрюха Гуров («Гурыч»).

— Мотя, я тебя после отбоя буду дрочить строевой подготовкой, будешь у меня ломать плац каблуками, пока не научишься четко поворачиваться. Из-за вас, гидроцефалов, с Поляной, мы зависаем! Хотя, могли бы уже курить бамбук! (т. е. отдыхать, ничего не делать). Шланги ебаные! Жирафы длиннохвостые! Макаки сумчатые!

И вот снова на исходную, и отрабатываем строевую подготовку в составе отделений, взвода. До ротной «коробки» мы пока не доросли. Глядя на другие взвода, понимаем, что не мы одни такие тормоза. У них тоже бывает кто в лес, а кто по дрова.

Спустя годы службы я сам занимался строевой подготовкой с личным составом, как с молодым пополнением, так и со старослужащим. Чтобы управлять личным составом, он должен быть сплоченным. А что зачастую сплачивает малознакомых людей? Правильно — ненависть, злость. В том числе и к командиру. А когда все, как единый организм сплочен, объединен одной целью, тогда он управляем, и можно решать задачи, в том числе и боевые.

Но тогда, в далеком августе 1984 года, я не думал об этом, тщательно отрабатывая строевые приемы. Моя задача была тогда — не уронить своего лица перед своими подчиненными, моими товарищами. Чтобы никто не говорил, что замкомвзвода — гризда нестроевая, ходит как чмо. Чтобы что-то требовать от людей в армии, ты должен делать это сам.

Отец меня учил. Чем отличается командир от замполита? Командир говорит: «Делай как я!». Замполит: «Делай, как я сказал!»

И поэтому, постигая военную жизнь, приходилось стирать каблуки об асфальт плаца.

Снова одиночная подготовка.

Спина уже болит, нога предательски сгибается в колене, когда ее держишь на весу. Куртка уже темная на плечах от пота, да и подворотничек, хоть и не вижу своего, сужу по товарищам, тоже далеко не первой свежести.

Вертков останавливает занятия, подходит к Пинькину Олегу:

— Товарищ курсант, что у вас в кармане?

Олег краснеет. У него в кармане брюк оттопыривается что-то.

— Ничего, товарищ капитан!

Олег имеет очень белый цвет кожи и голова белобрысая. Очень легко краснеет, когда злится, смущается, волнуется.

— Доставайте, товарищ курсант.

Пинькин полез в карман и достал два куска белого хлеба.

Мы все ахнули.

— Пиздец тебе, Пенек!

— Гад!

— Чмо!

— Гондон!

— Сука!

— Голоданец! (презрительное от «голодающего»)

Вполголоса все матерились. Категорически запрещено было забирать пищу из столовой. От этого и понос, и паразиты. Дизентерия и прочие прелести пищевых отравлений. Но есть хотелось постоянно.

А вот за такие «шалости» полагалось наказание. И все его знали. Ладно, у него два куска, а не больше.

— Внимание! Сорок вторая рота! — Вертков повысил голос, чтобы его слышал весь плац — Упор лежа принять!

Все исполнили команду, только барабанщики стояли столбами. Капитан посмотрел на них.

— Барабанщиков тоже касается! Барабаны снять! Упор лежа принять!

Те неохотно проделали это. Отжимание. Кому охота! Я успел сдернуть пилотку и засунуть сзади под поясной ремень. Некоторые решили отжиматься в головных уборах. Они падали. Кто-то пытался, стоя на одной руке, поднять ее и спрятать под ремень. Многие же просто с сожалением смотрели на свою пилотку, лежащую на земле. Если не удастся ее отряхнуть от пыли, то вечером придется стирать ее. Неприятное занятие это в ледяной воде. Просушить ее толком негде, она же многослойная, а утром нужно стоять на утреннем осмотре в уже чистой и выглаженной. А с утюгами, как известно — проблема. Так что во всем виноват Пинькин!

— Старшина, командуйте! А вы, курсант Пинькин, ешьте хлеб!

Бударацкий рад стараться:

— Раз! Руки согнуть! Грудь касается асфальта! Так, кто там не полностью сгибает руки! Кто сачкует! Ждем. Вся рота ждет!

Мочи уже нет терпеть. Руки забились кровью, еще немного и многие повалятся на землю. Спина в пояснице проваливается вниз. Сука, Пенек!

Старшина неспешно ходит по плацу. Пинькин давится, заталкивает хлеб в рот. Но после строевой подготовки, да когда еще волнуешься и физически ощущаешь на себе ненависть твоих сослуживцев, корчащихся на пыльном асфальте, то как-то кусок хлеба не очень-то лезет в горло. В горле все пересохло у Пинькина от волнения. Слюны нет. Воды нет. Один кусок хлеба во рту кажется буханкой. А их два!

Вертков внимательно следит, чтобы Пинькин глотал, а не прятал, как хомяк, за щекой.

Бударацкий не спеша командует:

— Делай два! Раз! Ниже! Ниже, я сказал! Два! Раз! Два!

Некоторые злобно громко шипят:

— Пинькин — козел!

— Будешь жрать весь хлеб, что после ужина за батальоном останется!

Бударацкий, прохаживаясь между отжимающимися:

— Разговорчики в строю! Раз! Два! Что не доходит через голову, будет доходить через руки и ноги. Через конечности, одним словом. Раз! Два! Раз! Два!

— Сам ты — конечность! — неподалеку пыхтит Женя Данданов («Даныч»).

— Пенек! Жри скорее!

Ну, вот Пинькин проглотил хлеб. И стоит красный, как вареный рак. Кажется, что у него из ушей повалит пар.

Вертков командует:

— Закончить упражнение! Встать! Заправиться!

Все вскочили, отряхивают руки. Ладони грязные, все в мелких ямках. Кто-то порезался о небольшие острые камни. Многие тщательно отряхивают упавшие пилотки и многие тихо шипят на Пинькина, обещая ему веселую жизнь. Например, устроить «темную». Темная — это когда набрасывают одеяло на голову и бьют так, чтоб не оставлять синяков. Например, сиденьем армейского тяжеленного табурета. И кому устраивают такое побоище, не видит своих обидчиков. Иди потом жалуйся, пусть потом разбираются, кто тебя бил. Не видел никого. Ну, а стукачей не жалуют в армии. Они стоят почти на том же уровне, что и воры. Но никому в роте еще не устраивали «темную». Только обещали.

Есть в курсантских правилах общежития еще одна неписаная «казнь». Ночью аккуратно выносят койку со спящим в туалет. Это для воров или доказанных стукачей. В столовой с такими не сидят за одним столом. С древних времен с товарищами готовы были делить кров, пищу. И даже чоканье бокалами, кубками, стопками тоже древний обычай. Вино переливалось из кубка в кубок, смешивалось, подчеркивало, что оно не отравлено. Высшая степень доверия. А когда отказываются жить под одной крышей и питаться вместе — бойкот. Человек становится изгоем. А в мужском замкнутом коллективе сложно прожить изгоем.

Ну, а Пинькин просто разозлил всех, настроил против себя. На гражданке дал бы по морде. А вот в армии так нельзя. Надо себя переделывать.

Все это читалось не только в моих глазах, но и у остальной роты. Многие ворчали угрозы в адрес Пинькина.

Потом была учеба. Длительная, изнурительная. Казалось, что вот эта долбежка-зубрежка уставов сможет свести кого угодно с ума. И кто это только придумал? Строевая подготовка. Защита от оружия массового поражения… Это же вообще садист-извращенец придумал! Команда «Газы!» Выдохнуть, зажмуриться, нащупать противогаз, выдернуть оттуда маску, правильно одеть маску. Одевать нужно не как треух на голову, а сначала натянуть на подбородок, а потом уже на черепную коробку, резко выдохнуть, открыть глаза, надеть пилотку на резину, которая обтягивала голову.

И кроссы, кроссы, марш-броски… Как просто так, и в противогазах. «Играть в слоников». Но самое поганое — это по команде «Вспышка!», упасть на землю, ногами к ядерному взрыву. «Вспышка слева!» — падай вправо, и так далее. Ну, а когда уже «Вспышка сверху!» — деревья умирали стоя. Вот тогда я и усвоил навсегда армейское выражение «Главное — не проебать вспышку!»

Хотя какая разница, как укладываться к ядерному взрыву? Или ноги в голову войдут или голова оденется на ноги? Или чтобы потом похоронной команде было удобнее собирать трупы?

Как в ситуации с Пинькиным, было и при «вспышке». Если кто-то делал что-то неправильно, то все подразделение поднималось и повторяло все заново. И старшина Бударацкий, постоянно жующий свои сопли, что поделаешь, у человека был хронический ринит, а жевательной резинки в то время не было у нас, специально выбирал местечко погрязнее и укладывал нас прямо в эту грязь.

Да, ему и несложно это было. Дождь шел почти каждый день. Грязь была повсюду, только вся разница была в том, что укладываться в лужу или просто в грязь. Но на построении ты должен быть чистым, выглаженным, с чистыми руками и в начищенных сапогах.

Вся рота тихо ненавидела Бударацкого. Его дегенеративного вида лицо явно говорило, что его предки были знакомы с инцестом, или зачинали его под воздействием самогона, настоянного на парах ртути и навоза.

Каждый день предлагали на разводе личного состава уйти из военного училища. Дальше будет еще только хуже.

Некоторые ломались, уходили, мы смотрели, как они пакуются, говоря при этом, что имели они половые контакты оральным способом со старшиной и его матерью, со всей армией и прочее.

Мы смотрели на них со смешанным чувством. С одной стороны, мы гордились собой, что мы стойкие, не ломаемся, а с другой…

Мы остаемся здесь, а они через несколько дней будут дома… Чистая сухая постель, нормальная еда, родные близкие лица. Девушки… Много еды и девушек. Или наоборот! Нет! Еда впереди! Иначе не будет сил для общения с лицами противоположного пола!

Так было несколько дней, потом на тех, кто уходил, смотрели с презрением — слабаки!

Несмотря на все такие экстремальные, с точки зрения нормального гражданского условия, никто из нас не болел, становились крепче. По утрам иней на траве, а мы с голым торсом бежим на зарядке, каблуками ломая ледок в лужах, с хрустом разлетается замороженная трава. И не болеем. Никто в нашей роте не болел.

Начинаем чувствовать коллектив. Когда рота бежит в ногу, кажется, что это бежит один великан, которому все по плечу. Плечи сами расправляются, те, кто повыше, укорачивают шаг, поменьше — удлиняют. Все мы — один организм. Мы — 42 рота! И, понимали, что мы сможем многое.

Даже курсанты из национальных республик втянулись в службу. Худо-бедно, но те, кто плохо разговаривал по-русски, начали «шпрехать». Конечно, иногда чтобы позлить Буду, они «тупили», мол, моя твоя не понимает.

Что сильно донимало — это голод. Не знаю почему, но страшно хотелось есть. Всегда! Всегда хотелось есть. И днем, и ночью. Иногда даже просыпался от того, что хотелось есть.

Однажды отправили наш взвод на разгрузку продуктов. Олег Алтухов несколько раз задерживался возле двери, крутился возле замка.

Когда мы пошли приводить себя в порядок после разгрузки, Олег шепотом сказал:

— Замок — фигня. С виду сложный, на самом деле изношенный, открывается парой гвоздей. Сегодня отожремся!

Я заинтересованно посмотрел на него.

— Попробуем!

Если кто-то думает, что у меня в этот момент шевелилась совесть — глубоко заблуждается. Перво-наперво — это поесть. В армии понимаешь, что еда — это жизнь. Второе — это приключение. Чего не хватает в армии — это приключений. Вся жизнь регламентирована, а вот разнообразия не хватает. Не хватает адреналина в крови. Отчего молодежь ворует яблоки в соседнем саду, когда их в своем девать некуда? Азарт, адреналин. Поймают — не поймают. Во рту сухо, сердце колотится.

Уже в предвкушения ночного похода чесались руки от возбуждения. Пошли втроем: я, Алтухов Олег и Гуров Андрей.

Алтухов и я спали в одной палатке, Гуров — в другой. Как замковзвода я имел право задержаться на какое-то время после отбоя. Посмотрел, что офицеры ушли в штаб батальона спать. Дежурные по ротам собрались в курилке, дневальные кто стоял под грибками «на тумбочке», кто в свете фонарей мел дорожки. Все тихо. Решили выждать еще пару часов. Крутился с боку на бок. Сон не шел. Посмотрел на светящийся циферблат «командирских» часов. Пора! Пора, брат, пора, туда, где ждет нас жратва!

Тихонько дернул Алтухова за ногу. Он поднял голову, я молча махнул. Сам первым вышел на улицу. Толпой нельзя выходить. Кашлянул у палатки Гурова. Сразу послышался шорох. Андрей не спал.

Ночью по малой нужде никто не ходил в туалеты, расположенные далеко от лагеря. За линию палаток, к березам.

Я туда и направился. Справил нужду, закурил. Послышались шаги. Олег, затем Андрюха.

— Все готово?

— Готово! — Алтухов показал несколько гвоздей.

— Вещмешок взяли?

— Взял, — Гуров показал — А то куда хавчик ныкать.

— Идем?

— Пошли пока не засекли.

И прикрываясь ночной тенью от деревьев, мы двинулись в обход по лесу к столовой. Самый опасный участок — это освещенная дорога перед плацем. Путь самый короткий, но рискованный. Идти в обход, можно попасть в поле зрения часовых или дежурных офицеров, совершающих обход.

В солдатской столовой горел свет. Повара готовили завтрак, а «дедушки» ели жареную картошку. Этот запах плыл над плацем в лес, в нашу сторону, дразня голодные желудки.

— Если уже готовят завтрак, значит, продукты со склада взяли.

— Пора и нам подхарчиться.

— Если готовят завтрак, то продуктов на складе нет?

— Должны быть.

— Идем или возвращаемся? Сейчас хватятся, еще самоход припишут. Не сознаваться же в краже жратвы!

— Ну, что, идем?

— Давай! По одиночке!

— Кто первый?

Я перетащил поясной ремень так, чтобы бляха была на пояснице. Так бегать удобнее и не надо беспокоиться, что он на бегу может расстегнуться и упасть на землю. Каждый ремень был подписан, равно как и любая вещь у курсанта: пилотка, брюки, куртка.

Курсант без бирки — как пизда без затычки. Старинная курсантская поговорка. Какая фигня только в башку не лезет, когда «очко играет».

— Я! — и рванул через плац.

Хотелось верить, что бегу бесшумно, насколько это было возможно в сапогах. Да и сердце бухало так, что казалось его стук был слышен далеко за пределами плаца, не то, что грохот яловых сапог в ночной тиши. Во рту сухо. Спина мокрая.

Вперед. Вот и спасительная тень. Я нырнул туда. Огляделся. Вроде, тихо. До заветной двери пять шагов. Уже тихо отступаю к ней. Тихо. Вот еще одна тень выскочила из укрытия. Я не знаю, какие нормативы по бегу в сапогах в армии, но то, что Гуров их перекрыл с громадным запасом, — факт. Казалось, что он не бежал, а парил над плацем, лишь слегка касаясь изредка асфальта. В неверном, ломающемся свете «кобр» это сюрреалистическое зрелище. Прошло не более пары секунд, но из-за страха время удлиняется. Не может быть, чтобы кто-то это еще не видел!

Как говорил Жеглов в известном фильме: «Всегда найдется человечек, который что-то видел, слышал, знает».

Вот и сейчас, казалось, что весь штаб наблюдает за ночным полетом над плацем отдельных курсантов. Даже делают ставки, кто быстрее, и через сколько они их поймают. И какие сказки будут лепетать они в свое оправдание.

Все вихрем пролетело, пока Гуров несся через ночной плац.

Вот он уже рядом со мной. Широко раскрытый рот, глотает воздух. Во взгляде немой вопрос:

— Ну, как? Тихо?

— Тихо. Сейчас Алтухов домчится, и начнем операцию «Ы».

Гурыч лишь мотнул головой, продолжая глотать воздух.

Алтухов более сухой и легкий, чем мы с Андреем, донесся еще быстрее. Было ощущение, что будь под ним вода, то он бы и над ней пронесся. Видимо, товарищ Христос был бы удивлен, на какие подвиги способны советские курсанты, когда им грозит опасность. Да, и не ходили две тысячи лет назад в яловых сапогах. Если бы ходили, то еще неизвестно, кто бы победил в таком забеге.

Олег примчался. Жутко крутил головой, озираясь.

— Вроде, тихо, Олег.

— Пошли. Ты отмычки взял?

Алтухов лишь кивнул головой.

Мы с Гуровым встали на шухер. Я взял под наблюдение плац и центральный вход в столовую. Гуров — тыльную сторону и запасной вход.

Посмотрел на часы. Нас не было в лагере всего пятнадцать минут, а казалось, что минул час.

Ну, же! Ну, же! Олег, давай! Я нервно огляделся. Тихо. Только слышен за спиной в темноте металлический шорох.

Время! Время! Время! Время!

Опять от нервов бежит пот струйкой между лопаток. Вот уже чувствую, что резинка у трусов намокла. Алтухов все возится с замком! Змей! Ну, же, Олежа! Поторопись!

Мысленно подгонял я его. И вот было слышно, как тяжелый амбарный замок повис на дужке.

— Готово! — прошелестел, как ветерок, Алтухов.

Я подошел. С другой стороны Гуров.

— Кому-то на стреме надо постоять.

— Андрей, оставайся, свистеть умеешь? Дай знак. Только заранее, чтобы сдернуть можно было, а не попасться.

— Не ссать — добывать пропитание! — Гуров деловито кивнул на дверь.

Мы с Олегом вошли в склад. Зажгли спички. Верхний свет включать нельзя — заметят.

Отдельно стоят коробки с тушенкой. Отдельно — мешки с сахаром. Хлеб. Масло. Масло! Масло!!! Это масло!!! Сливочное! То самое, которое можно мазать на хлеб, и от которого я дома нос воротил! А сейчас, вкупе с сахаром — самый лучший деликатес! Унести можно только то, что поместится в руках. Заранее обговорили, что брать надо всего, но понемногу, чтобы незаметно было. И следов не оставлять.

Стали кидать в вещмешок обмазанные солидолом банки с тушенкой, банки с «братской могилой» — «Килька в томатном соусе», сухофрукты, сгущенка, хлеб, пиленый сахар, масло. На три палатки, на взвод. Все должно быть к утру съедено. Ни крошки, ни следа не должно остаться. Если продукты уже взяли со склада для приготовления завтрака, то ночью пропажу не обнаружат, значит, только по утру или после завтрака, когда начнут готовить обед. Ничего, не обеднеют, сами меньше украдут!

Каждое лето подрабатывал разгрузкой вагонов, нередко таскали мы домой и на продажу то, что разгружали, и я немного знал психологию кладовщиков. Даже если их обворовали по мелочи, то ему проще все по-тихому замять, чем кричать и навлекать ревизию на свою голову. Так, ревизия может раскопать и делишки самого кладовщика. Очень надеюсь, что так же думает и прапорщик местный, что складом тут командует. Главное, до палаток дойти.

С улицы послышался шорох. Мы напряглись в готовности бросить неправедно полученную добычу и броситься наутек в разные стороны, только не в сторону палаточного городка. Это мы обговорили заранее. Надо сделать петлю — круг. Сбить преследователей со следа. Что-что, а бегать нас здесь научили. И портянки уже не сбивались. Конечно, были отдельные личности, которые «косили» и, чтобы не заниматься строевой и физо, «шланговали», отчаянно показывали, что у них потертые ноги, а некоторые и сознательно набивали ногидо кровавых мозолей.

Но тихо на улице, тихо.

Обгоревшие спички мы складывали в карманы, старались не нарушить того расположения предметов, что было на складе. Отрезали, погрузили, но все более-менее на своих местах.

— Ну, все?

— Все.

— Уходим?

— Пора!

На выходе еще раз зажег спичку, поправил мешковину, что прикрывала коробки с тушенкой. Напарник взял тряпку и затер следы на кафельном полу от сапог. Ежу понятно, что сапоги новые, фиг ты идентифицируешь, кто здесь топтался, но зачем давать в руки противника лишнюю информацию. Тряпку повесили на место.

— Уходим!

Мы с Гуровым стояли рядом. Вслушиваясь до ломоты в ушах, и вглядывались до боли в глазах, наблюдали. Все тихо.

Олег возился с замком, закрывая его. Шорох металла о металл казался чудовищным грохотом в ночной темноте.

Было ощущение, что открывал он быстрее, хотя и тогда время тянулось, как удав по пачке дуста. А сейчас, когда добыча в руках, то есть, когда улики на морду лица, уже не скажешь, что пошел пописать, да, в темноте, перепутал направление. Конечно, можно было прикинуться овцой и сказать, что нашли вещмешок у туалета и несли его дежурному офицеру. Но кто же поверит!

Чтобы курсант сам, добровольно нашел еду и ее нес сдавать! Это только в тех фильмах, которые показывали в сельских клубах.

С первых дней нахождения в армии понимаешь, что еда — это жизнь, и ее много не бывает, точно так же, как и сигарет.

А курить от нервного напряжения хотелось очень сильно. Прямо выворачивало, аж так курить хотелось. Не говоря уже про уши, те давно пылали и опухли, как будто в детстве на день рождения пришедшие друзья тебя поздравить, надергали их. По количеству прожитых лет. А когда я стану стариком, и мне будет сорок лет, пришедшие старички-друзья оторвут мне уши?

Какая дрянь посещает мою голову, когда страшно! Это только у меня, или у всех?

А в Афгане, когда страшно в бою, тоже дребедень, не относящаяся к делу, мозг засоряет?

Вот Олег разогнулся, подергал навесной замок, тот держался. Олег поднял большой палец вверх и махнул рукой.

Так как вещмешок был тяжелый, а я самый рослый и тяжелый, то решил, мешок потащу я сам.

Плац перебегали в обратном порядке. Сначала Олег, потом Гурыч. Я — замыкающий.

Они быстро, снова перекрывая мировые рекорды по бегу в сапогах, пересекли плац.

Взвалил на спину мешок. Тут же банки впились в спину, больно! Тяжело! Погоны мнутся! Наклонился, поправил мешок, чтобы был повыше, стараясь не разгибаться, наклонив голову как можно ниже, рванул вперед.

Не так быстро, как к складу. Мешок ерзает по спине во все стороны, набивая спину еще сильнее.

Вот и тень от кустов. Там, согнувшись, тяжело дыша, стояли мои товарищи.

Я скинул мешок, тоже согнулся, отирая пот со лба. Немного восстановился. Молча махнул рукой.

Олег с Андреем взяли мешок за лямки и побежали, стараясь попадать в ногу, так меньше мотало тяжелый груз.

Перед лагерем остановились отдышаться. Тихо. Дневальные метут дорожки, сорванными ветками. Дежурные стоят под грибками. В сорок первой роте дежурный курит, держа сигарету в кулак, чтобы со стороны не было видно огонька, дым пускает под ноги. Сволочь! И так курить охота, а этот еще и дразнит!

Тем же путем вернулись в свой взвод. В тени палаток распотрошили мешок. Делили поровну, на троих. На весь взвод. Сначала забросили в третье отделение. Растолкали ближайшего. Командира отделения не было, видимо, побрел в туалет. Сонному в темноте вручили продуктовый набор. Он сначала не понял, но когда сунул сначала нос, а потом руку в вещмешок, все быстро сообразил. Затем пошли в свои палатки.

Тихо растолкали свое второе отделение. Тихо объяснили, что все это нужно слопать до утра. Никому второй раз объяснять что либо не пришлось. И уговаривать тоже не пришлось. Откинули полог палатки, чтобы свет падал, и молча расковыряли банки с «тушняком», сгущенкой, порезали хлеб, сделали бутерброды. Банки со сгущенкой передавали по кругу. Сухофрукты тоже запихивали в рот. Рыбные консервы тоже пошли на бутерброды. Через полчаса от добычи не осталось ни крошки. Сахар просто растолкали по карманам.

Кто-то в темноте удовлетворенно чавкая сказал:

— Чем просить и унижаться, лучше тихо слямзить и молчать!

В ответ было дружный грохот челюстей, жующих сухофрукты.

Я наконец-то лег спать сытым. Пожалуй, первый раз после зачисления в училище. Красота!

После утреннего развода было пять минут перед строевой подготовкой и из курилки мы видели, как вокруг продовольственного склада бегает прапорщик и солдат-хлеборез.

— А лица-то у них озабоченные, — я усмехнулся, затягиваясь.

— Не смотри в их сторону, а то заметно.

В перерыве между занятиями увидели, что на дверях продсклада висит новенький блестящий замок.

— Такие я открывать не умею, — Алтухов горестно вздохнул.

— Ну, да ладно. Еще чего-нибудь придумаем.

И снова строевая подготовка. И снова Коля Бударацкий, жуя сопли, сплевывая их на асфальт плаца, визгливым, противным голосом орет:

— И… Ря-а-аз, ря-а-аз, два, три! И… Ря-а-аз, ря-а-аз, два, три!

— Хоть до пяти считать научился, даун! — шепчет за спиной Серега Мазур.

— Сейчас плац закончится, куда идти! — Серега Сехин.

Словно услышав Сехина, Бударацкий скомандовал:

— Рота! Левое плечо вперед… Марш!

Первый взвод чуть не врезался в крыльцо штаба БОУПа.

— Команда должна выполняться четко! — старшина не хотел признавать свою ошибку с задержкой команды.

Рота недовольно заворчала.

— Разговорчики в строю! Замкомвзвода! Наведите порядок!

Я для порядка шикнул на свой взвод. Остальные тоже так сделали.

Внутри все ворочалось от злости к этому идиоту — старшине. Но кто командир — тот прав. Это усваиваешь после нескольких дней службы. И плевать, что на гражданке ты был задирой, и тебя боялись многие. Тут ты можешь кривить рожу, но приказ обязан исполнить. От этого никуда не уйти. И офицеры, и сержанты с первых дней вдалбливали в нас статьи Устава, если не согласен с приказом, можешь его обжаловать по команде, но после его исполнения. Исполни приказ точно и в срок, а потом уже иди, жалуйся кому угодно, хоть в Лигу сексуальных меньшинств, так в нашем училище называли ООН. И командир, отдавший приказ, обязан добиться его исполнения любым доступным ему способом, вплоть до применения оружия.

Вот и подумай двадцать раз, прежде чем отдать какой-нибудь приказ. А если тебя, куда пошлют подальше, то должен добиться, чтобы приказ был исполнен. А значит, отдавай те приказы, что будут исполнены, либо дави, или дай в морду. Но можешь получить сдачу. Так что, будущий сержант, думай.

И, казалось бы, что я должен всячески поддерживать Бударацкого, несмотря на его идиотские команды, но не мог. Хоть и хочется стать сержантом, но терпеть Бударацкого, его дурь, не мог.

Старшина, видимо, почувствовав настрой роты, старался вовремя подавать команды, потом уже маршировали в ротной коробке. Ширина строя — десять человек, по ранжиру (по росту). Как говорят в армии «по ранжиру, по весу и по жиру».

Не все получалось как надо. Если повзводно как-то приноровились, каждый знал, где стоит, кто сосед и как кто ходит, то сейчас все по-новому. И замки, и комоды — все были в одном строю, наравне со всеми. С пятого раза перерыв. Время перемотать сбившиеся, намокшие портянки, размять затекшую спину, перекурить, обсудить маразм старшины, высказать все, что думаешь об армейском долбоебизме и о многом еще.

— Убил бы козла Бударацкого!

— Вот пойдем на стрельбы — тогда и убей!

— Посадят. Не стоит он того.

— Ну, да, дадут пятнадцать лет, а его семье, мол, пал смертью храбрых. А ты будешь козлом. Командира в распыл пустил. Так не положено. Ему можно, если осторожно. Тебе — нельзя.

— А ты, что Кулиев молчишь?

Кулиев рассматривал молча кровавую мозоль, видимо, прикидывая разрезать кожу, чтобы выпустить жидкость с кровью или нет.

— Чего молчишь? О, ебтать! Тебе освобождение положено от строевой пока ноги не подживут.

— Бударацкий — джиляб! — Кулиев был краток.

Потом вытащил из пилотки иголку и проткнул мозоль, мозольная жидкость вместе с кровью закапала на землю.

— Подорожник приложи, — посоветовал Мазур.

— Точно! — поддержал Вадик Полянин — Он специально придуман для путников и для курсантов, что ноги сбивают на строевой и физо.

Икром сорвал подорожник, оттер его о куртку, плюнул на него, приложил к больному месту, замотал портянку. Потом снова была строевая подготовка. После обеда сампо (самоподготовка, она же «самочка»).

После ужина — личное время, или как говорил капитан Тропин — «лишнее» время, ибо курсант без лопаты балдеет.

А скучающий курсант КВВКУС хуже роты эсэсовцев, ибо способен разрушить то, что целый народ созидал поколениями. И лишь бы посмотреть, как это все взорвется к ебеням собачьим. И только потому, что ему скучно. А два курсанта будут страшнее пьяного батальона танковой дивизии СС «Totenkopf» («Мертвая голова»). Они способны на такие «подвиги», что Геростат на их фоне будет казаться мальчишкой со спичками. Поэтому рекомендую направить разрушительную энергию в созидательное русло. А именно, либо выкопать окоп для стрельбы с коня стоя, или заняться строевой или физической подготовкой. Мускул свой и тело тренируй с пользой для военного дела!

Памятуя наимудрейшее сие наставление капитана, мы решили поддержать свою форму на должном уровне.

С Бугаевским, Ковалевым, Сухих отправились на турники — покачаться. Подтягивались, сделали подъем переворотом, выворотку, склепку. Сухих делал подъем переворотом, как заведенный.

— Ни фига себе, Сухой!

— Я до тридцати сосчитал, потом сбился.

— У тебя голова не кружится, Серега?

— Силен, мужик!

Сухих спрыгнул, как положено в армии, на полусогнутые ноги, руки вытянуты, ладони внутрь.

Как говаривал капитан Баров: «В армии что самое главное? Главное — подход, отход, фиксация! Все остальное — забудется!»

Мимо проходил Бударацкий.

— Ну, что, и это все на что способны, воины? — в голосе презрение и превосходство.

Сухих оперся о дерево и дышал, голова, видимо, все-таки кружилась. Еще бы, больше пятидесяти подъемов переворотом сделать без остановки. Если бы я был способен на такое, то уже рвало бы меня кишками.

— Сухих сделал «полтинник» переворотов.

— Фигня! Я больше делал после первого года службы, — Бударацкий вытянул сопли из себя, пожевал и презрительно сплюнул под ноги, растер сапогом.

Бударацкий отчаянно завертел руками, разминая связки.

— Нам хватает, — скромно ответил Буга.

Мне не хотелось связываться с этим неприятным типом.

— А вот смотрите, что вам сейчас дедушка Советской армии покажет! Учитесь, салабоны, пока я жив!

Старшина достал два брезентовых брючных ремня.

— Подтащите кирпичи. Они, вон, валяются.

Мы с Хохлом и Ковалевым подтащили кирпичи, сложили их горкой под турником, тот встал, мы привязали его кисти рук к перекладине, потом убрали кирпичи из-под Бударацкого. Тот начал раскачиваться, чтобы сделать «солнышко». Я тронул Серегу за рукав.

— Уходим.

— Зачем? Посмотрим.

— Пошли, потом поймешь.

— Тикаем?

— И очень быстро!

Артуру Ковалеву и Сухому ничего объяснять не нужно было. Нужно уходить — значит, нужно.

Мы спешно удалились. Спрятались за деревьями. Бударацкий упоенно крутил «солнышко». Потом повис на ремнях. Оглянулся. Вокруг никого. Ноги не достают до земли.

Были слышны вопли:

— Миронов, Бугаевский! Снимите меня! Сволочи! В нарядах сгниете!

Потом, поняв, что стращать нас бесполезно, уже более жалостливо:

— Парни, ну, хватит, пошутили, и хватит! Снимите! Эй! Эге-гей!

Кисти рук, видимо, затекли уже сильно, врезались ремни. Так ему и надо!

Мы давились от смеха. Громко нельзя смеяться, Бударацкий услышит. Согнувшись пополам от смеха, прикрываясь тенью от деревьев, пошли в лагерь. И тут же рассказали всему взводу, те — роте. Интересно было наблюдать, как рота мелкими группами, по десять человек, хоронясь в тени, наблюдала за извиванием Буды на перекладине. Он пытался то дотянуться носочками сапог до земли, ослабить давление на кисти. То соединял руки, пытаясь развязать путы. Ага! Сейчас! Это же брезентовый ремень! Он натянулся, впился, мы вязали на совесть, чтобы он не отвязался в полете!

— А, может, стоило его плохо привязать, а? — Ковалев был задумчив.

— Тогда бы у нас был другой старшина, а этого бы списали на не боевые потери.

У нас уже поперла военная терминология. Занятия по тактике давали знать о себе!

— Да, нет. Он сам просил, чтобы посильнее затягивали. А вдруг бы жив остался? Это не есть хорошо! Он бы нас тогда порвал.

— Он и сейчас нас порвет. Когда освободится.

— Скажем, что нужно было приводить себя в порядок, готовиться к завтрашнему дню.

— Ладно, что-нибудь придумаем.

Народ стал подтягиваться в курилку. Все пересказывали друг другу об ужимках старшины.

Пусть маленькая месть, но она состоялась. И всем было хорошо.

— Буду сорок первая рота освободила из плена.

Принесли дурную весть. Конечно, он же не мог там висеть до первого снега.

Бударацкий несся, как локомотив, на ходу потирая запястья. Он быстро шел в нашу сторону.

— Миронов! Я тебя! Тебя в порошок! В нарядах сгною!

— За что? — я сделал самое невинное лицо, на которое только способен был.

— За то, что бросили командира умирать!

— Где умирать? — злоба Бударацкого меня тоже заводила на драку — Кто умирал? На перекладине? На ней еще никто не умирал. А то, что сами приказали привязать покрепче — сами виноваты. А мы ушли готовиться к завтрашнему дню. Команды отвязывать не было. Была бы команды, то мы бы и отвязали!

— Правильно, — кто-то из толпы поддержал меня — Как задача поставлена, так она и исполнена.

— Было сказано — привязать. Привязали. Команды «ждать» и «отвязывать» не было. Значит, и претензий не должно быть.

Народ вокруг курилки одобрительно заворчал. Старшина оглянулся в поисках поддержки. Были бы бывшие солдаты, может, они и пришли бы на помощь, но их не было. Одни курсанты с гражданки. Бударацкий налился кровью. Было видно, что ему хотелось подраться, но сейчас он был не готов к этому. Формально мы были правы. Спорить сейчас — выставить себя на посмешище.

Я посмотрел на руки старшины. Они чудовищно опухли. На запястьях видны рубцы от ремней. Кисти, казалось, все продолжали опухать. Прямо как в мультике.

Буда на каблуках развернулся и быстро пошел в свою палатку.

— Интересно, как он такими граблями будет подшиваться? — меланхолично спросил Фоминых, начищая бляху.

— Этот как-нибудь сможет. Не зря он в армии служил.

Максим Пономарев («Пономарь») затушил окурок о каблук, посмотрел на него, слишком большой, чтобы выбрасывать, положил в отворот пилотки.

— Вечером или ночью надо ждать, что солдаты придут строить. Вам троим нельзя шататься поодиночке. Морды начистят — факт.

То, что кипело внутри коллектива, а именно, тихо кипящий конфликт между теми, кто пришел в училище из армии и теми, кто со школьной, студенческой скамьи. Они считали, что заслуживают нашего подчинения, потому что уже прослужили, и некоторые презрительно называли нас «духами». Только пока ничем они не могли похвастаться перед нами. Ни знаниями, ни физической подготовкой. Да, они быстрее освоили форму. И сидит она на них как надо, а не мешком как на многих, кто пришли не из армии. Многих из них поставили на сержантские должности. Так что если будут бить, то будет заваруха. А все к этому шло. И даже многие из бывших солдат, считавших Бударацкого олигофреном вкупе с гидроцефалом, помноженным на дауна, сейчас могут поучаствовать в драке из чувства солидарности. Как всегда, бросят клич «наших бьют» — и пошла потеха. А кто кого бьет — какая разница, главное за наших постоять. Точно так же, как было с походом в Ягуновку.

Я не из робкого десятка. Не раз приходилось биться в уличных драках, стенка на стенку. В Йошкар-Оле к этому не привыкать. Так что и здесь «помахаемся», да, и ремешок, если что — пригодится. Но один против толпы не выстою. Надо, чтобы кто-то прикрывал спину.

Смотрю на своих товарищей, что стояли вокруг. Хохол, Мазур, Пономарь, Фома, думаю, что пойдут. А остальные? В принципе, почти на весь свой взвод можно рассчитывать, но вот, если честно, до драки, ой, как не хотелось доводить дело.

Смок слушал и стоял молча. Он был после техникума, как и Нефед. И по возрасту один из самых старших в роте.

— Мигаля звать надо.

Все молча согласились. Это было очевидно. КМС по боксу в полутяжелом весе говорило о многом. Да, и спарринги, что периодически проходили, показали, Мигаль отправлял по заказу или нокаут или в нокдаун. И авторитет у него был весомый.

— Вот и поговори с ним, — Буга сплюнул. — Он же твой зема (земляк).

— И поговорю, — Андрей кивнул.

Перед вечерней прогулкой в сторону моего взвода двинулась толпа человек в десять из бывших солдат. Там были и двое моих подчиненных Егоров и Юра Синицкий — каптер.

Сразу было видно, кто пошел «за компанию», для массовости, но желания драться у них в глазах не читалось.

Замок первого взвода Димка Глушенков («Глушак»), который точно знаю, ненавидел Бударацкого, тоже был там. Витька Шибаев («Витек», он же «Шиба») — из четвертого взвода, Егоров, еще подтянулись из других рот бывшие солдаты. Всего человек двенадцать.

Начал Тихонов.

— Ну, что, духи поганые, совсем оборзели! Дедушку Советской Армии совсем не уважаете! И как посмели бросить его висеть на турнике?! Да, мы вас!

И дальше пошел аналогичный «гон», мы молча стояли, понимали, что еще все впереди. Драка! Внутри все начинало закипать. В голове кровь застучала. Драка, так драка до последнего.

Так, кто ближе ко мне? Видел в другой роте, не знаю, как зовут. Этот мой и тот, кто за ним! Они стоят расслабленно, значит, пузо расслабленно, главное, чтобы не попасть кулаком в бляху на ремне. Можно и ремень свой сдернуть, намотать на кулак… Но тогда и убить можно. А нам этого не надо. Просто пару раз по морде.

— Что, уроды, молчите? Не уважаете «дедушек»?

Мазур:

— Мы вам не бабушки. Здесь все курсанты, и нам глубоко по херу у кого было сколько службы. Хоть полвека. Это понятно?

Леха Мигаль:

— Если хотите биться — я готов. Один на один. Если кто-то хочет еще с кем-то — выбирайте. Но один на один. Если сейчас начнется замес, то к нам на помощь придет весь лагерь, что от вас «дедули» останется? Мокрое место.

«Дедули» он произнес презрительно.

Егоров — самый толстый из присутствующих, почесал затылок. Ой, как не хотелось признавать поражение. Все оглянулись. Наверное, человек около ста с разных рот неподалеку наблюдали за «встречей». У некоторых уже ремни были намотаны на руку, а куртки расстегнуты на пару пуговиц, манжеты тоже расстегнуты, голенища сапог «гармошкой» придавлены вниз. Многих уже забодали выходки бывших солдат. Да, служили в армии, но постоянно этим кичиться им никто не давал право, тем паче чморить нас и называть «духами», «душарами». Что еще удивило, что несколько «бывших» стояло в стороне, наблюдая за развитием событий. И непонятно было, на чьей они стороне. Хотя точно знаю, что двое точно отслужили не по году, а почти по два. Они и были «дедушками», но взирали на все флегматично, как бы свысока. Офицеров рядом не было. А то бы разогнали, и встречу пришлось бы перенести на ночное время. Не хотелось бы.

Кровь кипит, башка думает, как кого ударить, как не подставить свою спину. Мазур стоит рядом. Этот прикроет мою спину, а я — его. Главное, не бояться и выдержать первый натиск, не упасть. А там поглядим, кому что Бог каждому на душу положит.

Наши противники продолжали выступать что-то про уважение к старослужащим. Но уже не было той уверенности в голосе, что раньше. Старшина сорок первой роты Шаровара, стоявший в стороне, подошел. Его никто не любил в батальоне. Но бывшие воины СА уважали, тот отслужил два года. Шаровара был уставным до мозга костей. И умел «задрачивать» по Уставу. И поговорки «Не хочешь жить по-человечески — будешь жить по Уставу!», «Живи по Уставу — завоюешь Честь и Славу!», мы уже успели усвоить. Особенно первую поговорку.

Шаровара подошел, не спеша, застегнутый на все пуговицы, крючок на воротничке застегнут, сапоги горят. Прямо образцовый солдат с картинки «Строевого Устава ВС СССР».

— Ну-ка, разойдитесь. Сейчас офицеры придут. Всех выгонят. Потом докажите друг другу кто прав, а кто виноват.

И уже обращаясь к своей роте:

— Сорок первая рота, строиться на вечернюю прогулку! Замкомвзвода, построить личный состав, проверить и доложить!

И тут же вокруг нас началось движение, курсанты из сорок первой начали строиться, тут же и сорок третья и сорок четвертая последовали примеру. Только обиженный и уязвленный Коля Бударацкий по-прежнему дурковал.

Уже бывшие солдаты из других рот побежали к своим взводам, лишь сорок вторая стояла вокруг нас. Мы по-прежнему были готовы ввязаться в драку.

И вот уже соседние роты начали движение на вечернюю прогулку, кто-то начал строевую песню.

Старшина не выдержал и тоже скомандовал зло:

— Сорок вторая, строиться на вечернюю прогулку! Кто через пятнадцать секунд не будет в строю — сгною в нарядах! Замкомвзвода, построить личный состав, проверить и доложить!

— Первый взвод, строиться — Глушенков.

— Второй взвод, строиться!

— Третий взвод, строиться!

— Четвертый взвод, на вечернюю прогулку строиться!

Проверили, посчитали, все на месте. И пошли…

— Рота, стой! Кругом! На исходную, шагом марш! Второй взвод тормозит!

— Началось! — кто-то сзади зашипел.

— Буда — козел, сейчас будет дрочить всю роту и взвод!

— Пидар мстительный!

Вся вечерняя прогулка прошла, как и началась «на исходную». При этом во всем был виноват второй взвод. На вечерней поверке Буда тоже начал отрываться на нашем взводе. То коверкал фамилии, то не слышал как ему отвечают курсанты взвода.

— Не слышу! Громче!

— Я!

— Не слышу!

— Я! — орал курсант, разрывая легкие и бронхи.

Казалось, что вороны, уснувшие на соседних березах, разбуженные этими воплями, стаей шумно сорвались с веток, в поисках спокойного ночлега.

— Курсант Миронов!

— Я!

— Потренируйте свой личный состав, нечетко отвечают!

— Есть! Разрешите вопрос?

— Разрешаю.

— Тренировать сейчас или завтра?

— Завтра.

— Есть!

Я изображал тупого болвана, таких часто показывают в американских фильмах, когда солдаты тупо орут что-то в ответ орущему сержанту.

Пока люди готовились к отбою, мы с Бугой отошли в сторону.

— Ну, что, Слава, надо как-то объясниться с Будой, иначе он весь взвод задрочит.

— Надо. Иначе — кто-то кому-то морду начистит, как медный пятак пастой ГОИ.

— Когда пообщаешься?

— Сегодня.

— Может, завтра стоит. Утро вечера мудренее.

— Может, и завтра, а лучше — сегодня.

— Сорок вторая рота! Отбой!!! — проорал дневальный.

«Замки» и «комоды» продублировали команду.

Я подошел к старшине.

— Поговорить надо, старшина.

— Товарищ курсант! Обращайтесь по команде!

— После отбоя и без свидетелей можно и так.

— Обращайтесь по команде!

— Я хотел по-мужски, а ты, если хочешь по пояс деревянного из себя строить, — строй. Могли как мужики разобраться с глазу на глаз, без свидетелей, коль ты шуток не понимаешь. Привел с собой всех, кто служил, и что получил? Если шутка не по вкусу пришлась — извини, но устраивать из этого трагедию в стиле летучих обезьян — не надо.

— Здесь армия, и старших нужно уважать, поэтому ко мне обращаться только по званию. Я вас, Миронов, научу Родину любить! Вместе с вашим взводом! Свободен!

— Есть! — вскинул руку в воинском приветствии, развернулся на каблуках и вышел.

Меня подбрасывало от злости. Этот баран не может простить шутку! И то, что будет отрываться на всем взводе — неправильно! Пусть бы на мне, да Хохле отрывался, так нет же, гидроцефалу нас мало. Неудовлетворенные амбиции.

Ночью раздалась команда: «Батальон! Подъем! Форма одежды номер один! Поротно!»

Все сонные, ни хрена не соображающие, стали выбегать на улицу, поеживаясь. Форма номер один, или как еще называли «раз», — в трусах. Никто ничего не понимал. На часах два ночи. Но сержанты дублировали команду. Я тоже проорал, что положено. Офицеры батальона уже были на ногах и сами проводили построение. Тут же и командир батальона полковник Абрамов.

— Батальон, равняйсь! Смирно!

Как могли мы четко исполнили эту команду. Чего хотят?

— Командирам рот провести поверку личного состава, о результатах доложить!

Офицеры вышли строевым шагом из строя и начали проводить поверку. Обычно это делали замкомвзвода и докладывали, что незаконно отсутствующих нет.

Ну, а здесь, коль все офицеры батальона — дело нешуточное. Значит, кто-то в самоходе.

Я огляделся, считая в полутьме своих людей. В темноте все неверно, не посчитать. У командиров отделений спрашиваю:

— Все на месте?

Каждый «комод» спит в палатке со своим личным составом, поэтому должен знать все или нет.

Все мужики по очереди доложили, что на месте.

Все равно сердце билось. А вдруг кто-то из моих удрал? Можно было бы и в темноте проорать за кого-то искаженным голосом из последних рядов «Я», когда выкликнут фамилию самоходчика, да, вот, незадача, если бы знать, на месте все или нет. Темно, как у негра в жопе.

Вот дошло дело и до моего взвода. Первый взвод, вроде, все на месте. Пока ротный проводил перекличку, согласно списка вечерней поверки, двое офицеров ходили и считали по головам, чтобы никто не проорал за кого-то «Я».

Раньше такого не было.

Вот и мой взвод…

Хоть на улице и не больше плюс пяти, а от меня валит пар. Все на месте? Никто не ринулся по бабам? Мать твою!!!

Внимательно вслушиваюсь в ночную темноту, как отвечает мой взвод. Вроде, все голоса соответствуют названным фамилиям. Отвечают без пауз. Назвали фамилию, сразу, без паузы, кашлянья, заминки, откликается. Да, и офицеры — капитаны Тропин и Баров неслышными пантерами крадутся в темноте, осматривая взвод. Зная их кошачьи повадки хищников, можно сказать, что они готовы сейчас броситься и растерзать самоходчика. Также, подозреваю, что они сейчас обнюхивают взвод, не выпил ли кто чего. Например, даже одеколон.

Вроде, пронесло. Второй взвод на месте. Стали проверять третий взвод. Баров и Тропин неслышными тенями переместились дальше. Хоть и команду «Смирно» никто не отменял, я как можно тише, незаметнее, не привлекая к себе внимание, оттер со лба пот. Пронесло. Все на месте.

Вслушиваемся в темноту и голос Верткова, который проводил поверку. Вроде, все положенные голоса отвечают.

Проверка роты закончена.

— Сорок вторая рота, становись! Равняйсь! Смирно! Равнение на середину!

И пошел капитан строевым шагом докладывать полковнику Абрамову:

— Товарищ полковник, в сорок второй роте поверка произведена, лиц, незаконно отсутствующих нет! Временно исполняющий обязанности командира роты капитан Вертков!

— Вольно! — рявкнул Абрамов.

— Вольно! — продублировал Вертков, развернувшись к строю лицу.

Потом встал в строй.

Нелепо, конечно, все это выглядело. Офицеры в кителях, сапогах, перетянутые портупеями, и мы — в трусах и сапогах. Кто-то в майках, кто-то без них. Нервы постепенно приходили в порядок, и начал бить озноб. Наружная температура все-таки нелетная. Не май месяц на дворе, однако!

И вот когда докладывала сорок четвертая рота, оказалось, что нет двоих курсантов. В самоходе.

— Батальон! Пять минут на туалет, а потом — отбой! Разойдись!

Сержанты продублировали команду. Все ломанулись к известным березам. До туалета бежать далеко, да, еще и по росе. Дураков нет. Хотя… Сорок первая рота побежала. Шаровара запретил ссать под березами. Ну, их!

Пока оправляли естественные надобности, то перекинулись парой фраз по поводу самоходчиков. Надо же быть такими идиотами, столько пройти и вот так… Накануне присяги все просрать и быть пойманными. То, что их поймают, уже никто не сомневался. А куда им идти? Вернутся в роту, но все уже всем известно. Бараны!

Наутро все шло как всегда, только на зарядке старшина несколько раз скомандовал «Бегом»!

— Отставить! Второй взвод не резко сгибает руки в локтях!

— Бегом! Отставить! Второй взвод не одновременно со всей ротой подает корпус вперед!

Потом наконец-то скомандовал «Марш». Ну, что же, месть кота Леопольда в действии.

После зарядки, умываясь в общем умывальнике поневоле все разговоры вокруг ночного переполоха и придирок старшины к нашему взводу.

Если первый повод для обсуждения был, конечно, глобальный, но не с нами, то второй… Своя рубашка ближе к телу… Попутно обсуждалось, как можно отбиться от старшины. Но мы тогда были молодыми салабонами, которые могли больше фантазировали, чем что-то предпринимали. Чаще всего звучало одно предложение — набить Бударацкому морду. На большее нас не хватало.

Завтрак, развод батальона на занятия.

Полковник Абрамов скомандовал, чтобы батальон построился в каре — буквой «П». Такого раньше не было. Потом поняли, чтобы все видели. На середину строя вывели двух курсантов сорок четвертой роты. Абрамов зачитал приказ начальника училища об отчислении двух курсантов за самовольную отлучку и недостойное поведение, позорящее высокое звание советского курсанта. Также одним из пунктов в приказе было указано, сообщить в военкомат по месту жительства о недостойном поведении.

Во время чтения приказа весь батальон стоял на вытяжку по команде «смирно».

К провинившимся, уже бывшим курсантам, подошел замполит батальона, достал из кармана брюк перочинный нож и… начал срезать погоны у самоходчиков.

Над плацем стояла мертвая тишина. Было слышно, как в кустах какая-то пичуга чирикала. И было слышно, как плохо наточенный нож не резал, а рвал нитки на погонах, они трещали и плохо поддавались. На совесть, крепко были пришиты. Старались парни. Старались… И так все просрали…

И все понимали, то, что сейчас происходит — это величайший позор. Когда вот так, перед строем с тебя срезают погоны, тем самым, говоря, что ты недостоин быть среди нас. Недостоин воинского братства. Не знаю как у моих товарищей, но у меня пот бежал по спине от волнения.

Вот неспешно замполит закончил срезать первый погон. У курсанта катились слезы по щекам. Он не вытирал их, стоял по стойке «смирно» и смотрел куда-то вверх через головы строя.

У второго погоны были не так крепко пришиты, замполит сделал иначе, он подрезал погон у ворота, а затем, засунув пальцы под него, резким движением рванул его… С треском погон оторвался. Парень не плакал, кривил губы, держался… Второй погон тоже также был оторван.

Страшно. Позорище!

Замполит в полной тишине приказал уже бывшим курсантам:

— Бегом марш на склад! Сдать форму и незамедлительно убыть вон из училища, которого вы недостойны!

И они бегом покинули плац.

Все были подавлены, раздавлены увиденным. Чудовищно. Не дай Бог через такое пройти.

До конца дня мы только обсуждали увиденное. И даже проблемы со старшиной отошли на второй план. Не дай Бог пройти через такое унижение!

И как-то все сразу поняли, какая это высокая честь — быть курсантом.

На следующий день на большом разводе батальона полковник Абрамов представил нам нашего постоянного командира батальона. Подполковник Старун Василий Иванович.

За свое имя и отчество он сразу получил кличку в батальоне «Чапаев» или «Чапай».

Он был полной противоположностью полковнику Абрамову, к которому мы успели привыкнуть. Если Абрамов был сухощав, лицо обветренное, все в глубоких морщинах, лицо, задубевшее на морозе и ветрах, казалось, что на сапогах кожа была нежнее, чем у старого полковника на лице.

Старун был грузен. Массивное тело, большие кисти рук, икры были настолько крупные, что сапоги были собраны в гармошку, и слегка надрезаны сзади по шву, чтобы могли налезть на его ножища.

И хоть ростом он не дотягивал до метра восьмидесяти, размер сапог у него был, наверное, такой же, как и у меня — сорок пятый. Несколько негармонично смотрелись огромные сапоги с голенищами, собранными у щиколоток и огромными головками сапог.

На нижнем веке левого глаза нового комбата был какой-то нарост, он не мешал ему смотреть, но поначалу привлекал к себе внимание.

Комбат только что закончил военную академию связи имени великого связиста Буденного. Мой отец также в свое время закончил ее.

Но комбат был уникален в своем роде. Не слыхал до этого, ни после. Он очно закончил с золотой медалью инженерный факультет академии и параллельно — заочно командный факультет этой же академии. И не просто закончил, а с красным дипломом. По идее он мог носить два академических значка. Уже то, что он сделал, вызывало уважение.

Сразу же комбат стал «закручивать» гайки. И не так мы ходим строевым шагом, не так отдаем честь, не так отвечаем на вопросы. Офицерам тоже доставалось по полной. Они, понятно, с нами не обсуждали это, но чувствовалось.

Даже Тропин подстригся, его грива уже не топорщилась сзади. Баров на построении уже не носил фуражку так, что козырек закрывал глаза. А Вертков стал затягивать ремень портупеи почти до конца.

У нового комбата была привычка курить. Не просто курить, а много курить. Даже не просто много курить, а чудовищно много. И казалось, он был всеяден. Вернее всекурящий. В основном он курил болгарские сигареты «ТУ-134», но часто видели его и с папиросой.

Сам я часто менял сигареты. Все зависело от количества денег в кармане. Но то, что в училище быстро перешел с сигарет с фильтром на сигареты без фильтра — факт.

Когда был студентом, подрабатывал разгрузкой вагонов, деньги в кармане водились, изредка покупал себе и «Мальборо», «Кэмел». Они стоили полтора рубля! В основном болгарские по тридцать пять копеек. Когда и у отца воровал «Столичные» по сорок пять копеек. Эх, было время! Казалось, что это так далеко было. Очень давно, а не пару месяцев назад. Сейчас, если были деньги — «Астра», «Прима», а когда денег не было — «голубая смерть» — «Дымок».

Потому что всегда бегали, что просто на физо, что перемещались по территории. И вне зависимости от погоды, сигареты промокали. Великая армейская смекалка подсказала, что делать. На помойке нашли полупустые аптечки армейские «АИ-2» (аптечка индивидуальная), какие-то таблетки там были, вытряхнули их. Футляры, в которые упакованы эти таблетки — в карманы, пока не знаю, но могут пригодиться. Внутри оранжевых футляров выламываются перегородки и туда вставляются сигареты. А чтобы они не промокали от конденсата или пота, туда укладывалась ватка. Она впитывает влагу. Иногда вата промокала сильно или выпадала, когда небрежно открывал импровизированный портсигар, укладывалась новая ватка. Где ее взять? Либо из подушки, либо из матраса.

Также прикупил мундштук. Для чего? Чтобы табак в рот не лез. Поначалу делали так, размял сигарету, прикурил от спички, затушил спичку, отламываешь кусочек от нее и вставляешь в сигарету, распираешь табак, и он не лезет в рот.

Мундштук также хорош и в другом случае, когда нет денег или в выходной день магазин закрыт, или по дурости старшины «бегом-отставить», или еще чего не удается сбегать в «лавку», сигарет нет. И «стрельнуть» не у кого, то идешь в курилку и… начинаешь курить «БТ». Нет, не дорогущие болгарские сигареты «Булгар табак», а «бычки тротуарные». Всегда в курилке есть чинарики. Небольшие. Маленькие. Большие аккуратно притушишь и спрячешь за отворот пилотки, либо обратно уберешь в пачку или портсигар, чтобы потом его «прикончить», когда поступит команда «перекур». Таких бычков не бывает в природе. Вернее, такие окурки есть. Где-то там — за забором, очень далеко, на гражданке. На остановке автобусной всегда есть о-о-о-огромные чинарики. Это когда ждешь-ждешь автобус, а его все нет и нет. И вот когда ты в отчаянии закуриваешь, и по закону подлости, идет твой автобус. И ты выбрасываешь огромный «бычок». Просто великолепнейший экземпляр! Почти целая сигарета! Ее курить и курить, а ты ее с сожалением выбрасываешь. А что делать — надо ехать на автобусе! Эх, мне бы этот чинарик сейчас!

Некоторые умельцы перочинным ножом из ветки делали трубку-носогрейку. Маленькая такая, туда высыпался табак из окурков, и можно было, не спеша потянуть трубочку. Это было преимуществом перед мундштуком. В мундштук вставил «чинар», пару затяжек, и все, пора искать новый окурок, а вот с «носогрейкой» можно много забить табака.

Также хороши папиросы. Ну, «Казбек» — дорого, «Герцеговина Флор» — очень дорого. Дороже сигарет. Но, вкусно, очень вкусно. Но очень дорого, страшно дорого! А вот «Беломорканал» или «Любительские» — это про нас. У «Любительских» что хорошо, в мундштук вставлен кусочек ваты, чтобы табак в рот не лез.

Мундштук можно сделать из обычного колпачка ручки. Проковырял гвоздиком дырочку — кури!

Всем курильщикам или как говорил новый комбат «курцам» известно, что лучший «Беломор» — ленинградский. По этому поводу есть старый анекдот.

Все директора табачных фабрик приехали для обмена опытом на питерскую фабрику, научиться, как делать качественный «Беломор».

Главный технолог показывает, рассказывает:

— Берем кочан капусты, пропускаем через лошадь, полученное сушим, тщательно измельчаем, потом добавляем немного табака и набиваем папиросы. Вот и все наши секреты.

— А, вы еще и табак добавляете! — воскликнул один из директоров — А то мы просто капустой и лошадью обходимся!

Так что, тема курева в армии — отдельная история. Многие офицеры курят и с пониманием относятся к курильщикам — курсантам. Хотя все прекрасно понимали, что для того чтобы выдержать темп нагрузок, нужно бросать курить. Дыхалки зачастую не хватало на кроссах, но чтобы согреться, отвлечься, снять стресс — без сигарет никуда.

И что бы ни говорили врачи, что при курении падает температура тела, но по личному ощущению получалось, когда холодно — закурил и согрелся.

Некоторые бросали курить, кто-то, наоборот, начинал. Круговорот курильщиков в природе.

А самым заядлым курильщиком в батальоне был наш новый комбат — подполковник Старун. Такое ощущение, что когда он не в строю, то с сигаретой в зубах.

А еще через пару дней нам представили и нашего командира роты — капитана Земцова Сергея Алексеевича. Он сразу получил кличку «Зема». Этот сразу выделялся из всех офицеров. Подтянутый, накаченный, небольшого роста, но умел носить форму. Не просто как офицер, а как-то по-щегольски. Как он скромно рассказал про себя, что является кандидатом в мастера спорта по боксу.

— Рота, подъем!

— Подъем!

— Подъем!

— Подъем!

Эхом пронеслось по роте, командовали замкомвзвода, командиры отделений.

Рота построилась. Зема принял доклад. Глядя на наши сонные рожы, тела, что поеживались под осенним ветром, решил поднять нам настроение:

— Чем отличается гражданский от военного по команде «подъем»?

— Гражданский не слышит команды «подъем»?

— Неправильный ответ! Военный, в отличие от гражданского, по команде «подъем», не думает, что ему одеть, чтобы выглядеть покрасивее, поэффектнее. Он всегда одет красиво и эффектно. А сейчас… Утренняя зарядка! Старшина — командуйте!

Сам ротный вышел с нами проводить физическую зарядку, был в спортивных трусах, кроссовках, с голым торсом, загорелый.

Мышцы перекатывались под кожей, мощный торс, на животе ни единой жиринки — сплошные «кубики».

И тут наша рота поняла, что все утренние зарядки, которые у нас были — завтрак на утренней росе.

Зема с ходу задал такой тон бега на зарядке, что уже через десять минут полроты выдохлось. Он бежал рядом легко, пружинисто, по ходу махал руками, разминался, как это делают боксеры, «бой с тенью», то спиной вперед бежал. Все это видели у Лехи Мигаля, но у ротного это получалось более естественно, непринужденно. И более страшно. Не хотелось попасть под его кулак.

А потом начались отжимания от сырой, грязной земли. Если раньше старшина, когда проводил зарядку, то он стоял и командовал, то сейчас его тоже уткнули мордой в землю, как всех. Хоть что-то хорошее этим утром! И сам комроты отжимался со всеми на кулаках. Иногда упруго отталкивался от земли и хлопал в ладоши. Вскакивал, пробегал вдоль строя, делал замечания и снова со всеми отжимался. Если бывшие солдаты раньше филонили, старшина им прощал, то сейчас они отжимались вместе со всеми. Включая и Егорова. Этому приходилось несладко. После пяти отжиманий он «сдох».

Потом снова бег по пересеченной местности и уже никто не обращал внимания на дорогу, неслись, как загнанные лоси, не выбирая дороги, лишь бы добежать, дыхания уже давно не было. Первое дыхание закончилось, второе еще не открылось. Потом снова «упор лежа принять»! Тридцать отжиманий! Если кто будет филонить — взвод лентяя будет отжиматься по пятьдесят раз!!! А лентяй будет считать взводу. Но, упаси Боже, если кто-то «залетит»!

Но пронесло роту. Никто не был замечен.

В расположение вернулись последними из батальона. Остальные уже заканчивали умываться и строились на утренний осмотр.

Осматривали друг друга. Сапоги, начищенные с вечера до зеркального блеска, были заляпаны грязью, носки сапог вообще убитые, упирались же при отжимании в землю. Просто пройтись тряпкой — бархоткой, как это было раньше, — не поможет, надо мыть и чистить заново. Брюки тоже убиты. От стрелок остались лишь воспоминания. Колени тоже забрызганы грязью. На заднице видны следы грязи — неприятные последствия кросса по пересеченной местности. Ротный кричал, командовал «Ускорение». И вот бежали с ускорением, забрасывая ноги назад. Дозабрасывались…

— Сорок вторая рота, построение на утренний осмотр через десять минут! — орал дневальный.

— Какой осмотр, мы еще не умывались!

— Сдурел что ли, чиститься надо!

— Заткнись, придурок!

Роте надо было на ком-то отыграться, сорвать злость. Им оказался дневальный.

За него вступился дежурный по роте:

— Кому, что не нравится — подходи ко мне! Распорядок дня! Сорвете — меня будут иметь во всех видах!

— Да ты знаешь, какая у нас физзарядка была!!!

— Зема задрочил!

— Посмотри, мы грязные, как свиньи!

С ворчанием, взяв из палаток туалетные принадлежности, помчались умываться.

Три роты, что были перед нами, умылись… Дневальные не успели навести порядок. Вода, комки грязи на полу. Того и смотри, чтобы не упасть в эту жижу. Умылись, кое-как помыли сапоги там же, где умывались. Не до сантиментов и приличий! Через три минуты построение на утренний осмотр.

Иногда кто-то из курсантов оставлял полотенце в умывальнике.

Серега Бровченко подобрал и тщательно чужим полотенцем натирал сапоги. Свое у него болталось на шее.

За ним я взял это полотенце и тоже быстро, насухо вытер сапоги, потом еще кто-то из роты взял. Кому-то не повезло. Он вернется за ним перед обедом, до этого времени не будет, он будет неприятно удивлен, когда увидит черную тряпку, которая будет висеть рядом с умывальником, если дневальный еще не придумает новое применение этому полотенцу. Ну, а когда придет время менять белье, то сержанты по голове не погладят этого растеряху. А также ему нужно чем-то вытираться все это время. Но это его проблемы, не наши. У нас — утренний осмотр!

Ротный и взводные уже ждали нас. Ротный начищен, наглажен, голову всегда держит прямо, высоко задрав подбородок, спина прямая, как лом проглотил. По внешнему виду весь такой уставной, как с картинки из «Строевого Устава ВС СССР». Молодцеватые, вечно ироничные Баров и Тропин на его фоне выглядели помятыми и потертыми, не говоря уже про Верткова.

Земцову, который бегло провел сам утренний осмотр роты, не понравилось, как начищены бляхи, как наглажены, как затянуты ремни. Про начищенные сапоги он высказался, что мы всей ротой навоз месили.

Было слышно, как шипят от злости курсанты, мол, сам физзарядку провел по грязи, а тут… Сам же виноват, что рота на разводе будет выглядеть, как чмыри задроченные.

На разводе Старун громко, четко, срывая прокуренное горло, сообщил нам:

— Товарищи курсанты! Ваш набор после окончания обучения будет почти в полном составе направлен для прохождения службы в Афганистан, в ограниченный контингент. Поэтому он самый большой набор в истории училища. Также вас набрали с «перебором» с тем расчетом, чтобы отсеять тех, кто не готов к службе в горно-пустынной местности, не готов воевать. И к вашему батальону, к каждому из вас будет строгий, нет, строжайший подход. Вас будут учить воевать и побеждать. Армия — не детский сад! Связь — нерв армии. И в случае вашей плохой подготовки, погибнут люди! Поэтому проще исключить неуспевающих в училище, чем потом ваши плохие отметки исправлять на поле боя кровью! Вы будете или выполнять всю программу подготовки на пять, или будете отчислены! Еще раз повторяю, что спрос будет наижесточайший. Нарушителей дисциплины будем выгонять, кто не справляется с учебной программой — долой! Многие из вас поступили в училище по блату, так вот, заявляю всем и каждому такому блатному, что никто не сможет повлиять на мое решение об отчислении того, кто не будет соответствовать критериям подготовки. Если кто-то надеется, что удастся увильнуть от Афгана после окончания училища — не рассчитывайте! Паре — тройке курсантов, может, и повезет, но все остальные — в Афганистан. Воевать! И если надо, то и умирать! Поэтому, товарищи курсанты! До присяги у вас есть еще время подумать, одуматься и добровольно подать рапорт об отчислении из училища! Подчеркиваю — до присяги! Уедете домой к маме с папой, забудете про военное училище, как про кошмарный сон! После принятия присяги дорога только в войска! Сейчас по моему указанию, ваша подготовка будет усилена, чтобы простимулировать у вас желание покинуть училище. Также чтобы не было самовольных отлучек, по моей команде, дежурный офицер не будет ходить по палаткам и считать вас по ногам, а будет построение ночью всего батальона или какой-нибудь роты выборочно. Кому не нравится — рапорт на стол об отчислении! Прошу усвоить для всех, что в батальоне я — командир. И я решаю, как жить батальону!

После такой «вдохновительно-напутственной» речи нас развели на занятия. И ротный проводил лично занятия по строевой подготовке. Оказывается, что все мы умели делать — неправильно!

Старун стоял на краю плаца и курил. Судя по тому, что делал Земцов, ему нравилось. Он даже несколько раз ободрительно прокричал ему:

— Молодец, капитан! Так и научите эту группу гражданских лиц, на которых без слез смотреть нельзя, именуемых сорок второй ротой, строевой выправке!

И Зема показал нам, как нужно ходить! Такого мы еще не видели! Никогда не полагал, что строевую подготовку можно довести до искусства! Как ходил строевым шагом Земцов, можно было смотреть завороженно. Подбородок приподнят, а когда по команде «Равняйсь» он поворачивал голову, он не просто ее поворачивал, а слегка набок, и приподнятый подбородок вздергивался еще выше. Когда он нас заставил повторить эту команду, я думал, что сломаются шейные позвонки или же порвутся мышцы на шее. Он же, с садистским изуверством, отдал эту команду, и пока мы старательно удерживали шею с головой в таком положении, ходил и каждому поправлял голову! Всей роте! У меня он вздернул подбородок и выкрутил шею так, что казалось, воздух перестанет поступать в легкие!

Поляна — великодушный великан, после поправки шеи ротным прохрипел:

— Ну, все, еще немного, и я так шеи курам сворачивал. Чуть-чуть осталось!

Низкорослый Буга тоже шипел:

— Чем больше узнаю комбата и ротного, тем больше люблю Абрамова!

— Вот-вот, а я считал Абрамова садистом!

— Абрамов по сравнению с ним — добрая воспитательница из детского садика!

— А наших взводных я просто люблю, они как феи из снов про Золушку.

— Какие сексуальные у тебя сны!

— Не надо о бабах!

— Точно не надо. Я о них и так постоянно думаю.

В строю стояли все, включая старшину. И бывшим солдатам, которые кичились тем, что они два года плац топтали, представилась возможность показать себя. Не все сумели это сделать, и Буда маршировал на полусогнутых. Раньше это не особо было видно, а сейчас…

Ротному было по фигу. Настоящих сержантов — с лычками из войск почти не было. Поэтому строевой подготовкой занимались все, не взирая на чины и ранги.

И так продолжалось два часа, с небольшим перерывом. В курилке, во время перекура, мы вдруг поняли, что смертельно устали.

— Никогда не думал, что могу так устать за час строевой, — Маркс Маскутов («Маркс») перематывал портянки и растирал икры ног.

— Не говори, кума, у самой муж пьяница! — худющий Аржаев Саня («Аржай») снял ремень поясной и разминал поясницу.

— Если все будет продолжаться в таком темпе, то ротный нас задрочит так, что до присяги не доживем, ноги сотрем до самых колен. У меня тогда хер по земле будет волочиться! — Сынок затянулся, с сожалением посмотрел на окурок, раздумывая «забычковать» его до следующего раза или добить.

Решил докурить, потом затушил о каблук и бросил в урну.

Колька Панкратов откинулся на скамейку, потянулся, как кот на солнце:

— Эх, сейчас на гражданке хорошо! Девки ходят! И никто их не окучивает! Потому что я здесь!

— Не льсти себе! Как только ты за забор, твои подружки нашли себе новых кавалеров! Гнездо пустым не бывает, его кто-нибудь займет! Проверено уже! — Глушак («замок» первого взвода) — Поэтому не оставляйте девушек долго без внимания, найдутся иные кавалеры, которые скрасят досуг твоей дамы сердца. Проверено. — Димка сплюнул — У нас кто в части «женатиком» призвался, к концу службы развелись. Не дождались. И плевать, что дети у некоторых были. Любовь на расстоянии только в романах бывает. Как говорят в армии: «Любовь в письмах — как цветы в противогазе нюхать». Вроде, и видишь, а толку нет. Поэтому, пацаны, не оставляйте дома своих девчонок. Толку не будет.

— Сорок вторая рота, строиться!

И мы тут же эхом отозвались:

— Первый взвод строиться!

Остальные эхом откликнулись. Еще час занятий. Он вымотал все кишки.

Мы побросали окурки, одернули куртки. Пошли учиться.

Следующие два часа устава мы восприняли, как манну небесную.

Когда пришли в лагерь перед обедом, то увидели, что по всему палаточному городку, как Мамай прошел со своим войском.

Почти у всех были задраны боковые стенки, кое-как закинуты наверх. Постели перевернуты. По лагерю ходили офицеры и выворачивали наизнанку все, что находилось в палатках.

Искали неуставное белье — «вшивники». От слова «вши». Спортивные кофты — «олимпийки», свитера. Почти все оставили. По ночам холодно, а спать под одеялом, сквозь которое просвечивает луна не очень-то тепло. Носки тоже у многих остались.

Перед каждой ротой высилась гора вещей, изъятых из палаток. По проходам вышагивал комбат и палочкой заглядывал под перевернутые матрасы, одеяла. Периодически над лагерем звучало грозное, но несколько визгливое комбатовское:

— Иппи его мать!

Это означало, что комбат в палатке, которую взводные уже обшмонали, обнаружил что-то, на его взгляд, запрещенное.

Подбегал офицер, подбирал и нес в общую кучу роты.

Комбат ходил вдоль палаток, ковыряясь носком сапога в вещах. И тут завопил:

— Курцы! Иппи его мать!!!! В палатках курят! Сожгут весь лагерь к чертовой матери! Иппи! На гауптвахту! Всех курцов!

При этом прикуривал очередную сигарету, спичку бросал рядом, пепел стряхивал в палатку. Все это делал машинально, не задумываясь. Со стороны смотрелось естественно. Это забавляло всех нас. Старун — самый главный курец в батальоне!

Каждая рота встала на свое место проведения вечерней поверки. Тем временем осматривали то, что нашли офицеры.

— Вот он мой любимый вшивничек! — кто-то вполголоса из третьего взвода проскулил.

— Да, и свой я вижу!

— Зеленый, вон, твои штаны!

И точно, лежали штаны Салимзянова, которые знал весь лагерь.

— Носки мои шерстяные!

— Как спать-то будем?

— Замерзнем!

— Заболеем!

— И умрем! — подытожил я.

Я пока не видел своих вещей, но что толку. Было понятно, что когда вот так все переворачивают, то найдут. Где курсант прячет? В постели, под матрасом. Больше особо негде.

Отдельной кучкой возвышалась посуда, когда-то стыренная из столовой. Туда же попала и посуда, привезенная из дома, кружки, несколько заводских кипятильников, еще больше самодельных кипятильников. Ну, этого-то добра нам не жалко. Еще намастрячим сколько понадобится. Кусок провода, пара лезвий или пара подков от сапог — без проблем. Нитки у каждого курсанта в пилотке имеются, ну, а щепки или спички для изолятора между лезвиями — не проблема.

Вперемешку с одеждой лежали и продукты. Куски черствого хлеба, выглядывал кусок сала, завернутый в тряпицу! Эх, сальца бы сейчас! Перед обедом желудок «куснуло». Жрать охота! Какие-то банки с вареньем, еще что-то, издалека не видно. Продукты — хорошо. Но это все поправимо.

А вот теплую одежду — жалко!

— Офицерам занять свое место в строю! — скомандовал замполит.

— Батальон, равняйсь, смирно! Равнение на середину! — замполит пошел на доклад к Старуну — Товарищ подполковник! Личный состав четвертого батальона по вашему приказанию построен!

— Вольно!

— Вольно! — продублировал замполит.

— Товарищи курсанты! Это что же происходит! Вы становитесь военнослужащими, а продолжаете таскать гражданские вещи! — голос комбата разносился над всем лагерем. Сильный голос. — В армии все продумано, и не мне с вами менять заведенные порядки. И если запрещено носить неуставные теплые вещи — не просто так, а с большим умыслом!

Строй тихо прыснул от смеха над этим «большим умыслом».

— Если кто-то заболеет, то он тут же заразит своего товарища, и так по цепочке, и заболеет вся рота, а то и батальон. Ваши вшивники не стираются, сплошная антисанитария! Еще раз у кого найду неуставную теплую одежду — объявлю пять нарядов вне очереди! И пойдете у меня «через день на ремень»! И я буду приходить и снимать вас с наряда, и снова будете заступать. И так пока не сдохнете на тумбочке. Это будет показательная казнь! Чтобы остальным было неповадно! То же самое будет и с теми, кто будет хранить продукты! От продуктов — грязь! Мыши, тараканы. Сплошная антисанитария! Пока вы на занятиях, мышь погрызла — и все. Вы заболели сыпным тифом, лихорадкой, чахоткой, холерой и чумой! И все сразу! Потом чихнули на своего товарища по столу, палатке, строю, и все, он умер! Что я должен буду написать вашим родителям! Они вас отправили учиться, как Родину защищать! А вы? Иппиегомать! Жрете под подушкой продукты, отравленные мышами и тараканами, носите антисанитарные вещи! Не для того, чтобы закаляться, а для того чтобы потеплее устроиться! Были бы вы американскими солдатами, я бы сам подкинул в часть пару зачумленных мышей, чтобы побыстрее сдох вероятный противник! Ну, а вы? Еще присягу не приняли, а уже нарушаете воинскую дисциплину и стараетесь побыстрее заболеть и умереть! Я вам, как командир батальона, заявляю, что не позволю этого! Вы у меня будете умирать и воскресать на занятиях по физической подготовке! Если мифический Христос это сделал один раз, то вы будете у меня делать это многократно, пока это не войдет у вас в привычку!

Я стоял и усиленно жевал губы, чтобы не заржать. Кто-то сзади уже давился кашлем от смеха.

Глаз с наростом у комбата заметно дергался. Переживает Чапаев, нервничает.

— Батальон, равняйсь, смирно! — рявкнул комбат — Командиры взводов, старшины рот, выйти из строя на три шага. — Те выполнили — Приступить к уничтожению неуставных вещей!

Те, у кого был перочинный нож, начали резать вещи. Кто-то из офицеров пытался порвать вшивники. Не всегда получалось. Наступал сапогом на рукав, потом дергал руками. Некоторые вещи были сработаны на совесть и не поддавались. Тогда у курсантов брали нож и резали.

— По шву, старшина, режь! — умоляюще просили из строя.

— Эх! — разочарованно вторили треску разрываемой материи.

— Я этот свитер с девятого класса носил!

— А этот мне памятен, потому что я первый раз в нем лишился девственности! Хорошая Мариночка была! Надо будет ей письмо написать!

— Ты что даже свитер не снимал?

— Не успел! Так хотелось!

— Животное!

— Да, я такой!

Куча вещей была такая, что взводные и старшина уже смахивали пот, а она все еще не кончалась. Бударацкий и Вертков делали основательно. Тропину с Баровым надоело это занятие, и они начали сами себя развлекать. Легко, непринужденно, играючи, брали какую-нибудь кофту за рукава и тянули ее в разные стороны, если она не поддавалась, то упирались подошвой сапога в подошву сапога другого и дергали. Если же и тогда ткань не рвалась, то становились спина к спине, перекидывали кофту через плечо и резко, одновременно нагибались. Ткань хрустела, рвалась под натиском двух капитанов. Нас это здорово забавляло, только Баров схватился за погон.

— Бля! Звездочку чуть не сорвал!

Тропин стал запихивать вылезшую наполовину звездочку из кителя Барова назад.

— Вы ее молотком забейте! — посоветовал кто-то из третьего взвода.

— Лучше отверткой закрутите!

— Я вам, товарищи курсанты, потом этим молотком буду править звездочки на пилотках, которые вы загибаете форса ради! Или бляхи на животе, — огрызнулся беззлобно Баров.

Наконец, удалось совместными усилиями водрузить звездочку на место. Пальцем Баров погладил звездочку, проверяя все месте, дунул на погон, смахивая несуществующую пылинку, погладил погон.

— Ну, вот, из-за вас, разгильдяев, чуть не стал старшим лейтенантом!

— Старший лейтенант Баров — звучит неплохо! — кто из строя вполголоса произнес.

— Мне больше нравится полковник Баров! — он усмехнулся — Хотя с такими подчиненными можно и старшим лейтенантом стать. Тьфу, тьфу, тьфу! — он трижды плюнул через левый погон, снова смахнул невидимую пылинку или частицы слюны и снова погладил погон.

Еще полчаса продолжалось тщательное уничтожение вещичек, что сберегали тепло наших тел. Комбат, замполит, командиры рот ходили среди вещей, ковыряя носком сапога в куче вещей, выуживая оттуда плохо порезанные.

Зема вытащил тельняшку. Теплая, с длинным рукавом. Все знали, что это Валеры Лунева.

Ротный бросил ее к уничтожителям вещей.

— Плохо порезано.

Старшина начал кромсать ее.

— Эх, я так надеялся, что зашью ее! Знатный тельник был! Я так его любил! — прошипел Лунев. — Он мне душу грел. Его дядька подарил. А он в нем два раза в рейс ходил! Прямо сказать — исторический тельничек! Надо будет ему писать, чтобы еще выслал. Да, и хрен с ним! Все равно, обзаведусь новым! А комбат — свинья!

— Всегда грязь найдет! — кто-то поддакнул из первого взвода.

Вскоре все закончилось, по команде дневальные унесли изрезанные вещи на помойку, нам приказали в течение пяти минут навести порядок в палатках, мыть руки, обедать.

Пока наводили приличествующий порядок в палатке, слышались отдельные реплики:

— Где мои сигареты?

— У комбата спроси!

— Нужна комбату моя «Астра», он болгарские курит! Дневальный! Падла! Кто мою «Астру» упер?

— Хрен его знает! Кто-то из толпы. Спроси у них!

— Что я курить буду?

— «Стрелецкие» (т. е. настреляешь у кого-нибудь, они же японские — «цузые») или «БТ»!

— Сам «БТ» кури!

Периодически раздавались реплики, что у кого-то что-то пропало. А кого винить? Некого. К комбату не пойдешь предъявлять претензии. Сам виноват, не храни, что запрещено.

После обеда у роты занятий не было — самоподготовка, она же «самочка» или «сампо».

Пока шли на свою полянку, наблюдали как сорок третья рота устраивала похороны окурка — «бычка».

Кого-то ловят за курение в неположенном месте или группу товарищей, и дабы впредь неповадно всем было. Так сказать, в назидание потомкам, окурок хоронят.

Траурная процессия представляла действительно унылое зрелище. А кому охота копать?

Впереди шла группа могильщиков в количестве трех курсантов с лопатами на плечо. За ними — четверо с расправленным одеялом. На нем расположен «покойник» Потом — весь остальной взвод, где был «залет».

И вся процессия идет, как положено — строевым шагом, с задержкой. Рядом шли ротный и взводные сорок третьей роты.

На наше поколение выпала возможность насмотреться на многочисленные похороны на Красной площади. Там рота почетного караула очень красиво шла, сопровождая покойников в последний путь.

— Жаль, что нельзя поближе подойти! — кто-то из наших вздохнул.

— Что проще — попадись с сигаретой комбату или замполиту — они тебе устроят такие же «похороны».

— Лучше со стороны наблюдать.

Тем временем траурная процессия почти скрылась, но было еще видно и хорошо слышно в тишине, что происходит.

Сначала вырыли могилу, судя по тому, что тела могильщиков медленно уходили в землю, а потом уже были видны только лопаты, которые выбрасывали землю.

Путем группового обсуждения пришли к выводу, что как положено быть могиле — не менее двух метров.

— Прямо мифический «бычок»! Как в «Вие». Боятся, что вылезет из могилы.

— И будет бродить по лагерю, пугая дневальных по ночам.

— А с первыми петухами снова скроется в могиле.

Могильщики сменялись. Ну, вот, вроде, и закончили, помогая друг другу, вылезли из могилы.

Все сняли головные уборы, один из могильщиков произносил траурную речь, прощаясь со своим окурком.

Потом другие могильщики тоже говорили проникновенные речи. Жаль, что далеко и не слышно.

Ну, а потом закопали могилу. Из двух веток соорудили большой крест, водрузили на земляной холмик.

Взвод построился и прошел строевым шагом, отдавая последние воинские почести покойному окурку.

Судя по довольным лицам офицеров, их очень забавляло это действие При этом они курили. Нам самим было смешно. Но участвовать не хотелось.

Теперь мужики не будут курить там, где их могут поймать. Яма-то была приличная. Глубокая.

— С такими «похоронами», глядишь, кто-нибудь и курить бросит!

— Да, с такими забегами, что у нас с ротным, надо бросать курить, а то сдохнешь.

— Ага, никакой дыхалки не хватает!

— Ну, иногда, и курево помогает.

— Понятно, когда холодно и есть хочется, тогда без курева — никуда! И согревает, и живот не так сводит!

— Да нет, я по другому поводу.

— Какому?

— У меня сестра, когда училась в мединституте, была у них практика в онкологии. Так там мужика прооперировали. Сделали ему полный наркоз, операция сложная была, и вот его надо срочно из наркоза вытащить. Сестра объясняла, я ничего не понял, зачем сразу вытаскивать. А, оказывается, что в каких-то наркозах можно только определенное время находиться, иначе потом — кранты, помрешь. Так вот, мужику чего-то, как положено, колят. И по щекам бьют, и растирают, сестра стоит, и понимает, что все, помирает дяденька. Он что-то мычит невнятное, а толку-то нет. Анестезиолог, что наркоз делал, почти уже в истерике бьется. И операция, вроде, как положено прошла, а не выйдет пациент из наркозного сна — по голове не погладят, будут разборки всякие, да и родственники будут потом беседовать с тобой. А родственники бывают разные. Если установят, что ошибся врач с наркозом, то и посадить могут! Так вот анестезиолог в отчаянии кричит лечащему врачу: «Расскажи мне про него!», тот и отвечает: «А что про него говорить? Курит он с восьми лет!» Анестезиолог хватает сигарету и прямо в операционной, а там все стерильно, закуривает! Все в шоке, раскурил сигарету и дует в лицо больному. Тот кашлять начал. Врач ему прямо в руку сигарету сует! Дядька полежал, потом с закрытыми глазами затягивается. Сначала немного, потом сильнее, полной грудью. Курит. Вроде, как и без сознания, но приходит в себя. Потом сам сел на стол, и все курит. Все врачи, медсестры и практиканты в шоке. Только что умирал, а тут сел, ноги свесил, курит и спрашивает: «Здорово! Ну, как все прошло?» Сестра говорит, что от смеха чуть лампа над операционным столом не упала! Ржали все! Кто-то даже по полу катался, зажав живот. И хирург, что резал, и анестезиолог хлопают мужика по плечу, мол, молодец! Операция прошла нормально! И все, кто курил, прямо там и закурили! Сестра не курит, рассказывала, что дым просто висел в операционной, но ей было все равно. Мужика спасли. А он и понять не может, отчего все ржут, как кони, и курят. Потом ему уже рассказали, и он понял. Ну, а потом на него все врачи ходили смотреть, а сестра подготовила доклад по практике и описала этот случай. Ей не поверили, созвонились с больницей и тоже выезжали туда. Никто не мог понять, как это врач додумался. А он просто руками разводит и говорит, не знал. Еще минут десять, и пациента из операционной можно в морг патологоанатомам везти на прием. Вот, что первое в голову пришло, так он сделал.

— Охренеть!

— Такого не бывает!

— Еще как бывает! Никто не знает человеческий организм! Так, что-то где-то среднее по району.

Погода хорошая была, осеннее солнышко пригревало, хотелось раздеться, позагорать. Нельзя. Это не личное время. Чтобы не испачкать брюки уселись на сумки, кто-то сразу начал засыпать. Поп вытащил моток сталистой проволоки и начал что-то мастерить.

— Поп, ты чего?

— Пару петель на сусликов поставлю.

— Оголодал?

— Скучно, — Поп был немногословен, увлеченно собирая нехитрое приспособление.

Тут же к нему присоединился Фома, Шкребтий, Хохол. Кто советом, кто делом помогал. Быстро накрутили штук десять петель, попробовали, как они скользят. Остались удовлетворенными. Подошло время перерыва. Кто курить, а полроты отправилось устанавливать петли на сусликов. На абитуре это было одно из самых главных развлечений.

Поп деловито вытащил из кармана хлеб, что прихватил в столовой. Все, кто участвовал, кто просто смотрел, обсуждали, попадется или нет. Советовали поглубже заколачивать колышек, к которому крепится петля, чтобы сусел не ушел.

Перекур закончился, рота снова разместилась на своих местах. Стали издалека наблюдать. То там, то сям любопытные зверьки высасывались из своих норок. Некоторые обнаглели и стояли столбиками, что-то высвистывая, изредка, быстро чесались по бокам и пытались выкусывать что-то на спинке. Видимо, блох.

— К осени посмотри, какие спины нагуляли. Жирные!

— Супец из них сварганить бы!

— Да, и шашлычок тоже неплохо бы!

— Вы что сдурели! Комбат сказал, что они — враги Варшавского договора, их вообще американцы заслали. Их сначала специально заразили, а потом в Сибирь забросили…

— На парашюте с «Челенджера».

— Во-во.

— Лучше бы батальон баб сбросили, чтобы они меня до смерти изнасиловали.

— Они потом заявят, что беременные все от тебя. Что делать-то потом будешь?

— Они — враги, значит, напинаю кованым мокрым сапогом в живот и все дела.

— С бабами худо и без них никуда.

— Мне дед рассказывал про одну дамочку. Сталкивался с ней. Дело в 1945 году.

— Он ее того… Ошкурил?

— Не ошкурил, «завел за корягу».

— Обманул, значит, честную девушку?

— Ну, типа того… Но! В интересах Родины!

— Ух, ты! И такое бывает!

— Расскажи!

— Война к концу идет, а дед всю войну провел на охране границы. Сам говорит, что формальность. Чего границу с Монголией охранять-то. Но бросить нельзя! Непорядок. Они, вроде как и с нами, социалистическое государство, но и догляд за всеми нужен. Но и кормили слабо. Все для фронта, все для Победы. И вот решил демаркировать границу.

— Чего? Чего с ней сделать?

— Уточнить, где чья земля. Где наша, а где монгольская.

— А-а-а! Ясно.

— Ну, вот с нашей стороны поручили это дело деду, он начальником пограничников там был. А от Монголии дочь Чойбалсана, в то время он правил у монголов.

— Девочка хоть симпатичная была?

— Не спрашивал, но думаю, что бойцам, что служили тогда, она очень глянулась. Ну, вот они встречаются делегациями у пограничного столба. У монголов не было тогда пограничников, да и карты были тогда условными, приблизительными. Это наши пограничники охраняли границу. Дочка говорит, что этот столб должен быть перемещен на пять километров вглубь Советского Союза…

— Вот, сука!

— Баба, что с нее возьмешь!

— Я же говорю — сволочь!

— Мой дед говорит, не могу — меня расстреляют. А она свою линию гнет, мол, давай тащи столб пограничный, а то протокол не подпишу. Деду тогда секретная инструкция пришла, мол, вести себя дипломатично, не накалять обстановку, но и спуску не давать. Вот и крутись между молотом и наковальней. Дед тоже упирается рогом, не могу, к стенке поставят, у меня семья, ребятишки сиротами останутся. И так они пару часов. Диалог слепого и глухонемого. Каждый свою линию гнет. И дед потихоньку начинает сдавать позиции, мол, давай так. Я столб оттащу, но мне бойцов кормить надо, форма прохудилась. Она ему пятьдесят овец, да десяток лошадей, с дюжину полушубков. Дед тогда бойцам своим говорит, тащите столб на пять километров вглубь территории. Все. Столб ставят. Овец перегоняют, лошадей туда же, овчинные полушубки. На новом месте монголы накрывают стол, выпили, хлопнули по рукам, встреча послезавтра через двадцать километров по границе. Только гости уехали, дед команду бойцам, от прежней метки, тащите столб на пятнадцать километров вглубь монгольской территории. Вот так дед и своей земли не отдал, и солдаты были накормлены.

— Молодец дед у тебя!

— Здорово!

Полянин Вадик наблюдал за сусликами, как они ныряли в норки и выскакивали из них, в петли идти не хотели. Забавные зверьки.

Он начал рассказ.

— Я еще мелким был, лет десять, и чего-то с батей поехали в Туву. Не помню, то ли к родственникам в гости или на охоту. Не помню. Это я к слову, что тогда твой дед границу метил между Тувой и Монголией.

— Ух, ты! Два связанных рассказа! Может, твой батя «дрючил» дочку того монгольского вождя?

— Какого вождя?

— Так у нас все, кто у власти — вожди. Ленин — вождь? Вождь! Так и тот, как его там «Чего-то и где-то там», тоже вождь!

— Нет! Батя у меня мамку любит! — Поляна серьезно покачал головой. — Так вот! Приехали мы к родственникам, они нас потащили на большущее озеро в Туве. Просто огромное озеро! Мы с батей барахло из машины сбросили, начали его разбирать, а дядька — местный он, и мужики с ним, что были, говорят, мол, обождите малость. Мы в непонятках. А они говорят, что тувинцы — язычники, попов у них нет, но в духов крепко верят. И для того чтобы все зашибись было, нужно, чтобы духи одобрили нашу стоянку.

— Поляна, ты гонишь чертей!

— Чтобы духи одобрили?

— У них, что, запрос в трех экземплярах подписать или справку взять?

— Да нет! Слушайте, не перебивайте, а то собьюсь! — Вадик досадливо махнул рукой на болтунов. — Так, вот, вокруг озера сопки, ну, холмы такие. И только мы, значит, приехали и стали сбрасывать багаж, на всех сопках суслы появились. Ну, суслики. И не чета местным! — кивок в сторону местных зверьков, что сновали возле своих норок, не желая идти в петли. — Те, были раза в два или в три поболее нынешних. Из трех таких зверят можно и шапку добрую справить, а сварить, мужикам пятерым поужинать. Вещь! И мясо доброе, мех неплохой, главное, чтобы шкурку сильно не попортить. Либо в глаз из мелкашки или на петлю, как Поп. Так вот. Нужно же духов умаслить, вот мужики местные в чашку-плошку эмалированную выливают полбутылки водки, ломают полбуханки хлеба белого и в гору, на сопку эту, где суслов много. Поднимаются. Хлеб ломают на несколько больших кускманов. Ставят водку на землю в чашке, пиале, хлеб неподалеку укладывают, и вниз. Мы стоим, смотрим, не понимаем, чего дальше-то будет? А только мужики ушли, суслы из норок вышли, посмотрели. Самый большой суслик, как кошка, такого размера, жирный, спина переваливается с боку на бок, подошел, не спеша к пиале с водкой, понюхал, встал столбиком, свистнул что-то по-своему. Потом в лапки взял пиалу, несколько раз лакнул водки, пиалу поставил на место, отошел к хлебу, взял в лапки, погрыз, и в сторону отошел. Водку, значит, закусил. Постоял столбом и брык на бок, спит. Другой сусел подошел, полакал водки, хлебушкой закусил и тоже отвалился на боковую. И так они по очереди. С других сопок потянулись грызуны. Им водки надо пару капель. Поспали, снова по очереди водку лакать, да закусывать…

— Поляна, ты звиздишь, как Троцкий!

— Врешь, Вадик!

— Не вру! — Вадик горячился. — Мы с батей тоже поначалу офанарели, какие на фиг духи, мы-то уши развесили, думали сейчас призраки, да привидения летать будут, места-то глухие, чертовщина всякая может случиться! А тут не духи, а суслики — алкоголики!

— Ха-ха! Суслики-алкоголики! Придумать же такое! Сознайся, что сейчас сочинил! Брехун!

— Сам ты брехун! — Вадик насупился — Мужики говорили, что житья никому от этих суслов не было. Только приехал, они все припасы растащат, палатку, снасти рыбацкие погрызут в ноль. Могут и проводку у машины подпортить. Короче, житья от них не было. И стреляли их, и травили. А они, словно сатанели, их убивают, а их все больше и больше. А бешеные они или нет, поди разберись, и людей кусали. Вот и пошли к местной шаманке, а та и говорит, что духи озера против, чтобы вы тут были. А суслики лишь исполняют волю духов. Вот и нужно, чтобы духи разрешили рыбалку — водки и хлеба. Так туристы и приучили сусликов к водке. Потом еще подливали им водки, да хлеба подкидывали. Они к нам и не лезли.

— Ну, ты и врешь же, Вадик!

— Не вру я! А насчет духов, сам видел, из Байкала вырывается одна река — Ангара. По легенде, она к своему жениху Енисею стремится. И вот там, откуда она вырывается в свое течение, стоят несколько огромных черных камней, мол, батя — Байкал препятствовал побегу. Так вот, как-то поехали большой толпой на рыбалку туда. Женщины были. Они первыми пошли смотреть. Как только они пришли, волны, ветер поднялся, до этого все тихо было. Местные мужики кричат, мол, бабы, уходите, пока не утонули! Оказывается, Ангара женщин не любит, ревнует, что ли, по их поверьям. Только мужики пришли на эти камни с водкой, три пальца в стопку, побрызгали в три стороны, потом немного в воду, выпили, закусили хлебом, хлеб — по воде. И все! Как бабка пошептала. Полный штиль. Вода ровная, гладкая, тихая! Вот и что это было?

— Это было, или ты, Поляна, нам врешь, или как в России без водки — никуда. Даже природу споили. Что сусликов, что Ангару.

— И пьяному море по колено.

— Получается не море, а Ангара.

— М-да уж, дела!

— Развел ты, Полянин, тут муть всякую, полную мистику!

Все занялись своими делами, переваривая историю. И смех и грех. Верить — не верить — дело каждого, но интересно.

Не нравится — не слушай, а врать не мешай!

Шкребтий с Фомичем спорили. Фомич подтрунивал на Шкребтием, как над хохлом:

— Спорим, что забрось тебя в тайгу на две недели, и там сдохнешь!

— Не сдохну! Я кору с деревьев буду есть!

— И ждать когда тебя найдут?

— Ага!

— Ну, и дурак! Я город буду искать или другое поселение.

— Как ты найдешь в тайге город или деревню?

— Находи воду — речку, желательно, побольше и иди вниз по течению. Возле воды всегда люди. Чем больше воды — больше людей. Малые реки впадают в большие.

— Тебя послушать, ты так до моря или до океана дотопаешь!

Спор стал вялотекущим. Переругивались, но больше для проформы. Каждому хотелось, чтобы последнее слово осталось за ним.

Тут Поп, что внимательно слушал, но не отрывая глаз от сусликов, сорвался с места с криком:

— Есть один!

И точно, в пыли, траве, барахтался большой суслик. К нему подбежали.

— А что делать-то?

— Не бери голыми руками!

— Покусает!

— Вдруг он бешеный?

— Сам ты бешеный!

— Ага, его американцы на парашюте сбросили.

— Его еще разными датчиками обвешали и радиостанцией снабдили, чтобы он все секреты передал натовцам.

— Комбат же говорил…

— Ты его больше слушай! Он мой вшивник сегодня уничтожил!

Поп тем временем выдернул колышек, и получилось, что суслик у него, как на проволоке собачка.

Тут еще одна удавка сработала, и через десять минут у нас было два суслика.

— О, Поляна, суслики-алкоголики!

— Бля, ты у них спроси, где водка, которой их туристы поят!

— Это тувинских суслов водярой потчуют, поэтому, как Вадим говорит, они в десять раз больше, чем наши! А наши такие же трезвые, что и мы! Разве что ворованный одеколон нюхают!

— И что же делать будем с этой горой мяса?

— Не на абитуре. Быстро приготовить не успеем.

— А что делать-то?

— Сделаем своим талисманом.

— Ты еще усынови его.

— Ага, удочери. Не знаешь же мальчик или девочка.

— Еще в ширинку себе засунь! Пусть орешки твои на зиму себе приготовит!

— Лучше старшине засунь!

— Или Земе!

— Давай попробуем устроить поединок.

— Вещь!

— Давай!

Так и сделали. Одного суслика назвали Будой, второго — Шарой, как старшину сорок первой роты — Шаровара.

Нашли большую коробку. Сначала их стравливали, не снимая удавок, потом, когда «бойцы» разозлились, стали драться без удавок. Когда снимали с них петли, они пытались укусить, потому что мы мешали их драке.

— Давай, Буда! Слева врежь!

— Шара, не сдавайся, жми!

Мы азартно переживали за бойцов. А те старались изо всех своих суслячьих сил.

— Буда, сука! Жми!

Буда словно понимал, что за него болеют, «жал». Отскакивал, нападал и рвал Шару, снова отскакивал, визжал, верещал. Совсем как наш старшина. Иногда, казалось, он использовал и запрещенные приемы, бил лапой и пытался укусить противника в пах. Жестоко, но действенно. Тот отскакивал, кружился, но держался, не сдавался, бился. Крови, несмотря на весь визг и шум у бойцов не было. Опытные попались. Отбивались. Грамотно уходили от ударов и укусов. Подныривали под лапой и зубами друг друга.

Шара поначалу защищался, но когда его загнал в угол Буда, рванулся в контратаку. Он встал на задние лапы, подпрыгнул высоко и бросился на спину Буде, выдрал приличный клок шерсти.

Буда взвизгнул и отскочил назад, но тут же ринулся в бой. Схватка продолжалась уже пять минут, и никто из бойцов не хотел уступать.

Страсти вокруг ринга в коробке также не утихали. Те, кто сделал ставки на суслов, готовы были сами ринутся в бой, помочь сусликам или разбить морды своим противникам в надежде не проиграть.

Сначала над поляной слышался только визг бойцов в коробке, потом уже подбадривающие крики болельщиков заглушили крик, свист, визг «боксеров».

Поединок прервал чей-то крик:

— Шухер! Вертков!

Попов пинком опрокинул коробку, и суслики, забыв про драку и взаимные обиды, кинулись в разные стороны, спрятались в ближайших норках. Духи, по версии Полянина, разбежались, разлетелись по близлежащим норам. Жалко и обидно. Красивый бой был. Интересный! Захватывающий!

Мы построились. Сампо закончилось. До отбоя мы обсуждали детали поединка. Так и не пришли к единому мнению, кто же одержал победу. Тут же любители спорта решили, что по очкам победу нужно было присудить Буде, но Шара выиграл бы бой по нокауту.

Никто никому не должен. Сахар, сигареты, спички, масло, компот с червями, поставленные на кон, остались у своих владельцев.

Коллегиально было принято решение, по возможности, повторить поединок с участием новых бойцов. Клички оставить прежние. Может, хоть вот так, в сусликовском поединке, удастся отомстить какому-нибудь старшине.

Так что Женька Попов целый вечер удостаивался внимания и почета всей роты. Ему удалось оторвать нас от обыденной скуки и рутины. Звериные бои лучше зубрежки уставов: «Дневальный по роте обязан:

— Никуда не отлучаться из помещения роты без разрешения дежурного по роте.

— Постоянно наблюдать за комнатой для хранения оружия.

— Не пропускать в помещение посторонних лиц, а также не допускать выноса из казармы оружия, боеприпасов, имущества роты и личных вещей солдат и сержантов без разрешения дежурного по роте.

— Немедленно докладывать дежурному по роте обо всех происшествиях в роте, о нарушении установленных уставом правил взаимоотношений между солдатами или сержантами роты, о замеченных неисправностях и нарушениях требований пожарной безопасности, принимать меры к их устранению.

— Будить личный состав при общем подъеме, а также ночью в случае тревоги или пожара, своевременно подавать команды согласно распорядку дня.

— Следить за чистотой и порядком в помещениях и требовать их соблюдения от военнослужащих.

— Не позволять военнослужащим в холодное время, особенно ночью, выходить из помещения неодетыми.

— Следить за тем, чтобы военнослужащие курили, чистили обувь и одежду только в отведенных для этого помещениях или местах.

— По прибытии в роту прямых начальников от командира роты и выше, дежурного по части, подать команду «Смирно», а по прибытии в роту других офицеров роты, а также старшины роты и военнослужащих не своей роты, вызывать дежурного по роте.

Очередному дневальному запрещено садиться, снимать снаряжение и расстегивать одежду.

Дневальный свободной смены обязан поддерживать чистоту и порядок помещений, никуда не отлучаться без разрешения дежурного по роте, оказывать ему помощь в наведении порядка в случае нарушения установленных воинскими уставами правил взаимоотношений между солдатами или сержантами роты; оставаясь за дежурного по роте, выполнять его обязанности».

А тем курсантам, что были на сержантских должностях, нужно было знать еще и обязанности дежурного по роте.

Когда строились на ужин, то поневоле сравнивали Бударацкого с сусликом. Его слегка выпирающие верхние зубы и узкое вытянутое лицо придавало некоторую схожесть то ли с лошадью, то ли с сусликом. Короче, у Буды появилась новая кличка «Суслик», он же — «Сусел», также — «Сусл».

На ужин подали новое блюдо, невиданное доселе. Прошлогодняя гнилая квашеная капуста с огромными кусками волосатого сала.

— М-да, уж!

Никто не ел. Брезгливо рассматривали это адское варево, поднимая на ложке и вываливая навесу в тарелку.

— Звиздец.

— Как это есть?

— Никак.

— Свинячье варево.

— У нас в деревне и свиньи бы есть такое не стали.

— Эти станут.

— Хоть бы водки дали, чтобы не так страшно было есть такую гадость.

— Пей водку — глистов не будет.

— Думаю, что мои интеллигентные глисты сами покинут мой истерзанный организм, как я только съем ложку этого дерьма.

— Не пробуй. Обосрешься прямо в столовой.

— Господи, за что такое мучение-то?

— Надеюсь, что этот бигус нам дали в первый и последний раз.

— Ага, типа испытание перед присягой.

— Выдержишь — готов принять присягу. Не выдержишь — не примешь.

— У подводников — выпить забортной воды.

— А у связистов — ложка гнилой квашеной тушеной капусты с волосатым салом. Б-р-р-р!

— Хочу в подводные связисты!

— Будешь разматывать кабель по дну морскому?

— Ага! Обеспечивать связь между подводными лодками и кораблями, что сверху.

— Так и хочется пойти к повару и запихать в него это… Даже не знаю, как правильно выразиться.

— И не выражайся. Все равно в русском языке нет слов.

— Так есть хочется — что жить перехотелось.

— После этой отравы даже черви в компоте уже не кажутся такими мерзкими.

— Почти родные.

— Чую, что к концу КМБ мы всех сусликов в округе переловим, но не с целью формирования олимпийской сборной по сусликовскому боксу, а чтобы пожрать их.

Червей из компота мы уже выбрасывали не с такой брюзгливостью, как раньше.

Вечером Лунев собрал на помойке то, что осталось от его тельника. Так как все было скомкано, то пришлось немало потрудиться, чтобы найти все кусочки от любимой тельняшки. Не хватало куска от рукава. Валера в двадцатый раз переворачивал кучу тряпок, что некогда согревали души и тела молодых курсантов, уберегая их от простудных заболеваний.

— Нет рукава! Где он? — бормотал Валера себе под нос, в который раз перебирая кучу.

— Спроси у дневальных. Может, кто прихватил на тряпки для приборки.

— Может быть и такое, — Валера кивнул. — Присмотри за тем, что я откопал.

— Ладно.

Валера быстро мотанулся по лагерю. Почти с мордобоем отобрал у дневального по 44 роте рукав от своего тельника. Новый наряд еще не успел начать убираться, так что рукав остался в том виде, что его выбросили на мусорку. По их планам, он хорошо должен был вытирать посуду после ужина.

Под видом оборудования, не взирая на ехидные замечания, Валера молча сопел в бытовке. Разложил на столе остатки тельняшки, перекладывая кусочки полосатой материи, собирал мозаику. Рядом была развернутая газета, готовая прикрыть его работу. Стежок за стежком, кусочек к кусочку, медленно, тщательно, тельняшка, разодранная в клочья, приобретала первоначальный вид.

Наутро Валера показал плод своего ночного труда. Тельняшка была собрана. Лунь постарался, чтобы полоски совпадали. Не везде, не всегда ему это удалось, но то, что была проделана титаническая работа — факт. Стежки были мелкие, аккуратные. Теперь, чтобы вновь ее порвать, нужно было постараться. Очень постараться. Валера ее спрятал в матрас. Распорол, уложил, и вновь зашил. Аккуратно, стежок к стежку, потом замазал пылью шов. На вид он стал старый. Как многочисленные, что были ранее. Выделяло его, что он был ровный, аккуратный, но кто обратит на это внимание?

Потом были стрельбы. Для многих это было впервые. Стреляем из автомата! Дети военных, я не исключение, с видом бывалых вояк рассказывали, какая отдача у автомата, и чтобы не было больно, приклад надо сильнее вдавливать в плечо.

На скорость разбирали и собирали автомат. У всех в школе была начальная военная подготовка. Так что с этим больших проблем не было. Потом были инструктажи, как говорят в армии «до слез», по технике безопасности. Устроили зачет по этой самой технике. Расписались в ведомостях. В одной, второй, третьей. Как правильно ложиться, прижимать пятки к земле.

На вопрос к капитану Барову, зачем пятки-то к земле прижимать? Тот ответил просто:

— Дабы не портить носки казеных сапог. Тебя убили в бою, товарищ их снял с тебя и ему хорошо — ты обувь сохранил.

— Так ему хорошо, а меня-то убило.

— Вот поэтому вы, товарищи курсанты, и учитесь хорошо, чтобы не с вас сапоги снимали, а вы.

— Какая гадость! С мертвеца сапоги…

— Жить захочешь — снимешь. Ну, а если тебе не нужны — отдай товарищу, что рядом. — подумал — А, также можно продать местному населению или обменять на водку! И еще, товарищи курсанты, когда будете писать письма домой не надо писать так: «Здравствуйте, дорогая мама! Извините за плохой почерк. Пишу карандашом, зажатым в зубах на оторванной ноге убитого товарища!»

Последние слова утонули в дружном хохоте.

Три пробных, три зачетных в мишень. У кого не получалось, материли автомат. Но, как ни странно, почти все успешно попали в цель. Вот, что значит автомат АКМ! Вещь!

Так за учебой, борьбой то с голодом, то со сном, ленью и скукой пролетело время, и мы отправились в пеший переход в училище. Или как говорили на «зимние казармы».

Если идти по дороге, получалось не менее двадцати километров. Если полями, то срезали около пяти километров. Нужно было отправить кого-то в роты. Наряд, попутно отвезти имущество, которое мы не брали с собой. Они уезжали раньше на машинах. От каждого взвода по два человека.

К переходу мы готовились. Это было испытание. И каждому хотелось его пройти. Одно дело туристом бродить по полям, лесам, долам, другое — строем маршировать по пересеченной местности. В сапогах, под командованием комбата и присмотром Земцова. Это совершенно иное.

И вот вопрос, кого отправить? Никто добровольно не хочет ехать на машине.

Назначали Бадалова и Кулиева. Они сначала протестовали на русском. Потом перешли на узбекский. Немного я понял, но знакомые маты в свой адрес как «джиляб», «маймун», понял. Но виду не подал. Я — командир, поэтому — вперед! В кузов ГАЗ-66 с драным брезентовым верхом. На нем возили караул на полигон. Так называемый «второй караул». Первый был в училище. А здесь охраняли автопарк, открытую стоянку с законсервированной техникой и склады на случай войны.

Здесь же мы узнали, что ГАЗ-66 называют «шишига» и «шишарик». Потому что «шестьдесят шесть» произносят слитно, вот и получается сплошной звук «ши». Да, и вообще в армии, как поняли, всему и вся дают прозвища, либо сокращают.

Как сообщил нам по этому поводу полковник Чехоев на занятиях, когда будешь отдавать команду, враг сразу не поймет и скорость передачи команды сокращается, а смысловая нагрузка возрастает.

Завтрак был на удивление перед убытием вкусным. Потом мы убрали палатки, имущество погрузили в машину, развод. И пошли… Шли строем, в колонну по три и пели строевые песни. Погода тоже радовала. Несколько сухих дней, последние дни августа радовали теплом. И пели от души. Громко, во всю ширь легких, пока молодой, и твои мечты сбываются. Стал курсантом, прошел испытание — курс молодого бойца!!! Еще небольшое испытание — пеший переход в Училище! А потом — Рубикон! Перешел — и все, назад хода нет — ПРИСЯГА!


Присяга

Не спеша, с тремя привалами, песнями, спорами какая рота перепоет другую, наш четвертый батальон прибыл в УЧИЛИЩЕ. Кемеровское Высшее Военное Командное Училище Связи (КВВКУС). Дальше первого КПП нас не пускали по прибытию. А сейчас… Ворота откатили, и мы входим и идем по центральной аллее.

По диагонали от КПП-1 в самом дальнем углу стоит казарма, в которой нам предстоит жить три года. До этого это была казарма первого батальона. Он сейчас на четвертом курсе и переместился в общежитие. Там они будут жить по два — четыре человека в комнатах. Вон они спокойно, снисходительно смотрят на нас. Мы для них — салаги. А они для нас — старшие товарищи. Хоть и разделяют нас всего-то три года, но они смотрятся, как настоящие офицеры да и офицеры с ними общаются почти как с равными. Еще долгих три года, и мы станем такими же. Если мы прошли КМБ, то выучиться сумеем.

Казарма наша была «П»-образное сооружение с двумя крыльцами. Левое крыльцо занимала 44 рота на первом этаже, и 43 на втором. Правое крыльцо — 41 — первый этаж, наша 42 — второй. Кабинет комбата в 41 роте, замполита батальона — в 43. У офицеров рот был свой кабинет под табличкой «канцелярия роты».

Как заходишь в казарму на этаж, то слева канцелярия, справа — бытовая комната, из нее вход в каптерку. Прямо по коридору слева — спальное помещение. Возле окон — «взлетка», в конце ее — спорт уголок. Гири, штанга, турник — перекладина.

Напротив взлетки — самоспальное помещение. Двухъярусные кровати. На каждый взвод по одному проходу вглубь, до окон. Койки располагались друг напротив друга. Четыре взвода — четыре прохода.

Первая кровать — старшины. Кто на сержантских должностях спали на нижних кроватях. Замкомвзвода — рядом со взлеткой. Надо мной спал Серега Бровченко. На нижней койке — Серега Мазур.

У каждой кровати по два солдатских стула. Для формы. Только не вешать на стул, а укладывать установленным порядком. Сначала куртка. Потом брюки. Так, чтобы не помять, стрелки не должны поломаться, потом — ремень, сверху — пилотка. По тревоге нужно быстро одеться. Но при этом Бровченко не должен мне спрыгнуть на шею. Так с ним и договорились, что я встаю ближе к ногам, а Бровкин спрыгивает ближе к изголовью. Пилотку на голову, ремень на шею, брюки, сапоги. Портянки по-«тревожному». То есть просто сверху и толкаешь ногу, потом уже одеваешь куртку и все на бегу. Пока нам это рассказывали в теории. Постигнем и эту нехитрую науку!

Дальше по коридору от входной двери, напротив взлетки — тумбочка с дневальным. На тумбочке два телефона. Один внутренний с диском. Другой — без номеронабирателя красного цвета. Прямая связь с оперативным дежурным по училищу. Над тумбочкой помимо стенда с обязанностями, инструкциями для суточного наряда висит ящик. На нем лампочки и кнопки с надписями «проверка», «тревога». Одна из кнопок прикрыта крышечкой и опечатана мастичной, как говорят в армии, на самом деле пластилиновой печатью. Когда вскрываешь оружейную комнату, то предварительно обязан позвонить оперативному дежурному и испросить на это разрешение. Иначе на пульте оперативного загорится лампочка, и он отправит для проверки караул. На случай захвата казармы противником, преступниками, кто охотится за оружием, можно просто нажать на кнопочку и оперативный поймет, что происходит нападение на роту. Также у этого ящика-блока было и еще одно предназначение, как рассказывали, оперативный по Сибирскому военному округу, на чей территории было дислоцировано наше училище, мог со своего пульта, по своему усмотрению, минуя всех и вся, поднять по тревоге любую роту в Сибири. И тогда мы уже не подчинялись своим командирам, а напрямую только командам из Штаба Округа. Было это на самом деле или нет — никто не знал, но если есть ящик с кнопками и лампочками — значит, он нужен. Государство просто так деньги выбрасывать не будет.

Например, не дай Бог, взбунтуется какое-то подразделение или командир с ума сойдет и поведет подчиненных куда-то, тогда-то, может, и пригодится эта хрень с кнопками. Командиры тоже люди. Вот и защита от всяких неожиданностей.

За спиной у дневального — решетчатая дверь оружейной комнаты. Ключи от нее — у дежурного по роте. Потом — ленинская комната. Столы, стулья, плакаты о Ленине и армии, призывы, что мы должны хорошо учиться, чтобы потом защищать Родину. Плакаты рисовали курсанты, которые учились до нас. Мужественные лица защитников Родины они тоже рисовали. Лица смахивали на полных даунов. Надеюсь, что мы не станем похожими на них. Дальше по коридору — туалет. Умывальник на десять человек, писсуар — наклонный каменный желоб, и пять унитазов. Вмонтированные в цементный пол чугунные унитазы. Или как их называет старшина «очки», с ударением на первую букву. Между очками — небольшие перегородки. Горячей воды в казарме нет, никогда не было, и как нас оптимистически обрадовали, что и не будет никогда.

Неприятно, но как-то привыкли обходиться без горячей воды на КМБ, как-то и забылось уже, что она где-то есть, кроме бани, конечно.

И началась новая жизнь. Столовая. Наш батальон питался на втором этаже. За столом по четыре человека. Часть стены была огорожена сеткой — клетка. В ней скакали три белки.

И кормили лучше, чем на КМБ. Кормили уже по нормам курсантским, а не солдатским. Так, по крайней мере, нам сказали.

Возле белок, конечно же, мы собрались. Кто-то стучал по сетке, заставляя зверьков бегать еще быстрее, кто-то пытался забросить хлеб.

Четвертый и третий курс смотрели на нас снисходительно. Это были первый и третий батальон, а вот второй батальон — второй курс, старались при каждой возможности нас задрать. Они же уже второй курс! Хотя, как рассказывали остальные батальоны, — именно второй батальон был самый задроченный в училище.

Командовал вторым батальоном полковник по кличке «баба Лиза». Прозвище свое он получил из-за своей поговорки «Я вам не баба Лиза, а полковник!»

Про командование училища нам старшие курсы рассказали, что командовал полковник Панкратов, давно был полковником, а генерала не давали, якобы, из-за случая с автоматом Жука. Был у него первый заместитель полковник Бачурин. Про них двоих все говорили так, что если попался кому-то из двух этих полковников, просто так доковыряются и впаяют пять суток «губы» с продлением.

До столба можно пристать: почему стоишь здесь, почему не побелен, кто разрешил объявлениями обклеить, отчего собакам позволил тебя пометить и прочее.

Все от фантазии зависит. Ну, а уж про курсанта-то что говорить. Было бы желание, а нарушений в форме одежды, даже у самого уставного военнослужащего с плаката и то можно нарыть на пять суток. И поэтому курсантская заповедь в училище была такая: «Увидел где-то вдалеке Панкратова или Бачурина — беги!»

Про Бачурина говорили также, что у него феноменальная память. Увидел курсанта в самоходе, приезжает в училище, строит все училище, идет вдоль строя и показывает на самовольщика. И все. Такса у Бачурина одна — десять суток «губы». Столько стоила самовольная отлучка. Как учили, что на гауптвахту попадать лучше перед праздниками, тогда выходила «амнистия», и отпускали до срока.

Ну, а что такое «самоход», мы поняли очень быстро. Наша казарма находилась в самом дальнем и темном углу, здесь же плиты забора стыковались друг с другом под прямым углом, забираться легче. С другой стороны забора тротуар пролегал выше, и поэтому плиты не сильно возвышались над тротуаром, и легче было перескакивать, возвращаясь в училище. Натоптали курсанты дорожку мимо нашей казармы в этот угол и прозвали этот путь «тропой Хошимина». Неподалеку располагалась курилка, и мы со страхом и с завистью наблюдали, как курсанты уходили и возвращались из самохода. В нашу сторону они не смотрели. Только выходили из-за угла, смотрели, нет ли офицеров, подходили к забору, прыжок, зацепился руками за край забора, подтянулся, забросил ногу и перемахнул. Кто-то хватался сразу за две плиты. А спортсменов видно сразу и не только по ладной фигуре. Как они перелазили через забор, они не просто подтягивались, а казалось, выпрыгивали до половины груди над забором, потом они также легко перебрасывали свое тело на ту сторону забора.

Возвращение также стоило отдельного описания. Сначала появлялась голова над забором, которая быстро, внимательно осматривала местность, нет ли где офицера, потом перебрасывалась нога в сапоге, и курсант спрыгивал вниз. Кто-то сваливался, как мешок с дерьмом, кто-то чуть сгибал ноги и тут же уходил быстрым шагом, на ходу поправляя форму.

Ну, а некоторые преодолевали забор, как на полосе препятствий — переброс тела, упор на одну руку, кувырок через себя, приземление почти бесшумное, и тут же — старт мгновенный. Очень красиво со стороны смотрелось. И мы понимали, что перед нами был мастер самоходов. Ни одного лишнего движения, ни сопения.

Все училище, включая патрулей, знали о великом пути в самоход — Тропе Хошимина. А в патруль ходят не только курсанты, патрули бывают и солдатами, и начальники патрулей у них не училищные офицеры, а из воинских частей. И у них план — поймать за дежурство не менее пяти самовольщиков и вернуть в казарму не менее пяти военнослужащих из-за нарушений формы одежды.

За пойманных солдат своей части командир части тебе «спасибо» не скажет, поэтому соревновались патрули.

Курсантские ловили солдат, а солдатские — курсантов и солдат других частей.

В Кемерово стояли части ПВО, сухопутные части, в основном — артиллеристы, внутренние войска. Последних никто не любил. Носить ВВ-эшные погоны считалось неприличным. Они не Родине служат, защищают ее, а зоны охраняют. Никто вслух не говорил, но у каждого в семье родственники так или иначе попадали под Молох 1937 года.

Началась подготовка, как говорил капитан Тропин, «великому таинству» — Присяге. Как человек относиться к какой-нибудь религии, христианству, исламу… так же и к присяге. Ты становишься членом великого Ордена — Армии Советского Союза. Армии, которая всех противников имела «ввиду» с особым пристрастием. Великая Отечественная Война, война во Вьетнаме показала, что дерем всех и вся. Война в Афганистане… ну, ничего, сейчас поднажмем и тоже всех закатаем в асфальт! Главное, чтобы повоевать! Нас же будут готовить к войне! Четыре года! Научимся! Пережили же КМБ, мать его, этот курс!

И вот настал день, когда нам выдали оружие! Почти весь батальон отправился на оружейные склады получать автоматы. В каждом ящике по двенадцать автоматов.

Валерка Вдовин, разбирая автомат для чистки, глядя на него, вздохнул:

— Я бы его сейчас на две бутылки молока и пять коржиков променял бы его!

— Лучше на водку!

— Нет. Водки не хочу! Молочка бы!

— Хватит о жратве! Живот сводит!

В роте командиры взводов раздавали оружие, записывали в ведомости, в оружейной комнате карандашом в пирамидах записывали фамилии, где у кого будет стоять автомат, бирки потом изготовим. Потом чистили оружие. Чистоту оружия принимали командиры взводов.

Тропин с Баровым в своих взводах делали просто, легко и непринужденно мизинцем ковырялись внутри, потом смотрели на палец и, если им казалось, что оружие грязное, вытирали о подворотничок курсанта. Если грязь оставалась, то белая ткань становилась грязной. Она по-любому пачкалась. От оружейной смазки или маслянистой грязи. Так третий и четвертый взвода стояли в грязной и замасленной подшиве.

И началась строевая подготовка с оружием. По четыре часа на малом плацу. С оружием при отдании воинской чести, правая рука не прикладывается к головному убору, а левая рука берется за цевье автомата. Почти до автоматизма вырабатывали у нас движения, доклад, текст присяги можно было не читать, каждый его знал наизусть, разбуди ночью — спроси — «отлетит от зубов» на пять баллов.

Все знали, что 09.09.1984 г. наш батальон будет принимать присягу. 8 сентября — строевой смотр батальона в парадной форме. Присяга принимается в парадной форме для строя. Коля Бударацкий умело дотянул время до седьмого сентября, и тогда наша рота, самая последняя из всех пошла, получать форму. На следующий день — строевой смотр.

Китель, брюки, рубашка, галстук, ботинки — для увольнения, погоны, шеврон на рукав, петлицы, эмблемы. Как нам объяснили, эмблемы у связистов самые дорогие. У всех видов и родов войск цена эмблемы не превышали 2–3 копеек за штуку, а у связистов — по семь копеек. Потому что в центре была маленькая красная эмалевая звездочка. Ну, оно и понятно — элита же!

На кителе изнутри, в боковых швах спрятаны, могут доставаться, могут скрываться два крючка. Чтобы не перетягивать парадку, как х/б, ремнем, а по-человечески, все красиво, ровно.

И ремни нам выдали на присягу парадные — белые. Они были уже видавшие виды, их нужно было мыть с мылом, чтобы оттереть от грязи, пыли.

Пользуясь служебным положением, я отобрал себе ремень без надписей — бирок изнутри. Кто-то когда-то давным-давно написал синей шариковой ручкой свою фамилию и номер военного билета с внутренней стороны ремня. С годами через тряпичную основу чернила просочились и вылезли синим пятном на внешней белой стороне.

Как пришивать погоны, петлицы — понятно. Шеврон — на двенадцать сантиметров ниже плеча. Как раз длина военного билета.

Шеврон тоже можно по-разному пришить. Можно просто, а можно и с форсом. Это берешь ткань и слой за слоем, смазывая клеем ПВА, через марлю, проклеиваешь. Тогда и шеврон становится толстым, объемным. Торец белый закрашиваешь черным фломастером.

На парадку перед присягой, конечно, не стоит это делать. Но некоторые делали.

Придаешь усовершенствованному шеврону немного согнутый вид. М-да, смотрится красиво. Жизнь — цепь, а мелочи в ней звенья, нельзя звену не придавать значение. А форма наша военная состоит из мелочей. И нужно сделать так, чтобы все мелочи — звенья были красивы. Тогда и ты будешь смотреться красавчиком, а не чмом.

Форма была изготовлена много лет назад, это было видно по тем складкам, которые образовались от долгого лежания на складе. И на всю роту два утюга. Гладили, пришивали, отдирали, снова пришивали всю ночь.

Пожалуй, самое неприятное в парадной форме — это «курсовка». Нашивка на сантиметр ниже шеврона пришивается. Означает, на каком курсе ты обучаешься. Одна полоска — первый курс и так далее по нарастающей. И вот эта нашивка смотрится чертовски убого.

И называют его «минус», иногда презрительно так называют всех курсантов первых курсов «минуса». Даже хуже чем «ноль», это означает, что ниже плинтуса и ничего еще не видел, не знаешь, службы не прочувствовал, знания твои армейской службы и искусства воевать тоже отрицательные. Обидно это когда ты — минус. Но все проходит, и с каждым годом курсовок на рукаве будет лишь прибавляться. Вон, в саратовском «химдыме», на спецфакультете вообще обучаются шесть лет, так у них к выпуску курсовок по самый локоть, наверное.

Курсовку тоже можно наклеить на большое количество ткани и тогда она смотрится выпукло. Но хоть и красивый «минус», он и в Африке «Минус». Отрицательное значение.

И еще. С «минусом» на рукаве хорошую девчонку не снимешь. Потому что ты, в их понимании, еще юн, глуп и не видал больших… за печкой тараканов — старая армейская поговорка. Четвертый курс, говорят, зачастую ходит без курсовок, тем самым показывая, что они уже вне времени обучения.

И курсанты первых курсов тоже могут использовать эту уловку, только вот курсанта четвертого курса видно, что он скоро станет лейтенантом, а вот курсанта первого курса за версту видно, что он только начал свою военную карьеру.

Сержанты отрывали, что криво пришито, потом снова пришивали. Тяжко, сложно, от постоянного недосыпа глаза слипаются, а тут эта парадка! Дошло дело и до фуражки. Все начали заламывать тулью, как у СС-овцев. Так лучше фуражка смотрится, а не как коровий блин на голове.

Старший курс научил, берешь вдвоем фуражку, один левой рукой сзади, второй спереди, на правой руке оттопыриваешь два пальца, указательный и средний, и одновременно лупишь по «ушам» фуражки. Главное — одновременно! И поля фуражки опускаются вниз, тулья приподнимается, и смотрится очень даже красиво. На наш взгляд.

Парадная форма должна быть вообще красавицей, и смотреться в ней ты должен, как новый пятак. Сиять, блестеть!

Погоны. Они тряпичные и при ношении становятся слегка пожеванными. А с учетом, что автомат на правом погоне оставляет свой след, то уже априори — некрасиво! Что есть в высшей степени неприлично для курсанта сорок второй роты!

Есть несколько выходов. Первый. Наиболее простой. Находишь старую курсантскую фуражку и вытаскиваешь из нее пружину, благодаря которой, поля фуражки круглые, и не висят на ушах. Надрезаешь погон по углам со стороны, что ближе к воротнику и вставляешь куски пружины под желтые полосы, что на погонах. Погон лежит ровно, только вот пружины потом отчего-то выгибаются внутрь, и ровный погон углами загибается вверх.

Второй способ. Вставки в погоны!!!! За вставки в погоны всех гоняли. Но их делали. Погон становился слегка полукруглым, всегда натянутым, и смотрелся просто замечательно.

Берется кусок плексигласа, или как его называли в войсках «оргстекло», желательно не очень тонкое, но и не очень толстое. Вырезается подручными средствами заготовка по форме погона. Потом заготовка заворачивается в толстый слой газет, нагревается равномерно утюгом. Обязательно равномерно! Иначе все пойдет насмарку, а потом эта нагретая заготовка для придания выпуклой формы прикладывается к трубе и быстро сжимается по форме трубы. С трубой тоже нельзя пролететь. Будет слишком узкая труба, тогда и погон будет смотреться нелепо. Толстая же труба не придаст той изящности, выпуклости форм погону, будет плоский погон, как с пружинами из фуражки. Все постигается опытным путем. Поэтому, отстояв очередь за утюгом, брали в аренду на ночь у земляков старших курсов, только мест для глажки не хватало, гладили на столах в ленинской комнате. Прибегает курсант, с выпученными глазами:

— Дай вставки погреть!

И греет. Тонкое оргстекло — поплыло, потекла вставка. Толстое, неравномерный нагрев, она по спирали закручивается.

Следующее — сапоги! Те самые, которые нам выдали еще на полигоне, оказывается, если к ним подойти с должной смекалкой, то из них может выйти произведение армейского искусства. Вряд ли у лишенного фантазии гражданского, имеющего все под рукой или в магазине, хватит полета мысли, что с сапогами можно сделать такое. Например, будет ли недалекий штатский гладить утюгом сапоги? Никогда! А почему? Да потому что ему это и в голову не придет, придать изящество этой грубой обуви!

Как гладить? Через марлю, тряпочку? Ха-ха! Я глумлюсь над таким дилетантским подходом в решении столь щекотливых вопросов!

Первое, при принятии такого судьбоносного решения, сапоги-то выдаются на год, и если ты запорешь сапоги, то новых-то тебе не дадут. В лучшем случае, выдадут из подменного фонда, которые используют при хозяйственных работах, убитые вусмерть, стоптанные многими поколениями говнодавы, и будешь, как последнее чмо. Или покупать за свой счет, что тоже немалых денег стоит. Просить деньги у родителей на сапоги — нелепо. Признаться родителям, что ты — долбоеб, конечно, можно, но стоит ли расстраивать стариков?

А посему при глажке сапог они утягиваются. Если у тебя голенища сапог широкие, и нога в них болтается, как карандаш в стакане, то тогда один выход — гладить.

Берешь две банки сапожного крема. Именно крема, а не ваксы — изобретение Сатаны, одну, а еще лучше две стеариновые свечи.

А вот тут мнения знатоков и любителей глажки сапог разделяются. Первое, можешь исстругать свечу в порошок в банку крема и тщательно все перемешать, либо намазав обильно банку сапожного крема на сапог, пропорция: один сапог — одна банка сапожного крема. И вот пройдя горячим, раскаленным утюгом по голенищу, быстро трешь свечой по утюгу и снова по сапогу. При этом обязательно провел по сапогу, а затем всенепременно тряпкой очищаешь еще не зажаренные остатки крема. Если только профукал момент — «вспышку», то все. Утюг безнадежно испорчен на вечные времена, и ховайся куда подальше от суточного наряда, потому что старшина их будет сношать за испорченный инвентарь бытовой комнаты, да, и товарищи тебе не скажут «спасибо», утюгов мало, гладить форму нечем.

И поэтому глаженье сапог проходило, когда население казармы либо спало глубоким сном или когда был точно уверен, что у тебя все пройдет гладко. Умельцы, набившие руку на глажке, очень высоко почитались, не каждому было дано освоить это не простое ремесло, да, и не всем оно и надо было. Например, как мне. Что мне приходилось приспускать голенища, делать «гармошку», икры полные, это и даром не нужно.

Про «гармошку» на сапогах тоже стоит остановиться. Одно дело, что просто замял голенище сапога, и все. Сверху немного ровно, а внизу — «гармошка».

Можно сделать художественную, геометрически правильную гармошку. Голенище вначале размечается на сектора. Они представляют собой ромбики, квадратики, стоящие на угле. Затем пассатижами защипываются — надламываются углы этих геометрических фигур. Придается лишь контур линиям, они сами образуются в процессе эксплуатации, но в то же время были любители, которые полностью заламывали кубики. Здесь существует опасность, что можно продырявить голенище. Колька Панкратов со своим другом из местных Завалишиным («Завал») умудрились не только погладить сапоги, но и до утра наломать кубики на голенище. Смотрелось очень красиво, но как-то боязно, вдруг офицеры не оценят их изысканного вкуса в армейской обуви и заставят на присягу топать в подменных гавнодавах?

Плюс к утру надо было подстричься, иметь чистый носовой платок. Подшить и погладить х/б. Дел много. Ночь коротка, спишь ты или не спишь — никого не волнует. Задача поставлена, в лепешку разбейся, но выполни. Любой ценой. Как? Никого это не волнует.

Утром — подъем, физзарядка, умывальник, завтрак. Все по распорядку. С одной поправкой, что подняли на два часа раньше, чем все училище.

Снова строевой смотр. Все невыспавшиеся, злые как собаки. То, что ночью казалось пришито правильно и верно, а также красиво и эстетически привлекательно, за пять минут до строевого смотра кажется убогим, неверным, похабным, не по Уставу. Твою мать!!! Офицеры сейчас порвут всех и вся.

Орут все и сразу. Я ору на подчиненных и командиров отделений. «Комоды» — на подчиненных. Курсанты орут, что они видели в гробу и в половом органе мамы старшины всю армейскую систему, когда все роты батальона получили парадку вовремя и за два — три дня днем спокойно ее оборудовали, а мы, как макаки, в карты проигранные, должны совершать подвиг за одну ночь. И этот подвиг никому на хрен не нужен. Я хоть и разделяю их чувства, но рекомендую всем заткнуться.

На удивление, строевой смотр прошел спокойно. Отдельные замечания были, но это — мелочи.

Те, кто наклеил шевроны и курсовки на ткань были наказаны отрыванием своего художества. Хреново. Ладно бы отдали, так офицеры, кто просто, буднично, как Вертков, Земцов, а кто с издевкой, как Тропин, Баров, отрывали слои ткани. Ладно, если отрывались хорошо, у некоторых, они рвались вместе с шевроном, курсовкой.

Сами виноваты. Говорили же, что все это можно в отпуск наклеить, но не перед присягой, когда будут трясти, как осину.

Да, и в отпуск не стоит. Есть такой начальник строевой части в училище подполковник Корнеев. Этот гад редкостный. Он строит отпускников, проверяет соответствие формы уставным требованиям. Вплоть до длины шнурков. И плевать ему, что у тебя билет на руках, что убытие транспорта через пару часов. Не устраивает его что-то и все — устранять выявленные недостатки. Следующее построение через сутки, в 17:00.

Говорят, что наши предшественники после выпуска пришли к Корнееву домой, одели противогазы и… ввалили ему по самое не хочу. Почти все зубы вынесли. Теперь Корнеев, как Брежнев, говорит с присвистом и причмокиванием, как вурдалак, и много золотых зубов во рту. Но, все это байки училищные, а, может, и правда. Но то, что Корнеев лютует перед отпуском, знает все училище. Мы его еще в глаза не видели, но уже боялись и ненавидели. Как впрочем, и все курсанты.

После строевого смотра — полчаса на устранение недостатков, получить оружие, и на плац. Строевая подготовка и тренировка присяги. Репетиция.

Потом снова репетиция. И еще одна. Прохождение торжественным маршем. А потом еще раз. Все вместе. Все сначала.

Если в училище построение на большом разводе было хоть и по батальонам, но по старшинству курсов. Четвертый курс (первый батальон), потом — третий курс (третий батальон), второй курс (второй батальон), первый курс (четвертый батальон) — мы. То на присяге наш батальон шел первым в училище, первым проходили торжественным маршем мимо трибуны с высоким командованием.

Присяга на главной площади города, мы не должны опозориться. Там будет все училище. Там будет полгорода. Сначала было волнение, затем наступила усталость, за ней — равнодушие.

Постоянные тренировки, казалось, выбили все эмоции, только усталость и смертельное желание спать, спать, спать.

И вот построение всего училища на большом плацу, пара напутственных слов, и все училище выдвигается на центральную площадь славного города Кемерово.

Первыми — сорок первая рота.

Через пару кварталов случилась какая-то заминка. И команда по цепочке «На крышки люков не наступать!»

Нам-то это было очевидно, но какому-то задроту из сорок первой эта аксиома была неведома. Итог — утащили в сторону. Перелом голени. Присягу будет принимать в больничной палате, пижаме полосатой расцветки.

— Интересно, ему автомат дадут?

— Ну, да, на живот положат!

— Кто ему автомат в больницу потащит?

— Ага, прикинь, лежит какой-нибудь дедушка с кислородной подушкой, тут толпа военных топает, да все с оружием.

— Тут и пиздец дедушке настанет!

— Только «ап-ап» успеет прошептать!

— Таким идиотам из сорок первой нужно не автоматы давать, а снегоуборочные лопаты.

— Почему снегоуборочные, а не совковые?

— Совковые — железные, сами убьются на хрен, да и других искалечат. Поэтому только из фанеры. Ущерб минимальный, да, и кто вокруг — выживут. — Женька Поп ухмылялся.

Вдоль строя прохаживался Земцов. Начищенный, наглаженный, подтянутый, подбородок задран — картинка из «Строевого Устава ВС СССР». Красавец.

— Разговорчики в строю. Всем смотреть под ноги. Шепотом предупреждать товарища о грозящей опасности. Не спать на ходу. Думать, просчитывать ситуацию! Не наступать в лужи, масляные пятна. Одним словом — думать. Считать последствия! — вполголоса он инструктировал роту.

За внешним его лоском и спокойствием чувствовалась напряженность. Волнуется ротный. Мы все волнуемся. Вот и показалась площадь.

Построились. Доклад начальнику училища полковнику Панкратову. И началось принятие присяги.

Во рту пересохло. Все стояли, не шелохнувшись, ждали, когда тебя вызовут для принятия присяги. Никто не хотел опозориться.

Боковым зрением видели, как в четвертом взводе сорок первой роты кто-то упал. Не вынес напряжения.

— Слабаки, — кто-то шепотом за спиной произнес.

— Они и присягу-то принять не могут как курсанты. Стоя в строю, а не на больничной койке.

— Падают, как подрубленные.

— Не рота, а группа инвалидов, поступивших в училище по блату.

— А ну-ка! Всем тихо! — уголком губ прошипел я.

Тем временем курсанты принимали присягу. Те, кто возвращался в строй, были с потными лицами, пунцовыми щеками.

— Поздравляю!

— Поздравляю!

— Молодец!

— Спасибо, парни!

Все полушепотом. Мы искренне радовались, что все шло ровно и гладко, как учили. Никто не споткнулся, не перепутал ни текст присяги, ни долго выходил из строя. Это тоже целая наука. Когда стоит колонна по три человека, все с оружием, как правильно, грамотно выйти из строя. Кто-то должен сделать шаг вперед, кто-то шаг в сторону. Тоже не все так просто. И при этом, чтобы все было четко, ровно. Не зацепи стволом автомата рядом стоящего товарища. Сложно. Но нужно сделать как нужно! И мы делали. И гордились собой. Мы — курсанты! И кто принял присягу, подписал ее текст, стал полноправным членом огромного коллектива под названием АРМИЯ!

Был период в жизни, когда всерьез рассматривал возможность стать археологом. Изучал много литературы. В том числе изучил Библию и Евангелие. С точки зрения истории. Есть там фраза: «Имя мне — легион». Там шла речь о каком-то бесе, что вселился в какого-то мужика, и разговаривал с окружающими, мол, нас много бесов.

Легион древнеримский, в зависимости, где дислоцировался, был от двух до шестнадцати тысяч. То есть от полка до дивизии.

И мы сейчас становились частью громадной машины — армии. И мы могли все. Пока мы в армии, нам не страшен ни черт, ни дьявол. Самый страшный для нас — командир. Он — вершитель наших судеб. И Бог, и Дьявол в одном лице.

Вон он ходит Земцов, принимает рапорта у командиров взводов, что взвода приняли присягу.

Потом выступили те, кто на трибуне. Вроде и слова банальные, в другой раз и не слушали, а сейчас… сейчас они были обращены к нам — взволнованным, ловящим каждое слово новообращенным.

Команда для первокурсников «Разойдись». Подбежали родственники, друзья, к кому приехали на присягу.

Цветы, поздравления. Есть возможность размять спину, ноги. Поправить форму. И снова в строй.

Прохождение торжественным маршем. Шагает взвод, рота, училище. Кажется, что здание обкома партии подпрыгивает от нашего марша. Стекла дрожат. Идут курсанты! Мы — единое целое, единый организм! Порвем всех и вся!

Шеренга держит равнение, колонна держит равнение. И как говорит капитан Баров, «квадратно-гнездовым способом» тоже поддерживается равнение.

В училище идем аккуратно. Не хватало еще после присяги, перед первым увольнением свалиться в колодец и переломать себе ноги. Тогда вообще неизвестно когда в увал пойдешь.

Каптер роты был из моего взвода, бывший солдат Юра Алексеев.

В увольнение положено идти в ботинках. Только вот нет моего размера — сорок пятого. Обидно, аж до слез.

— Юра! Твою мать за ногу! И мне что теперь в увольнение не идти, что ли? Из-за того, что ты не нашел ботинки? Просил же, как человека, с другими ротами поговори, может, как у нас это заведено, где-то есть то, что ему даром не надо, а он держит!

Юра, хоть из бывших солдат, а толковый парень. Без гонора, мы с ним как-то быстро сошлись.

— Командир! Замок! Славян! Честное слово — спрашивал. Ну, нет таких лыж на тебя. В каждой роте такие большие ботинки носит только по два — три человека. А у нас в роте — два, да, и то нет их. Вот, самый большой — Егорова, сорок четвертый. Напяль, иначе будешь здесь торчать, вместо увала.

Кто-нибудь пробовал натянуть новенькие, ни разу не надеванные армейские парадно-выходные ботинки на размер меньше на растоптанные, обросшие сухими мозолями ноги? Фиг! Думаю, что когда в средневековье инквизитор придумал пытку «испанский сапог», то вдохновил его на это, средневековый каптер, который, сволочь, не мог подобрать своему товарищу по оружию нужную пару обуви!

Штаны от парадки быстро все гладили внизу, пока были в сапогах помялись. Построение. Инструктаж, который никто и не слушал. И так все уши уже прожужжали. Не пить, не курить на ходу, честь воинскую отдавать и прочее. Или как говорят в армии: «Дисциплину не хулиганить! Водку не пьянствовать! Вести себя с честью и достоинством! С гражданским населением вести себя мирно! Милиционеров не обижать!»

Кто собирался в увал в одиночку, то, памятуя о дерзком местном населении, одевал под рубашку поясной ремень. Черт его знает, чем обернется встреча на незнакомых улицах славного города Кемерово.

Кто хотел — ушел до утра в увал, кому некуда было идти или робок в знакомстве с девушками — до отбоя.

Поутру все делились впечатлениями от первого увольнения. Некоторые, конечно, врали о своих любовных подвигах. Кто хотел — верил россказням.

Я с великим наслаждением снял — содрал эти чертовы ботинки. За сутки научился ходить на внешнем ранте ботинок. Как косолапый медведь.

Надев сапоги, я понял, как я их люблю. Готов бегать, прыгать, как в кроссовках! Были бы крылья — взлетел бы!

— Я с такой классной девахой познакомился! Рядом живет. Студентка из Политеха!

— А я зашел сначала в пельменную, что на Кузнецком, на углу, выпил стопку водки и съел тазик пельменей, — отрыгнул, помахал рукой, разгоняя запах. — До сих пор рыгаю ими. Класс!

— В «Цыплятах табака» кормят как у мамы! Советую, парни!

— А ты, Полянин, чем в своем первом увольнении занимался? — Гурыч толкнул Вадика.

— Да, так, — Вадик смутился, попытался уйти.

— Ну, давай, давай, колись!

— Куда пошел! Иди сюда!

— Ну, давай, рассказывай!

— Я — это… — огромный медведь Полянин смущенно отводил взгляд.

— Нашел тетку, которая тебя сначала накормила, а потом изнасиловала?

— Нет, сначала изнасиловала.

— Лишила девственности Полянина?

— Она тебя изнасиловала?

— Группой!

— В извращенной форме с особым пристрастием?

— С особым цинизмом!

— А это как?

— Сейчас Поляна и поведает нам. Ну, давай, не томи! Рассказывай!

— Отстаньте.

— Ну!

Полянина дергали из стороны в сторону, требуя рассказать, как он провел увольнение. Наконец он рассказал:

— Я… Я…

— Чего заикаешься?

— На трамвае катался, — быстро, глотая слова произнес Вадим.

Казалось, что курилка в туалете разрушится от всеобщего смеха.

Катался на трамвае все увольнение. Пока не зашли они в парк, оттуда Полянин добрался пешком до училища. Благо, что проезд для курсантов и солдат в общественном транспорте бесплатный. Еще одно проявление заботы государства о своих защитниках.

Быстро молва о Полянине и трамваях облетела весь батальон. На Поляну приходили смотреть с соседних рот. Офицеры батальона также рассматривали курсанта Полянина.

Для парня из глухой сибирской деревни трамвай казался диковинкой. А он нам казался диковинкой. Потратить первое увольнение на катание на трамвае!

Еды принесли много, и какой там завтрак в столовой! Хлеб, чай, масло. Все остальное — съедим в казарме.

Только после занятий нас ждало жестокое разочарование.

Пока были на учебе в казарме прошел шмон. Продукты питания исчезли, как сказали дневальные, их выбросили. Часть, они сами признались, слопали, ну, а «вшивники», которые мы притащили из увольнения, офицеры порезали, и они возвышались большой кучей посреди «взлетки».

— Рота, строиться в центральном проходе! — орал дневальный.

— Бля! — тихо, разочарованно произнес Лунев.

— Тихо! — через плечо бросил я.

— Что, «тихо»! Что, «тихо»! — шипел Лунь. — Они нашли мой тельник и снова его искромсали! Варвары! Крысы сухопутные! Триста акул Земцову в задницу, кальмарьи кишки!

— Еще раз сошьешь, — философски заметил Смок.

Валерка еще попытался поворчать, но его быстро утихомирили.

Ротный нам прочитал лекцию, что Родина нас обеспечивает всем необходимым, включая питание и теплую одежду.

Из строя шепотом раздавались реплики, которые комментировали отдельные высказывания Земы.

Итогом монолога ротного, а потом и командиров взводов было, что все, было уничтожено офицерами лишь во благо нам же.

От домашней, несбалансированной пищи — холера, понос, дизентерия, чума, сыпной тиф, водянка мозга, прогрессирующий дебилизм.

От «вшивников» — вши, включая лобковых, импотенция, сибирская язва и снова — прогрессирующий дебилизм, плюс гидроцефалия.

И все вместе не позволит выполнить боевую задачу. Жрем мы в антисанитарных условиях, стирать все равно толком не будем, в казарме нет горячей воды. Поэтому нет — домашней еде, нет — теплым вещам и носкам из дома! А в противном случае — мы шпионы НАТО и Всемирного Империализма и оказываем нашим врагам неоценимую помощь в снижении боеспособности нашей армии!

Был один интересный момент. Лежали продукты, которые не успели припрятать, стащить.

Бударацкий, пользуясь служебным положением, медленно прохаживался, стараясь, не мешать речи ротного.

Из третьего взвода зашептали:

— Смотри за Будой!

На рябом дегенеративном лице было написано, что он что-то замыслил. Взгляд прикован к куче продуктов. Руки непроизвольно сжимались в кулаки, а пальцы вытирали ладони. От основания ладони вниз. Непроизвольно, часто. Было видно, что руки потеют. Как кот, который подкрадывается к птице, старшина почти на цыпочках, в сапогах, мелкими шагами шел к куче.

Мы почти не слушали Земцова, а следили за Колей. Он боком-боком, как краб, завороженно глядя на кучу, подкрадывался.

Когда Земцов отвлек внимание роты, Бударацкий быстро кинулся к куче продуктов и коршуном схватил коричневый кусок, величиной с большого голубя, и скрылся в проходе между кроватями.

— Что за кусок говна Коля украл?

— Не знаю.

— Это мой шоколад!

— Такой здоровый?

— Горький, мама с фабрики принесла. Чтобы силы восстанавливать. На полигон же идем!

— Мудак старшина!

— Чмо!

После того как подали команду «Разойдись!», Лунев коршуном кинулся к куче тряпья, выбирая лоскуты драгоценного его сердцу тельника.

Каптер Юрка Алексеев рассказал, что Бударацкий кусок горького шоколада собирается подарить своей девушке. Тщательно обтер тряпкой от налипшего мусора и пыли, спрятал в коробку из-под солдатских ботинок и в ближайшем увольнении готовился подарить.

После обеда на самоподготовке Боцман уселся за последний стол и начал собирать мозаику.

— Брось, Валера!

— Купишь новый или пришлют.

— Пойдешь в увал, зайдешь в Военторг — там и возьмешь!

— Да как вы понять не можете — тельник этот от моего дядьки — настоящего моремана. Этот тельник море видел. Вещь с историей! Это как в Англии продаются обычные трубки из вереска, по цене пять копеек, условно, конечно, а рядом — по десять рублей. На вид, — дядька рассказывал. — Одинаковые. Что подороже, даже страшнее. Но те, что дорогие, выдавали морякам, и те в море их курили, что придает трубке навсегда неповторимый вкус. Потому что — море!!!

Валера вдохновлено смотрел вдаль.

— Море!

Казалось, он сейчас видел море. Глаза смотрели вдаль, расширенными ноздрями вдыхал морской бриз, а лицо было покрыто соленой водой.

Казалось, что в аудитории послышался шум океана.

— Сейчас бы в каюту капитана с молодой мулаткой!

— Свечи оплывают в серебрянных подсвечниках.

— Легкая музыка.

— Юная полуобнаженная мулатка.

— На мебели из красного дерева стоят бокалы с коктейлями…

— Лучше с пивом.

— С шампанским.

— С водкой!

— Давайте расскажу историю про красное дерево, — взял инициативу в свои руки Правдоха.

— Давай, — Гурыч махнул рукой. — А то они сейчас подерутся, что лучше пить с мулаткой пиво или водку!

— Настоящие моряки пьют только ром! Рыбий глаз! — Лунь уколол себе палец и отсасывал кровь из пальца.

— Так вот, — Правдюков начал повествование. — У меня папа воевал летчиком, они как-то остановились в замке древнем в Германии.

— Захватили, что ли?

— Нет, бля, их в гости немцы пригласили на экскурсию. Заодно пожить, пива попить, хозяйскую дочку за титьки подергать! — съязвил Гурыч.

— Эх, пива бы сейчас!

— Да, заткнитесь вы уже! Дайте человеку рассказать!!! Правдоха, продолжай!

Олег продолжил.

— Ну, да, освобождали, рядом аэродром — немецкий автобан, вот и захватили дорогу. Рядом — замок. Роскошный замок был, как отец рассказывал. Только холодно было. Вот они и нашли в строении рядом большое количество красного дерева на просушке. Очень много. Ну, наши летчики и техники стали топить камины им. Повара стали топить печки этим деревом. Долго стояли советские летчики, почти весь запас дерева перевели.

— И что?

— Дерево сушилось для музыкальных инструментов. Для фаготов. Так вот герр Фагот запретил после войны поставлять фаготы в СССР.

— Во, дела!

— Ну, и гад этот Фагот!

— Обиделся!

— А что ему делать было?

— Ну, привез бы пару телег дров, чтобы военные не мерзли, заодно пару флягу шнапса и мяса, — подал голос Поп.

— Ага, и две телеги шлюх!

— Хочу пива, мяса и две телеги шлюх!

— Сам говорил, что тебя невеста дома ждет!

— Не давите мне на совесть. Ее там нет! Я же только мечтаю, а не изменяю! Хотя… Пиво, мясо и шлюхи… Не устоял бы…Дома устоял бы, а тут — нет! Хочу! Здесь, сейчас и немедленно!

— Наши инженеры потом отомстили Фаготу. Сделали противотанковый ракетный комплекс и назвали его «Фагот».

— И когда будем фигачить немцев и все НАТО из «Фагота», мы им припомним, как он нам не поставлял в Союз музыкальные инструменты!

— Войну закончим, и все музыкальные инструменты они сами нам будут поставлять по контрибуции!

— Видимо, что-то и Гобой нам какую-то гадость сотворил, коль наш военпром сообразил в отместку гранатомет с таким же названием.

— Ну, да у советских инженеров свой особенный юмор!

— Чтобы никто не догадался!

— Как в «Операции «Ы».

Лунь тем временем собрал из лоскутной мозаики подобие переда, а может, и зада тельника. Прихватил крупными стежками. Поднял на свет, рассматривая.

— Зема если еще раз его найдет, то присвоит тебе почетное звание «швея-мотористка 42 роты».

— Лучше бы он не нашел.

— На полигон пойдем — там все вшивники пригодятся. Холодно будет!

— Как бы офицеры не провели шмон на построении и не отобрали. А, то хана будет.

— Это точно.

— А две телеги шлюх — это сколько?

— Поп, ты из деревни, сколько на две телеги баб поместится?

— Ну, это… Телеги бывают разные, бабы тоже. Тощие, толстые, мясистые.

— Поп, ты рассуждаешь, как о свинине. Мясистая порода или жирная.

— Главное, чтобы сиськастые были!

— И жопастые!

— Мне больше стройные нравятся!

— Ну, а также, — продолжал Швейк, — как их укладывать. Если просто рассадить по краям телеги — мало. А если вилами, да, телеги с наращенными бортами для сена или навоза — то много.

— Тьфу, Поп!

— Шлюх в телегу для навоза!

— Две телеги мертвых шлюх!

— Ну, ты и сволочь!

— Так их же потом и разгружать придется! — Женька оскалился на весь свой щербатый рот. — И тоже вилами!

На секунду повисла пауза.

И многие голоса, не сговариваясь, начали материть Попа.

— Это же надо! Такую мечту обосрал!

— Пиво, шнапс! И …две телеги… мертвых шлюх!!!! Тьфу!

— Мерзость!

— Мне шлюх жалко!

— Прикинь, какую надо яму выкопать, что их там закопать!

— Можно и в траншею! — подал снова голос Поп.

— Да, заткнись ты — разрушитель светлой мечты любого советского курсанта!

— Две телеги в траншею!

— А тут уже выбирай. Любо длинную копаешь, узкую, тогда их укладываешь вдоль. Или короткую, но широкую. Тогда придется поперек.

— А можно и среднюю — наискосок!

— Да, умолкните, уроды!

— Начали хорошо — с моря, — не отрываясь от восстановления тельника, подал голос Лунь. — А закончили похоронами двух телег мертвых шлюх! Лучше о море! Баба на корабле — к несчастью.

— Так понятно, что к несчастью! Все мужики передерутся.

— А если договорятся, то задрючат ее до смерти.

— И опять — мертвая шлюха! — подал голос Поп.

— Да, угомонись ты, Швейк! Ты все разговоры к мертвым бабам сведешь!

— Небось, у себя в деревне ходил по ночам на кладбище и выкапывал при луне женские трупы, дрючил до первых петухов, а потом, закапывал.

— А мне живых хватало!

Помолчал немного, затем продолжил:

— Зато в море хорошо — яму копать не надо! Железяку к ногам, в воду, чтобы не всплыла, а потом ходу от того места. Дешевые похороны! И ментов рядом нет! Концы в воду!

— Поп, я сейчас тебе в рыло дам!

— А что сразу в рыло?! — сделал обиженный голос Женька, продолжая улыбаться. — Ладно летом, а попробуй зимой могилу отрой, если мороз под минус тридцать и снега по пояс. На кладбище снег-то не сдувается, как в полях! И земля на метр — как камень. Или выпиливай бензопилой куски, но тогда цепь — в говно, выбрасывать, а то и не одну. Да, и пилу можно загубить. Либо киркой, да ломом махай, аж искры в разные стороны. Или углем и солярой отогревай. И землю далеко не отбрасывай, закапывать гроб чем — то надо, — секундная пауза. — Лучше в море! Оно всегда жидкое!

— Сам ты понос жидкий! — не выдержал уже Лунь. — Море жидкое! Это же надо было сказать такое!

— А что, оно — твердое?

— Эх, что с вами спорить о море, шкеры сухопутные! — Валера, не отрываясь от работы, махнул рукой.

В училище стали отрабатывать действия поротно, побатальонно, в составе всего училища по команде «Тревога».

Целая наука, должен вам доложить! Дневальный кричит:

— Рота, подъем! Тревога!

Но свет не включает, горит дежурное освещение.

Те курсанты, что спят ближе к окнам, бросаются со своими одеялами и закрывают их, в окна заранее вбиты гвоздики. Есть свернутая в рулоны бумага, она висит над окнами, но она такая старая, что уже почти не разворачивается, а рвется.

Отсюда и появилось выражение: «строиться на подоконниках с простынями», или «строиться на подоконниках с тумбочками на вытянутых руках»!

Через сорок минут после объявления тревоги, училище должно покинуть расположение. Почему сорок минут? Столько времени летит ракета с ядерным зарядом от Америки до Советского Союза. В частности до Кемерово.

Ну, а потом, если удар не нанесен по нам, нужно эвакуировать училище, перебазировать его в новое, секретное место. Демонтировать и перевозить аппаратуру, потом монтировать ее заново — тяжкий труд.

Нашему взводу досталась кафедра радиорелейной связи.

Полковник Меркулов, прохаживаясь мимо нас сгорбленной походкой в туристических ботинках, а не уставных, рассказал о задаче, стоящей перед нами. В конце заметил. Если это произойдет и придется перевозить кафедру, то награждать за этот подвиг будет некого.

— Почему, товарищ полковник?

— Вы все умрете от грыж.

Все заржали. Полковник оставался неприступно суров.

Дни становились похожими друг на друга. Множество информации на занятиях, что-то новое в армейской жизни, постепенно вытесняли из памяти прежнюю жизнь. Хоть с присяги прошло и не более месяца. Всем уже казалось, что мы живем в казарме целую вечность. И все, что было раньше — не с нами. Как во сне, иногда всплывают какие-то образы, говорят, что это рудиментарная память, что-то было с нашими предками или с тобой, но в иной жизни. Только периодически хотелось выпить. Стакан портвейна или водки. Залпом, вытряхивая последние капли в широко раскрытый рот. Потом выдохнуть, утереть рот рукавом и, не спеша, закусить черным хлебом. Сначала понюхать его зажаристую корочку, вдохнуть полной грудью приятную горечь. На секунду задержать вдох, потом положить в рот. Сверху — сало, зубок чеснока, штык-ножом отковырять большой кусок говяжьей тушенки и с дрожащим желе, аккуратно, чтобы не порезаться, положить в рот. У-у-у-у! Этот сон мне часто снился. Очень часто! Не хронический алкоголик, но очень хотелось выпить. Очень! Я чувствовал вкус водки на языке и в глотке. Мне снился запах портвейна «Агдам». И команда в ухо дневального «Подъем через десять минут!» вырывала меня из объятий Морфея.

Оказывается, не одному мне хотелось выпить. Многим, очень многим. Часто слышал от своих товарищей о подобных желаниях. Но, увы, выпить нечего было, а нагрузки, которые возрастали ежедневно, вытесняли мысли об алкоголе. Днем, а вечером и ночью хотелось выпить! Отчаянно хотелось выпить!

Так получилось, что Бударацкий все-таки загнал меня «на орбиту». Три плюс два это сколько? Правильно — пять. Пять нарядов вне очереди предстояло мне отпахать. Казалось бы — фигня. Увы. Вроде бы дежурный по роте, не дневальный, не моешь полы, не драишь очки в туалете, не моешь официантом посуду за всей ротой. Но все равно бегаешь, как собака за всеми. И гавкаешься со всеми. Как собака.

Тут как назло забилась канализация, стоит дерьмо в очках — плавает. Хрен знает от чего. Кто виноват? Что делать? Виноват дежурный по роте, потому что не досмотрел, может, дневальный тряпку вместе с водой спустил в канализацию, а может, кто сапоги чистил в туалете, да щетка сапожная выскочила и улетела. Хрен его знает!

И у нас все стоит, да в сорок первой, что под нами тоже все в говне. Ну, этим-то не привыкать! Есть там, конечно, несколько нормальных мужиков. Юрка Пальчиков, Леха Павленко, да еще несколько.

Не хочется нам самим в говне ковыряться плавучем, вызвали с грехом пополам сантехников. Они гражданские.

Бригадир у них дед старый и двое помощников…

Когда они появились, я аж ахнул.

Одного-то я точно запомнил — Вылегжанин. Тот самый с обручальным кольцом. Из-за которого в самоход почти весь батальон абитуры сорвался! И я во главе этой толпы шествовал!

Твою душу мать!

Закурили. Поговорили.

Есть такая возможность для местных. Не поступил с первого захода в училище — устраивайся штатским на работу в училище. Год кантуйся кое-как, а на следующий год снова оформляй личное дело абитуриента военкомате и поступай. Только ты уже примелькался в училище. Оброс связями, кто-то из преподавателей, а то и из командиров замолвит перед приемной комиссией слово за тебя, и ты поступил!

То, что замолвят — не сомневайся! И ведь поступит женатый самоходчик Вылегжанин! Хитрый жук!

После долгих мучений сантехники извлекли из недр труб тряпку. Дневальный смыл! Собака серая!

Никто не пробовал спать стоя? А курсант учится! Стоишь на тумбочке и шатаешься, все перед глазами плывет, глаза закрываются помимо твоей воли. И сон снится какой-то, а потом, раз, срабатывает обезьяний инстинкт. Может, он и по-другому называется, но военные придумали, что когда обезьяна с ветки падает, то просыпается, так и курсант. Вывод — курсант произошел от обезьяны! И первым военным на земле была обезьяна, когда взяла в руки палку. Не для того, чтобы сбить банан с ветки, а чтобы отобрать этот банан у другой обезьяны. Или загнать иную обезьяну на пальму, себе за бананом. Покачавшись какое-то время на тумбочке, курсант падает. Инстинктивно делает шаг вперед и просыпается. Потом все повторяется сызнова. И еще раз, и еще. Пока не научишься спать, не падая. Раскачиваешься из стороны в сторону, но стоишь, спишь. Мозг держит равновесие и мышцы в напряжении, не позволяя тебе осесть. Можно и прислониться плечом к стене. Но там стенд с документацией суточного наряда, его-то можно и сорвать плечом. Так уже было, кто-то из третьего взвода и сорвал. Грохот был такой, что почти вся казарма проснулась.

А поэтому — учись спать стоя. Некоторые умудрялись так спать, не просыпаясь, и по полчаса.

Чтобы не проспать проверяющего или дежурного по роте, оставляли на лестничной площадке ведро пустое. Вроде, как пол только что помыл, да забыл убрать. Не знающий проверяющий заденет, открывая дверь в казарму, и тут просыпаешься. Еще один момент способствовал нашему чуткому сну. Есть в армии мастика для натирки полов. Появилась мода натирать ею и лестницы. И блестит, и грязь не так липнет. И скользко. Не привычки можно навернуться.

Все бы ничего, да как-то кто-то из дневальных проебал ведро. Его спиздили. Скорее всего, мудаки из сорок первой роты. А кому еще нужно? В одном подъезде живем, чужие здесь не ходят. Потом пришлось отвлекать внимание наряда из сорок первой и у них тащить ведро.

Нет ведра — не сменишься с наряда. А вот так оставаться на вторые сутки без отдыха — не хочется!

А спать хочется всегда! И без нарядов. Не высыпаешься ночью. И все тут! Есть пять минут — спи! Есть свободные полчаса — выспишься! Главное, чтобы не поймали!

Такое ощущение, что вся система в армии направлена на то, чтобы всегда хотел спать и тогда у тебя будет одна мысль, не как сорваться в самоход, а спать!

Вон, Димка Головнин из первого взвода, что со мной в наряде, так он каждую ночь, когда не в наряде или на работах, рвет в самоход, потом днем, как зомби, бродит. Отсыпается, как слон, на лекциях или на самоподготовке. Как кот. Ночное животное. Лева Ситников, так тот сделал проще, он познакомился с девахами из местного училищного узла связи. Позывной у нашего узла связи «параметр». Девчонки-связистки живут в «Пентагоне» — ДОС (дом офицерского состава). Там несколько квартир выделили под общагу. В этом же и соседнем с ним доме живут Баров и Зема.

Лева рискует, очень рискует нарваться на ротного или взводного. Но, как говорится, охота пуще неволи!

Девчонки тоже не против не поспать ночью из-за Левкиных заходов.

Да, у Левы не только там подружки. Худющий как черт, а шарится по всей округе, и девчонки сами от него без ума. Вечером прибегают на КПП и договариваются с ним. Уговаривает он их с полуслова. Молодец!

А по мне лучше поспать, чем «мотать» на конец чего-то там. Хотя… Порой очень даже хочется. Но это когда высплюсь. А так — сплю стоя, как боевой конь.

Отмотав свои наряды вне очереди, понял, что лучше обойтись без «орбиты»!

В армии летом можно ходить в шинели, а зимой — в одной куртке. Все зависит от погоды. И лето бывает холодным, и зима — жаркой. Все дело в головном уборе. Если в мае пойдет снег, то можешь ходить в шинели, но на голове — пилотка. И хоть разбейся о стену, но никто не даст тебе шапку. Не положено. Был приказ о переходе на летнюю форму одежды? Был.

Никто из-за тебя не будет отменять приказ.

Точно также и по зимней форме одежды. В октябре тепло — ходи в шапке. И мозг расплавленный может капать у тебя из ушей, оставляя жирные разводы на погонах. Никого это не волнует.

В армии хоть и безобразно — зато однообразно! Капитан Баров нам постоянно втолковывал эту армейскую мудрость.

Хоть не наступила еще зима, когда гражданские достают зимнюю одежду, вытряхивая нафталин с кладбищем моли, погибшей за лето, пришло время нам оборудовать шинели.

Нам выдали шинели. Сначала выдали всему батальону. Только наш доблестный Бударацкий, традиционно, прозевал «вспышку», и наша рота получила шинели на складе последними из батальона. Вечером. После ужина. Утром — строевой смотр батальона в шинелях.

Шинелей со склада привезли по количеству личного состава роты.

А размеры… Размеры были, в основном, одинаковые.

Получали «на глаз». Моему взводу повезло. Все-таки, каптер был наш. И получали повзводно. Нам снова повезло. Наш взвод — второй.

Чтобы мы под шумок не сорвались в самоход, с ними остались ночевать два взводных — Вертков и Тропин.

Юрка Алексеев выдавал шинели под чутким наблюдением Бударацкого. Хоть и просили по размеру, не всегда получалось.

В тесной «бытовке» сложно было развернутся, что уже говорить про примерку шинелей, которые годами лежали на складе. Толстое сукно не разгибалось на сгибах, казалось, что так и будем ходить с полусогнутыми руками.

Швейк надел свою шинель. Она была длинная и огромная как по росту, так и по размеру. Шалашом она стояла над ним.

Он пошел к Бударацкому, чтобы поменять. Но этот козел лишь завопил, что после четвертого взвода.

Поп, не долго думая, попросил у Пинькина его шинель, сверху надел свою. Она и тогда была ему велика, и пошел к Верткову.

Слон посмеялся, отвел к Бударацкому, протиснулся с Женькой через третий взвод и коротко приказал старшине:

— Поменяй!

Когда взводный ушел, Бударацкий зашипел на Попа:

— Знаешь, что в армии стукачей не любят? Их бьют табуретками и чмырят везде. Я тебе припомню! На! — старшина бросил Попову шинель.

Женька стоял и улыбался своей обаятельной щербатой улыбкой. Молча. Это еще больше бесило Колю — соплежуя.

— В нарядах сгною! Стукач! И всем скажу, что стукач.

— Не надо петь военных песен! — кто-то из третьего взвода крикнул.

— Он приходил. А вы его на хрен послали!

— Я бы сам не стал носить такую шинель!

— Конечно! Позорище, а не шинель!

— Пирамида Хеопса над головой. В ней умрешь, и никто не заметит.

— Кочевникам ее отправить надо, она им сгодится вместо юрты!

— Присел, а она над тобой шалашиком. Спи сидя!

Бывшие солдаты, а ныне курсанты, оборудовали шинели рядом с нами, рассуждая о достоинствах и недостатках солдатских и курсантских шинелей. — Солдатская шинель — толще.

— Точно. Толще. И цвет у нее более коричневый.

— Скорее, бурый.

— А, самое главное, что берешь хорошую щетку металлическую…

— Самая классная — с загнутыми зубцами.

— Факт!

— И начесываешь шинель.

— Как шуба получается.

— Ворс стоит, что иголки у дикобраза.

— Теплее!

— Солдатская толще, теплее.

— Но не такая красивая!

— Самая красивая — это полковничья! Она — черная!

Броуновское движение в казарме продолжалось. Подшивали, примеряли. Полы нужно аккуратно подрезать. Сначала одеваешь ее, кто-то из товарищей линейкой отмеряет расстояние от пола, намечает. Потом нужно отметить линию отреза, для этого расстилаешь на полу шинель и тщательно мылом проводишь линию. Только вот не все шинели на фабрике ровно были отрезаны. И, затрачивая много времени, с матами, психами отмеряли, отрезали. Примеряли, снова подравнивали. Чтобы не было торчащих ниток, как называли «махров» снизу, подпаливали спичками в курилке. Но всегда найдется кто-то самый хитрый и умный, так он считает. Зачем медленно обжигать спичками? И пальцы жжет, и долго.

Можно же проще! В ленинской комнате выдергивается газета из подшивки, пока дневальный не видит. Газета поджигается и этим факелом снизу к шинели… Но факел-то он хоть и из газеты, а факел. Большое пламя оставляло длинные рыжие подпалины на полах. Снова маты от отчаяния. Подпалины застирываются, опаленное сукно зачищается ножом.

Но всех переплюнул один из четвертого взвода. Прикинул на себе, сколько нужно обрезать, взял ножницы, застегнул шинель на себе, наклонился и обрезал полы шинели…

Когда он распрямился… Все, кто был рядом и видел, то не просто смеялись, а ржали, я сам катался, несмотря на все запреты, на кровати.

Спереди шинель была обрезана выше колен, а сзади чуть-чуть.

— Фрак, бля!

— Идиот!!!

Подошел Тропин. Он долго молча смотрел на курсанта. Тот сам молчал, осознавая, что натворил.

Наконец Тропин выдавил из себя со свойственным сарказмом:

— Редкостное чмо!

— Что делать?

— Звони землякам со старших курсов, утром строевой смотр, если к утру не будешь стоять в оборудованной шинели, то за сознательную порчу военного имущества — расстрел на месте.

— Ну, прямо уж расстрел?

— Трое суток гауптвахты, и не будешь денежное довольствие получать до самого выпуска — за шинель будут высчитывать. А в 1937 — расстреляли бы как дурака и врага народа, за умышленную порчу имущества. Первый раз как дурака. А второй — врага народа. Ну, а третий раз — чтобы другим неповадно было! Родина тебе, сукину сыну, шинель пошила. Сначала чабаны высоко в горах несколько лет овец выращивали, потом женщины трудолюбиво на фабрике сукно из этой шерсти валяли. Потом коллектив женщин шинель пошили. А ты… Нехороший человек, по своей тупой лености души, все испортил. Взмахнул ножницами и ап! Все уничтожил. Кто ты после этого?

— Мудак!

— О! — Тропин поднял указательный палец вверх — Заметьте! Не я это сказал!

Курсанты в округе опять грохнули от хохота.

Тропин уже направился в сторону, как один из нас задал вопрос:

— Товарищ капитан! Можно вопрос?

— Козу на возу — «можно». И Машку за ляжку — «можно», а в армии как?

— Разрешите?

— Разрешаю!

— Вот у шинели сзади разрез. Зачем это?

— Ну, — Тропин напустил на себя загадочный вид. — Официально — для того, чтобы ездить на коне и полами шинели круп укрывать. И тебе удобно, и лошади тепло.

— Ясно.

— Но есть и неофициальная версия, — продолжил Тропин. — Чтобы подкрасться сзади к командиру и, чтобы никто не видел, тихо раздвинуть полы шинели и поцеловать командира в зад!

Казалось, что потолок обрушится от курсантского хохота.

Мы вернулись к оборудованию шинелей. Пальто, плащ у гражданских на пуговицах. Даже у офицеров шинель на пуговицах. У курсантов и солдат — на крючках. Чтобы ползать в бою, при этом чтобы пуговицы не обдирались, и тогда шинель не распахнется.

Но есть на шинели четыре пуговицы. Пришиты, «как бык поссал». Криво, болтаются на «соплях». Как тут поползаешь по полю? Отлетит все.

Нужно отметить на шинели ровно, где будут размещаться пуговицы, а потом пробить ножом отверстия. Туда насквозь вставляются пуговицы. Изнутри пропускается шнурок. И, вот, пуговицы утоплены, сидят ровно.

Под утро, все валятся с ног. Шинели оборудованы, изнутри подписаны хлоркой.

Строевой смотр прошел. Замечания, замечания, замечания. Все орут друг на друга. Все ненавидят друг друга. Зато во всеобщей ненависти мы сплачиваемся против командира роты, против командира батальона.

Начались занятия. Благо, что прошел обучение на первом курсе в институте. Высшая математика, физика, иностранный язык и прочие общие предметы. Был приятно удивлен. Объем информации был такой же, но выжат, сухо, экстрактно. Все направлено только на специальность. Статику, кинетику, динамику, механику, термодинамику изучали кратко. То, что в меня вбивали в институте, как например, термодинамику. О, как заставляли студентов зубрить, понимать, как ведут себя газы. При расширении, повышении температуры, понижении температуры, а как ведет себя смесь газов? Голова лопалась от всего этого. Сейчас же нас — курсантов — обучали премудростям электрического поля, магнитного поля, электромагнитного поля и волновых колебаний. И даже ядерную физику изучали с точки зрения ядерного оружия. Все направлено на одно — сделать из нас военных. Постижение всех знаний, дисциплин, только через призму достижения военных целей. Только для достижения победы.

Тем, кто окончил техникум, учился в институте — было легче. Был еще и иностранный язык. Две группы — немецкий и английский. Нужно было определиться и записаться в определенную группу. Оно бы и ничего. Только вот не для всех. Некоторые изучали иностранный язык в глухих деревнях… Конечно же, они изучали его… Мягко сказать, поверхностно…

На самоподготовке яростно спорили на узбекском Бадалов и Кулиев.

— Бадалов, что вы там орете на своем? Говорите по-русски. Икром так быстрее научится.

— Да он по-русски не говорит, а тут надо по-иностранному говорить. Вот мы и спорим, что ему делать.

— Фигня!

— Куда Икрому?

— Ему что по-немецки, что по-кошачьи — одна ерунда.

— Что делать-то?

— Какие у нас группы?

— Как какие? Немецкая и английская!

— Ну, вот, надо сказать, что он изучал польский — и все.

— Ты с головой дружишь? Какой на фиг польский в горном ауле Узбекистана?

— А, что? Это — идея!

— Скажи, что изучал французский. Но группы такой у нас нет.

— Хорошая мысль.

— Пусть запишут в любую. Там, где народу меньше, сидит и изучает немецкий.

— Икром, ты понял?

Бадалов затараторил по-узбекски.

— Умид, по-русски с ним говори, пусть учится. Ему экзамены сдавать надо.

Распахнулась дверь в аудиторию, где занималось два взвода, вбежал дневальный по нашей роте:

— Кончай учиться! Приказ ротного — убирать помойку, что возле клуба.

— На какой хрен!

— Радченко — зам начальника училища по тылу гулял, вот и набрел… Позвонил Чапаеву (Старуну), сказал ему, что тот плохо следит за вверенной территорией. Чапай дал звиздюлей Земе, вот он — всю роту снять с сампо. Первый и второй взвод — на помойку. Третий, четвертый — мести территорию.

— Самого его на помойку надо!

— Которого из троих?

— Да всех!

— Ты — дуб! Если они сюда втроем припрутся, мы языками эту помойку вылижем.

Начали убирать мусор вокруг баков возле черного выхода. Ничего необычного, грабли, метла, лопаты. Собираем мусор, кидаем в бак. Этот мусор либо кто-то бросил мимо бака, или ветер раскидал.

— Я поступал в училище, чтобы стать офицером, командиром, а не командиром помойки!

— Лучше командующим дерьмом.

— Дерьмовый командир.

— Ну, для этого не нужно даже толково учиться.

— Ага, посмотри на старшину. Вот он точно — дерьмовый командир.

— История была одна забавная на почти такую же тему, — начал Женя Попов, на секунду прервав подметание. — Однажды приехали мы семьей в гости в соседнюю деревню к родственникам. Там тетя Таня и дядя Саша. Хорошие люди. Дядя Саша — хороший мужик, тихий, добрый. Тетя Таня стол накрыла, бутылку самогона поставила. Посидели, выпили бутылку этого самогона. Женщины о своем судачат на одном конце стола, а мы — мужики: я, отец дядя Саша — на другом. На душе хорошо, но хочется, чтобы еще лучше стало. Батя мой дядю Сашу толкает под столом, мол, давай еще! Ну, и дядька обращается к жене — тете Тане:

— Таня!

— А! — с другого конца стола.

— Самогонка кончилась!

— Ну, а я при чем тут?

— Как при чем? Давай, неси! — подмигивает нам, мол, вот какой я тут хозяин в доме!

— Нет самогонки! Отстаньте! — тетя Таня отмахнулась, как от надоедливой мухи.

Ну, мы с батей поняли, что нам уже ничего не обломится, и начали уныло есть. Но дяде Саше неудобно перед нами. Жена командует! Они все всегда командуют мужиками. И все мужья знают об этом, только молчат и друг перед другом выпендриваются. Ну, вот дядя Саша и продолжает, к жене обращается.

— Таня! Тащи самогон! Я сказал! — и даже по столу кулаком пристукнул.

Тетя Таня махнула рукой, не отрываясь от разговора с мамой.

— Кто в доме хозяин?! — голос у дяди Саши уже почти суровый.

Тетя Таня, на секунду отрываясь, не задумываясь, отвечает:

— По говну — ты, по деньгам — я! — и дальше продолжает трындеть с мамой о своем — женском.

Мы посмеялись.

— Погодите, еще не все.

— Давай.

— Обиделся дядя Саша, вот и решил показать, какой он хозяин. Перед нами-то неудобно ему. Вот еще более грозным голосом спрашивает у жены:

— Ты скотину покормила?

— Покормила, — почти не отрываясь от беседы, ответила жена.

— А кобелю дала?

— Кобелю «давала», но он понюхал и не стал!

Все стали снова давиться от смеха.

Всеобщее веселье прервал крик Кулиева:

— Тыц! Пырыц! Кырыс! — он бежал, бил лопатой по земле.

Все бросились к нему. И увидели, что от Кулиева убегает большая крыса. Все, кто был, азартно включились в погоню. Камни, лопаты, грабли, все полетело в сторону убегающей крысы. Но было поздно, она скрылась в куче досок.

— Эй, Икром! Ты чего орал?

— Не мог сказать сразу, что крыса бегает.

— А то тыц-пырыц!

— А! — Икром махнул рукой. — Рюсский язык — сложный. Пока вспомнишь, как зовут — забудешь. Кричать «каламуш» — узбекский вы не знать.

— Умид, а каламуш — крыса?

— Да, крыса!

— Так ты бы кричал по-узбекски, а Умид бы нас позвал.

За разговорами мы закончили уборку. Ну, а боевой клич Кулиева «Тыц! Пырыц! Кырыс!» стал присказкой сначала взвода, а потом и роты.

Есть такой предмет «несессер» — дорожный набор для туалетных принадлежностей, чтобы не перемешивались, есть отдельный кармашек.

Но старшина не знал такого слова, он называл «насасар», почти как… Ну, сами понимаете…

И вот мы начали всей ротой делать одинаковые несессеры. Для этого все скидывались. Одинаковые «мыльно-рыльные» принадлежности. Одинаковые подворотнички, «хознаборы», пуговицы, много всякой мелочи. В каждом взводе назначили ответственного за сбор денег. С чьей-то подачи обозвали все это «в фонд озеленения Луны». Было стойкое убеждение, что старшина часть денег себе оставляет. Но не пойманный — не вор. Только стал он курить дорогие сигареты и захаживать в чипок очень часто.

Ефанов («Смок»), ответственный от нашего взвода за сбор денег, завел тетрадь, в которой тщательно записывал напротив каждого поборы, каждый расписывался, там же велся строгий учет за всякие инструктажи. По электробезопасности, по технике безопасности при выполнении хозяйственных работ, о запрете курения и прочее. Мы смеялись, что скоро перед посещением туалета будем расписываться по технике безопасности.

Подписывались уже, не глядя. Надо так, надо!

Однажды Смок нам объявил на сампо, что каждый курсант нашего взвода должен ему по сто рублей. И предъявил свою тетрадочку. Там действительно было написано, что мы, нижеподписавшиеся, обязуемся отдать Смоку названную сумму. Подписались, и никто не прочитал. Думали, что за инструктаж чего-то там.

От каждого взвода отрядили трех умельцев, резали полиэтилен, потом складывали его, ребром утюга, через газету спаивали полимер, получались кармашки, туда и вкладывали всякую мелочь.

Постепенно мы привыкали к показухе. В армии это очень заметно. Эти «укладки» только для виду, для проверки. Если у тебя закончилась зубная паста, то нельзя ее взять из несессера. Этот тюбик зубной пасты — для проверяющего. А не для тебя.

Вещмешки были уложены в шкафчиках из сетки рабица. Ключи от шкафчиков — у замкомвзводов. Второй — у старшины в каптерке. В вещмешках можно прятать вшивники, консервы. Вроде как на виду, но не видно.

И вот сорок первая рота вернулась с полигона. Весь батальон расспрашивал, как оно там? По их словам выходило, что ничего страшного. Спокойно дошли, занятия по тактике. Грязь. Холодно. Ничего особенного. Еда такая же, как на КМБ, то есть — никакая! Значит, надо брать консервы!

Перед выходом на полигон, в перерыве между занятиями было время.

Нефедов крутил в руках коробок спичек, внимательно его рассматривал.

— Чего на него смотришь? Дырку протрешь взглядом.

— На полигоне сыро будет. Вот и думаю, как спички сухими сохранить.

— Только в полиэтилен.

— Шариков надувных нет. Можно было и туда.

— Шарики… — Нефед презрительно хмыкнул. — На байдарках, сразу видно, не ходили. У меня сестра старшая в байдарочном походе познакомилась с мужем. Меня тоже подтянула к этому делу. Классная штука. А байдарки, бывает, переворачиваются, да, и сырость кругом, дождь льет… Вот и собираемся в поход я, сестра, ее муж. Как всегда, одна мысль — чего бы не забыть! Все бегают, кричат, суетятся. Ну, а сына своего, лет пять ему тогда было, она в аптеку отправила. Купи, говорит, двадцать штук гондонов! Слово презерватив он не запомнит…

— Сильна у тебя сеструха-то!

— Я тебя сейчас за сестру инвалидом сделаю, — беззлобно ответил Нефед, продолжая повествование. — Пацан убежал, прибегает весь в слезах. Тетя — аптекарь не продала, да, еще и отругала. Сестра, заведенная сборами, громко высказала, все, что она думает об умственных способностях всех фармацевтах нашей необъятной Родины. Сына в охапку и понеслась в аптечку. А я ее знаю, не девка — ураган, самум, торнадо и цунами в сравнении ничто. Пожалуй, только две атомные бомбы, что американцы на Японию скинули, могут составить ей соперничество. Когда она в ярости, проще всем куда-нибудь заховаться и переждать эту волну ярости. Может дом разнести и не заметит. Но когда все тихо — милейший, добрейший, замечательный человек. А тут ее сына обидели. Ну, вот картина маслом — впереди, как локомотив, несется сестра, за руку тащит сына, тот, как флаг за кормой, еле успевает перебирать ноги по асфальту, мы с зятем — ее мужем — еле поспеваем. Врываемся в аптеку.

— Надо было сначала гранату или взрыв-пакет для начала бросить, чтобы предупредить, подготовить людей к налету. Аптека все-таки, там больные люди стоят.

— Надо было, — вздохнул рассказчик. — Врываемся мы в эту аптеку. Другого слова-то и не подберешь. Дверь с петель чуть не слетела, так она вошла, мы следом. Очередь замерла. Сестра подтягивает сына: «Где эта тетя?» Я чуть в штаны не наложил от ее командного голоса тогда. Командный голос у Бачурина — писк комариный, как тогда он был у нее! Салабон пальцем показывает на одну из аптекарей. По фигу, что очередь человек десять, подходит к окошку: «Отчего вы не продали моему сыну двадцать гондонов?!» Аптекарша, тоже видавшая виды, как крейсер «Аврора» на рейде, такой же комплекции, отвечает, что, да, не продала, потому что маленький, а если вам, дамочка, нужны презервативы, то приходите сами. Сестра швыряет деньги, ей подают ленту «Изделия № 2», она тут же молча рвет две штуки, вытаскивает их, в один гондон заталкивает коробок спичек, второй гондон берет и надевает на первый, со стороны горлышка. Показывает эту конструкцию аптекарше: «Понятно?» Та отрицательно крутит головой. «А вот также упаковываются соль, сахар, чай! Это понятно?!» У аптекарши глаза вылазят из орбит. Думал, что сейчас психушку будет вызывать. Тут уже зять вмешался: «Да в поход мы на байдарках, чтобы все сухим сохранить, вот нам и нужны гондоны в таком количестве!»

Аудитория взорвалась гомерическим смехом, казалось, что стекла вылетят.

— И что точно, — давясь смехом, еле произнес кто-то. — Не промокает?

— Проверено на себе не единожды! И спички, и сигареты. Как перевернешься, на берег сушиться. Костер как разводить? Ни прикурить, ни сигареты, все мокрое.

— Да уж, тетя-аптекарь и не могла предположить, что так можно презики использовать.

— То, что они прочные — знаю, сам трехлитровую банку воды заливал и с балкона сбрасывал. Но чтобы вот так… не додумался.

— Воду в гондон — додумался, а спички — не додумался?

— Ага.

— А зачем воду заливать и сбрасывать? Тяжесть такая! Убить можно, если по кумполу прилетит! Три килограмма!

— Три килограмма железа!

— Только мягкие!

— Одуреть!

— Так вот я и не попал ни разу, как не целил. Поэтому решил поступать в училище связи, а не летчиков-наводчиков. Все равно бы не попал бы! Прицел авиационный сбит.

— А я думал, что я один такой дебил. Когда было девять лет, и впервые покупал презервативы в аптеке, меня аптекарша спросила: «А зачем тебе мальчик, презервативы?» Я честно ответил: «Да, чтобы с балкона кидать, тетя!»

Народ снова грохнул от смеха.

Бугаевский взял коробок спичек, рассказал анекдот.

— Это здесь, в Сибири, спички более-менее нормальные. А у нас — не спички, а так — одно название. Вот и анекдот придумали: «Партизан мину заложил, сидит, чиркает спичками, чтобы бикфордов шнур запалить. А тут, как на грех, немецкий патруль. Подходят, спрашивают:

— Партизанен, что делаешь?

— Да, вот, мину взрывать буду, фашистская морда!

Офицер немецкий взял спички, в руках покрутил, отдал назад партизану.

— Гут, партизанен! Это «Гомельдрев» — наш союзник! Чиркай дальше!

И пошли они дальше. А партизан, говорят, до сих пор покупает спички «Гомельдрев» и не может поджечь мину».

— Что такие плохие?

— Не то слово! Полное фуфло!


Первый полевой выход

И вот закончились занятия, обед. Старшина орет, как будто его режут:

— Замкомвзвода! Выделить по два человека от взвода для получения котелков!

Выделили, получили, раздали, расписались за получение. До построения для выхода осталось 30 минут!

Котелки были со склада. Когда их сделали — неизвестно. Только вот они были обмазаны толстым-толстым слоем смазки, по типу солидола. Воды горячей в казарме нет, в ход идут газеты из ленинской комнаты, ветошь. Мало времени, все орут друг на друга. Скоро построение, сделать надо много, времени нет.

Шинель — в скатку. Расстилается на полу, полы застегиваются на пуговицы, и вдвоем, туго, начиная от воротника, равномерно, шинель скручивается. Потом аккуратно перегибается пополам, концы связываются брезентовым ремнем. Так положено, но можно просто куском веревки, даже изолентой. Но пока ремнем.

Получить оружие, противогаз. ОЗК, вещмешок. В вещмешок — плащ-палатку, туда, где спина. Так меньше набьет спину. Вшивники, продукты, часть конспектов — в мешок. В полевую сумку — конспекты. На поясной ремень — подсумок с рожками к автомату, штык-нож, фляжку с водой. Помогали друг другу одеться. Все быстро, очень быстро.

Полевая сумка, противогаз, вещмешок, шинель в скатку, ОЗК сверху, автомат.

Кто повыше ростом, вроде, как полегче.

— Твою мать! Позвоночник в трусы высыплется от всего этого барахла!

— Я слоника рожу! Хоботок уже показался.

— И со всей этой херней 20 километров топать?

— Ладно, пришли же с полигона, не померли!

— Да, тогда спокойно пришли, не были навьючены, как ишаки!

— Прикинь, у нас еще боеприпасов нет!

— А каково парням в Афгане?

— У них ОЗК и противогаза нет!

— Зато бронежилет, каска, гранаты, патроны.

— Короче — финиш.

— Если как с полигона шли, с привалами, песнями — нормально.

— Да, нормально все будет.

— Главное — не ссать!

— Сорок первая, вон, дотопала туда и назад, и никто не помер!

— А мы, что, хуже?

— Нормалек!

— Что петь-то будем по дороге?

Лева Ситников, из третьего взвода, затянул, гнусавя, как блатные:


— По тундре, по железной дороге,

Где мчится курьерский

«Воркута — Ленинград».

Мы бежали с тобою

От жестокой погони,

Чтобы нас не настигнул

Пистолета разряд…


— Да, ну, на фиг, Лева!

— Хорошая песня, по случаю. Боюсь, что Зема не оценит по достоинству.

— Рота, строиться! Построение на улице перед казармой! — прокричал дневальный, стараясь перекрыть шум и гам, царящий в казарме.

Командиры дублировали команду.

Вышли, построились. Офицеры проверили наличие личного состава, кто-то потянул амуницию.

Назначили курсантов, кто с флажками, перекрывают движение. Кто спереди, кто сзади.

Пошли! Потопали! Хоть и свежо на улице было, конец сентября все-таки! Но из-за оружия и амуниции, стало тепло.

Ротный, командиры взводов шли сбоку строя, подгоняя, чтобы не отставали, не растягивали строй.

Все нормально. Тепло, немного тяжело, но терпимо. Подсумок и штык-нож лучше перегнать назад, а то сбивается вперед, бьет по паху, мешается между ног. Неудобно.

Вот и окраина города. Знак названия города перечеркнут. Вот и автозаправка. Отсюда сворачиваем в поле.

— Сейчас легче будет.

— С чего это?

— Ноги не отбиваются об асфальт.

— Тоже верно.

— Рота! — команда Земцова — Бегом! Марш!

— Ох!

— Е-тать!

— Твою мать!

— Ну, и козел!

— Трындец!

И побежали, побежали!!! Кровь бежит по венам. Кровь бежит по артериям. Заполняет легкие, кажется, что легкие взорвутся от крови. Чтобы бежать, нужен кислород. Дышать. Дышать глубоко и ритмично! Главное — не сбить дыхание!

Строй начинает растягиваться. Бежать. Бежать. Бежать! Земля — не асфальт. Камушки, мелкие ямки, ноги спотыкаются.

Только не споткнуться, не упасть! Смотреть вперед, на вещмешок впереди идущего. Вернее, впереди бегущего.

Вещмешок вверх-вниз, заваливается вправо, влево. Вверх-вниз, вправо-влево. Вниз-вверх, влево-вправо.

Все, что на теле, подпрыгивает в такт шагам. Вверх-вниз, вправо-влево. Много раз. Скатка норовит свалиться с плеча, сбрасывает ремень автомата. Автомат за цевье в руку. Легче? Легче. Только ритм сбивается. Руки неодинаково работают. Может, на шею ремень? Как немцы войну в хронике? Можно. Шею трет.

ОЗК подпрыгивает и бьет по затылку? Скатка сваливается? Подсумок, штык сваливаются вперед? Назад их. Сумка сваливается вперед? Ее тоже вперед. И сам только вперед. Корпус вперед, и руками работать! Работать! Работать! Ноги не бегут, руками работать! Пот заливает, выедает глаза. Рукав уже мокрый от вытирания пота. Не вытирает, не впитывает пот, а размазывает его. Весь мокрый, как мышь. Пот бежит по телу. От затылка по спине в трусы. Уже можно выжимать. Меня всего. Выжимать. Сколько уже бежим? Кажется, что вечность. Час? Два? Смотрю на часы. Всего пятнадцать минут. Привал. Когда привал?

Ротный же бежит вдоль строя. Вперед-назад. Красиво бежит. Не как мы — заморенные лошади, готовые сдохнуть, мечтающие о матери — сырой земле. Чтобы рухнуть и лежать, лежать. И пить, пить, пить воду из фляжки.

Давным-давно читал фантастический рассказ. Как на другой планете старатель искал золото. Жара, пустыня, песок. Он нашел золото, вызвал робота, застолбил заявку. Все время, когда он полз по пустыне, мечтал о «коктейле старателя». Через все повествование шло описание этого коктейля. И вот роботу он заказывает этот коктейль. Его доставляют. Это огромный сосуд, просто огромный, он выше церкви… С водой! И старатель лежа устраивается под этим сосудом и пьет… Пьет воду. Она бежит по его лицу, заливается за щеки, стекает по затылку, на шею, уходит в землю, принося облегчение.

Я тоже мечтаю о таком коктейле!

Ротный бежит молодцевато. Грудь колесом, подбородок вздернут, фуражка полевая в руке. Красиво бежит. Поневоле как-то подтягиваешься, бежишь, как он. Но недолго. Зема даже и не вспотел. Бежит, оглядывает строй.

— Подтянись! Не растягивай строй! Подтянись! — кричит он, оглядывая весь строй.

И тут же командует:

— Вспышка слева!

Вся рота резко прыгает вправо, в грязь мордой в землю. Автомат под себя, руки под себя, ногами к «взрыву, пятки прижать к земле. ОЗК бьет по затылку, перелетает через голову. Скатка наезжает на голову.

Эх, а хорошо-то как! Сырая земля начинает остужать разгоряченное тело! Лежать бы так, да, лежать! Ребята, бегите на полигон, а когда обратно побежите, и меня с собой приберете!

Не получится. Зема даже отдышаться не дал.

— Встать! Бегом марш!

Какой там отдышаться, дыхание лишь сбилось. Заправиться не дал! ОЗК перекидываешь на спину, скатку поправляешь на бегу. Все на бегу заправляются. Пока бежим медленно. А змей — ротный командует:

— Шире шаг! Нужно быстро переместиться, покинуть район заражения! Бегом, бегом! Не шагом — бегом! Шире шаг! Шире шаг!

Сбивая дыхание, шептались между собой:

— Урод!

— Чмо!

— У меня штаны сваливаются.

— Так подтяни и не гундось!

— Бля! Я сейчас сдохну!

— Мы через час такого марш-броска все сдохнем!

В глотке все пересохло, говорить не хотелось.

— Шире шаг! Подтянись! — командовал изувер ротный.

Мы подтягивались. Снова бег. Снова марш-бросок! В голову лезет всякая ерунда, толи из-за кислородного голодания, толи мозг сам отвлекался, чтобы выдержать. Лучше всего мне подходила мелодия чилийского поэта и композитора Серхио Ортеги. Знал только две строчки, но они засели в голове и с каждым шагом крутились в голове:


«El pueblo unido, jamas sera vencido,

el pueblo unido, jamas sera vencido»


На сбившиеся портянки уже никто не обращает внимание. Да, и хрен с этими портянками и ногами. Одной мозолью — одной меньше. Вперед!

Крутой спуск вниз, ноги разъезжаются на глине, маты, только маты. Овраг. По дну течет какой-то ручей. Через ручей перекинуто бревно. Первый взвод начал перебираться по нему на другую сторону оврага.

— Когда шли с КМБ не было этого оврага!

— Ротный нас повел другим путем.

— Не ищет он для нас легкий дорог!

— Собака серая!

— Скорее! Скорее!

— Шире шаг! Подразделение скученно! Любой артналет, авиаудар, просто засада ДРГ уничтожит всю роту! Даю десять минут! Кто не успеет — будет форсировать вброд ручей! Берегите оружие! Автомат — над головой! Вы можете сами утонуть, но оружие должно быть сухим! — Земцов стоял на другом берегу оврага и сверху, глядя на переправу, командовал нам.

Первый взвод почти заканчивал переправу, как возникла заминка. Видно плохо.

— Бля, что у вас там?

— Время!

— Давай скорее!

— В ручей лезть неохота!

— Томах поскользнулся!

— Да, и хрен с ним!

— Упал в ручей?

— Хуже!

— Сел на бревно…

— И что?

— Воет. Похоже, что детей у него уже не будет.

— Таким, как он, размножаться нельзя!

— Скорее!

— Да, сбросьте его в ручей. Там остынет!

— Охладит яйца!

Очередь снова пришла в движение. Автомат в руку, в готовности, если падать, задрать над собой.

Бревно облеплено глиной. Первый взвод постарался. Медленно. Осторожно. Бревно «играет» под ногами. Осторожно. Шаг. Еще шаг. Из-под сапога срывается комок глины. Стоять! Стоять! Бревно играет. Еще шаг, прыжок — все! Перебрался. Черт! Скользко, вещмешок чуть не утянул назад.

Место такое, что нельзя остановиться и помочь тому, кто сейчас переходит по бревну. Только вверх. Только вперед. Мокрая трава и глина, вспоротая каблуками первого взвода. Только бы не упасть назад!

— Славян, держи! — Муратов протягивает свой автомат. Схватился за ремень, выполз.

Время есть перемотать портянки и подышать. Покурить, хлебнуть воды из фляжки.

Вот и вся рота перебралась. Никто не упал, не поскользнулся. Хуже всего, конечно, было четвертому взводу. Там уже было не бревно, а огромный, вытянутый комок глины, крутящийся под ногами.

— То-то колхозники обрадуются, когда придут переправляться через ручей.

— По фигу!

— Факт!

— Рота, строиться! Не отставать! Бегом марш! Шире шаг! Шире шаг!

Снова бег по пересеченной местности. Всем уже наплевать на внешний вид, расстегнулись до пупа. Пот не смахиваем, не имеет смысла. Он просто капает на дорогу. От взбитой пыли над колонной висит облако, которое оседает на нас. Пот, грязь, пыль — это все про нас. Снова мозг выдает армейскую прибаутку:

«Жопа в мыле, морда в грязи!

— Вы откуда?

— Мы из связи!»

Это про нас!

Строй начал растягиваться. Силы. Силы покидают. Воздуха просто нет вокруг. Он исчез. Как рыбы на берегу, полным ртом хватаем воздух, а его нет. Только малая толика попадает в легкие!

По колонне пронеслось.

— Пинькин отстал!

— Бля!

Три командира отделения и я вышли из строя, потянулись в конец колонны. Макс Пономарев, Полянин за нами. Пинькин стоял на коленях и мотал головой.

— Вставай! Вперед!

— Нет! — Олег стоял на коленях и мотал головой.

— Вставай, белая обезьяна!

— Сучий потрох!

— Пинькин — ты старая больная обезьяна! Гамадрил хренов! Встал и вперед!

Олег стоял на коленях и мотал головой. Вот уже мимо нас пробегали последние из четвертого взвода.

— Ну, что, разбираем его барахло и потащили! — я сплюнул сухим ртом от злости.

Из других взводов, таких же, как Пинькин, тащили на себе. Они уже были на подходе.

Стали снимать с Олега оружие и амуницию. На четверых разобрали. Забрал автомат и ремень с рожками, фляжкой и штык-ножом.

— Поляна, Пономарь! Вам — тело обезьяны!

Они кивнули.

— Побежали?

— Догоняем наших!

— Да!

Побежали. Тут раздался крик отчаянья Пинькина.

Мы обернулись, Вадик и Макс подхватили Пенька. Его руки взвалили на свои плечи. Он начал вырываться и кричать:

— Дайте мне штык-нож! Я убью себя! Дайте мне штык-нож!

— Вперед, сука! Заебал ты уже!

— Может, ему морду расколотить? — Мазур.

— Время! Время! Некогда! Потом! Взвод брошен.

— Потом. Я с ним лично физподготовкой займусь! Осел! — Гурыч был зол.

Догнали взвод. Теперь еще второй автомат, пинькинский ремень со всем барахлом висит на шее.

В кустах слева раздались один за другим два взрыва.

— Нападение слева!

— Занять оборону!

Прыгаем вправо, ломая кусты!

— К бою!

— Огонь!

Предохранитель вниз. Передергиваю затвор пинькинского автомата! Нажимаю на курок. Сухой щелчок вместо выстрела.

Мозг реагирует. Не понимает толком, то ли это офицеры взорвали пару взрывпакетов, то ли на самом деле на засаду напоролись! Почему патронов нет?

Еще раз затвор назад, снова на спусковой крючок.

— Атака отбита!

— Бегом марш!

— Шире шаг!

— Не растягиваться!

— Шире шаг!

Эта бестолковая остановка сбила дыхание, потеряли темп.

Снова бежим. Темнеет, уже не видно дороги, только ориентируюсь по спине бегущего впереди.

Команда «вспышка». Уже и не видим, куда падаем. Уже все пофигу. Уже всем все равно. Лежать бы так в этой сырой, приятно охлаждающей тело, грязи! Уже нет сил, желаний, воли.

— Встать! Построились! Бегом марш! Шире шаг! Не растягиваться!

Бежим. Снова бег. Какая сволочь здесь корни деревьев подсунула? Зачем здесь эти корни? В темноте их не видно. И спотыкаешься о них.

Сколько еще бежали — знают только ноги. Они уже не передвигаются. Носки сапог не поднимаются, они, кажется, волочатся.

— Шире шаг! Не растягиваться! Сомкнуть строй! Повысить бдительность! Место предполагаемой засады!

— Шире шаг! Шире шаг!

Да, пошел ты, Зема, со своим «шире шаг»! Так и хочется сдохнуть! Как Пинькину, заколоться ножом. И катись все — провались! Или тебя, ротный заколоть. Длинным — коли! Коротким — бей!

— Шагом! Марш!

Не сразу поверили этой команде. Шагом! Мы можем, умеем ходить шагом! А не бегать! Показались огни. Это же Ягуновка, чуть в стороне, а вот и площадки с техникой! Мы дошли! Мы пришли! Мы прибежали, мать его! Мы сумели!

Триста метров до столовой мы дошли. Перед столовой солдатской горел тусклым светом одинокий фонарь. Построились. Посчитались.

Подошли отставшие. Отдали Пинькину его барахло.

— Пенек! Обратно с полигона, ты впереди меня побежишь, я штык-ножом тебе в зад буду колоть. Не поможет — загоню лезвие в анус с проворотом!

Ужин! Мы пропустили все сроки. И нам досталась какая-то похлебка. В котелки, полные солидола, бухнули мутную жижу. Мне попалось несколько волокон вареного лука. Я подумал, что это была луковая похлебка. Кому-то часть капустного листа. Он полагал, что это были щи. А кому-то — половина картофелины. Этот счастливчик полагал, что был картофельный супчик.

Торопливо хлебая это теплое варево из своих котелков, мы вкушали пищу богов. Ничего вкуснее в жизни ни до, ни после никто из нас не ел. Говорят, что французы — великие кулинары. Не пробовал, но искренне считаю, что тот суп после первого в жизни марш-броска, лучше всей французской кухни!

Оружие — в ящики возле дневального. Вечерняя поверка. Да, кто сейчас в самоход уйдет?! Спать!

Упали в палатки. Шинель из скатки, поверх одеяла, ноги гудят. Спать! Что снится после такого марш-броска? Ничего. Только закрыл глаза и, кажется, сразу команда:

— Рота, подъем! Выходи строиться на утреннюю зарядку! Форма одежды номер два!

— Какая, в гризду, зарядка!

— Какая вторая форма!

— Голый торс!

— Они, что, уху ели с утра?

— Я сдохну сейчас, не дожидаясь зарядки!

— Сапоги!!!

Мокрые, грязные сапоги за ночь не высохли, но замерзли, скукожились, носки задрались вверх, портянки, обмотанные вокруг голенищ, замерзли. Кое-как намотав портянки, затолкав ноги в сапоги, построились.

На траве был иней.

Зарядку проводил командир роты. Снова в спортивных трусах, кроссовках, по пояс голый. Если мы зябко поеживались, Зема, приплясывал на месте, боксировал с тенью. Все тело болит после вчерашнего, но появляется злость. Злость на всех и вся. На ротного. На личный состав. На себя. Какого хрена я тут делаю? Для чего? Вот так прожить всю жизнь? Зачем? Да, отец военный, но не думал, что он также страдал фигней!

Зачем?

После пробежки до шоссе вспомнилось, что когда привезли на полигон на абитуру, еще удивился, вдоль дороги были три вытоптанных глубоких колеи. Не мог понять, что такое. А, потом сообразил, когда сам бегать начал, что это следы от колонны по трое. Не зарастет эта колея через много лет.

Пробежка. Отжимание. Приседание. Снова пробежка. Когда прибежали в лагерь, то от нас уже валил пар, пот тек. Сапоги размялись, снова мягкие. Мокрые, тяжелые, но мягкие.

Грязь. Грязь повсюду. Грязь и вода в лужах. Вода и грязь. Только на траве чисто. Чисто и мокро. Сыро. Сыро везде. И всегда. Мокрая палатка. Влажная постель. Сапоги по пуду массой. Одежда пропитывается влагой. Сапоги состоят из воды. Ученые рассказывают нам сказки, что мы на 80 % состоим из воды. А наши сапоги, пожалуй, на все 98 %. А голенища сапог и подошва — лишь оболочка, чтобы удерживать эту воду.

Пища — то же самое, что и на КМБ. Мы были рады этому, как собака палке. Ели из котелков. Тех самых, что не обтерли от солидола. Химический привкус от смазки перебивал весь отвратительный вкус еды, от этого она становилась более омерзительной.

Занятия. Перво-наперво — это тактика!

Преподаватель — полковник Чехоев. Любимая фраза: «Кто любит тактику — ездит на белой «Волге». Кто не любит тактику — ездит на ишаке!» И после каждого предложения для связки предложений и мыслей он постоянно вставлял слово «блядь»!

И еще было у него любимое словечко «чама». Иногда было и производное «чамко». Что оно означает, никто не знал. В училище были две версии. Первая, что «чама» — это производное от «чмо». Была другая, более оригинальная и менее оскорбительная, что Чехоев — осетин, и «чама» в переводе с осетинского — «воин». Никто не знал. Никто не спрашивал у грозного полковника, и все тешили себя мыслью о второй версии.

Отделение в обороне. Оказывается не просто так сидеть и обороняться! Нужно каждого грамотно расставить. Показать ему сектор стрельбы, чтобы у каждого бойца была карточка огня. Сектор огня. И чтобы мог с соседями перекрываться огнем. Указать ориентиры.

— Пока все это сделаешь, то не только бой закончится, но и война стороной пройдет.

— А ты-то воевать хочешь, что ли?

— Воевать не хочу, но и вот такие карточки огня рисовать — тоже желания нет.

— Ориентир должен быть понятен солдату! — Чехоев командным, хорошо поставленным голосом доводил до нас основы победы в бою. — Вот сейчас, товарищи курсанты, скажите, какой вы видите ориентир?

— Бык!

Напротив нас пасся привязанный к палке бычок.

— Очень хороший ориентир, товарищ курсант! Сейчас бык вырвет палку, и что? Ориентир «Бык» ушел? Что еще видите? Могу подсказать. Например, ворона, что летит и сереет над лесом. Куда она летит?

— Не знаю. По своим вороньим делам.

— Чама! Я не спрашиваю, зачем она летит, а куда?

— На хуй?! — голос сзади.

— Возможно. Но солдата в бою не будет интересовать ее половая, личная и семейная жизнь. В какую часть света по компасу она летит?

— Не знаю!

— Долбоеб! — полковник в сердцах сплюнул в сторону. — Вот поэтому и учите тактику — мать вашу, блядь! Тьфу. Пришел на местность, определись по сторонам света. Где север, а где юг. Чтобы бой правильно вести и людьми командовать! Вон там север, а ворона летит на северо-восток! Вот и командовать можешь бойцу, что ориентир — северо-восток, а проще — хвост вороны. Но когда боец начнет поливать очередями из АКМ, а того еще хуже из зенитной установки по вороне, то он, конечно же, в нее не попадет, а ворона начнет метаться, так он и будет весь боекомплект не по противнику расходовать, а по испуганной вороне. А она со страху-то, может, и в тыл полететь, и что тогда? Тогда боец, стреляющий по вороне, застрелит своего командира — идиота, который дал ему такой ориентир. И туда ему дорога вместе с его бойцом таким же идиотом! В армии идиоты, гидроцефалы, дауны и прочие неполноценные личности не нужны! А почему? Потому что они не любили тактику! Так, закончили. Что еще видишь перед собой?

— Кусты.

— Правильно! Вы видите кусты. А какие кусты? Вам нужно быстро донести информацию до подчиненного. Если скажете, что ему нужно подавить огневую точку противника под кустом, то под каким? Их тут много. Так по какому кусту необходимо вести огонь вашему бойцу?

— По третьему слева?

— Пока вы сами будете считать, а потом боец, а у него два класса образования, у него страх в глазах, потому что по нему стреляют. Ему жить хочется или он ранен. Как точно, быстро отдать команду, и чтобы он ее понял и мгновенно выполнил? Как?

Мы молчали, не понимая, чего этот полковник от нас добивается.

— Прямо перед вами какой куст?

— Акация?

— Ботаник хренов! Я — полковник не знаю, какой породы этот куст, и мне по хрену акация это или хуяция, а ты хочешь бойцу из Средней Азии, который в жизни кроме саксаула и аксакала ни хрена не видел, дать команду стрелять по кусту акации!

Мы недоуменно молчали.

Устав ждать, Чехоев скомандовал:

— Взвод! К бою!

По этой команде мы ринулись на землю, срывая автоматы с плеча, пристегивая пустые магазины-рожки. Все передернули затворы автоматов.

— Ориентир — жоповидный куст! Огонь!

И точно! Куст, который кто-то определил, что он акация, третий слева, был похож на всем известную часть тела! Сухо щелкнули затворы. Цель поражена!

— Прекратить огонь! Построиться!

Встали, построились, автомат на предохранитель.

— Вот так, товарищи курсанты нужно отдавать команды. Всем сразу стало понятно, куда стрелять?

— Так точно! — нестройно ответили мы.

— Не понял. Всем понятно?

— Так точно!

— То-то же! А то акация-херация! Третий слева, пятый сбоку! Быстро надо соображать и мгновенно отдавать команды! Мгновенно! Противник не будет ждать, когда вы будете его выцеливать. Он либо первым откроет по вам огонь, либо переместиться. И вы также должны постоянно менять свои огневые позиции! Будете на месте — погибнете! Да, можете окопаться и должны окапываться. Просто обязаны! Пусть пуля в лоб вас не возьмет из-за качественно укрепленного бруствера, но сверху вы уязвимы. Мина, граната, артиллерия, авиация накроет. Поэтому — перемещаться и постоянно контратаковать! Чтобы противник не пошел на вас в атаку постоянно на погонном метре должно находиться семь — девять пуль. Тогда никто не высунет головы из укрытия. А теперь, товарищи курсанты, вы будете окапываться под огнем противника! Налево!

Мы четко развернулись.

— Дистанция — полтора метра! Шагом марш!

Строй разомкнулся.

— К бою!

Упали, снова затворы взвели ударный механизм.

— Противник вас прижал шквальным огнем к земле, но в атаку не торопится. И вы не можете двигаться вперед, слишком сильный неприятельский огонь. Отступать команды не было, и не будет. За бегство с поля боя — расстрел на месте, без решения военно-полевого суда. Окапываться! Время пошло!

Секундомер в руке Чехоева щелкнул.

— Товарищ полковник, можно переместиться назад?

— Почему?

— Здесь корова насрала!

— Перемещайся! — разрешил Чехоев.

— Добрый полковник! Был бы Земцов, он бы не дал отползти! Он бы тебе приказал наползти на нее!

— Ага! — кивнул я, вонзая штык лопатки в дерн.

Конечно, теоретически мы изучали и норматив, и как надо отрывать окоп — ячейку. Но практически… Время для изготовления такого окопа для стрельбы лежа — полчаса. При этом минимально демаскировать себя. Длина — не менее 1,70 метра, глубина — 30 сантиметров, ширина — 60 сантиметров. Перед бруствером — полка шириной 25–30сантиметров, куда локоть ставить с автоматом, да, гранаты, рожки укладывать. Если в воде будешь лежать, то все боеприпасы выше уровня воды по-любому окажутся. Высота бруствера — минимум на двадцать сантиметров выше уровня земли. Посередине делается щель для сектора обстрела, примерно, градусов десять. Сбоку бруствер от противника должен составлять не менее 30 градусов. И по бокам от ячейки насыпается бруствер, не такой высокий, что спереди от противника.

Как копать окоп, понятно каждому.

Сначала вырубаешь перед собой дерн, укладываешь его перед собой, выстраиваешь бруствер, потом туда же укладываешь землю, но за дерном. Противник не должен сильно видеть пятна земли, чтобы они стали ему ориентиром для стрельбы. Дерн к противнику, потом — земля. Вот так сначала зарываешь голову, плечи. МСЛ (малая саперная лопатка) хорошо врезается в почву, но штык ее мал, чтобы качественно поднимать грунт. Грунт хорошо вынимать каской, а правильно ШС-39 (шлем стальной образца 1939 года). Вообще, каска хороша как многофункциональное устройство. Можно грунт вынимать, можно воду носить, можно, при желании, и воду вскипятить, суп сварить. Если костер небольшой, то, в случае опасности, накрыть огонь. А если вода кругом, то в ней костерок развести. Хорошую каску наши деды придумали. Главное, что она и жизнь может сохранить. Конечно, в лобовом столкновении, вряд ли она одержит победу, а вот при касательном — спасет. Без контузии не останешься, но живой.

Но сейчас каска на голове, снимать ее нельзя — не выполнишь задание, а вот в бою, тогда и зубами, ногтями отроешь себе ячейку для стрельбы лежа, под пулями врага. ОЗК бьет по затылку, пытается перекинуться через голову. Сумка с противогазом не помогает рытью. Снимаю ее, кладу рядом, кто знает, а вдруг команда «Газы»!

Все в шинелях, в которых и на парад, и в увольнение, и ходить в ней еще два года. Не знаю, что от нее останется после полевого выхода.

Валера Вдовин пыхтит рядом.

— Бля, скоро суслики нам завидовать будут, а после нашего ухода, окопы будут использовать под свои дома!

— Кроты тоже слюной зависти захлебываются!

— Крот — уникальное животное! Сдох и закапывать не надо!

— Как и суслик!

— Ни фига! Суслик может и на поверхности помереть!

— Как бы нам в этих окопах не помереть!

— Здесь не помрем! А вот на обратном марш-броске!..

— Не ссы! Не помрем! Обратно и дорога короче, кажется, и все харчи слопаем, так что налегке!

Пот заливает глаза. Несмотря на промозглую погоду, все роют с усердием крота-алиментщика, которого преследуют судебные исполнители. Зарыться в землю с головой. Кажется, что прошло уже уйма времени, на самом деле, не более пятнадцати минут. Осталось всего пятнадцать минут, а еще не готово! Скорее! Скорее! Темп! Дыхание сбивается. Рыхлую землю выгребаем руками, укладываем перед собой, по бокам. Прихлопываем лопаткой. Придать контур, очертание и так, чтобы пуля, осколок, не могла попасть в тебя.

Да, и установленная длина метр семьдесят сантиметров для меня маловата будет. А ворочаться в узком копчике неудобно. Нужно, чтобы и пятки не торчали над землей. Глубже. И полку не забыть впереди оставить. Высота полки от уровня земли — десять сантиметров! Глубже.

Чехоев, посматривает на секундомер, прохаживается вдоль линии наших ячеек.

— Старайтесь, товарищи курсанты, глубже. Кто плохо роет, то впоследствии этот окопчик может стать для вас началом могилы. Убьют вас, а товарищи потом вынут вас из него, еще на полтора метра углубятся и сбросят вас вниз, сверху насыпят холмик, воткнут палку с фанерной звездочкой и табличку приколотят: «Здесь лежит чама, который не смог быстро отрыть себе окоп для стрельбы лежа! Так ему и надо! Тьфу на него!!!» И пойдут дальше воевать, а вы будете лежать на чужом поле. А потом крестьяне будут привязывать к вашей палке бычка, чтобы он не убежал. «Ориентир бык». Так что — старайтесь, не жалейте себя, не жалейте подчиненных, ненавидьте противника, ненавидьте всех окружающих и уважайте, любите командирской любовью, берегите тех, кто рядом.

Щелкнул секундомер.

— Стоп! Встать! Время!

Кто-то еще пытался успеть. Вынуть штык земли, придать контур, окультурить свое произведение нелегкого курсантского труда.

— Три шага назад от окопа!

Ну, теперь мы осматривали ревниво у кого лучше или хуже. Хуже получалось у тех, кто ростом повыше был. Длинными руками-то особо не помашешь в узком пространстве.

Ну, а форма наша выглядела более чем жалко. Грязная. Очень грязная. Отряхивали мы ее, а толку особо не было. Влажная земля превратила нас спереди в замарашек, в засранцев. Оглядывая себя и товарищей, понимали, что стирки не избежать, а сушить негде. А утром — утренний осмотр, развод… Как стираться?! Как сушиться?!

Поставили оценки.

— А теперь, товарищи курсанты, привести ландшафт местности в первоначальное состояние! Дерн особо тщательно укладывайте.

И мы свои окопы зарывали. Сначала землю, потом — дерн. И снова пар от спин идет, и снова стоим на коленях, загребая землю назад. Рукавом смахиваем пот, грязь с рукава смешивается на лице с пылью. Растирается по лицу и по рукаву одинаковой коркой. Кто-то пытается вытирать грязь носовым платком. Но стоит ли это делать? Завтра на утреннем осмотре потребуют носовой платок к осмотру. А так все равно форму стирать, еще и платок придется.

Перекур. Глядя на холмики наших трудов, поневоле вспоминаются истории, связанные с земляными работами.

— Помнится, в «фазанке» отправили нас на практику на стройку. Ну, куда, нас зеленых, могли определить? Только землю копать. Как в том анекдоте: «Могу копать! Могу не копать!» Вот в бригаду землекопов и пошли. Те, как положено, заставили нас «влиться» — проставиться. На следующий день нас четверо было, приходим на работу. А там еще четверо мужиков было. Надо выкопать траншею под кабель. Старшие товарищи нам говорят, мол, пацаны, идите, покурите, а потом начинайте копать. Ну, покурили мы минут пять, потом начали копать. Земля хорошая была, без строительного мусора, кидаем так весело. Быстрее выроем — скорее домой пойдем. Старики смотрят на нас, говорят, вы что, ошалели? Мы же вам сказали — покурите. Отвечаем, мол, покурили, вот и копаем. Идите еще покурите! Перекурили. Снова копаем. Старики нам: «Вы быстро покурили! Идите медленно курите! Не умеете медленно курить — идите учитесь. А то вы быстро копаете, нам потом норму увеличат!» Сами они гуляют по стройке, болтают о своем. Но только бригадир или прораб появляется, идут в сторону траншеи и прыгают туда, где рыли, пару лопат для виду бросят, и дальше курят или бакланят о своем. Мы понять ничего не можем. Если к вечеру не выроем эту канаву, то чего-то там не подключат, и стройка встанет.

— Буквально важное правительственное задание?

— Ну, да, вроде этого. А мужикам нашим наплевать на все с высокой колокольни. Ходят и нам говорят, курите, пацаны, курите. У нас скоро штаны желтыми станут от никотина. А им все нипочем! Ну, если все равно, то чего мы-то сердце и руки рвать должны? Поняли, что фиг нам удастся пораньше удрать со стройки, тоже разделись, загораем. Тут и время обеда подошло, пообедали. Покурили. Покемарили в теньке, смотрим, уже почти шестнадцать часов, а то, что мы вырыли в начале дня, так и все. Ни на сантиметр наши наставники не продвинулись. «Очко», скажу честно, немного сыграло. Сейчас придет прораб, а они скажут, что мы — бездельники, ничего не сделали, а то, что наше — это они сделали. Тут закатывает на стройку трактор «Беларусь» — «петушок», у него сзади ковшик экскаваторный. Мужики к нему, мол, Колян, выручай! Так вот этот трактор нам за полчаса вырыл то, что мы всей бригадой должны были за смену сделать!

— Два курсанта КВВКУС заменяют «Беларусь», а один курсант с лопатой заменяет экскаватор!

— Нам бы этот «Беларусь» сюда — он бы за полчаса взводный окоп бы отрыл!

— Точно!

— Эх!

— И не надо было бы пачкаться! Спрыгнул бы в окопчик, Чехоев подошел бы, остолбенел от удивления и ушел бы. А потом трактор закапывай то, что вырыл. Час делов, и все довольны. И тракторист, ему вечером на бутылку хватит, мы все вместе, что чистые и по пятерке получили, и Чехоев, что мы такие молодцы.

— Эх, где же ты тракторист?

— А вечером стираться и сушиться утюгом!

— Хреново!

— И не говори!

Потом мы бегали — шли в атаку. Чехоев бросал взрыв-пакеты, мы падали на землю, укрываясь от разрыва «гранат», «мин», «снарядов». Во время очередного такого прыжка в сторону:

— Твою душу мать!

— Что там?

— Прямо плечом в коровью лепешку!

— Сухая хоть?

— Свежая, блядь!

— В лагерь в конце строя пойдешь!

— Лучше вне строя, сзади, чтобы не вонял и о нас не обтирал!

— Зараза!

— И жрать будешь отдельно!

— Да такая, что запах коровьего дерьма, может, отобьет запах еды!

— Вот и садитесь рядом!

— Скажи спасибо, что не в человечье!

— Откуда тут человечьему-то взяться?

— Откуда, откуда, от сорок первой роты!

— Ну, эти могли «заминировать», чтобы служба медом не казалась!

Потом нам раздали компенсаторы. Скручиваешь с дульного среза насадку и накручиваешь этот компенсатор. Чтобы газы от сгоревшего пороха не выходили сразу наружу, а немного тормозились, возвращая поршень газового механизма назад, передергивая затвор автомата.

И снова вперед! Взвод уже разделен надвое. Одни атакуют, другие обороняются. Вперед!!!!! Ура!!!! И бежишь вперед, поливая огнем впереди себя. И твои товарищи, которые уже тебе не товарищи, а противники встречают тебя огнем ответным. И стараешься, уворачиваешься.

В холостых патронах хоть и нет пули, а все равно страшно, да, с учетом того, что лепестки, что закрывают гильзу, говорят, вылетают. Могут реально ослепить, а при самом неудачном раскладе и убить на хрен! А это — нехорошо! Ходят байки, что в некоторых странах на учениях каждый восьмой патрон — боевой. Не пригнулся, и все! Привет родителям!

Вот и бежим вперед, памятуя, что можно стать инвалидом.

Подбегаем к линии обороны противника.

— Гранаты к бою! — командую я.

— Гранаты к бою! — кричит в ответ противник.

И друг в друга летят «гранаты» — деревянные болванки. Наша задача сходу захватить противника. А он стоит и, кидая «гранату», выцеливает, чтобы по голове попасть!

Летят мимо деревяшки, остаются далеко за спиной.

— Ур-р-ра-а-а!!!! — кричим мы и бросаемся на противника.

— Ур-р-р-ра-а-а! — кричит противник и бросается на нас.

Почти в упор, но чтобы не поранить, выстреливаем друг в друга последние холостые патроны.

Вытираем пот. Кто победил? Пес его знает. Вернее, не пес, а полковник Чехоев, который смотрел со стороны на наше побоище и что-то помечал в своей тетрадочке.

До обеда отвоевали. После обеда снова занятия по тактике. Теперь уже рисовали карточки, принимали решение за командира отделения в бою. Как в атаке, так и в обороне. Оказывается, карточка нужна в том числе и для прокурора, и особиста, если ты по ошибке кого-то из своих накроешь огнем, то нужно точно потом знать, кто виноват и кого к стенке ставить по законам военного времени. Либо бойца, который карточку неправильно составил или его командира, кто неправильно ему задачу поставил и не проконтролировал, что он все правильно уяснил.

— Так война все спишет!

— Эх, чама, — ласково обратился Чехоев. — Война может и спишет, вот, ежели ты замполита по ошибке завалишь, то тебе не то, что война спишет, тебя в расход спишут. Потому что — это уже политическая акция или террористическая. За командира так не спросят. Командиров много. Командир взвода рассчитан на три атаки и по херу, с какой они стороны будут. Командиры — расходный материал. А замполитов мало. И вот их берегут, как проводников политики партии и государства. Только вот они, если будут сомневаться в вашей верности этому делу, могут вас на фронте и расстрелять, как неблагонадежный элемент.

— Значит, с замполитами на фронте надо ухо востро держать?

— И не только на фронте, но и в мирной жизни. Они могут всю карьеру зарубить. Точно также как и особисты. Ляпнешь что-нибудь, не подумавши, а они тебя за бока, да мягкие места и на вертел. А, может, ты служишь-служишь, и вроде как лучший взвод у тебя или рота, а дальше тебе ходу нет. И не можешь ты понять, почему. И когда к командиру приходишь и задаешь вопрос в лоб, а отчего же так, товарищ командир? А он уже и младше тебя и правду сказать тебе он не может. Потому что ему приказали, что такому — то ходу не давать и задвигать его в Тмутаракань на повышение.

— Понятно. Дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут!

— Могут и похлеще фронта засунуть.

— Да, ну?

— Эх, чама, могут и в мирное время засунуть туда, что сам будешь командование рапортами заваливать, отправьте меня служить в Афганистан! Для выполнения интернационального долга! Все, что угодно, чтобы вырваться с уранового рудника или малярийного болота. И семью там держать нельзя, и сам загибаться будешь. Поэтому — лучше воевать, чем гнить заживо, отсчитывая срок службы не по выслуге лет, а по выплюнутым зубам и по толщине медицинской карточки с новыми диагнозами.

— Ну, нас-то в Афган готовят!

— Так, поэтому, учитесь, учитесь воевать. Учитесь побеждать, сохранять людей. Жизнь солдатская — самое важное, что у вас будет. Потеряете в бою свою драгоценную радиостанцию — плохо, но пришлют новую, потому что без радиостанции никак нельзя войсками управлять. А вот потеряете бойца в бою… Конечно, другого пришлют, только выжившие тебе верить не будут, не командиром тогда у них будешь. А изгоем. А когда солдат в командира верит, то тогда он и грудью своей его прикроет от снайперской пули, и не сдаст никогда ни замполиту, ни особисту, пусть он даже у них агентом будет. Проверено это уже десятилетиями службы. И вы поймете это. Только слушайте старого полковника сейчас, вбивайте себе в свои пустые пока, с военной точки зрения, головы, чем потом на солдатской крови будете учиться. И помните самую главную заповедь! Ни в одном учебнике по тактике не вычитаете! А тактику нужно любить! Кто любит тактику — ездит на «Волге», а кто не любит — на ишаке! Так вот, мудрость эта такова, товарищи курсанты! Ее не надо записывать, потому что это — величайшая военная тайна, и ее нельзя писать, иначе враг украдет ваш конспект или сами его проебете!

Повисла пауза, казалось, что даже птицы затихли в лесу, и было слышно, как в небе все спутники дружественных и не очень стран сгрудились в небе, ловя, каждых вздох полковника Чехоева.

— Помните! — палец указательный в небо, спутники раскалились от ожидания, вот-вот и начнут падать от перегоревших цепей — Для борьбы с танками есть три способа: надолбы, выдолбы и вы — долбоебы!!!!

Мы разочарованно выдохнули. Обманул нас полковник Чехоев! Как мальчишек обманул на ровном месте!

— Так вы же уже говорили много раз, товарищ полковник! — кто-то обиженно потянул с задних рядов.

— Повторенье — мать ученья! Разойдись!

Снова запели птицы, спутники разочаровано разлетелись по космосу, выискивая очередные военные тайны своих союзников, врагов, и вероятных противников.

Потом потянулись дни учебы. Интересные, но сырые и грязные. Единственное место, когда можно было немного не бояться влаги — занятия по ЗОМП (защита от оружия массового поражения). Одеваешь ОЗК (общевойсковой защитный комплект) и влага тебе не страшна. Главное — самому не вспотеть. Ибо он имеет обратную сторону. Не пропускает воду в обе стороны. А если вспотел, то вся форма снова станет мокрой, но уже от собственного пота.

И вот на занятиях мы испытывали наши противогазы. Кто когда из курсантов всерьез относился к противогазу? Никто и никогда. До сегодняшних занятий.

Старый кунг, вдоль стен — лавки. Рассаживаемся. Преподаватель заносит ведро, в котором тряпка, пропитанная хлорпикрином. Из ведра поднимается парок, тут даже и команда не нужна «Газы»! Все быстро одевают противогазы. И вот тут-то у кого был вырван клапан, чтобы свободно дышать, а не через фильтрующую коробку, или маска резиновая противогаза на пару размеров больше — вылетали пулей из кунга. Не зачет. Срывали маску, расстегивали — рвали куртку на груди и терли глаза. Хлорпикрин — слезоточивый газ. Чертовски, слезоточивый. Очень слезоточивый. Ходила байка, что если его нагреть, то получался иприт — боевой газ. Но желающих это проделать не было.

— Товарищ подполковник! Разрешите вопрос?

— У нас есть химическое оружие?

— Докладываю, что химического оружия у нас нет.

— Как нет? В странах НАТО есть, а у нас нет? Это же несправедливо!

— Химического оружия у нас нет, а есть два колхоза, например, в одном колхозе хранится один вид удобрений, а в другом — другой. Вот теоретически, подчеркиваю, чисто теоретически, при случайном соединении этих удобрений, может, и получится нечто очень похожее на химическое оружие. Понятно?

— А какие такие удобрения?

— В курсе подготовки офицеров-связистов этой темы нет. Для этого нужно поступать на специальный факультет Саратовского высшего военного инженерного училища химической защиты. Отучиться шесть лет и узнать все об удобрениях.

— Шесть лет учиться!

— А представь, что у тебя все шесть лет ротным будет такой же, как Земцов?!

— Тогда лучше сразу, после первого курса — в Афганистан! Шесть лет!

— Лучше шесть лет в Афгане с душманами, чем столько же с Земой!

— На хрен!

— В задницу!

— Да, ну, к черту!

Больше всего нам понравились занятия по инженерной подготовке. Не установка учебных противопехотных мин различных модификаций, натяжного действия, нажимного действия или же, как из гранаты устроить ловушку, натянув леску — проволоку. Или того хуже — закапывать, прятать противотанковые мины. Они огромные, тяжелые, а вот практические занятия. Собрали кучу пней, снизу установили тротиловую шашку и… как шарахнет!!!! Пни в разные стороны. Красота!!!! И запах сгоревшей взрывчатки щекочет ноздри. Но он приятен. Как дым победы.

— А вот теперь, товарищи курсанты, представьте, что куча пней, за полетом которых вы наблюдали с таким упоением — это ваш взвод, потому что вы не увидели мину и сели на привал. Несколько человек опустили свои зады на эту мину.

Мы поежились, глядя на эту кучу пней.

— Это была всего лишь штатная двухсотграммовая шашка. Если поедете служить в Афганистан, то там используется противником как наши штатные боеприпасы, полученные в ходе боевых действий или предательства со стороны местного населения. А также американская штатная военная взрывчатка С4. Состоит у нас на вооружении и пластид. Аналог американской взрывчатки. Наша — лучше. Проверено. Но ваша главная задача — уметь находить мины. Как на пути колонны, так и на тропе, на улице. Смотреть нужно не только под ноги, но и по сторонам. В Афгане очень часто используют фугасные самодельные мины. Это когда рядом с дорогой, в кучу щебня, камней зарывают безоболочечное взрывное устройство. Это кусок взрывчатки. Когда идет подрыв, то поражающим средством является не осколки металла — корпуса мины, а камни. А они, поверьте, могут прошить человека насквозь, да, и ваши кунги, в которых установлена аппаратура. Эти взрывные устройства невозможно обнаружить с помощью миноискателя. Только по признакам, да, собака, натасканная на взрывчатку. Но собак мало, работает она недолго в жарком климате, быстро устает, по камням собаке сложно ходить, лапы режет. Поэтому, как научите своих подчиненных искать мины и сами тоже, так и выживете. В противном случае — бесславная смерть на фугасе в краю далеком. Сами погибнете и люди тоже. Еще хуже — не выполните боевую задачу.

И пошла учеба: теория и практика. Установка мин. Признаки, демаскирующие мины. Половина взвода имитировала установку мин. Вторая половина искала мины, обезвреживала их. Иногда не удавалось. Конечно же, взрыва не было. Но разминирование… пусть и деревянной болванки, а все равно — спина мокрая. Гурыч умудрялся делать мины-ловушки. Сначала одна мина, а за ней вторая. Не понял сразу, то при разминировании обязательно заденешь вторую.

Все хороши занятия, но вечером уже холодно, утром еще холодно, а днем по-прежнему холодно. И форма, несмотря на тщетные попытки ее отстирать и просушить утюгом, превращалась в подобие какой-то тряпки. Сапоги вообще давно потеряли форму. Спать в палатках тоже холодно и сыро. По утрам зарядка с голым торсом. Но мы уже становились менее щепетильными к грязи, к холоду. Никто не болел, не плакал, не ныл. Никто не написал рапорт об отчислении. Особо охочие до девок, например, как Лева Ситников из третьего взвода и иже с ним, по ночам бегали в злополучную Ягуновку, где пытались улучшить местный генофонд. Иногда кому-то получалось. А иногда приползали с фингалом под глазом. Но не поднимали роту на расправу с местными, дерзкими салагами. Все помнят опыт абитуры.

На вопрос, откуда синяк, отвечали честно: «Отрабатывали технику рукопашного боя, вот и пропустил удар!» Ничего страшного, если в ходе занятий. Пострадавших нет. Неуставных взаимоотношений нет. Все в порядке. Замполита нет поблизости, а остальным этот синяк — до лампочки.

Офицеры нас не проверяли ночью, считая, куда мы денемся. Грязно, холодно, мокро, на занятиях уставали. Но, как они ошибались!

Охотники за женской лаской приползали в палатку часов в пять утра. В семь подъем, и все по распорядку. Отсыпались на занятиях, уползая в кусты, в поисках вражеских лазутчиков, стояли «на часах», лежали в «секрете». Семь дней полевого выхода заканчивались. Многое мы вынесли оттуда. Очень многое. А впереди еще один переход в родное училище. В училище, где с потолка не льет вода, где есть белые простыни и не надо наваливать на себя поверх одеяла плащ-палатку, шинель и спать, не снимая сапоги. Так многие спали. Многие спали, сняв сапоги. Поутру сапоги замерзали, вернее, та вода, что была в них, становилась льдом, портянки хрустели то ли от грязи, то ли ото льда.

И вот время обучения на полигоне закончилось. Кто «сломался» на пути сюда, готовы были заступить в наряд по казарме, только бы уехать на машине.

Я позвал командиров отделений. От каждого взвода по человеку.

— Ну, что, мужики, кого от взвода поставим? Может Пинькина или Правдюкова?

— Да, пошли они! — Гурыч взорвался, как всегда, по поводу и без повода.

— Андрюха, я заколебался тащить автомат и ОЗК Пинька. Думаю, что и сейчас мне это предстоит!

— Двоих, конечно, я не допинаю до Кемерово, но Правдоху поставлю впереди себя, и он у меня добежит, как орловский рысак.

— Он же горбатый! — не выдержал Мазур.

— Или добежит и выпрямится, или у него второй горб появится! Будет двугорбым афганским верблюдом! В Афгане его кто таскать будет? Солдаты что ли? Он их таскать должен и пример показывать, а не шланговать! Нет! Я — против! Пусть эти два шланга бегут со всеми наравне!

— Кто Пинька на себя возьмет?

— Я. — Мазур угрюмо сплюнул под ноги.

Пообедали снова уже ненавистной гнилой квашеной капустой, оделись, попрыгали, и… побежали!

Не только мне, но всем показалось, что дорога назад была короче и легче. А когда показались сначала дымящие трубы, а потом и высотные здания Кемерово, то ноги сами ускорились.

Пинькин и Правдюков поначалу пытались «закосить», сойти с дистанции. Но «комоды» их упрямо гнали вперед, не щадя своих легких, сбивая дыхание и тратя драгоценные силы, а то и просто, давая длинного пендаля под зад впереди бегущего, придавая, пусть и не изящное, но ускорение.

Никто уже не обращал внимания, что сапоги грязные, что сами похожи на красноармейцев, вырвавшихся из немецкого окружения. Вперед! Только вперед!

И кто пытался закосить, сойти с дистанции, то этот номер уже не проходил. Вперед, и только вперед! Корпус наклонить и активнее работать руками, тогда и ноги сами понесут в Кемерово!

Чужое оружие тащить охотники перевелись. Все злые, голодные, сострадание кончилось на маршруте в Ягуновку. Обратно сам неси свое барахло!

Сзади слышалось, как Гуров пинает Правдюкова:

— Вперед, шланг садовый! Убью на хрен! Куда в бок! Я тебе сейчас свой ОЗК подарю, чтобы веселее тебя пинать было! Вперед, скотина жирафоподобная, бля!

Нечто подобное было слышно и от Мазура в отношении Пинькина. Только тот был менее словоохотлив. То ли чтобы не сбить себе дыхание длинными речами, то ли чтобы силы сберечь. Он просто своими худыми ногами пинал периодически Олега.

Впереди бежал первый взвод. Командиры отделений Мигаль и Дива — известные спортсмены также не проявляли желания нести на себе оружие и амуницию своих отстающих. А у них это были Томах и Комаров. С авторитетом этих двух громил было сложно кому-либо спорить, что же говорить уже про отстающих по физо.

В третьем взводе было слышно, как Карабин, Кресс, Авазов тоже кого-то несут впереди себя, используя в качестве двигательной силы половые образы великого и могучего русского языка. Эхом доносились маты из четвертого взвода. Наиболее удачные сочетания ненормативной лексики тут же подхватывались и цитировались по строю. Красиво, доходчиво материться — это тоже талант! Так чтобы всем стало понятно и вдохновило людей на подвиг. В нашем случае, чтобы не отставали физически слабые. Или морально слабые. Вон, самые маленькие в роте Вовка Соколов из третьего взвода и Сынок из четвертого, точно знаю, бегут как все. Не стонут на людях. За это их уважают все. Да, в принципе, по херу на все другие взвода, самому бы добежать. Не сдохнуть. Чтобы свои же парни не подняли на смех, что «замок» сломался. Тогда и всему авторитету хана. Крест. Вон, футболист Артур Ковалев пыхтит, как самовар, а бежит и еще толкает перед собой — помогает маленькому узбеку — Кулиеву. А хоккеист из местных Кириллович тоже у кого-то взял автомат и тащит его. Женек Данданов помогает Моте. Макс Пономарь — Бровченко. Тот пыхтит как ледокол «Красин», наверное, и по габаритам не меньше, но сдыхает чего-то Серега. Десантник Егоров, который строил из себя крутого бойца, сник как-то, отстает. Я, выбежав ненадолго из строя, осматриваю взвод. Растягивается! Растягивается!

— Второй взвод! Подтянись! Сократить дистанцию! Подтянись! — ору я, стараясь не сбить себе дыхалку.

Собьешь ее, и все. Ты в числе отстающих, с которых снимают шинель в скатке, оружие, противогаз, ОЗК. Может, в глаза ничего и не скажут. А за спиной много чего расскажут. И ты станешь не командиром, а чмо. При случае припомнят. Как мой отец меня учил, чем отличается командир от замполита? Оказывается, все просто. Командир говорит: «Делай, как я!», а замполит говорит: «Делай, как я сказал!», вот и вся разница, но она прочерчивает ту пропасть между строевым офицером и замполитом. Который, вроде с тобой, но в тоже время, может, и нож в спину всадить, если ему чего-то там где-то покажется. И командир может стать замполитом, а вот замполит никогда не станет командиром. И всегда у него будет приставка «зам», то есть заместитель командира. А это многих бесит. Они же считают себя проводниками воли партии, по-советскому — Бога. А я — из потомственных командиров, поэтому и нельзя мне обосраться перед своими парнями и подвести отца своего. Вперед! Блядь! Слава, собери свои сопли в кулак! Не жалеть себя, только вперед! Корпус вперед! Руками работай, чмошник позорный! Вперед! Не хрен курить! Дыхалки не хватает? Бросай курить! Вставай на лыжи! Урод треклятый! Работай руками! Расстегни пуговицу на куртке, пока офицеры не видят, манжеты на рукавах расстегни! Всю жизнь смеялся над немцами в кино, когда они автомат свой «Шмайсер» на шее таскали. А, наверное, так лучше! Вперед! Шире шаг!

И уже непонятно, то ли я сам себе мысленно командую, то ли пересохшими губами своему взводу.

Слышно как Мазур то ли орет на ухо, то ли шепчет Пинькину Олегу:

— Ты в прошлый раз штык-нож просил, чтобы заколоться, так я тебе его сейчас в анус воткну с проворотом, чтобы, ты — сука, впереди Земы мчался. Замаял ты меня! На мне отделение. А хлопоты только с тобой. Прибежим, ты у меня «на орбиту зайдешь», вечным дневальным будешь! Вперед, дохлятина! Запинаю до смерти! Ты или сейчас умрешь сам, но если с тебя что-нибудь снимем, ты у меня потом будешь все четыре года умирать. И вся учеба, и служба пройдет на тумбочке дневальным, либо официантом по столовой! Чмо поганое!

Гуров делал проще, он молча лупил по вещмешку Правдюкова. А так как на обратном пути вещмешок был уже пустой, без харчей, то доставалось Олегу по его сутулой спине. Как и обещал Гурыч, он выпрямлял сутулую спину Правдохе.

То ли у Земы пиротехника закончилась, то ли ему самому хотелось домой, но он не устраивал нам больше вводных типа «вспышка» слева — справа — с тыла — сверху — с жопы — из-под земли. А так хотелось упасть на землю… И засад тоже не было. Просто мы все вгоняли сапоги в мокрую сибирскую землю. Вращали шар земной.

Обратный путь показался короче. Как только увидели городские постройки, трубы заводские, рыжий «лисий хвост» над одной из труб, стало понятно, что скоро город. Казарма родная рядом. Открылось второе дыхание, и все, кто бежал сам, а не в полубессознательном состоянии на пинках, прибавили газу. Ноги как-то сами понесли вперед быстрее, чем раньше. И сапоги быстрее стали вращать шар земной.

Два курсанта КВВКУС заменяют «Беларусь»! А курсант с лопатой заменяет экскаватор! А целая рота первокурсников КВВКУС — это вообще атомный реактор! Неукротимая энергия, дикая, разрушительная! Тот, кто не служил в армии, тот не поймет! Сейчас бы ворваться в этот тихий город, да, взять его приступом! Недаром же раньше давалось три дня на разграбление города! Захватил город, и вино твое, все женщины — твои! Класс!!! Сейчас бы так! Но всем хотелось одного — скорейшего окончания этого марш-броска, в столовую, поесть, да помыться в бане. И спать! Не до женщин нам сейчас, да, и девчонкам сейчас не до нас. Грязные, вонючие, оборванные. Никто на нас не обратит внимания, только носик поморщит. На фиг! Вперед! Только вперед! Фас! Ату! На Кемерово! Пусть мы и некрасивы, но кто из местных способен на такое? Почти двадцать километров бегом по пересеченной местности, да с боевой выкладкой? Спортсмены, те бегут по дорожке стадиона, в трусах, да импортных кроссовках, а ты попробуй вот так, без спортивной формы! Да под руководством Земы, да придурка-гидроцефала старшины! Чувствовалось, что все увидели город, шаг шире, строй смыкается сам по себе. Все чувствуют приближение города, ровнее строй, шире шаг! И силы берутся. Если кто-нибудь встанет на пути — порвем всех вся! Мы — СОРОК ВТОРАЯ РОТА!!!! Сила! Мощь! Стихия! Ураган! Самум! Тайфун! И этим все сказано! Мы это сделали! Вот уже видна автозаправка, оттуда пойдем пешком! Мы — сила! Все мы — сила, и Пенек, Правдоха, и Мотя, и Икром! Все мы — один кулак. Сомнем, порвем, разомнем, сотрем! Все, что встанет на пути! Первый удар в челюсть углом приклада. Потом на обратном пути — затыльником приклада в ухо! Кому мало, можно и снизу вверх углом приклада. А еще лучше — тыльной частью магазина — рожка в зубы, чтобы все зубы в пеньки, в порошок зубной «Жемчуг» сразу! Ну, а уж если и это выстоял, то на вытянутых руках, резко, с размаху, с надавливанием всего тела примкнутым штык-ножом до позвоночника, поворотом вокруг оси автомата, потом автомат снова в первоначальное положение и выдергиваешь его, отталкивая падающее тело противника сапогом. Ибо я — часть коллектива СОРОК ВТОРОЙ РОТЫ!!!! Мощь! Махина! Сила! Надо — всех убьем! Мы — сорок вторая рота!

Вот уже автозаправка. Пахнет пролитым бензином и солярой. В другой раз показалось, что воняет, но сейчас это запах божественной амброзии! Это запах того, что бег закончился. И начнется пеший переход. Короткий, но пеший! И вот глас с небес, вернее Земы:

— Рота! Шагом! М-а-а-арш!

Второй и третий раз никому повторять не нужно. Тут же перешли с бега на шаг, на ходу поправляя все, что было сгружено на каждого из нас. Сразу останавливаться нельзя! Клапан сердца схлопнется, и вместо победы над кроссом и собой будет деревянный бушлат! Обидно будет! Поэтому всем двигаться! И товарищей, что отставали также нужно пинать, чтобы продолжали движение. Прошли еще немного, и…

— Привал десять минут. Привести себя в порядок!

Смертельная усталость уходит. Тупое оцепление мозга уходит, когда смотришь на спину бегущего впереди. Перемотать портянки, поправить форму, оружие, амуницию, посмотреть на своих мужиков. Все красные, мокрые, пилотки до самого верха пропитались потом. Морды красные. Как из бани! Обещали, что после прихода в училище пойдем в баньку помыться! Эх, под душ! Красота! Вот и еще один стимул в беге — потом в душ! Штатский всегда может дома залезть в ванну, в душ, даже в баню ходить каждый день с веничком березовым (дубовым, еловым, эвкалиптовым. Нужное подчеркнуть, ненужное — вычеркнуть). А вот у военных, фиг там! Все по расписанию! И Слава Богу армейскому, что можно после марш-броска помыться, попутно постираться. Для меня мой подчиненный, по совместительству каптер припас подменную форму. Прибегу, одену «подменку», в баньке постираюсь, ночью утюгом просушу толком. Поутру — как пятак начищенный на солнце медным золотом сверкать буду! И это радовало!

А сейчас морды у всех красные, грязные от разводов пыли и грязи. В кино показывали, как американские солдаты мазали морды специальными красками. Как бабы наносят что-то там на лицо, как индейцы, в качестве боевой раскраски, когда выходят на тропу войну. Так вот американцы — мальчишки с грязным пузом! Посмотрите на наши рожи после марш-броска, так и обсикаетесь, и обкакаетесь. Обделаетесь, одним словом. Всякие там Гойко Митичи — дилетанты!

— Рота, строиться!

Все быстро построились. Даже те, кто отставал весь путь приободрились. И пошли! Строем. Вперед! В Училище! Еще немного и дома! Ходит байка по училищу, что однажды курсант сдуру или с перепуга напоролся на начальника училища полковника Панкратова. И при этом был счастливый, как полный даун. Тот его вопрошает грозным гласом, мол, куда грядемши, юноша? Тот и отвечает, мол, домой. Старый полковник поначалу не понял, куда, это идет курсант. Но когда тот пояснил, что идет к себе в казарму, и это есть его дом родной. У полковника, по легенде, сбежала скупая слеза командирская, и дал он со своего барского плеча ему три дня сверху к очередному отпуску и приказал в отпуске не задерживать. Может, и правда, а может, и врут. Но на заметку надо принять, а вдруг, правда!

Вот и ворота дома родного — КВВКУС! Вечер уже, свободное время, даже курсанты старших курсов смотрят с уважением, парни выдержалипервый полевой выход. Рассматривают, как диковинку, мы для них по-прежнему салабоны зеленые, но уже, вроде, как свои! Прошли обкатку полигоном. В глазах понимание, сочувствие, признание. Молодцы мы! И я — молодец, не сломался.

При подходе к казарме кто-то в строю сказал:

— Слава те, Господи! Дома, блядь!

— Точно!

— Дошли!

Быстро, очень быстро сдали оружие в оружейку, чистить потом, стволы, затворы, залили ружейным маслом, пусть грязь, пороховые газы отмокают. Потом, все потом! А сейчас залезть, пусть и в не очень чистую «подменку», но все равно чище, чем форма, и в БАНЮ!!!!!!!!!!!!!!

Эх! Кто понимает, тот поймет!

Пользуясь служебным положением, занимаю отдельную кабинку с душем, форму грязную под ноги, пусть отмокает! А сам лицо под струи воды, так бы и стоял всю жизнь! Теплая вода хлещет по лицу, а тебе по фигу все! Очень приятно! Счастье! Может, это и есть счастье в жизни, когда стоишь голый под душем в отдельной кабинке, и тебя бьет наотмашь теплая вода?! Намыливаю себя мылом, смываю, тру почти до крови тело. Так, чтобы тело вновь ожило. Плечи, натертые почти до кровавых мозолей от оружия и всего того снаряжения, что тащил на себе! Спину тру, кровь, чтобы забегала по мышцам! Жизнь возвращается в тело, мозг просыпается от анабиоза! Рассеиватель для воды сделан кем-то из предыдущих поколений курсантов, жестянка пробита гвоздиком, лепестки вывернуты наружу, тонкие такие края. Струи воды не просто бегут, а тонкими острыми иглами секут тело. И больно, и хорошо! Наверное, военные — мазохисты. Получают удовольствие от того, что сумели с болью достичь цели, да, и когда моются, то получают удовольствие от боли, что приносит им банальный душ!

Смотрю, кто-то напротив сделал стойку на руках и подставил ступни ног душу. Прямо как в фильме «Противостояние». Повторяю то же самое. На руки, ноги по кафельной стенке вверх, навстречу режущей воде! Кайф! Вечный кайф!

Но стоять вниз головой вечно не получится, надо стирать форму, время ограничено! Намыливаю брюки, на коленях — сплошное грязное месиво. Благо, что здесь есть горячая вода, в казарме ее нет, а поутру — на утренний осмотр. Весь красивый, чистый, утром — учеба! Тру, намыливаю, смываю, намыливаю, тру, смываю. Форма приобретает свой родной оттенок. Грязь уходит темными реками в канализацию. Не думал, что она такая грязная и понадобится столько усилий отстирать ее. Подворотничок после одного беглого взгляда, понимаю, что не отстираю уже никогда. Отрываю на выброс безжалостно. В тумбочке есть подшива свежая. Все! Команда закончить помывку, через десять минут построение!

Ночью встал, дежурный разбудил, сушиться и гладиться, подошло мое время заниматься формой. Первым делом в туалет, сполоснуть морду лица и сигарету в зубы — проснуться. Потом — в бытовку.

Дежурный по роте улыбается, иди, послушай, что рота во сне говорит. А рота ночью по-прежнему воевала:

— Бля! Стреляй! Я прикрою!

— Уходи! Уходи! Я останусь! Я сам их взорву!

И, как водится, материли командира роты — Земцова.

— Зема — пидорас!

— Как ты меня уже заебал, Сергей Алексеевич!

— На, Зема! На! — видимо, этот особенно сильно «любил» ротного, что во сне избивал его то ли ногами, то ли прикладом родного автомата.

Только во сне курсант свободен и волен делать все, что его душе угодно.

Я стоял по роте неоднократно и было любопытно слушать, о чем говорят твои товарищи во сне. Кто-то склонял к любви девушку, кто-то кому-то что-то доказывал в отчаянном споре, но вот так, чтобы вся рота воевала — не слышал. Поулыбался, махнул рукой. Что я сам говорил во сне — только посторонние слышали. Я думаю, что тоже переживал пройденный путь точно так же как и мои товарищи по оружию и учебе.

Утром, стоя на большом разводе в училище, обратили внимание на полковника, который шел странной походкой, корпус вперед, сильно размахивая руками. Как-то не по-строевому.

— Посмотри какие у него ботинки! — кто-то хихикнул из строя.

Ботинки у него действительно были нестроевые. Да, и большой развод в училище по понедельникам, все офицеры были в сапогах. Некоторые брали у курсантов бархотки или сапожные щетки, наводили глянец на сапогах, а этот полковник…

Вдоль строя прохаживался капитан Тропин, он услышал разговоры в строю, подошел и в своей несколько вальяжной манере, нараспев рассказал:

— Значит так. Этот забавный, как вы считаете, полковник в туристических ботинках, не кто иной, как полковник Меркулов с кафедры радиорелейной связи. Он длительное время увлекался мотокроссом, но однажды на областных соревнованиях сломал ключицу…

— И с тех пор носит туристические ботинки?

Народ тихо заржал.

— Так, вот, — не обращая внимания на смех, продолжил Тропин. — Он человек неугомонный, испытывающий себя всегда и везде. И пошел человек в горы. Альпинистом. Несколько лет ходил, учился, и вот в составе группы товарищей альпинистов пошли они на Памир на покорение хрен знает какой горы. Не сведущ я в этих делах, но смысл такой, что по какому-то склону, где люди до них не хаживали, да, и ночью.

— Короче, полный пиздец! — голос из задних рядов строя.

— Примерно так, — Тропин согласно кивнул. — Так вот, они эту гору или пик чего-то или имени кого-то там покорили. Решили переночевать, а с рассветом спускаться в лагерь. Но тут буря поднялась. Их к чертовой матери сорвало, пошвыряло, побило. Итог, буря через сутки стихла, из всей группы восходивших, а было их шесть человек, остался один Меркулов.

Строй затих.

— Он вылез из-под снега, попытался реанимировать того, кто был рядом, сутки искал своих друзей, имущество, снаряжение, еду. Понял, что хрен он спустится вниз сам. А тем паче по-прежнему маршруту. Короче, конец мужику. Он попробовал там, сям пройти. Выживать-то как-то надо. Снег везде рыхлый, валится под ним, то срывается вниз, а мороз крепчает, да, и ночь скоро. Кирдык, одним словом. Спасательная экспедиция придет, чтобы его остывшее тело спустить вместе со всеми. Куда ни кинь — везде клин. Так, он смотрит, что следы на снегу. Присмотрелся — невдалеке снежный барс стоит. То на солнце кошка огромная жмурится, то на Меркулова глядит. То ли слопать желает или за собой зовет. Непонятно, да выбор-то у него был невелик. Вот и пошел он по следам этого барса. Там где зверь прошел, и снег лежалый, плотный, держит вес человека, то камень. Так и спустился он к базовому лагерю. Там и люди уже ждали, начали уже собирать экспедицию спасательную. Спасать только кроме Меркулова уже некого было. Он был сильно обморожен. Спустили его вниз, а там, в больнице, сказали, что пальцы на ногах ампутировать надо, иначе гангрена пойдет выше. Вот так и ходит нестроевой походкой полковник Меркулов. А по горам по-прежнему лазит или как там, у альпинистов говорят… И зверь его вывел к стойбищу. Вроде, и занесен в Красную книгу, и людей должен ненавидеть, а вот поди-ка, понял, что человек умирает, погибает, и провел. А мог и в пропасть заманить, а потом и схарчить. Выходит, товарищи курсанты, что зверь порой благороднее и умнее «венца природы» — человека. Те, кто не станет радистом, покинет славные ряды нашей роты и станет курсантом 43 или 44 роты, и тогда пообщается со старшим преподавателем полковником Меркуловым. Но он до сих пор ходит в горы. Не такие, конечно, крутые, но все равно — горы.

— Лучше гор могут быть только горы, на которых ты еще не бывал — кто-то процитировал строчку из песни В.С. Высоцкого.

— Неправильно это! Лучше по — другому! Лучше баб могут быть только бабы…, на которых ты еще не бывал!

— Ты все к гризде сведешь!

— Я о ней всегда думаю!

— Заметно! Гриздострадалец!

— Училище! Становись! — раскатился бас полковника Бачурина над плацем.

Развод прошел быстро. Наш батальон уже выдерживал паузу со всеми другими старшими курсами и торопился с ответом.

И началась учеба. К обычным, уже понятным, привычным добавился СЭС. Это не санитарно-эпидемиологическая станция, а «средства эксплуатации средств связи». Вот и сидели и изучали азбуку Морзе. Вводное занятие проводил подполковник Юдин. Он показал высший пилотаж. Больше него в училище никто не принимал и не передавал групп. Одна группа — пять знаков. Казалось, что из динамиков несется какой-то треск. Вроде как, в эфире просто треск и шум. А Юдин мелом на доске с поразительной четкостью и скоростью рисовал буквы и цифры. Оказывается, что смешанный текст гораздо сложнее, чем раздельный. Мы сидели, как в цирке, раскрыв рот. Мастерство всегда, в любом деле вызывает уважение и восхищение. Ас! Нам до такого мастерства, как до Луны пешком. Потом он показал класс, работая радиотелеграфным ключом. Казалось, что невозможно за такой короткий промежуток времени извлечь из этого коромысла такую скорость. Ну, а уж, и принять, и расшифровать тоже невозможно.


Уборка картофеля

Обучаясь в школе, институте, выезжали на уборку картофеля, хмеля! Великолепное времяпрепровождение! Идешь за комбайном картофелеуборочным, собираешь картошку с земли, складываешь в ведра, потом в мешки ссыпаешь, а затем их на машину.

Свежий воздух, девчонки, друзья! Вечером по стакану вина или стопочку водочки и на танцы под магнитофон! Здорово!

Примерно также рассуждали все.

Ага! Как же мы заблуждались!

Привезли на машинах в чистое поле. Огромное поле, от горизонта до горизонта. Посередине этого поля — овраг. Там наш лагерь. Четыре палатки. Только не те, в которых мы жили, а побольше. Кол, на него палатка натянута, растяжки. Только почти низа у палаток нет. Списанные какие-то, полусгнившие. Вместо матрасов — солома. Одеял, подушек нет. Рядом полевая кухня.

Спать — прижавшись друг к другу, пилотку разворачиваешь и натягиваешь на уши. И комары! Толпы! Кучи комаров! По утрам уже иней. Откуда эти кровопийцы морозоустойчивые взялись? Мутанты кемеровские! Наверное, специально их местные вывели, мстят военным!

Утренний туман со всего поля спускается в этот овраг.

— Рота! Подъем! Строиться!

Все выползают в шинелях, поеживаются.

— Холодно!

— Мокро!

— Сейчас погонят на зарядку!

— Зема, что, совсем с ума сошел?

— А ты, что, не знал?

Все спали, прижавшись друг к другу, как сельди в банке или кильки в «Братской могиле». Так теплее, да, и комариные атаки переживать тоже легче.

Недалеко от палатки лежит Правдоха. Лицо все облеплено комарами. И лежит, не как мы. А на сырой от росы траве. Мы спали все скрюченные, скованные холодом. Этот же… Раскинув крестом руки, на спине. Как мертвый…

— Парни, кажется, Правдоха помер!

— Да, ну, на хуй!

— Смотри, как лежит!

— Выкатился и замерз, что ли?

— Пиздец!!!

— Что делать-то?

— И не шевелится!

— Морда вся в комарах!

— Эй, Прадоха! Подъем, сука! Ты чего разлегся-то?! — Гурыч легонько пихает в бок Олега носком сапога.

Никакой реакции.

Вроде и помер, а брать его боязно. Покойник. Вдруг от какой заразы преставился-то!

— Эй, Олег! Вставай! — Буга пинает его руку.

Рука летит и падает на недвижимое тело.

— Если помер — часы мои!

— Да, ну, на хуй! С чего он умер-то!

Пальцы на руке пошевелились.

— Живой, гад!

— А ну, поднимем!

— Оживим!

В армии сострадание быстро уходит! Рядом стоящие несколько раз попинали тело на земле. Правдюков застонал, зашевелился, сонно отмахиваясь как от комаров, так и от пинков.

— Эй! Вы чего?!

— Ты, чего, морда сучья?

— Мы думали, что ты сдох!

— Некоторые уже на часы твои глаз положили!

— Думали, что с телом делать!

Правдюков схватился за часы, проверяя, на месте они или нет.

— Не боись! Мы только хотели!

— А помер бы — сняли бы.

— Не пропадать же добру.

— Покойнику имущество не положено.

— Ты чего, урод, из палатки выкатился?

— Ночью в туалет пошел, а когда вернулся, то мое место было занято. Вот сбоку и лег возле Попа. А тот, наверное, и вытолкнул меня.

— Ну, да, Женек такое может.

— А потом и уснул на улице.

— Так холодно и комары. Вон, посмотри на свою морду! Один большой комариный укус! Как же ты ничего не почувствовал, гад?

— Заебался, наверное. — Олег пожал плечами.

Действительно, все лицо было опухшее от комариной атаки. Он достал одеколон и начал протирать лицо и руки.

Земцов и офицеры спали в кунге машины, Земцов в своих спортивных трусах, кроссовках, бодр, свеж, побрит, от него валит пар. Ему весело и интересно.

— Оправиться! Построение через пять минут. Форма одежды — два. Голый торс!

— Товарищ капитан! Какая вторая форма!

— Сдохнем же! Холодно!

— Я уже кашляю!

— Ладно! — Зема пританцовывает на месте, ведя «бой с тенью». — Уговорили! На физзарядку форма одежды три! Чего вы приуныли? Сюда вас привезли на машинах! Я предлагал, чтобы мы совершили марш-бросок, но полковник Радченко мне сказал, что ваша энергия нужна при копке картошки! Поэтому будете плохо копать, я вам обратно устрою марш-бросок! Красота! Без оружия, ОЗК, противогазов, только вещмешок! Беги — любуйся природой! Согласны?

— Нет!

— Только не бегать!

— У меня ноги еще не зажили!

— Я сразу сдохну!

— Пристрелите меня здесь и закопайте вместо картошки!

— Не искушай меня, курсант! Ой, не искушай!

Разделись и побежали! Из оврага выбрались, а там по колее от машины. Ротный рядом бежит, подгоняет отстающих. Земля влажная, облепляет сапоги. Выдираем их, плевать уже на все, на красоту формы. Ни форма, а один большой комок грязи.

Завтрак был хорош! Масла и сахара — двойная пайка. Да, и приготовленная на полевой кухне еда для одной роты — вкусна и хороша!

Отошли покурить.

— Дай сигарету!

— Хуй, завернутый, в газету заменяет сигарету!

— Да, ладно, дай! Не успел в чипок сбегать перед отправкой, теперь буду весь колхоз без курева!

— Вот и бросай курить!

— Ага! В этой сырости и бросишь курить!

— Еще бы водки или спирта выдавали!

— Будет тебе и водка, и пиво с коньяком!

— На полигоне не померли, а этот колхоз точно доконает!

— Да, ладно, не нойте! Кормят же нормально!

— Бровченко! Тебе бы только пожрать! Боров хренов!

— Рота, строиться!

Отвели на участок.

Часть поля убрана. Нам достался огромнейший участок. Только вся разница от предыдущего опыта была такова, что картошка была в земле. Ни лопат, ни вил. Как прапорщик — ответственный за уборку пояснил, что полковник Радченко сказал, что тогда курсанты порежут, побьют, травмируют картошку.

Строй заржал.

— Травмировать картошку!

— Это же надо такое придумать!

— А чем копать-то?

— Можно руками, а также вот привезли тару пустую на растопку, можете дощечками от ящиков!

Вот такого никто не ожидал!

Норма на день — до хрена и трошки еще!!! От рассвета до заката. Не выполнили норму — от подъема до подъема!

Благо, что почти у каждого был нож. Разобрали тару от овощей, обстругали кое-как, придали вид каких-то лопаток. Да, чтобы заноз поменьше было. И начали копать эту картошку! Это же надо было такое придумать! Палками-копалками!

«Лопатки» ломались, земля была порой утрамбованная, как камень, руками выкапывали картошку!

А прапорщик — злыдень, шел сзади проверял качество работы иногда, поддевая какой-нибудь клубень. И как ябеда, кричал кому-нибудь из взводных:

— Товарищ капитан! Товарищ капитан! А курсанты здесь картошку пропустили!

И возвращались назад мы, и ломая ноги, раздирая руки в кровь, выкапывали ненавистную всем картошку.

— Блядь!

— Ненавижу прапорщиков!

— Теперь понимаю, что ефрейтор в армии — это фигня, а вот прапорщик — самая что ни на есть гнида!

— Давить таких надо!

— Танками!

— Может, прибьем этого стукача, да, присыплем здесь, а?

— На удобрение?

— Хорошее удобрение получится!

— Почему?

— Да, в нем говна больше, чем воды.

— Не зря его Радченко отрядил для контроля!

— Ну, да, есть же нормальные прапорщики! Вон, начальник вещевого склада — нормальный мужик! С пониманием! И форму поменяет, и договориться можно, чтобы сапоги подбить, еще что-нибудь.

— А этот…

— Носит же земля таких гадов!

— Курица — не птица! Прапорщик — не офицер!

После ужина оказалось, что мы не выполнили свою норму и погнали снова на поле. Машины под погрузку стояли сзади и освещали нам фронт работ.

Офицеры в свете фар наблюдали за нами. Постукивая палочкой по голенищу своего хромового сапога. Периодически выковыривая из земли очередную картофелину, подзывая курсантов назад, что бы те убрали свой брак в работе. Неестественное, сюрреалистическая картина. Светит полная луна, на поле медленно едут пять грузовиков, освещают фарами несколько стоящих офицеров и больше сотни фигур курсантов в шинелях, подогнув полы шинели спереди и сзади, ползают на коленях, вырывая картошку из земли.

И комары! Толпы, тучи комаров над каждым курсантом. Фары машин, как будто специально для комаров освещают наши тела. Нате, мол, жрите, не промахнитесь! Мы вам цель подсветим, так удобнее атаковать и жрать этих гадов — курсантов!

Прямо можно рисовать одну из картин ада. Рабы — не рабы. Вроде как, для собственного пропитания стараемся, но не таким же способом!

Потом отбой! Все вповалку, прижавшись друг к другу, поджав ноги в сапогах, вещмешок под голову, ворот шинели поднят. Руки втянуты в рукава шинели, или рукав в рукав. Некоторые чтобы было теплее голове, засовывают голову в вещмешок. Перед отправкой был шмон, отбирали все «вшивники». Короткий, тяжелый сон. И комары не дают покоя. Жужжат! Кружат! Впиваются, сосут. И снова визгливое жужжание тысяч, десятков тысяч насекомых.

Утром снова построение. Зарядка. Земцов, видя наше физическое состояние, проводит ее по укороченной программе. Казалось, что сил уже нет. И эта картошка, комары и это поле никогда уже не кончится. И все мы здесь умрем. Если сначала были шутки-прибаутки, истории об уборке картошки в детстве, юности, то сейчас все это сменилось тихой злостью, отупением.

Периодически вспыхивают из-за пустяков ссоры на грани драки. Разминают все. Обидчики расходятся на разные концы поля. Поле большое, никто никому не мешает. Пошел осенний дождь. Моросящий. Мелкий. Подлый.

— Ну, все! Конец мучениям! Спасибо, Господи, за ниспосланный дождь!

— Ну, все! Небо обложено. Сегодня и завтра — выходной! Отоспимся!

— Шабаш!

— Рота! Строиться! На обед! После обеда взять плащ-палатки и на поле! — Земцова просто так не возьмешь!

Поставленная задача должна быть выполнена четко и в срок!

Теперь мы уже вспоминали сухую погоду как что-то прекрасное, красивое и далекое!

Офицеры в плащ-накидках стоят, контролируют нашу работу. А мы в шинелях, сверху плащ-палатки по-прежнему ковыряем землю. Теперь уже машины вязнут в раскисшей земле. Собранную картошку приходится таскать на край поля. Но теперь можно спать с заходом солнца.

Иуда-прапорщик кусает себе локти. План не выполняется. Радченко его грозится в порошок. Он прыгает, как шавка, вокруг ротного и взводных, умоляет выгнать нас в поле, чтобы собрать еще пару ходок ненавистного нам картофеля.

— Товарищ капитан, — это он к Барову. — А, вон там ваши курсанты плохо выкопали. Много оставили!

— Товарищ прапорщик! Идите на хуй! Вы заметили недостаток — сами и устраняйте!

Молодец капитан Баров! Молодец!

Мы греемся, сушимся вокруг костра, несмотря на капающий дождь, напряженно вслушиваемся в разговор между злыднем-прапором и ротным.

— Товарищ прапорщик, прикажите машинам освещать нам поле, тогда и пойдем копать дальше. А так в темноте — не получится.

— А, может, факелы сделаем, а? — заискивающе молвил враг рода курсантского. — Я и сам могу светить, где копать. Одни светят, вторые копают, а, товарищ капитан? Меня полковник Радченко самого на картошку пустит!

— Не хочешь, чтобы пустил — идите на… — Земцов выдержал паузу, мы замерли от предстоящего мата. — На поле, копайте картошку. Сами.

Высунул руку из плащ-накидки.

— Дождь, товарищ прапорщик. Дождь. Ни один факел не выдержит. И, кажется, — он посмотрел на небо — усиливается. Внимание, сорок вторая рота! Замкомвзодам проверить наличие личного состава, доложить командирам взводов, через десять минут — отбой!

Дважды не надо было отдавать эту команду. На час раньше лечь спать, а не идти на поле!

Дождь то шел, то прекращался, ветер немного подсушивал поле. За неделю все вымотались. Офицеры тоже устали. Когда прапорщик что-то показывал взводным, что курсанты пропустили там сям картошку, они просто делали вид, что не слышат этого мелкого беса с погонами-прапорщиками. Он поначалу сам выгребал эту картошку из земли, а потом тоже забил на это дело.

Фигура его сгорбилась, плечи опустились, он ждал, что полковник Радченко его самого очистит, как картофелину, и засунет в котел для варки. Он ненавидел нас, а мы ненавидели его. Нас больше и ненависть наша коллективная. И офицеры были на нашей стороне, что тоже есть хорошо! Да, мы этого упыря в своей ненависти сварим и растворим!

И удавить же его тихо нельзя! Поле большое. Прикопать бы его до весны. До посадки картофеля! У него задача, чтобы мы собрали картошку. А нам уже плевать на все. Нам хотелось домой — в казарму, где тепло, где есть вода, помыться, и спать раздетыми на чистых простынях, как белые люди!

И понимаем, что полевой выход был тяжел сам по себе, но казался уже не таким уж сложным. На этом картофельном поле тяжелее.

И вот нас в пятницу вечером везут в родное, милое, драгоценное, теплое, уютное, по-домашнему теплое училище!

Земцов приказал старшине, что два дня роту не гонять, а чиститься, стираться, гладиться!

Это же, как праздник! Почти, как увольнение!


Первый семестр

Все постепенно втянулись в учебу-службу.

Комбат Старун периодически пытался устраивать шмон, но все сходило по-тихому. Не хватало ума ему и офицерам в роте, что все запрещенное можно прятать в вещмешках, которые в особых клетках под замком.

Конечно, находили по мелочи, но такого как раньше, не было. Вроде, и успокаивался комбат и ротный насчет вшивников. Только по-прежнему у «Чапаева» местного Василия Ивановича осталась дурная привычка. Он приходил в роты с сигаретой во рту, прикуривал ее, быстро перемещался по казарме, швыряя спичку, а то и стряхивая пепел. На обратном пути он останавливался возле своей же спички или пепла, что стряхнул минуту назад, и орал на все спальное помещение:

— Земцов! Иппиегомать! Курцы! Наряд — снять к ебеней матери!

И снимали парней. Потом вечером снова заступать. Ничего хорошего. И снова за комбатом носились с утроенной энергией, подбирая его пепел и спички.

С вхождением в службу начались самоходы. Ночью покорять сердца и тела особ женского пола города Кемерово!

И это несмотря на то, что в случае поимки, в лучшем случае, отсидишь на «губе» суток трое, ну, в отпуск зимний можешь задержаться и не поехать. А то и вообще вылететь из училища в войска. Но желание женской ласки не останавливало желающих.

Рядом проходила тропа Хошимина, которая звала, манила. Вечером в курилке, из окон было видно, как наши старшие товарищи из различных батальонов устремляются в город, потом возвращаются оттуда.

Иногда устраивали офицеры засады на тропе, но никого еще не ловили. Прячась в тени, подобно опытным охотникам, ждали когда зверь выйдет на тропу, но зверь-курсант, верхним чутьем чуя опасность, уходил запасными тропочками.

А то и вообще были случаи, которые передавались из уста в уста, как внештатный начальник гауптвахты капитан Вытрещак, по кличке «Вася, вытри щеку», одел курсантскую шинель и встал возле забора. Вот очередной самоходчик собирается спрыгнуть с забора, Вася протягивает к нему руки, вроде, как помочь, но тот видит, что не друг его ждет. С удивлением опознает Васю и воплем:

— Бля! Вася, вытри щеку! На! Держи!

Спрыгивает с забора и уже в полете, со всей дури бьет его по голове бутылкой портвейна, что нес в казарму. Бутылка была неслабая, 0,7 литра. У капитана была на голове шапка офицерская с курсантской кокардой. Она-то и спасла его голову от разрушения. Ну, и, наверное, долгий опыт службы в армии, также привнес в безопасность свою толику.

Например, мозг ссыхается, а кость утолщается. Короче, Вася выжил, даже сознание не потерял. Только принял портвейн из разбившейся бутылки за свою кровь и долго и истошно орал. Прибежал в медсанчасть за первой помощью. Когда его обтерли и успокоили, что кроме шишки на голове, безнадежно испорченной формы, даже сотрясения мозга нет. Видимо, оттого, что и мозга-то нет. Сотрясать нечего. Один мозжечок остался. Налили ему немного спирта, вкололи укол от столбняка и отправили восвояси.

Так вот, первым в самоходе «залетел» бывший солдат, а ныне курсант Егоров. Его быстро вычислили, Вертков пришел ночью и пересчитал по головам и иным конечностям спящих. Нет Егорова.

Меня как «замка» подняли. Я тер глаза и божился, что не знаю, где он прячется. Но когда дежурному по роте было сказано, что он поутру вылетит из училища, как пробка из шампанского — быстро, шумно, показательно, тот сознался, что Егоров ушел около двадцати трех. И оставил адресок, если будет возможность отправить за ним дневального в случае шухера. Съездили с Вертковым на шальном, заблудшем трамвае на Южный, в частном секторе отыскали нужный дом и подняли довольного Егорова. И девчонка у него была хорошая… Я бы сам с такой познакомился. Она, дуреха, цеплялась за него, как будто его на расстрел уводят. Плакала, заламывала руки.

Как ночью добираться?

— Егоров, твой залет, воин? — Вертков строго спросил.

— Мой! — тот лишь понуро кивнул головой.

— Ну, тогда лови такси и вези нас в казарму.

Егоров долго стоял у обочины, пытаясь кого-нибудь остановить. Никто не останавливался. Пошли пешком.

Ну, а поутру Вертков подал рапорт о «подвигах» Егорова, и того отправили дослуживать в войска. Было печально смотреть, хоть и не в ладах я с ним был, когда он перешил погоны черные, с двумя желтыми полосками и буквой «К» (курсант) на черные с буквами «СА» (Советская Армия).

Все подходили и прощались. Было жалко. Егоров сам с трудом сдерживал слезы в глазах.

— Жалко парня, — сидя в курилке, мы обсуждали Егорова.

— Я даже предлагал ему соврать Земе, что, мол, девчонка беременная!

— Да, я видел, как она за ним убивалась, будто мы гестаповцы, поймали партизана и сейчас поведем пытать, а потом расстреляем, — я хмуро плюнул под ноги.

— Так Егоров сказал, что ему плевать на девку. Лучше уж снова в войска, чем жениться на ней!

— Офигеть!

— Не говори!

— Я думал, что у него любовь.

— Ага, любовь! Просто «шишка» зачесалась.

Следующим «залетчиком» был Колька Панкратов. Этого вычислил дежурный по училищу. Тоже путем подсчета конечностей спящих.

Как Коля не «мазался», мол, в соседнем батальоне печатал фотографии у земляков, и его «земы» клялись и божились, целовали «Устав внутренней Службы», что Колька был с ними. Не верили ему и все тут!

Но до конца не пойманный, значит, — не самоходчик.

Сидели на сампо уныло. Не прошло и недели, как снова может уйти член нашего взвода. Думали, как Панкрата отмазать. Предлагали всякие предложения, в том числе и сходить, переговорить с кем-то там. Поручиться за Кольку. Но как-то неубедительно все звучало.

Шкребтий Юра вкрадчиво произнес:

— После окончания же мы все в Афган поедем?

— Ну, поедем и что?

Народ недоумевал.

— Коля, ты напиши рапорт, что осознал. Обязуюсь больше такого не повторять. А после окончания училища направить служить в Афганистан.

— Мысль! Молодец, Юрок! — Фомич хлопнул маленького по сравнению с ним Шкребтия.

— Ну, ты, Бандера, и загнул!

— Ну, ты и еврей!

— Когда хохол родился — еврей заплакал!

— А этот с Западной Украины! Значит, католический еврей! То есть хохол! Запутался совсем!

— Не забудь добавить, что обязуешься в Афгане смыть свой позор кровью!

— Лучше вражеской!

— Бля! Это настолько по-идиотски звучит, что, пожалуй, и сработает!

— Может сработать!

— Так, что в рапорте писать, сознаться, что в самоходе был?

— Если ты идиот, то сознавайся, а так просто напиши, что ходил печатать фотки для ротной стенгазеты в соседний бат. Вот это и признавай. Тут, вроде, как и идейная хрень. Активист, комсомолец, ударник. Ради этого дела общественного по ночам не сплю. Ну, да, нарушил, что после отбоя пошел. Попался вот за это, и не казните, меня добрый дяденька начальник училища, а отправь после выпуска исполнять интернациональный долг в горно-пустынную местность с жарким климатом.

— Ну, ты и загнул! «Добрый дяденька начальник училища»! Нашел добренького полковника Панкратова! Ха!

— Это так, для образа.

— А это мысль!

— А, может, пойти к нему на прием и сказать, что ты его родственник?

— Не надо. Тогда точно выгонит. Образцово-показательно расстреляет, то есть выгонит из училища! Перед строем на большом разводе спорят погоны.

— На фиг такой позор! Лучше сразу застрелиться.

— Да уж, позор на всю жизнь! Погоны сорвать! До гроба не отмоешься от этого.

Помолчали. Каждый мысленно представил, как это стыдно. Не дай Бог!

На том и порешили. Колька сел писать рапорт, мы все ему помогали, только раза с пятого одобрили вариант рапорта. Кратко, емко, понятно, доходчиво.

Так как командира взвода у нас штатного не было, я подписал внизу:

«Ходатайствую по существу рапорта курсанта Панкратова». Подпись, дата.

— Пиши аккуратно!

— Твой почерк потом хрен кто разберет!

— Да, стараюсь я! — огрызался я, тщательно, чтобы было понятно, выводил буквы.

И, действительно, Кольку оставили. Черт знает, что сработало, но его оставили. Мы даже обсуждали, представляя, как принесли начальнику училища рапорт панкратовский, подписанный всеми, тот прочитал. И скупая командирская слеза скатилась по полковничьему лицу. Он ее смахнул и начертал резко, размашисто резолюцию, мол, оставить курсанта Панкратова служить, а потом отправить в ДРА для выполнения интернационального долга.

Публично был наказан суточный наряд, который допустил несанкционированный выход Кольки из казармы в ночное время суток. Панкрату отмерили пять нарядов вне очереди. Тяжело, конечно, но не смертельно. Главное, что остался он учиться и служить. А все остальное — ерунда. Разберемся!

И еще. На негласном совете роты в курилке было принято такое соломоново решение. Если хочешь идти в самоход — через окно. Наряд суточный не подставлять.

Старун пообещал, что если кто из наряда выпустит самовольщика из казармы, то вместе с ним вылетит из училища. Ну, а на месте дежурного или дневального по роте мог оказаться каждый.

Казарма старой постройки. Потолки высокие. Второй этаж. Примерно, как в нормальном панельном доме — третий этаж. Что делать?

Если связать простыни, то можно и попробовать.

Теперь уже делали хитрее. В каптерке брали подменку, в ней ходили в самоход. Форма должна лежать на стуле, когда «по ногам» считают, также обращают внимание на наличие формы и сапог. Под одеяло — свернутую шинель. Их никто не считает.

Двое товарищей, а то и трое держат простынь, любитель женского пола спускается вниз. Тут есть и несколько способов спуска. Просто обвязаться, и товарищи тебя спускают вниз. Второй способ, когда просто держишься, и тебя также спускают. И когда простыни держат, а ты спускаешься, перебирая руками.

Из третьего взвода Ильгиз Сакаев и Олег Иванов решили сходить за забор. Стали вдвоем сразу спускаться вниз, где-то на уровне потолка первого этажа, пола второго этажа, увидели в кустах притаившегося дежурного по училищу.

— Шухер! Дежурный по училищу!

Иванов отпускает руки, падает вниз, сверху на него — Сакаев.

Подрываются и, Сакаев поддерживает Иванова, тот сильно хромает, устремляются в подъезд родной роты. Залет, конечно. Но палево конкретное, если сейчас дежурный поднимется и пересчитает по головам…

Дежурный по училищу вместо того, чтобы рвануть вслед за хромающей и не очень фигурами, пытается поймать кусок простыни, что еще свисает сверху. Он даже поймал ее. Но четверо молодых могучих курсантов стали поднимать ее наверх. Заодно втягивая внутрь и дежурного по училищу. Протащив часть пути, поняв, от чего тяжело, кто-то выглянул наружу.

— Охуеть! Дежурный!

— Бросай!

— Это моя простыня! Не дам! Старшина потом голову снимет, когда белье менять.

— Поднимем, а потом простынь отберем!

— Бросай на хрен!

— Я тебе свою отдам! У меня зема каптер — договорюсь!

Дежурный слышал все эти переговоры, и понял, что если сейчас его втянут наверх, то потом могут и отпустить, а лететь почти с десятиметровой высоты — страшновато. Отпускается сам. Пустая простыня взлетает наверх, исчезает в темном проеме окна.

Дежурный по училищу бежит наверх, в нашу роту. Но там все чинно и благородно. Суточный наряд не спит, драит казарму, не покладая рук.

— Кто сейчас вбегал?

— Никто!

У дежурного и дневальных честные, удивленные лица. На все расспросы, угрозы, увещевания, снова угрозы, наряд стоит на своем. Никого не было. Может, вам, товарищ подполковник, все это примерекалось?

А вы уверены, что это окна нашей роты были, а не соседей через стенку — сорок третьей? Точно?

Кто вас пытался втащить в окно на простыне? Это точно? Может, вам того? Нехорошо? Водички принести? Да, никто над вами не издевается! Есть! Никак нет! Все поутру доложим командиру роты!

Дежурный просчитал всю роту дважды. Все на месте.

Что-то бурча под нос, дежурный удалился прочь.

История на этом не заканчивается. Примерно через час по-прежнему томимые любовной лихорадкой, Сакаев и Иванов вновь решили испытать судьбу. Но явно это был не их день.

Дежурный снова встал в засаду и не ошибся в своих расчетах. Он тоже был когда-то курсантом. И тоже ходил в самоход. Он — опытный! Он знает! А ежели чего советский курсант захочет, то добьется и пофигу ему все препятствия!

Первым полез Сакаев.

— Ты — первый! Если и полечу вниз, то на тебя! — Олег был категоричен.

И вот уже когда они были на том же месте, что и первый раз, из темноты вышел… дежурный по училищу!

Теперь первым вниз с матами шепотом полетел Ильгиз, за ним — Иванов. Товарищи наверху не стали ждать, затащили моментально связку простыней наверх, захлопнули окно.

Сакаев и Иванов со вновь ушибленными коленями рванули в родную казарму. Сакаев по пути выдернул кол, что придерживал трубы, приготовленные для ремонта казармы. С ужасным грохотом, звоном трубы раскатились, дежурный, чтобы остаться с целыми ногами, остановился. Этого времени хватило, чтобы двое хромых, поддерживая друг друга, как два раненых пингвина, ушли от погони. Доковыляли до родного этажа. Там их дневальные бегом, почти на руках, дотащили до кроватей.

Спустя секунд тридцать появился в дверях… Правильно, дежурный по училищу! Он был красен от злости и обиды, полон решимости довести до конца и поймать самоходчиков.

Грохот от раскатившихся труб разбудил многих курсантов, и они, лениво жмурясь на свету, почесывая различные места, медленно брели в туалет. Справить нужду, да перекурить.

Дежурный буйствовал, бушевал. Сначала потребовал разбудить старшину, потом замкомвзводов. Ну, а потом уже и всю роту.

Ничего не понимая, все построились на «взлетке», старшина провел перекличку. Все на месте.

Во время поверки дежурный по училищу ходил вдоль строя, пытаясь опознать, кто же там парашютировался в темноте. Не смог.

Потом обратился с пламенной речью, призывая выйти добровольно самовольщиков. Ага! Ищи дурака!

Кто-то уже не выдержал:

— Товарищ подполковник! Вы завтра днем спать будете, а мы учиться целый день! Ну, не ходят в нашей роте в самоходы. Вы в соседней роте спросите. Может, это они ходили?

— Ага! Они это могут!

— Нас постоянно путают.

— Точно! Они ходят в самоходы, а нас проверяют. Их проверьте, товарищ подполковник!

— А, может, вы сами в темноте трубы развалили, споткнулись, а на нас сейчас все свалить желаете?

Дежурный аж подпрыгнул на месте. Но ничего он не мог ни сделать, ни сказать. Нет самоходчиков, а трубы раскатаны. Радченко за такие вещи по голове не погладит!

Поорав еще минут десять, дежурный удалился. А Сакаев с Ивановым еще несколько дней ходили в конце строя походкой Паниковского, заботливо поддерживая друг друга.

Вся рота тихо смеялась над ними, ничего не говоря офицерам. Те пытались учинить разбор полетов, но так как нечего было предъявить, то и разбора не получилось. По указанию комбата, с каждой роты выделили курсантов, и они закатили раскатившиеся трубы назад.

Сакаев пытался сослаться на слабое здоровье, но его с Ивановым быстро отрядили в команду. Никто не заставлял идти во второй раз. Тогда бы и трубы были на месте.

На этом злоключения Ильгиза не закончились. Через неделю, когда колени зажили, и походка перестала быть вихляющей, как у старой шлюхи из портового города, курсант Сакаев снова отправился в ночной поход к своей даме сердца. Снова связка простыней, три человека держат простыни… И опять дежурный по училищу в засаде…

И… это уже не смешно. Но Сакаев бросает простыню и… опять падает. На этот раз падает в полной темноте на колени.

Дежурный с криком: «Стой! Стрелять буду!» бросается за ним. Дежурный вытаскивает пистолет!

Но Сакаев непрост! Его так просто не возьмешь, даже с пистолетом! Он бросается прочь от дежурного. Походка привычно вихляющая. Но! Выучка Земцова она и есть, и никуда не уйдет! Что-что, а бегать мы научились! Ильгиз, подобно зайцу делает круг через малый плац, чипок, автомобильную кафедру, потом становится на свой же след и возвращается в казарму…

И как прежде, врывается в казарму дежурный, а там… тишина. Спит казарма, дневальные мирно трут пол и зеркала в бытовке, очки в туалете уже надраены. Все спят.

Тот кричит что-то невнятное. Оно и понятно, он же не бегает по утрам на физзарядке с капитаном Земцовым. И поэтому не способен на такие длительные забеги!

Снова «Рота! Подъем! Строиться на взлетке! Форма одежды — свободная!»

Курсанты подрываются. Все сонные. Злые. Сколько можно уже по ночам подрывать! Заколебали уже эти дежурные!

Ищите самоходчиков в других ротах. Их дрочите! Задрали уже!

Почти все бурчат под нос, выстраиваясь на поверку. Сакаев давно же раздевшись, взъерошив короткие волосы, с сонным похуистическим видом стоит в строю. Всех проверили. Все на месте. Даже и кого не было, кто-то должен был проорать «Я». Казарма маленькая, на такую «китайскую» роту не рассчитано. Наши взводные офицеры мало, что знали всех курсантов по голосу, подстраховывались, вызывали курсанта, он выходил из строя, и шел в спальное помещение. А этот… Даже, если бы и не было Сакаева, он бы и не понял этого. В ту ночь человек десять было в самоходе. Дежурный еще побегал вдоль строя, вглядываясь в лица, в надежде опознать бегуна. Не нашел. Так и ушел не солоно хлебавши.

У Сакаева не на шутку разболелись колени. Что делать? Тащить в санчасть — дежурный тоже не дурак. Сопоставит все и поймет. Сакаеву для анестезии налили одеколона. Буквально заставили выпить. Он не хотел, но что делать? Надо, Ильгиз, надо! Поутру у него поднялась температура.

Думали — придумали. Когда рота спускалась на физзарядку утром, а на построении присутствовал командир третьего взвода капитан Тропин, то он сам видел, как на лестнице курсант Сакаев поскользнулся и упал. Курсанты его подняли. Лицо бледное, мокрое от пота. Что делать? Конечно же, несколько курсантов подхватили товарища и под руководством командира взвода отнесли в медсанчасть. Ну, а там… Вызвали «Скорую», отвезли в больницу. КОЛЕННЫЕ ЧАШЕЧКИ БЫЛИ СЛОМАНЫ!!! И Сакаев с такими переломами уходил от погони!

Все, кто был в курсе его подвигов, были восхищены и поражены. Ильгиза положили в городскую больницу на две недели. Где этот хитрый курсант-первокурсник познакомился с медсестрой и… закрутил небольшую любовь! Молодец, мужик!

И продолжились самоходы! Если посмотреть с тыльной стороны на здание, то черные полосы от следов — дорожки. От поддонника до низа. Зачастую приходилось подниматься наверх по простыням. Офицеры караулили у входа в казарму или же особо вредный дежурный по роте стоял. Некоторые сержанты из сорок первой роты также старались выслужиться и пытались сдавать самоходчиков из сорок второй роты. Вот такие они люди! Уроды! Чмыри! Гондоны и пидарасы! Не все, конечно, но были, были… Ключко поощрял стукачество, в отличие от ненавидимого нами Земцова.

Как-то утром Земцов построил роту, принял доклад. Скомандовал:

— Курсант Лучшев!

— Я!

— Выйти из строя!

Олег Лучшев из третьего взвода вышел, четко развернулся лицом к строю.

— Так вот, товарищи курсанты! Сегодня курсант Лучшев находился в самовольной отлучке!

— Никак нет, товарищ капитан! — Олег стоял, как рак, красный.

— Я знаю, товарищ курсант! Я констатирую этот факт! Но не я вас поймал! Не командиры взводов вас поймали! А вас заложили! Так, товарищи курсанты! Запомните! Я — ненавижу стукачей! Выйди из строя и доложи при всех! Это — настоящий поступок, а бегать ко мне и закладывать товарищей — стыдно и позорно! Я запрещаю ходить ко мне ябедничать на товарищей! Если узнаю, что кто-то бегает к комбату, замполиту или еще к кому-то, а я узнаю! Накажу сурово! Со всей пролетарской ненавистью и жестокостью! Беспощадно! Вплоть до отчисления из училища! Всем понятно?

— Так точно! — нестройно ответила рота, пораженная тирадой, наполненной гневом Земцовым.

— Не понял. Не слышу. Всем все понятно?

— Так точно! — рота ревела уже.

— Курсант Лучшев!

— Я!

— За слабую строевую подготовку лишаю вас очередного увольнения!

— Есть лишение увольнения! — отдал честь Лучшев.

— Вам все понятно, товарищ курсант?

— Так точно!

— Встать в строй!

— Есть!

Четким строевым шагом Олег встал в строй.

Рота потом еще несколько дней обсуждала поступок Земцова. То, что это был поступок, никто не сомневался. Вот так отрубить стукачей от себя. Раз и навсегда. Это вызывает уважение. Конечно, он нас ебет и в хвост, и в гриву, но поступает как мужик! Вернее, как настоящий офицер. Это поневоле вызывает уважение.

В отличие от той же сорок первой роты, где стукачество было возведено в ранг обязательных вещей.

Сорок первая особо в самоходы не ходила, хотя и размещалась на первом этаже, открывай окно, и вот она, в трех метрах, — тропа Хошимина. Но нет. Все боялись, что поутру товарищ заложит ротному. Конечно, Зема далеко не сахар в меду, но после его гневной речи, мы его зауважали. Крепко зауважали.

Тем временем все шло своим чередом. Учеба, самоподготовка, наряды. Изнуряющая обстановка с дураком Бударацким. Этот деградант, имея под рукой график дежурных по роте, это когда, кто командир, по очереди ходит дежурным по роте, каждую вечернюю поверку спрашивает, кто от каждого взвода идет в наряд. Всего получалось четыре человека. Дежурный. Два дневальных и один «официант». Тот, кто накрывал на роту в столовой, потом моет посуду за всей ротой. Должность хлопотная, но кому-то надо было кормить нашу роту. И так в каждой роте училища.

Получалось, что четыре взвода, от каждого по одному человеку. Мы, на сержантских должностях, спокойно распределили между собой график — очередь. А Коле Бударацкому было лень смотреть. Поэтому он просто поднимал голову, а стоял он, как правило, напротив Бугаевского из моего взвода, либо Муратова — «комода» первого взвода.

Вот и зашли они «на орбиту». Бугаевский и Муратов. «Через день на ремень».

Вечером сменился с наряда часов в двадцать. С утра, как вся рота. Зарядка, утренний осмотр, завтрак, потом учеба до обеда. Потом четыре часа на подготовку к наряду и снова в наряд. А на занятиях никого не ебет был в наряде, болел или еще какая-то уважительная причина. Ладно, если еще тема несекретная, можно взять у товарища конспект и ночью переписать, изучить учебник, что-то спросить. Никто не откажет. А вот, если секретная тема… то хоть волком вой. Никто тебе не вытащит секретную тетрадь и учебник секретный в казарму не притащит. Это — табу! Могут вкратце рассказать о чем речь шла, но подробности, да кто же их помнит. Это надо учебник или конспект смотреть. Зачастую многие конспекты представляли собой «график засыпания». Это когда поначалу слушаешь, а потом засыпаешь на ходу, и ручка медленно, но неуклонно сползает вправо вниз. Просыпаешься, либо тебя в бок толкают, и снова пишешь, пишешь, а потом… снова вправо, вниз. Если аудитория большая, где сидит вся рота, а то и несколько рот, то тогда есть возможность залезть под парту, где тебя не увидит препод, и спокойненько продрыхнуть всю лекцию. Особенно хорошо спать на «Истории КПСС» и прочей гуманитарной фигне.

Хорошо быть гуманитарием. Например, замполитом. «Мели, Емеля, твоя неделя!» А вот попробуй поспать на физике, когда лекции читает начальник кафедры грозный Матвеев. Или на высшей математике, когда Кубрак читает.

Что у одного, что у другого была задача — внести в наши головы свой предмет.

Мне-то благо, что все это было повторением, да, еще в усеченном виде. Термодинамику по физике в училище проходили, так, боком, вскользь, зато раздел по электричеству — тщательно. По высшей математике тоже все относительно. В гражданском ВУЗе этот предмет более углубленно студенты «грызли».

А каково было парням из сельской местности, когда они торчали в нарядах из-за старшины, а потом должны были докладывать на семинаре или писать контрольную работу. Вот и получалось, что из-за бездельника и дуролома Буды, страдали толковые парни.

Старшины пользовались привилегиями со стороны командования. Держи роту за горло, а экзамены ротный сдаст. Но старшины — выходцы из войск других рот грызли гранит. Пусть у них не очень-то получалось, а старшина наш был любителем прохалявить занятия. То, что он на всех лекциях спал бессовестно — отдельная тема.

Преподаватели его уже просто загоняли на последние ряды, а некоторые выгоняли с лекций.

Ему это понравилось и он начал просто приводить роту на занятия, а потом идти в казарму и под видом важных дел «давить массу» в каптерке. Все бы ничего, но и приобщил к этому пагубному делу и своего каптера — моего подчиненного Юру Алексеева. Мол, Бог не выдаст, а свинья не съест. То есть, ротный прикроет.

Ротный ротным, но когда ты туп, как пробка, и даже представители национальных республик, плохо говорящие по-русски, на семинарах более толковы, чем ты, то у преподавателей как-то закрадываются сомнения о твоих умственных способностях.

Тем более, что многие занятия нужно было «брать задницей». Например, ту же самую Азбуку Морзе, и тренироваться в классах, принимая и передавая группы на время, постоянно требовалось наращивать скорость приема и передачи.

Закончилось тем, что Бугаевсому до чертиков надоело быть «на орбите» и он как-то нашел где-то искусственный цветок и воткнул его себе в куртку, под пуговицу.

Заходит ротный в расположение. Дневальный:

— Рота! Смирно! Дежурный по роте, на выход!

Буга несется, за несколько шагов переходит на строевой шаг и докладывает:

— Товарищ капитан! Во время Вашего отсутствия происшествий не случилось! Рота занимается согласно распорядка дня! Дежурный по роте курсант Бугаевский! — четко шаг в сторону.

Молодцеватая выправка. Ни дать, ни взять — красавец.

Зема:

— Вольно!

— Рота, вольно! — орет в сторону спального помещения Хохол.

— А это что, товарищ курсант? — ротный пальцем задевает цветок, торчащий у дежурного по роте.

— Для меня, товарищ капитан, каждый наряд как праздник! — радостно рапортует ему Бугаевский.

Ротный смотрит на него и понимает, что у Сереги явно «крыша съехала». Ему уже все по хую. В глазах читается и в его посеревшем от усталости лице. А у него ключи от оружейки, где много-много автоматов и немало патронов. Пусть и в цинках, на случай войны, но если сорвется курсант, то много дел может натворить. Не сразу его выкуришь из укрепленного помещения, да еще вооруженного до зубов. А, может, и с собой что-нибудь сделать. Лют, конечно, Земцов, но не дурак, далеко не дурак.

Отпустил Бугу дальше нести службу и зашел в каптерку, там старшина сидел. Минут через пять комроты вышел к себе в канцелярию, а за ним Бударацкий с листами наряда.

— Бугаевский! Дежурный!

— Я!

Буга снова подходит строевым шагом к старшине, как и ротному, и четко рапортует, что прибыл по его приказанию. Цветочек на месте.

Буда выдирает цветок, кидает на пол, топчет в припадке ярости.

— Ты что, ротному жаловался? Да, ты знаешь, что со стукачами в войсках делают?

— Никак нет! Не жаловался! — Буга безмятежно улыбается, глядя в глаза старшине.

Ему уже все равно. Он на грани чего-то там. Или спать сейчас упадет и будет ему по фигу на всех, или кому-нибудь в морду даст. На «губу» отправят, а там все равно отоспится.

И думает Серега, что дернись, старшина, и зубы я тебе выставлю. Вокруг собрались многие курсанты. Кто-то просто из любопытства, а наш взвод понимал, что возможна драка.

Бывшие солдаты тоже подтянулись. Они, по привычке, были на стороне старшины роты.

Ну, что же, драка, так драка. Давно ничего не было. Дело было у тумбочки дневального. Дневальным стоял на тумбочке Андрюха Кириллович, он тоже напрягся. Этот не подведет. Олег Алтухов тоже пробирался сквозь зевак. Взвод подтягивался. Данданов Женя просто так, между делом снял ремень с пояса и аккуратно, просто так, не для драки, туго намотал его на руку, вроде как, бляху начистить, а кто знает, может, кому-то и ебало.

Старшина еще не видит, что происходит вокруг, и продолжает орать на Сергея:

— Так что же вы ему сказали?

— Доложил, что наряд для меня как праздник! — Буга по-прежнему улыбался самой, что ни на есть похуистской улыбкой.

— Ты знаешь, как он меня заебал! Ты знаешь?! А…

Но не успел он закончить, как дежурный по роте ему докладывает:

— Никак нет, не знаю!

— Он мне такого наговорил! А все потому, что вы, товарищ курсант, стукач!

— Я — не стукач! — Буга начал краснеть, адреналин в кровь попер, улыбку стерло.

Мгновение и уже не улыбка, а оскал воина перед дракой, и весь красный. Буда не успокаивается, сам себя распаляет, накаливая обстановку вокруг.

Благо, что Тихонов подошел:

— Спокойно. Спокойно! Не стучал Бугаевский. Не стучал! Я сам все видел. А то, что он много по нарядам ходит, так это все поправимо. Правильно, старшина? — и уже более настойчиво, обращаясь к старшине — Правильно, старшина? — пытается его увести в каптерку.

— Ты что?! Ты куда меня тянешь? — Бударацкий пытается вырваться из объятий Тихонова.

— Потом, потом, Коля, я тебе объясню. Все объясню! Пошли! — Тихонов настойчиво толкнул старшину в сторону каптерки.

И уже на ходу, обернулся ко всем:

— Что стоите? Разойдись! Ничего не будет.

— Чего не будет? — Бударацкий снова пытается вырваться из объятий Тихонова.

— Идем, идем, ничего уже не будет. И Слава Богу! Что ничего не будет.

Мы обступили Бугу.

— Молодец, Хохол!

— Это ты здорово с цветком придумал!

— Все, Серега, сойдешь с «орбиты»!

— Да, ладно! — Буга отмахивался от нас — Надоело уже все! Как в карты проигранный.

— Справедливость восторжествовала!

— Ты сам-то понял, что сказал? Справедливость в армии?

— Ну, ты и сказал!

— Спасибо Земцову.

— Ну, да, быстро врубился, что происходит.

— И помог.

Когда в выходные нет увольнений, а у нас их нет, то становится тоскливо. В армии самая большая проблема — Большая Скука.

Из-за самоходов взводные, а сейчас и ротный почти все время проводят с нами. Построения каждый час. Поверка. И не просто, а кого зовут, тот выходит из строя. Не смотаешься за забор. Только вот скоро в клубе какой-то запыленный фильм. Благо, что хоть не объявил ротный спортивный праздник. На улице — хмарь, дождь. В такую погоду поспать бы. Но ротный запретил. Выспишься днем — ночью на приключения потянет. Тоска.

— Рота, строиться! — кричит дневальный.

Выходит Зема. В своих трусах и кроссовках.

— Ну, сейчас устроим забег по центральной аллее под дождем!

— Я только форму постирал и погладил!

— Задолбал уже он уже этими кроссами!

— И так уже лучше всех в училище бегаем!

— Значит так, рота! — начал Зема, прохаживаясь пружинистым шагом — Устроим поединок по боксу! Мигаль, Дива!

— Я!

— Я!

— Выйти из строя! Вы — рефери! Три раунда по три минуты! Кто победит — увольнение. Прямо сейчас! Ну что, согласны?

— Так точно!

Казалось, что окна вылетят от нашего восторженного рева!

Порвем ротного! Это же счастье — набить ему морду за все издевательства над нами!

Нам тогда было по семнадцать — восемнадцать лет. И как наивны мы были!

Но вперед!

И начались поединки! Ротный легко уходил от всех атак, поддевая легко то корпус, то голову курсантов. А иногда и заканчивалось нокаутом и нокдауном.

Сам я в азарте кинулся на Сергея Алексеевича в атаку. Передо мной было уже пятеро, которых он победил, он вытирал лоб и грудь от пота. Дышал ртом. Ага! Значит, можно! Значит, нужно! Отомстить за все обиды, что накопились у меня на него! У всей роты! Не фиг нас дрочить! Сейчас я тебя достану, капитан!

Мы закружились в танце, пытаясь обнаружить брешь в обороне противника. Делали ложные выпады, я уклонился, ротный ушел красиво, незаметно в сторону. Был вот здесь, ан, и нет его!

Есть у меня друг Костя Подоляко. Он несколько месяцев ходил в секцию по боксу. Пока нос не перебили на тренировке. Кое-что показывал. Здесь же не уличная драка!

Делаю ложный выпад правой, корпус наклоняю влево, сейчас, думаю, хук с левой, да по печени!

Бля! Сижу на заднице на полу и мотаю головой. Ничего не понял! Рефери считает надо мной! Чего считаешь?! Да, я сейчас этого ротного порву!!! Пытаюсь встать, но снова сажусь на свою пятую точку, кручу головой, пытаясь прийти в сознание. Слышу как вдалеке:

— Девять, десять! Все!

Меня поднимают, поддерживая за руки, расшнуровывают перчатки. Другой претендент на победу уже рвется в бой.

Придерживаясь за стены бреду к умывальнику, разглядываю харю.

Ротный приложил меня в нижнюю челюсть слева. Синяк будет. Зубы целы. Несколько раз открыл рот, подвигал челюсть вправо-влево. Все на месте! Но, как красиво, быстро и незаметно! Я оценил его мастерство!

Из спального помещения слышны подбадривающие крики болельщиков, а потом грохот мебели. Судя по разочарованным вздохам и стонам, победа опять осталась за ротным.

Стрельнул сигарету, посмотрел через мутное стекло и дождь, там виден кусочек улицы. Эх, свобода! Воля! Набил бы ротному — получил бы «увольняшку».

Через минуту заходит очередной поверженный. У того большая красная шишка на лбу. Видя наши взгляды, поясняет:

— Когда летел, о тумбочку шарахнулся.

— А куда он тебе попал?

— По печени зарядил, — потер ушибленный бок.

Умывается.

— Славка, есть курить?

— Сам стрельнул, — кивок в сторону Балмина из первого взвода.

— Не дам! Если я всех буду угощать, кого Зема нокаутировал, у меня пачка сигарет за полчаса разойдется! Не дам! Свои курите!

— Я оставлю! — сделал пару глубоких затяжек, отдал бычок.

— Спасибо.

— Да, ладно! Жаль, что Зема выиграл. В увольнение хочется.

— А все-таки он дал нам шанс набить ему морду! Не получилось.

— Если он с Мигалем бился или с Дивой, то, может, что и получилось бы. А с нами он как со щенками, разделался. Да, уж.

— Но дал шанс.

— Факт.

— Ненавидите? Есть претензии — одевай перчатки. Бей!

Из спального помещения снова разочарованный стон. Опять курсант проиграл.

— Все, я пошел! — Балмин решительно направился на выход. — А то у меня с вами никаких сигарет не хватит!

В этот раз ни у кого не получилось справиться с ротным и пойти в увольнение. Зато было о чем поговорить целую неделю. Даже нашлись стратеги, кто тщательно разбирали каждый бой. Все искали брешь в обороне Земцова. И думала рота, кого из бойцов готовить для боя с командиром роты. Были горячие головы, которые говорили, что у ротного свинчатка в перчатках. Нельзя же вот так всех укладывать на пол!

Но те, кто побывал на полу, знали, что только спортивное мастерство привело к честной победе.

Появилось желание победить. А, что для этого надо? Правильно! Тренироваться! Тренироваться! Тренироваться! И не только бокс, но и просто общефизическая подготовка! Перекладина есть в углу «взлетки», там же штанга с «блинами», гантели.

И вечерами подтягивались, делали подъем переворотом, склепку и прочее. Вечером в этом спортивном уголке было много народу. Никто никого не торопил, но спортивные снаряды не простаивали. Впереди зачет по физо. Не сдашь — в отпуск не поедешь. Все прозрачно и понятно.

Серега Сухих из моего взвода старается. Он и так по физо — отличник. Полностью оправдывает свою фамилию и кличку «Сухой». Как заведенный, делает подъем переворотом.

Многие уже бросили свои дела, считают.

— Сколько уже?

— Сорок четыре!

— Ух, ты!

— Смотри, опускается полностью на вытянутые руки!

— Серега! Голова не кружится?

— Хватит!

— Дай другим покачаться!

Когда уже перевалило за девяносто, все, кто были, с восхищением считают хором, поддерживая Сухого!

После сто первого раза Серега спрыгнул с перекладины, как положено, руки вперед, ноги вместе, с небольшим сгибанием в коленях.

Все зааплодировали. Это стоило уважения.

Здоровяк Валерка Будаев («Буданыч») из четвертого взвода пытался сделать склепку на перекладине. Раскачивается. Раз, другой, третий, сильнее. Еще сильнее, не получается, срывается упражнение. Ничего, он упорный. Снова подтягивается и раскачивается. Раз, другой. Скрипит перекладина… и… срывается с растяжек, и Валерка, уже хорошо раскачавшись, вперед ногами, благо, что в сапогах, летит в стену…

Все происходит быстро. Кто видит, наблюдает как Буданыч медленно, ломая лыжи, что стояли у стены, ломает стену, а она двойная из ДСП, и почти весь входит в стену. Вернее, уже в сорок четвертую роту, что была за стенкой.

Шум был такой, что все побросали свои дела. Прибежали.

— Что случилось?

— Буданыч решил в самоход через стенку свалить.

— Вообще у мужика крыша съехала от спермотоксикоза!

— Чего ржете! — Валерка висел в стене — Помогите! А, то уж мочи нет! Да, погодите вы, не толкайтесь! — это уже к сорок третьей роте, которая пыталась его вытолкнуть или втащить.

— Валера, смотри, сапоги спиздят!

— Ага, эти из сорок четвертой могут!

— Или штаны снимут и того… Отымеют. Они тоже в увал не ходят!

Общими усилиями вырвали Валеру из плена. Осматриваем дыру, с той стороны тоже курсанты.

— О, привет!

— Привет!

Забавно вот так общаться. Объясняли парням, что произошло. Посмеялись. Для них это тоже было полной неожиданностью, когда лыжи слетают с креплений, с грохотом падают, потом стена ломается, и из дыры чьи-то сапоги и объемный зад. Что за дела такие?

Ноги дергаются. Некоторые предлагали проверить карманы, может, курево есть, а то мелочишка какая завалялась.

Потом поняли, что все не просто так, и надо с ним определяться. Или толкать в сорок вторую роту, или к себе тянуть. А он брыкается. Думал, поди, что с него сапоги снимают. К человеку с полным расположением. А он брыкается!

Перекладину быстро поставили на место. Только пользоваться ею надо аккуратно — полы сгнили и плохо держали растяжку. Зато некоторые быстро смекнули, что перекрытия деревянные, и поэтому можно спрятать там что-нибудь. Например, вшивник, спиртное или еще что-нибудь, что запрещено в армии.

Пришел Баров — ответственный по роте до отбоя. Осмотрел дыру, перекладину, поломанные лыжи.

— Ну, что, Будаев, стоимость лыж удержим с твоей получки в стократном размере!

— Почему в стократном? Товарищ капитан, я же не виноват!

— Это тебе кажется, что не виноват! А если сегодня ночью война? Как же мы без лыж будем наступать, а?

— Какие лыжи?

— Осень же на дворе!

— А что, по-твоему, мы должны наступать без лыж? А если наступление затянется на несколько месяцев? — Баров как всегда издевался в своей привычной манере. — Вот, если не погибнешь, то и будем высчитывать деньги с тебя в пользу государства или «Фонд озеленения Луны», а еще в Фонд Мира. Тогда и войны не будет. Наступать не будем. Лыжи не понадобятся.

Поутру доложили ротному, тот — комбату. Приходила целая комиссия. Сначала во главе с комбатом, он все, как всегда, засыпал пеплом от сигареты, потом приходил полковник Радченко со своей свитой. Наряд вешался. Не просто порядок наводить, а особенный, так, чтобы все сияло.

Старун заглянул в несколько тумбочек, перевернул несколько кроватей, нашел несколько носков, попутно «отодрал» ротного.

Наряд заправил кровати, убрал сигаретный пепел после комбата, затер пол. Пришел Радченко. Осмотрел дыру в стене. Долго сокрушался по поводу поломанных лыж. Приказал списать, получить новые. Долго обсуждал со свитой, а может, стоит удержать стоимость лыж с денежного довольствия курсантов или ротного.

Как наряд рассказывал, Баров, прямо как в воду смотрел. Но ротные и взводные настойчиво объяснили уважаемой комиссии, что сие происшествие стало возможным лишь потому, что казарма гниет. И в этом вины нет ни курсантов, ни офицеров, может, недогляд тыловых служб? Радченко с украинским акцентом поворчал по поводу, что слишком умных набрали взводных и ротных, поэтому и казарма разрушается. Надо бережно относиться к вверенному имуществу.

А казарма действительно начала разрушаться. Канализация между вторым и первым этажами постоянно забивалась. И в сорок первой роте часто были потопы из фекалий, что шли от нас. То же самое и в сорок третьей.

Трубы завозили, складировали за нашей казармой, планировали ремонт летом.

Между казармами нашего — четвертого батальона и второго батальона меняли трубы. Осень, по ночам ледок схватывает землю свежевырытую.

А как батальон пройдется несколько раз по этой земле, то размесит все в грязь и растащит эту грязь по всей дороге. Потом пачкает крыльцо, ступени, в казарму несет.

Батальон строится перед казармой, чтобы идти на самоподготовку. Комбат идет по дороге. Ноги разъезжаются у подполковника, он машет руками, балансирует, чтобы не плюхнутся в эту размазню.

Весь батальон, затаив дыхание, гадает, упадет или нет. Не упал…

— Батальон, смирно! Товарищ подполковник…

— Иппиегомать! Вашу мать! Отставить самоподготовку! В казарму! За тряпками! Мыть дорогу! Иппиего мать! Выполнять! Всех сгною на губе, если через час не будет чисто!!!

И вот четыреста курсантов в темнеющих кемеровских сумерках, драят дорогу! Кто-то таскает воду, кто-то трет дорогу. Также драят крыльца. Через час не успели, зато через три часа дорога была чистая!!! Отмыли тряпками дорогу. Так, что по ней ходит было страшно. Испачкаем! Сбегали куда-то, сперли несколько досок, умельцы из батальона сколотили их, перебросили через землю, чтобы больше не наступать, не таскать грязь.

На наши упражнения на свежем воздухе сбежалось смотреть все училище. Такого еще не было! Дорогу тряпками!!!! Как бы этот дурной опыт не переняли другие комбаты!!! А то и САМ начальник училища!

Но все имеет свои последствия. Каждый поступок, каждое действие находит свое отражение в будущем.

Утро. Батальон уже пришел c физической зарядки. Сорок вторая рота построилась на улице на завтрак. В темноте стоит комбат. Только нечеткая тень, да огонек сигареты выдает его присутствие. Затягивается он так глубоко, что видно часть его лица. Благо, что вовремя заметили, подсказали старшине. Ладно, Коля — старшина — дурачок местный. А с комбатом кому охота связываться! Этот-то дурак отменный!

— Рота! Равняйся! Смирно! Равнение налево!

На полусогнутых, плохой из старшины строевик, подошел к комбату:

— Товарищ подполковник! Сорок вторая рота построена на завтрак! Старшина роты младший сержант Бударацкий!

— Вольно! — лениво махнул Старун.

— Вольно! — продублировал старшина.

Комбат засунул сигарету в рот, до этого он прятал ее в левом кулаке, когда отдавал честь и принимал доклад. Правая рука с сигаретой, левая заложена за спину, стоит, приподнимаясь, покачиваясь на носках сапог. То вверх, то вниз. Вверх-вниз, закладывает правую руку за спину. Вверх-вниз. Сигарета перемещается из одного угла рта в другой.

— Медленно как-то строитесь, сорок вторая рота! Медленно! С ленцой выходите из роты. Некоторые, даже успели покурить, смотрю. Я вот так понаблюдаю, да, проведу с вами занятия по построению на улице. На скорость.

— Угу! Если мы будем выбегать, так казарма завалиться, — кто-то шепотом в строю прокомментировал речь комбата.

— Как в самоходы бегать, так резво. Вон, всю стену под окнами исчертили своими сапогами!!! Сорок первой роте сломали подоконники. Альпинисты, иппиегомать!!! Скоро стекла ломать начнете!!! А как построиться быстро — так не получается у вас! Ну, ничего! Скоро я до вас доберусь! У вас самая «залетная» рота в батальоне! Я вам вольницу-то закручу, что через зад будете дышать. Старшина!

— Я!

— Бегом до столовой! Чтобы протряслись и подумали, стоит ли ходить в самоходы!

И бегом мы отправились завтракать.

Комбат тем временем прохаживался в тени, наблюдая, как роты выходят на построение.

Сорок третья вывалилась. Следом за ними вышел дневальный по роте курсант Килин. Отошел в тень, курит. Из-за суеты не видит комбата. А он у него маячит за спиной, в тени.

— Килин!!! Иппиегомать! Курец! Попался!

Килин подскочил на месте! Сигарету в урну.

— Товарищ подполковник! — заикаясь, начал дневальный.

— Рота вышла на завтрак! Дневальные обязаны! Подчеркиваю — ОБЯЗАНЫ!! Наводить порядок, а не курить по утренней прохладе! Расслабились вы там, в сорок третьей роте! Ну, ничего! Я до вас доберусь! Устроились сорок вторая и сорок третья на втором этаже! Как у Христа за пазухой! Что стоишь? Бегом марш! Сейчас приду и проверю. За что отвечаешь? За лестницу?

— Так точно!

— Вот с лестницы и начну! Чего стоишь?

— Есть!

Испуганный Килин рванул наверх со скоростью бурундука.

Комбат выебал сорок третью роту. Потом повторил эту же процедуру с сорок четвертой ротой, сорок первой.

Комбат зашел в подъезд, где располагались сорок третья и сорок четвертая роты.

Дверь в сорок четвертую роту открыта. Комбат достал сигарету, прикурил от своего же окурка. Окурок бросил на пол.

Дневальный стоит на тумбочке, ни жив, ни мертв. Комбат еще не вошел в расположение роты, но вот он! Перед дверью стоит. Как привидение.

Дневальный уже почти поднял руку, чтобы отдать честь и закричать, срывая голос на фальцет:

— Рота! Смирно! Дневальный по роте, на выход!!!

Но Старун, словно издеваясь, стоит перед порогом роты, покачиваясь на носках. Вверх-вниз, руки заложены за спину, сигарета совершает привычные движения из одного угла рта в другой, фильтр изжеван в тряпку.

Покачавшись, «Чапай» погрозил дневальному пальцем и направился вверх в сорок третью роту.

Ну, а там… а там добросовестный дневальный Килин протер лестницу, а она по моде была до этого натерта мастикой… Осень, утро, от открытой двери тянет морозцем… Ледок затянул ступени…

Комбат поднялся на восемь ступеней. Потом подошва сапога заскользила.

Василий Иванович начал выписывать пируэты, чтобы не упасть. Он хватался за стены, перила, воздух, пытаясь удержать равновесие. Только законы физики, увы, действуют и в армии тоже…

Комбату удалось развернуться на сто восемьдесят градусов. И!!!.. Бумс! Бух-бух-бух!!!

С воплем:

— Килин! Блядь!

Комбат рухнул на задницу…

Все восемь ступеней комбат скользил на своей командирской попе по обледенелым, обильно натертым ступеням… Комбат пытался остановить, замедлить свое скольжение вниз. Хватался за перила, стены, воздух. Но… Как и в предыдущих попытках — безуспешно.

Внизу он схватился за перила. По силе инерции его развернуло направо.

Комбат въехал, перескочив порог, в расположение сорок четвертой роты.

Дневальный сделал то, к чему он долго готовился внутренне, четко приложив руку к головному убору:

— Рота! Сми-и-и-ирно!

— Иппиегомать! — было ему ответом от комбата.

— Рота вольно! — опешил дневальный.

Подбежали к комбату, помогли подняться. Ни на секунду не переставая материться, комбат охал, ощупывая свой зад.

— Иппиегомать! Килин! Сгною! Расстреляю! Запорю! На орбиту! На «губу» до выпуска!!! Отчислю! Иппиегомать!

Помогли комбату добрести до медсанчасти.

У комбата оказался сломан копчик. Или как в батальоне говорили:

— Килин комбату хвост поломал!

Хлопали по плечу, благодарили. Три недели комбат был на больничном. Все это время Килин трясся, отомстит ему комбат или нет. Какую изощренную пытку он придумает. Сколько суток Килину придется провести на губе и поедет ли он в отпуск? А, может, вообще за увечье — поломанный хвост, вообще выгонит из училища?! Все ходили и утешали Килина. Угощали сигаретами, в чипке — сладостями. Знаменитость и уважаемый человек!

Но, надо отдать должное комбату, он не стал мстить. Просто вышел и строго-настрого приказал, чтобы лестницы, крыльцо всегда были чистыми и СУХИМИ!

Началась подготовка батальона к ПЕРВОМУ КАРАУЛУ!

Первый раз нам предстояло заступить в караул. Первый караул — это в самом училище. Второй караул — в учебном центре. Плюс наряд по столовой в училище. И служба на трех КПП.

Первый караул — это шесть постов. Первый пост — у Знамени Училища. С одной стороны — красота. В тепле. Только ты стоишь напротив оперативного дежурного по училищу и дежурного по училищу. Мимо тебя ходят по первому этажу и начальник училища, и все его заместители. Они тебе честь отдают, а ты принимаешь положение «смирно» и «равнение направо» в сторону проходящих. Не очень-то хорошо.

Начальник караула — капитан Вертков. Я — помощник начальника караула. Начальники отделений — два разводящих и один выводной на гауптвахте.

Одно хорошо, что наша рота еще и по столовой заступает, значит, можно покушать повкуснее.

Только предшествовала этому длительная подготовка. Теоретическая подготовка. Знание обязанностей в карауле. Чем часовой отличается от караульного. Что запрещается часовому. Как действовать при различных ситуациях. Например, стоишь ты на посту, а тебе приспичило в туалет. Ну, все, больше мочи нет. Просто хоть в штаны делай! А запрещено часовому отлить, а то и того больше! Что делать-то? А несение караульной службы в мирное время — выполнение боевой задачи! Это тебе не в тапки ссать!

Вызываешь разводящего с подменой. Тот берет под временную охранупост, пока ты гадишь за углом. Товарищ тебе потом за это «спасибо» не скажет.

Курить тоже охота, а два часа нельзя! Поймают — получишь по полной. Как сказал капитан Баров в своей манере по этому поводу:

— Полетели светлячки поебаться, да, на окурок напоролись! Так что и вам, товарищи курсанты, не советую курить на посту, можно с поста сразу на гауптвахту загреметь под охрану своих товарищей.

— Сразу — не получится. Нужно, чтобы врач согласовал!

— Военный врач, на то он и военный врач. Ему командир прикажет, так он тебя признает годным.

— А если, например, у меня гайморит? Что тогда делать?

— Гайморит — не геморрой! Но тоже неприятно. Поэтому — не курите, ибо это вредно, как для здоровья, так и губительно для вашей дальнейшей карьеры, а пока — службы!

— Товарищ капитан, а что делать, если на посту пожар? Часовому нельзя отвлекаться, а тут пожар? Понятно, что в караулку доложить, а дальше что делать-то?

— Ссыте на печать, ребятки! Чтобы потом установили, что пожар был изнутри склада или хранилища, а не снаружи, и что печать цела. Никто не взломал дверь, и вы не проспали нарушителя поста. Тогда не посадят, а, может, и наградят… Орденом Сутулого с закруткой на спине!

Нам не сильно-то улыбалось скакать по вводным в карауле, поэтому, по совету старших товарищей, решили обезвредить на ночь Верткова. Как? Очень просто — димедрол. Пару — тройку таблеток в чай и все! Начкар благополучно дрыхнет всю ночь на радость всем окружающим!

На караульном городке разбирали все возможные случаи. В том числе, если часовой не уверен, что перед ним находятся проверяющие или смена караула. Он обязан принять все меры, чтобы удостовериться в этом. Ну, а для этого можно спросить что угодно, что известно коллективу.

Бадалов усмехнулся своей азиатской улыбкой:

— Ну, все, разводящие, вешайтесь! Я вас такими вопросами задолбаю, и если не ответите — расстреляю.

— А на хер тогда тебя вообще менять-то? — Мазур спокойно на него смотрел. — Поставили тебя на пост, да, и забыли. Пришли через сутки, ты к нам навстречу выскочишь с хлебом-солью! Умник с инициативой выискался!

— А еще просто можно сделать. В Уставе же просто написано, что если нет возможности поменять, типа, все погибли, командир роты тебя сменит. Вот и прикинь, мы уже через сутки сменились, а потом посмотрели, а одного автомата нет! Идти на пост, не имеем права, мы уже не караул! Вот и Зему за тобой отправим!

— Ну, тогда я ротному все расскажу, он вам глаз на жопу натянет!

Через посты проходила еще одна тропа Хошимина, по которой курсанты ходили и возвращались из самохода. Но когда заступал первый курс в свой первый караул, все завязывали ходить этой дорогой. У страха глаза велики, может, сдуру пристрелить и ему ничего не будет! А у тебя полные штаны страха. Да еще и в грязь положит. Нафиг! В это время возрастала нагрузка на других направлениях.

В караул выдавались патроны определенной серии. Они не совпадали с теми, которые давали на учебные стрельбы. Если курсант спросонья или по забывчивости выстрелит при разряжении, заряжании оружия, то фиг ты патрон заменишь! И начнутся проверки, объяснения, никто за это по голове не погладит, в том числе и начальника караула. Все получат на орехи!

Поэтому, неизвестно какими правдами или неправдами, какими путями, но по училищу бродило не больше десяти патронов заветной караульной серии. Взводные передавали их друг другу как самое ценное, что было у них. Обычных патронов у каждого офицера — как у дурака махорки. А вот «караульные» патроны — очень, очень мало!

И пошли мы в первый караул! Сказать, что не волновались — мало сказать! Потели, как на экзамене при поступлении!

Каждому выдали по сто двадцать патронов — четыре рожка. В караульном помещении в опечатанном сургучом ящике есть еще по три БК (боевому комплекту) на каждый автомат. И гранаты. По пять штук на каждое лицо караула. А также есть там же и гранаты оборонительные — Ф-1. Но эти, ну, на фиг! Нужно еще самому не попасть под эти осколки! Будем надеяться, что обойдется, и не будем держать мы оборону от врагов!

И потопали мы на развод суточного наряда. В 18:00 на большом плацу. Дежурный по училищу подходит к каждому, осматривает, опрашивает его. Обязанности и что запрещается часовому. Весь развод уже устал. Четвертый курс уже откровенно разговаривает между собой, кажется, что еще немного, и он закурит прямо на плацу.

Дежурный по училищу сам нервничает. Ему неуютно, что в его дежурство заступает первый курс. Он сам не будет спать, а постоянно будет в напряжении.

И вот он подзывает начкара и показывает ему бумажку. Там пароль и отзыв. Два города, например, «Вологда — Владивосток». Это, если не дежурный по училищу придет проверять ночью, чтобы допустили иное лицо в караульное помещение. Вертков мне потом сказал этот пароль. На всякий случай. Я заметил, что в армии все готовятся к смерти. Неосознанно, но страхуются, что вот я умру, погибну, чтобы дальше могли выполнять задачу, а не терялись, как слепые щенки. Наверное, в этом есть свой смысл.

Пусть мне и не положено знать этот пароль, но с одной стороны — доверие командира, а с другой, он возложил на меня ответственность, что в случае чего, я полностью несу ответственность за караул.

— Что хорошо в карауле, так это то, что Зема не достанет и старшина тоже!

— Старшина — точно, а Зема, если захочет, то и здесь нас достанет!

— Я же имею право не пускать ротного в караульное помещение?

— Конечно, имеешь, но обязан доложить о прибытии начкару, а тот — запустит. Если не запустит, то он ему назавтра штык-нож загонит с проворотом.

— Надеюсь, что обойдется!

— Да, тебе в карауле хватит всего, что и про Зему забудешь!

— Хоть и начало октября, а на зимнюю форму не перешли, вот в пилотке и будешь мерзнуть на посту.

— Да, уж, холодно!

— Вот-вот и я про то.

— Уши отвалятся!

— Хоть бы дождя не было!

— Да, нет, небо, вроде чистое.

— Дождя не будет, а будет холодно!

— Ладно, разберемся!

За разговорами подошли к караульному помещению, там маячил часовой, охраняющий вход в караулку.

Вертков сходил в караульное помещение. Переговорил со старым начкаром, махнул нам рукой. А принимали мы караульное помещение и караул у… четвертого курса!

Конечно, они не драили помещение, все было медленно и лениво. Мол, салаги, не суетитесь! И так все нормально!

Посты также быстро сдали. Через каждый час — доклад с постов, что все в порядке. Задержка в пять минут — дежурная смена несется на выручку. Поэтому часы сверили.

Все шло нормально. Отправили людей с термосами за ужином. Своя же рота! И порции побольше, и мяса не пожалели! Других обсосали, но своим-то! Святое дело! Так делали все. Своих подхарчить всегда надо! Остальные — обойдутся!

Был и термос с чаем… Я принес Верткову ужин и чай. Ложкой в ложке размололи в пыль три таблетки снотворного. В кружку. Сахара побольше. Своего не жалко! Лишь бы сладко почивал ночью командир и нас не дрочил вводными, типа, пожар на третьем посту. И тогда дежурная смена хватает огнетушители в караулке по штуке в руку и несется, как ошпаренная, на пост. Где имитирует тушение пожара.

Кушай, наш любимый командир, пей чай и через час спать укладывайся!

Мы сами были в предвкушении, что ночь пройдет спокойненько.

Через стекло, что было между комнатой начкара и комнатой бодрствующей смены, наблюдали, как Вертков флегматично жует невкусный ужин.

Ну, же… ну! Чай! Мы все глаза проглядели! Готовы были орать, как в театре кричат звезде сцены: «Просим! Просим!» Или: «Пей до дна! Пей до дна!»

Вертков пригубил чай, потом закурил и вышел на улицу, покурить. Кружку с чаем взял с собой.

— Я тоже люблю сигарету с чаем или кофеем выкурить, — я пожал плечами.

Через минут пять начкар вернулся в помещение. Отдал грязную посуду, поблагодарил за ужин.

Мы вышли покурить на улицу. Там стоял часовым Блохин Серега.

— Серый, что Вертков делал?

— Ничего не делал.

— По секундам расскажи, что он делал!

— Да я откуда знаю!

— Я изображал, что усиленно несу службу. Хрен его знает, может, какую вводную подбросит.

— Хорошо, что ты видел?

— Ну, курил он.

— Понятно. Чай пил?

— Нет не пил!

— Откуда знаешь?

— Да, он как вышел, так сразу и вылил его.

— Тьфу ты!

— А что случилось? Чай плохой был на ужине?

— Нормальный чай! Не переживай, оставили тебе и смене на постах, и пожрать, и чаю тоже!

— Хитрый Вертков!

— Почуял Слон что-то!

— Опытный!

— На мякине не проведешь!

— А, может, кто и вложил!

— Могли и вложить. Тут ухо востро держать надо!

— Правильно, в курилке обсуждали, как усыпить Борю, где снотворное достать, вся рота слышала, мог и враг подслушать!

— Жаль!

— Ладно! Скоро смена постов! Будет ночь вводных!

И была ночь вводных! И нападение на караульное помещение отражали, и на пост с огнетушителями бегали. Все было!

Кого меняли с постов, рассказывали, кто где курил, кто где мочился так, чтобы незаметно было.

Валерка Лунев с первого поста пришел:

— Задолбался я на этом посту! Больше не ставьте меня в караул туда! Я серьезно говорю! Ни покурить, ни походить. Да, и вставки в погонах достали! — он содрал с себя китель, начал вытаскивать вставки из погон — Плечо отваливается, как будто топором рубанули. Да, и погон пачкается. Достало уже! Стоишь, как манекен, и лупишься на оперативного, а он на тебя. То он книжку читать начинает, так можешь немного плечами подергать, чтобы кровь разогнать! Нет! Все, на первый пост я больше хочу! Ну, на фиг это тепло и уют. Все ходят и пялятся на тебя, как на зебру в зоопарке, а ты им честь отдавай! Я там, правда, небольшую щель между плиток в стене нашел. Туда потихоньку, чтобы оперативный не увидел, пододвинулся, благо, что подставка для часового широкая, и туда, так тихо, рукоятку от затвора автомата вогнал. Чуть опустился, он и повис на стенке. Плечо немного отдыхает. Дежурный по училищу приперся. Что-то ходит по коридору туда-сюда, не сидится ему в «аквариуме» вместе с оперативным. Сидели бы, да, в шахматы играли. Бродит туда-сюда, на меня поглядывает, как голодная собака на кость. И чего-то ко мне ломанулся. Соскучился, блядь такая! Ну, я чуть вперед дернулся, чтобы затвор из стенки вытащить. А он не вытаскивается! Я дерг, дерг. Чуть сильнее! Ну, думаю, сейчас обвалю на себя полстены и знамя училищное тоже под руинами погреблю, а меня потом тут же у этой стенки и расстреляют. Благо, что и кабинет особиста почти напротив. Далеко ходить не нужно. Но выдернулся автомат, быстро повис на плече. Я валенком прикинулся, смотрю прямо перед собой, то есть на оперативного дежурного. Дежурный по училищу подходит ко мне и осматривается, вроде даже как принюхивается. Потом спрашивает: «А ты здесь случаем, не куришь?» А мне что делать? Говорить нельзя. Может, он меня, сука проверяет, а потом вызовет Верткова и скажет, что я Устав нарушаю. Мотаю головой. В Уставе ничего же не написано, что головой мотать нельзя. Может, я мух отгоняю, как кобыла на пастбище. Кто знает. А этот все ходит! И находит недалеко от меня хороший такой «бычок». Нажорный такой! Его еще курить — не перекурить! На двоих точно хватило бы! Поднимает его. Нюхает! Я чуть с «полки» не упал. Ну, думаю, сейчас заныкает и потом покурит! А он, оказывается, проверял, не свежий ли это бычок! Я, что идиот? В первый караул, на первом посту и курить! Там полный штаб офицеров! Начальник училища на месте! Бачурин на месте! Оперативный не спит, а я у знамени с сигаретой в зубах! Но, значит, курят часовые по ночам, когда оперативный дрыхнет, а дежурный по училищу по ротам бродит, проверяет службу! И это надо учесть тем, кто будет заступать на первый пост! Но я, братцы, как хотите, не пойду туда больше! Хоть куда, только не туда! Хоть «ковбоем» в столовую!

Как словом, так и делом, пришел дежурный по училищу. Помяни черта, он и появится! Он обязан проверять несение службы караулом не реже двух раз за дежурство. Один раз ночью, другой — днем. Ночка выдалась еще та! Нам от Верткова досталось, а тут этот дежурный со своими взводными! Глаза уже слипаются! Спать охота!

Этому дежурному вздумалось проверить несение службы на постах. И пошли мы с ним и караульным Матвеевым. И надо же было так сложиться, что Бадалов стоит на посту.

— Ну, все, сейчас Умид начнет спрашивать родословную Земцова, чтобы убедиться, что это мы. А потом дежурный по училищу нам матку на изнанку вывернет! — шепчет Мотя.

— Я Бадалычу сам все выверну! В другой раз пусть строит из себя защитника Родины, мать его!

— Стой, кто идет?! — крик из темноты.

— Помощник начальника караула с проверяющим! — отвечаю я, вглядываясь в темноту.

Ни фига не видно, куда он заныкался?

— Помощник начальника караула, ко мне! Остальные на месте!

Иду на пост, понять не могу, где Бадалов. А он встал за угол и оттуда выглядывает одним глазом.

— Умид, не выделывайся, дежурный по училищу пришел караул проверять. Не надо долго нас мариновать!

— Понял! — Умид сделал уставное лицо. — Так пойдет?

— Пойдет! — кивнул я.

— Продолжить движение! — скомандовал я подполковнику и Матвееву.

И тот потопал вперед. И ничего не скажешь. Оба мы — при исполнении. И у нас сто двадцать патронов и автомат. А у него ПМ с шестнадцатью патронами в кобуре.

— Курсант Бадалов! Временно сдать пост! Курсант Матвеев, принять пост под временное наблюдение!

— Есть!

— Есть!

Дежурный как увидел узбека, так начал его атаковать вопросами. Что находится под охраной, какими печатями опечатывается, где границы поста и прочее…

Но Бадалов — парень умный и грамотный. Все выучил, от зубов отлетало, как от стены горох. Молодец!

Дежурный остался тоже довольным.

Утром пришел ротный. Конечно же, его запустили в караульное помещение. Он обошел все, пообщался с Вертковым.

Только все успокоилось, Вертков сам начал кемарить, а мне, по распорядку разрешалось немного поспать, прибыли комбат с замполитом.

Эти тоже походили, засунули нос, где им было интересно.

Старун по привычке дымил везде. Но окурки не бросал, где попало. Аккуратно тушил о свой каблук и кидал в урну. Пепел, правда, сорил везде. Но не орал свое привычное: «Иппиегомать! Курцы! Сниму с наряда!» Потому что это — не суточный наряд в казарме, а караул! И назначается приказом по училищу. И не подчиняется временно комбату. Прикажет начкар, выполняя команду сверху, и возьмем под охрану и комбата, и кого угодно! Да, и зачем по пустякам мучить людей мелкими придирками. Вот отстоит он свое, придет в казарму, сдаст оружие, и все, комбат, он — твой! Можешь объявить несметное количество нарядов, даже на «губу» засунуть. Ты там хозяин. Ну, а здесь — почетный гость. Да, уважаем, знаем, что вернемся в казарму, и снова ты можешь кричать все, что хочешь. А мы, выпучив глаза, будем орать: «Есть! Так точно! Никак нет! Ура!»

Когда все проверяющие ушли, перебив сон, выпил крепкого чая, вышел покурить на улицу. Время к обеду. Бодрствующая смена пошла в столовую за пищей.

Там уже были многие из караула. Кто покурить, кто глотнуть свежего воздуха, уж больно был спертый воздух в караульном помещении.

— Не думал, что караул так тяжело.

— Не говори. Наряд в казарме — ерунда по сравнению с караулом.

— Ладно, сейчас осень. Неприятно, пережить можно. А что зимой будет? Холодно. Сибирь все-таки. Как мороз двинет, так ни один тулуп не спасет.

— Одно дело стоять два часа на посту сейчас. А зимой и ночью.

— Это здесь, в городе всегда теплее, а вот во втором карауле, в Ягуновке!

— Ага, особенно на вышке.

— По автопарку можешь погулять, спрятать от ветра куда-нибудь, а в мороз на вышке.

— Не бойтесь, парни, когда мороз под тридцатник и ниже — ветра нет. Все стоит и трещит.

— Что трещит-то?

— А все! Деревья, здания. Собственные яйца. Все. И тишина. Особенно за городом.

— Не пугай. Мне уже холодно от твоих слов!

— А у вас, что, дома такого не бывает?

— У нас в Украине тепло. Самое большое зимой −5. Если чуть ниже — все, школы закрывают, стихийное бедствие. Троллейбусы не ходят, трамваи стоят. Техника иначе устроена. Для высоких температур, а не для низких. Ну, а про такие морозы, только в программе «Время» показывают, где какая погода.

— Ага, знаю я эту технику для жарких стран! — я сплюнул табак, попавший на язык. — У меня дед крановщиком после войны всю жизнь проработал. Два раза со своим краном падал. Один раз, когда в сорокаградусный мороз одна из опор башенного крана подломилась, и он со всей высоты завалился. Благо, хоть на дом, что строили. Комиссия приехала, стали разбираться, опору выдернули, на экспертизу. Оказалось, что какой-то мудак в снабжении напутал и прислал в Сибирь вот такой жароустойчивый кран.

— Ну, а морозоустойчивый, как пить дать — в Среднюю Азию!

— Не знаю, — я пожал плечами. — Дед говорил, что еще удивился, отчего такой слабый калорифер в кабине. Почти не греет, да, еще из-за этого стекла замерзают. Сами делали обогреватели, да устанавливали. А попробуй на такого дурака такую тяжесть подними-ка! А все, оказывается, просто было. Напутали. Могли люди погибнуть от такого распиздяйства!

— А представь, Славка, что какой-нибудь строитель в Средней Азии очень удивился, когда обнаружил своей кабине огромный обогреватель! На улице жара, да еще такая бандура под ногами болтается!

— М-да, уж. У нас в стране все, как в армии — квадратное катаем, а круглое носим!

— Точно! Главное — ничему не удивляться!

— Если будешь удивляться, так и останешься полжизни стоять, открыв рот, пытаясь переварить, что вокруг-то происходит.

— В армии проще. Тормозишь — зайдешь «на орбиту». По нарядам полетаешь, и перестанешь удивляться, и отобьет охоту раз и навсегда пытаться понять, а что же вокруг происходит, и зачем это нужно, а можно ведь все сделать короче и правильнее.

— Ага, как в том анекдоте: «Товарищ курсант, возьмите лом и подметите плац!» «Но, ведь можно все сделать быстрее и качественнее, если я возьму метлу!» «Я не хочу, чтобы вы это делали быстро и качественно! Я хочу, чтобы вы заебались!»

Вот и подошел к концу первый караул в нашей службе. Сдаешь патроны, снимаешь пилотку, вытаскиваешь один патрон из магазина и тыльной частью его выколачиваешь все остальные в пилотку. Потом вставляешь в деревянные плашки. Там отверстия уже насверлены. Вставил, смотришь, все ли на месте. Нет патрона — всему караулу кранты. Пока не найдешь — будешь искать.

У всех все на месте.

Ну, вот и караульное помещение блестит, патроны на месте, часовых с постов своих поменяли. Казарма — дом родной! Оружие чистить потом будем! Ужин и подготовка ко сну!!!!

Но не все так просто в армии. Вроде после караула спать, но распорядок дня есть распорядок дня! Хоть ты и смертельно устал, но ты в строю. Долбоебизм армейский? Привыкай, ибо ты — в армии!

Вот и ответственный по роте капитан Баров в своей ироничной манере командует:

— В 21:00 всем собраться в районе программы «Время» для просмотра телевизора!

— Товарищ капитан! Разрешите не смотреть! Я постирать хотел форму!

— Товарищ курсант, надо чувствовать пульс и биение времени — смотрите программу «Время»!

— Ну, товарищ капитан…

— Брысь к телевизору!

— Есть!

Сиди, подшивайся, болтай с товарищем, но ты обязан находиться в курсе всех событий в стране и мире. Газеты особо никто не читает. Пока не видит дневальный и замполит, выдираются из подшивки и, сидя на очке, читаются. А что могут писать в «Красной Звезде»? Укрепляй боеспособность нашей Родины.

Мы и так ее повышаем. Учимся. Службу несем, в самоходы умеренно ходим. Правда, начали выпивать… Для дезинфекции.

На улице холодно. Одним чаем уже не согреешься перед сном после вечерней прогулки.

Бутылка одеколона на троих.

На гражданке мужики берут бутылку водки на троих, а у нас флакон одеколона.

Путем многочисленных проб и ошибок пришли к выводу, что лучше сей продукт потреблять в чистом виде.

При смешивании оного с водой, он становится белым, как молоко, иногда выпадает осадок, что тоже не есть аппетитно и положительно для здоровья употребляющих.

В роте появились эстеты, предпочитающие «Шипр» «Русскому лесу». Кто-то зациклился на «Саше». Ну, а «Тройной», если появлялся в военторговском магазине, покупали не глядя. Пожалуй — самое лучше изобретение советской парфюмерной промышленности!

Флакончик с парфюмерной жидкостью выливался на троих, чокались, выдох, не дышать! В рот! При этом желательно, чтобы он сразу прокатился в желудок! Не в рот, а потом, подержав, проглотить! Так можно и слизистую рта спалить, а также, с непривычки, и блевануть недолго.

Проглотил, потом, не водой! Ни в коем случае! А то пойдет реакция с выделением газа, и тоже можно побежать в туалет, будет полоскать. Надо чего-нибудь в рот кинуть, пожевать. Хлебушек подойдет. А вот потом уже, можно и чайку горяченького пошвыркать. Ну, а уже после этого и на вечернюю прогулку и поверку.

На прогулке в поздней осени — ранней сибирской зиме, и строевые песни лучше поются!

Левка Ситников порой пытался хулиганить, когда старшина отсутствовал на прогулке и ее проводил кто-то из «замков». Лева орал из репертуара Розенбаума: «Нинка, как картинка, с фраером гребет» или еще что-нибудь в этом роде. Рота охотно подпевала. «По долинам и по взгорьям» уже всем до чертиков надоела.

Подошли к казарме. Перед поверкой есть несколько минут. Можно на улице покурить, можно и в казарму подняться. Перекрывая голоса роты, крик Фила:

— Сорок вторая рота, предупреждаю, если кто-то у меня еще раз сопрет одеколон — накажу! И так, чтобы потом без обид было!

Мелкое воровство из тумбочек — бич казармы. То пасту зубную уведут, то еще что-нибудь. Мелочь, конечно, копеечная, но неприятно. Мало того, что самому может не достаться то, что тебе очень сейчас нужно, например, одеколон после бритья, а то и зубы почистить нечем. Так еще взводный, проверяя тумбочки, обнаружит, что «мыльно-рыльных» принадлежностей у тебя нет. Будет отчитывать. Многие делали так, в ящик, разделенный на две половины (моя и соседа) клали мыло, что Родина выдавала, типа «Банное», а тем, что сам пользовался — вниз тумбочки.

В курилке смеясь, обсуждали, как Сынок поймает и накажет воришку?

— Наверное, капкан поставит?

— Вряд ли. Там места мало.

— Мышеловку?

— Тоже мысль. Главное, чтобы взводного он не поймал в эту мышеловку или Зему.

— Я бы посмеялся по этому поводу.

— Посмотрим.

Через несколько дней в курилке мы спросили у Филатова:

— Ну, что поймал вора, что у тебя из тумбочки что-то тырил?

— А зачем мне ловить его? — Фил хитро подмигнул. — Пусть милиция ловит, ей за это деньги платят!

— Так, что ты сделал?

— Как что? Очень просто. Я наказал вора. Повадился у меня какой-то алкаш одеколон воровать. Мне из дома как-то прислали хороший «О'Жен». Сперли. Я целых два дня ходил, обнюхивал роту. Не унюхал. Купил простецкий! Опять «ушел». Третий флакон. Три бутылки за неделю! Достало! Вот тогда и объявил роте, что накажу вора.

— Мышеловку поставил?

— Ни фига! Я в бутылку от одеколона помочился и положил в тумбочку. Бутылка ушла… теперь уже два дня лежит флакон с одеколоном. Никто не трогает!

Мы заржали!

— Молодец, Сынок!

— Надо же было додуматься!

— Представляю, как кто-то хлебнул!

— И ведь молчит!

— А, что ему к Филатову прибежать и морду бить, что он его мочи хлебнул?!

— Тьфу!

— Долго думал?

— Долго! — признался Филатов. — Поначалу думал заряженный конденсатор в тумбочку положить. Думаю, ну, шарахнет его несильно. А дальше? Долбанет правую руку, он левой туда полезет и назло сопрет очередной флакон! А тут уж наверняка! Слышали вчера грохот?

— Когда?

— Ночью?

— Нет, я сплю как убитый!

— Я тоже сплю. Хоть из пушки над ухом стреляй, только команду «Подъем» слышу.

— Вара Крохалев в самоход пошел.

— И что?

— Пошел, как все нормальные — через окно. Ну, а сами знаете Кроху!

Ну, да, Валера Крохалев, ростом под два метра, футболист. Весь в мышцах, да и масса под девяносто, а то и больше килограммов. Плюс бокс ему тоже очень нравился. Так что «Кроха» был далеко не кроха!

— И что дальше?

— Спускаем мы на простынях его. Он тяжеленный, зараза! Потихоньку стравливаем, спины уже занемели. Темно. Не видно. Где он там. Вроде по простыням уже все, вот-вот должен спуститься. Шепотом кричим: «Ну, ты скоро там?». А он: «Да, все…». Ну, мы дружно отпускаем простынь! Грохот, казалось, что на большом плацу было слышно.

— А что было? «Все!» Так все!

— Он не успел договорить. Хотел сказать, что все, первый этаж начался. Ну, а мы отпустили, так он, считай, с потолка сорок первой роты, костями об их подоконник! И смех и грех! Он сразу через забор! Под утро пришел, за бочину держится. Думали, что ребра сломал. Сбегал в медсанчасть, сказал, что с брусьев на зарядке сорвался. Доктор сказал, что ничего страшного. Ссадина и все. Небольшой ушиб. Помазал зеленкой и отправил.

— Знаю я этого доктора. У него кроме зеленки ничего нет. Он все ею лечит. И простуду, и ссадины. Шаман, а не доктор!

Перешли на зимнюю форму одежды. Стали постоянно ходить в шинелях. На занятиях нет гардеробов, раздевалок. Все свое ношу с собой. Так вот и берешь шинель, сворачиваешь ее «конвертом», и, если большая аудитория, в стол или рядом на скамью. А зачастую — на заднюю парту или под себя укладываешь. И началась в роте, батальоне эпидемия. Стали пропадать хлястики от шинелей. Видимо, кто-то где-то проебал хлястик и спер у товарища. Что делает тот, у которого исчез хлястик? Правильно — ворует у ближнего своего. И есть такая армейская мудрость-заповедь: «Наеби ближнего своего, но не возрадуйся, ибо опомнившись, он наебет тебя дважды!»

У всех появилась мания прятать хлястики от шинелей. Их снимаешь после построения и одеваешь на построение. Оставишь свою шинель с пристегнутым хлястиком на пять минут и все… НЕТ ХЛЯСТИКА! Все вокруг свои. Все с одного взвода, роты. Никто ничего не видел. К шинели никто не подходил. Вообще никто не подходил. И при чем все видели, что никого не было! Не может же быть так, что один хлястик всем понадобился. Этот предмет нельзя поделить на всех, им можно только единолично обладать.

Вот все видели, что никого не было, а хлястик улетучился! Мистика! Не бывает такого? Еще как бывает! Никто не знает, как и когда, но бывает!

Старшина, взводные, ротный за нарушение формы одежды драли жестко, вплоть до внеочередных нарядов. Поэтому все тряслись за эти хлястики, как за свой любимый орган в организме.

Да и самому неудобно ходить, как чмо неуставное, когда нет хлястика.

Поэтому подключались знакомые парни со старших курсов, они доставали хлястики. У некоторых сзади были хлястики от солдатских шинелей. Они по цвету не подходили, бурые, а что делать? Лучше пусть будет такой, чем никакой.

И пусть через месяц у каждого в нашем взводе было по три — четыре хлястика, но все равно, снимая шинель — отстегивай хлястик.

Хлястиками можно было торговать. За деньги вряд ли получится, а вот за пачку сигарет — с удовольствием или на флакон одеколона! Булочка из чипка тоже сойдет за твердую валюту.

С наступлением холодов у многих начались проблемы со здоровьем. Не простудные заболевания, а начинали «цвести». Любой порез, любая царапина, нарыв, прыщик превращались в «розочку». Огромный нарыв, а то и фурункул. Акклиматизация, или как говорят еще «не климат здесь». Не уходить же из училища из-за этого.

Не миновала такая участь и наш взвод.

У худющего Смока приключилась такая беда. На бедре вскочил чирей. Просто огромных размеров. Ему было больно ходить, что же говорить про занятия по физо и зарядку.

— Сходи в санчасть.

— Был уже, — Смок досадливо отмахнулся, помогая умастить больную ногу в курилке, морщась при каждом движении. — Зеленкой помазали, сказали, что через два дня пройдет.

— Уроды!

— Надо оперировать! — решительно заявил Валерка Вдовин.

— Как? Лезвием?

— И не только!

— Ты умеешь?

— Видел, — уклончиво он ответил.

Как же не помочь товарищу в этом деле? Все понятно. Если надо, значит, надо.

Приготовили банку из-под майонеза. У больного конфисковали флакон с одеколоном. Несколько ножей перочинных обработали одеколоном, выдрали клок ваты из матраса, на палочку, пропитали в одеколоне, подожгли, лезвия ножей подержали в пламени огня. Пациенту в зубы его собственный поясной кожаный ремень. Чтобы не орал сильно. Серый Бровкин сзади приобнял — зафиксировал. Валерка смазал рану одеколоном. Потом, как ставят банки на спину? Держат под банкой горящую вату, выталкивая воздух, создавая в банке вакуум. Так и здесь. А потом — резко на чирей!

Этот огромный фурункул начал расти на глазах, он вылазил из ноги, рос, рос и … Лопнул, обдав внутренности банки смесью гноя и крови.

— Бр-р-р-р!

— Как бы меня не вырвало.

— Бе! Какая гадость!

Смок дернулся.

— Тихо! Тихо! Сиди! — Бровченко еще сильнее прижал пациента к себе.

— М-м-м!!!! — застонал Смок, сильнее вгрызаясь в ремень.

— Это еще не все! — сказал доктор Вдовин, снимая банку с гноем, обтирая рану одеколоном.

А рана была ужасна. Выболело прилично, глубже кожи, в мышце выболело уже. Ямка была приличная. Кто-то не выдержал, умчался в туалет, зажимая горло и рот, чтобы не стошнило прямо в спальном помещении на чью-то кровать.

— Ты и ты, — Вдовин командовал. — Берите ножи. Видите головки белых стержней? Они вышли немного вверх вместе с гноем. Их банка высосала.

— Видите?

— Видим.

— Каждый берет по такому стержню и медленно, чтобы не порвать, тащим вверх. Главное — чтобы не оборвались, а придется разрезать. А это я не видел. А ты — терпи! — это уже к больному.

— Он не видел!!! М-м-м-м! — сквозь ремень мычал подопытный.

— Ну, терпи, казак, атаманом будешь!

И начали тянуть эти стержни. Они были большими. Каждый около трех сантиметров, а по центру, так вообще со спичечный коробок — около пяти сантиметров. Гадость первостатейная! Смок дергался, извивался. На помощь Бровченко пришел еще один медведь — Полянин. Смок уже и не извивался, потому что почти не дышал. Эти два «санитара» так его скрутили.

Как только вытащили эти глубоко сидящие «корни» гнойника, как из трех отверстий, где сидели «корни», обильно хлынула кровь.

— Одеколон! — крикнул врач.

— На!

Валера вылил всю бутылку в рану. Кровь смешивалась с одеколоном, текла по ноге на пол. Смок уже бился, стараясь избавиться от раны. Окружающие дули на ногу, пытаясь остудить ее и тем самым снять болевой синдром. Когда одеколон кончился, взяли индивидуальный перевязочный пакет и туго забинтовали ногу.

Отпустили Смока, он медленно вынул ремень изо рта. На нем были видны следы зубом. Он почти насквозь был прокушен.

— Как ты?

— Садисты!

Только и сумел произнести пациент.

— Как чувствуешь себя?

— Нормально, — голос осип. — Думал, что слона рожу от боли. Просто пиздец был. Но как только корни выдернули, так сразу и полегчало. Отпустила боль. А когда одеколоном залили, думал, что сознание потеряю. Изверги. Вдовин, ты, скотина, эту операцию в гестапо что ли видел? Зверская! Фашист недобитый!

— Ему, наверное, на день рождения книжку подарили детскую «Паталогоанатомия на дому».

— Вряд ли. Скорее «Любительская вивисекция».

— Нет. В третьем бате наблюдал. К другу пришел, а они там как раз такое и проделывали. Тот-то повыше тебя был, так его четверо кое-как удержали. Потом ему одеколона налили, чтобы спал лучше.

Полроты наблюдало за операцией. О кудеснике — исцелителе Вдовине молва быстро разошлась по роте и батальону. Несколько раз приглашали его на операции. Но у некоторых «розочки» высыпали на лице, за них Валера не брался. Они выбаливали, оставляя большие ямки на лице.

Ефанов быстро пошел на поправку, шрам на ноге остался в виде ямки.

Тем временем общими усилиями курсантов роты перекладину переставили чуть дальше. Закрепили, укрепили как можно прочнее. Будаеву строго-настрого запретили делать склепку. Да, и остальные также старались не испытывать на прочность этот спортивный снаряд. Остаться в казарме без перекладины — ничего хорошего. Сухой периодически подходил к снаряду и тренировался в количестве и качестве подъемом переворотом.

И этим самым заразил многих в роте. Одним из таковых был Витька Николаенко из третьего взвода.

Он, как многие, тренировался. В трусах прыгнул на перекладину и пошел делать подъемы, только один раз с матом, криком, полным ужаса, свалился с перекладины, даже не просто свалился, а рухнул. Кулем. В верхней точке отпустил руки и чуть не проломил пол. Лежит, орет и зажимает пах руками. Думали, что все, помирает Никола!

Вся рота вокруг Витька.

Пытаются перевернуть его на спину. А он не дается, лежит и на боку крутится вокруг оси, не отпуская руки от паха.

— Витек, ты что?

— Что случилось?

— Да, блядь, не вой ты!

— Скажи, что произошло.

Между приступами нестерпимой боли, Николаенко просипел:

— Хуй на перекладину намотал!

Вой смеха. Именно не ржач, а настоящий вой. Рота смеется, Витек с опухшим ЭТИМ САМЫМ катается по полу и воет уже в полный голос.

Кое-как одели Николу, отнесли в санчасть, сам-то он не мог идти, не отпускал руки от паха.

После обеда Витя появился в роте. Его окружили.

— Ну, как, Витек?

— Хуй не оторвало?

— Он теперь у тебя будет, как у Фила? По колено или до пола?

— Будешь с Филом меряться? Кто кого победит?

— Фил победит. У него природный, а у Николы — искусственно вытянутый!

— Может, и Фил в детстве за забор зацепился, когда в соседний сад за яблоками ладил?

— Стоять-то будет?

— Да, нет, все! Так, сувенир спереди! Длинный и бестолковый!

— Будешь задницу подтирать, когда бумаги под рукой не будет!

— Отстаньте! — Витя только отмахивался, немного прихрамывая, и слегка согнувшись.

— Чего тебе там делали?

Долго Витю уговаривали рассказать. Он только краснел и уходил от разговора. Но каждый день ходил в медсанчасть.

Потом, сильно краснея, рассказал, что ему там делают ванночки. И делает медицинская сестра!

Народ опять потешался над его болячкой. Бился в истерике от смеха.

— Витя, она его купает?

— Сама укладывает и поглаживает?

— Витя, а головку шампунем детским моет?

— Ага, специальным, который без слез для малышей!

— Да, нет, у него теперь головка большая. В горлышко трехлитровой банки не пролезет. Поэтому — обычный шампунь!

— Порошок стиральный!

— С хлоркой! Чтобы блондином стал!

— В руках держит? Убаюкивает?

— Тот-то, наверное, увеличивается в размерах?

— Богатырь?

— Отвалите! Сволочи! Дураки! Идиоты!

Витя, стыдясь своей травмы, уходил от толпы и курил в одиночестве, пунцовый, как вареный рак. Ненадолго, на период лечения, к Виктору привязалась кличка «Никола — вытянутый хуй», или «Длинный хуй». Кому как нравилось.

Приближался праздник — 7 Ноября — День Великой Октябрьской Социалистической Революции! А это значит, что все училище начало готовиться к торжественному параду на центральной площади славного города Кемерово.

Как любил говаривать капитан Баров: «Группа советских войск в Кемерово должна пройти торжественным маршем по улицам города, чтобы поселить священный ужас в сердца и души горожан!»

И началось! Снова коробки поротно. Каждый батальон старается. Старшие курсы поменьше. А для нас — это первый парад, поэтому и топаем усиленно. Ломаем лед каблуками. Но ходим, ходим. Вечером, после самоподготовки. Вместо личного времени. При свете фонарей. Ходим. Земцов лично присутствует на всех тренировках, взводные офицеры тоже все рядом. Когда шутят, а когда и матом, не стесняясь в выражениях, подсказывают, кому и как идти. Им, понятно, не хочется выглядеть командирами стада баранов, которые и толком-то ходить не могут. Остальные роты батальона тоже тренируются.

Но глядя, как получается у нас и у них, понимаем, что у нас-то лучше!!! Значит, не зря все эти мучения и тренировки! Не зря!!!

Тренировки в составе училища! Командует тренировками полковник Абрамов! Наш комбат на абитуре!

Для него был установлен микрофон, чтобы старый полковник не рвал голосовые связки, а ему все пофигу!

У него хорошо выработанный командный голос. Его и без микрофона весь плац, все училище слышит!

Сначала приветствие. Отрабатываем побатальонно и в составе училища. Ну, это проходит более-менее нормально. Потом перекатисто «Ура!» с сопровождением головой проходящего мимо начальника училища.

С этим тоже быстро получилось. А вот с прохождением! Условие одно. Какая рота быстро и качественно проходит — свободны. А у кого не получается… Будет доходить через руки и ноги. Старая армейская мудрость! И снова, и снова роты заходят на круг.

Абрамов кричит, материт на весь плац все и вся, невзирая на чины и звания. Особенно достается командиру сорок четвертой роты капитану Бережному:

— Капитан! Ты выпрямись! А идешь, как будто коромысло проглотил!

А он сутулый был и немного косоглазый. Как-то рота шла на полигон, это в предыдущем наборе батальона, он сбоку роты. И тут со встречной полосы «Жигули» выскакивает. Водитель кого-то обгонял, а в конце маневра, не справился с управлением и на колонну курсантов.

Бережной быстро сообразил, оттолкнул ближайших курсантов и принял удар машины на себя. Его отбросило. Вот он и стал сутулым, и глаз стал косить. Сам он мужик был неплохой, хитроватый, но не пакостливый.

А Абрамову плевать на прежние заслуги. Ему нужно, чтобы училище смотрелось на параде достойно. И не было стыдно начальнику училища перед властями областными, городскими, да, и просто перед горожанами, кто придет на праздник. Нас же по телевизору местному будут показывать! И чтобы какая-нибудь шеренга в коробке «прыгала», сбившись с ноги! Такого не должно быть на параде! Потому что это — ПАРАД!

— Ногу! Ногу выше поднимайте! — кричит какой-то роте полковник — Да, что вы, как бабы беременные идете! Боитесь обосраться или родить на ходу? Это не строевой шаг, семените на месте! Как говно или виноград топчете! Выше ногу! Да, не шире шаг! Куда, на хрен, спешите! Выше ногу! Вот так! Вот так!

И старый полковник легко в шинели прыгает на трибуну, туда, где стоят командиры, и, откинув полу шинели, задирает ногу сантиметров на восемьдесят от земли, и четко шагает по этому бордюру. Училище с восхищением, страхом смотрит на него.

Страх, потому что на этой полке уже снег, ледок, поскользнется старый полковник. А лететь там метра четыре, и костей потом не соберешь! Не будет старого полковника.

А Абрамова в училище любили и уважали. Он не рисовался, был краток, эмоционален, лишний раз по пустякам не придирался, не выслуживался перед начальством. Поэтому и любили. Считали его настоящим офицером. А это многое значило. Авторитетный полковник он! К нему можно, как говорили, можно было подойти за советом. Как по учебе, жизни, службе. Даже, если считаешь, что с тобой командиры поступили несправедливо, можно подойти, посоветоваться. Он или сам постарается разобраться, восстановить справедливость или что-нибудь присоветует. У полковника Абрамова было остро развито чувство справедливости. Нечасто встретишь такого не только в армии, но и в жизни!

Раз за разом все меньше оставалось рот на плацу. Нашу роту отпустили из батальона первой. Не зря мы потели! Ой, не зря!

И вот, праздник — 7 Ноября!

С утра — праздничный завтрак. Потом — парад, а затем, кому повезло — увольнение! Первое увольнение с присяги!

Так что день — замечательный! Те, кто остается в казарме, могут съесть праздничный обед товарища, что в увольнении, а также и масло, и сахар за ужином!

Парад… На улице, хоть и холодно, но все в возбуждении, не чувствуется мороз. Пар валит от каждого курсанта. Смахиваем с погон и плеч небольшой снежок, обмахиваем с автоматов.

С приходом зимы все курсанты переходят на «зимнюю» стойку, или иначе — «пингвинья». Руки немного согнуты и от туловища отведены, колени тоже согнуты и разведены. Чтобы холодная одежда по минимуму касалась тела. Хочешь согреться — есть способ. Набираешь полную грудь воздуха, задерживаешь дыхание и молотишь себя одновременно по бокам. Сразу тепло. Только вот сейчас не тот случай. Пар валит с нас от волнения. Главное — не подкачать, или по-нашему — не обосраться!

Вот и центральная площадь города Кемерово, там, где мы принимали присягу. Пока время есть — рассматриваем девчонок.

— Жаль, что поближе их не рассмотреть!

— А что толку-то, рассмотришь? Она по уши укутана!

— Вот по весне, когда они сами раздеваются! И уговаривать не надо!

— Да, и еще капрон с ног снимают!

— Да! Так медлен-н-но! Мед-ле-н-н-но!

— Да вы достали уже! Сейчас парад будет!

— Парад-то от нас никуда не уйдет, а вот девчонки уйдут!

— Эти уйдут — другие появятся!

— Когда они еще появятся!

— По весне и появятся. Весной щепка на щепку лезет!

— А мне до этого времени хрен на узел завязать, что ли?

И тут подали команду.

Как прошел парад? Замечательно! Для первого раза. Никто не сбился, не поскользнулся. Волновались, спина мокрая, когда свернули за угол с площади, и подали команду «Вольно!». Остановились, сняли шапки, пар валил. Голова мокрая от пота. Уф! Получилось!

Увольнение для тех, кто достоин.

Холодно, правда, на улице, мороз крепчает, но разве мороз кого-нибудь пугал в увольнении? Он пугает на полигоне, физо, а в увольнении… НИКОГДА!

Но перед увольнением торжественное построение, и тем, кто на сержантских должностях, присвоили звание «младший сержант»! Две лычки на погон!

Красота! Когда ушли в увал, сели подшивать новые погоны новоиспеченные сержанты.

Кто-то свалил в самоход, кто-то спал. Короче — настоящий выходной!

К вечеру стали подтягиваться из увольнения.

Те, кто похитрее и умнее, то пришли чуть раньше из увольнения. Многие были поддатые. Ответственным по роте был капитан Баров.

Из его взвода пришли с опозданием трое: Базлов, Лучинин и Фадичев. И не просто пришли, а чуть стоя на ногах, и «выхлоп» был на километр. Они как-то прошли через КПП незамеченными. Наверное, не дыша.

Кто хитрее и под «газом», то пришли на час раньше, когда Барова не было в роте. Быстро сдали форму, разделись и легли спать. Очень. Очень порядочные курсанты!

Вот только «залет» в политический праздник приобретает окраску политического преступления.

— Как напились? Где, когда, сколько, при каких обстоятельствах? И последний вопрос. На хуя?!

— Товарищ капитан, — заплетающимся языком Сашка Базлов. — Мы, это, шли в библиотеку, а тут мужик вышел навстречу и пристал, как банный лист, чтобы выпили с ним. Ну, мы и это. По полстакана пива.

— Ага! Я служил в армии, когда ты еще пешком под стол на игрушечном танке ездил! Эту сказку про то, как иду я в увольнении, никого не трогаю, выбегает мужик, бьет мне в морду. Падаю, а он мне выливает насильно бутылку водки и убегает! А когда эта версия разваливается, то как ученица, после лишения девственности, отвечает, что только полстакана пива! Но, наверное, оно было с дихлофосом. Или карбофосом! А то и с карбидом. Оттого я так рыгаю и пукаю! Они шли в библиотеку!!!! Вы еще и идиоты!

Баров рычал, как тигр, но по-своему.

Все пойманные им «залетчики» были из его взвода.

— Идиоты! Сумчатые макаки! Облезлые ослы! Прыщи бородавчатые! Вам только по деревьям лазить! Пойти во второе увольнение в жизни! Напиться! Попасться! Это же надо было до этого додуматься вообще! Это ваше последнее увольнение! Если доживете до выпуска! Или я сам не умру от инфаркта! Обещаю, что я этого вам не забуду, товарищи курсанты! Эти трое беременных слонов по окончанию училища будут командирами взводов подводных верблюдов на базе торпедных катеров! Завтра они будут копать окоп для стрельбы с коня стоя! А сейчас! Курсанты — пьяницы! Выйти из строя! — те вышли.

— Одеть ОЗК, получить противогазы и два круга по центральной аллее! Замкомвзвод, командиры отделений этих верблюдов, выйти из строя! Контролировать!

— Товарищ капитан! Там же холодно!

— ОЗК сломается и порвется на морозе!

— Что не доходит через голову — дойдет через руки и ноги! Не можете думать головой — будете думать задницей на морозе! Знали, что пить — нельзя? Знали! Вот теперь — бегайте! А насчет ОЗК… Сломаете, порвете! Удержим с получки в стократном размере! Бегом марш!

Трое курсантов мотали круги по аллее. С каждым шагом выходил алкоголь. И трезвели.

Сержанты тоже зверели. Холодно. Пританцовывая на месте, матеря «залетных», пытались их поторопить пинком под зад, когда те пробегали мимо них, чтобы побыстрее уйти в теплую казарму.

Но в ОЗК бегать тяжело. А когда на тебе надета шинель, а сверху — ОЗК — вдвойне тяжело. На ногах — бахилы от ОЗК, которые скользят на легком снежке, ледке. И скорость перемещения падает. Каждый шаг — литр пота алкогольного и мат сержанта, который стремится уйти с мороза.

Аллея — пятьсот метров, полный круг — километр. Два круга — два километра.

Когда те пришли с пробежки по морозу в ОЗК, а сержанты четвертого взвода злые как собаки, Баров построил свой взвод.

И устроил шмон во взводе.

Он в ярости переворачивал постели, отстегивал подматрасники — это кусок брезента или старой плащ-накидки, который крепился на завязках. Чтобы казеный матрас не рвался о кроватную сетку, под ним, как правило прятали носки, вшивники и прочее запрещенное что было небольших размеров.

Также на перевернутые постели полетело содержимое тумбочек. Все запрещенные предметы, продукты питания, летело в отдельную кучу. Взвод смотрел и сопел. Все понимали, отчего командир взвода в бешенстве. Никто еще не видел капитана таким.

Потом дневальный принес топор. И Баров этим топором рвал вшивники, носки. Или как часто говорили «сифак». Баров тут же окрестил носки «спидоносками».

Несколько журналов, невесть, как попавших в казарму с полуобнаженными красотками, тоже он разрезал. Все бросил в одну кучу, топором перемешал:

— Дневальный! Выброси эту кучу дерьма на помойку! Не в туалет, а прямо на мусорку! Выполнять!

— Есть!

Дневальный унесся, роняя по дороге мелкие клочки тряпок и бумаги.

— Ну, а теперь, товарищи курсанты, — обращаясь к своему взводу — в армии все, что не параллельно и не перпендикулярно — валяется. Вам всем час времени на наведение порядка. Через час сержанты докладывают мне, я проверяю. И радуйтесь, что сейчас холодно. Не дай Бог, вам еще раз кому-то только подумать о выпивке — будете копать окоп полного профиля для стрельбы с коня стоя! Вопросы? В письменном виде, в трех экземплярах. Не слышу, товарищи курсанты. Вопросы есть?

— Никак нет!

Взвод начал наводить порядок, матеря в лицо «залетчиков». А кто сказал, что коллективная ответственность отсутствует? В армии она есть и будет.

Зато впредь всем наука. Хочешь выпить — подумай, а, может, ты подставишь своих товарищей? Ну, а товарищи тебя будут в следующий раз лучше прикрывать, чтобы самим не подставиться.

Но только «залетели» трое с УСН (употребление спиртных напитков), Валерка Лунев пришел с обмороженными ушами. Честь и гордость курсантская не позволила ему опустить «уши» (клапана) у шапки, вот он ходил по городу. А чуть прозевал, и все! Через полчаса в казарме они у него стали по размеру, как два огромных чебурека, малиново-черного цвета.

Баров посмотрел, покачал головой.

— Надо менять фамилию. На Чебурашкина или Слоникова. Летом хорошо — не жарко будет. Пиздец полный. Чего стоишь? Бегом в санчасть! Миронов! Дай сопровождающего! Наберут в армию идиотов! С одними мучаешься два года, с другими — двадцать пять лет! Блядь! Ну, что за рота! В увольнение сходить не могут! Кто нажрется, как дите малое! Кто уши отморозит! Если еще кто-нибудь придет с отмороженными хуем и яйцами — не удивлюсь. Скажет, что пытался переспать со снежной бабой! Стадо ебанутых носорогов, а не рота! Где их только понабрали? И всех идиотов сгрузили в сорок вторую роту! Прямо селекция какая-то. Неестественный отбор! Весь четвертый батальон — эксперимент! Но сорок вторая рота — это просто какая-то рота вурдалаков, которая только и делает, что пьет кровь у командиров, закусывая водкой и обмороженными ушами! Во всех вселился дух злой! И всех надо сжечь! Тьфу! С этой бандой с ума сойду скоро! А до пенсии так далеко! Не доживу!

Вечером еще один сюрприз — общеучилищная вечерняя поверка. Все училище строится, и проходит поверка поротно, потом докладывается ответственному по батальону, а тот уже — ответственному по училищу. Ответственные по батальонам — замполиты. Праздник-то политический, вот они и бдят…

Пока шла поверка, курсанты четвертого курса — первый батальон на шинели от первого КПП несли тело. Руки и ноги качались в такт движению. В свете электрических прожекторов это смотрелось страшно. Неужели убили? По строю побежали разговоры.

— Убили?

— Да, ну, на фиг!

— Посмотри, он не шевелится!

— Чую, ночь веселая будет!

— Если первый бат сейчас поднимется в город, может, и все училище двинуться. Тогда от города могут только головешки остаться.

И тут тело, которое трое его сотоварищей тащило на шинели, шевельнулось и проорало в ночной морозной тишине:

— Витек! Мы куда идем? Давай в общагу к девкам!

Училищный строй одобрительно заржал. Понятно. Никого не убили и не избили. Просто напился мертвецки курсант. Благо, что не замерз!

Бачурин — ответственный по училищу:

— Смотрите, товарищи курсанты, на этого негодяя! Стыд и позор! Его привезла милиция!

По строю пошел гневный ропот. Ладно, напился, но чтобы тебя менты привезли и бросили возле КПП! Позор тебе, курсант!

— Обещаю, — продолжил Бачурин — что после окончания училища он поедет служить туда, где вода привозная и вертолет бывает по праздникам! Чтобы трупы вывезти! Запомните, товарищи курсанты, это мерзостное зрелище!

Утром комбат построил батальон. Боцман стоял с ушами, забинтованными и обклеенными пластырем. Огромные уши. Клапаны у шапки опущены, чтобы не мерзли обмороженные уши. А сами забинтованные уши были, как у Чебурашки, только белые. А так как они еще и закрывали слуховой проход, Валерка плохо слышал. Рота над ним потешалась. Но построение было не обычное. Залет в сорок второй роте. Комбат и раньше к нам не совсем ровно дышал, ну, а теперь совсем озвереет.

Весь развод комбат неистовал по поводу пьяных курсантов. И такие были только в нашей роте. Точно знаю, что в сорок первой были такие. Еще пьянее. Или не попались, или ответственный скрыл их. Ну, наши-то после забега по аллее, на поверке уже стояли трезвые, как стеклышко.

Комбат всем «залетчикам» объявил, что с ними надо делать — нужно, чтобы комсомольское собрание роты решало.

Мы онемели. Какую еще пакость придумал комбат?

— Мы, что, сами должны их отчислить, что ли?

— За пьянку?

— За УСН не отчисляют, выгоняют, за то, что попался!

— И что делать?

— А на их месте завтра любой может оказаться.

— Ну, по отработанной схеме…

— Какой?

— Рапорта в Афган!

— Верно. Один черт все там будем!

Вечером.

— Рота, рассаживаться в спальном помещении на комсомольское собрание!

— А я не комсомолец!

— И я тоже! Значит, не идем?

— Собрание открытое. Явка всем строго обязательная! И комсомольцам, и беспартийным, и кандидатам в члены партии!

Комсорг роты из третьего взвода Витя Кресс. Парень серьезный.

Поначалу, как всегда. Есть ли кворум, председателя собрания и прочая обязательная атрибутика. Все офицеры роты и замполит батальона.

Выступил Кресс с информацией о том, что три комсомольца в увольнении, в светлый для всех советских людей день, напились, как свиньи, тем самым уронили высокое звание курсанта военного училища и комсомольца! Их надо сурово наказать! Чтобы впредь не было повадно другим.

Земцов сидел с маловыразительным лицом. Баров с Тропиным что-то шептали другу другу на ухо. Явно потешались. Но с трудом сдерживали улыбки.

Вертков, открыв тетрадь, что-то там писал с очень озабоченным лицом. Как будто это его курсанты «залетели».

Я толкнул Гшенкова в бок, мол, чего там Слон рисует?

— А, — Димка протянул. — Это он в «Спортлото» играет. Вот и высчитывает возможные выигрышные комбинации. Его Тропин с Баровым озадачили. Все втроем с получки покупают лотерейные билеты, а потом заполняют. Я как-то дежурным по роте стоял. Они до трех часов ночи сидели, втроем крестики рисовали. У каждого своя система. Чуть не подрались. Так орали друг на друга. Обзывали друг друга так, что нам и не снилось.

— Трезвые?

— Как стеклышко!

— У меня почти пачку сигарет «расстреляли». Упыри! Я потом своих дневальных «доил» на курево. Той ночью было человек десять из роты в самоходе. Взводные так увлеклись, что за ночь ни разу роту не подняли!

— Они хоть раз что-нибудь выигрывали?

— По мелочи. И тут же покупали на эти деньги лотерейные билеты.

— Давно играют?

— Уже месяца два, кажется.

— Вертков даже как-то заставил весь караул вытаскивать бумажки с номерами из шапки. Всех по очереди, потом записывал в тетрадь результат.

Тем временем собрание продолжалось. В выступающие записали всех «замков». Хотят они того или нет.

— Товарищи! Друзья! — начал я — считаю, позором на всю роту грязный поступок курсантов! Это же надо такое было удумать! Сходить на парад, к которому мы так долго готовились, а потом в увольнении, в котором никто не был с присяги, и напиться! Но! Надо отметить, что они пришли сами! Их не поймал ни патруль, ни милиция! Они не стали участниками драки с гражданским мирным населением города Кемерово! Конечно, они виноваты, но давайте будем к ним снисходительны. Я предлагаю объявить им всем по устному замечанию. Взять на поруки. И ходатайствовать перед командованием батальона и училища, чтобы не отчисляли их, дав возможность доучиться, и отправить служить в ДРА для выполнения интернационального долга!

Остальные выступающие тоже придерживались такой же линии. Заклеймить позором, но оставить.

На том и порешили.

После окончания собрания, Земцов построил роту и объявил «залетчикам» по пять нарядов вне очереди.

Потом в курилке они жали руки всем, кто выступал в их пользу. Ну, а мы стреляли у них сигареты.

Ночью нас поднял по училищу.

— Ну, что опять?

— Да, никто у нас в роте в самоход не ходит.

Сонно бубнили мы под нос, выстраиваясь в белом нательном белье на «взлетке». Но не было привычной поверки.

Дежурный по училищу:

— У кого вторая положительная группа крови, выйти из строя на шаг вперед!

Я тоже вышел. Будучи студентом частенько сдавал кровь, чтобы прикрыть свои прогулы. Потом и за деньги начал это делать. Привычное дело. Но лучше молчать. Армия быстро отучает от проявления инициативы. Это зачастую плохо заканчивается. Как старая шутка, на которую «покупаются» многие молодые.

Как-то Тропин построил роту:

— Добровольцы разгружать вагон с печеньем есть?

Вышло человек сорок. Оказалось, что нужно раскидать вагон с углем. Когда «добровольцы» вернулись с разгрузки, еле волоча ноги, Тропин им популярно объяснил, что пока тебя не назначат добровольцем на подвиг, не надо никуда дергаться. Целее здоровье будет.

И здесь тоже. Понятно, что не будет дежурный по училищу вот так просто поднимать роту, чтобы поинтересоваться у кого какая группа крови. Кому-то нужна кровь. Но тут и, может, где-то «собака зарыта». Могут и снова вагон с углем раскидывать.

— Кто не болел гепатитом из тех, кто вышел — шаг вперед!

Многие остались, я вышел.

— Значит так, женщина рожает в роддоме на Южном. Сильное кровотечение. Нужна кровь, как у вас. Вторая группа, резус-фактор — положительный. Добровольцами будут: ты, ты, ты, ты…

Набрал он человек шесть, в том числе и я.

Загрузили нас в дежурную машину — ГАЗ-66, который караул возит в учебный центр и повезли.

Нас быстро отвели в какой-то кабинет и стали по очереди вызывать. С нами увязались, так просто, от нечего делать старшина и Колька Панкратов.

Они быстро осмотрели кабинет, в котором мы сидели. Соседние кабинеты тоже. Притащили зеркало настенное, пару медицинских халатов и полбутылки медицинского спирта.

Халаты и зеркало — в бытовую комнату, там положен был уголок парикмахера. Стригли же друг друга курсанты! Ну, а проверяющие требовали, чтобы у парикмахера всегда был белый халат. Вот для проверяющего и приготовили этот халат.

Никто в трезвом уме из курсантов не будет одевать его. Во-первых, маленький размер. Во-вторых — он женский. Пуговицы не на человеческую сторону. И в-третьих! Кто же его потом стирать, сушить и гладить-то будет!

Ну, а спирт — ректификат… Понятно, что Бударацкий хрен кому его отдаст. И Коля Панкратов тоже уже облизывается на него.

Открылась дверь. Дородная медсестра позвала, чтобы вытащили «Одессу» — Олега Костенко с третьего взвода. Он худосочный, субтильный. Когда в него вогнали иголку, а сдавал в первый раз, то потерял сознание. Это нормально. Ничего страшного.

Но медики порой циничнее военных. Раз попал на донорское кресло, мы с тебя все равно выкачаем кровушки. И никто не знает, сколько они слили с Одессы!

Вот и кровь взяли у меня. Знакомые ощущения легкого головокружения.

— Эх, хорошо!

— Слава, у тебя «башню заклинило», что ли? Что хорошего-то?!

— Когда я был студентом, то сдавал раз в две недели. Когда подходило время, и вошло уже в привычку, в систему, то организм сам уже требовал, чтобы его осушили немного. Через сутки — прилив энергии. Башка соображает лучше. И, как побочное явление, это увеличение потенции. Не просто как в юности у всех потенция бешеная, а вот такая, что сутки напролет. И ты все можешь, и всех можешь. И твоим подругам нравится.

— Только вот сейчас в училище, куда уж больше с этой потенцией! Меня бабы во сне замучали уже. А как лаборантку какую увижу — готов прямо на кафедре, за прилавком, где она выдает пособия, полюбить ее. Раз пяток могу. Так думаю.

— Через сутки надо рвать в самоход!

— Это точно, а то глаза вылетят из глазниц!

Когда возвращались в казарму на машине, с тоской смотрели на улицу. Не на ночной город. Там все равно никого нет. Тоска.

Тоска брала оттого, что над городом шел снег.

Что гражданскому населению снег? Кому-то радость. Лыжи, санки, с горок кататься. Снег белым покрывалом прикроет черноту, грязь и мусор, что дворники осенью не успели убрать.

Некоторым скользко, можно упасть, травмироваться. Водителям тоже масса неудобств. Скользко, занос, можно и в аварию попасть.

А вот нам — тоска! Ибо снег нужно убирать в училище! И не просто убирать, а до асфальта! А у сорок второй роты территория для уборки — перед учебным корпусом. Он стоит буквой «П», снег бьется в здание и осыпается вниз. Не выдувается. Если на большом плацу, есть, конечно, снег, но там хоть ветром немного раздувается, то у нас…

И с первым снегом дежурный по училищу поднимает роту и в два часа, и в три часа ночи. Подъем! Выходи снег чистить!

Берем скребки и идем к учебному корпусу чистить снег.

Скребок — металлическая пластина размером два метра в длину и около метра в высоту, приварена ручка «П» — образная. Вдвоем, втроем на каждый скребок и вперед! Вперед! Толкай снег перед собой. Опыт приходит с практикой!

Становились уступом, и как комбайны на полях, толкали этот чертовый снег перед собой в сторону большого плаца. Потом другие курсанты из роты этот снег лопатами перебрасывают на газон, что между учебным корпусом и большим плацем.

А снег все идет и падает. Ветер, кажется, со всего училища задувает его перед учебным корпусом. Все уже, как зомби, ходят.

Снег идет, ветер дует, а мы чистим! Снег идет, а мы чистим! Только расчистил, оборачиваешься, а там снова снежная целина! Иногда эта белая гадость бывает еще и очень мокрой! Вот тогда и скребки даже ломались! Отваливались ручки.

Гора снега на газоне росла с каждым снегопадом. Уже, чтобы складировать его, приходилось укладывать его уступами. Снизу кидали на первый уступ, оттуда — на второй уступ, и так — все выше и выше. К концу зимы снежные запасы достигали третьего этажа учебного корпуса.

Иногда, когда все уставали и понимали, что бегать за каждой снежинкой бессмысленно и бесполезно, пусть нападает побольше — заходили греться в учебный корпус. В подвале была кафедра и офицерская столовая. И там же была кулинария, там для офицеров пекли булочки, песочные кольца, пирожные и много, очень много всяких разных вкусностей.

Подвал был напитан всеми этими чарующими запахами, которые будили мозг, вырабатывался желудочный сок в желудке, и слюна бежала сама по себе.

Всегда вход в эту пекарню был закрыт. Но как-то ночью… Кто-то из персонала забыл запереть…

И! За полчаса рота умяла весь запас выпечки на офицерский завтрак! Два деревянных лотка булочек! Что такое два лотка на сто с лишним человек? Так, понюхать только!

Но тогда, когда мы ввалились в этот подвал, уставшие, мокрые от снега, налипшего на шинели, сапоги, мокрые от собственного пота. Невыспавшиеся, злые, голодные, раздраженные, в подвале этот запах, который уже стал привычным раздражителем, усиливающим отрицательные эмоции… А тут! Нет замка!

Поймают? Не поймают! Кто съел? А дежурный по училищу вместе с оперативным умяли все булки!

Плевать! И съели мы эти булочки! Ванильные, с поджаристой корочкой! Просто всосали их, не жуя! И организм возрадовался, и спросил: «А еще есть?»

Посмотрели. Нет. Но есть жареный арахис. И его мы съели! Потом взяли швабру, что стояла за дверью в столовой, и тщательно замыли за собой все следы, прикрыли дверь в столовую. Не было там нас там. А булочек мы не видели, и арахис тоже. А что такое арахис? А, это вот такой он. Вкусный, наверное. Нет! Не ели, только нюхали в коридоре, когда грелись.

Ну, к обеду комбат построил всю роту, с ним были какие-то гражданские, начальник продовольственной части (начпрод) училища.

— Кто-то ночью сожрал всю выпечку в офицерской столовой, а также месячный запас арахиса, утащил коробку сгущенки, мешок сахара, — начпрод еще долго перечислял, что было украдено из столовой.

— Ну, понятно. Сейчас они вспомнят, что там был спрятан танк и его тоже из столовой кто-то вынес.

— Если бы нашли сгущенку, то, конечно бы, уперли. Но не видел я ее там!

— Не было там ее!

— Наверное, потом утащили!

— А мешок сахара на фиг нужен?

— Можно, конечно, на водку поменять или пожрать, но не брали мы его.

— Врут они!

Мы быстро усвоили одну армейскую мудрость. «Сознаешься — меньше дадут, а не сознаешься — ничего не дадут!». Это на гражданке «Повинную голову меч не сечет!». В армии все по-иному. Порют не за то, что вор, а за то, что попался! Не пойманный — не вор!

А вылетать из училища из-за нескольких десятков булочек и не ворованных продуктов — не хотелось.

И начался шмон!

С особой тщательностью искали сгущенку. Когда находили у кого-то спрятанный сахар, немного, чай вечером попить, радовались. Пытались у владельца добиться признания, что это он спер мешок сахара. А этот сахар — лишь малая часть из украденного.

Комбат психовал больше обычного, глаз его с наростом дергался. Курил. Прикуривал сигарету от бычка. Бычок тушил о каблук и бросал на пол. Дневальный зорко следил за ним, постоянно стоял рядом с комбатом с совком веником.

— Ты чего тут делаешь? — комбат решил сорвать зло на дневальном.

— Ничего. Убираюсь, — скромно отвечал тот.

— Подслушиваешь? Тоже, наверное, сгущенку ел ночью?

— Никак нет! Я на тумбочке стоял и казарму убирал.

— Так иди и убирай дальше!

— Я здесь убираю!

— Иди отсюда!

Но дневальный был уже тертый калач. Знал, что если уйдет, то через десять минут его снимут с наряда, и он снова заступит через пару часов.

— Товарищ подполковник! Я — ваша пепельница, — и протянул совок под падающий пепел Старуна.

— А-а-а! — махнул рукой комбат, мол, стой, не до тебя!

В помещение вошел замполит и что-то начал шептать ему на ухо. Тот кивал головой.

— Понятно, что в роте есть стукачи, вот и доложили замполиту.

— Да, хрен с ним, пусть закладывают. Зато мы продукты не брали.

— Пусть в тылу ищут.

— Как всегда! Крысы тыловые утащат, а на боевые подразделения бочку катят, мол, это вы слопали!

Комбат попал в двусмысленную ситуацию. Никто не видел, как и что воровали. Если найдут пропавшую сгущенку или сахар и чего там еще вынесли, то ему попадет на орехи от начальника училища.

Поэтому, как ни странно, он был заинтересован, чтобы ничего не нашли. Но и послать подальше этих уродов-воров из службы тыла он не мог. Поэтому и показывал, что ничего в роте нет.

Зато снова нашли спрятанные вшивники, продукты, кипятильники. Все это полетело в общую кучу посередине взлетки.

Земцов достал нож и беспощадно кромсал вещи. Распускал на полосы. Быстро и аккуратно. Но зло. Было видно, как желваки у него катаются под кожей. Он злился, но не показывал этого.

Обидно командиру, что его роту подозревают в воровстве. А также ему обидно, что из всего батальона, только сорок вторая рота такая «залетная»!

Все это читалось у него на лице. Казалось, он говорил «Порву всех на хрен!». И рвал нашу теплую, но неуставную одежду.

У Боцмана его знаменитая тельняшка попал под нож ротному. Он с удивлением сначала смотрел на шитую-перешитую тельняшку. Потом улыбнулся Луневу, погрозил пальцем. И с особым наслаждением порезал на такие кусочки, что уже невозможно было восстановить. Просто пошинковал. Потом бросил в общую кучу тряпочек и переворошил ее.

— Эх! — только огорченно и зло сказал Боцман. — Я ему этого никогда не прощу!

Шмон закончился. Ничего из пропавшего не нашли. «Гости» удалились не солоно хлебавши.

Земцов:

— Товарищи курсанты! Надеюсь, что сгущенку и сахар, а также все, что перечислил начпрод, не вы украли. Не думаю, что вы способны на это. Слопать булочки и арахис — допускаю. А все остальное — пусть между собой разбираются, кто и сколько чего вынес.

А еще есть такой дурной лозунг в Сибирском военном округе «пятьсот сибирских километров». Это означает, что каждый воин должен пробежать за зиму 500 километров на лыжах!

Не знаю, как в частях учитывали этот пробег, а у нас в училище кафедра физо очень даже следила за этим. Строго. И если к весне у какого курсанта не было намотано этих проклятых километров, то в свободное время вечером, в выходные, преподаватели этой кафедры ставили на лыжи. И отслеживали, чтобы курсант пробежал много километров. А иначе… Иначе летний отпуск был под угрозой срыва. А кому хочется проводить отпуск в казарме?

В училище много шутили про кафедру физо. «Физический износ организма», «Физическое изнасилование организма». «Здоровому спорт — не нужен, а больному — смертельно опасен», «Если бы спорт был полезен, то все Политбюро висело бы на перекладине», — но это говорили шепотом. Шутка политическая, значит, опасная.

Только снег упал, лежит, сволочь, не тает. Все! На лыжи!

Каждое воскресенье все училище, от первого курса до выпускного — на лыжи!

И только потом — отдыхать, кто в увольнение, кто в самоход. Учет строгий!

Лыжи, что стояли в казарме, раздали. Выдали крепления, крутите.

Куда, чего крутить?

Ладно, кто из районов необъятного СССР, где есть снег, знает, что и как делать. А кто из Украины или Средней Азии снег-то они видели только по телевизору, на картинках. Ну, здесь впервые, воочию.

Лыжи армейские, как и многое в армии — огромные, надежные, тяжеленные. Не те, что в школе или дома были. Чтобы кататься на скорость, получать удовольствие от самого процесса или ставить рекорды. Здесь вам не тут! Палки тоже, хоть и алюминиевые, но прочные, массивные. Их можно использовать для устройства бивуаков, палатку соорудить. Раненых вывозить. И много чего еще. Если постараться, то можно и как оружие использовать. В умелых руках и хуй — балалайка, что же говорить про лыжные палки!

Вот и первое воскресенье, все училище и мы идем за Южный, там кафедра физо с их спортсменами нарезали нам лыжню.

Шапки можно одеть по-лыжному. Это когда клапана завязываешь сзади, а уши прикрыты.

Всему училищу бежать десять километров, нам, первому курсу, в первый раз — скидка, всего пять километров!

И поехали! Оттолкнулись! Это так кажется, что поехали! Толкаешь, а лыжи стоят на месте!

Это вам не дома в свое удовольствие кататься!

Шинель, сапоги, лыжи.

Хуже всего мужикам из Средней Азии.

— Шайтан! Билядь! — пыхтит Икром.

— Я и так плохо бегаю, а тут эти деревяшки привязали! Зачем? — Бадалов тоже двигается вперед с матами — Давайте я лучше пешком, рядом с лыжней сбегаю! Эчке! Маймун! Джиляб! — по-узбекски, но уже понятно нам, во весь голос кроет Умид всю Сибирь и эти «500 километров».

Даже для спортсменов, типа Басарыгина, который занимался до училища лыжными гонками, эти пять километров с непривычки дали знать о себе.

Они, конечно, показали лучшее время в батальоне, но сложно.

— Ну, как, Олег?

На финише, когда дошли, спросили у Басарыгина.

— Да, его в баню! Не лыжи, а два деревяшки пудовые! Надо будет написать тренеру, чтобы он сначала ставил спортсменов на эти армейские лыжи. А потом — на спортивные. Тогда будут такие мировые рекорды! А то придумывают всякие утяжелители на тренировках! Их бы в армию! Да, на эти лыжи потом! Неправильно все это!

Вадик Полянин тоже, тяжело повиснув на палках.

— А у вас, таежников, что, не так что ли?

— У нас лыжи — легкие, чтобы по тайге ходить. Снизу мехом подбиты. В горку идешь, они не катятся назад. А, эти! — Вадик сплюнул. — Стоишь на месте, буксуешь! Надо цепи ставить, как на грузовики, что древесину из лесу вывозят! Я в детстве делал из старых бочек лыжи. Они изогнутые. С горок только и шпаришь. Во