Александр Афанасьев - Зона заражения

Зона заражения 1724K, 360 с. (Зона заражения-1)   (скачать) - Александр Афанасьев

Александр Афанасьев
Зона заражения

Его от солнца к солнцу вниз та же рука несла
До пояса Печальных звезд, близ адского жерла.
Одни, как молоко, белы, другие красны, как кровь,
Иным от черного греха не загореться вновь.
Держат ли путь, изменяют ли путь —
никто не отметит никак,
Горящих во тьме и замерзших давно,
поглотил их великий мрак,
А буря мировых пространств леденила насквозь его,
И он стремился на адский огонь, как на свет очага своего.
Дьявол сидел среди толпы погибших темных сил,
И Томлинсона он поймал и дальше не пустил.
«Не знаешь, видно, ты, – он рек, – цены на уголь, брат,
Что, пропуск у меня не взяв, ты лезешь прямо в ад.
С родом Адама я в близком родстве, не презирай меня,
Я дрался с богом из-за него с первого же дня.
Садись, садись сюда на шлак и расскажи скорей,
Что злого, пока еще был жив, ты сделал для людей…»
Редьярд Киплинг. Томлинсон

© Афанасьев А., 2016

© ООО «Издательство «Эксмо», 2016


Ближнее Подмосковье
11 мая 2023 года

Ночью стреляли…

Собственно говоря, в этом было мало удивительного и тем более неожиданного для меня: для того, кто отпахал шесть месяцев на охране Нарынского каскада, стрельба что днем, что ночью неудивительна. Так, мелкие неприятности. Жизненный фон – как рябь на экране плохо отрегулированного ноктовизора[1]. Но с другой стороны – здесь не Мавераннахр[2], в конце концов. И здесь все-таки моя недвижимость стоит. За которую кровными заплачено. А пальба ночью на ее стоимость влияет не самым лучшим образом.

Нет, я не жадный, но, в конце концов, деньги есть деньги, так? И приезжая сюда, в Подмосковье, я имею право на отдых, нет?

Судя по звуку, стреляли из чего-то старого. «Калашников», возможно, даже «никонов». То есть не кейсового[3]. «Калашников» можно узнать сразу по характерному размеренному грохоту, «Никонов» узнать сложнее – там первые два выстрела идут в очень быстром темпе, почти как в кейсовом оружии. Но я его все-таки узнал – точно такой же хранился в моем сейфе. И я брал на задания именно его, если условиями контракта оружие и снаряжение не выдавалось на месте.

Выбор между гильзовым и кейсовым оружием не так-то прост, как может показаться. Кейсовое, безусловно, доминирует в пистолетах и компактных пистолетах-пулеметах. Там все просто: из пистолета ты не ведешь огонь в таком темпе, как, к примеру, из автомата или пулемета. Стандартный пистолет «НК47» снаряжается двадцатью кейсами калибра 4,7 или пятнадцатью – десятимиллиметровыми, на твой выбор, и весит при этом в снаряженном состоянии чуть более восьмисот граммов. Пистолет-пулемет «МР7А3» – соответственно, пятьюдесятью или тридцатью такими кейсами. Один кейс весит примерно на сорок процентов меньше, чем патрон того же калибра, соответственно, ты можешь взять больше снаряжения и вести более эффективный огонь. Проще становится и оружие за счет того, что гильзу не нужно выбрасывать. Оно становится еще и надежнее: через окно для экстрагирования гильз в оружие как раз и попадают песок и грязь при стрельбе в затрудненных условиях. Отсутствие необходимости экстрагировать гильзы дает возможность создавать высокотемповое оружие, с темпом стрельбы в 2000–2200 выстрелов в минуту: при таком темпе стрельбы третья пуля покидает канал ствола еще до того, как на стрелка начинает воздействовать отдача. Наверное, именно этим и руководствовался НАТО, принимая на вооружение «М26», первую в мире серийную винтовку под безгильзовый патрон.

Возможно, кому-то это оружие и впрямь впору – например, полиции или телохранителям. Но у нас, наемников, условия эксплуатации оружия несколько иные. Лично у меня в руках ничего не взрывалось, но я отлично помню, как взорвалось у Нэта. Он испытывал «М28», высокоточный полуавтомат. Первым взорвался патрон в патроннике, затем взорвалось и все, что оставалось в магазине. Хорошо, что у «М28» магазин не прямой, как на старых образцах. Иначе осколки пришлись бы как раз по ногам.

Не подходит кейс и для снайперских винтовок. Как объяснил мне Горан, снайпер, с которым мы работали крайние две заброски, для снайперского оружия очень важно точное позиционирование патрона в патроннике. А для этого гильза должна быть металлической, и только металлической. Любое иное решение чревато тем, что при подаче форма кейса будет нарушена и пуля полетит в… даль светлую. И то, что вероятность этого очень невелика, – не важно. Снайперы такие люди, для них не существует никакой другой уверенности, кроме уверенности стопроцентной. Поэтому даже комбинированные заряды со стальной «юбкой» и электронным поджигом вместо обычного капсюля их не устраивают.

Самый проблемный вопрос – по пулеметам. Пулемет сейчас стал основным армейским оружием, они существуют в самых разнообразных вариантах – легкие, средние, тяжелые, штурмовые, станковые. Для пулемета боезапас и способность пулеметчика переносить как можно больший боезапас критически важны, но одновременно пулемет работает наиболее интенсивно, интенсивнее, чем любое пехотное оружие, и взрыв боеприпаса в патроннике там наиболее вероятен. Поэтому именно на пулеметах и происходит основная борьба между старым и новым. Каких только пулеметов сейчас нет и какие только схемы в них не используются. Лентовое питание, магазинное питание, обычные патроны со стальной гильзой, с комбинированной гильзой, с металло-пластиковой гильзой, обычные кейсы, усиленные кейсы со сгорающей гильзой…

Должно быть, я вас утомил. Но это, видимо, профессиональная деформация. Наемник зависит от своего оружия как никто другой. Полагаю, у вас тоже есть оружие, а вот когда вам пришлось использовать его, защищая свою жизнь? Ну, признавайтесь. Полагаю, даже если вы живете в такой помойке, как Большая Москва, – довольно давно. Нам же приходится делать это постоянно. На Дикой территории держи ухо востро.

Меня зовут Владимир, но обычно я откликаюсь на «Влад», так проще. И в жизни, и в бою. Мне тридцать, скоро тридцать один стукнет, но свой день рождения я отмечу точно не здесь. Потому что, несмотря на некоторый избыток предложения на рынке услуг по безопасности, меня с моим «оператор-4» оторвут с руками. Могу даже выбирать.

Иногда меня спрашивают… не жаль ли мне тех, против кого мы деремся. Находятся даже придурки, которые говорят, что, раз у нас так много земли, мы должны пускать беженцев оттуда. Даже Европа их ничему не научила. Отвечу… нет, не жаль. В конце концов никто не заставлял их устраивать бойню на своей земле, никто не заставлял и не заставляет их устанавливать на своей земле средневековые законы. Они злобные дикари. Варвары, стремящиеся опрокинуть наш порядок, наше общество, наш образ жизни. И довольно об этом.

Стрелять уже прекратили, но мне не спалось. В конце концов лежать в кровати мне надоело, я набросил халат, вышел на балкончик. Захватил с собой ноктовизор, осмотрелся по сторонам – чисто. Снег падал и падал, и на белом покрывале черной тропкой отпечатались чьи-то следы.


Москва
12 мая 2023 года

До Москвы из Подмосковья можно было добраться пятью способами: метро, струнником, пригородным экспрессом, на автомобиле и Кольцом. Кольцо – система транспортных вертолетов и самолетов КВП, курсирующих по установленным маршрутам – как такси, но без пробок. Само название – «Кольцо» – пришло из «горячих точек», началось все… с Афганистана, кажется…

Кольцо – самый дорогой способ, но именно его я и выбрал. Смешно… раньше недвижимость моментально поднималась в цене, стоило только дотянуться до тех мест ветке метро. Сейчас московское метро – самое протяженное в мире, но при этом возведение каждой новой станции встречается акциями протеста. Точно так же протестуют против остановок экспресса и маршруток. Потому что за остановкой любого общественного транспорта неизбежно последует нашествие гастарбайтеров, этнической мафии и отморозков всех полов, родов и видов. Лучше уж жить на отшибе и переплачивать за Кольцо, чем слушать балаган и кавказский рэп[4] на своей улице.

До станции Кольца я добрался на местной маршрутке. Местная, которая ходит по окрестностям, но не заходит в Москву, поэтому публика там вполне приличная. На платформе Кольца стоял в основном офисно-торговый люд, от меня они отстранялись. Мне не обидно, нет. Просто смешно. По сути, если бы не мы, то и их бы не было, ведь Аллах запрещает ссудный процент. Они считают нас убийцами и варварами и в то же время ноют, что мы слишком дорого берем за свои услуги по безопасности. Варвары, которые выставляют слишком высокие счета. Не смешно ли?

Подошел шаттл. Я его так называю по старой памяти. Обычный камовский аэровагон. Места тут были не как в десантном шаттле – по бортам, а обычные, как в маршрутке. Так больше пассажиров влезает.

Конечно, индикатор показал перегруз, и начался скандал, кому слезать и дожидаться следующего шаттла. Я в скандале не участвовал, просто сидел и смотрел в окно. Обратиться ко мне не посмели – и того достаточно…

После того как кто-то вышел, полетели. Шаттл летает грузно и тяжело, как гусь, это не вертолет и тем более не самолет. Но сама возможность летать, не завися от пробок – дорогого стоит. Шаттлы ходят над наземными магистралями, и я как раз лицезрел бесконечную полосу машин. Каширка уже стояла…


На саму Пойму меня не пустили, высадили на КП. Территория была огорожена высоченным забором из сетки-рабицы и постоянно патрулировалась – нормальная, в общем, практика. Обычная для любого дорогого района. Автомата при мне не было, с пистолетом внутрь уже пускали, старая визитка при мне сохранилась – поэтому я прошел КП и побрел по обочине к возвышающейся впереди мрачной офисно-складской застройке.

Пока иду – немного о причинах, почему я покинул государственную службу. Не верьте восторженно-патриотичным фильмам – на деле хватает маразма. А наверх выбираются в основном подонки и шаркуны. Война дело поправляет, но ненадолго. Бред… например, мы не имеем права стрелять без команды сверху, даже если стреляют в нас. В поле, конечно, все положили с прибором на команды, но все равно, скверно как-то. Поэтому большая часть из нас после того, как отбарабанили первый контракт, не продляют, а уходят в службы безопасности крупных фирм, таких как «Газпром» или «Роснефть». Там, по крайней мере, есть ограничение глупости и самодурству – деньги. Можно быть каким угодно самодуром, но деньги или есть, или нет, и приказать появиться ты им не можешь. Я же – и не только я – ушел вслед за полковником Слепцовым. Слепцов ушел после того, как начался шум по военным преступлениям. И мы все ушли за ним. Группу, которую мы организовали, назвали просто «Группа Альфа». В честь той самой, знаменитой группы, которая вот уже сорок лет назад брала дворец Амина в Кабуле.

Нет, мы не примазываемся. Просто это ориентир, которого мы стараемся держаться.

Иду. Снег под ногами уже превратился в кашу цвета прелой селедки, если бы не термоноски – давно бы ноги промочил. Вот интересно… а те, кто мечтал о будущем, думали о том, что в будущем кто-то вот так, как я сейчас, будет шлепать по пропитанному водой снегу, моча ноги. Вообще – думали о том, что будет ТАКОЕ будущее?

Наверное, нет. Мы не летаем на другие планеты. Мы не открыли лекарство от рака и даже от СПИДа – не открыли. Мы просто пытаемся сохранить остатки цивилизованности перед лицом накатывающего на нас варварства.

…и будем стоять твердо за народ наш и за города бога нашего.

Дверь открылась, пропустив меня, и я оказался в средоточии высоких технологий. По крайней мере, теперь на смену пожилой тетеньке пришли автоматические шкафчики-хранилища, программируемые на голос и на отпечаток пальца. А пока ваша одежда там, можно включить режим сушки. Хоть что-то хорошее…


Слепцова не было. Меня встретил Харитон, что-то вроде нашего начштаба. В его кабинете на столе лежал осколок от Кассама – он чуть не отрубил ему руку, когда работали в Курдистане. Руку пришлось ампутировать потом, уже в Москве, вместо нее теперь был биомеханический протез. Выглядел он как обычная рука, по функционалу тоже как обычная рука – и Харитон часто подавал гостям именно эту руку, приводя их в смущение и замешательство. Но с друзьями он здоровался левой, здоровой…

– Зачем звал, боярин? – спросил я, рассаживаясь на стуле и дегустируя настоящий кофе. Настоящий кофе сейчас был большой роскошью, чашечка настоящего, не экструзионного кофе[5] могла обойтись как две бутылки водки. Но у нас, наемников, кофе был всегда – это то немногое хорошее, что есть в нашей профессии.

– Да дело есть, – не стал рассусоливать Харитон, – как раз по тебе.

По мне?

– Это как?

– Ты ведь антитеррорист?

– Когда-то был.

– Не важно. Это как на велике… раз научился.

– Ну-ну…

– Я дело говорю!

– Извини, батя… – повинился я.

Харитон и в самом деле был нам батей. Мало осталось таких людей…

– Короче, вытащить кое-кого надо, – сказал он.

– Откуда?

– Оттуда.

Уже круто.

Оттуда означает «из-за периметра». Периметр – установленный наскоро подписанным в Пекине договором водораздел, граница, проходящая через весь континент и разделяющая его на цивилизованный и нецивилизованный мир. Те, кто родился к югу от Периметра, не имеют права находиться без приглашения севернее Периметра, это само по себе уголовное преступление. И разбираются с ним по-разному, в зависимости от степени опасности субъекта, удаленности от границы и что при нем нашли. Могут просто отвезти к границе и дать пинка под зад. Могут увезти в центр дознания. Могут пристрелить на месте.

Проблема в том, что нас слишком мало. А их – слишком много. Едешь по стране – вымершие деревни, а есть и невымершие. И кто в них живет – знает один только шайтан. За городом быть без оружия очень опасно – впрочем, и в городе то же самое. Есть места, где и китайцы не селятся.

– А этот «кто-то» – это кто?

Батя махнул рукой – между нами на виртуальном экране повисла фотография.

– Вот она.

Ого… Все это начинает напоминать фильм про Бонда… хреновина какая-то. Похожа на французскую актрису… не помню, как звать, видел ее в фильме «Похищенная». И какой-то холодок по коже… ощущение неприятностей, причем ни с того ни с сего.

Крайний раз такое ощущение у меня было, когда мы шли на переговоры с ублюдком, известным как «мулла Ракетчик». Это было как раз в Мавераннахре, на Нарынском каскаде. Переговоры проходили на нашей территории, я только обеспечивал… кто ж мог знать, что этому подонку диагностировали неоперабельный рак и он разом решил искупить все грехи, став шахидом на пути Аллаха?

– Кто она?

Харитон вздохнул.

– Марина… Степко.

Твою мать…

– Кто она ему?

– Дочь. Младшая…

Степко. Один из олигархов новой волны, торгует всем и за все. До того как все началось, он начинал в Росвооружении. Потом сориентировался.

Миллиард новыми у него точно есть. А сколько на самом деле – не знает никто. Сейчас это вообще сложно посчитать. Сколько, например, стоит завод? Раньше все просто: сколько на бирже акции стоят – столько он и стоит. А сейчас – хрен поймешь, как считать.

– Как ее угораздило?

– Толком неизвестно. По словам отца, поссорилась с е…ем в Бейруте, пошла на трассу ловить машину. С концами.

– Сколько ей?

– Девятнадцать.

Ну да. Гормоны играют, мозгов нет совсем. Пф-ф-ф-ф… Понять не могу – у кого еще есть желание жить в Бейруте? Что, совсем башки нет? Там хоть и казино есть, но все равно… война рядом идет.

Не, я все понимаю. Девятнадцать лет. Но надо за свои поступки в конце концов отвечать, не? Или папа за все ответит?

– А папа куда смотрел?

– Дочь от первого брака.

Ясно…

– Что на нее есть?

– Да много чего.

Замелькали фотографии, скрины социальных сетей. Ага… на одной она с двумя какими-то татуированными типами изображает секс. В одежде, слава богу. На другой… господи, она еще и коммунистка, похоже. Вот доченька на папину голову.

– Она что, коммунистка?

– Да какая она, на хрен, коммунистка.

– Ну, вон…

– Коммунистка… – Харитон сказал, как выплюнул. – Тебе не понять. Раньше люди настоящие были, а теперь… я такая е…тая, такая е…тая, что круче уже некуда. То ли коммунистка, то ли ваххабитка. Ей один хрен что Ленин, что Аллах…

Ясно… Папа миллиардер, а дочь – то ли коммунистка, то ли ваххабитка, то ли просто конченая б…

– Флешку прислали?

– Да, прислали.

В полном молчании мы просмотрели флешку – казалось, что действие разворачивается в воздухе, черный флаг с Шахадой повис между нами злобным миражом, сатанинской черной тенью безумия. Флешка обычная – сначала парад воинов Аллаха, затем заложница на коленях, затем несколько уродов в масках.

Требования обычные – десять лимонов в золоте. Сброс с транспортного самолета… координаты. Территория бывшей Сирии, ныне там Исламское государство, никем не признанное и злобное, как цепной пес. Гарантий никаких.

Заложница мне показалась спокойной. Даже слишком. И что-то мне не нравилось…

– Почему я?

– Ну, «лимон» на дороге не валяется, верно?

– Против десятки?

– Не наглей.

– Я и не наглею, батя. Просто кипит мой разум возмущенный. Вот эта ссыкуха – ее вечно батя из дерьма вытаскивал и сейчас вытащит, да? Так вот – это дороже «лимона» стоит.

– Давно таким умным стал?

– Давно, батя.

Харитон нехотя кивнул.

– Поговорю. На что претендуешь?

– Три. Расклад – как обычно.

У нас схема такая – есть общий котел. Муслики сдают в общий котел двадцать процентов, мы – пятьдесят. И пятьдесят делим между собой.

– Поговорю. Я тебе на флешку перекинул, изучишь. Подумай, кого к работе привлекать будешь.

– Кто нас будет вести?

– Я.

Неплохо. Одним быть в поле нельзя – кто-то должен быть наводчиком, штабным, решалой. Если будет сам Харитон – очень неплохо.

– По рукам. Еще одно, батя. Попытка не первая? Были еще?

– Дата на флешке. Почти месяц прошло.

Харитон кивает.

– Взял Шилд-групп.

– И?

– Молчат. Сам знаешь. Но по моим данным, восемь человек – с концами.

– Давно?

– Не могу сказать. Дней десять точно есть.

Шилд-групп. После того как Америка ушла с Ближнего Востока, осталось немало ветеранов, они быстро сориентировались и поняли, что можно делать то же самое, но за большие деньги и без всякой мутной чуши, такой как ПВБД[6]. А надо сказать, что американцы, если их не хватать за руки и дать как следует озвереть – ребята очень конкретные. Я как-то бывал с дружественным визитом в Мазари-Шарифе, видел, как они духов кончали. Буднично так, духи на земле лежат, чувак с пистолем идет: щелк, щелк, щелк. Особо не слышно, глушак потому что. Мы хоть и сами озверели, но до такого не доходило еще. Хотя, может, и доходило у кого, я не знаю. Амеры нам тогда объяснили, что у афганцев перенаселенность территории и потому для их же блага численность населения надо снизить. Как-то так. Ну… поняли, в общем, не буду заостряться.

Американцы – ребята конкретные, как я уже сказал, с техникой, с методиками. Но есть одно, в чем мы кроем их, как бык овцу. Среди них почти никто не сможет сработать «под араба». Просекут сразу, даже слова сказать не успеют. А вот мы – любой из нас – под араба сработаем запросто. Мы же, когда там, мы живем, как они, бороду отращиваем, жрем то же, что и они, учим язык – мало ли. Вот, похоже, и тут они облажались.

– Установили, у кого она?

– Установили. Собственно, он и не скрывался особо. Шейх Маадиб, из упоротых. Предположительно уроженец бывшего Йемена, одно время тусовался в Пакистане. Потом нарисовался в ИГ.

– Как же ему яйца не поджарили?

– Хрен его знает. Найдешь – спросишь.

Пакистан сейчас был одной большой и качественной помойкой, едва ли не главной свалкой на планете Земля – равно как и большая часть Индии. Двести пятьдесят миллионов населения, нищего, вконец отмороженного, и большую часть территории страны занимают горы, плодородны только несколько долин вдоль рек. Ну и как жить?

– Найду… как с траккингом?

– Обычно. Передаем выкуп, по выкупу отслеживаем точку. Дальше – высаживаемся, побеждаем, улетаем…

– А кто выкуп передает?

– Не твои проблемы.

– Ой ли?

– Короче, – у Харитона падает планка, – берешь или?..

Я пожал плечами.

– Беру. Что не так-то?

– П…шь много.

Харитон с прищуром сморит на меня.

– Скажи, все-таки – на фига так много взял? Не из жадности ведь.

– Да какая тут жадность.

– Тогда что?

– Да просто реально заколебало, что одни в неприятности влазят, а другие – ж… рискуют, вытаскивают. И все за бабло. Вот что думаешь – кто-то из простых в такой замес попал, его бы стали вытаскивать?

– Ну… может, долбанули бы.

– Долбанули бы. Но вытаскивать – на фиг надо. А эта…

– Жизнь как в сказке, – заключил Харитон.

– Во-во. Она самая. Только знаешь, как заканчивается? А в конце дороги той – плаха с топорами…

– Ладно. В ближайшие три дня будь на трубе. Узнаю – отзвоню…

– Хоп? – Я протянул руку в приветствии наемников и корсаров.

– Хоп. – Крепкая, словно деревянная рука приложилась по моей.


Бывшая Сирия
Нусайритские горы
25 мая 2023 года

В десантном шаттле было тесно.

Для гражданских это что-то вроде автобуса, шесть моторов с поворотными винтами, получается что-то вроде дрона, который вам доставляет заказанное по Интернету прямо к дому… вот только в данном случае шаттл везет два десятка десантников со снаряжением. Его отличие от обычного вертолета – или метлы, как мы его зовем, – очень небольшие винты, еще и защищенные, и нет длинной хвостовой балки с винтом. Шаттл может приземлиться на любой улице, на любой крыше здания, на любой вершине горы, даже в ущелье. Если у вас есть шаттлы – вам не надо удерживать аэродромы, для вас любая площадка может стать аэродромом, даже самая небольшая. Вдобавок на армейском шаттле резервирование, и он может лететь при двух полностью остановленных двигателях из шести. При обстреле это важно.

Шаттл был один. По правилам десантных операций полагается двухкратное резервирование, то есть на одного десантника должно быть два места в ЛА[7], на случай если какой-то из ЛА будет сбит или потерпит аварию по любой иной причине. У нас – на двадцать мест было шестнадцать десантников – испытанный отряд, называется «группа», такое деление на группы существует только в спецназе, ни в каком другом роде войск «групп» нет. Получается – четыре свободных места, три, если мы заберем заложницу – а должны забрать. Но для нас важнее еще один шаттл, дожидающийся нас на палубе арендованного судна, чтобы забрать нас, если первый окажется поврежден или сбит. У шаттла, на котором мы летим, не хватит топлива, чтобы барражировать в воздухе все время, пока мы работаем в адресе, поэтому его придется посадить и держать на земле. А это опасно.

Вместе со мной пятнадцать человек. Две группы, прикрытия и штурмовая. Шестеро в прикрытии и две штурмовые пятерки. У прикрытия – «Гусар», два «Манула», тихий «ОРСИС» с цифровой оптикой, два «Арбалета», к «Арбалетам» – по тридцать гранат, в том числе управляемых[8]. Вполне достаточно, чтобы отбить нападение крупного, хорошо оснащенного джамаата. У штурмовых групп первая тройка вооружена по своему усмотрению либо «Каштанами», либо старыми А7,62[9], двойка прикрытия – «Тайфунами». Естественно, у всех термооптика, мы не новобранцы, можем себе такое позволить. Лично я на свое снаряжение штук тридцать уже угрохал, и это при том, что большинство из стрелкового у меня – либо трофейное, либо заныканное после успешных операций. Крайнее из того, что удалось заныкать, – заслуженная, точная DSR-50[10]. Но сейчас она лежит на корабле, она мне здесь не нужна.

По идее я как командир должен оставаться на пункте управления и руководить действиями группы, но я никогда так не делаю. В таком стремном деле, как освобождение заложников, да еще за пределами периметра, надо быть на острие атаки лично, чтобы своими глазами видеть, что происходит, и корректировать действия своих людей. К тому же на кону немалые деньги, а мне бы не хотелось вместо живой и наглой девицы вручать отцу ее хладный труп. Мало ли что может пойти не так… нет, лучше быть здесь, и поэтому я – здесь. Я взял контракт, я его и выполню.

На мне обычное снаряжение… штурмовой комплект пятого класса защиты… должен защитить от «калаша», а вот от чего побольше – уже не защитит. Но и в более серьезной защите по горам не полазаешь. Из оружия у меня короткий «Каштан» – десятка и пистоль. Пистоль обычный «НК-27», кейсовый, с глушителем – это на самый край. Еще у меня есть тактический комп, чтобы работать с БПЛА и с отрядом, но я полагаю, что этого делать не придется. С наведением справится и Степаныч, он сейчас в центре управления за главного – отставной вэдэвэшник, подполковник, не подведет. А командиры тактических единиц знают, что делать, потому что это моя группа, я с ними и тренировался вместе, и контракты отрабатывал. Новеньких только трое, остальные – костяк, старая гвардия.

Адрес, который мы должны отработать, представляет собой густую цепь поселений, расположенных по обе стороны высохшего вади в Нусайритских горах (вади – это долина, по которой в сезон дождей течет река, а в сухой сезон она полностью пересыхает). Склоны здесь достаточно пологие, на них уступами расположены дома аборигенов, богатых людей и боевые башни – сооружения, похожие на кавказские сторожевые башни и доходящие в высоту до четырнадцати метров. Район этот перенаселен, поэтому дома здесь стоят плотной стеной, почти как в Лондоне, чем питаются эти люди… известно чем. Захват заложников, похищение людей здесь доблесть. Джихад – образ жизни. Здесь находится своего рода реактор экстремизма, здесь в горах нашли свое пристанище наиболее непримиримые исламские экстремисты, муллы, амиры и проповедники. Ошметки прошедшей и все еще тлеющей гражданской войны. Молодежи от двадцати до тридцати здесь почти нет, если они не служат в охране местных военных амиров и шейхов – едва повзрослев, они отправляются зарабатывать деньги джихадом. Местные женщины рожают по двенадцать – пятнадцать детей, половина выживает к совершеннолетию и отправляется джиГадить. Годам к тридцати те, кто выжил, возвращаются уже уважаемыми людьми, чаще всего амирами.

– Десять минут, – прозвучало в наушнике.

– Десять минут, проверить снаряжение! – продублировал я.

Опустил забрало, вывел на него картинку с дрона, уже кружащего над селением. Горный склон, рукотворные террасы… все как обычно. Замок Маадиба огорожен забором, и это для нас плюс, а не минус. Мы сможем даже небольшими силами держать периметр, а боевики, подходящие со стороны села, нарвутся на укрепленный периметр, это лучше, чем наскоро оборудованные из нескольких камней огневые точки. Всего в периметре десять строений жилого и хозяйственного назначения, построены они, как обычно здесь и строят – квадратная, без излишеств архитектура. Беспилотник снизился до предела, и теперь дистанционная термокамера хоть и плохо (стены толстые), но показывает нам основные скопления источников тепла в зданиях. Они выглядят не как человеческие силуэты, а как мягкие, светящиеся пятна на темном фоне стен. Источников довольно много – больше, чем мы ожидали. По нашим прикидкам, шейх должен был забрать наиболее боеспособную часть своего воинства с собой. Но может, это просто овцы или козы. Севернее, в Курдистане, есть горные коровы, небольшие и прыгучие. Но тут их нет – корова со здешних склонов никак не прокормится.

– Внимание, картинка!

Картинку я кинул остальным, сам занялся снаряжением.

В общем-то ничего необычного. Смех… но самая серьезная часть проверки снаряжения у нас сейчас – в порядке ли источники питания. Питание нужно прицелу, компьютеру, рации… всему нужно. Автомат взведен и поставлен на предохранитель, раскрепить винт, фиксирующий пистоль в кобуре… все на месте.

– Кочевник, я Гнездо, пять минут. Без минусов.

– Гнездо, понял. Пять минут! Без минусов!

Начинается мандраж. Он всегда есть перед высадкой. Даже несмотря на то что все проверено и перепроверено, операция выверена по спутниковым снимкам, каждый солдат знает свой маневр. А все равно – нервы.

– Две минуты!

– Тройка, на сброс!

По плану операции первой мы должны сбросить группу прикрытия – она должна засесть за валунами на противоположном склоне вади. У них отличный сектор обстрела – как и по дворцу шейха Маадиба, сверху вниз, через ущелье, так и в обе стороны от вади. Затем челнок должен был снизиться и сбросить штурмовые группы. Челнок тихий, пока они поймут, что происходит, будет уже поздно.

На случай больших неприятностей нас прикроют два боевых дрона, следующие за нами. Конечно, это не армейские беспилотные штурмовики, но несколько ракет у них есть. А местные опасаются ракет.

Челнок снижает скорость… благодаря особым винтам и почти бесшумным двигателям слышно лишь негромкое гудение, а позиционируется оно очень четко – сказывается, что начиналось все с дронов для операторов, для съемок с воздуха. Сначала идут на сброс двое, потом – сброс мешков со снаряжением, потом – еще четверо. Так… первая группа есть.

– Гнездо, Кочевник, три на земле.

– Кочевник, подтверждаю, по фронту чисто, минусов нет. Одна минута.

– Понял. Одна минута! Оружие к бою!

Шаттл пересекает вади… это совсем не такое ощущение, как на вертолете, летишь как будто на ковре самолете, даже не летишь, а… перемещается в пространстве…

– Кочевник три – Главному, есть цели.

– Кочевник три, я Главный, огонь по усмотрению!

За снайперов я спокоен. Отработают чисто… не первый день замужем. Снайперы – чуть ли не самое важное звено в любой группе. Если рядового стрелка можно относительно быстро «вкатать», то группе снайперов, чтобы скататься и чтобы им доверяли, нужны годы.

– Минус три. В зоне посадки чисто.

Шаттл зависает. Мы выходим через люк ближе к кабине и через откидную аппарель в хвосте. Высаживаемся, побеждаем, улетаем!

Я выхожу вторым через аппарель – тут невысоко, две минуты, и ты на земле. Высаживаемся удачно – тут стенка, она тут для того, чтобы при дождях землю не свозило вниз, своего рода барьер от оползней. За ней мы и скопились, укрывшись. Удивительно, но высадка прошла тихо, хотя мы ожидали сопротивления. Видимо, все упоротые, а дежурных чисто сняли снайперы.

Я показал на пальцах расклад. Первую группу веду лично, она атакует основное здание – вряд ли заложница находится где-то еще. Вторая группа начинает зачистку здания, которое мы определили как казарму и где наиболее массовые засветки, пулеметчик и снайпер с бесшумным автоматом остаются за этой стенкой и работают по всем проявившимся целям. Их задача – удерживать двор, он жизненно важен для эвакуации. Дальние снайперы могут не справиться.

Пошли!

В штурмовой команде я иду третьим, первым идет Гаврила, у него легкий штурмовой щит из баллистического пластика, вторым чуть правее – пулеметчик. Идти вверх тяжело, дышишь как загнанная лошадь, не хватает воздуха – горы. Ноги оскальзываются на камнях, положенных тут пару сотен лет назад. Мы уже почти в адрес вошли, а по нам не сделано ни единого выстрела. А это значит, что неприятности еще впереди. Я человек суеверный.

Пока есть возможность, включаю картинку с беспилотника. Все то же самое, никаких открытых засветок не видно, похоже, местные не проснулись, не услышали высадки. Без минусов идем… странно. На чем же тогда обломались Шилды?

Основной вход. Он вряд ли заминирован – жилое помещение все-таки. Группа перестраивается, я показываю – открывать тихо. Руки в поту, все тело в холодном поту – здесь, на высоте, удивительно холодно. Если днем здесь бывает до плюс пятидесяти, то ночью до плюс десяти опускается. Тут даже камни не выдерживают, крошатся…

Инженер – мы пользуемся бывшей натовской классификацией бойцов – показывает – открыто.

Заходим…

Дворец – гибрид местного и европейского стиля, он построен по местным технологиям, но с европейским размахом.

Все разом включаем термооптический режим. Ничего… черт, чисто. Мы в каком-то большом помещении с мебелью, обставленном очень даже неплохо.

Помещение большое, лестница идет наверх.

– Чистим, – шепотом отдаю приказ я.

На втором этаже, едва только поднявшись, Гаврила наталкивается на стул с сидящим на нем боевиком племенного ополчения. Боевик доволен собой, он развалился и спит на посту, старый, но смертоносный «калашников» прислонен к стулу. Получив две пули в башку, боевик прямиком отправляется к гуриям.

Коридор. Комнаты.

Смысла заходить в каждую у нас нет – у нас есть харт-детектор. Это такая штука, размером с полблока сигарет, в отличие от обычной термооптики она способна видеть через стены, показывая, есть в помещении бьющиеся сердца или нет. Эту штуку разработали в свое время, чтобы отыскивать остающихся под завалами людей, но и спецназовцам она очень понравилась. Харт-детектор несет инженер, он встает напротив двери, включает его, направленным лучом прощупывает комнату и качает головой.

Нет. Нет. Нет…

Есть!

Гаврила блокирует коридор, я перемещаюсь и прикрываю с тыла, двое тихо пробуют дверь, затем входят. Через пару секунд – быстрые хлопки.

– Чисто.

Идем далее. Этот дом по-видимому, хозяйский, тут внутри чисто, не воняет и есть какая-никакая обстановка. Лестница наверх – в самом конце коридора, и для ее основы используется горный склон, на него ступеньки положил – и готово. Гаврила со щитом на лестнице бесполезен. Поэтому он делает шаг назад, а инженер под прикрытием Гаврилы ловко бросает наверх шарик дрона. Маленький такой шарик с камерой, он может катиться и показывать, что есть впереди. Он очень простой, дешевый, на этой модели нет даже ночного видения, но автообработки изображения на дисплее инженера достаточно, чтобы понять, есть там кто или нет.

– Чисто!

Перестраиваемся. Я поднимаюсь первым и занимаю блокирующую позицию. Следом поднимаются остальные.

Мы не рискуем, нет. Это просто работа. Если не вставать у нас на пути, мы сделаем, что запланировали, и уйдем. Лишняя кровь нам тоже не нужна.

– Кочевник три – Главному.

– На приеме.

– Движуха справа. На выходе из ущелья.

– Что там?

– Свет фар. Одна-две машины. Идут с затемнением.

Это значит светофильтры. Местные тоже хлебнули лиха и кое-чему научились, теперь тачки, на которых по местным горам катаются упоротые, помимо обычных фар, имеют еще и такие, какие работают в инфракрасном, не видимом невооруженным глазом режиме. Но нам это видно. Нам все видно.

– Понял. Ныкайся, пока можешь. Дальше работай без доклада.

– Понял.

Иные командиры на земле без доклада и ж… вытереть не дают. По мне – большая глупость. Каждый из моих людей подобран мной лично и хлебнул немало дерьма. Что касается Кочевника, то я уверен, что он будет ныкаться, пока может, и откроет огонь, когда это будет действительно необходимо.

Проблема в том, что когда он откроет огонь – наш низкий профиль накроется к чертовой матери. А я не могу понять, на чем здесь напоролись Шилды? Они что, решили выдвигаться к цели днем и напоролись на вахов? Или есть что-то еще.

– Работаем…

Инженер показывает большим пальцем вниз – есть духи. Показываю, что встану в копье – так на нашем сленге называется группа, которая непосредственно входит в помещение. Копье – группа, входящая в помещение, кулак – группа огневого прикрытия, щит – группа, прикрывающая копье, глаза – наблюдатели-снайперы. Удобно.

Меняю «Каштан» на пистоль, встаю справа. Стрелок слева проверяет дверь, показывает большой палец. Инженер поворачивает нам свой планшет, на нем – расположение источников сердцебиения по комнате. Я показываю большой палец, осторожно толкаю дверь…

Комната. Не похожа на казарму или что-то в этом роде. Какой-то урод явно мужеска полу дрыхнет на коврике справа. К Аллаху его. Еще один, к моему ужасу, сидит, не лежит, а сидит слева, но на меня никак не реагирует – обкурился до полного отупения. К Аллаху и его – видно в приборе, как на стену брызнуло. Сорок пятый калибр и двести двадцать грейн – самое то в таких случаях.

Показываю рукой – чисто.

И вот тут-то…

Короче, есть у меня чутье… сам не знаю, как это получается, но бывает чутье, когда что-то не так. Нет, я не смогу, к примеру, увидеть установленный под дорогой фугас, если вы об этом. Но почему-то чувствую, когда надо обратить на что-то внимание. Что что-то не так.

Потом я понял, что смутила меня третья лежанка рядом с двумя другими – она-то меня и насторожила. Одна есть, на второй должен был спать тот, кто обкурился и сидел у противоположной стены, а где третий?

Куда он делся?

Тишина в эфире внезапно срывается криком: огонь! Похоже, вляпались, кончилась наша тихая прогулка.

Прежде чем мы сообразили, что делать дальше, в стене совершенно невидимая для нас до этого открылась дверь и вывалился боевик – пардоне муа за подробности, совершенно голый. И боевик этот был сантиметров на пятнадцать выше меня, здоровый как лось.

Собственно, мне до этого было по фиг, и реагировал я, как и должно реагировать на упражнение № 9 – внезапное нападение с тыла. То есть дважды выстрелил в нападающего. Первая пуля попала куда-то в предплечье, вторая – в голову, но, поверите или нет, этот ублюдок не успокоился! С пулей в голове он ринулся на меня, издавая и хрип, и мычание разом. Стрелять мог только я, остальные задели бы меня – я выпустил еще три пули, прежде чем боевик рухнул на меня всей тушей, сшибив с ног. Перескочив через меня, копья начали штурм помещения, из которого вылезла эта обезьяна. Через несколько секунд раздался истошный женский крик. Выстрелов не было.

С трудом столкнув с себя тушку, я встал. Прямо как был, не вытираясь, зашел сам. Ну… в общем-то круто.

Не… я не ханжа, вы не подумайте там чего, нет. Я такой же, как и все. Выпью, если нальют, хотя держу себя в руках. Проставлюсь, когда надо. Бабы у меня постоянной нет, но ее у многих из наших нет, кто в разводе, кто так и не женился, идя от случая к случаю, как говорится. Но все-таки есть какое-то понимание, что вот мы дохнем, мерзнем, жаримся, убиваем, сами пули ловим – за что? За то, чтобы защитить какую-то мирную, нормальную жизнь. От которой мы добровольно отказались, дабы у других она была. Но как быть, если эта нормальная мирная жизнь день ото дня все дерьмовее и дерьмовее, и иногда ловишь себя на мысли, что ее уже не хочется защищать.

Вот это вот – что такое?

Мелькнула мысль – снять бы на видео этот траходром в хорошем разрешении, да послать папе. Пусть полюбуется.

Я этого, конечно, не сделаю. Не за это бабки получаю. Но мне все равно интересно – как вот быть с такой фигней. Просто как человеку интересно. Еще салагой, зеленым совсем, я слышал разговоры старших по званию об Афгане – тогда еще СССР был. Там были бабы, которые занимались проституцией в действующей армии. А поскольку тогда долларов не было, а были какие-то чеки, которые, как я понял, на доллары менялись, они этими чеками за свои… любезности брали. Но это были прожженные бабы, которые в общем-то и понимали, кто они такие есть – б… последние. А вот как это вот воспринимать? В девятнадцать лет?

Девица продолжала истерить, а потому я с размаху залепил ей пощечину. Потом вытер руки о грязную простыню, достал камеру.

– Держи ей голову.

Сфотографировал со вспышкой, через секунду дало результат – бинго. Камера была необычная, армейского образца. Там память и специальная программа, анализирующая снимки и сравнивающая со списками разыскиваемых лиц. В моей камере было забито в память только одно лицо. Есть. Вторая часть выполнена.

– Главный – всем, у нас бинго, повторяю – бинго. Готовимся отходить, выходим из адреса, выходим из адреса…

– Бинго, Кочевник принял. Движуха со всех сторон, работаем.

Самые большие проблемы, по моему опыту, бывают как раз на отходе. Когда ты перемещаешься, когда ломается боевой порядок, когда могут сбить эвакуационный вертолет или шаттл. Сидя на укрепленных, с толком выбранных позициях, ты можешь держать их, пока патроны не кончатся. А вот на отходе можно нахвататься.

– Пакуем ее. Жестко.

– Понял…

Желания пожалеть шалаву, которая наверняка и в Бейруте своего хахаля подставила, а здесь шпилилась с одним из бородатых, пока папаша деньги на выкуп собирает – так, типа чтобы время занять, – у меня нет никакого. А потому я ширяю ее препаратом… хитрым таким, полностью не выключает, но становишься вялым, как после хорошей попойки. После чего мы ее пакуем в мешок, прямо как есть, не до сантиментов – мешок специально подбирали, по росту. Мешок – в крепления на спину Гавриле, он у нас самый здоровый, а сзади – еще и баллистический щит на креплении. Теперь гарантия почти сто процентов… ни спереди не попадет, ни сзади.

– Главный – всем, прикрываем Гаврилу, отход, отход, отход!

Вываливаемся в коридор. На улице шмаляют и шмаляют сильно, но стены держат. По сути, копью выгоднее под прикрытием этих стен и оставаться. Их не прошибить даже крупняком – толщина сантиметров семьдесят, каменные валуны на цементе из глины и кизяков. И от мины спасемся.

Духи лезут с третьего, стреляют, но вниз уже не торопятся. Научены горьким опытом. На слух – ствола четыре-пять.

А что, если…

– Прорываемся наверх! Противогазы!

Наверху – крыша. Господствующая точка плюс намного проще забирать, чем сбрасывать тросы и висеть, ожидая гранату РПГ в брюхо. И если отбиваться, то пара огневых точек на самом высоком месте совсем не лишней будет.

В противогазе видно совсем хреново, но это не главное. Главное то, что у меня шесть гранат, содержащих полицейский паралитический газ. Он не то что боевой, но на самой грани: при его применении появляются сильно затрудненное дыхание, слабость, судороги. Легкие парализует, ни выдохнуть, ни вдохнуть, ни о какой серьезной нагрузке и речи быть не может, все силы уходят на то, чтобы дышать. Если в течение десяти-двенадцати минут не вынести человека, пораженного этим газом, на свежий воздух, последствия будут необратимыми – инвалидность от нарушения кровоснабжения головного мозга или смерть. Что самое главное – симптомы эти проявляются очень быстро: пять-семь секунд. Его разработали и массово применяли пять лет назад, тогда чуть ли не в половине стран беспорядки были.

Под прикрытием неприцельного огня приближаюсь и забрасываю гранату наверх. Выждав секунд десять, иду наверх, простреливая перед собой одиночными. Лестницу удается пройти чисто, газом их уже шибануло, остатками того, что было в магазине, я переправляю всех к Аллаху Всевышнему. Надеюсь, они его не разбудят…

– Идем наверх! Не тормозим!

Скорее всего в комнатах больше нет никого, кто мог бы нам угрожать. А мы чем быстрее поднимемся на крышу, тем лучше.

Выход на крышу есть, крыша, как и положено в арабских странах, – плоская, тут почти нет дождей, но его приходится поискать. Наконец найдя в одной из комнат лестницу, выбираемся наверх. Свежий воздух… как хорошо-то. В этом доме даже пахло дерьмом.

– Главный – всем, мы на крыше основного здания, повторяю – крыша основного здания, подтвердите, что видите нас.

Предупреждать надо всегда, иначе охнуть не успеешь, как твоя же группа прикрытия отработает по тебе, приняв за еще одну огневую точку противника.

– Главный, здесь Кочевник, вижу тебя на час.

– Я Главный, начинаю работать по направлениям от шести до двенадцати от тебя. Держи остальные.

– Понял.

Конечно, у нас нет тяжелого оружия, какое есть в группах щита, но и «Каштан» тоже кое-чего может. От пятисот до семисот пробивает только так.

– Тит, закрой выход на крышу. Гаврила, посмотри, что с Ваней…

Ваня по-нашему – это заложник, слово это пошло от манекена, который ставили в комнате смерти и попадание в который моментально давало незачет по упражнению. Заложник у нас сегодня – отнюдь не Ваня, а Маня, но посмотреть все же надо. Больше всего я боюсь, что она этой дрянью успела дыхнуть.

– …Остальные со мной.

Отстегиваю сошки, ставлю автомат. Переставляю магазин. Один из секретов – всегда имейте при себе несколько типов боеприпасов. Объясню почему. До «Каштана» у меня основным был SCAR с тяжелым стволом, к нему у меня всегда были как минимум четыре типа боеприпасов. Первый – разрушающийся – они использовались на тренировках, чтобы оборудование тира не дырявить, но я использовал их для работы в помещениях, типа освобождения заложников. Второй – стандартный пехотный, третий – трассеры. Четвертый – я всегда имел при себе один магазин и как минимум пару пачек патронов для стрельбы на дальние расстояния. Лично мой выбор тогда был «Бергер Таргет», на сто семьдесят пять грейн – очень тяжелая коммерческая пуля, для SCAR – почти на пределе возможного. Так, у меня было одно и то же оружие для работы и на пять метров, и на тысячу.

Сейчас «Каштан» позволяет работать еще более тяжелым боеприпасом. Его я и ставлю. В прицеле включаю режим наведения, теперь я буду не только стрелять, но и наводить на цель остальных. Проверенный метод, позволяет добиться отличных результатов при сокращении расхода боеприпасов.

Машины – первые, которые заметил Кочевник, – весело горят ярким пламенем, но основные события разворачиваются дальше. Дальше стоит еще одна машина, стоит хорошо, и с нее работает пулемет.

Лазером отмечаю цель: один – два – три.

– Одиночными. Огонь!

Три винтовки разом бьют одиночными, и пулемет замолкает. Вот это то, что я называю хорошая работа. Один может ошибиться в прицеливании, но трое – вряд ли. И расход меньше, чем если пытаться подавить противника очередями.

Следом начинаем работать по перемещающимся по вади боевикам. Это и не боевики вовсе, это местный мирняк с автоматами. Против нас они ничего не имеют, да и мы, если честно, тоже против них ничего не имеем. Просто мы пришли на их землю без разрешения, и теперь для них дело чести – нас убить. А нам надо выбраться отсюда, и потому мы тоже вынуждены их убивать. Вот такая вот жизненная загогулинка.

Немного отстреляв наиболее активных, я выхожу на связь и выясняю, что там с шаттлом. Оказалось, что шаттл только что взлетел из-за каких-то там проблем. Добавив группе эвакуации скорости тихим незлым словом, меняю магазин и принимаюсь за отстрел заново.

Тем временем боевики, поняв, что им противостоит не банда, а нечто более серьезное, сменили тактику. Очистив зону прямой видимости, они отступили за повороты вади, за строения, и открыли неприцельный огонь. Дело весьма неприятное – они в гражданской войне этому навострились, а так – искусство, забытое со времен, когда были станковые пулеметы. Суть в том, чтобы вести беспокоящий огонь по-минометному, со значительным возвышением ствола. Точность в этом случае никакая, но если боеприпасов много, а торопиться особо некуда, толк будет. Таким образом обстреливали правительственные войска на блоках, противника в городской застройке – ротный пулемет, правильно поставленный на склоне холма, способен вести огонь на три километра, крупнокалиберный – на четыре-пять. А если у них есть еще и корректировщик, то рано или поздно прилетит. Пуля-то – дура.

– Главный – Кочевнику, как принимаешь?

– Отлично принимаю.

– Доложись.

– Двое трехсотых. По боеприпасам – примерно половина осталась.

– Пробивай их «Арбалетами». Поставь на воздушный подрыв.

– Есть.

Мы тоже попробуем. Хоть у нас нет ни одного «Арбалета» – у нас два подствольника. По-минометному тоже неплохо получается.

– Подствольниками по целям на обратном склоне холма – огонь.

Сам я, поставив автомат чуть ли не на попа, попытался делать то же самое, что и они, – пробивать навесом. Потом понял, что только боеприпасы расходую, и решил наблюдать и прикрывать на случай, если попробуют подобраться ближе.

– Кочевник – Гнезду, сообщите РВП.

– Гнездо – Кочевнику. Пятнадцать минут.

– Гнездо, какого, б… Мы под огнем, какого… телитесь.

– Гнездо – Кочевнику, видим движение на земле, обходим.

– Понял. Посадочная горяча.

– Вас понял.

Еще бы день простоять и ночь продержаться. А пульки свистят… неприятно так.

– Кочевник два, отступайте в основное здание. РВП – пятнадцать Майк.

– Вас понял.

Прикрывать некого и незачем – боевики скрылись из поля прямой видимости. Пули бьют редко и неметко, но рано или поздно попадут…

– Гаврила, тащи Ваню в дом, на верхний этаж.

Если нам на простреливаемой крыше играть в русскую рулетку нормально, то вот заложника надо уберечь любой ценой. Пусть будет под крышей.

Пристроившись на крыше в позе отдыхающего крокодила, долблю по экрану тактического планшета, пытаясь пробиться через список заказов и заказать себе спутниковое время. Для тех, кто не в курсе: в Лондоне существует биржа космических услуг с филиалом в Торонто, и там в числе прочего продают спутниковое время как коммерческих, так и бывших государственных спутников. Работают на этой бирже такие компании, как «Бигелоу Аэроспейс», «СпейсИкс», «Орбитал Сайнс» и «Вирджин Галактик». Надеюсь, у кого-то что-то есть.

Наконец на мою заявку пришло подтверждение. Бляха муха, три тысячи франков в минуту! Они совсем ошалели. Но делать нечего – собственная задница стоит дороже.

Отправляю номер своего рабочего счета для подтверждения, запрос на установку контакта – и в этот момент в меня попадает пуля. Самая настоящая, пулеметная пуля, летящая по крутой, параболической ракетной траектории. Попадает она в самый нижний край рюкзака – еще бы немного, и попала бы в… простите, задницу. А это очень хреновое ранение.

Сначала пытаюсь понять, что произошло. Потом ощупываю себя, цел или все-таки попало.

– Командир ранен!

– Цел я! – ору со всех сил, хотя сам в этом не уверен. – Готовимся принимать данные! Живо, живо, живо!

Планшет выпал из рук, я хватаю – пошла картинка. Она самонастраивающаяся – планшет отправляет запрос, исходя из своего местоположения, и система выдает данные со спутника в режиме реального времени. Вверху в бешеном галопе летят цифры в сотых долях секунды, и я отстраиваю, чтобы дать картинку, потом вывожу на нужный уровень увеличения. Система довольно проста – она строит карту, автоматически анализирует ее на наличие целей и классифицирует их, давая полевому командиру готовую карту в режиме реального времени и даже с подсказкой решений при необходимости. Подсказку я выключил, мне нужны только цели…

Есть!

Четыре минуты и двенадцать тысяч франков – во столько обходится мне обновленная карта местности. В центре – местоположение планшета, то есть и наше положение, карта захватывает радиус в двадцать миль и содержит достоверные данные на момент ее составления. Хочешь – обновляй, но это будет стоить еще двенадцать тысяч франков. Уменьшаю кратность, затем вывожу на максимальное увеличение подозрительный квадрат и наблюдаю за мгновенным изображением самодельной самоходной артиллерийской установки. На китайском крановом шасси установлена качающаяся часть советской 122-миллиметровой гаубицы…

– Готовим «Шмеля»! «Шмеля»!

«Шмель» – последняя наша надежда. Чертовски дорогая штука, поэтому он у меня в рюкзаке – чтобы ни у кого не возникло желания использовать его зазря. Это миниатюрный ударный БПЛА-самоубийца, его боевая часть содержит заряд, примерно равный заряду РПГ-7. Учитывая тот факт, что им можно прицельно бить в уязвимое место танка, можно считать, что это противотанковое вооружение.

Соединяя одну консоль с другой, выкладываем стартовую катапульту. Я собираю самолетную часть… совсем дрянное дело – собирать это под обстрелом. В этот момент первый разрыв ложится правее и ниже.

Понеслась душа в рай.

– Готово!

– Уй…

В кого-то попали… но времени нет. Не отвечая на огонь, подсвечивая себе инфракрасными фонарями, устанавливаем собранный планер на катапульту, и в этот момент второй снаряд взрывается на дворе, метрах в десяти от нас. Только то, что мы на верхотуре, спасает нас, а если бы группа прикрытия была во дворе, аккурат были бы двухсотые. Сейчас пехота может намного больше, чем двадцать лет назад, но никто не придумал, как уберечься от прямого попадания гаубичного снаряда.

– Целы?

Пыль, ни хрена не видно, но здание, похоже, стабильно. Если нам повезет, то стабильным оно и останется. Ставим обратно планер на катапульту.

– Контроль.

– Нет времени, пускаю!

Запускается винт. Он должен развить максимальную тягу, для чего аппарат удерживает на месте стяжка из резины. Ее усилие на разрыв точно рассчитано.

Хлопок – аппарат срывается с места. На секунду замирает сердце – а если облом? Но нет. Чисто сходит, летит… третий взрыв раздается за стеной, они неправильно взяли поправку по дальности, бьют между первым и вторым разрывом – пристреливаются, но неправильно. Аппарат летит через пыль, поднятую взрывом, его мотает – это видно по изображению. Аппарат веду я, потому что тренировался, и никому это больше не доверю.

Управление БПЛА – дело нелегкое. Нет терморежима, есть только примитивная камера, передающая изображение, и на ней – ИК-фонарь и ИК-фильтр. Какое там изображение – можете себе представить. Для экономии поставили самую примитивную, дешевую и требующую минимального питания матрицу. И вообще эта система предназначена для использования в основном в условиях ровной местности, никак не в горах.

Стреляют? Плевать, отвлекаться нельзя, я должен вывести БПЛА к цели. Мы переваливаем хребет, и тут я вижу вспышку… ага, вот и гаубица.

Четвертый разрыв ложится ближе и вываливает часть стены. Снова осколки и камни, летят в том числе и нам на голову. Но мне не до этого – я должен довести аппарат до цели, и плевать на все остальное.

В последний момент я решаю пойти ва-банк и меняю точку прицеливания – теперь целюсь не в саму установку, а в снарядный ящик. Видно более-менее, видна движуха – заряжают, и я видел снарядный ящик. Вот по нему и…

Изображение гаснет. Только сейчас я начинаю чувствовать холодный пот на спине и как сводит руки.

– Ну?

– Летела ракета… – начинает кто-то шуточку.

Глухой грохот разрыва вдали.

– Есть! Твою же… есть!


Шаттлы идут один за другим, их слышно не по двигателям – они очень тихие, а по пулеметам. Один из шаттлов канонерский, на нем установлен старый добрый «Миниган». Несмотря на засилье кейсов в пулеметных системах, он до сих пор картриджный, как в старые добрые времена. Причина этому проста – темп стрельбы от двух до четырех тысяч. Подобрать лак для покрытия порохового состава, который бы защищал от самопроизвольной стрельбы, – для «Минигана» не невозможно.

Когда стреляет «Миниган», мое сердце наполняется радостью. Это мало с чем можно сравнить. Отдельные выстрелы не слышны – вместо них глухой рокот. Сплошная струя трассеров разбивается о землю и, рикошетя от каменной земли, летит во все стороны. Жесть как она есть – вот почему большинство спецназов всего мира предпочитает на технике именно это оружие.

– Главный – всем, фаза три. Гаврила, тащи Ваню на крышу…

Не знаю, почувствовали ли что-то боевики или нет, но огонь ослабевает. Гаубица замолкла – значит, и в самом деле попал. Шаттл зависает над крышей, первым делом поднимается Гаврила с заложником, через люк в полу и лебедку.

Далее – время и нам, грешным.

В десантном шаттле на удивление тихо, после разрыва в десяти метрах от нас. Или я оглох. Ваня трепыхается в мешке… действие препарата начинает проходить, но мне как-то пофиг. Надо еще прикрытие забрать, и дело сделано.

Идем на базу…

Нет, все-таки какая шалава, а? Такая нигде не пропадет.

Да пофиг мне. Пофиг.


Индийский океан
25 мая 2023 года

Базировались мы на офшорном судне снабжения, это бывший контейнеровоз «Малайзиан Си», когда-то угнанный пиратами, потом освобожденный, потом проданный за копейки, потому что судовладелец обанкротился, потом выкупленный и переделанный в легкий вертолетоносец. С ним связано много любопытных историй в регионе, рассказать все не хватит и целого дня…

Сейчас «Малайзиан Си» уже представлял собой полноценный, хотя и самодельный вертолетоносец, с шестью полноценными посадочными площадками – вторая палуба была построена на манер японских вертолетоносцев столетней давности – сильно вынесенной вверх и перекрывавшей собой всю надстройку. А между нарощенной и настоящей палубами были контейнеры, соединенные между собой проходами, переходами, в которых были самодельные каюты, склады, операционная, брифинг-румы и все, что нужно. Центр тяжести судна теперь был смещен наверх, но оно при малой загрузке и при волнении набирало в танки воду, что делало его устойчивее.

Шаттл мягко сел на свободное место, я вышел из него первым, как и положено. Встречал меня невысокий бородач по имени Шон Галлахер, он один из команды британских эсбээсовцев, которым сейчас принадлежит это судно. Мы с ним познакомились при подготовке внедрения – классный парень.

– Салам.

– Салам.

– Все нормально?

– Ага. Еще на день, и мы отбудем…

Британец махнул рукой:

– Разгружай…

Я скомандовал – начали разгрузку. Британец проводил глазами трепыхающийся мешок.

– Сделали?

– Да.

– Чисто, смотрю.

– Чисто…

Британец бросил в рот пластинку жвачки.

– Молодец, русский. Круто работаешь.

– Сколько с меня? – спросил я, доставая деньги на расходы, если еще за день.

Британец мелькнул глазами по пачке.

– Если налом и франками – сто сорок.

Я отсчитал требуемую сумму, британец сунул в карман разгрузки. Он до сих пор носил L119A2 с подствольником – короткий карабин канадского производства, от американского «М4» он отличается тем, что у него аппер не из алюминия, а из доброй оружейной стали. Оружие картриджное, старое, но до сих пор ни флот, ни морская пехота ни в одной стране мира не приняли на вооружение кейсовое оружие. Потому что морской воды патроны с лаком вместо гильз не выдерживают.

– Молодец, – сказал еще раз британец, – танкер до Дайрена возьмешь? Сто двадцать на команду, жратва и снаряжение за счет судовладельца.

– Не. Не возьму.

– Чего так? Там рядом граница ваша.

– Устал я, брат… – сказал я, – сил нет как. Вложился.

– Ну, как знаешь…


Ваня… блин, это защитная реакция, наверное, в общем, заложница пришла в себя. Здесь, на судне, были врачи и даже операционная имелась, но у меня в команде был собственный врач, и заложницу местному я доверять не стал бы. Мы сняли две каюты – большую и маленькую. В маленькую поместили заложницу и нашего врача, чтобы присматривал за ней.

Сам я хлебнул отличного африканского кофе, чтобы прийти в себя, потом, к сожалению, и таблетку антацида, чтобы кислота не прожгла дырку в моем желудке. Мои охломоны принесли просяной каши – здесь кормили африканскими блюдами, но кормили просто и сытно. Каша на пустой желудок, да еще после спецпрепаратов – это хорошо. Но я кашу есть не стал. Вместо этого я пошел проведать заложницу.

Заложница была жива-здорова, она сидела на кровати, прикованная наручником, еще старым, из никелированной стали, а Саня Кобец, наш доктор, добрейшей души здоровила, который один раз взялся лечить боевиков, потому что оставались еще лекарства, и который один раз и меня зашивал, сидел на краешке кровати и упорно смотрел в другую сторону.

Я сделал головой движение, в пацанских компаниях обозначающее «Ну чо, как?». Вместо ответа Саня, которого вывести из себя принципиально невозможно, молча встал со своего места.

– Посидишь, ком?

– Ага. Иди, поешь, там кашу принесли.

Саня вышел, а я сфоткал красавицу на телефон, потом сел на краешек кровати, там, где он раньше сидел. Вытер с лица плевок, которым меня наградили.

– Ну, чо, – спросил мирным тоном, – натрахалась? По самые гланды?

– Щас вертак прилетит. Через пару часиков. Сдам тебя прикрепленным папашки и пойду пристраивать бабло, которое он за тебя мне заплатит. Ага?

– Мне вот интересно, подруга. Может, я какой-то отсталый по жизни, не понимаю чего-то, а? Тебе чо, так приспичило там, а?

Она ничего не ответила – и я вдруг, сам того не ожидая, схватил ее и тряхнул… твою мать, остановился вовремя. Рука прикована, а я в таком состоянии, что…

– Вот скажи мне, что ты за с… такая? Тебе же замуж выходить, б…на. Детей рожать. А ты с бородатыми…

– Тебе девятнадцать лет, б… Что у тебя в голове?! Что у вас у всех, с…а, в голове?!

– Ла иллахи илля Ллах Мухаммад Расуль Аллах…

– Чего… – не понял я.

– Ла иллахи илля Ллах Мухаммад Расуль Аллах…

Я отпустил ее примерно так, как опускают на землю, в яму снаряды, которые потом надо обложить тротилом и подорвать.

– Ты хоть понимаешь, что это значит, дура? Ты хоть понимаешь, что эти слова означают?

Я смотрел на нее… даже в таком состоянии, она была красивей, чем на фотографии. Татуировки, которые ее ничуть не портят. И взгляд, полный такой дикой ненависти, что даже мне не по себе.

– Ты чего? Ваххабиткой, что ли, стала? Они тебя ислам заставили принять?

– Меня никто не заставлял. А ты убогий.

– Убогий? Я убогий? Это с какой такой радости? С того, что я не понимаю, почему надо с бородатыми в постель ложиться?

– Он мой муж перед господом.

– Господом?! Господом?! Каким, в душу мать, господом?!

– Аллахом Всевышним. Он мой муж. Он стал шахидом, но Аллах воссоединит нас на небесах.

– Заткнись.

Я схватился за голову… господи, дура, какая дура. Нет, я понимаю, почему едут блудить, прикрываясь извращенно понимаемым никяхом, исламской помолвкой, дуры с какого-нибудь Засранска – у них и в жизни-то ничего нет, а тут что-то интересное. Я понимаю, почему мусульманские браки все более распространены в Татарстане и Башкортостане, просто мужику хочется легализовать любовницу в глазах жены: жена же понимает такие души прекрасные порывы далеко не всегда и часто подает на развод. Но почему…

– Придет время, и ты познаешь на своей шкуре всю пустоту собственной жизни и всю мерзость своей вражды с Аллахом.

– Заткнись! Заткнись!

Последние слова я произнес, выскочив из каюты.


Сам не знаю, как поднялся. Потом, уже на палубе, меня таки вывернуло – я долго блевал в воду какой-то ядовитой слизью, а потом блевать уже было нечем, но все равно выворачивало.

Как же мы живем?! Б… как же мы живем…

Когда уже нечем было блевать, я прополоскал рот водой из фляги, сплюнул и еще какое-то время стоял и смотрел на воду, на чаек, охотящихся за отходами… сбрасываемыми с корабля. Пришло в голову, что мы такие же, как эти чайки. Подбираем за другими.

Ладно…

Достал телефон, набрал номер. Ответил Батя.

– Десятка, – сказал я, – все чисто. Пусть переводят деньги, сейчас фото тебе послал, перешли там.

– Ага, получил… ого, а чего в наручниках?

– Буйная…

– Папашке не понравится…

Злоба поднималась внутри.

– Батя… – сказал я, – мне по фигу, что ему понравится и что нет, – веришь? Она на судне, в каюте – еще есть вопросы? Пусть скидывает бабки и присылает своих мордоворотов за дочурой. Хоп?

– Ладно, ладно… Ты чего такой злой.

– Да задолбало все.

– А на своих чего кидаешься? Ты в туалет когда идешь, ноги не ошпариваешь?

– Батя…

– Лады, лады. Через минут десять счет проверь.

– Ага. Отбой.

Через десять минут придет бабло. Потом… потом – все. Хватит.


Минут через десять проверил счет. На него, как и ожидалось, упали бабки. Если работаешь на таком уровне и через знакомых людей, кидалова нет.

Минут десять еще потратил на то, чтобы раскидать бабки по другим счетам – кому я должен, я всем прощаю, тут не проходит, и лучше расплатиться сразу. Потом отзвонил Бате, сказал, чтобы слали вертолет. Пошел в кают-компанию, сказал, что бабки пришли и переведены. Финиш.


Вертолет был небольшим, скоростным, «Еврокоптер Х4». Он завис над палубой, а потом плавно ушел вниз, и из кабины выскочили двое в черных костюмах и с кейсовыми винтовками B&T, каждая из которых в такой комплектухе стоила как небольшой автомобиль. Не, я все понимаю, но зачем днем термооптику надевать?

Третьим выбрался из вертолета хорошо известный мне человек. Известен он был по погонялу Норм, это было его любимое словечко – не «норма» или «нормуль», а именно «норм». Он начинал в краснодарском РОСНе, а потом был переведен в элиту элит – московское подразделение А. Это и есть наследница знаменитой группы «Альфа», подразделение первого уровня, со специализацией на антитерроре. Я его знал зачистке окрестностей Алма-Аты.

– Цела? – спросил он.

– Ага. Саш, проводи.

Лепила наш исчез с двумя чудаками в недрах пиратского корабля, а Норм надел очки и посмотрел на солнце. Очки, кстати, необычные – снаружи солнечная батарея, а изнутри – экран, который может транслировать изображение на внутреннюю сторону линз, на одну или на две.

– Привет, – я махнул рукой и показал язык, – хочешь серьезного разговора, выключи.

Норм так и сделал.

– Ладно, фигня одна. Что хотел сказать?

– Ты в курсе, что она ислам приняла?

– Чего… да бред. Она ж шалава та еще.

– Не сомневаюсь. Но ислам она приняла. Имей это в виду. Когда мы в адрес вошли, она с каким-то бородатым шпилилась. Потом мне сказала, что ислам приняла. Скажи бате, чтобы выпорол как следует.

– Ага, – скептически скривился Норм, – мне еще работа дорога.

– Как знаешь. Только если потом она гостей ночью в дом приведет, ты не удивляйся, ага?

– Сам присмотрю.

– Твое дело…

Я огляделся…

– Слушай, Норм? Вот скажи – это что за на…

– Чего? То, что ты говоришь? Ну, она б… конченая, это сразу понятно. Как и ее мамаша. Отца ненавидит, и при этом тратит его бабло. Знаешь, как бывает – мы тебя ненавидим, а ты нам по жизни должен.

– А ее мамаша – кто?

Норм назвал фамилию.

– Ни фига себе… Дочь?

– Ага. А ты думаешь, откуда что берется, с честных заработков, что ли? Да ща-з…

– А твои мордовороты, – сказал я, – ты что, совсем их не дрючишь?

– Они не мои. Наемники, местная контора. До войны в Аравии тусовались. Я один прилетел.

– Ясно…

– Хочешь, иди к нам. Место найдем.

– Не… я мимо.

Мимо провели кое-как одетую мадемуазель Степко, Норм бесцеремонно осмотрел ее, плевка не удостоился. Махнул рукой – в вертолет.

– Получил? Распишись.

– Ага.

По старой традиции Норм чувствительно ударил меня в грудь.

– Бывай, боец. А о предложении моем подумай. Я раньше тоже рожу кривил, а теперь понял – фигня все это. Не всю же жизнь сайгаком скакать.

Я промолчал.


С вертолетной площадки вниз вела лестница, сваренная из металлического прутка, гудящая под ногами. Я спустился вниз, чувствуя себя… ну, в общем, чувствовал я себя так, как будто мне долго плевали в лицо, а я не мог ответить. Нехорошее чувство, признаюсь…

На второй палубе – она была проложена по верху контейнеров – я увидел Галлахера, подошел, всем своим видом показывая, что надо поговорить. Галлахер быстро разобрался с проблемой, кажется, что-то не так погрузили, повернулся ко мне.

– Что, русский? Надумал насчет танкера?

– Нет. Мне о другом.

Мы отошли в сторону, англичанин сунул за губу какую-то дрянь. Перехватив мой взгляд, протянул портсигар.

– Снюс[11]. Хочешь?

– Нет, спасибо.

– Напрасно. У нас многие на него перешли. В засаде курить нельзя, сам понимаешь. Так чего хотел…

– Хотел спросить, сколько стоит контору по проводке открыть.

– Хо-хо…

– Я серьезно.

– Больших бабок это стоит, брат. И головняка – еще больше. Не советую.

– А все-таки?

Англичанин посмотрел на меня уже серьезно.

– Ну, если хочешь знать схему, то смотри сам. После того как наши заокеанские друзья напринимали законов… начинать такое дело надо с Лондона. В нашем деле есть элита, а есть чернорабочие. Если ты будешь чернорабочим, то будешь работать на почасовых подрядах, конкуренция там жуткая – много государств накрылось, много людей сейчас без работы, ставки упали до предела. А учитывая, что ты русский, у тех, кто на самом верху пищевой цепочки, будет постоянное желание тебя кидануть на деньги. Потому что ты русский, связей во Флоте Его Величества не имеешь, и вообще русских не любят.

– А если забираться на самый верх?

– На самом верху тебя никто не ждет. Тебе надо будет вступить в Международную ассоциацию операторов, штаб-квартира в Лондоне. Вступительный взнос для корпорации там – два миллиона. Ежегодный – двести. Схема устроена так хитро, что ни один подрядчик, не вступивший в МАО, сам работать не будет. МАО аккредитована Ллойдом, Ллойд определяет ставки фрахта и ставки страхования рисков угона и потопления судна. Страховые компании опираются на эти ставки, если на судне нет операторов, работающих по контракту с аккредитованным подрядчиком, ставки страховки растут, и судовладельцу это на хрен не нужно. Так что сливки снимают серьезные ребята, а те, кто у подножия пирамиды, в основном представляют собой что-то вроде бюро по найму. И все неприятности в основном остаются у них.

– А рекомендации? Они есть? Сколько их надо?

– По сути, их нет. Но есть пункт, согласно которому МАО имеет право отказать без объяснения причин. То есть кто-то должен тебя представлять там. Кто-то из своих.

– Как насчет тебя?

Англичанин выплюнул дерьмо за борт. Понять не могу – зачем он это берет в рот?

– Постой-ка. Ты что, серьезно?

– Да.

– И у тебя есть два миллиона фунтов?

– Найду.

– Ну, как знаешь. В таком случае я тебе помогу, если ты серьезно решился.

– Сколько.

– Что – сколько?

– За помощь.

Англичанин покачал головой.

– С тебя – нисколько. Оплатишь мои расходы, и все.

Мне это не понравилось, потому что любой разумный человек должен понимать мотивацию людей, которые на него работают. Если человек работает за деньги – все понятно. А вот если говорит, что ему деньги не нужны, – самое время задаться вопросом: а что тогда ему нужно? Ответ может вам не понравиться.

– Почему?

– Потому что русский. В Лондоне есть люди, которые выперли меня сюда. Сами они ездят на «Рейнджах» и «Ягуарах» в то время, как я сижу тут, на ржавой посудине в самой ж… этого мира. И если у меня получается сделать им подлянку – я ее делаю. Мне почему-то кажется, что ты пробьешься, русский.

Я протянул руку.

– Сделка. С меня причитается…


Много лет спустя
Вейбридж, Соединенное Королевство
14 мая 2036 года

Будущее…

Каждый из нас о нем думает. Каждый из нас его представляет. Большинство представляет его в виде новой работы… каких-то покупок… рождения ребенка. Думаю, мало кто представлял себе будущее в виде ядерной войны.

Но будущее оказалось именно таким.

В двадцатые годы двадцать первого века начался распад того мира, в котором мы все родились и выросли. Началось все с того, что рухнули Соединенные Штаты Америки. Мировой гегемон скончался как-то тихо и незаметно, просто исчерпав себя. Начался полный дурдом – первым отделился Техас, потом распалась и Мексика, часть северных штатов Мексики и Техас образовали Техико и объявили, что вся нефть принадлежит им, а вот за долги этих придурков в Вашингтоне они отвечать не намерены. Но с этим были многие не согласны, и хорошо, что обошлось без войны. Серьезные люди, которые стояли над публичной политикой, как раз и держали большую часть обязательств, они не могли допустить того, чтобы некогда самые надежные обязательства мира превратились в бумажки, с которыми только в сортир и ходить. США были восстановлены, причем Техико присоединилось к ним, соответственно, территория страны даже увеличилась. Но страна продержалась только три года, после чего началась вторая гражданская война. Точнее, ее можно было назвать «первой социальной» войной, потому что ни демократии, ни пожрать уже не было.

Смешно… мы когда-то так жаждали падения США… в нас во всех была эта вера… желание отомстить. Но когда это на самом деле произошло, мало не показалось никому.

Начался полный беспредел. Ближний Восток взорвался, как атомная бомба, после ядерного обмена между Саудовской Аравией и Ираном стало понятно, что идет Третья мировая война. Рухнула мировая торговля. Рухнула большая часть мировой банковской системы. Цены на все виды ресурсов взлетели до предела. Я тогда уже вернулся с гражданки на службу, служил в «управлении А», сдав тесты. Мы метались как угорелые, пытаясь заткнуть все дыры, какие только возможно. Поступил приказ занимать оборону по линии бывшей советской госграницы – какой придурок только его отдал. Все сооружения, на которые в свое время были потрачены миллиарды и миллиарды советских денег, уже были в негодности, а кроме того, нам стреляли в спину. Приграничный ад – беженцы, в том числе с лучевкой, среди беженцев – бородатые, шахиды, с другой стороны – тоже беженцы, гребаные местные царьки, которые оказались, как крысы в клетке. Они то намеревались мызнуть куда подальше, как только запахнет жареным, денежки копили. В «твердой валюте». Виллы покупали. То же самое делали наркобароны. И в расчете на то, что удастся слинять, к местным они относились… да плохо они к ним относились. А человек… он есть человек. На Востоке далеко не все рабы. И как только появилась возможность поквитаться, эту возможность не упустили.

А мы оказались там… по сути как коты, брошенные в помещение, полное крыс, да еще и во время крысиной драки. Выжили далеко не все… приходилось и исхитряться, и договариваться… против всех воевать невозможно. Но как-то выжили.

Европа скатилась в хаос почти сразу же. Просто не могу понять, как им ума хватило принять столько беженцев. Уже когда все заканчивалось, мы работали в Швеции… не спрашивайте, что мы там делали, хорошо? Они там в свое время беженцев из Афганистана принимали. Напринимали до того, что я потом спать не мог…

И началась Третья мировая война. Третья террористическая…

Третья мировая война – война совершенно нового типа. В том смысле, что она и не объявлялась, и не заканчивалась. Хотя потери в ней уже превышают потери и в Первой, и во Второй мировой, вместе взятых. В сущности она и сейчас идет. Просто не с такой интенсивностью, как раньше. Теракты, налеты, набеги, зачистки. Суть в том, что ни одной из сторон не удается добиться победы. И наверное, уже не удастся. Их слишком много, и им нечего терять – совершенно. Мы слишком хорошо вооружены. У них был шанс… с тридцатого по тридцать третий вполне был шанс, любой человек это понимает. Вполне могли нас опрокинуть. Но опрокинуть не получилось. В Азии огромную роль сыграли мы и Китай. В Европе – мы и, наверное… Швейцария. Только у них хватило ума содержать громадную армию подготовленных, до зубов вооруженных резервистов и при этом не пускать к себе толпы гомонливой мрази. Им было плевать на общественное мнение, они не испытывали чувства вины, как и мы. Кроме того, они были финансовым центром Европы и скорее всего остального мира. Местом, где хранятся настоящие ценности, а не спекулятивным пузырем, каким был Лондон. Потому-то именно со Швейцарии началась пересборка Европы.

Постепенно восстановилось некое подобие порядка. Его отличительной особенностью стало то, что не все государства уцелели. Огромные территории – как часть Европы, США, часть Латинской Америки, бывшая Канада – жили теперь без нормальных государств вообще. Существовал корпоративистский строй, в котором представительной демократии не было вовсе. Федеральных налогов не было совсем, вместо армий – частные структуры, на которые скидывались крупнейшие коммерческие структуры. Ничего бесплатного больше не было, ни лечения, ни обучения, ни пенсионной системы – вообще ничего. За все приходилось платить. Цены тоже не регулировались никем, кроме рынка. Были муниципалитеты, которые собирали местные налоги. Полиции больше не было, были службы шерифа, которые финансировались бывшими налогоплательщиками в этих районах. Ну и частные охранные структуры, конечно. На федеральном уровне никто никого и никуда не избирал. Суды существовали только местные. Произвол корпораций ограничивался огромным количеством оружия на руках у населения. Оружие заставляет быть вежливыми.

Американцам было проще в том смысле, что их с двух сторон отделяет огромный океан. И у них есть нефть с газом, хотя сколько – никто точно не знает. Куда хуже в этом смысле нам и китайцам – мы живем на одном континенте с отмороженными на всю башку уродами, которые хотят устроить как минимум по всей Евразии шариат Аллаха. У себя они его уже устроили – такой, что можно фильмы ужасов снимать. Придуркам, которые в свое время покупали недвижимость в Дубае и Турции, сильно не завидую, хотя Дубай не попал в зону заражения, он свободный город теперь. Именно необходимость защищаться от озверевшей и оголодавшей орды, рвущейся к обитаемым территориям, наверное, не оставила нам никакого иного выбора, кроме как сохранить государство. Так что как государства уцелели мы и Китай. Вообще, как только началась эта заваруха, чем более тоталитарным было государство, тем легче оно прошло через все это…

Теперь меня зовут не Владимир, а Влад – здесь так проще, англичане не любят длинных и сложных имен. И жизнь у меня, как и мое имя, непростая…


Доброе утро, страна. Как же приятно просыпаться, не слыша завывания муллы с минарета. До того как купить этот дом, я снимал комнату в престижной Бельгравии и каждое утро наслаждался замысловатым напевом азанов. После того как всю недвижимость там скупили представители королевской семьи Саудов, бежавшие от исламской революции, жить там стало совершенно невыносимо. Потому что ваххабит с деньгами и ваххабит без денег не сильно отличаются один от другого. А здесь у меня уютный коттедж вполне современной постройки (понять не могу тех, кто тратит бешеные деньги на старинную недвижимость… что в этом такого, спрашивается, в старом доме без нормального отопления, вентиляции, да еще и с запретами на перестройку), рядом дорога, линия скоростного метро и аэропорт, где стоит принадлежащий моей фирме самолет. Но про него я как-нибудь потом расскажу.

Кажется, проснулся. Сунув ноги в тапки и пнув не знаю за что робота-уборщика, бреду в душ. Делаю холодную воду. Душ для меня совершенно не обязателен, скорее наоборот – это потеря времени… я все-таки долгое время прожил на Востоке, воевал там, воевал в Средней Азии, привык обходиться без душа днями и даже неделями. Но noblesse oblige ноги положение обязывает. Тем более что сейчас у меня появилась постоянная женщина.

Женщину мою зовут Настя, но она не русская, полька, это я ее так зову. Только не говорите, что я ее так назвал, она не будет этому рада. Ей двадцать девять, и она мне в дочери годится, но ни ее, ни меня это не смущает – мы хорошо подходим друг другу. В Лондон она приехала покорять подиум, покорила несколько неудачно, оступилась. Попала к Абу Насери, ошивается тут такой… субчик довольно высокого полета. Насери раньше был сутенером, потом поднялся, завел знакомства в свете, в модельном бизнесе, в фэшн, начал помогать подрабатывать моделям во время бескормицы, когда не приглашают в журналы и не платят за показы. После того как Париж стал рассадником исламизма на всю Европу и модельный бизнес стал массово покидать город, новым его центром стал Лондон. Тут с исламистами полегче, все же сумели навести хоть какой-то порядок. Короче, я ее встретил на одном мероприятии, она была со своим папиком – и мы случайно встретились глазами. Дальше она перебралась ко мне, а я и еще несколько человек навестили Абу в его логове. И на удивление быстро пришли к соглашению: Абу обязался раз и навсегда забыть об Анастасии, а я обязался не убивать Абу, пока тот помнит об обещании. В качестве бонуса Абу обещал, что от трупов своих бодигардов он избавится сам.

Нет, я не всегда такой злой, просто воспитан плохо. А эти уроды – не бодигарды, название одно. Тем более нелегалы. И явно с криминальным прошлым, настоящим… теперь уже без будущего благодаря мне. Никто их не хватится. Тут шестьдесят миллионов душ обретается, и исчезновения нескольких никто не заметит.

Настя перебралась жить ко мне, через какое-то время я заметил, что деловая хватка у нее есть. Дал ей немного денег, чтобы она открыла модельное агентство. Теперь и она тоже при деле. Про ее прошлое я не знаю и узнавать не хочу. Это не имеет никакого значения.

Выдержав несколько минут под ледяным душем, растираюсь полотенцем. Насти в комнате нет, у нас современная семья. Мы живем в разных комнатах и приходим друг другу, только когда один из нас этого хочет. На мой взгляд, это правильно. Человека не должно быть много, иначе рано или поздно лодка любви разобьется о быт повседневности. Те отношения, которые у меня есть с Настей, позволяют мне чувствовать себя одновременно и свободным, и семейным человеком. Я это ценю. Думаю, что и она тоже.

Настя уже на кухне, в халате, но не том, который она надевает, когда хочет меня соблазнить, а большом, махровом. Увидев меня, она подставляет щеку для поцелуя, в чашку из кофейного аппарата капает ароматный напиток, в ее тарелке, которую я подарил, – немного овсяных хлопьев и сухофрукты – утром она больше ничего не ест. Вечером, кстати, тоже, если мне не приходит в голову угостить ее ужином в одном из ресторанов центра. Газета тоже пришла… все никак не могу привыкнуть, что газеты не надо покупать, газеты приходят еще ночью, и то, что можно принять за обычную бумагу, – на самом деле сверхтонкий и гибкий экран, газета на котором меняется каждый день. Он даже шуршит, как газета.

Настя читает «Сан»[12], никак не могу отучить ее от этой привычки, я же начинаю с «Файнэншл таймс», затем перехожу на профессиональную прессу. Профессиональная пресса приходит уже не на электронный экран, а на ноутбук, который я всегда ношу с собой. Она бесплатная, полагается каждому, кто платит взносы в Международную ассоциацию операторов, штаб-квартира которой находится здесь, в Лондоне.

Именно на это я потратил те во многом шальные деньги, которые получил несколько лет назад. Плюс добавил свои, собрав все свои заначки и продав большую часть из того, что у меня было. Решение, кажущееся глупым только с виду, в обмен я получил членство в самом престижном клубе военных операторов в мире, доступ к базам данных, включающим в себя все крупные транснациональные корпорации, право указывать логотип на своей визитке и доступ к материалам частной разведывательной службы ассоциации.

Сначала на меня не обращали внимания. Все-таки кроме карточки и членства надо еще быть вхожим. Или, по крайней мере, своим. Тут устоявшееся общество, все помнят, кто они и откуда, чтобы стать своим, надо учиться в приготовительных школах для мальчиков, потом в правильном университете, потом вращаться в свете, ходить в клубы, быть прихожанином англиканской церкви – короче говоря, я не подходил ни под один из этих критериев. Потом один судовладелец дал мне контракт на сопровождение судов[13]. Этот судовладелец был наш, из эмигрантов, потому, наверное, я и выиграл этот контракт – иногда хорошо быть и русским. Контракт я выполнил с высочайшим рейтингом, почти без потерь – и это заставило тех, кто держит руку на пульсе, обратить пристальное внимание на русского парвеню, каким я был тогда и остаюсь сейчас. Мне предложили несколько контрактов на субподряд, но я гордо отказался от всех, сказав, что я не субподрядчик и никогда им не буду. Потом мне удалось взять контракт на охрану нефтяных вышек, потом моя фирма работала на зачистке Абу-Даби[14]… В общем, много чего было. Постепенно я наработал репутацию если и не в лондонском свете, которого я сторонюсь до сих пор, то в среде профессионалов безопасности и менеджеров крупных транснациональных компаний. Все знают мою кличку – Мистер десять. Это не десять процентов отката, который я предлагаю, это десять процентов скидки от обычной рыночной цены за сертифицированные услуги при том же или лучшем качестве выполнения работ. Ни больше ни меньше – десять. Я не торгуюсь, не занимаюсь демпингом и не даю обещаний, которые не в состоянии выполнить.

Яркий солнечный свет сочится в окно, на улице прохладно, Лондон с тех пор, как Гольфстрим отвернул от него, вообще стал холодным городом, зимой до минус тридцати тут бывает, кофе уже накапал в чашку, и я снимаю ее с держателя. Врач запретил мне пить больше одной чашки кофе в день, и эту чашку я выпью прямо сейчас. Больше сердце не позволяет. В моем возрасте уже пора думать о пересадке, но я пока об этом не думаю. Как-то… не по себе от того, что твое сердце выращено в пробирке[15].

– Пока обойдусь своим…

– Что?

Я что, вслух это сказал?!

– Да нет, ничего… Есть что-то интересное в газетах.

– Да так… Свадьба принца Джереми, а в остальном то же самое. Ты же не любишь светские новости…

Верно. Не люблю.

Пикантность новости о свадьбе принца Джереми была в том, что он не женился, а… выходил замуж. За своего бойфренда. Я от таких новостей испытываю примерно то же, что испытывает человек, наступивший новыми туфлями в коровью лепешку.

– Не люблю, – подтверждаю я. – Как у тебя дела с показом?

Настя удивленно смотрит на меня.

– Откуда ты знаешь?

– Ну… скажем так, знаю.

Я вообще-то не сетью прачечных владею, верно? Типичная пантомима итальянской мафии – пожатие плечами, брови вверх, мол, понятно, но зачем проговаривать это вслух?

И мне даже не так интересно, чем занимается Настя на своих показах, – совсем. Ничем противозаконным она не занимается, это я знаю, а денег, зарабатываемых мной, хватает для нас двоих. Просто я знаю, что для поддержания отношений неплохо иногда интересоваться у партнера, как дела. Иначе он может подумать, что тебе все равно.

– Пока все отлично, – решается поделиться она. – Милен уже подтвердила свое участие, представляешь?!

Я не знаю, кто такая Милен, но вежливо киваю. У модельных агентств тоже есть своя иерархия, и если тебе доверяют готовить показ целиком, то это высший уровень, выше только Неделя моды. Те, кому не доверяют показы, выполняют черную работу типа скаутинга, обучения, к сожалению, и организации проституции. Почти все модельные агентства второго эшелона – либо откровенные бордели, либо агентства знакомств, где папик может выбрать подходящую себе девочку. Кроме… разве что Насти, она этим не занимается. Я это знаю точно.

– …и Дима… представляешь? Сама Дима?

– Дима? – недоуменно спрашиваю я. – Это что… андрогин[16]?

– Андрогин? – теперь приходит пора удивляться Насте. – При чем тут андрогин?

– Дима…

Настя смеется. У нее вообще очаровательный смех – хрипловатый и теплый. И еще она умеет говорить так… одновременно серьезно и соблазнительно. Возможно, если бы я уделял ей больше времени, было бы лучше. Но я не могу.

– ДимА, глупый. Ударение на «А». Она модель из Ливана. Очень известная.

– Бывшего Ливана[17], – машинально повторяю я.

– Да все равно. Ее вывезли оттуда совсем маленькой…

– Она мусульманка? – продолжаю машинально расспрашивать я. Для меня это не праздный вопрос, поверьте. Один парень из 22САС разом потерял свою репутацию, когда сделал послабление и не стал проверять очередную шалаву, которую подцепил его клиент. Он думал, что леди всего лишь хочет «Порше» в подарок, а леди оказалась такфириткой[18] и пронесла в пентхаус почти четыре фунта пластида. Нехорошо получилось.

– Мусульманка. А при чем тут это?

– Да ни при чем. Просто будь осторожнее.

– Господи. В Лондоне триста пятьдесят мечетей.

– Знаю. И все равно – будь осторожнее…

Последние слова я, наверное, произнес жестче, чем следовало. Но Настя покорно согласилась.

– Хорошо, как скажешь.

Радости мне это не принесло. Иногда у меня возникает чувство, что я делаю что-то не так, но как правильно – я не знаю. Просто не знаю.

– Поехали. Надо успеть до пробок.

Машины стоят в гараже. У нас их три, из них две – марки «Тесла». В Лондон разрешен въезд только электромобилям, остальным остается парковать машины на перехватывающих стоянках – и в метро, которое здесь называется tube. Ему больше двухсот лет, и кажется, за все это время его ни разу не ремонтировали. Третья машина – «Ланд Ровер», довольно старый, на случай если потребуется бензиновая машина. На «Тесле» в горы не выедешь.

Не знаю, как у Насти, но у меня зарядилось больше чем наполовину… это радует. Вчера тоже солнце было… получается, бесплатно больше полубака, если мыслить старыми категориями. Насте, наверное, не хватит, она обожает лихачить, а мне должно хватить. Если нет – заправлюсь у офиса, там бесплатные розетки[19]. Если не хватит – заеду на заправку, но не хотелось бы. Дерут нещадно.

Я все еще не привык тратить деньги на себя. Вон даже заправки считаю.

Выезжаем рано, поэтому есть надежда успеть до пробок. Настя машет мне рукой, и ее красный родстер исчезает вдали. Сколько раз говорил – тише едешь, дальше будешь. Но это не про нее…

На трассе встаю в автополосу, отпускаю руль[20], открываю корпоративный почтовый ящик. Начинаю работать…

Немного расскажу о том, как работает моя фирма. На самом деле романтики тут мало, контракты вроде зачисток Абу-Даби попадаются редко. Да и нельзя строить бизнес на разовых контрактах – прогоришь. Наш основной род деятельности – торговля оружием, тюнинг оружия, обучающие семинары и, конечно, VIP-охрана. На последнем живут все частные военные компании, нравится это кому-то или нет. Наличие сертифицированной охраны – обычное требование страховых компаний при продаже страховых полисов на жизнь от такой-то суммы. Я могу их понять – сегодня нигде нельзя чувствовать себя в безопасности. У меня контрактов на VIP-охрану или личку, как мы ее называем, почти нет по описанным выше причинам. Зато на обучение ко мне стоит очередь, я открыл отличный учебный центр близ Кройдона, на старой фабрике. И оружие отлично расходится: здесь оно всего семнадцать лет как разрешено, поэтому спрос отличный на все, начиная от дешевого револьвера и заканчивая шотганом – автоматом последней модели.

В Кройдоне у меня работают только русские, я уже просек фишку. Многие учатся у нас, примерно как в Японию ездят учиться боевым искусствам, у спецназа, с крайней войны зловещая слава. Ну и посмотреть желают… на настоящих русских дикарей. А я не в претензии. Пусть смотрят. Лишь бы денежки платили…

Еще серьезные деньги капают с сопровождения судов… с этого я начинал, там, считай, среди судовладельцев и фрахтовщиков и заработал репутацию. Репутация, она как – сначала ты работаешь на нее, потом она на тебя: в некоторых местах пираты знают меня так хорошо, что отказываются нападать на суда, идущие под моей гарантией. А все просто. Я с самого начала довел до всех: в море закона нет. Закон – тайга, прокурор – медведь, если так будет позволено сказать. Чем меньше пиратов будет физически, тем проще делать следующие проводки. Пираты – а это в основном беженцы из Африки – фишку раскусили и решили не связываться.

Открывая очередное письмо, я подумал – вот сукины дети, как достали с этим спамом. Потом резко дернул рукой, задел руль, машина сочла это как желание взять управление самому, отключила автопилот. Еле выровнял машину, прижал газ под аккомпанемент недовольных гудков. На горизонте уже был Лондон, я подъезжал к двадцать пятой кольцевой, которая теперь стала внутригородской дорогой. Один из водителей трижды просигналил, что значило… не совсем вежливое выражение это значило. Но мне было плевать.

«Крайс Групп»!


За полчаса до назначенного мне времени я оставил машину на платной стоянке, поставил подзаряжаться – жадюги дерут за электричество, несмотря на бесплатные солнечные батареи… да и черт с ними. Если меня вызывают люди из «Крайс Групп», нищета мне явно не грозит. Скорее всего со мной поговорит Роберт Лакмейл, их местный СЕО. Это предел, если не он, значит, мне придется иметь дело с Дэнисом Лао, их директором по вопросам безопасности, бывшим офицером полиции Гонконга. Домашнюю работу я сделал – я всегда ее делаю, потому что есть шанс, что кто-то захочет со мной поквитаться и заманит в ловушку. Конечно, «Крайс Групп» не вариант, но правила есть правила, и их надо выполнять в любом случае. В любом случае «Крайс Групп» ценит свое время и вряд ли меня вызывали, просто чтобы полюбоваться на мою физиономию. Скорее всего у них украли кого-то из сотрудников. Кавказ, Мавераннахр… Ближний Восток. Или пропал груз. Или…

Да что там гадать…

В общем, ровно за полчаса до назначенного мне времени я вошел в вестибюль небоскреба «Сентенари» на Кэнери-Уорф, где все верхние этажи снимало лондонское представительство «Крайс Групп», одной из крупнейших инжиниринговых и технологических компаний мира. Они занимались энергией – во всех ее ипостасях и всем, что связано с энергией.

Лондон, несмотря на шестидесятимиллионное население, тесный город, информация здесь расходится в мгновение ока – и потому в вестибюле меня ждал сам Берт Эйслер. Старина Берт Эйслер, один из самых уважаемых людей в бизнесе, бывший полковой сержант 22САС, легенда в мире спецназа. Он ставил охрану саудовскому королю, а потом вывез всю эту пришибленную семейку в пять тысяч человек в Лондон из Саудовской Аравии, никого не потеряв. Это в уже революционной, мать его, стране! Многие ждали, что он создаст собственное агентство, но он почему-то это не сделал и работал в «Эринис», компании, основанной для бывших солдат 22САС – фактически на той же позиции. Видимо, он ничего не хотел менять, так тоже бывает. Нельзя сказать, что у нас были добрые отношения или мы были хорошо знакомы, но сейчас он улыбался во все свои фарфоровые тридцать два зуба. Понятное дело – когда в офис одного из главных клиентов фирмы вызывают конкурента, надо держать ухо востро.

– Влад… сукин ты сын.

Это было его любимое выражение.

– Э… полегче, – в шутливом тоне сказал я.

Эйслер был невысок, ниже меня, он носил короткую седую бороду и рокерскую кожаную куртку. В среде он считался отменным рукопашником, хотя сейчас это мало что значит. Лучший прием против лома – автомат Калашникова.

Мы отошли в сторону, чтобы не мешать. Холл был перегорожен надвое почти невидимым бронированным стеклом. После недавней серии взрывов в центре[21] предосторожность была обоснованной, многие перестраивали холлы зданий с тем, чтобы обеспечить безопасность.

– Слыхал, ты работаешь в Красном море…

– И ничего-то от тебя не скроешь… – улыбнулся я. На самом деле намек был простой: не лезь в нашу тарелку – и мы не будем лезть в твою.

– А я не знал, что ты вообще в Лондоне.

– Да… – Эйслер пожал плечами, – я и сам не знал до сегодняшнего утра.

Оговорка! Если он прилетел только что – рискну предположить, что что-то случилось, и «Эринис» на грани того, чтобы потерять «Крайс» как клиента. Интересно, откуда он тогда прилетел? И как «Крайс» собирается выбирать нового провайдера услуг безопасности – так, кстати, правильно называется то, что мы делаем. Через тендер? Открытый? Закрытый? Сколько гарантийный взнос?

– Эй, Влад… – Эйслер пощелкал пальцами у носа.

– Я слушаю… кстати, как твои подопечные из семьи Аль-Саудов?

– Да пошли они! – выругался Эйслер. – Я вывез их сюда, но больше и видеть не хочу эту мразь. Видел бы ты, что они творили и творят.

– Представляю…

– Нет, не представляешь… ладно. Ты сюда по делам?

– Да.

Эйслер испытующе смотрел на меня, но я только нагло улыбался. А вот хрен тебе, старый! Если мне суждено шагнуть на следующую ступень, я на нее шагну. И хрен кто меня остановит.

На тридцатой секунде Эйслер сдался.

– Ты с оружием?

– Да.

– Сдай и проходи…

Я достал из кобуры пистолет, положил в мягко звякнувший индивидуальный кейс, заверил его отпечатком пальца – теперь, кроме меня, кейс никто не откроет. Задвинул закрытый кейс в ряд таких же на стеллаже, шагнул в коридор…

Без десяти я был наверху.

Существует два типа руководителей. Одни выбирают себе в секретари очаровательную девушку, другие – старую грымзу, чтобы подчеркнуть, что здесь занимаются делом и ничем, кроме дела. Секретарь в приемной мистера Роберта Лакмейла никак не привыкну к длинному «административный помощник», была просто очаровательна. По миндалевидным глазам и коже цвета загара я заключил, что она родом оттуда… из тех самых краев. Возможно, индийская кровь, возможно, арабская. Британки на самом деле очень некрасивы – белобрысые, коротконогие, часто толстые. Иное – редкость.

Как это и было принято, я подошел к столу, коротко поклонился, положил на него флеш-визитку[22]. Девушка коротко взглянула на меня… нет, все-таки чудо как хороша. Хотя я одернул себя… я уже два года как семьянин. Почти.

– Мистер Влад Волков?

– Он самый, мадемуазель.

Французское обращение к женщине обычно покоряет в отличие от жуткого «мэм» или «мисс», а то не дай бог и «миз». Но в данном случае мое светское обаяние цивилизованного головореза пропало втуне.

– Вы точны.

Я изобразил головой поклон. Девушка встала.

– Прошу.

Меня что, примут без очереди?!


Кабинет Роберта Лакмейла занимал не менее двухсот квадратных метров площади в одном из самых дорогих небоскребов Лондона и был отделан в умиротворяющей цветовой гамме, состоящей из различных оттенков серого – от светло-серого, доминирующего, до почти графитового. Потолок был белый, ничего лишнего в кабинете не было – такое ощущение, что здесь можно было устраивать соревнования по бегу. Когда я шел к столу, подумалось именно это.

Только самого Роберта Лакмейла в кабинете не было. В его кресле, за столом с его табличкой, сидел человек, который считался третьим по размеру личного состояния в мире и, безусловно, первым по состоянию среди тех, кому не исполнилось пятидесяти. Это был сам Александр Крайс…

Про Александра Крайса я знал немногое… про него вообще мало что знали. Американец, но считается и считает себя гражданином мира, североамериканского гражданства у него давно нет. Талантливый инженер, химик, изобретатель, говорят, он еще в двадцатые годы заметил, что прогресс в области распространения информации не соответствует прогрессу в других областях техники. И главное, где наметилось серьезное отставание, – это добыча, транспортировка и потребление энергии. В двадцать первом веке мы все еще сжигали невозобновляемые источники. Все еще теряли огромное количество энергии при транспортировке. Все еще прокладывали дорогостоящие кабели. Все еще ездили на машинах с ДВС. Все придерживались централизованной системы энергоснабжения, хотя правильнее было бы децентрализовать ее.

Конечно, какой-то прогресс был, взять хотя бы громадные ветряки, ветровые поля. Или сланцевый газ и нефть, куда сначала кинулись все, но оказалось это полным пшиком. Суть была в том, что венчур, то есть те, кто зарабатывает на технических инновациях, вкладывались в две вещи – фармация и информация. То есть лекарства и Интернет.

Ни там, ни там Крайс первым быть не мог. Но он хотел быть первым.

Его звезда взошла и ярко засияла уже во время Третьей мировой. Были нарушены каналы поставок энергоносителей – что там говорить, если по газовозам СПГ[23] тогда били из РПГ и обстреливали с вертолетов. Децентрализация США, отпадение Техаса с его источниками нефти, диверсии на объектах энергетики – все это создало почву для прихода Крайса с его простыми и технологичными решениями, основанными на инновационных солнечных батареях. Очень быстро его компания начала внедрять более крупные решения, скупать конкурентов, брать под контроль традиционную энергетику. Фактически Крайс повторил путь Билла Гейтса, но в энергетике.

В отличие от Гейтса Крайс был очень активен политически, причем придерживался он правых и изоляционистских взглядов. Он не верил в федеральное правительство точно так же, как не верил в большие электростанции на угле и природном газе, он поддерживал консерваторов, отряды «Минитменов»[24], местные органы власти, изоляционистов. Одновременно с этим он не гнушался платить диктаторам, если ему от них что-то было нужно. Он активно поддерживал право граждан хранить и носить оружие – и, черт возьми, я был с этим согласен.

Крайс мне нравился, нравились его взгляды. Уже неплохая основа для сотрудничества. Когда работаешь с клиентом, который полный козел (а среди богачей козлов большинство), приходится перебарывать себя. Здесь этого нет.

Крайс смотрел на меня, не поднимаясь с места, глаза у него были необычного сине-зеленого цвета. Он не выглядел ученым – фриком, скорее менеджером среднего звена в крупной компании. Аккуратный костюм, часы на руке – чем дороже, тем скромнее. Еще одно подтверждение того, что внешность обманчива.

– Мистер Волков, у вас собой коммуникатор? – спросил он.

– Да, сэр.

– Не хотите подзарядить?

– Было бы неплохо, сэр.

– Прошу…

Миллиардер приглашающе показал на жалюзи, я подошел и обнаружил, что та штука, которая позволяет поворачивать жалюзи, на самом деле еще и электрический провод с универсальным разъемом. Подключив свой коммуникатор, я удивился, как быстро пошла зарядка. Видимо, тут еще и суперконнектор[25].

– Впечатляет, сэр, – сказал я, – оконные блоки?

Сейчас значительная часть домовладений получала электричество (по крайней мере часть его) от прозрачных солнечных панелей, встроенных в оконные блоки, производимые компанией Крайса. У меня в доме тоже были такие. Если комбинировать с панелями на крыше и расходовать экономно, за электроэнергию можно было почти не платить. Но у нас не получается экономно в основном из-за Насти, ее фенов, телевизора (сам я смотрел телевизор… год назад где-то) и привычки гонять на машине в экстремальных режимах. Поэтому у меня стоит сдвоенный суперконнектор, примерно раз в десять дней я везу его на зарядную станцию. Там, конечно, платно. Но даже с учетом цен на зарядной станции все равно неплохо получается.

– Не угадали, – миллиардер улыбнулся одними губами. – Посмотрите внимательнее на ткань жалюзи.

Я взял жалюзи в руки… да, так и есть. Едва чувствуется пальцами – тончайшая нанопленка на ткани, именно она и является солнечной батареей. Гениально.

– Отлично, сэр. Мои поздравления.

– С вас сорок шиллингов, – сообщил миллиардер, посмотрев на какой-то прибор на столе. Когда я полез в карман за карточкой, он расхохотался.

– Шутка. Не думайте, что я такой… скупой. Конечно, это бесплатно. Как вам такое новшество?

– Покупаю, сэр. Моя герлфренд расходует столько энергии, что это, признаться, бьет по бюджету…

Миллиардер улыбнулся.

– Сделка. Теперь относительно того, для чего я вас пригласил. Люди, которым у меня нет оснований не доверять, назвали именно вас и вашу команду наиболее эффективной командой спецопераций по ЦентральноАзиатскому региону. Как бы вы сами оценили себя…

– Сэр, мы работали в этом регионе, и не раз. Оставались живы. Полагаю, это само по себе о многом говорит.

– Просто остаться в живых – не главное, – отрезал миллиардер, – главное, кем ты остался.

Да… этот человек заработал свои деньги.

– Да, сэр, вы правы. Полагаю, мы можем решать задачи в этом регионе в интересах клиентов. Конечно, в пределах разумного.

– Пределы разумного меня тоже не интересуют, – отрезал миллиардер. – Настоящего успеха в этой жизни могут добиться лишь люди, делающие по-настоящему безумные вещи. Когда Билл Гейтс сказал, что компьютер должен стоять на каждом письменном столе, его посчитали безумцем. Ай-Би-Эм говорило о рынке в тысячу компьютеров к двухтысячному году. Но время показало, кто был безумцем, а кто – провидцем. Как вы думаете, за счет чего мне удалось заработать деньги?

– Сэр, полагаю, вы торговали солнечными батареями.

– Ерунда. Я не торговал солнечными батареями, я торговал свободой. Я приходил и говорил людям: вот то, что я предлагаю. Раньше ублюдки тянули из вас все соки. Каждый раз, когда вы что-то делаете, принимаете душ, сидите за компьютером, занимаетесь бизнесом, ублюдки тянут из вас деньги. Купите у меня, и больше они не смогут это делать. Вы заплатите мне один раз, в то время как Кон Эдисон[26] тащит из вас деньги снова и снова. Не платите им, джентльмены. Заплатите мне и будьте свободными.

Я не знал, что сказать, поэтому пошутил:

– Сэр, у вас есть политическая партия? Я бы вступил.

Но миллиардер оставался серьезен.

– Политической партии нет. Я не верю в представительную демократию, мистер Волков. То, что должно быть сделано, просто должно быть сделано, вот и все. Но я предлагаю вам присоединиться к команде. Моей команде, личной. Полагаю, это некий эквивалент политической партии, верно?

Я улыбнулся.

– Я покупаю это. И что мы будем делать, сэр?

– Мы изменим мир.

Я думал, что Крайс шутит. Но, посмотрев ему в глаза, понял – нет, он не шутит. Ни хрена он не шутит…

Снова заныла голова… противное, неприятное чувство. Обычно это предвестник больших неприятностей. Но я знал, что не откажусь. Я такой, какой я есть. И в этом мое проклятие…


Мы сидели друг напротив друга. Между нами висел в воздухе, медленно вращаясь, шар – земной шар. Через континенты проходила кровавая черта, разделяющая цивилизованный и нецивилизованный мир. Зону относительной цивилизованности и зону перманентной катастрофы во всех сферах. Социальной, общественной, экономической…

Крайс ткнул пальцем в одну из частей шара, и созданная голографическим проектором реальность начала мутировать, превращаясь в объемную карту на столе. Карта была настолько реальной, что хотелось потрогать. Хотя я знал, что имажинатор или имажор – голографический проектор – не создает ничего, кроме пустоты.

– Афганистан, – сказал я.

– Что вы знаете об этом месте?

– Кладбище империй, неконтролируемая территория. Война в той или иной форме там идет начиная с семьдесят девятого года прошлого века, то есть почти шестьдесят лет. Частично страна находится в зоне радиоактивного заражения. Правительства нет, страну контролируют вооруженные банды. Рассадник самых радикальных и нетерпимых форм ислама. Если и есть где-то ад на земле, то он там, сэр.

– А что находится севернее?

– Мавераннахр. Агрессивное исламское государство, созданное на территории нескольких бывших республик СССР, государственный строй – теократическая диктатура, единственная религия – агрессивный ваххабизм. Государство организовано бандформированиями Талибана, отступившими на территорию Афганистана, а потом и севернее после ядерной войны между Индией и Пакистаном. Первый духовный лидер Мавераннахра Абу Абдаллах своим первым омром[27] провозгласил всеобщий джихад. После его ликвидации джихад так и не отменен, он временно прекращен в связи с тяжелыми потерями и утратой веры в то, что удастся прорваться на обитаемые территории. Тем не менее за периметром находится не меньше двух миллионов до зубов вооруженных боевиков, готовых пойти в набег после того, как удастся прорвать периметр и выйти на обитаемые территории. Сэр, это очень серьезно. Я сражался там, едва уцелел. Большинство моих товарищей там погибло, из нашего подразделения погибло больше половины личного состава.

Миллиардер кивнул.

– Никогда не задумывались над тем, почему все так вышло? Почему эти люди взяли в руки оружие и пошли убивать? Только не говорите мне, что они чертовы сукины дети. Не разочаровывайте меня.

Я насторожился – вот это и есть проверка. Ответь правильно – и получишь работу. Если неправильно… тейк ит изи, тут так говорят.

– Сэр… конечно, нельзя сбрасывать со счетов экономические факторы. Нищета, полная неконкурентоспособность, распад государства. Устаревшая структура общественных отношений с опорой на общинные формы. Но главное все-таки – это радикальный ислам. Не думаю, что они искренне верят в Аллаха, у них просто нет времени и жизненного опыта, чтобы искренне верить. Ислам – единственная религия, разрешающая делать то, что они хотят, – грабить и убивать неверных, и подводящая под это морально-нравственную основу. Если бы ислам проповедовал «подставь другую щеку», а христианство говорило «убивай во имя господа!» – они были бы христианами. Религия для них – это способ оправдать то, что они делают, не более того.

Миллиардер откинулся на спинку кресла, забарабанил пальцами по столу.

– Уже лучше. Вы даже упомянули главную проблему, просто не выделили ее. Главная проблема этого места, равно как и всех других, от которых мы огораживаемся Периметром и Зоной отчуждения, в том, что там невозможно выжить в одиночку. Сама жизнь диктует способ выживания – общиной, и никакой другой. У этих людей нет личной собственности, поэтому они не уважают и чужую. Если разрушить общину, позволить людям выживать в одиночку и дать им хоть какую-то личную собственность, что они могли бы защищать, вот увидите, все это мракобесие рухнет. Как карточный домик.

Я не улыбнулся. Я слышал такое много раз. Люди говорили, что знают, как решить проблему Периметра и Зоны отчуждения, как сделать тех, кто обитает за ними, частью нормального человеческого общества. Об этом говорили на многочисленных конференциях, в том числе международных, это обсуждали по телевидению, это провозглашали с трибун. Но все это так и оставалось словами, потому что люди по эту сторону Периметра не знали, о чем вообще говорят. А тех, кто был по ту сторону, с трудом можно было назвать людьми – они не понимали человеческих слов даже на своем языке, не владели диалектикой, риторикой и приемами доказывания, но это не делало их тупыми, отнюдь нет! Просто они не хотели понимать и принимать нас. У нас были цели – у них была мечта. У нас был разговор – у них была проповедь. У нас было доказывание – у них была вера. Так было и раньше, но сейчас, после войны… хотя какой к чертям после – все это обострилось до предела. Им нельзя было что-то доказать, они не шли на компромиссы – у них была правда. Правда есть правда, она бывает только стопроцентной. Не бывает правды на пятьдесят, девяносто и даже девяносто девять процентов.

И сейчас то, что говорил Крайс, ничуть не отличалось от того, что говорили политики и аналитики. Разница была в том, что это говорил Крайс. Билл Гейтс современной эпохи, сумевший изменить этот мир в одиночку.

Именно поэтому мне было интересно слушать.

– Суть моего проекта, господин Волков, в том, чтобы дать людям источники энергии. Бесплатной энергии, которую они смогут использовать, чтобы немного приобщиться к нашей цивилизации. За источниками энергии пойдут гаджеты, за ними – Интернет. Мы сможем напрямую общаться с ними, и одновременно мы начнем совместный бизнес с ними. Мы будем покупать у них то, чего не хватает нам, – полезные ископаемые, немного нефти – возможно, даже больше, чем нам нужно, чтобы заинтересовать их. Таким образом, мы создадим что-то вроде зачатков нормального общества внутри их убогой и мракобесной общины. Заняв плацдарм, мы постепенно начнем расширять его – и так, пока не обрушим всю эту гнилую постройку в целом и не выведем их из тьмы веков…


Выведем из тьмы веков – хорошо, кстати, сказано. Очень хорошо…

Их мир – мир тупой, нерассуждающей злобы. Знахарей и многократного повторения первой суры Корана вместо медицинской помощи. Вшей, грязи, хижин с земляным полом, вони от ослиной мочи. Паранджи, скрывающей прекрасные черты, убожества, скрываемого маской традиционализма, завывания муллы с минарета и перерезанного горла. Ханжества, скрывающего невообразимое скотство: сношений с ослами, с маленькими мальчиками, с маленькими девочками, друг с другом.

Вот что они несут нам. Теперь мы должны воевать не за то, чтобы нести свет туда, где раньше была только тьма, мы должны воевать теперь за то, чтобы наш свет не поглотила их тьма. Но сколько воюет? Сколько стоит у них на пути? И сколько бьет защитникам в спину, сажая их в тюрьмы, приглашая гастарбайтеров, признавая все больше и больше этих беженцами. К чему это приведет? К чему мы идем?


Не помню автора… кто-то написал на русском еще до Третьей мировой. Хорошо было написано. Было…

– Ну как? – Крайс пристально смотрел на меня, улыбаясь одними губами. – Я мог бы спросить, сколько стоят ваши услуги, но купленный человек – совсем не то же самое, что единомышленник. Совсем не то же самое. Разумеется, вы получите полную оплату за свои услуги – но главное ли это? Я предлагаю вам изменить этот мир, по крайней мере, попробовать. Может быть, у нас получится. А может, и нет.

Твой жребий – Бремя Белых!
Мир тяжелей войны: Накорми голодных,
Мор выгони из страны; Но, даже добившись цели,
Будь начеку всегда: Изменит иль одурачит
Языческая орда.

– Но это лучшая месть за тех, кто погиб, верно?

Голова кружилась… я давно завязал с этим. Я не пытаюсь изменить мир – я просто работаю. Мне плевать, что там происходит, мне вообще на все плевать, кроме своих людей и своего банковского счета. Я не хочу больше помнить.

Не хочу!!!

Но, к сожалению, помню.

Я вспомнил своего первого командира у погранцов, капитана Бекмурзина – его выследили и убили уже в Москве… было за что. Мы не лезем за Периметр, не вмешиваемся. Но для них – нет ничего святого.

– Я с вами, сэр, – сказал я.

– Уверены?

– Да. С вами.


Насте я позвонил, когда обналичил чек в Барклайс-банке. Сумма со многими нулями – часть из нее я перевел в золото и пока оставил в хранилище, часть пустил дальше. Не то что я не доверяю своему новому работодателю – просто есть вещи, которые нужно делать в любом случае. Это как у хирурга – он всегда делает одно и то же, даже если это не вызвано насущной необходимостью.

Через картинку виртуального экрана была видна дорога, впереди был полицейский блокпост на въезде в Мейфер, машины двигались в час по чайной ложке. Она не видела входящего звонка, сидя за столом в своем офисе, просматривала какие-то альбомы, закусив губу от усердия. Портфолио начинающих – ее хлеб.

Снова посетило чувство, что я делаю что-то не так, что я в чем-то не прав. Только как это исправить, я не знаю.

– Настя… – позвал ее я.

– А… – Она вдруг поняла, что я смотрю на нее какое-то время, и почему-то покраснела. Люди не любят, когда на них смотрят тайком, хотя другие люди зарабатывают этим на хлеб. Странные все же существа, эти люди.

– Как насчет ресторана?

– Сейчас?

– Ну, если ты не возражаешь…

– Сейчас не могу… – Она как-то беспомощно огляделась, хотя в кабинете никого не было. – Давай через два часа, а? У меня куча портфолио к показу.

Я двинул машину вперед, уже была видна стена и хромированная вертушка. Мейфер еще оставался относительно нормальным районом – и чтобы оставаться таковым, пускали туда далеко не всех желающих…

– Я заеду за тобой.


В ресторан «Гаврош» – один из лучших, кстати, в Лондоне – поморщились, но пустили. Вероятно, во многом из-за моей спутницы. Она была своей здесь, ее вид не оскорблял убранства старого, заслуженного ресторана и не отпугивал посетителей. Меня же вряд ли можно назвать желанным посетителем места с двумя звездами Мишлен. Например, потому, что я убиваю людей, а в высшем свете не рады тем, кто убивает людей. Здесь скорее примут с распростертыми объятиями главу благотворительного фонда, благотворительный рис и юнимикс[28] которого продадут на базаре и на вырученные деньги купят оружие.

Настя была в красном платье с очень глубоким вырезом слева, открывающим ногу целиком, я – в костюме, который надел на встречу и называл похоронным. И все это походило на сцену из Джеймса Бонда – только меня вряд ли можно было назвать сердцеедом. Скорее всего я тот, кто упустил нечто очень важное в своей жизни и никак не могу это найти.

Подошел официант. Я заказал не глядя…

– Ммм… что-то празднуем или это извинение?

– Зависит от тебя, – сказал я, не хотел начинать сразу. – Я уезжаю.

– Надолго?

– Да…

Я не знал, что сказать… и она, наверное, тоже не знала. Как-то все у нас… неправильно, что ли. Не так должно быть, наверное.

Она не стала задавать глупых вопросов типа «я тебе надоела?» или что-то в этом роде. Вместо этого она улыбнулась.

– Я справлюсь.

Я смотрел на нее и верил. Но это не то, что я хотел от нее услышать… а может, и то.

– Честно, справлюсь. Я…

Я приложил палец к губам. Потом достал из кармана смятый конверт с логотипом Барклайс и протянул его ей.

– Что это?

– Ключи от сейфа. И код.

– Мне не нужно. Ты не понял… Я…

– Меня не будет долго. Возможно, я не вернусь. Никогда.

Она не поняла сразу. Потом начала понимать.

– Ключи от сейфа – там моя доля от последнего контракта. И вот еще.

Я положил на стол визитную карточку.

– Я сегодня составил завещание, оно у адвоката. Координаты адвоката здесь, он знает, что делать. Ничему не удивляйся… он все сделает. Как только он все сделает, бери все, что он тебе даст, и уезжай из Лондона. Лучше – на другой континент.

Она не притронулась к карточке.

– Я… не знаю, что делать. Правда. Я сделал то, что пришло в голову. У меня никого больше нет, и я…

– Да пошел ты!

Официант уже нес заказ, соседи косились на нас, но ввиду хорошего воспитания старались не подавать вида. Официант поставил передо мной заказанное каре ягненка, открыл крышку… а я просто сидел, как дурак, и о чем-то думал.

– Сэр…

Если не знаешь, что делать, делай шаг вперед. Это из Бушидо, кодекса чести самураев из средневековой Японии. Боюсь только, мы не самураи. Мы ронины. Самураи, потерявшие своего господина и свою честь.

Я бросил на стол банкноту.

– Благодарю…


В моем коммуникаторе стоял приемник, а в автомобиле и в кольце Насти – маяк. Настя не знала об этом… наверное, лучше если и не будет знать. Я взглянул на коммуникатор… получается, она ехала на север, то есть в противоположном направлении от нашего жилья. Глупо все…

Я нагнал ее уже за Уолтемским аббатством. Все произошло проще, чем я думал, банальнее. У нее просто кончился заряд в машине, и ее красный родстер стоял на широкой, засыпанной гравием обочине. Сама Настя нервно тыкала пальцем в телефон, едва не обламывая ногти.

Я припарковал машину немного дальше.

– Помочь?

– Да пошел ты…

Я спокойно присел на капот ее авто и смотрел, как она вызывает эвакуатор.

– У меня есть запасной концентратор. В багажнике…

– Может, поговорим?

– Знаешь, если людей что-то не устраивает в поведении друг друга, они общаются. Иногда это даже помогает.

– Просто скажи, в чем проблема?

– О, нет проблем.

– Проблема в любом случае есть. Например, ужин, который мы не съели. Твоя машина, в которой ни хрена нет заряда. Твой негатив в мой адрес. Может, скажешь, как, черт возьми, тебя оскорбило, что я написал завещание на тебя и арендовал сейф в твою пользу?

– А ты подумай…

– Настя, ты прекрасно знала, кто я такой и чем занимаюсь. Ты прекрасно знала, что я буду уезжать и, возможно, однажды не вернусь. Ты все это знала.

– Знала. Просто была дурой.

– Я не могу по-другому. Не получается.

Со стороны Лондона показался грузовик с желтыми огнями на крыше, сейчас выключенными. Он припарковался сзади… чертовы мигранты. Один Аллах знает, что от них ждать. Да, я знаю, что здесь они в основном ведут себя тихо… но все равно, надо держать ухо востро.

Один из мигрантов был негр, здоровенный. Второй – похоже, из пакистанцев или кого-там. Лысый… среди выходцев из Пакистана и тому подобных территорий теперь модно было брить голову наголо, как будто от радиации пострадал. Считается, что это круто.

– В чем дело, мэм? Этот парень вас обижает?

Я встал с капота… возможно, я фунтов на сорок легче вот этого негра, но мне, честно говоря, плевать. Потому что лучший прием в бою – это автомат Калашникова. Дрыгоножеством в стиле Марка Дакаскоса я не собирался заниматься.

– Джентльмены, благодарю за внимание… – сказал я, достав монету в два фунта, – у меня есть концентратор.

Пакистанец начал обходить машину с другой стороны… вот почему надо быть очень осторожным, вызывая любые службы помощи. Кого в них только не берут.

Я отступил немного в сторону дороги… опасно, но находиться между этими двумя громилами еще опаснее. Кажется, эти уроды начали что-то понимать, монету я предложил им левой рукой, а правую держал в кармане.

– Есть проблемы?

Я заметил, как чернокожий здоровяк едва заметно качнул головой, смотря в сторону напарника… мол, нет, не пройдет. Хотя это может означать и другое.

– Извините, сэр.

Я бросил монету, и чернокожий ловко ее поймал. Затем оба они отступили к машине. Интересно… что это было? Нет, если бы меня здесь не было – все понятно. Автострада, на которой нет камер, одинокая и молодая леди, у которой кончился заряд в машине. В самом городе камеры хоть кого-то сдерживают, а тут камер нет. Но почему они отвалили, когда увидели меня? Это же мелкое шакалье…

Ладно, с этим потом.

– Настя…

– Знаешь, меня уже не надо спасать.

– Я знаю.

– Я благодарна тебе, честно. За все. Но пришла пора идти дальше.

– Дальше – это значит не вместе?

– Дальше – это значит дальше. Ты знаешь, сколько мне лет?

– Двадцать девять! Мне пора рожать ребенка. Мне пора заводить семью, понял, ты!

– Тебя не устраивает то, как мы живем?

– Нет, черт тебя дери!

– Насть…

– И не называй меня так!

Странно… я как-то жил, не задумываясь о детях. Мне хватало того, что есть, и мысли о детях никогда не посещали меня. Наверное, я просто живу в каком-то другом мире. Где-то в другом мире, в том, в котором живут нормальные люди, есть лужайка перед домом, задний двор, велосипед и бассейн. Есть соседи, к которым ты ходишь с бутылкой вина. И конечно же, есть дети. У тебя, у твоих соседей… когда вокруг есть дети, как-то странно не думать о детях самому. Дети ходят в школу, дети делают домашнее задание, ты учишь их играть в регби и бейсбол, ходишь на школьные соревнования и болеешь на них больше, чем за Премьер-лигу…

Я живу в совсем другом мире.

– Насть…

– Я знаю, ты есть тот, кто ты есть. И тебя не изменить. Как любого взрослого мужика. Вы просто такие упертые…

– Есть обстоятельства, через которые я не могу переступить.

– Я понимаю.

– Но я получил контракт. Первоначальные выплаты по нему – миллион новых фунтов.

– Это хорошо…

– Послушай меня. Это мой последний контракт. Я обещаю. Если я сделаю то, что должен, больше ничего делать будет не нужно. Это последний контракт…

– Сэр, отойдите от леди! Поднимите руки!

Черт…

Они подкрались почти бесшумно. Ублюдки бобби, электрический «Дискавери», они совсем бесшумные. Видимо, я так погрузился в свое подобие личной жизни, что не заметил их. Трое, Хеклеры и щит – значит, мобильная, антитеррористическая группа. Этого только не хватало…

Я поднял руки. Шутить с антитеррористами – последнее дело.

– Все нормально. У нас просто семейная ссора.

– Сэр, руки на машину!

– Отстаньте от него! – возмутилась Настя.

Упаковали меня вполне профессионально. Один из офицеров достал револьвер из кармана, потом в машине нашли ЭМП[29]. Так-то у меня была лицензия на него, но только за пределами метрополии UK.


Через четыре часа меня оформили в участке и выпустили. Револьвер оказался законным, хотя полицейские до сих пор не хотели признавать право людей на хранение и ношение оружия, введенное Королевским статутом 27-го года. Хорошо, что на месте оказался суперинтендант, а в моем бумажнике – карточка мистера Крайса и карточка лицензии. Мне прочли лекцию о том, что ношение специального оружия в пределах Соединенного Королевства запрещено, и лицензия дает мне право на ношение только оружия самообороны. Мы немного поспорили относительно того, как трактовать понятие «ношение» в Королевском статуте, распространяется ли оно только на тело человека или и на багажник его машины тоже. Затем с меня взяли штраф пятьдесят фунтов, пригрозили переоформлением лицензии и отпустили.

Уже совсем стемнело. Полицейский участок, больше похожий на приземлившуюся на нашу грешную землю летающую тарелку, мягко светил окнами, высвечивая защищенную, почти пустую полицейскую стоянку. Почти четыре часа ночи – час волка, как мы его называем. Мы всегда планируем нападения на это время – все функции нетренированного организма в это время обычно на нуле. Обычно никто и проснуться не успевает.

Рядом с моей машиной стоял родстер Насти, она нервно курила, смотря куда-то в темноту. Я глянул в машину… сумочка валялась на пассажирском сиденье, и я знал, что там. Сколько раз ей говорил не пить эту дрянь…

Но я ей ничего не сказал. Просто сел рядом.

– Ты машину зарядила?

– Да… полицейские помогли.

– Тогда поехали домой. И никаких больше глупостей, о’кей?

Вместо ответа Настя придвинулась поближе ко мне, и я обнял ее. Так мы и сидели на стоянке полицейского участка в час волка, обнявшись. Сидели, пока нам не стало холодно.

– Ну, все. Поехали. Завтра поговорим… у меня будет несколько дней до того, как я уеду. Поехали…

– И… дай сумочку.

Настя удивилась, но виду не подала и протянула мне свою сумочку – мой подарок. Я достал из кармана и положил в сумочку укороченный, предельно легкий «Смит-Вессон» с титановым барабаном и алюминиевой рамкой. Восемь патронов калибра триста пятьдесят семь со сточенной головкой, никаких задержек, никаких отказов по любой причине – старая, надежная классика, лучшее, что создано для самообороны.

– Зачем это?

– На всякий случай.

Что-то меня беспокоило… я и сам не мог понять, что именно. Какой-то… дурной взгляд. Хотя в полицейском участке других и не бывает.


Бесшумный, размером с небольшую птицу дрон последовал за двумя машинами, представительским седаном и небольшим красным родстером, как только они выехали из участка. Он был в воздухе уже семнадцать часов… и заряда в нем оставалось еще на двадцать.


Пятью часами ранее

Угловатый, с выступающим носом эвакуатор на базе «Форда Транзит» припарковался на стоянке придорожного кафе, призывно светившего неоном рекламы водителям проезжающих мимо легковушек и траков и призывая перекусить. Идея с перекусом была не такая плохая – в этом кафе была одна из последних возможностей перекусить перед Лондоном по ценам провинции. В Лондоне тот же завтрак пастуха[30] обойдется раза в три дороже.

Однако водитель и подсобный рабочий эвакуатора, от которого требовалась только грубая физическая сила, свернули сюда отнюдь не перекусить. Они припарковались рядом с «Рейндж Ровером» последней модели, лунно-белого цвета и вышли из машины.

Навстречу им из «Рейндж Ровера» вышел человек. Он был среднего роста, прилично одетый. Настораживали два обстоятельства. Первое – очень светлая, почти белая кожа, это было заметно в темноте – так выглядели люди, вылечившиеся от лучевой болезни. Второе – рядом с этим человеком большинство людей испытывало необъяснимое чувство страха и опасности – как рядом с бомбой за секунду до взрыва.

– Итак? – спросил человек. Он говорил на математически правильном английском, как будто через автопереводчик. Возможно, так оно и было, последние модели автопереводчиков – их работа совершенно незаметна.

– Мы все сделали, как вы сказали, мистер, – сказал лысый здоровяк-пакистанец, – немного пугнули его.

Здоровяк в отличие от собеседника говорил на хинглише[31], на котором сейчас говорили две трети лондонцев.

– И?

– Серьезный парень, сэр. У него было что-то в кармане, возможно, оружие.

– Он не испугался вас?

– Нет, сэр. Думаю, он мог выстрелить в нас.

Человек с белой кожей невидимо улыбнулся в темноте. Он все видел через камеры дрона, но не помешал бы и рассказ свидетелей. Он никогда не «срезал углы», хорошо выполнял свою работу. Так его учили.

– Полагаю, вы кое-чего ждете, джентльмены.

Он достал бумажник, а из бумажника – две банкноты по пятьдесят новых фунтов. Протянул банкноты каждому из эвакуаторов, чернокожему и пакистанцу. Они неуклюже поблагодарили – это было немногим меньше того, что они зарабатывали за месяц, если не считать чаевых.

– Благодарю, сэр.

– Я полагаю, у вас плохая память на лица?

– Несомненно, сэр.

– В таком случае не смею вас задерживать, джентльмены.

Эвакуаторы еще раз неуклюже отблагодарили и забрались в свою машину. Болтливы они или нет – это не имело никакого значения. Они уже были мертвы, хотя и не знали этого. Банкноты в пятьдесят фунтов стерлингов были их билетами в ад: на каждой из них был необычный, очень редкий и дорогой синтетический яд, моментально разлагающийся на свету. Если же до наступления светового дня банкнот коснется кто-то еще – они тоже трупы. Что Ликвидатора ничуть не заботило: смерть от этого яда маскировалась под смерть от употребления наркотиков. Обычное дело в нынешние, нелегкие времена.

Сам же Ликвидатор, проследив взглядом за отъезжающим эвакуатором, забрался в машину. В «Рейндж Ровере» было двое, и один из них был похож на Ликвидатора как две капли воды. Они не были братьями, схожесть была результатом первичного отбора и комплекса пластических операций. Это было необходимо… именно так они и охотились. Схожесть позволяла им подменять друг друга, создавать себе алиби, беспрепятственно проходить таможни. Навыки у них тоже были схожи: их учили одному и тому же.

У второго Ликвидатора не было собственного имени, он отказался от него, когда подписал контракт, как и все другие в специальном отряде. Его звали просто – «брат», и никак иначе. Или – «напарник», можно и так.

Брат достал мощный фонарик, посветил на руки Ликвидатора, потом протянул Ликвидатору жидкость для чистки окон во флаконе с распылителем, и Ликвидатор, открыв дверцу машины, побрызгал на руки, стараясь, чтобы стекало на асфальт. На его руках были перчатки, но не обычные, а химические, которые получаются методом напыления. Именно поэтому яд на банкнотах на него и не подействовал. Можно было бы ограничиться тем, что осветить руки фонариком и нейтрализовать яд, но Ликвидатор смыл перчатки, потом вымыл руки водой из бутылки и напылил новые перчатки. Кстати, жидкость для нанесения таких одноразовых перчаток продавалась в любом хозяйственном магазине и использовалась для работ по дому, а не для ликвидаций.

– Смотришь?

Брат похлопал по лежащему на коленях планшетнику. Именно на него они вывели сигнал с беспилотника, нарушая, кстати, тем самым королевский статут об обеспечении права на неприкосновенность частной жизни граждан в цифровую эпоху.

– Смотрю.

Им было плевать на то, что они нарушали. Среди прочего в багажнике «Рейндж Ровера» в кейсах, которые не просветить ничем, лежали несколько изделий фирмы B&T, швейцарской оружейной мануфактуры, изделия которой были дороги и ценились у понимающих людей не меньше, чем швейцарские высокоточные часы.

– И что там?

– Треплется со своей сукой.

В отличие от Ликвидатора, брат родился в дурной семье, на самом дне общества, и спецназ для него был спасением от тюрьмы и скорее всего смертной казни. Иногда это прорывалось – сам Ликвидатор никогда бы не подумал сказать так: треплется со своей сукой.

– Подключи анонимайзер. Вызови полицию.

– И что им сказать?

– Что там-то и там-то человек с оружием. Бандит. Угрожает им женщине. Пусть поедут и проверят. Как подъедут – разбуди меня. Посмотрю.

Брат послушно вызвал на экран окно анонимайзера, начал подсоединять телефон через переходник. Британские полицейские – все-таки полные придурки.

Ликвидатор достал из кармана питательный батончик, откусил кусок, откинулся на спинку сиденья и почти мгновенно заснул. В спецназе их учили засыпать мгновенно и точно так же мгновенно просыпаться. Их учитель говорил им, что для полноценной деятельности человеку достаточно спать всего по пятнадцать минут раз в четыре часа. Этому надо просто научиться – и Ликвидатор это умел.

Что касается полиции… ему было интересно, как поведет себя цель, когда его задержит полиция. Ему интересно и то, будет ли у цели оружие… обычно оружие проходит по протоколу, а чтобы ознакомиться с ним, надо всего лишь вломиться в сеть полицейского управления. Тут даже вламываться не надо – придурки британцы открыли часть полицейской сети для любого, у кого был электронный ключ адвоката, а он купил электронный ключ адвоката этим утром за пятьдесят фунтов, в лавке в мигрантском районе, где продавали перепрошитые краденые мобильники и предоставляли международные телефонные звонки за счет каких-то добропорядочных британских лохов.

Конечно, совершенно не обязательно так делать. Достаточно просто найти способ подослать объекту ту же отравленную банкноту, или нанять нескольких громил, или подложить бомбу в машину. Или… сзади, в кейсе лежит B&T APC300 с глушителем, высокоточная автоматическая винтовка с оптикой, из которой он попадает в голову движущейся цели метров за триста. Однако он получил немалые деньги за заказ, а согласно требованиям заказчика, убийство должно было быть публичным и жестоким. Простое убийство не устраивало, Ликвидатор не понимал почему, смерть есть смерть, но, в конце концов, заказчик заплатил большие деньги, и потому был прав…

А может, Ликвидатору было просто все равно.


Париж, Франция
Центр города
22 мая 2036 года

Они приходят, превращают все вокруг в помойку и говорят, что это райский сад. А тех, кто не согласен, они убивают.

Дэвид Игнатиус про мусульман

В Париж можно было добраться несколькими путями. Можно Евроэкспрессом, который идет через не так давно восстановленный тоннель под Ла-Маншем[32]. Можно было самолетом, если плевать на цену на билет[33]. Недавно возродившийся и ставший довольно популярным способ – с собственной машиной на пароме через Ла-Манш на Атлантическое побережье Франции или даже в Амстердам. Последний способ был хорош тем, что вместе с тобой была машина, а в машине можно было везти свое оружие. На дорогах, ведущих к Парижу, свирепствовали мигрантские банды, но я путешествовал четвертым, не означенным выше способом. А именно – чартером компании «Крайс» (так назывался холдинг Крайса) до бизнес-терминала в Ле Бурже.

В Ле Бурже меня встречали. Нанятая за счет моего нового работодателя служба безопасности – группа «Трианон». Изначально швейцарская, созданная выходцами из десятого спецотряда разведки армии Конфедерации – элитной группы парашютистов и боевых пловцов. Сейчас, после банкротства и поглощения SECOPEX, ведущей французской фирмы обеспечения безопасности, на континенте они занимали лидирующие позиции.

Три бронированных «Форда» китайского производства ждали меня у самого трапа. Бронированные решетки, защищающие стекла, следы от попаданий на бортах. Я знал, что во Франции все плохо, но не знал, что настолько.

В «Трианоне» меня знали, поэтому, несмотря на понятное отношение к конкуренту, прислали известного мне человека. Его звали Дидье Шарк, и, несмотря на французское имя, он был алжирцем и мусульманином. Бывший сержант-шеф Иностранного легиона, пришедший в легион из хулиганской банды, он был известен в арабском мире настолько, что в некоторых местах его именем пугали детей. Шариатский суд несколько лет назад вынес ему смертный приговор, но и в свои сорок шесть Акула был жив, здоров, агрессивен и готов ко всему.

Поскольку мы часто работали вместе – как только я сошел с трапа, мы обнялись. От Шарка пахло восточными пряностями и немного кровью.

– Все так плохо? – спросил я, садясь в машину и показав на след от пули на двери.

– Да как сказать. Нуары[34] есть нуары… Иногда камень кинут, иногда бутылку, иногда и пуля прилетит. Всякое бывает…

Машины рванулись с места, мой уютный Гольфстрим оставался позади. А впереди был настоящий ад…


Париж, некогда город влюбленных – теперь его титул перешел к Барселоне[35], – было не узнать. Я видел его много лет назад…. Но еще тогда тут не было такого.

Мы шли по автостраде на ста пятидесяти, с обеих сторон – бетонные стены. Необходимость в наши неспокойные времена – иначе машины будут обстреливать. Почему? А просто так – потому что у них нет машины, а у тебя есть. Заборами были огорожены и путепроводы, так чтобы сверху нельзя было кинуть гранату, бутылку с зажигательной смесью, вести огонь или броситься под колеса. Все заборы были исписаны, причем каким-то образом они были исписаны изнутри. Мы шли на предельной скорости, видно не было, но я и так знал, что там написано. Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк Его! Бей и режь неверных!

Машин было немного просто потому, что нормальной жизни здесь не было, машину мог позволить себе не каждый, и на дорогах не было такого количества машин, на которые они были рассчитаны. Мы ворвались в предместья Парижа, подобно атакующей армии, распугивая машины резким криком сигнала-крякалки. И были вознаграждены бутылкой с зажигательной смесью – бензин, отработанное моторное масло, накрошенный пенопласт, – полетевший в нас откуда-то с крыш и упавшей между головной машиной и нашей. Она вспыхнула чадным пламенем, и через долю секунды мы проехали по ней.

– Сукины дети…

Конвой сбросил скорость, тут машин уже было побольше. Это был пригород – высоченные, по двадцать этажей многоквартирные дома-крысятники. Когда-то французское социальное государство построило их, чтобы расселять беженцев, а потом их дети и внуки отблагодарили тем, что начали ваххабитское восстание. Поваленные щиты заграждения, треск мотоциклетных моторов по параллельным улицам, за нами моментально увязались, как стая волков, гонящих лосей и ждущих, пока из стаи выпадет самый слабый. Мои сопровождающие держали автоматы на коленях, я отказался от своего… если не спасут десять человек охраны, значит, не спасет ничего. Мотоциклисты гарцевали, вихрем проносясь мимо машин, то отставая, то вырываясь вперед. На одном из мотоциклов на длинном древке был прицеплен флаг Имарата Кавказ[36] – белый, с черными буквами шахады. Ничего… помните, значит. По-хорошему надо было сразу… лить и лить, пока там червя живого не останется. Если сомневаетесь – посмотрите, что сотворили с Парижем…

Где парижские бульвары? Где уличные кафешки и запах свежих круассанов по утрам – их сменила омерзительная вонь горящего в бочках мусора, а то и покрышек. Где дорогущие квартиры, где разврат Булонского леса – исламисты единственные, кто смог справиться с проституцией в этом районе путем порок, отрубания ног, рук, голов, сжигания заживо. Где Периферик? Где Ролан Гаррос?

Ничего больше нет. Ни-че-го.

Конвой продвигался вперед, не обращая внимания на светофоры. Дома, некоторые как после бомбежки, видны горящие кое-где на балконах костры. Раздолбанные машины, уличная торговля, кое-где – шпили новопостроенных прямо во дворах и скверах мечетей. Торговля… шумный базар прямо на улицах, лавки, сидящие на корточках люди. Но местные знали какую-то грань. Никто даже не подумал открыто кинуть камень в проходящий конвой или выстрелить. Только мотоциклисты гарцевали, словно напоминая о том, кому принадлежат останки этой некогда великой страны.

– Тут хоть какая-то власть есть? – спросил я, чтобы разбавить тяжелое, напряженное молчание.

– Ты что, шутишь, – сказал Шарк, – кому нужен этот Париж? На юге мы контролируем ситуацию, эти туда и не думают соваться. Там у нас и агропромышленность, и производство… а вот это все – кому это нужно? Только центр еще держится.

Для несведущих поясню: именно Иностранный легион, сборище бродяг, стал центром возрождения новой Франции, когда все вокруг катилось ко всем чертям и толпы молодчиков врывались в католические храмы и ради смеха обстреливали дороги и школы. Марсель… Корсика… именно там остались настоящие французы. Спаянные клятвой чести и верности, взявшие в руки оружие, готовые драться за свою страну с пришельцами и утверждать Ave Maria mater dei так, градом пуль – так, как это понимали на Востоке. Там из командования легиона, донов мафии и крупных предпринимателей было организовано нечто вроде нового правительства. Практически без боев им удалось взять под контроль большую часть провинциальной Франции, там все равно не любили селиться нуары, ведь там надо работать, в то время как в Париже можно было просто получать пособие и наслаждаться жизнью.

Что же касается самого Парижа, то он не без неприятностей разделился на две части. Какая-то его часть окружила себя высокой стеной, наняла вооруженную до зубов охрану, объявила себя «свободной территорией» – что значило, что налоги платить живущие там люди не собираются. В эту часть некогда столицы любви вошла центральная часть Парижа и район Дефанс. Остальные части столицы, населенные мигрантами во втором, в третьем, уже в четвертом поколении пригороды, были брошены на произвол судьбы. Пособия больше не платили, правила игры были предельно жесткими: за поджог машины расстрел на месте, за попытки атаковать линии энергоснабжения – карательная операция. Постепенно выжившие вошли в какой-то симбиоз со свободными территориями: первые поставляли вторым запретные удовольствия (типа детей для секса или услуг в виде охоты на человека), наркотики, выполняли по дешевке кое-какие работы. Вторые отстегивали какие-то суммы, но все они попадали тайным королям трущоб. В сущности, Париж вернулся к тому состоянию, которое было отлично описано в романе Анн и Сержа Голон «Анжелика – маркиза ангелов». В одном городе, считавшемся на тот момент одним из самых цивилизованных в мире, рядом сосуществовали пышный королевский двор Людовика XIII и страшное трущобное дно, возглавляемое своими королями и управляемое по своим законам и правилам. Эти два мира существовали рядом, но в то же время почти не пересекаясь, и мало кому удавалось шагнуть из одного мира в другой, как красавице Анжелике…

Пришла и наша очередь. Непоправимо изуродовавшая город стена напоминала заграждения из Half Life – перегороженная улица, стена мешков HESCO, поверх – бронированная колонна с прожекторами и бойницами, сделанная из… самой обыкновенной трубы большого диаметра. Кстати, труба большого диаметра – потрясающая вещь, защита со всех сторон, и от нее только так рикошетит. Мы их использовали в самых разных случаях, от основы линии обороны с проделанными бойницами и до заглубленных в землю ходов и укрытий, которые не вскрыть даже гаубичным огнем. Труба была и здесь – на уровне третьего этажа, ее прикрывали автоматчики и автоматические газовые пушки.

Поскольку машины принадлежали ЧВК, мы прошли по зеленому коридору, нас даже не обыскивали, просто сверили ID, зарегистрировали и пропустили. За стеной был совсем другой Париж. Ни копоти на стенах, ни следов от пуль – чистенькие дома, автомобили, единственная разница – туристов мало. Не время для туризма. Мои сопровождающие расслабились, автоматы были вложены в держатели на крыше, по рукам пошла сигарета. Полагаю, это тоже некое признание меня «своим» – в присутствии обычного клиента они вряд ли бы осмелились курить марихуану.

– Как сам-то? – спросил Шарк. – Я слышал, у тебя семья теперь появилась…

У самого Шарка семьи не было никогда. Он и не пытался ее завести, для него было достаточно семьи брата, обычного человека, гражданского – Шарк их очень любил. Семья брата погибла, когда он сражался в Нигерии – кто-то бросил в окно спальни осколочную гранату…

– Да… – ответил я неожиданно даже для себя самого. – Да, у меня теперь есть семья.

– Это хорошо…

– Приличный бутик знаешь?

– Можем заехать. А зачем тебе?

– Хочу сделать подарок…

Подарок – не для Насти.

Да, я знаю, мне самому стало стыдно, когда я вышел из этого бутика. Как-то не получается у меня пока… быть семейным человеком. И даже просто человеком в отношениях, который просто помнит о том, что есть кто-то еще, тоже не получается.

Надеюсь, научусь…

Я заселился в отель «Георг V», даже с учетом нынешней ситуации с туризмом это для меня было слишком круто. Но меня заселили, и я не потратил ни цента на проживание в лучшем отеле Парижа, просто «Крайс Групп» имела там закрепленный за ними номер. Просто так – для топ-менеджеров, перспективных клиентов и для самого Крайса, если ему придет в голову посетить Париж. Оцените, господа, на кого я теперь работаю. Это уже не уровень шавок, хватающих крошки. Это по самым верхам.

Человека, с которым я должен был встретиться, звали Рахим ага-Хан. Он был потомком уникальной династии исмаилитов – династии, которую королевские династии мира признавали королевской, несмотря на то что у них никогда не было королевства. Ага Хан был Великим пиром ордена Исмаилитов – тайной суфийской секты в исламе, у которой по миру могло насчитываться от пяти до пятидесяти миллионов приверженцев – столь большие различия были обусловлены тем, что ваххабиты зверски убивали человека только при подозрении, что он исмаилит. Наиболее известным лидером исмаилитов был Карим ага-Хан, он же Ага Хан IV, духовный лидер секты исмаилитов на протяжении всей второй половины двадцатого и начала двадцать первого века. Уникальность Ага Хана IV была в том, что, несмотря на мусульманские корни, он сам лично был полностью интегрирован в европейский высший свет, его матерью была британская баронесса, а сыновей он женил на американских топ-моделях, потому что во времена, когда жил его отец, было модно жениться на британских аристократках, а когда жили его сыновья, в жены выбирали топ-моделей, которые ради этого принимали ислам. Он делал пожертвования в правильные благотворительные общества, был вхож в Букингемский дворец, стал основателем курорта Понте-Черво, участвовал в Олимпийских играх и вел светский образ жизни. Ага Хан, вероятно, и был тем, кого ожидали видеть в лидерах мусульманского мира европейские аристократы, – один из них, ни в коем случае не фанатичный бородатый старец и не лопающийся от денег и осознания собственной важности принц из династии аль-Саудов, трахающий своего слугу. Проблема была в том, что Ага Хан был один. А бородатых старцев со временем становилось все больше и больше…

Ага Хан VI (пятый взорван в Риме вместе с еще полсотней людей – Исламское государство постаралось) жил в отеле «Георг V» постоянно вместе со своей супругой Шафией (русская топ-модель, в какое-то время стало модно жениться на русских топ-моделях, перешла в ислам и приняла мусульманское имя), именно в дверь его номера я и постучал ровно в девятнадцать ноль-ноль по местному.

Дворецкий – старик, словно вышедший из фильма про георгианскую эпоху – провел меня в некое подобие залы. Ага Хан VI уже был там, супруги еще не было. На нем был смокинг с бабочкой, и я понял, что его величество собирается goes out, если столь приземленными словами позволительно будет описать какой-то светский раут.

– Ваше высочество…

– Господин Волков, я правильно понимаю?

Ага Хан VI был похож на своего деда, тоже Ага Хана, только четвертого. Плейбой, совершенно не похоже, что мусульманин – гладко выбрит, прилизанные волосы. В нем совершенно не было черт, присущих людям с Ближнего Востока – черные глаза, оливкового цвета кожа. Впрочем, это было неудивительно – чего еще ждать, если бабушка – британская баронесса, а мать – американская топ-модель. Он был гражданином мира – при этом каким-то образом он оставался своим и для своих подданных, подданных невидимого королевства, которых насчитывалось от пяти до пятидесяти миллионов душ.

– Верно, ваше высочество.

– Господин Крайс рассказывал мне о вас. Вы знаете, что он наводил о вас справки еще с прошлого года?

Я этого не знал. Обычно, если кто-то наводит обо мне справки, я об этом узнаю, это может быть первым шагом на пути к мести или проискам конкурентов. У меня много врагов, а как сказал мистер Уинстон Спенсер Черчилль, если у вас есть враги, значит, вы что-то собой представляете. Но тут мне ничего не сказали, и с этим еще надо будет разобраться. Деньги, конечно, решают все, но честь, я полагаю, дороже денег.

– Нет, ваше высочество, не знал.

– Господин Крайс… – король невидимого королевства застыл перед зеркалом в полный рост, проверяя свой костюм на безупречность, – очень дальновидный человек. Я восхищаюсь им, у него далеко идущие планы…

В холл вышла женщина.

Даже выше короля, причем ноги… да… хотя – топ-модель, что тут сказать. На ней было какое-то скромное, шоколадного цвета платье, почти вечернее. Почти – потому что пышности для вечернего недоставало, все-таки больше повседневности, чем надо. Тщательно уложенные в прическу волосы, искусный макияж…

– Милый. Я готова…

– Шафия… это господин Волков, он работает на нашего общего друга из Лондона.

– Сударыня…

Мне не понравился ее взгляд. Хотя она и была моей соотечественницей, все равно не понравился. Это не взгляд, это лазерный луч, которым просвечивается пакет с покупками на кассе. Сразу видно, что в пакете и сколько это стоит. Вот и тут… то же самое.

Нет, мне это совсем не понравилось.

Домашнее задание я сделал. Звали ее Наталья, родом она была из Нижнего Новгорода, как Водянова. Родилась в нищей семье, но уже в пятнадцать перебралась в Москву. В семнадцать приняла ислам – то есть, когда она встретила принца, она уже была мусульманкой. Тусовалась в Дубае, в Риаде… в общем, там… Сообразительная девица, принять ислам в семнадцать лет… сразу сообразила, чем можно выделиться из толпы таких же длинноногих и голодных.

Я не судья, я давно перестал судить людей, и мне плевать на все, что не касается лично меня. Я и не палач, кстати. Некоторые мои конкуренты подрабатывают заказными убийствами, я это точно знаю. Я с самого начала решил – нет. Если кто-то предлагает мне организовать заказное убийство, не важно, за Периметром или в его пределах, – я встаю и ухожу.

Мусульманского в ней не было ничего. Кроме разве что глаз – такой миндалевидный разрез глаз присущ как раз восточным женщинам.

На своего супруга она посмотрела совсем другим взглядом.

– Вы опять будете говорить о делах?

– Боюсь, что придется, дорогая…

Она раздраженно фыркнула.

– Почему бы тебе не перепоручить дела исполнителям?

Принц пожал плечами.

– Кысмет…

У арабов это означает «судьба».

– Я подожду в холле.

Принц пожал плечами с каким-то извиняющимся видом.

– Боюсь, Шафия несколько… не похожа на покорную мусульманскую супругу… прошу отнестись с пониманием…

– Понимаю, ваше высочество…

Я достал из кармана то, зачем ходил в бутик.

– Передайте это вашей супруге, как только будет возможность…

– Что это? – принц с интересом посмотрел на подарок.

– Исламский золотой амулет, ваше высочество. Вручите его вашей супруге как подарок от меня со всем почтением…

Принц взял коробочку.

– Несомненно, я сделаю это. Возможно, вид золота примирит ее с вами…

Про себя я подумал – хороши мусульмане. Ношение любых амулетов, в том числе с видом Корана, изречениями из него, с видами Каабы или мечети Аль-Харам является многобожием, и подобное утверждение не раз подтверждено достоверными хадисами. Однако принц этого не знает, он и на себя наверняка нацепил такой же, хотя этого и не видит. Интересно, почему ему доверяет Крайс? Чтобы начать хоть с какой стороны разгребать ту зловонную кучу, которую сейчас представляют собой земли за Периметром, нужны люди, которые соображают, что там происходит, могут жить той же жизнью, которой живут там. Принц ничего этого не знает и не понимает.

Плохо. Впрочем, хорошо последнее время никогда и не было.


Париж, бывшая Франция
Пригород, неконтролируемая территория
21 мая 2036 года

Бело-лунного цвета «Рейндж Ровер» – оказался в числе тех машин, которые погрузились на паром, чтобы плыть через Ла-Манш тем же путем, которым в свое время плавал Д’Артаньян и его друзья – из порта Дувр в порт Кале. Паром был скоростным, в отличие от многих других пассажиров, которые поднялись наверх, чтобы пропустить по стаканчику, из «Рейндж Ровера» никто не вышел.

В Кале, на выезде, документы почти не проверяли. Проверяли дешевые машины, грузовики… именно в таких могли быть беженцы… точнее, не беженцы, а мигранты или, не дай бог, такфириты, задумавшие очередное кровавое деяние на своем пути к Аллаху. Но если бы даже «Рейндж Ровер» и проверили – у его пассажиров были полностью выправленные документы и на себя, и на машину, и даже на оружие. Они были зарегистрированы как операторы частной военной компании, имевшей инкорпорацию в Варшаве, и имели полное право на транзитный провоз незаряженного группового оружия и заряженного личного. Люди в «Рейндж Ровере» не раз пересекали границы и знали все тонкости этого дела.

Выехав за Кале, убийцы подняли беспилотник и поехали по дороге в Париж – беспилотник нужен был на случай неприятностей впереди.

Франция в эти годы сильно различалась. Наверное, можно было говорить о нескольких Франциях… да и не только Франциях, надо сказать…

Те местности, которые контролировал «Национальный фронт»[37], были полны жизни. На полях работали люди, трудилась техника, за поясом у многих был пистолет, а в машинах лежали и автоматы, у многих были трофейные «калашниковы», которые до сих пор отлично делали свое дело. В городках велась торговля, можно было перекусить и выпить кофе. У дорог не торговали всем, чем попало, и те, кто хотел что-то купить, шли на рынок. Работали и предприятия… в общем, нормальная жизнь, насколько она может быть нормальной после гражданской войны. Баррикады на дорогах, укрепленные посты, проверки документов, бронетранспортеры. В одном месте они видели выведенные на возвышенность, на прямую наводку танки «Леклерк» – с этой позиции они запросто могли обстреливать долину…

Ближе к Парижу свидетельства нормальной жизни стали уступать свидетельствам жизни ненормальной, страшной, но упорной и цепкой, как рак, все разъедающей, как ржавчина…

Первым свидетельством постигшей страну катастрофы были придорожные базары. Они так и тянулись по обе стороны от дороги, там, где это было возможно. Дети, босоногие и оборванные, черные и белые, моментально облепляли машины, как только они останавливались, предлагая все, что угодно, – от поддельных, а может, даже и настоящих золотых украшений до остановиться и переспать с молоденькой девственницей. Не было никакого сомнения в том, что тот, кто здесь остановится, скорее всего найдет здесь свой конец, сгинув без следа, как в болоте…

По обе стороны от дороги дымили костры. Обглодав некогда сильнейшую в Европе страну, как падальщики обгладывают до костей тушу павшей клячи, «французы» разных цветов кожи, которых напускали в страну едва ли не больше, чем коренных жителей, перебирались поближе к дороге, которая становилась источником жизни. Где-то стреляли, может, проверяли автомат, а может – и на поражение…

Через городки, некогда полные жизни, следовало проезжать как можно быстрее, ни в коем случае не останавливаясь. Любая остановка – смерть, бросятся, как стая волков на отбившегося лося. Вой муэдзинов с построенных то тут, то там минаретов – эти минареты были как сторожевые вышки на захваченной территории, они столбили то, что уже принадлежало им, и с них – удобно было смотреть на то, что им еще не принадлежало, но, несомненно, будет принадлежать. Столпотворение на дорогах – рев ослов и мулов, которых завезли сюда с Востока, чтобы не тратиться на бензин, вязкая каша побитых, кое-как восстановленных машин: когда наступало время намаза, водители бросали машины на дороге и прямо на обочине расстилали молитвенный коврик. Халяльные едальни – там подавали рис, шаурму собачью и баранью (собачью выдавали за говяжью, и мусульман это почему-то не смущало), какие-то африканские блюда. Стада коз и овец паслись на некогда благодатных полях близ Луары, в некогда дорогущих замках времен Людовиков стояли вооруженные до зубов джамааты. Около едален не протолкнуться от машин и мотоциклов, много японских и китайских пикапов, на них защищенные самодельной броней и щитами из труб большого диаметра пулеметы, старые, но смертоносные. Иногда эти машины начинают движение и несутся по автостраде неведомо куда, занимая все полосы движения – кажется, что это сцены ливийской и сирийской гражданских войн, которые теперь разыгрывались здесь, в долине Луары, как проклятие и месть тем, кто затевал «распространение демократии за пределы Европы». Совершенно не видно женщин, тех самых легендарных французских женщин, о знакомстве с которыми мужчины разных национальностей рассказывали друг другу с придыханием и нередко врали. Никто не смел больше выйти на улицу без паранджи, и даже в парандже было опасно. Чтобы женщина могла ходить по улице в безопасности, ее должен был сопровождать мужчина из родственников. Если же не сопровождает – значит, мужчины из родственников не ценят эту женщину, а если не ценят – значит, могут не ценить и другие мужчины. Логика в таких рассуждениях была абсолютной.

Никаких дорожных указателей здесь не было – их здесь не было еще во времена существования единой Франции: их срывали бандиты из мигрантов, чтобы полицейские не могли ориентироваться в районе и понять, где находятся те, кого нужно арестовывать. Люди, сидевшие в «Рейндж Ровере», вывели на экран программу ориентирования «Лунный путь» китайского производства, чтобы не заблудиться[38].

«Лунный путь» привел их к некоему заведению, расположенному прямо у дороги и построенному на том месте, где раньше была только заправка. Теперь там была не только заправка, но и едальня, около нее стояли пикапы с пулеметами, и проезжавшие мимо люди прибавляли скорость, моля Иисуса, Аллаха и всех богов, какие только были, чтобы упоротым моджахедам не пришла в голову идея пострелять из пулеметов по машинам на шоссе. Просто так, ради прикола. Судя по обгорелым и сброшенным под откос машинам, иногда такая мысль им приходила в голову.

«Рейндж Ровер» свернул с дороги, проехал вперед и остановился у крайнего пикапа, на котором был установлен «Браунинг М3», видимо, снятый с подбитого вертолета. Из машины никто не вышел, потом сзади, кустарно бронированный «Унимог» сдал назад и перегородил дорогу…

«Рейндж Ровер» замер на месте. Никто из него не выходил…

Минут через десять, в ходе которых стороны мерились крепостью нервов, из едальни окруженный головорезами вышел человек. Ему было под пятьдесят, но он сохранял приличную форму… лишний жир если и был, то он облегал накачанные мышцы и крепкие кости: этот человек с длинной, торчащей во все стороны бородой был похож одновременно на джинна из сказок и на оставившего ринг боксера. Из оружия у него был позолоченный НК МР5К, на ремне на животе, устаревший к этому времени, предельно укороченный пистолет-пулемет. Он мог происходить либо из Германии – там делали небольшие подарочные серии для шейхов Залива, либо из Пакистана – там позолоченные и посеребренные МР5К выпускали в гораздо больших количествах. Судя по прикладу, он был не складной, как на германско-американской версии, а выдвигался, как на обычном МР5, – это был пакистанский вариант.

Окружавшие его люди были вооружены разномастно и бедно, у большинства из них были винтовки G3 пакистанского или турецкого производства – второе работало до сих пор. Такое оружие было минимально необходимо для противостояния специальным войскам, вооруженным часто кейсовым оружием и поголовно имевшим средства защиты, которые патрон 5,56 не брал. Это же оружие прекрасно подходило для уличных боев, когда надо стрелять по противнику в машине или за машиной, когда надо пробить стену или вести сосредоточенный огонь по вертолету врага. Ни один полицейский бронежилет не мог устоять перед этой пулей, к тому же существовал огромный выбор патронов к этому оружию, в том числе охотничьих, которые дают очень нехорошие ранения. Короче говоря, хорошее оружие для партизанской войны.

На втором месте был его величество «калашников»… уникальное оружие, остающееся в строю вот уже почти сто лет. Поразительно простой, легкий, доступный даже совершенно неграмотному подростку из пригородов, с более приемлемой отдачей, чем G3, особенно если ты подросток или просто низкого роста – безотказный. С более-менее современным прицелом он был опасен и сейчас, особенно его достоинства проявлялись в войне в урбанизированной местности – большая часть стен его пулям все же поддавалась, мог он и машину остановить. Вдобавок это оружие было привычным для бесчисленного сонма исламских партизан, моджахедов, оккупировавших Европу. И еще его проще было перевозить в машине, особенно если был складной приклад.

Из пулеметов были MG3, старые добрые МАГи и «калашниковы», из снайперских винтовок – многочисленные охотничьи затворные винтовки и полуавтоматы типа BAR и румынской PSL. Конечно же, не обходилось без РПГ-7, этой поистине незаменимой носимой артиллерии партизан, и крупнокалиберных пулеметов на машинах. Встречались ДШК, М2, М3 и даже румынские КПВТ, страшные по своей разрушительной силе.


Несмотря на внешне грозный вид банд, их фанатичность, многочисленность, отмороженность и поддержку местным населением, при желании их можно было разгромить за несколько недель. О чем речь, господа. Даже с учетом распада армии, выхода из строя технически сложных систем вооружения все равно можно было. Пусть нет Предаторов и F16 (простите, «Миражей» и «Рафалей») над головой, пусть стоят из-за отсутствия запасных частей танки и БМП – все равно. Максимум, что было у этих воинов Аллаха – снайперы с ночными прицелами, и то не самого последнего поколения, и, возможно, немного термооптики, которую они купили на доходы от нарко- и работорговли, сильно упавшие, кстати, из-за затоваривания рынка. Что они могли противопоставить снайперским винтовкам с баллистическим вычислителем, которые позволяли гарантированно поражать одиночные цели на расстоянии до двух миль? Минометы и мины с лазерным наведением? Бесшумные парапланы с компактными электрическими двигателями. Индивидуальные ракетные ранцы? Легкие самолеты с несколькими пулеметами? Кейсовые пулеметы, заливающие все огнем на скорострельности тысяча пятьсот в минуту? Миниганы? Наконец, тысячи профессионалов, прошедших ад локальных войн, не связанных никакими правилами ведения боя и не собирающихся никого оставлять в живых?

Медленно, но верно – вперед. Первыми выставляются снайперы, они методично ничтожат противника весь день, под прикрытием беспокоящего пулеметного обстрела выбирают одного за другим. Затем ночью, когда почитатели Аллаха Всевышнего, совершив последний за день и последний в своей жизни намаз, уложатся спать, вперед выдвигаются небольшие группы. Тихо, методично, используя совершенно бесшумные ЭМП и приборы ночного видения, страхуя друг друга, начинают чистить – улица за улицей, дом за домом. Утром на зачищенную территорию продвигаются снайперы, занимают позиции, чтобы уничтожить новые сектора, если же полностью зачистить не удалось – отход и на следующую ночь повтор. Рано или поздно это сработает, потому что дикарь, даже дикарь с «АК-47» – не может противостоять солдату в двадцать первом веке. Ошибкой ваххабитов было гордиться тем, что они изгнали войска харбиев из Ирака и Афганистана. Да, они изгнали, но это была не их сила, это была слабость американцев. Американцы воевали, сами связали себе руки многочисленными инструкциями и правилами – и ничего удивительного, что проиграли. Ошибку свою моджахеды познают очень скоро, когда нарвутся на нас на Кавказе и на пространстве будущего Мавераннахра. Мы, если и получали какие-то приказы о правилах ведения боевых действий, тут же посылали их на хр… ну вы поняли, в общем, куда, и валили всех, кто попадал в прицел… и правых, и виноватых. Аллах разберет своих, они сами это говорили… а нам на том свете ловить и в самом деле было нечего…

Однако уничтожать банды не спешили – даже «Национальный фронт» не спешил продвигаться вперед, закрепляясь на тех территориях, которые были ему хорошо известны. Ваххабитские банды, албанские дилеры, отряды самообороны, состоявшие из выходцев из парижских мигрантских пригородов странным образом вписались в новое европейское общество, нашли свой ландшафт и свою нишу и нужны были самым разным игрокам на этой доске. Например, все эти вооруженные банды строго контролировали миграцию: им совсем не были нужны конкуренты. Банды албанских наркодилеров патрулировали итальянское побережье и расстреливали из пулеметов лодки с беженцами: для того, чтобы перебраться в Европу, нужно было платить, и платить немало, это был их хлеб, их заработок – и тех, кто пытался пробраться в Европу бесплатно, ждала страшная смерть в водах Эгейского моря. Албанские наркодилеры поддерживали порядок на контролируемых ими территориях и поставляли наркотики тем, кто в них нуждался, на плантациях у них работали рабы, но рабов тоже было строго ограниченное количество, потому что банды моджахедов, продававшие людей в рабство, следили за тем, чтобы не было излишка рабов и цены не упали. Наконец, банды строго следили, чтобы в Европу не попадало ничего радиоактивного и не было людей с лучевкой – они понимали, что такое лучевая болезнь, и сами болеть не хотели: если даже кому-то из беженцев с лучевкой удавалось пробраться, бандиты расстреливали их на месте по обнаружении… Все понимали, что война с исламским подпольем, с этой страшной переселенческой ордой, будет означать расовую и этническую войну на уничтожение в самом сердце Европы, а потом на ослабленного бойней победителя хлынет голодная и отчаянная орда с Востока и из Африки, потерявшая всякую надежду. Люди, одичавшие до потери человеческого облика, с лучевой болезнью, с многочисленным потомством. Европейцы подумали и выбрали минимальное зло из возможных: предоставили европейским мигрантам и албанским наркодилерам экологическую нишу и дали возможность ее защищать. Пока все шло нормально, если не считать понятных эксцессов на дорогах. У европейских мусульман был даже иной ислам, где не все объявлялись моджахедами, покорившими Европу, а те, кто умирал сейчас от лучевки за Периметром или сражался в бессмысленных истребительных войнах, считались отверженными самим Аллахом и недостойными спасения…


Главарь бандитов – сытый, довольный и правый – встал перед «Рейндж Ровером», положив руку на свой автомат. В машине открылась дверь и навстречу ему вышел один из «близнецов» – тот самый, у которого лицо было белым, как у мертвеца или человека, прошедшего курс лечения от лучевой. У него не было бороды, и это заставило некоторых из боевиков положить руки на свое оружие.

– Ас саламу алейкум… – приветствовал он командира боевиков.

– Ва алейкум, – прогудел бородатый боевик, явно довольный собой и своим статусом, и своей жизнью. – Скажи, исповедуешь ли ты истинную веру, чтобы мы знали, что с тебя взять, закят или джизью[39].

Удивительно, но разговор шел на английском, так как французский к этому времени почти вымер и большинство людей в Европе общались на различных вариантах английского. Существовал французский английский, немецкий английский, арабский английский и даже русский английский. Вот такой вот лингва франка.

– Я принадлежу к вере моих отцов, – сказал белолицый, – и мне плевать, какую веру считаешь истинной ты и твои люди. У меня к тебе дело.

– Дела бывают у людей, – сказал бородатый, – а ты не человек, ты кяфир, который посмел оскорбить Аллаха Всевышнего своими словами. У меня найдется для тебя работа на ферме. Поскольку ты выглядишь образованным, я сразу дам тебе в подчинение десяток рабов. Они совсем тупые, и им нужен кто-то, кто бы следил за ними, но если твой рот еще раз изрыгнет хулу на Аллаха Всевышнего, клянусь, я отрежу тебе язык. Погонять рабов палкой ты сможешь и без языка.

– Обречен на погибель тот, кто не следит за своим языком и клянется Аллахом, давая обещания, какие он не в силах выполнить. За моей спиной больше ста килограммов октола, и клянусь Аллахом, я не убоюсь смерти, в отличие от твоих головорезов, давно переставших быть моджахедами.

Смех, а до этого многие моджахеды хохотали, как гиены, откровенно наслаждаясь, как их главарь играет с глупым кяфиром, подобно кошке с мышью, сразу поутих. Откровенно повеяло могильным холодом.

– Кто ты такой? – спросил главарь боевиков, искренне надеясь, что проклятый Муса, с которым они конкурировали на рынке наркотиков, не подослал ему смертника.

– Я посланник шейха Салима аль-Арнаута, и если тебе ничего не говорит это имя, то я, пожалуй, нажму на кнопку.

– Я знаю шейха Салима аль-Арнаута, – быстро сказал командир боевиков. – Но сильно сомневаюсь, что знаешь его ты. Какие дела могут быть у шейха Салима аль-Арнаута с кяфирами, которым ты, несомненно, являешься?

– Об этом шейх даст отчет Аллаху Всевышнему в тот день и час, когда предстанет перед ним, но никак не тебе. – Бледнолицый достал из кармана рубашки миниатюрную карту памяти для мобильного или фотоаппарата. – Если ты не веришь мне, посмотри, что тебе скажет сам шейх, а потом и говори. Клянусь Аллахом, излишество в словах не менее опасно, чем излишества в еде или удовольствиях.

Командир боевиков взял флешку, поднес к глазам – он был подслеповат. На флешке и в самом деле была отметка шейха – трилистник мужского растения марихуаны. Шейх Салим аль-Арнаут, то есть Салим из Албании, был героем исламской уммы, праведником перед лицом Аллаха Всевышнего, потому что именно он и его люди почти без всякой поддержки искоренили в Албании, на его родине, всякий куфар, такие его виды, как коммунизм, либерализм, демократизм и безбожный национализм, они избавили людей от диких предрассудков, вывели их из отвратительного Аллаху состояния джахилии и, провозгласив весть о Суде и Часе, создали Исламский халифат Арнаут, простиравшийся на большую часть Балкан[40]. Шейх Салим аль-Арнаут обладал большим авторитетом, потому что у него была почти что настоящая армия, в которой были танки и даже самолеты. Только он в последнее время болел и отходил от дел. Мусульмане всей Европы делали ду’а[41] за его выздоровление.

Проигнорировать флешку шейха Арнаута было нельзя. Твои же сторонники убьют тебя, если такой человек, как шейх Арнаут, выпустит фетву и признает тебя действующим не по воле Аллаха.

И потому командир боевиков осторожно достал флешку и вернул ее подателю.

– Прости брат, если я обидел тебя неосторожным словом, – сказал он, – но нам здесь приходится иметь дело с кяфирами, и мы ожесточились сердцами. Шейх поручился за тебя, и лучшего поручительства нам не надо. Говори, что тебе надо, брат, мы все сделаем. У меня тут больше тысячи людей.

– Благодарю, но мне пока не нужен даже десяток. Возможно, мне потребуются вертолет и люди, которые могут последить кое за кем в самом Париже.

– Все, что у меня есть, – твое, брат. У меня есть вертолет…


Париж, Франция
Эйфелева башня
22 мая 2036 года

Эйфелева башня, построенная лишь на время Всемирной выставки, но ставшая символом Парижа и Франции, все еще держалась на ногах, утверждая неразрывность связи нового и старого, куда лучшего времени. Теперь она не освещалась, освещались только ресторан «Жюль Верн» и бар с шампанским, расположенный почти на самой вершине. Вход в них был, как и прежде, через одну из ног башни, дальше надо было подниматься на лифте. Все размеры башни ты осознавал, только когда находился рядом с ней.

Его высочество Ага Хан VI передвигался по Парижу на «Бентли» довольно скромно и только с одной машиной охраны. Мы на этом фоне с нашими бронированными «Эверестами» выглядели как дикари, заявившиеся на костюмированный бал. Шарка со мной не было, он встретил меня и передал менеджеру (так они назывались) приставленной ко мне команды PSD по имени Горан. Поскольку я предпочитаю знать тех, кто меня охраняет, я попросил Горана немного рассказать о себе. Рассказ обычный – паренек с побережья, ненавидел сербов, качался, брат – в хорватском спецназе, сам он отпахал три года в Ливии. Когда началась война, он не сумел вернуться, а его брат, как и вся антитеррористическая группа Лучко, погиб, прикрывая отход беженцев на территорию Сербии. Когда он освободился от дел в Ливии, возвращаться было некуда – не было ни Хорватии, ни Сербии, а был Арнаутский халифат. О своей семье он ничего не знал до сих пор, убили ли, угнали ли в рабство – ничего не знал. Поскольку деваться было в общем-то некуда, он так и остался в охранном бизнесе. Мою контору он знал, относился с уважением – все-таки слава о нас шла, и недобрая слава, но нам такая и нужна.

Когда мы вошли в лифт, ведущий наверх, Горан приклеился ко мне, а с принцем охраны не было вообще никакой… какие-то громилы, похоже, мусульмане, и остались они внизу… мне вообще показалось, что они не сертифицированные охранники, что весьма странно. Уже в лифте Горан незаметно передал мне небольшой «Хеклер-Кох», который я сунул в карман. Некий знак профессионального уважения.

Мы поднимались все выше и выше, в бар с шампанским на самом верху. Париж, некогда сияющий всеми цветами радуги, сейчас выморочно бледнел новомодным светом дешевых китайских светокристаллов, и то не везде. Энергию приходилось экономить везде и во всем…

Шампанский бар наверху был предельно простым, но таким он был еще до войны. Он ни в коем случае не походил на ресторан, потому что там не было столиков, и шампанское пили прямо стоя. Это была открытая площадка на самом верху Эйфелевой башни с очень скромным, надо сказать, освещением, защищенная изогнутой крупноячеистой решеткой оттого, чтобы кто-то не выдумал сигануть оттуда вниз. Там же было что-то вроде ларьков, встроенных в саму конструкцию башни – и в ларьках на разлив продавали шампанское. Отличие этих ларьков от ларьков, к которым стоит очередь из забулдыг, в том, что здесь бокал «Вдовы Клико» старых лет мог стоить тысячи три франков[42]. Швейцарских, конечно, франков. Французские франки, равно как и евро, эту валюту времен упадка здесь давно не принимали.

Три тысячи швейцарских франков у меня были. У его высочества тоже. Получив по бокалу «Вдовы Клико», мы отошли к решетке, чтобы полюбоваться ночным Парижем. Зрелище, если честно, было не очень – света намного меньше, чем раньше, каменная пустыня под луной да трассеры, взлетающие где-то в пригородах.

– Бывали здесь раньше? – спросил лидер исмаилитов, облокотившись о перила.

– Нет, – сказал я, – я из спецназа.

– Я знаю. В Горном Бадахшане жили мои подданные. Вы убили их всех.

– Их убили не мы. Большей частью их убили моджахеды. Сами подумайте, кто полезет в Горный Бадахшан, это же тупик. Мы только подорвали дорогу и оставили там заслон, у нас не хватало сил ни на что другое.

– Я не виню вас, – сказал лидер исмаилитов, – я уже давно не виню никого и ни в чем. Аллах рассудит, кто прав, а кто нет.

– Да, – криво усмехнулся я. – Вот только я считаю своим долгом переправить к нему как можно больше его почитателей. Потому что ждать больше невозможно.

– Не любите мусульман? – спросил принц.

– А за что же вас любить? – спросил я. – Если откровенно, вы видели, что делается в пригородах? Там настоящий ад творится. Торгуют людьми, нападают, как зверье. Думаете, там сильно думают об Аллахе? И то, что здесь, – это еще ничего, это сносно. Бывали в Дубае?

– Бывал…

– До того или после того?

Как-то не получался у нас светский разговор… к тому же я рисковал потерять контракт. Но поделать с собой ничего не мог.

– Я долго думал над этим, – сказал Ага Хан VI. – Кто виноват в том, что произошло с миром? Я ведь помню и лучшие времена, хоть был в то время подростком и многого не понимал. И пришел к выводу, что во всем виноваты не мои несчастные братья, а Запад. Так что все происходящее есть кара Аллаха за безбожие.

– Интересно, – ответил я, – впрочем, ничего другого я и не ожидал. Знаете… я как-то раз читал пакистанский журнал… точнее не журнал, а брошюру, очень старую. От нее не фонило, и она у нас была на блоке… все равно читать-то надо было что-то. Она была на английском, и там кратко рассказывалось об истории Пакистана. Знаете, почему я запомнил это? Там все время говорилось о том, что кто-то виноват. Индия была виновата, что забрала Кашмир, хотя не имела на это никакого права, а потом трижды победила в войне. Бенгалия была виновата в том, что посмела пожелать независимости. СССР был виноват в том, что вторгся в Афганистан, и от этого в страну пошли беженцы. США были виноваты… не помню в чем, но были виноваты, это точно. Всегда кто-то виноват. И это не одна страна, это мнение всего исламского мира. Всегда кто-то виноват.

– Западный мир, – сказал принц, – виноват в том, что поставил материальное впереди духовного и отрекся от своей миссии.

– О да. Материальное впереди духовного… кстати, мне понравилась ваша машина.

– Нет, дослушайте и не перебивайте. Человечество всегда жило примерно в равных условиях, и только в двадцатом веке его часть, именуемая «Запад», вырвалась вперед. К концу двадцатого века это превосходство стало подавляющим. Однако Запад не подумал о том, как живут несколько миллиардов людей, которые живут совсем рядом, на одной планете с ним. Кто-то решил, что можно жить в богатстве и роскоши, а рядом могут умирать от голода дети. Нет, это было бы понятно, если бы не знали… но ведь знали.

И постепенно плотину прорвало. На одной ее стороне стало слишком много воды, а на другой – слишком мало рук, чтобы держать ее. Те, кто поколение за поколением жил ради себя, постигал науку гедонизма, не могли закончить как-то иначе. Однажды приходит судьба и все расставляет на свои места. Кысмет, – зловеще закончил принц и отхлебнул из своего бокала.

Я размышлял, смотря на Париж у меня под ногами, на серебряный серпик луны меж мчащихся в атаку облаков, размышлял, глядя на трассеры над предместьем и красный огонек летящего неведомо куда вертолета. Я и в самом деле не был в Париже, но вот в Амстердаме побывать пришлось, несколько раз я был в странах Прибалтики, еще кое-где. Куда девались эти ухоженные городки, в какую историческую пропасть кануло то беззаботное время. Время молодежи, валяющейся на траве, путешествующей, живущей в хостелах, против чего-то протестующей, отрывающейся. Они все были несерьезные, девочки и мальчики эпохи заката, они жили жадно, но из материального им надо было очень немного. Гораздо больше им надо было в духовной сфере, они хотели ни много ни мало – изменить мир и увидеть, как рушится последняя диктатура, и глоток свежего воздуха свободы становится доступен всем, кто дышал затхлым смогом тоталитаризма.

Как они протестовали. Как верили! Как быстро находили общий язык. Летели на помощь, как мотыльки на огонь. Я помню кадры второй иранской революции[43]. Они же не шли – они бежали на пулеметы и винтовки стражей, они бросались на танки с одним коктейлем Молотова. Пулеметы били и били. А они все бежали.

О чем тогда говорили… О том, что государство как таковое изжило себя. О том, что человечество должно жить маленькими, самоопределяющимися коммунами. О том, что нет граждан и подданных, а есть только люди мира.

Интересно, остался ли в живых хоть один из них? Увидел ли он атомные дуэли, побывал ли на эвакопунктах, послушал ли по радио обращение Верховного Главнокомандующего, в котором тот объявлял о начале тотальной войны[44]. Посмотрел ли на то, во что все превратилось теперь, – дикое поле с островами цивилизованности посреди моря варварства, новые Средние века, где мы – рыцарство. Только рыцари работали за так, за идею и во имя торжества католической церкви, а мы – за гонорар.

– Как вы….

Признаюсь… пропустил. И выругать бы себя, да смысла в этом – ноль и еще немного. Этот вертолет… мне еще тогда показалось, что что-то неладно, но вот вспышку я пропустил. Потому что на вертолете – красным мигал огонек, и эту вспышку, белую – я не просек


Вертолет был старый, но можно было надеяться, что он в порядке. Они проверили его, как смогли… на вид все нормально, и даже регламент как-то пройден. Ну а какими деталями он пройден, известно только Аллаху.

Это был «Алуэтт-3», легкий вертолет франко-британской постройки, правда, постройка тут была несколько не «родная» – он был югославский, построенный фирмой SOKO по лицензии. Вертолет этот мог брать двух пилотов и трех пассажиров, правда, тут все лишнее, в том числе и пассажирские сиденья, было безжалостно вырвано, а вместо дверей было что-то вроде сеток. Нетрудно было догадаться, для чего использовался вертолет – для перевозки крупных партий наркотиков. На диких территориях не существовало никакого закона, никакой полиции, но сейчас наркооперации стали еще опаснее из-за беспредела. Если везти наркотик по земле, то это все равно что вылить в воду, полную акул, пинту крови…

Двое братьев быстро подготовили вертолет к вылету. Один из них должен был сидеть на сиденье второго пилота, готовый принять управление, второй сзади. Они решили использовать того пилота, которого предоставил им амир, но при этом второй брат должен был контролировать его. В случае необходимости он перехватит управление вертолетом: каждый из них умел управлять вертолетом, тем более что на вооружении армии их страны стояли лицензионные французские вертолеты, управление было очень похожим.

Пока один из братьев заканчивал с вертолетом, второй собрал винтовку: она была настолько большой, что путешествовала в жестком кофре, разобранная на две части. Эта был «Барретт-107», известная во всем западном мире винтовка, состоящая на вооружении у десятков государств, правительств и даже банд мира, начиная от спецназа армии США и заканчивая мексиканскими и колумбийскими наркобаронами, любившими ее за то, что ее пулю не держал ни один полицейский бронежилет. Символично, кстати, что «Барретт» первой приняла на вооружение из регулярных армий шведская, на замену пулемету «М2», а из нерегулярных – Ирландская республиканская армия. Эти мощнейшие винтовки доставлялись из США как охотничьи и использовались для охоты на британские патрули где-нибудь под Андерсонстауном. С виду винтовка была самой обычной, необычной был прицел. Ну так сейчас у всех уважающих себя снайперов прицелы далеки от обычных «стекляшек», как называют простую оптику.

Снарядив винтовку, старший брат подошел к телебуку[45] и включил его. Прямой связи с заказчиками у него не было и не могло быть, как обычно это и бывает – их наняли через существующую в сети подпольную биржу киллеров, сервер которой и расчетный банк находились в Гонконге. Ни они не видели заказчика, ни заказчик не видел их – все просто. Связь осуществлялась через форум, где заказчик и они оставляли друг другу зашифрованные сообщения в виде фотографий. На их запрос уже пришел ответ в виде фотографии старого Киева.

Когда старший брат расшифровал фотографию, он сначала не поверил тому, что там было написано. Это было… как-то глупо, что ли. Он отправил повторный запрос, правильно ли он понял заказчика и информацию, что это будет стоить дороже, потому что изначально так они не договаривались. Потом он подозвал младшего брата и показал ему, что получилось в результате расшифровки. Обычно он все решения принимал сам, но тут почувствовал необходимость посоветоваться.

– Заказчик всегда прав… – пожал плечами младший брат. – Если он говорит, что надо это сделать, значит – надо это сделать.

– Так не договаривались.

– Может, что-то изменилось.

– Мне это не нравится. Нехорошо, когда обстоятельства меняются во время работы. Может, нам еще что-то неизвестно?

– Что именно? Мы знаем только то, что нам сообщил заказчик. И то, что узнали мы. Больше мы никогда ничем не интересовались.

– Мне это не нравится, – упрямо повторил старший брат. – Мне не нравится идея играть с этим человеком в игру. Если мы сделаем это, он будет знать, что мы где-то рядом. И будет готов.

Звякнул телебук. Старший брат подошел, посмотрел.

– Заказчик перечислил деньги, – сказал он.

– Тогда это тем более следует сделать, – глубокомысленно сказал младший.


Взлетели уже потемну.

У пилота были очки ночного видения, даже можно сказать, что приличные. У обоих братьев была термооптика, но пока они не использовали ее – у термооптики ограниченный ресурс, и не следует тратить его попусту, когда можно обойтись. Проблемой была ориентация – сейчас не было GPS, и потому были проблемы. Впрочем, цель выбрала себе такое место для вечернего променада, что промахнуться было просто невозможно.

Вертолет шел над ночным Парижем, брат, как он обычно и делал перед сложным выстрелом, закрыл глаза, чтобы они отдохнули. Следовало также не думать ни о чем лишнем – но этого он уже не мог. Мысли лезли в голову подобно крысам с помойки… в армии своей страны он считался мертвым. Его бросили на задание, которое считалось фатальным, и отказаться было нельзя, это было позором и грозило смертью всей семьи. Но он каким-то чудом выполнил это задание и сумел выбраться живым с территорий, где треск дозиметра сливался в сплошную трель, в песню смерти. В тот раз он охотился один и выжил только за счет того, что те, кто шел за ним по пятам, просто отказались преследовать его, решив, что он и сам умрет от лучевой болезни, незачем хватать микрорентгены самим. Брат ждал его на границе с машиной, он отвез его далеко в горы, и там его сначала лечил шаман, потом он, уже встав на ноги, прошел повторный курс лечения от лучевки. За него он заплатил большие деньги, потратив на это свои первые гонорары… врач сказал ему, что у него средняя, легко излечиваемая степень излучения. Но он-то хорошо помнил, каким он был на пороге тибетской Шамбалы – его не просто рвало, его рвало кровью, и кровь сочилась из глаз. Но он выжил, став одним из самых опасных хищников из ныне живущих. Тот, кто прошел через эпицентр, тот уже не боялся ничего.

– Есть подтверждение, – сказал брат.

– Понял.

Значит, невидимые крысы ночного Парижа выследили цель и сообщили о ее местонахождении. Было бы глупо думать, что можно наскоро перекрыть улицы города стенами и быть в безопасности. Париж отелей и Париж трущоб постоянно сообщались меж собой через лазы в стенах квартир и подземные галереи, через подкупленных охранников и отчаянных сорвиголов. Нельзя отгородиться от ада стеной – он это знал очень хорошо. Еще лучше это знал его народ – они построили самую большую стену мира, но это их не спасло.

– Пять минут.

Брат открыл глаза. Для винтовки он использовал то же самое, что использовали американские спецназовцы при стрельбе с вертолета, – натянутую стропу. Он положил на стропу винтовку и включил загружаться прицел. Теперь не было американской системы погодных измерений, готовой сообщить погоду в любой точке земного шара, и приходилось подключать прицел к внешнему источнику. Этим источником была китайская копия карманной метеостанции «Кестрел», проблема была в том, что китайская станция давала погоду в одном формате, а прицел был прошит под американские данные. Он в свое время заплатил немалые деньги за устранение багов, и все должно было сработать, он проверял, но на это требовалось время.

В ожидании, пока маленькие гномы в прицеле и метеостанции, китайские и американские, говорят между собой, он уставился невидящим взглядом в потолок и задал себе вопрос, за который можно было потерять голову: кто такой заказчик.

За такие вопросы и в самом деле было не сносить головы. Он был одним из наиболее опасных исполнителей в мире и работал он в Гонконге. В Гонконге же находилась подпольная биржа киллеров, доступ к которой был через Интернет, причем, чтобы зайти туда, надо было знать точный цифровой адрес ресурса, ибо названия у него ни на одном языке мира, ни на китайском, ни на русском, ни на английском, не было. Для любителей «поглазеть» была плата за регистрацию – примерно столько же, сколько стоил хороший автомобиль. В сети никто не знал подлинных имен друг друга, а чтобы соблюдать правила – никогда с одного и того же компьютера нельзя было зайти в сеть дважды. Все, что он знал о заказчике, – в сети он (или она) впервые и заплатил ему гонорар – один из самых высоких в системе. Собственно, каждый исполнитель мог ставить гонорар по своему усмотрению, и он поставил себе высокий, чтобы не беспокоили – хотел немного отдохнуть. Тем большим было его удивление, когда на счет ему упали деньги. Он хотел отказаться, потому что у заказчика не было истории работы, но повода не было. Он отлично знал правило системы – получив гонорар, ты не имел права отказываться. Иначе тот, кто стоит за всей этой системой, пошлет твоих коллег разобраться с тобой раз и навсегда…

И сейчас заказчик без разговоров заплатил, что говорило о многом.

В конце концов он приказал себе ни о чем не думать.

Приложение подгрузилось, но он оставил метеостанцию на случай чего. Для того чтобы проверить прицел, он навел его на цель – какой-то источник света всухую обозначил цель кнопкой. Этот прицел был примерно таким же, какими бывают системы наведения у летчиков – позволял проверять его без выстрелов.

Прицел выдал баллистическое решение. Оно было примерным, с его боеприпасом небольшая ошибка значения не имела.

Интересно, что это вообще такое? Почему заказчик вдруг ни с того ни с сего меняет задание? Что у него в голове?

Как бы то ни было, он получил второй (!) гонорар, хотя и первый с лихвой бы покрывал оба контракта.

Дурдом какой-то.


Расслабился я конкретно, признаю. Пытаясь хоть что-то спасти, я бросился вниз, под защиту перил и решетки, пытаясь одновременно сбить принца с ног. Первое у меня получилось. Второе – нет…

Звук, который я услышал, – это звук, одновременно напоминающий треснувшую ветку и влажный шлепок, такой звук издает добрый кусок вырезки, которую повар бросает на стол, намереваясь сделать из нее добрую отбивную. Уже в падении я почувствовал, как умер принц Ага Хан… разом все мышцы потеряли тонус, больше не получая приказов от головного мозга, и он тяжело свалился на затоптанный пол, как мешок. Я пытался вывести его из равновесия, подбив под ноги, потому и почувствовал. Стоял я слишком далеко… легендарное американское личное пространство в полтора метра. Черт…

Принц тяжело упал на меня… я уже знал, что он мертв и все бесполезно. Сначала никто не понял, что произошло, звука выстрела не было совсем, видимо, стрелок пользовался глушителем… да и ветер тут приличный. К нам подбежали… возможно, подумали, что мы просто подрались. Потом охранник высветил нас фонарем – и сразу в несколько голосов рядом заорали от ужаса…

Я не знал, вертолет улетел или еще кружит, и потому лежал… паника мне была даже в плюс – вряд ли снайпер будет рисковать с одиночной целью при панике. Потом охранник при помощи еще одного посетителя, какого-то здоровяка, оттащил с меня труп принца и попытался задержать… это он сделал зря. Он попытался повернуть меня на спину одной рукой, не получилось, попытался второй (первый закон выживания в каменных джунглях – рабочую руку держи свободной столько, сколько возможно) – и тут я сунул ему в лицо пистолет и заорал:

– Замри!


Полиции в Париже больше просто не было.

Для оформления гибели его высочества вызвали какого-то нотариуса, оказывается, тут у них теперь нотариусы составляли все, в том числе и акт о смерти. Нотариус сфотографировал то, что осталось от повелителя мыслей и душ неизвестного количества (от пяти до пятидесяти) миллионов мусульман в Периметре и за Периметром – после чего его как простого смертного начали укладывать в армейский мешок для перевозки трупов.

Sic transit Gloria mundi[46]

Принц и в самом деле был мертвее мертвого, причем смерть была не из плохих – даже не успел понять, что произошло. Пуля попала ровно туда, куда она должна была попасть – в треугольник между носом и ртом, пробив голову насквозь и разорвав позвоночный столб у первого позвонка. Когда такое происходит, – человек даже испугаться не успевает, темнота – и все. Поверьте, я всяких смертей повидал, знаю, о чем говорю. Если попасть в сердце или в крупный сосуд, – все равно человек живет еще минуту, пока не упадет ниже критического уровня кровяное давление. А тут – раз, и человека больше нет.

Такая точность навела меня на мысль, что снайпер использовал какой-то автоматизированный прицел и, возможно, гироскопически стабилизированную платформу, установленную на вертолете. Без этого лично я вообще бы за такой выстрел не взялся. А это уже признак профессионала.

Действительность оказалась еще хуже.

Меня никто и не думал ни в чем обвинять. Я просто расписался как свидетель смерти означенного лица, и на этом процедура была закончена.

Все-таки в децентрализации и отсутствии государства есть и свои хорошие стороны.

Шарк ждал меня внизу вместе с усиленной группой безопасности – пять машин, две присоединившиеся к нам – старые «Субурбаны», канонерки. Судя по широченным люкам, в каждой из них «Миниган» или «М3» – эти машины могут вести бой и с вертолетами. Спустившись с этой гребаной верхотуры, я положил на руку Шарка расплющенную в хлам пулю. Огромная пуля пробила череп принца, как копье – паучью сеть, мне пришлось потратить время, чтобы выковырять ее.

Шарк вкурил сразу.

– «Сандия»?

– Она самая… Как-то не похоже на «Аль-Каиду», не считаешь?

Шарк поежился… я его понимал. Sandia National Laboratories – исследовательская лаборатория из Альбукерки, малоизвестная структура, корни которой росли из атомного проекта «Манхэттен», была первой в мире организацией, разработавшей управляемую пулю. Эти работы шли в десятые и двадцатые годы нашего века и были свернуты по двум причинам. Первый – крах США и вместе с ним – сворачивание всех перспективных разработок. Вторая – еще в десятые годы стало ясно, что намного более эффективна разработка не управляемых пуль, а пуль улучшенной баллистики (в чем лидировала Россия) и совмещенных с оружейными прицелами автоматических, программно-вычислительных комплексов, позволяющих правильно рассчитать траекторию пули, а не поправлять ее в полете. В конце концов пуля – расходный материал, в то время как прицел, даже самый дорогой, – предмет для длительной службы. У американцев вместе с учеными из Sandia за оружейную часть отвечал Barrett, поскольку одним из требований военных было применение данных «сверхпуль» из стандартного армейского вооружения – они разработали специальные версии винтовок М82А3 калибра 12,7×99 мм и М109 калибра двадцать пять миллиметров. «Специальность» этих версий заключалась в особых прицельных комплексах, способных корректировать находящуюся в полете пулю по лазерному лучу, по железу это были стандартные винтовки. Сами пули были бикалиберными, как танковые снаряды, то есть существовала некая платформа с элементами управления и существовала сама пуля, точнее можно сказать, что сердечник пули. Одна такая пуля могла стоить, как недорогой автомобиль.

Постепенно, с появлением все более совершенных прицелов с встроенными баллистическими компьютерами дело заглохло: оно вообще с самого начала казалось не более чем распилом бюджета. Сколько было выпущено винтовок с управляемыми пулями, сколько было изготовлено самих управляемых пуль и где они теперь, – это было неизвестно.

Но я сильно сомневаюсь, что кто-то оттуда будет пользоваться такой винтовкой. Тем более с вертолета – это совсем не тот уровень.

– Кому-то принц сильно наступил на хвост… – философски сказал Шарк. – Сегодня выпьем за помин его души. Наверное, неплохой был человек, раз муслики грохнули его. Мир его праху, и все такое…

Крики на русском привлекли мое внимание – овдовевшая принцесса Шафия отбивалась от охраны. Я подошел ближе.

– В чем дело?

– Не ваше дело…

Никогда не терплю, когда мне хамят. Тем более когда мне хамят мусульмане. Этот типок, запихивающий женщину в машину, стоял очень удачно, и я от души врезал ему. Врезал ему ногой, точнее, носком ботинка чуть повыше пятки, там очень нехорошее место. При правильно нанесенном ударе ломается легко, а лечить очень тяжело. Телохран издал нечто среднее между визгом, воем и ревом, второй – успел схватить меня за рукав, но подоспевший Шарк пробил ему по почкам и выхватил автомат.

– Замерли!

МР7 – штука серьезная, особенно если за спиной еще полтора десятка громил и два пулемета. Пострадавший подвывал, прыгая на одной ноге, еще один лежал и скулил от боли, остальные решили не связываться и подняли руки, показывая свое миролюбие. Принцесса Шафия, освободившаяся от хватки урода, плюнула ему в лицо и гордо прошествовала к машине.

Моей машине.


– Вы мне поможете?

Мы с Шарком переглянулись, а потом синхронно пожали плечами.

– Да не вопрос, – сказал Шарк с неподражаемым легионовским шармом.

В отеле мы поднялись на этаж. Охрана решила не вмешиваться, и мы с Шарком стояли в дверях и наблюдали, как овдовевшая принцесса споро собирает все, что было ценного в их семейном гнездышке. Золото, украшения, меха. Взяла оба ноута, все сгрузила в сумки и в чехлы для одежды, вытряхнув две какие-то менее ценные шубы.

Набралось немало.

– Можно я переночую у вас, – сказала она. – Завтра я уеду. Я не хочу оставаться в этом номере…

Я безропотно разрешил и даже любезно согласился помочь даме тащить вещи до моего номера. За ее спиной Шарк толкнул меня локтем в бок и подмигнул.


Следующий час я надиктовывал отчет для своего работодателя, а дама, воспользовавшись Интернетом в моем номере, подцепила к нему ноутбук и осуществляла трансграничные операции, попутно ругаясь с кем-то по телефону то по-испански, то по-английски – как я понял, там были какие-то проблемы с лимитом перевода. В принципе она была права – весть о смерти духовного лидера исмаилитов еще не разлетелась по миру – самое время брать от жизни все. В пределах лимита расходов, конечно…

– Все… – наконец сказала она по-русски и откинулась на спинку дивана.

– Много получилось? – поинтересовался я, наливая виски.

– Семьдесят один лям, если пропустит Толле. Чертовы перестраховщики, код подтверждения, видите ли, недостаточен.

– А если не пропустит?

– Тогда шестьдесят.

– Тоже неплохо, верно?

– Верно. Налей и мне, а?

Я выполнил просьбу дамы.

– Ты куришь?

– Нет…

Дама решила закурить, но спрятала сигареты.

– Осуждаешь? – в упор спросила она, смотря на меня из-под длиннющих ресниц. Очарование сказки прошло, передо мной была не золушка, а волчица, которая только что славно поохотилась.

– Мне-то что? – пожал плечами я.

– Ну…

– Вот именно. Я просто делаю свою работу.

Я достал из бара бутылку, посмотрел – на вид качественная. Водка, конечно. С вином сейчас лучше не связываться – мало ли откуда оно? Не дозиметром же проверять? Достал и бокал, не для водки, хайболл, но сойдет. Плеснул – надо немного отойти.

– Налей и мне.

Я выполнил и эту просьбу дамы.

– Знаешь, сколько у меня не было секса?

– Четыре года. Все время, пока я была замужем за этим уродом.

Я подозревал. Было в них что-то такое… наигранное. И в ней, и в нем, хотя бы как они касались друг друга, это не подделать. Видимо, духовный лидер исмаилитской секты был импотентом. Но действительность, как обычно, превзошла мои самые худшие предположения.

– Он был педофилом, – чудовищно спокойным тоном сказала она. – Предпочитал маленьких мальчиков. Его изнасиловали сверстники в школе для мальчиков в Великобритании, где он учился. Он признался мне в этом на третий день нашей счастливой семейной жизни. Когда у него так ничего и не получилось со мной. Он пытался.

Я ничего не сказал. А что тут говорить?

– Ему приводили маленьких мальчиков, и здесь, и когда он ездил туда, за Периметр – там с этим вообще намного проще. Я все слышала… и должна была все это терпеть. Изменять не могла – это все сразу станет известным. Вот так я и прожила – четыре года без секса.

– Это стоило того? – спросил я.

– Если Толле переведет деньги – значит, стоило, – сказала она, и голосом ее можно было резать хлеб. – Ты не представляешь, как я рада, что его наконец убили.

– Почему, представляю. Я тоже, бывает, радуюсь, когда кого-нибудь убью.

Дама продолжала смотреть на меня, цепко и зло.

– Ты ведь спец. Личник, телохран. Хочешь, найму? Я теперь вдовушка богатая.

Я покачал головой.

– Благодарю. У меня уже есть контракт. Не расхлебаешь.

– Пожалеешь…

Я посмотрел на нее… нет, спасибо. Мне такое и даром не надо.

– Случайно не знаешь, кто его грохнул? «Аль-Каида»? Исламское государство?

– «Аль-Каида»? – Она рассмеялась. – Зачем «Аль-Каиде» нужен этот слизняк? Он платил им деньги, они посылали флешки, и он отстегивал как миленький. Зачем им убивать курицу, несущую золотые яйца.

Мда… Что-то у меня было нехорошее предчувствие… что это как-то связано со мной. Даже не с делом, а со мной.

– Ты женат? – спросила она.

– Да.

– Врешь.

– Почему?

– Ты ни разу ей не позвонил. И она не позвонила тебе.

– У нас свободные отношения. Мы даем друг другу свободу.

– Даже так… – Она отставила пустой бокал, подошла вплотную. – На секс это тоже распространяется?

Поймите меня правильно… я всегда брал то, что дают. Почему бы и нет. Но вот тогда… я даже не знаю, что вспомнил первое. Глаза Насти или… мозги на полу.

– Нет, – сказал я, – на секс это не распространяется. Переночуешь здесь. Утром Шарк отвезет тебя в аэропорт со всей твоей добычей.

Нет, меня нельзя назвать… благочестивым или неизменно хранящим верность человеком. В нашем бизнесе таких просто нет, на праведника я точно не похож и мои коллеги тоже. Просто есть такое правило: не суй пальцы в розетку. Оно означает, что, если перед тобой что-то, представляющее опасность, ты не пытаешься понять, так это или нет, ты не пытаешься разобраться, ты просто проходишь мимо. А эта дамочка представляла опасность. И еще какую.

Ну и просто я не извращенец какой-то, чтобы спать с живым кассовым аппаратом. Покорнейше прошу простить, но я мимо. Как-то так.


Халифат Аллаха
Имарат[47] Мавераннахр
Ферганская долина
22 мая 2036 года

Как это и было положено правоверному мусульманину, амир Ильяс проснулся еще до рассвета и встал на намаз. Вместе с ним на намаз встали и двое его сыновей. Из девяти родившихся у него детей выжило только двое. Радиация, невидимая смерть, которой он здорово хлебнул на джихаде, делала свое дело.

Усерден амир Ильяс был и в намазе. Сейчас многие вообще вставали на намаз только вечером, после трудового дня, а то и вовсе раз в неделю в пятницу и оправдывали это трудными временами, некоторые не вставали на намаз вообще, утверждая, что намаз является не обязательным, а добровольным видом ибадата[48] и лучше любого намаза – джихад на пути Аллаха. Но амир Ильяс был усерден в вере, возможно, потому что чувствовал приближение смерти.

Он был одним из тех немногих выживших, что видел Великий Джихад почти на всем его протяжении. На этом пути он, как и многие другие достойные люди, должен был стать шахидом на пути Аллаха, но Аллах Всевышний, видимо, разгневался на него и не дал ему шахады. Вместо этого он дал ему землю, и рабов, и сыновей, и мучительную и долгую смерть от рака. Как и многие другие досточтимые амиры, амир Ильяс был болен раком и держался лишь искренними молитвами, возносимыми им Аллаху, да ежедневным приемом наркотиков.

Амир Ильяс знал, что умрет, но не боялся смерти, зная, что получит в раю заслуженное вознаграждение, что получает каждый, кто непоколебимо шел по пути Аллаха, не держа страха в своем сердце и не загрязняясь всякими фитнами. Он надеялся лишь на то, что до того как Аллах Всевышний сочтет нужным призвать его к себе, он сохранит трезвость рассудка и не станет для всех посмешищем. Этого амир Ильяс боялся больше всего.

Совершив намаз, амир Ильяс раздал своим сыновьям указания, что нужно сделать в течение дня. Указания касались прежде всего организации труда рабов, которых на сегодняшний день у амира Ильяса было тридцать восемь. У других амиров их было намного больше, но больше было и земли, потому что они проявляли такой грех перед Аллахом, как тщеславие. Амир Ильяс помнил те безобразные сцены, которые были на Шуре, когда делили землю, как моджахеды, которые вместе воевали с безбожниками, накидывались друг на друга с бранью и оскорблениями, подражая худшим из кяфиров. Именно тогда, посмотрев на все это, он решил, что любое участие в управлении имаратом не по нему, взял себе скромный участок гористой местности, который никто не хотел брать, и уехал из Оша. Здесь он занимался земледелием, и скромно – скотоводством, держа несколько отар овец. Земледелием он занимался примерно так, как занимались им в Афганистане, то есть устраивал на склоне горы каменные террасы, потом рабы носили туда землю, и образовывалось поле. Того, что давали такие делянки, хватало лишь для прокорма себя и рабов, но амир Ильяс сохранял скромность, как и подобает истинному моджахеду и ревнителю чистоты Корана.

Сам амир Ильяс позавтракал и положил в рот наркотическую жвачку, без которой он не мог. На полях амира Ильяса выращивалась и пшеница, которая сейчас росла необычайно крупной, и опийный мак, который амир использовал и для себя, и для рабов. В качестве болеутоляющего амир использовал обычный опий-сырец, то есть млечный сок коробочек опиумного мака, высушенный на солнце. Его он клал под язык – и боль немного утихала…

Когда амир завтракал, мимо хозяйского дома его сыновья прогнали рабов на работу. Рабы жили чуть ниже хозяйского дома, в выстроенных их же руками землянках-бараках. Рабы шли молча нестройным шагом, на них не было никаких оков, потому что это было бессмысленно. Выгоняли рабов на работы обычно вдвоем, но днем с ними останется только один из его сыновей, больше нет смысла…

Наслаждаясь атканчаем[49], амир смотрел, как на востоке, в багровых тучах (не к добру) восходит над горами солнце…

Еще один день, стоящий между ним и Аллахом Всевышним, между ним и всеми наслаждениями высших, уготованных только для шахидов пределов рая, наступил.

Предчувствия беды, терзавшие амира, сбылись совсем скоро. Солнце еще не было в зените, когда он увидел внизу на дороге всадника. Причем всадника не на муле и не на осле, а всадника на мотоцикле.

Амир гортанно крикнул, и через пару минут Наби, его тринадцатилетний сын, принес и вложил в руки отца снайперскую винтовку Драгунова, старую, но смертоносную. Про себя амир Ильяс произнес ду’а, которое было запрещено, – мольбу Всевышнему даровать ему шахаду. Если бы не строгий запрет Корана на самоубийство, он давно бы покончил с собой, не в силах тащить повозку своей жизни и дальше, мимо вереницы бессмысленных дней, но он тащил ее, зная, что самоубийство разом перечеркнет весь его амаль и обеспечит ему не джаннат, а пожирающий бренную плоть огонь.

Но если мотоциклист не к добру, сам амир про себя решил, что он не будет стрелять. Он прицелится, но не будет стрелять, а мотоциклист выстрелит, и он падет, как шахид. Потом его сыновья отомстят за него, и будут жить дальше. По крайней мере в глазах Аллаха Всевышнего это не будет откровенным самоубийством.

Мотоциклист приближался в тучах пыли, и Наби встревожено начал говорить, но отец окриком отослал его в дом, а сам вскинул винтовку и прицелился, стоя. Про себя он начал произносить молитву, ожидая выстрела и милосердного падения в темноту. Но выстрела не было, мотоциклист остановился метрах в семидесяти от него и выкрикнул, сойдя со своего мотоцикла.

– Ла Илллахи Илла’Ллагъ![50] Найдется ли в этом доме лепешка и немного воды для усталого путника?

Амир подавил в себе бранное слово и опустил винтовку.

– Я приветствую вас в моем доме! – сказал он положенную формулу.

Мотоциклист подошел ближе. Он был очень молодым… впрочем, стариков в этих краях теперь и не было вовсе.

– Да пошлет Аллах удачу этому дому, – сказал он, – и да приведет он в порядок дела ваши. Вы амир Ильяс?

Амир Ильяс снова подавил готовое сорваться ругательство.

– Да.

– Уважаемый алим Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби призывает вас в город ради Аллаха Всевышнего.

Амир вспомнил, что крайний раз он был в Оше в день Маулид аль-Наби[51], продал там немного мяса, шкур и опия-сырца. Это было как раз месяц назад. На вырученные деньги он купил инструменты и четырех рабов на замену подохшим.

– Зачем уважаемому алиму Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби старый моджахед, который потерял силу в руках и не думает ни о чем, кроме того дня, в который он предстанет перед Аллахом Всевышним?

– Уважаемый, об этом знает только алим Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби…

Амир с сомнением посмотрел на мотоцикл. Это был не обычный мотоцикл, а мотоповозка с небольшой платформой сзади. Такие использовали для грузоперевозок, и мало кто покупал обычные мотоциклы для перевозки только себя – слишком это роскошно.

– Что же, я думаю, уважаемый алим Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби не будет возражать, если я воспользуюсь этим мотоциклом, чтобы перевезти на базар немного товара и продать его…


Имарат Мавераннахр
Наманган
22 мая 2036 года

С нагруженным за спиной товаром амир Ильяс, сидя на заднем сиденье мотоцикла, проделал путь до Намангана, столицы велайята Намангани Имарата Мавераннахр. По пути он думал о том, зачем досточтимый алим Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби призвал его к себе.

Так получилось, что в велайяте с самого начала его основания – как и со времени основания всего единого халифата – было как бы две власти. Первую олицетворял собой валий велайята, несмотря на то что назначался он из столицы, это был всегда авторитетный местный амир, предлагаемый Шурой амиров и согласованный (хотя бы теоретически) с Шурой алимов[52]. Но поскольку исламский халифат должен быть единым, в каждом велайяте существует векалат, то есть представительство центральной власти, возглавляемое алимом, то есть авторитетным мусульманским богословом. Валий имеет право издавать омры, то есть указы, обязательные для исполнения. Алим обязан проводить в жизнь фетвы, изданные духовными лидерами в столице имарата и выше, в столице всего халифата (ею был Багдад), а также имеет право издавать баяны, то есть разъяснения по вопросам веры. Баяны в отличие от фетв пишутся нарочито простым языком и обычно представляют собой ответы на вопросы верующих, распечатанные в виде листовок и расклеенные на стенах. Алим практически всегда был не местным, например, здесь, в Мавераннахре, алим был назначен из Шама, находящегося за тысячи километров отсюда. Таким образом, в теории обеспечивался контроль над валиями и местными военными и религиозными авторитетами и над тем, что они делают.

В реальности все получалось совсем не так, как теоретически должно было быть в халифате – государстве процветания, где все правоверные относятся друг к другу как братья. Понятно, что у местных амиров были свои интересы, которые, в частности, заключались в уменьшении доли в процентном и в денежном выражении от закята, который они должны были отправлять наверх. Большинство амиров, входящих в Шуру, помимо этого сами были крупными землевладельцами и рабовладельцами и, естественно, были заинтересованы в том, чтобы занизить закят, выплачиваемый за себя, а также и за своих родственников, многие из которых тоже были не бедными людьми. Шура амиров была территорией, где они согласовывали свои интересы. В свою очередь, алим жил на процент от собранного закята, то есть в его интересах было, чтобы закят был как можно больше, в прямую противоположность интересам амиров. А поскольку он был духовным лидером, у него были свои возможности принудить амиров к выплате закята. Социально-экономическая обстановка во всем имарате была крайне напряженной, как и во всех других имаратах, расслоение по доходам было очень резкое. У кого-то денег было столько, что не только он, но и его люди ездили на машинах, а у кого-то дети умирали от голода, что было распространенным явлением. Стоило алиму издать баян, в котором было бы сказано, что такие-то амиры отказались от норм шариата и не выплачивают положенный закят, в то время как более бедные правоверные его выплачивают, с большой долей вероятности это вызвало бы социальный взрыв и разъяренные, доведенные до отчаяния люди бросились бы к роскошным дворцам амиров, чтобы расправиться с ними и восстановить справедливость. С другой стороны, каждый из амиров был военным руководителем как минимум исламского полка, насчитывающего две-три тысячи человек, вооруженного и снаряженного. И если амиры узнают, что против них готовится баян, вероятно, они нашли бы способ уничтожить присланного алима. Не открыто, конечно, вряд ли кто-то бы осмелился убивать того, кто в глазах народа является духовным лидером и народным заступником, но нашли бы способ. А так как алим тоже человек, и ему, несмотря на весь его показной фанатизм, тоже хочется жить, вряд ли бы он сделал такую глупость, как написать баян против амиров, гораздо разумнее договориться. И договаривались с разной степенью успеха. Бывало, что и не договаривались – в таком случае лилась кровь. В некоторых велайятах было так, что главным в велайяте был алим, у него была своя вооруженная группа сторонников, превосходящая по силе группировки, подконтрольные амирам, но такое было редко – обычно амиры не отдавали власть. В любом случае многое решалось конкретно на местах и зависело не от формальных полномочий, а от личностей, которые занимали те или иные посты.

Исходя из всего этого, вызов в столицу для амира Ильяса был очень опасен. Он был амиром, но при этом демонстративно отказался от крупного надела земли и удалился в горы, что вызвало как минимум вопросы у других амиров. Наверняка известно и то, что он набожен и каждый день выстаивает по пять намазов. Теперь получается, что его вызывает к себе досточтимый алим Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби, которому амиры не доверяют просто по определению. Если это уже не стало известным половине города, то вот-вот станет известным. Зачем он его вызывает? Для чего? Может, потому что досточтимый алим Абу Икрам аль-Шами решил расправиться с кем-то из амиров, а может, и со всеми сразу, захапать их имущество, но у него нет военного руководителя под рукой, который мог бы организовать народное восстание так, чтобы оно привело к успеху. И может быть, он решил привлечь в качестве военного руководителя не в меру набожного амира Ильяса, который не поддерживает отношений с другими амирами, ведет показательно-аскетичный образ жизни. А если так подумать и повспоминать, то получится, что амир Ильяс начинал свой путь Аллаха именно в Шаме, и именно из Шама происходит нынешний алим! Подозрительные совпадения, не правда ли?

И может быть, стоит, пока не поздно и чтобы уже не думать об этом, принять меры?


Наманган наряду с Ошем был одним из главных городов Ферганской долины, этого благодатного, защищенного горами края, история которого насчитывала несколько тысяч лет. На этой территории радиация была меньше всего, от нее как раз защищали горы, поэтому население Ферганской долины даже без учета рабов уже не только восстановилось, но и превзошло довоенную.

Сидя на заднем сиденье мотоцикла, амир Ильяс смотрел по сторонам на разросшийся, чуждый ему город. Город, из которого он совершил хиджру в горы, несмотря на то что теперь здесь была дар уль-ислам[53], земля правоверных. Город, в котором жили люди, которые считали себя праведниками, но на самом деле были великими грешниками, и им это только предстояло узнать…

Пыль… пыль повсюду на дорогах – вязкая толкотня из редких автомобилей, гораздо более распространенных мотоциклов, всадников, ослов, мулов, рабов, которые были кем-то вроде вольноотпущенников и выполняли поручения хозяина, перемещаясь по городу без сопровождения. Пыль, выхлопные газы, крики, многоязычная ругань. Ругались на фарси, точики-фарси, то есть таджикском варианте, пушту, урду, арабском и даже, кажется, на русском. Где-то стреляли в воздух, но довольно далеко. Нормальных оружейных фабрик поблизости не было, но оружие было у всех, вооружены были даже дети. Оружие делали теперь на небольших фабриках, подобных тем, которые были в городе Дарра Адам Хель в Пакистане – теперь такие были везде и всюду. Автомат Калашникова, изготовленный на такой фабрике, гарантированно выдерживал около двухсот выстрелов, пистолет – около пятидесяти, но больше и не надо.

Наверное, стрелял в воздух покупатель, проверяя товар.

Около дороги то тут то там были палатки, продавали всякую мелочь. В казанах готовили плов, но многим он был не по карману. Голодные дети клянчили милостыню ради Аллаха. Там, где варили плов, жарили барана и лепили лепешки, сидели на корточках мужчины, бородатые, в черном, несмотря на жару, с автоматами. Это моджахеды. Часть из них подчиняется какому-то конкретному амиру и получает от него постоянное жалованье. Но большая часть привлекается и получает жалованье только во время больших разборок или набегов, а в другое время ищет возможность заработать любой ценой. То, что вокруг такие же мусульмане, и еще более несчастные, не останавливает от того, чтобы издеваться, убивать и грабить. Останавливает только то, что большая часть населения этого города настолько бедна, что грабить их нет никакого смысла.

Хижины беженцев облепили склоны гор, подобно парше. Над ними – постоянная удушливая гарь от костров, нечем дышать. Часто бывают пожары, которые тушат самостоятельно и как умеют – в каждом таком пожаре люди погибают десятками, если не сотнями. Никого не волнует и не заботит судьба этих беженцев, ибо в мире не происходит ничего, что не было бы предусмотрено Аллахом, и если какой-то человек настолько беден, что у него нет даже дома и он вынужден жить в земляной норе, значит, так было угодно Аллаху. Так он повелел.

И над всем этим – над дымом нищенских костров, над толкотней на дороге, над сидящими, как хищники, ждущими добычи боевиками – пять раз в день плыл напев азана. В отличие от ранее господствовавших здесь мазхабов[54] ваххабиты считали, что для совершения намаза не обязательно строить мечеть, достаточно любой молельной комнаты, а если нет молельной комнаты, то и просто чистое место, где можно расстелить молитвенный коврик, сгодится. Поэтому стрел минаретов над городом почти не было видно. Город был низкий, плоский и страшный…

Чем ближе они продвигались к центру, тем больше становилась толчея. Когда-то давно, когда здесь были русские, они построили многоэтажные дома, и теперь, которые из них не были разрушены, были на вес золота. Как и в Пакистане, в них устраивали базары: на первом этаже идет торговля, на втором этаже живет хозяин, на третьем и выше – склады товара, так его труднее умыкнуть. К старым домам делали пристрои, иногда по размерам больше самого дома, в торговом квартале везде была реклама, на самых разных, принятых в городе языках: арабская вязь соседствовала с урду. Тут же были кинотеатры, крутили старые фильмы, оставшиеся еще с довоенных времен, а также новые записи боев моджахедов на разных фронтах джихада. По вечерам тайно крутили порнографию.

Здесь уже было меньше рабов и больше правоверных. Женщин было очень немного, все они были в строгих, закрывающих лицо никабах, которые до войны здесь не были приняты и не были в традициях здешних народов, здесь женщины только покрывали волосы, причем так, чтобы были видны дорогие серьги. Вообще здешняя земля до джихада была настоящим рассадником джахилии[55], например, женщины учили других женщин Корану. Придя в Мавераннахр, моджахеды, закаленные в боях с неверными, огнем и мечом искоренили все проявления джахилии и заменили ее совершенством чистого ислама.

Бросались в глаза парочки – взрослый мужчина, бородач – и несовершеннолетний, безбородый подросток от восьми до четырнадцати лет, держащиеся вместе. Если в Афганистане, где делал джихад амир Ильяс, это было обычным делом, то здесь еще несколько лет назад такого не было. Теперь же – кругом. Это бачабозы. Подростки – скорее всего дети беженцев, с тех самых лагерей, у которых нет никакого другого пути, кроме этого пути. У многих авторитетных людей в этом городе целые гаремы из мальчиков, у других в гаремах и мальчики, и девочки. Это получало все большее и большее распространение, для этого даже нашли оправдание в виде фетвы аятоллы Систани, изданной еще до войны. То, что аятолла был рафидитом, никого не волновало. Такой никах был хорош тем, что не рождаются дети, а все средства предохранения шариатом были запрещены.

Мотоцикл продвигался вперед в мутной воде мерзости и беззакония, тяжелейших преступлений в глазах Аллаха Всевышнего, и амир Ильяс ледяными глазами смотрел на все это. Он не мог ничего изменить, но он удалился от всего этого и тем спас свой иман[56] от творящейся на земле дар уль-ислам грязи.

Досточтимый алим Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби, духовный лидер всех правоверных велайята, встречал амира Ильяса на пороге исламского университета Дар уль-Улюм Наманган[57], единственного университета, который существовал теперь во всем велайяте. Исламский университет был относительно новым зданием, его выстроили по образцу и подобию исламской школы Таухид, которая была в Джелалабаде – в Намангане, кстати, была крупная община афганцев как раз из Джелалабада. Он встретил гостя со всем уважением, обнял на пороге и повел внутрь, в свои покои. Скорее всего уже к вечеру об этом будет знать весь город.

Амир Ильяс шел за уважаемым алимом через тихий дворик, один из четырех, где в большом классе под открытым небом больше сотни подростков повторяли за преподавателем отрывки из «Книги войны» – издания, включающего в себя наиболее агрессивные отрывки из Корана, хадисы. А также разъяснения авторитетных шейхов и алимов, почему мусульмане всего мира должны вести непрекращающийся джихад, и почему жизнь и имущество любого неверного разрешены. Потом они начнут изучать собственно Коран и хадисы, но в первую очередь изучали именно это.

В своем кабинете уважаемый алим включил старый, но еще рабочий вентилятор, предложил гостю присесть и крикнул, чтобы принести чая и сладостей. Чай амир выпил, от сладостей отказался. Чай и сладости принес мальчик лет восьми, от внимательного взгляда амира не укрылось, как достопочтенный алим смотрел на него.

Как многие другие духовные лидеры, досточтимый алим Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби в молодости был беден, и у него не было денег на то, чтобы выплатить каффара – выкуп за женщину, и потому он удовлетворял свои потребности с другими, кто сидел у ученых, оправдывая это тем, что Аллах ночью не видит. А потом, он привык к этому и больше не хотел платить выкуп за женщин, его все устраивало.

И здесь был один куфар[58]. Впрочем, досточтимый алим Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби принимал концепцию мурджиизма[59] и потому, как видно, считал, что ему позволено грешить…

– Вести о твоей праведной жизни доходят даже сюда. Ты избегаешь запретного и усерден в намазах и прочих ибадатах.

– Как и все здесь, верно?

Вместо скорого ответа досточтимый алим Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби подлил чая в пиалу гостя.

– Люди забыли о страхе перед Аллахом Всевышним, – привычно начал жаловаться он. – Они не усердны в молитве и прочих ибадатах и не дают закят. Говорят, что у них нет достаточно имущества, чтобы платить закят. Они забывают, что Аллаху все ведомо, Аллах может читать в их сердцах и видит каждую их ложь. О люди…

– Досточтимый, каждый из нас сам даст ответ Аллаху Всевышнему в час суда, – ответил амир Ильяс.

– Да, но разве мы, моджахеды, не должны вести джихад? Джихад против куфара и невежества в наших рядах не менее важен, чем внешний джихад.

На самом деле таких понятий, как «внутренний джихад» и «внешний джихад», в шариате никогда не было. Существовало понятие «большой джихад» – джихад против своих грехов, против маловерия, малодушия, джихад за упрочение своего имана. И «малый джихад», собственно джихад меча, то есть война с неверными за распространение ислама. Уже сами эти названия говорят, что истинный правоверный должен прежде всего вести джихад против себя самого, а потом уже – против неверных. Но дабы оправдать то, что они делали, моджахеды придумали внешний джихад, то есть джихад с неверными, и внутренний джихад – так называли разборки между собой. Моджахеды были отнюдь не однородны, среди них существовали разные группировки и течения, а так как не все из них понимали арабский и самостоятельно могли разобраться в казуистике шариата, многие принимали ислам исключительно такой, какой был написан в попавшей в руки замусоленной книжке. Или еще проще – такой, о котором говорил понравившийся шейх – телепроповедник.

Так что моджахеды и их амиры то и дело выносили друг другу такфир, то есть обвинение в неверии, и не было на базаре более обычной темы для разговора, как о том, кто и кому вынес такфир и были ли у него для этого основания. Вынесение такфира почти всегда являлось основанием для вооруженной разборки, потому что группа моджахедов, которой вынесен такфир и которая не отбилась от этого обвинения, признавалась действующей не по воле Аллаха и ей переставали платить закят и джизью. А закят и джизья были источником существования моджахедов, и каждая группа моджахедов собирала закят и джизью с каких-то рядов базара или с ремесленников какой-то профессии. Вынесенный такфир на языке криминального мира назывался «предъява», и после него следовала кровавая разборка. Вот эту разборку моджахеды и называли внутренним джихадом, астагфиру Ллаху уа атубу илейх[60], а тех, кто погиб на этих разборках, требовали считать шахидами на пути Аллаха.

Вот и досточтимый алим Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби пользовался термином «внутренний джихад», которого нет и никогда не было в шариате, потому что банды моджахедов откатывали часть закята ему. Это было примерно то же самое, как в девяностых – братки строили на свои деньги церкви и выстаивали перед иконами со свечкой.

– О каком джихаде ты говоришь, досточтимый? – спросил амир Ильяс, и голос его был не сказать, что дружественный.

– Я говорю о том, что кяфиры не оставляют своих гнусных попыток сбивать правоверных с пути, ведущего к Аллаху Всевышнему. Они засылают сюда свою литературу, полную куфара и ширка, растлевают молодежь! Они засылают сюда своих шпионов, чтобы распространять христианство! Ты долго не был в городе, Ильяс. Только на днях мы забили камнями несколько блудниц и отрубили голову шпиону, который посмел распространять в городе куфарскую литературу!

В общем-то тут досточтимый алим Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби даже и не лгал. С нравственностью в халифате и в самом деле была напряженка. Известно, какие желания испытывает молодежь в четырнадцать – шестнадцать лет. От этих желаний никуда не деться. В то же время нравы в халифате отличались суровостью – для женщин обязательным был глухой никаб, потому что, как сказал достопочтенный шейх ибн Баз, от женской распущенности случаются землетрясения[61]. Кроме того, богатые люди брали себе гаремы, и в нарушение законов шариата в них могло быть до сотни и более женщин. А так как мальчиков и девочек рождается примерно поровну, получается, что если у одного человека есть сто женщин, то у девяноста девяти других мужчин женщин нет вообще. Потому некоторые лазали по ночам в окно возлюбленной, и если же все это вскрывалось, парочку могли убить на месте, а могли закидать камнями на площади до смерти, причем начинал кидать камни обычно отец обесчещенной девушки, смывая таким образом пятно со своей чести и репутации (кровью дочери). А часть молодых людей совершали грех содома или вступали в интимные отношения с овцой, козой, коровой или лошадью. Или становились «бачабозами», то есть «играли с маленькими мальчиками».

– …к счастью, нам пока удается вылавливать шпионов.

– Альхамдулиллях.

– Но сил не хватает. Повсюду фитна…

Досточтимый алим Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби помолчал, точно взвешивая слова.

– И потому я предлагаю тебе, Ильяс, известному своей праведностью, возглавить мутаву. Клянусь Аллахом, это великая честь.

Амир Ильяс поднес чашку к губам. Он не хотел давать ответ сразу, потому что это было невежливо. Но ответ уже был у него в голове.

– Со всем уважением, досточтимый… – сказал амир Ильяс, – я должен отказаться от вашего щедрого предложения. Я не чувствую себя достаточно праведным для того, чтобы возглавлять религиозную полицию.

Досточтимый алим Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби ничем не показал своего разочарования. Хотя, конечно же, был разочарован.

– Ты не прав. Выйди на базар и спроси имя праведника, живущего сейчас среди нас, большинство назовут твое имя. И разве не сказано в шариате: клянусь Аллахом, мы назначим старшим среди нас того, кто не искал почестей, он – из достойных.

Амир Ильяс отрицательно покачал головой.

– Аллах видит, что написано в сердце каждого из нас. Аллах видит все наши грехи, ни один из которых не будет утаен от него. Во время Великого джихада я совершил немало таких грехов, Аллах Всевышний покарал меня тяжелой болезнью. У меня осталось не так много времени, чтобы совершать добрые дела, и Аллах свидетель, я не хочу добавлять ничего в свою копилку грехов. Все, чего я хочу, жить как я жил и молить Аллаха о прощении.

Досточтимый алим Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби кивнул:

– Как знаешь…


Когда амир Ильяс ушел, досточтимый алим Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби какое-то время сидел молча. Потом постучал дорогим золотым перстнем о поднос, явился мальчик.

– Принеси мне телефон, – велел он.

Когда телефон был принесен – обычная спутниковая Thyraya, – алим покопался в памяти и стал набирать номер…


Имарат Мавераннахр
Пап
22 мая 2036 года

Едва амир Ильяс вышел из Дар уль-Улюм Наманган, он почти сразу понял, что за ним следят.

Умение определять слежку у него еще было с довоенных времен, когда и здесь, и южнее отсюда правил т‘агут, и правоверные, вставшие на путь Аллаха, подвергались всяческим гонениям, их пытали и бросали в тюрьмы. Он и сам просидел какое-то время в спецтюрьме пакистанской ИСИ, пока его и еще нескольких братьев не обменяли на украденных американских туристов. Так что слежку он срисовал сразу.

Он пошел к базару, направо, надеясь затеряться там.

Базар, как и в давние времена, был базаром, правда, раньше тут торговали свои, не было столько чужих, горбоносых лиц. Торговали теперь по-всякому, никаких разрешений не требовалось – плати закят, плати хозяину рынка и торгуй. В самом начале рынка торговали животными, на шкуру и мясо, многие овцы были слепыми, некоторые с уродствами – одна длинная, как такса, другая – и вовсе не пойми что, то ли овца, то ли мохнатая собака. Овцы и козы, а коров больше не было, получали большие дозы радиации, потому что питались травой, на которой оседала радиоактивная пыль, переносимая ветром. Потом радиация переходила и в козье молоко и мясо, которым питались люди, в шерсть, из которой делали одежду, люди болели и умирали, но не знали, что все происходит из-за остаточной радиации. Различные муллы, фанатичные проповедники в чалмах, говорили, что люди умирают в мучениях, потому что недостаточно верят в Аллаха Всевышнего и совершают много греха. Те, кто был немного умнее, считали, что в тщательно проваренном мясе нет радиации, она уходит с водой, которую после варки выплескивали, отдавали собакам. Частично это так и было, зараженность мяса снижалась, но не уходила совсем.

Также тут продавали и вьючную тягловую силу – ослов, мулов, невысоких коренастых лошадок. Некоторые из них тоже были уродцами, в основном уродство заключалось в слепоте. Почему-то радиация действовала именно на глаза, у больных, нахватавшихся радиации животных рождалось слепое потомство. Считалось, что ничего страшного в этом нет, в горных краях слепые ослы и мулы даже ценились, потому что слепое животное не боится высоты. Совсем уродливое потомство, с двумя головами, например, убивали. Его появление считалось свидетельством несчастий, посланных Аллахом.

Дальше базар двоился на две улицы, на одной из них продавали оружие, на другой – рабов. Рабская улица была самая комфортабельная, там была вода и сделали сплошную крышу, чтобы рабы не падали в обморок и покупателям тоже было покомфортнее. Среди продаваемых рабов две трети составляли подростки, попадались дети, женщин не было вообще. Женщины, даже самые некрасивые, теперь очень ценились, и отец иногда по году вел переговоры с разными женихами, придирчиво торгуясь за каждую монету калыма. Даже блудницу продавать в рабство здесь стал бы последний дурак, даже за блудницу можно было выручить немалую сумму.

Рабов продавали с двенадцати-тринадцатилетнего возраста. Раньше было немало рабов, которых угнали в рабство из земель неверных, но теперь таких не было. Взрослые рабы, которых продавали на базаре, – это либо рабы разорившихся хозяев, которые продавали рабов, чтобы свести концы с концами, либо те, кто попал в рабство за долги. Подростки – это местные дети из бедных семей. Страшная правда заключалась в том, что бедняки, имевшие по десять и больше детей, не могли поднять их всех, и кем-то приходилось жертвовать. В цене были девочки, они лучше переносят голод, их можно выдавать замуж, начиная с девятилетнего возраста (а именно таков теперь был разрешенный брачный возраст в халифате), и калым, который можно было получить даже за самую замухрыжку, был больше, чем за взрослого, здорового раба. И вот, чтобы поднять дочерей, чтобы они дожили до брачного возраста, продавали в рабство сыновей. Нормальной являлась ситуация, когда в семье продавали четверых-пятерых, чтобы остальных докормить до взрослого возраста. Кто-то молил Аллаха о том, чтобы его сын попал к хорошему господину, ведь нередко бывало и так, что богатые люди, имевшие рабов, на мусульманские праздники или после каких-то грехов освобождали одного, а то и нескольких рабов, отпускали их на волю. Некоторые молили Аллаха, чтобы этого не произошло, потому что рабов хоть как-то кормили, а если сын вернется домой, это лишний рот в то время как деньги, за него полученные, уже проедены. Бывало так, что одного подростка продавали два и даже три раза.

Выкручивались, как могли. Способом спасти ребенка от голодной смерти было отдать его в духовное училище (там, помимо «духовной» пищи, давали и физическую) или отдать авторитетным амирам. Многие амиры, заботясь о молодом пополнении, держали лагеря в горах, там они выращивали молодую поросль джихада. Попадая туда, ребенок не видел никого, кроме инструкторов и амира, он воспитывался в полнейшей собачьей преданности господину. Но продать мальчика амиру было делом опасным, потому что некоторые амиры, уже от подросших молодых волков джихада в качестве последнего доказательства верности и преданности требовали принести голову родного отца. И приносили…

Рабов на продажу продавали обычно не сами хозяева, а перекупщики. Сами хозяева не могли стоять на базаре, кроме того, перекупщики были опытными в этом деле, за небольшую плату они принимали раба на продажу, у них были откупленные места на рынки, они знали, как подготовить раба к продаже, чтобы тот выглядел сильным и здоровым, и сколько давать ему воды и еды, чтобы раб не умер от голода и жажды, но и чтобы не слишком тратиться. На рабских рядах рабы были прикованы к длинной, идущей через все ряды железной поперечине, взрослые рабы продавались открыто, подростки, если у них не было уродств, закрывались чем-то вроде палатки, савана. Последнее нужно было для возбуждения интереса – помимо тех, кто искал раба для работы, рабские ряды навещали и те, кто любил «игры с мальчиками», бача бази. Пахло потом, кардамоном, мочой, горластые торговцы зазывали, хватали за руку любого, кто заглядывал на эти ряды, настойчиво требовали взглянуть на новый товар… и потому амир Ильяс решительно свернул в другую сторону. Там продавали инвентарь для работы, детали для починки двигателей и оружие.

Последнее продавалось вместе с другим нужным металлоломом, потому что никакой особой разницы между деталью для мотоциклетного мотора и винтовкой не было, если не считать цену. Выбор был откровенно бедным. В фильмах про халифат, которые снимались на той стороне, показывались здоровенные бородатые моджахеды, не жалеющие патронов для старых «калашниковых», разъезжающих на автомобилях с крупнокалиберными пулеметами. На самом деле все было не так. Оружие было признаком моджахеда, обычный человек редко мог себе позволить оружие. Автомат был роскошью, и редкий моджахед продаст свой автомат, даже если будет голодать – кровников немало, уважения к тому, кто продал свое оружие, нет – могут и в раба обратить. Обычный же человек, купец, скажем, у которого есть деньги, покупал дешевый самодельный пистолет или револьвер, плод труда безвестных оружейников-самоделов. Сделанные из дешевой стали, они выдерживали в лучшем случае пятьдесят выстрелов, но для самообороны большего и не надо, самооборона – это не бой вести. Иногда также покупали ружье, самое простое и примитивное, гладкоствольное – помимо защиты жилища, оно было добычливым, и позволяло охотиться на птицу и мелкую дичь. Винтовка, даже не снайперская, а обычная охотничья – признак роскоши, патроны стоили очень дорого. Для охоты простые люди пользовались силками, капканами, часто луками и копьями – вот почему и то и другое на оружейных рядах было представлено в большом количестве. Были и автоматы, и винтовки, и ружья, иногда не похожие ни на какие конструкции цивилизованного мира, плод умелых рук безвестных оружейников, решивших показать свое мастерство… собственно, само-то оружие стоило недорого, дорого стоили патроны. Их производство не наладишь в подпольной мастерской, их не купишь у коррумпированного полицейского или продажного афганского сорбоза, их надо везти издалека, из-за Периметра. И получаются они очень и очень недешевыми.

У амира Ильяса был пистолет. Причем настоящий, хороший пистолет. Назывался «Грач», он снял его с трупа убитого русиста. Сейчас он был у него под рубахой, давил на спину, напоминая, что он здесь и готов защитить хозяина. Но амир решил, что, если за ним наблюдают, неплохо бы и сбить их со следа. С этой целью он свернул к одному из проржавевших от времени контейнеров, где торговали железом и оружием.

– Почем? – ткнул он в небольшой, напоминающий старый советский «макаров» пистолет. На щечках из дорогого дерева была вырезана шахада.

Бородатый здоровяк поднялся со своего топчана в контейнере, где он прятался от палящего солнца, вышел к покупателю.

– Тридцать динаров, господин…

– Тридцать динаров за эту железяку? – сказал амир Ильяс. – Побойся Аллаха. Она и трех динаров не стоит…

– Трех динаров! О Аллах! – Здоровяк картинно взмахнул рукой, словно призывая Всевышнего в свидетели, и тут же тихо и быстро сказал: – Вам отдам бесплатно, шейх. За вами следят.

– Пять динаров, – громко сказал амир Ильяс и тоже понизил голос. – Сколько их? Ты их знаешь? Кто они?

– Двадцать динаров! – сказал здоровяк. – Один стоит спиной к вам, за три места. Смотрит в зеркало.

– Семь – кто он?

– Пятнадцать, сам себя он зовет ал-Таир, птица. Очень плохой человек, убийца. Это человек наркомафии.

– Десять, на кого он работает?

– По рукам – на людей из Папа. Он берет деньги за убийство людей. Храни вас Аллах, шейх, простые люди знают о вас и поминают в своих ду’а.

Здоровяк снял пистолет с крючка на витрине, достав откуда-то патроны, набил магазин. Передернул затвор и протянул его амиру.

– Храни вас Аллах, да будет он доволен вами.

– И о твоих делах пусть позаботится Всевышний Аллах.


Пистолет амир Ильяс демонстративно опустил в левый карман пиджака[62]. Пристальный взгляд буравил спину, амир не сомневался, что убийца заметил, как он покупал пистолет и куда он его положил. Это был шанс – амир был правшой, и пистолет в карман он положил для вида, настоящий пистолет был в другом месте и под другую руку. Оставалось только зайти за спину убийце, обезоружить и задать несколько вопросов.

С этими мыслями амир Ильяс протолкался через дебри железного ряда базара, вышел на улицу, прикидывая, как ему пойти дальше, и тут запыленный, черный седан «Мерседес» строгих, классических пропорций с затемненными стеклами остановился рядом.

С переднего сиденья высадился и быстро обогнул машину молодой человек, с короткой, ухоженной бородкой и в черной европейского покроя рубахе, которые здесь носили только богатые люди. На пальцах были золотые перстни, рубашка расстегнута чуть ли не до пупа, и в густой, черной шерсти на груди видна толстая золотая цепь. Глаза скрывают черные, противосолнечные очки.

– Со всем уважением, эфенди, мой хозяин приглашает вас отобедать и просит не отказать в приглашении…

Амир Ильяс посмотрел на богатого ублюдка и не увидел ничего, кроме отражения собственного лица в серебристых стеклах очков.

– Кто твой хозяин?

– Имя моего хозяина амир Ислам-хаджи из Папа, и нет человека щедрее и лучше в округе.

«Мерседес» на этой пыльной нищей наманганской улице казался пришельцем из другого мира – то ли животным бурак[63], то ли белой птицей Рух, если будет позволено столь вульгарное сравнение. Салон с его черной кожей сидений и приглушенным светом казался преисподней.

Вот так люди ступают на путь греха. И бредут по нему, по тьме, на неясный свет на горизонте, не зная, что это зарево преисподней.

Но амир все же сел в машину.


Богатые люди Намангана жили не в самом Намангане, а в Папском районе, где какие-то порядки старого мира сохранились до сих пор. Там не было лагерей беженцев, не было ада самопальных базаров, не было смога нищенских печек и даже рабы, которые работали там, выглядели здоровыми и даже довольными. В этом районе, оазисе посреди моря отчаяния и нищеты, словно миражи на горизонте, стояли дворцы, и чистая зелень травы ласкала взгляд…

Путь в Папский район преграждала стена, наваленная из дробленых валунов и укрепленная сеткой-рабицей, ворота походили одновременно на Бранденбургские и ворота на КПП на пакистано-афганской границе – на первом национальном шоссе Пешавар – Джелалабад – Кабул. Они были массивными, под ними могли проехать сразу две фуры, они закрывались толстыми металлическими воротинами и перед ними стояли два танка типа «Т-72». Еще два танка стояли по другую сторону ворот, и те и другие, видимо, были на ходу. Хозяева Папского района заботились о своей безопасности.

«Мерседес» остановился лишь на мгновение, провожатый амира Ильяса лишь опустил стекло и показал свое лицо – моджахед, стоящий на воротах, замахал рукой – проезжай, свои. Даже моджахеды здесь были немного другими – они козыряли противосолнечными очками, одинаковыми, ухоженными автоматами и приличной формой, не из хлопчатобумажной ткани, а из верблюжьей шерсти. Такую форму носили афганские коммандос, и даже советские шурави, воевавшие на земле Афганистана в незапамятные времена, признавали эту форму лучшей. И еще у этих моджахедов были настоящие ботинки, они ходили не босиком, не в кожаных шлепанцах или шлепанцах с подошвой, вырезанной из старых покрышек, а в настоящей обуви, в такой, как раньше ходили солдаты НАТО. Очевидно, что отцы бывшей Папской области хотели, чтобы все, кто был рядом с ними, были хоть чуточку, но счастливы…

«Мерседес» снова набрал скорость, китайский пикап с пулеметом остался у ворот, очевидно, что здесь вооруженное сопровождение не требовалось. Под шинами шуршал гравий, но слышно не было, потому что «Мерседес» остается «Мерседесом» даже после сорока лет службы. Алый ковер маковых цветов расстилался по обе стороны дороги, и рабы с лопатами работали на расчистке оросительных каналов, позволяющих маку цвести и наливаться шальной, горькой силой, лишающей силы тело и дурманящий разум. Рабов никто не охранял, по крайней мере не было видно ни собак, ни охраны. Редкие заплатки зеленой травы отделяли одну маковую плантацию от другой, отростки дороги вели к каменным стенам и зеленым изгородям, из-за которых выпирали синие, как небо, с золотыми прожилками купола дворцов. Машин почти не было видно, мимо на лошадях промчались несколько мальчишек, азартно нахлестывающих своих скакунов и что-то кричащих. Это казалось миражом, сном… чем-то вроде рая на земле, и трудно было поверить, что всего в нескольких десятках километров отсюда гнойным нарывом на теле оскверненной земли зрел забытый Аллахом Наманган, где сотни тысяч людей сражались за то, чтобы увидеть следующий день под непреклонным, жалящим, бьющим наотмашь солнцем.

«Мерседес» свернул на одну, только ему известную дорогу и покатил навстречу крепостной стене, возвышающейся на горизонте. Никаких указателей на дороге не было, но посторонних людей здесь просто не могло быть.

Вооруженные до зубов боевики открыли двери, и «Мерседес» проехал внутрь, почти сразу свернул направо и остановился. Сопровождающий выскочил из машины и с поклоном открыл амиру Ильясу дверь.

Амир Ильяс вышел. К нему тут же приблизился бородач лет тридцати, с наголо бритой головой, коротко постриженной бородой и в европейского кроя костюме светло-бежевого цвета. На поясе у него была кобура с каким-то небольшим по размеру пистолетом-пулеметом, он почтительно поклонился.

– Амир Ислам, да продлит Аллах его годы, приветствует вас в его доме как гостя. Он приказал накрыть достархан, ждут только вас…

С этими словами охранник почтительно показал рукой в сторону дома, и амир Ильяс пошел по обсыпанной песком дорожке к дому, высившемуся впереди бастионом могущества…


Здесь были павлины…

На Востоке это было очень важно, потому что павлинов имел право завести себе не каждый. Павлин издревле был символом принадлежности не к купечеству, пусть даже и разбогатевшему сверх всякого предела, а к власти. На Востоке власть всегда была важнее денег, и даже тот, кто купался в золоте, мог в один момент лишиться всего и сложить голову на плахе. Впрочем, и принадлежность к власти вряд ли гарантировала жизнь, – просто обвинения в данном случае были другие.

И вряд ли даже ядерная катастрофа могла изменить порядки и нравы, существовавшие здесь веками. Так что павлины в саду намекали очень конкретно…

Они обошли дом справа по дорожке и углубились в сад, где неизвестно как выживающие в такой жаре голубые ели соседствовали с шикарными, цвета артериальной крови кустами роз. По обе стороны от дорожки стояли вооруженные автоматами люди, впереди была полукруглая, открытая с одной стороны беседка. В беседке размером больше, чем иной небогатый дом в Намангане, на толстом, стеганом одеяле курпа, на котором и принято вкушать в этих краях, уже стояли блюда. Одеяло было выложено на европейский манер на стол, правда, довольно низкий, всего сантиметров сорок, а вокруг на еще более толстых одеялах-подушках сидели люди. Среди них и был амир Ислам, молодой, богатый, с красивым лицом…

– Ас саламу алейкум, дорогой… – сказал он, приподнимаясь из-за стола в знак вежливости. – Садись с нами, вкуси нашей скромной пищи, посланной Аллахом рабам его.

В его голосе нельзя было уловить и тени издевки. Он и в самом деле верил, что Аллах послал ему и его людям этот богатый стол, и в то же время обделил даже чашкой риса голодающих детей Намангана.

Каждый верит в то, во что хочет верить…

Амир Ислам не был полевым командиром во время Великого джихада на севере. Амирами были трое его старших братьев, все трое сражались с русистами, как львы, и все трое стали шахидами на пути Аллаха. Ислам в это время находился в Мекке, именно потому остался жив – персы, даже озверев, не посмели ударить ядерным зарядом по Мекке, общей и для шиитской, и для суннитской ветвей ислама святыне.

И так получилось, что амир Ислам вернулся сюда, когда джихад уже закончился, чтобы, согласно традиции, стать главой семьи после гибели своих братьев. Его приняли с уважением, как младшего брата троих старших, славно сражавшихся и ставших шахидами. Его признали амиром, и те из бойцов джамаатов его братьев, что уцелели, пошли за ним и встали в его ряды. Амир Ислам не проявлял усердия в джихаде, зато он первый привез и начал высаживать здесь не обычный, а какой-то культивированный мак с юга Афганистана, с Кандагара, в млечном соке которого было намного больше наркотических веществ, чем в обычном маке. Это дало ему возможность разбогатеть и привлечь в свои ряды много муджахеддинов, потому что было чем платить. К тому же титул «хаджи», полагающийся всякому, кто был в Мекке, и здравость размышлений постепенно вывели амира Ислама на первое место в неофициальной иерархии амиров велайята, а возможно, и всего имарата.

Его здравость проявилась и в том, что он отказался от поста амира велайята и не участвовал ни в каких публичных политических действиях. Амиром стал толстый и неуступчивый Нурулла-хан, но все знали, что его слово – ничто против слова Ислама. Нурулла-хан был узбеком, членом запрещенной ИПУ[64], в свое время его отец бежал вместе со всей семьей в Афганистан, потом в Пакистан, спасаясь от неправедного суда местных т’агутов, но это привело лишь в тому, что Нуруллу-хана не считали своим ни местные, ни беженцы. Кстати, именно поэтому его предложила Шура амиров – ему не на кого было опереться в народе, у него было не так много денег, как, к примеру, у Ислама, и потому он был не опасен ни для кого.

Как бы то ни было сам факт того, что его пригласили за дастархан к Ислам-хаджи, факт того, что за Дар-уль Улюм Наманган постоянно следят, – факт того, что за достарханом сидят авторитетные люди, амиры, часть из которых Ильяс знал лично, а часть – нет, говорила о том, что решения по велайяту принимаются именно здесь.

– Ва алейкум ас салам, – произнес амир Ильяс.

Амиры посторонились, чтобы Ильяс пробрался к своему месту за достарханом. Амиру Ильясу бросилось в глаза, насколько сыты те, кто собрался сейчас за достарханом, некоторые даже отрастили живот. На фоне их он, сухой как палка, казался то ли нищим, то ли аскетом. А ведь сам пророк Мухаммед строго наказывал не уподобляться мушрикам и сам никогда досыта не наедался белого хлеба…

Ислам кивнул, и стоящий за его спиной слуга (этот ритуал, согласно традиции, должен был проделать сам хозяин, но у Ислама-хаджи, видимо, право выразить уважение гостю тоже могло быть передано слуге) совершил положенный в этих местах чайный ритуал. Взяв чайник и пиалу, он налил чай в пиалу, потом перелил обратно в чайник – и так повторил трижды. Потом налил чай в пиалу меньше половины и с поклоном передал севшему за достархан Ильясу. Считалось, что после такой процедуры с переливанием чай станет вкуснее и полностью раскроется, а тот факт, что чая было меньше половины – показывал уважение к гостю. Это тоже местная традиция – чем меньше чая в пиале, тем больше уважение…

Амир Ильяс выпил горьковатый, терпкий чай до дна, показывая уважение к хозяевам. Подставил пиалу, и слуга тотчас налил еще…

Ждать от этого застолья следовало чего угодно. В том числе и того, что чай этот мог быть отравлен – кроме него, никому не налили.

Но ничего не произошло. Амир Ислам кивнул, и слуги начали обносить гостей шурпой – жирным местным супом, наливая его в глубокие пиалы.

– Хвала Аллаху, – сказал Ислам перед тем, как взяться за ложку, – за пищу, и пошли нам нечто лучшее, чем это.

Эти слова совсем не были теми, какие следовало произносить в хвалу Аллаху за пищу. Что же касается лучшего…

Амир Ильяс хлебал вместе со всеми суп, присматриваясь к сидящим за столом.

Амир Навад, более известен как Абу Мухаммад, отец Мухаммада, командир Исламского полка особого назначения. В исламском мире стал легендой, после того как надел на своего сына, учившегося в Англии и прилетевшего на каникулы, пояс шахида и отправил обратно в Лондон. Он покашливает… был отравлен во время проклятого отступления, именуемого аль-никба, катастрофа. От этого же у него редкая, жиденькая борода и нет волос на голове.

Амир Наваб, бывший генерал афганской армии, сохранивший часть своих людей. Людей он сохранил только для того, чтобы почти всех потерять: у него не было опыта партизанской войны, а в обычной войне русские были сильнее. Но как военного его уважали, постепенно ему удалость вернуть уважение и снова сформировать отряд.

Остальных он не знал, они были моложе его и моложе амира Ильяса, но, судя по тому, что они присутствовали за столом, они и были новым костяком этого места, благоухающего оазиса посреди моря страданий. Это дети, иногда даже и внуки тех, кто сражался на пути Аллаха и принял свою шахаду сразу или умер в мучениях от последствий лучевой болезни или отравления зарином потом. Они если и видели джихад, то из тыла, потому что были слишком малы. Они не лежали на холодных камнях, не вслушивались с тщательно скрываемым ужасом в далекий гул самолета – именно с самолетов распыляли зарин и другие ОВ, не смотрели в глаза тем из моджахедов, кто вызывался идти на верную смерть, чтобы могли уйти остальные. Они живут здесь, в крепостях, с рабами и наемниками – и им уже неинтересно, что сказал пророк Мухаммад про бедных, про нуждающихся. Им даже джихад не особенно нужен.

У них совсем другая жизнь. Цвета красного мака и артериальной крови…

На второе подали плов, ели плов при помощи тонких лепешек, отрывали от нее кусочек, брали им плов и ели.

– Почему ты пренебрегаешь моим столом… – сказал амир Ислам, заметив, как мало ест гость. – Разве тебе не нравится то, что стоит на столе, и то, что мы едим?

– Благодарю, я сыт… – коротко отозвался Ислам.

– Опасайся излишеств в вере точно так же, как и недостатка, – нравоучительно поднял палец амир Ильяс. – Помнишь, что ответил пророк Мухаммад тем троим гордецам, один из которых сказал, что не знается с женщинами, второй – что всю ночь стоит на намазе, третий – что все время постится. Он сказал: я тот из вас, кто лучше всего знает, что хочет от нас Аллах, пощусь и разговляюсь, я совершаю ночной намаз и ложусь спать, и я женат[65]. Те же из вас, кто не приемлет мою сунну – те не со мной. Не пренебрегайте же тем, что разрешил вам Аллах.

Амир Ильяс покосился на живот сидящего рядом человека. Очевидно, что он не утруждал себя постом и не знал ни в чем недостатка…

– Мой отец хорошо говорил о тебе, Ильяс, о твоей храбрости и твоей гордости на поле боя, – сказал один из молодых. – Почему же ты затрудняешь себя лишениями и удалился от дел? Джихад идет до сих пор…

– Я не знаю тебя и потому не могу судить, верно ли сказал твой отец.

– Я Мохаммад ибн-Шарип. А мой отец – амир Джелалуддин Шарип, да примет его шахаду Аллах…

Ильяс знал амира Шарипа, и очень хорошо. Он ушел в Сары-Чин[66] вместе с еще пятью десятками братьев, которые знали, что станут шахидами, но пошли на это для того, чтобы ослабить давление русских на фронт.

Сам Ильяс был в составе военной шуры амиров, когда принималось решение об этом безумном прорыве. Все они понимали, что кто-то из них должен встать и сказать: я пойду и поведу людей. И Шарип встал и сказал…

– Твой отец был уважаемым моджахеддином и амиром моджахеддинов, – сказал Ильяс. – Он стал шахидом на пути Аллаха и каждый из нас, из тех, кто в то время входил в Шуру, мечтал оказаться на его месте. Но прав ли ты, рассчитывая на его заступничество перед Аллахом в час суда? У твоего отца много тех, за кого ему следует заступиться. И о каком джихаде ты говоришь? Я не слышу звука выстрелов, да и на джихаде мы не ели так сытно…

– Ва… – сказал амир Ислам, приходя на помощь тому, кого попросил начать разговор. – Ты отстал от жизни, брат… Джихад меча, который мы вели во имя Аллаха с русистами и прочими кяфирами, далеко в прошлом. Теперь мы ведем другой джихад…

Небольшой пакетик шлепнулся на стол, на нем были три цифры – 999.

– Какая красота, да, брат…

– Они называют это белая смерть! – сказал Мохаммад ибн-Шарип.

– …это и есть наш новый джихад против кяфиров. Джихад, перед которым не устоит ничто…

– Ведь белая смерть дана самим Аллахом, чтобы казнить неверных!

Амир Ильяс тяжело посмотрел в глаза всем собравшимся, затем остановил свой взгляд на Исламе.

– Зачем ты позвал меня, Ислам? Чтобы искусить этим? Чтобы показать, как ты живешь? Думаешь, за деньги можно купить хороший иман? Думаешь, в час Суда деньги откроют тебе дверь в рай? Скорее ими будет вымощена твоя дорога в ад.

Амир Ильяс ткнул пальцем в пакетик.

– И вот этим тоже.

Молчание прервал истошный крик павлина.

– Алим Абу Икрам, – сказал амир Ислам, – считает, что его ученость, которая, кстати, более чем сомнительна, и есть то достоинство, которое оправдает его в глазах Аллаха и откроет перед ним врата рая. Напротив, это его единственное достоинство и больше у него достоинств нет. Сидя за этим столом, ты упрекнул нас в том, что мы ведем джихад не так, как то полагается. Да, частично твой упрек справедлив, но сказал ли ты то же самое алиму Абу Икраму, сидя за его столом? Что ты сказал про его джихад?

– Я не сказал это алиму Абу Икраму, – ответил амир Ильяс, – но скажу сейчас тебе: ты брат Аслана, Насера и Ибрагима, каждый из которых стал шахидом на пути Аллаха в том же походе, в котором был и я, причем Насер принял свою шахаду на моих глазах. И кем бы ты ни был, в моих глазах ты всегда будешь братом Аслана, Насера и Ибрагима, равно как и ты – сыном Джелалуддина Шарипа. В своих делах вы все дадите отчет Аллаху Всевышнему, я же – даже не ученый, чтобы спрашивать с вас или учить чему-то вас. А теперь я покину этот гостеприимный дом, ибо мы сказали друг другу то, что могли сказать. Накормить голодного – поступок, угодный Аллаху, и надеюсь, в час Суда он будет не лишним. Аллаху Акбар…

И с этими словами амир Ильяс встал из-за достархана и пошел к выходу. Моментально за спиной амира Ислама оказался тот самый бородатый, с автоматом в кобуре, он почтительно склонился к амиру Исламу, чтобы тому не приходилось говорить громко.

– Отвези его туда, куда скажет, – сказал амир Ислам, – и продолжайте следить за университетом и за алимом. Если они еще раз встретятся, доложишь мне немедленно.

– Слушаюсь, эфенди…

Бородатый исчез.

– Ты ему веришь? – спросил Абу Мухаммад, прихлебывая чай.

– Я сам себе не верю, – сказал амир Ислам. – Ставки слишком высоки. Мы дали ему понять, что знаем. Посмотрим, что он будет делать.

– Может, убрать его, пока не поздно, – сказал Мохаммад ибн-Шарип. – Я сам мог бы сделать это.

– Тогда Абу Икрам найдет другого. И его мы уже не сможем пригласить за стол…

– Шайтан… их всех мочить надо…

К амиру Исламу подошел еще один слуга, наклонился, что-то прошептал. Тот изящно (так как лишнего веса не имел) встал, кивнул собравшимся.

– Прошу простить. Дела.


За домом, там, где была выстроена вертолетная площадка, на которой стоял новенький вертолет марки «Харбин»[67] в стелс-исполнении, стоял один из людей, которого можно было назвать доверенным лицом амира Ислама. Это был его дальний родственник, и его семья жила в одном из гостевых домов, не выходя за пределы огороженной территории. Только на таких условиях амир Ислам соглашался доверять людям.

Доверенный человек протянул трубку спутникового. Кивнул.

– Ас саляму алейкум.

– Ва алейкум ас салам… У вас все нормально?

Мужской голос, чистый, чуть хриплый. Но амир Ислам знал о том, что голос был модулированный. Он никогда не видел того, с кем он разговаривает, и даже не знал, кто он. Разговор шел на одном из диалектов урду, который амир Ислам знал хорошо. Абонент на другой стороне провода, видимо, пользовался автопереводчиком.

– Да…

– Мы не получили товар.

– Были небольшие проблемы.

– Но сейчас все нормально?

– Да… сейчас все нормально. Товар готов к транспортировке.

– Окно будет через три дня. Координаты сообщу позже. Соблюдайте осторожность.

– Аллах не оставит нас своей милостью.

Абонент отключился. Амир Ислам зло ткнул в трубку, отключая связь, сунул трубку своему человеку. Тот тут же начал доставать СИМ-карту и аккумулятор – дураков здесь не было.

Амир Ислам подошел к вертолету и откатил в сторону боковую дверь. Вертолет был в спасательной комплектации, с лебедками по обе стороны кабины. Внутри вертолета ждали своего часа увязанные в сверхпрочные сетки из высокомолекулярного полиэтилена мешки, на каждом из которых было число 999.

Вязанок с мешками было много. Это хорошо, что на вертолете есть лебедки, это позволяет выгружать товар в условленном месте, не совершая посадки. Можно, конечно, и сбросить, но вертолет нестабилен у земли, и все умные люди это знают. Тем более такой вертолет в стелс-комплектации, позволяющей безнаказанно пересекать прикрытый системами ПВО Периметр. А терять такой вертолет неохота – те, кто дал его ему, предупредили, сколько он стоит.

Это были те же люди, которые выкупали его товар на той стороне границы. Те, которые общались с ним только по спутниковому телефону. Те, у которых была возможность получить секретный армейский вертолет и передать его наркоторговцам.

– Ислам-эфенди…

Амир Ислам толкнул дверь вертолета назад и зашиб руку. К нему бежал Искандер, его сын от русской рабыни, очень умный мальчик для семнадцати лет. Амир держал его на положении привилегированного раба, доверив очень важное – финансовые операции. Никому из своих детей он не рискнул бы их доверить. Ему не хотелось признавать, что это такой же его сын, как и законные дети. Хуже всего, он самый умный и серьезный из всех, единственный такой. Только Аллах знает, что будет, когда он…

У Искандера был ноутбук последней модели.

– Чего тебе?

– Деньги только что пришли. Но не все.

– Сколько не хватает?

– Двухсот тысяч.

Вот подонки. Это они взяли за штраф…

– Ничего не предпринимай. Разгони, как обычно.

– Слушаюсь, эфенди Ислам…

Парень с ноутбуком убежал в дом. Настроение упало ниже плинтуса, амир махнул рукой, чтобы охрана следовала за ним, и пошел за вертолетную площадку.

Место для казней было оборудовано на задах участка. Как и все амиры, Ислам-эфенди имел собственную подземную тюрьму, куда сажал неугодных ему людей. Тюрьма почти пустовала, потому что Ислам-эфенди считал невыгодным содержать и кормить тут людей – он или получал выкуп с родственников и отпускал арестованного, или обращал его в рабство и отправлял на плантацию работать, или казнил. Кстати, в отличие от многих других амиров амир Ислам не практиковал предписанных шариатом нормированных телесных наказаний худуд, потому что человек с отрубленной рукой или ногой не принесет пользы и не сможет работать, это будет плохой раб.

Амир Ислам был очень практичным человеком…

Спустившись на первый этаж подземной тюрьмы, он прошел узким коридором, и лысый палач почтительно распахнул перед ним дверь, откуда исходил дикий, нечеловеческий вой…

Казнь – это не просто устранение человека из жизни. Это было бы слишком просто, да к тому же лишено смысла – жизнь в халифате мало чего стоит. Казнь – это послание всему миру, урок на будущее, выражение воли хозяина. Амир Ислам редко прибегал к казням, потому что от казненного человека нет никакого прока, он не сможет работать. Но этот негодяй обворовывал его и, как установил амир Ислам, украл не меньше двухсот килограммов товара за последние годы, пустил его налево: смешал с какой-то дурью и начал продавать через родственников на базаре, как ханыгу[68], идиот. Переводил товар высшего качества в бросовый! Собственно, идиотизм человека, которого он поставил на плантацию, которого он возвысил, разозлил амира больше, чем воровство, потому что это была его кадровая ошибка, и он решил преподать хороший урок.

Низкий крик давил на нервы… это было что-то среднее между криком и хрипом, звук столь ужасный, что он воспринимался не только ушами, но и диафрагмой, всем телом.

Это хорошо, что женщина жива.

Перед амиром Исламом была комната, размером примерно десять на десять метров, хорошо освещенная. В этой комнате были хороший водосток, чтобы смывать кровь, хорошее освещение и видеокамеры, палач поспешно выключил работающую, еще не хватало, чтобы она запечатлела любимого хозяина. Камера нужна была потому, что амир Ислам всегда снимал сцены расправ и казней. Ролики показывали в воспитательных целях тем, кто работал на амира, а также продавали за Периметр – там было немало тех, кто готов был платить немалые деньги за сцены казней и расправ. Так амир рассчитывал хоть немного компенсировать причиненный ему вред.

После того как виновного и всю его семью спустили вниз, женщину и мужчину привязали к специальным держателям в стене ремнями. Детей – были две девочки и два мальчика – изнасиловали все, кто этого пожелал. Затем одного за другим посадили на кол.

Кисло пахло мочой и кровью. Амир присмотрелся… одна из девочек еще была жива, возможно, что и другая тоже. Женщины всегда лучше переносят пытки, чем мужчины, у них выше болевой порог, потому что природой им назначено рожать.

Мать детей хрипло кричала, потеряв человеческий облик, а отец молчал, но волосы были совсем седыми. Он поседел за одну ночь.

Амир посмотрел на часы… у него не было времени тут торчать, дел по горло. Повернулся и вышел. Подскочил палач.

– Женщину отпустить… – приказал амир.

– Слушаюсь, эфенди…

Если бы амир мог, он бы отпустил и этого идиота… он получил достаточное наказание, но нельзя, мужчина может начать мстить. А вот женщину он отпустит. И не потому, что пожалел ее. Просто для того, чтобы она донесла до всего Намангана, что бывает с теми, кто встал на пути амира Ислама.


Гштаад
Швейцарская конфедерация
24 мая 2036 года

Ознакомившись с моим предварительным отчетом, мой работодатель захотел увидеться со мной лично. Встречу он назначил в Швейцарской конфедерации.

Из «Георга Пятого» я выехал тем же утром, что и принцесса Шафия. Как я и обещал, Шарк отвез ее в аэропорт, где она села на чартер, ведущий ее в неведомые дали вместе с деньгами своего покойного муженька, которые она успела умыкнуть. Оставаться на похороны она не собиралась.

Не желая больше селиться в отеле, я выехал на базу СЕКОПЕКС и до конца дня был там. А утром на вертолете («Камов», кстати, в Швейцарии полно таких, для гор самое то[69]) мы вылетели в Гштаад, часть Швейцарских Альп и Швейцарской конфедерации…

И пока мы летим, давайте-ка я расскажу вам про страну, которая на данный момент является самой сильной страной Европы и лидером нового европейского пространства. Зная швейцарцев, я уверен, они восстановят и Париж, и Берлин, и рано или поздно на территории европейского пространства не останется ни одного мусульманина.

В этой стране многое решали люди на референдумах, и если большинство решало, что мечети возводить нельзя, мнение меньшинства никого не интересовало.

В этой стране никогда не пытались лишить людей оружия – в Швейцарии была армия резервистов, и каждый резервист держал дома армейскую автоматическую винтовку, до старости ходя на сборы.

В этой стране была настоящая, а не фальшивая толерантность, выражающаяся хотя бы в трех государственных языках – немецком, французском и итальянском. В этой стране были рады видеть человека любого цвета кожи, любого вероисповедания – если его личное состояние превышало миллион долларов США. Если же ты был голодранцем, намеренным жить на пособие, тебя здесь не рады были видеть. Опять-таки какого бы цвета кожи ты ни был.

Эта страна со всех сторон была прикрыта горами. Швейцария, несмотря на нейтралитет, триста лет готовилась к войне. Узкие, простреливаемые дороги, пещеры, переоборудованные в укрытия в скалах, в которых могли укрываться целые батальоны и даже полки. Горная артиллерия – Швейцария была единственной страной, которая сохранила на вооружении казематную артиллерию. Многие крепости швейцарской армии нельзя было взять без тактического ядерного оружия.

Дружный и сплоченный народ – сплоченный настолько, что, если ты превышал скорость на дороге, сосед по дорожному потоку звонил в полицию.

Огромные богатства, скопленные в швейцарских банках, крайне консервативные швейцарские банкиры многое вкладывали в золото.

Швейцария первой в Европе восстановила смертную казнь, назначая ее за такие преступления, как изнасилование ребенка или террористический акт.

Когда Европа начала падать, первое, что сделали швейцарцы, – это перекрыли все дороги и не пустили в страну ни одного беженца. В страну можно было прилететь только на вертолете, и то если у тебя здесь есть недвижимость (понятно, у кого она была) или если ты докажешь, что у тебя достаточно денег. По тихой принимали также хороших инженеров и ученых. Швейцарцы поступили так, как всегда поступали рачительные и скупые европейцы, – они просто спасали тех, кто мог им в будущем пригодиться. Агитация «в пользу бедных» их не волновала.

Второе, что они сделали, – это отловили всех мусульман и потребовали в двадцать четыре часа покинуть страну. Как объяснили швейцарцы – они испытывали чувство тревоги от нахождения в стране мусульман. Факт дискриминации по религиозному признаку их не волновал – толерантность в Швейцарии не приживалась.

Третье, что они сделали, – вспомнили, что, до того как стать страной банков, Швейцария на протяжении многих веков была европейским поставщиком отличных наемников. Швейцарские гвардейцы короля Людовика XVI вступили в бой со штурмующей Версаль толпой и погибли до последнего человека, когда французские аристократы кто бежал, а кто вотировал отказ от привилегий и гулял вместе с взбунтовавшейся чернью.

Швейцарцы начали наводить порядок прежде всего в Северной Италии и Германии. Наводили они его просто и безыскусно: все мусульмане, которые не успели бежать, уничтожались, мечети сжигались и взрывались. На территории, контролируемой швейцарцами, провозглашался приоритет одной из самых жестоких и суровых ветвей протестантизма – кальвинизма. Запрещались любые формы сексуальных извращений, те, кто не желал работать, просто изгонялись. Население территорий приносило присягу и обязывалось работать, никаких пособий не полагалось. Работать соглашались – швейцарцы платили своим франком, одной из немногих валют мира, которая сохранила свою весомость. Переходить на евро, как многие перешли в свое время, швейцарцы даже не думали.

С Восточной Европой швейцарцы поступили просто: сказали – вы нас больше не интересуете. Вы не европейцы и никогда ими не были. Попробуете напасть – положим до последнего человека. Выживали все по-разному. Чехия договаривалась со швейцарцами на откровенно унизительных условиях. Весь юг Европы теперь входил в халифат, почти один в один повторив завоевания Османской империи в Европе. Польша единственная пыталась собрать никому не нужные земли в «Речь Посполитую от можа до можа». Только получалось плохо.

Постепенно возле Швейцарии началась консолидация остатков Европы. Несмотря на то что в Швейцарии никогда не было развитой военной промышленности, они сохранили у себя производство великолепного стрелкового оружия, боеприпасов, а также стволов к ствольной артиллерии и бронетехники («Пиранья», например, ставшая почти стандартом – именно швейцарская разработка). Этого было достаточно для того, чтобы вести войну за выживание Европы…

Гштаад был небольшой (до войны две с половиной тысячи, сейчас около семи) деревушкой миллионеров и миллиардеров, известным горнолыжным курортом в Швейцарских Альпах. Помимо горных лыж, здесь были великолепные озера, некая светская жизнь (хотя центром светский жизни Гштаад не был и не стремился быть) и виллы, которые стоили баснословных денег. По полгода здесь квартировал институт Ле Росей, который еще называли «школой королей» – так много монархов оканчивали эту школу.

Сейчас все было точно так же, за исключением вооруженных патрулей на улицах (раньше носить при себе винтовки как-то не было принято), нескольких вновь построенных вертолетных площадок да полного запрета на любой транспорт с двигателями внутреннего сгорания. Оно понятно – солнце тут просто пронзительное, иного слова не подберу. Запрет транспортных средств с ДВС (за исключением армейских) был введен местным муниципалитетом, и, подозреваю, без господина Крайса тут не обошлось. Кто был побогаче – то есть почти все, – ставили солнечные антенны и раскатывали на электромобилях и электроциклах, кто победнее – покупал альпийского пони.

«Камов» приземлился на одной из площадок в горах, от нее камнями аккуратно была выложена дорога вниз, в поселок. Мы пошли по ней, солнце жгло просто немилосердно, и я нацепил маску[70], потому что у меня ничего другого просто не было. Среди нашего брата считается дурным вкусом носить маску на гражданке, но ничего не поделаешь.

Виллы здесь были не похожи на те, которые можно встретить в… Подмосковье, к примеру. Можете мне не верить, но здесь за миллионы франков продаются бревенчатые, в два этажа, крытые потемневшим тесом избы, примерно такие, какие раньше строили кулаки в русских деревнях. Конечно, они прошли реновации, там есть телевидение, телефон, Интернет и теплый санузел, но в сущности это такие же ухоженные и очень большие избы. К некоторым пристраивают террасы, чтобы греться на солнце, бассейны, но в целом это обычные избы. Открою вам секрет – фондю, самое известное блюдо Швейцарии – появилось как блюдо крестьян, которые собирали все объедки со стола господина и макали их в расплавленный сыр, чтобы было повкуснее. Точно так же появился гзоттус – все мясные объедки (самый вкусный гзоттус получается из настоящих объедков мясных блюд) кладут в горшок и топят с салом, репчатым луком и, как ни странно, грушами (видимо, французы постарались). Триста лет назад это была самая захудалая часть Европы, поставщик наемников и бандитов. Сейчас это центр Европы, самая сильная страна Европы, потенциально – столица Европы. В самих этих избах, которым по сто и более лет и которые стоят миллионы франков, заключен великий урок, который надо бы выучить всем. Какой – говорить не буду, каждый должен дойти до него сам. Но намекну – в глуши России такие же избы стоят не больше обеда в ресторане, а часто совсем ничего не стоят, потому что стоят пустыми. Вот и думайте… пока есть возможность думать.

Мой работодатель сидел на открытой террасе, облицованной мрамором, у одной из таких вот огромных изб и наслаждался солнцем. Глаза его защищали огромные противосолнечные очки. Первое, что я подумал – не мешало бы повесить что-то вроде навеса. Терраса уязвима, если кто-то задумает выстрелить с горы.

– Подойдите ближе, – сказал Крайс.

Я подошел.

– Вы в порядке?

– В полном.

– Это хорошо…

Я ожидал каких угодно слов… вплоть до слов о расторжении контракта, но только не тех, которые произнес Крайс.

– Господин Крайс, – сказал я, – вы должны кое-что знать. Человек, с которым я встречался, – Ага Хан VI, сотрудничал с «Аль-Каидой». Я узнал это в доверительной беседе от его супруги…

Я коротко пересказал разговор с Натальей – Шафией. Крайс кивнул:

– Ясно.

– Прошу прощения… вы знали?

Крайс долго молчал перед тем, как ответить. Это была Швейцария, курорт для миллиардеров, небольшой участок суши посреди вселенского потопа. Черный от времени тес на избах, обтекаемые капли дорогих электромобилей, белые пони, длинные автоматические винтовки за спиной горожан, прогуливающихся по улице. Белые мослы гор шли в атаку под палящим солнцем, и сам Господь, вероятно, с интересом вслушивался с небес. Хотя я тут, наверное, богохульствую.

– Боюсь, это я вынужден просить у вас прощения, мистер Волков, – сказал наконец Крайс, – но это было необходимо. Надо было проверить, насколько далеко все это зашло…

– Ага Хан VI, да покоится его прах с миром, был неплохим человеком. Просто сломленным. Он был не таким, как его дед, и не таким, как его отец – последний открыто выступил против «Аль-Каиды» и был убит вместе с полсотней бедолаг, оказавшихся не в то время и не в том месте. Его сын усвоил урок. Он отказался от планов преобразовывать мир и начал подстраиваться под него. Прогибаться… это правильно звучит по-русски?

Я вдруг вспомнил песню. Ее пел Макаревич… давно забытый поэт давно погибшего мира. Очень правильная песня…

Пусть старая джинса давно затерта до дыр,
Пускай хрипит раздолбанный бас…
Не стоит прогибаться под изменчивый мир,
Пусть лучше он прогнется под нас,
Однажды он прогнется под нас.

Но так могут далеко не все. Я бы даже сказал – немногие так могут.

– Да, правильно. Но… в чем смысл проверки?

Крайс снял очки.

– Не разочаровывайте меня… – В фотографически ярком свете альпийского солнца его глаза казались черными дырами на лице.

Собственно, я уже понял, едва только произнес это. Проверка не Ага Хана и тем более не меня. Крайс проверял себя.

Если уж на то пошло, мы могли бы справиться с тем адом, который сейчас раскинулся на половину мира. Да, мы понесли потери и потери тяжелые – чего говорить, если только в России погибло не меньше восьми миллионов, русских погибло! Русских людей, которых и так мало! Тех, кто героизирует войну, кто считает, что война есть необходимое условие здорового развития человечества я бы ткнул мордой в кровавую кашу – на, посмотри! Посмотри, как это есть на самом деле! Людей резали, как скотов, сажали на кол, сажали в бочку и поджигали дизельное топливо, чтобы сгорел не сразу. Русских людей! И мне плевать, сколько издохло с той стороны, когда начались газовые атаки, важно, сколько погибло с нашей стороны. Баб, которые не родят. Детишек, которым еще жить да жить. Мужиков – не худших, кстати, мужиков. В моем отряде – две трети личного состава! Это люди, которые навсегда вычеркнуты из жизни, которые не дадут потомства, не родят детей, это роды и семьи, которые навсегда прерваны. Вот цена войны, настоящая. Подрезанная под корень жизнь.

В России на каждом шагу брошенные, мертвые деревни. Без автомата опасно даже в стокилометровой зоне. В Европе… ну вы уже поняли, что в Европе. Пол-Европы в мусульманском рабстве.

Но тем не менее могли ли мы уничтожить халифат?

Да, могли. У нас сохранилось химическое производство, и мы могли лить и лить зарин, пока не останется живых. У нас и у китайцев сохранились настоящие армии. И если бы было принято решение – медленно и страшно, но мы бы уничтожили халифат. Пусть с потерями, но уничтожили бы. У нас есть сейчас главное – понимание, что нам на одной планете не жить. Или мы уничтожим халифат вместе со всеми его жителями и придем на пустую землю. Или они рано, или поздно размножатся достаточно, чтобы поработить нас. Наша сила сейчас в том, что мы готовы убивать без разбора, убивать, убивать и убивать, пока не останется выжженная земля. И у нас есть средства сделать это, не опрокинув мир в ядерную катастрофу. Химическое оружие[71].

Тогда почему не принимается решение?

Ответ на этот вопрос есть только один – значит, это кому-то нужно. Только… не надо говорить мне об остатках ракет с ядерными БЧ… не надо, а? Далеко не факт, что после обмена между Саудовской Аравией и Ираном там что-то уцелело. Между Индией и Пакистаном тем более, там шла война на уничтожение, до полумиллиарда погибших. Максимум что там осталось – две-три мобильные пусковые установки, причем на жидком топливе. Возможно, даже с зарядами. Но там уже должен был выйти срок годности – и вряд ли кто-то делал регламент. Так что могут палить… если на старте не взорвется…

Остается только одно. Если халифат со всей его дикостью, рабством, безумием, постоянной угрозой до сих пор существует – значит, это кому-то нужно. Кому-то, кто способен нанять убийцу высокого класса, снарядить его винтовкой с управляемыми пулями и отправить его убивать.

И этот кто-то своевременно получил информацию о контактах Крайса и Ага Хана. И принял решение.

– …таким образом, есть только один способ добиться исполнения этого плана. Больше я не хочу получать детальных отчетов о вашей деятельности. Запросы на финансирование вы подаете на мое имя, но в целом я рассчитываю, что проект выйдет, по крайней мере, на самоокупаемость по истечении первого года его реализации. В конце концов торговля есть торговля, верно? А там вам не угрожает конкуренция. Все встречи по проекту – только лично. Теперь касательно плана. С гибелью Ага Хана его придется немного изменить…


Собственно, про сам план… План пока существовал только в общих контурах, но это было правильно – никогда до конца не спланируешь то, с чем придется столкнуться на земле (что вовсе не отменяет необходимости планирования). Как сказал мне один из немногих бизнеров, который доверил мне и моей компании контракт по личке (почему «один из немногих – говорил выше»), нет смысла вкладывать деньги в проект, который не может уместиться на одном тетрадном листе. То есть если невозможно объяснить преимущества проекта на одном тетрадном листе, значит, их нет.

План хороший, хитрый, но в меру. Основа его заключалась в том, чтобы подорвать единство уммы, исламского общества за счет торговли. И, противопоставив одних другим, подорвать его изнутри. Примерно то же самое сделали с СССР – сначала торговали немногие, их за это сажали. Потом сил у государства не стало, и торговать стали многие, потому что торговля была самым коротким путем к благосостоянию. Потом выяснилось, что все только торговлей (посредничество – так тогда это называлось) и занимаются. Потом государство рухнуло.

Исламский халифат – огромное, очень рыхлое «типа государство», называть его просто государством было нельзя ввиду специфичности системы его управления, а также ненависти мусульман к любым формам государственности, закрепленной еще в Коране, состояло из очень разных территорий. Какие-то из них были зонами смерти, такими как Пакистан, где еще сохранились зоны заражения от разрушенных реакторных установок. Какие-то – просто зонами нищеты и отчаяния. Какие-то – относительно благополучными местностями. Но в целом Исламский халифат был зоной нищеты.

Вызвано это было тем, что торговли с халифатом почти не было. Сейчас вообще международной торговли практически не было. Не было доллара – главной валюты международных расчетов, вместе с Евросоюзом рухнул и евро. Ни рубль, ни юань и близко не смогли заменить эти две валюты. Выяснение, кто, кому и какие деньги должен, продолжается до сих пор: крах мировых резервных валют уничтожил и всю мировую банковскую систему, ничего похожего на нее построено не было.

До войны единственным и главным экспортным товаром исламских государств была нефть. Там, где была нефть, там жили, как короли. Там, где ее не было, жили… плохо жили, в общем. Третья мировая война полностью изменила мировой энергобаланс, и огромный вклад в это внес как раз Крайс с его «Крайс Групп». Теперь на Востоке нефть не покупали, и значит, не покупали ничего. А раз у Востока ничего не покупали, значит, и Восток ничего купить у Запада не мог. Оставалось только делать набеги и воевать. Опять-таки все сильно походило на Чечню между первой и второй войнами: там занимались похищениями людей и набегами на русское приграничье просто потому, что никаких иных источников заработка не было.

Как раз это и задумали изменить мы с Крайсом. И за счет этого сделать уже описанное выше – взорвать халифат изнутри.

Первым делом надо построить сеть торговых факторий примерно там, где раньше был Казахстан и китайский Туркестан, или Урумчи, где китайцы просто расстреляли всех мусульман до последнего человека, когда все это началось. Там были дороги, были КП – короче, закрепиться по самому периметру.

Дальше планировалось начать торговлю с имаратом. Причем торговлю не то что без прибыли, но в каких-то моментах – даже себе в убыток. Торговать предполагалось прежде всего примитивной электроникой, начиная от часов и заканчивая дешевыми плейерами. Но так как в имарате нет нормального энергоснабжения в этом-то и была «фишка» плана – мы планировали вместе с дешевой электроникой продавать или даже дарить свои батареи, выполненные в виде кусков ткани. Ну, я уже говорил вам о них – ткань с нанопленкой на ней, которая и преобразует солнечные лучи в электроэнергию. Тем самым он даст возможность молодежи приобщиться к достижениям цивилизации.

Дальше планировалось начать телевещание на местных языках. Нормальное телевещание, в общем, даже уважительное, никакой агрессивности. В имарате телевещание отсутствовало вовсе, было только радио, на котором не было ничего, кроме чтения Корана и разъяснений по вопросам веры. В качестве антенн предполагалось использовать высотные дирижабли, и на них же планировалось повесить ретрансляторы сотовой связи. Этот этап планировалось претворить в жизнь только тогда, когда количество электроники в регионе превысит некий порог. До этого планировалось засылать только фильмы и музыкальные альбомы на флеш-картах, там – сами перепишут друг у друга.

Только на третьем этапе планировалось начинать разъяснительные передачи, передачи с двойным дном и консолидацию сил антиисламского сопротивления. Планировалось разъяснить местному населению про то, что неверные вовсе не жаждут его уничтожить или взять в рабство, планировалось показать хоромы местных полевых командиров (амиров), которые тут считались героями из-за их участия в джихаде, рассказать, что они пьют харам и не платят закят. Точно так же планировалось рассказать об изнанке жизни внешне благочестивых алимов: как они живут на те деньги, которые собирают у верующих, как они причащаются харама, как они содержат гаремы из маленьких мальчиков.

На этом этапе планировалось уже начать вооруженные акции сопротивления. Я, как руководитель «военной» части операции, к этому времени должен был уже завершить подпланы HUMINT, то есть вербовку сети информаторов, помощников, составление досье и формализованных дел на цели, IMINT – аэросъемку и картографирование местности с выявлением, опознанием и нанесением на карты целей и ELINT[72] – налаживание электронной разведки, выяснение, у кого какой номер телефона и подключение к ним. Короче говоря, пока «экономика» делает свою работу, я делаю свою. Готовлю людей, знающих местность, имеющих контакты внизу, готовых действовать мелкими группами. По сигналу вперед – выходим. Операция виделась примерно как малоизвестное, почти забытое освобождение Афганистана от талибов в октябре – декабре 2001 года. Тогда небольшие группы американских спецназовцев на обычных «Тойотах», имея самым опасным вооружением рацию боевого контролера ВВС, с помощью которой можно вызвать авиаподдержку, при поддержке боевых отрядов Северного альянса прошли через Афганистан, как нож сквозь масло. Талибы погибали и сдавались в плен тысячами, оставляли город за городом. Все дерьмо началось потом.

Хороший план. Продуманный и в то же время наглый. Учитывающий местные особенности. Это только снаружи исламская умма выглядит как фанатичный монолит, каждый член которого так и норовит запустить в тебя ракету РПГ или броситься в толпу с поясом шахида. На самом деле это не так. Фанатиков немного, и все они не просто так дошли до фанатизма. Гораздо больше просто людей, живущих очень бедно. Они поддерживают фанатиков и дают кров боевикам по трем причинам. Первая – они свои, в то время как те, кто приходит и учит конституционной демократии, соблюдению прав меньшинств и гигиене полости рта, – всегда чужие. Вторая – у боевиков всегда есть деньги, а в отдаленных районах боевики часто являются единственным источником денег. До Третьей мировой ни один джихад не проходил без большого количества денег. И третье. Если не давать приют боевикам, не отдавать им своих сыновей, одной прекрасной ночью тебя просто зарежут. В глухих местах нет никакой власти, кроме власти людей с автоматами. И можно сколько угодно проводить выборы, после дня обязательно наступит ночь, а в каждом поселке гарнизон солдат не поставишь.

Сейчас выпадают две причины из трех. Первая – боевики не всегда свои, гораздо чаще они чужие, переселившиеся с Востока, с Афганистана, с Пакистана, точнее, той части, которая не попала под удар, с Урумчи, сбежавшие от китайцев. Вторая – больше нет денег. Боевики больше не дают деньги, они деньги берут. А это всегда неприятно.

Сможем ли мы реализовать то, что задумано на практике? Отвечу так: то, что задумано, с вероятностью девяносто девять процентов, что нет. Обычно никакой план не выдерживает лобового столкновения с реальностью. Но что-то я сделать сумею. Потому что, если начинать делать, что-то обязательно да получится.

А делать что-то надо.


Российская Федерация
Москва – Уральск[73] – Шанхай – Ташкент
Июнь 2036 года

Ф-у-у-у…

Если честно, устал как собака, только поэтому так долго не писал. Дни спрессовались в безумном калейдоскопе, перемешались со странами, с людьми, с техникой. Удерживать все на прицеле просто не хватает памяти. Начинаешь понимать… вот все ведь, наверное, завидуют командованию – мол, им-то что, закрыл рот – рабочее место убрано. А вот когда сами начинаете организовывать… вы попробуйте, попробуйте. И это, кстати, полная фигня, что если умеешь организовать семь человек, то организуешь и семьдесят семь. Потому что организовывать лично – это одно. А организовывать организаторов, у каждого из которых свои понты и свои тараканы в голове и каждый мнит себя стратегом, – задача иного уровня. А если стоит задача организовать не семь человек и не семьдесят семь, а семь тысяч, – задача совсем иного плана. Хорошо еще, мне повезло работать на гораздо более развитом западном рынке служб безопасности, я знал, что и как делается, и понимал главное: в одиночку кусок не съесть. Поделись – и поделятся с тобой. Не говоря уж о том, что, делясь с ближним своим, ты зарабатываешь себе определенную репутацию.

Может, даже в глазах Господа, если он еще не забыл про нас.

Первая проблема встала в аэропорту. Я машинально начал думать, стоит ли тратить деньги на чартер в центр, и потратил на это минут пять, прежде чем осознал, что собираюсь договариваться о размещении контракта начальной стоимостью минимум тридцать миллионов рублей. И в то же время думаю, стоит или нет потратить тридцать рублей на чартер или толкаться в экспрессе. Ощущение было… несколько непривычное, как будто я трачу деньги так, как тратить их не должен. Еще с давних, очень давних времен я не умею тратить деньги на себя. На вещи умею, а просто на себя – нет. Душа протестует.

Уговорил себя, что это тоже вложение. Теперь мое время стоит денег.

Аэровагон подошел вовремя. Черт… каждый раз, когда эта штука, больше похожая на гибрид автобуса и вентилятора, взлетает, мне кажется, что мы вот-вот грохнемся. Наверное, так чувствовали себя воздушные путешественники в тридцатых.

Шереметьево давно было уже Москвой, едва взлетели, пошли над застройкой. Уродливые многоэтажки, в которых живут только те, у кого нет возможности жить где-то еще, бесконечная толчея машин и решетки, решетки, решетки. Решетки заборов, которые сейчас везде и всюду, решетки площадок, на которые садятся коптеры-доставщики, решетки, скрывающие кондиционеры, – еще сопрут, решетки на окнах. Решетки, решетки, решетки.

Это он. Тот мир, за который мы деремся. Тот мир, который мы защищаем. Какой бы он ни был…

Прошли над новым Казанским[74], прошли линию небоскребов на МКАД, прошли бесконечные коробки складов, каких-то зданий. Совершенно идиотская застройка – люди стремились выехать за пределы Москвы с ее чадом и пробками, а всякие дилеры-дистрибьюторы строили склады и торговые центры по всей МКАД. Теперь там не протолкнешься.

Впрочем, в Лондоне еще хуже.

Впереди уже маячили небоскребы Москва-центра[75], и над ними, как мухи над, хм… добычей, кружили вертолеты.


Харитон был на месте вместе со своей биомеханической рукой и невеселыми думками. Увидев меня, он, ничего не говоря, полез в сейф – несмотря на то что он сам теперь себе хозяин, бутылку по привычке держал в сейфе. Разбулькал коньяк, выпили. Не чокаясь. За Слепцова, пусть земля ему будет пухом…

Батя умер. Умер легко и неожиданно. Прямо на трассе – побледнел, остановил машину… больше ничего сделать не успел. Шестьдесят семь – редкость для людей нашей профессии. Две трети века, и в этих двух третях спрессовано два-три столетия. Сейчас время вообще такое. Концентрированное время.

На похоронах я не был. Дела… это здесь можно все бросить, тут не принято. Прислал венок и денег семье. Как на это тут посмотрели – не знаю. С одной стороны, не отвернулся, с другой же…

Отрезанный ломоть.

– Х-ху… Еще?

– Не… – Я ровно дышал, ожидая, пока успокоится обожженная коньяком гортань. – Как… Марина Ивановна.

– А сам как думаешь?..

Она тоже была… боевая подруга, многим из нас как мать. Когда мужиков не было, мужики были в командировке и озверелая орда братьев наших меньших пошла ломать военный городок, то ли рассчитывая поживиться оружием, то ли по подсказке с той стороны, она с хранившимся в доме карабином отбивала атаки озверевших от анаши и водки из разграбленного магазина правоверных.

– В мемориале похоронили?

– Нет, в деревне. Рядом с отцом, с дедом. Он сам так хотел.

Дед у Бати тоже был… достойным. Совсем салагой брал Вену. На том свете им явно будет о чем поговорить.

– А как же…

– А пошли они все.

Ясно…

– Дом им купили. На Истре. Спасибо, что не забыл.

– Да ты чо…

– Не пыли. Это я так…

– Давай еще по одной.

– Давай…

Налили. Выпили. Шло своим чередом… как идет.

– Говорят, поднялся там?

– Много говорят. Работаю потихоньку.

– Да как сказать. До нас тоже слухи доходят. Как ты пиратов ссаным ватником гоняешь.

– Ссаным ватником, сказал тоже. У них лодки – жесткое днище, четыре мотора, под тысячу лошадей. Пулемет, а то и автоматическая пушка. Погоняй их…

– Ну, работа есть работа. Ты где, кстати, морским-то премудростям научился?

– Да каким премудростям. Я же по морям не хожу. Есть судно, тот же объект. Только в пространстве перемещается.

– Ну, как знаешь…

Харитон налил себе еще.

– Ты повидаться или как?

– Или как. Сколько людей на ноги поставить можешь?

– А сколько надо?

– Чем больше, тем лучше.

– Была бы шея, хомут найдется.

– За сегодня, если за телефон сядем, человек триста. За завтра вдвое больше. Пойдет столько?

– Надо больше. Тысячи полторы. Для начала.

– Воевать собрался?

– Для начала. – Я достал блокнот, написал цифру, вырвал страничку, подтолкнул.

– Это в рублях?

– В швейцарских франках, – сказал я. – Могу часть в фунтах стерлингов.

Харитон отставил стакан.

– А говоришь, помаленьку. С кем воевать-то надо?

Я рассказал. Харитон слушал молча, поглаживая бороду.

– Круто солишь. Это ты сам придумал – или?

– Или.

Выражением лица и тоном я дал понять, что не хочу продолжать эту тему. Тайна клиента есть тайна клиента, на то и субподряд. Знать условия работы необходимо, а вот без имени клиента можно и обойтись.

– Не лез бы ты в это.

– А что? Ссыкливо?

Харитон покачал головой.

– Ты меня на слабо не бери. Я тебе не салажонок из учебки.

– Извини, командир. Но я контракт взял. Мог и отказаться. Но взял.

– Да вижу. Все вы такие…

– Какие?

– Думаете, все просто.

– А чего сложного? Вот скажи, чего тут сложного. То, что их опять за миллиард уже?

– А знаешь, как говорят – не тронь, чтобы не воняло.

– Не, командир. Вот убей – не знаю. Я все-таки там покувыркался. Там совсем по-другому. Бери – делай. Или не жалуйся, что тебя во все дыры… Что заслуживаешь, то и получаешь. Или здесь кто-то думает, что с ними договориться можно?

– Помнишь, как страна е…лась?

– Не, не помнишь. И не должен помнить. А я вот совсем салагой был, а помню. Я тогда суворовцем был, в Казанском. Как выпустили… потом со многими однокашниками под Грозным встретился. Потом что было, тебе рассказывать не надо, верно?

– Потом я долго думал. Знаешь, память хорошая. В Москве п…ли о том, что хватит кормить Среднюю Азию, они и сами прокормятся. А в Казани п…ли о том, что хватит кормить Москву, она живет на наших бабках…

– Это ты к чему, командир?

– К тому, что как е…лась страна, сразу со всех сторон упыри полезли. Грозный… ты ведь первый не застал – но видел, что такое. А я знал людей, которые Таджикистан застали. Как страна полетела, так там такая мразота полезла. Чего там говорить, когда Масхадов был советским полковником, Дудаев – генералом, а Радуев – комсомольцем.

– Так и не пойму.

– Вы хотите халифат развалить. Может, получится. Может, нет. Но вот попомни мои слова, если получится, это… будет.

– Там и сейчас… – дальше некуда. Короче – да или нет. Я-то думал, что ты возьмешься…

Харитон налил себе еще. Ох, не нравится мне его настрой.

– Хоп.

– Уверен?

– Я сказал – хоп.

Я протянул руку.

– Тогда хоп.

– Как работаем?

– Сейчас расскажу…


На следующий день, переночевав в отеле при аэропорте, я вылетел в Уральск. Надо было организовываться на месте.

Когда все это началось… Казахстан стал тем камнем преткновения, той точкой, которую халифат не смог пройти. Весь Казахстан, по сути, – это либо бескрайняя степь, либо невысокие, открытые, без серьезной растительности горы. И кроме того, там проживало слишком мало населения, исламисты привыкли действовать в густонаселенных районах. Выходя в степь, они попадали под шквальный огонь «Града», под ракетно-бомбовые удары… да чего там, даже простой АГС на такой местности косил этих уродов как косой. Особенности ТВД позволяли маневрировать техникой… короче говоря, в Казахстане бандиты попали в местность смерти, которую преодолеть так и не смогли. Они пытались ввести в действие свои моторизованные части – пикапы с пулеметами и многочисленную конницу, но быстро поняли, что штурмовой вертолет и пилот, у которого нет никаких ограничений по ведению огня, – страшное сочетание. А потом с первым же применением химоружия они и вовсе покатились назад.

К тому же еще в советские времена на территории Казахстана были построены три крупные подземные базы, предназначенные для хранения боевой техники (сухопутных войск – № 5202 Семипалатинская, № 5203 Усть-Каменогорская и № 5204 Карагандинская), и одна база хранения авиатехники. К счастью, разворовали далеко не все, и потому защитники Казахстана нашли для себя около тысячи танков «Т-62». Для локальных войн – отличный танк, особенно в афганской модернизации – с активной броней, противокумулятивными экранами и защитой пулеметчика. В отличие от «Т-72» у него нет неудачного автомата заряжания, и если даже снаряду РПГ удается пробить броню, боекомплект не взрывается…

Получилось так, что Казахстан удалось отстоять весь. Но и дальше, в горы было принято решение не соваться. Государственная граница Российской Федерации, представляющая теперь сплошную цепь укрепленных пунктов в горах, при поддержке оттянутых назад пунктов размещения артиллерии и патрулируемая ударными беспилотниками, теперь проходила по бывшей границе Казахстана в основном, ну и Ташкент взяли, потому что крупный город на самой границе и глупо было оставлять его халифату. За государственной границей, проходящей через половину континента и называемой Периметром, начиналась неконтролируемая территория…

Но мне пока было не до неконтролируемой территории.

Первую остановку я сделал в Уральске. Бывшая Астана, отстроенная на нефтяные деньги в период президентства Назарбаева, теперь была последним цивилизованным городом на этой земле, который нельзя было назвать прифронтовым. Алма-Ата и Ташкент были уже прифронтовыми, иногда их даже обстреливали духи в рамках вялотекущего джихада. Уральск был воротами на Дикий Запад, только вместо обычного золота местный Дикий Запад был богат золотом полей. Пшеница, мука… в основном все уходило в Китай. Зарабатывали тут на этом миллионы и миллиарды.

Первое, что я сделал, – купил фирму, уже зарегистрированную. Она будет основной. Затем уже от нее оформил несколько дочек, каждая из которых будет выполнять свои функции. В каждой из дочек по пять процентов оставил себе – это было согласовано с Крайсом. К тому же там были ограничения по организации юридического лица с одним учредителем другим юридическим лицом… но это к нотариусу[76]. Я в этом понимаю ровно столько, сколько нужно для простейших вещей.

Далее я снял офис и нанял ровно одного человека с тем, чтобы он сидел там, отвечал на звонки и вел базы данных по всем юридическим лицам. Думаю, что и после начала реальной работы больше одного человека в офисе нам не потребуется. Открою еще один секрет: нанимайте людей не тогда, когда нужно нанимать, а тогда, когда невозможно не нанять. Особенно это относится к офисным хомячкам. Они, конечно, тоже нужны…

Затем я арендовал на длительный срок большой склад рядом с железнодорожной веткой. Это нужно будет для обеспечения логистики. Еще я навестил рекламное агентство и договорился о некой недорогой рекламной кампании. Если я собираюсь торговать недорогой электроникой, было бы глупо эту рекламу не дать.

Из Уральска же я созвонился с Москвой, выяснил, как там идет набор «полевого» персонала. Распорядился об организации чего-то вроде сборов за свой счет и навестил банк, чтобы распорядиться о переводе первого транша. Затем сел на самолет до Чинина. Признаюсь, тут сэкономил, вместо чартера договорился с пилотами китайского транспортника, заплатил всего ничего. Ну и два пузыря в подарок, в этом смысле мы китайцев уже испортили.

Громадный, грузоподъемностью в 100 TEU самолет[77], летел в Чинин, самый крупный город на планете, точнее, один из двух крупнейших. Правительство Китая решило в попытке добиться максимальной конкурентоспособности построить два города-гиганта. Первый был, по сути, не построен, а организован по приказу правительства путем слияния девяти городов-миллионников в дельте Жемчужной реки. Слияние проходило на основе Гуанчжоу, и город так и назывался – Гуанчжоу. Второй город был построен в дельте реки Янцзы, на самом берегу, полностью с нуля и исключительно как город для промышленности – в нем не было ни памятников истории, ни архитектуры… это был город-завод с нуля, скопище промышленных коробок, высоченных общежитий и разных отелей и апартаментов для служащих. Зато в этом городе было целых двенадцать аэропортов высшего класса, способных принимать сверхтяжелые самолеты, подобные тому, на котором я сейчас летел, и даже глубоководные каналы, проложенные рядом с городскими улицами с тем, чтобы контейнеровозы могли грузиться прямо с логистических центров. В отличие от Гуанчжоу этот город был построен с нуля, до него тут вообще ничего не было, и называли его Чинин, международное, приемлемое для всех название. Здесь проживали сорок миллионов человек, и все до единого были заняты работой…

Когда заходишь на посадку на «Пеликане», становится жутковато от того, какого размера эта машина. Китайцы, как обычно, сэкономили, и размах крыльев лишь немного больше ширины полосы вместе с зоной отчуждения. Автоматическая система ведет тебя на посадку, штурвал покачивается как будто по волшебству, а китайские пилоты играют в виртуальное го, двигая виртуальные камни по виртуальной доске – гобане прямо в воздухе.

Впрочем, это типично китайское, возмущаться тут не следовало. Знал, к кому падаю на хвост…

Уже над территорией Китая я набрал один из немногих номеров в Китае, который у меня был. Генерал Фань Сяолин, один из создателей китайской морской пехоты. Конечно, морская пехота была у Китая задолго до этого, но именно такие люди, как генерал Фань Сяолин, создали для Китая морскую пехоту как оружие стратегического сдерживания, равная которой была только у США когда-то. Мы создавали свою морскую пехоту тоже примерно в это же время.

Сейчас генерал Фань Сяолин был примерно… в активном резерве, это так у нас называется. Он уже не ходил на службу, он создал коммерческую компанию, занимающуюся борьбой с пиратством в южных морях. По моим данным, было у компании генерала и другое направление деятельности – Африка, куда Китай вложил огромные деньги и не намеревался сдавать позиции без боя. Генерал был из числа тех людей старой закалки, каких у нас в России уже нет. Он одновременно был свободен в решениях, инициативен, при необходимости агрессивен, и при этом на первом месте у него всегда стояли интересы партии и государства…

После того как «Пеликан» замер на месте и техники в робоскелетах начали фиксировать его на месте, чтобы начать загрузку, раздался стрекот вертолета. Десантный «Камов»[78] ювелирно приземлился на спине огромного «Пеликана», наверное, для пилота это было привычным делом. Это за мной…


Вертолет совершил посадку ровно на крест плохо освещенной крыши огромного складского помещения – как и все здесь, кирпичеобразного, без окон и безликого – снаружи только номер и огромный Qwerty-код для автоматизированных логистических систем. Уши еще гудели от надсадного шума турбин, справа от нас, недалеко был аэропорт, с которого как раз взлетал груженый «Пеликан». Зрелище незабываемое… как бы объяснить. Раньше так показывали дирижабли… поднимаешь голову и видишь огромную тушу над собой.

По огороженной дорожке мы прошли к лестнице, ведущей внутрь самого здания. Дорожка, ограждения, ступеньки – все сварено из самого дешевого проката, грубо, на автоматических линиях и поражает лишь размерами. Двери из прессованного пластика, то есть отхода тоже самого дешевого, мерзкого на ощупь. В этом все китайцы, для них прекрасное вообще чуждо. Как-то раз, когда я еще начинал с тем же генералом, тогда еще полковником Фань Сяолином, мы сидели в Гонконге. У меня был с собой журнал Tactical weapons, и я восхищался новым полуавтоматическим прицельным комплексом. Полковник же пожал плечами и ответил: мы все равно этого себе позволить не можем. Китайцы всегда очень конкретны – конкретнее некуда.

Внутри оказался не склад, как я ожидал, а огромное помещение завода старого типа. То есть не автоматизированного, со старыми, требующими ручного управления станками. Они стояли в ряд, в линию, по окрашенному в красный цвет конвейеру двигались детали, и молчаливые, безликие работники брали полусобранные изделия с конвейера, работали над ними, подвешивали и отпускали дальше. Собирали оружие…

Справа – по новой моде вверху – длинная, гулкая эстакада, кабинеты менеджмента предприятия, прилепленные к стыку с крышей, как ласточкины гнезда. Генерал Фань Сяолин стоял на лестнице и смотрел вниз, на неутомимых муравьев, кующих смерть себе подобным.

– Товарищ генерал…

– Рад приветствовать тебя, Вла-ди-мир. – Генерал произнес мое имя полностью, хотя все обходились простым «Влад». – Как поживаешь?

– Отлично.

– Если ты приехал сюда, значит, не отлично…

Я усмехнулся:

– Ваша правда…

В кабинете управляющего фабрики – он явно не принадлежал самому генералу, ибо на стене было фото семьи, и это была не семья генерала, я знал его семью, – на витрине стояло оружие, которое производила эта фабрика. Это был не «АК», как можно было подумать, а «Тип-81», китайский автомат, построенный на схеме карабина Симонова. Дешевая картриджная[79] дрянь. Здесь были все его версии, начиная от классического «Тип-81» в пластике и заканчивая его версиями под 7,62 НАТО и китайскую «волшебную девятку»[80]. Последняя была в снайперской версии и снайперской бесшумной, с охотничьим типом приклада. Оптика, скопированная у американцев перед войной, – дешевая картриджная дрянь.

– Купишь… хе-хе…

Генерал снял с крючков, положил передо мной винтовку. Интегрированный глушитель на всю длину ствола, больше напоминающий водопроводную трубу, синтетическая обмотка для руки вместо рукояти, немного криво стоящий магазин и ложе охотничьего типа без пистолетной рукоятки. Оптика… бесшумная снайперская винтовка. Сколько она, интересно, сейчас стоит?

– Возможно, позже.

– Как знаешь…

Китайца вообще сложно обидеть, удивить или разозлить, китаец поразительно терпелив. С другой стороны, китаец кинет тебя в любой момент, как только этому представится возможность. Договоренность соблюдается, пока она выгодна обеим сторонам, это не про них. Они будут добиваться того, что она будет выгодна только им, и не успокоятся, пока не добьются своего.

– Товарищ генерал, я приехал сюда, чтобы достичь две цели. Первая – я бы хотел, чтобы правительство Китая прогарантировало мне поставки товара.

– Какого рода товара?

– Электроники. Простейшей бытовой электроники. Возможно, понадобится и что-то большее, например, дешевые машины.

– Такие товары не требуют гарантий.

Я только молча улыбнулся, об этом можно рассказывать кому угодно, но только не мне. В Китае существует не одна, а сразу несколько экономик. То, что вы обычно видите на прилавках, – это товары мелких фабрик в глубине страны, работающих по льготам и вообще предназначенных в основном для того, чтобы чем-то занять бегущих в города крестьян. Качество там соответствующее. Но есть и качественный Китай. Наряду с совместными предприятиями это государственные и полугосударственные предприятия. Вот там за качеством следят, но существуют две цены – для своих и на экспорт. Но можно получить и по цене «для своих плюс», для этого мне был нужен генерал. Как посредник.

– Десять процентов, – сказал я.

– А второе, – ушел от прямого ответа генерал.

– Позволение работать в регионах, близких к Урумчи. И канал связи для обмена информацией.

– Какой именно?

Я неопределенно пожал плечами – мало ли.

Генерал понял это по-своему, крикнул. Принесли еду. Еще один способ потянуть время.

– Товар пойдет в Алма-Ату? Ташкент?

– Да, – не стал скрывать я.

– С ними торговать бессмысленно, – заключил генерал, шумно втягивая лапшу, – поверь мне, Вла-ди-мир. Мне казалось, ты умнее.

– Я все же попробую.

Вместо ответа генерал отхлебнул целебного китайского «седого» чая, который подавали тут не каждому, а потом повел рукой, показывая на оружие на витрине.

– Нравится?

– Мое. Фабрика теперь принадлежит мне.

– Мои поздравления.

Генерал отрицательно покачал головой.

– Неправильно. Как ты считаешь, почему я делаю это?

Я пожал плечами.

– Чтобы заработать? – допытывался мой старый китайский друг, похожий на постаревшего Джеки Чана.

– Возможно.

– Нет… – Генерал улыбался, как будто на выпускном внука. – Все это я делаю со смыслом. Это все пойдет в Африку. На Восток. В Европу. И знаешь для чего?

– Чтобы они убивали друг друга.

– Мы не сможем их победить. Их слишком много. И они слишком злы. Но я дам им это. Это дешевле всего. Дешево так, что может позволить себе каждый. И они будут убивать этим друг друга. А я им в этом помогу. Я дам им то, чем они победят сами себя.

Генерал Фань Сяолин улыбнулся и погрозил пальцем…


Отель был просто отвратительный.

Это была комнатка примерно пять на восемь метров, отделанная в единый, светло-серый колер, с мягким светом кристаллов – один на потолке, один рядом с кроватью, может, они были очень экономичны, но вот светили очень хреново. Кровать, полутораспальная, шкаф для вещей, стол и стул – и больше ничего. И за этот номер я заплатил, как за номер в приличной лондонской гостинице. Удивляться было нечему – китайцы понимали, кто ездит в Чинин, и драли втридорога.

Уже раздевшись, я вдруг поймал себя на мысли, что за то время, пока я путешествовал, я ни разу не позвонил Насте.

Без обязательств. Проклятая привычка…

Набрал номер. В полутьме, в мутном свете кристалла[81] – я сидел на кровати в дешевом номере, сняв брюки и с замиранием сердца…

Бр-р-р. Бред какой.

Трубку взяли не сразу. Послышалась музыка… не дискотечная, какая-то приличная. Голоса… потом голос Насти:

– Алло.

– Настя…

– Я перезвоню…

Так тебе и надо. Идиоту…


Когда шаттл приземлился на крыше одного из типовых сорокаэтажных небоскребов, генерал Фань Сяолин ждал меня на крыше. Я высадился с портфелем в одной руке, в котором был телебук и все необходимое для переговоров. В другой руке была солидная сумка, предательски позвякивающая, из которой я немедля вручил генералу бутылку водки «Калашников», оформленную в виде автомата Калашникова. Генерал немедля передал ее помощнику и подмигнул, как и все китайцы, которые много общались с западным миром, генерал Фань Сяолин любил выпить и, к сожалению, после выпитого иногда не держал себя в руках.

– Сколько будет человек?

– Много. Будет товарищ Пан.

Поскольку я не проявил понимания, генерал пояснил:

– Товарищ Пан – первый секретарь местного горкома партии. Но так как это специальная административная зона, он приравнен к секретарю обкома партии, наверное, даже выше. На следующих перевыборах он наверняка войдет в состав Политбюро.

– Это хорошо. Я благодарен тебе, – сказал я.

– Товарищ Пан заинтересован в максимальном уровне продаж продукции, которая производится на его территории, по этому показателю его будут оценивать и сравнивать с другими партийными секретарями. Я рассказал ему о том, что ты намерен создать целую торговую империю, продавать там, где никто не продает. Товарищ Пан выразил горячую заинтересованность в твоем мероприятии и выразил желание лично познакомиться с тобой и присутствовать при переговорах. Это поможет и тебе, друг…

Я кивнул.

– Такая же бутылка у тебя еще есть? – озабоченно спросил генерал Фань. – Если нет, возьми мою. Я и попроще выпью.

У китайцев принято дарить подарки не только первому лицу, но и всем членам делегации. Однако подарок первому лицу должен сильно выделяться и стоимостью, и оформлением.

Я похлопал китайского генерала по плечу, открыл сумку.

– Все у меня есть, дорогой друг. Русские – люди предусмотрительные…


Секретарь горкома партии Пан оказался невысоким даже по китайским меркам молодым человеком, в очках. Типичный технократ на партийной должности. Бутылку он принял с улыбкой, но тут же оговорился, что спиртного не пьет и оставит ее как подарок русских друзей. Я выразил сожаление, что не привез виноградного вина, потому что вино со временем только дорожает, и на хорошем вине можно потом хорошо заработать. Секретарь Пан понимающе улыбнулся, и я понял, что мы найдем общий язык. После чего секретарь Пан попросил рассказать о торговле, которую я намереваюсь начать…

– Я представляю группу международных инвесторов, – сказал я, – но имею все необходимые полномочия для организации закупочной деятельности. Моя цель – развернуть торговлю бытовой техникой там, где ею никогда не торговали, то есть на территории халифата. Моим ноу-хау будет то, что вместе с бытовой техникой я буду продавать запатентованные высокоэффективные солнечные батареи, а также аккумуляторную технику. Все это позволит потреблять бытовую технику там, где разрушена или полностью отсутствует система энергообеспечения. То есть в халифате. Так как я работаю на рынке, на котором никто не работает, я рассчитываю получить прибыль, которая покроет понятные издержки, связанные с безопасностью.

Секретарь Пан выслушал меня и кивнул.

– Горком партии и я лично высоко ценим генерала Фаня и его мнение. Генерал сказал, что вам можно доверять. Однако мы вынуждены будем попросить предоплату, поскольку товар идет в… скажем так, не совсем мирную зону.

– Я буду принимать товар на перевалочном пункте на озере Балхаш, – сказал я. – С того момента, как вы доставите туда товар, ваши обязательства снимаются, а деньги по аккредитиву разблокируются. Нет никакого основания для беспокойства.

Секретарь Пан подумал и решил начать тактическое отступление.

– Простите за мою бестактность, но вы сами намереваетесь действовать в опасном регионе. Как мы сможем защитить наши вложения, если вы, простите, погибнете или будете похищены.

Иногда стоит добавлять в переговоры каплю сумасшедшинки. Совсем чуть-чуть, важно не переборщить. Но важно показать, что ты не такой, как все. Чтобы тебя запомнили.

– Для начала каждая поставка будет оплачиваться аккредитивом на всю сумму. Груз принят – деньги поступили на счета. Все просто и не зависит, буду я жив или нет!

– Простите, но разве со смертью руководителя счета не блокируются?

Я покачал головой.

– Нет, товарищ Пан. К тому же вы напрасно беспокоитесь о том, что меня похитят или убьют. У них были такие возможности несколько лет назад. Но им это не удалось. Не удастся и сейчас. Я бессмертный.

Секретарь Пан посмотрел на меня и вынужден был первым отвести взгляд.

– Полагаю, мы все же будем просить включить в условия аккредитива специальный пункт о повышенных рисках…


Итак, подарки были приняты с благодарностью, после представления начались долгие и нудные переговоры. Генерал Фань Сяолин через секретаря Пана организовал для меня то, чего никогда не смог бы сделать для себя бизнесмен, не имеющий связей в самом Китае. Бизнесмены один за другим входили и выходили, словно торговые представители, получали свой подарок, обменивались рукопожатиями, после чего раскладывали каталоги, вставляли в имажор карты памяти, помощники вносили образцы продукции, и начиналась сама презентация. Сами понимаете, что в присутствии первого секретаря горкома партии переговоры шли намного быстрее, бизнесмены понимали, что у меня есть рука наверху, а первый секретарь заинтересован во мне как в покупателе и не потерпит срыва переговоров. Мы смотрели все виды электроники, включая устаревшие мобильники, спутниковые телефоны, ефоны[82], электронную бумагу, настенные телевизоры, которые были столь тонки, что вешались на стену как картина, клейкие экраны[83], бумбоксы с виртуальными колонками и трехмерным лазерным визуальным сопровождением[84]. Мне интересно, а эти придурки записывают нашиды[85] с трехмерным визуальным рядом? А если я начну? Только не настоящие нашиды, а немного измененные? Например, начну засылать разъяснения якобы авторитетных мусульманских богословов, в которых разъясню, что сегодняшняя власть не от Аллаха и ее надо свергать? Местные же наивны как дети, особенно те дети, у которых современной бытовой техники и не было никогда. По головам им это только так шибанет.

С другой стороны, если начать сразу засылать такое, будет нехорошо – начнут убивать моих купцов, уничтожать аппаратуру. Подобную диверсию в умах надо делать, когда аппаратуры на руках уже много. Ох, думать надо, хорошо думать надо…

Затем пошли бизнеры с тряпьем. Китайцы вообще безоговорочные мировые лидеры по производству синтетического тряпья. Оно дрянное, в нем жарко, от него чешется кожа, но при этом оно дешево настолько, что продается на вес, без счета. А сейчас у трех четвертых населения земли нет денег ни на какую другую одежду, кроме такой.

Эта одежда не подходила. Пришлось договариваться о пошиве специальных «исламских» моделей. Бизнесмены ежились, но в присутствии секретаря горкома партии соглашались на это. В Китае после того, что началось в Уйгурии, за исповедование ислама полагалось тюремное заключение, было запрещено издавать и читать Коран, обсуждать ислам в социальных сетях и средствах массовой информации, продавать исламскую символику и одежду, строить мечети и содержать молельные комнаты. Поэтому мне приходилось убеждать, что одежда для мусульман пойдет на экспорт, полностью на вывоз из КНР и ничего такого в ее производстве не будет. Секретарь Пан кивал и напоминал владельцам текстильных предприятий о том, что есть обязательства перед партией и они должны любой ценой не только выполнять план по продажам, но и добиваться повышения показателей. Короче говоря, я понял, что то, что я предлагаю, может быть несколько незаконно, но горком готов закрывать на это глаза, если я обеспечу им рост продаж и хорошие показатели. Секретарь обкома партии, трясущий директоров за план продаж, – зрелище, которое стоит увидеть.

Напоследок пришла делегация китайского ЭКСИМбанка[86], и главе делегации я вручил третью бутылку Калашникова, которая у меня была. Я их три и взял – старая привычка брать три ручки. Одна для себя, другая на случай, если первая сломается, третья для товарища, который забудет свою. Так и тут. Три «Калашникова» и двадцать бутылок обычной водки, завернутых в дорогую рисовую бумагу, – для вида.

Покончили с переговорами, раскланялись. Первым пришел шаттл для секретаря Пана, он полетел куда-то дальше. От меня не укрылся тот взгляд, которым генерал Фань проводил шаттл секретаря Пана.

– Я думал, вы друзья, – сказал я, стоя рядом и провожая шаттл секретаря Пана взглядом.

– Ты достаточно хорошо знаешь Китай, чтобы понимать, здесь ни у кого нет друзей, – сказал Фань, сплюнув на площадку.

– Ни у кого…

С этими словами генерал Фань достал маленький пакетик с кофе три в одном, высыпал в рот, глотнул из фляжки. Солдатский кофе – мы так его тоже пили.

– Мы стали самой сильной страной мира, – сказал Фань, – но мне кажется, мы напрасно сделали это. Мы не готовы.

Я промолчал. Слова Фаня были обидны для меня, и он это понимал, хотя я понимал, что он прав, Россия никак не может считаться самой сильной страной мира. Для китайца обидеть собеседника – дело необычное, и я понимал, что Фань не в себе.

Он отошел к самому краю площадки, посмотрел вниз, плюнул. Мне вдруг показалось, что он готов прыгнуть вниз, но он только махнул рукой, подзывая меня к себе.

– Ты хочешь знать, что я чувствую по отношению к Пану? Знаю ли я его?

– Я знаю его очень хорошо. Ты должен помнить, что мой дед был секретарем партии. Довольно известным человеком. Он принимал деда Пана в партию как молодого партийца. Комсомольца – так, кажется, у вас говорят. Потом дед Пана исключал моего деда из партии, обвинив его в том, что тот вступил на сторону черных[87]. Это было не так, но ему нужно было место моего деда. Моего деда убили после издевательств, а моя бабушка сбежала в провинцию и только этим спаслась. Мой отец родился в земляной хижине с блохами и постоянно голодал.

– Потом сказали, что это не имеет значения. Но когда я родился, мне дали фамилию по матери, а не по отцу, чтобы запутать следы и дать мне возможность стать кем-то в Китае. Потом обо мне узнали, когда я поступал в спецслужбу, но сказали, что это уже не имеет никакого значения. Это было не важно.

– …и я все думаю, действительно ли это не имеет никакого значения? Секретарь Пан, знаешь, он считается местным красным[88]. Он ввел на всех заводах десятиминутку пения коммунистических песен. А когда на одном из заводов рабочие подняли бунт, он приказал стрелять по ним боевыми патронами. Я говорил с командиром полицейской спецгруппы. Он рассказал мне, что оснований для применения оружия не было, и ему приказал стрелять по людям лично товарищ Пан, угрожая трибуналом. Он говорит, что он красный, он поет красные песни, но при этом он требует платить рабочим минимальную зарплату, переманивая сюда бизнес из Шанхая. Я думаю, а чем он отличается от своего деда? И не нахожу ответа.

Я выдохнул. Хреново все. Я-то думал… а если рухнет Китай, нам всем – ж… Просто ж… и все. Мы одни мир не удержим. Смех… мы останемся последней цивилизованной страной, по сути, господствующей в мире страной, но удержать господство мы не сможем. Потому что сто сорок миллионов человек не могут управлять пятью миллиардами[89]. Хоть как.

И мы гордо уйдем в небытие последними. Без Китая всем крышка.

– Послушай, друг, – сказал я, – я давал тебе плохие советы?

– Тогда послушай меня. И хорошо послушай. Когда-то у нас тоже была страна, которая была величественней твоей. Ее построили на своей крови, своем поте мои прадеды. Они отстояли ее в ходе самой страшной войны, которая когда-либо была на земле.

– Потом мы начали вспоминать свою историю и искать свою правду. Кто, кого и когда убил. Сделали ли мы правильно то и то. Мы начали искать коррупционеров, и в ходе этого крушить и ломать привычный порядок вещей. Мы стали вспоминать старые счеты.

– У нас тоже было такое.

– Да, но вы решили, что важнее собственный желудок. А мы – что важнее правда. История показала – вы были правы.

– Не знаю….

– Я знаю. Не думай плохого. Не пускай в свою голову дурные мысли. Не ищи правды – ее нет. Не важно, какой ценой все достигается, цена не имеет значения. Важен результат. Не осуждай – и пусть никто не осудит тебя. Забудь.

– Забыть?

– Да. Забудь.

Генерал долго молчал.

– Это непросто.

– Я знаю. Но все равно – забудь.

Генерал ничего не ответил и пошел вниз, в здание.

А мне надо лететь…

Мы – выродки крыс. Мы – пасынки птиц.
И каждый на треть – патрон.
Лежи и смотри, как ядерный принц
Несет свою плеть на трон.
Не плачь, не жалей. Кого нам жалеть?
Ведь ты, как и я, сирота.
Ну, что ты? Смелей! Нам нужно лететь!
А ну, от винта! Все от винта![90]

От винта…


Имарат Мавераннахр
Где-то в горах
29 мая 2036 года

Побывав в гостях сразу у двух авторитетных людей имарата – видного исламского ученого, специалиста по шариату и маленьким мальчикам, алима Абу Икрама, и одного из крупнейших наркомафиози халифата и богатейшего человека региона, амира Ислама, амир Ильяс возвратился к себе домой. Люди амира Ислама, отвезли его обратно в Наманган и оставили на попечение Аллаха, до дома пришлось добираться на попутке, потом еще и пешком больше суток. Более он никому не был нужен, потому что выслушал два предложения, одно прямое и одно завуалированное, и озвучил отказ. И там и там. Дальше все будет так, как решит Всевышний…

Ночью амир Ислам сошел с дороги, чтобы поспать. У него ничего не было, кроме афганской шерстяной накидки чадар, которую афганцы носили и летом и зимой и которая служила им и одеждой, и одеялом, и покрывалом, а часто даже и саваном, потому что никакого другого савана для ставшего шахидом моджахеда не находилось. Он выбрал себе место почище, рядом с ручьем, совершил омовение, несмотря на то что ручей мог быть радиоактивен, он этого не боялся, знал, что ему осталось недолго, и, расстелив чадар вместо молитвенного коврика, встал на намаз. В отличие от многих авторитетных амиров амир Ильяс не признавал нововведений ваххабизма относительно намаза и вставал на намаз по пять раз в день всегда, когда это было возможно. И когда было невозможно – тоже читал намаз.

«Аллаху акбар!» «Аллаху акбар!» «Аллаху акбар!» «Аллаху акбар!»…

«Ашхаду алля иляха илля-л-лах!» «Ашхаду алля иляха илля-л-лах!»…

Амир Ильяс привычно читал азан, призыв к совершению намаза, хотя рядом с ним и, наверное, на десяток километров вокруг него не было ни одного правоверного, кто мог бы услышать призыв и встать на намаз вместе с ним, вознося хвалу Всевышнему за прожитый день. Но и намаз самого амира Ильяса вряд ли можно было считать действительным, ибо условием действительности намаза является намерение человека совершить намаз, а мысли амира Ильяса были заняты совсем другим…

Дочитав до двух ракаатов, что было достаточно для ваххабита, но недостаточно согласно шариату, амир Ильяс прочитал ташаххуд, завершающую молитву, затем трижды сказал, Астагфируллах, прося прощения у Аллаха за свои мысли и за неправильно совершенный намаз, поджал под себя ноги и сел прямо на коврике, на котором совершал намаз, в тяжелом раздумье.

Визит в Наманган, который он избегал дотоле, доколе это было возможно, еще раз открыл перед ним всю страшную и неприглядную правду этого времени, времени жестокого и смутного. В то время как глупцы радовались, говоря, что халифат восстановлен и он не только вернул себе почти все земли, которые раньше были мусульманскими, но и прирос новыми, амир Ильяс видел, что дело идет к распаду и гибели. Он видел даже нечто худшее, нежели то, что он видел до Третьей мировой, в куфарских государствах.

Он искренне верил в Аллаха Всевышнего и в его волю, и он не мог сейчас понять, он мучительно пытался понять, как Аллах допустил такое. За что он наказал их всем этим? Как получилось так, что вместо «рая под тенью сабель», как пел чеченский певец Тимур Муцураев, они построили настоящее царство шайтана.

Грязь и мерзость, блуд и лихвы, только теперь это оправдывается не куфарскими законами, а шариатом Аллаха! Все это делается от имени Всевышнего. Алим, который здесь главный из тех, кто должен наблюдать за нравственностью, как он может это делать, если он сам погряз во грехе?

А как соотносится с шариатом то, что он увидел в Папе? Почему амиры моджахедов вместо того, чтобы помогать умме, отгородились стеной, поставили танки – точь-в-точь как куфары? Разве они не видят всей нищеты и безысходности, которая царит на улицах Намангана? Разве они не видят валяющихся на улицах наркоманов, обдолбавшихся дешевой ханыгой? Разве они не видят лагеря беженцев? Разве эти беженцы не такие же правоверные, как они? Почему же вместо того, чтобы построить дома для этих несчастных, они строят стены? Видит Аллах, того камня, который пошел на эти стены, хватило бы на немалое количество домов для нуждающихся.

Почему моджахеды после усердия в джихаде стали не заступниками за умму, а ее тиранами и палачами? Почему они говорили, что они правоверные, но собирали деньги для себя, для своего богатства и при этом смели называть это закятом. Закят расходуется на религиозные нужды и тем более на нужды бедных, нуждающихся, а эти что делают? Они взяли из шариата норму, согласно которой взятое в набеге делится на пять частей, и четыре части из этих пяти идут тем, кто взял эту добычу, а пятая часть идет в байтулмал – общую кассу. Так они теперь отдавали пятую часть того, что взяли у торговцев в качестве закята и джизьи, что они взяли у ремесленников в отличие от торговцев и так нуждающихся, они пятую часть отдавали алиму, а алим, в свою очередь, не осуждал их, не говорил, что они совершают преступления. Браво!

Как же получилось так, что лучшие из уммы, моджахеды, те, кто идет по пути Аллаха и одним этим заслужил рай, стали для уммы худшими тиранами, чем кяфиры, которые терзали их до этого? Как так могло получиться?

О Аллах, прав ли я, что удаляюсь от куфара, вместо того чтобы вступить с ним в борьбу?

А звезды, крупные как бусины, совершали на небе свой безмолвный парад, и им не было совершенно никакого дела до маленьких букашек на голой, бесплодной земле, что сражались за будущее и умирали, истекая кровью…


Примерно в середине следующего дня амир Ильяс добрел до своего дома.

В доме – довольно примитивном, даже без стекол – никого не было. Амир сел на каменной террасе, увитой вьюнком, и погрузился в тяжкие раздумья, пока не почувствовал, что сзади кто-то есть. Это был его старший сын, Абдаллах, он несмело стоял на пороге, держа в руках чайник с чаем.

– Хвала Аллаху, что вы вернулись невредимым, отец, – сказал он. – Я приготовил вам чай, чтобы вы отдохнули с долгой дороги.

Амир Ильяс всмотрелся в Абдуллаха, своего первенца, впервые увидев в нем мужчину. Ему было пятнадцать, но он уже был настоящим мужчиной – тощим, как хлыст, но крепким, как эти горы. Суровая жизнь в горах закалила его, а необходимость каждый день командовать рабами сделала из него лидера. Амир Ильяс впервые подумал, что он воспитал достойных мужчин, воинов и правоверных. Хвала Аллаху, что он не призвал его к себе раньше…

– Приготовь и себе.

Сын ушел на кухню, а амир Ильяс с мучительной тоской начал подбирать слова к тому, что он должен был донести до сына. Как это сделать? Какими словами? Что сказать ему, чтобы не разрушить его веру в Аллаха Всевышнего? В справедливость? В джихад как единственный верный способ приблизиться к раю? Поймет ли он, что надо верить, даже если другие не верят. Делать, даже если другие уклоняются.

Сын принес еще чая, чайный прибор и на всякий случай лепешку.

– Сядь! – Отец показал ему на место напротив себя. – И налей мне чая. И себе тоже…

Абдаллах сделал все, как сказал отец. Чай он подавал правильно – сначала трижды перелил из чайника в чашку, потом налил меньше половины и предложил отцу. Несмотря на суровые нравы и дикость высокогорья, амир Ильяс воспитывал в сыновьях обходительность, учил традициям, чтобы, спустившись с гор, они не были дикарями.

– Ты все сделал правильно, – сказал амир Ильяс.

– Все, как ты меня учил, отец…

– Да, все, как я тебя учил.

Амир Ильяс смотрел на своего сына и не видел в его глазах ничего, кроме послушания и обожания.

– Готов ли ты выслушать очередной мой урок?

– Ты знаешь, что готов, отец.

Амир отхлебнул чая.

– Это хорошо. Ты знаешь, что я был в городе.

– Верно, отец. За тобой приезжали на мотоцикле.

– Но я был не только в городе. Я был в Папском вилайяте. Знаешь ли ты, что там происходит?

– Я там никогда не был, отец.

– Да, ты там никогда не был, хвала Аллаху…

Амир показал, чтобы сын долил чая в его пиалу. Как сказать, как?!!

– Я был там не далее чем два дня назад, – сказал амир Ильяс, – и глаза мои ослепило богатство тех мест. Ты должен помнить из хадисов – пророк Мухаммед, саляху алейхи уассалям, не имел ничего сверх того, что ему нужно было для жизни. Он строго-настрого приказывал не уподобляться мушрикам и не наедаться досыта.

Абдаллах во все глаза смотрел на него.

– …В Папском вилайяте я увидел людей, которые наедаются досыта. Людей, которые наедаются досыта так, что их обширный живот клонит их к земле и они не могут даже совершить поклон, когда это необходимо.

– Но как же тогда они совершают намаз, отец?

– Возможно, они считают себя больными и делают намаз лежа, – горько усмехнулся амир Ильяс, – они могут и такое.

– Они отступники, да, отец? Мунафики?

– Нет, это уважаемые всеми люди, амиры. Хуже того, с некоторыми из них я был знаком в те времена, когда ни у одного из нас не было ничего своего, кроме автомата, рюкзака и той одежды, которая была на нас. Мы тогда и не искали другого имущества себе, для джихада этого было достаточно…

– Что ты думаешь о таких людях, сын?

– Они отступники, – сказал Абдаллах, – они те, кто вышел из ислама…

Амир Ильяс покачал головой.

– Выслушай, что я тебе скажу, сын. Выслушай и попробуй понять меня. Ты знаешь, что такое мурджиизм. Мурджииты говорят, что никто не вправе судить человека, кроме Аллаха Всевышнего, и никто, самый авторитетный богослов и ученый не имеет права выносить суждение о человеке, если он это делает, то придает Аллаху сотоварищей. Клянусь Аллахом, я считал до недавних дней, что мурджиизм есть лишь способ оправдания греха и избежания наказания за него. Но теперь я начинаю думать, что мурджиизм – возможно, единственное, что может уберечь нашу умму от усобицы, распада и гибели.

– …те люди, о которых я говорю, люди из Папской области, построили себе дворцы, каждый из которых больше, чем тот, что построил себе т’агут. Ты был маленький, когда мы видели один из таких дворцов, мы даже жили в нем. Помнишь?

Дворец, о котором шла речь, был дворцом Кохи Милат в Душанбе, они жили там одно время. Тогда была еще жива Заира.

– Немного помню, отец. Там было золото.

– Да, там было золото. Там было золото, которое не успел вывезти т’агут. Золото, которое было полито кровью мусульман. Во дворцах в Папской области золота еще больше.

– Но как они могут, отец!

– Могут, – сказал амир Ильяс. – Видишь ли, в Коране сказано, что любой, кто вышел на пути Аллаха, кто сражался на пути Аллаха, уже будет спасен, а тот, кто пал шахидом на пути Аллаха, тот попадает в пределы рая сразу. Видимо, те, кто живет во дворцах, решили, что джихад в день Суда перевесит все их остальные грехи. Они делали джихад против неверных, но они забыли, что самый главный джихад, который надо вести каждый день, – джихад против себя самого. И этот джихад даже более важен. Понял?

– Да отец.

– Надеюсь, что понял.

Отец разломил лежавшую между ними лепешку и протянул сыну кусок как равному. Раньше он никогда так не делал.

– Я говорю это потому, что чувствую: скоро я предстану перед Аллахом Всевышним, чтобы дать ему отчет в своих делах.

– Нет, отец!

Амир Ильяс строго посмотрел на своего сына.

– В этом нет ничего плохого. Аллах свидетель, я много раз искал смерти на поле джихада, но, видимо, был недостаточно усерден в этом. Или чем-то разгневал Аллаха. Аллах Всевышний оставил мне жизнь, чтобы я жил и увидел своими глазами то, что я вижу теперь. Это наказание, и я молю Аллаха, чтобы он избавил меня от этого наказания.

Абдаллах опустил голову.

– Я понял тебя, отец.

– После того как я предстану перед Аллахом, ты унаследуешь все имущество, рабов и будешь ответственным за своего брата.

– Я не буду спрашивать, готов ли ты к этому, потому что вижу – готов. Но я вижу, ты совсем не готов видеть то, что ты можешь увидеть в таком месте, как Папская область. И сам того не желая, ты можешь начать судить, оказаться в стане фитначей, сеять смуту и потом нести ответственность за это перед Аллахом. Я не хочу, чтобы так было.

– Ты должен научиться понимать…

Амир замялся, подбирая слова.

– …понимать, что может принести пользу умме, а что может принести вред ей. Более того, ты должен научиться взвешивать, что может принести больший вред, и избегать этого. Сейчас ты назвал людей, о которых я тебе рассказал, мунафиками, но при этом совсем не подумал.

– Да, но как можно называть их иначе, отец?! Разве они искренни, когда молятся лежа?! Разве это правильно?!

– Ты видел, как они молятся лежа?

– Это тоже урок. Не обвиняй людей в том, чему не был сам свидетелем.

– Я понял, отец.

– Хорошо. На самом деле все может обстоять еще хуже. Они могут не совершать намаза вообще, как это сейчас делают многие. Или читать намаз без положенных поклонов – так часто молятся кяфиры, на бегу. И думают, что их бог услышит их суетное обращение к нему. Но ты должен понимать, к чему могут привести твои обвинения, брошенные этим людям в лицо. Например, они могут тебя убить…

Абдаллах нахмурился.

– Пусть попробуют. Я не боюсь.

– Я знаю, что ты не боишься. Но тут дело в другом. Если ты бросишь им обвинения в лицо, одни люди присоединятся к ним. А другие к тебе. Начнется смута и, возможно, прольется кровь. Кому это будет на руку, скажи?

– Это будет на руку кяфирам. Кяфиры там, на севере, – сказал амир Ильяс, протянув руку. – Они никуда не делись. Они ждут смуты между нами, чтобы перейти в наступление. Ты помнишь, я рассказывал тебе, какими землями владели мусульмане, как они повергли многие куфарские войска и чем все закончилось? Какое унижение перенесла умма, сколько свернуло с верного пути? Все это получилось из-за смуты. И я так полагаю, основания для нее были, Астагфируллах[91]. Вот только к чему привела эта фитна? И так ли уж важно было, кто прав, а кто нет, если увидеть, к чему это привело в итоге.

Амир смотрел прямо в лицо сына.

– Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Понимаешь?

– Да, отец.

– Но у тебя есть вопросы?

– Да, отец.

– Тогда задавай.

– Отец, но как тогда бороться с куфаром? Разве мы не должны с ним бороться?

Амир взял паузу перед тем, как ответить.

– Это и есть тот урок, который я намерен преподнести тебе, пока я волей Создателя еще жив. Конечно, ты должен бороться с куфаром, и все мы должны бороться с куфаром. Это фард айн[92] каждого мусульманина. Но выполняя эту обязанность, ты должен взвешивать и понимать – не навредишь ли ты умме. Не ослабишь ли ты ее смутой и усобицей. Потому что главное – единство и сила уммы, это важнее всего.

Абдаллах долго молчал. Потом выдавил из себя.

– Важнее веры в Аллаха, отец?

– Ты должен помнить всегда, что, когда ты предстанешь перед Аллахом Всевышним, ты будешь отвечать за себя и за своих жен, и каждый другой также ответит за себя и за своих жен. Что бы они ни делали, им не миновать ответа перед Аллахом Всевышним за содеянное, и огонь неминуем для грешника, так же как и рай – для праведника. Но фитна и смута – также грех.

Амир помолчал.

– Когда мы потерпели поражение во всеобщем джихаде… да, да, сын, Аллах свидетель, мы были жестоко разбиты русскими, я увидел, что большинство из моих братьев больше не желает не то что продолжать джихад, но и вести праведную жизнь. Они сочли, что раз Аллах Всевышний не дал победу, можно больше не стремиться, не делать усилий, а вместо этого предаться праздности и накоплению земного богатства. И я увидел это и понял, что они не отступятся – потому что человек слаб и грешен. У меня было два пути. Первый – восстать против этого и начать войну, но на севере были кяфиры, они только этого и ждали и, несомненно, порадовались бы этому. Второй – удалиться в горы, вести праведную жизнь и молить Аллаха Всевышнего о милости к умме и к заблудшим. Я выбрал второй путь…

– …не далее как позавчера мне предложили встать во главе войска, которое будет вести войну. Но вести войну внутри самой уммы, тем самым ослабляя ее. Я ответил: нет, и не раскаиваюсь в своем решении…

– Помни, сын, и передай своему брату, что главное – благо для уммы. И ваша личная честность и праведность, Аллах будет судить по ним. Борись, но прежде чем вступить в борьбу, подумай, к чему приведет тебя эта борьба. Помни, что кяфиры не отступили, они – рядом. Не приведи тебе Аллах увидеть в конце твоей жизни, как умма разрушена смутами и склоками, моджахеды в панике отступают, а русисты идут за ними по пятам, и это только потому, что вы проявили слабость перед русистами. Помни – халифат держится единством, оно важнее всего. Береги это. И да хранит тебя Аллах на твоем пути…

Абдаллах помолчал. Потом спросил:

– Я должен рассказать это Наби, отец?

– Не сейчас. Позже. Когда Аллах призовет меня к себе, чтобы дать отчет. Тогда ты ему все это расскажешь.

– А сейчас иди, посмотри, как там рабы…


Джамаат состоял из семнадцати человек.

Вообще-то их было двадцать, но Али укусила змея, очень нехорошая змея, та змея, которая нападает, даже если не трогать ее[93], и сейчас он лежал у знахарки и бредил, никто не знал, останется ли он жить или Аллах Всевышний заберет его к себе. А Шамиль и Ислам погибли в разборке с джамаатом Алима, которого нанял Салих-хан, чтобы разобраться за мардакер-базар[94] на окраине Намангана. Их самих, как и людей Юсуфа, нанял Джелалуддин-хан, чтобы разобраться. Смысл разборки был в том, что Салих-хан считал, что вправе брать джизью со всех строителей в городе и окрестностях, возможно, потому, что отец его и сам был строителем. А Джелалуддин-хан был хозяином мардакер-базара и считал, что никто не имеет права брать ни динара с тех, кто стоит на его базаре, какой бы профессии они ни были, кроме него самого, конечно. Таким образом, строители вынуждены были платить закят дважды и обратились за разъяснением к алиму, а алим разъяснил, что никто не должен платить закят дважды. Вопрос стал ребром, и начались разборки. Закончились они тогда, когда кто-то отравил Салих-хана и всю свадьбу, когда тот брал жену для старшего сына. Об этом происшествии судачили по всей округе, и средний сын Салих-хана принял на себя месть, но почему-то сразу уехал, а они не получили до конца денег, какие им были обещаны за участие в разборках. Джелалуддин-хан решил, что если его вопрос решился так удачно, то и денег больше платить не надо. А разбираться с бывшим хозяином теперь было не с руки – большая часть бойцов Салих-хана теперь перешла на их сторону, и теперь – Джелалуддин-хан запросто мог натравить этих бойцов на них, чтобы решить проблему раз и навсегда. Пришлось отступиться. Ну а Аллах еще покарает этого негодяя за жадность.

Таким образом, они остались почти без денег и вынуждены были ошиваться в Намангане в поисках подходящей работы. Работа заступничеством Аллаха нашлась почти сразу, и очень хорошая работа.

Старшему из них было тридцать два года, а младшему – пятнадцать. Ни один из них не участвовал в великом джихаде на севере, хотя, несомненно, они были опытными воинами. Те, кто участвовал, уже умерли по причине отравления и последствий плохо залеченных ран. А на их место пришли те, чья сознательная жизнь приходилась уже на время халифата. Те, кто с детства играл с автоматами и кинжалами вместо других игрушек, никогда не знали никакого учения, кроме медресе (и в медресе они ходили плохо), а сознательную жизнь они начинали, ходя с отцами и старшими братьями на разборки. В халифате ты становился мужчиной с того момента, как мог стрелять из автомата и быть полезным другим мужчинам. Потом они основали джамаат, это так они назвали, потому что никакого другого названия не было. Ну не бандой же называться в самом деле? Хотя, по сути, бандой они и были, нанимались то к одним, то к другим, не упускали ни одной возможности для заработка. Точнее всего к ним подходило японское определение «ронины» – самураи, потерявшие своего господина. И занимающиеся теперь всем, чем Аллах пошлет, чтобы дожить свою жизнь. Хотя бы и бандитизмом.

Поскольку заработки на бандитизме, охране плантаций опиумного мака, проводке купеческих караванов были неплохими, у джамаата были две собственные машины, это было неплохо. Обе они раздобыли без платы, повезло оказаться на побережье Каспия, когда там шла разборка контрабандистов. Там они взяли две машины, которые повреждены были меньше других, перегнали их в имарат и отремонтировали. Обе машины были китайскими пикапами, которые они доработали для своих нужд. Например, срезали автогеном часть задней стенки кабины, чтобы был прямой доступ из кабины в кузов и обратно, и переставили задние сиденья так, чтобы они стояли под девяносто градусов к направлению движения. Все это было необходимо для проводки купеческих караванов на территориях, полных разбойниками. Такое расположение сидений позволяло постоянно наблюдать за флангами и при необходимости мгновенно открывать огонь. Весьма недурно на бандитских территориях.

Из оружия у них были «АК-47» и «АК-74» советского и российского производства – у каждого, что означало, что по меркам халифата банда вооружена очень недурно. Еще у них была снайперская винтовка, два РПГ с выстрелами и пулемет ПКМ. ПКМ они вынуждены были оставить, потому что не смогли купить к нему ленты, а то, что было, все израсходовали, воюя за урода Джелалуддин-хана. Но заказчик дал им два РПК и снайперскую винтовку с работающим ночным прицелом и самодельным глушителем – царский подарок по любым меркам, даже если не считать тех денег, которые он им заплатил авансом. Вообще в халифате ценились РПК и их всевозможные китайские аналоги именно потому, что они не требовали ленты – только патронов. Два РПК – серьезно по-любому, хотя они и не смогут заменить мощный ПКМ, а тем более ДШК. Но ДШК у них, к сожалению не было.

По меркам нынешнего, цивилизованного мира этих людей из джамаата назвали бы законченными отморозками, хотя сами они считали себя вполне нормальными людьми, кем-то вроде удачливых пиратов. У них были автоматы, потому что у всех были автоматы, они проявляли жестокость, потому что все проявляли жестокость, и они зарабатывали деньги тем, за что готовы были платить те, у кого есть деньги. Напасть на удаленную, затерянную в горах ферму и вырезать всех там? Ну… какая разница, работа есть работа, верно?

Получив от заказчика деньги и оружие, они собрались и немедленно выступили в поход. Поскольку у них были машины, и теперь был работающий ночной прицел к винтовке, они преодолели этот путь намного быстрее, чем пару дней назад преодолел его амир Ильяс, и к вечеру следующего дня уже вышли к тому месту, от которого надо было идти пешком.

Командир отряда Гульбеддин, сын афганского беженца, построил своих людей и лично проверил их. Он это сделал, потому что так раньше делал его отец, бывший майор афганской армии, перешедший на сторону «Талибана». Все его люди были здоровы, готовы воевать, у всех было оружие и по крайней мере по три снаряженных магазина к нему, у каждого была фляга воды, запас еды – сушеное мясо и финики – на два дня и даже самодельная аптечка. Как и все наемники и боевики, джамаат гордился тем, что они представляют собой нечто большее, чем племенное ополчение, и старался поддерживать марку. Они даже читали книги на русском, которые были о войне, чтобы понять, что есть у настоящих военных и как они действуют.

– Заки, идешь первым. Юсуф, ты с ним.

Заки был снайпером. Юсуф – сыном пастуха, он с детства привык перегонять овец по ночам, пока не слишком жарко, и потому отлично выбирал дорогу во тьме.

Тактика действий Гульбеддина была несколько нестандартной. Первыми он пустил Заки, снайпера и Юсуфа-следопыта. Это самые опытные люди в команде, ими нельзя рисковать, но иного выхода не оставалось. Им надо было чисто выдвинуться к объекту, а его предупредили, что цель – старый и опытный амир моджахедов, он участвовал в Великом джихаде, и их может ожидать немало сюрпризов.

Чтобы обезопасить передовой дозор, следом он отправил Карима с тремя людьми, дав им один из РПК. Приказал им следовать за передовой группой так, чтобы была возможность немедленно вмешаться. Проблема была только в том, что у них не было работающих приборов ночного видения. Своих остальных людей он пустил строем следом за ними, вне пределов прямой видимости. Поскольку в горах часто нет никакого хода, кроме одной тропы, он не пустил боковых дозоров, им просто негде было идти. Его люди просто шли на удалении прямой видимости друг от друга, и каждый знал, в какую сторону он должен смотреть и куда стрелять, если будет засада.

Арьергардным дозором он тоже пренебрег. У машин никого не оставил – что-то ему подсказывало, что ему будут нужны все его люди. Просто в каждой машине в качестве противоугонки оставили по крупной змее. Да и кто угонит машины в такой забытой Аллахом глуши.

Амир осмотрел строй. Все были готовы. Они даже раскрасили лица жженой пробкой и надели черные вязаные шапочки вместо обычных афганских паколей – так они видели в одном из фильмов, который крутили в кинотеатре. Так делали харбии, и они так делали. Несмотря на декларируемую ненависть к харбиям, во многих джамаатах уважали их и старались делать, как делали харбии, подражали им, иногда даже обезьянничали – как эти шапочки. Если так разобраться – афганский паколь ничуть не хуже…

– Бисмиллу рахмону рахим, – произнес амир, – пошли.

Головная группа из двух моджахедов исчезла во тьме.


Переход прошел на удивление гладко, что немного успокоило амира. В конце концов, пусть этот амир и участвовал в великом джихаде, но он стар и, вероятно, отравлен. Может, он плохо видит или что там еще может быть. И в конце концов он один, если не считать двух сыновей, а их – семнадцать опытных воинов, и у них есть снайперская винтовка с ночным прицелом и глушителем.

Когда они приблизились к объекту, амир хлопнул по плечу Карима, показывая, что теперь он берет командование основным ядром джамаата, после чего медленно пошел вперед. Как только он увидел дом, он лег на землю и пополз.

Юсуф и Заки прятались за валуном, Заки держал дом на прицеле снайперской винтовки. Юсуф просто лежал и наблюдал.

– Что там? – прошипел амир.

– Собака…

– На цепи?

– Нет…

– Дай…

Заки осторожно передал снайперскую винтовку. Амир посмотрел в прицел… прицел был хорошим, с обзором на восемь градусов, с дальностью до километра. Изображение было четким.

Да, и в самом деле – собака. И крупная собака. Черт бы ее побрал. Такую не факт, что свалишь, даже попав в голову. У собаки крошечный мозг, и они очень живучи.

Словно почувствовав, что кто-то думает про нее, а может, и увидев что-то, собака подняла голову и посмотрела точно в их сторону.

– Шайтан… уберешь ее.

До цели было больше четырехсот метров. Плохо… но с другой стороны, выстрел с глушителем, даже винтовочным патроном, скорее всего слышен не будет совсем.

Амир посмотрел вверх… так и есть – террасы. Если так подумать – неплохое укрытие…

– Карим, Карим, как слышишь?!

– На приеме.

– Поднимайся наверх. Всех людей на террасы, готовность.

– Понял.

– Сообщи, как будешь готов.

– Понял.

Снайперская винтовка лязгнула – и тут же еще раз, один за другим. Выстрел даже с глушителем был слышен, как щелчок бича… конечно, на расстоянии он будет слышен совсем по-другому, ведь распространение звука в воздухе гасится соответственно кубу расстояния.

– Шайтан! Ты что делаешь?

– Собака пошла в нашу сторону, эфенди.

Ничего удивительного. Пастушьи собаки чувствительны.

– Шайтан… Карим, как слышишь?

– На приеме.

– Я остаюсь внизу. Занимай позиции быстрее. Атака по сигналу.

– Понял…


– Ты не спишь?

Абдаллах не обернулся. Он по голосу понял, что это был Наби. Они стояли на террасе, открытой с трех сторон, но обвитой вьюнком.

– Нет…

– Хвала Аллаху, что отец добрался целым и невредимым…

– Да, хвала Аллаху…

Наби подошел ближе и встал рядом. Он был на голову ниже брата, но такой же тощий, крепкий, как хлыст, привычный к горам, – его ноги были такими крепкими, что он мог ходить по битому стеклу босиком.

– Отец говорил с тобой, брат?

– Да, говорил.

– О чем же?

– Он сказал, что скоро предстанет перед Аллахом…

– О Аллах, нет…

– Он сказал, что жизнь для него наказание, а смерть – награда. Ты слишком маленький, чтобы это понимать.

– Но я уже держу в руках что кнут, что автомат.

– Да, только в голове у тебя пусто.

– О Аллах, и как же мы будем без отца…

– Аллах не оставит нас. Я думаю о другом.

– О чем же, брат?

– Как ты думаешь, каков тот мир, о котором мы ничего не знаем?

– Ну, там есть повозки, которые едут сами, и там есть много женщин…

Абдаллах толкнул брата.

– Идиот, что ты знаешь о женщинах?

– А вот знаю! Мне рассказывал Ильнур.

– Кто?!

– Ильнур. Один из рабов.

– О Аллах, какой ты идиот. О чем ты разговаривал с рабом?

– Он рассказывал о том, что есть за пределами гор! Он бывал в Намангане и дальше от него! Он говорил правду!

– О Аллах! Какой ты все-таки идиот! Когда ты говоришь с рабом, это значит, что раб не работает!

– Рабы в это время ели…

Абдаллах снова толкнул брата.

– Если уж ты так любишь говорить с рабами, поди, проверь рабов. Может, кто сбежал…

– Иди, сказал!

Наби сбежал по ступенькам в залитый лунным светом двор.

– Ифрит! Ифрит[95], где ты?!

– Движение! – сказал Заки.

Амир наблюдал через оптическую трубу кратностью в двенадцать крат, половинку старого бинокля. Учитывая то, что луна светила ярко, для наблюдения достаточно было и этого.

– Что там?

– Бача. Лет десять.

– Шайтан. Подожди, пока он уйдет…

Амир видел движение по залитой лунным светом земле.

– Говори.

– Он не уходит.

Плохо…

– Карим, Карим, как слышишь? Сообщи, где ты?

– Гульбеддин, мы идем наверх, мы идем наверх.

– Вы заняли позиции? Вы заняли позиции?

– На, на. Пять-семь минут еще. Трудно подниматься.

– Иди быстрее, как понял?

– Понял, понял тебя…

– Он нашел собаку! – резко сказал Заки.

О, шайтан. Все кувырком.

– Бежит к дому!

– Ур![96]

Винтовка снова лязгнула.

– Есть.

И в этот момент все действительно пошло кувырком.

– Абдаллах! – крикнул Наби.

Абдаллах не воспринял крик всерьез, он только что понял, что его брат еще очень мал и глуп.

– Абдаллах, Ифрит мертвый!

Раздался топот ног, едва слышный, но все же слышный в ночной тишине гор. Абдаллах выскочил из-под прикрытия веранды и увидел, как брата бросило вперед, и он кувырком покатился по земле, уже без жизни, как мешок…

Абдаллах всегда носил при себе пистолет, как старший. Он выхватил пистолет и выстрелил вперед, подозревая, что враг там. В ответ что-то произошло, его сильно ударило и еще выбило камень из каменного столба, поддерживающего крышу веранды. Но он был крепким малым и, удержавшись на ногах, сделал то, что только и мог сделать в такой ситуации, – бросился обратно в дом. Третья пуля опять выбила камень, но ни в кого не попала…

– Отец! – крикнул Абдаллах, чувствуя, как мутится в голове.


Амир Ильяс не мог уснуть.

Он чувствовал, что подорвал веру сына. Поселил в его сердце и его душе червоточину, которая может проявить себя в самый худший момент.

Он растил их чистыми, чувствуя, что и это тоже его вклад в джихад, но теперь, возможно, он сам все испортил.

Молчать? Надо было молчать? Но как молчать?

Они, до того ничего не видевшие, кроме гор и чистой веры, спустятся в Наманган, не смогут не спуститься, им не получится жить в горах всю жизнь. И увидят все это.

Как им не совершить ошибки? А амир Ильяс как никто другой знал, что ошибка бывает смертельной.

Он вспомнил амира Саида аль-Руси. Он был русским… бывшим харбием, принявшим истинную веру и вставшим на джихад. Согласно законам шариата, тот, кто принял ислам, уже по факту этого освобождается от грехов, волей или неволей совершенных ими по джахилии, и даже напоминать мусульманину о том, что он совершил, будучи в состоянии джахилии, считается большим харамом. Но так думали не все.

Они были в разведке, пытались определить безопасный путь к укрепленной базе. Аль-Руси сам повел группу, а они остались на прикрытии, их было двадцать ансаров, и главным среди них был Абу аль-Шишани, чеченец. Он так и не понял, почему аль-Шишани[97] вдруг приказал обстрелять базу… этого ни в коем случае нельзя было делать, пока моджахеды были в поиске. Это он понял только потом… аль-Шишани приказал открыть огонь, чтобы русисты тоже открыли огонь и чтобы в перестрелке погиб амир Саид аль-Руси, такой же моджахед, как и он сам. Согласно шариату, это было страшным преступлением, и, возможно, из-за этого Аллах так тяжко покарал их.

Амир понимал, что, если его сыновья выступят против наркомафиози из Папа, их убьют. Никого не остановит ни страх перед Всевышним, ни то, что отец их сражался на пути Великого джихада вместе с ними.

А еще хуже будет, если его сыновья увидят, как живут в Папе и как живут те, кто принимает деньги от тех, кто живет в Папе и делает всяческий харам, и сами решат жить так.

А может получиться и так…

Как именно, амир не успел додумать, потому что на дворе грохнули выстрелы.

Амир вскочил, он всегда спал в одежде и в обуви, обмываясь только перед намазом, и схватил винтовку, которая лежала рядом. Побежал в коридор… и в этот момент с горы грохнул такой град выстрелов, что он вынужден был залечь. Хвала Аллаху, он выбрался из комнаты… там была стена. Если бы не это, он мог погибнуть в самые первые секунды боя – огонь шел сверху, а крыша не защищала ни от чего.

Грохнул взрыв. Амир опознал РПГ, его взрывов он не слышал со времен Великого джихада. Ударило по ушам, полетели камни.

Амир пополз вперед, прижимая к себе винтовку. В коридоре на всякий случай был автомат, он взял и его, перекрутил через кулак ремень, чтобы тащить за собой.

Когда он выполз на террасу, он увидел Абдаллаха, старшего. Тот лежал, слава Аллаху, прикрытый низкой каменной стенкой – на боку. Увидев отца, он повернул голову – жив…

– Хвала Аллаху, ты жив…

– Отец…

– Молчи…

Амир попытался осмотреть его.

– Отец, они убили Наби, я видел…

Амир подтащил автомат, вручил его сыну.

– Не дай им войти. Не дай им войти, понял?

Абдаллах кивнул:

– С именем Аллаха, отец.

Да… с именем Аллаха.

Амир снова пополз в дом. Он понимал, что в горной войне в девяноста процентах случаев побеждает тот, кто окажется выше. Он понимал, что каменные террасы, расположенные выше дома, – неплохое укрытие для стрелков, и если на дом произойдет нападение, скорее всего оно пойдет именно оттуда, ни один полевой командир не откажется занять господствующую позицию, да еще и укрепленную, почти что с баррикадами. Он приготовил сюрприз… но до него еще надо было добраться…

Шквальный огонь сменился пульсирующим ритмом одиночных выстрелов. Все правильно. Моджахед в горах обычно носит два-три рожка, не считая того, что кормит его автомат. Они считают, что подавили сопротивление, теперь одни останутся наверху, другие пойдут на штурм.

В нужном месте амир разгреб землю. Это было что-то вроде ямы, но там стоял аккумулятор и торчали провода, сплетенные между собой. Амир подсоединил одно из клейм, с именем Аллаха взялся за другое.

– Бисмиллахи!

Сначала он подумал, что ничего не произошло. Но это было только секунду, а потом рокочущий гул взрывов и стук камней заглушили даже выстрелы.


– Аллах всемогущий!

Амир Гульбеддин, забыв об осторожности, в ужасе смотрел на то, что произошло.

Сразу несколько взрывов, произошедших намного выше по склону, чем террасы, подорвали стабильность каменной осыпи, и теперь камни, большие и мелкие, тронулись и пошли вниз, засыпая его бойцов и оставаясь у каждой сложенной из камней стены, теряя свою силу. Скорее всего они даже не дойдут до дома, но каменные террасы засыплют полностью. Вместе со всеми, кто там будет в этот момент.

В считаные секунды они остались втроем.

– О Аллах…

Автоматная очередь от дома прошла совсем рядом, и он упал на землю. Дважды лязгнула винтовка.

– Есть, – доложил снайпер, – я достал его.

Амир в ужасе думал о произошедшем. Теперь они втроем против…

О Аллах…

Его заказчик приказал принести голову этого проклятого старого амира. И если он ее не принесет…

Еще раз лязгнула винтовка.

Так… минус два. Амир начал немного успокаиваться, в конце концов…

– Ты уверен, что снял второго?

– Да, – как всегда коротко ответил снайпер.

Получается их трое. Похоже, трое против одного.

Если под прикрытием снайпера они подойдут к дому… в конце концов у них четыре гранаты. Бросят гранаты, потом ворвутся. Два автомата – тоже неплохо. Может быть, этот старый шайтан ранен во время обстрела. Среди таких стен гранаты очень опасны.

Можно и попробовать.

– Заки, дай свои гранаты…

У снайпера было две гранаты. Они разделили их с Юсуфом, оказалось у каждого по три. Еще лучше.

– Слушайте меня, братья… – сказал амир. – Вы все видели, что произошло. Теперь убить этого шайтана означает отомстить за наших братьев, что делили с нами все горести и беды нашего пути. Это святое дело, отомстить.

Двое оставшихся в живых слушали.

– Я взял за это дело деньги. Если мы вернемся без головы этого шайтана, нам самим отрежут головы. Если мы возьмем голову этого шайтана – деньги наши. Я брал из расчета двадцати человек. Если мы убьем этого шайтана, я возьму десять долей из двадцати, потому что я ваш амир. Остальные доли вы разделите между собой, по пять на брата. Клянусь Аллахом, это лучше, чем скрываться и чем носить на воротнике обиду. Верно я говорю?

– Верно, – сказал Заки. А Юсуф ничего не сказал, потому что был молчаливым от природы и не говорил лишнего.

Камни тонкой струйкой стекали сверху, как вода из переполненной ванной.

– Заки, ты останешься здесь. Увидишь его, стреляй.

– Понял.

– Юсуф, мы идем. Аллах с нами…

Они поползли, предварительно переведя автоматы в автоматический режим огня. В любой момент каменные стенки вверху могли не выдержать – тогда скопившиеся там камни ринутся вниз.

Сердце стучало где-то в ушах.

Развязка произошла быстро. Сначала Юсуф остановился, и амир Гульбеддин остановился тоже, потому что привык доверять своему следопыту. А потом что-то ринулось на них из темноты, что-то огромное. Амир успел подхватить автомат и выпустить длинную очередь, прежде чем тварь, воняющая кровью и псиной, навалилась на него. Последнее, что он слышал в своей жизни, – выстрелы из снайперской винтовки…


Рабы не пострадали. Землянка оказалась лучшим укрытием от пулеметного и снайперского огня.

Рабы стояли у своей землянки и смотрели на своего хозяина.

Амир Ильяс посмотрел на лежащее у ног тело сына, младшего из сыновей. Потом посмотрел на рабов.

– Убирайтесь отсюда! – сказал он. – Вы свободны. Больше вы не рабы, убирайтесь.

Рабы не двинулись с места. Они больше напоминали животных, нежели людей. Грязные, согнутые тяжелой работой на террасах, косматые и бородатые, они давно потеряли человеческий облик и забыли, каково быть свободным человеком.

– Убирайтесь! – заорал амир Ильяс и выстрелил из «СВД» в воздух. Выстрел больно ударил по ушам, горным эхом отозвался по всему ущелью. Рабы в страхе бросились бежать к тропе.

Амир Ильяс проводил их взглядом, потом подошел к норе, в которой они жили. Нора была обнесена невысоким, ниже, чем по колено, каменным заборчиком, чтобы при дождях туда не попадала вода. На камнях были сколы от пуль, запах был просто ужасным. Запах дерьма, мочи, грязи, запах, который больше свойственен верблюжьему загону.

Амир постоял у рабской норы, смотря в ее черное жерло. О Аллах, за что ты караешь рабов своих так тяжко…

Он знал за что. Вчера он задал Всевышнему вопрос и получил на него ответ.

Повесив винтовку на плечо, амир вернулся к дому, там, в сарайчике, лежали инструменты для рабов. Он выбрал кирку получше и лопату. Поднявшись повыше от дома, у самого подножия выложенной рабами террасы, он выбрал место. Аккуратно прислонил винтовку к каменной стенке, обнажился по пояс. Замахнулся и, хекнув, вонзил острый клюв кирки в иссушенную, неподатливую землю…


К вечеру могила была готова.

Амир Ильяс собственноручно обмыл обоих своих сыновей, Абдаллаха и Наби, и завернул каждого из них в погребальный саван. На своих плечах оттащил каждого к могиле и уложил их в нее. И хоть они не были моджахедами, каждому из них положил в могилу оружие, с которым он погиб.

Повернувшись, он посмотрел на птиц, кружащих над склонами и алчущих падали.

Сегодня у вас будет хороший день.

Солнце падало за горы. Амир расстелил свой коврик между двумя могилами и начал читать погребальный намаз, салат эль-джаназа. Шариат предписывает собрать на салат эль-джаназа как можно больше людей, но он молился Аллаху один. И, закончив с молитвой, он положил в могилу камни, а потом засыпал ее сухой, ломкой, каменистой землей.


Трупы уже успели потратить стервятники, но кое-что еще оставалось.

Амир присел на корточки перед дурно воняющей кучей… они успели убить спущенную им вторую собаку, но даже раненая она успела искалечить обоих. Один подох сразу, второй прополз несколько метров.

Но тоже покинул сию юдоль скорби.

Не обращая внимания на отвратительный запах и мух, амир обыскал оба трупа. У одного он не нашел ничего интересного, кроме отполированного портсигара с початой порцией ханки внутри, сам такой портсигар отлично подходил для того, чтобы подавать сигналы. Зато у второго он нашел спутниковый телефон, которые у простых людей не водились, и свернутую в трубочку пачку денег. И то и другое он забрал, телефон отключил, перед этим посмотрев историю звонков.

Чуть дальше, за валуном, он нашел снайпера. Его он убрал последним – тот пытался помочь своим, всадил пулю в собаку, раскрылся и сам получил пулю «СВД». Сам снайпер особого интереса не представлял, он его никогда не видел до этого, а вот винтовка была интересной. «Вепрь-123», под пулеметный патрон, такие тут продавали одно время как охотничьи. К винтовке был приличный прицел, который на базаре стоил, как пять взрослых рабов, и глушитель.

Амир посмотрел на год изготовления винтовки. 2033-й в летосчислении кяфиров, то есть всего три года назад и точно – после джихада. И после установления Периметра.

Амир проверил винтовку – она была целая. Обыскав снайпера, нашел несколько запасных магазинов и пачек патронов. Сложил все в рюкзак, а винтовку убрал в чехол, который у снайпера тоже был, и приторочил сзади, себе на рюкзак, тот самый, с которым он шел по пути Аллаха несколько лет назад.

По-видимому, он многое тогда не доделал.

Затем амир впрягся в лямки рюкзака, он показался неожиданно тяжелым, непривычно тяжелым, и побрел по направлению к дороге.

У дороги он нашел две брошенные, замаскированные машины. Сел в одну из них и поехал. Удивительно, но змеи там почему-то не было. Возможно, уползла – чего змее делать в машине? Возможно, еще по какой-то причине.


Уже потемну он добрался до Намангана. Оставив машину на улице и винтовку в машине, без рюкзака он подошел к воротам Дар уль-Улюм Наманган и постучал в них.

Двери открыл ночной сторож. Амир Ильяс назвал свое имя, и его пропустили внутрь. Его провели в комнату, которую обычно отдавали для родителей, которые приехали проведать слушателя этого университета. Через некоторое время пришел наспех собравшийся алим Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби.

– Салам алейкум, дорогой друг, – сказал он, – сейчас принесут чай и то, что осталось от вечерней трапезы. Что привело тебя сюда?

– Аллах жестоко покарал меня…

Алим ничего не сказал.

– В тот день, когда ты предложил мне создать исламскую милицию и возглавить ее, как только я вышел из этого места, по моим пятам пошли убийцы. Я попытался скрыться от них на базаре и не смог. Они сказали, что они от Ислама и привезли меня в Папскую область.

– А… шайтаны, да покарает их Всемогущий Аллах.

– Там был сам амир Ислам и другие люди, они сидели за столом. Они спрашивали меня о том разговоре, который состоялся здесь, и предлагали мне стать одним из них, занять место в их воинстве. Я сказал, что мой ответ «нет», и точно такой же ответ я дал и тебе. С этими словами я встал из-за стола и вернулся к себе домой. Следом за мной пришли два десятка убийц, они убили моих сыновей и пытались убить и меня.

– Аллах Всемогущий…

– Выслушай меня до конца. Аллах покарал меня за мою заносчивость и гордыню, которую я полагал смирением. Я оторвался от уммы и сошел с пути джихада, и решил, что уединением и праведной жизнью я проложу себе путь в рай. Но никуда не делись нечестивцы, что прикрывают неблаговидные дела свои именем Всевышнего, и никуда не делись те, кто лопается от излишеств, в то время как большинство народа голодает и претерпевает крайнюю нужду и бедствия. В Крепости мусульманина написано, что надо сказать, когда произошло то, что не радует твое сердце, и ты ничего не можешь с этим поделать. Кадару-Ллахи ва ма ша’а фа’аля, что означает – это предопределено самим Аллахом, и он сделал, как пожелал. Теперь я вижу предопределение Аллаха – своей волей он послал меня в Пап, чтобы я своими глазами увидел, как живут и как ведут себя нечестивые, а когда я и после этого не вступил на путь борьбы с теми, кто преступает и придает Аллаху сотоварищей, он жестоко покарал меня, и кара эта вполне мной заслужена.

Так что я вступаю на путь борьбы с куфаром и ширком, с нечестием, которое поразило и умму, и весь имарат. И если в твоем войске найдется место моджахеда, мне ничего не нужно, кроме этого, я буду до конца жизни поминать тебя при намазе.

Досточтимый алим Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби кивнул.

– Говорят, что если ты видишь друга, который претерпевает великие бедствия, то скажи ему: нет Бога, кроме Аллаха. Аллах свидетель, я не могу подобрать слов, что могли бы помочь тебе в твоей беде, кроме этих слов, и я буду просить Аллаха о милости к тебе, и чтобы он принял твоих сыновей как шахидов и дал им рай, который они заслужили.

– Оба моих сына пали в бою с оружием в руках.

– Хвала Аллаху. Что же касается места в моем воинстве, место военного амира ждет тебя, и я не знаю никого достойнее тебя на это место.


Владимир, Российская Федерация
Храм Михаила Архангела на Студеной горе
29 июня 2036 года

…И восстанет в то время Михаил, князь великий, стоящий за сынов народа твоего; и наступит время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди, до сего времени; но спасутся в это время из народа твоего все, которые найдены, будут записанными в книге.

Даниилу 12

Из Китая я вылетел во Владимир. Город расположен недалеко от Москвы, город сотни церквей. Один из столпов русской цивилизации. Один из городов – хранителей русской духовности. Одно время, давным-давно, еще до Москвы Владимир был столицей России. Именно здесь, в этих краях, Россия начиналась.

Я часто бывал здесь. Ополье. Жирная, черная земля, поля и перелески. Деревеньки и города. Некогда именно отсюда черпались неисчерпаемые когда-то силы Руси. Пахари, как приходила война, откладывали в сторону лемех и брали в руки винтовку. Сейчас, конечно, прежней силы в земле не было. Все высосала Москва… Владимир был полупустым, с автовокзала автобусы на Москву каждые сорок минут идут. Здесь же полно прописанных «понаехавших», без прописки где-то в России не поселишься, вид на жительство не дадут. А так – дадут. Дают, дают. Еще как дают. Другого выхода нет, потому что мало нас. Хорошо, что народ вроде едет нормальный. Болгары, спасшиеся от арнаутской резни, сербы, греки. С юга уже давно не принимают… вразумились.

Но все равно на деревне нет почти никого. Больно смотреть на заброшенные деревни. Некоторые уже запаханы. Не стало русской деревни. Не стало.

Расклеился что-то я.

Во Владимире меня ждала машина с сопровождением – хорошо быть крупным бизнесменом, даже непривычно как-то. От аэропорта с мигалками поехали в город. Краем глаза заметил взлетающий беспилотник. И здесь – все то же самое.

Страшно не умирать. Страшно жить и видеть. И не иметь возможности ничего изменить. Если есть возможность что-то поменять – значит, есть смысл и жить.


Храм Архангела Михаила был в разы меньше главного, Успенского собора, он был сложен из красного кирпича – островерхий, похожий на терем. Тихий. Внезапно поднявшийся резкий ветер швырнул мне пыль в лицо, но я почему-то счел это добрым знаком. И точно – едва зашел в храм, сразу почувствовал – есть. Это он.

Дом бога.

Старушка, продававшая свечи, почему-то перекрестила меня, в ответ на мой немой вопрос только покачала головой. Храм был темным, на подсвечниках – наросты воска. Я зажег свечи и так и стоял, склонив голову, пока не почувствовал рядом присутствие.

– Привет, Клёст, – тихо сказал я.


Человека, принявшего постриг и тихо служившего теперь в храме, звали Клёст. Он служил в питерском РОСНе, известном как «Град», когда все это началось, он был в командировке, которая вместо месяцев затянулась на годы.

И насколько мне было известно, за ним числилось не менее пятисот человек. Он был снайпером, и очень неплохим. Это с ним мы остались прикрывать отход, это с ним нас накрыл «Град», и это с ним мы выбирались к аэродрому, когда нас уже похоронили и помянули тихим, незлым словом…

Чтобы поговорить, Клёст провел меня куда-то на зады храма. Было темно. Пахло ладаном.

– Как жив, Серый? – спросил он. Нам запрещалось использовать в качестве кличек части имени или фамилии, поэтому я был Серый. Серый Волк.

Зубами – щелк.

– Жив…

– Говорили – уехал.

– В Великобританию….

– М-м-м…

Реакция понятная. У нас Великобритания считается убежищем для беглых олигархов. Сейчас они, кстати, все в Латинскую Америку переместились… да и там неспокойно. Наш лучший друг Уго Чавес надавал венесуэльских паспортов всякой мрази, обиженным и угнетенным, в том числе с Ближнего Востока. Через Венесуэлу до тридцати тысяч бородатых на континент въехало[98]. Так что… беги не беги, а жизнь тебя догонит. Разве только остров необитаемый купить.

– Я тем же самым занимаюсь. Борьба с пиратством, охрана.

– А здесь как?

– С божьей помощью…

Клёст промолчал.

– Помощь мне нужна, Клёст.

– Где?

– Там.

– Только не говори, что не знаешь. Не ври. Про орден Архистратига Михаила я знаю. Про ваше послушание тоже.

– Патриарх, интересно, знает?

Последний вопрос я задал, конечно же, зря, но из песни слов не выкинешь.

– Господь знает.

Как и все организации, Церковь нуждалась в защите. Как и все организации, Церковь хотела быть защитой и опорой для своих прихожан.

Я не знаю, когда это началось. Скорее всего в Украине, когда озверевшие от безнаказанности и крови боевики решили истребить всех русских, до которых могли дотянуться. Государству, как обычно, это было до… дверцы, а вот Церковь уже подошла к тому пределу, когда надо было выбирать: или – или. Тем более что на Украине была своя, поместная церковь… впрочем, о плохом не надо думать.

Так начала возрождаться традиция монахов-воинов. А она в России была, не только в Японии или Китае. Хан Батый не мог взять Козельск семь недель – не потому ли, что рядом был монастырь? А Пересвет, сразивший татарского богатыря Челубея, ведь он был монахом, верно? Да чего там говорить…

И Клёст, снайпер спецназа, на счету которого больше пятисот пораженных целей, стал батюшкой, воцерковился. Но дело свое не прекратил. Именно через него я мог выйти на тайные церковные структуры, занимающиеся разведкой и разложением халифата изнутри. Больше у меня контактов не было.

– Зачем тебе помощь? Сам сделать не сможешь?

– Не смогу. Разве что с божьей помощью.

– Не богохульствуй.

– Я и не богохульствую. Я один. Их – под миллиард. И за ними – религия, которая позволила им покорить половину мира. Они это знают и понимают. Что я им смогу предложить взамен этого?

– А если не смогу, мне просто придется их убивать. И сколько я смогу убить, прежде чем убьют меня?

– Я много думал, Клёст. О том, что с нами случилось. Сейчас многие говорят – бог покинул нас, но это неправда. Это мы отказались от бога и покинули его. Я думаю о тех днях… последних днях, когда казалось, что уже все. Помнишь, как мы с тобой выбирались к аэропорту? Что ты тогда думал, вспомни?

– Ничего я тогда не думал.

– А я думал. Я думал, почему это происходит с нами? За что нам такое? Тогда я не понимал.

– А сейчас понял?

– Понял. Понял, Клёст, понял. Как ты думаешь, если бы мы не начали поливать их химией, травить, как тараканов, как быстро они дошли бы до Москвы?

– Очень быстро. Думаю, и месяца бы не прошло. И ведь они не нацисты с танками, с самолетами. Так, отмороженное на всю голову стадо. Но они дошли бы. Истинный крест, дошли бы, и сопротивления почти не было бы. А почему?

– Потому что мы стали другими. Раньше мы были как единый монолит. Нас спаивали единая вера и чувство принадлежности к миру, к единому и неразделимому народу. Именно это позволяло России выстоять десятки раз в самых разных войнах. А вот тогда… тебе напомнить, сколько было добровольцев? Как все «эффективные» драпали за границу, аж за колеса «Боингов» цеплялись. Если бы не химия и атом – Москва Москвабадом бы уже была, а на месте соборов строили бы мечети. Помнишь, про Третий Рим?

– Помню, – сказал Клёст. – Что конкретно тебе надо?

– Развединформация. Оперативная обстановка. Что там и к чему. Кто бай, а кто и раб. Мне надо знать это для того, чтобы взорвать халифат изнутри.

– Ого.

– Помнишь, как на Россию пришли поляки? Кто тогда страну поднял считай с земли? Князь Пожарский. Минин – мясной торговец. Может, Минин и Пожарский сегодня – это мы с тобой, брат? Не думал об этом?

Клёст достал откуда-то бутылочку. Авиационную, маленькую. Открыл, полил прямо в рот.

– Хороша, зараза. Значит, хочешь халифат опрокинуть?

– А давай, попробуем…


За некоторое время до этого
Имарат Мавераннахр
Бывшая база ВВС НАТО «Манас»
14 июня 2036 года

Хвала Аллаху, сегодня был хороший день.

Небо блестело синевой, и солнечные лучи высвечивали бетон, делая его почти белым-белым, словно саван. В огромный костер уже подбросили покрышки, и дым поднимался вертикально вверх, показывая пилоту прибывающего самолета скорость и направление ветра. Другой костер, но уже поменьше, горел дальше, отмечая начало взлетно-посадочной полосы. Конца не знал никто, разве что только Аллах.

Новенький Y8 – старый добрый «Ан-12», только новый, собранный в Китае с современной авионикой и моторами, появился низко над горами, он шел с севера. Выполнив облет аэродрома, он пошел на посадку. Пилот был опытным – без диспетчерской поддержки аккуратно завел самолет на полосу и коснулся ее колесами прямо в самом ее начале. Четыре мощных мотора и воздушный поток от самолета погасили костер, и дым от него развеялся в кристально чистом горном воздухе почти невидимым нуаром…

Несколько внедорожников, в том числе новые черные «Субурбаны», ждали самолет, выстроившись полукругом на одной из стоянок. Их окружали вооруженные до зубов люди. Если бы кто-то видел это со стороны, он заметил бы аккуратно подстриженные бороды, черные стрелковые очки и приличное оружие – намного приличнее, чем то, что ожидаешь встретить в диких землях. Да и самолет – вряд ли кто-то из правоверных смог бы грамотно эксплуатировать и поддерживать его летную готовность длительное время. Значит, это были не правоверные, хотя публично они и относили себя к истинной вере.

Наркомафия.

Самолет подрулил к машинам и замер, поднимая винтами пыль. Когда винты перестали вращаться, открыли боковой люк и по нему, сопровождаемый всего одним телохранителем, спустился на землю Мавераннахра человек в простой пуштунской одежде.

Навстречу ему из бронированного «Субурбана» вышел еще один человек. Они были чем-то похожи… наверное, своей статью персов. В отличие от арабов, персы со временем не толстеют, начиная напоминать грушу с обширным задом, а наоборот, худеют до болезненной худобы. Он был привлекателен внешне, с проседью в волосах и аккуратно прибранной бороде, но одет в европейский, а не пуштунский костюм.

Сойдясь между самолетом и машинами, они обнялись, как это положено. Они не были братьями, хотя дальнее родство у них было. Но главное родство им давал бизнес. Здесь, как и в сицилийской мафии, ненавидящие друг друга люди расцелуются, если задействовать определенную сумму денег.

– Хвала Аллаху, он сохранил тебя в пути, Нурмухаммед.

– Хвала Аллаху, что и ты жив и здоров, Ислам, и пусть Аллах позаботится о твоих делах.

– Хвала Аллаху, пусть он и твои дела приведет в порядок…

Моторы уже остановились, и двое авторитетных амиров не спеша прошествовали к хвосту самолета, где уже откинули хвостовую аппарель. В самолете, принайтовленные большой сетью, накинутой поверх, лежали мешки. Много мешков…

– Проверять будешь?

– Не то что я тебе не доверяю, брат… но я должен знать, что продаю…

По указанию амира Ислама вскрыли один из мешков, в нем были мешки поменьше. Амир запустил руку, взвесил один из них, поморщился.

– Аллах свидетель, я же просил фасовать в меньший объем. Полкилограмма где-то. Для чего мне такие большие пакеты? Как мне это продавать?

– Брат, мы попробовали, но получается хуже. Пакет из очень толстой пленки, а внутри еще пакет, он весит много. Зачем возить полиэтилен. Самолет и так стоит дорого.

– Брат, лучше бы ты подумал о перефасовке. Два килограмма – слишком много для одной точки, приходится перефасовывать. Часть товара неизбежно теряется при перефасовке. Пусть это и малая часть, но ты знаешь, сколько стоит сам товар. О Аллах, неужели сложно просто сделать, как я прошу? Об этом меня просят все покупатели, чтобы распределять товар по точкам без перефасовки. Почему бы не сделать так, как хотят наши покупатели?

– Я понял, брат. В следующий раз сделаем пробную партию.

– Не пробную. Расфасуй так весь товар.

Амир пробил ножом пакет. На ноже поднес небольшую толику товара к лицу, посмотрел, понюхал, затем лизнул…

– Хвала Аллаху, хороший товар.

– Э… брат, хороший товар, да… – афганского амира потянуло на лирику. – Наш товар всем товарам товар! Три девятки, нигде такого товара нет. Самый лучший химик, клянусь Аллахом, он кяфир, в университете учился, да… Наш товар – радость людям. Сон золотой.

Амир Ислам подумал, лучше бы ты его не бадяжил…

– Наш товар несет людям разложение и смерть, – сказал амир Ислам, – но так как это касается кяфиров, это можно отнести к джихаду. Я ожидаю от тебя, что в следующий раз ты все-таки расфасуешь товар так, как я тебя прошу. Не экономь на работниках и на пленке. Поверь, что так будет лучше. А теперь пошли к столу.

Амир дал своим людям отмашку начинать разгружать самолет.


Стол накрыли в одном из вспомогательных зданий аэропорта – запустелом, но чистом. Можно было бы и в главном, там был хороший вид на поле, но там от когда-то живших тут беженцев осталась вонь. И кровь на стенах.

Так что стол накрыли во вспомогательном здании, которое специально очистили и привели в порядок для подобных нужд общими усилиями. Стол был европейским – со стульями и блюдами, есть надо было столовыми приборами. Амир Ислам пользовался ими свободно, потому что так питался у себя дома, амир Нурмухаммед – немного скованно, потому что дома был вынужден есть, как едят афганцы. В Афганистане главными были пуштуны, и не следовало их злить по пустякам. Если принято есть руками с общего блюда, то лучше есть руками и с блюда.

– Хвала Аллаху, хорошее мясо, – сказал амир Нурмухаммед. – На днях я участвовал в большой охоте. На гуля[99].

– Удалось убить?

– Да… хвала Аллаху. Одного удалось выследить и убить. Пришлось стрелять из «Барретта», обычная пуля его не брала. Ну и здоровый же…

– С ослиными копытами?

– Нет, у него были собачьи лапы, брат. Такие здоровые, что можно подумать, будто это лев. И хитрый! Пришлось брать его хитростью, племя вышло на охоту, а нам удалось понять, где он пойдет. Там были пещеры. Хвала Аллаху и благодарность за добычу, которую он послал. Племя взамен предложило нам своих женщин на выбор.

– Хорошее дело…

– У вас тут тоже гули живут?

– Нет, у нас много людей. И пастушьи собаки, они разорвут любого гуля. Говорят, что иногда бывают, но их убивают.

Амир Ислам меланхолично резал мясо, приготовленное как шашлык прямо тут же за аэропортом, на меньшие кусочки, чтобы съесть.

– О, брат, знаешь, о чем я тоскую…

– Расскажи, пусть это будет известно не только Аллаху.

– Я тоскую по старым временам. О Аллах, у нашей семьи был собственный самолет. Я летал на Лазурный Берег… знаешь, какие там дома, брат? А какие женщины…

– Глупо сожалеть о том, чего уже не вернешь.

– Да, брат, но я все равно сожалею. Эти фанатики…

– Опасайся таких разговоров. Они доведут до беды.

– Брат, я осторожен там, но Аллах свидетель, как я ненавижу этих немытых, бородатых дикарей. О Аллах, они живут так, как жили их предки тысячу лет назад, и не хотят ничего большего. В их деревнях – чесотка и нечистоты. И они говорят, что такая жизнь угодна Аллаху. О Аллах, и это бы ничего, но они собираются в Кабуле, говорят о том, что неугодно Аллаху, когда одни живут как короли, а другие ничего не имеют.

Амир Ислам играл вилкой в пальцах.

– Ты чувствуешь опасность?

– Пока нет. Алим Нурислам, хвала Аллаху, понятливый человек. Он учился в Ард аль-Кинана[100] и хорошо научился, что надо говорить.

– Это чужой человек, – резко сказал амир Ислам, – и где учился он, не имеет никакого значения, ты должен это понимать. Как только он почувствует силу, он обратится к толпе, и толпа сметет вас! Сам же он заберет большую часть вашего имущества, потому что ни на что другое у них не хватит ума – отдадут на Аллаха. Вот что будет!

Амир Нурмухаммед опечалился и даже перестал есть.

– Я знаю, брат. Я много раз думал об этом – Алим имеет слишком большое влияние в Кабуле. Аллах свидетель, до того, как это все началось, мы были и на десятую часть не так религиозны, как сейчас? Каждую пятницу я вижу толпы около мечетей и вынужден уезжать из города, чтобы не привлекать внимания. Но что делать? Убить алима?

– Сделав так, ты сделаешь большую глупость. Даже если ты убьешь его, пришлют другого, и все…

– Но что делать, брат?

– Убей его не на земле, но в сердцах и душах людей. Они считают тебя преступником?

– Наверное, считают.

– Тогда сделай так, чтобы преступниками считали их. Народ живет плохо, и время от времени ему надо объяснять, почему он плохо живет. Тот, кто объяснит первым, не только останется в живых, но и упрочит свое положение.

Амир Нурмухаммед внимательно слушал, он уже давно привык слушать своего покупателя – крупнооптовика с Севера, несмотря на то что в нем была кяфирская кровь и образование кяфира. Он был умнее.

– Ты много платишь закята?

Амир Нурмухаммед тяжело вздохнул.

– Стараюсь поменьше.

– Старайся дальше. Но не брезгуй подарками. Пусть алим живет не только, как вы, амиры, но и лучше вас. Преподнеси ему подарок. Машину. Только очень дорогую машину. «Роллс-Ройс».

– О Аллах…

– Нет, «Роллс-Ройс» не подойдет. Он может понять, что ты задумал. На чем сам ты ездишь по городу?

– На «Кадиллаке».

– Вот подари ему «Кадиллак». Хороший, дорогой «Кадиллак». Прояви уважение, и пусть он показывается в городе на той же машине, что и ты.

– Это будет непросто. Его надо будет везти из Китая[101].

– Привези. Это не так сложно, нужно просто потратиться. Но так ты вкладываешь в свое будущее.

– Я понял, брат. А что потом? Нанять пуштунов, чтобы те убили его?

Амир Ислам покачал головой.

– Ты так ничего и не понял. Убей его в глазах Аллаха. Убей его в сердцах людей. И потом. Кто сказал, что тот человек из пуштунов, к кому ты обратишься и попросишь убить алима, не пойдет к алиму, не расскажет обо всем, а потом то же самое не повторит перед людьми после пятничного намаза. Долго ли ты проживешь после этого?

Нурмухаммед скрипнул зубами.

– Твоя правда, брат…

– И что же делать?

– Объясни людям, почему они живут плохо.

– Но как?!

– О Аллах, да как раньше объясняли. Помнишь, в Пакистане – каждый был уверен в том, что в его бедах виновата Индия. И Америка. Америка всегда и во всем виновата – очень удобно.

– Но Америки больше нет, альхамдулиллях!

– И что? Пусти слух о том, что Афганистан мало зарабатывает, потому что перекупщики подняли цену на товар.

– Но это значит… обвинить тебя.

– Да. И что?

– Но они будут в ярости, брат!

– И что с того? Что мне с их ярости? Ты видел, как я живу? Что мне их ярость? Чем она мне навредит?

– Ты слишком легко относишься к мести пуштунов, брат. Она смертельна. В Афганистане говорили: опасайся клыков собаки, яда кобры и мести афганца. Они попробуют убить тебя.

– Убить меня? Ну, не так-то и плохо. Может, и попробуют. А чтобы не гадать, попробуют или нет, ты предложи им убить меня первым. Скажи, что надо убить меня, прежде чем они скажут это и начнут действовать.

Амир Нурмухаммед покачал головой.

– Аллах свидетель, ты очень умный, брат, но я никогда до конца не понимал тебя. Ты хочешь, чтобы я предложил им убить тебя?

– Да.

– Но зачем?

– По двум причинам, одна из которых очень важная. Если ты первым предложишь им убить меня, то ты будешь с самого начала знать, кто, когда и как попробует меня убить. Это ты сможешь сообщить мне и тем самым окажешь мне услугу. А я, будь уверен, окажу здесь убийцам хороший прием.

Амир Нурмухаммед смотрел на дальнего родственника и оптового закупщика героина с восхищением.

– О Аллах, брат, какой ты умный. Я бы никогда до такого не додумался. Так я смогу стать в глазах народа защитником, так мне будут доверять, иншаллах.

– Да.

– А не важная причина какая?

– Это и была не важная.

– О Аллах. А какая же тогда важная?

Амир Ислам наклонился вперед.

– То, что я тебе скажу, – сказал он негромким голосом, – держи при себе. Если скажешь кому, навлечешь на себя смерть.

– Я понял, брат.

– Мне не нравится то, как мы живем. То, что везде алимы, назначенные из Багдада, мне нравится не меньше твоего. Но алимов я опасаюсь меньше, чем обычных крестьян и беженцев. Население опять растет, и это опасно…

– …Алима можно купить. Можно запугать. Можно убить. В конце концов он такой же человек, как и мы, и не чужд греха. Но ты не запугаешь народ. Не купишь его. И не убьешь. Это невозможно. Чем больше людей, тем больше опасности для нас. Помнишь, что такое коммунизм? Чем коммунисты взяли людей? Они закричали: грабь награбленное. И народы поднялись – все как один. Сейчас алимы говорят, что один правоверный не может отнять у другого правоверного. Все, чем алимы нам могут угрожать – это объявить нас неверными. Но это полбеды. Куда хуже будет, если кто-то додумается сказать, что не важно, кто неверный, а кто правоверный. Важно, кто как живет. И тогда ни алимы, ни кто другой не смогут остановить толпу. Нам всем придет тогда конец. Тебе… мне… всем. Никого не останется.

– Но мы посылаем людей на джихад, чтобы они убивали и умирали во имя Аллаха. Разве мы делаем это…

– Джихад… – зло сказал амир Ислам. – Да, джихад. Пока это действует. Но именно что – пока. Придурки алимы соблазняются тем, что от всего награбленного в джихаде им полагается двадцать процентов, и посылают идиотов на смерть. Тем самым они делают нас врагами для русистов, для китайцев, для всех. Рано или поздно они добьются одного из двух. Или на нас сбросят столько атомных бомб, что никого не останется. Или те, кто шел на север, повернут на юг. И наши отрубленные головы насадят на палки и поставят перед нашими домами.

– И что делать?

– Что делать… Это не так просто, брат. Избавиться от алима или договориться с алимом – это еще полбеды. У нас нет тех способов усмирять народный гнев, какие были раньше. Раньше были отдельные государства. И каждый умный правитель говорил своим подданным: во всем виноваты соседи! Посмотрите на них! Они неправильно живут! Они неправильно молятся Аллаху! Они отняли у нас то-то, и то-то, и то-то. И люди вместо того, чтобы ненавидеть правителей или религию, ненавидели соседей. А если надо было, то и воевали с соседями. Те, кто пошел воевать, погибали, оставались те, кто не хотел воевать, и это было хорошо. А теперь у нас один большой халифат. Нет соседей. Везде говорят, что все мусульмане братья. Что нет границ. И это плохо. Потому что если все братья, значит, гнев, который столько копится, выльется на нас. И на религию. Эти тупые мракобесные алимы, не понимают, что сидят с нами в одной лодке. Что если начнется, то их будут судить вместе с нами, а их школы и университеты разрушат и не оставят ни следа от них. А те, кто понимает, сидят тише, чем змея в засаде.

Амир Нурмухаммед от таких слов совсем помрачнел.

– Плохо говоришь, брат.

– Я говорю правду. Мы должны быть готовы и действовать, пока не случилась беда. А она случится, я это чувствую. Люди на грани. Ты думаешь, у меня здесь алим лучше твоего? Он идиот. Начал собирать исламскую милицию и не подумал о том, что эта же милиция при случае его поднимет на штыки. Придурок, он подумал, что если у него будут вооруженные люди, подчиняющиеся ему, то он будет один из нас.

Амир Ислам сказал еще несколько слов, и все они были бранными и оскорбительными.

– Решай. Если ты со мной… путь опасен. Упадешь – и тебя разорвут. Но если ничего не делать – все равно конец. Только позже.

– Я с тобой, брат.

– И будешь делать все то, что говорю? Не как с фасовкой?

– Что бы ты ни сказал, я сделаю. Клянусь Аллахом, памятью своего отца и могилой своей матери.

Тем самым амир Нурмухаммед совершил ширк, потому что в исламе нельзя клясться ничем и никем, кроме Аллаха, тем более могилой. Но особо верующих людей за столом не было.

– В Афганистане есть те, кто набожен и готов убивать?

– Есть, брат. В горах Тора-Бора, какой-то старец готовит новую армию джихада. Законченные фанатики.

– Я понял. Надо нанять их!

– Нет. Ничего не делай сам. Ничего и никогда не делай сам. Пусть все делают другие. Когда ты вернешься в Афганистан, начни говорить о том, что здесь, в Мавераннахре, слишком дешево покупают и слишком много оставляют себе. Тебя будут слушать местные амиры, авторитеты. Выбери самого авторитетного из них. Он скорее всего окажется и самым глупым из них. Пусть он наймет исполнителей, не ты.

– …после того как все провалится, что будет?

– Не знаю. Наверное, месть.

– Пусти слух, что тот, кто нанимал исполнителей, предал. Что будет после этого? Его убьют?

– Несомненно, брат. Они не смогут не отомстить.

– Потом найди кого-то другого. Поговори с ним. Пусть он соберет всех и скажет: вот вы видите, что происходит? Каждый из нас под угрозой, наши жизни под угрозой. До тех пор, пока будут фанатики, жизни не будет.

– Потом пусть скажет – каждый из нас сможет нормально жить, только если у нас будет отдельная страна. Только если мы сами будем решать, что правильно, а что нет, как нам надо молиться Аллаху и кого пускать на свою землю. Пусть племена восстанут и воюют за свою независимость. Пусть пуштуны сами решают, как им жить. Пусть сами убивают друг друга. Но ты, ты стой в стороне…

Гость провел руками по лицу, делая сухое омовение.

– Аллаху Акбар.

– Мухаммад расуль Аллах…


Ташкент
1 июля 2036 года

Вчера смотрел фильмы. Совсем еще старые, снятые на кинопленку, и только потом их перегнали на цифру. С живыми актерами[102]

Восьмидесятые годы. Девяностые. Французские фильмы, американские, советские…

Я смотрю их все без разбора. Просто смотрю, сам не знаю зачем. Погружаюсь в тот мир, как в теплую воду, целиком, после тяжелого дня – знаете, как японцы, после тяжелого дня они наполняют кадку почти кипятком и отмокают там, душ, как мы, они не принимают…

Не обращайте внимания. Это просто хандра.

Работа продолжалась, достаточно правильно расставить людей на посты, предоставить им ресурсы – и дело пойдет само. Первая партия товара из Китая уже полностью разошлась, ждали вторую – спрос оказался даже выше, чем предполагалось. В комплекте с товаром шли и наши «фишки» – инновационные солнечные батареи от «Прометея». Смогут ли они разогнать тьму, мы не знали. Но если ничего не делать, тьма останется…

Второе направление пока только готовилось к работе. У нас не было ничего для ее начала – ни нормальных баз данных, ни досье на основных игроков на территории. Мы были слепы и глухи, как кроты, и пока действовали в режиме накопления информации… даже скорее в режиме организации накопления информации. Пока получался только общий репорт – не было ни уличного репорта, ни дорожного репорта, ни базарного репорта, ни репорта мечетей[103].

Пока что я сидел и сводил дебет с кредитом, потому что финансы, альфа и омега любой организации, – это то, что нельзя ни в коем случае выпускать из рук.

Зашел Бит, на сегодня начальник моего конвоя. Охраны то есть, это я на западный манер привык называть.

– Господин Волков, вас…

Как и все, кто занимается этим бизнесом, я никогда не ношу телефонных трубок. В этом мы схожи с политиками и лидерами «Аль-Каиды». Почему? Потом поймете.

Я взял трубку.

– Алло.

– Дорога уходит в небо.

Такой был пароль на сегодня.

– Пишу.

– Махалля Дустлик, район Мирабад. Спросить Акима-хаджи.

– Записал. Что там?

– Относительно тихо. Но рядом бывший парк, понимаете.

Понимаю. Все бывшие парки в городе – теперь лагеря беженцев, а там кого только нет.

– Это тот самый?

– Сто процентов.

– Принял…

Отключил телефон, вернул обратно.

– Выезжаем.

– Как?

– Открыто…

Махалля Дустлик находилась в районе Мирабад, это на проспекте Бабура, рядом с бывшим Национальным парком имени Алишера Навои. Когда-то чистый, козырный городской район, но сейчас, когда рядом беженский лагерь…

Впрочем, сейчас везде неспокойно.

Выключив все «телевидение» и сунув во внутренний карман легкой куртки нетбук, я вышел к машинам. Три машины… когда-то давно осень, позднее лето было здесь благословенным временем года. На базар крестьяне вывозили все, чем была богата сия благословенная земля. Сейчас земли больше не было, ибо большая часть территории бывшего Узбекистана вошла в халифат, а над головами на фоне нездорово-желтых облаков (еще радиоактивного дождя не хватало) висела серая колбаса дирижабля с подвесками ракет и РЛС. Граница на замке…

Тронулись. Город приграничный, кругом – торг прямо на улицах, легкие бронемашины с пулеметами, похожие на старые «Хаммеры»[104], протискивающиеся через толчею улиц траки, бетонные блоки и вырытые прямо рядом с домами щели – на случай обстрелов, которые здесь были часты. Несмотря на то что Ташкент был освобожден еще несколько лет назад, далеко не все в городе было восстановлено, и во многих, не так сильно пострадавших многоэтажках жили люди. Дыры в стенах заделаны картоном, толстой пленкой и листами железа, в окнах торчат печки. Кругом – ощущение преходящего, отмирающего мира. Зачем что-то строить, зачем капитально чинить, когда, может, завтра начнется обстрел, и самодельная ракета попадет в любовно тобой отстроенный дом. Здесь жизнь мимолетна, как смерть. Мина, ночная перестрелка – и все.

А исламистское подполье есть в городе – к гадалке не ходи.

Идем по центровым улицам, стараемся не останавливаться. На улицах относительно свободно – город рассчитан на два миллиона жителей, а сейчас – не наберется и пятисот. Ослы, бетонные блоки, люди с автоматами, пикапы с самодельной броней – разрезанные напополам трубы большого диаметра – кстати, отличная штука, если изнутри еще и гардилоном покрыть[105]. Пикапы с пулеметами – это ополченцы, из ополчения жузов они и караваны охраняют, и порядок какой-никакой наводят. Для тех, кто не в теме, казахи живут жузами, их три, старший, средний и младший, и у каждого сейчас, по сути, собственное государство. Тут в основном старший жуз торгует, это его зона расселения, и Ташкент – его город. Кстати, после войны границы здесь легли примерно так, как двести лет назад, когда не было никакого Узбекистана и Казахстана, а была Россия (половина территории Казахстана, весь его север – русская земля, жузы там никогда не жили), а места расселения и кочевания жузов граничили с Хивой и Бухарой. То есть Ташкент – никакой не узбекский город, это город старшего казахского жуза. А дальше – уже беззаконные территории…

Шли по навигатору, потом встали. Как и обычно, дорога была перекрыта, старая БМП смотрела 73-мм пушкой на улицу, обложенная бетонными блоками, и рядом с блоком были высажены цветы. Одинокий патруль ругался с моими ребятами из первой машины, потом подкатил от махалли пикап с подкреплением, и ругань перешла на новый уровень.

Мне же терять время не хотелось.

– Выходим.

– Выходим!

Меня прикрыли со всех сторон, я приблизился к блоку.

– Старший кто здесь?

– Старший спрашиваю.

– Чо надо?

Как ни странно, говорили со мной по-русски. Здесь все говорили по-русски, и только по-русски. Все эти выпендрежи с языками после начала войны как корова языком слизала. Нужен был язык, который понимают все, а все понимали только русский.

– Во-первых, тебя не учили уважать старших, бача?

– Во-вторых, тебя не учили проявлять гостеприимство? Я думал, это традиция твоего народа.

– Гости не приезжают с пулеметами.

– Как встречаете, – я показал на пулемет на китайском пикапе, – так и приезжаем.

Кто-то прыснул в кулак. Умение разговаривать и доказывать здесь было не менее важным, чем умение стрелять. Большинство тем можно «развести на базаре», не доводя дело до стрельбы, если знаешь как.

Было уже два ноль. Я сказал – и они не нашли, что ответить.

– Аким Амирханович мне нужен. Надо поговорить.

– Здесь такого нет.

– Лгать плохо.

– Кто ты такой, чтобы обвинять нас во лжи! Сопляк.

– Я обвиню во лжи не вас, а тебя, – сказал я. – Я впустую по городу не катаюсь, и если я куда-то приехал, значит, мне нужно. Возьми трубку, позвони тому, кого сейчас нет, – я протянул трубку, давая оппоненту спасти лицо, – и скажи, что с ним хотят переговорить серьезные люди. Я могу и уехать, но когда казахи вас, харыпов сто восьмых, окончательно вытеснят с ипподрома с вашей торговлей, никто за вас и слова не скажет.

На слове «харыпов сто восьмых» молодой вскинулся, но посмотрел на пулеметы у машин и сдулся. Местный сленг я помню еще с тех давних времен. Харып – пастух, получается – деревенщина. Сто восьмой – говорят, что раньше в УК была сто восьмая статья, бродяжничество – теперь этим словом можно обозначить все плохое или глупое….

Молодой узбек переговорил по моему телефону, подошел, чтобы вернуть, тщательно смотря под ноги, чтобы не встретиться со мной взглядом. Насчет узбеков я, кстати, не обманываюсь – подонки те еще. У нас работали гастерами, до войны – полстраны на переводах жило и сейчас же нас ненавидят. В исламском подполье одни узбеки. Как-то казахи поймали своего исламиста, казаха, и казнили, заставив пить кипяток.

– Жди, рус.

Ничего, подождем. Мы не гордые.

Через некоторое время к блоку на въезде в махаллю подкатил легкий «Дир»[106], и из него вылез невысокий, седой человек в аккуратном синем комбинезоне, который носят грузчики и торговцы. Волосы его были цвета слоновой кости, борода аккуратно ухожена…

– Салам алейкум, Аким-апа, – сказал я.

Передо мной был бывший полковник местной контрразведки, возглавлявший отдел, борющийся с религиозным экстремизмом в республике. Приближенный легендарного генерала Иноятова, проигравшего в жестокой борьбе за власть перед самой войной. В отличие от многих он уцелел, лег на дно так, что даже ваххабиты, среди которых было немало его кровников, не смогли его найти.

В махалле мы устроились под тенью чинары, посаженной прямо у многоэтажки, кто-то заботливо ухаживал за ней, поливал. Это было первое столь ухоженное дерево, которое я видел здесь, в Ташкенте. Говорили, что этот город был очень зеленым в свое время. Но теперь деревья все вырубили на дрова.

– Аллах забыл про нас, – вздохнул полковник, выполняя ритуал, принятый у узбеков при приеме гостя: чай наливается в пиалу, как бы ополаскивает ее (для этого делаются круговые движения рукой, как делает сомелье), потом выливает обратно в чайник, и так повторяется три раза. В отличие от остальных районов бывшего Узбекистана в русифицированном Ташкенте пили черный чай, а не зеленый, как в Ферганской долине.

Я покачал головой.

– Хотите, анекдот расскажу, Аким-апа?

– Политический? – отреагировал полковник.

– Нет. Еврейский.

– Расскажи…

– Потоп в еврейском местечке. Вода до крыш уже поднялась и продолжает прибывать. Все спасаются, кто как может, а религиозный Абрам залез на крышу и богу молится. Молится: «Господи, если ты есть, спаси, не оставь в беде раба твоего». Молится, молится, смотрит – лодка подплывает, в ней спасатели. Кричат: «Спускайся сюда!» Абрам машет рукой и гордо говорит: «Я уповаю на помощь Его!» Ну, спасатели пожали плечами и уплыли – твои проблемы. Абрам снова молится: «Господи, если ты есть, спаси, не оставь в беде раба твоего». Вертолет летит, зависает над крышей, бросают лестницу. Вода уж по крышу. Абрам машет рукой и гордо говорит: «Я уповаю на помощь Его!» Вертолет улетает. Вода уже крышу скрывает, Абрам все молится. Его уже начинает потоком сносить, он и говорит: «Ну, все, теперь я понял, бога нет, раз он мне не помог». И тут голос с неба: «А кто, тебе, поцу такому, лодку и вертолет посылал?!!»

Полковник к этому времени закончил с чаем. Пили мы, как было принято у русских: то есть без соли, перетопленного масла или перца, черный чай с сахаром.

– Занятно…

– И поучительно, верно?

Полковник посмотрел на меня.

– Что ты хочешь изменить?

– Я? Боже упаси, пока ничего. Я только хочу торговать.

Полковник покачал головой.

– Хвала Аллаху, Влад, я старый человек. Русские никогда просто так ничего не делают. Русские всегда хотят что-то изменить.

– А вы сами ничего не хотели бы изменить? – ушел я от ответа.

– Все в руках Аллаха.

– Ответ на этот вопрос – в анекдоте, верно?

Полковник ничего не сказал. Вместо этого он махнул рукой и приказал, чтобы несли плов…


– Как вы остались в живых? – спросил я, когда это стало возможно.

Плов был хороший, правда, из китайского риса – его я отличаю моментально, есть какой-то… привкус непонятный. Я подозреваю, что это из-за какой-то дряни, которую китайцы в изобилии применяют на своих бедных почвах, чтобы получить урожай, и сам никогда ничего китайского не ем, но тут отказаться я не смог. Гостеприимство, однако.

– Волей Аллаха, – сказал полковник, – волей Аллаха.

– Вы приняли ислам? Вы же боролись с ними?

– Я даже совершил хадж… еще до войны. Я правоверный мусульманин, насколько это возможно в нашем мире. Я приемлю дозволенное, стараюсь избегать запретного и обращаюсь с молитвой к милосердному Аллаху. Хотя я думаю, что он больше не слышит нас.

– Среди тех, кто пришел на нашу землю с юга войной, было столько людей твоего народа, что русский было слышно чаще, чем арабский. А ведь твой народ никогда не принимал истинную веру.

Я промолчал, потому что это была правда. К началу войны, по нашим данным, численность русских ваххабитов, сражавшихся на стороне боевиков, превышала тридцать тысяч человек…

– Те, кто стал ваххабитами, вышли из истинной веры, хотя они считают иначе и готовы убивать тех, кто думает не так, как они.

Полковник отрицательно покачал головой.

– Не так?

– Нет. Не так.

– А как же?

– А что такое вера?

Вопрос… из ряда вечных, скажем так. Даже не знаю, что и ответить.

– Во что веришь ты? За что ты сражаешься?

Я… ну. За деньги, наверное…

Стоп.

Я вдруг вспомнил Батю… давно… он говорил нам, когда мы еще только решали создавать частную военную компанию. Мы, группа отставников-ветеранов, сидели на фуд-корте одного из торговых центров Москвы и решали, что нам дальше делать. Батя сказал… нам нужны деньги, но деньги далеко не все, деньги нужны, чтобы продолжать воевать. Потом он посмотрел на нас и спросил: за какую сумму вы согласитесь, чтобы вас убили? И никто из нас не нашелся, что ему ответить…

Так за что же теперь сражаюсь я? Какого хрена я оставил пусть неуютный, но относительно цивилизованный Лондон, с моими контрактами на проводку торговых караванов по морям-окиянам, с ресторанами, с портными, с пусть и наглыми, но все же не такими, как в Москве, мигрантами, с Настей – на все это. Ради чего я подставляю пятую точку, сжигаю нервные клетки, кручусь как белка в колесе, договариваюсь. Не проще ли – Лондон, и пусть относительно небольшой, но стабильный доход от проводок и офис-менеджеров, решивших выделить несколько дней отпуска на то, чтобы почувствовать себя настоящим Russian bear, русским медведем – спецназовцем?

Ведь я вписывался. Дом, женщина, контора, знакомства, постоянные заказчики. Наверное, еще несколько лет – и лондонское общество смирилось бы с не совсем правильным моим происхождением и приняло бы в свои ряды.

Почему мне не хочется назад?

– Вы помните… старый советский фильм про мушкетеров? Я дерусь, потому что я дерусь. Слова одного из героев.

– Ты лжешь самому себе.

– Ты сражаешься за правду. Так, как вы ее понимаете. Русские. Вот, кстати, почему среди тех, кто принял ислам и встал на джихад, было так много русских. Они сражались за правду.

– Какая же там правда?

– Какая бы ни была. Другой-то все равно нет. Я старый человек, бача, видел то, что ты уже не видел. Когда-то была и другая правда. И люди верили в нее. А потом ее не стало. Вот и началось… вся эта…

– Не стало? – спросил я. – Тогда почему люди не дрались за нее? Вахи за свою дерутся, сами видите как.

– Почему не дрались… это я должен спросить у тебя. Потому что ты – русский.

– Русский – и что?

– Это была правда русских. Мы не знали этой правды, она никогда не была нашей. Мы жили, как мы жили, и если бы не было русских, то и продолжали бы жить, как и тысячу лет назад. Чтили баев, ставили на трон эмиров и поклонялись им. Как богам…

Последние слова полковник произнес с открытой брезгливостью и ненавистью.

– Потом пришли русские, многие из нас пошли за их правдой, а кто-то откочевал много южнее. У нас никогда не было такой правды, потому что мы не такой народ, как русские. Мы не можем того, что могут они. И отказались от своей же правды – тоже русские. И ушли. А мы остались и снова стали жить, как раньше. Пока к нам не пришли. Уже с другой правдой. Но опять русские.

– Аким-апа, не равняйте меня с ними.

– Хочешь ты или нет, но они люди твоего народа. И, как всегда, стоят за правду, ту, которая есть, другой-то нет.

Полковник посмотрел на меня.

– Так за что стоишь ты?

– Я знаю, ты наводил обо мне справки. Меня не так-то просто найти, но ты нашел. И нашел не просто так. Ты хочешь, чтобы я снова вступил в бой. Вместо мирной торговли на Чиланзаре. Ты хочешь знать, остались ли у меня родственники на той стороне. Осведомители. Лично обязанные мне люди? Так?

– Примерно.

– Этот путь – путь смерти. Своего рода джихад, но с обратным знаком. Я хочу знать, за что ты идешь в бой? За денежные знаки? Или за что-то другое? Какую правду ты принес для моего многострадального народа? Русские всегда стояли за правду, и нам никогда не отмолить свои грехи перед ними. Русский ли ты?

…за какую сумму вы согласитесь, чтобы вас убили?

– Да, Аким-апа. Я – русский.

Полковник провел сложенными лодочкой ладонями по лицу.

– Бисмилло рахмону рахим. Так говорят у нас перед дальней дорогой. Спрашивай, что ты хотел спросить.

– У вас остались контакты в Ферганской долине? Верные люди.

– Остались, – твердо сказал полковник.

– Можно наладить с ними связь?

– Можно. Примерно что ты планируешь?

Я рассказал. Не все, конечно, но рассказал.


Имарат Мавераннахр
Ущелье Ала-Арча, Ферганская долина
16 июня 2036 года

Алла-а-а-а-ху Акбар Алла-а-а-а…

С Именем Аллаха, Милостивого для всех на этом свете и только для верующих на Том свете

Хвала Аллаху, Господу миров

Всемилостивому и Милостивейшему,

Царю в день суда!

Тебе мы поклоняемся и Тебя просим помочь!

Веди нас по дороге прямой,

По дороге тех, которых Ты облагодетельствовал, не тех, которые находятся под гневом, и не заблудших[107].

Слова фатихи, «открывающей», первой суры Корана вселяют в душу невиданное умиротворение. Когда ты произносишь ее, тебе открывается вся благость Книги, все совершенство Всевышнего, вся бесконечная мудрость ислама…

Но для того чтобы стать истинным правоверным, слова поклонения Аллаху Всевышнему надо скрепить кровью его врагов.

Кяфиров!

Амир Ильяс сказал, чтобы первых курсантов доставили ему в четверг, поздно вечером. После этого – утром, точнее еще ночью, он поднял их на ночной намаз. Ночной намаз – это благость, и тот, кто встает на ночной намаз, никогда не окажется в числе потерпевших убыток…

Намаз амир читает сам. Скоро намаз будут читать по очереди его дети. Аллах Всевышний милостиво дал ему замену его собственным детям. Тем, которых убили нечестивцы.

Дети молятся, повторяя за ним. Пока неумело. Потом научатся.

Многие одеты в лохмотья. Это бывшие рабы. Только они еще не знают о том, что они – бывшие. Есть и те, кто пришел из исламского университета, они одеты немного приличнее…

Амир Ильяс специально просил, чтобы ему набрали примерно поровну рабов и тех, кто окончил курс исламского университета. Ему нужны были и те и другие. Первым нечего терять. Они в жизни не видели ничего хорошего и с радостью отдадут ее за Аллаха Всевышнего. Вторые помогут первым, потому что они уже знают, что такое вера, и помогут придать смысл происходящему. А он научит их убивать.

Вопрос – кого.

Ракаат за ракаатом льется намаз, словно вода ручья между пальцев. Кровавой раной алеет над горами рассвет.


После того как намаз был завершен, амир Ильяс созвал всех и попросил сесть перед ним на поляне. Пацаны сделали это.

– Кто из вас знает меня? – спросил он.

Пацаны молчали.

– Неужели никто?

– Вы… амир – праведник, – тихо сказал один из пацанов.

– Громче!

– Вы – праведный амир.

– Откуда ты узнал это?

Пацан смутился.

– Говорили на базаре, эфенди…

Амир помолчал, чтобы придать весомости своим словам.

– Те, кто так говорил, не представляли, о чем говорят. Я никакой не праведник, я тот, кто менее грешен, чем другие…

– Наше поколение находится под гневом Аллаха за наш куфар и маловерие. От этого Аллах не дал нам победу в джихаде, и сейчас мы претерпеваем тяжкое наказание от него. Каждый день я молю Аллаха о том, чтобы он исчислил дни мои, и каждый день молчание бывает мне ответом. Нет ничего тяжелее, чем видеть разбитые и опозоренные армии джихада, чем слышать про кяфиров, которые никуда не делись и рано или поздно нападут на нас войной. Поистине наши прегрешения велики, коль Аллах решил покарать нас столь сурово.

Пацаны смотрели и слушали.

– Я молю Аллаха и о том, чтобы гнев его не затронул и ваше поколение. Чтобы вы остались чистыми, чтобы вас не коснулись прегрешения ваших отцов и чтобы Аллах даровал вам одно из двух – шахаду или победу.

– Вы знаете, зачем вы здесь?

– Чтобы учиться? – предположил кто-то.

– Да, но не только. Вы здесь для того, чтобы очиститься.

– Кто из вас был куплен на базаре? Встаньте.

Неловко встали одни. Потом к ним присоединились и другие.

– У меня нет совершеннолетнего свидетеля, но в таком случае пусть свидетелем моих слов будет сам Всевышний, ведь ему ведомо лучше. Сегодня я ради Аллаха отпускаю на волю каждого из вас, каждого из тех, кто стоит передо мной.

Кто-то еще вскочил.

– …Будьте свободными. Аллаху Акбар.

– И идите. Вас никто не держит. Идите.

Пацаны молчали.

– Почему вы не уходите?

Молчание.

– Нам некуда идти, эфенди… – наконец сказал один из них.

– Мир велик.

– Почему же вы не уходите?

– Потому что у нас в нем никого нет.

Амир назидательно поднял палец.

– Каждый из вас должен знать, вам могут дать свободу, но никто из нас не свободен от Аллаха Всевышнего. Садитесь.

Пацаны сели снова.

– Те же из вас, кто пришел ко мне из университета, должны понимать, вера в Аллаха Всевышнего ничто без амалията, усилий по искоренению ширка и куфара и сражений с неверными. Все это вы поймете потом. А сейчас повторяйте за мной: ла иллаху иллаа Ллах.

– Ла иллаху илла Ллах.

– Мухаммад расуль Аллах.

– Мухаммаад расуль Аллах.

– Теперь повторите это еще раз.

Пацаны повторили.

– В хадисах сказано – не будут спрошены дети до достижения ими совершеннолетия, но теперь вы не дети. Теперь вы взрослые и должны делать джихад как мечом, так и усилиями над собой. Я не потерплю в лагере ничего, что противно религии Аллаха, и наказание будет суровым. Теперь каждый из вас должен подойти ко мне.

Один из пацанов встал и подошел, явно страшась взрослого.

– Как твое имя?

– У меня нет имени, эфенди. Я раб.

– Нарекаю тебя Бакром. Так звали одного из ближайших сподвижников Аллаха Всевышнего.

Пацан молчал, не зная, что говорить.

– Поблагодари Аллаха Всевышнего.

– Хвала Аллаху.

Амир протянул ему нож.

– Теперь ты должен взять этот нож и повторять за мной: именем Аллаха и своим спасением от ужаса огненного рва.

– Именем Аллаха и своим спасением от ужаса огненного рва.

– Клянусь верно идти по пути Аллаха, не отклоняясь от него.

– Клянусь верно идти по пути Аллаха, не отклоняясь от него.

– И карать своей рукой всякий куфар и всякую фитну, которую увижу.

– И карать своей рукой всякий куфар и всякую фитну, которую увижу.

– И не отклоняться от праведного пути.

– И не отклоняться от праведного пути.

– И бояться лишь гнева Аллаха Всевышнего.

– И бояться лишь гнева Аллаха Всевышнего.

– И никого из людей.

– И никого из людей.

– Пусть свидетелем моей клятвы будет Аллах.

– Пусть свидетелем моей клятвы будет Аллах.

– И все мои братья.

– И все мои братья.

– И если я нарушу ее.

– И если я нарушу ее.

– Пусть они покарают меня.

– Пусть они покарают меня.

– Как сочтут нужным.

– Как сочтут нужным.

– Бисмиллахи.

– Бисмиллахи…

Последнее слово означало «с именем Аллаха» и произносилось обычно, когда приносили Аллаху жертвенное животное.

Амир показал на другого пацана.

– Теперь ты.


Утром после утреннего намаза амир собрал всех на той же самой полянке и долго молчал перед тем, как начать говорить.

– Хотите ли вы мне что-то сказать?

– О том, что происходило ночью?

– Все ли из вас жили, как и подобает праведникам, ступившим на путь Аллаха.

Пацаны молчали.

– Ты. Выйди сюда.

Пацан, которого он вчера нарек именем Бакр, пряча взгляд, вышел вперед.

– Ближе.

Пацан подошел ближе.

– Ты так ничего не хочешь мне сказать?

– Помни, Аллаху ведомо лучше. Но так же ведомо и мне, ведь я – праведный, Аллах открывает мне тайны.

– Салим и Бек…

Внезапно один из пацанов вскочил и бросился бежать. Но остальные, поняв, что от них требуется, поймали его и повалили на землю.

– Салим и Бек…

– Что – Салим и Бек…

– Они…

– …делали харам этой ночью.

Амир оглядел притихших пацанов. Они и не думали, что в каждой палатке есть миниатюрная камера, а в кинжалы вмонтированы подслушивающие устройства. Они просто не знали о том, что такое камера и подслушивающее устройство.

– Что делали Салим и Бек?

– Они делали грех Лота, эфенди…

Пацан, которого назвали – тот, который не бежал, сидел в оцепенении и плакал.

– Хвала Аллаху, милостивому и милосердному, – сказал амир, – вы должны понимать, что если вы будете гневать Аллаха, то он никогда не даст вам победы. Наоборот, он унизит вас и сделает кяфиров главными над вами, и это будет наказание. Точно такое же наказание претерпело и мое поколение. Сначала мы были праведными, и Аллах щедро награждал нас победами. Было, когда от тысячи моджахедов бежала десятитысячная банда харбиев. Было, когда нам доставались целые города без единого выстрела. Но потом мы возгордились, и кто-то начал грабить, а кто-то делать всяческий куфар и харам. И тогда Аллах разгневался на нас, и по его воле кяфиры победили, унизили и растоптали нас. Так мы были наказаны.

Вы должны понимать, что от каждого из вас зависит праведность всего джамаата и всей уммы. Поэтому каждый раз, когда вы видите какой-то харам, вы не должны молчать. Но главное – вы не должны допускать ни малейшего харама в своих рядах.

– Что же касается этих преступников. Кто из вас знает, что по шариату полагается за грех Содома.

– Смерть, – сказал кто-то.

– Если найдете тех, кто занимается делами народа Лута, то убейте того, кто делает, и того, над кем делают[108], – амир без труда процитировал шариат на память, воистину, в этом мире много мерзких дел, но тот, кто впадает в грех народа Лута, превосходит в своей мерзости всех остальных. Сказано, что грех народа Лута наиболее ненавистен Аллаху, и когда кто-то делает это, трон Всевышнего шатается. Это слова пророка Мухаммеда, саляху алейхи уассалям, и нет сомнений в том, что хадис достоверный…

Амир посмотрел на Бакра.

– Что касается тебя, то ты виноват в том, что лгал своему амиру, и тебе предстоит искупить свой грех. Возьми свой нож.

Бакр сделал то, что говорят.

– А теперь исполни то, что предписано шариатом для этих залимов[109]. Убей их.

Бакр какой-то деревянной походкой пошел к тому пацану, который пытался убежать, и те, кто его держал, отпустили его, а он опять бросился бежать. Но Бакр побежал за ним, и волей Аллаха преступник не смог уйти. Он споткнулся и упал, а Бакр навалился на него сверху и воткнул нож в спину неумело пока. Преступник закричал и начал отбиваться, и все за этим напряженно следили, но постепенно Бакру удалось одержать верх. Оседлав преступника, он начал наносить ему удары ножом, удар за ударом, и иногда все видели, как взлетали кровавые брызги. Потом Бакр встал с бездыханного тела и подошел к амиру, протянул ему нож.

– Оботри нож.

Бакр сделал то, что сказали.

– Скажи – бисмиллахи…

– Бисмилахи…

– И возвращайся в строй.

Бакр сделал все, как сказали. А амир Ильяс вызвал второго из тех четверых, что жили в той же палатке, по имени Зейд.

– Ты тоже ничего не видел из того, что происходило ночью.

– Да, амир, я ничего не видел, но все слышал.

– Почему же ты закрыл глаза?

– Чтобы не видеть греха, эфенди…

Амир показал на второго отступника, Бека.

– Тогда я разрешаю тебе закрыть глаза, когда ты будешь убивать его. Убей его!

Зейд достал нож и пошел к приговоренному… однако тот не бежал и не сопротивлялся… а лишь трясся, как баран, увидевший нож. Зейд какое-то время постоял перед ним, не зная, что делать, а потом ударил ножом в живот. Бек посмотрел на своего палача, на нож, потом приложил руку к животу, упал и как-то странно то ли завыл, то ли заплакал. А Зейд стоял и смотрел, как из его товарища по палатке по каплям вытекает жизнь.

И все смотрели…


Амир в душе улыбался… сегодня, он преподал своим ученикам самый важный урок из всех, который он мог преподать. Он знал, что грехом Лута занимались не только Салим и Бек этой ночью, занимались многие. Но он наказал только Салима и Бека, а многие другие, кто тоже это делал, больше делать не будут, и страх перед Аллахом заставит их служить еще вернее. Когда они делали джихад, амир, в джамаате которого он воевал, принимал в джамаат бывших харбиев, которые раскаивались и принимали ислам. И не было более ревностных мусульман и более свирепых в бою моджахедов, чем они.

Впрочем, о чем он говорит? Он ведь и сам был когда-то харбием и сражался на стороне русистов.

Давным-давно…


Папский велайят
Ферганская долина
16 июня 2036 года

Пока амир Ильяс вершил свое кровавое правосудие, амир Ислам сидел в тени деревьев на своей вилле и слушал музыку. Он слушал старую запись Бетховена в оркестровке Берлинского филармонического оркестра, что-то напевая себе под нос.

Хвала Аллаху, милостивому и милосердному, он родился и вырос там, где умели ценить прекрасное.

Афганистан…

В Афганистане его контрагент и родственник, конечно же, наломает дров. Он не умеет действовать чужими руками и убивать чужим ножом. Афганистан с его простыми нравами дурно повлиял на него. Зачем убивать чужим, когда можно убить своим и ничего за это не будет.

Дальше все будет зависеть от ситуации. Часть необходимого опиумного мака они уже посеяли здесь, он получился не хуже. Скоро Афганистан и вовсе станет обузой.

Гораздо сложнее вопрос, как должен вести свою политику он здесь.

Ответить на этот вопрос сложно хотя бы потому, что он не амир велайята, он обычный, рядовой амир. Он не сделал такой глупости, как выдвигать себя в амиры, понимая, что, став амиром, он станет объектом для зависти и врагом для всех. Но и в том виде, как все это есть сейчас, это нельзя оставлять. Вопрос заключается в следующем: как можно сделать так, чтобы власть была сосредоточена в одних руках.

Амир велайята – это не руководитель, он всего лишь первый среди равных, он говорит от имени всех, но на разговорах все и заканчивается. Самая яркая иллюстрация, что может и чего не может амир, – он не может собирать никакие деньги. Закят и джизья поступают алиму в байтулмал – религиозную казну велайята, а вот никакой другой казны, кроме религиозной, – у них и нет. Нет налогов – значит, нет и государственности. Вооруженные силы каждый амир собирает, снаряжает и содержит на свой счет и как может – иначе его и все его дела схарчат соседи. При необходимости объявляется джихад, и они теоретически выходят на пути Аллаха. Теоретически – амир Ислам не был уверен в том, что многие выйдут, если сейчас объявить джихад.

Но амиров это устраивает, и прежде всего из-за банальной, примитивной жадности. Главное, что их устраивает, – не надо никому и ничего платить, все деньги остаются у них. Дальше своего носа они не видят. Если бы можно было – они бы и закят не платили. Хотя религия – это то немногое, что стоит между ними и озлобленными массами людей, которым нечего терять. Если они ринутся в Пап – не помогут никакие пулеметы, никакие танки. Нет ничего страшнее, чем масса людей, которым нечего терять.

Хуже того, они не понимают, что они теряют. Живя в пределах замков, построенных на доходы от торговли наркотиками, они не понимают, что навязанный халифатом и его салафитскими основателями мир убог и порочен сам по себе. Он отрицает живительную силу ссудного процента, нарушает все мыслимые и немыслимые экономические законы, благодаря ему люди живут в совершенно скотских условиях. Многие рабовладельцы, придурки, радуются, что их рабы работают за еду и уколы дешевого наркотика. Но только полное убожество, которое не видело настоящей экономики и настоящего богатства, может этому радоваться. Они не могут понять одной простой вещи – даже то, что у них есть, все их излишества и богатства, накоплены от торговли со странами, где есть нормальная экономика. Если, например, Русня решит пойти ва-банк и начнет выращивать опиум, из него делать химически чистый героин и продавать его в государственных аптеках, им всем тут конец. Они подохнут с голоду, не получающие жалованья бойцы взбунтуются против них и разорвут их, а потом с отчаянием обреченных снова пойдут на север. Где их отравят газом, как тараканов и крыс. Вот что будет…

Система…

Надо менять систему. Всю. А для того чтобы поменять систему, нужен какой-то уникальный ресурс. У него его нет. У него больше денег, чем у других, но остальные амиры, объединившись, без труда заткнут его за пояс с его деньгами. У него больше людей, чем у других, и они лучше вооружены, но ему не победить объединенную армию.

Алим?

У алима есть уникальный ресурс – миллионы верующих, которые верят ему и которым нечего терять. Если он обратится к ним и они восстанут… будет очень плохо. Но алим – сам туп, как осел, и не смотрит дальше шариата и хадисов. Говорить с ним об экономике – все равно что говорить о высокой кухне с ослом.

И кроме того, после того, как будут уничтожены другие амиры, никто не помешает алиму расправиться и с ним.

Если нет ресурса здесь, можно привлечь его извне?

Когда звуки коды – финала симфонии – растаяли в воздухе, амир Ислам поднялся на ноги. Он уже знал, что ему делать…

Скорым шагом он прошел в дом. Там его уже ждал один из наиболее доверенных людей, известный как Абу Банат – отец дочерей. У него и в самом деле были дочери, трое, что было проклятьем, и он возглавлял при амире что-то вроде разведки. Контрразведку возглавлял другой человек – амир еще не сошел с ума, чтобы поручить это одному и тому же человеку.

– Что нового?

Вместо ответа Абу Банат протянул папку с фотографиями, сделанными с беспилотника. У наркомафии беспилотники были, с их помощью контролировались наркопосевы. Не будешь контролировать – того и гляди что-то произойдет.

Дойдя до фотографии, где один подросток бил другого ножом, амир поморщился. Он был не против жестокости, но он не любил бессмысленную жестокость.

– Где это?

– Ущелье Ала-Арча, эфенди. Там теперь лагерь. До ста человек, но еще неделю назад было двадцать.

– Кто амир?

– Ильяс из Намангана.

Амир Ислам помолчал.

– У них есть оружие? Откуда они берут пополнение?

– Недавно по базару скупали рабов. Нужны были подростки от десяти до пятнадцати, других не смотрели.

– Много скупили?

– Человек сорок. Остальные, наверное, из Дар уль-Улюм.

– Прикажете разобраться с торговцами? Одно ваше слово, и им больше ничего и никого не продадут.

– Нет…

Абу Банат изобразил на своей бородатой физиономии послушание и готовность выполнить любое поручение амира.

– У них есть там инструкторы?

– На снимках не было ни одного, эфенди.

– Следите, когда они появятся. Надо, чтобы среди них были наши люди.

– Слушаюсь.

– Что у тебя есть еще?

Абу Банат приблизился, чтобы говорить негромко, и амир едва заметно поморщился от тяжелого запаха – пот, нечистая одежда, борода. Говорили, что кяфиры – это неджес, грязь, но на самом деле это с моджахедами невозможно было находиться рядом.

– Новые люди появились в Ташкенте. Они торгуют, и у них хорошие цены.

– Кто?

– Кяфиры.

– Я и без тебя знаю, что кяфиры, – разозлился амир. – Ты больше про них ничего не узнал, кроме того, что это кяфиры?!

– Главный среди них – русист из харбиев. Очень авторитетный русист. Говорят, что он убил больше правоверных, чем звезд на небе.

– Как его имя?

– Его называют «командон Зияб»[110]. Он набирает других харбиев, много.

– Каких харбиев?

– В основном русистов, эфенди.

– Это плохо…

– Одно ваше слово, эфенди, и…

– Нет. Пока нет.

– Он торгует?

– Да, эфенди.

– Сожги его товар. Посмотрим, что он сделает.

– Ваша мудрость уступает только вашей доброте, эфенди…

Амир подставил руку для целования – он видел такое в сериале «Крестный отец».

– Иди. И смотри не обмани меня…


Когда Абу Банат ушел, амир остался на месте. Он стоял и думал. Ясный ум, а он был умнее любого фанатика здесь, позволял ему контролировать ситуацию здесь. Но теперь у него появилось дурное такое ощущение, что контроль ускользает… как песок из рук.


Ташкент
Ташкент-базар
5 июля 2036 года

Как я и предполагал, рынок подожгли…

Его просто не могли не поджечь, я все-таки знаю крысиную природу тех, кто остался на той стороне. Это даже не злодеяние, это просто приглашение в игру. Как в шахматы, понимаете? Кстати, родина шахмат на Востоке. У меня сняли пешку, но им еще предстоит понять, как глупо они поступили…

Вчера на базар завезли первую партию моего товара и сложили в самый большой склад, арендованный мной. Сегодня его подожгли. Не знаю, на что они рассчитывали, но загорелся весь рынок. Сейчас его тушили, тушили страшно – почти что руками, торговцы, живущие по соседству в домах, аренда в которых стоила не меньше, чем в Москве, передавали по цепочке ведра с водой, поливали из шлангов, протянутых прямо из домов. Пожарной охраны здесь больше не было, пожарная охрана умме не нужна, и единственная пожарная машина, невесть как здесь оказавшаяся, трудившаяся изо всех сил, выглядела до дикости нелепо.

Мерзко пахло горелой синтетикой и человеческим мясом. Оттуда, где уже потушили, вытаскивали трупы, складывали в рядок у дороги и накрывали покрывалами и чем попало. Кто-то уже творил молитву, кто-то бился в истерике.

Трупов было много. Кто-то из торговцев ночевал прямо у товара, опасаясь, что его украдут, а грузчики, многие продавцы, чайханщики, проститутки, ночевали там, потому что не было другого жилья. Думаю, сотни три будет…

Я стоял в стороне от этого, на дороге, на обочине и смотрел на происходящее в небольшой стабилизированный бинокль. Что ж, предсказуемость иногда полезна.

Достав телефон, я сделал несколько снимков происходящего на камеру, набрал номер, который теперь помнил на память.

– Салам алейкум, Аким-апа.

– О, салам алейкум, Володя, – бодро отозвался старик.

– Дело сделано. Посмотрите снимки.

– Вай… Володя, беда какая…

– Можете начинать. Вы получили подарки?

– Да, рахмат, Володя, все получили, рахмат тебе большой… ужас какой.

– В вашем доме завелись крысы, Аким-апа. Наведите порядок. И позвоните. Да хранит вас Аллах…

Не дожидаясь ответа, я повесил трубку. Подарок получен, значит, одна тысяча автоматов «АК», старых, но все еще действенных, и одна тысяча автоматических гладкоствольных ружей со всем боекомплектом, с двойным количеством магазинов, с подходящими разгрузками, с керамическими вставками в них будущая исламская милиция получила. Теперь дело за ними. Что касается меня, то мне это обошлось ровно в стоимость доставки бракованного китайского барахла, которое мне по старой дружбе сплавил генерал Фань Сяолинь вместо того, чтобы утилизировать.

Теперь игра началась по-настоящему.

Снова прозвонил телефон, я посмотрел, сбросил. Достал другой, активировал, набрал номер. Лучше не рисковать.

– Салам алейкум, дружище…

– Ва алейкум салам. Мы уже на подлете.

– О’кей.

Достал карточку, аккумулятор.

– Едем…


Невысокий, щуплый паренек, осторожно озираясь и сжимая в кармане рукоятку «макарова» пробрался в маленький ташкентский дворик, зашел в подъезд. Дверь скрипнула, и он тревожно оглянулся.

Никого…

Поднявшись до самого верхнего этажа, он снова огляделся, потом постучал в дверь. Никто не отозвался, но он знал, что к двери кто-то подошел.

– Аллаху Акбар, – сказал он.

Щелкнул замок.

– Мухаммед расуль Аллах. Ты один?

– Да, брат.

– Проходи.

За братом сразу закрыли дверь. Он прошел в комнату – довольно большую, засранную. Тяжелый запах пота и несвежей пищи, на стене метка – указание на Мекку, расстеленные прямо на полу одеяла, спальные мешки и автоматы у стены. Один из братьев что-то читал, второй чистил пулемет «Токарь»[111].

– Какие у тебя новости?

– Плохие, брат. Вам надо уезжать отсюда. И как можно быстрее.

– Скажи – достаточно с нас Аллаха, он – прекрасный хранитель.

– Брат, я бы не говорил, если бы не было опасности. Небрежение собственными жизнями не есть джихад, вам надо уходить в горы.

– Что произошло, брат?

– Ночью сожгли Ташкент-базар. Много людей сгорело заживо. Когда я шел сюда, я слышал, как на улицах кричали: что это сделали ваххабиты и их надо перебить до последнего человека…

И по тому, как усмехнулся молодой, прыщавый бородач с пулеметом, парнишка с ужасом понял, что…

– О, брат…

– Зачем вы это сделали?

– Этот базар был рассадником куфара, греха. Там торговали харамом и творили всяческий куфар…

– Брат, там были люди, которые просто хотели заработать себе на еду!

– Они водили дружбу с кяфирами. А если ты водишь дружбу с кяфирами – ты и сам из них.

– Брат, это… преступление. Аллах покарает вас!

– Ты говоришь, не подумав.

– Ты убивал людей моего народа! Пусть Аллах накажет тебя!

Парнишка вырвал пистолет из кармана, но сзади его сильно ударили по голове и повалили на пол.

– Шайтан…

– Рахмат, Махмуд…

– Братья, надо и в самом деле уходить. Если они знают…

Какой-то шум раздался за окном.

– Вахид, посмотри, что там.

Вахид подошел к окну и тут же отшатнулся от него. На улице грохотнула автоматная очередь, полетели осколки, они ударили молодого салафита и поджигателя – и тот упал на пол, схватившись за лицо и крича.

– О Аллах, Аллах…

Тот, кто был с пулеметом, вставил ствол на место. Второй достал гранату, выдернул чеку и бросил в разбитое окно.

– Аллаху Акбар!

Граната грохнула внизу, раздались крики и новые автоматные очереди по окнам. Слышались и ружейные выстрелы, частые…

– Брат, это кяфиры!

– Нет! – крикнул еще один моджахед от окна. – Это местные!

Заряд картечи ударил в дверь, но не пробил – под затрапезным деревом была сталь. Но это было ненадолго…

Говорят, что шахид чувствует боль не больше, чем укус комара. Захид мог поклясться Аллахом, что это не так.

Он остался в живых только один, остальных разорвали еще в квартире. Мойеддина, раненого, выкинули с балкона и внизу добили палками и ножами. Теперь в живых из всего джамаата остался только он один…

Захид стоял с ногами, связанными веревкой, веревка уходила назад и поднималась на ветку старого, толстого и прочного, кривоватого дерева, а перед ним была глухо рычащая толпа, жаждущая крови…

– Братья, – сказал один из боевиков, которые напали на джамаат, – узбеки! Вы все знаете о том, что произошло этой ночью. Злодеи спалили рынок, погибло несколько сотен правоверных.

Толпа глухо заворчала.

– …все это произошло по вине этих вот отщепенцев от ислама, которые называют себя салафитами! Когда люди пришли к ним, чтобы потребовать отчета в своих мерзких делах, они встретили нас стрельбой и гранатами! Что еще раз доказывает неопровержимо их вину! Это они подожгли рынок!

Толпа снова заворчала, кто-то бросил камень, и он ударил Захиду в грудь. Боевик в маске повернулся к нему.

– Ты ничего не хочешь сказать людям, которые стоят перед тобой?

– Ла иллахи илля Ллах! – произнес Захид и сплюнул кровавые сгустки изо рта. Это вызвало в толпе еще большую ярость, снова полетели камни, но боевик встал перед ним, заслонив его от камней…

– Тихо, братья, тихо! Мы – не звери и тоже правоверные мусульмане, мы должны судить этого негодяя, как положено. Есть ли кто-то, кто может сказать в оправдание этого человека?

Зловещее молчание.

– Все вы видели, как эти негодяи убили несколько человек, которые пришли к ним. Это убийство, братья! Убийство, которое они совершили на наших глазах. Убийство, которое их заставляет совершать их мерзкая религия, поистине не имеющая с исламом ничего общего. Мы же будем судить их по шариату.

– Аллаху Акбар! – крикнул Захид.

– Какое наказание положено убийцам по шариату, люди?!

– Смерть! Смерть им! – заорали в толпе, и криков этих становилось все больше. – Смерть им! Смерть им!

Человек в маске подождал, пока крики схлынут, словно волна.

– Да, смерть, – сказал он. – Шариат предписывает убийце смерть. Но смерть бывает разной. Смерть бывает простой, а бывает мучительной. Какой смертью надо казнить этого убийцу, простой или мучительной?

– Мучительной! – заорали в толпе.

– Если я прикажу снять с него кожу заживо, не будет ли это слишком жестоко?!

– Нет! Не жестоко!

– Да, но среди моих людей нет тех, кто исполнит приговор. Нет ли среди вас тех, кто сделает это…

Из толпы вперед шагнул пожилой человек.

– Я сделаю это, если будет угодно Аллаху.

– А кто ты такой?

– Я приехал из кишлака, много резал овец и снимал шкуру. И мне ненавистно, что такие, как этот негодяй, убивают людей моего народа и учат нас, как поклоняться Аллаху.

– Хорошо. Пусть будет так.

– Но у меня нет ножа, эфенди…

Боевик в маске достал нож и протянул его старику. Еще один боевик держался побоку и снимал на видео.

По сигналу командира боевиков, взявших штурмом квартиру, машина, к фаркопу которой была привязана веревка, тронулась вперед, веревка рванула Захида за ноги, и он повис вниз головой под деревом, с ужасом понимая, что его мучения только начинаются…

Поскольку в Ташкент прямых пассажирских рейсов не было, Шарк и его люди прибыли военно-транспортным самолетом. Китайский Y30 шел рейсом из Бухареста, где по пути захватил десять тонн вооружения и снаряжения. Румынское оружие – в основе советское, но оно плохо сделано и недолговечно. И дешево очень. Мы будем сбрасывать его отрядам сопротивления, оно будет эффективно, но быстро придет в негодность, и они будут постоянно зависеть от поставок оружия с нашей стороны.

Шарк и его парни, в основном второй полк «Легион», GIGN, CRAP, сошли с самолета, я ждал их уже во главе колонны машин. Крепко, до хруста в костях обнялись.

– Э, э… хватит.

– Стареешь.

– Пошел ты… Давай по машинам…

Конвой рванул на полном ходу, самолет уже разгружали, мы летели по направлению к городу. Над городом кое-где уже виднелся дым, и это было хорошо.

– Что в Европе нового?

Шарк подмигнул мне.

– Да все по-старому. Помнишь ту дамочку?

– Какую?

– Ну ту, русскую. Шафия.

– А… ну?

– Ну, я отвез ее в аэропорт. А потом она передумала лететь.

– Ну ты и кобель.

– Я не кобель, я француз.

– А чего сюда сорвался тогда?

Шарк провел ладонями по щекам, как истинный правоверный.

– Хватит с меня. Она настоящая нимфоманка.

– Она не трахалась четыре года. Ее муж был педофилом…

– Я-лла… как несправедлив мир…

– Ты прав, друг…

Мы уже были в городе, обгоняли небольшую колонну машин, там были флаги, но не мусульманские, а местные, с зеленым и синим – бывший флаг Узбекистана. За головной машиной по асфальту на тросе волочилось что-то

– А это кто такие?

– Это? Местные националисты.

– В машине, а за машиной кто?

– За машиной – местный ваххабит.

– Я-лла. Да простит его Аллах, и да примет его, несмотря на все его прегрешения.

Как я уже говорил, Шарк был правоверным мусульманином.


Я не хотел, чтобы Шарк и его люди светились в городе, и не хотел их селить в такие гостиницы, как «Лотте», «Интерконтиненталь» или здоровенную и самую грязную из них – «Узбекистон», а потому снял для них два этажа в отеле «Рохат», малоизвестном, но приличном и в относительно безопасном месте. Мы заселились, проверили номера, распаковали оружие и поставили охрану, после чего я, Шарк и еще несколько парней, которые должны были работать на офицерских должностях, взяв две бронированные машины, поехали кататься по Ташкенту. Это было необходимо – почувствовать дух города, понять происходящее. В свое время американцы сильно косячили оттого, что подходили ко всему миру со своими мерками. Приходили и говорили – будет так, так и так. Тем самым они настраивали против себя каждого – по своей причине. А надо уметь договариваться и не плодить врагов, а искать себе друзей.

По городу шли погромы, это было отчетливо видно – то тут, то там горело, кого-то избивали на тротуаре. В одном месте мы увидели машину, за машиной спотыкаясь, бежал человек, которому на шею надели веревку и зацепили другой ее конец за машину, а следом за ним, улюлюкая и ударяя палками, бежали местные пацаны. Удивительно, но наши машины не трогали, не пытались даже камень кинуть, не говоря уж о бутылке с горючкой или гранате.

Шарк смотрел на все это с интересом, потом не выдержал, спросил:

– А это тоже ваххабитов мочат?

– В основном да. Ну, бывает, что и под горячую руку кто-то попадается…

– Поразительная картина, а за что?

– Ночью базар подожгли. Там несколько сотен местных угорели.

– Базар подожгли? Зачем им это было надо?

– Не знаю. Товар, наверное, решили поджечь.

– Чей товар.

– Мой товар. Мой.

Шарк понимающе хмыкнул и больше ничего не спрашивал…


Ташкент – город чисто советской постройки (его заново строили после землетрясения в шестидесятых), в течение нескольких десятилетий он был столицей независимого Узбекистона[112] и по, мнению многих (местных баев точно), – столицей и всей Средней Азии. Это наложило на город определенный отпечаток цивилизованности, который остался здесь даже после войны. Мы проехались по городу, многолюдному, едва ли не самому многолюдному в такой близости от Зоны. Посмотрели на оставшиеся после боев здания и немногие памятники – ваххабиты, заняв город с дикой, граничащей с безумием яростью сносили все памятники, обзывая их «идолами». Прокатились по улицам, прикрытым противовзрывными щитами на случай обстрела, быстровозводимыми заграждениями HESCO, на которые кто-то уже повесил рекламу, посмотрели на бронированные микроавтобусы и грузовики, на отрастающие деревья и дым на месте некогда шикарных парков – там были лагеря беженцев. Съездили в похожие на Афганистан Чимганские горы, это самая граница, самый край Зоны. Зоны заражения. Поговорили с десантниками и горнострелками, несущими там службу, посмотрели на серые сосиски вооруженных аэростатов, висящих над границей.

Потом вернулись в город.


Закончили тур мы рядом с телебашней, где в бывшем парке вкусно пахло мясом и на открытом воздухе готовили плов, который, по мнению многих, был лучшим пловом в мире. Мы заказали себе по порции свежего плова, нам выложили его на плоские деревянные тарелки, как тут принято, и мы уселись прямо на землю, чтобы есть плов руками и говорить о том о сем. Впрочем, сели мы так, чтобы хоть один из нас видел, что происходит за спиной собеседника. Такая вот понятная в этих краях предосторожность.

– Ну, как тебе? – спросил я Шарка, уплетающего за обе щеки плов. Вкусно, я знаю, не знаю ни одного мужика, который, попробовав правильно приготовленный плов, не стал бы его фанатом.

– Баб мало, – ответил Шарк.

– А еще?

– Ну… Чем-то похоже на испанские анклавы в Африке. Обитель относительной цивилизованности на границе безумия. Только что будет потом.

– Когда они приходят в какое-то место, они делают из него помойку и говорят, что это райский сад. А потом они убивают всех, кто с этим не согласен.

– Отлично. Кто это?

– Не помню[113].

– Тогда скажи, что ты хочешь сделать?

Я тоже кинул в рот плова, перед тем как сказать.

– Мы на границе миров. Любой мир – мир цивилизации, мир беззакония – имеет тенденцию к расширению. Я хочу расширить наш мир прежде, чем они расширят свой.

– Мы уже пробовали. Это плохо кончилось.

– Нет, так мы еще не пробовали. Я серьезно. Мы пытались навязать им свои ценности, но они не принимали их. Мы проиграли. Но сейчас суть игры изменилась. Ты понимаешь, что ценности Саудовской Аравии и ценности того же Душанбе – очень разные вещи.

– Душанбе? Это где?

– Город. В зоне заражения, точнее – на самом ее краю. Тебе нравится то, что ты слышишь?

– Продолжай.

– Мне надо будет две вещи. Пока – две. Первая – идеология или религия. Вторая – анклав. Идеологией будет частично православие, частично – ислам.

– Ислам там уже есть.

– Ислам бывает разный, друг, и тебе это знать, как никому. В местных горах ислам был совсем другой, женщины, например, тоже изучали Коран и молились сами, а не были просто живым придатком к мужьям. Здесь в Бухаре жил ученый, который собрал наиболее полную коллекцию хадисов во всем исламском мире.

– Аль-Бухари?

– Точно. Говорят, что какой-то мудрец, добравшийся сюда в Средние века с Востока, воскликнул: как вам удалось так далеко от святых городов Мекки и Медины с таким совершенством воплотить замысел пророка об идеальном обществе? Но теперь всего этого нет. Любое правление, друг мой, склонно к авторитаризму. К подавлению и игнорированию местной специфики и отличий. И к угнетению. В том числе и шариатское правление из Багдада.

– Каждая империя имеет предел расширения, – заметил Шарк.

– Точно. И они расширились слишком сильно.

– Хорошо, а православие?

– Это ты не поймешь. Просто не поймешь, и все. Это надо чувствовать. Следующий вопрос – в плацдарме.

– О’кей, и где ты его видишь?

– Кыргызстан.

– Кыргызстан?

– Ага. – Я достал телефон, порылся в памяти, передал телефон Шарку. – На, глянь.

В телефоне была наскоро составленная мной программка из трехмерных видов бывшего Кыргызстана и его истории с эффектом физического присутствия. Смотреть ее можно было как на экране телефона, так и на экране очков трехмерного видения, которые у Шарка были[114].

Шарк посмотрел ролик за пять минут. А я умудрился за это время умыкнуть у него с тарелки кусок мяса. Пусть не зевает.

– Здорово.

– На что похоже?

– На Афганистан.

– Точно. Это он и есть. Все почти то же самое. Тоннель Ашу вместо Саланга. Горы. Сорок племен. Они приняли ислам позже всех, причем кто-то принял радикальный ислам, а кто-то не принял его вовсе. Они не привыкли жить в государстве – и разница между шариатским государством, демократическим государством и, к примеру, СССР для них небольшая – им ненавистно любое государство. Там крайне сильны традиции национализма и трайбализма, а салафиты, пытаясь их подавить, сделали очень большую глупость. Наконец они стали отдавать предпочтение более лояльным узбекам, и это было еще большей глупостью. Они еще сорок лет назад говорили, что они более демократическая страна в Центральной Азии, чем любая другая. Я бы заменил слово «демократия» на слово «анархия», но в остальном я согласен. Я хочу использовать это и создать плацдарм там. Причем очень труднодоступный плацдарм.

– И тебе нужны инструкторы?

– В основном да. Я не буду вести прямолинейной политики. Кому-то поможем. Кого-то купим. Кого-то убьем.

– А почему бы тебе не нанять русских? Они лучше знакомы с обстановкой, чем мы.

– Мне нужен как раз человек со стороны. То, что ты не русский, это не минус, это – плюс.

– Почему?

– Потому что о русских сложилось неправильное представление здесь. Как о тех, у кого можно просить, требовать, садиться на шею, но ничего не давать взамен. Я же не хочу повторять ошибок. Нет, в этом деле не нужны русские, по крайней мере сначала. Второе – ты мусульманин. Мне нужен мусульманин во главе этого. Иначе это будет выглядеть как завоевание.

– А что, у тебя нет под рукой… – Шарк сделал неопределенное движение, – кого-то местных? Я имею в виду… у вас же в стране есть мусульмане, верно?

– Да. Но тебе я доверяю, несмотря на то что ты – мусульманин. А им – нет.

– Почему?

– Да есть причины. Ну так что? Попробуем?

Шарк снял очки.

– А почему бы и нет…


Интермеццо-1
Северный Вазиристан
11 июня 2036 года

Горы были бескрайними, бесконечными и страшными.

Они не были горами в обычном понимании обычных людей. Говоря: горы – человек обычно представляет себе зубчатую цепь вершин на горизонте, с седыми пиками, покрытыми бараньими шапками вечных снегов. Ничего из этого не соответствовало по описанию афганским горам.

Афганские горы были почти лысыми, цвет их был чем-то средним между коричневым, серым и песчаным, однотонный цвет, внушающий уныние и тревогу. Это была однообразная, серая гребенка безжизненных холмов, почти без троп, одинаковых. Лишь в некоторых местах встречались больные, опаленные, искореженные сухие кустарники да брошенные второпях кишлаки. Люди ушли, спасаясь от неминуемой и невидимой смерти, и больше сюда уже не возвращались. Афгано-пакистанское приграничье до сих пор было мертво, несмотря на то что уровень радиации здесь давно не превышал нормы. Ни один нормальный человек не хотел возвращаться сюда по своей воле. Даже зная, что невидимая смерть больше не гуляла здесь, все равно не хотели, ибо жизнь здесь и до ядерной войны была не более чем однообразным, мучительным преддверием смерти.

Тем необычнее было видеть здесь человека.

Это был среднего роста человек, кудлатый и бородатый, с темным от загара лицом. На ногах у него была обувь, которую носили афганцы, – кожаные тапочки без задника, в таких они ходили даже по глубокому снегу. У человека были грубые, с потрескавшейся кожей руки и молитвенный коврик, недорогой, с грубо вытканным изображением черного камня Каабы. Пять раз в день он расстилал этот коврик и возносил хвалу Аллаху Всевышнему за то, что тот позволил ему прожить еще немного в этом диком и страшном, полном всяческой беды мире.

У этого человека был рюкзак, грубо скопированный натовский «Берген» из дешевой китайской брезентухи и снайперский карабин. Карабин был снайперским вариантом привычного афганцам «калашникова», но не русским, а румынским, под старый советский патрон с рантом. Таких было полно у наемников, и такие закупались для афганской армии после исчерпания ресурса оставленных еще Советской армией «СВД». Еще у человека был пистолет, самодельный пакистанский «ТТ» с пятнадцатизарядным магазином, заткнутый за толстую веревку, обернутую вокруг пояса несколько раз и исполняющую роль кушака. В рюкзаке, тощем, не заполненном и наполовину, было несколько лепешек, бутылка кислого молока, которым здесь лечат все болезни, и бутылка воды. Еще какое-то количество воды было в армейской фляге, зацепленной за пояс.

Последнее, что было в рюкзаке, – несколько грубых, тщательно завязанных мешочков. В них лежали куски неба – крупные, насыщенно-синего, не голубого, а именно синего цвета камни, самый крупный из которых был с кулачок ребенка. Лазурит. Афганский лазурит. Тот, который добывали тут с незапамятных времен, он шел на дорогие четки, украшения и даже на отделку мечетей. В свое время добыча лазурита помогла Ахмад-Шаху Масуду выстоять несколько лет в ущелье Панджшер.

Что необычно – помимо синих камней были еще и красные. Красные как кровь. Рубины. Афганские ювелирные рубины были менее известны, чем лазурит, но если ты знал хорошее место, то мог обогатиться. Если не загнешься, поев радиоактивного мяса или попив воды из фонящего ручья. Тут такое было.

Наиболее жаркий спор при отправке был: давать или не давать исполнителю дозиметр. В конце концов дозиметр – сложная штука, если ее найдут при обыске, у неграмотных и темных боевиков исламской милиции сразу возникнут вопросы. А ответы на вопросы в тех краях не ищут, решения предпочитают самые простые: нет человека, нет проблемы. С другой стороны – если не дать дозиметр, не получится ли так, что агент попадет на зараженный участок и погибнет, так и не реализовав миссию? В конце концов дозиметр решили дать…

Его высадили прошлой ночью с борта среднего транспортного вертолета Z20 «Харбин» в стелс-версии далеко в горах, на севере Пакистана. Его цель находилась в Джелалабаде, но первой его задачей было добраться до шоссе и сесть на попутный транспорт. Скорее всего это будет грузовик, один из тех, что курсируют между Кабулом и Джелалабадом, грозя развалиться от старости. Конечно, грузовик несколько… не приспособлен для перевозки людей, но ни один водитель не откажется подзаработать, пустив случайного пассажира наверх, на увязанный груз, часто выпирающий из кузова на два-три метра над кабиной.

Человек шел, не чувствуя ни голода, ни усталости, руководствуясь только солнцем и тем направлением, которое он запомнил по карте. Карту он не взял с собой, это было уже слишком, при нем вообще не было никаких записей. По его прикидкам к вечеру он выйдет в долину и попросит о ночлеге в одном из домов. В долине – одном из немногих плодородных мест в Афганистане – все еще жили люди. Конечно, меньше, чем раньше, но теперь им хватало земли.

Перевалив через очередной гребень горы, человек заметил дым и понял, что он совсем недалеко от человеческого жилья, а жилье могло быть только в долине. Видимо, оно там, дальше, сразу за следующим хребтом. Еще он заметил натоптанную тропу и каменную россыпь, а также русло ручья, по дну которого струилась вода. Один из многочисленных ручьев – он течет в долину и впадает в реку Кабул. Благословение Аллаха для местного крестьянина – здесь всегда селились там, где была вода.

Он решил не бить зря ноги и пройти в долину как раз руслом ручья. Какой смысл еще раз карабкаться на гору…

Тропка была ориентиром, он начал спускаться к ней, но в какой-то момент остановился. Что-то показалось ему нехорошим… он почувствовал чужой взгляд… именно это чувство, недоброе, не раз выручало его, когда он, тогда еще простой младший офицер местного полицейского спецназа, гонялся по потрясающе красивым ингушским горам за боевиками имарата Кавказ. Гонялся удачно – недаром его приговорили к смерти.

Винтовка скользнула в руку – и в этот момент гуль кинулся на него.

Он даже не заметил его, хотя опыт горного следопыта и охотника все же подсказал ему в последний момент об опасности. Наверняка он прятался за валунами, хотя могло быть и так, что он просто затаился на земле – его шерсть была грязной, свалянной и по цвету точно соответствовала тому, какой была земля здесь, какими были горы. Он проклял тот день и ту минуту, когда ему предложили на выбор китайский «АК» и эту длинную дрянь – и он выбрал винтовку, рассчитывая из условий миссии и возможности поохотиться на горного барана, если припрет. С «АК» он моментально бы перерезал тварь струей свинца, а теперь он успел сделать только один выстрел, послать только одну пулю во что-то, что было похоже и на собаку, и на льва, и на медведя. А потом он выставил винтовку перед собой, и тварь сшибла его с ног.

Он увидел мутные, с кровавой поволокой глаза и понял, что ему конец. Даже если пуля попала по-убойному, а он зарядил тот магазин, что кормил винтовку охотничьими патронами на крупного зверя, – все равно, она успеет его задавить, порвет и только потом подохнет сама.

От твари несло гнилым мясом, жаром из пасти и еще чем-то, что он не мог понять и осознать. Тварь была весом как минимум вдвое тяжелее его, она давила хорошо, винтовка пришлась прямо в пасть, и тварь, обезумев от ярости, грызла металл. Все плыло от напряжения, когти твари скребли землю, и он – пан или пропал – высвободил левую руку, винтовка оперлась длинным стволом о землю, правая рука, казалось, сломается, гнилая слюна твари капала в лицо. Левой рукой он выхватил из-за кушака «ТТ». Курок поддался пальцу, другого предохранителя не было, и он стал стрелять в бок твари, посылая пулю за пулей и чувствуя, как отдача выворачивает ему руку. Ему сказали, что пакистанский «ТТ» гарантированно стреляет пятьдесят раз, и он израсходовал треть ресурса разом.

Тварь, пусть большая и злобная, все же была смертной. Она глухо сипела пробитыми легкими и брюхом, горячая кровь лилась потоком на штаны. Потом она глухо заворчала в бессильной ярости, видя перед собой добычу, которую ей никогда не добыть, и подохла…

Даже мертвая она могла убить человека, просто задавив его своим весом. Из последних сил человек выполз из-под зверя, которого убил, и без сил распластался с ним рядом.

Солнце падало за горы, да журчал ручей рядом. У человека был только пистолет, и в нем не было ни одного патрона…

Немного полежав, человек с трудом встал, сначала опершись на локоть. Ему было интересно посмотреть, кого же он только что убил.

Тварь, разлегшаяся на земле, была намного больше его, в ней было не меньше трех метров в длину. Грубая, длинная, свалявшаяся шерсть – не факт, что ее можно пробить ножом, и возможно – даже мелкокалиберной пулей. Средней длины мохнатые лапы, и передние и задние примерно равной длины. Кудлатая морда, в мучительно сжатой пасти – то, что осталось от его винтовки.

Твою же мать…

Это было непредвиденной неприятностью.

Прислонившись к еще теплому боку только что убитой твари, человек достал из кармана горсть патронов и начал снаряжать магазин пистолета. Потом он, весь в крови, кое-как дополз до ручья. Надо было проверить его дозиметром, но у него не было никаких сил. В прохладную воду ручья он опустил руку, потом начал осторожно обмывать лицо, стараясь, чтобы не попало на губы. В зоне ядерной катастрофы нельзя было пить и есть что попало. Раны неприятно саднило, и он подумал, что надо бы что-то с ними сделать – эта тварь питалась мясом, на клыках оставалось гнилое мясо, и если раны как следует не обработать – даже самая малая из них может вызвать заражение крови…

Почувствовал движение рядом. Перевернулся на спину, вскинул пистолет. В нескольких шагах от него стоял бачонок, босоногий афганский мальчишка. У него не было оружия, кроме длинной палки и небольшого ножа на поясе.

– Чи, бача… – прохрипел человек.


Афганская деревня, в которую ему помог спуститься бачонок, была небольшой.

Классическая деревня на горном склоне, улицы такие крутые, что по ним даже здоровому человеку трудно подниматься-спускаться, не то что ему. Бачонок отдал ему свой посох и в особо крутых местах помогал. Со всех щелей смотрели любопытные глаза.

Все дома обнесены заборами, представляющими собой дикую смесь из кривых палок, ржавого железа неизвестного происхождения и потемневших от времени прямых палок, некогда составлявших часть одноразовой обрешетки стандартных армейских паллет. В самих дворах – разных по размеру, в зависимости от богатства – овцы и козы. Дома – из местного, крупного кирпича – глина, солома, замешанная на кизяках, крыша из чего попало, в основном из старого железа, некоторые крыши были традиционными, из глины. Конечно же, бача повел странника не в первый попавшийся дом, он привел его в свой, дабы можно было продемонстрировать обязательное для пуштунов гостеприимство. Навстречу вышел хозяин дома, одетый примерно так же, как и странник, держа в руках автомат.

– Я приветствую вас в моем доме… – сказал он традиционную пуштунскую фразу.

– Да пошлет Аллах удачу вашему дому… – сказал странник.


Вечером пришел старейшина.

До этого его уложили на мужской части дома, принесли зеленый чай, а потом пришел лекарь. Лекарем был тоже мужчина – здесь для мужчин и для женщин были свои лекари, потому что женщина не может заходить на мужскую половину дома и не может видеть больного мужчину. Лекарь наложил на его раны повязки из чистой ткани, обильно смазанной бараньим жиром с какими-то травами, и дал выпить горького напитка. Сказал, что это для того, чтобы поправиться.

Потом пришел старейшина, седой, держащийся как будто палку проглотил старец. Присел рядом с кроватью на подушку, внимательно глядя на раненого.

– Никогда не думал, что увижу еще шурави… – тихо сказал он.

– Я не шурави… – ответил раненый. – Я всего лишь старатель-таджик из Панджшера. Иду в город, чтобы продать добытое. Хвала Аллаху, он помог мне справиться с тварью, которая напала на меня у ручья, а ваш бача помог мне добраться до человеческого жилья…

– Мой внук, – сказал старейшина, – сражался с шурави, а потом он увидел, что шурави несут добро бедному, забытому Аллахом народу Афганистана, он перешел на их сторону и начал сражаться с моджахедами. Потом шурави ушли, и он вернулся сюда, в свой дом. Потом пришли талибы и сказали, что сожгут всю деревню, если он не выйдет. Он вышел, они облили его бензином и подожгли на глазах его детей…

– Не бойся, никто не узнает, что ты шурави.

– Я правоверный.

– Знаю. Но среди шурави были правоверные, я это помню. Ты убил гуля, тем самым ты спас от смерти многих жителей этой деревни, детей. Теперь тебе многие здесь обязаны, и когда бы ты сюда ни пришел, ты найдешь здесь кров и стол, а мужчины будут сражаться с твоими врагами, как если бы это были их враги. Так будет.

– Что это была за тварь? – спросил он старейшину, пытаясь отвлечь его от опасных мыслей и воспоминаний. Старейшина покачал головой.

– Когда мы прогневали Аллаха Всевышнего, Аллах закрыл нам небо. Несколько недель мы не видели ни луча солнца. Днем было так же холодно, как ночью, а ночью было так холодно, что человек мог умереть даже рядом с костром. Мы покинули эти места, взяв все, что можно было унести на себе. Когда же мы вернулись в родные места – здесь уже жили эти твари, и это было еще одной карой Аллаха за содеянное.

– Откуда… они взялись?

– Это наши пастушьи собаки, которых мы бросили. Теперь Аллах увеличил их в несколько раз и дал им карать нас. Раньше они служили нам, а теперь они карают нас. Они умные и помнят нас, помнят все то, что мы делаем. Если мы идем в горы с оружием – она понимает это и уходит. Эта тварь, которую ты убил, была голодна и ждала своей добычи у ручья, потому что знала, что рано или поздно кто-то придет за водой. Видимо, она догадалась, что ты чужак. У нее были щенки, мы уже нашли и убили их. Такие твари не живут рядом друг с другом, и может, пройдет несколько лет до тех пор, пока появится новая…

– Мне надо идти…

Старейшина поднялся на ноги.

– Тебе надо спать и набираться сил. Мало кто из мужчин может сказать, не кривя душой, что вступил в схватку с тварью и остался жив. Такой мужчина – настоящий мужчина, никто не сможет сказать, что он не мужчина. Но думаю, тебе не стоит говорить об этом, чтобы не привлекать внимания…


На следующий день он уже метался в бреду. Началось заражение.

Снова пришел лекарь. Дал ему еще напитка, горячего кислого молока, и сменил лекарство на повязках. Новое лекарство состояло из рогатого мака, это было очень хорошее лекарство, которое буквально выедало мертвую и зараженную плоть.

Оставалось только ждать…


Через несколько дней жар стал спадать. Бред прекратился. Он начал выздоравливать, не потеряв руки и ногу, которые затронула зараза.

В одну из ночей на мужской половине он проснулся в ужасе. Давило на грудь… ему показалось, что это та самая собака, пришла, чтобы закончить свое дело. Он перехватил руку… и тут, по прикосновению горячей, гладкой кожи, понял, что это не собака. И не бред, вызванный лихорадкой.

– Уходи… – тихо сказал он на языке пуштунов, – зэй. Зэй.

Но женщина не ушла, а еще крепче прижалась к нему…


Махмуд был человеком старым и в то же время – счастливым. Потому что у него был «КамАЗ» – старый, оставшийся от русских, и была работа…

Сегодня Махмуд шел в очередной рейс: на кабульском рынке он взял сборный груз, который ему погрузили купцы, в основном примитивные железные изделия для обработки почвы, сохи, солярка в бочках, кое-какие ткани, которые невозможно было ткать в кустарных условиях, и пошел в рейс на Джелалабад. Дорога еще сохранилась та, старая, первое Национальное шоссе. Хвала Аллаху, его не бомбили, и оно разрушалось само, под действием обвалов, оползней и времени, и местные жители как могли латали его. Махмуд ходил по этой трассе как минимум тысячу раз и прекрасно знал, на каких участках можно поднажать, а на каких надо быть осторожным. Он таки сумел найти себе источник запчастей для «КамАЗа» – через самый северо-запад страны, через Мазари-Шариф и дальше, в сторону Каспия, шла эта тропа – и был очень доволен.

На этом участке местности он обычно разгонялся, но на этот раз разогнаться ему не пришлось. Несколько вооруженных людей стояли на обочине дороги, и один поднял руку. Махмуд благоразумно остановился.

– Салам алейкум, – сказал тот, кто остановил машину, с проседью в бороде, – да хранит тебя Аллах, и да приведет он в порядок дела твои.

– И к тебе пусть будет милостив Аллах, – сказал Махмуд. – Чего ты хочешь, отец?

– Одного из людей моего народа порвал гуль у ручья.

Махмуд понимающе кивнул.

– Он хочет добраться до Джелалабада, чтобы обратиться к Аманулле – лекарю.

Махмуд снова понимающе кивнул. Такой лекарь был, он был очень старым. И слава про него выходила давно за пределы Джелалабада. Когда-то давно Аманулла учился у шурави, а потом был лекарем в афганской армии. Когда шурави не стало, и их страны не стало, и народного Афганистана не стало, а пришли талибы и хотели наказать лекаря за то, что тот пользовал безбожников-коммунистов, люди Джелалабада поднялись за него и сказали талибам, что не позволят сделать этого. А так как у людей Джелалабада были такие же автоматы, как у талибов, талибы плюнули и решили, что хороший лекарь не будет лишним и им. Ведь несмотря на то что все болезни лечатся многократным повторением первой суры Корана, а шахид, отходя в высшие пределы рая, испытывает боль не большую, чем от укуса комара, каждый, кто бывал ранен, знал, что это не так. И мало кто на самом деле откажется от услуг лекаря, мечтая побыстрее предстать перед Аллахом[115].

– Он еще слишком слаб, чтобы ехать наверху, но если ты посадишь его в кабину и довезешь до Джелалабада, мой народ и я не оставим тебя благодарностью.

Махмуд кивнул.

– Почему бы и нет? Аллах велит помогать страждущим, это благое дело.

– Аллах да зачтет тебе это благое деяние. Ты живешь в Кабуле?

– Да, Аллах свидетель.

– На обратном пути остановись здесь же, и мой сын передаст тебе барана.

– Да не оставит тебя Аллах, шейх.

Пуштунские воины помогли подняться в кабину «КамАЗа» человеку, ноги которого были замотаны тряпками. Потом закрыли дверь – и Махмуд тронул машину с места, аккуратно, любовно переключая передачи. Раз есть попутчик – значит, не так скучно будет ехать, и Махмуд прикрутил громкость дешевого китайского магнитофона, из которого журчанием горного ручья доносилась мелодия нашиды[116].

– Аллах свидетель, – сказал он, – я слышал о том, что людей задирали гули, но я впервые вижу человека, которого порвал гуль. Что же ты сделал с гулем, что он оставил тебя?

– Я убил его, – ответил пуштун.


Джелалабад
22 июня 2036 года

Джелалабад… Город недалеко от границы Афганистана и Пакистана, последний крупный город приграничья, ставший таким большим из-за выгодного расположения – как раз напротив Хайберского провода. Последний форпост относительно цивилизованного мира и последний крупный базар перед выжженной атомным пламенем землей бывшего Пакистана. Некогда сильно пострадавший от заражения – как раз через Хайбер ветер и переносил радиоактивную пыль, – теперь Джелалабад почти полностью восстановился. Хотя количество людей с физическими уродствами было тут значительным.

Город был похож на декорации городов из «Звездных войн». Планета Татуин – без надежды на прилет Оби ван Кеноби. Заброшенный город в заброшенных землях.

Дорожный поток в городе невозможно было описать никакими словами. Автомобили, каким-то чудом сохранившиеся, старые и новые, ввезенные из Китая, мотоциклы, трещащие и кашляющие туберкулезными легкими своих моторов, с трудом переваривающих отвратительный местный бензин. Люди, одетые как афганцы, как беженцы и даже как персы, которых в горах не жаловали. Животные – ослы, мулы, низкорослые горные лошадки и еще какие-то животные, похожие на тех, что были в знаменитой киноэпопее «Звездные войны». И все это смешано на дорогах в дьявольском коктейле, все это шумит, ревет, откашливается бензиновым перегаром, гадит, шкандыбает по ямам и канавам. Некоторые хозяева дуканов нарочно портили дорогу перед своими заведениями в расчете на то, что что-то сломается, и у дукандора будут посетители. Некоторые зазывали посетителей бесплатным косяком марихуаны. Марихуана была здесь всем, она росла прямо на склонах, и растения доходили до шести метров в высоту – хоть в чем-то от радиации была польза. Их горький, терпкий сок добавляли в блюда, их высушенные листья курили, и не было в городе места, откуда не тянуло бы сладким дымком марихуаны. Многие в городе болели раком в той или иной стадии, и косяк марихуаны позволял им примириться с этим жестоким и неласковым миром, не хулить Аллаха и тихо и смиренно отойти в мир иной, когда подойдет срок. Некоторые курили, просто чтобы не видеть всего этого.

Человек, с тощим самодельным рюкзаком за спиной, пакистанским пятнадцатизарядным «ТТ», неторопливо шел по одной из улиц Джелалабада, держась поближе к стенам, ибо понятия «тротуар» здесь не существовало, осматривался по сторонам и соображал, как быть дальше.

Скорее всего его уже списали со счетов. Значит, ему надо найти способ связаться со своими, чтобы подтвердить эксфильтрацию. Это минус. Плюс – у него здесь не было никакой поддержки. И потому его просто не могли сдать.

Вопрос в том, как ему все-таки достать того самого ублюдка…

Но об этом – позже.

Осел прямо перед ним поднял хвост и начал гадить, хозяин начал бить его палкой, осыпая бранью. Человек молча посторонился…

Он и в самом деле был ингушом, сыном гордого кавказского народа. Много лет он воевал против тех из представителей его народа, кто хотел отделиться от России и создать на территории Кавказа имарат Кавказ. Он был не в восторге от России, если честно. Но еще меньше ему нравилось то, что происходило здесь. И он воевал за то, чтобы на Кавказе никогда этого не было.

Он не понимал. Не понимал, как молодые люди, ездившие на Кавказ и учившиеся в медресе, которые видели все, что здесь происходило, хотели, чтобы то же самое было и в их горах. В их горах, которые зимой столь красивы, что кажется, будто они подпирают своими шапками небо, а летом полны зелени в отличие от местной выжженной солнцем и войной земли. В их городах, которые ничуть не похожи на нищие местные муравейники. На их дорогах…

Что они хотели привнести отсюда к себе домой? Ослов, гадящих на улицах? Бородатых отморозков, часами сидящих в дукане, потому что никакой работы нет и никогда не будет, а источник жизни – это либо гуманитарка, либо грабеж конвоя, если какой-то дурак, у которого много денег и мало мозгов, решит всем «сделать хорошо». Отсутствие нормальных школ, нормальных больниц, нормальной жизни, нормального будущего – полное отсутствие всего, кроме навсегда остановившейся, как в разбитых часах, жизни? Что является здесь образцом для подражания? Что?! Ну не могли же они не видеть всю эту мерзость и убожество, навсегда здесь прописавшиеся…


На улице, как и в других афганских городах, работали ювелиры, ювелирные украшения были тем немногим, что мог предложить Афганистан всей остальной земле, сколько бы ее ни осталось, не сожженной невидимым огнем. У одной из таких вывесок человек остановился и постучал в окованную железом дверь, чувствуя, как жжет бедро «ТТ».

Сначала ничего не происходило. Потом послышались шаги. Лязгнуло окошко.

– Кто ты такой?

– Мое имя Абдаллах.

– Такое имя есть у многих.

Человек быстро просунул в щель камешек, он стукнул об пол.

– А такие камни тоже есть у многих?

Послышалось движение, потом – шаги. Удаляющиеся.

Человек спокойно ждал.

Когда он уже подумал, что камень пропал, снова раздались шаги, но уже другие. Упругие, молодые. Кудрявый здоровяк с короткой бородкой распахнул дверь.

– Заходи…


Ювелир и хаваладар, держатель подпольного пункта обмена валюты и денежных переводов, оказался евреем.

Бородатый и патлатый, одетый как местные афганцы, с паколем на голове, очень похожим на сделанную из овечьей шерсти еврейскую шапочку, попросил гостя высыпать все, что у него есть на продажу, на отделанный пищевым железом[117] стол и, включив лампу, приступил к осмотру. Где-то в глубине здания бухтел генератор.

– Времена нынче тяжелые стали… – Старый еврей, живущий в самом центре ваххабитского анклава на беззаконных землях, привычно жаловался на жизнь. – Приходят, говорят – плати закят. Если ты говоришь, что не мусульманин, говорят – плати джизью. Им плевать, только плати. А… что я говорю.

– Много берут? – поинтересовался гость, который наконец-то получил возможность сесть на европейского вида стул и вытянуть болевшие ноги.

– Много. Много. Да если хочешь знать, – еврей даже оторвался от осмотра камней, – сколько бы ни брали, все равно – много. Разве они это заработали? А?

– Нет. Они думают, что заработок делается автоматом. Глупцы. Заработок делается вот! Вот здесь он делается!

Еврей постучал по голове.

– Ха фирауни ра Муса![118] – сказал он. – Они еще найдут свою кару.

– Многие уже нашли.

– Да… вот и старому Аврааму немного осталось.

Человек посмотрел на молодого автоматчика с курчавой бородой.

– Думаете, Миша меня заменит? А… это такой шлемазл, он не только чужих денег не заработает, он и свое спустит.

– Как насчет моих? – поинтересовался человек.

– Ваших, ваших… как желаете получить?

– Часть – юанями, часть – рублями.

– А…

– Золотыми монетами тоже можно, но не более трети.

Еврей укоризненно посмотрел на продавца.

– Молодой человек. Вы хотите сказать, что продаете эти камушки за золото? Да вы извините покорно, такой же шлемазл, как мой Миша.

– Камень не разделить, чтобы он не потерял в цене.

– Тогда да…

– Итак…

– Ну… – как считать?

– Половину – юани, половина – рубли. Но лучше сначала все в юанях.

– Разумно, разумно. В новых или в старых?

– В новых, – терпеливо сказал человек. Он знал манеру торга.

– Ну… скажем, восемьсот тысяч новыми за все. Довольны?

Человек покачал головой.

– Это десятая часть цены.

– Десятая? Да вы не знаете цен!

– Поверьте, уважаемый, я знаю цены…


Покончив с торговлей – ему удалось сбыть имеющиеся у него камни за приличную цену, – человек отправился пешком на Султанзай Маркет. Ему нужно было купить оружие и кое-что еще…

Он прошел в ворота мимо уродливого, огромного охранника – уроды в Афганистане почитались теперь как святые, перед ними чувствовали страх – и окунулся в людское месиво, словно в теплую воду Каспия, уйдя в нее с головой.

Промежутки между контейнерами, с которых торговали, были узкими, улицы торгового городка не вмещали всех желающих. Торговали с крючков, грубо изогнутых из арматуры и продетых в пробитые пулями дыры в железе контейнеров или с грубо сколоченных деревянных витрин – последнее было признаком богатства, потому что дерево было очень дорогим. Кто не покупал – тот просто ходил, общался, встречал друзей. Сидели на корточках перед товаром, не обращая внимания на снующую толпу, обменивались новостями, курили марихуану или ганджу[119]. Вообще на этом рынке бросалось в глаза то, что многие люди существовали как бы «на своей волне», не обращая никакого внимания на происходящее вокруг и не видя никого и ничего, кроме себя… это выглядело диковато для непривычного человека, совершенно погруженные в себя люди. Кто-то уже бился в ломке, разбрызгивая слюну и кровь, люди обходили его…

Аллаху Акбар.

Человек медленно шел рядом с витринами, не выделяясь из толпы. Ему нужно было знакомое оружие, то, которое он использовал ранее. Он не был снайпером в своем подразделении, но у него было разрешение, как у охотника, и он купил карабин «Тигр», с которым иногда охотился в горах. «Тигр», представлявший собой гражданскую версию боевой «СВД», был наилучшим выбором, если ему удастся его найти. Если нет, то подойдет любой снайперский полуавтомат. В городе он предпочтительнее…

Но пока ничего стоящего на глаза не попадалось. Конечно, хреново, что он утратил свое, пристрелянное оружие. Как бы не пришлось пользоваться простым «калашниковым». И еще – ему нужно оставить достаточно денег, чтобы купить мопед. А мопеды здесь дорогие. Это раньше китайский мопед стоил здесь тысячу амрикаи новый и за двести-триста можно было сторговать подержанный для налета на американские войска. А теперь у людей нет и таких денег…

– Ша… ша…

Он остановился от того, что кто-то дергал его за рукав. Это был ребенок, мальчик лет семи с глазами библейского пророка.

– Чи, бача… – сказал человек.

– Купай? Купай?[120]

Человек кивнул, и ребенок, вцепившись ему в рукав, потащил за собой.


Эта торговая точка чем-то неуловимо выделялась среди многих. Может быть, тем, что около нее было чисто, не сидели на корточках бородачи, не валялись ошалевшие торчки и не было под ногами больше похожих на коровий навоз плевков…

На зов вышел среднего роста, лет пятидесяти на вид (по местным меркам глубокий старик) человек, одетый как афганец, с шапочкой-паколем на голове, завернутый в большой цветастый, красно-белый платок, несмотря на то что было довольно жарко. Он был восточным человеком, но явно не афганцем.

– Салам алейкум, – сказал человек.

– Ва алейкум ас салам, странник, – сказал торговец, – добро пожаловать в Джелелабад.

– Рахмат.

– Если тебе удобнее говорить на русском, можем говорить на этом языке.

Человек насторожился. Несмотря на то что на беззаконных территориях фактически не существовало нормального государства, а значит, не существовало и контрразведки, все равно можно было влипнуть в историю. Контрразведывательную работу заменяли революционная бдительность и готовность убивать.

– Я торговал на севере и знаю этот язык, – сказал человек. – А вот откуда знаешь его ты, купец?

– Ха фирауни ра Муса, – загадочно ответил купец. – Я родился в том месте, где этот язык был родным. Мы – изгнанники, друг мой. Скитальцы без родины…

– Евреи, – догадался человек.

– Да, друг мой. Все скитальцы мира родственны друг другу. И если мы тебе можем чем-то помочь, говори.

Следовало решать – верить или нет. Человек решил поверить – скорее всего наводку на него дал тот самый хаваладар. После падения Израиля евреи рассеялись по всему миру, в том числе они были и на Ближнем Востоке, и там, где они были, всем было неуютно…

– Мне нужно купить… – максимально обтекаемо сказал он.

– Дорого? Дешево?

– Хорошо…

Торговец кивнул и скрылся в контейнере.

Через некоторое время он вернулся с большим свертком из какого-то черного прочного материала, на вид напоминающего промасленную бумагу, но не пачкающего пальцы. Подал его человеку, тот сел по-турецки, развернул на коленях.

Винтовка была непривычного вида, угловатая, хоть и сделана явно на основе схемы «калашникова». Магазин был явно от «СВД», но тоже непривычный, пластиковый. Прицел выведен влево и поставлен на кронштейне, чтобы можно было стрелять с открытого, не снимая оптику. К винтовке имелся глушитель.

Он передернул затвор – работает как часы, явно с долговременного хранения. Затем начал разбирать, аккуратно откладывая детали.

Маркировка была «ФОРТ».

– Откуда это?

– «ФОРТ». Украина. Снайперская винтовка.

– Что такое Украина?

Купец тяжело вздохнул.

– Была такая страна. Сейчас это Речь Посполитая. Я там родился. Не сомневайся, хорошо сделано. Я берег ее для своих.

– Я не один из вас.

– Ты тоже скиталец. Да поможет тебе бог.

Ствол – если посмотреть его на свет – был почти идеальным, если из винтовки и стреляли, то совсем немного. Родной, со всеми его недостатками, но знакомый патрон «три линии», не сходящий со сцены вот уже полтора столетия.

– Сколько ты просишь?

– Четыреста за винтовку и сто патронов к ней.

– Это дорого. Давай за сто.

– Ты нигде не найдешь такую здесь. Их никто не продает.

Человек начал заново собирать винтовку.

– У меня нет таких денег. Извини.

– Не стоит. Если ты возьмешь винтовку за такую цену, я дам тебе свой мотоцикл. Он хоть и не новый, но в хорошем состоянии. Много еще пройдет.

Человек подозрительно посмотрел на торговца.

– Откуда ты знаешь, что мне нужен мотоцикл?

– Ха фирауни ра Муса. Смерть всем тиранам…


Кабул
Отель «Интерконтиненталь»
24 июня 2036 года

Одним из мест в этом проклятом Аллахом и забытом людьми городе, где еще оставались остатки былой роскоши, был отель «Интерконтиненталь», расположенный на возвышенности, и к нему вела отдельная дорога. Этот отель был построен американцами еще в те времена, когда Кабул был сонным городом девятнадцатого века, но с машинами где-то на краю обитаемого мира, и по нему бродили одуревшие от бесплатной травки хиппи – их не убивали, как начнут убивать американцев сорок лет спустя. Этот отель стал одним из символов Кабула, в одном из его номеров при попытке штурма погиб американский посол, захваченный террористами, потом, после советского вторжения, тут жили иностранные журналисты, потом он пострадал во время боев за город между группировками Масуда и Хекматьяра, потом при талибах тут был один из их штабов, потом пришли американцы и его восстановили, и тут опять были люди, потом отель снова пострадал во время боев за город, потом тут жили люди, а потом перестали жить, когда день был как ночь и когда от невидимой смерти люди становились лысыми, у них выпадали волосы, пропадала борода, потом начинались ужасные боли, и они в муках умирали. Люди покинули Кабул, а потом вернулись в него, но это уже был не тот Кабул. Хотя люди остались теми же.

Старый, потрепанный «Хаммер», цвет которого был схож с цветом гор, окружающих Кабул, подкатил к отелю в сопровождении двух пикапов «Тойота» и большого китайского джипа без стекол. Со всех машин попрыгали боевики, они плотно окружили своего амира – и все толпой прошли в холл отеля. Здесь когда-то была нормальная, узкая, вращающаяся дверь, но из-за вот таких «прохождений толпой» ее пришлось снести, а вход – расширить в несколько раз и завесить яркими тряпками с узорами.

По лестнице – лифт не работал – они поднялись на последний этаж. Там им преградила путь охрана, вооруженная новенькими китайскими автоматическими винтовками. Она пропустила одного амира – остальные сели прямо на лестнице и принялись забивать «козью ногу» отборным афганским дурманом.

Аллаху Акбар, короче…

Амира – коротенького, бородатого, но сильного – встретил в дверях своих апартаментов средних лет, худощавый, похожий на перса своим телосложением, благородной сединой, орлиным носом и глазами человек, он был одет, как одеваются кабульские богачи: пиджак от дорогого европейского костюма поверх традиционной афганской рубахи и шароваров.

– Салам алейкум, дорогой, салам алейкум…

Они расцеловались, как это и было принято в нации хозяина. Хозяин приглашающе показал на застеленный коврами и толстыми стегаными одеялами угол, крикнул, чтобы несли еду.

Угощались солидно. Солидно даже для страны цивилизованного мира, не говоря о той стране, где люди умирают на улице от голода. Копченый осетровый балык с зеленью, блюдо, сухому Афганистану совершенно не известное, затем острый азербайджанский суп – бозба. Затем бараний шашлык, но необычный, запеченный в земляной печи-тандыре и поданный в лаваше с фруктами. Наконец зеленый чай и фрукты. Для Афганистана, особенно центрального, трапеза была очень необычная.

Амир Салакзай – а именно так звали гостя – с аппетитом ел и пил, расхваливая достоинства блюд и хлебосольность хозяина. Он и в самом деле проголодался, так как ехал издалека и сильно устал. В ответ на комплименты хозяин кивал головой, приложив руку к сердцу, и загадочно улыбался.

Или, может, просто улыбался.

Принятие пищи – на Востоке процесс неторопливый, здесь он занял около часа и сопровождался разговорами о трудности пути от Кабула до Кандагара и обратно. И гость, и хозяин знали этот путь, поскольку занимались самыми разными делами, а гость проехал его весь, и информация была небезынтересной.

Потом хозяин дал знать, чтобы приглушили свет и поставили музыку и цветомузыку. Пока они кушали, слуги хозяина организовали культурную часть программы. Свет погас, по стенам большой комнаты заметались лучи света, в загадочной полутьме менялись изображения – то горы родной Салакзаю провинции Нангархар, где до сих пор опасно во многих местах из-за радиации, то изображение Хосрова и Ширина, очень популярного в восточном мире, то еще чего.

Потом свет погас, а когда он зажегся вновь, на сцене были несколько восточных красавиц в традиционных одеждах… Только наметанный глаз мог различить, что это не девушки, а молодые юноши…

Салакзай, сам известный по всему Кабулу бачабоз, смотрел так, что глаза из орбит лезли, и громко рыгал.

Хозяин смотрел равнодушно, только камешки четок текли через сухие, сильные пальцы. Точно счет судеб, которые он уже погубил и погубить которые только намеревался.


Культурная программа заняла минут сорок. Хозяин сказал, что мальчики оплачены на всю ночь и он распорядился отправить их на виллу Салакзая. Потом приказал подать охлажденный шербет и всем своим видом дал понять, что пора поговорить о делах.

– Хвала Аллаху, Нурмухаммед, – отдыхиваясь, сказал гость, – ты принимаешь гостей, как никто в Кабуле, и вот почему ты один из нас, хотя ты и не пуштун.

– Аллах различает людей лишь по благочестию.

– Да, да… – отмахнул рукой гость.

– Итак?

Гость кивнул головой.

– Я договорился.

На лице хозяина ничего не отразилось, только четки по-прежнему текли через пальцы.

– Ты что, думаешь, это было легко? – обиделся гость. – Ты не знаешь, какие унижения я перетерпел. Если бы не наше дело…

Наше дело…

– Ты видел его?

– Аллах свидетель моим словам – да, видел. Как вижу тебя, хоть и с несколько более дальнего расстояния.

– Кто он? Ты понял это?

– Нет… – сказал Салакзай, прихлебывая напиток. – Он не из наших мест, это точно. Я даже не представляю, какого он народа. Хоть он и правоверный. Клянусь Аллахом, Афганистан стал как проходной двор.

– Я тоже родом с севера.

– Ты другое дело… – Салакзай успокаивающе повел рукой. – Твои предки давно живут среди нас, и ты стал такой, как мы. Значит, ты один из нас. А эти шакалы слетаются сюда на запах крови и учат нас жить. Выносят нам такфиры[121], да покарает их Аллах.

– Они делают это напрасно.

– Аллаху Акбар. Он отправит несколько человек, и они решат наше дело.

– Несколько – это сколько?

– Сколько надо. – Салакзай успокаивающе повел рукой. – Ты знаешь старца, один человек стоит тысячи, поскольку не боится смерти.

– У меня сомнения…

– Сомнений быть не может. – Салакзай попался в примитивную ловушку и теперь защищал дело, от которого раньше сам был в сомнениях. – Этот жадный негодяй уже труп. Можешь не сомневаться.

– А я все-таки сомневаюсь, – сказал Нурмухаммед. – Ты знаешь, идет партия в пятьдесят тонн. И мне бы не хотелось ее потерять…

– Скажи – ИншаЛлагъ и доверься Аллаху.

– Дорого встало? – спросил Нурмухаммед.

– Это не стоило ничего. Просто однажды люди старца придут ко мне, и я буду делать то, что они скажут. Это мне следовало бы беспокоиться, брат…


Когда Салакзай, весь в мыслях о продолжении банкета с танцующими мальчиками, покинул номер на верхнем этаже, амир проводил бородатого фанатика взглядом, потом протянул руку.

– Телефон.

Ему немедленно вложили в руку «Турайю». Он набрал номер, который помнил наизусть – так часто он его набирал.

– Салям, Ислам… – сказал он.

– О, салям, Нурмухаммед, салям алейкум, – раздался бодрый голос в телефонной трубке, – как живешь, как твои дела?

– Хвала Аллаху, все хорошо.

– Все? – с особой интонацией произнес голос в телефонной трубке.

– Все, без исключения. Этот маймун[122] согласился.

– Отслеживай все, что происходит. Он может послать еще одну группу, о которой ты не будешь знать. Мне тут не нужны неприятности.

– Ислам, брат, не переживай так. Эти кунтечо[123] тупые, как ишаки, клянусь Аллахом. Все, что они думают, это жрать, с…ь и е…ься. Ты уберешь ансаров, после чего ансары уберут этого ишака. Хвала Аллаху, все просто…

– Я сказал, будь осторожен, – голос в трубке был сухой, как воздух на вершине Эвереста. – Держи все под контролем и поменьше болтай, понял?

Схема на самом деле была простой. Нурмухаммед был из афганских таджиков и, как и все представители небольших афганских народов, проживающих в Афганистане, ненавидел доминирующую нацию – пуштунов. Хвала Аллаху, пуштуны были храбры, как львы, но тупы, как бараны. Пока что они держали большую часть наркопосевов и сохранившиеся еще с давних времен лаборатории, но скоро этому придет конец. Салакзай, этот авторитетный полевой командир и наркобарон, выходец из богатого клана, землевладелец, поверил, что Нурмухаммед, таджик, держащий сеть хавалы в городе и имеющий логистические коридоры на север, которые контролировали его соплеменники, а также сети распространения в городах неверных, так вот этот грязный маймун, обожающий маленьких мальчиков, и в самом деле поверил, что Нурмухаммед возмущен поведением своих соплеменников, которые покупали товар из Афганистана по слишком низкой цене и слишком много оставляли себе. Вот идиот. Его обрабатывали недолго – он радостно согласился на то, что условия торговли несправедливые и надо что-то предпринимать в связи с этим. Совершенно тупой, он так и не смог осознать, что с ним торгует не амир Нурмухаммед и не амир Ислам, а таджикская община, и тому же Нурмухаммеду выгодно, чтобы как можно меньше денег оставалось в Афганистане и как можно больше – в своих краях. Идиот Салакзай согласился на то, чтобы ехать на юг – там, в пещерном комплексе Тора-Бора, новый старец горы пестовал новых смертников, которых называли «ансары», последователи – это были те, кто готов был убить даже одного из своих, правоверных, и даже если будет понимать, что уйти им не удастся. Просто так этих людей было не нанять, старец, настоящего имени которого никто не знал, не работал за деньги, он был какой-то двинувшийся на почве фанатизма псих, которого интересовал лишь джихад, война против неверных. Но Салакзай убедил старика, что речь идет о благом деле, и старик согласился дать на это дело своих людей.

Теперь Нурмухаммед сообщил о прибытии этих людей своему соплеменнику и родственнику в Намангане, амиру Исламу – тот будет ждать. А если удастся узнать, кто именно вышел в этот поход, – Нурмухаммед сообщит и это. Ансаров в Намангане схватят и замочат, но перед этим как следует допросят и покажут другим амирам. Ислам скажет, что здесь не обошлось без алима и его Дар аль-Улюма, где он сидит и замышляет плохое, намереваясь отобрать земли и плантации. Каждый примерит эту ситуацию на себя и поймет, что надо что-то предпринимать. И предпримут. А в Кабуле замочат Салакзая, причем замочат его другие ансары, потому что Нурмухаммед позаботится о том, чтобы о провале в Намангане стало известно и поползли слухи о предательстве. Не замочить его не смогут, так как иначе старец потеряет лицо перед всеми. А зная нравы отморозков старца, наверняка замочат не только Салакзая, но и всю его семью. После чего Нурмухаммед на доверенное лицо возьмет его плантации опиумного мака и конопли, его земли и его рабов. И при этом все будет сделано руками старца, а если бы Нурмухаммед замочил Салакзая сам, в Кабуле началась бы резня таджиков, что уже бывало.

Вот такой расклад.

Только говорят: скажи Аллаху о своих планах. Повесели его.


От отеля Салакзай направился к себе на виллу. Для продолжения банкета. Он так замордовал водителя, приказывая гнать быстрее, что тот едва не слетел с дороги, ведущей от отеля в город. Дорога была узкая и опасная, и слететь вниз можно было запросто.

А Нурмухаммед, довольный только что обманутым простаком, приказал его не беспокоить и уснул.


Салакзай, приехав к себе домой, с удовольствием увидел микроавтобус, стоящий у ворот. Это значит, что бача, танцующих мальчиков, к нему уже доставили…


Ночью амир Салакзай, довольный проведенным вечером, встал с толстенного одеяла на полу, на котором он спал, и пошел в другую комнату. Там для него всегда был готов стол, на котором что-то да было. Амир Салакзай родился в нищей семье, голодал с детства и сейчас ел при малейших признаках голода.

Он зажег свет, чтобы посмотреть, что есть и выбрать, на несколько мгновений он ослеп из-за резкого перехода от темноты к свету. А потом что-то с силой хватило его по голове, словно палкой, и он начал падать, удивляясь, почему его не держат ноги. Он вспомнил родную провинцию и ледяную воду, в которую он однажды попал, и она понесла его, а он не умел плавать. Вот и сейчас вода подхватила и понесла его, и с каждой секундой она была все холоднее и холоднее…


Наутро Нурмухаммед проснулся, позавтракал и приказал ехать на базар, потому что именно там находился главный обменный пункт Хавалы в Кабуле. Так получилось, что в Кабуле не было сотовой связи, и о том, что произошло ночью, он не успел узнать. Равно как и о слухах, распространившихся по Кабулу со скоростью лесного пожара.

Ему подали «Кадиллак», один из немногих оставшихся в Кабуле еще с давних времен, бронированный. Спереди и сзади пристроились машины охраны, на них были пулеметы. От отеля машины тронулись в город, на головной противно работала крякалка. Водитель у Нурмухаммеда был козырный – раньше, очень давно, он возил президента Афганистана.

Пробираясь через сутолоку улиц, амир позвонил в Кейптаун по спутниковому и уточнил, каковы сегодня цены на технические алмазы. Это надо было для работы сегодня – Хавала в основном использовала алмазы для трансграничной транспортировки. Технические всегда нужны, а за счет веса их можно легко спрятать. И не случится с ними ничего – хоть что сделай.

Цены были хорошие.


С легким сердцем Нурмухаммед прибыл в офис и принялся за работу. Время было уже к обеду, когда в кабинет вошел один из его людей.

– Хозяин!

Нурмухаммед недовольно поднял голову от компьютера. Первый час на работе его нельзя было беспокоить никому.

– Чего тебе.

– Беда, хозяин!

Опять кто-то сбежал с деньгами, подумал Нурмухаммед. Ну что за люди пошли…

– Подождать нельзя?

– Эта беда такая, которая не может подождать. На рынке плохо говорят, хозяин! О вас!

Нурмухаммед презрительно скривился.

– Собака не может не лаять, на то она и собака. На то она и собака. Выберите самого говорливого и залейте в рот кипяток.

– Они говорят, что это вы убили амира Салакзая, хозяин.

– Что?! – вскочил Нурмухаммед. – Что ты говоришь, идиот!

– Они говорят, что это вы убили амира Салакзая, хозяин.

Нурмухаммед обернулся к окну. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – плохо дело. Торговцы спешно закрывались, сворачивали торговлю.

– Остаешься за старшего. Запри все сейфы. Говори всем, что кара постигнет не только их, но их семьи, если они посмеют тронуть что-то.

– Да, хозяин. – Вакиф был смертником и осознавал это. Если ты украдешь деньги Хавалы, Хавала найдет и зверски расправится с тобой. Но за смерть ее людей вряд ли что-то будет. Люди, они и есть люди.

Нурмухаммед бросился в приемную, потом вернулся, схватил ноутбук… Снова выскочил.

– Зовите машины! Пусть едут сюда! Немедленно, мы уезжаем!

Глухой грохот взрыва на улице подсказал – начинается.

Нурмухаммед снова бросился в кабинет.

Ширился рев… тот самый рев многих сотен глоток, от которого у опытного человека начинает лить по спине холодный пот. Нурмухаммед едва успел отшатнуться от окна, как оно глухо загудело от попаданий пуль. Стекло было бронированным, тройным, из специального пластика, но Нурмухаммед понимал, что ему конец. Разъяренная толпа пуштунов не выпустит его с рынка, и остановить ее некому. Нет ни армии, ни полиции… нет никого, кроме Аллаха.

Нурмухаммед, шаркая ногами, как старик, вышел из кабинета, и в лицо ему глянул пистолетный ствол.

– Аллаху Акбар!

Последнее, что увидел Нурмухаммед за черной дырой пистолетного ствола, было лицо начальника своей охраны. Потом пистолет плюнул огнем, и больше он уже ничего не видел.


Труп выбросили из здания, пуштуны, опознав в нем убитого врага, с гиканьем протащили его по улицам Кабула, а то, что от него осталось, бросили в мусорную яму, где на мясо тотчас набросились крысы. Их враг, точнее, тот, кого они считали врагом, был мертв, дело было сделано и честь восстановлена.


Почти год спустя
Бывший Кыргызстан, Нарынский район
Территория Нарынского каскада ГЭС
12 февраля 2037 года

Ф-ф-ф-ф-у-у-у-у…

Разрыв минометной мины – столб земли справа, всего в нескольких метрах от тяжелого пикапа «Поларис». Землей ударило по капоту, не выдержало, пошло трещинами лобовое стекло.

– Ни хрена!

– Выбей его на… – заорал находившийся за рулем Шарк.

Сидевший рядом с ним Пан уперся ногой и вывалил стекло на капот вместе с остатками мерзлой земли. Злой ветер ворвался в кабину пикапа, смесь ветра, песка, пыли и снега. Даже респираторы и очки помогали хреново, в конце концов надо было дышать.

– Движуха справа!

Не было понятно совершенно ничего – и со стрельбой здесь тоже надо было быть поаккуратнее. Местные племена, а здесь они обладали очень большим влиянием, дали согласие сотрудничать и предоставить своих воинов для активных мероприятий. В этом месте нецивилизованного мира племенное ополчение легализовывалось под видом спортивных команд по кок-бору или козлодранию – азартной игры на лошадях. Оружие в этой игре не использовалось, но при этом оно у всех было. Местные ваххабиты в союзе с пришлыми алимами и амирами издали баян о недопустимости игры в козлодрание как игры азартной и противоречащей шариату. Тем самым они вызвали глухое общее недовольство происходящим, а так как здесь выполнялось только то, что можно было реально проконтролировать, в козлодрание все равно играли, только на горных площадках, а не на виду. И сделать с этим ваххабиты ничего не могли.

– …твою мать, всадники! До хрена!

– Свои?!

– А х… их знает…

– Не стрелять!

– Давай пулемет!

Пану, бывшему польскому коммандос, нашедшему в Легионе убежище от обвинения в убийстве, передали новенький укороченный ПКП[124], и он высунул ствол в окно, матерясь про себя, что нет ничего, на что можно было бы поставить или опереть – и теперь ему предстоит держать пулемет на руках…

– Грузовик! Е…ь, грузовик!

Навстречу на большой скорости шел китайский самосвал с высокими бортами, над кузовом – белый с черным флаг «велайята». Увидев мчащийся навстречу пикап, он начал тормозить.

– Цель на час!

Пан открыл огонь прямо из кабины, бронебойные пули моментально пробили самодельную бронезащиту, грузовик начало разворачивать…

– Держись, б…!!!

Грузовик развернуло, но он каким-то чудом не перевернулся, а пересек дорогу под углом девяносто градусов и полетел вниз, под откос насыпи. Уже там он начал переворачиваться, из высокого кузова летели джихадисты, и местные, и пришлые, и конники, увидев это, начали сворачивать, чтобы посечь джихадистов саблями и автоматным огнем.

Стоявший в кузове пулеметчик подхватил лежащий рядом многозарядный гранатомет «Арбалет» и успел выпустить несколько гранат в сторону идущего под откос самосвала.

– Конные сворачивают в нашу сторону!

– Не стрелять!

Мир летел насквозь, в безумии снежной поземки, они уже выскочили на финишную прямую, был виден город, конечно, город – это красиво сказано, но по местным меркам это город. Дорогу перекрывала баррикада из горящей машины, и от нее разбегались, строча из автоматов, пацаны-халифатчики.

– Огонь!

Пан уже вел огонь из своего пулемета короткими злыми очередями, а впереди снова вставали разрывы мин и трассеры летели навстречу через снежную круговерть. Все знали, что город этот прилично охраняется, джихадисты построили тут систему укреплений на подступах, включающую в себя и окопы, и закопанные в землю трубы, по которым можно передвигаться, меняя позиции и в которых можно укрыться даже от артиллерийского огня. Справа открылась зенитная установка, открыла огонь, и их пулеметчик, развернув пулемет, тоже открыл огонь. Разница в том, что на их пикапе стоит гиростабилизированная платформа и огонь получится не в пример точнее.

Вот только и им оставаться на пристрелянной дороге, когда все карты открыты, полный… звездец.

– Ухожу вправо, держись!

Угловатый, тяжелый, не уступающий по проходимости «Ланд Роверу» «Поларис» резко повернул, полетел вниз с насыпи, приземлился, подняв тучу снега и щебня, до того, как снаряды зенитки легли аккурат на дорогу. Грохнул, слетая с креплений капот.

– Все целы?!

– Твою ж мать…

Машина летела к цели, линии обороны города, огрызаясь огнем.

– Башня, башня!

Пулеметчик бил по огневой позиции противника, отсекая короткие очереди…

– «Годзилла» справа!

Вообще-то – это был не «Годзилла», это была их машина огневой поддержки, на основе китайской копии автомобиля морской пехоты «Ошкош», название у него было столь сложное, что не выговорить, поэтому просто называли «Годзилла». Сейчас они катились к мечети, построенной тут неизвестно на какие деньги, и по пулеметчику, ведущему огонь с минарета, работала пушка калибра двадцать три миллиметра. На их глазах от минарета полетели осколки, и пулеметчик полетел вниз вместе со своим оружием и остатками балкончика.

Какие-то аллахакбаровцы спешно пытались закрыть ворота, но таранный бампер прозванного «Годзиллой» грузовика протаранил ворота и снес их вместе с их защитниками, ощетинившаяся автоматными очередями машина, как еж иголками, вломилась внутрь мечети. Они видели, как вспыхнул разрыв на броне, но кажется, машина выстояла.

– Справа, справа обходи!

– Хаджи на насыпи!

С насыпи сыпались ракетчики с РПГ, и что похуже, их пулеметчик открыл огонь из своего КОРДа, накрывая их, а Шарк подумал, что неплохо было бы иметь АГС – они вооружились крупнокалиберными пулеметами именно из того расчета, что здесь страна горная, безлесая – и не мешало бы иметь оружие, которое позволяет завоевать превосходство на дальних дистанциях. Но как оказалось, и АГС не помешал бы. Даже старая тридцатка.

Пан открыл огонь направо, придерживая ногой дверь пикапа, в их сторону летели ракеты, и не одна, с насыпи шквальный огонь вели боевики и получали то же самое в ответ. Потом у машины как бы провалился перед, и почти сразу последовал страшный удар. Шарк ударился грудью о руль, а головой об железяку, да так, что, если бы не шлем и броня, скорее всего хана была бы. Сознание он не потерял, начал выбираться, и тут в машину попала ракета РПГ…


Шарк пришел в себя за какой-то стенкой, по которой щелкали пули. В голове шумело, а рядом вел огонь пулемет. Немного придя в себя, он увидел Пана и третьего члена их команды, Снейка. Он отсекал короткие очереди из русского «АК-12», тщательно целясь…

Метрах в десяти от них догорала их машина. С хлопками, с искрами, с фейерверком рвался боекомплект…

Шарк нащупал автомат, тряхнул головой, пытаясь прийти в себя.

Круто приложило.

Тем временем Пан израсходовал ленту, ушел за укрытие, сменил, снова высунулся, но стрелять не стал. Сел спиной к стенке, прикрывавшей их, довольно сказал:

– Хана…

Шарк высунулся из-за укрытия. На его глазах по насыпи, по дороге лавой текла конница. Остатки оборонительных позиций на дороге были уже взяты, кто-то из моджахедов бежал со всех ног, даже не пытаясь сопротивляться. Конники с гиканьем настигали их, разбивали головы волчьими нагайками, затаптывали лошадьми, рубили саблями, которые брали в бой вместе с автоматами. Шансов выжить у местных вахов не было – свободолюбивые и гордые племена дико мстили за унижения, пережитые ранее…

– Как ты, шеф?.. – спросил Пан.

– Нормально… – Шарк закашлялся. – Где Бык?

Пан только покачал головой. Значит, их теперь трое…


Машины у них теперь не было – они добрели до мечети. Там как раз вершили короткий и неправедный суд над местным муллой – ваххабитом. Закончился он тем, что муллу привязали к хвосту сильной, полудикой лошади и с гиканьем припустили по мерзлой степи. Женщин и детей не убили – скорее всего либо продадут в рабство, либо разберут второй, третьей женой.

Шарк в связи с этим ничего не предпринимал, потому что ему было не то что по фигу, просто он знал, что ничего с этим сделать не сможет. По крайней мере сейчас.

Приняв доклады от остальных групп, он набрал по спутнику координационный центр операции. Сегодня многое пошло не так.

– Беглец, здесь Шарк, Беглец, здесь Шарк, как принимаешь.

– Беглец – для Шарка, связь устойчивая, продолжайте.

– Беглец, Шарк выполнил первый этап, повторяю – выполнил первый этап. У меня трое двухсотых и потеряно две единицы техники. Местные выполнили свою часть сделки, как понял?

– Шарк, тебя понял – окей, окей.

– Беглец, Шарк запрашивает погодную сводку. Переходить ко второму этапу считаю рискованным, повторяю – рискованно переходить ко второму этапу, как понял?

– Шарк, изменение погоды ожидается не далее чем завтра утром, повторяю – не далее чем завтра утром. Мы направляем вертолетную группу, она доставит подкрепление и эвакуирует раненых, как поняли…

– Беглец, тебя понял, обеспечу площадку, сообщите РВП…

– Шарк, РВП сто двадцать майк, повторяю – сто двадцать майк, как понял…

– Беглец – сто двадцать майк, принял…

– Шарк, окей, окей, конец связи…

Трубка отключилась, Шарк сунул ее в карман. Чертов снег, он налетел совершенно неожиданно и поломал все планы. В итоге они оказались без поддержки беспилотника и потеряли троих и две машины. Все-таки хоть и двадцать первый век, а война мало меняется…

Подошел Кенеш, местный полевой командир, красный, разгоревшийся от сечи. В одной руке он нес свой «калашников», а за спиной была трофейная турецкая Mechmetchik – лицензионный вариант НК417.

– Хорошо сделали, командон! – сказал он. – Тебе уши надо?

– Чего?

– Ну, уши. Как ты отчитываться перед своими будешь.

– А… нет, не надо.

Ничего здесь не изменится. Никогда и ничего.

– Как знаешь, командон.

– Если документы какие будут, носители информации – телефон там или ноутбук – пусть сюда несут.

– Я своим сказал…

Кенеш выжидающе смотрел на него, Шарк достал толстенную пачку юаней, отдал киргизскому басмачу.

– Раздашь, как сам считаешь.

– Рахмат, командон. Дальше сегодня идем?

– Пока не надо. Займите оборону на окраинах и смотрите по ст