Эдуард Анатольевич Овечкин - Акулы из стали [СИ]

Акулы из стали [СИ] 2M, 256 с. (Акулы из стали)   (скачать) - Эдуард Анатольевич Овечкин

Эдуард Овечкин

Акулы из стали


Русские камимкадзе. К годовщине гибели АПЛ Курск. (18+)

Когда утонул "Курск", я возвращался из отпуска, новость услышал по радио в поезде. На следующий день нас всех, кто был доступен отозвали из отпуска, дополнили экипаж АПЛ "Вепрь" и отправили на патрулирование района, где утонул "Курск". Пару- тройку первых дней мы ещё искренне надеялись, что кого-то удастся спасти. Потом, конечно, поняли уже – шансов нет. Пусть рассказывают про спасательные колокола – мы то знаем, что они хер могут присосаться к спасательным люкам, потому, что кремольерные кольца залиты резиной. Пусть рассказывают про выгородки "ЭПРОН", – мы то знаем, что на флоте 10 лет как не проводили нормального ремонта и все запчасти и нужные агрегаты мы воруем на соседних бортах и складах ВМФ, или покупаем за спирт. С третьего дня стало ясно, что никого уже не спасут. С самого начала было понятно, что единственным шансом могут быть нормальные глубоководные водолазы, которых вызвали, почему-то, когда было уже очевидно поздно. Там погибли трое моих друзей – химик и двое электриков. Надеюсь, что их смерть была лёгкой. Потом, когда нас перед выходом в море проверял УПАСР, я их смело и открыто посылал на хуй, показывая им письма, которые я писал им же где обосновывал, что резину, блять, вокруг кремольерных колец нужно обрезать, потому, что конструкция их же спасательного колокола такова, что не позволит ему нормально стыковаться. Говорил им, что на готовность к выходу в море я буду предъявляться норвежским водолазам, потому, что кроме как на них мне надеяться и не на кого.

Простите, ребята, может и моей часть вины есть в вашей гибели. Вечная вам память и вечный покой. Я не знаю, есть ли смысл в вашей смерти, но знаю, что есть Честь.



Как я вступал в ЛДПР

Случилось это ближе к концу девяностых годов. Служил я тогда в городе Заозёрске на атомных подводных лодках типа "Акула". Так как лодки были мало того, что атомные, но ещё и стратегические с ядерным боезапасом, то базировались они на значительном удалении от городка, в котором мы жили. Время тогда было тяжёлое, не знаю за всю страну, но у нас-то точно, никакого служебного транспорта не ходило практически, а расстояние по дороге – 20 километров. Но мы же защитники Отечества – и как нам его защищать сидя дома? Правильно -никак. Поэтому ходили мы на службу и со службы пешком. Через сопки. Километров шесть всего было по сильно пересечённой местности, да плюс ещё зима восемь месяцев в году. Ну какое дело Родине до зимы? Она же защиты постоянно хочет. Ходили группами, потому как опасно и россомахи, опять же. В среднем от сорока минут до часа занимала дорога в одну сторону. Был у меня тогда товарищ старший, родом с Украины, по имени Борисыч, жили мы с ним рядом и ходили, по возможности, вместе. А так как я биатлонист, а он с Украины, то у нас рекорд был – 20 минут. О чём это я? А, про ЛДПР же.

Как – то шли мы с Борисычем домой, как бы это сказать, несколько подшафе (ну да, бывает такое и у рыцарей морских глубин). Вошли мы с ним в городок наш – все такие румяные и с жаждой приключений и видим – стоит агитавтобус ЛДПР (ездили такие в то время – членов в партию собирали). Борисыч и говорит:

– Слушай, брат, а чего бы нам с тобой в ЛДПР не вступить?

– Не понял, – говорю – Борисыч твоей логической интерполяции. Пару звеньев ты видимо уронил по дороге. Будь добр аргументируй свой душевный порыв.

– Ну смотри, – начинает загибать пальцы в варежках Борисыч, – ты из Белоруссии, я из Украины, мы оба с тобой не граждане Российской федерации (на тот момент много таких было) и при этом держим в своих заскорузлых руках её ядерный щит, а иногда и меч. Какое мы на это имеем моральное право? А тут – вступим в российскую партию и вроде как наполовину россияне станем.

– Логично, коллега – отвечаю ему я, – тем более я лично видел как на улице Гороховой Владимиру Вольфовичу в пыжиковой шапке рукоплескали пенсионерки интеллигентной наружности, – ну не дуры же они кому попало рукоплескать.

Переменными ходами и курсами дошли мы до автобуса, а он гад закрыт. Если вы думаете, что на этом мы сдались, то вы сильно недооцениваете целеустремлённость и упорство людей, которые берегли ваш покой, не получая зарплату по четыре месяца подряд. Сломали мы дверь этому бедному ПАЗику и попали, так сказать, в передвижной партийный храм. Там столик, на нём кучка удостоверений, журнал регистрации членов…и никого.

– Ну что, – говорит Борисыч, – давай вон в журнал запишемся, как региональные лидеры, да партбилеты себе выпишем, с двумя-то высшими образованиями на двоих вообще не проблема.

Но тут я встал в позу.

– Погоди-ка, Борисыч, а как же торжественная обстановка? Музыка должна быть бравурная какая-нибудь и радостные женщины вокруг или даже наяды, виляющие бёдрами. Я без пафоса не согласен свою партийную девственность отдавать замёрзшему ПАЗику.

– Прав ты, чёрт. Никакого удовольствия в этих механических фрикциях, офицеры так не отдаются.

Походили мы по автобусу, в гудок побибикали, покачали его снаружи (вдруг думали милиция прибежит и найдёт нам этих радостных женщин с музыкой) – всё безрезультатно. ЛДПР не хотела нас принимать в свои ряды. Пришлось просто сходить в библиотеку за книжками. Я тогда помню взял "Я- снайпер" Стивена Хантера, а что взял Борисыч уже не помню.

А партийную девственность с тех пор так и храню. Так чувствую и умру – партийным девственником.


Двадцать третье февраля

Никогда не жду поздравлений на 23 февраля и очень искренне удивляюсь, когда их получаю. Просто я не отмечаю эту дату, как профессиональный праздник. Сейчас напишу тут большой и красивый рассказ почему так. Я – профессиональный военный, в прошлом и довольно долго служил на атомных подводных лодках Северного флота. Так уж получилось, что у нас за праздники считались две даты: 8 Марта и Новый год. И то, только в том случае, если ты не стоял на вахте, или, что ещё хуже, не заступал на неё на следующий день. Во все остальные праздники было обязательное торжественное построение – малоприятная вещь. Подпоясываешь шинель жёлтой подвязкой, отрезаешь очередной кусок белой простыни, чтоб соорудить себе праздничный шарф и идёшь стоять в строю.


Но это ещё ничего. На 23 февраля, традиционно, проводили смотр строя и песни. Это же так весело – ходить строем и с песней. Почему гражданские так не делают, – до сих пор не понимаю? А служил я в далеко не строевой части – мы всё время были в морях, стояли в дежурствах или что-нибудь обеспечивали, – даже в казармах никогда не сидели, поэтому далеки были от строевых смотров, как декабристы от простого народа. У нас даже на ежедневный развод вахты не было принято переодеваться, – так и ходили в штанах со штампом "РБ" и в ватниках. Причём ходил только дежурный по кораблю и три матроса, которые у трапа потом стояли. Остальные 27 человек, обычно, бывали очень заняты. Дежурные по дивизии привыкшие были к этому давно – традиции на флоте сильнее всего, а вот офицеры из других частей, которые в это время дежурили на ЗКП Северного флота и выходили не вовремя покурить, удивлялись, конечно. Ты такой старший помощник с какого-нибудь эсминца или крейсера, устав чтишь и любишь, как родного старшего брата а тут такая картины: слева от тебя стоит краса и гордость флота – пять ракетных подводных крейсеров стратегического назначения, а справа двадцать человек, одетых, как военнопленные румыны, которые, вроде бы, эти крейсера и должны беречь и охранять. Некоторые даже подбегали к заступающему дежурному по дивизии и задавали глупые вопросы. Получали глупые ответы и убегали обратно под скалу.

Ну это я немного отвлёкся. Накануне 23 февраля замполит, обычно, подходил к командиру и говорил:

– Александр Сергеевич, скоро 23 февраля, надо бы строевую песню потренировать.

– Станислав Анатольевич, – обычно отвечал ему командир, – идите на хуй, видите же, что мы заняты.

И продолжал отрабатывать нанесение точечных ракетных ударов по городам и военно-морским базам США. Станислав Анатольевич был хорошим замполитом, он был не из настоящих, а из ВМУРЭ Попова и поэтому мы его даже уважали. Он был настойчив в своих попытках помочь нам избежать очередного позора: распечатывал текст строевой песни на двести листочков и лично разносил каждому. Офицерам говорил:

– Выучите текст строевой песни, ну вы же – офицер!

Мичманам говорил:

– Хоть припев выучи и рот открывай, когда в строю идти будешь

Матросам:

– Кто будет орать громче всех, того в отпуск лично отправлю в следующем месяце!

Матросы знали, что он врал, но делали удивлённые глаза и обещали порвать всех мощью своих лёгких. Но матросов у нас было мало, поэтому от их ора ничего не менялось.

А ещё за лучшее прохождение с песней был приз – большой торт. На нём обычно рисовали чёрным кремом большой половой член, как символ. Торт с утра ставили перед трибуной на столе, чтоб все мы им любовались и булькали слюной, перемещаясь кучками на задворки улицы Колышкина, где из нас формировали колонны. Возле стола обычно дежурили парочка мичманов из тыловой службы с красными, как свекла лицами. С красными потому, что мимо них проходило на построение несколько сотен человек-подводников и каждый второй считал своим долгом спросить:

– Ой, а зачем вы хуй на торте нарисовали?

Хамить в ответ офицерам не положено – субординация и всё такое, поэтому тыловики покорно отвечали:

– Это не хуй, это подводная лодка

– АААХАХА, подводная лодка!!! – ржала группа офицеров отходя и уступая место следующей группе.

Мы кучковались во дворах, ожидая какого-нибудь высокое начальство, которое, по флотской традиции, должно было опоздать минимум минут на сорок, потихоньку выпивали, занюхивая шинелями и строили планы на вечер. Потом, во главе с оркестром проходили строем по площади и пели. Боже, как мы пели! Это не передать словами – это надо ощутить хотя бы один раз. Всего проходило порядка 30-40 строёв и пели две классические строевые песни: "И тогда вода нам как земля" или "И пусть качает". В конкурсе всегда побеждали морпехи из Керкинеской бригады морской пехоты – они проходили первыми и потом корчились от смеха и катались по земле, держась за животы, когда шли подводники. Их командир, какой-нибудь моложавый майор, подбегал в конце праздника к нашему капитану 1 ранга и спрашивал:

– Тащ капитан 1 ранга, а вы же с Акулы?

– С Акулы.

– Тащ капитан 1 ранга, а можно на экскурсию?

– Можно. Погоди, куда побежал, – торт-то неси.

– Вот видишь, – говорил потом командир замполиту – мы же из стратегической части, значит и мыслить надо стра-те-ги-чес-ки. А ты – давайте песню выучим: слабак.

А праздник мы себе ежегодно устраивали летом. Собирались всем экипажем (человек 100 за минусом вахты выходило) и вместе с жёнами, детьми и домашними животными уходили в сопки, где съедали несколько свиней, выпивали множество разнообразного алкоголя и с упоением танцевали, под удивлённые взгляды диких росомах.


Хлеб

Меня тут многие про кормёжку на подводных лодках спрашивают. Про всё в одном посте написать, конечно, сложно и практически невозможно. Например, как я не буду описывать, вы всё равно не поймёте вкус еды, приготовленной на воде двойной дистилляции. Это просто невозможно понять. Когда лодка собирается в поход на два-три месяца, то еду на неё загружают несколько дней (20-30 КАМАЗов, примерно) и распихивают где только можно. особо ценную и скоропортящуюся в специальные холодильные камеры, остальную – где найдут свободное место, то есть везде. Поэтому сегодня я расскажу вам одну историю про хлеб.


Хлеб на подводной лодке – особенный. Его сначала выпекают, потом обезвоживают парами спирта в специальных камерах и упаковывают вакуумом в целлофановые упаковки. Из обычных нарезных батонов и "кирпичиков" чёрного получаются такие деревянные, отдающие спиртом поленца. Перед подачей его пилят, смачивают водой и греют в духовке. Скажу я вам, что такого вкусного хлеба, который в итоге получается, вы не пробовали нигде и никогда. Все ваши французские багеты "прямо из печи" просто нервно курят в сторонке.

Дело было в первой моей автономке. Недели через три, мы как-то начали замечать, что порции хлеба на столах резко уменьшаются. На все гневные вопросы интендант Лёня делал вид, что очень занят и срочно убегал. В итоге вообще однажды на столах мы с удивлением обнаружили полусырае, бесформенные куски теста, гордо выдаваемые камбузными крысами за хлеб собственного приготовления. Естественно, командира попросили разобраться, что за нах твориться.

Мизансцена такова: пол двенадцатого ночи (вообще, конечно, время на подводной лодке вещь довольно относительная, но было именно так). В центральном посту командир за вахтенного офицера (спит в командирском кресле, положив нос в нагрудный карман), командир дивизиона живучести Антоныч (самый старый и опытный офицер на корабле: от матроса до капитана 3 ранга дослужился) за вахтенного механика и Эдуард – командир группы автоматики общекорабельных систем за оператора пульта общекорабельных систем. Всякие там штурмана, связисты и прочие бесполезные люди сидят по рубкам, хер знает чем занимаются и поэтому в действии участия не принимают.

Командир вызывает к себе интенданта Лёню на разборки. Лёня весь такой красивый и с белым полотенцем на руке прибегает со стаканом чая для командира.

– Лёня, – бубнит командир из кармана, – что за хуйня происходит?

– У нас всё нормально, тащ командир, – блестит слезой в голубом глазу Лёня, – работаем по плану.

– По плану, -похрапывает командир, – это хорошо. Где хлеб, Лёня?

– Так эта, тащ командир, он эта, того, в общем-то. Кончился.- выдохнул Лёня.

Командир даже проснулся. Он посмотрел на Лёню маленькими красными глазками (они у всех подводников такие в первый месяц плавания) и тихонечко, почти шёпотом спросил:

– Лёня, ты что дебил?

Лёня даже открыл рот, чтобы что-то ответить, но не успел, так как вынужден был увернуться от брошенного в него стакана с чаем.

– Лёня, – уже …громко говорил командир, – а чем мне двести человек кормить два месяца ещё!? Сиськой твоей!? Да если бы сейчас была война я бы, блять, тебя на кормовом ЭПРОНе расстрелял при первом же всплытии!

– Пропади с глаз моих, нежить, – орал он Лёне в девятнадцатый отсек, через который тот бежал в седьмой на свой камбуз.

– Антоныч, чо ты ржёшь?!

Антоныч, с чувством глубокого уважения, встал по стойке смирно и доложил:

– Сан Сергеич, да они его потеряли просто и найти не могут. Мы с Эдуардом сейчас сменимся и найдём им хлеб.

Эдуард, конечно, удивился: в его планах была потеря сознания, хотя бы на пару часов в своей уютной кроватке, но Эдуард был ещё лейтенантом и в строгом табеле о рангах подводного флота права голоса не имел (хотя и сдал уже к тому времени, первым из своего выпуска, зачёт на допуск к самостоятельному управлению).

После смены с вахты, в начале первого ночи Антоныч с Эдуардом сходили на вечерний чай, выпили сока гуавы (после той автономки сок гуавы и папайи до сих пор не пью), переоделись в лохмотья и пошли играть в глистов. Я, конечно, с тех пор ( а Эдуард – это был я) в таких местах, где мы были в ту ночь и не лазил больше никогда за всю свою насыщенную событиями жизнь.

Хлеб мы, конечно, нашли – Антоныч всегда был прав. Час, примерно, нам на это понадобился. Вызвали бледного интенданта, который уже писал завещание в своей каморке и показали ему два вагона хлеба и батонов, разложенных в разных местах ракетных отсеков. Лёня пытался целовать нас в руки и обещал завалить эскалопами его личного приготовления (обманул, сука, конечно), но я так хотел спать, что уснул на том моменте, когда он начал кланяться (про руки и эскалопы мне потом Антоныч рассказал).

Поспать, конечно, удалось минут сорок: потому как сеанс связи, поиск полыньи и всё такое, но хлеб зато все ели от пуза теперь.



Комсомолец

Сегодня двадцать шесть лет со дня одной из самых страшных трагедий советсктго военно-морского флота – гибели атомной подводной лодки "Комсомолец".


Единственная подводная лодка проекта 685 "Плавник" строилась как истребитель подводных лодок противника. Имела запредельные глубины погружения и торпедное вооружение, которое могло стрелять с любой глубины. В 1985 году установила рекорд по глубине погружения: 1027 метров.


7 апреля 1989 года возвращалась из третьей боевой службы и находилась в Норвежском море, когда в 11 утра начался пожар в 7 (кормовом) отсеке. Причины пожара не установлены, по всей видимости предпосылками к его началу и быстрому развитию послужили неисправный кислородный датчик и наличие запаса продуктов в отсеке (помните я рассказывал про спиртовой хлеб и как вообще на лодки загружают продукты). Потушить возгорание штатной системой ЛОХ не удалось и лодка начала всплытие, но потеряла ход на глубине 150 метров. Было принято решение продуть цистерны главного балласта, что и послужило толчком для дальнейшего развития событий: скорее всего, при продувании, произошёл разрыв трубопровода воздуха высокого давления в 7 отсеке и в отсек начал поступать воздух под давлением 400 кгс/см2 – даже без пожара это, в общем-то жопа, если вы можете представить себе, что такое воздух сжатый до такого давления. Если не можете – поверьте мне на слово. К этому времени отсек уже должен был быть загерметизирован, но этого, по невыясненным причинам, сделано не было и объёмный пожар, который уже начался в 7, перекинулся на 6 отсек. К этому моменту погибли два члена экипажа. Матрос Бухникашвили в 7 отсеке и мичман Колтилин в 6 сгорели заживо.


Лодка всплыла, после чего начал резко расти крен на левый борт. 2,3 и 5 отсеки задымлены, в них происходят локальные возгарания. Лодка передаёт аварийный сигнал, который был получен и расшифрован только с восьмой попытки через тридцать две минуты. К этому моменту большинство членов экипажа включена в стационарную системы дыхания ШДА в которую попадают продукты горения и люди начинают терять сознание от отравления. Дана команда на переключения в индивидуальные дыхательные аппараты ИДА, но поздно.


По тревоге спасательным силам авиации и флота в воздух поднят ИЛ-38 (авария почти в тысяче километров от советской границы, кроме того, по докладу командира ПЛ, ситуация им контролируется). После этого, командование передаёт координаты аварийной ПЛ на плавбазу "Алексей Хлобыстов" и та направляется к месту аварии. Лётчики установили визуальную связь с кораблём и постоянно её поддерживали. Они заметили обильное вспенивание (кипение?) воды в районе 6 и 7 отсеков. Именно лётчики первыми заметили быстрое нарастание дифферента лодки на корму. В 16.35 дифферент начал расти, а в 17.08 с дифферентом 80(!!!) градусов на корму лодка стремительно затонула. Из всех спасательных плотов, экипажу удалось развернуть только два (по 20 человек вместительностью каждый) в воде, в это время находилось около шестидесяти моряков. Ещё пятерым удалось покинуть уже тонущую ПЛ в всплывающей спасательной камере (ВСК) у которой из-за разницы давления при всплытии вырвало люк. Одного человека выбросило из ВСК давлением, второй выбрался сам, после чего ВСК перевернулась и затонула. В момент затопления, на подводной лодки из живых людей остался один – капитан 3 ранга Испенков, который до последних минут обеспечивал работу дизель-генератора.


В 18.20 к месту трагедии прибыл "Алексей Хлобыстов" – на борт удалось поднять 30 живых (трое умерли от переохлаждения уже на борту) и 16 мёртвых моряков. Шестнадцать человек к этому моменту уже или утонули или погибли от переохлаждения. Всего погибло 42 человека (из них трое утонули в ВСК, трое погибли на борту), выжило – 27.


После трагедии было проведено расследование в результате которого руководство ВМФ всю вину за трагедию возложил на конструкторов АПЛ, но так, как это был уже не махровый Советский Союз, то конструктора молчать не стали и, в лице заместителя главного конструктора Д.Романова, возложили всю вину на слабую подготовку, очковтирательство и шапкозакидательство в ВМФ. Нам эту книгу Романова "Трагедия подводной лодки Комсомолец" выдавали читать в обязательном порядке.


Конечно, нельзя сказать, однозначно, кто на сто процентов виноват в гибели подводной лодки. Прослужив на подводных лодках почти десять лет, я склонен больше верить версии Романова, но, с некоторыми оговорками. Конечно, 8 лейтенантов из 30 офицеров на корабле – это слишком много, конечно нельзя плавать с неисправным датчиком кислорода в отсеке – потому, что если содержание кислорода меньше 19%, то люди начинают задыхаться, а если больше 22%, то многократно увеличивается риск возгорания от чего угодно. Но и недостатков в конструкциях атомных подводных лодок хватает: и ВСК эти невнятные и аварийныю люки, залитые резиной, до самых комингс-площадок, да много, в общем чего. Если бы командование ВМФ обратилось за помощью к ВМС Норвегии, то больше людей удалось бы спасти наверняка. Почему они этого не сделали – по соображением секретности или из-за невладения ситуацией в общем-то непонятно. В любом случае, в СССР секреты были важнее людских жизней.


Но это мало имеет отношение к тому, что я хотел сказать – нельзя пожелать этим людям "земли пухом", так как половина из них даже не в земле и похоронена. Вечная им память – даже врагу не пожелаешь такой страшной смерти. Представьте, например, что чувствовал Испенков, когда услышал звук отделившейся ВСК и понял, что остался один в тонущей лодке. Без шансов на спасение вообще. Единственный вопрос, который для него оставался неразрешимым – от чего он раньше умрёт: от того, что захлебнётся в воде или от того, что его раздавит забортным давлением.


Мы помним вас, ребята! Не знаю, насколько оправдана ваша смерть, но она не забыта!


В г. Заозёрске (ранее Западная Лица) установлен памятник экипажу:



Александр Розенбаум написал песню, посвящённую этому событию – "Письмо", исполнил её первый раз в ДОФе Западной Лицы когда приезжал на открытие памятника и лил на него водку.


Легко ли быть мертвецом

Есть у вас хоть одно воспоминание из вашего детства настолько яркое, что вы помните, кроме самого события, его вкус и запах? Наверняка, хоть одно, да есть. Так вот, в данный момент в вашем теле не осталось ни одного мельчайшего атома с тех времён. То есть, чем вы помните его вкус и запах науке неизвестно. Давайте предположим, что в каждом из вас есть некая субстанция, которая всё это делает. Назовём её, например, "душой" для краткости и приятных ассоциаций, но сразу хочу оговориться, что к религиозному определению это не имеет никакого отношения. Далее, вполне логично сделать вывод, что раз все физические носители информации из далёкого прошлого умерли, то душа бессмертна и существует сама по себе.

Пока вы живёте, душе вашей не скучно, даже если вы распоследний зануда. Вы ходите по улицам, вокруг вас кипит жизнь и душа всё это впитывает. А после вашей физической смерти чем живёт душа? Своими собственными воспоминаниями и, возможно воспоминаниями о вас других людей, ведь если субстанция нематериальна, то, несмотря на привязку к вашему телу, сигналы от других душ она может принимать, дзынькать, например, радостно, когда о вас кто-то вспоминает, пусть даже и вскользь или огонёчком вспыхивать (в метафорическом, конечно, смысле)

И вот, например, утонули вы на глубине одна тысяча шестьсот пятьдесят восемь метров в координатах 73,43,17 с.ш. и 13,15,51 в.д. холодного норвежского моря. Пролежали там двадцать пять лет. Гостеприимные морские обитатели давно съели вашу плоть с раздавленного давлением скелета и сидит ваша душа между третьим и четвёртым ребром слева, смотрит вокруг: солнечного света нет, лениво двигаются массы воды, какие-нибудь чахоточные водоросли колышутся неподалёку, ну может краб какой глубоководный мимо прошагает. А, да, спускались один раз глубоководные аппараты – светили фонариками вокруг. И единственная радость для неё – когда кто-то о ней вспоминает (пусть даже и вскользь), тогда хоть подзынькать можно и огонёчком повспыхивать.

Но время идёт, и всё меньше и меньше вспыхивает огонёчками заложница морских глубин – душа. Двадцать же пять лет прошло: родители уже может и умерли, бывшие жёны забыли, а дети, может, и вовсе никогда вас не видели. Есть какие-то люди, которые вспоминают – кто по долгу службы, кто по призванию или убеждениям, а кого и учить обстоятельства смерти носителя-тела заставляют, но и у них с каждым годом воспоминаний этих накапливается всё больше и больше и новые воспоминания и знания потихоньку, но упорно выталкиваю старые вон.

И если раньше светилась душа там между третьим и четвёртым ребром слева, то теперь всё реже и реже вспыхивает, так и уснёт скоро совсем, в ожидании того, что хоть раз в год, хоть кто-то о ней вспомнит.

Жалко их, души эти, а поделать-то ничего и нельзя почти. Спасибо тем, немногочисленным людям, кто вспоминает. Спокойного вам сна, души. До следующего года.


Писатель-прозаик, отчасти даже маринист

– Тащ капитан-лейтенант, Вас к телефону! Срочно!

"Лиственница" хрипит, шипит и не проявляет никакого такта к моим сновидениям. Вахтенный этот тоже упырь – нет бы проявить уважение, спуститься, в дверцу ласково постучать. Срочно у него. Ладно,- знаю кто сегодня на отработках вахты в гидрокомбинезоне раздвижной упор ставить будет. Бреду.

– Эдуард, – это наш командир, – поднимись наверх, я сейчас писателя Черкашина привезу – хочет пофотографироваться на Акуле.

Писатель Черкашин известен на флоте. Это такой, как-бы Пикуль, для технически малообразованных юношей. Пишет книги про военно-морской флот. В книгах много технических нонсенсов и оксюморонов, которые у моряков вызывают недоумённое поднятия бровей, но зато там есть много пафоса, прилагательных и деепричастных оборотов. А. Ещё проститутка на подводной лодке, которую отстрелили через торпедный аппарат и она превратилась в медузу. Детям нравится.

Поднимаюсь. На улице как раз лето сегодня. Солнышко так и шпарит – на резине прямо яйца жарить можно. Приезжают. Походили по корпусу, пофотографировались на фоне винтов/рубки/ракетной палубы – всё, в общем, по стандарту. Я деликатно удаляюсь, чтоб не мешать взрослым дяденькам разговаривать.

На рубке сидит комдив-раз Паша и курит, щурясь на солнце. Сожусь рядом – вниз идти неохото, пока лето.

– Чё носишься? – интересуется Паша

– Да Черкашина с командиром фотографировал

– Какого Черкашина?

– Ну Николая, какого ещё.

– Так он же умер!

– Кто умер?

– Писатель, Николай Черкашин – он же умер уже!!! Ты чё!!!

Снизу деликатно кашляют. Делаем удивлённые лица (по привычке) и свешиваемся вниз. Прямо под нами стоит Черкашин с командиром и смотрят на нас. Черкашину явно неудобно, что он жив, командиру весело.

– Жив он, Паша – говорит командир, – я его пощупал,- тёпленький.

Вниз Черкашин спускаться не стал, почему-то. Но с Валентиной Толкуновой история ещё веселее была.


Штопор

В давние-давние времена, до Ельцина ещё, подводным лодкам не давали имён. Называли их бортовыми номерами, или номерами заказов. За исключением 24 дивизии АПЛ в Гаджиево, которая была сначала "кошачьей", а потом стала "звериной". С началом вольностей стало модно у городов брать шефство над подводными лодками и выдавать им свои названия. Опять же, шефы помидоры всякие привозили и прочие символы почитания подводников. Мы, как сироты, до последнего так и ходили с названием "ТК-20", пока глаз на нас не положил Минатом. Но для Минатома брать шефство над одной лодкой показалось несолидным, видимо, и взяли они шефство над всей дивизией. И что. И ничего. Иногда, правда, нам артистов известных привозили. Об одном таком случае и есть этот рассказ.

Пятница. Дело к вечеру. Нормальные люди отдыхают, а мы на вахте стоим. Ну там Родину защищаем и лодку от чеченцев сторожим. Я дежурный по кораблю. Позвонил командир, ближе к вечеру:


– Эдуард, сауну там затопи и воды морской в бассейн наберите, я сейчас буду.


"Олрайт, Христофор Бонифатич" – но проблемо. Сауну затопили, воды морской набрали. Ну как морской: в базе мы воду в бассейн не набирали, – больно уж мазутная. Набирали простой воды, соль туда сыпали, марганцовку и йод. Для особых, конечно, случаев.


Сидим, ждём. В предвкушении. Случай-то явно особый. Прибыл командир с саквояжем своим, собрал всех офицеров в центральном посту.


– Так, – говорит, – рыбий корм, слушайте меня внимательно. Сейчас все приводите себя в максимально возможный приличный вид. Под РБ – рубашки с галстуками одеть, одеколоном везде побразгаться, пилотки и всё такое. У кого нет рубашек – в трюм и не вылазить до особой команды. Минёр, ты не улыбайся – ты в трюме сидишь, по-любому, а рубашку свою нормальному офицеру отдашь. У ушлёпка этого на верхней вахте заберите его ватник, в котором Суворов Альпы штурмовал, и выдайте ему нормальную куртку. И автомат. Найдите ему нормальный автомат. Красивый. Срочно везде убраться, палубы проходные помыть. Эдуард, ты ответственный, доклад через пол часа. И чтоб, блядь, как в Лувре всё было.


– Сан Сергеич, – говорю, – так в Лувре же нет автоматчиков.


– А у нас будет свой Лувр. С автоматчиком.


– А что случилось-то? Опять Козырев приезжает? (отдельная история, потом расскажу)


– Ха, – командир заулыбался, – бери выше, сиська козодя, – сама Влентина Толкунова на экскурсию!!!


Ну тут, конечно, в центральном ропот и волнения начались, все сразу сутулиться перестали, кто-то даже начал Зыкину напевать.


– Ух ты!, – громче всех обрадовался минёр

– Минёр, я ж тебе сказал – в трюм семнадцатого отсека: шагооом марш! – командир у нас категоричен. Спорить с ним практически бесполезно, а, так как он штангист, то даже и вредно для здоровья может быть. Минёр обратно ссутулился и покинул высшее общество.


– И ещё, -командир достал из саквояжа бутылку красного вина "Хванчкара", – нужен штопор.


Тут, конечно, он застал нас врасплох. Мы конечно хоть и рыцари морских глубин, но к таким излишествам, как штопор не приучены. Мы стали делать вид, что думаем, где его взять. Выручил Борисыч (тот, с которым мы в ЛДПР вступали):


– Спасибо, конечно, Сан Сеич, что Вы о нас так хорошо думаете, но где ж мы вам штопор возьмём на подводной лодке? Мы если и пьём, то исключительно благородные напитки, спирт там, например. Но есть выход – Вы шурупчик возьмите в пробочку вкрутите, а потом плоскогубцами её и вытащите.


Все, конечно, радостно заулыбались такому оригинальному решению. А нет, не все, -командир как-то грустно посмотрел на Борисыча и говорит:


– Борисыч, ну ты совсем дурак, чтоли !? Народная. Артиска. Валентина. Толкунова. Будет сидеть у меня в салоне и мы будем беседовать с ней о различных прекрасных вещах и скажет она мне: "Саша, может вина – вон я вижу у вас и бутылка из саквояжа торчит". И я, капитан 1 ранга, командир ракетного подводного крейсера стратегического, мать его, назначения, дважды представленный к званию Героя РФ, отвечу ей: "Конечно же, Валентина, мон плезир", а потом вскачу, как тушканчик, достану из кармана шурупчик, отвёртку и плоскогубцы и начну там изображать из себя ..блядь, даже не знаю кого: тебя, наверное, Борисыч – дурака усатого!!!


В итоге за штопором послали в посёлок ответственного матроса. А чё там: шестнадцать километров по сопкам всего, да и россомах в это время года нет почти. Не, ну нож ему дали, конечно, на всякий случай – не садисты же.


Скоро сказка сказывается, да ещё скорее дела в военно-морском флоте делаются. Через пол часа все нарядные сидим в центральном посту. Волнуемся, как и положено по корабельному уставу. Я вообще, как папа: с пистолетом на бедре и повязкой. Входит командир. В парадном кителе, весь в медалях и одеколоне. Осмотрел нас, остался доволен, но вида не показывает.


– Так, – говорит, – уже едут (да знаем мы – подслушивали же в телефон). Наверх со мной разрешаю только Эдуарду, чтоб я ещё солидней на его фоне смотрелся. Мичманов и матросов закрыть в каютах и приказать, чтоб не выли. Минёр в трюме? Хорошо. Эдуард- за мной.

Поднимемся наверх. Стоим у трапа на ракетной палубе и подбадриваем друг-друга. Приезжает. В красном пальто до пола, улыбается, машет нам ручкой. Мы не машем – терпим, хотя хочется.

– Эдуард,- шепчет мне командир уголком рта, – сейчас встретим её и ты беги на рубку, следи там незаметно, пока мы гулять на воздухе будем, чтоб, когда мы вниз пойдём, утырков всех от форточек разогнал.

– Каких, спрашиваю, утырков.

– Да сидят там все в рубке же сейчас и пялятся, – я спиной чувствую.

Встретили, пожали ручки друг другу. Бегу в рубку. Точно – к двум форточкам прильнули десять человек. Как им это удалось? Минёр тут же – дерзкий, сука, ну ладно, не буду его прогонять – Толкунова всё-таки.

А они там гуляют по ракетной палубе туда-сюда. По ракетной палубе все любили гулять. Веет от неё какой-то потенцией воено-морской, да и как тут не завеет, если двадцать баллистических, межконтинентальных ракет жужжат под ногами. А ещё она резиновая и приятно пружинит.

Вниз Валентина Толкунова спускаться не стала, мол неудобно, в юбке приехала, только с концерта. А командир, зато, попросил у неё разрешения подняться наверх офицерам, которые уж очень хотят с нею познакомиться лично. Разрешила. Ну командир рукой махнул, -и у её ног все офицеры через тридцать секунд. Стоят, пихаются. Она ещё удивилась, как мол они сигнал – то ваш приняли? Спецсвязь, ответил ей командир.

Поговорили постояли, а потом она говорит: А хотите я вам спою? Все опешили, конечно, раскрыв рты, а командир нашёлся:

– Валентина Васильевна, говорит, – да мы за такое натуральное счастье, даже ракетой баллистической стрельнуть готовы!

– Можно просто Валентина,- даже как-то застеснялась Валентина Толкунова, а может ей Америку жалко стало в этот момент.

И спела нам несколько песен прямо на палубе ракетоносца. Никогда ни до этого, ни после я не слышал, чтоб так душевно и красиво пели. Может мне это кажется, конечно, но это уже моё дело, в конце-концов)))

Воон там они находятся, эти форточки, а наверху, мелкие такие загогулинки – это люди)



Машина увозила Валентину Толкунову с нашего пирса. Мы шли параллельным курсом по ракетной палубе и махали, в основном руками, вслед. Впереди шёл минёр и поэтому он один упал в море, когда ракетная палуба закончилась. Ну упал и упал: глубина у нас в носу небольшая – метров 40 всего. До берега тоже метров сорок,- куда-нибудь да выйдет. Опять же, это же минёр и вряд ли он будет столь благороден, что осчастливит нас своим утоплением. Да и лето на дворе – вода градусов пять, наверное, а может и все семь.

И тут мы увидели, как из посёлка бежит наш штопор. Он бежал в кармане у ответственного матроса Паши и вместе с Пашей пытался спрятаться в рельефе местности. А так как самые высокие деревья на местном рельефе доходили Паше аж до пояса, то получалось это у него так себе. Паша бежал по крыше ЗКП Северного флота, который располагался у нас тут же – в скале и был обнесён колючей проволокой по периметру и вышками с автоматчиками. Автоматчики на вышках усердно отворачивались и делали вид, что не замечают нашего ответственного матроса. Ну видят же, что свой, да ещё и матрос.

Вообще-то у нас есть нормальная дорога чуть дальше от ЗКП. Ну как "нормальная дорога" – тропинка в сопках от базы и до посёлка. Всего восемь километров по сильно пересечённой местности и ты дома. Минут сорок ходу, если от россомах отбиваться не придётся зимой, или купаться в озёрах не потянет летом. Но Паша, почему-то, решил срезать путь. Как он будет спускаться, если его путь оканчивается отвесной скалой на которой из того, за что можно подержаться, один чахлый ручей? Добежал до скалы. Ну молодец – с разбегу лезть не стал, подумал секунды три. И…полез, сука!

– Так, Эдуард, – сказал командир, – я пошёл вниз и когда тебя будут садить в тюрьму за то, что матрос разбился – я этого не видел.

Ну понятное дело. Спустился гад. Автоматчики на вышках аж вздохнули с облегчением. Я тоже, конечно, чего уж тут скрывать – ладно в тюрьму посадят, а ну как ещё суровей: с флота выгонят? Страшно же.

Паша прибежал. Красный, потный, довольный – штопором добытым мне машет.

– Баклан, – ласково встречаю я его, – какого хера ты через ЗКП полез? (на самом деле грубее сказал, конечно, но это же художественное произведение – могу позволить себе что-то и приукрасить).

– Тащ, кап-лейтенант, там старпом с двумя красивымиженщины из дивизии идёт, я побоялся на него нарваться!

Правильно сделал, что побоялся, хоть и дурила. У нас из штаба дивизии до пирсов длинная дорога такая, километра два, вдоль залива идёт. Красиво по ней погулять, если тебя не тошнит от того, что ты по ней десять раз в день бегаешь. Старпома-то тошнит от неё уже лет десять, так что, видимо, красивых женщин выгуливает. Как, интересно, матрос с расстояния в несколько километров, определил, что они красивые? Хотя, что тут удивляться: живём мы в глухих местах, матросы у нас в увольнения не ходят потому, что некуда ходить и поэтому на втором году службы у них у всех словосочетание "красивая женщина" превращается в одно слово- "красиваяженщина" (говорится на выдохе, строго). Это офицера или мичмана домой к жене отпускают иногда или в Северодвинске на дискотеке "Для тех, кому за 30" он может на женщин посмотреть или даже потрогать их, а матрос он как раб на галерах, только на подводном флоте, а не в Москве. И ещё с чувством гордости за полноту отдачи своего долга Родине.

Старпом у нас зверь конечно был. Маленький, худой, энергичный, как Ред Булл и умный. Драл нас, как сидоровых коз, но все его любили и уважали, без шуток, – было за что (потом расскажу). Ага, вижу – появились. По поводу красоты женщин отсюда видно только одно – обе в пальто. Ну понятно, что не местные – походка такая, как будто вся жизнь у них впереди, идут не в ногу, громко смеются – Питер или Москва. Старпома мне встречать на верху вроде как и не положено, по уставу, раз командир на борту, но мало ли, что за женщины – может он интерес к ним какой имеет (в духовном, конечно, смысле), так что встречу – добавлю ему авторитета. Старпом новую куртку на верхнем вахтенном издалека заметил:

– А как вам, – кричит издалека, – удалось у него ватник тот забрать исторически ценный? Всей вахтой, небось, с ним бились?

Поднимаются на борт все трое. Старпом впереди – перед женщинами извиняется, мол, по уставу так полагается, видите меня же дежурный по кораблю встречает (ага, как я и говорил). Он маленький, я высокий поэтому докладываю ему метров с трёх, ну чтоб сразу же наповал женщин не сразить своей красотой, а ему пару шансов оставить. Пилотка у меня, по традиции, на левое ухо заломлена, к правой брови подношу ладонь так небрежно и, щёлкая тапочками, докладываю:

– Тащ капитан второго ранга! За время вашего отсутствия на борту никаких происшествий не случилось! (это в уставе так написано)

– Вольно, – по-отечески разрешает старпом, – вот познакомься, Эдуард, это две оперные певицы из московской филармонии, давали концерт вместе с Валентиной Толкуновой. А что за штопор у тебя в левой руке?

Знакомимся. Опуская пикантные подробности про матроса и свалившегося за борт минёра, рассказываю историю про вино.

– Отлично, – потирает ладони старпом, – давай мне штопор, я как раз его командиру и передам. Ну, пойдёмте-с на борт.

– Сей Саныч, а ещё будет кто-нибудь? – уточняю у него

– Эдуард, – радостно удивляется старпом, – ну ты что,- считать не умеешь? Нас с командиром двое, дам двое: ну кто ещё будет?

Дамы хихикают и явно смущаются. Показал им винты, ракетные шахты и веду их к люку. Если вы не в курсе, то вход на подводную лодку выглядит так:



Это такая вертикальная труба диаметром 80 сантиметров в самом узком месте. Дамы смотрят вниз и удивляются, как они туда полезут, а если внизу кто-то подойдёт и они ему на голову свалятся?

– Не, – говорит старпом, – там внизу Эдуард будет стоять и всех от люка разгонять.

Падаю вниз. Сверху слышу, как охают дамы на предмет не разбился ли я там, бедненький, но старпом их успокаивает тем, что у меня на тапочках подошва резиновая и ничего со мной не будет – я же при исполнении. Спустились. Посидели в центральном посту, посмотрели в перископ и понажимали на кнопочки, на которые им разрешили понажимать.

– Ладно, – подытожил старпом, – мы к командиру говорить за оперы пошли. Сауна готова?

– Всенепременно, -уверяю его. О том, что в сауне уже помылось человек шесть, а двое так до сих пор там сидят, я решил промолчать, – ну зачем старпому лишняя информация. Не свиньи, опять же, – в басейн потные не прыгаем.

Вот – с этого момента судьба штопора мне уже точно не известна: может старпом (наверняка уже давно пенсионер) в кармане его до сих пор носит. Вполне возможно.

А певицы оперные через час уехали. Ничего такого, что вы могли бы себе подумать, не было, да и быть не могло – подводная лодка не место для любви. Если это не роман Черкашина и эта любовь не к Родине. Родину, наоборот, любить положенно непрерывно, пока на борту находишься. Любили, когда-нибудь, Родину непрерывно три месяца? А я – любил.

На схеме красной стрелкой показано место, откуда бежал матрос Паша со штопором, жёлтой, где мы тогда стояли (правда с другой стороны пирса). А где ЗКП я вам не покажу – секрет, потому что.



Сто девяносто мегаватт

Возможно не все из вас имеют техническое образование, поэтому позволю себе небольшое вступление.

Ватт – единица измерения мощности. Мегаватт – это миллион ватт. На нашей подводной лодке было два водо-водяных реактора тепловой мощностью по 190 МВт каждый, на гребной вал они выдавали мощность 50 000 лошадиных сил (тоже каждый). На гребных валах, кроме винтов, вращались ещё и генераторы, которые вырабатывали электроэнергию для всей лодки: свет, вентиляция, приборы, воздух, сауна,плиты на камбузе и и компрессор в аквариуме с рыбками – всё питалось от них. Сколько стоит такое устройство и какова себестоимость вырабатываемой им энергии даже не представляю, но в данном рассказе я буду сравнивать её с керосином.

Итого, если взять примерную мощность обычного мобильного телефона, то она будет равна одному ватту. То есть мощность наших реакторов была равна суммарно мощности примерно трёхста восьмидесяти миллионов мобильных телефонов. Представили? Я постараюсь не употреблять в рассказе технических терминов и определений, но поверьте мне на слово : ядерный реактор это сложное устройство. Также прошу меня простить впечатлительных особ, но без использования нецензурной лексики писать этот рассказ не имело бы никакого смысла. На 90% я её сократил, но больше – не смог. И ещё: ГЭУ это главная энергетическая установка.

На дворе лето, на море солнце и гладь. Чайки все в посёлке по помойкам тусуются, поэтому ещё и тишина. Пятница, семь часов вечера. До отработки вахты ещё целый час и поэтому мы с дежурным по ГЭУ Толиком (он же командир дивизиона движения, который отвечает за реакторы, турбины и тому подобные вещи) сидим на рубке без верхнего белья, пьём кофе и загораем. Солнце так шпарит, что даже лень разговаривать. Поэтому мы просто вздыхаем: Толик вздыхает о ускользающем летнем отпуске в Крыму, а я о новом видеомагнитофоне, который вот-вот смогу позволить себе купить.

– Слышь, Эдик, – прерывает мои мысли об "Akai 120 EDG" Толик, – глянь, а это не командир там бредёт?

Глянул. Точно – он самый. Походка понурая и обречённая, как у самца богомола перед спариванием. Это плохо. Выплёскиваем кофе за борт и кто куда: Толик вниз, а я к трапу. Командир как туча, выслушал доклад молча. Идём вниз: он сопит, я волнуюсь. В центральном нас ждёт улыбающийся Толик и трюмный мичман на вахтенном журнале. Командир садится в кресло, вздыхает, мы готовимся внимать.

– Эдуард, кто дежурный по ГЭУ? – спрашивает командир, глядя в стол.

– Я, тащ командир, – Толик, видимо, зря улыбался – командир его даже не заметил.

– Это хорошо, что ты – вздыхает командир, – начинай ввод ГЭУ обоих бортов. (это значит завести ядерные реакторы)

– Фактически?! – сказать, что Толик сейчас удивлён, это как сказать, что Чехов просто писатель.

Командир наконец отрывает глаза от стола и смотрит на Толика:

– Хуически, Толик! – командир начинает краснеть, – а как ещё ты можешь ввести ГЭУ, Толик, – условно?! У меня, по-твоему, настолько хуево с личной жизнью, что я, вечером в пятницу пришёл на корабль, чтоб просто подъебнуть тебя?

Ого, как много материться. Командир у нас матерился редко, старпом тот был мастер, конечно, а командир – только в очень сильно расстроенных чувствах.

– Всё понял, Сан Сеич, – отрапортовал Толик и куда-то пошёл.

Куда он пошёл? Как он собирается вводить ГЭУ один на двух бортах? И главная-то интрига – зачем??? Если бы война, так сирены бы выли, все бы бегали и суетились, спасаясь от ядерных ударов, а ведь тишина кругом.

– Эдуард.

Так, моя очередь подошла. Ну я думаю себе: "я из дивизиона живучести – ну что мне там: дифферентовку посчитать, да балласт принять. Как два пальца об асфальт."

– Где книга оповещения? – дело начинает принимать неожиданный оборот

– Вот она, – говорю, тащ командир – лежит жива и здорова.

Книга оповещения это такой журнал, где записаны домашние адреса и телефоны всех членов. Экипажа, естественно.

– Одень на себя что-нибудь, бери книгу и дуй в дивизию. Там тебя ждут два КАМАЗа. Едь в посёлок и собирай всех в любом состоянии и вези на борт. Чё стоишь?

– Тащ командир, – говорю, – так я же дежурный по кораблю, мне же запрещено покидать корабль – кто тогда дежурным будет?

– Йааа!!! – командир вскакивает с кресла, – я буду, блядь, стоять дежурным по кораблю!!! Мне можно Вас сменить, Эдуард Анатольевич?!

– Можно,-говорю, – Сан Сергеевич, только оружие бы надо переписать.

– Ну что вы за люди, – воет командир, но знает, что я прав. Поэтому берёт журнал выдачи оружия и пишет в нём:

"Выдачу пистолета ПМ № 1342 и шестнадцати патронов к нему капитану 1 ранга …… разрешаю." И подписывает:

"Капитан 1 ранга ……"

– Давай пистолет и вали уже, крючкотвор.

– А что случилось-то, тащ командир? – в центральный возвращается Толик с журналами ГЭУ. На атомных подводных лодках цепная реакция деления ядер урана не запускается без письменного разрешения командира.

Командир оглядывает нас с Толиком (трюмный мичман давно уже прячется в девятнадцатом отсеке) и понимает, что мы-то ни в чём не виноваты. Мягчеет. Садится в своё кресло:

– Да, блядь, прилетает завтра в Североморск министр иностранных дел Козырев. И какой-то ушлёпок рассказал ему, что там же рядом стоят самые большие подводные лодки в мире. Он выразил желание на них посмотреть. Но! На всём. Ебучем. Краснознамённом Северном флоте не могут наскрести керосина на один ебучий вертолёт на ебучих сто километров!!! А на машине, блять, его привезти не могут, – это ж целых семьдесят четыре километра ехать надо!!! И поэтому мы, блядь, вводим в действия два ядерных реактора по 190 мегаватт каждый, две паротурбинные установки в сто тысяч лошадиных сил и пиздуем к Козыреву своим ходом – будто это мы, педерасты тусклые, хотим на него посмотреть, а не он на нас!! Эдуард, вот ты хочешь посмотреть на Козырева?!

– Нет, – говорю, – Сан Сеич, совсем не хочу. Вот если бы, например, Кайли Миноуг (в то время мне казалось, что она очень красивая и сексуальная), то я бы тогда хоть бы и вёслами грёб до Североморска. А на Козыреве чего я не видел? Ни тебе сисек таланта ни тебе удовольствия.

– Но это ещё не всё, – командир завис на секунду, – мне командующий флотилией сказал, что лодка у нас слишком серая, чтоб её министру иностранных дел предъявлять, а не чёрная и блестящая, как в его представлении о подводных лодках….

– И поэтому мы никуда не пойдём, – нелогично предположил Толик

– А вот хуй тебе Толик во всё твоё широко разинутое хлебало, нам выделяют четыре машины с чернью (чёрная жидкая краска) и мы, блять, единственный боевой экипаж в дивизии, будем нашу лодку, что делать Эдуард?

– Красить? – предположил я, имея в виду "да ну нах"

– Так точно, Эдуард, – обрадовался командир моей сообразительности, – мы её сейчас ещё будем и красить, поэтому не стой тут бесполезный, как хуй на свадьбе, а пиздуй бегом в дивизию и едь в посёлок собирать экипаж. Вези всех – в любом состоянии.

Ну это я и так уже понял. Не понял только как мы лодку длиной 180, шириной 24 и высотой 15 (в надводной части) метров будем красить. Ну как-то же будем, наверняка.

Весь проникшийся ответственность по самые брови, прибегаю в дивизию. КАМАЗы – стоят, водителей в них нет. Ну на одном КАМАЗе я бы ещё как-то смог в посёлок уехать и, вероятно, даже никого при этом не задавить, но на двух? Даже не смотря на то, что я офицер военно-морского флота, я очень слабо себе представлял, как такое возможно. Бегу за разъяснениями к дежурному по дивизии (командир соседнего корпуса).

– АААА, – говорит, – здоров, бедолага. Тут сейчас весь штаб собирается, будут вас баграми от пирса отталкивать, чтоб вы быстрей свалили .

– Это, – отвечаю, – очень приятно слышать, что к нам такое повышенное внимание, но где, простите, водители КАМАЗов, они мне сейчас очень нужны потому, что, не смотря на наш высочайший профессионализм, вряд ли мы сможем экипажем из пятнадцати человек догрести до Североморска.

– Как где? Я ж им сказал в кабинах сидеть и ждать тебя с прогретыми моторами!

– Нету, ни одного из двух возможных вариантов.

– Ах, бакланы тухлые!


Дежурный по дивизии долго не думает, объявляет тревогу, ставит под ружьё роту охраны и велит им доставить сюда этих сраных шофёров с береговой базы живыми или мёртвыми, но главное, чтоб с целыми руками и ногами. Рота охраны рада стараться в войнушку поиграть, – нашли их в близлежащих сопках: те сидели и на море любовались. Ну попинали их, для порядка, конечно, усадили в кабины и мы на всех парах рванули в город Заозёрск.

На секундочку отвлечёмся и посмотрим на город Заозёрск. Город Заозёрск носит гордое звание столицы атомного подводного флота Заполярья. Периодически в борьбу за звание вступает краснопузое Гаджиево, но – безуспешно. От Заозёрска до цивилизации восемьдесят километров (Мурманск) и до хорошей жизни сорок пять (Норвегия). Население его – от 9 до 11 тысяч человек. Из культурных мест в городе дом офицеров, где раз в год показывают концерт самодеятельности и гостиница для приезжих. Вот угадайте, чем там занимаются подводники в свои законные выходные? Если вы думаете, что пьют водку, то вы глубоко ошибаетесь: они ходят друг к другу в гости и там пьют водку, а это две большие разницы.

Ещё по дороге в город, я составил план, как мне эффективнее произвести оповещение имеющимися в моём распоряжении силами. То есть мной. Первым на очереди стоит мой дом, в соседнем подъезде на пятом этаже живёт мой друг и наставник Борисыч (командир тюмной группы). Подъезжаем, залажу на крышу какого-то магазина и ору зычным голосом:

– Барисыыыыч!

Из окна выглядывет его жена, Лариса:

– О, Эдик, заходи, чего ты там орёшь? У нас гости как раз!

– А кто в гостях-то?

– Да Валя (управленец правого борта), Дима (начхим), Олег (турбинист левого борта) с жёнами – весело!

Вот это удачно я заехал.

– Зови, -говорю, – их всех!

Выглядывают. Довольные, раззадоренные предстоящим весельем. Видят меня на крыше магазина, видят два КАМАЗа. Борисыч, на всякий случай, уточняет:

– А ты же дежурным по кораблю сегодня стоишь?

– Дыа!!! – радостно улыбаюсь я.

– Сча идём.

Спускаются. Из всех карманов водка торчит, в пакете оливье, на подносе – курица. Залязят в КАМАЗ.

– Там это, – говорю, – ввод ГЭУ уже Толик начал, так что вы с водкой того. Сами знаете.

– Да ладно?! (так бы они песни строевые дружно пели, как удивляются) А что случилось-то?

– Да в Североморск,- говорю,- идём. Там приезжает кто-то. Не то Сабрина, не то Саманта Фокс, не помню точно.

– Погружаться будем? – уточняет начхим

– В Саманту Фокс?

– В море!

– Ну сегодня точно не будем.

– Значит мне можно. – резюмирует начхим и они с Борисычем откупоривают бутылку. Валя и Олег грустно едят курицу на сухую.

В общем собирали мы всех часа два, наверное: кого в сопках на пикнике ловили, кого по друзьям-знакомым. Некоторые экземпляры уже и ходить-то, в общем, не могли.

Вообще погрузка в КАМАЗы, если коротко, выглядела вот так:



Наскребли человек восемьдесят, наверное. Механиков почти всех собрали, двоих штурманов удалось отловить, связиста, ну и так всяких ракетчиков с радиотехническими. Кто в чём одет, естественно, когда на пирсе выгружались – ну точно военнопленных румынов на принудительные работы привезли. Командир ходит по пирсу – встречает.

– Стройся,- говорит. Потом посмотрел и уточнил: – в кучу, в смысле, соберитесь в одну.

Собрались.

Командир рассказал известную вам историю и подытожил:

– Механики – на ввод ГЭУ и приготовление к бою и походу, кто пьян как скот – в тяпки отсыпаться, даю четыре часа, остальные переодеваемся в лохмотья и поднимаемся на ракетную палубу. Сейчас вам кисточки привезут. Айвазовские.

На борту уже штаб дивизии во главе с комдивом. Сидят в журналах и пишут, что на готовность к выходу в море нас проверили и выход разрешают. Кого они тут проверили? Как, сука, не страшно подписи свои ставить? Отчаянные люди.

– Прибыли две машины с краской! – бодро докладывает верхний вахтенный

– Как две? – удивляется командир, – четыре же должно быть.

– Может они их нагрузили побольше? – надеется комдив. И вдвоём с командиром (контр-адмирал и капитан 1 ранга) бегут считать бидоны с краской. Возвращаются злые. Начинают звонить по всем телефонам и называть всех пидорами и прочими ругательными словами. Бесполезно – краски больше не будет. Думают. Уходят в штурманскую рубку – чокаются. Опять думают.

– Саша, – говорит комдив, – делаем так. Я сейчас звоню дежурному по Североморской базе, узнаю куда вас будут швартовать и каким бортом. Тот борт и покрасите. Ну ракетную палубу и пол рубки ещё, само-собой.

– Как это?

– Такэта ёпт. Что ты предлагаешь – может гуталину тебе с береговых складов доставить и ты им корпус захуяришь?

– Не, – командир такого кощунства, как гуталин, над своей лодкой стерпеть не может, – звоните.

Звонит. Семнадцатый пирс, говорят, правым бортом. Точно? Точнее не бывает, место под вас зарезервировано.

Представляете себе, как это – красить подводную лодку на плаву? А такую подводную лодку:



В общем навязали жердей из нарубленных деревьев, поприматывали к ним валики и началось. Сначала старались аккуратно: опрокидывали бидончик и валиками раскатывали, потом стало скучно, начали танцы на льду на краске устраивать (ну пока старпом не увидел). В общем, докрашивали уже в Мотовском заливе, на ходу. Под утро причухали в Североморск. Запрашиваем проводку.

Дают проводку: говорят "семнадцатый пирс, левым бортом". Командир удивлённо моргает невыспавшимися глазами и просит повторить. Повторяют "левым бортом". Командир смотрит на старпома, старпом на командира.

– Ну а что, Сан Сеич, – говорит старпом, – как по другому-то могло быть.

И оба начинают ржать. Ржут заразительно, а мы не спим уже сутки, некоторые с похмелья, устали все и воняем чернью. Начинаем, в общем, ржать всем центральным постом. До слёз вот прямо. Ладно, командир вытирает слёзы и просит связистов связать его со штабом флота.

– Это бортовой номер такой-то, говорит командир, – прошу швартовку правым бортом

– Отставить, отвечает ему Северный флот в лице дежурного по нему, – левым бортом, правым бортом к семнадцатому пришвартовали бортовой номер такой-то (связисты посмотрели по таблицам, говорят эсминец "Отчаянный")

– Не имею возможности швартаваться левым бортом, прошу разрешения убыть в пункт базирования.

По голосу Северного флота было слышно, что он вскочил:

– Отставить пункт базирования! Назовите причину невозможности швартовки левым бортом!

Ох уж эти манерности в официальных флотских радиопереговорах.

– У меня только правый борт покрашен.

Северный флот на секундочку замолчал. Ну он-то всё понимает, не с Луны же свалился.

– Есть, принял. Швартовка семнадцатый пирс правый борт.

Командир говорит связистам:

– Вы там послушайте, что сейчас в эфире твориться будет, расскажите потом.

Прибегает связист минут через пять рассказывает диалог ("Д"- дежурный, "К" – командующий надводной эскадрой (или флотилией, я уже не помню):

Д: " Бортовой номер такой-то. Перешвартовка 17 пирс левый борт"

К: "Вы издеваетесь, мы только привязались!"

Д:"Повторяю. Перешвартовка 17 пирс левый борт"

К: "Да у меня солярки в обрез, я потом от пирса хер знает когда на своё место отойду!"

Д: "На вёслах погребёте. На правый борт встаёт подводная лодка"

(чтоб вы понимали – эсминец и подводная лодка это классовые враги. Эсминцы предназначены как раз для поиска и уничтожения подводных лодок"

К: "Чтобля? Я из-за какой-то мухобойки буду тут эсминцем целым маневрировать?!"

Д: "Приказ командующего флотом" – дежурный явно врал, но, видимо, устал спорить.

Выруливаем из-за угла на рейд, чухаем к семнадцатому пирсу. Эсминец уже почти закончил перешвартовку и всем своим экипажем толпится на корме и, открыв рты, таращится на нас. Эсминец – очень красивый корабль: он худой, поджарый и выглядит стремительным даже когда стоит на месте.



Но, так уж получилось, что он меньше нас размером оказался. Ниже и худее тоже. И эти, гордые своим предназначением, моряки, забыв про свою тяжёлую и нелегкую профессию охотников, стоят и, тыча пальцами, смотрят на нашего чёрно-серого кабана.

Командир их эскадры бегает по кромке пирса и орёт в нашу сторону:

– Кто командир?!

Командир поднимает руку.

– Друг, прости, я тут погорячился в вашу сторону немного, но теперь вижу, что рамсы попутал!

– Да мы привыкли уже, – кричит в ответ командир, – что все охуевают, когда нас первый раз видят. Пришвартуете?

– Говно вопрос!

На пирсе построилась швартовая команда эсминца. Вот за что люблю надводников – всегда они, бляха, красивые издалека: стоят в бескозырочках, в бушлатах, в жилетах оранжевых строем и ждут команды, задрав головы на наших. А наши, раклы, грязные, в штанах с пузырями на коленях, в ватниках у кого зелёные, у кого чёрные, жилеты эти рыжие тоже чёрные – слоняются по верхней палубе, нагло курят и цыкают зубом на своих менее удачливых собратьев.

Пришвартовались. Первый к нам прибежал командир надводников:

– Ребята, вы же под Козыпева пришли?

– Под него самого, а вы чего тут?

– А мне, блядь, говорят бакланы эти тухлые: "А вы станьте рядышком, придёт Козырев на подводную лодку, а мы ему скажем: а ещё у нас эсминцы есть – вон как раз один, случайно, рядышком стоит"! Мы всю ночь большую приборку проводили – драили всё. На всякий случай. Но вам, я вижу, больше досталось, судя по оригинальной окраске.

Издевается, сучье вымя.

– Нам татарам, – говорит командир, – не привыкать: что водка, что пулемёт, лишь бы с ног валила.

– А можно моим на экскурсию к вам потом?

– Только потом, а то затопчите всё – чернь-то ещё не высохла.

Тревогу не снимаем – сидим все на боевых постах и ждём. Дело к обеду движется, а мы ещё и не ужинали. Естественно, продуктов у нас с собой нет, в город сбегать за лапшой не разрешают, поэтому занимаемся лечебным голоданием. Командир спит в центральном, прямо в своём кресле. Спускается какой-то капитан 2 ранга. По роже сразу видно – замполит.

– Здравствуйте! – радостно он улыбается в наши хмурые затылки, – а где у вас командир?

Я показываю пальцем себе за спину. По штатному расписанию, мой боевой пост справа от командира и я управляю общекорабельными системами с пульта "Молибден".

– Здравствуйте, тащ командир (командир в тулупе и поэтому погонов на нём не видно)

Командир что-то бормочет во сне.

– Я – заместитель начальника политотдела Северного флота, капитан второго ранга Иванов! – гордо представляется замполит.

Командир открывает один глаз:

– А я. Командир. Ракетного подводного крейсера стратегического назначения. Капитан первого ранга такой-то!

– Товарищ капитан первого ранга! Мы вот тут с товарищами в штабе подумали (в этом месте командир открывает оба глаза), что вот эта ваша рабочая одежда (это он РБ нашу так называет, недоучка) не очень красивая и вам стоит переодеться в нормальную военную форму, чтобы встречать министра!

Командир открыл рот. Закрыл. Опять открыл, набрал воздуха. Опять закрыл. Выдохнул.

– Нам не положено, – говорит

– Что не положено? – удивляется замполит своими голубыми глазками

– В нормальной военной форме на атомной подводной лодке находиться. Запрещено нам.

– Кем запрещено?

– НРБ ПЛ (это наставление по радиационной безопасности)

– Ну это заместитель командующего Северным флотом по воспитательной работе приказал!

– А НРБ ПЛ Главком ВМФ утвердил.

– А где ваш замполит?

– Хуй его знает, спит где-то. Вахтенный – проводи товарища к замполиту.

И так целый день "То олень позвонит, то тюлень". Злые сидим, голодные, спать хочется. Ближе к вечеру уже телефонограмма "Едет. Готовность пять минут".

Ну приехал. Привели его в центральный.

– А что это у вас, – говорит, – липкая какая-то лодка?

И подозрительно смотрит на дорогие подошвы своих дорогих туфель.

– А это специальное покрытие такое. Гидроакустические помехи гасит, – отвечает ему старпом полным бредом. Но тому нравится – звучит-то красиво.

– Ой, а вы в тапочках на лодке ходите?

Ну а в чём нам на ней ходить? В валенках?

– А мне в ботинках-то можно?

Нет, блядь, разувайся и в носках пиздуй. Казззёл.

– Конечно- конечно, с превиликим нашим удовольствием – отвечает ему какой-то офицер из штаба флота.

– Что бы Вы хотели посмотреть? – спрашивает его командир, – может быть реакторный отсек, или ракетный комплекс?

– Знаете, а мне ребята в штабе флота в Москве (Ребята. В штабе военно-морского флота России. А Элен там у вас не было, случайно?) рассказывали, что у вас даже сауна с бассейном есть, – врали, наверное?

– Отнюдь, – говорит командир, мрачнея лицом, – есть и то и другое. А ещё спортзал, солярий и зона отдыха.

– Вот, а можно это тогда посмотреть? А какой это отсек, где мы с вами сейчас находимся?

– Восемнадцатый, – говорит командир, – прошу Вас проследовать в переборочный люк.

– В девятнадцатый? – гордо хвастается своими знаниями математики министр иностранных дел.

– В него, да.

Идут дальше в восьмой.

– А это двадцатый?

– Нет это восьмой.

– А девятнадцатый последний, чтоли?

– Нет, на этом борту последний шестнадцатый.

– А на другом – семнадцатый? – пытается давить логикой министр.

– Нет, на другом – пятнадцатый. А семнадцатый у нас в носу, между первым и вторым.

– Как вы тут не путаетесь? – удивляется министр.

А ещё у нас есть реакторы, турбины, испарители, дизель-генераторы, компрессоры, системы воздуха высокого, среднего и низкого давлений (три вида управления на каждую), система гидравлики (два вида управления), погружения-всплытия (три вида управления), различные системы пожаротушения, система управления ракетным комплексом, радио-техническое вооружение и торпедный комплекс и куча других. А ещё у нас есть специальный насос, который качает тёплую воду с камбуза на омывание поплавка в выдвижном устройств РКП, чтобы этот поплавок не замёрз и мы не утонули, когда пополням запасы воздуха компрессорами в почти подводном положении. И крейцкопф. Ещё у нас есть крейцкопф. Целых шесть штук. Конечно, как же тут можно не запутаться в нумерации отсеков?

В общем был он у нас на борту, наверное, пол часа. Ушёл довольный, как слон. На эсминец даже не обратил внимания.

В базу мы вернулись в воскресенье. Пока вывод ГЭУ то да сё, решили домой уже не ходить – через несколько часов обратно на службу. Да. Вы не поверите, но пили водку и спирт прямо на атомной подводной лодке (в базе мы себе это иногда позволяли).

С тех пор, я всегда сочувствую проституткам – представляю, что у них на душе творится.



О пользе курения

Однажды в нашей, до ужаса ядерной, дивизии завёлся торпедолов. Откуда он взялся, зачем его к нам приписали и куда он делся потом мне не известно, поэтому эти детали рассказа будем считать несущественными и опустим. Торпедолов стоял бесполезной тарой год или два и, на моей памяти, выходил в море только один раз. Ну как "выходил"…а впрочем, об этом и есть мой рассказ.

Простоял он у нас, наверное, с пол года абсолютно никому не нужный. Вида он был неказистого – сильно потрёпанный судьбой и прочими невзгодами военной службы. Боевой корабль в нём угадывался довольно сложно под слоем ржавчины, потёртостей и вмятин. Ну стоит лодчонка какая-то у технического пирса, – ну и пусть стоит: жалко чтоли? Но на очередном торжественном построении по случаю, как вы можете догадаться, какого- то очередного торжества, перед нашей дивизией тяжёлых атомных подводных крейсеров стратегического назначения поставили задачу: подготовить торпедолов к выходу в море и сдачи им какой-нибудь задачи. А, так это торпедолов, оказывается.

С чего начинается подготовка к выполнению боевой задачи? Естественно, с внешнего вида. Выполняя боевую задачу, вполне можно дать маху или даже вовсе обосраться, но выглядеть, при этом нужно как гусару на балу. Это – закон военно-морского флота. Обычно, надводные корабли красят в шаровый цвет (такой пятьдесят первый оттенок серого), но, в те времена на Северном флоте найти шаровую краску не смогли, а нашли серебрянку. А что, подумало себе начальство, заодно и блестеть будет. Закатали его всего в блестящий серебрянный цвет: от бом-брам-эзельгофта вверху до Баренцева моря снизу. Не знаю водились ли до этого вампиры в г. Нерпичья, но после точно замечены не были. Торпедолов, конечно, сразу получил неофициальное название "Серебрянный". А наши матросы от безделия и неуёмной тяги к прекрасному, прокрались на него ночью и написали на борту гуталином слово "Баффи". Ну идиоты, конечно. Баффи же девочка, а торпедолов – "он мой", то есть мальчик. Посоветовались бы с офицерами, неучи, те бы их научили, что писать надо "Ван Хельсинг", хотя бы. Тогда, может, и матросы с торпедолова не так обиделись бы. А они, почему-то, обиделись. Когда висели на верёвках над водой и оттирали гуталин с корпуса, кричали нашим, что те козлы и бакланы. Наши, в ответ, картинно били себя копытами в грудь и клялись Родиной, что они этого не делали, мол братухи братух не обижают и вообще это, наверняка, крысы с бербазы сделали. Даже предлагали им помочь бежать рвать на тех тельняшки и отбирать колбасу на завтраке.

Отремонтировали там какие-то устройства и механизмы на корабле, исписали тонну бумаг и приступили к выполнению финального квеста – поиску солярки. Особо морочиться не стали и нашли её у нас на борту в цистернах дизель-генераторов. Начальник электро-механической службы дивизии (НЭМС) звонит нашему командиру второго (электротехнического) дивизиона:

– Славик, там эта, надо солярку слить на торпедолов, столько-то литров.

– Кому надо?

– Родине, Славик, ну кому же ещё?

НЭМС у нас хороший был, без вопросов вообще, но, после академий различных знания о материальной части несколько подрастерял, заменив их на знание руководящих документов, поэтому Слава ему спокойно объясняет:

– Сан Саныч у меня не предусмотрена конструкцией система слива топлива. Система приёмки есть, а слива – нет.

– Слава, ну епжештвоюмать! Ты же офицер (о да)! Придумай что-нибудь! Нештатную схему собери (ооо дааа)!

Слава, возбуждённый фразами "тыжеофицер" и "нештатная схема" продолжает объяснять:

– У меня топливо в цистернах забортной водой замещается, уровень в цистернах низкий, что я им налью по нештатной схеме: солярку, эмульсию или забортную воду, я не знаю и узнать мы не сможем никак! Какой у них там тип дизеля? Какие допуски по топливу?

– Слава, ну в рот тебе ноги потного индейца, хватит пиздеть – приказ командира дивизии "слить топливо"!

– Да? А отвечать потом кто будет? Командир дивизии?

– Я буду отвечать, Слава, я!

– Тогда пожалуйте на борт, Сан Саныч, и, не сочтите за труд, написать мне приказание письменно в журнале!

НЭМС приехал через три минуты, обиженный чёрным недоверием между джентльменами, сделал запись. Уехал.

Все пять офицеров второго дивизиона притащили в центральный пятнадцать метров схем топливной системы, разложили их в три яруса и ползают по ним, – тычут заскорузлыми пальцами в нарисованные клапана и патрубки, послылают матроса проверить по месту есть ли такие в натуре и где стоят, матерятся и называют друг недоучками. Родили схему. При помощи пожарных шлангов и скотча (я не помню, кто точно придумал скотч, но ему надо звание Героя России вручить, за то, что не дал флоту развлиться в девяностые) собрали схему. Сидят довольные, курят. Звонит НЭМС:

– Слава, ну что там?

– Пусть сосут, Сан Саныч

– Что, блядь, за выражения Вячеслав, – приказы не обсуждаются!

– Да готово у меня вс ё- пусть едут топливо сосут, а не то, что Вы подумали.

Приехали. Отсосали чего-то из цистерн. Ну и тут полный праздник, конечно. Провожали их в море всей дивизией, чуть ли не с оркестром и залпами береговых орудий. Часов в семнадцать, аккурат, они и отчалили. Я как раз на вахту заступил.

Заступил, слово за слово, ужин, отработка вахты, кофею испил и часов в девять вечера вылез на белый свет покурить. Окидываю акваторию хозяйским взглядом: мать моя женщина, – стоит наш Ван Хельсинг на водной глади губы Нерпичья абсолютно без хода метрах в пятистах от меня и машет мне тельняшками своего экипажа. Протёр глаза – стоит. Покурил – всё равно стоит. Вызвал связиста наверх.

– Свяжись, – говорю, – с этим Летучим Голландцем

Попытался – не отвечают ни по одному каналу. А они уже там самого высокорослого матроса на баке выставили (метр семьдесят в холке) – стоит там, зарядку делает. Ну это вы бы так подумали, что он зарядку делает, – я-то знаю, что он мне сигнал бедствия "Мэйдэй" семафорит. Посылаю им в ответ сигнал "Не ссыте, счас всё порешаю", спускаюсь, звоню дежурному по дивизии и хорошо поставленным командирским голосом, как в кино, с нотками торжественности и тревоги, докладываю:

– Наблюдаю ТЛ бортовой номер такой-то в пятистах метрах по левому борту.

– Да вы что там, пьяные? Эдуард, ТЛ наш уже часа два, как хуярит из всех калибров по врагам революции в Мотовском заливе!

– Не знаю, – говорю, – но сдаётся мне, что враги революции неотхуяренные по Мотовскому заливу слоняются потому, как ТЛ стоит у меня по левому борту и машет мне нижним бельём своего экипажа.

– Ты серьёзно, чтоли?

Обиженно дышу в трубку и гордо молчу, нашли тут Петросяна, тоже мне.

– Эдуард, а проверить можешь, что там у них?

– Каким методом, стесняюсь спросить? На связь они не выхлодят, а ни одного Иисуса у нас на борту как раз и нет, чтоб по воде к ним сбегать.

– Ладно, мчусь

Примчался. Бегает по вертолётной площадке и орёт, тыча пальцами в торпедолов:

– Ебааааать! Этоженашторпедолов!!!

Ну, а я что тебе говорил?

– Бляааа, – кончилось спокойное дежурство!!!

Ну у кого и кончилось, а кто пойдёт себе сейчас дырку в кителе сверлить под орден за наблюдательность. Набежали, конечно, вскорости буксиры, УАЗики с командующими, пожарные, скорые, особисты с автоматами. Притащили торпедолов к пирсу и ну там всех ебать спрашивать, что случилось. Понятно же что – заклинил дизель от обиды на то, что ему вместо топлива подсунули. Он же не человек, а дурила железная – боевые задачи "потому, что так надо" выполнять не обучен. Ну и остальная техника, включая все абсолютно средства связи за компанию с дизелем из строя у них и повыходила. Что – от отсутствия электропитания, а что от старости и обиды за неуважительное к себе отношение.

Ну и враги революции приплывали потом тоже. Скреблись в борт и спрашивали за равнодушное к ним отношение и где же, собственно, стрельба по ним из всех калибров. Никто им не отвечал, конечно. С врагами революции по уставу разговаривать не положено.



Как провожают пароходы

Нашёл в ленте адскую картинку, как в одной из школ освящают георгиевские ленточки и вспомнил историю, как однажды и из меня пытались прогнать демонов.

В море собирались очередной раз. Ничего особенного и героического – так на две недельки. В усмерть нас умотали проверками нашей готовности и благонадёжности и уже аж зубы чесались, как хотелось в море уйти от всей этой вакханалии.

– Экипажу построиться на ракетной палубе! передаёт хрипатая "Лиственница"

Ну, бля, ну что опять?! Уже тревогу вот-вот должны были объявлять для приготовления к бою и походу. Выходим, понурые. Народищу-то понаехало! Командующий флотилией, все его заместители, замполиты всех мастей. Сейчас начнётся. Началось: сказал речь командующий, сказал речь его замполит, сказал речь флагманский кто-то там, сказал речь какой-то гость. Уже и курить захотелось от их пафоса. И тут из машины на пирсе вылазит какой-то дяденька подозрительной наружности в чёрном платье и с ведром и веником.

– А сейчас!, – радостно объявляет нам замполит флотилии, – Ваш экипаж! И подводную лодку! Освятит! Отец такой-то!!!

Смотрю на отца – не мой отец явно, а я как-то всегда брезговал, когда в меня посторонние отцы водой брызгались. Тут из строя выходит командир БЧ-5.


– Вы куда?! – спрашивает его ведущий мероприятия, который пару лет назад идеологию КПСС в массы распространял.

– Я татарин, – отвечает механик.

Выходит командир БЧ-4

– А вы куда?

– А я – узбек.

Ну тоже выхожу, конечно.

– А вы куда?

– А у меня высшее инженерное образование – говорю.

Тут по строю идёт ропот, вот, мол, гад хитрожопый.

– Ладно, – говою, – шучу я тоже татарин. Ну или узбек.

– Что ты, блядь, врёшь, Эдуард!, – не выдерживает наш экипажный замполит, – ты же из Белоруссии!!

– Ну и что, – парирую, – я после ига монголо-татарского в Белорусси остался: там женщины симпатичнее наших степных и растут ёлки.

Так и стояли втроём курили на люке КШР три морских диавола, пока остальных дяденька этот обрызгивал ходил метёлкой из ведра. А мы плевали в залив и гордились своей неповторимостью.

– То есть, – предположил механик, – если мы сейчас ебанём по Америке все двести своих ядерных боеголовок, то мы, как-бы и благое дело сделаем.

– А то, – подтвердил я, – мы ж пацифисты по натуре, а они гады и вообще.



Старпом

В дремоту центрального поста свистнула пуля. Это старпом наш заскочил.

– Эдуард, а где моя шапка?

Мою тонкую душевную организацию откровенно обижают такие вопросы. Тем более я уже целый старший лейтенант, сдал все зачёты, сходил в автономку и стал незаменимым специалистом, то есть в подводной иерархии "равный среди равных". Поэтому я картинно обижаюсь:

– Сей Саныч, да гребу я где ваша шапка? Я ж по подводной лодке дежурный, а не по вашей шапке.

Я конечно знаю, где его шапка. Мало того, – я прямо сейчас её вижу. Она на затылке у него, а он её потерял и теперь не знает как ему до штаба дойти. У военных же как: без трусов идти можно по улице, а без шапки – ни при каких условиях. Вот хоть бы бомбы атомные падают, но ты всё равно должен бежать в шапке, на ходу отдавая всем честь. Потому, что как без шапки честь отдать можно? Я себе не представляю, а вы?

Старпом у нас умничка, конечно. Подводной лодкой управляет в надводном и подводном положении, знает наизусть МППСС и ещё восемьсот пятьдесят документов, необходимых для управления кораблём, но вот, например, машину научиться водить так и не может. Да. И шапка. Он всё время её теряет.

– Андрюха! – кричит старпом в открытую дверь штурманской рубки.

Выглядывает штурман Андрюха

– Ты шапку мою не видел?

– Нет,- говорит Андрюха, – не видел Сей Саныч.

Да, у нас любили издеваться друг над другом не взирая на ранги и оттачивали это искусство на любом подвернувшемся под руку предмете. Старпом почесал за ухом. Миллиметр! Миллиметр, которого не хватило его пальцу до шапки, отделял нас с Андрюхой от званий "педерасты". Но пронесло.

– Эд, – а дай-ка мне свою шапку, я в ней сбегаю!

Ссылаться на корабельный устав, который запрещает мне находится без шапки, пока я дежурный по кораблю бесполезно, любимую поговорку старпома, когда кто-то ссылается на вышестоящее начальство, я знаю: "У командира (комдива, комфлота, министра обороны, господа бога), конечно, хуй толще, но мой-то ближе" , поэтому выдаю железную отмазку:

– Сей Саныч, ну у вас же сорок восьмой размер шапки, а у меня шестьдесят второй, – она же до плеч вам будет. Или вы, как принцесса в карете, в ней поедете до штаба?

Старпом у нас маленький и худенький. Прям вот игрушечный. Но, при этом, абсолютно комфортно чувствует себя в этом размере и шутить по этому поводу с ним можно не опасаясь. А энергии, как у голубого кита, прям непонятно чем она там у него вырабатывается в таком крошечном организме. Слушаются старпома все абсолютно, даже командир иногда. Но так как он умный и своевольный, то в штабах его не любят и пытаются вечно загнобить.

– Блять, как в штаб-то сходить? – грустит старпом. В штаб идти ему явно не хочется, а тут ещё и шапка пропала, как назло.

В центральный входит командир:

– Серёга, ты же в штаб, вроде, собирался?

– Да вот, шапку где-то свою потерял.

Командир смотрит на старпома, смотрит на его шапку, смотри на меня. Я краснею, как вестфальская девственница и опускаю глаза в пол.

– Да вот твоя шапка, Серёга! – говорит командир и хлопает старпома по затылку, как бы одевая шапку, – у меня была!

Старпом смотрит на свою шапочку и на жбан командира (семьдесят четвёртый размер):

– А зачем она вам?

– Серёга, ты любознательный, как младенец прямо. Пиздуй уже в свой штаб, мне комдив эрегированный три раза уже звонил, изъявляя желание немедленно тебя поиметь, так что беги, пока он без тебя не кончил.

Старпом убегает, стуча копытами по трапу над штурманской рубкой. Из рубки выплывает улыбка штурмана.

– Ну что, нашёл Саныч свою шапку?

Штурман видит командира и понимает, что зря он улыбается настолько широко. Командир смотрит на него, смотрит на меня:

– Ну пидорасы же, – вздыхает, – натуральные. Что с вас взять?

И уходит на соседний борт пить чай. Мы дремем дальше.



Жопа

Однажды такой случай был удивительный по красоте своего трагизма для штаба дивизии.


Приехал к нам министр обороны на лодку. По фамилии Грачёв, если помните такого. Сам он был из десантников и на подводную лодку попал первый раз в жизни, а тут ещё Акула. Он после своих этих БМП и БТР с вертолётами пришёл в натуральный шок от этого торжества инженерной мысли над законами экономики. Он-то думал небось, глядя фильмы про войну, что подводная лодка это такой танк неприметненький, который плавать может, а тут у него фуражка свалилась, когда он на рубку с пирса посмотрел. Ну как тут в шок не впадёшь? И подводники. В кино-то они в кителях все и пилотках, а тут в каких-то робах, с какими-то красными термосами на боку и в тапочках с дырочками. Представляете, – вы министр обороны целой страны, привыкли уже к паркету, блестящим ботинкам и тому, что вам все честь отдают натуральным образом, с поворотом головы на ходу, или щёлканием каблуков на месте, а тут что?


Он спустился в центральный, осмотрел все боевые посты, послушал, что для чего нужно и говорит :


– Ну давайте теперь по лодке пройдёмся

– Пожалуйста, – говорит старпом, – вот сюда проследуйте.

– В дырку эту? – удивляется министр обороны

– Да, – подбадривает его старпом, – в переборочный люк

– О, люк! – обрадовался министр обороны знакомому слову, – как в танке почти! А как вы через них ходите?

– А вот так, – говорит старпом и в следующую долю секунды уже машет министру ручкой из соседнего отсека.

Он в них почти не наклоняясь прошмыгивал. Вообще подводники через переборочные люки пролазят как бы боком и жопой вперёд: так ловчее и быстрее выходит. Но все остальные люди, включая министров обороны, пытаются в них пролезть вперёд головой, что тактически неверно и некрасиво выглядит сзади. А у меня пост боевой как раз был сбоку от люка из центрального в девятнадцатый отсек. Вы даже не представляете себе, сколько я высокопоставленных жоп за свою службу видел. Включая жопу министра обороны Российской Федерации.

(Вот мой боевой пост, но это не я сижу, а мичманёнок наш трюмный)



Походили они по лодке, министр даже в реакторный отсек зайти не побоялся, между прочим. Вернулись обратно и он говорит:

– Ну дайте мне где-нибудь вам запись сделаю какую-нибудь!

И старпом ему ловко так ЖБП подсовывает. ЖБП – это журнал боевой подготовки корабля, один из основных документов на ПЛ – туда записываются все результаты проверок и отработки всех боевых задач. Секретен до невыносимости.

Министр берёт ручку и пишет (передаю не натуральную запись, а так, как нам её старпом перед строем зачитывал):


" Осмотрел лучший в мире крейсер – ТК-20. Крейсер охуенен своей мощью и красотой! На крейсере полный флотский порядок и чистота даже в труднодоступных местах! Экипаж просто лапочки неземные и феи сплошняком! Все умные, везде побритые и с блеском в глазах! Считаю экипаж и крейсер гордостью военно-морского флота и спать теперь буду спокойно, зная, что морские границы Родины находятся в мозолистых руках её достойных сынов! Люблю их теперь горячо и жалею, что не хватило мне ума пойти в подводники!" Ну и подпись "Целую, министр обороны Грачёв".

Уехали.

А на следующий день приехал к нам штаб дивизии проверять нас на готовность к выходу в море (какую-то очередную задачу по плану должны были сдавать). Флагманский механик нам сразу сказал:

– Ребята, расслабьтесь, но в море мы вас не выпустим, приезжает на флотилию комиссия из Москвы и под проверку хотят вас подставить. Нам даны жесточайшие указания вас в море не пускать.

Расслабились. Не привыкать же. После проверки собираются они все в центральном посту (в кресле хмурый командир, рядом хмурый комдив) и флагманские специалисты начинают доклады свои по очереди:

– БЧ-1 к выходу в море не готовы. Карандаши не наточены, штурман – хам.

– БЧ-2 к выходу в море не готовы. Всё хуёво.

– БЧ-3 полное говно. Какое море?

– БЧ-4 не знает азбуки Морзе. Всех расстрелять и набрать новых!

…ну и так далее.

– Ну что же Вы к выходу в море-то не подготовились! – орёт комдив, – Что ж вы за люди-то такие безответственные!!! Старпом!!! Ж! Б! П! Мне!

Старпом подаёт ЖБП, услужливо открыв его на вчерашней записи министра.


Комдив читает запись. Коричневеет лицом и издаёт горлом булькающие звуки. Он, конечно, отчаянный парень, но перечить министру обороны в секретных документах, которые хранятся вечно, это полный моветон на флоте. Вечность не простит.

– Ну Швец, ссссссууууукааааа! – шипит комдив на старпома.

– Хуй! – кричит он ему уже откуда-то сверху, убегая с корабля, – Хуй ты у меня когда командиром станешь жопа хитрожопая!!!!

Сидим в центральном молча, ждём пока воздух остынет от накала страстей.

– Ну что, Серёга, – командир хлопает старпома по плечу, – навеки ты-мой, а я твоя!!!

Все ржём и вытираем слёзы рукавами.

– Тащ командир, – отсмеявшись говорит старпом, – комдив фуражку свою на столе забыл, может послать кого, чтоб в штаб отнесли?

– Да вот хуй ему! Не царь – сам приедет заберёт! Давай, Серёга, насрём ему в неё дружно, чтоб любовь наша флотская по ушам у него текла коричневыми потоками!

– У меня есть более конструктивное предложение, подкупающее своей новизной, – возражает старпом, – по пять капель!

– Умеешь ты змей, сооблазнять!

Оба в обнимку уходят. А нам-то что делать? Тревога же до сих пор объявлена. Командир звонит через пять минут:

– Отбой тревоги, всех по домам – любить жён на прощание. Завтра ввод ГЭУ и выход в море по плану.

А в море мы ходить любили тогда. В море спокойнее было.



А это вам Акула по сравнению с другой лодкой тоже, кстати, не маленькой.


Хилтон

Нас так называли мелкописечные подводники от зависти. Ну да – была у нас сауна, солярий, зона отдыха и спортзал, а у некоторых даже курилки на борту не было. Курили в выхлопные патрубки дизель-генераторов на перископной глубине.

Но если вы думаете, что мы только в сауне и сидели в автономках и выходах в море, то вы глубоко заблуждаетесь от незнания и розовых очков на носу. Режим службы в море такой, что самой большой роскошью считалось поспать. За три месяца первой автономки в сауне я был раза два, наверное. И то один раз потому, что было прикольно в забортную воду с температурой минус 2 градуса на Северном Полюсе попрыгать. А ещё пресная вода – один из ресурсов, который подлежал строгому учёту и экономии.

Когда в базе стояли, то да – хоть каждый день ходи здоровье поправляй. А в море в сауну у нас ходила только категория людей, называемых нами «пассажирами» – всякие высокие начальники и флагманские специалисты, желающие приобщиться к загребанию жара чужими руками и совершить подвиг ничего не делая.

Вот так было и в первой автономке – пошёл с нами один контр-адмирал абсолютно быдлятской натуры. Разговаривал как извозчик (причём постоянно, даже когда просто разговаривал), был отменным хамом и абсолютно наплевательски относился к людям. С нами тогда ходила съёмочная группа ОРТ и фильм сорокаминутный про нас выпустила – про него ни слова не сказали, и это – посторонние люди, которые просто наблюдали за всем со стороны, представляете, каков был гусь? Я даже интересовался у командира, а есть ли у него высшее образование.

И вот, наверное, через месяц наших мытарств подо льдами Арктики, приказывает он истопить себе сауну и набрать в бассейн пресной воды с температурой 36.6 градусов по Цельсию. Дали отбой тревоги, первая смена на вахте, я иду к себе в каюту, по дороге захожу в сауну. На бортике бассейна стоит командир второй трюмной группы Андрей и опухшими, красными глазёнками наблюдает за набирающейся туда пресной водой.

– Чё делаешь?, – спрашиваю Андрюху

– Дрочу

– В бассейн?

– Нет, в душу свою, крайне уставшую.

Я, отупевший от недосыпа, стою рядом и тоже пялюсь на воду. И тут меня посещает гениальная мысль:

– Слушай,- говорю,- Андрюха, а давай в бассейн нассым ему.

– Бля, Эдик, ты же гений, мать твою!!!

Сказано – сделано. Нассали. Позвали вахтенных из соседних отсеков, те тоже нассали. Прошлись по каютам, опросили желающих, кто хочет приобщиться к прекрасному. Хотели все. Бассейн набрали довольно быстро и литров пятьдесят, наверное, пресной воды сэкономили экипажу.

Третья смена. Сидим на вахте в центральном, заваливается это мурло с распаренной рожей и плюхается своей толстой жопой в командирское кресло (никто, кроме него никогда в него не садился, традиция такая – в командирском кресле сидит только командир). Один из флагманских лизоблюдов услужливо интересуется:

– Ну как попарились, тащ адмирал?

– Ох и хорошо же! Бассейн вообще замечательный, плавал там, как дельфин в утробе матери, водичка тёпленькая – в рот её набирал и струйками по стенам брызгал, как юный китёнок.

Я понимаю, что если сейчас начну смеяться, то мне крайне сложно будет списать это на нервный срыв. Терплю. Чувствую лицо сейчас сгорит и глаза лопнут от натуги. Вахтенный механик (мой командир дивизиона) жук тёртый, понял, что что-то не то:

– Скокни-ка, – говорит,- Эдуард, в мою каюту, я там блокнотик свой забыл.

Категорически запрещено в море покидать свой боевой пост. Только мёртвым. Я пулей выскакиваю в восьмой отсек и начинаю там кататься по полу. Вахтенный отсека интересуется, не позвать ли мне доктора. Сквозь слёзы рассказываю ему историю. Начинаем кататься вдвоём. Из кают выходят разбуженные подводники и интересуются, что за нах? Рассказываем. На полу заканчивается место от валяющихся подводников.

Отсмеялся, взял себя в руки. В центральном уже только наши остались: командир, замполит, вахтенный механик, боцмана на рулях и штурмана с акустиками по своим рубкам. Скромненько потупив взор, усаживаюсь на своё место и начинаю с умным видом клацать кнопками. Не, ну я вижу, что на меня все внимательно смотрят, но вдруг просто так, на профессионализм мой любуются? Подходит командир и кээээк даст мне оплеуху:

– Давай рассказывай, сидишь тут, время тянешь!

Рассказал. Командиру врать не принято у моряков. После этого минут пятнадцать лодка была абсолютно неуправляемой на глубине ста двадцати метров. Ржали, брызгаясь слезами и слюной все: командир, замполит, боцмана на рулях, штурмана и акустики в своих рубках.

– Спасибо, Эдуард, – сказал командир, пожимая мне руку, – от души! Вам с Андрюхой по благодарности от меня с занесением в личное дело, за высокий профессионализм и флотскую смекалку!

Никогда не обижайте подводников. Очень уж мстительная фантазия у них развита.

Фотографий своих зоны отдыха у меня нет, поэтому воспользуюсь фотографиями Олега Кулешова, надеюсь, что он будет не против:






Пятнадцатилетний капитан

Когда я пришёл служить в свой экипаж зелёным неотёсанным поленом, Игорь уже давно был капитан-лейтенантом. Он служил командиром группы в ракетной боевой части и, заодно, командиром шестого отсека. Когда я переводился в другой экипаж уже бывалым капитан-лейтенантом, Игорь по-прежнему был капитан-лейтенантом и командовал той же группой и тем же отсеком. Игоря звали "пятнадцатилетний капитан".

Игорь знал свою матчасть и отсек так, как не знали этого даже конструкторы. Он один из всей своей боевой части мог на глазок повернуть клапана, например, системы аварийной проливки ракетной шахты так, чтоб в системе было нужное давление и расход воды. Все соревнования по борьбе за живучесть его отсек выигрывал безоговорочно и всегда. Любой клапан в отсеке он находил в полной темноте и со сломанной рукой. Нет, ну руки-то ему никто не ломал, но скотчем одну к телу приматывали. У нашего механика такая методика была тренировок: сначала все отрабатываются в нормальных условиях, когда все всё выучили, в отсеке выключают свет, когда все опять всё выучили, тогда всем одну руку скотчем к телу приматывали, чтоб в темноте и с одной рукой всё мог делать. Эффективная методика, стоит признать.

При этом при всём, Игорь был абсолютно невозмутим: вывести из себя его было практически невозможно. Он очень любил кетчуп. В автономку когда экипаж собирался, то всё пёрли с собой сигареты, магнитофоны, телевизоры, а Игорь – коробку кетчупа. В кают-компании он сидел наискосок от командира и тот однажды, не выдержав ежедневной картины поливания всего толстым слоем кетчупа спросил:

– Игорь, а если говно кетчупом полить ты его тоже съешь?

– Только если шашлычным, – ответил Игорь, – от болгарского у меня изжога в последнее время.


Его карьерному росту мешал всего один незначительный фактор – он ненавидел проверки вышестоящих штабов до самых глубин своей флотской души.

Проверки штабом дивизии он просто игнорировал, а на проверках штабов от флотилии и выше всегда напивался в дрова.


Проверки штабом дивизии, обычно, у него проходили так: он сидел на боевом посту в своём отсеке и играл в шахматы со своим мичманом, а вокруг него в истерике бегал флагманский ракетчик (его недавний подчинённый):

– Игорь! Тебе надо пройти проверку перед выходом в море!!!

– Ты хуйню какую-то говоришь, Вася, если бы мне надо было пройти проверку, то я бы её проходил, а не в шахматы тут играл.

– Игорь, ну где у тебя, хотя бы, тетрадь боевой подготовки группы?

– Не знаю, валяется где-то в каюте. Ну куда ты суёшь ферзя своего? Ну ты дебил? В жопу себе его лучше засунь, он там целее будет!!!

Флагманский убегал в каюту, рылся в документах и бежал обратно, возмущённо размахиваю тетрадью:

– Игорь, ну она же прошлогодняя у тебя!! Ну что, трудно было даты исправить?!

– Не пизди, я в прошлом году её тоже не заполнял.

– Это я её в прошлом году заполнял, – бурчит мичман, мусоля пальцами ферзя.

– Да? – искренне удивлялся Игорь, – а почему ты тогда в этом году её не заполнил?

– Потому, что в прошлом году ты мне литр спирта за это пообещал, а в этом -нет.

– Какие же вы все скучные и меркантильные, – сокрушался Игорь и уходил пить чай.

А флагманский ракетчик, высунув язык, старательно стирал в его тетрадке все надписи "одна тысяча девятьсот девяносто пятый год" и писал "одна тысяча девятьсот девяносто шестой год". Торопился: ему же надо было успеть до конца проверки.

А когда приезжала проверка штабом флота, например, то начальник штаба, распределяя проверяющих по отсекам спрашивал:

– Старпом, в шестом у вас как всегда?

– Так точно!

– Старпом, ну сколько можно, ну сделайте уже с ним что-нибудь!!! Напоите его накануне проверки, чтоб спирт в глотку не лез, рот ему скотчем заклейте!!

– Пробовали, тащ контр-адмирал. Ничего не помогает!

– А чем он это мотивирует?

– Стресс у него от проверок, тащ контр адмирал!

– Блядь, ну как так старпом? Он же уже больше меня на флоте служит!!! Ну какой у него стресс?!

– Не могу знать, тащ контр-адмирал. Я, по образованию, штурман, а не психолог.

– Психолог. Ну-ка пошли, я счас тебе покажу как надо.

Они всей делегацией шли к Игорю в каюту и тормошили там его бессознательное тело контр-адмиральскими руками.

– Товарищ капитан-лейтенант!!! – орал ему прямо в ухо начальник штаба флота, – Почему вы в таком виде на борту!!! Как вы посмели напиться!!!

– Я не нпился, – бормотал в ответ Игорь и от перегара у контр-адмирала начинали тлеть брови, – я прсто устал, кгда гтвился к прверки.

– Сука!!! – орал контр-адмирал, – Да я тебя!!! Да я тебе!!! Да я об тебя!!!!

Но на этом, обычно фантазия и заканчивалась. Ну куда можно сослать офицера с Северного флота, с атомной подводной лодки из города с населением в десять тысяч человек? Чем ему можно угрожать, если ему зарплату и так три раза в год выдают?

А вообще, у Игоря была светлая голова и он всё время что-нибудь выдумывал. Одно время у нас ввели на флоте контрольные листы. Правильно, в принципе, видимо в штабе флота рассудили так: ну кто сейчас на кораблях служит? Ну понятно же, что одни дебилы. Нормальные люди проститутками в Питере торгуют или наркотики из Казахстана возят, на худой конец, – свобода же, мать её, рыночных отношений!!! Любовь к Родине тогда была не в тренде абсолютно, поэтому о ней никто и не думал. И вот, значит, рассудив так, решили флотоводцы, что все те инструкции и указания, которые они родили в муках военно-морского творчества, дебилы эти запомнить не могут и поэтому надо им ввести контрольные листы. Это такой лист электрокартона коричневого цвета, на котором в табличной форме записаны все действия, которые ты должен сделать по определённому сигналу ("Ветер-2" например, или "По местам стоять, корабль к бою и походу приготовить"). Сделал – ставишь "вып", когда все выпы поставил несёшь лист своему начальнику, он кроме того, что ставит выпы в своём листе, считает листы своих подчинённых и так далее, по восходящей линии. Нововведение начальству понравилось и, как всё маразматичное на флоте, быстро прижилось, стало плодиться и размножаться. И, в итоге, на проверках, кроме всех боевых и теоретических навыков экипажа начали проверять ещё и наличие у каждого всех контрольных листов. А, в итоге, у каждого командира отсека их должно было быть пятнадцать штук. Старпом, накануне проверки, собирал всех командиров отсеков в центральном и по очереди пересчитывал их контрольные листы.

– Первый, считай.

Первый считал вслух, старпом смотрел.

– Второй, считай.

И так далее..

– Шестой, считай.

– Раз, два, три….шестнадцать.

– Как шестнадцать? Пятнадцать же всего должно быть?

– А я, Сей Саныч, заебался хуйнёй этой заниматься и придумал для неё апогей: контрольный лист по наличию контрольных листов!

– Игорь, – устало говорит старпом, – ты конечно гений и за это твоё изобретение кто-нибудь в штабе звезду героя может получить, но если ты, блядь колхозная, его сейчас же не сожжёшь и не развеешь пепел в дельте реки Западная Лица, то я лично тебя, сука, придушу!!! Я когда несу на проверку эти ебучие листы, они у меня от пояса и до подбородка стопкой лежат, а ты мне хочешь ещё тридцать штук добавить?!

– Всё понял, Сей Саныч, больше так не буду

– И ни слова никому!!! Ни слова, слышите меня, бандерлоги?!

– Как же они заебали, – доносилось его эхо до центрального уже из седьмого отсека, – у меня от количества их бумаг уже хер скоро в каюту не всунуть будет, а не то, что моё тщедушное тельце!!!

А ещё Игорь однажды чуть не стал виновником международного конфликта. Но это уже совсем другая история.



Международный скандал

К нам раз в год приезжали американские шпионы. Они маскировались под каких-то там военных, которые якобы должны были проверять выполнение Россией договора СНВ-1. Приезжали они к нам строго зимой в ноябре-декабре и получали, по их словам, восемьсот долларов командировочных в сутки за невыносимые условия для разумной жизни в условиях российского Заполярья. Для сравнения, за три месяца "командировки" за территориальными водами РФ я получил в те времена, примерно, 250 долларов.

К их приезду, конечно же, готовились. Готовилась только ракетная боевая часть потому, что на корабль-то американцев не пускали, естественно, и выполнение договора они проверяли с плавкрана к которому пришвартовывалась лодка и открывала одну из двадцати, случайно выбранных, ракетных шахт. Поэтому все двадцать крышек ракетных шахт заранее готовились: натирались до блеска кремольерные кольца и подкрашивались все не подкрашенные места. В декабре месяце, подчёркиваю. В Заполярье.

Ну и вот, в очередной раз, кто-то проебал забыл вовремя сообщить и командир на утреннем построении объявляет:

– А к ракетной боевой части у нас послезавтра приезжают их друзья – американцы. Значит что? Правильно – сход с корабля ракетной боевой части отменяю, сон, еду и отдых тоже отменяю – чистите свои крышки. Всем спасибо, все свободны.

А ракетная боевая часть на корабле у нас была, несмотря на всю ту ядерную мощь которую содержала, не самая большая, да ещё и не комплект всегда был, поэтому человек 12-14 и чистили эти крышки в течении двух суток. Без перерывов, практически. Всё время темно, всё время холодно, всё время скользко и внизу вода дымится. Не, ну остальные им тоже помогали. Говорили "Бог в помощь" и предлагали зайти к жёнам приветы передать.

К концу вторых суток всех мёртвых матросов уже снесли внутрь прочного корпуса, для отогрева тел, мичманы пьяные валялись кто где и как попало, а с последней семнадцатой шахтой заканчивали два офицера Игорь (я про него писал) и Олег (напишу позже). Доделав всю работу и осматривая придирчивым взглядом художника результаты своих трудов Игорь, неожиданно предложил Олегу:

– А ну-ка, подсади меня повыше, салага.

Вы, как гражданские лица, полные сомнений и домыслов, начали бы, небось, спрашивать "зачем" да "почему", но Олег, как настоящий друг, делать этого не стал: попросил товарищ подсадить, значит надо подсадить.

Я, в этот момент, как раз вышел наверх отогреть их замёрзшие губы. Горячим чаем, а не то, что вы сейчас подумали. И наблюдаю я такую картину: на голове у баллистической ракеты Р-39 (девяносто тонн, мощность пятьдесят Хиросим) стоит офицер Олег (высшее образование, отличник боевой и политической подготовки, ежегодно проходит медицинскую комиссию, включая психологическое тестирование), на плечах у него сидит офицер Игорь (высшее образование, отличник боевой и политической подготовки, ежегодно проходит медицинскую комиссию, включая психологическое тестирование) и, высунув от творческого экстаза язык, рисует на внутренней стороне крышки шахты хуй. Простите, конечно я имел в виду, что рисует он изогнутый половой член с непропорционально большой головкой и воробьиными крылышками над яйцами.

А, вы же сейчас не понимаете на чём он рисует. В каждой ракетной шахте поддерживается постоянно микроклимат – там всегда одинаковая температура и влажность. Когда крышку открывают при морозе и влажности, на её внутренней стороне моментально выпадает влажный дисперсный конденсат. Перед закрытием его вытирают ветошью. Вот на нём и рисовал.

– Отойди, – говорит Игорь, – Олег на пару шагов, я полюбуюсь

Олег, рискуя подскользнуться и упасть, сломав себе всё, отходит с Игорем на плечах. Игорь любуется.

– Ну как тебе, Эдуард? – спрашивает меня.

– Да Айвозовский сейчас от зависти ногти кусает в гробу, однозначно.

– Не, – Игорь недоволен, – чего-то не хватает. Подойди-ка Олег, обратно.

Олег подходит. Игорь по дуге над членом выводит корявыми буквами "Yankee go home!!!".

– О, теперь всё, спускай меня.

– Пятый, – кричит Игорь в "Лиственницу" – закрыть крышку шахты номер семнадцать!

Шахта со скрипом начинает закрываться. Стоим, греем губы. Пьём чай, а не то, что вы сейчас подумали.

– А чего мы конденсат не вытерли? – спрашивает Олег

– А на хуя мы тогда рисовали? – парирует Игорь.

Уходят спать.

Вечером приезжают американцы. Темно, метель особисты в белых тулупах и валенках стоят через каждые десять метров, прожектора выхватывают фрагменты пейзажа, только овчарок не хватает для полноты картины. Всё, короче, как в хреновом американском кино про СССР, только наяву. Показывают они на нашу лодку, естественно, так как мы в боевом дежурстве стоим и боекомплект у нас загружен. Перешвартовываемся к крану, они залазят на кран и просят открыть им семнадцатую, например, шахту. То есть из двадцати возможных вариантов они выбирают именно верный. Под лучом прожектора с крана, крышка шахты медленно поднимается, открывая изумлённому взору всех картину пальцем на конденсате.

Как написал бы классик, повисло неловкое молчание. Но классика там не было, поэтому молчание повиснуть не успело, испуганное воплями командира дивизии:

– Тащ командир!!! Что это за безобразие у вас на борту творится!!! Вы что, блядь, международный скандал мне тут затеваете?!! Начальник штаба, – принести мне мой пистолет, я лично расстреляю того, кто это сделал!! Немедленно!!! С особой жестокостью!!!

Американцы, конечно, хватают его за руки, мол не надо расстреливать, что вы, мирное же время и мы всё понимаем. Гуманисты, одним словом.

– Я разберусь!!! – орёт им комдив, – по всей строгости!!!

Верим, верим, кивают американцы и убираются восвояси.

Комдив с командиром спускаются в центральный.

– Вызови мне этих клоунов, Саша, немедленно!

Вызывают Олега с Игорем. Те прибывают парой и стоят за спиной комдива, стесняясь неожиданным к себе вниманием. А комдив с красным как закатное солнце лицом как вскочит им навстречу. Ну всё, думаю, хана – сейчас бить будет.

– Товарищи офицеры! – орёт комдив в лица офицеров с немыслимой яростью, – от лица командования дивизии выражаю вам благодарность, за защиту чести Отечества и проявленную смекалку!! Командир!! Занести благодарности в личные дела!! У тебя сколько взысканий? (спрашивает у Игоря)

– Четыре, – гордо отвечает Игорь

– Командир! Я приказываю снять все взыскания! У тебя сколько (спрашивает у Олега)

– Одно

– Как одно?! Ты что, служишь как попало, что ли? Как это, командир, у офицера всего одно взыскание? Ладно, снимай и ему тоже!

Потом достаёт из своего чемодана банку спирта:

– А это, ребята, от меня лично. От всей моей души.

Ребята, радостно похрюкивая, убегают в обнимку с вкусняшкой. Знаю, к кому сейчас пойду, после отбоя тревоги.

А договор СНВ-1 мы постоянно нарушали, что американцы всё время и фиксировали.



Поросёнок

Решили у нас в дивизии как-то возродить добрую традицию встречать подводников из похода жаренным поросёнком. Ну а что, – красиво, исторично и сытно. В теории. Сейчас расскажу, как это было на самом деле.


Первый случай был в 95 году – мы тогда вернулись из очень сложной автономки подо льдами Арктики со всплытием на Северном Полюсе, стрельбой ракетой по Архангельску с 88 широты, вырезанием мне там же аппендицита, ну и прочими мелочами.


Три месяца. Три месяца, чтоб вы понимали, мы, не вынимая, любили Родину. Круглосуточно и с особой нежностью, но всему хорошему приходит конец и мы вернулись в базу. Ранняя осень – самая красивая пора в Заполярье. Оранжево-красные сопки, которые трещат от грибов, синее-синее небо, кислорода – дыши сколько хочешь, ветра редко бывают, ещё довольно тепло и хочется, чтоб так было всегда. И вот мы такие, ошалевшие от трёхмесячного сидения в железной банке в суровом мужском коллективе, выходим на берег. Моргаем подслеповатыми глазёнками, щупаем землю и заикаемся от восторга ощущать вокруг всю эту красоту без риска для жизни.


А нам:

– Экипажу срочно построиться у здания СРБ для торжественной встречи!


Ну, блядь, ну для какой встречи? Ну что вы от нас не отьебётесь просто и не оставите в покое хоть на денёк? Но делать нечего – бредём строиться. Строимся обычно по боевым частям: командир со старпомом, потом БЧ-1, БЧ-2 и так далее. А тут командир говорит:

– Эдуард, вы с разведчиком возле меня встаньте. Нам вручать что-то будут, сказали двух офицеров покрасивше подготовить.


Мы с разведчиком Славой чем-то похожи: оба высокие, худые и брюнеты. Ну как худые, после автономки не то, что куртка не застёгивается, а и фуражка на голову не налазит, но правда это очень быстро проходит. Ещё считалось в экипаже, что мы со Славой нормально строевым шагом ходим, то есть можем вдвоём идти в ногу и не сильно при этом раскачиваемся.

Построились. Напротив – штабы дивизии и флотилии в почти полном составе, сбоку от них стол стоит, а за столом – УАЗик с нашей береговой базы. Интригуют, бля.


Ну начинаются всякие бравурные речи и прочие растекания мыслью по древу о том, какие мы всё-таки хероические люди и, не смотря ни на что, а, иногда, даже и вопреки, выполнили все возложенные на наши хрупкие плечи обязанности и не посрамили мать нашу, опять же Родину. И так далее, ничего, в общем-то, интересного. Тут завершающее слово берёт заместитель командующего, а тыловые крысы в это время вытаскивают из УАЗика на подносе что-то и ставят это на стол. Щурюсь, потом наоборот вылупливаю глаза, но не понимаю, что же там лежит на подносе.


– Вячеслав, – шепчу уголком рта, – а Вы не видите, случайно, что там за животное на подносе лежит?

– Ну что же Вы, Эдуард, – шепчет в ответ Слава, – совсем умом тронулись в автономном плавании? Очевидно же, что это – поросёнок.

– Простите, конечно, Вячеслав, но я с вами категорически не согласен. Я, конечно, понимаю, что Вы родом из Питера и живых поросят только в телепередаче "Спокойной ночи, малыши" с Ангелиной Вовк видели, но я-то интеллигент в первом поколении, вчера, буквально, оторван от сосцов моей деревенской Белоруссии и я ещё помню, как выглядят поросята. Это – точно не поросёнок.

– Эдуард, как же Вы невыносимо прямолинейны. Ну кто это по-вашему? Выхухоль?

– Будьте здоровы, Вячеслав.

Да, практически именно так и разговаривали, а вы как себе думали офицеры военно-морского флота, только сплошным матом кроют?


Но тут в наш диалог вмешивается командир:

– Да заткнитесь уже, заебали, за три месяца не наговорились, не тошнит вас ещё друг от друга? Раз в год про нас что-то приятное говорят и то не дадут уши погреть. Шушукаются, как две профурсетки на гусарском балу.

Заткнулись. И тут заместитель командующего заканчивает речь громкой фразой, срываясь на фальцет:


– И по старой военно-морской традиции, мы дарим вам поросёнком!

Именно так и сказал "дарим вам поросёнокм" – у нас потом это крылатой фразой стало.

– Бизоны, вперёд! – отдаёт командир строго уставную команду.

Идём со Славой, якобы строевым шагом, к столу. На столе на подносе лежит то, что когда-то было довольно крупной свиньёй. Только лежит на подносе голова, обрезанная аккурат за ушами и приклеенная к ней жопа, отрезанная аккурат за задними ногами. Место стыка замазано гречкой и кусками огурцов. Берём, значит, эту срамоту кончиками пальцев и аккуратно несём в сторону командира. В экипаже начинаются роптания и смешки. Чем ближе мы подходим, тем сильнее командир меняется в лице: краснеет, белеет, поджимает губы и отчётливо говорит слово "нубляааа".


– Не несите его сюда, выкиньте его в залив нахуй, пусть нерпы поржут! – не выдерживает командир.

Штаб флотилии резко собирается и отступает к своему автобусу – ну нас же сто восемьдесят человек и мы же неадекватные после автономки. К командиру бежит командир дивизии:

– Саша, давай отойдём на секундочку.

Отошли за строй.

– Саша, ну что ты начинаешь?

– Что. Я. Начинаю? – командир у нас спокойный, как танк после спаривания, заводится редко, но всегда метко.

– Мы! Блять! Три блять! Месяца! Подо льдом! Не ели нормально, не спали!! Медали вам, бляди, с орденами зарабатывали!!! Глубина – три километра, лёд над нами – семь метров!!! Три нахуй!!! Три месяца очко, как копеечка!!! До сих пор расслабить не могу! А выбля, даже, сука, свинью у нас спиздили!!!

– Ну это же бербаза, Саша, я разберусь Саша, я лично всех отъебу с особым цинизмом! Саша, ну ты же меня знаешь, я же за вас!!!

Не врёт. Почти всегда за нас.

– Ладно, – командир уже почти остыл, – несите эту хуйню в сторону лодки, но на борт не поднимать, скиньте там под пирс.

Понесли. Скинули. Нерпы понюхали и брезгливо отвернулись, покрутив нам ластами у висков.

А второй раз нам поросёнка вручали целого. Только у него из-под шкуры вырезали всё мясо и пришили шкуру обратно на рёбра. Командир предупредил, что следующий раз он за экипаж не отвечает и сдерживать его праведный гнев не будет. На этом традиция и заглохла. А вы как думали – легко Родину, что ли любить?



Якорь

Ну а как вы себе думали? На подводной лодке тоже есть якорь – это же как-бы корабль. А ещё на подводной лодке случаются командиры дивизий со свербящим в жопе шилом и, когда две эти субстанции пересекаются в пространстве и времени, то происходят всякие казусы.


Отрабатывали мы как-то задачу с покладкой на грунт. Нашли место себе поприятнее с дном помягче да поровнее, глубина небольшая, метров сто восемьдесят, решили, что тут и будем ложиться. На ста метрах отдифферентовались без хода и начали вниз тихонько опускаться. А снизу у нас из лёгкого корпуса торчит лаг – прибор для измерения скорости. В заведовании он у штурманов находится вместе со всякими гироскопами, карандашами и секстантами, но они же штурмана, они его, как от пирса отчаливаем, откидывают и забывают о нём. Опускаемся. Гидроакустики докладывают глубину под килем: 20 метро, 15, 10…


А у меня на пульте моём лампочка горит, что прибор лага отвален.

– Антоныч, – шепчу комдиву три, – нога лага же торчит, штурмана забыли её завалить.

– Тихо, – шепчет Антоныч в ответ, – молчи, будь хитрым, – поржём хоть.

Восемь метров докладывают, семь, три, один. Один. Один. Ну и как-бы по ощущением понятно, что на дно-то мы не легли, а висим в пучине морской. Командир дивизии с нами тогда старшим на борту ходил, – хороший был мужик, грамотный, но это именно у него шило в жопе кто-то забыл.


– Что такое? – спрашивает, – Кто виноват?

Комдив три шепчет механику:

– Штурмана ногу лага завалить забыли.

– Тихо, – шепчет механик и оба хихикают.

– Чё вы ржёте-то, – спрашиваю я, волнуясь за народное добро, а если погнём?

– Не ссы, – шепчет механик, – я её в доке видел,- она как хер у слона, только железная. Её земным шаром не согнёшь!

– А мне вот, например, интересно, – решаю уточнить я, – а где Вы хер слона видели?

– Пошёл в жопу, – объяснят механик где он видел хер слона.

Из рубок вылазят штурмана и гидроакустики и коллегиальным решением назначают виноватыми механиков. Тычут в нас троих пальцами и называют криворукими имбецилами, которые даже лодку на грунт нормально уронить не могут. Мы сидим и гордо молчим – накаляем обстановку.


– Механик, – не выдерживает командир дивизии, – немедленно доложить, что за хуйня!

– Эдуард, – пасует мне механик, – доложить, что за хуйня!

– Тащ контр-адмирал, – докладывает Эдуард, то есть я, – нога лага отвалена.

Как он кинул в штурмана дыроколом каким-то:

– Ещё на механиков моих любимых бочку катит!

Завалили ногу лага, легли на дно, расслабились, полежали, на касаток в камеры попялились. Надо бы и всплывать.


– А давайте, – неожиданно встрепенулся командир дивизии, – якорь заодно отдадим!!! Потренируемся!!!

– Какой якорь? – искренне удивился комсомолец.

Был у нас такой человек на корабле – замполит электромеханической боевой части. Замполита корабельного называли "замполит", а этого – "комсомолец", типа маленький замполитик. Наш к нам только перевёлся из Феодосии, где служил начальником клуба, ну, то есть, профессиональный подводник. Но даже не считая его, процентов тридцать подводников и не подозревали о наличии у нас устройства под названием "якорь".

– Ты чё, Вова, матчасть свою не знаешь? – презрительно щурится командир дивизии

– Да какая у него матчасть? – отмахивается командир, – рот закрыл, матчасть в исходном. Я против отдачи якоря, – в задаче этого нет, к чему эта самодеятельность?

– Йа вам, командир, сейчас же и немедленно ставлю такую задачу :"Встать, блядь, на якорь". Кто тут самый главный? Я – самый главный!

– Тащ, контр-адмирал, – вмешивается механик, – я тоже категорически против. Этот якорь с момента постройки корабля никто не отдавал ни разу. Как там всё получится – неизвестно.

– Да что вы меня, подъёбываете, что ли все тут? Наркоманы, что ли вы, а не солдаты, – командир дивизии начинает кипеть, – Немедленно встать на якорь!!!!

Якорь у нас это такая железная плита массивная, которая в носу отдаётся и на цепи потом обратно втаскивается, в теории. А в первом отсеке как раз мой старшина команды по боевой тревоге сидит и три доктора. То есть та ещё команда молодцов- удальцов. Подвсплыли немного. Механик в "Лиственницу" командует им:

– Первый

– Есть первый

– Отдать якорь

Минута молчания

– Первый, как поняли

– Не поняли, что сделать?

– Якорь отдать!

Минута молчания. Командир дивизии выхватывает микрофон у механика и орёт в него:

– Первый, блядь, я сейчас приду и вас нахуй с этим якорем за борт отдам!!!

– Есть отдать якорь.

Проходит пять минут в гробовой тишине:

– Центральный, первому

– Есть центральный

– Якорь отдан

Командир дивизии радостно потирает ладоши:

– ХаХа, ссыкуны, а я вам говорил, что всё заебись будет!!!

– Ну во-первых не говорили, – встревает командир, – а во-вторых мы боялись за вопрос обратно его затянуть, а не отдать.

Командир дивизии его не слушает:

– Так, там, эта, давайте-ка поманеврируем потихоньку, посмотрим, как держит!!!

Все на него смотрят молча вопрошая "ну ты совсем с катушек слетел?"

– Ай, бля, ну вас в жопу, сипаторщики! – командир дивизии явно обижается, – ладно, затягивайте обратно.

– Первый

– Есть первый

– Втянуть якорь обратно

– Есть втянуть якорь обратно.

Через пару минут

– Центральный первому

– Есть центральный

– Якорь обратно не идёт

– Как не идёт?

– Как идёт, только наоборот.

Театральная пауза. В центральный входит связист

– Товарищ командир, через час сеанс связи.

А сеанс связи эта такая штука, которую пропускать нельзя. Лодка должна по расписанию выходить на связь со штабом флота и докладывать, что всё, мол, хорошо, продолжаем бороздить просторы и шлём вам пламенный привет. Тогда в штабе продолжают радостно пить водку и хватать за жопы секретчиц. Если лодка на связь не выходит вовремя, то никакой паники ещё не начинается, так как есть запасной сеанс связи, но радостно пить водку прекращают и начинают искать бланки похоронок и думать, как бы подольше не докладывать Главкому ВМФ о чрезвычайном происшествии. То есть сеанс связи – штука обязательная.


– Первый, пробуйте ещё раз!

– Пробуем перманентно – не идёт сука.

И тут, вроде как жопа происходит, а на всех веселье какое-то нападает и все начинают друг над другом юморить.


– Эдуард, – хлопает меня по плечу командир, – одевай гидрокомбинезон и прошвырнись-ка по дну на предмет наличия симпатичных русалок!

Остальные начинают рассуждать, что, в принципе в реакторных отсеках картошку можно растить, в зоне отдыха – укроп, из минёра сделать живца и ловить на него рыбу через торпедные аппараты, а за блестящие шильдики с приборов можно обменивать у жителей морских глубин морскую капусту и что-нибудь ещё.

Не шутит только командир дивизии:

– Антоныч, – говорит он грустно командиру третьго дивизиона, бери своих чертей трюмных и пошли все вместе в первый разбираться.

– Есть, тащ контр-адмирал! А можно я без вас пойду?

– Ну я же старший на борту, Антоныч, ну чё ты наглеешь-то?

– Я ж поэтому и спрашиваю, а не ставлю перед фактом.

– Ну вас, удоты, – обижается командир дивизии и уходить грустить в штурманскую рубку.

Что уж они там делали с этим якорем, на коленях его умоляли, или в привода механизмов целовали – не знаю. Но медленно-медленно он начал выбираться. Каждые десять сантиметров докладывали. А как мы потом всплывали на сеанс связи за пять минут!!! Это был полнейший восторг, должу я вам. Дали ход и сразу продули весь балласт на ста пятидесяти метрах. Летели вверх, как на ракете, – из воды выскочили, как ковбои в кино из прерий, но успели. Говорю же вам, – весело было, когда в море ходили, только спать всё время хотелось.


Вот он, этот якорь, кстати:



Вова

С Вовой мы учились вместе в Севастополе и очень дружили. Спали с ним на соседних койках и тусовались всегда вместе. Вова был из Черкасс и относился к той категории людей, которые притягивали к себе всякие нелепые ситуации, как магнит шурупы. Но был всегда честен, открыт, добр и обожал жизнь во всех её проявлениях – не любить его не было просто никакой возможности. Расскажу вам пару историй про Вову.


Пошли с Вовой на пляж однажды. По дороге нужно было зайти к его девушке, которая болела и не могла идти с нами и занести ей банку как-то добытого малинового варенья. Для того, чтоб она быстрее выздоравливала и возвращалась к нормальной половой жизни. Зашли, – а у них гости: бабушки дедушки, братья какие-то и тётя Света из Херсона.


– Ой, мальчики, заходите! – сразу с порога засуетилась девушкина мама, – у нас тут праздничный обед, посидите с нами!

"Ых!" – сразу довольно заурчал мой желудок. В двадцать один год в военно-морском училище есть хочется всегда, а тут праздничный обед: курица, котлеты, салат оливье и сало, которое тётя Света из Херсона привезла вот прямо вот только что. А Вова, смотрю, что-то тушуется: краснеет, глазки бегают и всё отнекивается, ссылаясь на то, что у нас чрезвычайно срочные дела. И это тот Вова, который имел звание "Проглот"? Странно. Но мама была так настойчива, что даже памятник Казарскому не смог бы ей отказать.

– Ладно, – соглашается наконец-то Вова, – зайдём, только выйдем в подъезд перекурим.

Что за дела? Ну ладно, вышли в подъезд.

– Братуха, – начинает издалека Вова, – ну мы же с тобой братья, да? Давай носками поменяемся!

– А поцелуйте-ка меня в спину, Владимир, – так же издалека отвечаю я, – что за на?

– Эд, ну у меня носки дырявые!

– И? У меня-то целые.

– Эд, ну это же моя девушка, ну как же "сам погибай" – продолжает канючить Вова.

Тут мне крыть уже нечем. Суровое братство морское, мать его.

Снимаю носки, отдаю ему. Он мне протягивает свои. То, что это носки, я понял только по наличию характерной резинки – всё остальное состояло из отверстий различного диаметра.

– Вова, да на хрен ты их вообще одел?

Но Вова меня уже не слышит, довольно похрюкивая, натягивает мои. Я, конечно, его носки выкинул. Сидел за столом босиком, ссылаясь на редкую пяточную аллергию на хлопок.

– Да, какую страну развалили! Нормальной синтетики уже не купишь – горячо поддерживала меня тётя Света из Херсона.

Другой раз возвращались с ним из увольнения по Северной стороне в альма-матер свою. Темнота. Ранняя осень, мы в бушлатах и бескозырках неспеша бредём, наслаждаясь шикарной крымской осенью. Выруливаем из-за угла и видим патруль из лётчиков. Лётчики нас тоже видят. Классовая ненависть и всё такое, ну вы же понимаете.


– Товарищи курсанты! – обозначает свои намерения поближе с нами познакомиться старший патруля в звании целого капитана.

– Бежим! – кричит Вова и срывается в соседнюю улицу.

Чего нам бежать, я не понял. Увольнительные у нас есть, форма одежды в порядке, но, опасаясь под пытками в комендатуре выдать имя товарища, бегу за ним. Лётчики радостно топочут сапогами сзади. Петляем по полутёмным улицам дружной группой из пяти человек. В итоге заскакиваем в глухой, тёмный двор с одной лампочкой на входе.

– Давай к стене станем, – предлагает Вова, – чтоб пуговицы не блестели, они нас хер заметят.

Прижимаемся к стене и стоим, наслаждаясь постигнутым искусством ниндзюцу шестьдесят восьмого уровня. Во двор врываются лётчики. Сначала тяжело дышат, потом начинают дружно ржать.

– Ну, дебииилы! – плачет капитан, – у вас же якоря на ленточках блестят!

Точно! Их же надо было в зубы взять!

– Вы откуда? спрашивает капитан отсмеявшись

– Из Голландии – понуро гундосим мы.

– В самоходе?

– Нет, вот увольнительные.

– А чего бежали?

– Хуй его знает, тащ капитан, – честно признаётся Вова, – инстинкт классовой ненависти сработал!

Отпустили нас лётчики, за доставленное им удовольствие, только пару сигарет стрельнули.

И таких историй с Вовой была – туева хуча. Сижу сейчас на балконе шестого этажа и любуюсь на стайки ласточек, шныряющих в синем-синем бездонном небе. А Вова не любуется – он погиб на подводной лодке "Курск". Спи спокойно, Вова, я тебя помню всегда и до сих пор не перестаю удивляться твоей жизнерадостности. Помнишь, как мы спали на лавках, положив головы на плечи друг другу, когда нас выгнали из общежития из-за угрозы землетрясения? А как на хлебзаводе выменивали виноград на горячий хлеб? А как камни с крабиками доставали, надеясь на девичью благосклонность от нашей отваги? А как доставали редкие таблетки, в обмен на сексуальные услуги врачихам, чтоб маме твоей помочь? Я – помню, Вова. Всегда буду помнить.

Это – наш учебный корпус:



Красой стрелкой отмечено общежитие, где мы жили:



Как космическая пехота теорию марксизма-ленинизма сдала

Читать полезно. В общем, глобальном смысле все знают почему- чем больше читаешь, тем умнее становишься, даже если не всё понимаешь из того, что прочитал. Ну и так, по мелочам, множество приятных призов ожидает пытливый ум, который тянется к знаниям. И я сейчас не только про восхищённые взгляды янтарных глаз под пушистыми ресницами фемин.

Изучали мы на втором, наверное, курсе военно-морского училища теорию марксизма-ленинизма. Оно, в общем-то понятно, – что за инженер военно-морского флота, не знающий основ марксизма? Так, мазута необразованная, а не офицер – ни матросу лекцию прочитать, ни с дамой беседу светскую на балу вести, полуофицер, короче. Поэтому и изучали. Накануне экзамена заступаем мы в караул, а как раз моя очередь подошла "Космическую пехоту" Хайнлайна читать, если очередь пропустить – бегай за ней потом месяц по факультету, поэтому даже малейших поводов для сомнений у меня не было – надо брать. Книжка в мягкой обложке, на серой бумаги, уже довольно потрёпана, а мне же её потом следующим передавать, – поэтому в сумку с тушёнкой, салом и тортом "Чёрный принц" класть я её пожалел – засунул спереди под шинель, над ремнём.

Стоим на разводе. Вечереет, фонари на плацу включили, я весь в предвкушении. Скорей бы. Осмотр формы одежды производит дежурный по училищу (кап1ранга, татарин, 9 детей, наш преподаватель по теории марксизма-ленинизма, завтра экзамен у нас и будет принимать). Осмотр формы одежды тщательный, – моряки мы всё-таки: должны быть не только боеготовы, но и красивы…а то мало ли…ну вы понимаете. Подходит он ко мне сбоку (вот этого-то я и не учёл,- второй курс ни дифракцию ещё не изучал ни интерференцию), и, пальцем так на Хайнлайна показывая, спрашивает:

– А это у Вас что?

Я врать, очень не люблю и стараюсь всячески этого избегать. Приходится, конечно, но обычно угрызения совести меня не мучают после этого, – всегда заранее знаешь, что врёшь, кому и зачем. Но тут-то я не готов был и понимаю, что вот, в принципе и окончился мой отпуск, который мог бы начаться после сессии, которую я мог бы сдать, если бы положил "Космическую пехоту" к тушёнке, а может и в принципе моя карьера в военно-морском флоте заканчивается….

– Конспект по марксизму-ленинизму, – отвечаю я не успев даже додумать дальнейший варианты, – завтра же экзамен, буду готовиться в свободное от несения дежурства время!

И подбородок так гордо вверх поднял. Вижу, как у этого пожилого, идейного коммуниста слёзы на глазах выступили от умиления и чувствую, что краснеть начинаю от стыда (спасибо вам жёлтые фонари, за то, что вы жёлтые), неудобно, как-то капитана 1 ранга на плацу до слёз довести. Стерпели оба.

– Похвально, товарищ курсант, – говорит он мне и многозначительно обводит строй взглядом, – типа смотрите, гадёныши, как надо ученье любить.

В общем, это был, наверное, единственный мой караул в котором я не спал: не мог оторваться от книги. А на следующий день приказ – я лучший караульный всех времён и народов. Прихожу на экзамен – освобожден с оценкой "отлично". Прихожу в общежитие – командир говорит :

– Собирай вещички, тебя приказано в отпуск без трудовой терапии отпустить.

Вот она, – сила печатного слова. Читайте больше, читайте везде и всегда. Умными будете -раз, множество приятных призов – два. Читайте.


Сука

Когда сука появилась на нашем пирсе, она уже была беременной. Грустные глаза и набухшие соски однозначно в ней это выдавали. Откуда она взялась и зачем пришла на наш пирс абсолютно непонятно, но матросы наши влюбились в неё с первого взгляда.

Сейчас я вам расскажу в двух словах о матросах на атомных подводных лодках, чтоб вам стала понятна их душевная привязанность к собаке.

Когда матрос попадал служить на атомную подводную лодку, то он оказывался практически в тюрьме, за то, что, видимо, очень сильно задолжал где-то Родине. Три года он жил видя только членов экипажа, у него не было увольнительных (некуда было идти) у него не было отпусков (дорого было отпускать) и у него не было никаких развлечений от слова "абсолютно". Жили они на лодках, так как в береговых казармах не было воды, тепла, окон и мебели, а питались на береговом камбузе. Каждое утро в семь часов матросы строились и шли на береговой камбуз, чтоб съесть яйцо, кусок хлеба, листик масла, кружочек колбасы и запить всё это спитым чаем. Ещё давали какую-то субстанцию в тарелках, но её даже свиньи есть отказывались. А потом, вот так вот сытно позавтракав, матрос бежал на подъём флага обратно на свой корабль. Я вам, говорил, кстати, что от корабля до камбуза было три километра? Ну и, понятное дело, так же матрос ходил на обед и на ужин. Круглый год, независимо от погоды. Как их кормил воровской клан, по ошибке называемый у нас береговой базой и как мы боролись с их воровством (били даже пару раз) – это отдельная история. Если вы помните историю, как они украли у нас свинью на глазах у штаба флотилии, то можете себе представить, что творилось на уровне матросской столовой.

Поэтому, конечно, пришедшая на пирс беременная сука стала для матросов наших смыслом жизни в буквальном понимании этого термина. Они устроили ей лежанку, отодвинув секцию кабель-трасс, выуживали из своих тарелок все жилы и кости, складывали в пакет и кормили суку строго три раза в день.

Сука была довольно крупной, овчарочной породы, очень быстро выучила сто с лишним человек нашего экипажа и всем приветливо махала хвостом. На остальных сука рычала и пыталась охранять нас от них. Из дивизии все об этом знали и, собираясь к нам на борт, обычно просто звонили и просили их встретить. Но однажды к нам с неожиданной проверкой нагрянул связист из флотилии. Что ему тогда стукнуло в голову, что он на служебной машине пропылили тридцать километров, науке неизвестно. Верхний вахтенный, которому не положенно отходить от трапа, кричал ему, чтоб тот остановился и подождал, пока его встретят, но куда там. Это ж целый капитан второго ранга из штаба флотилли ёпт: "сдайся враг, замри и ляг" и, естественно, сука порвала ему его форменные штаны, с любовно наведёнными женой стрелками.

С завидной для военно-морского флота оперативностью, на корабль пришёл приказ на следующий день, что специальный человек придёт сегодня собаку отстреливать за дорогие казённые брюки.

Мы сбегали к береговым химикам на СРБ, договорились, что они приютят у себя суку на какое-то время, матросам нашим поручили соорудить ей там будку и познакомить с местным населением. Превентивный удар называется. Но матросов согнали всех на уборку территории и сделать они этого не успели. Вечером звонит мне верхний вахтенный и со слезами в голосе докладывает, что по пирсу идёт человек с ружём, но не Владимир Ильич. Приказываю ему человека задержать, беру с собой для солидности Борисыча (с которым мы в ЛДПР вступали) и поднимаемся наверх. Идём к этому задержанному прапорщику и, войдя в образы Харли Дэвидсона и Ковбоя Мальборо, закуриваем ему в лицо. Прапорщик что-то нам рассказывает, машет руками и хмурит брови. Мы, демонстративно его не замечая, обсуждаем особенности противоторпедного манёвра после ракетного старта.

Неожиданно говорю мужику:

– Мужик, знаешь почему я курю? Я всегда курю перед тем, как человека застрелить. Вот сейчас докурю и застрелю тебя, если ты не успеешь убежать.

– Как это так?! – возмущается мужик

– Ну так это так, – говорю, – вот я, например, дежурный по стратегическому ядерному объекту и прямо сейчас несу ответственность за его сохранность перед своей многонациональной Родиной. А у тебя, мужик, есть пропуск на стратегический ядерный объект? Если нет, то ты – нарушитель.

– У меня есть пропуск в дивизию!

– Дивизия, мужик, находится по курсу зюйд-зюйд-вест в полутора милях отсюда. Ты заблудился?

– Вас должны были с приказом ознакомить!!

– Ни хуя не знакомили (вру, конечно, расписался за него в обед, но тут же на весах жизнь против пяти минут ору на меня)

– Ну товарищи!!! – возмущается мужик

– Какие мы тебя товарищи? – вступает Борисыч, – мы офицеры военно-морского флота при исполнении служебных обязанностей. Нам товарищи сейчас – корабельный устав и должностные инструкции. Мужик, ты видишь, что тут везде висят знаки радиационной безопасности? Где, блядь, твой дозиметр, мужик? Ты видищь КДП на корне пирса? Почему ты не получил дозиметр? Ты, мужик, нарушил все законы Вселенной, появлением на нашем пирсе! И поэтому, когда он тебе застрелит, я труп твой пну ещё пару раз, чтоб остальным неповадно было.

Мужик убежал, конечно, грозя нам издалека всяческими карами. Матросы тут же утащили суку на СРБ и всю ночь там её устраивали.

Утром приходит командир.

– Эдуард, что за хуйня у вас опять?

– В смысле, тащ командир?

– Блядь, Эдуард, ну не хлопай в мою сторону своими карими глазками, ну я ж не тёлка тебе половозрелая, на меня это не производит ровным счётом никакого впечатления. Ты вот знаешь, Финист мой, ясный, что со мной в штабе сейчас делали?

– Никак нет, тащ командир!

– А меня в штабе, Эдуард, с утра отъебали уже за то, что вы вчера с хохлом этим усатым, прапорщика из штаба флотилии до сердечного приступа чуть не довели и спрашивали меня, Эдуард, ознакомил ли я тебя с приказом об отстреле собаки. А спрашивали затем, Эдуард, чтоб и тебя тоже отъебать за своенравность твою и спесивый нрав. И знаешь, что я им сказал, Эдуард? А я им сказал, что это я, маразматик старый, забыл до тебя приказ довести, а ты весь яхонтовый и примерный офицер – знаков отличия на тебе уже вешать некуда!

– Спасибо, Сан Сеич, – говорю, – буду должен!

– Хуёлжен! Суку-то спрятали хоть?

– Так точно, унесли на СРБ и там пристроили.

– Всё ночь не спали, небось?

– Не спали

– Ладно, матросы тогда пусть спят, но не ты, сука. Ты бди во все свои глаза, понял?

– Понял, чо непонятного-то. Всё, как обычно.

– И не хами мне тут, – кричит командир уже из соседнего отсека, – я спинным мозгом всё слышу!!!

Потом ко мне матросы делегацию из двух человек прислали. Делегация мне кланялась и пыталась целовать в руки

– Вы знаете, бакланы, что со мной командир с утра делал?

– Никак нет, тащ капитан!

– Он меня отъебал с утра за вашу бакланскую нерасторопность. Без предварительных ласк. И называл всякими непотребными эпитетами. И спрашивал меня командир, а не вы ли, бакланы, виноваты в этой ситуации. А я ему сказал, что вы не виноваты, что я виноват потому, что замечтался о жизни своей после демобилизации из рядов ВМФ!

– Спасибо, тащ капитан! – отвечает мне делегация, – уж мы-то за вас!!!!

– Ой, бля, – говорю, – идите спать уже завасники нашлись тут! И не хамить мне там – я вас спинным мозгом слышу!!!

Ну вы поняли, в общем, как на флоте работает понятие "суровое братство морское" в нормальных коллективах.



Военно-морское воспитание

Жила у нас одна семья в городке – мой друг Андрей, офицер с соседнего корпуса и его Жена Лариса, домохозяйка. Всё у них не получалось никак детей завести и так и этак пробовали, но всё вхолостую. Тогда, чтобы не терять зря накопленный в организмах родительский потенциал, решили они завести себе кота.

Выбрали там какого-то породистого в Питере с родословной на шестнадцати страницах, вместо машины, на которую копили деньги его и купили. Кот был на редкость наглой и бессовестной тварью. Он быстро просёк, что с ним сюсюкаются, обхаживают и целуют во все доступные места и стал устанавливать в доме свои порядки. То есть Лариса с Андреем думали, что у них дома живёт кот, а кот был уверен, что это у него дома живут Лариса с Андреем. На кресло кота садиться было нельзя, потому, что он потом на них обижался, когда он приходил тереться об ногу, ногой нельзя было шевелить, потому, что тогда он обижался, громко танцевать под музыку было нельзя потому, что…ну вы уже поняли.

– Слышьте, а вы когда трахаетесь, то кота в ванной закрываете, или разрешения спрашиваете?

– Ты дурак!!! Как кота можно в ванной закрывать??? Это же наш пусечька!!!

Хуесечка, блядь. Кот смотрел на всех гостей, как на говно, потому, что он знал, что как бы ни были заняты хозяева, стоит ему жалобно мяукнуть, как тут же прекращалось любое веселье и начиналось оказание неотложной медицинской помощи этому сибариту. Мы-то, конечно, хихикали над всей этой ситуацией, а ребята реально отдавались служению этой рогатой твари со всей душой. Ел он у них, кстати, только кошачьи консервы определённой марки и вкуса или варёную рыбку, но не какую-нибудь там путассу (которую ели гости), а "сёмушку" или "форельку" и из специальной раритетной фарфоровой тарелки 1782 года выпуска, которая досталась Ларисе от бабушки.

Когда мы уже начали думать, что потеряли ребят навсегда, неожиданно на выручку пришёл Господин Случай и старлей Паша.

Случай преподнёс неожиданную путёвку в санаторий "Аврора" в ноябре месяце. У нас-то в ноябре уже снежно-морозно-ветренный филиал ада на планете открывается, а в Хосте мандарины, бесплатное четырёхразовое питание и грязевые ванны, -ну кто бы отказался? А старлей Паша был однокашником Андрея и его другом. Ему отдали кота на три недели. Вместе с котом ему передали кошелёк денег, запас консервов и рыбы, а также тетрадь в которой убоистым каллиграфическим почерком Ларисы было расписано меню кота на неделю, график его расчёсываний и были нарисованы схемы, как нужно складывать губы, когда целуешь кота.

– Не, Эдик, – тыкал мне Паша эту тетрадку, – ну они не охуели?

Неделю Паша исправно кормил кота консервами и терпел его наглость. Ну рыбой-то красной мы сами закусывали из специальной раритетной фарфоровой тарелки 1782 года выпуска, стоит заметить, а коту пытались подсовывать хека, но кот хека не ел, а ел нас глазами, пока мы ели его форель.

Надо сказать пару слов про Пашу, чтоб дальнейшая история была вам более понятна. Паша был молод, хорош собой, не женат и с усами. При том, что Паша был не женат, он очень любил регулярный секс сам по себе, как секс. То есть для того, чтоб Паша возбудился и захотел спариться нужно было только наличие женского полового органа, в принципе, а все остальные ТТХ партнёра отходили не то, что на второй план, а вообще за дальние горизонты. Мы даже один раз спорили, что вот если нарисовать вокруг дырки в заборе карандашом волосы, то вдует Паша или нет? И предположили, что, скорее всего, вдует. И именно потому, что Паша, во внеслужебное время, занимался только окучиванием всех доступных самок в окрестностях ста километров, жил Паша скромно. У него был хороший диван (ну вы меня понимаете), занавески и тумбочка под телевизор, видеомагнитофон и шикарный акустический центр. Вместо люстр у него висели бутылки от алкоголя с обрезанными донышками, а вместо продуктов дома были только пельмени, макароны и, иногда, пайковая тушёнка.

И вот приходит Паша поздним ноябрьским вечером уставший от береговой вахты и недельного отсутствия секса. Снимает в прихожей с замёрзшей головы замёрзшаю шапку и вешает её на специальный гвоздик. С замёрзшего тела он снимает замёрзшую шинель, с замёрзших рук замёрзшие рукавицы, а с замёрзших ног замёрзшие ботинки. Кот ходит и недовольно орёт.

– Заткнись тварь! – ласково говорит ему Паша, ставит себе воду для пельмений и идёт в ванную снимать лёд с усов и бровей. Кот орал под дверью в ванную.

– Изыди, сотона! – по хорошему посоветовал ему Паша и пошёл забрасывать пельмени в воду.

Но тут Пашу посетил самый большой облом, при варке пельменей: когда вода закипела и Паша полез в морозилку, оказалось, что пельмений у него нет. В холодильнике стояла одна банка кошачьих консервов, а в шкафчике валялось пол пакета вермишели. Так как есть просто варёную воду Паша не очень любил, то он сварил себе вермишель и замешал туда кошачью консерву с молодым барашком. Нет, конечно Паша не был садистом или что ещё и, поэтому, честно разделил блюдо пополам: половину – себе, половину – коту.

– Иди жрать, чорт!! – позвал Паша своего временного квартиранта и сел ужинать.

Кот прискакал галопом и ткунлся в миску. Он, сначала не понял, что происходит и мяукнул, на всякий случай, глядя на Пашу.

– Ну не хочешь, не жри, – согласился Паша.

Кот ушёл в комнату, а Паша, чтоб не пропадать добру, решил доесть и котовую порцию. А кот, видимо, передумал и решив, что голод – не тётка, вернулся ужинать. А ужина-то и нету! А ужин-то его Паша уже хлебной корочкой с тарелки вычищает. И кот, от избытка, видимо, чувств совершил роковую для своей дальнейшей судьбы, тактическую ошибку. Он ударил Пашу лапой по ноге.

Если Вы думаете, что Паша вспылил, то вы совсем не знаете Пашу. Паша домокал остатки консервов хлебушком, помыл посуду и позвал кота.

– Ты что, тварёныш, на офицера военно-морского флота лапу поднял? – и Паша взял кота за шкирку и понёс его по своей однокомнатной квартире для поиска наказания. Конечно, скажите вы, кота можно было бы просто побить, но Паша был не такой и вообще против телесных наказаний детей, женщин и животных.

Он посадил кота в ванну, подстелив под него диэлектрический коврик, накрыл его сверху тазиком для стирки носков, придавил гирькой для качания бицепсов и открыл воду тонкой струйкой на тазик.

– Скажи спасибо, что мы не в Китае, а то прямо на темечко тебе лил бы воду! – успокоил Паша кота и пошёл в комнату посмотреть какое-нибудь кино. А так как Паша поел, согрелся и диван у него был уж очень уютный, то Паша уснул.

Проспал он может час, может полтора и проснулся от чувства какого-то незавершённого дела. Пришёл в ванну и увидел, что она уже почти полная, а из-под воды жалобно мяучит кот.

– Вот видишь как подводникам тяжело!!! А ты их лапой бьёшь!

Чтоб не травмировать кота, Паша вычерпал воду кастрюлькой в раковину, а потом уже убрал тазик. Кот пулей выскочил из ванной и забился под диван.

– Вот будешь знать теперь, скотина! – пожелал Паша коту спокойной ночи и лёг спать дальше.

За пару дней до приезда Андрея и Ларисы мы культурно отдыхали у Паши. Ну, то есть, пили алкоголь и слушали классический рок, но только культурно.

– Слышь, Паша, – говорю я, – а чо тварь эта так похудела-то у тебя?

– Дык зарядку со мной делает, здоровый образ жизни ведёт.

– А ты его хоть кормишь-то?

– Канешн! Смотри.

Паша отломал корочку хлеба и бросил коту прямо на пол. Кот, который раньше не ел ничего, кроме своего диетического меню из своей специальной тарелки, схватил хлеб всеми четырьмя лапами и стал так аппетитно его грызть и так благодарно, при этом, смотрел на Пашу, что мне, первый раз в жизни, захотелось его погладить.

– Да ты Куклачёв, мать твою!

– Да что там Куклачёв! Жаль Лариска завтра приезжает, он бы у меня через неделю в магазин за пивом на велосипеде ездил бы!

– Так у тебя нет же велосипеда.

– Ну, значит, на лыжах!

– Ну давай за правильное воспитание!

– Ну давай!

Лариса с Андреем потом долго удивлялись, что как это так – раньше кот у них вёл себя, как бог и уже они подумывали вести его в Питер к специальному кошачьему психологу, для привития немножко уважения к хозяевам, а тут, за три недельки, кот ест всё, что дают, никому не мешает, выполняет команды "Ко мне", "Сидеть", "Место", "Да йоп твою мать!", смывает в унитазе и даже пытается подметать за собой шерсть.

Так вот, Лариса и Андрей, теперь вы знаете эту историю, которую Паша рассказал мне по большому секрету. Рады, небось, что деньги за вторую машину психолгу кошачьему не отдали?))


Флаг

История эта произошла в тот день, когда к нам в Заполярье пришло лето. Не то, которое календарное, а настоящее: с жарой, тишиной и гладким, блестящим от солнца морем. Тучи уплыли в Норвегию, чайки улетели на помойки, а вся подсменная вахта валялась на корме, жаря свои белёсые тельца под ультрафиолетом и торопясь получить тот чудесный северный загар с зеленоватым оттенком.

Мне, как дежурному по кораблю, валяться не полагалось, а полагалось бдить, хоть и воскресенье на дворе. Поэтому телефонный звонок меня несколько удивил.

– Восемьсот шестой бортовой, дежурный….

– Эдуард, – перебил меня командир, – а что за лежбище морских котиков у нас на корме?

Странно, чего бы это командир забыл в дивизии в воскресенье?

– Так это подсменная вахта, тащ командир, усиливают организм витамином Д, по рекомендации врача.

– Точно только подсменная?

– Тащ командир, да я бы забоялся один внутри-то сидеть .

– Короче, загоняй всю эту вакханалию вниз, и остальных, кто на борту, в центральном собери, я минут через десять буду.

Прибыл даже вместе с интендантом Лёней. Что-то, видимо, намечается.

– Спасибо, что хоть оделись, товарищи отдыхающие! Значит дело такое. Во флотилии сейчас находится начальник штаба военно-морского флота. Изъявил желания посмотреть на Акулу. Просил жопы не рвать и не усердствовать: пирс не красить и ковры не стелить, он так, ради любопытства.

– Что, – решаю я уточнить, на всякий случай, – и швартовые на беленькие менять не будем?

– Кто будет пиздеть, тот прямо сейчас пойдёт.

– Дык я один не справлюсь, они же тяжёлые!

– Я ты языком. Языком-то своим справишься, по любому. Короче. Приборку организовать быстренько, всё помыть и одного Лёне в помощь, для организации фуршета. Вопросы?

– Сан Сеич, – деликатно закашлял шткрман Андрей, – положенно как бы его флаг поднимать, когда он на борт прибывает!

– А зачем мне эта лишняя информация? У тебя боцмана в подчинении, пусть поднимут.

– Так нет у нас его на борту – не получали такой!

– Андрей, значит, когда Эдуард скомандует "Флаг начальника штаба поднять!" залезешь на флагшток и будешь оттуда орать дурным голосом: "Я флаг начальника штаба флота!". Ну мне сказать тебе "позвони в дивизию и спроси" или ты просто позвонишь в дивизию и спросишь?

Андрей звонит в дивизию.

– Нет у них тоже такого флага.

– Андрей!!!

– Понял.

Андрей звонит в штаб флотилии, там тоже такого флага нет.

– Ладно, – говорит командир, – на флот уже не звони. Неси книжку, покажи как он хоть выглядит.

Глядим в книжку. Выглядит он так:



– Да…Замысловато выглядит, – тянет командир, – надо что-то думать. Значит так. Штурман неси Андреевский флаг новый и фломастеры какие-нибудь, Лёня неси простынку белую, ножницы и нитки с иголками. Будем творить.

Ну разложили Андреевский флаг на столе, вымеряли линейкой пропорции (целый инженер же с высшим образованием в группе нашёлся!), вырезали квадраты из простынки, пришили почти аккуратно белыми нитками. Сидим – любуемся.

– Ну что, – потирает руки командир, – дело за малым осталось!!! Два якорька, да веночек изобразить! Штурман – к барьеру!!!

– А чего я-то? – удивляется штурман, – я что художник чтоли?

– Ну во-первых, раз я сказал художник – значит художник! А во-вторых достаточно того, что в первых! И попререкайся мне ещё, так я вернусь к варианту твоего залезания на флагшток!!!

Ну рисовали все, конечно. Подводники – они же как дети, а тут такая раскраска!!! И якорьки тебе красненикие и веночек с бубочками – прям про этого начальника штаба забыли от творческого экстаза и неожиданного обретения своего художественного предназначения. Командир вокруг нас ходит и ценные указания раздаёт по нанесению правильных оттенков. Сотворили. Стоим, смотрим.

– Да, – резюмирует командир, – печальная картина-то вышла. Ладно, Эдуард, лезь на рубку и памахай мне им оттуда, а я с пирса погляжу. Может с пирса не так страшно будет.

Лезу на рубку, разворачиваю на головой это уёбище уёбище.

– Ну и уёбище! – кричит командир командир с пирса.

– А флаг-то как? – кричу ему в ответ, чтоб разрядить обстановку.

– Едееет! – кричат из центрального, – из дивизии позвонили!!

Командир поднялся к рубочному люку и проводит рекогносцировку на местности.

– Значит, Эдуард, когда он на трап встанет и я скажу "Смирно!" ты ори сразу дурным голосом "Флаг начальника штаба флота поднять!", но, при этом его не поднимайте, пока он до рубки не дойдёт. Потом значит он такой вот тут проходит, а я отсюда стану и в люк его буду сразу подталкивать, а ты вот здесь встань и углы обзора ему закрой своей тщедушной тушкой, эх, жалко не Борисыч сегодня дежурным стоит!

И бежит к трапу встречать высокого начальника. А с ним, естественно и свита его приехала, как положено, – пятеро капразов каких-то московских. Они от наших-то сразу отличаются, за двести метров не ошибёшься. Важные такие все, холёные.

Сначала план шёл как по маслу. А потом, когда начальник штаба вниз уже полез, эти его спрашивают разрешения покурить.

– Ну если дежурный вам разрешит, товарищи офицеры, то курите, конечно.

И, вниз, значит, полез. Командир – за ним.

– Тащ дежурный, можно мы на мостике у вас покурим? Тут вот и пепельницы у вас имеются!

– Курите на здоровье, – разрешаю я , – товарищи офицеры штаба флота!

– А вы спускайтесь, не стойте здесь, мы тут разговоры свои разговаривать будем, да и что вы тут торчать будете по-пусту, вы же офицер, а не болванчик какой-то.

Эх, товарищи офицеры штаба! Да не торчал я там, а выполнял важную миссию по звщите чести Северного флота, между прочим!!! Подумал я, пока спускался вниз. Чуть позже спустились и капразы. Ржут, как кони.

– Мы поняли, – говорят, – товарищ дежурный почему Вы там стояли!

"Ну блин,- думаю я, – вы ж стратеги и тактики ВМФ, как вам не понять-то"

– А что вам флотилия заранее флаг начальника штаба не передала?

"Да нет его на флотилии-то" – думаю я, но вслух говорю:

– Никак нет! Везли, но у них машина сломалась!

– А вы молодцы, ребята, не растерялись! Настоящие моряки!! Смекалистые!!!

– Мы же подводники, – говорю, – нам без смекалки никак!!!

– И правильно! Только мы когда обратно вылазить будем, Вы тоже там встаньте, на всякий случай, а то он мужик-то хороший и с чувством юмора, но может потом во Флотилии и вздрюсить кого-нибудь за то, что флагом вас не обеспечили. А оттуда и вам потом, наверняка, достанется!

– Да уж непременно, – отвечаю, – достанется!

– Ну вот и договорились! Кто нас по кораблю проведёт?

– Да вот прямо я и проведу!

Смекалка это тоже флотская традиция. Находить выход из неожиданных ситуаций, не имея на это достаточны ресурсов и возможностей своего рода искусство даже, доложу я вам.


Гражданские

Есть такая категория людей в военно-морском флоте, которых называют "гражданские специалисты". Жизнь флота, да и само рождение его были бы невозможны без них. Поэтому я не могу не посвятить им отдельную пестню, пронизанную пафосом и чувством категорического уважения к ним – гражданским специалистам.

Всех гражданских специалистов, условно, можно разделить на две категории: заводские и командировочные в военно-морских базах. Начнём с заводских.

Что такое судостроительный завод, объяснить невозможно, в принципе. И если вы никогда не видели, например, завода "Звёздочка" в Северодвинске, то вы не видели заводов вообще. Это такой громадный улей, где стопитсот тысяч человек находятся в постоянном движении, перемещении, таскании, клепании, сварении, лужении, поднимании, клеянии и всё в атмосфере строжайшей секретности! Мало того, что они, значит, все хаотично перемещаются, иллюстрируя собой броуновское движение частиц, так они, при этом, ещё умудряются и лодки подводные строить! И как строят-то, гады – по два срока ходили без всяких положенных ремонтов вообще и безаварийно!

Стоит лодка в заводе. Сидишь ты такой на рубке подводной лодки, тренируешься выпускать дым изо рта колечками и думаешь: "Кто, блять, способен управлять всем этим хаосом, не сходя с ума? Какой же у него размер башки должен быть?"

– Анатолич!! – орёт в это время снизу вахтенный мичман, – тут к командиру бригадир какой-то пришёл, а у меня связи нет, крикни там в центральный!

– Что вы орёте, как умалишённые, – бурчит командир, вылезая из люка, – я уже тут.

– Пусть сюда поднимается! – орёт командир вахтенному так, что у меня звуковыми волнами пилотку на затылок сдвигает.

Садится рядом со мной на рубку и сидит, болтая ногами. Поднимается бригадир:

– Товарищи, мы у вас шахту ракетную мыть будем, вот список рабочих, для допуска на борт.

– Долго мыть будете? – спрашивает командир глядя, как один пьяный рабочий возле КПП пытается вручить другому пьяному рабочему щенка, а тот отбивается от него банкой кильки в томате.

– За два дня сделаем!

– За два дня? Ну-ну. – в это время к двум пьяным рабочим подошёл третий и орёт что-то на того, что с килькой, показывая руками на того, который со щенком.

Мы как раз заходили тогда в Северодвинск в середине автономки, чтоб шахту ракетную помыть. Чего-то они там носили, в шахту сыпали, водой заполняли, бульбулировали её, осушали, опять что-то лили…и так ровно два дня. Через два дня приходит этот же бригадир к командиру вот, мол, документы, распишитись, мы всё закончили.

– Как закончили? – разочаровывается командир, – а можете ещё пару дней повозится, а то у меня не все ещё на дискотеку для тех, кому за тридцать успели сходить?

– Да можем,- говорит бригадир, – но не больше, а то вопросы начнутся.

– Сколько? – уточняет командир в том смысле, сколько литров спирта он должен за такое ви-ай-пи обслуживание

– Да что Вы, – отмахивается бригадир, – мы же люди, всё понимаем.

– Нет, позвольте, – настаивает командир, – я от души желаю Вас отблагодарить!

– Да не надо, честное слово.

– Нет уж будьте добры!

– Ладно, банки хватит.

И бригадир с банкой спирта под мышкой уходит на два дня, а мы бежим в ДК и радостно там отплясываем под цыганку Сэру, охотно демонстрируя всем желающим свой спермотоксикоз своё конское здоровье.



Вторая группа гражданских специалистов это те, которые жили прямо в наших посёлках откомандированные из своих Комсомольсках-на-Амуре, Владивостоков, Баку и Херсонов для поддержания нашей боеготовности на надлежащей высоте. У меня их было двое: Паша и Люба. Паша помогал разбираться с пультами общекорабельных систем и систем управления движением, а Люба – с компрессорами и прочей мелочью.

– Эдик, – гундосил Паша, доставая очередную кассету из Корунда, – ну почему пломбы сорваны?

– Паша, – говорю, – пять градусов рассогласование было вертикальных рулях в море, командир велел починить.

– Эдик, ну пять градусов – этожы нормально!

– Заводу твоему нормально, Паша, а нашему командиру надо два и не больше, а иначе у него манёвры в надводном положении не такие изящные получаются.

– А чё ты тут сделал? – удивлённо таращится Паша, сняв с кассеты боковую стенку

– Ну вот жешь этот резистор перепаял на этот, а тут закоротил дорожку просто

– Эдииикбля! Ну йобаныйврот – тут же подстроечный резистор вот стоит!!!

– Такой умный ты Паша, как я погляжу, – у него головка, как хуй у комарика, где я тебе на подводной лодке такую отвёртку найду? А лезвием он не крутился. Вот.

– Лееезвийееем? – тихо подвывал Паша – каким лезвием, Эдииик?

– Невой, – говорил я и отбегал от Паши подальше. На всякий случай.

А потом Паша со всеми рабочим начал забастовку. Им тогда не платили ещё дольше, чем нам. Нам по четыре месяца, а им по шесть.

– Паша, – звоню ему, – мне надо Топаз посмотреть, мне в море послезавтра, Паша.

– Эдик, ну я не могу, забастовка же у нас!

– А у меня жизни двухсот человек, Паша. Я, Паша, же потом, когда мы потонем, к тебе в кошмарных снах являться буду всю твою оставшуюся жизнь и с укором буду смотреть тебе в глаза.

– Эдик, бля, ну мне жрать нечего, ты пойми, это важно!

– Паша, да я не скажу никому, что ты штрейхбрейкер, между нами всё останется, потом документы оформим, когда вы бастовать закончите. А ещё у меня две сосиски на обед и пачка лапши, приезжай, Паша, пообедаем, заодно.

И Паша приезжал и ковырял мне Топаз и вводил его в строй, а потом мы съедали две мои сосиски, запивая их пол-литрой спирта и сидели курили на ограждении рубки и рассказывали друг другу про то, что ну вот что за говно вокруг твориться, ну как так, нас тут кинули все, на этом ебучем Севере и что-то требуют, стращая долгом, а мы: капитан-лейтенант военно-морского флота и старший специалист чего-то там, оба с высшими образованиями, две сосиски из вакуумной упаковки на обед себе за роскошь считаем. И командир, проходя мимо, открывал было рот, видя нашу дерзкую наглость, но потом закрывал и молча шёл дальше.

Но самые отчаюги были, конечно, те, которые работали с системой ВВД. ВВД – это система воздуха высокого давления. Воздух сжимался компрессорами до давления 400 килограмм сил на сантиметр квадратный, закачивался в стальные баллоны между прочным и лёгким корпусом и служил, в основном, для продувания балластных цистерн. Чрезвычайно опасная вещь, при небрежном с ней обращении. Можете себе представить, что будет с вашим организмом, если на каждый квадратный его сантиметр резко надавит четыреста килограмм? Отсюда и до Шпицбергена распылится ваш организм. Тьфу-тьфу-тьфу, конечно.

Так вот, когда к нам приходили рабочие работать с этой системой, то на пульт управления общекорабельными системами в центральном пост вывешивалась вооот такенная табличка "Запрещены переключения в системе ВВД, блядь!!! Категорически!!! Работают люди!!!!"

Сижу, дежурю. Входит один из специалистов.

– Давайте, говорит в шестую ЦГБ дунем немножко, надо пневмоклапана проверить

– Ты нормальный? – спрашиваю его, – Табличку видишь?

– Да всё нормально, я всё знаю, всё под контролем!

– Ну сам тогда дуй, контроллер, – говорю, – мы на флоте таблички приучены чтить и уважать.

Ну дунул он, значит, недолго так, сидит, в блокнотике себе что-то пишет. И тут слышим: откуда-то вопль доносится и, по нарастающей звуковой амплитуде, приближается к нам:

– Ктооооооо??? Ктобляяяяяя!!!! Убйуууууубляяя!!!

Не успел я моргнуть, как этого дульщика и след простыл, а в центральный врывается товарищ его, весь в говне каком-то, волосы дыбом, глаза, как у рака, на 360 градусов вращаются, в руках ключ от перемычки ВВД (такая железная палка метровой длины, а на конце её два захвата под болт диаметром пятьдесят сантиметров)

– Ктобля !? Ктодулна?!!!

– Не, не, не, – говорю, – товарищ, это Вы зря тут на меня глазами вращаете. Это дул коллега Ваш по цеху

– Гдебля?!! Гдебляон!!??

Беру переговорное, спрашиваю у верхнего вахтенного, а не выходил ли гражданский специалист с корабля?

– Так точно – бодро докладывает верхний вахтенный, – умчался в сторону штаба чуть не по воде!

– Сууукааааа! – воет второй и бежит наверх

– Суууукааааа! – слышу его вопль над заливом в центральном.

Спустился назад минут через пять. Остыл уже немного, только руки трясуться и глаза дёргаются:

– Простите, товарищ дежурный, а не будет ли у вас штанов запасных, а то мне мои постирать надо срочно?

Дали ему штаны, конечно. В душ отвели, чаем отпоили. Оказалось потом, что он как раз в этой цистерне и сидел, куда товарищ его дунул. Представляете, – сидити вы себе в огромной, тёмной и склизкой бочке, а туда четыреста килограмм на сантиметр квадратный воздуха расширяются? Вой, холод и вообще натуральное ощущение пиздеца, должу я вам. Я, конечно, в ЦГБ не сидел, но перемычка в 16 отсеке бахнула один раз.

Сидим, значит, в центральном, никого не трогаем, а у нас резко пилотки с головы сдувает. И шум, такой, как от прибоя, только не ласковый. Вентиляция у нас так не может точно, начинаем панически оглядываться и вижу я, к своему глубокому удивлению, что у нас перемычка ВВД в шестнадцатом открылась, а она разобрана как раз в это время на протирку спиртом. Значит представьте себе – мы в 18 отсеке, перемычка через 19, 8, 10, 12, 14 аж в 16 бахнула – метров восемьдесят и совсем не по прямой, а волосы дыбом встают. Это хорошо ещё, что люки переборочные между отсеками у нас открыты были, в связи с ревизией ВВД. Кричу командиру дивизиона живучести:

– Игорьбля!!! Перемычка шестнадцатого!!!

Бежим с ним, роняя кал, в шестнадцатый отсек, жутковато, конечно, "надобылоучитсянабухгалтера" – думаешь в этот момент, но поздно уже. Прибегаем в шестнадцатый, а там декорации к фильму "Морозко": всё в блестящем белом инее, холодина, из перемычки сосульки растут…начинаем клапанами ручными перемычку от остальной системы отсекать, чтоб остальные дружно не бахнули сюда же. Клапана железные, руки примерзают, кожа рвётся, кровища капает – романтика. Перекрыли, возвращаемся в центральный, коленки трясуться, руки в крови. Командир встречает:

– Чо, убили там кого?

– Не, – говорим, – руки к железу примерзали

– Ну дык ёпт, это же железо же! – резюмирует командир, довольный тем, что всё хорошо закончилось.

– А мы думали, что железо, это пластамасса, – смеётся от нервного перенапряжения Игорь.

– Не стыдно, командира-то подъёбывать? – уточняет, на всякий случай, командир

– Неееет!! – ржём уже вдвоём с Игорем

– Никакого уважения к старшим по воинскому званию самцам! – начинает смеятся и командир.

Хорошо же, когда всё хорошо заканчивается?

Вот такой вот длинный рассказ у меня получился про гражданских специалистов. Но. Из песни слов не выкинешь. Запомните главное "Небрежность – признак мастерства" это шуточный девиз, не применяйте его в реальной жизни. А гражданским специалистам, ещё раз, большое спасибо.

На этом фото я, это тот, который пиллерс (трубу по-вашему) обнимает, по правую руку от меня – Игорь, а сидит – это наш командир о чём вы и так, по надписи на евоной груди можете догадаться.



Воспитатель

Самые поразительные примеры мимикрии в животном мире я наблюдал в середине девяностых годов, когда перестала существовать КПСС. Во времена СССР, в каждой воинской части была такая должность – замполит. Замполит был заместителем командира части и следил за чистотой рядов и преданностью военнослужащих идеалам партии. В подавляющем большинстве, замполиты были откровенными бездельниками, наделёнными неограниченной властью и высокими окладами денежного содержания, что, естественно, вызывало стойкое чувство презрения к ним со стороны нормальных военнослужащих.

А потом, по их же прямому недосмотру и, как показатель полной их бездеятельности, в стране случилась Перестройка. КПСС – больше не правящая партия, идеалогии у страны нет и, стучать на офицеров невозможно за отсутствие конспектов работ В.И. Ленина. И что? И то. Вместо того, чтоб с гордостью снять с себя погоны и поуходить в марксистко-ленинские монастыри, замполиты быстренько переименовали себя в воспитателей и остались на тех же местах. Воспитателей – понимаете? То есть мальчика воспитывали родители, потом школа с родителями, отчасти улица, потом мальчик поступал в военное училище и там его тоже воспитывали, а потом он приходил офицером в вооружённые силы – и там его, как бы, дальше воспитывали, вплоть до того момента, пока он не становился командиром части.

То есть, тебе тридцать пять лет, например, ты командир батальона и, может быть, даже награждён правительственными наградами в два ряда на груди, трое детей у тебя от двух жён, но всё равно будет замполит полка который будет продолжать тебя воспитывать.


Ну не бред? Но в этом и была вся суть замполитов, которые точно так же, как и священнослужители, готовы были ужиться с любой властью, лишь бы сыто жить и ничего не делать. Надеюсь, что теперь стало понятнее, за что же их так презирали.

Наш "полк" состоял из ста восьмидесяти человек и из них семьдесят были в электромеханической боевой части. Поэтому и воспитателя у нас было два – один общий "большой" и один "маленький" – в электромеханической части. Должность маленького называлась у нас в народе "комсомолец".

И вот прислали к нам на железо комсомольца из Феодосии, где до этого служил он начальником танцплощадки. Комсомольца звали Вова и за какие грехи он был сослан на флот никто не говорил. Мне было тогда лет двадцать семь, примерно, и был я уже служивым капитан-лейтенантом, а Вове было тридцать два и он тоже был капитан-лейтенантом со свеженькими погонами на своих хилых плечах. Я тогда сменялся с дежурства в дивизии и шёл на корабль, а мне говорят – вон видишь стоит чудо, – это ваш комсомолец новый, отведи его на корабль. Познакомились, идём на корабль, загребая пыль и вытирая пот со лбов рукавами.

– Откуда ты? – спрашиваю его, для поддержания разговора

– Из Феодосии!

– Мать моя, женщина, а как тебя занесло к нам-то? Родину пытался туркам продать?

– Нет, майора хочу получить.

Ну и долбоёб, думаю я себе молча. Это же надо бросить Феодосию и приехать в Мурманскую область только для того, чтоб получить очередное воинское звание. Не дай бог, конечно, так сильно любить воинскую службу.

Сначала, конечно, отнеслись к нему все довольно равнодушно, но потом он стал нас сказочно веселить. Любому офицеру на корабле выдают зачётный лист по устройству корабля, работе его основных систем и борьбе за живучесть. Вова не мог выучить ничего от слова "абсолютно". Сдаёт механику зачёт, например. Тот его одно спросил, другое, третье – полный алес.

– Ладно, – сдаётся механик, – скажи мне где в первом отсеке трюм и подпишу тебе что-нибудь

– Хахаха!! – радостно смеётся Вова, – не удастся вам меня подколоть! Нет в первом отсеке трюма!!!

Механик, от такого задора, даже шире приотрыл свои раскосые глаза:

– Не понял, что значит нет трюма в первом отсеке?

– Ну в первом нет трюма – там только две палубы проходные, – радостно протягивает зачётный лист Вова.

– Погодите-ка, Владимир, тыкать в меня вашим позорным листом, – если механик перешёл на "Вы", то значит он злой, как татарская собака и Вове, походу, пришёл пиздец, – прочный корпус у нас в виде цилиндра, где тогда в первом отсеке это нижнее скругление? Вы же ходите по прямой палубе, а не по сферической?

– Ну …не знаю, выгнули как-то?

– Прочный корпус?

– Ага

– Чтоб не кривой был?

– Ага

Механик смотрит на меня ошалевшими глазами.

– Не, не, – говорю, – мне тут некогда с вами смеятся вслух, я дифферентовку считаю.

– Амбулаторийаааа! – кричит механик в переговорное

– Чо надо – сонно отзывается доктор Андрюха

– Андрей! А скажи-ка мне, есть трюм в первом отсеке?

– Хафизыч, тебе что там делать нехуй?

– Не, ну Андрюха, я серьёзно!

– Ну кончено, блять, есть – мы же на подводной лодке или где? По правому борту в насосной выгородке спуск за стойкой с фильтрами ФКП. И не мешайте мне, блять, таблетки считать!

– Вот, Владимир, это доктор, – поднимает вверх палец механик, – терапевт, психиатр…

– Стоматолог, – добавляю я

– Сто- ма-то-лог! – соглашается механик, – знает где трюм первого отсека, а, кроме того, он знает такие слова, как "насосная выгордка", и не говорит, как ты, "коричневые коробочки", а говорит "Фильтры ФКП"!!! А вы, сука, в электромеханической боевой части служите, между про и чем!!! Идите отсюда, Владимир, и пьяному мне на глаза не попадайтесь, иначе я за себя не ручаюсь!

А в море над ним любили издеваться трюмные матросы с мичманами. Идёт Вова в туалет, – они ему давление под педальку унитаза поддуют и – заходил Вова, а вышел кусок говна, с белыми, как у Вовы зубами и удивлённо моргающими, голубыми глазками. Бежит Вова в душ, смыть немедленно свой позор и говно, а они ему водонагреватель отключат и напор уменьшат, чтоб он там два часа холодненьким ручейком умывался. Хуй знает, кто из них кого воспитывал.

А тревога была – задымление в седьмом отсеке. Все бегут, как ополоумевшие, по боевым постам, некоторые даже в трусах одних, простите уж за столь крестьянский натурализм, с торчащей оттуда эррекцией, а Вова на променаде в восьмом. Гуляет по проходной палубе и улыбается навстречу стаду бизонов, которое из шестого скачет.

– Куда вы, ребята? – с заботливой отцовской улыбкой спрашивает Вова (Как? Как можно не услышать сигнал аварийной тревоги на подводной лодке, я вас спрашиваю?!)

Один его просто оттолкнул, второй дал пинка, а третий вообще скинул вниз на вторую палубу. Вова потом пришёл жаловаться командиру, что нет никакого уважения к работнику воспитательного отдела и требовал всех жесточайше наказать.

– Чтобля? – командир даже въехал не сразу, – чтобля сделать?

– Наказать! Они меня говном в туалете специально обдали!!! А потом воду горясую выключили!!! Я чуть не простудился!!!

– А на манометр посмотреть? – уточняет командир, – после того, как посрал, что тебе помешало?

– Да он не знает, что такое манометр, – бурчит механик, но так, чтоб все слышали.

– А ручку протянуть за дверь и нагреватель себе включить? – продолжает вести следствие командир, – А что ты вообще делал на проходной палубе восьмого по тревоге?

– Гулял – возмущённо удивляется Вова

– Что, простите меня за мой старческий маразм? – даёт наш добрый командир Вове шанс исправиться.

– Гулял!!! – ещё сильнее возмущается Вова.

– Жопой вилял, – тихонько рифмует командир дивизиона живучести и мы начинаем с ним мерзко хихикать. Я, конечно, понимаю, что нехорошо смеятся над человеком из-за его убожества, но море же – нервы ни к чёрту.

– Вова!!!! Пошёл на хуй отсюда!!! – орёт командир, – и чтоб я тебя до конца выхода в глаза не видел!!!!

Когда пришли в базу, Вова побежал в политотдел дивизии жаловаться на нашу пидерастическую сущность. Замполит дивизии прискакал на УАЗике к нам, не успели мы вывод ГЭУ закончить. Дивная оперативность в решении вопросов. А мы же всё, на расслабоне уже, сидим по боевым постам и мечтаем о тёплой ванне, женщинах и водке.

– Товарищ командир! – начинает выговаривать замполит дивизии нашему командиру, который мирно дремет в кресле, – Я считаю, что с вашего молчаливого попустительства, у вас в экипаже происходит недопустимое!!! Недопустимое, я подчёркиваю, и насмехательское отношение к работнику воспитательной службы!!!

– Дыа? – удивляется командир, – ну-ка, ну ка?

– Вы его не уважаете!

– Йа? – командир вскакивает с кресла, – Йа его не уважаю? Да я командир подводного ракетоносца!!! Я даже международные конвенции ООН не уважаю, по долгу службы !! Я вообще никого не уважаю!

Пинает моё кресло:

– Вот ты, чучундра, скажи – уважаю я тебя?!

Я вскакиваю по стойке смирно (хотя корабельный устав запрещает мне это делать) и начинаю яростно подыгрывать:

– Никак нет, тащ командир! Я как раз тоже собирался в политотдел на Вас жалобу писать за неуважение!

– Да, сука, только попробуй, сгниёшь у меня в трюмах! А не ты ли, Эдуард, являешься, при этом лучшим специалистом первой флотилии?

– Я, тащ командир, два года уже подряд. А может и три.

– А благодарности у тебя есть от главкома ВМФ?

– Так точно – есть одна!

– А министр обороны, не ласкал ли тебя?

– Так точно, тащ командир, присвоил мне звание капитан-лейтенант на год раньше срока!

– Дык, может, у тебя и награды государственные имеются?

– Медаль ордена "За заслуги перед Отечеством"!

– Воооот, – говорит командир, разворачиваясь к замполиту, – этожыгагарин!!! Нашей дивизии!!! Его на герб можно рисовать, рядом с дельфином!!! И то!!! И то я его не уважаю!! А ваш придурок ПДА не носит, потому, что оно ему бедро натирает!!! Бедроблять!! Натирает!!! ПДА!!! Да я его на первой же отработке в бассейне УТК утоплю, что он мне дух боевой не подрывал и звание офицера не позорил!!!

– Это не конструктивный разговор, товарищ капитан первого ранга!!!

– Да!!! – радостно соглашается командир, – это сермяжная правда сурового подводного быта!!! Мы же Родину!!!! Родину бережём!!! А не конструктивные разговоры разговариваем!!!!



Воспитатель. Судный день.

УПАСР это такая служба при штабе флота, которая занимается поиском и спасением кораблей в морях и океанах. На моей памяти никого они не спасли, но всегда учавствовали в проверках штабом флота и были проверяющими с самыми широкими полномочиями. Флагманский ракетчик, например, проверял ракетную боевую часть, флагманский доктор – медслужбу, а офицеры УПАСР проверяли всех членов экипажа без разбора и жалости.

Накануне очередной проверки собрали нас на инструктаж, застращали всех в усмерть и в конце командир говорит:

– Упасранец приедет новый, какой-то. Недавно перевёлся с Камчатки и имеет классовую ненависть к Северному флоту. Особенно люто ненавидит замполитов.

– Наш человек! – резюмирует механик.

– Ваш-то ваш, но Вову своего спрячьте куда-нибудь, чтоб он на него случайно не наткнулся. Вова ты понял?

– Понял, товарищ командир!

– Нет, Вова, ты нихуя не понял! Не под одеялком в кайте спрячься, а как положено. К трюмным подойди, пусть они тебя под компрессором тряпками завалят, или к турбинистам, пусть они тебя под кожух турбины засунут. Не опозорь, Вова, мою седую лысину! Настоятельно тебя прошу, Вова! На-сто-я-тель-но!

Во время проверки меня, как штатного бездельника электромеханической боевой части, назначили в сопровождающие к этому упасровцу. Мол всех тут ебут, а ты сидишь и в носу ковыряешься. Нечего тут. Ходим с ним по кораблю, он то одного словит, то другого – всех опрашивает, как минуты по вдохам считать, заставляет показывать, как дизель-генератор запустить и всё такое. Подготовка у нас по борьбе за живучесть была на высоте, как я уже писал, поэтому упасровец ходил грустный – никакого криминала накопать не удавалось. Он было обрадовался, когда мы пришли в пятнадцатый отсек и там нас встретил матрос-дагестанец по кличке Чингачгук. Чингачгук, конечно, по-русски разговаривал плохо, но натаскан был командиром отсека, как пёс. Он показал проверяющему, как правильно шлюзоваться, как выносить буй-вьюшку и рассказал на каких муссингах сколько минут нужно сидеть для декомпрессии. В конце его доклада проверяющий аплодировал стоя всеми своими ладонями. Я уже было расслабился, от такого оглушительного успеха, но тут в отсек с песенком "Шаланды полные кефали" зашёл Вова. Вова шёл прятаться в КШР (кормовую шлюзовую рубку), он же там был один раз за всю свою полугодовую службу и, поэтому, резонно полагал, что разумной жизни там не водится и он с комфортом там отсидится, – дурак он, чтоли, под компрессором лежать? Увидев проверяющего, Вова, на секунду перестал улыбаться, но потом резко развернулся и попытался сбежать.

– Пагааадите-кааа, – схватил его проверяющий за рукав, плотоядно глядя на бирку "ЗКВР БЧ-5", – а кто это у нас тут такой красивый ходит?

– Заместитель командира БЧ-5 по воспитательной работе! – понуро доложил Вова

– Это был риторический вопрос, я целый капитан второго ранга и читать умею!

Целый капитан второго ранга достал из кармана секундомер и начал его заводить:

– Включиться в ССП!

ССП – это спасательное снаряжение подводника:



Оно состоит из гидрокостюма СГПК:



дыхательного аппарата ИДА – 59М:



и предназначено для самостоятельного выхода из затонувшей ПЛ, с глубин до ста метров. Подводник должен самостоятельно уметь одеть гидрокомбинезон, зажгутоваться (в резиновых руковицах) и включиться в дыхательный аппарат. Норматив был то ли четыре, то ли пять минут, но мастера у нас включались за полторы -две. В отличии от дагестанского матроса, Вова не умел включаться в ССП не то, что на время, а вообще, поэтому Вова начал стесняться:

– Ну тащ капитан второго ранга… ну я же замполит….ну может…ну вот если…

– Да хоть гваделупская богоматерь, вашу мать! Вы же подводник! Вы же офицер! Немедленно прекратить позорить военно-морской флот и включиться в ССП!!!

– Вова, – шепчу Вове, – включайся по-хорошему, а то пиздец тебе будет.

– Время пошло! – щёлкает секундомером проверяющий.

Вова хватает гидрокомбинезон и начинает в него влазить, забыв снять тапки. Засунув ноги, понимает, что что-то не так, высовывает ноги обратно, лезет руками за тапками внутрь, достаёт их, ещё раз засовывает ноги, пытается одеть комбинезон на плечи, понимает, что забыл снять ПДА, сбрасывает комбинезон, снимает ПДА, накидывает комбинезон обратно, но забывает расправить зелёную кишку, поэтому получает железным клапаном от маски по затылку. Кое -как залазит в комбинезон, но забывает поправить резинку на маске, пытается в рукавицах натянуть её на затылок, но натягивает только до клапана сброса давления, решает, что сойдёт и так и пытается себя зажгутовать. Приматывает себе верёвкой руку к кишке, разматывает верёвку обратно, запутывается в ней. Проверяющий выключает секундомер.

– Ладно, давайте без жгутовки, – обречённо разрешает он Вове, – будем считать, что Вы зажгутовались.

Вова хватает ИДА, натягивает его себе на голову, но забывает поправить ремень и тот у него болтается на плече, когда Вова ищет его между ног. Я поправляю ему ремень, но получаю замечание от проверяющего, что ещё раз – и в глаз. Справившись с ремнями, Вова пытается прикрутить к маске дыхательные шланги, а если вы этого не делали стописят раз, то у вас это не получится ни за что. Вот ту маленькую гаечку, которая показана красной стрелочкой, нужно прикрутить к маске в резиновых рукавицах:



Кое-как, минут через пятнадцать, Вова наживляет гайку и резво переключает дыхательный клапан на дыхание из аппарата, забыв, при этом, открыть воздушные баллоны. И радостно поднимает руку – готов! Проверяющий с укором смотрит на меня

– Откуда я знаю? – говорю я, – может их там учат дышать углекислым газом в их институтах.

– Товарищ офицер, – заботливо интересуется проверяющий, – а вы ничего не забыли?

Вова радостно-отрицательно машет головой. Вижу, что у Вовы начинают потеть стёкла и подкашиваются коленки. Захожу ему за спину и заботливо принимаю его в свои белы рученьки, когда он теряет сознание. Ну что мы – никогда дыхательные аппараты не снимали с потерявших сознание тел? Расстёгиваю ему ремень и дёргаю за него вверх, на себя. Офицер из УПАСР пытается мне помочь и подталкивает баллоны снизу. И кэээк даст мне железным клапаном в бровь! Распутываем Вову дальше и, с удивлением, наблюдаем, как чья-то кровь капает нам на руки. А, так это же моя кровь из рассечённой брови.

– Товарищ офицер, с Вами всё в порядке? – хватает меня за рукав проверяющий.

Так а чё не в порядке-то? "Наши мужики на болоте и не так давят", ну вы в курсе)) Но понимаю, что из ситуации можно извлечь выгоду.

– Да всё нормально, – говорю, – только голова немного кружится и подташнивает

Кошу под сотрясение мозга, значит.

– Вам надо срочно в амбулаторию!! Давайте я вас отведу!!

Падаю в заботливо расставленные руки целого капитана второго ранга и волочу за ним ноги, пока он меня несёт в амбулаторию в первый отсек. По дороге над нами удивляются турбинисты с элктриками:

– Надо же, Эдик нашёл место на Акуле, где можно головой удариться!

– Отставить смеятся! – кричит на них упасровец, – он человеку жизнь спасал!

– Какому человеку?

– Тащ капитан второго ранга, – шепчу ему слабеющим голосом в ухо, – не выдавайте кому я жизнь спасал, а то ведь ещё больше засмеют!

Дотащил он меня в амбулаторию. А там флагманский доктор орёт на нашего Андрея за то, что у него из стерилизатора жаренной картошкой пахнет. Ну да, мы в нём картошку жарим, потому что: было бы удивительно, если бы не пахло!

– Товарищи офицеры! – кричит мой проверяющий, уже практически на руках, внося меня в амбулаторию, – тут у офицера сильный удар и сотрясение мозга.

Я падаю в кресло и пускаю слюну уголком рта.

– Выйдете, пожалуйста, – требует наш доктор, – я буду оказывать первую помощь!

Проверяющие из штаба флота послушно выходят.

Андрей осматривает меня с ног до головы:

– Косишь?

– Ага, – радостно улыбаюсь ему, – похоже?

– На первую степень дебилизма похоже, а не на сотрясение мозга. Неуч.

– Ну поверили жы.

– Ладно – сиди.

Андрюха моет меня перекисью, выстригает кусок брови и накладывает швы.

– Что-то быстро у нас получилось, – сетует Андрюха, – ещё час до конца проверки.

Достаёт бинты и начинает мне бинтовать голову. Одну пачку накрутил, вторую, третью берёт.

– Андрюха, – говорю, – ты что творишь? У меня уже шея болит от тяжести этой бинтовой шапки!

– Сиди тихо, сука! Не одного тебя проверяют.

Намотав мне бинтовой шлем на голову и запачкав его сверху чем-то красным, мол течёт не по-детски, Андрей говорит:

– А давай уже и дальше охуевать?

– А давай, – говорю.

Андрюха засовывает мне под мышку маленький термосик с кофе, приобнимает и выводит из амбулатории. В отсеке с волнением топчуться проверяющие.

– Товарищи офицеры, я наверх его провожу, на свежий воздух? – как бы спрашивает доктор

– Да-да, конечно, только осторожно!! – смотрят на мои кровавые бинты проверяющие.

Мы с Андрюхой поднимаемся наверх, разваливаемся на пирсе, попиваем кофеёк и курим, наблюдая как из рубочного люка вылетают стоны пытаемых проверяющими подводников.

Собрались потом в центральный на разбор. Начальник штаба, как меня увидел, обрадовался:

– Вот это я вижу, хорошо проверку провели!!! Так их и надо, козлов этих, проверять – чтоб кровь хлестала отовсюду! Доктор, выживет он у вас?

– Этот-то? Да этот после аппендицита на Северном полюсе выжил, куда он денется.

– Дык это тот самый?

– Он, да

– Товарищ офицер, – спрашивает уже меня, – а почему Вы отказались с борта сойти и продолжили автономку?

– Русские, – говорю, – на войне своих не бросают, тащ контр-адмирал!

– Русские? Ты себя в зеркало-то видел? Русский.

Я открываю рот, но закрываю.

– Что, – уточняет начальник штаба флота, – хотел нахамить контр-адмиралу за его, такую же как у тебя, нерусскую внешность?

– Так точно, – говорю, – хотел!

– Уважаю вас, подводников, за наглость вашу. Ну что там у них – нормально всё, товарищи офицеры штаба? Поехали тогда – два часа же ещё пилить из дыры их до нашего родного флота!

Так вот и помог нам Вова проверку побыстрее пройти. Ну мне-то с доктором точно и ещё тем, которых упасровец, после нанесения телесных увечий мне, опрашивать не стал больше. А то мало ли.


Бодрящий напиток

Большой белый гусь (у нас таких называли бакланами, хотя это были классические чайки) сидел на кнехте и нетерпеливо перебирал лапками. У гуся явно были какие-то срочные дела и он, то и дело, собирался взлетать, расправляя могучие крылья с серыми пёрышками, но больно уж интересно было ему наблюдать за тем, как командир инструктировал нас перед выходом в море. Поэтому гусь нервно топтался, махал крыльями и периодически каркал, но ждал окончания представления.

– Товарищи подводники! – клубы пара вылетали красивыми облачками из командирского рта и растворялись в морозе, – От души вас поздравляю!! Ваши молитвы услышаны вышестоящими штабами и мы, наконец-то, покидаем опостылевшие берега и выходим в море на сдачу задачи!

– Кар! – сказал гусь

– Да, я помню, – ответил ему командир, – к сожалению, выход в море не продолжительный, но на пару недель вы сможете удовлетворить свербящую вас изнутри жажду подвигов!!! Начиная с этого самого момента, приказываю всем напрячься до нереального состояния! Прекратить употреблять алкоголь! Причём всем, даже мичманам- турбинистам! Что не успели украсть с соседних бортов, для приведения матчасти в строй, – срочно украсть!!! Подделать всю документацию, чтоб комар носа не подточил!!! И не подведите меня!!!

– Кар! – сказал гусь

– Да я помню, – ответил ему командир, – старпом, где этот йобаный помошник?!

Интересно, а почему у командира пар изо рта вылетает, а у гуся – нет? Вот уж тайна Мироздания.

Помощник командира опаздывал из краткосрочного отпуска, что было на него совершенно не похоже, ибо море и военную службу он любил больше, чем потребности в своём личном человеческом счастье. От прикомандированного командир категорически отказывался и утверждал, что его пёс не может пропустить выход в море физически.

– Вчера звонил, тащ командир, – докладывает старпом, – не может взять билеты на Мурманск из-за нелётной погоды!

– Чтобля? Пусть пешком идёт, нашёлся мне тут сибарит самолётный! Что тут идти от Питера? Как раз за две недели доберётся. Передай ему от меня.

Помощник появился через несколько дней, во время учения по борьбе за живучесть.

– Тащ командир!!! – закричал он, врываясь в центральный пост, – здравия желаю!!!

Командир равнодушно посмотрел на помощника и повернулся ко мне:

– Эдуард, это что за хуй такой так радостно со мной здоровается?

– Сан Сеич, так это же наш помощник, Аркадий!

– Не пизди, Эдуард. Мой помощник, Аркадий, предан делу морской службы до костей своего головного мозга. Он не в состоянии опоздать из отпуска, даже в случае всемирного апокалипсиса. Ткни его палкой – наверняка это какой-то робот, которого нам инопланетяне подсунули заместо моего Аркадия!

– Ну тащ командир, – густо краснеет Аркадий, – больше так не повториться!!!

– Конечно, бля, не повториться – я ж тебя убью за малейшую твою оплошность теперь!

Командир оттаивает, встаёт и жмёт Аркадию руку

– В морду или в пузо? – изображает из себя командир Б. Уиллиса

– Ну тааащ, командир, – улыбается Аркадий

– А что это за елда у тебя в ладонях?

– Это, Сан Сеич термос! Ноу-хау! Один Питерский оборонный завод делает. У него колба железная, сам он – стальной, тут вот клапан, глядите, – нажали и отсюда жидкость течёт! На нём сидеть можно, ронять можно, – как раз для наших условий!

– Жидкость, говоришь, течёт? Дай погляжу, – командир берёт термос и с размаху кидает его в переборку. Оба хватают термос и проверяют его на повреждения

– Ты гляди-ка и правда целый, – удивляются оба.

– Мне в подарок привёз, небось? – уточняет командир

– Никак нет, – это я своей смене в море кофе делать буду!

– Ну и хуй тебе тогда, а не квартальная премия! Будешь знать, как командиру термоса жалеть.

Командир, конечно, шутит. Аркадий это знает и радостно улыбается. Да и деньги его не особо интересуют.

Аркадий был вахтенным командиром в нашу, третью смену. Наверное, он был самым молодым помощником командира в дивизии, но был очень грамотным офицером. Своеобразным по характеру, несколько замкнутым, но очень грамотным. Прямо очень, чтоб вы понимали.

Выход в море получился дебильный. Почти всё время болтались в надводном положении, как гандоны. Холодно, качает всё время, пол экипажа блюёт не переставая, но хоть воздух свежий и то ладно.

Дня три прошло. Заступили на вахту с комдивом три, сидим с секретчиком Сашей, который ведёт вахтенный журнал, в центральном. Так-то с нами ещё два боцмана сидят, но сейчас они на мостике – надводное же положение.

В центральный вваливается Аркадий, подготовленный для мостика: в валенках, ватных штанах, тулупе, рукавицах и шапке-ушанке, завязанной под подбородком. Один нос, в общем-то, доступен для идентификации его личности.

– Аркадий! – останавливает его комдив три, – а знаешь ли ты, что обманывать старших очень нехорошо?

– В смысле, Антоныч? – Аркадий опешил. По-моему, он не врал вообще никогда.

– В хуисле, Аркадий, кто командиру термос зажал, под предлогом, что третью смену кофиём в море зальёт? Вот мы сидим тут, втроём, сухие, как кленовые листы. Мёрзнем, хотим спать и уже готовы заложить тебя командиру!!! Готовы же, Саня?

Саня кивает.

– Эдуард?

Эдуард кивает.

– ААА! Термос, а я забыл про него совсем с суетой этой!!!

Аркадий звонит на камбуз и приказывает интенданту найти у него в каюте термос, залить в него кофе и поставить мне на боевой пост. Сам уходит на мостик.

Ну дня два сидим, дудоним этот кофе. На третий день комдив три опять не выдерживает:

– Аркадий. Невкусный у тебя кофе, жалеешь ты братьем своим морским самого главного компонента бодрящего напитка!

– В смысле? – искренне удивляется Аркадий который ни разу не был замечен в жадности вообще, – порошка чтоли мало сыпят?

– Нет

– Сахара?

– Нет

– Аааа! Я понял, Антоныч!

Аркадий звонит на камбуз и приказывают интенданту добавлять отныне в кофе спирт. Интендант приносит обновлённый напиток. Пробуём.

– Леня, – удивляется Антоныч, – ты, как будто, воруешь этот спирт, нормально лей, а то даже запаха не чувствуется.

Антонычу на корабле не перечил никто и никогда. Антоныч был у нас в страшном авторитете и это без шуток. Поэтому с того дня, количество спирта в кофе начало экспоненциально увеличиваться.

– Аркадий! – очередной раз ловит Аркадия Антоныч, – скажи ты ему, чтоб меньше спирта лил, ну совсем уже пить же невозможно без закуски!

– Понял, Антоныч, – скажу.

Аркадий убегает наверх, а сверху спускается командир. Из красного носа висят сосульки, в бровях снег и весь мокрый. Раздевается и падает в кресло.

– Надо бы поспать, – говорит командир, – Эдуард, плесни-ка мне кофейку, мне Аркадий сказал, что у тебя стоит. И термосок тоже.

Вот сука же, а не Аркадий! Смотрю на Антоныча. Антоныч милимитрует обороты турбин и делает вид, что не понимает о чём тут вообще идёт речь. Ну что делать-то? Насифониваю командиру кружку этого горячего ликёра и подаю. Сидим тихо, как мышки. Командир выдувает, смачно прихлёбывая, кружку и начинает засыпать.

– Эдуард, – бормочет командир уже сквозь сон, – вот я одного понять не могу, – а нахуя вы туда кофе-то сыпите вообще?

Держу паузу. Командир начинает посапывать.Ну, значит, пронесло, на этот раз – продолжаем бороздить просторы в штатном режиме.



Внутренности

Для того, чтоб создать у вас какие-то визуальные ассоциации к своим рассказам и по просьбе ряда товарищей, покажу вам нашу подводную лодку внутри. Текста будет мало, картинок много, так что, если не интересно, в пост даже не заходите, к внешним проявлением ЖЖ-крутизны, в виде соцкапа, я равнодушен, поэтому просмотров мне можно не набивать)))


Все фотографии натасканы мной из интернета, большинство с сайта army.lv


Мой боевой пост:

Видеокамера, для проверки надводной обстановки из подводного положения:



Выгородка реакторного отсека:



Блок гидроманипулторов, для управления при пропаже электропитания:



Жилой отсек с курилкой, внизу камбуз:


Клапана подачи огнегасителя в свой и соседний отсеки. Здесь виден один из нюансов, которых на подводной лодке сотни: клапан подачи на свой отсек перевёрнут вверх ногами, чтоба не перепутать в полной темноте. Левее своего клапана – нос, правее – корма. Поэтому я спокойно отношусь к слову "лох", у нас ЛОХ – это лодочная объёмная система пожаротушения на основе хладона. Акивное вещество в ней – тетрафтордибромэтан, который связывает кислород и не даёт развиваться пожару. Поэтому, если при подаче ЛОХа в отсек, не успел включиться в изолирующее средство дыхания – умер от удушья.


Переборочный люк между отсеками с таблицей перестукивания:

Шлюзовой люк сверху:


Ещё один переборочный люк. Переборочные люки равнопрочные с прочным корпусом. По правилам ведения борьбы за живучесть, при аварийной ситуации в отсеке, отсек герметизируется для, того, чтоб в случае неудачи, пожертвовать малым количеством людей, для спасения остальных и корабля в целом. Подводные лодки проектируются так, что при полном затоплении одного отсека и прилегающих к нему цистерн главного балласта, лодка сохраняла плавучесть и остойчивость.


Переход в семнадцатый отсек, или КШР из основных корпусов (выглядят они одинаково). Одно из самых узких и неудобных мест (не считая некоторых трюмов)



Трюм (один из):



Верхняя проходная палуба:


Проходная палуба. Слева – жилые каюты. Маленькие таблички сверху – номера шпангоутов.


Ещё одна проходная палуба. Жилые каюты – справа.


Примерная длина одного из отсеков:



Ядерный реактор:


Он же, ближе:



Спуск с проходной палубы на вторую:


Токарный станок:


Крышка торпедного аппарата:



Механизм подачи торпед:


Кусок другого жилого отсека, на передней переборки красная коробочка ШДА (шланговая дыхательная система) из-за разгермитизации которой отравилась часть экипажа при аварии на АПЛ "Комсомолец":



Шлюзовой люк изнутри:


Проходная палуба с основными электрическими распредщитами:


Вообще все нюансы объяснить очень непросто. Например, на продувание носовых цистерн главного балласта есть три команды:

– Пузырь в нос


– Поддуть нос

– Продуть носовые

Эти команды означают одно и то же, почти, – подачу воздуха высокого давления в носовую группу ЦГБ, но…есть один нюанс)) Ещё один нюанс заключается в том, что при строгой иерархии: каждый человек подчиняется только одному человеку и выполняет только его команды, есть одно исключение. При всплытии подводной лодки этого проекта без хода одним человеком командуют двое: командир скоростью всплытия, а механик – дифферентом и креном. Сложность манёвра заключается в том, что из-за размеров этой лодки на ней нет системы стабилизации глубины без хода – автоматика не в состоянии отдифферентовать такую ПЛ. Всё делается "на глаз" и опыт. Подводная лодка (водоизмещением 50 000 тонн) "зависает" на определённой глубине без хода и начинает всплывать с минимальной скоростью (в конце эта скорость 10 см в минуту) и небольшим дифферентом на корму. Три человека по разным средствам контроллируют скорость всплытия и каждые 20 секунд докладывают её командиру. Командир, интерполируя эту информацию в голове и учитывая разные плотности воды на разной глубине и подводные течения, командует на приём и откачку воды из уравнительной цистерны. Человек, который это делает, я например, должен моментально успевать выполнять его команды и, при этом в голове, держать информацию о том, сколько же воды он откачал/принял в уравнительную и сколько там воды в итоге. В это же время, механик следит за дифферентом и даёт команды этому же человеку на перегон воды между дифферентными и креновыми цистернами (то же самое: сколько перегнал и сколько где воды нужно держать постоянно в голове). Когда съёмочная группа из Останкино увидела, как это происходит, они сначала непрерывно снимали мои руки, а потом пытали нас с Антонычем – ну как? Как, бля, такое возможно? И таких нюансов, как я уже говорил, – сотни.


Про онанизм на подводных лодках. Краткая инструкция с картинками.

Я не собирался писать этот пост. Не потому, что я какой-то ханжа или мне слабо рассказать про сексуальное самоудовлетворение мужчин, а просто не собирался. Сколько ни тверди людям, что подводная лодка – не место для любви (не считая высшего её проявления – любви к Родине) они всё никак не хотят в это уверовать.

Во избежании травмирования психики и добавления чёрных красок в радужную картину мира, я крайне не рекомендую читать этот пост детям, беременным женщинам, юным девушкам, а также беременным детям и беременным юным девушкам. Остальные – на свой страх и риск, – я вас предупредил.

Вчера один йуный отец из леса пристал ко мне, как банный лист к жопе слепой к забору с просьбой рассказать, как же мы на подводных лодках дрочили. Я ему говорю, что не дрочили мы – не те обстоятельства и степень комфорта, но банный лист йуный отец никак не отставал от жопы меня и всё твердил, что я пытаюсь его наебать обмануть. Поэтому давайте я не буду говорить за всех подводников в мире, но распишу вам осреднённую картину жизни и быта на подводной лодке в море, а там вы уж сами подумаете, кто из нас более прав, а кто – более лев.

С момента начала ввода ГЭУ, время на подводных лодках начинает течь по-другому, чем в простой земной жизни. У вас, землян, оно течёт сутками, а у подводников – вахтами. Вахта – четыре часа два раза за 24 часа, ещё восемь часов из 24 часов отводиться на учения, занятия и обслуживание материальной части – всякие ППО и ППР, итак, до следующего цикла, остаётся восемь часов на отдых. В эти восемь часов входят приёмы пищи(четыре раза в сутки), всякие там умывания, перекуры и тревоги для выполнения боевых задач. Среднее время, которое подводник может выделить себе на сон из 24 часов – часа два или три (если очень повезёт). Соответственно, твой организм начинает как-то подстраиваться под такой режим, включает свои защитные функции и задействует скрытые резервы. Кроме того, организм подстраивается и под резко изменившийся режим питания: в нормальной жизни, ты завтракаешь в семь утра, обедаешь в час и ужинаешь в шесть вечера, а тут – завтракаешь в три часа ночи и обедаешь в пять вечера, например. Вся пища, при этом, готовится на воде двойной дистилляции, то есть жидкость в организме не задерживается вообще, чтоб вы понимали. А ещё мудак-интендант, вместо того, чтоб взять нормального сока, нахапал от жадности нектаров гуавы и папайи, а это такая сладкая и тягучая гадость, доложу я вам!

Моделируем ситуацию: три – четыре дня плавания прошли, всплыли мы на сеанс связи, связались, погрузились, отбой тревоги. Смотришь на часы – через два часа тебе заступать на вахту, при этом, надо ещё успеть позавтракать, то есть, на сон остаётся часа полтора. Естественно, первое о чём ты думаешь, это как бы тебе гуся своего подушить. Ты же всего трое суток не спишь, о чём же ещё можно думать? По мнению земных йуных отцов.

Или пришёл ты на обед: весь такой в погонах и кремовой рубашке, с ПДА на боку, и желанием в глазах. Вестовой подаёт тебе суп из семи залуп перловых круп. Начинаешь елозить в нём ложкой. А тут звон.

– Учебная тревога! Для всплытия подводной лодки без хода!

Ебучие акустики полынью нашли, значит. Разбегаешься по боевым постам. Час ловите эту полынью, она, насмехаясь над вашей косорукостью и никчёмностью перед Природой от вас успешно съёбывает.

– Отбой тревоги! Третьей смене на вахту заступить!

– Эбля! – удивляешься ты, – мы жы не пообедали ещё!

– Отставить третьей смене! Второй смене на вахту заступить!

Понятно, что дадут тебе на всё минут пятнадцать Бредёшь в кают-компанию, а там тараканы в твоём остывшем супе уже третий чемпионат мира по водному поло проводят. Ну о чём тут ещё можно думать, как не о том, как бы мне подрочить? Только об этом, естественно.

Сейчас про интимную обстановку жизни подводников.

Как подводники живут? Офицеры живут, в основном, в каютах по четыре человека. Мичмана и матросы – от шести до восьми. То есть в каюте один ты не бываешь никогда.

Сменяешься ты, например, с вахты, пьёшь чай и бредёшь в свою каюту, в надежде, что уж два-то часа тебе точно дадут поспать. В каюте сидит турбинист Игорь и играется на пентиуме своём в F-14 или электрик Рома и смотрит "Легенды осени" по видимомагнитофону. И ты такой:

– Рома, не против, я тут вздрочну перед сном?

– Пуркуа па, Эдуард, конечно – дрочите на здоровье.

Или

– Игорь, я тут лысого погонять собираюсь, може на брудершафт?

– Спасибо за столь лестное предложение, но вынужден Вам отказать – у меня важная миссия по уничтожению вражеской базы в планах.

Каюты в море никогда не закрываются. Запрещено. Потому, что если аварийная тревога, например, то ты хуй её, в панике, изнутри откроешь и спасать тебя никто не будет, как ни ори, – спасать будут подводную лодку, а не тебя, долбоёба. И в каюту постоянно заходит вахтенный: то разбудить очередную смену, то вызвать кого-нибудь на его боевой пост, по необходимости. Стучаться вахтенному запрещено, чтоб не будить остальных. Заходит вахтенный, например, тебя позвать, а ты руками о Саманте Фокс мечтаешь лежишь.

– Эдуард Анатолич, вас в центральный – там что-то с рулями горизонтальными и наши жызни в опасности, сейчас пойдёте, или сказать, чтоб подождали, пока Вы кончите?

– Конечно, пусть подождут! Не могу же я Саманту Фокс неудовлетворённой во все отверстия отпустить! Я жыофицер!!

Или так:

– Игорь Юрич, вас в отсек вызывают, там испаритель опять галаву ебёт. О, Эдуард Анатолич, опять Саманта Фокс?

– Не, сегодня у меня та, рыженькая, из Яки-да, не знаю, как зовут, но горячая штучка.

Так себе это представляют йуные отцы из леса. А ещё йуные отцы думают, что это можно было бы сделать в туалете. Йуные отцы не знают, что на подводной лодке нет туалета, там есть гальюны и они тоже, не просто унитаз, а целая система. Гальюн на подводной лодке выглядит так:



(это гальюн с лодки отстоя, а не с боевого корабля)

Довольно романтичное место, я считаю. Гальюнов у нас было восемь на среднее количество в 180-200 человек экипажа и прикомандированных штабов. Один – командирский, в который ходят, сами понимаете кто. Один – в амбулатории для больных и докторов, два – в кормовых отсеках, куда тебе идти лень, а ракетчикам, связистам, штурманам и акустикам просто страшно, потому, что они бояться нечистой силы и крокодилов, живущих там. Итого, остаётся четыре гальюна на сто двадцать человек. Один из них обязательно не работает или продувается в данный момент.


Приходишь ты, значит, в гальюн с целью, простите, покакать и подрочить (по мнению йуных отцов). Дёргаешь ручку. Оттудова на тебя орут нечеловеческим голосом:

– Да за хуй себя подёргайте, собаки бешенные!!! Дайте подрочить спокойно!!!

Стоишь, культурно ждёшь. Переминаешься с ноги на ногу и волнуешься – Орнелла Мути с тобой тут долго стоять не будет, – у неё же дел много, кроме того, что надо быть твоей музой. Правда там Софи Лорен ещё, как вариант, может быть. Ладно, что-нибудь придумаем. Мы же суровые офицеры военно-морского флота, даже подводники, а не прыщавые юнцы с бедной фантазией.

Вываливается оттуда мичман Василич, заходишь. Не знаешь, как дрочил, но срал-то он тут точно. Никакие фильтра не справляются. Закрываешься, вешаешь ПДА на ручку и, как орёл на гнездо, вскарабкиваешься на устройство "унитаз", цепляясь за него когтями. Одной рукой держишься за ручку, другой открываешь дверцу, чтоб глянуть на манометры, а то знаешь ты этих трюмных пидорасов. Они, конечно, с тобой одной крови и всё такое, но …на всякий случай. В это время ручку начинает кто-то дёргать. ПДА стучит по железной двери, устойчивость на унитазе снижается:

– Хуле ты дёргаешь?!! – орёшь в дверь, – я только зашёл!!

Снимаешь штаны и, простите, бельё. Усаживаешься поудобнее, перебирая лапками, вывешиваешься и занимаешь остойчивое положение. Пытаешься расслабиться. В это время за ручку опять кто-то дёргает. Предельно культурно и сдержанно, отвечаешь:

– Да идите вы на хуй, бакланы!!! Дайте посрать спокойно!!!

И так далее. Ну как тут не подрочить? Очень располагающая обстановка, я считаю.

И ещё раз подчеркну – ты перманентно хочешь спать. Даже больше, чем заниматься сексом с Памеллой Андерсон Ли. Намного больше.

Йуные отцы из леса и остальных мест, если у вас есть ещё предположения, где можно подрочить на подводной лодке – пишите, мне не слабо вам ответить. Я жыофицер.

И ещё раз, – подводная лодка, не место для любви. Даже для любви самого с собой. Только поллюции и выручали. А ещё выручал Северодвинск, если удавалось туда зайти, но это уже другая история, связанная с похотью, развратом и бесшабашными приключениями, но никак не с онанизмом. Подводная лодка – место для любви к Родине.

Я – человек с богатой фантазией и даже если не бывал в некоторых ситуациях, то имею способность довольно точно их моделировать. Но некоторые отчаянные люди поразили меня своим воображением, не скрою. Не вняв моим рассказам о перманентом желании спать у подводников, их нервном напряжении они с готовностью откликнулись на моё шутливое предложение, что если они могут предположить какое-то место на подводной лодке для уединения и самоудовлетворения, то пусть они мне его назовут. Итого было названо: ракетные шахты, торпедные аппараты, душ. Ок, мне не слабо смоделировать и эти ситуации :)

Торпедные аппараты. Торпедный аппарат – это труба диаметром пятьдесят сантиметров. Представьте себе эту цифру, пожалуйста, а лучше – приложите линейку к своим плечам или жопе. Померили? Одним концом торпедный аппарат находиться внутри субмарины, другим – снаружи. То есть в нём холодно.

Вот оно, это романтичное место:



Уже возбуждает, не правда ли? Вот болтаешься ты в этом море недельку, две – пора бы и снять внутреннее давление. Приходишь в семнадцатый отсек, вызываешь себе пасынка флота, минёра:

– Влад, освободи-ка мне пятый торпедный.

Влад смотрит на полотенце в твоих руках, на отражение Сальмы Хайек в глазах и, конечно же, немедленно объявляет тревогу в отсеке. Минёры дружно задействуют систему гидравлики и вязанку блоков с цепями. Минут сорок – и аппарат ждёт вас с Сальмой. Чтобы залезть в аппарат, нужно скукожиться. Вы умеете кукожиться так, чтоб вытянутые вперёд руки, были локтями под грудью? Тренируйтесь – вам это пригодится! Мелко перебирая локтями, заползаешь внутрь скользкого и холодного аппарата. Сальма Хайек стоит снаружи и пугливо заглядывает внутрь карими глазками – оно понятно же, что романтика, но не до такой же степени!!!!

Ракетные шахты.



Оно конечно – ракетные шахты большие. В них, при желании, передёрнуть затвор могут человек двадцать, за раз, если станут жопка к жопке и на плечи друг другу. Но. Есть один нюанс, вернее даже два. А, нет, – три.

Первый – ракетные шахты находятся за прочным корпусом, снаружи.

Второй – в ракетных шахтах всегда ракеты, или весовой макет.

Третий – если ракеты в ракетной шахте нет, ну там война началась, или валенок на пульт уронили, то в шахте – вода.

А так бы было ничего, конечно.

– Подвахтенным от мест отойти! Первой смене приготовиться к занятиям по ласканию одноглазых питонов в ракетной шахте номер восемь!!!

Собирается первая смена. Все в очках мотоциклетных и целлофановых пакетах на головах (чтоб сверху не брызгало) – выходят на ракетную палубу. Допустим, даже штиль:



Пристёгиваются концами (страховочными, в смысле) к рельсам (это так называются вот те две светленькие трубы, вдоль всей ракетной палубы) и, пиная цепь с карабином, ползут к ракетной шахте. Бакланы, которые катают своих подруг на большой машине с мощным мотором, с удивлением смотрят на эту картину и нагло каркают. На месте подводников пересчитывает вахтенный офицер их смены (а бакланы в это время пытаются насрать на голову, в отместку за порушенное свидание) , даёт расписаться в журнале инструктажа по техники безопасности и докладывает криком на мостик:

– Товарищ командир!!! Личный состав к проведению занятий готов!!!

– Давайте там по-быстрому! Через пятнадцать минут погружение!!!

Подводники, конечно, начинают пихаться локтями и спорить кому лезть вниз, но это же флот

– Согласно штатному расписанию! – командует вахтенный офицер, – минёры – вперёд!!!


А нимф? Как в такой обстановке разделить нимф? Ну не будете же вы впятером ласкать мыслями Дениз Ричардс? Это же не порно вам какое-то. Жребий тянуть, чтоли?


Ещё по шахтам вопросы остались?


Душ. Фотографий душа у меня нет. Но если вы смотрели американские фильмы про тюрьму, то вы представляете, как выглядит душ на подводной лодке. Это такая комнатуха, отделанная кафелем с гусаками на подволоке и дыркой в полу. Душ на подводной лодке в море закрыт на замок и цистерна с водой на него – разгружена. Потому, что подводникам не лень чесаться (зач) пресная вода на подводной лодке – один из самых ценных ресурсов. Настолько ценный, что наше экономное на людях государство, выдает подводникам разовое бельё. Голубую маечку и шортики из хлопка. Относил неделю и выбросил, одев свежее. Особо экономичные носили по две недели, а потом в сэкономленных комплектах ходили по южному берегу Крыма, вызывая восторженные охи местных гетер. Поэтому помывка в море осуществляется по команде и сменами. То есть когда собирается в седьмом отсеке пятьдесят человек с полотенцами и в тапочках на босу ногу, – тогда в душ подают воду. На помывку отводят определённое время, например, час на всех. Если ебучие акустики во время помывки найдут полынью, то объявят тревогу на всплытие, это тоже вы в уме держите. И вот, владея всей вышеперечисленной информацией, вы быстренько трёте себя мочалкой вместе с пятью другими витязями морских глубин от рож которых вас уже, возможно, даже тошнит за два-то месяца. Самая та обстановка, я считаю, чтоб пригласить Софию Вергару и насладиться.


А ещё запах. Вы знаете чем пахнет в подводной лодке? В подводной лодке пахнет железом и разогретыми смазками механизмов. Всегда и везде одинаковый запах. И поэтому вы не знаете, как, на самом деле, пахнет море. Я вам расскажу – на самом деле море пахнет тухлой рыбой, гнилыми водорослями и йодом. Когда открывают рубочный люк, этот запах щекочет вам мозг через ноздри – и это не метафора.


А ещё – кислород. На подводной лодке подводники вдыхают тот же воздух, который и выдыхают, только из него удаляется углекислый газ и, раздатчиками кислорода, добавляется кислород. Девятнадцать процентов строго. Не двадцать один, как в атмосфере, а девятнадцать. Вы дышали когда-нибудь девятнадцатью процентами кислорода? А месяц? А два? А три? Представляете, как себя чувствует организм, который дышал вся свою двадцатипятилетнюю жизнь двадцать одним процентом кислорода, а потом бах – и на тебе девятнадцать. В выдыхаемом вами воздухе, кстати, его семнадцать. Ой, ну и подумаешь, два процента-то, всего, – так скажет часть из вас. Но когда через месяц подводного положения, ты поднимаешься наверх и вдыхаешь воздух, то в ту же секунду ты становишься натурально пьяным. Не в том смысле, что в говно, но так, как будто грамм двести водки жахнул. Стоишь, ноги подкашиваются, пальцы дрожат и ты улыбаешься, как дурак и смотришь вокруг, а вокруг стоят ещё сто таких же улыбающихся дураков и смотрят на тебя, как на дурака. А вы говорите – любовь.

На подводной лодке возможно любить только одну женщину – Родину и она, как ревнивая жена, создаёт тебе все условия для того, чтоб ты ей не изменял. Даже мысленно. Очень это тяжёлая работа, доложу я вам. А ещё – Смерть.


Пакт, который лопнул

– Эдуард, ты спать-то хочешь?

– Антоныч, просто овациями хочется встретить такой искромётный юмор.

Неделю мы, наверное, отплавали и ещё три оставалось, для сдачи задачи в Арктическом бассейне. Нормальный выход получился, всё время под водой почти, бегаем, тренируемся, учимся, едим, обслуживаем матчасть. А на задачу если вышли, да ещё с командиром дивизии на борту, то всё – кранты сну, полные. Боевой был мужик, задорный и заводной. Плюс ко всему бессоницей страдал. Раз, говорит, нам повезло выйти в море, то нужно как можно больше задач отработать и учений, чтоб не зря атомы урановых ядер расщеплять. Как бы логично, со стороны урановых ядер, звучит.

– Ну так я к чему, – продолжает Антоныч, – предлагаю заключить пакт. Я на утреннней смене кемарю, а ты – на вечерней.

– Ага, – говорю, – какая тонкая тактическая хитрость. Утром-то спать сильнее хочется!

– А что, может годковщину на флоте отменили уже? – удивляется Антоныч

– Да нет, вроде, не доводили таких приказов.

– Ну и чё ты тогда начинаешь, карась?

С нами ещё два рулевых на вахте стояли в центральном и вахтенный офицер. Рулевые спали всё время, а кода нужно было курс менять или глубину, их Антоныч в спины пихал.

– Я тоже с вами по очереди спать хочу! – попытался примазаться к нам вахтенный офицер.

– Ну и как мы две смены на троих делить будем? Да и что нам от тебя толку, ты ж тут воду из трюмов качать не будешь? Спи уж так, сиротинушка. – Антоныч был логичен, как логарифмическая линейка.

Установили, значит мы себе два триггера: один – вахтенный седьмого отсека, который, если что шептал в Лиственницу тревожным голосом, что комдив/командир/старпом в центральный идут и второй – гайка, который мы клали в неустойчивом положении на кремальеру и, если кто в центральный начинал люк переборочный открывать, то гайка нас об этом оповещала радостным стуком о палубу. Идеальный план же?

Дня три находимся в полной эйфории от своей хитрожопости. Добреем лицами и наслаждаемся подводным круизом: Антоныч за меня вечером грязнухи и трюма осушает, воду между цистернами гоняет и следит за плавучестью, я за него вечером кручу турбины и ору на вахтенных в отсеках, чтоб не спали (в каждом отсеке есть определённое количество кнопок, которые вахтенный должен понажимать каждые пол часа, тогда в центральном загорается лампочка "отсек осмотрен", если не загорелась, значит спит, сука. Полная идиллия у нас, в общем и чувство единения с Вселенной.

Но верёвочке этой суждено было виться не долго.

– Кто у нас сегодня главный, – ты? – выглядывает из штурманской красными глазами штурман Андрюха

– Ну

– Что "ну"?

– Ну я

– Через пять минут ложимся на курс такой-то и добавляем десять оборотов турбинам

– Есть на курс такой-то и десять оборотов турбинам.

Через пять минут, по отмашке штурмана, одной рукой разворачиваю тяжёлый атомный подводный крейсер стратегического назначения, а другой подкручиваю обороты турбинкам. Пьянящее чувство всемогущности на секунду овладевает вибрирующими фибрами моей души. И тут. С перископной площадки спускается командир дивизии. Сука, мало того, что он как-то сквозь вахтенного седьмого проскочил незамеченным, так он ещё и в центральный пошёл обходным путём и явно крался на цыпочках, мягко придерживая все две двери. Ну не гад ли, а ещё контр-адмирал, называется?

– Этобля што такое тут происходит!!! – орёт комдив своим комдивским баритоном, – что за нахуй сон-дренаж в подводном, блять, положении!!!

Все, конечно, моментально просыпаются и делают тревожные лица. В это время в Лиственницу тревожно шепчет вахтенный седьмого:

– Старпом поскакал куда-то!!!

Мы делаем вид, что не слышим и не понимаем, что это за помехи такие в радиоэфире. Через минуту на палубу звонко шлёпается второй триггер и в центральный заскакивает старпом с кучей журналов в охапке.

– Тэээк , бля, выдры хитрожопые! А я думаю, что они, блять, какие-то добрые ходят уже второй день! Где, думаю я, я их недоёбываю!!! Хуй вы наебёте старого контр-адмирала!! Ты, Серёга, хули припёрся, я ж тебя спать отправил?

– Не могу, тащ контр-адмирал! Засыпаю от усталости, просыпаюсь от ответственности!! А что Вы опять тут на моих орлов орёте нижними октавами?

– Серёга!!! Орлов?!! Да они спят у тебя в подводном положении на подводной лодке! Захожу, а тут киповец ОКС управляет крейсером – один за всех!!!

– Ну, – говорит старпом, – не все же спят. Вахтенного выставили, молодцы. Киповец у нас тёртый, чё бы ему и не поуправлять крейсером?

– Молодцы?!, – возмущается комдив, но уже видно, что остывает, – Да в жопу им огурцы, какие они молодцы!!! Хитрожопые механоидозавры!!! Надо их как-нибудь наказать, Серёга!

– Ну как мы их в море накажем? От вахты, чтоли отстраним? Так они нас на руках за это носить начнут, а я, например, стесняюсь, когда меня на руках носят.

– Да ХВЖ им!!! Я придумаю сейчас что-нибудь суровое!!

Думает. Старпом втихаря подсовывает ему журналы на роспись, тот, не глядя, подмахивает всё подряд – думает же.

– Сука, – говорит, – ну ничего же с ними не сделаешь! Давай, Серёга, хоть стенгазету про них выпустим!! Зови, Эдуард, вашего художника сюда. Немедленно.

А у нас матрос был в дивизионе – Вася. Рисовал очень хорошо. Вызвали Васю.

– Василий! – говорит комдив, – надо нарисовать стенную газету! Срочно!

– Ну надо, так нарисую, – говорите, что рисовать.

– Серёга, – комдив дёргает старпома, – давай быстро придумаем!

Начинают быстро думать вслух. В итоге, за две минуты выдумывают сценарий пятисерийного художественного фильма, как я один хожу по пустой подводной лодке и всё за всех делаю, попутно спасая мир от ядерной катастрофы. Решают, что Вася до своего дембеля нарисовать всё это не успеет и начинают сокращать. В итоге, останавливаются на том, что я должен, в образе Боярского, прыгать по командирскому столу и отбиваться от крыс.

– Погодите-ка, – решает уточнить старпом, – у нас же, вроде как, Эдуард, наоборот, молодец, а чего мы над ним смеёмся-то?

– Серёга, да кому на хуй нужны молодцы в стенгазете? Не тошнит тебя от молодцов с Советского Союза ещё? Надо, чтоб смешно людям было и всё! А то, что он молодец, мы как-нибудь в тексте напишем. Ну, с подъёбочкой, конечно!

– Тащ контр-адмирал, так а чего мы над ним смеёмся тогда?

– А над кем нам смеятся? Над Антонычем?

– Логично, над Антонычем никто смеятся не осмелится. Даже я.

– Даже я не осмелюсь , – хули ты!!! Поэтому вариантов тут у нас немного. Всего один сидит.

Я смотрю на них во все свои возмущённые глаза.

– А меня, -говорю, – как насчёт спросить, например?

– Чё скзал, на? Я – контр-адмирал буду у тебя, каплея, спрашивать разрешения? Антоныч, я что проебал момент, когда на флоте годковщину отменили?

– Никак нет, – радостно улыбается Антоныч, – не отменили ещё до сих пор, всё действует!!!

– Ну и чё, тогда, этот карась начинает?

Вот раклы жешь старпёрские. Вася уходит, рисует, приносит. Комдив со старпомом бегут в восьмой и лично вешают стенгазету, довольно похрюкивая. Детский сад, я считаю и несолидное поведение.

"Газету не воровать" подписал снизу на листочке старпом. А потом расписался на ней и торжественно вручил мне, как поощрение. Вот такая она – морская доля. А газету я храню до сих пор, медали юбилейные все подрастерял уже, а газета эта – вот она:



Поэзия из морских глубин

А ещё мы писали стихи. Вам, конечно, этого не понять, но моряков постоянно тянет к женщинам прекрасному. Ведь как юноши попадают в подводный флот? Приходишь ты на медкомиссию в какой-нибудь глухой белорусской Узде (это не опечатка, есть такой город), а тебя военком спрашивает:

– Как с романтикой-то у тебя, сынок? Играет в жопе?

– А то. – говоришь ты, – даже наружу пытается вырваться.

И военком слюнявит толстыми красными губами химический карандаш и выводит на твоём личном деле каллиграфическим почерком "Ваен на марской флот"

– Иди, – говорит он тебе ласково, – сходи-ка к психиатору.

– Молодой человек, – томно удивляется психиатр, – а тянет ли Вас к прекрасному?

– Ещё как! – со скрипом шестерён в голове, пытаешься ты отвести глаза от её сисек, – Иногда прямо с непреодолимой силой!

Тогда она лезет в свой секретный сейф, достаёт оттуда квадратный штамп и бах – "Подплав" красуется у тебя в личном деле красная печать. Потом, после неё, у тебя проверяют пульс и давление, щупают яйца, дают нюхать уксус, шепчут "шестьдесят восемь" с расстояния в шесть метров и заставляют читать строчки "НКИБ МШЫБ" каждым глазом по очереди. Потом ещё восемнадцать таких же медкомиссий, пять лет училища в Севастополе и Санкт- Петербурге и ты в подплаве.

Понимаете теперь, насколько сильно тянет к женщинам прекрасному?

Поэтому и фильмы мы смотрели, вместо того, чтобы спать и в компьютерные игры играли. (А теперь ещё раз перечитайте первое предложение и начнём).

В море мы, на моём боевом посту, вели всегда тетрадь учёта расхода пресной воды и запасов гидравлики:




В неё, кроме собственно учёта воды и гидравлики



записывали всякие важные на наш, трюмный взгляд, события:






Поздравляли друг друга с праздниками:



Потом падала первая романтическая капелька:



вторая:



Начинал течь тоненький ручеёк:



И, в конце-концов, прорывало плотину:





В тетрадь писали все, кто хотел и был нами допущен, пройдя строгий отбор. Например, минёру мы писать не давали. Он прибегал, конечно, просился, но Антоныч говорит ему:


– Ну -ка, продекларируй, что-нибудь романтическое!


Минёр вставал в позу Лермонтова и торжественно декларировал:


И ладони и колени опустились на кровать

Это значит, снова раком буду я тебя ебать!


– А дальше? – уточнял Антоныч


– Всё, – радостно улыбался минёр, гордясь своим талантом.


– Минёр, ты дурак? – задавал риторический вопрос Антоныч, – иди тренируйся. Что за стих у тебя? Ни метафоры, ни высокого слога, ни даже, хотя бы, смысла! Не допущен!


Вахтенные офицеры, вахтенные командиры, старшие на борту, штурмана, акустики, при заступлении на вахту, принимали обстановку, потом бежали читать наши новинки и только потом заступали на вахту, отнимая у сменяющейся смены ещё десять минут драгоценного сна. Но те терпели – тяга к прекрасному же.


А, вот нашёл, кстати, для скептиков и "докторов", утверждающих, что я пизжу, что мы так мало спали и это невозможно:



Это почерк не мой, но это отрывки из поэмы "Плоскости", которую придумал и начал я, а потом писали все подряд:



Сейчас я вам приведу некоторые отрывки из наших стихов поприличнее (в смысле смысла). Авторов указывать не буду – всё в кучу. Орфография, пунктуация и что там ещё, сохранены. Ну и плюсом какие-то мои опечатки потому, что уже ночь, уютно идёт дождь и хочется спать)))


Баллада про жизнь

Осенний воздух свеж и чист
Кружит по небу жёлтый лист
Укрыты синей дымкой дали
По утру лёгкие морозцы стали
Для ублаженья чувств душевных
И дабы удовлетворить инстинкт
По утренней воде безмолвной
Корабль входит в порт Северодвинск
Забыты временно все тяготы, лишенья
Нелёгкого подводного бытья
Душа желает ласк и утешенья
А организм – заветного питья
Начищены до блеска башмаки
Завязаны на бантики шнурки
Одет парадный лавочный мундир
В ближайший поскакали все трактир
С горячки литра по два засосав
И мутным взором оглядев танцзал
Скорей схватил какую ближе
и пропал
А утром, еле ото сна восстав
Недобрым словом помянув устав
Бредя похмельными колоннами домой
Ползёт забанный, несчастный плавсостав.
О хитрых просточках
Андрюха парень хитрый
Давно уже смекнул
И зелья отравляющего
Овечкину сыпнул
Пока тот загибался
Леча аппендицит
Андрюха отъедался
Беспечен был и сыт
А сразу по приходу
Ну извини, браток!
Корячился я в море
Постой-ка ты чуток


Ода другу

Сверкая ярко фиксой
С улыбкой до ушей
Приходит к нам на смену
Весёлый друг Андрей
От сытости икая
Умащивает зад
И киповца Овечкина
Он слушает доклад
Проклятые насосы
Грязнухи вновь полны
И доверху забиты
Говном все гальюны
Воды как прежде нету
Бассейн зарос дерьмом
А в трюме крокодилы
Уже живут давно
Не радуют котлеты
Не греет антрекот
Душа не принимает
Черешневый компот
А падлы -вестовые
Ну как пришло на ум?
Поссать, посрать, нагадить
Стараются все в трюм
Бороться с ними вечно
Уже не хватит сил
Пусть даже и с десяток
Рептилиям скормил
Беспечно улыбается
Сидит в ЦП Андрей
Ну а от мыслей горестных
Всё на душе черней
Скорей уже б на берег
Пойти быстрей в кабак
Нажраться посильнее
Эх жизнь! Её растак!!


Песня о штурманёнке

Эпиграф : дремлет притихший северный город

Дрожит у штурманёнка карта в руках
На месте ему не сидится никак
Ведь лодка, размером с египетский Сфинкс
Входит в город Северодвинск
Забыты напрочь Салют и Самшит
И атлас в секретную папку зашит
В глазах-лихорадка, слюна в зобу
Ну чтож так механики тихо гребут!!!
Ну что ж не бросают концы на причал?!
В штурманской рубке кто-то кричал
И рвался кто-то оттуда наверх
Крылами шурша, как раненный стерх
Но вот уж механик отбой отыграл
И ласково к борту прижался причал
пропущу несколько столбиков, дальше концовка
Немного позже, нахмурив брови,
Он циркулем карту мусолит до крови
И лодку, размером с египетский Сфинкс
Уводит из города Северодвинск


Ещё была песня о комсомольце, для оценки её художественной ценности, привожу отрывок:

Молотят винты зелёную муть

С тропиночки узкой уже не свернуть

Полигон пятнадцать – какая жалость

А ведь до дома так мало осталось


Плывут пароходы – туда и оттуда

А нас не пускает оперативный-паскуда

Сошли там с ума, небось, от скуки

Ну ладно, приду – получите, суки.


Задание на вахту (отрывок)

Послушай, любезный дружок мой, сучок

Займись-ка ты делом, найди мне бачок

Поставить его я хочу в гальюне

Чтоб свиньи в отсеке не гадили мне

Двенадцать часов для того я даю

А как не найдёшь, тогда в трюме сгною!


И бродит неделю уныло сачок,

Он ищет Борисычу нужный бачок.


Лирическое

Ах лето пролетело

Уж осень закружилась

А нам насрать на это

Мы в море погрузились.


А ещё мы писали целые поэмы. Сейчас приведу вам небольшие отрывки из них.


Эротоман.

Посвящается сбежавшему от нас на классы помощнику Аркадию


Меня возбуждают заходы в порты

Меня возбуждают собаки, коты

Меня возбуждает доковый кран

Я – безнадёжный эротоман


Меня возбуждают большие приборки

Меня возбуждает скрип переборки

Меня возбуждает густой туман

Я- безнадёжный эротоман


Меня возбуждают на вахту разводы

Меня возбуждают нейтральные воды

Меня возбуждает подводный таран

Я – безнадёжный эротоман


Меня возбуждают листы ТКРа

Меня возбуждает отвал НГРа

Меня возбуждает суточный план

Я – безнадёжный эротоман


Меня возбуждает Андрей Борисович

Меня возбуждает Рауф Харисович

Меня возбуждает в стержнях уран

Я – безнадёжный эротоман


И так, в общем-то без конца, практически. В этой поэме таких четверостиший более ста. Следующая поэма (отрывки)


Плоскости

Эпиграф: Герои это не просто люди, это просто люди, оказавшиеся в неудачное время в неудачном месте.


ИДА полста девять

ПДА, ШДА…

Не лучше ли Крым

И девок толпа?


Шум винтов по пеленгу

И всякие там РБИТСы

А я хочу в Америку

И в Синди Кроуфорд влюбиться


"Сталворты" и "Свердрупы"

Язык же сломать можно

Кругом военные всякие

С противными рожами


Шпроты плавают кругом

Крабики резвятся

А мы дуем в ЦГБ

Мешаем любовью им заниматься


Сижу на Молибдене

И кнопки дрочу

Я ж такой молодой

Погружаться хочу!


Ревут турбины

Запитаны "ШпИли"

Вошли в полигон

Номер сорок четыре


А собственно,

Что мы в нём забыли?


Над седой равниной моря

Гордо реет "Орион"

А у нас сейчас обед

А потом тревожный сон


Всякие разные

позорные

трюмные волки

Не заполняют свои журналы,

Вот и тонут подводные лодки.


В Питере белые ночи

И девочки ходят красивые

А у нас сплошная бессоница

И коки с мордами спесивыми


Пришёл сегодня на обед

В тарелке чего-то кучка

А у собачек и котов

Весна, любовь и случка


Срочнейшее, блять, погружение!

(Дальше несколько слов на "ять")

Но что-то притяжение

Не хочет нас принимать.


Она тоже очень длинная, но, я думаю, общий смысл вы уловили. Третья поэма "Без названия" посвящена выходу экипажа ТК-20 на АПЛ ТК-13

Эпиграф : Печальный ловец бабочек. Куда ты пойдёшь завтра? (Из японского эпоса)


По улице Пикадилли

Ехал Шняк на крокодил

А за ним бежал Глушак

Нёс в своих руках кушак

В кушаке лежали горы

Огурцов и помидоров


Вслед за ними брёл Скляров

Нёс в кармане комаров

Комары жужжали громко

Оргазмировал Артёмка


Дальше, хилых средь лесов

Шёл Серёга Канаков

Шёл Серйга, не спешил

Пенсион уж заслужил


Сзади шли матросы кучей

В сапогах своих скрипучих

Все мятые, немытые

Прокуренные, спитые


Дальше, чутко как сапёры

Пухленькие шли минёры

Все курили папиросы

И ругались как матросы


За ними шли акустики

И прятались за кустики

Они не отщепенцы,

А просто извращенцы


Следом всё к очку очко

Шло ракетное войско

Несли с собою ПАДы

Запасливые гады


Ну и так далее, до бесконечности…

Понимаете, человек в любых условиях остаётся человеком и, несмотря на все трудности, тяготы и лишения, постоянно тянеться к прекрасному. Да плевать нам было, что так мало, по науке, спать нельзя и потом, через много лет, некоторые и поверить-то в это откажуться. Мы стихи писали, понимаете? И тетрадку эту я храню, как одно из самых тёплых и ярких напоминаний о той жизни. Сколько квартир, городов и стран сменил, а она всё со мной.


Естественный отбор

Первое, чему я удивился попав в дивизию атомных подводных лодок – простецкие отношения между людьми. Не панибратские, не неуважительные, а именно простые. Дежурный по дивизии, когда увидел, что я пытаюсь замаршеровать в его рубку строевым шагом, замахал на меня руками:

– Расслабься, сынок! Это тебе не парад!

Ну…блин, как тут расслабишься – целый капитан первого ранга же сидит и что-то в журнале пишет.

– Тащ капитан первого ранга! – начинаю торжественный доклад, как учили.

– Да всё я знаю, – перебивает меня дежурный, – прибыл для прохождения и так далее. Кто по специальности-то?

– Киповец, – говорю

– Жалко, что не минёр, я б тебя к себе забрал, мне минёр позарез нужен. Не хочешь быть минёром? Хуле там – одна труба и три клапана.

– Никак нет, – говорю, – я в механики хочу!

– Ну смотри, я тебя предупреждал. Пошли, отведу тебя к механикам.

Поднимаемся на второй этаж штаба дивизии, там огроменный (мне тогда так показалось) коридор с кучей кабинетов.

– Маслопупые!!!! – кричит капитан первого ранга, – я вам лейтенанта привёл!!!

Откуда-то из кабинета выскакивают двое офицеров: один высокий, полный и бородатый капитан первого ранга (начальник электромеханической службы) и среднего роста худощавый капитан второго ранга (флагманский электрик)

– Лийтенант!!! Ну наконец-то!!! – кричит бородатый, – я уж думал, что опять нас кинут. Иди к нам в горячие объятия, лейтенант!

Покидаю приветливого капраза и иду в кабинет к этим странным людям. Странные люди сидят и пьют чай на сваленных в кучу на столе схемах, бумагах и фрагментах скатерти.

– Садись, лейтенант, – они смахивают с табуретки ещё какие-то схемы на пол, – чай будешь?

Конечно, я бы выпил чаю. Непривычная жара и целый день на ногах, то по штабам, то по автобусам.

– Спасибо, – говорю, – нет

– Стесняешься, небось, при таких-то шишках?

– Есть немного.

– А не надо, – говорит мне начальник электромеханической службы, – у нас тут всё по -простому, если ты – гондон, то от нас быстро съебёшь, а если нормальный парень, то можешь с нами даже запросто и чай пить. Ты -гондон?

– Да нет, вроде нормальный парень.

– Ну тогда садись и пей чай.

Сидим пьём чай.

– Какой у тебя средний балл? – спрашивают

– Четыре и шесть, четыре и семь где-то.

– А ещё что есть?

– Курсы военных переводчиков закончил.

– Это тебе особенно в трюмах пригодиться! – смеются, – в море-то ходить хочешь? Или на отстойник сейчас будешь проситься?

– Конечно хочу, чего бы я сюда ехал тогда?

– Ну хуй тебя знает, а почему хочешь-то?

– Ну…это…романтика там и всё такое.

Опять ржут:

– Ромааантииикааа!!!

– Да это вы в романтике просто ничего не понимаете! – набираюсь я смелости, видимо от чая.

– О, наглый, это хорошо. На ТК-20 пойдёшь.

НЭМС берёт трубку телефона и звонит:

– Серёга! Метнись-ка мне, быстрым оленёнком, и вызови Хафизыча к телефону!.. Ну и что, что пенсионер? НЭМС сказал – оленёнком, значит – оленёнком. Попизди у меня ещё тут!!!

Дышит в трубку.

– Хафизыч! Ну танцуй! …Танцуешь там? Чо-чо. Лейтенанта тебе отрыл с боем. Чуть достался….что спасибо – не булькает твоё спасибо. Три литра мне должен теперь….да ты ещё поплачь мне, ага – три я тебе сказал иниибёт! Счас пришлю его к тебе.

Подводит меня к окну:

– Вон, -говорит, – видишь Акулы стоят? Твоя третья слева – иди.

Иду. На пирсе лысоватый человек татарской наружности орёт на матроса с автоматом:

– Да ты знаешь, как у нас ебут? За хвост – и об палку!!! Ещё раз, блядь, увижу и дорогая не узнает, какой у парня был конец !!!

Поворачивается ко мне. На бирке написано "КБЧ-5". Он самый, значит.

– Ну, добро пожаловать на борт, лейтенант.

Спускаемся в центральный.

– Вот, – показывает механик на самый большой пульт в ЦП, – это твой Молибден, у нас он называется пианино. Единственное, что мне от тебя нужно, чтоб ты на нём хуярил, как Ван Клиберн! Всё остальное – пыль и суета. Пошли пульт ГЭУ покажу.

Спускаемся в восьмой. Механик со мной на прицепе, врывается в какую-то каюту. В каюте, в обнимку с перегаром, спит тело.

– Вот, Эдуард знакомься, это тело зовут Владимир и он один из двух киповцев ГЭУ. Как бы твой коллега по нихуянеделанью.

– Чо эта нихуянеделанью? – возмущенно бурчит тело.

– Вова, какой ты пример показываешь лейтенанту!!! Ну ёб твою мать!! Где ключи от пульта?

– Ныармальный. Нормальный я пример показываю лейтенанту, – бурчит Вова, – и вытаскивет из кармана связку ключей, – закроете там потом всё.

– А ты не прихуел ли, Владимир?!

– Хафизыч, ну пожалуйста, ну сам же вчера…

– Всё. Дохуя пиздишь, – и механик выводит меня из каюты.

Меня поселили в соседнюю с Вовой каюту. А с Вовой жил ещё Андрей Борисыч – старый и опытный командир первой трюмной группы. Шефствовали они надо мной, вроде как. Помню однажды поспорили с начхимом в отсеке, просто поспорили и перешли на повышенные тона. Так они оба выскочили из каюты с криком:

– Кто тут нашего лейтенанта обижает?!

А начхим Дима ровестник с Вовой был, Борисыч-то постарше:

– Ну я!

– Головка от хуя! А в глаз? Это наш лейтенант и тока мы имеем право на него орать!!!

Ну, шутили, в общем-то. У нас крайне доброжелательная обстановка была в экипаже.

А за механиком нашим вообще можно ходить с блокнотом и записывать. Или на камеру снимать, когда он злился. Злился он редко, правда, но изображал из себя татарина в этот момент. Ну так-то он и так был татарином, но в моменты расстройств изображал монголо-татарина, который отбился от орды и как-то случайно попал в Мурманскую область.

– Лёня, – звал он интенданта в кают-компании и тыкал пальцем в суп, – что это тут наплёскано у меня в корыте?

– Это щи, – удивлялся Лёня такой кулинарной необразованности целого подполковника

– Щи? Лёня, да про них даже нельзя сказать "хоть хуй полощи"! Мой мазутный в них даже не пополощется!! Где мясо, Лёня?

– Мясо во втором блюде!

– Да? А косточки, может в третьем? Лёня, ты видишь эти руки?

Лёня внимательно смотрел на вытянутые к нему ладони и утвердительно кивал головой.

– Это руки, Лёня, носят твою тушку по глубинам северных морей. И если эти руки начнут дрожать от недостатка мяса в организме, то ты, Лёня, в этих северных морях и останешься на всю свою яркую, но недолгую жизнь! А посмотри на Эдуарда!!!

Лёня смотрел на меня.

– Он же цистерны главного балласта продувает своими пальцами!! Он же, как Икар, тебя к солнцу выносит и кислороду, а тыбля что? Капусту ему в воде варишь, как козлу какому?

А ещё механик носил ключи на широкой зелёной резинке от ПДУ и одевал её на лоб, как самурайскую повязку, когда думал. Ключи, при этом, болтались над правым ухом.

– Эдик, ну что у тебя с холодилкой?

– Да не могу разобраться, что-то автоматика там не хочет автоматить. Горит один предохранитель всё время, а из-за чего не могу вычислить.

И он одевал резинку на голову:

– Неси схемы!

Несу. Разворачиваем.

– Блять, так они по размеру больше, чем стойка управления от неё!!!

Смотрим в схемы, водим по ним пальцами и понимаем, что ни хуя не понимаем.

– А гвоздик пробовал вставлять? спрашивает механик атомного подводного крейсера стратегического назначения

– Какой гвоздик?

– Железный, Эдик, банальный железный гвоздик!

– Куда?

– Куда не ходят поезда! Пошли!!!

Лезем в трюм седьмого.

– Снимай крышки со стойки!

Снимаю крышки, механик вставляет гвоздь вместо предохранителя и прижимает его эбонитовым колпачком.

– Врубай и смотри откуда дым пойдёт

Врубаю, холодилка радостно работает и холодит, а из одного блока валит дым. Вырубаю холодилку, меняю блок, ставлю предохранитель, запускаю. Работает, сука.

– Учись, студент! Гвоздь дарю.

И механик снимает с головы резинку (думать-то больше не надо) и напевая что-то себе под нос уходит с чувством выполненного долга.

Потом уже я вспомнил слова НЭМСа про гондонов. И действительно ведь – ни одного не было. Были люди умнее, тупее, веселее, серъёзнее, с пристраситем к алкоголю и ведущие здоровый образ жизни, спокойные и сумасшедшие, но гондонов не было. А если и появлялись, то быстро куда-то исчезали.

Естественный отбор в исполнении подводных сил Северного флота, я считаю.



Я и бал принцесс

– Эдик, пошли гидравлику грузить, нам привезли тонну почти!

Андрей Борисович стоит в дверях моей каюты и сверлит меня взглядом. Чувствую это спиной, так как делаю вид, что крепко сплю. А вдруг отстанет.

– Эдикбля!!!

Олрайт, значит так не удастся откосить.

– Борисыч, – говорю, садясь на кровати, – ну какая гидравлика? Ну я же люкс в БЧ-5, ну посмотри на мои пальцы, я ж, как музыкант по кнопкам должен: чуйствовать подводную лодку.

Борисыч скатывает в тугой шар ватник, который он держит в руках и как жахнет мне его в грудь,- чуть рёбра не сломал, гад:

– Вот Ваш фрак, маэстро!!! Публика ждёт на бенефис и нервно волнуется. Пошлибля. Нет никого, только мы с Толиком. А вдвоём у нас пупки развяжуться!

– А так у нас втроём пупки развяжутся и вам не так обидно будет?

А на дворе как раз весна началась. Ну, в смысле, где-то в Севастополе она уже, наверняка, началась, а у нас март – один из самых противных месяцев. Солнце появляется и это, конечно, хорошо, но вот морозы ещё не уходят, а ветра сильные уже пришли. Так что даже сморкаемся сосульками. Одеваю водолазное бельё, робу, ватник, ботинки – шапку и варежки беру под мышку. И этакой вот каракатицеобразной матрёшкой бреду в центральный пост. В центральном меня ждут Борисыч и мичман – компрессорщик Толик.

– Чё так долго-то?

– Да думал, что без меня начнёте.

В составе дружного трио ползём наверх. Первым идёт Толик и застывает, при выходе из рубки:

– Глядите, – говорит, – картина "старик и море"!

Глядим: на корне пирса стоит управленец ГЭУ, тоже Борисыч, и писает в залив.

– Борисыч!!! – кричит ему Андрей, – Смотри осторожней, а то русалки за струю в море утащат!!!

– Не утащат! Они ж хохлов не таскают – от нас чесноком пахнет всё время. Это вас, кацапов, за милую душу!

– Мы же бульбаши!!! – кричим мы с Толиком, а наш Борисыч не кричит – он из Питера.

– Ага, – улыбается Борисыч, которые не наш, – особенно Эдик бульбаш! Такой же, как Хафизыч, только глаза пошире!!

– А давайте его отпиздим!!! – предлагает Толик, – заодно и разомнёмся!!!

– А кто вам реакторами будет в море управлять, короли говна и пара, а? – резонно парирует не наш Борисыч.

Тут он, сука, прав. Самый грамотный управленец в дивизии. Чуть что – зовут его. На стержнях реактора, как Паганини – что хочешь сыграет. Образно выражаясь, конечно.

– Давай это…помоги нам лучше! – забрасываю я пробный шар.

– Да щас! Бог – поможет! Я же офицер военно-морского флота, а не грузчик!!

Ладно, идём на пирс. У трапа стоит огромный овчинный тулуп в валенках. На тулупе висит автомат, а внутри тулупа торчит верхний вахтенный матрос. Возле него лежат и ждут наших ласковых касаний четыре двухсотлитровые бочки с гидравликой. Курим. Ходим вокруг бочек. Пинаем их ногами. Бочки продолжают равнодушно лежать.

– Может чая пойдём попьём? – сооблазняет Толик

– Не, надо грузить, а то стемнеет скоро.

Покурили ещё. Поняли, что бочки сами себя не загрузят и надо браться за работу. Раскрутили боковые поручни у трапа, соорудили наверху подобие блока из подручных материалов и кое -как закатили бочки на палубу. Открыли приёмный лючок.

– Ты систему подготовил? – на всякий случай уточняет Борисыч у Толика.

– А то. Готова, как девственница в первую брачную ночь!

Начинаем заливать бочки внутрь подводной лодки. Гидравлика замёрзла и течёт неохотно, тоненькой и ленивой струйкой. Мы с Борисычем поддерживаем бочку с боков, чтоб она не кульнулась, а Толик – сзади, чтоб тоже типа что-то делать. Из дивизии приходит командир, подходит к нам и молча стоит любуется на нашу слаженную работу. Конечно это красиво, когда два человека с высшим образованием и один со средне-техническим заливают гидравлику из бочек внутрь. Минут пять стоял молча, потом вздохнул:

– Ну что: ебётесь?

– Ну, – говорим

– А хотите по-настоящему?- улыбается командир

– Не-не-не-не-не!!!! – дружным, слаженным коллективом отвечаем мы.

– Так, ты! – показывает командир на меня пальцем, – подойди – ка ко мне.

Выполняю приказание. А он каааак даст мне в пузо кулаком.

– Ураааа!!! – кричит Борисыч, – наконец-то можно младших по воинскому званию бить!!!

И отвешивает оплеуху Толику.

– Только мне! – уточняет командир, – Эдуард, почему ты меня, своего родного командира, обманул?

Прокручиваю в голове свою почти двухлетнюю службу.

– Сан Сеич, – говорю официальным тоном, – соизвольте объясниться! Ни разу за всю свою жизнь я Вас обмануть ещё не успел!

– А кто мне говорил, что он флотская сирота и родственников у него в штабах нету?

– Я говорил. Так ведь и нету: мать у меня медсестра в Борисове и отец хуй знает где в Челябинске.

– Да? А почему тебе министр нашей обороны звание капитан-лейтенанта досрочно присвоил?

– Какой министр? Какое звание? – хлопаю ресницами.

– Ну приказ пришёл в дивизию, что тебе министр обороны присвоил очередное воинское звание досрочно и требует, твоего явиления в Североморск послезавтра, чтоб он тебе погоны мог лично вручить, в связи с твоей охуенностью. Так что собирайся.

– Так а чё тут собираться, – говорю, – два месяца зарплату не платят – я до Североморска точно не доберусь никак.

– Придумаем, что-нибудь. Там, вроде, с флотилии машина пойдёт, пристроим тебя на хвост.

Ну пристроили. Ехали из одинадцатой, вроде, дивизии ещё один геройский старлей-спецтрюмный и его командир на УАЗике дивизийном. Ехали весело: у УАЗика не работали дворники и водитель останавливался каждые двадцать-тридцать километров, выскакивал протирать лобовое стекло. Это же атомный флот бля, а не автобат – правильно? А ещё мы всю дорогу были возбуждёны и хотели выпить, но одёргивали себя, что мол надо терпеть, а то, вдруг министр целоваться полезет.

Ну доехали до ДК Северного флота. Чуть не опоздали, между прочим. Бежим в зал, волнительно открыв рты. На входе прапорщики:

– Сдайте, – говорят, – фотоаппараты.

– Что? Что сделать??? – прямо бровями поднял фуражку командир лодки.

– Фотоаппараты запрещено с собой брать. Для безопасности.

– Чтобля? Я – капитан первого ранга, командир атомной подводной лодки Северного флота! Это – дворец культуры того же самого Северного флота!!!! Вы охуели, чтоли совсем тут?


Ну мы, конечно, с другим старлеем давай его успокаивать и дёргать за рукава с обеих сторон. Волнуемся за свои досрочно полученные звания, наверное. Уговорили его, сдали фотоаппараты – даихуйсними, заходим в зал, садимся. Лётчики кругом, пограничники, надводники ну и, как всегда, больше всего крыс тыловых. Даихуйсними тоже! Начинается. И выходит на сцену..мать моя женщина, так этожы Черномырдин Виктор Степанович !!!

Он-то нам погоны и вручал. Министр обороны просто стоял сзади и хлопал в ладоши, а потом руки всем жал. Некоторые потом говорили, что был он выпивши, но я лично этого не заметил. Из моряков меня первого вызвали, просто, видимо, случайно. Выхожу. Овации вокруг – прям хоть бери и стесняться начинай. Виктор Степанович вручает мне погоны, жмёт руку и спрашивает:

– Ну как служится-то? Надёжно ли защищены наши рубежи?

– Да нормально, – говорю – рубежи неприступны!

– А у вас, – гворит Виктор Степанович, – такие звание смешные. Читаю вот в приказе Вашем "Старшему лейтенанту присвоить звание капитан минус лейтенант". Как это, говорю, товарищи, – капитан минус лейтенант и есть же старший лейтенант. А он ( и показывает за спину на министра обороны) надо мной смеётся!

– Вот гад, – сочувствую, – только Вы ему не говорите, что я так сказал!

– Не скажу! Потом на балу ещё поговорим!

Ёпт! Так ещё и бал будет? А может они с собой и принцесс из Москвы каких привезли, для отличившихся офицеров! Ещё прямо радостнее на душе стало: я ибал принцесс, – потом же всем можно рассказывать, не особо лукавя душой!

Но на фуршет с балом мы не смогли остаться – в дивизию затребовали срочно вернуть единственный УАЗик. Решили сами себе устроить фуршет и бал. Спирт у нас с собой был, скинулись на троих и купили банку килек в томате, батон и пачку сосисок. Водитель нам банку тушёнки ещё подогнал Заехали на ядерную свалку по дороге в Заозёрск и давай там быстро напиваться. Сторож к нам пришёл:

– Чего это вы тут, ребята?

Ну рассказали ему что, да как.

– Погодьте, – говорит, – я вам счас хоть сала с лучком принесу.

– А принцесс, – спрашиваем, – нет у тебя случайно тут?

– Не, -смеётся, – только радиоактивные крысы и собаки.

Ну а что за бал без принцесс, я так себе думаю, – просто пьянка же. Да и фуршет без канапе и шампанского в высоких бокалах тоже, вроде как, уже не фуршет, а просто пьянка. Поэтому просто пьянкой на радиоактивной свалке мы и отметили вручение нам погон Виктором Степановичем Черномырдиным.

А это мы с Андреем Борисовичем на Северном Полюсе, между прочим:



Плавучая мина, рогатая смерть

Сегодня будет рассказ про минёров. Всё, что я здесь опишу, касается только нашего конкретного корабля и не может быть рассмотрено, как общая тенденция. Понимаете, наверняка на остальных кораблях и многоцелевых подводных лодках минёры – уважаемая и ценная профессия. Они, наверняка, много трудятся и достойны не меньшей славы, чем остальные члены флотской семьи. Но не у нас. У нас минёров держали, я так понимаю, просто для проформы. То есть, положенно, чтоб на корабле были минёры – вот вам офицер плюс два мичмана и потом не жалуйтесь. Подводная лодка такого размера, как наша, в принципе, наверное, теоретически, может поразворачиваться под водой, охотясь за другой подводной лодкой, или попытаться уклониться от её атак, но, блин, – это же почти два футбольных поля в длину и девятиэтажный дом в высоту, – ну кого мы сейчас будем обманывать? А как вы думаете: возможно промахнуться по цели современным оружием, если она больше любого военного корабля Второй Мировой войны?

Вот поэтому минёры у нас были всегда без дела. За мою службу их поменялось трое: они приходили, годик сидели и уходили куда-нибудь на классы или курсы повышения квалификации, а оттуда возвращались уже помощниками, старпомами, или флагманскими специалистами, но не к нам, конечно, а в другие дивизии – туда, где они могли рассказывать о своих подвигах. Так-то они за всю мою память один раз учебной торпедой стрельнули, а то всё или воздушным пузырём или вообще – электронным пуском.

И когда нам надоедало издеваться насмехаться шутить над замполитами, мы брались за минёров. Ну сами посудите, а за кого ещё браться? Остальные-то все при деле и шутить с ними может быть опасно для собственного здоровья и душевного равновесия. Хотя над всеми шутили.

Особым шиком считалось украсть у минёра его новенький ЖБП (журнал боевой подготовки) и написать на титульном листе "Торпеда – дура, пузырь – молодец". Не буду скрывать, первым это сделал я, абсолютно случайно.

Сидим с Антонычем в центральном, а туда минёр заходит:

– Старпома не видели? – спрашивает.

– Да наверху бегает где-то.

Минёр оставляет свой новенький ЖБП на командирском столе и бежит наверх. А подводники – они как дети, только с большими хуями (как любил говорить наш командир дивизии, так что я здесь ни при чём – историческая достоверность)- такие же любопытные. Беру я, значит, его ЖБП – красивенький такой, возбуждающий новенький, весь прошнурован и пронумерован, даже печатью скреплён. И что-то дёрнуло меня взять карандашик и написать вверху на титульном листе "Торпеда- дура, пузырь – молодец".

Сладостно вздыхаю и, с чувством выполненного долга, ложу его обратно. Антоныч, наоравшись, по лиственнице в отсек, в котором происходит отработка по борьбе за живучесть, тоже не выдерживает соблазна и берёт минёрский ЖБП.

– Эдуард, ты дурак чтоли? – изумляется Антоныч и тычет пальцем в мою запись, – чё ты карандашом-то написал? Такие слова нужно несмываемой тушью или, лучше, в граните отливать.

Берёт шариковую ручку и старательно обводит надпись, пририсовывая красивые завитки в нужных местах. Любуется на расстоянии вытянутой руки и аккуратненько кладёт ЖБП на место.

Прибегает минёр с довольной красной рожей. Мы сидим и скучными лицами смотрим в свои пульты.

Минёр хватает ЖБП и начинает его листать.

– Бляааа, ну бляаа, ну кто это сделал? Антоныч!!

– Мин херц, я тебе пацан, чтоли ЖБП чужие тут разрисовавать?

– Эдик, ты?

– Да нет, конечно, ты видишь – я дифферентовку считаю, вот мне делать нечего по ЖБП твоему каличному лазить!

– А кто? Заходил кто?

– Из девятнадцатого кто -то заходил, но мы не смотрели. Мы же работаем. В отличии от.

Минёр со своим ЖБП и слезами ускакивает в девятнадцатый. Спускается довольный старпом:

– Ну где эта плавучая мина, рогатая смерть? Ныл же, что ЖБП надо подписать ему срочно. Минёр!!! – кричит старпом в девятнадцатый – где ты там потерялся опять?

Минёр понуро вползает в центральный. Шмыгая носом, протягивает ЖБП старпому. Старпом открывает титульный лист, окидывает взглядом центральный.

– Трюмные, ну вы дураки, что ли?! Какой, блядь, пузырь? Они пузырём раз в год стреляют же! Электронный пуск у них молодец, а не пузырь! Пузырём же матчасть нужно задействовать, чтоб стрельнуть, а тут – три кнопки нажал – боевую задачу выполнил! Минен хоссен, возьмёшь корректор, закрасишь слово "пузырь" и напишешь слово "электронный пуск" – тогда подпишу.

– Ну Сей Саныыыч – скулит минёр

– Да, Сей Саныч, – говорит Антоныч, – соглачен с минёром! Электронный пуск абсолютно не звучит. То ли дело пузырь! Звучное, короткое слово – как выстрел!

– Ну ладно, Антоныч, раз ты так считаешь – и старпом подисывает минёру ЖБП.

Естественно, через пятнадцать минут вся подводная лодка уже знает эту историю.

Или вот ещё было, когда минёр просился на какие-то флотские сборы-соревнования по торпедному делу.

– Минёр, – спрашивает его старпом, – а ты сколько раз торпедой-то стрелял?

– Ни одного, пока.

– А как торпедой стреляют, расскажи мне коротенько, в общих чертах.

– Нуууу открывают заднюю крышку торпедного аппарата, загоняют туда торпеду, закрывают заднюю крышку, заполняют торпедный аппарат водой, выравнивают давление с забортным, открывают переднюю крышку и стреляют.

– Ага. Эдуард, а теперь ты расскажи мне, как вы из ДУКа стреляете.

ДУК – это устройство для удаления мусорных контейнеров с ПЛ.



Этот рисунок капитана 1 ранга Каравашкина Олега Валентиновича хорошо всё иллюстрирует. Толко у нас ДУК был не вертикальный, а под углом из борта торчал. А…. вы же организацию стрельбы не знаете из ДУКа. Как вы вообще на свете-то белом выживаете, без всех этих, крайне полезных и необходимых знаний? Когда накапливался мусор, мы отстреливали его за борт. В основном это были жестяные банки, которые плющились предварительно специальным прессом для смятия тары и пищевые отходы. Всё это складывалось в специальные пластиковые контейнеры, типа мешков. Отсек герметизировался, на всякий случай, на переборках выставляли вахтенных и готовили системы подачи воздуха в отсек, тоже на всякий случай. По готовности, командир первой трюмной группы докладывал в центральный:

– ДУК к стрельбе изготовлен!

– Зарядить главный калибр! – следовала команда из ЦП

– Есть зарядить главный калибр! (мешки засовывались в трубу и протыкались, чтоб в них не было воздуха – скрытность же и все такое) – Главный калибр заряжен!

– Паааа врагааам революции! Трубка шесть, прицел восемь!!! Упреждение двенадцать градусов!!! Плиии!

– Есть пли!

– Клоуны маслопупые, – один раз не выдержал командир дивизии, – вы можете хоть что-нибудь без этих своих смехуёчков сделать? Вы на поминки мои, чтоб не приходили! А то и там цирк устроите с раздачей слонов и материализацией духов!!!

Вернёмся к нашему рассказу. Отвечаю старпому:

– Нууу открываем заднюю крышку аппарата, загоняем туда мусор, закрываем заднюю крышку, заполняем аппарат водой, выравниваем давление с забортным, открываем переднюю крышку и стреляем.

– Слышь минёр? Улавливаешь ход моей мысли? А сколько раз вы, Эдуард, своим дивизионом из ДУКа стреляли?

– В смысле? За всё время что ли?

– Не, ну за последний год, например.

– Раз двести-то точно стрельнули.

– Минёр, так давай мы туда трюмных пошлём? Они же своим дивизионом отстрелялись больше раз, чем все минно-торпедные части Северного флота. Вместе взятые. Они прикинуться тупыми, чтоб из остальной минёрской массы не выделяться, а потом выебут там и высушат всех, своим космическим профессионализмом!

– Нууу Сей Саныыыыыч

– Да ладно, едь. От тебя всё равно в базе толку никакого.

Или собирают, например, в море командиров отсеков на инструктаж. Минёр приходит последним. Старпом молча сидит и думает. Минута проходит, другая, третья.

– Тащ капитан второго ранга! – докладывает вахтенный инженер-механик, – командиры отсеков собраны.

– Да я вижу, что собраны. Я вот думаю сижу: почему минёр, блядь, опаздывает? Ну вот чем он там занимается, что может позволить себе опоздать? Чембля? Я же знаю устройство корабля, обязанности минёра, обязанности минёра, как командира отсека, обязанности минёра, как командира боевой части, суточный распорядок тоже знаю …минёр, чем тыбля занимаешься, почему тыбля опаздываешь вечно? Не отвечай мне, минёр – не надо травмировать мою нежную, как у котёнка, душу своими нелепыми отмазками!!! Я понимаю, если бы опоздал турбинист, или электрик, хуй с ним – ракетчик, но ты – минёр? Ты-то как? А чего я вас собрал-то, помнит кто-нибудь?

А турбинистом тогда у нас худо пришлось на том выходе. Вышла из строя автоматика управления оборотами турбин и они неделю в трюмах турбинных отсеков обороты вручную крутили огромными железными колёсами. Влажность там запредельная, температура градусов под сорок – прямо в трусах там и стояли на посту. Интендант им варил компот, охлаждал и носил туду непрерывно. Да, та ещё работёнка.

Ну вот, в общем-то, чтоб вы понимали мои периодические высказывания про минёров. Это совсем не означает, что минёров у нас не любили и были они какими-то неполноценными членами экипажа. Как вы уже знаете – гандонов у нас не было, а если и попадались, то на очень короткий период времени. Минёры были весёлыми, озорными ребятами, отчаянными и наглыми с хорошей такой придурью в глазах, благородными и честными, – в общем, всё, как мы любили. Просто жизнь – это же театр, как говаривал У. Шекспир и даже в военно-морском флоте, – ну вот такая им у нас досталась роль.

На этой фотографии есть один наш минёр. И это не парень с усами и в гидрокостюме. Наш минёр, наверняка, уже где-то флотом командует. Желаю ему здоровья, оптимизма и долгих лет счастливой жизни. Но тут-то вот чего он в кадр-то влез? Видит же, блядь, что люди фотографируются!



Смерть

Каждого из вас Смерть поджидает во многие моменты вашей жизни, когда вы приглушаете свою внимательность и инстинкт самосохранения: перебегаете дорогу в неположенном месте, заплываете за буйки, ездите пьяными за рулём и не одеваете каску, находясь на строительной площадке. У подводников всё не так. Смерть не ждёт их, а несёт вместе с ними службу по охране морских рубежей их Родины. С того момента, как они отдают швартовые концы и уходят в море, Смерть стоит за плечом каждого из них постоянно и с любопытством наблюдает, когда же кто-то из них даст слабину.

Сидит в седьмом отсеке на вахте матрос Герасимов, например, мечтает о скорой своей демобилизации и представляет, как он войдёт в свою родную деревню в ленточках до жопы, с восемнадцатью якорями и аксельбантом сшитым из такого количества ниток, которого хватило бы на аксельбанты гусарскому полку в девятнадцатом веке, а Смерть шепчет ему на ушко : "Петя, ну зачем тебе осматривать отсек каждые пол часа? Ну что, блядь, за хуйня такая – пол года до дембеля, а ты бегаешь, как карась! Закороти систему КИС ГО, да сиди себе спокойно на боевом посту, наращивай общую прекрасность организма!"

А и правда, думает матрос Петя, что я, пальцем деланый? И закорачивает систему КИС ГО, чтоб лампочка в центральном сама собой загоралась, а не от того, что он все кнопки в отсеке обожмёт. Совесть его, конечно, покусывает, но ёб вашу мать – каждые пол часа же по трюмам лазить, это ни в какие ворота ведь не лезет! И Смерть, радостно повизгивая, бежит в седьмой отсек, договариваться с насосами и клапанами, а может и со станцией управления холодильной установкой, чтоб они ей подмогнули чутка и начинали гореть, дымить и давать течи.

В это время в центральном вахтенный инженер-механик третьей боевой смены, сбрасывает табло осмотра отсеков, а седьмой тут же раз – и опять осмотрен.

– Седьмой, центральному!

– Есть седьмой

– Как ты сокол ясный отсек-то за пять минут осмотрел?

– Ну я быстренько…там туда-сюда

– Герасимов. Кто-то врот. Быстренько я осматриваю и то за двенадцать минут.

Отключает седьмой, вызывает связистов:

– КПС, центральному!

– Есть КПС!

– В седьмом пидорас КИС ГО закоротил, сбегайте, отъебите его так, чтоб у меня тут дымом запахло.

И связисты бегут в седьмой, бьют матроса Петю, ремонтируют систему КИС ГО, опять бьют матроса Петю, пугают его тюрьмой и презрением Родины и убегают, напоследок пнув Петю, обратно в свой КПС. Смерть вздыхает и уходит в следующий отсек.


По окончании вахты, матроса Петю вызывают в центральный, для проведения воспитательной беседы. "Ебать" называются в военно-морском флоте воспитательные беседы. Проводит механик, так как Петя из БЧ-5, присутствует замполит.

– Герасимов! – начинает механик, вкладывая в свои слова всю ненависть татарского народа, – я даже не знаю, с какого конца начинать тебя ебать! У тебя же мама, да Герасимов? Сестра? Вот ты стоишь тут, изображая дебилизм и пустоту глазами, а они ждут тебя, Герасимов, мёд там на пасеке покупают на последние деньги, самогонку гонят, невесту там тебе нашли уже, небось. Хули ты улыбаешься? Ты же не вернёшься домой, Герасимов, ты понимаешь, что ты даже в гробу домой не вернёшься? Почему у тебя отсутствует инстинкт самосохранения? Как ты без него дожил до восемнадцати лет? Почему тебя барсуки в лесу не съели или в таулете ты не утонул?

Матрос Петя не знает, как ему реагировать и молчит, уставившись в палубу.

– Ты в школе-то учился, Герасимов? – пытается достучаться до него механик с другой стороны.

– Учился

– Ну расскажи мне, каких русских писателей ты знаешь?

– Нуууу…Пушкин

– Хуюшкин, Герасимов!!! Пушкин – это поэт!!! Он слова в рифму писал, а писатель, это который без рифмы пишет! Писателей каких ты знаешь?

– Нуууу…Толстой

– Какой Толстой?

– А он же один был.

– Ладно. Ладно, он был один. Какое его произведение ты читал?

– Нууууу….. Войну и мир

– Войну и мир? На каком языке она начинается?

– Ну на русском же, понятное дело!

– Ясно, значит дальше заглавия не осилил. Слушай, а тебя матрозавры остальные как называют, – Герасимом? А ты знаешь, что про тебя целое произведение написал великий русский писатель Тургенев? Читал "Муму"?

– Нееет

– Ну как, блядь, нет? У тебя же в личном деле "среднее образование" написано!!! Как вы на флот-то попадаете, я не пойму? Откуда вас берут, – из поселений староверов, чтоли?! Стас (это к замполиту) есть у тебя Тургенев? Принеси пожалуйста!

Зам приносит томик Тургенева из корабельной библиотеки.

– Вот, Герасимов, начнём твоё половое воспитание. Завтра, в это же время, на этом же самом месте ты мне пересказываешь рассказ Тургенева "Муму" близко к тексту. Близко, Герасимов, так близко, чтоб даже муха не проскочила. Свободен!

Или вот в центральном. На всплытии без хода, например. Смерть стоит за спиной командира и ждёт, когда он допустит хотя бы малейшую оплошность. Лодка медленно-медленно ползёт вверх и все спокойны и не верят своему счастью, а Смерть улыбается: она-то знает, что сейчас будет пласт воды с другой плотностью и нас как жахнет об этот лёд и, может быть, не тем местом, на которое мы рассчитываем и всё, считай приплыли. Но и командир об этом знает, откуда-то.

– Принимать с двух бортов!

– Есть принимать с двух бортов! – репетую командиру и начинаю принимать

– Приготовиться к ускоренному приёму!

– Готов!

– Принимать ускоренно с обоих бортов!

И лодка в этот момент подпрыгивает на несколько метров, но уже поздно – тонны морской воды падают в её чрево по трубам метрового диаметра под давлением пять атмосфер и она уже тяжёлая и взлететь ей, ну никак не удастся. Да ладно, ухмыляется Смерть, сейчас вы, по инерции, как шухните вниз, на три километра, а продуться-то не можете, там и посмотрим кто-кого. Но командир её опять слышит!

– Два насоса за борт!

– Есть два насоса за борт! – и два центробежных насоса начинают выплёвывать по двести семьдесят тонн воды в час каждый в морды изумлённым касаткам.

Лодка зависает, как бы раздумывая, что же ей дальше делать…

– Четыре насоса за борт!

Ну может я тогда накреню лодку, думает Смерть и они хвостом вниз уйдут по-любому. И начинает наклонять лодку на корму.

– Тонну в нос! – командует механик, глядя на дрожащую стрелку дифферентометра

– Есть тонну в нос! – репетую я и перегоняю воду между дифферентными цистернами.

– Стоп насосы!

– Есть стоп насосы! Тонна в носу!

Сидим, ждём. Лодка немного опустилась, но зависла, – значит в слой воды мы вошли и можем двигаться дальше.

Да ну вас, пидорасы! – думает Смерть и идёт что-нибудь ломать.

Она поджигала нам трюмную помпу в седьмом, но мы справились, хоть и воняло потом неделю. Она выводила из строя систему управления рулями, подрывала паровые клапана, замыкала проводку в щитах но мы всё починили, даже шарик расходомера нам вывела из строя, сучка костлявая, но и тут мы смогли.

Расходомер – это такое устройство, которое считает количество воды принятой или откачанной из уравнительной цистерны. Уравнительной цистерной подводная лодка, собственно, и дифферентуется по плавучести. Долго объяснять, но это – важно. Само устройство это кусок толстой трубы, на двух фланцах вставленный в трубу приёма забортной воды, внутри у него – две крыльчатки, которые закручивают поток воды спиралью, а в этой спирали крутится железный шарик в резиновой оболочке: датчики считают количество его оборотов и выводят на табло в центральном количество воды. Казалось бы, – ну чему там ломаться? Шарик же железный!!!! Но мы же русские моряки, чо нам.

Понятно, что в море запрещено проводить ремонты, связанные с забортной арматурой, но и плавать месяц подо льдом, без расходомера, тоже не то, что доктор прописал. Приняли все возможные меры предосторожности: подвсплыли, как могли, выставили вахтенного на клапане ВВД в отсек, загерметезировали переборки, в соседних отсеках поставили вахтенных на переборочных дверях и приказали им держать кремольеры и не выпускать нас ни за что, если что. Проверили всю забортную арматуру, всю позакрывали, проползли по всем трубам и проверили ещё раз. А Смерть сидит в уголочке и облегчённо вздыхает: ну наверняка же на Севмаше какую-то трубу левую захуярили, которой ни в одной документации нет, или на Звёздочке потом тарелки клапанов плохо притёрли и они зарядят нам шестью атмосферами в рожи. Медленно-премедленно отручиваем болты на фланцах, прикусив язычки. Все молчим и тяжело дышим – не то, чтобы страшно, но волнительно всё-таки. Все болты сняли, пока всё спокойно – клапана трещат, но держат. Раздвижным упором разогнули трубу, вытащили нужный нам кусок. "Да, блядь, что такое-то – нервно расхаживает Смерть по трюму, – ну как так может быть, что ни на Севмаше ни на Звёздочке не нашлось ни одного криворукого помощника мне!!!" Вот так и бывает.

Достали шарик, а у него оплётка резиновая лопнула и он за крыльчатку зацепился. Всунули новый, потрясли трубой вчетвером (он ж тяжелющая!) крутится вроде. Вставили кусок трубы обратно.

– Эбля!! – кричит Борисыч, – а прокладки-то поставить!!!

– Борисыч, ну вот что ты за человек-то такой, – говорю я ему, – надо же было подождать, пока мы все двадцать четыре болта закрутим!!!

И все начинают смеяться, хоть и не закончили ещё, но понятно же, что, скорее всего, пронесло на этот раз.

– Центральный! – кричу в лиственницу, – пробуйте принимать, мы закончили.

– Ёпт!!! – кричат из центрального, – всё работает, как часы часового завода Луч!!!

И раздражённая Смерть плюёт нам на спины и уходит дальше, искать приключений на наши жопы. И аппендицит. С кем-нибудь вообще может приключиться аппендицит где-нибудь на Северном Полюсе и, если всех забрать не получается, то почему бы не взять одного, хотя бы? А потом Смерть вообще думает: "Да ну их в жопу, этих подводников, пойду вон на авианесущий крейсер, может там хоть кого прихвачу"

Так ни разу у неё с нами ничего и не получилось. Видимо, везучие мы просто. Но её пристутсвие ощущалось всегда: когда спишь, ешь, чистишь зубы, пишешь стихи, учишь матчасть, проводишь занятия, несёшь вахту, мечтаешь о тёплом солнце на подводной лодке, то всегда рядом с тобой Смерть. Она смотрит на тебя, с любопытством школьника, впервые увидевшего колоду порнографических игральных карт и ты не можешь игнорировать этот взгляд. И думать о нём ты тоже не можешь, а то с ума сойдёшь. Такой вот дуализм. И этому нигде и никогда не учат – или вы умеете так, или нет.

Я, например, понимаю, почему Покровский сравнивает подводников с самураями, которые готовы к смерти, как только вышли из дома. А вы теперь понимаете?



Атомный кот

У Василия было порвано правое ухо и щека, от этого казалось, что он всё время улыбается. Но Василий никогда не улыбался потому, что был суровым военно-морским котом, а шрамы свои получил в боях с крысами. Чтоб снять с себя обвинения в котофобии, посвящаю Василию отдельный рассказ.



Жил Василий на тяжёлом атомном подводном крейсере стратегического назначения ТК-13 и состоял там на полном довольствии. Его даже кто-то, в шутку, вписал карандашом в ТКР (типовое корабельное расписание). Службой Василия на крейсера была ловля крыс.

Крысы не водились на подводных лодках, которые ходили в море, но стоило лодке постоять у причала с годик – и вот они: тут как тут. А ТК-13 к тому времени не был в море года два наверное, или три и, поэтому, крысы его уже вовсю облюбовали и заселили двумя прайдами: один в ракетных отсеках, другой в жилых. Вы, конечно, можете спросить, а каким путём крысы попадали на борт подводной лодки, а я вам расскажу, так как видел это собственными глазами и, с тех пор, мне кажется, что если крысы были бы размером с собаку, хотя бы, то всё наше с вами относительно мирное существование на этой планете давно бы уже закончилось. Крыса забегает по длинному швартовому концу, который висит и болтается и пулей шмыгает в надстройку. Оттуда она поднимается по двухсекционному трапу к рубочному люку и спускается вниз по вертикальному трапу. Так же, кстати, они выходили погулять, ну или там в магазин сбегать, не знаю – не спрашивал. Как они узнавали о том, что корабль не ходит в море – загадка. Я всегда с интересом разглядывал приказы вышестоящих инстанций, но нигде в рассылке не замечал адресата "Крысиному Королю, бухта Нерпичья, пирс №3" хотя, может быть, писали специальными чернилами.

Мы приняли ТК-13 на время, чтоб её экипаж сходил в полноценный отпуск (два месяца для неплавающих), а нашу крошку в это время повёл в море разбивать об лёд не скажу какой экипаж. Пришли мы дружным табором с вещичками на корабль, минут за десять подписали акты и начали дружно пить знакомиться с матчастью. Сижу я в центральном и щёлкаю кнопками своего пианино, как чувствую на себе чей-то взгляд. Поворачиваюсь – на комингс- площадке сидит какое-то чёрно-белое чудовище с порванным ухом и улыбается мне.

– Ты кто? – спрашиваю у него.

– Мяу! – говорит оно.

– Да я вижу, что не собака, зовут-то тебя как?

– Василием его зовут, – отвечает мне командир ТК -13 выходя с нашим из штурманской рубки, где они выпивали пересчитывали карты. – Саша (это уже нашему командиру) вы его тут не обижайте мне! Он у нас крысолов знатный и вообще умнее минёра нашего!

– Умнее минёра это не показатель, конечно, но что ты, Володя, мы детей, животных и минёров не обижаем.

– Саша, не приму корабль обратно, если что! Ты меня знаешь! Подвинься, Василий!

Василий двигается и они уходят.

Здесь я и столкнулся в первый раз с таким явлением, как крыса на подводной лодке. На удивление хитрые твари, доложу я вам. Проникали всюду и воровали всё, что хоть как-нибудь можно было съесть. У меня, например, однажды украли сосиску из банки с железной крышкой. Прихожу в каюту, а на полу лежит банка, которая стояла в закрытом секретере, крышка открыта и сиротливо лежит одна сосиска. А было-то две!!!

– Диииима! – кричу начхиму в соседнюю каюту, – иди-ка сюда-ка!

Высовывается Дима.

– Ты зачем,- говорю, – сосиску-то у меня украл?

Дима сморти на банку

– Эдик, ну посмотри на меня. Разве я похож на человека, который украдёт одну сосиску, если может украсть две?

Логично, конечно.

Ставили мы на них крысоловки везде, Василию объясняли, чтоб не трогал приманку в них. Не трогал. Крысы попадались, но всё равно не истреблялись, поэтому на Василия был расписан график с кем сегодня он спит в каюте.

Каждый день. Я подчёркиваю, каждый день, в восемь часов вечера, когда вахта собиралась в центральном посту на отработку, Василий приходил с задушенной крысой, бросал её у кресла дежурного по кораблю, выслушивал похвалу в свой адрес и гордо уходил.

– Эбля! – кричали мы ему сначала, – крысу-то свою забери!!!

Но потом поняли, что Василий был аристократом по натуре и есть крыс брезговал. Он просто их убивал. Поэтому верхний вахтенный, приходя заступать в восемь часов вечера, всегда приходил с пакетиком. Получал автомат, патроны и крысу. Выходя на ракетную палубу он размахивал крысой над головой и, когда слетались чайки, бросал её в воздух. Потом пять минут наблюдал за инфернальной картиной разрыва крысы на части, вытирал брызги крови с лица и шёл охранять лодку. Кстати, знаете, мне кажется, что если северным чайкам подбросить в воздух человека, то они и его сожрут, может быть даже с пуговицами.

Пару раз мы пытались вынести Василия но волю погулять. Он ошалелыми глазами смотрел на вселенную и кричал на нас:

– Что же вы делаете, фашысты!!! Немедленно верните мне на борт!!! Я же корабельный кот или где?!

Мы выносили его на пирс и отпускали:

– Василий, ну сходи там себе кошку найди какую-нибудь, разомни булки-то!

Но Василий пулей бежал к рубочному люку и сидел там ждал, пока кто-нибудь его не спустит вниз. Аристократы, видимо, не только крыс не едят, но и по вертикальным трапам не ползают.

А потом нас собрали в море. Ну вы же герои у нас,чо, сказало нам командование, не слабо ли вам выйте на этом престарелом крейсере в море на недельку-другую, потешить, так сказать, старичка, напоследок. Конечно не слабо. Что делать с Василием решали на общем офицерском собрании. Василий сидел на столе и лизал яйца внимательно слушал.

– Что делать-то с Васей будем? В море брать его страшновато, вдруг не выдержит, может домой кто отвезёт на время?

– Да как домой-то, он же из лодки выйти боится.

– А давайте тогда, на врнемя на двести вторую отдадим?

– А давайте.

Отнесли Василия на соседний борт и ушли в море. Возвращаемся, а на пирсе нас встречает родной экипаж ТК-13, заметно отдохнувший, загорелый (хорошо быть нелинейным экипажем) и радостно машет нам фуражками.

Дружной толпой заваливаются на борт ещё до того, как поставили трап.

– Так, где Василий? – первым делом спрашивает командир ТК-13 у нашего.

– Да на двести вторую его отдали, чтоб не рисковать.

– Саша, я тебя предупреждал! Или подай мне сюда Василия, или мы пошли дальше в казармы водку пить и развращаться!!!

– Эдуард, сбегай, а? А то мне этот береговой маразматик всю плешь проест!

А чего бы и не сбегать? После двух недель в море задница-то как деревянная. Иду на двести вторую.

– Вы к кому, тащ? – интересуется верхний вахтенный двести второй

– К деду Фому. Скажи там совим мазутам береговым, пусть начинают суетиться – морской волк на борт поднимается!

– Центральный, верхнему! Тут к вам моряк какой-то пришёл. Выглядит серьёзно.

Ну вот то-то и оно. Спускаюсь вниз и на последней ступеньке мне каааак вцепится в жопу кто-то когтями и кааак давай лезть по моему новенькому альпаку ко мне на грудь!!! Василий, понятное дело. Худой весь какой-то, весь облезлый.

– Чтовыблядименябросилиуроды!!!! – кричит мне Василий, глядя прямо в лицо, – дакаквыпосмеличервименясмоегородногокорабляунести!!! Жывотные!!!! Жывотные вы!!!

– Позвольте, – отвечаю, поглаживая его – Василий, но мы для Вашего же блага посстарались, здоровье Ваше, так сказать, поберегли. Лодка же такая же и люди тут хорошие, котов не едят!!!

– Заткнись!!!! – продолжает кричать на меня Василий, – заткниськозёлинесименядомойпокажыв!!!!

– Ну, – говорит дежурный по двести второй, – две недели тут просидл под люком. Не ел почти ничего и всё вверх смотрел. Вынесли его на землю один раз, он все пирсы оббегал и сел потом на вертолётной площадке в море смотреть. Чуть отловили его обратно на борт. Ну и характерец!

Несу Василия обратно за пазухой, а там его уже командир ждёт, волнуется (наш-то в кресле спит, а этот бегает по центральному)

– Принёс?

– Ну, – говорю, – вот жешь он!

И стою наблюдаю картину, как капитан первого ранга, целует Василия во все места подряд и радуется, прямо как малое дитё.

Так что я не то, чтобы не люблю котов, но я привык любить конкретные личности, а не мегатонну фотографий в своей ленте.


Третий тост

Вот вы, когда употребляете алкогольные напитки, за что пьёте третий тост? Когда как, правда ведь? А вот подводник, оказавшись в любой компании, обязательно пробормочет про себя на третьем тосте "За тех, кто в море", даже если тамада предлагает за молодых или родителей. Этот тост предполагает и пожелания удачи тем, кто сейчас в море и почтение памяти тех, кто остался там навсегда. А за всё мирное существование советского и российского военно-морских флотов, начиная с шетидесятых годов, "навсегда в море" осталось более восьмиста подводников.

О большинстве из них вы не знаете и не узнаете никогда: это американцы снимают о них художественные фильмы, воспевая их героизм, награждают их посмертно своими государственными наградами, признавая их подвиги и даже с почестями хоронят их тела, от которых отказывается советское правительство.

Сегодня не будет юмора совсем, – некоторый промежуточный итог я хочу подвести рассказом о неизвестных стране её героях.

Нигде нет и нигде не может быть такого равенства перед лицом смерти, как среди экипажа подводной лодки, на которой либо все побеждают, либо все погибают.

Магомет Гаджиев.

Дизельная подводная лодка С-80. "Автономка мёртвых"



Подводная лодка затонула 27 января 1961 года в 00 часов 27 минут. Причина аварии – обмерзание поплавкового клапана в шахте РДП (работа дизеля под водой) и поступление внутрь корпуса забортной воды. Матрос, дежуривший на ручном клапане, в панике, перепутал клапана и перекрыл не тот (по другой версии, давил ручку клапана в другую сторну, согнув шток, так как был уверен, что закрывает его потому, что был прикомандирован с другого проекта). Погибло 68 человек. Часть из них была раздавлена забортным давлением, часть умирала от удушья в течении недели после аварии (по данным паталогоанатомов). Двое человек покончили жизнь самоубийством: один матрос повесился в первом отсеке (и висел в петле семь лет), и мичман замкнул руками клеммы аккумуляторной батареи. Поднята с грунта лодка была только через семь лет. Тела тех, кто не был растерзан давлением, сохранились хорошо, паталогоанатомы, производившие вскрытие тел в десантном трюме СДК не верили своим глазам.


Атомная подводная лодка К-19 "Хиросима"

Фото лодки после модернизации:



Самая "невезучая" подводная подводная лодка Советского Союза. Советские моряки называли её "Хиросима", а американцы – "Widowmaker". За всю историю этой лодки на ней погибло 37 человек.

Первая серьёзная авария произошла 4 июля 1961 года в 4 часа 15 минут. Сработала аварийная защита реактора, произошёл разрыв первого контура и заклинило насосы охлаждения реактора. Начался быстрый нагрев активной зоны реактора. В то время учёными ещё не был открыт ОТКР (отрицательный температурный коэффициент реактивности) и подводники считали, что тепловой взрыв реактора приведёт к ядерному взрыву. Было принято решение собрать нештатную схему охлаждения реактора силами личного состава. Самому старшему в группе добровольцев, лейтенанту Борису Корчилову, на тот момент было 23 года. Получив дозы облучения, несовместимые с жизнью, моряки собрали схему охлаждения, но радиационный фон на лодке продолжал расти. Из-за поломки антенны сигнал бедствия передать не удавалось и командир лодки к 2 р Затеев принял решение идти не в сторону базы, а в сторону завесы из дизельных подводных лодок, которая находилась южнее места аварии. По его приказу, всё стрелковое оружие было утоплено, остались пистолеты только у него и старшего помощника.

Сигнал бедствия, передаваемый маломощным приёмником был принят всеми подводными лодками, но только одна из них, С-270, под командованием к 3 р Жана Свербилова, покинула конвой и, нарушив все приказы, ринулась на помощь К-19. Капитан 3 ранга Свербилов, в последствии, был наказан, за проявленное своевольство.

В аналогичной ситуации с подводной лодкой К-219, которая тонула в Бермудском заливе, капитан 1 ранга Попов (будущющий командующий СФ) получив сигнал бедствия, прошёл мимо, не меняя курса, помня о том, как досталось Свербилову.

С-270 прибыла к борту К-19 и по носовым горизонтальным рулям приняла на борт тяжело раненных (трое из них уже не могли ходить). Одного из офицеров штаба, который находился на борту К-19 и пытался сбежать впереди пострадавших, Жан Свербилов приказал помощнику расстрелять на месте, после чего порядок был восстановлен. Более трёх суток, подводная лодка С-270 буксировала К-19 в условиях сильнейшего шторма, пока не был получен приказ передать поражённых на борт надводных кораблей.

"Перед тем, как заснуть, я думал о том, что наш экипаж сделал святое дело. Все лодки, участвовавшие в учениях, приняли радио Коли Затеева, но никто, кроме нас, к нему не пошел. Если бы не наша "С-270", они бы все погибли, а их было более 100 человек…" – из воспоминаний Жана Свербилова, командира С-270.

Моряков К-19, получивших запредельные дозы радиоактивного облучения и мучительно скончавшихся в медицинских центрах, без огласки похоронят в Москве, Ленинграде и Зеленогорске. Представления о награждении званиями "Героя советского Союза" Свербилова и Корчилова были отклонены руководством страны.

По этой трагедии режиссёром Кэтлин Бигелоу снят фильм "К-19 Оставляющая вдов" с Харрисоном Фордом и Лиамом Нисаном в главных ролях. При всех неизбежных ляпах и художественных допущениях, фильм показывает смелость и отвагу советских моряков и обязателен к просмотру.

Следующий, печально известный, случай произошёл с этой же лодкой 24 февраля 1972 года. Если вы, когда-нибудь, слышали песню "9 отсек", то она именно об этом случае. В 10.23 в 9 отсеке произошло возгарание прибора для дожига углекислого газа. Вместо того, чтобы локализовать аварию, вахтенный матрос побежал будить главного старшину Александра Васильева:



Васильев, приказав всем покинуть отсек, бросился тушить возгорание, которое к тому времени переросло в объёмный пожар. Он сгорел заживо, спасая товарищей. Лодка всплыла аварийно в девятибальный шторм. Из девятого отсека в восьмой начали поступать продукты горения. Весь личный состав отсека, который не включился к этому времени в средства защиты дыхания, погиб от удушья на боевых постах, только командиру дивизиона движения капитан-лейтенанту Виктору Милованову удалось, заглушив реакторы, покинуть отсек и выйти в седьмой, где он потерял сознание от отравления угарным газом. В седьмом отсеке мичман Александр Новичков помогал растерявшимся матросам включаться в средства защиты органов дыхания. Спасая их, он погиб.

Подводная лодка находилась в надводном положении, без хода, с частично затопленным девятым отсеком, в котором продолжал бушевать пожар и загазованными восьмым и седьмым.

Но в подводной лодке этого проекта десять отсеков и я уверен, что большинство из вас не знает историю этого десятого отсека.

В десятом отсеке, отрезанные от остальных, оказались двенадцать моряков под руководством капитан-лейтенанта Полякова, управленца ГЭУ, который и спас всем им жизнь. Двадцать трое суток (подумайте!) двенадцать человек сидели в кромешной темноте в железной бочке с температурой воздуха +4 градуса. Они дышали воздухом, который постепенно стравливали из дифферентовочной системы, давление снимали через кингстон глубиномера, пили воду через трубочку из цистерны, разбив её мерное стекло и достав до нижнего, неоткачиваемого уровня. Из еды у них была только соль и макароны. Сырые макароны, естественно. Когда за ними пришли, только двое могли кое-как держаться на ногах. Их выводили с завязанными глазами, чтоб они не ослепли от дневного света.

Угадайте, сколько человек получили звание Героев? Правильный ответ – ни одного. А знали вы вообще об этих людях? Учились на их примерах мужеству и героизму, когда были маленькими?


К-3 "Ленинский Комсомол"

Первая атомная подводная лодка Советского Союза. 8 сентября 1967 года на лодке произошёл объёмный пожар в 1 и2 отсеках. Пожар произошёл из-за нештатной прокладки в системе гидравлики. Прокладка не выдержала давления и в распылённом состоянии гидравлика попала на плафон освещения, что привело к объёмному возгоранию. В результате пожара погибло 39 человек. Они сгорели заживо. Один из них, капитан-лейтенант Анатолий Маляр , успел, сгорая, захлопнуть переборочный люк из вторго в третий отсек, чем и спас остальных членов экипажа. Комиссия признала действия экипажа героическими и представила членов экипажа к наградам (в том числе и погибших), но Главком ВМФ С. Горшков объявил, что авария произошла по вине экипажа и все: выжившие и мёртвые превратились из героев в преступников. Только лишь спустя 45 лет, когда с обстоятельств аварии был снят гриф секретности, морякам удалось восстановить своё честное имя.

К-129 затонула в марте 1968 года, предположительно из-за столкновения с надводным кораблём. Погибло 97 человек.

К-8. Пожар. 52 человека.

Этот список можно продолжать, но расскажу вам ещё об одном человеке и, на этот раз, хватит.

7 октября 1986 года затонула подводная лодка К-219 возвращаясь из своего тринадцатого похода. Погибло четыре человека, остальной экипаж был спасён командиром – капитаном 2 ранга Британовым, который был назначен "крайним" в этой аварии и с позором уволен с флота. Авария произошла из-за негерметичности ракетной шахты №6 о котором знали все и много лет, но никто из штабов и командований не взял на себя смелости доложить о неиспраности верховному командованию.

Из-за раздавления корпуса ракеты в шахте, в отсек начал поступать окислитель ракетного топлива. Была объявлена аварийная тревога и личный состав покинул отсек. В отсеке остались три человека, погибшие от удушья. Далее в ракетной шахте №6 произошёл взрыв. Подводная лодка резко провалилась по глубине, но благодаря решительным и оперативным действиям экипажа, всплыла на поверхность, продув главный балласт. В то же время было замечено критическое повышение температуры реактора, что могло привести к расплавлению активной зоны и радиоактивному загрязнению Бермудского залива. Дистанционно стержни компенсирующих решёток не управлялись и было принято решение опустить их вручную. Старший лейтенант Николай Беликов и матрос Сергей Преминин, которому на тот момент было 20 лет, вошли в аппаратную выгородку, в которой к тому моменту температура достигала 70 градусов, кроме того по всей лодке распространялись ядовитые газы от сгоревшего ракетного топлива.

Вручную стержни опускаются такой ручкой, как на мясорубке, только больше по размеру. После того, как три из четырёх решёток были опущены Николай Беликов потерял сознание. Матрос Преминин вынес его и вернулся для того, чтобы опустить четвёртую решётку. Он её опустил, но выйти из отсека уже не смог: от перепадов температуры и давления дверь заклинило и никакими усилиями открыть из соседнего отсека её не смогли. Сергей погиб либо от удушья, либо от перегрева.

Вот он, смотрите:



Знали вы что-нибудь про него? А знали вы, что звание Героя Российской Федерации посмертно за то, что он предотвратил ядерную аварию, ему было присвоено только в 1997 году, благодоря некоторым общественным деятелям.

Командир Британов приказал экипажу покинуть корабль и перейти на подоспевшее советское торговое судно.

На снимке капитан 2 ранга Британов отправляет поледнюю партия подводников с борта АПЛ и остаётся на корабле один. На заднем плане – разведывательный самолёт НАТО "Орион".



Сам он до последнего стоял на мостике и охранял корабль от возможных попыток захвата вражескими силами с автоматом Калашникова в руках. Он покинул корабль только тогда, когда от кромки воды до рубки оставалось несколько сантиметров. А потом он почти год ожидал суда, но был помилован, но с флота уволен.

А потом лётчики морской авиации, которые сбрасывали на лодку изолирующие дыхательные аппараты, которые оказались почти все без регенеративных патронов устроили массовую драку с офицерами тыла в Калининграде. Но вы же об этом не знали, правда?

А потом четыре страны сняли фильм "Враждебные воды", посвящённый подвигу матроса Сергея Преминина. А знаете, какие это страны? Франция, Германия, Великобритания и США. А Питер Хутхаузен, военно-морской атташе Американского посольства в Москве собрал и направил в правительство США документы на награждение Сергея Преминина медалью "Пурпурное сердце".

Я много могу рассказывать, но, наверняка, уже всех утомил. Сегодня же пятница и когда вы, возможно, будете выпивать и вспомните, на третем тосте, мой рассказ, то не зря я его написал.

На этом в цикле "Акулы из стали" я откланиваюсь с вами на пару недель. В ЖЖ если и буду появляться, то изредка с какими-нибудь философиями и фотографиями и то – не уверен. За то, что не буду вас комментировать и редко отвечать на ваши комментарии, прошу меня простить – отпуск, значит отпуск. Так что можете пока от меня отписываться.


Честь

Честь – понятие эфемерное и не относиться ни к этическому ни к правовому полю жизни человека. Каждый из вас представляет это понятие по-своему и каждый из вас, что удивительно, по-своему прав. Покапавшись в словарях и энциклопедиях вы, наверняка, найдёте с десяток определений этого понятия. Но как-то определитесь, в итоге, что это такое. Но это простая, гражданская честь.

Определений понятия "воинская честь" вы не найдёте вообще. То есть, понятие такое есть, а вот определения у него нет. Что это за честь? Индивидуальная, коллективная или коллективная, состоящая из индивидуальных? Только в одном понятии все мы с вами сойдёмся однозначно, – честь нужно защищать, причём постоянно. Не спрашивайте меня "почему", я как и вы, не всегда это понимаю, но, также как и вы, всегда это делаю. Сейчас расскажу вам, как мы защищали нашу воинскую честь на разных этапах и уровнях.



В военно-морском училище в Голландии (Галоша, по-народному) на момент моего поступления в него было четыре факультета:

1 и 2 (в народе "китайцы") – специалисты энергетических установок и турбинисты.

3 (маслопупы) – электрики. С 1988 года на этом факультете был открыт специальный класс киповцев (плафоны).

4 (дусты) – химики.

То есть первый уровень защиты чести – защита чести факультета. Происходило это, в основном, организованными спортивными соревнованиями и всякими КВНами, но и на простецком, народном уровне тоже было. Например, химики хидили в баню мимо нашего общежития. И, конечно же, наверняка, покушались этим на нашу честь, так как мы постоянно поджидали их на балконе четвёртого этажа с пакетами воды и пожарными шлангами.

– Фуууу! Дустыыы! – орали мы, когда их строй проходил под нашими окнами, и дружно бомбили их водой.

– Маслопупы!!! Пиздец вам!!! – орали химики уворачиваясь, от ковровых бомбометаний, – мы вас на скачках всех уроем!!!

Скачками у нас дискотеки назывались, если вы не в курсе. Естественно никто никого не урывал, – половина из них были наши друзья и земляки, но вот так происходило всё это постоянно.

Пока перед нашим строем не выступил начальник химического факультета, по прозвищу "Конь"

– Товарищи курсанты! – декларировал он ходя вдоль строя, – все вы по отдельности чудесные и замечательные люди, но как только собираетесь вместе становитесь стадом пидорасов! Я не понимаю, как такая метаморфоза возможна в нашей бренной жизни. Кто-нибудь из вас может мне объяснить? Так я и думал, сейчас же вы пидорасы на плацу и обязаны выказывать мне молчаливое почтение, как старшему офицеру. Зачем? Зачем, я вас спрашиваю, вы обливаете моих курсантов всякими нечистотами? Ну вот что они вам сделали? Да, я знаю, что вы считаете их бездельниками и разгильдяями, но ребята, когда вы придёте отдавать свои жизни на подводные лодки, химики придут вместе с вами и вместе с вами же будут служить вашей с ними Родине. Скажите, вам хоть стыдно?

– Стыыдно, – гнусавили мы в ответ

– Не будете так больше делать?

Мы молчим – честь же факультета и вот всё вот это вот.

– Ясно. Вы все знаете, что я злопамятный, злой и ебливый, за что меня и называют конём. Так вот – летние издевательства я ещё потерплю. Но! Если! Слушайте внимательно, бандерлоги! Если зимой, хоть одна падла кинет в моего химика водой, то я лично обещаю вам полный пиздец и бессонные ночи!!! Всё понятно?

– Так точно! – хором отвечали мы.

Потом нарвали цветов и травы и, в очередной раз, когда химики шли в баню, с криком "Фуууу!!! Дустыыыы!!!" осыпали их цветами под их недоумённые взгляды.

А вообще внутри училища жили очень дружно. Русские, белорусы, украинцы, дагестанцы, татары, аварцы, казахи, киргизы, молдоване и евреи, ездили на каникулах друг к другу в гости, лично я за время учёбы побывал в Дагестане, на западной Украине и в Молдавии, и у меня в Белоруссии гостило человек пять-шесть.

Выше чести факультета шла честь училища. Защищали мы её путём убегания от патрулей и периодическими стычками с курсантами училища имени Нахимова.

Выше чести училища шла честь Родины. Защищать нам её пришлось, когда училище перешло к Украине после распада СССР. Нам всем было предложено принять присягу Украине и спокойно доучиваться дальше, но большинство делать это отказались, написав рапорта о том, что присягу менять считают делом унижающим их честь и личное достоинство. Даже половина этнических украинцев из нашей роты захотели продолжить службу в российском военно-морском флоте потому, что атомных подводных лодок на Украине не ожидалось, а к четвёртому курсу мы уже были пропитаны этой романтикой до кончиков ногтей. Одним из первых, кстати, офицером в училище принявшим присягу на верность Украине был Чингиз Мамедович Джавадов.

Потом начался вялотекущий процесс по переводу огромной кодлы курсантов и офицеров в какое-нибудь училище России. А попутно нас начали агитировать и показывать, что тут мы уже, как бы, чужие.

Сначала была табличка. Раньше на входе в учебный корпус висела вот такая:



Её сняли и повесили жёлто-голубую с трезубцем. Нихуясебе наглость, подумали мы, и разбили табличку в первый же день. Табличку восстановили и выставили возле неё вахтенного. Мы табличку опять разбили. Тогда выставили вахтенного с ножом – тот же результат. Потом выставили вахтенного с автоматом, но таблички так и не приживались, до нашего отъезда в Питер.

Потом был концерт.

Мы курсанты четвёртого курса – полны здоровья и отваги у каждого есть девушка, а у некоторых и не одна, а нам, вместо увольнения и девичих ласк, предлагают пройти в актовый зал на концерт национального детского ансамбля из Львова. Ну возмутительно же! Пообещали, что там всё буден чинно и закончиться быстренько. Сидим, слушаем народные украинские песни. Песни хорошие, детишки поют душевно, но, знаете, в двадцать с чем-то лет упругие девичьи груди намного привлекательнее фольклёра любого народа мира. Это сейчас при выборе между концертом и девичьей грудью, я задумаюсь на пару минут и спрошу про варианты совместить всё это, а тогда даже мысли такой в голову не пришо бы. Тяга к прекрасному, если вы меня понимаете. Поэтому мы сидим все на нервах и ждём когда же уже, наконец, всё это закончится.

А в конце – сюрприз. Детишки выбегают на сцену с украинскими флагами и прочей символикой, начинают всем этим размахивать перед нашими удивлёнными лицами и петь какую-то гимновую песню про "Слава Украине! Героям слава!". А ведущий, при этом, предлагает нам ещё встать и внимать этому стоя. Нет, конечно же и Украине слава и её героям, но, блядь, мы же российские без пяти минут офицеры, которые явно дали понять своё намерение убыть отсюда на Родину. И как-то так вышло, из-за всей этой постоянно напряжённой ситуации и неясных перспектив, что мы очень дружно возмутились. Одномоменто и не сговариваясь. Конечно, взрослым певцам мы запихнули бы их символику во всякие анатомические отверстия, но дети – это святое. Моряк ребёнка не обидит etc.

Поэтому мы дружно встали и, освистывая артистов, двинулись к выходу из зала. А на выходе нам, зачем-то, попытался преградить дорогу мичман, который уже принял присягу Украине и красовался новенькими шевронами с трезубцами. Сильно мы его не били – нас же было в сто раз больше, чем его. Просто сорвали ему погоны, шевроны и дали пару пендалей. Чуть не уголовное дело завели. Вызывали старшин классов на допросы, пугали тюрьмой за неуважение к символике, но так дело и затихло.

Последней весомой каплей в чаше нашего противостояния стал Ленин. Вот он, стоит на входе в учебный корпус:



Сидим мы как-то вечером в аллейке, напротив Владимира Ильича и разговариваем за нашу нелёгкую долю, а на плац заезжает какой-то ЗИЛ, цепляет к Ленину трос и начинает его сдёргивать. Ленин треснул в поясе и наклонился, но падать отказывался. ЗИЛ буксовал и пачкал резиной наш плац, но Ленин стоял. А под ним прямо находилась лаборатория, оттуда выскочил мичман с ломом в руках и с криками "Чтовыделаетебляуроды!!! У меня там оборудования на миллиарды!!!" бросился на троих работяг из ЗИЛа. Естественно, мы бросились ему на помощь. Помутузили этих работяг слегка, поунижали, в основном словами, и прогнали их с плаца, вместе с их злополучным автомобилем. Ленину потом закрасили трещину в поясе, да так и оставили стоять.

Всякие мелочи о том, как мы дрались с украинским патрулями и нападали на украинскую комендатуру с целью вызволения оттуда наших друзей, я опущу – всё обыденно.

А после этого случая с Лениным нас и отправили ускоренным порядком в Питер, механиков во ВВМИОЛУ им. Дзержинского, в то самое, про которое преподаватели нашей голоши твердили нам все эти годы : " Запомните, подводные лодки сами не тонут! Их топят выпускники ВВМИОЛУ им. Дзержинского!" – значит и там нам, наверняка, предстоит отстаивать свою честь.

Огорчённые мыслями о том, что из солнечного и весёлого Севастополя мы едем в ссылку в серый и унылый Петербург в клоаку по подготовке инженерных кадров военно-морского флота, мы загрузились в четыре хвостовых вагона поезда "Севастополь – Санкт-Петергбург". К городу Симферополю (полтора часа езды) мы уже были изрядно пьяны, махали в окна тельняшками и флагами ВМФ СССР под дружные лозунги "В!М!Ф!", "Ра! Си! Я!" и были готовы отстаивать свою честь не щадя, так сказать, ничего другого. Но украинские милиционеры довольно правильно оценили степень нашей пассионарности и все перроны на территории Украины были пусты от них и бабок с семечками и пивом. В общем честь нашу они защитили превентивным ударом.

В Питер приехали поздно вечером в субботу и с хмурыми, опухшими рожами выгрузились на перрон Главного вокзала, покурили и двинули в метро, типа организованным строем. Ну уже по дороге поняли, что с девушками в Питере норм, так что всё не так уж и плохо. Вышли на канале Грибоедова.

– Обля! Нева! – крикнул кто-то. Естественно, мы остановились покурить на мосту над Великой Русской рекой. Двинули дальше, когда дошли до Мойки, кто-то опять крикнул:

– Обля! Опять Нева!!

Все с подозрением покосились на сопровождающего нас офицера, чего это он нас кругами водит, – совсем мы долбодятлы, чтоли? Ну остановились опять, конечно, покурить на мосту над Великой Русской рекой. Там я познакомился с девушкой Катей, назначил ей свидание на завтра, но потом пропустил его из-за Кобзона, будь он неладен.

– Чего вы курите-то каждые двести метров? – поинтересовался встречающий нас офицер

– Ну так…Нева же!

– Долбодятлы, какая Нева, – она вообще с другой стороны Адмиралтейства! Это же река Мойка, а до этого был канал Грибоедова! Ну, серость севастопольская!!!

Ладно, за серость мы ему запомнили. Но вслух-то сказали, что зато мы загорелые, красивые и нравимся девушкам.

Привели нас в систему, через главные ворота прямо под шпилем. Завели в казарму. Мы-то с первого курса в общежитии жили, а тут – казарма! Дикие нравы, конечно. Ходит с десяток дзержинцев с хмурыми лицами. Ну, значит, надо отстаивать честь нашей альма матери.

– Чо, – спрашиваем, – не встречаете нас? Где поляна и всё вот это вот?

– Да нельзя же нам, спиртное-то в казарму приносить, – говорят.

Четвёртый курс, чтоб вы понимали!!! Дикие нравы, просто средневековье. Но у нас с собой ещё осталось изрядно. И кэээк давай мы там чести защищать: они- свою, мы – свою. Это был один из двух случаев в моей жизни, когда я напился до беспамятства. Кто там кого перепил, кто чью честь отстоял, – не помню. Но. Раз рассказываю я, то пусть будет, что мы, севастопольцы, и победили.

Утром разлепляю то место, где у меня должны быть глаза и вижу, как на меня смотрит голый мужик. В шлеме и с копьём. "Ну пиздец, Эдик, – думаю, вдавливаясь в подушку затылком – допился". Потом уже, когда очнулся мозг, я определил, что это же просто статуя Апполона с адмиралтейского шпиля на меня таращиться. Ну норм, значит, можно с алкоголем не завязывать пока что. А тут крик из предбанника:

– Смирно! Дежурный по роте на выход!

Заходит командир этой роты ну и наш теперь командир, как бы.

– Бляяаааа! – говорит, – ну и воняет тут у вас перегарищем!! Вы что бухали чтоли тут?

Дзержинцы стоят, краснеют, стесняются, а мы говорим:

– Да не, это мы с поезда бухие приехали.

Защитили, честь наших новых друзей, – вы же это заметили, да?

– А, ну тогда ладно, – успокаивается командир под удивлённые взгляды дзержинцев, – надо, в общем сорок человек на концерт Кобзона отправить. Прямо сейчас.

– Каво-каво? – удивляемся мы, – какого-такого Кобзона? У него же даже подтанцовки красивой не будет, – что мы там забыли?

– Ну смотрите, – говорит командир, – или вы сейчас идёте, так как вам заняться всё равно нечем и денег у вас российских даже нет, или я своих из увольнения отзываю, от семей девушек и собак.

Ну конечно, мы пошли. Незнакомых друзей в увольнении подставлять на флоте не принято. В СК Олимпийском он пел, вроде бы. Десять бабушек, две тётеньки и все остальные – военные на концерте. Сели мы подальше, кресла мягкие, удобные, ну хоть выспимся. Так мы себе подумали. Какое там. Орал этот Кобзон, как бешенный, – чуть до конца досидели. И так-то его не любил, а с тех пор так вообще органически не перевариваю. А ещё Катя на мосту меня так и не дождалась из-за гада этого. Правда потом я её нашёл в Питере, – две недели понадобилось, но нашёл. "Мы ж подводники, – мы силачи" (с)

А потом мы опять напились, с горя. Как-то осознали, что нет больше нашего Севастополя, нет больше нашей Галоши и это – навсегда, а не приключение на недельку.

В понедельник нас повели на медосмотр. Докторша уж больно симпатишная была, как бы честь Севастополя надо было отстоять. Ну вы понимаете.

– Покажите язык, – говорит мне.

Что за вопрос, – показываю.

– Оооо, – говорит она, – у вас, молодой человек, географический язык!

– Да, – говорю, – географию морей и океанов я люблю!

– Нет, – говорит она, – пить вам нельзя! Авитаминоз!

– Как скажите, – покорно соглашаюсь я, – а что Вы делаете сегодня вечером, например?

– Вы что, севастопольцы, сговорились тут все? У вас что, женщин там в Севастополе не было? Такое ощущение что вы с Антарктиды приехали или с Кавказа!

– Были, но Вы, прошу прощения, не ответили на мой вопрос.

– Я сейчас мазок у Вас брать буду, Эдуард, в связи с Вашей наглостью! – говорит она, заглядывая в мою девственно чистую медкнижку

– Я, может и не против, – отвечаю, – и не знаю за ваши Питерские правила этикета, но мне кажется, что мы форсируем события. Я-то в кино сначала сходить планировал, ну там роз Вам купить. Баунти, может.

– Так! Вон отсюда! – сверкает она на меня взглядом по-над очками.

Выхожу. В коридоре очередь, все волнуются, "ну как там?" спрашивают.

– Подождите, ребята, – говорю я и захожу обратно:

– Ну а завтра, например, что Вы делаете, если сегодня заняты?

Бросила в меня ручкой. Выхожу. Делаю всем жест рукой и захожу обратно:

– Я и до послезавтра готов ждать, если что.

Она, конечно, тут же краснеет и выскакивет в коридор.

– Так на!!! Ко мне больше никому не заходить! Этому (тычет в меня пальцем) сдать все медкнижки и все свободны!

– А чо это ему? – начинают роптать юноши с так грубо попранными надеждами.

– Всё, я сказала!!! Все вон из лазарета!!!



(эта та часть нашего класса, которая перевелась в Питер. Пятеро родились и выросли на Украине)

В общем, в училище им. Дзержинского мы освоились быстро и приняли нас там хорошо, как родных. Осознав, что нашей чести внутри ничего не угрожает мы принялись, вместе с аборигенами, защищать честь училища.

Происходило это, в основном, в пивбаре "Висла". Стоял он тогда на улице Гороховой и пользовался у нас популярностью за недорогое пиво и аутентичную обстановку (столы, рыбьи трупы на полу, запах перегара и так далее). Но нравился он, в те времена, не только нам, а вообще всем курсантом военных училищ. Ну и естественно мы там дрались! Ну а как вы себе думали? Сидит сапог какой-нибудь и дерзко посмотрел в сторону моряков. Разве же можно было допускать такое попрание военно-морской чести? Вот и я о том же.

Драк удавалось избегать только в одном случае. Когда туда приходил один курсант из ВМА (военно-медицинской академии). Он всегда приходил с бояном и пел. Как он пел, ребята!!! Я, конечно, атеист, но тут по-другому и не скажешь: пел он, как Бог. Я не знаю, конечно, как пел бы Бог, если бы он был, но уверен, что именно так. Какой там Кобзон, я вас умоляю! Когда обстановка накалялась и вот-вот готова была излиться в очередную потасовку, он брал стул, садился посередине зала, расчехлял баян и заводил: "Дремлет притииииииихший северный горооооод!" (вот точно так, как я сейчас, только красиво). И все начинали натуральным образом собираться в круг, обниматься, брататься и, некоторые, даже плакали. И военно-морская Честь, скромно потупив взор, сидела в уголке с Честью сухопутной и молча курила, обижаясь на то, что всем нет до неё никакого дела сегодня.

А ещё милиционеры. Питерские милиционеры очень любили проверять у меня документы, когда я гулял по городу в гражданской форме одежды.

– Здравствуйте, а можно посмотреть Ваш паспорт?

– Нельзя. Нет у меня паспорта. Вот есть военный билет.

– А где здесь прописка?

– Какая прописка? Этоже военный билет, бля!

– Так Вы служите?

– Нет. Учусь. Вот же написано "ВВМИОЛУ им Дзержинского"

– Коллега, чтоли наш?

– Тамбовский волк вам коллега, а я – военный моряк!

– А почему училище имени Дзержинского?

– Да ебу я? У Дзержинского своего и спросите!

– Ну спасибо тогда вам и досвидания!

– И вам не болеть. Коллегибля.

Конечно, лично я потом влюбился в Питер так же крепко и безответно, как и в Севастополь. Ну как можно не влюбиться в город с Русским Художественным музеем внутри? Вы понимаете? Я – решительно нет. Когда я первый раз увидел Айвазовского, я часа два сидел перед "Девятым валом" и не мог оторвать жопу от скамейки или, хотя бы, закрыть рот, от этой неземной красоты. Японские туристы фотографировали меня, больше, чем Айвазовского. Потом тётенька мне рассказала, которая зал этот охраняла. Я-то не видел ничего вокруг. И как-то боль эта острая от потери Севастополя, родного своего училища постепенно загладилась, хотя я до сих пор, когда меня спрашивают, отвечаю, что закончил Севастопольское высшее военно-морское инженерное училище хотя, на самом деле, заканчивал-то я уже Высшее военно-морское инженерное ордена Ленина училище имени Дзержинского, о чём и написано в моём дипломе. Но руководство этого училища пошло нам на встречу и разрешило значки о высшем образовании подписать "СВВМИУ", за что им, ещё раз, спасибо.



Память она такая знаете, как грампластинка, вроде и играет ещё, а некоторые места уже так затёрты, что их и не слышно. Только шум. И ощущения.

Закончу рассуждения по поводу воинской чести, пожалуй, женщинами и самой офицерской службой. Девушки и женщины, естественно, покушались на воинскую честь постоянно. Как, впрочем, и военные на их честь соответственно. Борьба полов и всё вот это вот. Опишу один случай, не сказать, что характерный, но довольно показательный для понимания всей глубины этой борьбы.

Два друга моих, назовём их Вася и ещё один, познакомились с двумя принцессами прямо на Невском проспекте. Слово за слово, накупили водки, колбасы, сыра и помидоров и привели их в учебный класс, для более детального обсуждения влияния Гогена на поздний постимпрессионизм. Ну как привели – через четырёхметровый железный забор с пиками перетащили, – сила искусства же, ну вы меня понимаете.

Побеседовав за разные течения в европейской живописи и выпив изрядно водки: принцессы так, для запаха только пили потому, как дури у них, очевидно, и так хватало, а друзья мои до состояния почти "в хлам", решили перейти они к физическим упражнениям на свежем воздухе (форточка открыта была). Поставил Вася, значит, свою принцессу в позу пьющего оленя к столу, снял с неё, что там было снизу и, с удивлением для себя, обнаружил на крестце у своего, без трёх секунд полового партнёра, татуировку в виде волчьей головы с оскаленной пастью. Вася был парнем отчаянным, чтоб вы понимали, вдуть бабочке или там цветку какому-нибудь было ему абсолютно не слабо, хотя тогда это и не было ещё повсеместным трендом. Но волку? А вдруг он голодный и укусит за вот то вот самое место? Так подумал Вася и решил сначала покормить волка, а потом уже отстаивать свою военно-морскую честь (в половом разрезе этого вопроса). Взял Вася со стола батон докторской колбасы, классического советского размера и, со всего маху, хлопнул его принцессе на попу. Не знаю уж, о чём там фантазировала принцесса в это время, но предпочла, ойкнув, потерять сознание на всякий случай. Что там с было с волком, поел ли он, не знаю, но у людей, в этот вечер, секса не получилось, – принцессу сбрызнули минералкой, привели в чувство и отпустили обеих на свободу, распростронять слухи о гигантских размерах у моряков. Так, что чисто технически, будем считать, что честь свою моряки отстояли :)



(Фаллическая какая-то картинка, или мне так только кажется?)

Флот. На флоте честь свою приходилось отстаивать перманентно вообще. Вплоть до государственного уровня. Некоторые истории с американцами вы читали, наверное, и понимаете о чём это я. А ещё наши экипажные чести нам предлагалось отстаивать на строевых смотрах. Если вы читали мой рассказ на эту тему, то уже в курсе, что подводники ходить строевым шагом считали моветоном и унизительным занятием для своего атомного самолюбия. Где-то, примерно, в области измены Родине. Если офицеры шли вместе в количестве более двух, то, обязательно не в ногу. А если экипаж шёл строем, то это было больше похоже на пьяную двухсотножку чёрного цвета.

– Товарищи подводники!!! – вещал на построении дивизии дивизийный замполит, – через неделю торжественный смотр строя и песни!!! Вы должны отстоять честь нашей дивизии и своих экипажей, я считаю, а не позориться, как всегда!!! Поэтому предлагаю командирам частей усилить занятия по строевой подготовке и разучиванию строевых песен!!!

– Прошу разрешения! – это наш командир не выдержал. Склонил голову к плечу, а значит зол, как чёрт.

– Да, Александр Сергеевич!!!

– У меня через неделю выход в море, для сдачи задачи и заступление в боевое дежурство. Прошу разрешения попрать нашу строевую честь в пользу боевой!

– Александр Сергеевич!!! Это неправильный подход к воспитанию сплочённости экипажа!!! Красив в строю – силён в бою!!!

Командир с удивлением смотрит на свой экипаж, – ну и так же сплошные красавцы, куда уж?

– Товарищ капитан первого ранга! Нам поставленны сжатые сроки. Кроме того, я считаю необходимым дать людям отдохнуть и я готов потерпеть их уродство в строю!!!

Замполит шушукается с командиром дивизии, тот машет на нас рукой и до нас доносятся только обрывки их разговора: "..ну..мать..", "…в жопу…бля", "…год не вынимая…" после чего слово берёт командир дивизии.

– Экипаж ТК-20 освобождён от строевых занятий. Пусть позорятся перед штабом флотилии, я разрешаю. Но остальные!!! Чтоб каждый день!!! Лично буду проверять!!! Контролировать!!! И не дай бох, хоть одна падла!!!!

И наша строевая честь, показав язык боевой, уходила в гости к соседнему экипажу и те, в последствии, с фурором, позорили их обеих.

А ещё честь страны. Ну а как же? Скопились, например, у страны баллистические ракеты с истёкшими сроками их хранения и надо бы их, вроде как, срочно утилизировать, потому что же, а денег у страны нет, – все у Пугачёвой на рождественских концертах. И приходит кому-то в голову гениальная мысль "А давайте их утилизируем путём отстрела с атомной подводной лодки в Баренцевом море и пусть они там себе на дне валяются!". Омериканцы, конечно, тут же начинают смеятся натуральным образом, хватаясь за свои животики, – "Ну как, факин шит, можно стрелять баллистическими ракетами с истёкшими сроками хранения? Этожы физически невозможно!!"

"Ах вы смеяться вздумали!!!! Над Расеей!!! Экипаж ТК-20!!! Немедленно приготовиться к выполнению боевой задачи по защите Чести нашей Родины!!!"

А у нас командир БЧ-2 (ракетной) был удивительно добрым человеком. Почти всегда улыбался, когда разговаривал.

– Сей Саныч, – улыбался он командиру в центральном, изучив документы, – да у этих ракет срок хранения в два раза превышен, от положенного! В два! Да йух его знает, что там вообще с этими ракетами, – может уже и трещины в корпусе пошли!! Жопа, короче, полная в разрезе осевой плоскости!!!

Командир задумчиво крутил в руках шариковую ручку (три рубля за сотню):

– Выбора-то нет, понимаешь. Будем надеяться на механиков, если что. Может вытащат. Вытащите, Эдуард?

– Вытащим Сан Сеич, куда же мы денемся!

И мы дважды в течении года, занимая стартовый коридор на глубине сорока пяти метров, стреляли полным боекомплектом, под изумлённые взоры американских военных наблюдателей. А Расея, потому что, и нечего над ней смеяться.

Потом нас объявили лучшим на флоте экипажем по ракетной подготовке и, в качестве благодарности за сэкономленные стране триллиарды, разрешили нарисовать на рубке звезду с количеством ракетных пусков. Так и ездили мы потом с цифрой "51" на рубке. Командира тогда во второй раз представили к званию "Героя РФ", но звезда до него опять не дошла, осев где-то в вышестоящих штабах.

– А что это у вас за цифра? – спрашивали у нас непричастные люди тыча в звезду на рубке.

– А это внутренний телефон командира, – отвечали мы. Обидно нам было тогда очень, за командира нашего, он же честь страны своей отстоял всё-таки. В очередной раз.



Вот, в общем-то и всё, что я имел вам сказать по поводу воинской чести на текущий момент.


Офицерские жёны

Офицерские жёны – это, конечно, отдельная песня, которую я ещё обязательно спою. Если вы никогда не были офицерской женой, то вы вряд ли поймёте сколько всего выносили они на своих хрупких плечах. Не все, конечно. Некоторые довольно быстро понимали, что любовь-любовью, а благоустроенная двухкомнатная квартира в Севастополе – это благоустроенная двухкомнатная квартира в Севастополе. Но о них мы песни петь не будем, – пусть сидят несчастными старыми девами в своих квартирах, поглощённые мещанским бытом и страдают о зря прожитой жизни.

Офицерские жёны мотались по гарнизонам вместе с мужем, детьми и остатками вещей, которые к этому времени не успели разбиться, сломаться или потеряться в контейнерах, по двадцать – двадцать пять лет. В среднем, раза три или четыре за всю службу, офицера переводили на новое место. Но офицеру-то что? Надел шинель, шапку и варежки и вот он уже и дома. А жене его? Только свила она гнёздышко, как-то там обустроилась и подоставала ужасно дефицитные чешские сервизы к себе в дом, как здравствуй жопа, Новый год:

– Мы завтра переезжаем из Керчи в Благовещенск. Пакуй вещи, дорогая и детей, а я в наряд ушёл.

Дальше. Приехали в этот Благовещенск, заселились в какую-нибудь общагу и/или казарму и муж что? Правильно! Надел шинель, шапку и варежки и ушёл в наряд. Или в поход. Или в дозор. Родину, в общем, защищать. А жена осталась с двумя детьми, чемоданами и кастрюлей в пустой, как космос, комнате общежития. Города не знает, друзей нет, даже где картошки купить непонятно. А ей же и гнездо ещё вить надо и всё вот это вот. Как они всё это выносили? Может мне кто-нибудь объяснить?

И вот кому из них было тяжелее? У офицера, что в Керчи самолёт, что в Благовещенске, что в Керчи интендант – мудак и замполит – сука, что в Благовещенске. Тот же, в общем, спектакль, только в чуть изменённых декорациях. А жене – каждый раз всё заново начинать. Вот что в них есть, в этих прекрасных женщинах, с характерами, как у терминаторов, что даёт им силы всё вот это вот выносить, при этом рожая детей, стирая, гладя, убирая, кормя, выслушивая, понимаю, сопереживая и помогая? От такой силы духа прямо же дыхание захватывает, когда всё это представляешь, – разве нет? И попрошу ещё не забывать, что когда этот цветок стал офицерской женой, то ему лет двадцать было, – ну, то есть, дитё же ещё совсем. И приезжает это дитё в Гремиху, например, где между домами натянуты канаты, чтоб женщин и детей ветром не сдувало потому, как Гремиху называли "Страной летающих собак" не просто так. И покупает она себе очки мотоциклетные, хотя мотоцикла у неё нет, а чтобы тушь с ресниц не сдувало, – ну романтика же?

Помню, курсантами в учебном центре разговорились как-то с преподавателем про начало службы, быт и всё такое. Некоторые начали рассуждать, что мол сначала сами поедут, квартиру в гарнизоне получат, мебель там и ковры с посудой подостают, а уж потом жён своих туда повезт.

– Чтобля? – на корню пресёк эти рассуждения капитан второго ранга запаса, – что за марлезонские балеты вы тут разводите? Слушать противно! Сразу!!! Сразу с собой брать надо кастрюлю, сковородку и жену! Какая мебель? Я своего первого ребёнка на полу, на постеленных газетах "Правда" зачал!!! Это же ро-ман-ти-ка!!! Это же ЛЮ- БОВЬ!!! Запомните: кастрюлю, сковородку и жену!

– А чайник? – сострил кто-то

– Первое время и в кастрюле воду можно кипятить!

Такие вот суровые времена были, да. Не все, конечно, могут даже это понять, а не то, что выдержать.

К чему я всё это? Один из моих замечательных друзей в ЖЖ – как раз и есть такая жена офицера. А какие чудесные рассказы она пишет! Такой взгляд с другой стороны, чтоли, на всё вот это вот. Некоторые записи под замком, по причинам, которые мы не будем обсуждать вслух, но один из них я, с позволения автора, выкладываю для вас:

Дорога первая. Стартовая.

Я внучка офицера, я дочь офицера, я жена курсанта. Я молода, воспитана в лучших традициях военных семей с полным политесом, музыкальной школой и т.д., чертовски привлекательна. Да.

Я совершенно не умею готовить, вести хозяйство, выбирать продукты на рынке, гладить что-либо кроме своим нарядов, стирать без помощи стиральной машинки "Сибирь" (с центрифугой), и заниматься прочей ерундой!)

Через месяц после свадьбы молодой муж объявил: «Собирайся нас отправляют в Ейск на Госы (теорию), поедешь за мной, снимешь квартиру, женатых вечером отпускать по домам будут. Короче – увольняйся с работы и в Ейск!»

Так как обсуждению сей вердикт не подлежал, увольняюсь, еду в Ейск, снимаю шикабельный флигель у самого синего моря, учусь жить без удобств и прочих благ цивилизации. Это ерунда! На мне розовый немецкий стёганый халатик, крюжевной фартучек, что ещё надо для молодой жены?

Первый самостоятельно приготовленный мною суп муж съел не поморщившись сказал "Спасибо всё было вкусно!" и убежал в училище.

Рыдала в голос, по бабьи! Потому как поняла, что есть это нельзя и такое дают только заклятым врагам. На мои вопли во флигель заглянула наша хозяйка баба Шура, с вопросом:

– Покормила?

– Угу!…

– Ругалсси?

– Спасибо сказал!!!

– Уууу девка совсем плохо, айда со мной, буду тебя борщ учить варить!

Спасибо тебе баба Шура! За борщ, за жаркое и за пироги спасибо! Спасибо тетёшке моей, что на свадьбу подарила мне "Книгу о вкусной и здоровой пище", а также тефлоновую (француженку!) сковородь с деревянной лоптачкой, эти о ту пору великодефицитные весчи мне ой как пособили в постижении калинарного искусства.

У меня все прекрасно – интересный муж, а какая у них красивая форма! ПШ – галифе, портупея все подтянутые и красавцы – мой лучше всех. И ничего, что он уходит в 7 утра и приходит в 7 вечера, ерунда! (вот тут в корне не согласен. Моряки всё равно самые красивые! прим Legal Alien)

Следующим испытанием на прочность молодой интересной жены, стала …новая лейтенентская форма, выданная накануне выпуска из училища. Молодой, интересный муж приволок во флигель у самого синего моря, кучу форменного барахла и с вселенской печалью в глазах сообщил, что завтра в этом красивом синем кителе, брюках и рубашке белой, да с парадным ремнём! красота! они будут маршировать по площади, перед вручением дипломов, а вот гладить он ну совсем не умеет. Да. Синь в глазах была настолько честна в своей печали, что я готова была закрыть его своей хилой грудью с нулевым размером и тучным телом сорока шести килограмм. А посему решила, НАДО ГЛАДИТЬ!!! Во чтобы то ни стало, надо гладить! Глаза боятся, руки делают.

Боже! как я выводила стрелки на брюках! Как скрыпач виртуоз, как пианист концертмейстер! Но уже доглаживая рубашку меня посетила трезвая мысль…а кто ему все эти годы в училище форму после стирок гладил? На мой вопль "ты меня обмануууул!", был очень деловой ответ "У меня так никогда не получалось, так как ты погладила я ни разу не гладил! Будешь всегда гладить! Я тебя очч, очч люблю!"))) Змей короче.

Два месяца пролетели, и я снова слышу:

– Собирайся, завтра вручают дипломы, предписание и мы уезжаем.

– Милый, а куда нас пошлют?

– Куда-нибудь точно пошлют, а пока собирай вещи завтра днём вручение дипломов и предписания, вечером едем в Таганрог выпускной пьянствовать.

В Таганрог я согласна, там мама, папа, сестра, брат, но хотелось бы знать – куда же дальше?

День следующий принес снег (в Ейске в октябре это моветон для южного города, тут и в декабре астры вовсю!), диплом и предписание в указанный срок явится для прохождения дальнейшей службы в г. Поставы (Белоруссия).

Наш путь теперь лежит через Таганрог (ресторан – выпускной), отпуск в Сибири (муж оттуда родом) в Белоруссию. Старт взят, только вперёд!

Автор этого рассказа marusa_muse там и фото ещё есть, и ещё рассказы, но их не стал утаскивать)) Проситесь в друзья, говорите, что от меня и не жалуйтесь потом, что у вас в ленте некого читать – у меня вот очередная бессонная ночь из-за неё выдалась, чему я несказанно рад))) И вам того желаю.

А вот вам ещё история, довольно показательная от fly_al , что вы лучше всю суть понимали:

Летом 1988 г. я и мои родители ехали из ДальВО на Родину. Бате дали отпуск, мама хотела родить моего брата в Минске. В самолёт её не пустили (Мамаша, вам это надо – родить в воздухе?!).

В-общем, двинули поездом. Неделя через весь Союз из Хабаровска в Москву, красоты, берег Байкала, все дела…

Аккурат в Москве начались первые схватки. В медпункте вокзала категорически сказали: – Проводите родных, соберите необходимое, будете рожать в Москве.

Приуныв, мы потопали к своему вагону. В купе маман посидела-посидела и говорит: – А… вроде и отпустило… Доеду! (до Минска). А тут и поезд тронулся…

Чучух-чучух, чучух-чучух, едем… Через некторое время братан решил, что до Минска он не поедет и стал проситься наружу. Мама дорогая, что тут началось!

По поезду объявили: требуется врач, возможно принятие родов. Связались по радио с ближайшим населенным пунктом, в котором есть роддом. В течение 15 минут в купе собралось 3 врача. Всех вытурили на коридор. Одеколоном и спичками стали стерилизовать инструменты (кажется, немецкий маникюрный набор. А может у кого-то был минимальный мед.набор, за давностью лет и малостью возраста уже точно не помню). Если бы отец курил – скурился бы к чёртовой матери. А седой он и так в свои 35 уже был почти полностью.

Родить в поезде не довелось, дотерпели до ближайшего города (в котором остановка по расписанию не предусмотрена вообще) – на перроне уже дежурила "скорая". Маму лётом отвезли в роддом, в котором и родился благополучно мой младший брат.

А мы в полностью растрёпанных чувствах покатили в Минск…

Единственное в чём не было (ни на секунду) сомнений и мучений – в том, как назвать новорождённого.

Город, в котором он появился на свет до 1968-го года назвался Гжатск.

С 1968-го: Гагарин.

Вот в таком аксепте (с)

P.S. Да, совсем забыл – братан родился в один день с батей: 27 июня. Между собой внешне они похожи неимоверно, и с каждым годом всё больше.


Таракан

Я честно попытался удовлетворить просьбы некоторых моих читателей и написать рассказ без флотского разговорного языка (мата, по-вашему), метафор, аллегорий, иносказаний и коротко. Прочитал получившиеся четыре предложения и что-то загрустил, а потом чувствую, мне что-то горючее на спину капает: оборачиваюсь, а там сидит Историческая Достоверность и плачет, читая мой рассказ. Тут же недоразумение это я стёр, конечно, налил ей чаю и опять взялся за старое, – так что под кат заходить на свой страх и риск. Там всё так, как было на самом деле, без украшательств и редактуры. Ну всё, не реви уже, сказал же – сейчас нормально всё будет. И не сёрбай, когда чай пьёшь, – мешаешь сосредоточиться на тебе.

Если вы никогда не спали на подводной лодке, то считайте, что вы нормально не спали никогда вообще потому, что спится на подводной лодке так же сладко, как в маминой утробе. Представьте: полнейшая темнота, шелест вентиляции, приятное гудение электрического тока в проводах и мерный гул механизмов…вот прямо сейчас пишу и глаза сами закрываются. А ещё на подводной лодке ты, почти всё время, заёбан уставший в усмерть. А какие там снятся сны…эх.

И вот, вы сладко спите после полутора суток вынужденного бодрствования, а вас начинает кто-то грубо хватать руками, трясти и орать прямо в ваши свит дримсы:

– Эдииик!!!! Эдиииикбляааа, вставай! Бляааа, Эдик, пиздец, просыпайся!!!!

Ага, началось, думаю я себе спросонья. Механизмы гудят, вентиляция шелестит, значит на лодке всё в порядке. Вот она, значит, как подкралась-то, Третья Мировая… Это Игорь, так вероломно трясёт меня за плечи – наш турбинист, а, впоследствии комдив-три.

– Да, встал, Игорь, встал! Хватит меня уже так беспардонно трясти! Что случилось-то?

Но Игорь уже выскочил из каюты и орёт в соседней:

– Борисыыыч! Борисыыычбля, вставай!!! Бляаааа, Борисыч, пиздец просыпайся!!!

Вот жешь, интриган хренов. Через минуту стоим в проходе между каютами: Игорь в РБ и подпрыгивает, мы с Борисычем в трусах и озабоченных лицах.

– Бля, мужики, мне таракан в ухо заполз!! Что-делать-то!!!! – Игорь, конечно, в панике. Мы с Борисычем, как знатные тараканологи, сохраняем внешнее спокойствие.

– А точно? – уточняет Борисыч, принюхиваясь.

– Сочно, бля!!! Он лапами в ухе там шевелит!!! Я это чувствую!!!

– Надо что-то делать, – говорю

– Да неужели!!! – орёт Игорь, – да вы гении, ёп вашу мать, так быстро соображаете!!!

– Надо его убить, для начала, – рассуждает Борисыч, – чтоб он дальше в мозг к тебе не полез.

– Вмоск!? Какэтавмоск?!!! – Игорь взрослый, спокойный и очень умный мужчина, но сейчас, как малое дите, право слово.

– Как-как. Через Евстахиеву трубу, конечно же, – блистаю я анатомической эрудицией.

– Ну дык давайте убивайте иво уже быстрей!!!

Заглядываем с Борисычем Игорю в ухо.

– У тебя ж пистолет, может застрелим его? – предлагает Борисыч.

– Не вариант, мозг-то у пациента мы не заденем, наверняка, но вот патрон я потом хуй спишу.

– Бляаааа. Бля-бля-бля. – причитает Игорь

– О! – догадывается Борисыч, – надо его утопить!!! А может он испугается и обратно вылезет от этого!!!

Ну всё. Решение принято. Игорь убегает в душ, топить или пугать таракана, мы с Борисычем одеваемся, хохоча, и бежим следом. Заглядываем в душ, – Игорь льёт воду в ухо максимальным напором.

– Ну что там? – искренне волнуясь, спрашиваем мы.

– Да, вроде, перестал шевелиться.

– Ну заебись, ещё пару вёдер влей, на всякий случай!!!

Влил. Сидим в центральном.

– Ну, что – шевелится?

– Да нет, вроде, вода только булькает.

– Чо, надо его достать теперь… как-то.

Ну нашли шурупчик потоньше, с мыслью им тараканий труп проткнуть, навернуть и вытащить. Инженеры же (один ядерщик, другой электромеханик и третий в панике) и всё такое. Борисыч, высунув язык от напряжения, начинает засовывать шурупчик Игорю в ухо.

– Ойбля!! – вкакивает Игорь, – зашевелился опять!!!

– Не прокатило, – вздыхает Борисыч, – пошли-ка покурим-ка.

Поднимаемя на мостик. Зябко. Четыре часа утра, темно, холодно, сыро и неуютно. Закуриваем.

– А может его это, – дымом травануть? Эдик, дунь-ка мне в ухо дымом, да побольше.

Ну что не сделаешь, ради друга? Набираю дыма побольше и начинаю задувать его Игорю в ухо. И тут. На мостик заходят удивлённые глаза командира (он дежурным по дивизии стоял).

– Что это, блядь, тут происходит на моей подводной лодке?!

– Игорю Юрьевичу таракан в ухо заполз, тащ командир, – докладывает Борисыч потому, что у меня-то рот занят, – пытаемся его оттуда вытравить.

– Да лааадно? – улыбается командир такому, неожиданно интересному, событию в серых буднях береговой жизни, – а чо он туда заполз-то? Этот одесский еврей там сосиски от друзей прячет, небось?

– Товарищ капитан первого ранга!!! – негодует Игорь, – я попросил бы!!!!

– А ты таракана попроси, может вылезет. С сосиской. Ладно, не ссы, – русские на войне своих не бросают! Хотя тыж хохол, тебя, вроде как, и можно. Чо делали-то, докладывайте.

Доложили.

– Ну вы долбоёбы, чтоли? – удивляется командир, – тараканы же назад не ходят, как бы он сам вылез-то, пугатели?

Ну вот, блядь, откуда он это знает?

– Значит так. Сейчас пошлю машину дежурную за доктором нашим. Надеюсь, что за это время он до мозга не доберётся. Хотя, тараканы же кости не грызут, вроде бы.

– Ну тааащ командир! – требует уважительного к себе отношения Игорь.

– А будешь пиздеть, – не пошлю. Так что попиететнее тут со мной. Тепереча от мине тут всё зависит. Пошли пока, чаю попьём.

Сидим в центральном, пьём чай. Командир, Борисыч и я, в смысле, пьём, а Игорь носится кругами вокруг командирского стола.

– Игорь, не мельтеши! – не выдерживает командир, – Что ты, как профурсетка, при первом минете матросу, – линолеум мне весь до дыр сотрёшь!

– Да он шевелиться там, – как не мельтешить-то?

– А вот не будешь больше сосиски от друзей в ушах прятать. Я вот не прячу, ко мне тараканы в ухо и не залезают!

– Ну таааащ командир!

– Не ной! Будь мужиком, блядь!

– Легко вам говорить!

– Конечно, легко. Я сосисками с друзьями делюсь же!

– …….!!!!

Привозят злого и невыспавшегося доктора Андрюху.

– Что тут у вас опять, аппендицит? – подозрительно косится на меня Андрей.

– Гороздо хуже, товарищ военврач! – торжественно докладывает ему командир, – к Игорю Юрьевичу в ухо заполз таракан и теперь тщетно пытается найти там его мозг!

– Чтобля? Таракан? А как он туда заполз-то?

– И я о том же, – радостно поддерживает его командир, – предлагаю назначить служебное расследование и, до его окончания, никаких действий с тараканом не производить, для сохранения в целостности оперативной обстановки! Да ладно шучу, не пучь глаза, а то лопнут сейчас – давай Андрюха, доставай.

– Да я вам ветеринар, чтоли? Меня в академии медицинской этому как-то забыли научить. Пошли в амбулаторию, будем что-то думать.

Всей делегацией двинулись в амбулаторию. Там Андрюха перебирает какие-то пузырьки и думает, а мы прост о сидим и делаем вид, что тоже думаем. Игорь бегает из угла в угол.

– А! Во! Придумал! – показывает нам Андрюха какой-то пузырёк, – ложись, Игорь, на кушетку!

– А что там в пузырьке этом? – опасливо коситься на пузырёк Игорь.

Андрей молча смотрит на него минуту, другую, третью….

– ЭПОКСИДНАЯ СМОЛА ТАМ!!! Залью её тебе в ухо, а потом сделаю трепанацию черепа и добуду себе брелок с тараканом!!!! Вот я тебя спрашиваю, что ты там в испарители свои сыпешь, чтоб пресная вода была? Нет? И ты мне моск не еби! Ложись, я сказал, блядь, сука любопытная, пока я добрый!!!!

Ну кто в здравом уме, пусть даже и с тараканом в ухе, будет спорить с военным врачом? Правильный ответ – никто. Доктор закапал Игорю в ухо какую-то маслянистую жидкость, обождал минут пять и каким-то хитрым пинцетом аккуратно вытащил таракана на белый свет.

– Ты там это, поглубже загляни, – нет ли сосиски?

– Нет, Сан Сеич, видимо, таракан всю съел, видите, какой жирный? Ну вот, дарю тебе, Игорь, этого таракана, носи его на шее и не забывай думать о Смерти!


Доктор у нас добряк, конечно, был и широкой души человек. Мне аппендикс мой пытался подарить в банке с формалином, мол, поставь его дома на полку и не забывай думать о Смерти. Самурай, херов.

– Ну что, – потирает руки командир, – дело сделано, пол шестого утра, спать всё равно уже не вариант, может отработочку вахты забабахаем посерьёзнее?

– Ну таааащ командир, – ноем все в унисон, даже доктор, который в отработках и не учавствует, практически.

– Ладно, лентяи и бездельники. Как вы мхом-то не поросли до сих пор? Но стресс снимать запрещаю категорически!!!

– Ну тащ командир, ну полшестого же утра, ну что мы совсем, чтоли?

– А что – нет? Рассказывайте мне тут сказки венского леса, а то я не заню вас. Ладно пошли ко мне в салон, по чуть-чуть у меня есть.

– Только вы это, мужики, не рассказывайте никому, а то же заподъёбывают потом в усмерть, – попросил нас Игорь в салоне за рюмочкой коньяка

– Каааанешна-канеееешна, ну о чём ты, братан – дружно ответили мы и сдержали своё железное подводное слово. Примерно часа полтора.

Так вот и закончилась эта история, всего с одним трупом, после которой я и обладаю, не знаю зачем, знанием, что тараканы назад не ходят.



Муссоны, Гольфстрим и брызги в лицо

Не все неокрепшие умы знают, что такое Романтика. Некоторые, например, думают, что Романтика, эта такая штука, которая поджидает их готовенькая к своему дальнейшему использованию. Идёшь ты по парку, а она сидит такая на скамеечке и подмигивает тебе: "Эй, морячок, не желаешь ли мной воспользоваться?". На самом деле, всё обстоит несколько иначе.

Как юноша представляет себе морскую романтику? Да очень просто: он стоит на капитанском мостике парусника, который качается на спине Гольфстрима, в белом кителе, фуражке и с трубкой в зубах, выпуская уголком рта сизые облачка дыма и, прищурив глазёнки от ласково дующего ему в лицо муссона, всматривается в горизонт, устало игнорируя мечушихся по берегу женщин, срывающих с себя бюстгалтеры всё от изнеможения по его ласкам.

Скажу вам, что жизнь приготовила для этого юноши несколько сюрпризов. И почти все – малоприятные. Сначала, чтоб стать профессиональным моряком, ему надо научиться. И вот будущий морской волк, из какого-нибудь Дна, попадает в жаркий южный город на берегу моря. То есть, следите за моей мыслью, пожалуйста – ему семнадцать лет и от спермотаксикоза его даже поллюции не спасают, а тут: южный климат, море и полуголые женщины. Везде. Никто же из вас не станет спорить, что юношеская романтика связана исключительно с доминирующим желанием вдуть понравиться девушке? А на свободу его выпускают учителя хорошо, если пару раз в месяц. Да и то, – какая там свобода? Денег у него нет, берлоги, куда можно привести самку для спаривания, тоже, поэтому слово «свобода» тут можно применить только в качестве издёвки. Что остаётся будущему морскому волку?



Правильно – дискотеки, которые проводятся два раза в неделю в его альма-матери. На дискотеки ходят, в основном, приличные девушки которые требуют к себе применения знаний романтики: внимания, ухаживаний и долгих предварительных ласк, возможно даже с месячным петтингом и без всего того, о чём так жаждет пассионарный организм молодого морского волка. Но бывают и половозрелые самки человека, которые желают именно того, что и молодой морской волк без всего вот этого вот. И первые два года своего обучения, волк занят только охотой на эти экземпляры. Он наизусть знает все доступные помещения и все уютные заросли кустарников в ближайших окрестностях, прямо как юный натуралист. Что же здесь романтичного, возможно спросите вы? Кто не любил, тот не поймёт, дерзко на это отвечу вам я.



Начиная с третьего года обучения, личная жизнь молодого морского волка начинает потихоньку налаживаться. Его уже отпускают на свободу с ночёвками и, практически, каждую неделю. Если у него богатые родители или есть друг из местных, то жильём он обеспечен и тут-то и приходит самая пора начинать обучаться романтике. Некоторые, конечно, к этому времени уже успевают жениться (слабаки) или снимают жильё на пять-шесть человек, но их мы рассматривать не будем. Лично у меня был друг Слава, который жил с мамой в двухкомнатной квартире. Мама часто работала по ночам или ночевала у подруг и родственников, поэтому у нас со Славой был составлен график привода девушек домой.

Помню однажды приезжаю домой в субботу, сменившись с наряда, а Слава сидит за роскошно (два апельсина, шоколадка и бутылка Массандры) накрытым столом и вырезает что-то из банки от ведущего в мире производителя пепельниц (нескафе, если кто не понял). А Слава был до ужаса добрым, обаятельным и смешным парнем. Один только недостаток присутствовал в его организме – скромность. Поэтому с девушками у него были проблемы, в которых мы всем взводом пытались ему помочь (и таки помогли!). И вот наблюдаю я как Слава старательно вырубает из этой бедной баночки вензеля, загогулины и прочие отверстия, стелет ей на дно кусочек хлеба, втыкает в него огарочек свечи и торжественно водружает это уёбище на стол.

– Слава, а ты для чего это уёбище на стол поставил?

– Ну как, романтично же! Может даст.

Вздыхаю от непроходимой неисправимости неумелости ухаживания за дамами, беру стакан, оборачиваю его какой-то льняной тряпочкой, завязываю бечёвкой по спирали и ставлю на дно свечку, выбрасываю его конструкцию в окно и говорю:

– Учитесь, Вячеслав – крестьянский сын! Стиль «эль прованс» называется! Теперь – точно даст.

И уезжаю на дискотеку в училище, так как у Славы внеплановая вероятная случка, а дружба у нас намного крепче и важнее желания кому-нибудь вдуть понравиться. Потому, что уже к третьему году обучения "суровое братсво морское" – не просто фраза.

А потом молодого морского волка переводят в Санкт Петербург. Он уже поднаторел в общении с особями противоположного пола, натренировался в создании романтической обстановки из говна и палок подручных материалов и умеет бороться с природной застенчивостью. Прямо сойдя с поезда и добравшись до канала Грибоедова, он знакомится с чудесной девушкой Катей и уговаривает её на свидание на завтра, честно и открыто козыряя тем, что не замуж же он её зовёт, в конце-концов, так почему бы и нет, если да? Но злобный Кобзон коварно рушит его планы, затаскивая административным ресурсом на свой концерт. Начало девяностых, чтоб вы понимали – даже ещё пейджеров не изобрели. Но если вы думаете, что молодые морские волки сдаются перед таким мелочным препятствием в достижении своего желания, как многомиллионный незнакомый город, то вы не знаете ни одного из них.

Две недели. Две недели он дежурил на двух соседних станциях метро в часы пик, хищным взглядом всматриваясь в серый людской поток, текущий как река Стикс, пытаясь захлестнуть его Мечту. Он познакомился со всеми нарядами милиции на этих станциях (так как наружность его была далека от той, которую принято одевать на славян), с продавцами шавермы (по той же причине), с продавщицами цветов (так как он покорил их матёрые сердца своей историей) и со всем асоциальными элементами окрестных районов. Милиционеры даже договорились со своим начальством и предлагали ему на полном серьёзе составить ориентировку на девушку и объявить её в розыск (только для своих услуга), продавцы шавермы предлагали разослать всю свою многочисленную родню по всем заводам, предприятиям и конторам, чтоб помочь брату в поисках. А бомжи просто шарились по району и смотрели, даже не беря за это плату сигаретами.

И вот она появилась. С грустным лицом этот лучик среди туч поднимался на эскалаторе!

Молодой морской волк выставил, заранее условленным жестом, руку за спину в которую продавщица цветов метнула, заранее отработанным многочисленными тренировками движением, букет цветов, а Ашот – шаверму. Шаверма была перепасована наряду милиции, который уже приготовился аплодировать, а Ашоту был показан жест «ну тыбля дурак, чтоли». И она, увидев, молодого морского волка с букетом цветов, заулыбалась и все вокруг поняли, что всё у них получится и дружно вытерли навернувшиеся на глаза слёзы умиления. А потом волк вырос, возмужал и его послали на флот. Близко к Гольфстриму, да, но отнюдь не на парусники.

И вот верёвочка, наконец, довивается до конца и молодой морской волк готовится отправиться за своей Романтикой, радостно повизгивая и потирая лапки. В это время с ним происходит удивительная метаморфоза: из молодого морского волка он превращается…в ещё более молодого морского волка. Это сложно объяснить, но так оно и есть. Родина, конечно, в данном случае проявляет к нему некоторое милосердие и посылает его на флот летом, когда он, глядя на окрестности, думает себе «Да не так уж всё и херово, как рассказывали».

Пейзаж, конечно, несколько однообразен, но очень красив. Грибы, ягоды, сёмга, форель, треска размером с телёнка и камчатские крабы размером с него самого. Он же не знает ещё, что только этим и будет питаться пару-тройку лет и потом всю свою оставшуюся жизнь слова «крабы», «красная рыба» и «икра» будут вызывать у него позывы к рвоте. А потом наступает ЭТО:



Это продолжается с октября по июнь и называется, почему-то, не Адом, а зимой . Однажды я выглянул в окно утром и, увидев снег, подумал, что, наверное, у меня аллергия на него и я скоро сойду с ума от его постоянства и обилия. Минутная, конечно была слабость, потом прошла. Солнце, которое летом светит в окно круглые сутки, зимой не показывается вообще. Всё время ночь. Если вы никогда не жили в Полярной Ночи, то вы вряд ли меня поймёте и, наверняка, подумаете, что я сгущаю краски. Но нет, – Полярная Ночь, – это жопа. То есть, если вампиры всё-таки начнут порабощать человечество, то я точно знаю, где у них будет Главная База.

Муссоны. Муссоны, конечно, дуют, но назвать их ласковыми, особенно зимой, у меня не повернётся язык, несмотря на всю мою велеречивость. Они дуют прямо в кости, с лёгкостью продувая шинель, китель, нательное бельё, шкуру и мясо. Куда бы вы не шли, они всё время дуют вам в лицо: как это происходит, я не знаю, но ощущения именно такие. Летом-то их ещё можно пережить, тогда они, хотя бы, тёплые. Но картину, когда с абсолютно сухих швартовых концов толщиной с мою ногу капает какая-то маслянистая жидкость, потому, что ветер отжимной, и они, при этом, звенят, как струны на гитаре, я не забуду никогда. Как не забуду и ощущение, когда ты не можешь выскочить из рубки на палубу потому, что ветром тебя задувает обратно, как какой-то фантик, а не целого офицера военно-морского флота . Те, кто меня видел, подтвердят, что мужчина я не маленький. А выползал из рубки на четвереньках. И командир выползал. И старпом. И Павлов Андрей Борисович выползал, мастер спорта по вольной борьбе, между прочим.

Гольфстрим. Он, сука, есть и протекает неподалёку. Из-за него никогда не замерзает море и влажность, даже зимой, зашкаливает. Из-за Гольфстрима и муссонов, при минус 25 градусах зимой, в гарнизоне объявляется сигнал «Холод-1» и запрещается выходить на улицу. Хотя, уже при минус 15, ты ловишь себя на мысли «сукапиздецкакжехолодноблядь».

– Борисыч, ты куда пошёл?

– На пирс поссать схожу

– Палку взял?

– Струю от конца отбивать? У меня там стоит.

Отрывок будничного диалога.

Брызги в лицо. Подводная лодка «Акула» высотой 27 метров, из них над водой, в среднем, 15. И если вам в лицо брызгает море, то вы привязаны к мостику цепью и главная ваша задача, – не выбить себе зубы, об ограждение рубки. А если ещё и зима, то ваши волосы в носу слиплись в ледяные комки и дышите вы ртом через ледяную шайбу натянутого на лицо горла водолазного свитера.

Качка. Если вы думаете, что подводные лодки не качает, то вы очень глубоко заблуждаетесь. Когда подводная лодка на поверхности, её вообще швыряет, как щепку из-за особенностей её обводов. И под водой её тоже качает! А подводную лодку «Акула», из- за её длины в 180 метров, качает ещё сильнее и продолжает качать некоторое время после того, как шторм закончился. Инерция, мать её. А вы же помните, что морской волк родом, например, из Дна. Вот откуда ему знать есть у него морская болезнь или нет? Он же и моря-то никогда не видел, а только мечтал о нём. И, в итоге, из двухсот морских волков на борту, на приёмы пищи ходит человек 70 -80, остальные в это время блюют. Они блюют в каютах, в гальюнах, в умывальниках и на боевых постах, в заранее заготовленные ёмкости. На завтрак и обед им можно не ходить, а вот на вахту – нельзя. К счастью, у меня оказалось, что морской болезни нет и я на завтраках обжирался колбасой и маслом, а на обеды набивал брюхо исключительно котлетами, вознося хвалы Посейдону.

Женщины. После обучения в Севастополе и Санкт-Петербурге с россыпями и созвездиями фемин везде, в закрытом гарнизоне с этим, конечно, форменная беда. Нет, к этому времени морской волк уже понимает, что женщины не срывают с себя бюстгалтеры от одного его вида и снимать их ему приходится самому. Но было бы с кого снимать. А тут практически все женщины – жёны твоих боевых товарищей или их дочери. Немногочисленных гарнизонных блядей лично я в расчёт не беру, – всегда ими брезговал и никакого охотничьего азарта, опять же. Чужих жён, кстати, тоже – никогда не заводил отношений с замужними дамами, – это один из моих принципов жизненных. Некоторые женщины свободного полёта и в разведённом состоянии работают, конечно, в штабах и береговых базах, но, блин, я ни разу не смог столько выпить. А, вот историю одну вспомнил.

Пришли с автономки и у нас осталась куча мяса. Мясо было нарублено на равные доли и запаковано по ДУКовским мешкам. На каждый мешок была наклеена бирка: «Павлов», «Овечкин», «Макаров». Но вахта же на подводной лодке несётся постоянно, не смотря ни на что. И вот приволакиваю я этот мешок мяса с биркой «Павлов» его жене Ларисе. Лариса внимательно смотрит на кровавую говяжью четверть с биркой и говорит:

– Ну наконец-то. Хоть поживу в своё удовольствие. Доча! Папа с моря вернулся!

Шутила, конечно. На удивления дружная семья у них была. Я даже, иногда, им завидовал.

А ещё товарищи. Они постоянно гибнут и умирают. Они горят, тонут, калечатся или сжигают свои внутренности палёным спиртом. Или просто падают с груши и разбивают себе голову, когда собирают урожай в долгожданном и редком летнем отпуске. Но таких товарищей, которых я приобрёл на флоте, я больше не встретил ни разу за всю свою жизнь. Мы всё делали вмести: перевозили друг друга на с квартиры на квартиру, скидывались едой для тех у кого были дети, веселились, горевали, воевали, ели, курили, ходили по бабам в Северодвинске и Оленьей Губе, – дружба наша была непрерывной, круглосуточной и безвоздмездной. Могли бы и умереть вместе, но нам повезло.

Где же тут Романтика? Возможно спросит меня кто-то, кто дочитал этот нудный текст до конца. Вы не поверите, но в КАЖДОМ СЛОВЕ. В конце-концов морской волк понимает, что все его представления о морской романтике были смешны своей наивностью и примитивностью, на самом деле, всё гораздо красочнее и грандиознее.

Тяжёлая мужская работа, лишения и Смерть за плечом приносят в его жизнь такую Романтику о которой он и мечтать не смел. Настоящую, если вы понимаете о чём я. Не каждый, конечно, может это выдержать, но кто смог, тот меня поймёт.



Традиции

– Ну как там Вова?

– Нормально

– В говно, по прежнему?

– Скорее в говнище, Сей Саныч

– Ну собирай тогда дежурных в центральном.

Объявляю по "Лиственнице":

– Дежурным по ПЛ собраться в центральном посту!

Наш старпом в это время рисует на бумажках буквы "Хэ", а на одной букву "Дэ" и складывает эти бумажки себе в шапку. Дежурные собираются в центральном с пакетиками, только двое приходят с пустыми руками, – один вчера сменился, а второй завтра заступает.

Прелюдия.

Вова должен сегодня сменить меня с дежурства по кораблю, но вчера, абсолютно неожиданно, он купил себе автомобиль и, естественно, всю ночь его обмывал. Помня про свой долг сменить товарища он, каким-то чудом, добрался до корабля к обеду и выдохнув парами спиртзавода на полной мощности мне в центральный: "Эдык, вснрмально. Я нместе. Щаз псплю часик и буду, как агуретсъ!", потерял сознание и связь с обоими мирами.

Я сразу загрустил, конечно. Устав имеет изящный и точный выход из данной ситуации: не сменили, стой дальше, но у нас, по традиции, это не практиковались и людей всегда меняли с вахты. Грустил я ещё и потому, что надо было как-то придумать и подать старпому информацию о том, что Вова мертвецки пьян, при этом не сильно подставив Вову. Тоже традиция – всегда защищать товарища. Спасибо старпому, что он меня выручил и за пару часов до смены затребовал к себе Вову на какой-то срочный инструктаж. Я, конечно, прошептал команду по громкоговорящей связи, чтоб, не дай бог, не разбудить Вову, но старпом у нас резкий, как пуля и, не дождавшись Вову в течении пары минут, сам ринулся к нему в каюту, а жил он как раз под Вовой. Потом позвонил мне:

– Я дверь открыл и чуть сознание не потерял. Чо ты мне сразу-то не сказал? Чо ты сопишь в трубку, как вошь? Что за круговая порука, блядь?! Вот и стой теперь вторые сутки, раз ты такой перец!

И трубку бросил. Облегчённо вздыхаю – знаю, что отойдёт через пол часика, примерно.

Дежурные собираются в центральном понурые потому, как историю про новоиспечённого автомобилиста уже все знают. В пакетах у них еда – у кого бутерброд, у кого печеньки, у кого ещё что: кому-то же из них придётся неожиданно заступить, а хоть военный моряк и может не есть месяцами, но не война же сейчас, поэтому отдадут еду тому, кто заступит.

– Все? – уточняет старпом, – кто вчера сменился и завтра заступает, свободны, остальные – прошу к шапке. У кого буквы "Хуй", тому не повезло – они пойдут домой разлагаться семейным бытом, а счастливчик с буквой "Дежурный" примет из мозолистых рук Эдуарда флаг корабля на следующие сутки.

Определились, кто заступает:

– Ну всё, везунчик, подмывайся, брейся – и на развод! Эдуард, переписывай книгу выдачи оружия и дежурства по кораблю, – говорит старпом, – я подпишу.

– А я и не заполнял ещё, -отвечаю

– Вот же хитрая ты жопа! Я ж тебе сказал, что ты на вторые сутки заступаешь!

– Так точно! – браво и абсолютно не в тему рапортую я потому, что сказать же что-то надо (традиция уважать старших), а сказать-то и нечего.

За Вову не переживайте. Он отстоит потом и свою вахту и вахту того, кто стоял за него, а раз пришёл на корабль, то старпом его наказывать не станет, – рвение к службе и желание не подвести товарища абсолютно на лицо, поэтому и наказывать не за что по традиции, опять же.

А вообще Вова не то, чтобы пил много и часто, но когда пил, почти всегда попадал в нелепые ситуации. Например, в автономке решили они с комсомолцем релакснуть свои истерзанные нервные системы при помощи алкоголя. А что? Что тот бездельник, что этот, в общем -то. Ну сели, дёрнули по стакану и всё у них, неожиданно, закончилось. А, блин, ну раззадорились же уже – хочется. Нашли у начхима (он жил в каюте с комсомолцем) бутылку с настойкой золотого корня (родиолы розовой по-научному) и вполне резонно, как им тогда показалось, рассудили, что лишний тонус их молодым и здоровым организмам не повредит, а начхим поорёт, да забудет. Но не учли они, что концентрацию этой самой родиолы начхим сделал атомной по рецепту "одна капля на стадо" и вдув её в два своих хобота абсолютно потеряли сон, спокойствие, аппетит и тягу к прекрасному. Двое суток ходили они по кораблю, как зомби, с потрескавшимися красными глазами и дрожью в конечностях, а все над ними, при этом, смеялись вслух. Потому, как смеяться над товарищами – это тоже флотская традиция. А у Вовы потом ещё пару лет спрашивали:

– Владимир, Вам наливать, или Вы без родиолы розовой не употребляете?

Вообще традиций на флоте много. Они важнее уставов и прямых приказаний начальников потому, что исполняя традиции моряк выказывает уважения всем тем, кто покорял моря до него и чтит память военно-морских предков.

Например, у подводников есть традиция в море, выходя наверх в надводном положении, докладывать на мостик:

"Капитан-лейтенант Овечкин поднялся наверх!"

и потом:

"Капитан-лейтенант Овечкин спустился вниз"

Понятно, что на лодке с экипажем человек под двести человек (из них сорок на вахте, а сто шестьдесят слоняются) эта информация вряд ли несёт какую-то ценность для вахтенного офицера, который, в это самое время, одновременно руководит корабельной вахтой, управляет подводной лодкой, следит за надводной обстановкой, суточным распорядком, графиком связи и мечтает о своей тёплой и мягкой в некоторых местах жене Марине, но, иногда, с мостика даже отвечают "Есть" или "Принято".

Или, опять же по традиции, на любой доклад командиру должен быть дан четкий ответ и/или распоряжение. Знаете, что отвечает командир на доклад вахтенного офицера "Наблюдаю рыболовецкое судно. Ходом таким-то на параллельном курсе с безопасной дистанцией следует в Ура-губу"? Он отвечает "Не препятствуй!", как будто вахтенный офицер в это время уже достал свой абордажный крюк и оскалил зубы. Потому что – традиция.



Автор акварели – Мария Филатова.


Уха

Возможно у вас возникнет диссонанс с тем, что я сейчас описываю и современными картинками в газетах, объяснить который очень просто. Путины и Шойгу по лодкам у нас не шастали и показушность хоть и была, но не возводилась в ранг абсурда. Офицеры не носили футболок под куртками и не пришивали белых подворотничков на рабочую одежду. В море два раза в день подводнику выдавался спиртовой марлевый тампон, которым он макал себе в чай протирал себе шею, лицо и руки. Микропыль потомучто везде и всегда и отмыть её водой не получается. А тут белый подворотничок Ну вы меня понимаете.

Руководящие документы строго предписывают нахождение на борту атомной лодки в специальной одежде, промаркированной штампом "РБ" (радиационная безопасность). Нахождение на борту в повседневной одежде запрещено, мало того, по предписаниям, переодеваться в своё РБ подводник должен в специальном помещении на пирсе.

Но. В кают-компанию на собрания и приёмы пищи подводники ходят только в кремовых рубашках и с погонами. Такая традиция. Даже если, например, прибежит дежурный по кораблю, передать командиру какую-нибудь бумажку, то стоять он будет ровно на пороге кают-компании и тянуться пока не ебнется бумажку у него кто-нибудь не заберёт.

Случай один курьёзный произошёл у нас с этой традицией.

Загнали нас тогда в Оленью Губу на пару месяцев какие-то работы с шахтами ракетными проводить. Ощущение такой свободы, как в Оленьей Губе, я не испытывал никогда за всё время своей службы. Наш штаб в ста двадцати километрах, топлива для машин на флоте нет, то есть ебать учить они нас могут только по телефону. В Оленьей Губе (крохотный поселочек) подводники с Акулы такая же диковинка, как Филипп Киркоров живьём. Все два магазина и один бар тут же переходят на круглосуточный режим работы, женщины расчехляют свои косметические средства и делают эпиляции везде, а рядом же ещё Снежногорск и Полярный, – эх, дубиншки, ухнем! Командира нашего под белы рученьки увели сразу же товарищи его, набежавшие, в баню со всем таким.

В любом мужском коллективе количеством более трёх обязательно найдётся один маньяк рыбак. У нас их тоже хватало, а Оленья ГУба рыбалкой славилась. Не успели пришвартоваться, как наши маньяки рыбАки уже бегали по пирсам с удочками и радостно повизгивали от предвкушения.

– Слышь, Эдик, – говорит мне Слава (наш комдив-два и главный экипажный маньяк рыбак, – нам бы лодочку раздобыть.

– Это вам бы, – отвечаю, – маньякам лодочку бы раздобыть, а мне поспать бы. Я ж на проходе в узкости не спал за пультом на идашках, как некоторые, а в центральном сидел.

– Не, ну рыбу-то есть будешь.

– Каэшна буду, но не улавливаю здесь логических связей. Ты что, с товарищем рыбой не поделишься и за так?

– А ты что, с товарищем не сходишь лодку поискать за так?

Сука, подловил меня. Пошли с ним к военным надводным корабликам лодку искать. А как мы выглядим, вы уже поняли из первой картинки. Заходим на пирс к какому-то судёнышку военному (судя по окраске), верхний вахтенный на нём аж подпрыгнул спросонья, когда нас увидел. Сначала испугался таким диковинным жывотным, а потом вспомнил устав:

– Стойктоидёт!

– Ой стоим, стоим, ой боимса, боимса! Слышь, страшила, свистни там, кто у вас старший на борту.

Свистнул. Выскакивает старлей какой-то на палубу:

– О! Ребята! Вы же! Подводникида?!

– Ну

– С вот той вот громадины?!

– Ну

– Крууутобля!!! Аможнонаэкскурсию?

– Ну. Тока эта, слышь, тут рыба-то есть у вас в заливе?

– Ну дык! Во скока! (у него аж кончились руки, как он показал) Тока на лодке лучше, вот там за бочками ловить!

– Ну так и мы о чём. Дашь нам лодку-то?

Тот почесал под пилоткой, посмотрел вокруг

– Ну вот ялик есть. Три литра шила и забирайте.

– Слышь, а ты не прихуел ли три литра шила за покататься брать?

– Да какой покататься! Навсегда забирайте!

– Да ладно?

– Ну!

– Так, пират, ты тут постой и никуда не уходи, мы щаз вернёмся.

Громко стуча копытами и тяжело дыша от волнения, бежим к старпому. Весь спирт же корабельный у него хранится и выдаёт он его строго по необходимости.

– Сей Саныч!!! – кричим мы ему сбитым дыханием в каюту – Три! Литра!!!! Срочно!! Давайте!!

Сей Саныч хлопает в нашу сторону глазами.

– Я, – говорит, – даже несколько опешил от вашей внезапности, хаспада. Даже растерялся и не знаю теперь, – сразу вас на хуй послать или поинтересоваться в связи с чем у вас такая наглость?

– Там! Эта! Ялик!!! Наш будет!!!

– Да ладно?

– Ну!!!!

Старпом быстренько набулькивает нам трёшечку. Мы хватаем десяток матрозавров своих и бежим обратно. Ялик уже стоит на пирсе и вытирается тряпочками. Производим натуральный обмен и тащим его к нам на пирс. Вокруг ликование, конечно и чуть не драка начинается за то, кто на нём в море срочно за рыбой выходит.

– Так! – командует Славик, – Мы с Эдиком идём, и ещё четырёх с собой берём. Жребий тяните!

– Ненене! – говорю, – нахуй, нахуй мне эту вашу мозолистую романтику! Я – спать!

Ну и, в общем-то, отчалили они за добычей. Вернулись в полночь, я к тому времени уже выспался и ждал их на пирсе с багром.

– Давай! Подтягивай! – кричат маньяки и радостно машут мне конечностями.

– Вы рыбу сначала покажите, а я уж подумаю подтягивать вас или обратно в море выпихивать.

Рыбы, конечно, они изрядно притаранили. Мешка два, наверное, или три. Выгрузиил это добро на пирс и вздыхают:

– Эх, ухи бы сейчас!

– А в чём дело-то? Пошли Лёню зарядим и пусть варит, – он же интендант боевой, а не муха на круизном лайнере!

Зарядили Лёню. Лёна знатно расстарался, – наварил бочку ухи с луком, яйцами и всем положенным лавром и чёрным перцем. Часа в два ночи собрались мы в кают-компанию уху эту есть. Человек может десять или пятнадцать. Только разлили по тарелкам, как слышим папа наш топает по трапу к себе в салон (а у него вход в каюту как раз напротив кают -компании). Топает тяжело, видимо пьян устал в бане-то. Спускается в тамбур со вздохами и видит картину: в кают-компании накрыты столы, сидят офицеры в рубашках и едят суп. На входе, как положенно, стоит Лёня в белом пиджаке. Сказать, что командир в этот момент удивился, значило бы сильно попрать факты. Командир дёрнулся, выпрямил спину и выпучил глаза:

– Приятного аппетита, товарищи офицеры! – пробасил он, – Лёня, иди-ка сюда!

Взял Лёню за лацкан и шепчет ему в ухо, так, что в Финляндии слышно:

– Лёня, а что происходит-то?

– Уху едят, тащ командир!

– Я вижу, что не вальсы танцуют. А что сейчас обед уже?

– Никак нет, тащ командир! Два часа ночи! Они рыбы наловили и попросили меня уху им сварить. Не мог же я отказать!

– Каэшна не мог! Этожы офицера мои! Хто им может отказать? Ну слава богу, а то я думал, что пора бросать пить уже!

– Товарищи офицеры! – бодро обращается к нам командир, – а найдёте ли тарелочку для командира сваво?

Мы от такой наглости даже сёрбать перестали.

– Тащ командир, -не выдержал Слава, – ну что за подъебос такой, чесслово? Неужели мы командиру своему ухи пожалеем? Свою отдадим, если что!

– Ай, малаццы! – радуется командир, – ща тужурку сниму и приду. Лёня – наливай!

Приходит, садится на своё место (а у каждого офицера в кают-компании есть своё место), с удивлением смотрит на уху, ложку и хлеб.

– Не понял. Это всё штоле? Вы что её на-сухую, штоле лопаете? Где сто граммов-то?

– Тащ командир, мы же на подводной лодке, а не пьяницы вам какие-нибудь!

– Да лааадно! Што тут у вас клуб трезвенников организовался за время моего отсутствия? Кроме вас, дежурного и верхней вахты тут ещё кто трезвый есть? Мот щаз большой сбор сыгранём и проверим?

Да какой-такой большой сбор? Половина же сейчас под Фроузен Мадонны отплясывает где-то в Оленьей Губе, а не на борту даже вовсе. Поэтому сидим и молча сопим.

– Лёня, – не выдерживает командир, – возьми там в шкапчике у меня нольпяточку, разбодяж, да неси скорей со стаканами, а то уха остынет.

Знатно поуховали тогда, доложу я вам!

Чуть про ялик-то не забыл рассказать. Мы так и уехали потом с ним в родную базу. Удивительная, доложу я вам, картина – ракетный подводный крейсер стратегического назначения с принайтованым на ракетной палубе яликом.



Намотать на винт

Это тоже знатная традиция в подводном флоте. Конечно, вас может удивить, что мол, не девятнадцатый же век и всё такое, средства защиты и уклонения развиты до невозможности, но есть одно "но". Всё это с успехом разбивается об алчность, отчаянность и наплевательское отношения к строгим предупреждениям рыбаков.

То ли у рыбаков есть такое негласное соревнование кто больше словит подводных лодок в свои сети, то ли, по их какому-то рыбацкому поверью, если траулер будет утащен в морскую пучину подводной лодкой, то весь экипаж попадает автоматом в рыбацкую Вальхаллу, где много сёмги, водки и женщин (зачем им там женщины я не знаю, правда. Может чтобы сёмгу чистить?), но все предупреждения о том, что в районе работает "единица" (подводная лодка) ими упорно игнорируются и они, с упорством Сизифов, всё время пытаются нас словить.

– Тащ командир, рыбак!

Все эти истории обычно начинаются с такого доклада акустика.

– Да ну на!!! Опять?! Где он?

– На траверсе, но активно движется в нос на пересечение курса!

– Активно можешь работать?

– Никак нет, Сталворт (корабль разведки НАТО) в районе работает!

– Бля. Штурман! Можем покидать квадрат?

– Никак нет, тащ командир. Полтора часа ещё в нём находиться.

– Ну ебжешь! Записать в вахтенный журнал: обнаружено рыболовецкое судно, начинаю манёвр уклонения, хода и курсы переменные! Ну как так-то? Ну блядь, так хорошо всё шло!

– Сан Сеич, – шепчет зам, – система записи включена, а вы матом ругаетесь, что потомки подумают?

– Это не мат! – наклоняется командир к микрофону, – это грубый военно-морской юмор!!! Так потомкам и передайте!

– Кодив три, ДУК к стрельбе изготовить, Антоныч, дров там каких напихайте, масла налейте, хуй знает, может поможет!

– Внимание в отсеках! – командует командир в Лиственницу, – начинаю манёвр уклонения от рыбака!

И девятиэтажный дом длиной в два футбольных поля начинает маневрировать на глубине шестьдесят метров обоими турбинами, обоими САУ и обоими рулями, пытаясь не походить на эхолокаторе на косяк трески и уклониться от утлого ржавого кораблика размером с три спичечных корабка. Не знаю, если честно, как выглядит на эхолокатаре косяк трески и как он там маневрирует, но нам ни разу не удалось обмануть рыбаков. Они всё время были уверены, что мы и есть тот самый заветный косяк рыбы.

– У него сейчас дизеля лопнут, похоже, – докладывает акустик, – не отстаёт и пытается пересечь курс!

– Да йобанный же папуас! ДУК, Пли!!!

Трюмные жахают на поверхность пятно из досок и масла, а рыбаки, видимо, в это время радостно кричат на борту своего Боливара:

– Шпроты!!! Ребзя!! Ату их ату!!!

Ну а иначе я не могу объяснить, как можно не понять пузырь из масла на поверхности в полигоне, в котором, по переданным им данным, находится подводная лодка?

– Скорость по лагу не соответствует оборотам турбин! – штурман

– Лодку ведёт вправо по курсу! – боцман

– Центральный! Растёт температура ГУП правого борта, обороты турбины самопроизвольно снижаются! – пульт ГЭУ

– Да йобаный жешь ты нахуй!!!! Акустик, где эти пидоры унылые?

– Правый борт, расходимся!

– Боцман! Пятнадцать градусов на всплытие!!! Товсь дуть среднюю!!

– По местам стоять к всплытию! – объявляет механик по громкоговорящей связи и лодка, припадая на правый борт ползёт на перископную глубину.

На тридцати метрах командир уже кричит с перископной площадки:

– Поднять перископ!!!

На тридцати метрах поднимать его строго запрещено, поэтому тяну два-три метра и поднимаю.

– Осмотрен горизонт и воздух! Горизонт и воздух чист! Продуть среднюю!

В это время, я так понимаю, рыбаки уже отрубили свой трал, подозревая, что что-то пошло не так. А тут из воды, на их изумлённых глазах, выскакивает Моби Дик только чёрный.

– Ебаааать! – кричат, видимо, в это время на рыбаке, – ребзя, бегим!!!

– Стоп турбины! – командует командир и бежит наверх.

В обычном режиме, сначала выравнивают давление, перед тем, как открыть рубочный люк, но сейчас, судя по отсутствию свиста и удару по ушам, командир посчитал это лишним и открыл люк сразу.

– Што! Штобля!!! Штобля вы делаете, бакланы!!! – орёт командир, свесившись с мостика по пояс, в сторону ржавой коробочки, которая старательно отварачивается от нас и пытается удрать.

– Аркадий! – командует командир помошнику, – ну-ка, блядь, раздвижной упор пусть кто-нибудь вынесет на мостик!

С раздвижным упором на мостик бежит Борисыч, командир седьмого отсека.

– Борисыч! Ну-ка Борисыч, сделай вид, что это ПЗРК и прицелься в этих корсаров!!! Хоть обосруться может, казлы!!

Раздвижной упор выглядит вот так:



И, наверное, сильно издалека, он вполне себе похож на ПЗРК. Борисыч вскидывает упор на плечо, наводит его на рыбака и орёт дурным голосом:

– Тащ командир!!! К стрельбе готов!!! Цель на мушке!!!

"ну что за клоуны", – думают чайки, которые в это время пытаются присесть на ракетную палубу.

Я фиг его знает, какая там у рыбака крейсерская скорость, но улепётывал он от нас тогда знатно. Аж труба красная была. А на винт мы намотали, да. Знатная борода тогда на правом винте болталась. Два дня потом в базе сматывали её.

Пока суть да дело, Борисыч, решил на мостике перекурить.

– Тащ командир, – докладывает в это время помощник, – Орион!

– Ну а как же? – даже не удивляется командир, – Ну а как же, блядь, по – другому то !?

Орион (разведывательный самолёт НАТО) уже видят все даже невооружёнными глазами. На низкой скорости, над самой водой, он заходит на нас, – сейчас будет рисовать акустический портрет.

– Центральный, акустический портет искажайте – командир уже устал и ничего не хочет.

Мы начинаем запускать насосы, помпы и прочие механизмы, по заранее отработанной схеме.

– Тащ командир!!! К стрельбе готов!!! Цель на мушке!!! – это Борисыч от избытка воинской доблести вскинул раздвижной упор на плечо и целиться им в Орион, распугав своей неожиданной отвагой весь ходовой мостик.

– Борисыч, – командир уже спокоен и расслаблен, – что ты делаешь?

– Пугану его, тащ командир!!!

– Борисыч, у него минимум две ядерные торпеды на борту, если он тебя сейчас в ответ пуганёт, то ты даже усраться не успеешь. Вот же трюмная простота.

– Не, всё норм, тащ командир, – докладывает старпом, который следит за Орионом в бинокль, – лётчики ржут и хлопают Борисычу в ладоши.

И все начинают на мостике тоже ржать, в основном, над Борисычем.

– Сами дураки, – бубнит Борисыч, – спуская много килограмм своего железа в люк, – Хуй я вам больше упор свой понесу! Пусть люксы ваши любимые вам упоры носят свои!!!

А в базу передали: "Намотал на винт, ограничен в маневрировании. Прошу дальнейших указаний". Нас завернули в базу, само собой, куда мы ковыляли на одной турбине долго-предолго. А в базе оказалось, что ПДСС (боевые водолазы, осматривали нам корпуса и проводили работы всякие под водой) чем-то занят и смотать трос нам надо самим и срочнобля!!!

И мы: искали плотик, плавали на этом плотике в акватории губы Нерпичья, вызывая дружный хохот всех экипажей, спускали с него своих водолазов и два дня сматывали этот трал со своего винта.

Вот, кстати, фотография с Ориона:



За девять месяцев до

Советская военная техника создавалась с многократным запасом прочности. Кроме обычных систем защиты, обязательно предусматривалась "защита от дурака", но, во-первых техникой управляли не дураки, во-вторых тотальная боязнь брать на себя ответственность и в-третьих умалчивание Государством причин и последствий аварий приводили к многочисленным их повторениям. Об одном таком случае я расскажу подробнее.

Атомная подводная лодка К-431 находилась в ремонте на СРЗ-30 в бухте Чажма. На АПЛ по плану проводилась операция №1 (работы по замене активных зон (АЗ) реакторов). Над реакторным отсеком АПЛ были вырезаны и удалены элементы надстройки легкого корпуса и съемный лист прочного корпуса, сверху установлено специальное технологическое сооружение и перегрузочный домик из алюминиевых листов. Подводная лодка стояла у третьего пирса третьим корпусом, а к ней была поставлена плавмастерская (ПМ-133), специально оборудованная для обеспечения операции по перегрузке АЗ ядерных реакторов (ЯР)



Первым корпусом к пирсу стояло плавучее контрольно-дозиметрическое судно (ПКДС). Вторым корпусом стояла в ремонте атомная подводная лодка К-42 (проект 627 November).

В начале августа офицеры перегрузочной команды, постоянно поторапливаемые штабом Флота, успешно заменили активную зону на первом, носовом реакторе АПЛ К-431, но при перегрузке второго произошло ЧП. При проверке его на герметичность выяснилось, что реактор не герметичен.

Закончив работу в пятницу, 9 августа 1985 года (для таких операций установлен особый порядок и время, ПЯОР проводятся только в рабочее время, который был многократно нарушен), офицеры приняли решение выйти на работу в субботу 10 августа и устранить причину негерметичности кормового реактора. Позже выяснилось, что причиной ЧП стал посторонний предмет (кусок электрода), попавший на уплотнительное медное кольцо крышки реактора. Чтобы устранить проблему, решили снова поднять крышку реактора, очистить кольцо, поставить крышку на место и провести новое гидравлическое испытание корпуса реактора. Для проведения данной операции, необходимо разрешение ГК ВМФ, но техническое управление не захотело брать на себя ответственность, за забытый электрод и операцию проводили "на свой страх и риск".

Конструкция реактора, крышки и тяг компенсирующей решетки такова, что при проведении подобных работ требуется строго вертикальное усилие для подъема крышки. Для этого используется специальное оборудование, "приспособление "П", позволяющее поднимать крышку реактора без перекоса.

Примерно было определено расстояние, на которое кран мог бы поднять крышку для устранения дефекта. Офицеры перегрузочной команды приступили к выполнению работ. Сняли крепления крышки реактора и кран плавмастерской начал поднимать крышку на обычных стропах. Однако, произошел перекос и в отверстиях крышки, закусило приводы КР, стержней СУЗ и АЗ. Таким образом, вместе с крышкой реактора из активной зоны несанкционированно извлекались почти все поглотители. Кроме того, после достижения некоторого уровня, из-за использования строп без специального приспособления, произошел перекос крышки и несмотря на все попытки увеличить усилие, подъем крышки не происходил.

Обратив внимание на то, что крышка не извлекается, исполнители приостановили работы. При этом стальной трос крана был максимально натянут и работал как растянутая пружина. К этому моменту создалась критическая ситуация, дальнейший ход событий зависел от малейшей случайности. И именно эта случайность произошла.

Именно в этот момент с моря подошел торпедолов и на скорости в 11 -12 узлов прошел по бухте Чажма. Несмотря на сигналы брандвахты, торпедолов не снизил скорости и его проход вызвал волну. Эта волна и качнула плавмастерскую с находящимся на ней краном.

Крышка реактора с большой скоростью (дополнительно спружинил трос) была выдернута со всей системой поглотителей на большую высоту. Реактор несанкционированно и моментально вышел на сверхкритический уровень. Началась неконтролируемая цепная реакция. Мгновенно выделилось огромное количество ядерной и тепловой энергии, произошел взрыв и выброс содержимого реактора. Перегрузочный домик из аллюминия мгновенно сгорел и испарился. Во взрыве погибли все моряки занимавшиеся перегрузкой на корпусе ПЛ (всего 10 человек, 8 офицеров и 2 матроса). Их имена: капитан 2-го ранга Виктор Целуйко, капитаны 3-го ранга Анатолий Дедушкин, Владимир Комаров, Александр Лазарев, капитан-лейтенанты Валерий Коргин, Герман Филиппов, старшие лейтенанты Александр Ганжа, Сергей Винник, матросы Игорь Прохоров и Николай Хохлюк.

Кран вырвало из палубы плавмастерской и выбросило в бухту. По свидетельствам очевидцев, крышка реактора весом более десяти тонн вылетела вертикально вверх на высоту несколько сот метров и оттуда упала вниз, на реактор. Лодка "притонула" от удара, черпанув поврежденным бортом воды. Не удержавшись, крышка свалилась на борт, ребром повредив корпус ниже ватерлинии. Вода из бухты хлынула в поврежденный реакторный отсек. В этот момент ветер дул со стороны бухты на завод и поселок. В считанные минуты, вокруг взорвавшейся АПЛ, все, попавшее в след выброса, стало радиоактивным. Уровни гамма-излучения многократно превышали санитарную норму. Это произошло в 12 часов 5 минут.

В первые моменты контроля за уровнем радиации не проводилось и в эти дни аварии облученными оказались 114 человек. Всего количество облученных достигло 290 человек, у 10 человек развилась острая лучевая болезнь. Официально выявленное число пострадавших составило 950 человек.

Из погибших, удалось опознать по останкам и частям тела только двоих (одного из них по обручальному кольцу, по которому определили уровень излучения в момент взрыва в 90 000 рентген). Все останки были кремированы из-за высокого уровня заражения, прах их был условно разделён на десять частей, помещён в специальные свинцовые капсулы и захоронен в радиационном могильнике под слоем бетона.

Обстоятельства аварии были строго засекречены и некоторые подробности не были известны вплоть до развала СССР. Выводы из аварии не былы сделаны и доведены до лиц, эксплуатирующих АЭС. А через девять месяцев произошла похожая авария на Чернобыльской АЭС. Многократно заложенные поправки "на дурака" инженерам удалось обойти и здесь.



Русские камикадзе

Каждый год в этот день я размещаю в своём журнале этот пост. В одно и то же время. Каждый год я думаю, что эмоции уже улеглись и можно писать об этом со спокойным анализом и детальным разбором ситуации. Без эмоций. Пятнадцать лет прошло, а оказывается, что нельзя.

Когда утонул "Курск", я возвращался из отпуска, новость услышал по радио в поезде. АПЛ "Вепрь" из нашей дивизии уже находилась в море и патрулировала район, где утонул "Курск". Пару- тройку первых дней мы ещё искренне надеялись, что кого-то удастся спасти. Потом, конечно, поняли уже – шансов нет. И стало так горько и противно от мегатонн вранья, которое неслось со всех каналов радио и телевидения, что тогда-то мы и поняли: спасать никого просто не будут.


Первый вопрос, который стоит себе задать тому, кто хочет разобраться в причинах этой трагедии таков: что делала атомная подводная лодка длиной 150 метров в полигоне с максимальной глубиной сто метров? Опять, блядь, на флоте не хватило солярки, чтоб надводные кораблики свои подальше от берега отправить? При этом она была вооружена полным боекомплектом ракет и торпед. При этом торпед на пероксиде водорода, которые уже не используются подавлящим большинством флотов всего мира ПОЛ ВЕКА из-за их ненадёжности и "капризности", а "Курск" этой торпедой должен был стрелять. Про срок хранения этой торпеды, я думаю, что вопросы задавать бессмысленно. При этом я, например, знаю, что особенности конструкции этого проекта таковы, что при стрельбе торпедами необходимо открывать вентиляционный захлопки во второй отсек, для сброса давления. Я знаю это, а, блядь, люди которые отправляют лодку в море, напихав в неё эти бомбы – не знают?

Чтоб вы понимали, о чём идёт речь, подводные лодки способны оставаться на плаву при полном затоплении одного отсека и двух прилегающих с одного борта цистерн главного балласта. И при резком затоплении отсека подводной лодке необходимо иметь запас по глубине, чтоб не биться об дно.


Второй вопрос, почему отказались от помощи других стран? Ясно, что врали людям, что всё заебись у них идёт, но себе-то врать зачем? Или уровень некомпетентности настолько зашкаливал или что – специально ждали пока умрут люди? Господа, товарищи и случайные прохожие вы можете назвать хотя бы ОДНУ причину, по которой нужно было отказываться от помощи?

Вопросов можно задавать намного больше, но вот имеено эти два может задать любой человек, как бы далёк он не был от тематики флота вообще.


Пусть рассказывают вам про сильные течения, крен лодки и плохую видимость (на самом деле течение было не более 0.7 узлов, видимость достаточная и крен равнялся практически нулю) которые мешают спасательным колоколам встать на кормовой люк – мы то знаем, что они хер могут присосаться к спасательным люкам, потому, что комингс-площадки люков залиты, блядь, резиной о чём неоднократно устно и письменно говорилось (в том числе и мной) на всех проверках штабом флота. И ровно с сентября 2000 года эту резину вокруг комингс-площадок начали срезать на подводных лодках. Сто восемнадцать жизней понадобилось положить на алтарь косности и долбоебизма, чтоб заставить их обратить на это внимание.

А ещё утверждали, что спасательные аппараты не могут присосаться потому, что люк сильно повреждён. Этот самый, сильно повреждённый люк, норвежский водолаз открыл РУКАМИ за двадцать пять минут. Двадцать блядь пять ёбаных минут, всего, ему понадобилось!!!!

С третьего дня стало ясно, что никого уже не спасут. С самого начала было понятно, что единственным шансом могут быть нормальные глубоководные водолазы, которых вызвали, почему-то, когда было уже, очевидно, поздно. Потом, когда нас перед выходом в море проверял УПАСР, я их смело и открыто посылал на хуй, показывая им письма, которые я писал им же где обосновывал, что резину, блять, вокруг комингс-площадок нужно обрезать, потому, что конструкция их же спасательного колокола такова, что не позволит ему нормально стыковаться. Говорил им, что на готовность к выходу в море я буду предъявляться норвежским водолазам, потому, что кроме как на них, мне надеяться и не на кого.

Версия о том, что лодку утопили ракетами свои же корабли – бред.

Версия о столкновении с АПЛ США "Мемфис" – полный, блядь, бред, который выдумали лизоблюды высокопоставленных жоп, чтоб прикрыть эти жопы. Они даже не погнушались очернить этой версией весь Северный Флот. Ни эсминцы, ни крейсера, ни многоцелевые лодки не обнаружили атомную ПЛ врага в своём же собственном полигоне!!! Да как вы после этого вообще в глаза морякам смотреть можете, упыри? А знаете, чья это версия? Главкома, блядь, военно-морского флота Куроедова!!!

Как могло произойти, что версия генерального прокурора Устинова, озвученная им до начала каких-либо следственных действий полностью совпала с многомесячными результатами работы комиссии под его руководством? Как, блядь, такое может быть вообще?

Я никогда не убивал ни одного человека и не знаю, что в этом случае, будет твориться с моей совестью, но как может быть, что убившие (пусть и косвенно) сто восемнадцать человек и, вероятно, способствовавшие затягиванию операции по спасению части из них люди могут жить на этом свете, не понеся никакого наказания и даже не признав свою, пусть и косвенную, вину!!!! Как они пьют по утрам чай, как они, с умным видом, делают какую-то работу, как они срут-то даже спокойно в туалете???? А спят они как?

При этом, вы только вдумайтесь в эти цифры, сорок процентов россиян считают, что власти сделали всё возможное и не винят их в гибели АПЛ "Курск". Сорок, блядь, процентов – это же половина почти! И вот знаете, да, наверное, так вам и надо,- что заслуживаете, то и имеете.

Там погибли трое моих друзей – химик и двое электриков. Я очень надеюсь на то, что их смерть была лёгкой.

Простите, ребята, может и моей часть вины есть в вашей гибели. Вечная вам память и вечный покой. Я не знаю, есть ли смысл в вашей смерти, но знаю, что есть Честь.


Крайний

Прислали к нам как-то нового замполита служить. Целого капитана 2 ранга из штаба флотилии, – то ли пенсию быстрее заработать хотел, то ли оклад повыше нужен был, то ли к повышению готовили, – хрен их знает, пытаясь разобраться в сексуальных хитросплетениях хитрожопых витязей из воспитательной службы и безногий ногу сломал бы.

День-два он походил по кораблю с ласковой улыбочкой заглядывая в хмурые лица подводников и случилось у нас собрание офицерское. Командир устроил разбор полётов предыдущего выхода в море и накручивал хвосты на будующий.

– Товарищи офицеры! – начал командир, – по результатам последнего выхода в море…

– Прошу разрешения, товарищ капитан первого ранга! – радостно вскочил в этом месте новоиспечённый подводник, – но, в данном случае, нужно говорить "крайнего", а не "последнего"!!!

– Что, простите мой старческое слабоумие? – командир и не понятно от чего больше опешил: или от того, что его кто-то осмелился перебить или от того, что его кто-то осмелился поправить.

– Я говорю, что нельзя говорить слово последний, а надо говорить слово крайний!! – дааа, чутья у замполита нового, конечно, с гулькин хуй, тот ещё психолог, сразу видно.

Командир посмотрел в стол, проверил наличие ногтей на всех своих руках и спросил:

– Товарищ капитан второго ранга, а у вас есть в библиотечке корабельной толковый словарь русского языка?

– Так точно!

– Будьте добры, принесите, пожалуйста.

После того, как замполит выскочил из кают-компании в ней начался ропот офицеров.

– Так, спокойно, товарищи офицеры, – поднял руку командир, – этого я и сам сейчас унижу, без вашей помощи, но спасибо за поддержку.

– Вот, товарищ командир! – радостно размахивая каким-то зелёным томиком, примчался обратно воспитатель.

– Открывайте, товарищ капитан второго ранга, и зачитайте, пожалуйста, вслух значения слов крайний и последний.

Тот зачитывает.

– Ничего не смущает? – уточняет, на всякий случай, командир

– Ну…товарищ командир, традиция же!!!

– Какая?

– Ну…у лётчиков, у десантников, вообще у военных!

– А мы на самолёте сейчас?

– Нет

– На большом, может быть, десантном корабле?

– Нет – воспитатель начинает краснеть

– А где мы сейчас?

– На подводной лодке

– На моей подводной лодке, я прошу заметить. И давайте я сейчас прерву наш, бесспорно бесполезный, с вашей точки зрения, саммит и займу у офицеров несколько минут лишнего времени, чтоб рассказать Вам о традициях на нашем корабле. Вы не переживайте, что они на пол часа позже уйдут домой, потому, что у них традиция есть дела свои до конца доводить и обеспечивать безаварийную эксплуатацию корабля, а не языком молоть, поэтому им не привыкать. А ещё одна традиция у нас – уважать старших, то есть в данном случае, меня. Меня можно не любить, но оказывать мне всяческие почести, вплоть до целования в жопу, очень даже приветствуется. А вот перебивать меня, во время моих гениальных речей строго запрещается всем, даже механику, а не то, что замполиту! И запомните, товарищ подполковник, – по моему пониманию, а значит и по пониманию всего моего экипажа, крайними бывают плоть, Север, мера, срок и необходимость! Все остальные слова маркируются у нас словом последний, то есть позднейший или самый новый, по отношению к текущему моменту! Усвоено?

– Так точно, товарищ командир, но я же думал..

– А не надо думать! Вам по штатному расписанию этого не положено! Лейтенантам и старшим лейтенантам заткнуть уши! И если ты ещё раз меня перебьёшь, сука, то будешь послан на хуй, прямо при всех вот этих неокрепших флотских умах с заткнутыми ушами! Можно открывать уши! Видишь – сидят с заткнутыми потому, что слушаются меня! Учись, воспитатель!

Командир дал отмашку на открытие ушей и продолжил собрание.

Традиций на флоте много, часть из них просто условности и дань прошлому, часть исполняется неукоснительно, как, например, взаимовыручка, о которой я расскажу в следующий раз. Но, при этом, если ставить знак равенства между традициями и условностями,основанными на суевериях, то условности просто помогают отличить нормального человека от долбоёба, как в этом случае с замполитом. Подводники спокойно говорят слово "плавали", вместо "ходили", "подполковник", вместо "капитан второго ранга" (здесь правда важна интонация, потому, как сухопутное звание может иметь, как оскорбительный оттенок, так и уважительный). Конечно же, если вы штабной офицер, программист, таксист, какой-нибудь там офисный работник и так далее, то обязательно используйте слово "крайний" вместо "последний" везде где это уместно и неуместно, – так вас будет легче отличать от нормальных людей.



Китайцы

Так у нас называли ракетчиков. Это тоже традиция потому, что их, типа, много. На самом деле, механиков было больше на столько, что в механической боевой части был свой собственный замполит. Но кто же, в здравом уме, будет называть механиков на атомной подводной лодке "китайцами"? Механиков называли "маслопупы", "короли говна и пара" и прочими более уважительными названиями.


По традиции, каждому молодому офицеру на корабле выдавали наставников из числа старших: одного по специальности и другого из механиков, по устройству корабля. Наставники учили молодого офицера хитросплетениям корабельных взаимоотношений, традициям экипажа, ну и специальности, заодно. Если вы думаете, что взаимоотношения на подводных лодках просты и основываются на известной армейской аксиоме "я начальник-ты дурак", то вы совсем ничего не знаете о взаимоотношениях на подводных лодках. Специфика службы накладывает на них столько особенностей, что постороннему неопытному взгляду совсем не понять почему одного капитана третьего ранга можно называть "гидромайор", а другого – нет и почему одному командиру смотрят в рот, когда он говорит и, при этом, нервно дышут, а второму просто подчиняются потому, что так положено по уставу.

Как-то пристегнули ко мне двух молодых китайцев – Сергея и Олега. Оба были весёлыми и умными парнями с задором в глазам и романтикой в душах, в общем, довольно годный материал для ковки из них настоящих подводников. Они быстро сдали зачёты по специальности потому, как были умны и хорошо подготовлены и оставалось им только домучать меня, чтоб стать полноценными членами экипажа. К Новому году, они планировали всё это устаканить уже.

Сижу я, ночью, положив ноги на пульт (не на ракетный) и укутавшись в тёплый ватник – дежурю по кораблю, как слышу дружный топот и задорный смех на трапе в девятнадцатом отсеке. Высовываю туда своё любопытное, по долгу службы, жало и вижу стадо из трёх ракетных мичманов и двоих моих подопечных, которые радостно бегут наверх с красными, от предвкушения, рожами, бросательным концом и спасательным жилетом.

– Стоять, бизоны! В центральным пост шагом марш! – даю им команду.

Вваливаются. Стоят нетерпеливой кучкой и нервно сучат задними и передними конечностями.

– Так, – говорю я, поглаживая товарища Макарова, – куда мы так радостно бежим в час ночи и почему не делимся радостью со старшим, в данный момент, на борту товарищем?

– Эта! – улыбается Сергей, – Олег сказал, что ему вполне себе не слабо поплавать с кормовой надстройки в море!

– А мы ему не верим!!! – радостно добавляет мичман Иван.

Я смотрю на календарь. И точно, предчувствия меня не обманывают – ноябрь.

– Скока выпили?

– Да так, для аппетита по стаканчику, Анатолич! Ни в одном глазу, почти!

– А бросательный зачем у вас в руках, Сергей? (это такая верёвка с кистенем на конце, с помощью которой подают швартовые)

– Ну к ноге ему привяжем, а то мало ли холодовой шок или ещё чего!!!

– Ну, то есть, вы понимаете, что мало ли что может случиться?

Кивают

– А чего тогда конец этот на шею ему сразу не привяжите?

Молчат и пожимают плечами. Понимаю, что аргументированный спор мне с ними вести лень, потомучто.

– Значит, мы сейчас поступим так. Снимаете свои ватнички и тапочки и складываете их вот здесь в уголочке. Сюда же складываете спасательный жилет и бросательный, а сами быстренько разбегаетесь по своим ракетным берлогам и чтоб, когда я буду осматривать отсеки через двадцать пять минут, я вас там не видел и не слышал. Иначе. Завтра всю вашу дружную компанию выдаю старпому на растерзание и похуй, что вы обо мне там подумаете.

– А как же мы без тапочек пойдём?

– В носках, очевидно же.

Пороптали всего пять минут, но сложили своё барахло и, понурые, убрели.

К двум на отдых прибыл командир (стоял дежурным по дивизии). Увидел эту подозрительную кучу в углу центрального.

– Эдик, а что это за…такое?

Ну вот что ему ответить, а ?!

– Да отрабатывали учение "Человек за бортом", тащ командир! Вот. Убрать не успели.

– Эдуард, ну ты дурак, чтоли? Ноябрь месяц же, какой человек? За каким бортом?

Командир всегда, когда злился, называл меня "Эдуардом". До сих пор не очень люблю, когда меня так называют.

– За нашим, – говорю, – бортом. Человек условный, конечно же.

– Вот вам что, делать тут нехуй совсем? Приборку бы лучше сделали!!!

– Так сделали и приборку!

– Ещё бы одну сделали! Приборок много не бывает!! А если бы кто за борт сорвался? Вот ты же опытный офицер, ну как такая хуйня в голову твою попала?

И тут, конечно, во мне вскипела гордость и обида. Захотелось, прямо, сдать этих упырей с ихними патрохами и рассказать командиру, какой я, на самом деле, молодец, умница бдительный и всёвотэтовот.

Но. Сам погибай, а товарища выручай – тоже традиция на флоте, поэтому стою и краснею, потупив взор. Ну, думаю, педики, сдадите вы у меня зачёты по устройству корабля теперь! Заебётесь теперь, думаю, меня кормить, поить и всячески обхаживать!!! Китайцысукасраныекозлы.

Сдали, правда, в декабре. Я ж хоть и горяч, да отходчив.



Люк

Если вы когда-нибудь меняли аккумулятор в мобильном телефоне, то вы знаете, что работа эта простая, лёгкая и не требующая специальных навыков. На подводной лодке, в принципе, так же. За одним маленьким исключением: аккумуляторная батарея на ПЛ состоит из двухсот двадцати семи железных квадратных банок объёмом по сто литров каждая (цифры примерные)

Находится эта батарея в специальном трюме, который называется "аккумуляторная яма", над ней смонтированы рельсы с тележкой на колёсиках, на этой тележке катаются, лёжа на пузе, электрики, когда меряют плотность электролита. Поэтому искрожопого на подводной лодке видно сразу: периодически на его РБ появляются дырки, прожжённые этим самым электролитом. Чтобы заменить аккумуляторную батарею на ПЛ нужно разобрать пол отсека и пооткрывать люки, начиная от трюма и заканчивая прочным корпусом. И однажды-таки мне повезло поучавствовать в такой операции. Я тогда уже был комдивом-три.

– Эдуард, – грозно сказал командир на совещании перед началом операции по перегрузке АБ, – я понимаю, что люк для погрузки АБ находится в заведовании у минёра, но я поручаю лично тебе открыть его силами твоего дивизиона. Доклад завтра.

– Есть! (тоже мне проблема – люк погрузочный открыть)

– Вова, – взял я чуть позже за лацкан пиджака своего старшину команды, – открыть люк для погрузки АБ, всё там смазать и протереть трапачками. Немедленно.

– Анатолич, дык это минёра же люк!

– Вова, блядь!

– Понял-понял, сча всё будет, тоже мне проблемы люк открыть!

Я заварил себе стаканчик чаю и уселся читать очередную книгу Покровского. Как раз, думаю, пару рассказцов читану, пока мои джигиты там покажут минёрам как надо работать.

После четвёртого стакана чая и половины книги меня начали терзать какие-то смутные сомнения. И тут у меня зазвонил телефон.

– Говорыте, ну! – раздражённо закричал я в трубку.

– Анатолич, – это был Вова, – не открывается, блядь, этот люк.

– Вова! Ты – старшина команды трюмных на атомной подводной лодке!!! Ты – надежда и опора молодой русской демократии и гарант спокойного сна гражданских личностей различной сексуальной ориентации! Я тебе старшего мичмана уже собирался присваивать за твою охуенность, а ты трепешь мне нервы тем, что не можешь победить люк?!

– Анатолич, ну чо ты орёшь-то? Ну не октрывается он, ёпт.

– Ладно. Стойте там и волнуйтесь, сейчас выйдет дядя Эдик и покажет вам, как надо!

Ох, как опрометчиво я хвастался! Люк для погрузки АБ – это обычный такой люк с кремольерой, который должен открываться поворотом красного барашка снаружи. А так как АБ на подводной лодке перегружают раз в сто лет, то и люк этот, соответственно ни разу с постройки лодки никто и не открывал. И он, гад, прикипел там намертво.

Два дня. Два дня мы замачивали этот люк со всех сторон всяческими маслами и антиржавчинами, применяли к нему кувалды с матами, ломы в виде рычаги с точками опоры, раздвижные упоры и танцы народов Севера. Люк оставался к нам равнодушен и не открывался.

На третий день от безделия и зудящего желания помочь товарищу (традиция такая на подводных лодках) впрягся ко мне в бригаду комдив -раз Коля из Николаева.

– Эдик, масло турбинное пробовали? – начал издалека Коля.

– Коля, а не пошёл бы ты на хуй? – сразу обозначил я свою позицию по отношению к дельным советом.

– Ай, ну Эдик, ну не может быть, чтоб люк не открыть! Пошли, на, счас мы с тобой всё сделаем!

За пару часов мы с Колей сломали кувалду, согнули лом, прищемили Коле палец и придумали кучу новых матерных слов.

– Да йоб твою мать!!!! – орал Коля на люк, – Два!!! Два гидромайора целых перед тобой кланяются йобыный люк!!! Ты охуел штоле?! Сука!! Сууука!!!

Сидим на корточках вокруг этого люка, курим и сплёвываем за борт: на палубу же плевать традиция запрещает. И тут наверх выходит погулять Колин старшина команды турбинистов мичман Витя с простой русской фамилией Мороз.

Витя, доложу я вам, был очень интересным персонажем. Вы, в вашей скучной гражданской жизни, наверняка, называли бы его "тупым", мы же называли его "простым". Витя был высоким худым и сильным как Арнольд Шварценнегер Чак Норрис Джеки Чан не знаю кто. Он никогда не носил с собой сумку турбиниста с набором ключей и все болты и гайки откручивал строго пальцами, а когда он их закручивал на него орали, чтоб он их сильно не затягивал потому, что открутить их потом не представлялось возможным от слова "вообще". Когда Витя бежал к тебе, чтобы радостно обняться и похлопать тебя по спине, то самым правильным решением было убегать. У Вити всегда были насупленные брови и губы бантиком, он никогда не рассказывал анекдотов и не шутил, а смеялся всегда самым последним и то, чаще всего, за компанию. Однажды я рассказал анекдот про то, как жена выключила мужу свет в туалете и тот подумал, что у него лопнули глаза. Витя подошёл ко мне через два дня и доложил, что он понял в чём суть – в туалете стало резко темно, а мужик, видимо, в это время тужился. Да, Витя был логичен до безобразия, просто цепочки от причины до следствия выстраивал своим собственным обходным путём.

– Чо делаете? – спросил у нас Витя, любопытный, как и все настоящие подводники.

– Ебёмся, – огрызнулся на него Коля

"А хотите по-настоящему" спросил бы любой другой человек, но не Витя.

– А что это за люк? – вместо этого спросил Витя

– Для погрузки АБ, – ответил ему я.

– А, так это через него мы будем батарею перегружать? – уточнил Витя и, наклонившись, взялся за барашек пальцами.

Я, конечно, люблю ввернуть красное словцо и подобрать красочные эпитеты и мне очень хочется написать что "У Вити вздулись вены на лбу, жилы на руках и бисеринки пота выступили на его римском носу", но ничего этого не было. Витя просто и без видимых усилий повернул кремольеру, открыл люк и свесился в него вниз.

– Ууууу, интересно тут у вас! – пробасил Витя из люка.

Коля взял в руки кувалду с обломанной нами рукояткой и предложил:

– Эдик, давай его йобнем сейчас по башке и в залив скинем, а то же над нами теперь вся дивизия ржать будет.

– Не, Коля, не вариант. Придётся терпеть позор потому, как светло и дохуя свидетелей.

– А чо тут, говорят, у вас проблему какие-то, может я могу помочь? – спросил Витя, высунувшись обратно на белый свет из люка.

– Витябля. Ты почему без шапки? – строго спросил его Коля

– Дык Николаич, я ж погулять просто вышел!

– Витябля. Ты – подводник и гулять можешь только в отпуске на Историческом бульваре в Севастополе, а сейчас ты на службе и поэтому просто бесцельно шатаешься, а, шатаясь на верхней палубе без головного убора, ты ещё нагло попираешь святую для моряка книгу! Корабельный устав! Я тебе дал команду откорректировать книжки-боевой номер. Витя. Ты откорректировал книжки – боевой номер своей команды?

– Дык до завтра же срок.

– Дык? Дык завтра уже завтра, Витя! Если завтра ты не предъявишь мне книжки, то тебя пизда будет, Витя! Но не мягкая, тёплая и уютная, а твёрдая, сухая и холодная, которую я натяну тебе по самые твои вареники, которые ты ушами называешь!

– Ой, Николаич, вечно ты бухтишь, как самовар, сделаю я твои книжки, чо ты раздуваешь тут слона?

– Витя!

– Што?

– Сгинь с моих светлых очей, пока я добрый!

– Да ну вас! – Витя, наверное, надул губы от обиды, но мы этого не заметили, так как они у него и так всё время надутые были и ушёл вниз.

Конечно, Витя в срок не откорректировал книжки- боевой номер потому, как бумажная работа ненавиделась всеми подводниками до самых глубин их глубоких душ и всегда откладывалась до полного цейтнота. Тоже традиция такая. Но Коля его не наказал, конечно – Витя же нам помог.

Взаимовыручка или взаимопомощь – это тоже традиция на подводном флоте. Если, конечно, вы проводите плановые работы по загрузке ракет или гидравлики, то все не ринуться помогать вам стройными толпами, но при авралах и проблемах в каких-то делах (включая личные) – всегда и, иногда, даже не смотря на ваше активное этому сопротивлению. "Экипаж – семья" – это не только красивая фраза поэта, но и высшая степень единения коллектива, при достижении которой, начинаешь себя чувствовать спокойно и уверенно, даже когда вокруг – жопа.



Кингстон и гондон

Про воспитателя электромеханической боевой части под кодовым именем "Вова" я уже писал два рассказа. Одна из историй, связанных с ним, так уж получилось, связана и с микроциклом о традициях. Так что, для начала, рекомендую ознакомиться с рассказами Воспитатель и Воспитатель. Судный день, а потом уже браться за этот.

Насколько важен глубиномер на подводной лодке, я даже не буду объяснять. Глубину на лодках меряют всеми доступными средствами и выводят на все приборы, на которые только можно вывести. Но. При всей развитой автоматике, гидроакустике и прочих излишествах на любой лодке обязательно в центральном посту и возле каждого люка для выхода висит вот такой прибор:



Нехитрой системой трубок он связан через кингстон непосредственно с Мировым Океаном и показывает самую точную глубину. Не люблю грузить вас техническими подробностями, но расскажу ещё, что при погружении ПЛ, на перископной глубине даётся команда «провентилировать кингстоны глубиномеров» – через такой маленький клапанчук в трюм сливается вода, пока поток не станет равномерным, то есть глубиномер не будет показывать правильно.

Ну и сама традиция, в общем, всем известна – при первом погружению новоиспечённому подводнику дают выпить плафон забортной воды (грамм 200 примерно), а если подводнику повезло и служит он механиком, то потом в корме он ещё целует кувалду, которая смазана солидолом и качается под подволоком (потолком, по-вашему).

Обычно, командир произносил торжественную речь:

– Товарищи подводники! Поздравляю вас со вступлением в суровое подводное братство и прошу вас запомнить горький вкус этой воды!

Возможно, кто-то из вас сейчас даже блеванёт ей, что будет ещё лучше! Запомните – море не прощает ошибок! Это не ласковый и добрый зверёк, который ласкает ваши пятки! Это – монстр, который никогда не спит и ждёт малейшей вашей оплошности, чтобы убить вас и ваших товарищей! Когда вы захотите уснуть на вахте в следующий раз, или подумаете, что вам не обязательно точно и скрупулёзно выполнять ваши обязанности, то вспомните этот вкус и представьте, что это будет последнее, что вы почувствуете в своей жизни! Эта горькая вода заполнит весь ваш пищевод, желудок, лёгкие, трахеи, глотку, рот, уши и глаза – и смерть ваша будет такой же горькой!!!

В принципе, смысл этой традиции лучше чем он, объяснить сложно.

Ну и вот вышли мы в море на очередную стандартную задачу и ничего, как говорится в умных книжках, не предвещало беды. Погрузились на перископную, всё что нужно сделали и ушли на шестьдесят метров, для дифферентовки. Первая дифферентовка Акулы чрезвычайно увлекательное занятие, доложу я вам. Из-за её размеров, обводов и огромного водоизмещения, автоматические системы для дифферентовки спроектировать не удалось и всё делается строго ручками и мозгами. Загодя, в базе заполняется дифферентовочный журнал (по колено длиной книжица) в который пишется вся фактическая нагрузка: люди, животные, провиант, оружие, вода etc и по теоретическим формулам рассчитываются необходимые параметры. Ни разу за всю мою практику теоретическая дифферентовка не совпала с фактической.

Дифферентовался в этот раз я, на спор с механиком. Механик утверждал, что я ещё дрищ зелёный и дифферентовку не осилю, я же утверждал, что как два пальца об асфальт. Мой комдив Антоныч поддержал меня в споре и после команды «отдифферентовать ПЛ на глубине 60 метров с нулевым дифферентом» они с механиком дружно делали вид, что мной командуют. Диффирентуется подводная лодка по горизонтальным рулям – носовым и кормовым. Если они остаются в горизонтальной плоскости, то отдиффирентована она «в ноль», если висят вниз, то «легка», если вверх, то «тяжела». Но это грубо говоря. Ещё бывает: «тяжела, тяжела корма»; «легка, лёгок нос»; «тяжела, лёгок нос» и так далее, до бесконечности, практически. Подо льдом лодку, обычно, делают чуть тяжелее, на чистой воде чуть легче.

Ну минут десять и отдфферентовал я лодку, откинулся в кресле, вытер пот со лба и смотрю на механика с видом «нучосукасъёлсобакататарская». Механик репетует мой взгляд командиру:

– Товарищ командир! Подводная лодка удифферентована на глубине шестьдесят метров!

А сам шепчет мне:

– Так-то легковат нос-то. Можно сказать, что не считается!

– Хафизыч, – шепчет ему в ответ Антоныч, – не доёбывайся, всё в пределах нормы, сейчас Эдуард шлифанёт, но в норматив-то он вложился! Так что пузырь с тебя, Хафизыч, нам.

– Чо эта нам?- возмущаюсь я, – как это Вы, Атоныч, к моей победе в неравном бою примазались и лавры вместе со мной жать собираетесь?

– А тебе всё равно без меня пить нельзя на корабле или без Борисыча, да и выучили тебя мы, так что не дуди тут в дуду, а то вообще ни с чем останешься!

И тут. Стрелка глубиномера резко прыгает с отметки «60» на отметку «40». «Йобаныйврот – панически думаю я, – что ж я наделал-то!!!»

– Товарищ командир! – кричу вслух, – лодка резко всплывает!!

– Ёптую!!! – кричит командир подскакивая к глубиномеру

А тот с сорока прыг на семьдесят, потом прыг и пятьдесят.

– Боцман! – кричит командир – как лодка?

– Слушается рулей хорошо! – докладывает боцман, который уже поставил рули в автомат и клеит очередную наклейку от жвачки с голой тётенькой под крышку с предохранителями.

– Ну да, – рассуждает командир глядя на стрелку глубиномера, которая продолжает безсистемно прыгать – мы явно охуели бы уже вдребезги, если бы прыгали с такой частотой. Механоиды! Что за хуйня?

– Седьмой! – кричит механик по громкоговорящей связи, – командира отсека на связь!

– Есть командир седьмого, – это Борисыч, самый опытный командир трюмной группы в дивизии, а, возможно, и во всём мире.

– Борисыч, ты кингстон глубиномера провентилировал?

Борисыч огромного размера человек, пять лет командир седьмого отсека и, по совместительству, мастер спорта по вольной борьбе. Он добрый, как сытый удав обычно, а когда злой, то это страшнее атомной войны. Я, конечно, не видел атомной войны, но всё равно считаю до сих пор, что Борисыч в гневе страшнее. Борисыч очень уважаем за свои профессиональные качества и доброту и вполне может позволить себе послать механика на хуй. Но, уважая то, что по ГГС его слышит весь центральный пост, он просто скрипит зубами в ответ

– Такккк точчччно, товарисч капитан второго ранга….

– Обиделся, – резюмирует Антоныч, – пиздец тебе, Хафизыч теперь – в гальюн седьмого лучше не ходи.

– Внимание! Осмотреться в отсеках! Доложить в центральный глубину на глубиномерах!

– Шестьдесят два, – докладывают из носового семнадцатого минёры.

– Шестьдесят, – докладывают из кормового шестнадцатого электрики.

– Сто двадцать! – радостно докладываю я.

– Товсь дуть среднюю!!! – командует командир, – ну вас в жопу с такими приколами.

Неожиданно, стрелка успокаивается и, как хуй у подростка, чётко устанавливается на цифре «60».

– Тащ командир, – докладываю, – глубина шестьдесят метров чётко!

– Мехозавры, – смотрит командир на нас троих (Хафизыча, Антоныча и меня), – что за шуточки с моей потрёпанной нервной системой? Что вы меня драконите на голом месте?

На секунду воцарилась гробовая тишина и в этот момент резко щёлкнула кремальера переборочного люка. Все аж подпрыгнули от такой неожиданности: кремальеры вообще-то принято открывать нежно и тихо, без характерного звука, значит кто-то сильно злой ломится в уют нашей центральной компании. Эти подозрения спешит подтвердить многосоткилограммовая переборка, которая распахивается, как шторка от дуновения ветра. В центральный вваливается Борисыч с красным, как кирпич лицом, и яростно вращая выпученными глазами.

– Ваш гондон?!! – орёт Борисыч и втаскивает за шиворот в центральный воспитателя Вову, который нежно прижимает к груди трёхлитровую банку с водой. Воды в ней половина, так как остальная уже расплескалась по Вове.

– Вообще-то это ваш гондон, – говорит командир, – из БЧ-5.

– Дыа? – спрашивает Борисыч, – а кто его с неподписанным мной зачётным листом в море берёт кататься? АААА! Я!!! Вас!!! Спрашиваю!!!

Корабельный воспитатель, старший Вовин товарищ и начальник, тихонько пятится за пульт управления ракетным оружием подальше от разгневанного Борисыча.

– Да что случилось-то, Борисыч! Уссымся же сейчас от страху тут все! – берёт удар на себя механик.

– Хафизыч!!! Этот чмырь с кингстона глубиномера себе водичку в баночку набирал!!! В подводном, блядь, положении и в моём отсеке!!!

– Да ладно? – Хахизыч превращает свои узкие глаза в щёлочки, – ты иди, Андрюха, мы тут счас сами разберёмся.

«Провентилировали ли Вы, Андрей Борисович, кингстон глубиномера? Конечно, я же вчера родился, хуле мне не задавать глупых вопросов. Наберут детей на флот, а молока не завезут!» бурчит Борисыч как бы про себя, покидая сцену.

– Владимир, – обращается к Вове командир, – доложите, будьте так добры, что Вы делали в трюме седьмого отсека?

– Ну это, – радостно, как всегда улыбается Вова, – меня зам послал воды набрать, для ритуала посвящения в подводники!!!

И начинает оглядываться всем телом в поисках зама. Но у того уже только тапки из-за пульта ракетного торчат.

– Владимир, – пока ещё ласково, но уже с звенящими нотками в голосе продолжает командир, – а простите моё старческое слабоумие, но хотелось бы уточнить, всё-таки, кто из вас больший пидорас. Мой зам послал Вас набрать полный седьмой отсек воды из кингстона глубиномера? Какой-то новый ритуал ввели на флоте, пока я праздно проводил время за изучением руководящих документов?

– Нууу нет, он попросил меня банку набрать откуда-нибудь. А я не нашёл больше других забортных клапанов.

– Повезло нам, – говорит Антоныч, – что ты, сука, клапана затопления седьмого отсека не нашёл!

– Спокойнее, Антоныч, – говорит командир, но голос уже с грудными ревербациями, – Вова, а если бы мы на глубине сто двадцать метров начали дифферентоваться и у тебя банку струёй из рук выбило бы, ты что делал бы? Боролся за живучесть или съебал бы в ужасе в свою каютку? Стас, выйди уже из-за пульта, уведи это отсюда и дай ему пизды, наконец-то!!! И воспитательныю беседу проведи среди него!!!

– Воспитатель воспитывал воспитателя, да не вывоспитывал! – проявил чудеса дикции на русском языке Хафизыч, – и сделай ещё так, Стас, чтоб он мне до конца выхода на глаза не попадался. Мы татары – народ злопамятный, правда Эдуард?

– А чо Эдуард-то? Так-то я русский!!

– А в бассейн кто адмиралу нассал, за хана своего отомстив?! – хлопает меня по плечу командир и все начинают смеяться потому, что опять отлегло. Тоже традиция такая на флоте – смеяться, особенно когда очередная жопа мимо тебя проскочила, сильно не запачкав.

– Святой он у вас, Сеич, – говорит флагманский штурман командиру, когда старший воспитатель уводит младшего из центрального.

– Ну. Каждый раз когда с ним в море выходим, молиться начинаем!

Тут некоторые люди волновались, что у Акулы винты сильно из воды торчат в надводном положении. Вот нарыл вам фотку: не волнуйтесь, не торчат))



Совершенство

Всё, что существует в мире в объективной реальности, стремится обрести форму. Высшей степенью обретения формы является красота, ну или ещё можно сказать удобство и эффективность использования, если рассматривать с практической, а не философской точек зрения. Это правило не имеет исключений и если вы немного подумаете, то вынуждены будете со мной согласиться.

Подводная лодка 941 проекта "Акула" или "Тайфун" по классификации НАТО (первым так её назвал Брежнев) – абсолютно совершенная конструкция, при этом чертовски красива и эффективна в использовании.

Конструктивно она состоит из пяти прочных корпусов. Два основных, диаметром 10 метров, расположены параллельно, по принципу катамарана, в горизонтальной плоскости и включают в себя восемь отсеков каждый. Правый корпус – нечётные отсеки с 1 по 15, левый – чётные со 2 по 16. В носу между этими корпусами третий прочный корпус – отсек с торпедным оружием №17, он же служит переходом с борта на борт. Примерно посередине и выше основных корпусов (между 7 и 8 отсеком) четвёртый прочный корпус: отсеки 18, 19 – управление ПЛ, радиотехническое вооружение и связь, переход с борта на борт. В корме пятый – КШР (кормовая шлюзовая рубка) и переход с борта на борт.

Можно ли заблудиться на этой подводной лодке? Мне кажется, что нет, но случаи были.

Зашли мы как-то в Северодвинск на несколько дней. До этого пытались всплыть без хода в шторм и на чистой воде раз десять, потом узкости два дня проходили, то есть дней пять может не спали толком. ГЭУ не выводили, естественно, поэтому вахту несём по-морскому и дежурным по кораблю стоит штурманёнок, который до этого три дня жил на кофеине с элеутерококком, а потом на каких-то таблетках, которые ему приносил доктор и приговаривал, при этом "Ты смотри, Слава, они потом действовать перестанут и тебя вырубит напрочь в самый случайный момент". Я сижу на своём пульте в центральном с Антонычем, который вахтенный инженер- механик и да, мы как бы спим.

– Центральный, верхнему! – сипит у Антоныча "Лиственница"

– Эдуард, – бормочет Антоныч, – ну ответь ему, а то я так удобно калачиком свернулся, что лень разворачиваться.

– Есть центральный! – отвечаю.

– Тут какой-то капитан первого ранга пришёл. Говорит, что он дежурный по базе и требует дежурного по кораблю.

А Слава в это время в обнимку с пистолетом спит в штурманской рубке с табличкой на груди "Будить только в случае атомной войны! При пожаре выносить первым!" . Табличку мы с Антонычем ему нарисовали, чтоб было смешно и человека никто не тревожил.

– Ну пусть спускается в центральный, – говорю верхнему вахтенному, – я его здесь встречу.

Капитан первого ранга нашёл центральный не сразу. Сначала он свернул в верном направлении и потоптался на перископной площадке, но потом видимо решив, что вход этот не слишком солиден для центрального ушёл в девятнадцатый отсек. Там он потыкался по рубкам и, наконец, вошёл в центральный пост с очень недовольным лицом.

– Товарищ дежурный! – обратился он ко мне, так как Антоныч продолжал лежать калачиком в своём кресле, а я уже бродил вдоль пультов, – могли бы меня и встретить, между прочим!!!!

Ну вот что мне ему сказать? Сказать ему, что я никакой не дежурный, а вахтенный ОКС, а дежурный отсыпается в штурманской и даже не знает о таком важном событии, как приход дежурного по базе? С одной стороны, можно разбудить Славу и пусть он его ебёт, а я весь такой дАртаньян останусь, но Славик реально как зомби ходил, а через день ему нас обратно выводить по узкостям, а мне-то что? Лишний хуй в жопе не помеха, как говаривал наш старпом.

– А мне по ТКР не положенно на введённой ГЭУ наверх подниматься, – бодро вру полковнику.

Он чувствует, что я ему вру, но как человек благородный, решает не придиратся к такой мелочи.

– Что у вас тут происходит? Чем занимаетесь?

Я обвожу взглядом полумрак центрального с чмокающим во сне губами Антонычем.

– Несём вахту. Защищаем Родину всеми доступными способами.

– Всё с вами ясно, нахалы! Я пойду пройдусь по отсекам, проверю тут.

– Подождите, – говорю, – товарищ капитан первого ранга. Я Вам сейчас вызову кого-нибудь в провожатые, на всякий случай.

– Чтосказалщасбля? – возмущается он, – да я на подводных лодках служил, когда ты ещё пешком под стол ползал, мелочь пузатая!!!!

– Простите, простите, – пытаюсь я покраснеть от стыда, – я не в смысле Вас обидеть, а так, на всякий случай.

– Нувотивсё!

И капитан первого ранга уходит куда-то вглубь. Я облегчённо плюхаюсь в своё кресло и выкладываю ноги на свой сейф.

– Санантоныч! Ваша очередь бдить, будьте добры!

Проверили дифферентовку с Антонычем, поорали на вахтенных в отсеках, чтоб бдили, пообсуждали, что может Славику брови сбрить или усы маркером подрисовать потому, что так крепко спит, что прямо жалко упускать такие огромные возможности для издевательств, попили чаю, сбегали покурили по очереди и потом Антоныч, неожиданно, вспомнил:

– Слушай, а где капраз-то этот? Минут же сорок уже прошло?

– Да может и больше. А я и забыл про него. Наверное, любуется нашим флотским порядком везде и не может насладиться никак!

– Да заблудился он, давай поспорим на ноль-пять?

Да дурак я, чтоли, с Антонычем спорить? Звоню вахтенному восьмого отсека:

– Толик, а мимо тебя капраз такой красивый не проходил, случайно?

– Да раза три прошёл из кормы в нос. Или четыре. У меня уже голова кружится его считать.

– Слышь, Толик, он когда в следующий раз пройдёт, ты ему просто поулыбайся призывно, ну и там ножкой шаркни, а когда ещё раз пройдёт, скажи, что я его на чай приглашаю и под локоток возьми, да в сторону центрального проведи, до гиропоста, минимум, а то он опять в седьмой уйдёт!

– Всё понял, Анатолич! Бут сделано!

Звоню на камбуз:

– Чудовищи, стакан чаю мне в красивом подстаканнике и бубликов каких на чистой тарелочке в центральный, для высокого гостя!

– Котлеты ещё с ужина остались!

– Антоныч, котлеты будешь? Котлеты тоже неси, тока в отдельной тарелке!

Сидим, ждём. Приводит Толик капраза вспотевшего в центральный, сам удаляется.

– Простит, – говорит капраз, – зря я на тебя наорал, погорячился. Ну и дурища же у вас!!!!

– Да совсем не обязательно, – ржёт Антоныч, – перед ним извиняться! Он же в центральном служит, на него кто только не орал!! Нас ебут, а мы крепчаем!!

– Да знаю, сам же из моряков, сейчас вот только при штабе приземлился. О, а что это у вас тут – котлетки?

Запас плавучести подводной лодки 941 проекта – почти пятьдесят процентов, что, с точки зрения нормальных подводных лодок, просто невероятно. Полное подводное водоизмещение – пятьдесят тысяч тонн (семьсот сорок шесть железнодорожных цистерн), за что мелкописечные подводники прозывали Акулы "водовозами", а конкурентное "Рубину" конструкторское бюро "Малахит" – "победой техники над здравым смыслом". От зависти, конечно, и те и другие это говорили. Подводная лодка Акула оснащалась ракетными комплексами "Барк" или "Вариант" с межконтинентальными баллистическими ракетами дальностью полёта до 10 000 км и мощностью боеголовки до 100 килотонн, а таких боеголовок было двести штук. То есть, стоя у пирса, одна такая подводная лодка могла опустошить одним залпом восточное побережье США. А таких лодок СССР построил шесть. Естественно, эти ракеты, мягко говоря, большие, а лодка должна была эксплуатироваться в достаточно мелководных районах, тот же Северодвинск, например. Надводная осадка у неё, из-за этих особенностей конструкции – всего-то 9.8 м. То есть даже в некоторых реках на ней можно поплавать))). Вес резинового покрытия на лёгком корпусе примерно 800 тонн, запас сжатого воздуха высокого давления, который лодка "возит" с собой весит 80 тонн а конструктивные особенности этого "водовоза" (например, убирающиеся внутрь носовые горизонтальные рули) позволяют ему продавливать лёд толщиной до 2.5 метров. А ещё под водой она двигается со скоростью до 26 узлов (примерно 50 км/ч).

Кроме того, этот Левиафан, как его называли военные эксперты НАТО, необычайно манёвренный и грациозный в движении. Это единственная подводная лодка, которая может развернутся на месте в надводном положении и, теоретически, сама отшвартоваться от пирса или пришвартоваться к нему. Это возможно за счёт двух дополнительных гребных электродвигателей мощностью 750 кВт каждый, которые размещены в откидных колонках под килём лодки в носу и корме и вращаются на 360 градусов. Конечно, ими надо уметь пользоваться и иметь бешенное чутьё, чтобы зная ветер и течение, грамотно маневрировать. Наш командир мог.

Однажды, помню, нас проверял штаб дивизии перед выходом в море. Уже и ГЭУ ввели и всем давно понятно, что в море нас они выпустят, но всё никак они не отъебуться: то вот этот журнальчик подправте, то вот тут пыльку подотрите, то вот 180 записей в книжки боевой номер срочно внесите, то формуляры к ИДА откорректируйте, в общем как-то необычайно тщательно жопы свои прикрывали. Так уже измотали, что слов нет. А план выхода в море-то утверждён – и время прохода узкостей и время занятие полигонов и всё такое. Чтоб не терять времени на швартовку, командир вылез на мостик, послюнявил палец, пощурился, почесал себя за ухом, развернул оба этих электродвигателя, запустил их и приказал втихаря снимать швартовые. В итоге, лодка стоит у пирса сама по себе и, как бы, трапом за него держится. И не шелохнётся, блядь!!!!

Спускается флагманский связист через пол часа воооот с такущими вот глазами в центральный и докладывает командиру дивизии:

– Тащ контр-адмирал!!!! У них швартовые уже сняты!!!! Ёпт!!!!

– Чо, – бубнит командир, – ссыте в море с нами уплыть.

– Саша, – удивляется командир дивизии, – а на чём у тебя лодка держится?

– На телефонном кабели, ёпт. Если бы не связисты, то пропали бы уже совсем!

– Ну Саша, ну йоптвоюмать!!! Ну техника безопасностиже!!!

– Не знаю, что там с вашей техникой, а у меня план выхода в море пиздой накроется, если вы тут ещё десять минут просидите.

– Ну Саша, ну блядь, ну как так-то?

Командир молча сопит и делает вид, что проверяет работу эхоледомера, хотя тот в базе не работает, естественно.

– Офицерам штаба срочно покинуть борт! – даёт команду командир дивизии. Сам-то он с нами в море идёт поэтому, вроде как за нас, в этот раз.

А ещё, я уже писал, нас просили поразворачиваться в надводном положении подводники с других проектов, на параде на День ВМФ в Североморске, например. Командир называл это "Танец Акулы" отгонял матюгами буксиры в рупор, отвязывался от бочек и вращался пару кругов на месте, под раскрытые рты с БДРМов, РТМов, батонов и прочих волков.

Ещё, конечно, от чорной зависти, называли нас "плавучей гостиницей" и "Хилтоном", но, при этом, не брали в расчёт, что Тайфун рассчитан на автономность в 180 суток, то есть, ни много ни мало, а пол года он мог скрываться в пучинах океана от врагов Родины. Не знаю, может это кого-то и не впечатлит, а меня, например, так очень даже))

Конечно, рассказывать про него можно часами, а если упоминать все технические находки и, казалось бы, мелкие технические особенности, то и сутками. Удивительный был корабль, доложу я вам, как сказал один из натовских военных экспертов: "В голове не укладывается, как русские, которые не могут построить даже нормальный автомобиль, создали такую совершенную подводную лодку"



Автор акварели: Мария Филатова, огромное ей спасибо.


Как угнать ТАПКРСН. Краткая инструкция для пиратов

Вчера дружная команда пиратов и грозы морей количеством двух человек обратились ко мне с вопросом как им можно угнать атомную подводную лодку "Акула" из России в лучшую жизнь. Отчаянные корсары не могут не вызывать к себе чувство глубокого уважения своей отчаянностью, смелостью и безрассудством, я считаю, поэтому – вот вам, пираты, инструкция: пользуйтесь!

"В технике страшнее всего быть троечником. Троечник – это человек достаточно грамотный, чтобы представить последствия катастрофы, но недостаточно грамотный, чтобы её предотвратить."

И.В. Курчатов

Атомную подводную лодку вы будете угонять, конечно, действующую, на которой круглосуточно находится дежурно – вахтенная служба. У двоих из них на руках огнестрельное оружие с чётким указанием применять его немедленно и остальные человек 15-20 в течении пятнадцати минут тоже вооружатся. Не, подождите, пираты, не уходите с понурыми плечами! Давайте предположим, что в клуб завезли новый многосерийный художественный фильм и вся вахта убежала его смотреть? И вот вы стоите на пустом пирсе, видите маленький замочек на рубке и понимаете, что ваша мечта готова отдаться вам натуральным образом! Сначала давайте распределим роли. Один из вас, конечно же, будет Капитаном. У него будет самая сложная задача: он будет всё время стоять на ходовом мостике и, щурясь от дыма из трубки набитой волосами с лобка любимой женщины, грозно смотреть вдаль. Конечно, всякие зануды начнут сейчас ныть, что мол кто же ему курс-то прокладывать будет по секретным картам районов военных полигонов, но мы на них внимания обращать не будем потому, что карт на борту ПЛ всё равно нет – они секретные и перед выходом в море штурман идёт в секретную часть с куском водосточной трубы, чтобы их получить. Поэтому ориентироваться Капитан будет по звёздам! Если будет ночь и она будет ясной. Если Капитан умеет брать пеленги и интерполировать эти точки в пространстве, то, пока ему виден берег, он тоже как-нибудь справится! Да, естественно, Капитан не сможет покинуть мостик те несколько дней, пока они будут куда-то грести, но это ничего – там есть писуар и он как-нибудь справится, я уверен.

У второго задача, конечно, несколько проще: ему нужно, всего лишь, ввести в действия паропроизводящие установки на обоих бортах, паротурбинные установки там же, принять питания от своих турбогенераторов и там похимичить с общекорабельными системами чуть-чуть. Вот он спускается внутрь подводной лодки и видит это:



это:



это:



это:



это:



и это:



и даже вот это вот, если он до сих пор не потерял сознание от ужаса:



Он увидит столько клапанов, сколько и не думал, что существует в мире вообще! Там будут двубойные захлопки, байпассы, бленкеры, крейцкопфы, пневмоманипуляторы и гидроманипуляторы. Подписаны они будут довольно подробно, да "КГПВ1пб", "ЗСЩВ2" и прочие не менее понятные надписи, конечно, сразу же его успокоят. Кроме того на лодке будут электрощиты и их будет сотни. Они будут называться ГРЩ, РЩ, РЩН и установить их иерархическую пищевую цепочку не удастся ни за что!!! "Нуйоптвоюмать" наверняка подумает пират, но вооружившись отвагой, засучит рукава.

Ну что: надо начинать вводить ГЭУ, то есть запускать ядерные реакторы. И тут я вам открою одну страшную тайну. На пультах ГЭУ вы не найдёте кнопки "Пуск" или тумблера "вкл. реактор". Мало того, даже зная физику работы реактора, для того, завести его в работу на конкретном проекте, нужно знать конкретные данные по этому проекту. Ну, допустим, второй пират нашёл журналы ГЭУ, вскрыв сейфы на обоих пультах, и будет тупо повторять алгоритм, каждый шаг которого подробно расписан в этом журнале. Он не будет контролировать отклонение параметров и не станет бегать в аппаратную выгородку с иголочкой, чтобы проверить фактическое положение стержней. Пусть ему просто повезёт, ладно? А как он подключит к реактору четыре водяных контура, даже если он знает, что их четыре? Как он заведёт испарители, когда запас воды закончится? Будем считать, что у него высшее образование по этому профилю и он чертовски везуч – ок?

Ещё бы, конечно, неплохо завести дизель-генераторы для обеспечения бесперебойного питания ввода. Прибежав в дизель-генераторную, второй пират увидит два дизеля АСДГ-800, вот таких, примерно:



Это, конечно, не восемьсотый, а триста пятнадцатый. Восемьсотый такой же, только в два полтора раза больше и в два раза страшней. Здесь нам придётся допустить, что перед получением высшего образования, он получил средне-специальное, по специальности "моторист". Но даже с этим допущением, возникает один нюанс – система вентиляции. На подводной лодке, в общем если, она работает в двух режимах – по замкнутому циклу и из атмосферы. Причём, например, в атмосферу она може воздух только выдувать, например, а засасываться он будет через рубочный люк разностью давлений. И дизель-генераторы тоже, знаете ли, сосут. Если он не отключит вытяжные вентиляторы и запустит оба дизеля, то капитана с мостика засосёт внутрь – инфа сто процентов. Если он не откроет выхлопные заслонки, то умрёт от отравления угарным газом тоже довольно быстро. А ещё отсеки. Нужно же пробежаться по всем девятнадцати и проверить что там у них с герметизацией, чтоб потом, когда он пойдёт покакать, его не убило переборочной дверью из-за разности давлений.

Что-то сильно фартовый пират у нас получается, не находите? Погодите пока находить, это был риторический вопрос потому, что я ещё не кончил.

Реакторы ввелись и теперь что? Правильно надо принять на них нагрузку и приготовить турбины к даче хода. Реакторы, если вы не в курсе, вырабатывают всего лишь пар. Этот пар нужно преобразовать в энергию для вращения турбин и электричество. С вращением турбин всё просто – пар подаётся прямо на них и вращает, тут, конечно, есть тоже нюансы количеством с десяток: ленточный тормоз, система управления оборотами и сброса остаточного давления должны быть приведены в нужные состояния, но это ещё ничего, по сравнению с электричеством.

– Электричество – тёмная наука, – говаривал наш преподаватель по ТОЭ дед Корней, полковник запаса НКВД, – никто не знает как там, на самом деле всё происходит, просто принято считать, что вот так, как принято считать.

Дед Корней, кстати во время войны вывозил эстонских проституток из Таллина за Урал в железнодорожных составах и это были наши любимые рассказы из курса теоретических основ электротехники. Когда он с нами знакомился первый раз он сказал:

– Мне уже придумали кличку курсанты. Так что можете не трудится над этим: зовут меня дед Корней.

– А правда, что Вы однажды на экзамене поставили двадцать две двойки из тридцати одной возможной? – спросил его кто-то.

Дед Корней почмокал губами, повспоминал и ответил:

– Врут. Двадцать четыре ставил, двадцать семь, двадцать одну. Двадцать две – ни разу. Добро пожаловать в электротехнику, морячки!

Ну это я немножко отвлёкся. Даже если второй пират в совершенстве знает основы электротехники, он никогда и ни при каких условиях не сможет принять нагрузку на генераторы и отключить её от берега. Он обязательно что-нибудь спалит, а если ему не повезёт, то он спалит всю подводную лодку и себя в ней. Но, блядь, сегодня же пятница, в конце-концов!!!! Давайте допустим, что он продал душу Морскому Диаволу и тот, оказавшись специалистом и в алгоритмах работы электрических систем атомной подводной лодки помог ему!

Ну и вот. Теперь ему предстоит самая маласть: разобраться с устройством общекорабельных систем, а именно – систем крена и дифферента, системой управления ПЛ, системой гидавлики, системой вентиляции, водоотливной и осушительной системой, и уравнительной.

Для начала.

Общекорабельные системы. Вот он, мой роднуля Молибден:



Когда я его увидел в первый раз, я подумал "Бляаааа. Надо было учится на бухгалтера!" Координатная система управления. Приблизительная мнемосхема. Элементы на мнемосхеме или не подписаны или подписаны совсем не так, как было бы это сделать логичным для непосвящённого человека потому, что он создавался для посвящённых. На координатном столе куча кнопок и куча букв. Я, на спор, работал на нём с завязанными глазами, но я сидел за ним пять лет до этого. Схемы работают так, что команды проходят независимо от алгоритмов работы оборудования и если ты не знаешь, что в надводном положении нужно сналала запустить центробежный насос, а потом открыть отливной кингстон, но приёмный клапан нужно открыть заранее, то насос ты просто спалишь. И это самы простой алгоритм из нескольких позиций, который мне удалось вспомнить. Если ты не знаешь, что объединять перемычки воздуха высокого давления с перепадом давлений в них более пятидесяти килограмм нельзя, то система ВВД у тебя, вполне вероятно, бахнет всеми четырестами килограммами на сантиметр квадратный в твоё удивлённое лицо. И лица у тебя больше не будет. Да что там лица – и ты сам-то останешься только в воспоминаниях потомков. А ещё в Молибдене есть предохранители. Я несколько раз пытался их сосчитать, но всё время сбивался. Вполне может быть, что сгорит один малипупсик и всё – не работает Молибден. Если не знать где он стоит, то методом брутфорса его можно искать день. Или два. А может и три, если не повезёт.

Система гидравлики. Да. Это вообще отдельная песня. Нужно, сначала, побежать к бакам и проверить, что резервный бак правильно подключен к основному, что сливные клапана открыты в нужном порядке, а нужные гидроманипуляторы на управление рулей, а это уже в КШР, стоят в нужном положении, а, иначе, рули не будут управляться, мать их. А ещё, несмотря на то, что гидравлика состоит, в основном из воды с примесями парафина и глицерина, она так восторженно и ярко горит, что все Санта- Клаусы в мире начинают завистливо покусывать свои бороды!

Система управления рулями. Вот он, мой любимка Корунд:



Это не мой, конечно, это уменьшенная копия моего с другого проекта. Здесь, конечно, всё несколько проще, чем в Молибдене, но да – тоже есть предохранители)))

Не знаю, второй пират же наш душу уже продал, вроде бы? Как он с этим всем справится, я думаю, что не знает даже Морской Диавол, но слабоумие плюс отвага равно всё получилось, допустим. Всё готово – можно плыть!!! Осталось только отдать швартовые!!! Отдать одному их невозможно физически – их много и они тяжёлые. Но зачем их отдавать – они же пираты!!!! Руби концы, блеать!!!! Та ещё работёнка, доложу я вам, пробовал один раз. Закинувшись анаболиками и барбитуратами, шлифанув всё это ромом, он их обрудит часа за два. И -вуаля! Всё готово!!! Семь, так сказать, футов под килем вам, пираты!!! Хотя, если их будет всего лишь семь, то они, наверняка, сядут на мель.

Это очень упрощённая схема. В ней не принято в расчёт, что кто-то должен осматривать отсеки, следить за состоянием систем корабля и условиями содержания вооружения, например. И да, естественно, подводная лодка не будет погружаться. На самом деле, всё несколько сложнее. Мы как-то считали, сколько надо минимум людей, чтобы вывести 941 проект в море. При работе "на износ" это – капитан, штурман, минимум двое управленцев на реакторы, минимум трое турбинистов, минимум трое электриков, минимум двое трюмных, а лучше три, чтоб один всё время бегал и осматривал отсеки. И это – практически невозможно, так что – считайте, а двоим нашим геройским пиратам пожелаем доброго пути!!!

З.Ы. Все фотографии в рассказ натасканы мной из интернета и авторство их мне установить не удалось, если их автор найдётся, то я буду рад указать на него в этом рассказе.


Упадок

Знаете почему минёров на флоте называют румынами? Мне, лично, больше нравится прозвище "пасынки флота", но, в основном, их называют румынами потому, что на выходах в море они практически ничего не делают. Иногда они, конечно, болванками пуляют в Баренцево моря целясь и, знаете, таки да, – попадают.

На том выходе, историю из которого я сейчас расскажу, мы и должны были стрельнуть торпедой, вместе с сикстиллиардом других задач. С первого дня минёры ходили суровые как нитки от матросской шинели.

– Минёры, – спрашивал их командир, – вы почему, бродите по моему кораблю небритые? Я понимаю, что вы – румыны, но не военнопленные же!

– Нельзя, тащ командир!! – гордо отвечал минёр с тремя волосинками на подбородке, – по традиции бриться запрещено, пока не стрельнем!!!

– Минёр! Чем там стрелять-то? Одну железную трубу из другой забортным давлением вытолкнуть!!! А если бы вы боевой стреляли, то вы и жопы не подтирали бы, может? Напомнить тебе про ДУК у трюмных? Пол часа – и все здесь стоите передо мной, как хуй перед травой!! Гладко выбритые!!!

Через пять минут к командиру прибежали флагманские минёры дивизии и флотилии (тоже с нами были, а как же?). Долго с ним шушукались, меняли цвет лица и махали руками.

– Да хуй с ними! – сдался командир, – пусть так ходят, вы мне уже больше нервов порвали, чем их убогий вид. Только на глаза мне пусть не лезут без дела!

Старшим с нами на борту был командир дивизии, совсем недавно назначенный и не успевший ещё получить контр-адмирала. Вообще ему предлагалось идти на торпедолове и оттуда руководить стрельбой и, соответственно, поимкой торпеды, но, так как это был наш печальный Ван Хельсинг, то комдив вышел с нами на борту. Был он мужчиной суровым, начинавшим свою военно-морскую карьеру боевым пловцом-диверсантом на Черноморском флоте и занявшим свою очередную, но не последнюю ступень. Он много и со вкусом ругался, был крепким, коренастым мужиком и часто орал. Но при этом, был так добр и обаятелен, что никто его не боялся. В основном, им восхищались и уважали. По национальности он был черемис, как и наш экипажный замполит, что заставляло их вслух гордиться этим и пикитировать друг друга подколками без конца. Других, известных мне черемисов, на флоте не было и мы часто, издалека и аккуратно, подъёбывали их обоих по этому поводу. Особенно замполита. Комдив так вкусно и изощрённо ругался, что мы им просто заслушивались:

– Почему вы улыбаетесь, когда я вас ебу?! – возмущался он.

Когда кто-то из штабистов сделал ему замечание, что он много матерится, он, не раздумывая ответил:

– Это я не матерюсь, это просто тупой и так шучу!

И да, торпеду после стрельб положенно словить. Так как она дорогая и всёвотэтовот. Если вы не читали мой рассказ, про наш дивизийный торпедолов, то настоятельно рекомендую ознакомиться сначала с ним, для понимания всей глубины мазков, которые я сейчас буду наносить на картину вашего воображения.

Вот он, этот красаучег-торпедолов, до покраски его серебрянкой.



Заняли полигон, погрузились, сидим и скучаем, – тоже мне делов-то – торпедкой пульнуть.

– Чего такие не тревожные?! – интересуется комдив, прибегая в центральный, – чувствую какое-то всеобщее расслабление в воздухе! Хафизыч, волнуешься хоть?

– А чего мне волноваться? Мне Антоныч рассчитал уже дифферентовку на полное затопление семнадцатого отсека, Эдуард кнопочки на Молибдене протёр, отсек семнадцатый трюмные загерметизировали из первого и второго. Запаса ВВД – полные баллоны с горочкой. Не нахожу ни одного повода для волнения, тащ капитан первого ранга!

– Хафизыч!!! – краснеет комдив, – это жестоко!!!

– Не ну я могу сделать вид, что волнуюсь, хотите, по центральному бегать начну, заламывая руки?

Комдив подумал:

– Не, если механик будет бегать по центральному, заламывая руки, я сам от страха обосрусь.

Ну и так слово за слово, ложкой по столу, стрельбанули. Тут же всплываем, конечно, по ходу торпеды и вызываем торпедолов. Все волнуются, включая море. Потому, что потерять торпеду – это косяк, конечно, несравнимо больший с затоплением семнадцатого отсека. Наверху пасмурно плюс косой дождь и небольшой штормик, ну как "небольшой" – для нас-то он небольшой, а торпедолов мутузит знатно, конечно. Торпеду мы нашли быстро, что неудивительно с нашей-то высоты, начали семафорить торпедолову закладывая его на верный путь. Торпедолов командам не внимал почему-то.

Минут через пятнадцать сверху послышался топот двух пар ног – это командир с комдивом прибежали мокрые, злые и возбуждённые до невозможности. Доносятся обрывки их диалога:

– Да сколько я здесь буду торчать, как забытая слива в жопе, Саша?!! У нас планов ещё отсюда и до космоса, а он дрочит там на волне!!!

– Связисты! – орёт комдив, снимая мокрый тулуп уже в центральном, – дайте мне этого уебка на связь!!

– Упадок, – говорит командир, стаскивая валенки.

– Что упадок?

– У него позывной упадок, а не уёбок.

– Это торпедолов – упадок, а командир его – уёбок!!!- и комдив начинает бешенно вращать глазами по центральному посту.

Я разворачиваю дифферентовочный журнал, беру карандаш, калькулятор и начинаю рисовать в журнале ромашки, периодически подсчитывая количество их лепестокв на калькуляторе. Чтоб, значит, сразу было понятно, что я ужасно занят и меня лучше не отвлекать вообще. Механик начинает милимитровать обороты турбин обоими руками, а боцман двумя руками хватается за рулевое управление, хотя рулём сейчас с мостика управляют.

– Может Вам чаю стакан, б? – спрашивает замполит у комдива

– Может мне коньяку стакан лучше? Чаем-то дущшу не обманешь!!!

– Ну мы же на подводной лодке, б, всё-таки.

– Это вы на подводной лодке, а я в упадке!!! Черемис! Ты черемису коньяка зажал, чтоли?

– Да нет у меня коньяка, б!

– У замполита нет коньяка? Да на кой хуй ты тогда вообще в море пошёл, если не комдиву коньяк наливать? Как ты меня без коньяка воспитывать-то будешь? Я ж упёртый как баран, когда трезвый!!!

– Так Вас же замполит дивизии должен воспитывать, б, а не я!!

– Ну да. Мало мне дармоедов на борту.

Связисты дают связь.

– Упадок, – напоминает командир, пока комдив не успел открыть рот. Комдив машет на него рукой и начинает притворно ласково, но постепенно срываясь на ор. Нафиг ему связь вообще? С такими-то децибелами его и на Евровидении в Норвегии слышно, небось:

– Упадок! Упадок, это Стрелок! Упадок, когда у вас обед закончится? Как нет обеда? Хорошо, когда у вас закончится адмиральский час? Как не спите? А что вы там вообще тогда делаете?!!! Я бы возмутился, если бы вы обедали или спали, игнорируя мои нелепые попытки вами управлять!!! Возмутился, но понял бы!!! Подумаешь, тут полк по тревоге сидит пять часов, – обед же у моряков!!! А так я нихуя не понимаю – я три лампы семафорные спалил уже управляя вашим баркасом!!! Куда вы гребёте, блядь, объясните мне??? Как?? Как вам передать курс, чтоб вы начали правильно маневрировать??!! Что волна? А у меня что не волна, а бизе на торте?!! Хотите я сейчас эту торпеду сам словлю, а потом вам в жопу её засуну?!! Нет блядь? А почему же нет??? Я сейчас развернусь и, в пенной волне, уйду дальше Родину защищать, а вы, пока торпеду не словите, чтоб в базу не возвращались!!! А если не словите, то вообще не возвращайтесь никогда!!! Корсарствуйте тут до конца своего века!!! Значит так!!! Отставить плакать по открытым каналам связи!! Я сейчас развернусь на торпеду, идите мне в нос и пиздуйте вперёд, пока в поплавок не уткнётесь!!! И быстро! быстро мне!!! Отбой!!

– Тащ комдив, – замечает командир, – может зря Вы их так отъебали жёстко. Им же там сейчас очень не сладко с такой волной и на таком корыте.

– Ты что Саша? – брови комдива уползли под шапку, и голос опять спокоен, как река августовской ночью, – кто их отъебал? Я ж так, взбодрил их просто, от души, чтоб чувствовали локоть товарища! Чо ты валенки-то снял? Айда маневрировать!!!

– Не знаю, как на счёт локтя, б- глубокомысленно замечает зам, когда они убегают обратно на мостик, – но хуй возле жопы даже я почувствовал!

– Лишний хуй в жопе не помеха, – философствует механик, – что там про чай-то ты говорил, Стас?

А замполит у нас боролся с матом на корабле. Но всё время говорил букву "б" в конце каждой фразы, особенно когда волновался. Это он так слово "блядь" сокращал. Хороший был замполит, жаль уволился потом.

Торпеду они словили, конечно, что очень и очень непросто, если вы не в курсе. А по возвращении в базу, команир дивизии объявил всем членам экипажа торпедолова благодарность и наградил их внеочередным отпуском. Справедливый был, потому что.


Про мат

"В некоторых случаях ругательство даёт даже большее облегчение, чем молитва." Марк Твен.


Меня тоже, как и Алексея, искренне удивляют люди, которые утверждают, что в военно-морском флоте не ругались матом. Понимаете, мат на флоте – не самоцель и не признак дурного тона, а признак комбинаторности русского языка. В русском языке "жопа" – не всегда анатомическая часть тела, а, например, если дословно перевести фразу "ужасно хорошо", то на каком языке мира вас поймут? И "некоторые" случаи на подводной лодке в море – это почти обыденность, кроме всего прочего, я не буду вам рассказывать, что служба эта чрезвычайно опасна, тяжела и требует зачастую максимального напряжения духовных и физических сил.


Оригинал взят у alex_barr в Про мат

Как там у классика: "И вот тут некоторые стали себе позволять нашивать накладные карманы и обуживать рукав…".


Теперича, эти некоторые пишут, что мол можно на флоте и без мата, и ругающийся командир унижается сам унижая других. Кто-то даже служил в уникальных для нашей страны, видимо очень секретных, войсках, в коих мат не употреблялся вовсе.


Дискуссия эта бесконечна, как лунный свет, заливающий окрестности нашего домика, его ещё играющие теплом жаркого дня окна, в час, когда последний певчий дрозд, сидя на ветвях акации, просвистит вслед уходящему в закат Солнцу:


– Бля, боцман, не спать на РУЛЯХ!


Боцман проснётся и даже… Как же это удивительное слово звучало? А, вспомнил: озлоебнётся. Это наш комдив придумал. Может авторство и не его, но именно этим словом он ободрял сонных и нерадивых военнослужащих.


Редко кто позволяет себе мат просто так. Эта зараза появляется как тот знаменитый порох в пороховницах – как символ увлечённости процессом и лёгкой усталости от повторяющихся ситуаций.


– Боцман! Я же, бля, сказал: глубина 199, а не 200 метров! Ликвидируйте шаблонность мышления!


– Есть ликвидировать…

А давайте разберём конкретный пример. Вот типичное флотское объявление.


Вот если написать: "Проход строго воспрещён", то ОБЯЗАТЕЛЬНО найдётся гидросолдат, думающий, типа, я быстро прошмыгну, никто и не увидит. А тут воин понимает, что: А – это кто-то красил, Б – теперь это сохнет, В – за тем, как сохнет, следят, Г – ну его нафиг тут ходить! Цель достигнута.


Окрашенная палуба – самый безобидный объект, а если РЛС какая-то там где-то работает? Ага.


Будьте здоровы.


P.S. Кстати. Читал как-то интервью одного из наших полярников. На вопрос как вы втроём так долго без конфликтов провели вместе экпедицию, ответил, что они сразу внедрили три правила: 1) Уборка и готовка строго по очереди; 2) Обращаться друг к другу только по имени-отчеству; 3) Никакого мата, кроме экстренной ситуации. Так и просидели на льдине 10 месяцев.


От себя ещё расскажу одну историю. Был у нас старшина роты в военно-морском училище: суровый старший мичман предпенсионного возраста, который мат использовал не часто, но очень эффективно. Стоит "на тумбочке" дневальным курсант Лёша и держится за щёку – зуб у ненго болит.


– Карлухин! – спрашивает его старшина, – ты картинку-то видел в уставе, как дневальный на тумбочке стоять должон?


– У меня зуууб болииит, – тянет Лёша


Старшина ласково берёт его под локоток и спрашивает:


– А хочешь, я тебе помогу? Я заговор знаю один, от бабки своей – стопроцентный результат!!! Повторяешь десять раз вслух "Зубы, зубы – хуй вам в губу, не болите мои зубы!!" – и всё как рукой снимает.


А когда кто-то на утреннем построении отпрашивался у него в санчасть, он, обычно говорил:


– Запомните, товарищи курсанты!!! У военмора может быть только одна болезнь!!! Когда ему нахуй оторвало голову!!! Или любую другую конечность!!! Все остальные болезни – грязная инсинуация и страх перед боем!!! Идите к командиру отпрашиваться, он добрый, в отличии от меня!!!


Начиная с этого момента, я напишу несколько постов про нашу автономку, а для того, чтоб вы лучше понимали ситуацию вообще и, если вы планируете их читать, то настоятельно рекомендую посмотреть от начала до конца этот короткий фильм, который снимали представители первого канала. Качество, к сожалению, только в отвратительном VHS удалось найти. Добрые люди из Москвы, обещали пошерстить в архивах и найти исходники. В этом видео вы не почувствуете голубизны, арктических льдов и не увидите огромного айсберга на который мы шли для того, чтобы оператор снял эффектный кадр, но, зато увидите фрагменты быта подводников, их службы и отдыха, увидите, как командир бьёт меня по спине от радости, когда мы удачно всплыли на Северном Полюсе, старт баллистической ракеты из приполюсного района, на которой командир написал мелом "Лети с Миром!" (привет Архангельску!) и, да, – увидите как мне снимали швы после операции, ну и сможете полюбоваться на Акулу снаружи и внутри))) И, может быть, поймёте почему та автономка была такой важной и принципиальной для страны и флота. В общем, если читаете, то видео смотреть обязательно!


Автономка

В то время, когда мы уходили в автономку, видео о которой вы, я надеюсь, посмотрели вчера, ни у кого ещё не было имперских амбиций и мечтаний о независимости по половому национальному признаку. Экипаж наш представлял собой разношёрстную солянку из русских, украинцев, белорусов, казахов, дагестанцев, молдован и одного черемиса.


Общая цель и равенство перед Смертью настолько упрощают взаимоотношения между людьми, что национальный признак стоял где-то на двадцать восьмом месте в сложной градации структуры взаимоотношений людей. Русских называли "кацапами", украинцев – "хохлами", белорусов – "бульбашами", всех остальных называли "чурками нерусскими", кроме молдован, которых называли "молдоване" и черемиса, которого называли "Станислав Анатольевич". Но применение этого аргумента в споре "да что с тобой спорить, тыж хохол!" считалось сливом спора в чистом виде.

Отдельно скажу про двух матросов-дагестанцев. Оба они плохо говорили по-русски, но при этом были ловкими, отважными и отлично обучаемыми ребятами. Один служил дизелистом и через два месяца на корабле запускал оба дизеля в полной темноте, открыв рот и засунув лампочки ТЛЗ в уши, ровнёхонько по инструкции, вызывая некотурую зависть даже у части офицеров на борту. Второй служил электриком и заведовал кормовым шлюзовым люком.

– Да ладно? – прошептал мне на ухо проверяющий из УПАСР – у вас дагестанец шлюзовым люком заведует? Вы чё, охуели?

– Велкам, – говорю, – попробуйте его завалить.

Матрос по кличке Чингачгук рассказал проверяющему весь алгоритм шлюзования на ломанном русском, показал все клапана и доложил количество оборотов каждого, а в конце наизусть доложил таблицу декомпрессии и количество мусингов на каждой глубине, начиная со ста метров.

– Ну ни хуя себе, – сказал проверяющий из УПАСР (злой дядька с Камчатки, который считал всех северян распиздяями и тупыми бездельниками) – ну а не слабо ли тебя, увахаемый, прямо вот сейчас отшлюзоваться на сухую самостоятельно?

– Пфффф, – сказал матрос Чингачгук.

– Давай, гадёныш, не подведи экипаж! Дембель опасносте! – подбодрил матроса я.

Матрос – дагестанец самостоятельно одел ССП, включился в ИДА 59М, растянул юбку под люком и в верном порядке закрепил её на палубе, проимитировал поддув отсека, водрузил на голову буй-вьюшку и вылез на корму.

– Тащ капитан второго ранга, а закурить у вас не найдётся? – крикнул он сверху с абсолютно ровным дыханием, грамотно и тонко подъебнув проверяющего.

– Йоб его мать!!! – восхитился проверяющий, глядя на часы, – это же рекорд военно-морского флота!!!!!

А ещё у нас служил матрос Юра, откуда-то из русской глубинки. Спортивный, озорной, исполнительный – просто идеальный матрос. Но был он сиротой и срок его службы подходил к концу, а тогда был такой период, когда запретили брать матросов на контрактную службу.

– Тащ командир! – просил Юра у командира, – помогите пожалуйста! Мне некуда ехать, понимаете? У меня нет родственников, у меня нет жилья, у меня вообще ничего нет!

И командир взял рапорт матроса Юры и поехал на приём к командующему флотом. Шесть часов он сидел в приёмной командующего и ожидал пока его примут. Командующий, выслушав историю, написал на рапорте "Лично приказываю заключить контракт с матросом таким-то. Доложить об исполнении лично мне ЗАВТРА!!!"

Видео же вы посмотрели? Так вот, кроме проблем с ЗИПом и продуктами питания, были ещё проблемы с зарплатой. Ну как проблемы – не было денег вообще. И заместитель командира БЧ-5 по воспитательной работе, комсомолец, по-нашему, отнёс в магазин свой паспорт и взял под его залог в долг коробку астраханских сигарет "Столичные". Блядь, что это были за сигареты!!!! Чтоб курить, их вымачивали в чае, сушили в УРМах, и тогда можно было не задохнуться от второй тяжки. А ещё интендант потерял хлеб, о чём я писал уже в рассказе "Хлеб".

Нас долго ебали учили проверяли перед выходом в автономку. С месяц, наверное, проверки следовали одна за одной и к концу уже было не различить – кто из штабов нас сегодня проверяет и на какую тему. Автономка предстояла сложная и все немного опасались, а мы к концу проверочной содомии уже прямо стучали копытами, как хотелось быстрее уже уйти в эту автономку .

Ушли, наконец. По плану сначала должны были всплыть на Северном Полюсе, а потом стрельнуть ракетой из приполюсного района. Пока пару недель гребли до льдов, не спали почти вообще. Понимаете, плавать подо льдом, мягко говоря, опасно: ни всплыть, если что, ни погрузится, и, поэтому, мы тренировались практически без остановок. Тренировались всплывать без хода, бороться с заклинкой рулей на погружение/всплытие, бороться с пожаром и водой. Командир дивизии, который шёл с нами на борту, был большоим любителем повоевать в условиях, приближенных к боевым.

– Ну что, сидите? – спрашивал он приходя в центральный, – разлагаетесь от безделья?

А потом молча подходил к боцману и ставил все горизонтальные рули на 25 градусов вниз. И начиналось: реверс турбинам, пузыри в нос и всёвотэтовот. Когда уже подошли к кромке льда и вот-вот должны были под него занырнуть, он сделал объявление по громкоговорящей связи:

– Внимание экипажу! Говорит командир дивизии. Мы подошли к паковому льду и я спокоен, как удав. Я уверен в вашем профессионализме, выдержке, умении и мне не страшно. А кому страшно, тот пусть начинает молиться, а я буду молиться на вас и вашего командира! Удачи нам!

С нами в ту автономку вышла съёмочная группа первого канала: режиссёр Боровяк Владимир Ричардович и оператор Валентин Кузьмин. Это были тёртые калачи, но на подводной лодке находились впервые.

– А кем Вы работаете в Останкино? – спросил я как-то у Владимира Ричардовича

– Полковником, – ответил он

– Вот, Эдуард, – сказал Антоныч, когда тот вышел из центрального, – учись, как нужно строить военную карьеру – работать полковником!!! Завидуешь, небось?

– Однозначно, Антоныч!

Недели через три Ричардович жаловался:

– Ребята, а чем вы тут занимаетесь? Я уже от скуки не знаю чем мне заняться, даже от сауны уже тошнит! Чем тут у вас ещё можно развлекаться?

Мы с Антонычем смотрим друг на друга красными потрескавшимися помидорами, которые у нас вместо глаз и Антоныч у меня спрашивает:

– Эдик, а что у нас и сауна на борту есть?

Мы-то трюмные же. У нас матчасть по всему кораблю в самых труднодоступных местах и надо же, чтоб она работала, как-бы, а для этого же её надо обслуживать, ну не скажешь же ты насосу: "Насосик, ну поработай ещё пару деньков без смазки, а то мне спать так хочется" – ему же пофиг, он же бездушная тварь, всё-таки. Мы и мылись-то, в основном водичкой из-под испарителей в турбинных отсеках, а так, чтобы с чувством и вдумчивым намыливанием яиц – и некогда было первые две недели.

– Ричардович, – говорит Антоныч, – ты не обижайся, но по вопросу борьбы со скукой, ты обратился к самым неподходящим людям на корабле. Ты у разведчика сходи спроси, у замполитов или особиста – они в этом у нас мастера!

Про быт вы в видео тоже посмотрели, я надеюсь. Быт и быт, в общем. Взяли для релаксации с собой трёх попугаев и рыбок в аквариуме, но один попугай сдох ещё до полюса, второй – после, а третий продержался до конца и умер в тот день, когда мы вернулись. До Полюса дошли практически без происшествий – один пожар всего был и то не очень большой. Три минуты, от начала обнаружения – и в отсеке ничего не видно, всё затянуто вонючим сизым дымом. Половина ПДА (которые на флоте только-только ввели вместо ПДУ) не сработали и наш умница – начхим разбрасывал новые веером по проходной палубе и орал, сам при этом не включившись, чтоб его было лучше слышно:

– На палубе!!! На палубе новые ПДА!!!

– Да блядь, тыш ноги всем поодбивал уже ими!!! Горшочек, не вари!!!! – орали ему в ответ, но так-то он рисковал немножко своей жизнью, чтоб остальных выручить.

В итоге он ног побил больше, чем пожар тот вреда нанёс, но был героем потом у нас и все его горячо благодарили и жали его мужественные руки.

В общем, догребли мы до Полюса, всплыли в девятиста метрах от географической точки. Водрузили там флаги, расписавшись на них всем экипажем и зарыли чехол от лампы с посланием потомкам. Так что, когда будете на Северном Полюсе – поищите там)))

Потом начали очень тщательно готовиться к стрельбе, потому, что никто и никогда оттуда не стрелял баллистическими ракетами. Вообще никто и никогда. Сначала нам подкозлил МИД – забыл оповестить по своим каналов врагов и стрелять нам запретили, велели ждать. А полынья, в которой мы всплыли, двигается и из стартовой точки мы медленно, но уверенно выходили. Но повезло – успели. Для съёмок всего этого на лёд высадили съёмочную группу, помошника командира и корабельного хирурга. Выдали им провизии на две недели, рации, два автомата и шестьдесят потронов к ним. Попрощались с ними, конечно, потому, что в случае аварии с ракетами, лодка должна немедленно погрузиться, а всплыть потом в той же самой полынье – это невысчитываемо невероятно. Сидели они на льду часов шесть наверное, а может и больше. За это время съели три килограмма спирта, банку тушёнки и две пачки галет.

Как я жалею, что потерял ту видеокассету с записью как они потом возвращались на борт!!! Как мы ржали, глядя на них!!! Представьте – огромнейшее белое поле льды, посредине торцит абсолютно чёрная, обгоревшая Акула длиной сто восемьдесят и высотой пятнадцать метров, а они идут куда-то вбок – не видят её)) Ну поржали, конечно, да выслали за ними боцманскую команду, чтоб домой вернуть блудных сынов. На палубу затаскивали их бросательными концами потому, что по шторм-трапу и трезвым -то не особо поскачешь.

– Йа сам пойду!!! – сказал доктор, когда его втащили на ракетную палубу и пошёл. Только на четвереньках, почему-то)))

Но старт ракеты они всё-таки сняли по всем своим канонам телевизионного искусства. Вот он:

А через два часа у меня случился приступ аппендицита. Но об этом уже – в следующий раз, а потом ещё расскажу до ужаса пошлую историю, как мы в середине автономки заходили в Северодвинск.



Акварель любезно предоставлена Марией Филатовой.


Аппендикс

Я очень редко болею. За всю мою службу в военно-морском флоте и службе спасения в медицинской книжке, кроме ежегодных медосмотров, всего две записи. Одна из них – аппендицит. Вот вы, в своей, в основном, скучной гражданской жизни что делаете, когда у вас начинает болеть живот? А я сейчас расскажу, как было со мной.

После того, как мы стрельнули ракетой, нам дали поспать. Впервые за месяц плавания на лодке царила тишина и покой, – спали все. Началось это часа в три, а в семь меня подняли на ужин. Проснувшись, я подумал, что, видимо, никогда в жизни столько не спал и так не пух от сна, поэтому даже и не сразу обратил внимание на то, что у меня болит живот. Ай ну болит и болит, в общем-то. На ужине похлебал супа и съел котлету – ничего больше не лезло, что и было для меня первым тревожным звоночком – молодой организм в условиях подводного плавания есть хочет постоянно и много.

– Эдуард, – спросил у меня Антоныч на вахте, – чо ты зелёный и скрюченный какой-то?

– Антоныч, живот болит шопипец.

– Скока котлет съел на ужине?

– Одну и то не до конца.

– Это термальное состояние, тогда, иди к дохтуру, ты меня пугаешь.

– Дык а на вахте кто сидеть будет?

– Борисыча вызови – он уже пять часов беспрерывно спит, чем нарушает Устав, которые предписывает ему терпеть тяготы и невзгоды!

Вызываем Борисыча, понуро бреду в больницу. Больница называлась у нас амбулатория и находилась в первом отсеке. Представляла она собой комплекс из трёх помещений – сначала смотровая и операционная (комната четыре на три метра с кушеткой, стоматологическим креслом и всякими приборчиками) из неё за дверью комната для лёжки больных (полтора на два метра, двухъярусная койка и тумбочка), а из неё уже вход в гальюн. Служили в нашей больнице три медика: два доктора и один фельдшер.

На дежурстве сидел, естественно, терапевт (он же стоматолог, он же психиатр, он же уролог, он же офтальмолог, он же отоларинголог) Андрей. Хирург Саша, после танцев на льду, в бессознательном состоянии вонял перегаром на месте нижнего больного за дверью. Я не скажу, что мы с докторами были большими друзьями как, например, с Борисычем, но тут важно, чтобы вы понимали – доктора у нас не были гондонами и я не был гондоном и, поэтому, мы были друзьями. Потому, что если два человека на подводной лодке не гондоны, то они – друзья, несмотря на любые различия в характерах. Без вариантов.

– Чё припёрся? – ласково спросил меня Андрей

– Живот болит.

– Запор?

– Сам ты запор – просто болит.

Андрюха насыпал мне горсть каких-то пилюль и, с чувством выполненного долга, взялся дальше штудировать теорию преферанса. Я наелся таблеток и пошёл дальше бдить. Бдил я минут пятнадцать, наверное, потом побежал в гальюн исторгать из своего нутра полупереваренные пилюли. Опять вызвали Борисыча и я пошёл к Андрюхе (боль-то в животе усилилась).

– Ты издеваешься, чтоли? – Андрей как раз изучал любимый докторский приём «мизер в тёмную».

– Андрюха. Вырвало меня твоими пилюлями, что ты мне подсунул, гад?

– Да ладно? И болит так же?

– Нет. Сильнее уже болит.

– А ну-ка ложись на кушетку.

Ну лёг. Андрюха понажимал на живот, поспрашивал чо да как.

– Похоже, братуха, что у тебя аппендицит!

– Хде апиндитсит? – в соседней комнатушке мгновенно прекратился храп и из облака перегара выплыли, с сильной бортовой и килевой качкой, красные опухшие глаза хирурга Саши.

– В животе, блядь, Саша, где же ещё?! Так, Эдик, на тебе специальную таблетку, выпей и полежи час спокойно, с вахты я тебя снимаю, командир в центральном? Пойду на доклад.

Выпил специальное колесо я и пошёл наслаждаться заслуженным для меня моим животом отдыхом. Может час прошёл, может чуть больше и вахтенный вызвал меня в амбулаторию. Иду, как огурчик уже, боль прошла, но в отсеках уже все всё знают и как-то подозрительно ласково на меня смотрят. Оба доктора сидят и улыбаются в предвкушении предстоящего веселья. От Саши, конечно, попахивает перегаром и у него красноватые глазёнки, но, блядь, он абсолютно трезв и у него даже не дрожат пальцы!!! Не помню, когда последний раз, начиная с пяти лет, я так сильно удивился, в пять лет-то я первый раз увидел как мотоциклы ездят вверх ногами в шаре и уверовал в волшебство.

– Саша!! – я не мог держать это в себе, – как это может быть, блядь???? Ты же только вот недавно на ногах не стоял!! Какому из подводных демонов ты продал душу???

– Оссспаде, как ты эмоционален, чему ты думаешь меня учили шесть лет в медицинской академии? Аппендициты вырезать? Нет!!! Быстро и эффективно бороться с похмельем!! Ложись на кушетку, буду тебя пальпировать!!!

– А это законно вообще? – уточнил, на всякий случай я, так как мои познания в медицине, в тот момент, не доходили ещё до слова «пальпировать».

– Ну не во всех, конечно, странах мира, но под водой на боевом корабле точно можно.

Не помню, говорил ли я вам, но доктора у нас были те ещё юмористы! Ну потискал меня Саша, посовал мне градусники и говорит:

– У меня для тебя плохие новости, брат. Похоже это перетонит, а не аппендицит.

– Александр! Я, блядь, офицер минус инженер военно-морского флота! Я не знаю ваших матерных слов и, поэтому, ни хуя не понимаю, что ты мне сейчас сказал и ни разу не огорчён!

– Пошли к командиру, – говорит Андрей, – он нас ждёт для принятия решения.

– Ну что, гадёныш, – обрадовался командир в центральном нашему с Андреем приходу, – допрыгался? Скока там, доктор, ему жить осталось?

– Несколько часов, ну, может пару дней максимум.

– Значит так, Эдвард. Мы имеем два варианта. Первый: мы на всех парах летим сейчас к чистой воде, забив на боевую подготовку и планы флота. Дней пять-семь у нас на это уйдёт. У кромки льдов нас будет ждать госпитальное судно, если на флоте наскребут солярки для него и оно дочухает до нас не сломавшись. Второй: ты отдаешься в руки наших эскулапов. Решай, – колхоз дело добровольное.

– Конечно, – говорю, – мысль про госпитальное судно с его медсёстрами наполняет мой зоб слюной, не скрою, но вдруг там не окажется симпатичных и я зря буду терпеть мучения и рисковать своей молодой жизнью?

– Естественно, – говорит командир, – такая вероятность есть, так как сейчас там весь флот на ушах стоит от твоей новости, то я могу запросить, чтоб нам личные дела медсестёр и поварих выслали с фото в фас и профиль, но делать я этого не стану, ибо нехуй вызывать у меня зависть!

– Ну тогда, наши эскулапы, раз вариантов больше нет!

– Записать в вахтенный журнал: «Согласился на операцию сам, даже бить не пришлось»!

– Саша, блядь, что ты пишешь? – спрашивает Антоныч, глядя через плечо секретчика, – «даже бить не пришлось» – это же шутка была!!!

– Ничего не знаю, – бурчит Саша, – я секретчик, а не Петросян и шутки понимать не обучен. Что слышу, то и пишу!!!

– Так, Эд, – инструктирует меня Андрей, – мы начинаем готовить операционную, а ты иди в душ, помойся на последок, вдруг умрёшь, так хоть чистый будешь и заодно волосья все сбрей от сосков и до ствола. И ещё, тащ командир, нам нужен один человек, который не боится крови и кишок, для исполнения обязанностей нестерильной медсестры.

– Женщина нужна, или мужик подойдёт? – веселиться командир

– Женщина. Но подойдёт и мужик!

Через пять минут на корабле уже все всё знают и смотрят на меня с благоговейным ужасом. Когда я с полотенцем, шампунем и бритвой иду в душ, вахтенный седьмого отсека, трюмный контрактник Дима, чуть не под ручки меня провожает:

– Анатолич, ты мойся, а я тут за дверью постою, чтоб напор был, нагреватели не выключались и всё такое!

– Дима, а может ты мне пузико ещё побреешь? Лишь бы блядь, не работать! Пиздуй отсеки осматривай , а не под дверь душа яйца чеши, а то я минёр тебе, можно подумать, и напор себе с нагревателями не включу сам!

Ну помылся, побрился, оделся во всё чистое, как у нас, у русских принято, и иду в амбулаторию. Дима идёт впереди меня.

– Дима, ты куда из отсека? Ты дурак, штоле?

– Анатолич, из центрального приказали проводить тебя до амбулатории и все переборочные люки тебе перед тобой открывать, чтоб ты не перетрудился!

– А кричать «покойник идёт», при этом тебе не приказывали?

– Ой, да пошёл ты на хуй со своими шуточками!

– Сам пошёл на хуй, как ты, блядь, со старшим по званию разговариваешь?

– Я и так на хую, только ножки свесил!

– Ой, блядь, детский сад!

Дима был очень хорошим специалистом: грамотным, исполнительным, работящим и весёлым парнем. Абсолютным не гондоном и, поэтому, как вы уже знаете, мы с ним дружили и посылали друг друга на хуй очень даже запросто. Это метафора, конечно, в данном случае «посылали друг друга на хуй» значит, общались проявляли друг к другу высшую степень мужского уважения.

Вахтенные в отсеках повылазили из трюмов и влажными глазами смотрели мне вслед.

В амбулатории меня застала следующая картина: фельдшер мыл операционную из ведра со спиртом, а доктора читали книжки: терапевт Андрей «Аппендицит для чайников. Пособие для ВМФ. Лениздат 1957 год», а хирург Саша с удивлением рассматривал «Атлас внутреннего строения гуманоидного организма планеты Земля». И тут, конечно, мне стало как-то немного не по себе.

– Э, чуваки, а вы точно знаете, что надо делать?

– А ты пройдись по больнице, найди других! – посоветовал мне Саша и докторишки начали мерзко хихикать.

Разделся я и лёг на белую простынку. Над головой – белый потолок с белыми лампочками, вокруг люди в белых халатах. Как бы не сказать, что очень уютно. Долго решали кого назначить нестерильной медсестрой. Решили, что это будет флагманский штурман потому, что у него самая навороченная видеокамера и он сможет снять, заодно, самый эпичный фильм, для Истории.

– Ну, до скорого, ребята и удачи вам!!! – пожелал я докторам.

– В смысле "до скорого", – спросил Андрей, – а ты собрался куда-то?

– Ну как же, – говорю, – наркоз там и всё вот это вот! Я же сейчас отрублюсь и проснусь уже новым человеком в лайт-версии!!!

– Да ладно? – удивился Андрей, – у тебя знакомые анестезиологи на борту имеются? Я-то ни одного не знаю, поэтому новокаин – наш выбор, дружище и никуда ты не денешься, а будешь вполне себе присутствовать при операции!

– Дык и чё – больно же будет?

– Да уж наверняка! И вообще, Эдик, запомни золотое правило врача: "Хорошо зафиксированный пациент в анестезии не нуждается!"

И вешают они мне простынь на какую-то корягу в районе груди, чтоб я не видел, значит, что там они забывать будут у меня в животе.

– Э! – протестую я, – я не согласен на простынь!!! Я, может, всё жизнь мечтал заглянуть внутрь себя, чтоб разобраться со своими душевными терзаниями и не могу позволить себе упустить такую шикарную возможность!

– Хуй тебе, – буркнул Саша, – однозначно не положено!

– А чё такого-то?

– Нельзя чтоб ты без сознания был.

– А чего я буду без сознания?

– Эдик, не пизди, отвлекаешь!

– Ну так-то страшновато же немного, что за наплевательское отношение к пациенту?

– Вон у тебя нестерильная медсестра – с ним и развлекайся!

Не, ну нормальные люди? О чём мне развлекаться с флагманским штурманом, который мало того, что штурман, так ещё в процессе создания нетленки находится?

Укололи уколов в живот мне и со словами "Поехали" вскрыли брюшину (или как она там называется). Нестерильная медсестра немедленно упал в обморок. В принципе, нетленка на этом и закончилась.

– Ну йоп его мать! Ну просил же того, кто крови и кишок не боиться! – возмущается Андрей потому, как Саша с фельдшером что-то там усердно режут дальше.

– Центральный!!! – орёт Андрей в Лиственницу, – давайте следующего, тока выберите там кого-нибудь посуровее, мы же время тянем!!!!

– Я тогда внутрь не полезу пока, – говорит Саша и складывает руки на животе. А фельдшер очнул штурмана и выгнал его наружу.

Минут через двадцать прибежал второй, кто это был, я уже не помню.

– Ну смотри, – сказал Саша и приподнял салфеточку у меня на животе. Второй начал зеленеть.

– Так, на хуй отсюда! Андрюха, вызывай следующего!

– Центральный!!!! Следующего!!! Нормального, нормального кого-нибудь дайте!!!

Третим пришёл наш комсомолец Олег. Он был заядлым охотником и очень возмутился, что сразу не послали его потому, как он, по штатному расписанию, мой воспитатель и забота о моём внутреннем мире – это его прямая обязанность.

– Привет ребята!!, – вошёл Олег с радостной улыбкой, – чтобля, ничего без меня сделать не можете?

– Смотри, – говорит Саша.

Олег с улыбкой смотрит:

– А что я тут не видел? Всё как у кабана или оленя, тока шерти нет. Тоже мне.

– Наш человек!!! – обрадовались доктора, – инструктируй его!

Фельдшер показал ему где лежат всякие там их кенгуты и прочие приблуды и рассказал что и в каком порядке нужно будет подавать.

– Всё понял, – сказал Олег, – а сейчас-то чем заниматься?

– Развлекай пациента и не давай ему сознание терять!

– Ну как тебя развлекать? – улыбается Олег мне, – хочешь про шестой съезд РСДРПБ расскажу?

– Сестричка, – стону я, – помру сейчас, дай хоть за сиську подержаться!!!

– Откуда у меня сиська-то? Я ж писят килограмм вешу, это надо было у флагманского штурмана просить! ААААА!!!! Так вот чего он в обморок грохнулся-то!!!

Ну и, в общем, с шутками и прибаутками терпим с ним дальнейшую боль. Я-то терплю, а он делает вид, что сочувствует. Вскрыли мне значит все слои там положенные, развернули всё. Смотрят внутрь с детским любопытством.

– А где аппендикс-то? – спрашивает Андрей

– Да вот тут должен быть, вообще-то.

– Ну я знаю, что тут, дык нет-то же его тут?

– Ну повезло, значит нам, чо. Олег ну-ка вот тот атлас раскрой нам быстренько!

Олег раскрывает какую-то полутораметровую цветную картинку и приклыдывает ко мне сбоку. Доктора смотрят в неё.

– Слышь, – говорит Саша, – а зачем ты ему сфинктер к носу приложил? Наоборот разверни!

– Мне главное знать, где печень и ливер остальной находится! – парирует Олег, переворачивая атлас.

Посмотрели доктора и начали копаться в моём богатом внутреннем мире в поисках этого злополучного отростка. Ну больно, конечно было. Не так больно, как при разлуке с любимым человеком, но о-го-го тоже. Нашли гада этого.

– Он сейчас лопнет, ребята, – сказал Саша тихо, наверное для того, чтоб я не слышал, но я слышал, – работаем очень быстро! Кишки как попало, потом сложим на место!!!

И понеслось вот это вот классическое пинцетскальпельзажимтомпонотосос. Отрезали его и бросили в банку с формалином. Потом уже Саша показывал мне его, и объяснял, в каком месте он вздут и как бы он лопнул и отчего бы я умер. По его расчётам успели они в пределах пол часа – час, не больше.

Потом начали зашивать кишки и укладывать их на место, сверяясь с атласом. К этому моменту прошло уже порядком времени и у меня так затекли спина и, прошу прощения, жопа от лежания на доске, что я думал, что умру именно от этого желания почесать себе спину.

– Ребята, – просил я к концу докторов, – не отвлекайтесь уже на новокаин! Шейте так, только быстрее снимите меня с доски этой!

Олег пытался, конечно, просунуть мне линейку и почесать жопу, но безрезультатно. Операция получилось долгой у них, что-то больше часа ушло на всё, почти два, в общем, с моей покладки на стол, так как пол часа они только медсестёр меняли. Потом я показывал свой шов гражданским врачам и врачам из центра медицины катастроф и все, в один голос, говорили, что, для условий операции на подводной лодке, шов охуенен просто.

В конце доктора, фельдшер и комсомолец перенесли меня на простыне в соседнее помещение на кровать, отходить, а сами, доложив в центральный об успешном завершении операции, естественно, уселись замачивать мой аппендикс. Потом, кстати, Андрей предлагал мне забрать домой эту банку с формалином, в которой плавал этот кусок плоти для того, чтобы я всегда помнил о Смерти. Я отказался – и так о ней всегда помню. Докторам выдали по медали впоследствии, а мне предложили покинуть борт и не продолжать автономное плавание, для восстановления и реабилитации. Естественно, я отказался сославшись на закон "Русские на войне своих не бросают".

Моих докторов зовут Андрей Марченко и Александр Молочников. Я понимаю, что мир тесен и может когда-нибудь кто-нибудь из вас столкнётся с ними в жизни и тогда, я очень прошу вас, поцеловать их от меня прямо в дёсна и передать им мои контакты со словами о том, что я помню, что они спасли мне жизнь и моё чувство благодарности им с годами только усиливается.



Автор этой шикардосной акварели – Мария Филатова


Как я был султан

А вы бывали когда-нибудь султаном? Я один раз – да, примерно неделю. Конечно гетер с наядами (что жаль) и павлинами (что пофиг) не хватало, а, в остальном, я думаю, что именно так султаны и живут, за тем небольшим исключением, что у султанов нет столько искренних друзей, как было у меня.



Когда я очнулся на следующий день после операции и меня осмотрели хмурые доктора, они разрешили всем меня проведывать. И началось.

Комсомолец Олег принёс мне маленький телевизор, приставку Сега Мега Драйв и пакет картриджей. Электрик Рома принёс мне видеомагнитофон (мой же акай) и коробку с видеокассетами разнообразного содержания, начиная от Ларса фон Триера и заканчивая глубокими глотками знойных негритянок.

– По всему кораблю собирал! – гордо доложил Рома.

– Я вижу, похоже и на арктическую станцию сплавал (это я до глубоких глоток дошёл).

Управленец Борисыч принёс мне книгу Покровского "Расстрелять". Она у него была тогда в одном экземпляре на весь экипаж и очередь на неё была расписана на месяц вперёд. Борисыч забрал книгу у командира дивизии посчитав, что командиры дивизии приходят и уходят, а друзья остаются.

– И опять же, – рассуждал Борисыч, сидя у меня на краешке кровати, – а вдруг у тебя заражение крови или эскулапы пинцет какой внутри оставили? Ты ж тогда можешь умереть не прочитав Покровского, а я не могу этого допустить, как твой старший товарищ!

Учитесь, кстати, заботе о друзьях!

Покровский. Сука, если я когда-нибудь тебя увижу, то я, конечно, расскажу тебе каково это – пытаться ржать с разрезанным животом!!! Когда доктора услышали мой фальцетный, булькающий вой в первый раз, они ломились в изолятор, чуть не затоптав друг друга, а во второй раз пригрозили, что книжку у меня заберут, если ещё раз, блядь, такое услышат. Вот скажи мне, Покровский, ты смеялся когда-нибудь с разрезанным животом, затыкая рот подушкой, чтоб докторюги у тебя книжку не забрали? А я – смеялся над твоей "Расстрелять!"!!! Спасибо тебе, кстати, огромное хоть ты и гад после этого.

Потом пришёл проведывать меня Борисыч, который трюмный и принёс банку черешневого компота. Про трюмного Борисыча я писал много раз и напишу ещё не раз, так что здесь упомяну только, что он был командиром седьмого отсека и заведовал холодильными установками провизионных камер, поэтому доступ к компоту и всяким другим мелким приятностям у него был практически не ограничен.

– Так, стоять!!! – закричали доктора на Борисыча, – что в кармане прячешь?

– Компот черешневый!

– Ему нельзя ягоды, давай сюда банку, мы компот отцедим!

И пока мы с Борисычем разговаривали, айболиты трескали мои черешни за все четыре щеки, а мне оставили пол стакана компотика. Диетологи, блядь.

– Слушай, Борисыч, -говорю, – вы там с Андрюхой (второй трюмный) простите, как-то неудобно вышло, вы же теперь вдвоём на вахте стоите.

– Да ваще заебись, Эд!! Нас теперь никто не трогает ни на отработки, ни на учения, всем старшины командуют, а мы, вроде как, перенапряжённые и отдыхаем! Я не помню уже когда я так хорошо высыпался! Мы с Андрюхой уже думаем, как тебя потом из строя вывести, – может отравить или там руку сломать!

Какие же замечательные боевые товарищи, вы понимаете это себе, да?

А со сном я тоже не знал, что делать в первые день-два. Организм, который настроился уже на три-четыре часа сна в сутки был в шоке, когда я пытался его заставить спать по шесть, а то и по восемь часов.

Доктора в первые два дня проверяли вообще всё, что мне приносили.

– Что там?

– Да вот…бульонный кубик Магги…

– Проходи. У тебя что?

– Шыкаладка

– Какая?

– С фундуком и изюмом.

– Сюда давай, на! Мы фундук с изюмом выковыряем, а шоколад ему отдадим потом.

Думаете отдавали? Индейская национальная изба, как говаривал пёс Шарик.

Кормили меня, конечно, по отдельному меню, которое составляли доктора. Кок лично приносил мне еду на подносе (!) с белой салфеточкой (!) и к кампотом в хрустальном бокале (!!!). Говорил, что они очень за меня переживали всей службой снабжения и от души будут стараться мне угодить. Конечно, готовили на славу, вообще без вопросов, даже – с ходу и не скажу ел ли я где-нибудь в ресторанах такие вкусные котлеты, пюре и бефстроганов. Готовили правда порции, как на крокодила, ну а хули – два крокодила у меня сидели в амбулатории-то, прямо за дверью))

На подводной лодке курят в курилке, она тоже в седьмом отсеке, из-за сего там вечно превышена концентрация вредных газов и расчитана на шесть человек. Курить в ней, конечно, то ещё удовольствие – дым стоит, как большое кучерявое облако и щипет тебя за глаза и нос, а ты, в это время ещё и курить пытаешься. А у докторов в гальюне можно было курить. Так-то, конечно, категорически запрещено под страхом расстрела, но технически, по устройству системы фильтрации – можно. Гальюн этот находился ровно в одном шаге моего скрюченного организма от койки.

Заходил ко мне и командир, конечно.

– Ну что, косильщик, бока отлёживаешь, пока мы спокойный сон наших граждан стережём?

– Есть такое дело, Сан Сеич!

– Стыдно тебе хоть?

– Ага)))) Сан Сеич тут обед вот мне принесли: котлеты и пюре, Вы угощайтесь, а то Вы же, вроде как, в гости ко мне пришли, не в Сегу же Вам предлагать играться?

– А сам?

– Да я не голоден, мне тут нанесли вон всего.

– Ну давай, тогда, свои котлеты, а то мне на вахту, а я в салоне есть не стал, там этот…ест, а мне с ним не очень.

– Уууу, – сказал командир, уже уплетая котлету, – ни фига себе они тебя тут кормят, я и не знал, что они так готовить умеют! В туалете-то куришь тут?

– Нууууу

– Что ну?

– Нуууу…нет!!!

– Вот что боишься командира – это хорошо, а что врёшь – это плохо. Хочешь сказать, что доктора тут курят, а ты – нет? Слушай, ну теперь я понимаю, почему докторов третий день в кают-компании не видать! Спасибо тебе за обед. Тут вот какое дело, чего я, собственно, и пришёл.

– ….

– С флота тут предлагают снять тебя в Северодвинске с дальнейшей автономки и заменить кем-нибудь.

– Зачтобля?

– Да ни за что, а чтоб ты, типа, после операции восстанавливался и всё такое.

– Сан Сеич, ну бля… ну как так-то? Я с вами хочу – дальше, я же, блин, ну вот это вот всё самое!!!

– Русские на войне своих не бросают?

– Вот! Именно это я и имел в виду!

– Ну,- и командир хлопает меня по плечу, – значит я в тебе не ошибся! Передал на флот, что ты категорически отказался покинуть борт и попросил приковать тебя наручниками к Молибдену, чтоб и силой тебя не смогли уволочь!

– А откуда у нас наручники- то на борту, тащ командир?

– Ну у особиста -то наверняка есть пару комплектов! Пошёл я Родину дальше беречь, а ты тут разлагайся, косильщик!

И вот валяюсь, я значит, как арабский шейх, только на подводной лодке. "Хочу – кисель пью, хочу – на трамзисторе играю" Шов заживал нормально, но долго. Доктора говорили, что на свежем воздухе и, если бы я не ползал курить с первого дня, он заживал бы лучше, но и так сойдёт. Они пичкали меня витаминами от души и всё время чем-то мазали шов. Не знаю чем, но помогло. Сега Мега Драйв, прошу не забывать! Покровский! Видимомагнитофон!!! Просто подводный Дисней Лэнд по уровню выработки сератонинов! В преферанс, опять же, доктора очень уважали играть, правда со своим любимым приёмом "мизер в тёмную" выигрывали редко. День на пятый, наверное, я впервые сползал к своему Молибдену. Постоял там скрюченный, возле Борисыча, кнопочки потрогал.

– Ревнуешь? – хихикал Антоныч, – да, андрюхи ( а у нас обоих трюмных звали Андреями) лупят по кнопкам, что дурные! А ещё, они тут шушукаются, что в Северодвинске тебя на Молибден посадят на все три дня, типа в море корячились, а ты за них там лямку тянуть будешь, пока оне по бабам бегать будут!

– Что ты, блядь, врёшь Сан Антоныч? – возмутился Борисыч.

– Не вру, а чуть сгущаю краски Андрюха!!! Пусть волнуется там, гад!!! – смеётся Антоныч, – вы же хотели с Андрюхой, чтоб он подольше в лазарете лежал! Как бояре тут, блядь, только на вахту ходите!!!

– А нечего вслух завидовать!!! Такова уж наша боярская доля!!!

Да, в бой уже хотелось, конечно, без всего этого быстро начинаешь скучать не смотря на Контру, Соника и упругие бразильские попки. На тот момент, когда мне снимали швы, деликатно попросилась съёмочная группа, мол не буду ли я против такой интимной съёмки? Пффф, кто же откажется от всемирной известности? Ну момент этот вы, собственно, в фильме и видели.

Примерно через дней десять мы пришли в Северодвинск, загрузить в шахту новую ракету, высадить большинство пассажиров, которые ходили с нами за государственными наградами, включая съёмочную группу ОРТ, которая ходила с нами работать и упилить ещё на полтора месяца. В этот день я уже стоял на вахте и отъевшиеся на моём диетическом питании доктора проводили со мной отдельный инструктаж:

– Так, друх. Шов у тебя ещё не совсем готов, так что на танцах в Северодвинске нижний брейк не танцевать и женщин на руках не носить!!!!

– Как нах так?! Коновалы, а что мне тогда вообще в Северодвинске делать, если не женщин на руках по нему носить? Наложите ещё один шов контрольный сверху, я не знаю, заклейте чем-нибудь!!!

– Нед!!! Распишись за инструктаж!!!

– Да пошли вы в жопу, с такими приколами!!!

– Да пошёл ты сам в жопу!!!

– А чего они орут-то Антоныч? – спросил командир тихонько у Антоныча

– Да дохтура Эдуарда на дискотеку не отпускают.

– Дураки, чтоли?

– Ну так он именно это у них и спрашивает.

Шарж, который, помещён в начале нарисовал на меня тот самый хирург Александр Молочников, который и спас мне жизнь))) Знаете, он вот например, когда весь экипаж в отпуск уходил, ехал работать в какую-нибудб больницу или госпиталь, чтоб практиковаться. Он из таких настоящих врачей был, по призванию души которые врачи, а не потому, что мама с папой отдали. И Андрей тоже всё время учился и практику нарабатывал. У некоторых из вас, в связи с моей манерой залихвастской подачи информации, могло сложиться о них неправильное мнение, так вот – нет, они не были коновалами или недоучками, – они были ребята с очень сильной подготовкой и желанием быть врачами. Они помогли многим людям и уверен, что и после службы продолжают это делать. Любой из нас, не раздумывая, доверил бы им свою жизнь, такие красаучеги были!!! Ну, в общем, всем любить наших врачей и до следующей встречи в эфире!


Айм стил ловинг ю!

А вы бывали когда-нибудь в Париже? Я, например, – нет и меня туда не особо и тянет. А всё почему? А всё потому, что я однажды был в Северодвинске, но погодите пока сарказмически улыбаться и крутить пальцами у виска, – прочитайте-ка сначала рассказ об этом.

Многие из вас думают, что Северодвинск – это рабочий посёлок с населением под 200 тысяч человек где на каждом шагу стоят подводные лодки и кто-то на них что-то всё время жжёт. А мы, когда пришли туда, после полутора месяцев автономки в сентябре месяце, увидели много домов, солнце, асфальт, большие деревья и беззащитных женщин. Если я скажу, что женщин в Северодвинске много, то я не скажу ничего. Они там везде,- понимаете? Непугаными стайками они ходят по тротуарам, покупают молоко в магазинах, а по вечерам направляются на дискотеки и вечера отдыха, для того, чтобы скрасить свой серый быт, потому, что они-то привыкли к солнцу и большим деревьям и считают это само собой разумеющейся опцией, в отличии от нас.

Нас загнали туда загрузить ракету в шахту.

– Дня три-четыре точно простоим, выводиться не будем. Экипаж делим пополам, – половина на вахте, половина отдыхает. Старпому сходить в комендатуру и договориться, чтоб наших не трогали, делайте ночью, что хотите, но к восьми ноль-ноль все должны стоять на подъёме флага. Ежедневно. Кто не придёт – становится моим личным врагом!

Объявил командир своё решение. Старпом набрал полный дипломат спирта и консервов и убыл к коменданту.

– Сказал, что всё понимает и мы можем делать всё, что хотим, кроме уголовно наказуемый действий. Дипломат брать отказался, еле всучил ему! – доложил старпом результаты своего похода командиру.

– Нельзя совершать уголовно наказуемых действий? – деланно удивился командир, – жаль, так хотелось ведь!

– И ещё, тащ командир, у них приказом начальника гарнизона запрещено ходить в пилотках!

– Шта, блядь! – не выдержал механик, – Да не пошёл бы в жопу начальник этого гарнизона!!!

– Хафизыч, – предложил командир, – так может сходишь патрули потренируешь?

– Лехко!

И командир БЧ-5 атомного подводного крейсера надевает свою замусоленную пилотку, которая чувствовала на себе пальцев больше, чем престарелая проститутка и идёт в город тренировать патрули. А так-то он в звании капитана второго ранга, и это их в базах атомных подводных лодок, как собак не стреляных, а в нормальных городах их – пара, тройка человек на город. Максимум, четыре.

И вот механик гуляет по городу, выискивая патрули, потом попадает в их поле зрения и, отвернувшись к ним спиной и заложив ладони в карманы брюк, начинает вразвалочку от них удаляться (тактика, мать её!). Патрульные старлеи, завидев такую легкую добычу, радостно принимались гнаться за Хафизычем, крича во всю свою старлейскую глотку «Товарищвоеннослужащий!!! Астанавитесь!!». Военнослужащий делал вид, что не слышит их от слова «вообще», а когда топот копыт настигал, резко разворачивался к патрульной группе, ослепляя их блеском четырёх больших звёзд.

– Тащ старший лейтенант!!! – строго говорил Хафизыч, щуря глаза, – ко мне!!! Вы почему бегаете в гражданском городе, распугивая мирное население? Война?

– Никак нет, тащ капитан второго ранга! Я…

– Отставить! Почему фуражка сдвинута на бок, Вы что – правила ношения военной формы одежды не знаете?

– Тащ капитан второго ранга! Так мы же бежали…

– Возвращаемся к первому вопросу. Куда вы бежали?

– …за Вами, тащ капитан второго ранга..

– За мной? Мне крайне лестно слышать, что я настолько популярен на флоте, что офицеры бегают за мной наверное для того, чтобы взять автограф. Но, старлей, – смотри ребёнки в колясках плачут от твоего топота и крика! Женщины!!! Женщины, старлей, прижимаются в ужасе к стенкам зданий, так ты их пугаешь! Что ты хотел-то?

– Тащ капитан второго ранга, прошу прощения…

– Простил.

– У нас в гарнизоне запрещено в пилотках ходить!

– Я не из вашего гарнизона, старлей! Целый! Тяжёлый! Атомный! Подводный! Крейсер! Крейсер, лейтенант! Стратегического назначения! Стоит сейчас в порту и волнуется, в ожидании своего драгоценного механика, а ты меня задерживаешь!

– Прошу прощения, тащ капитан второго ранга!

– Свободен!

И Хафизыч шёл дальше в поисках следующей патрульной группы. Крейсер, на самом деле, не волновался за механика, – командир дивизиона живучести, Антоныч, прекрасно и без него приводил системы и механизмы в положение «по-базовому».

Вернувшиеся к вечеру из города разведчики доложили, что по рекомендации местных аборигенов, самые рыбные места – ДК с дискотекой «Для тех, кому за тридцать» и один кабак на Яграх. Командир, всегда склонный считать, что, если безобразие невозможно предотвратить, то его нужно возглавить, назначил старшим по посещению дискотеки в ДК старпома, а кабака – старпома по БУ.

– Внимание экипажу! – объявляет старпом по громкоговорящей связи, – те, кто идёт на дискотеку в ДК, сбор на пирсе в девятнадцать ноль-ноль!

Форма одежду – рубашки, куртки или тужурки с фуражками! Никаких кителей и пилоток мне!!!

– Серёга, – смеётся командир, – может пусть и медали пристегнут?

– Сей Саныч, мы же там атомный военно-морской флот представлять будем!! Серьёзное мероприятие, а Вы шутки шутите!

Берёт микрофон ГГС:

– Ордена и медали разрешаю не вешать, чтоб у всех были равные шансы, а не только ко мне было приковано всё внимание!!!

Тогда ещё старпом не знал, насколько там…будут обстоять дела.

В девятнадцать собираемся на пирсе.

– О, раненный олень!!! – радуется старпом моему появлению, – те доктора-то разрешили на дискотеку ходить?

– Да пошли они в жопу!!!

– Ответ не мальчика, но мужа!!! А годков-то тебе скока, там же для тех, кому, за тридцать.

– Двадцать четыре почти што, но если надо, значит будет тридцать один!

Собираемся и стройной группой человек в тридцать-сорок идём в ДК. Красивые, конечно, все до невозможности. Впереди идет запах старпомовского одеколона и отгоняет от нас комаров

Кассирша чуть из зарешёченного окошка не выдавилась, когда увидела нашу группу.

– Здравствуйте, миледи! – здоровается с ней старпом, – почём у вас входные билеты сегодня? Мы вот тут с моими мальчиками имеем желание потанцевать!

– Да что вы, что вы!!! – машет кассирша руками, – так идите!!!

Ставит табличку «Касса закрыта» и начинает густо красить губы.

– Хм, странно, – удивляется старпом, – чо это так идите? Ну пошли, проверим!

Поднимаемся на второй этаж, откуда доносятся звуки «юмахо-юмасо». Заходим в зал. Вас когда-нибудь толкал в грудь всхлип «аххххх» от ста женских душ? Вот и завидуйте молча!!! В зале было огромное охотничье угодье из, примерно, сотни женщин возрастом от восемнадцати до пятидесяти лет. Правда сразу стало не очень понятно, кто же на кого будет охотиться. В зале были и мужчины гражданской наружности, человек пять или шесть. Двое в костюмах и остальные в трениках пили водку на подоконнике.

– Бля, – прошептал мне на ухо комсомолец Олег, – надо сначала смочить горло, нелегко нам сегодня придётся! Пошли твой аппендицит обмоем!


Так-то Олег уже горло смочил, перед выходом, о чём явно от него пахло. Спускаемся с ним в бар, садимся за столик.

– Офцант!! – кричит Олег, – шампанскага нам!!!

– Это бар, а не ресторан! – огрызается бармен.

– Похуй!!! Бармен!! Шампанскага!!!

Бармен решил не спорить и принёс.

– Олег, – говорю, – я чо-та не понимаю, мы же, вроде как тёлочек должны кадрить шампанским, а не друг друга?

– Не, я ещё недостаточно пьян для этого!

Ну замполит, блин, одно слово! Чему их там вообще в их бурсах учат?

Засосали мы с ним этого лимонада и пошли плясать, в общем. Олег-то пьяненький уже получился совсем и ходил по залу, рассказывая всем, как он мне аппендицит на Северном Полюсе вырезал. Отработав пару композиций, и продемонстрировав всем свою гибкость и подвижность уже хотелось, конечно, и менее энергичных танцев. Дискжокей, как слышал это.

– А сийчас!!! Для доблестного экипажа ТЭКА двадцать!!! Композиция группы Скорпионс «Айм стил ловинг юу»!!! Белый танец!!! Дамы приглашают кавалеров!!!

Вот вы знаете, мои образованные друзья, что акула чувствует запах крови за пять километров? То есть, в тот момент, когда вы дома порезались, во время бритья, акула через несколько микрорайонов от вас бросает в сумочку губную помаду и натягивает босоножки уже на бегу к лифту. А теперь представьте, что вы бреетесь прямо в стае акул и неожиданно порезались!!! Не успел я опомниться, как меня уже кто-то танцевал.

Ну поговорили там за жизнь, за погоду, за международную обстановку и в конце дама мне предлагает продолжить вечер в более томной обстановке. Блин, ну вот никакого же интереса, если вы меня понимаете. Ни азарта тебе охотничьего, ни хитроумных схем обольщения, – не люблю такое, – скучно. Отказываюсь, ссылаясь, на то, что доктора запретили мне физические упражнения в томных обстановках. Боюсь, конечно, что обидел даму, но дама, как ни в чём не бывало, уточняет, а не покажу ли я ей пальцем на того, кто будет не против. Пффффф, конечно покажу! Показываю ей на мичмана Васю, например. Моя партнёрша бросает меня, не успев дослушать последнее «юууууу» Клауса Мейне и бежит отбирать Васю у той женщины, с которой он танцует. В итоге, они берут с собой ещё подруг, Вася берёт с собой ещё друзей и они покидают бал, чтобы танцевать в хаотическом порядке, в более томной обстановке. А я, как оказалось, пока наблюдал с детским любопытством за этой картиной, уже опять с кем-то танцую.

А ещё, к концу вечера, те пять гражданских личностей вышли на крыльцо драться. А мы стоим вдвоём с электриком Серёгой и курим как раз. Я – высокий брюнет, он – очень высокий блондин, а вокруг нас – драка. Ну переглянулись мы с ним, сняли фуражечки и приготовились, – ну, думаем, явно же сейчас за нас попытаются взяться. Девяностые же на дворе – тогда военных не очень-то и любили. Но. Это же Северодвинск, вы не забывайте!

– Осторожно, осторожно, блядь!!! – кричит кто-то из дерущихся, – военных не заденьте!!!

А Борисыч, например, поехал в кабак на Ягры. Ну и как бы загрустил он по родному кораблю и решил вернуться на него прямо ночью. Денег на такси, естественно, нет – мы ж в автономку уходили, а нафик нам там деньги? И вот вышел он на мост и смотрит на далёкие-далёкие огни ночного порта и грустно бредёт в его сторону, сжимая три сигареты в ладошке. Навстречу проскочило такси. «Везёт же людям! – подумал Борисыч, – на машинах ездят». Такси догнало его минут через десять.

– Садись военный! – крикнул таксист.

– Да у меня денег нет, – вежливо отказался Борисыч.

– Да не надо! Я сейчас проститутку домой отвозил, она мне денег дала, чтоб я тебя в порт отвёз!!!

Вот скажите мне, дают парижские проститутки денег таксисту, чтоб он одинокого моряка в порт отвёз? Вот то-то и оно!

Утром все потрёпанные, но не побеждённые собираемся на подъём флага. Командир, чтобы оценить потери, просит командиров боевых частей доложить о наличии личного состава.

Те, кто на вахте стоял – бодрячком и в предвкушении, а те, кто были отпущены, бредут потихоньку с красными глазами на ватных ногах. Без пяти восемь, все в строю, нет только штурманёнка Славы. Начинают выяснять, где был, куда ушёл и всё такое. Появляется. Без галстука и что-то в руке несёт. Плывёт вдоль строя к трапу, никого не видит.

– Слава!!! – кричит, настигнув его, командир, прямо в Славино ухо, – галстук-то твой гдебля?!!

– Втн тщ кмндир! – докладывает Слава и машет у командира перед носом бюстгалтером полноценного третьего размера. Потом пытается одеть его себе на шею.

– Слава!!! – кричит командир, – это лифчик!!!

– Дыа? – удивляется Слава и пытается сфокусировать зрение на нём.

– Штурман! Уберите это, немедленно!! – тычет командир пальцем в Славу, – Занесите его на борт, я потом его любить буду, когда он в сознание придёт! В таком виде он меня не возбуждает даже!

Потом оказалось, что утром в автобусе к Славе пристала женщина с просьбой подарить ей галстук, уж больно он ей понравился. Слава предложил ей обменять его на бюстгалтер, чтоб она от него отстала, но она от него не отстала. (это отрывочек из другого рассказа, но, по времени, он именно тут и должен стоять).

А один ещё офицер пытался угнать городской автобус в Питер, угрожая водителю огнетушителем. Ну водитель понимающий попался и довёзя его до следующей остановки объявил:

– Канал Грибоедова!!!

И так продолжалось несколько дней. Я не знаю, конечно, можно ли в Париже вымотаться при отсутствии денег полностью за несколько дней, но в Северодвинске – можно. За день до выхода уже и с борта никто почти не сходил, – все отсыпались и восстанавливали пролитые на женские тела силы, чтоб на следующий день взять ядерный щит наперевес идти дальше охранять спокойный сон, в том числе, и этих, не менее вымотанных женщин. А дальше : «И лодка, размером с египетский Сфинкс, уходит из города Северодвинск» – читали же эти стихи, да?


В этом и других рассказах использованы акварели Марии Филатовой.


Как правильно воспитать кота

Жила у нас одна семья в городке – мой друг Андрей, офицер с соседнего корпуса и его жена Лариса, домохозяйка. Всё у них не получалось никак детей завести и так и этак пробовали, но всё вхолостую. Тогда, чтобы не терять зря накопленный в организмах родительский потенциал, решили они завести себе кота.

Выбрали там какого-то породистого в Питере с родословной на шестнадцати страницах, вместо машины, на которую копили деньги его и купили. Кот был на редкость наглой и бессовестной тварью. Он быстро просёк, что с ним сюсюкаются, обхаживают и целуют во все доступные места и стал устанавливать в доме свои порядки. То есть Лариса с Андреем думали, что у них дома живёт кот, а кот был уверен, что это у него дома живут Лариса с Андреем. На кресло кота садиться было нельзя, потому, что он потом на них обижался, когда он приходил тереться об ногу, ногой нельзя было шевелить, потому, что тогда он обижался, громко танцевать под музыку было нельзя потому, что…ну вы уже поняли.

– Слышьте, а вы когда трахаетесь, то кота в ванной закрываете, или разрешения спрашиваете?

– Ты дурак!!! Как кота можно в ванной закрывать??? Это же наш пусечька!!!

Хуюсечка, блядь. Кот смотрел на всех гостей, как на говно, потому, что он знал, что как бы ни были заняты хозяева, стоит ему жалобно мяукнуть, как тут же прекращалось любое веселье и начиналось оказание неотложной медицинской помощи этому сибариту. Мы-то, конечно, хихикали над всей этой ситуацией, а ребята реально отдавались служению этой рогатой твари со всей душой. Ел он у них, кстати, только кошачьи консервы определённой марки и вкуса или варёную рыбку, но не какую-нибудь там путассу (которую ели гости), а "сёмушку" или "форельку" и из специальной раритетной фарфоровой тарелки 1782 года выпуска, которая досталась Ларисе от бабушки.

Когда мы уже начали думать, что потеряли ребят навсегда, неожиданно на выручку пришёл Господин Случай и старлей Паша.

Случай преподнёс неожиданную путёвку в санаторий "Аврора" в ноябре месяце. У нас-то в ноябре уже снежно-морозно-ветренный филиал ада на планете открывается, а в Хосте мандарины, бесплатное четырёхразовое питание и грязевые ванны, -ну кто бы отказался? А старлей Паша был однокашником Андрея и его другом. Ему отдали кота на три недели. Вместе с котом ему передали кошелёк денег, запас консервов и рыбы, а также тетрадь в которой убоистым каллиграфическим почерком Ларисы было расписано меню кота на неделю, график его расчёсываний и были нарисованы схемы, как нужно складывать губы, когда целуешь кота.

– Не, Эдик, – тыкал мне Паша эту тетрадку, – ну они не охуели?

Неделю Паша исправно кормил кота консервами и терпел его наглость. Ну рыбой-то красной мы сами закусывали из специальной раритетной фарфоровой тарелки 1782 года выпуска, стоит заметить, а коту пытались подсовывать хека, но кот хека не ел, а ел нас глазами, пока мы ели его форель.

Надо сказать пару слов про Пашу, чтоб дальнейшая история была вам более понятна. Паша был молод, хорош собой, не женат и с усами. При том, что Паша был не женат, он очень любил регулярный секс сам по себе, как секс. То есть для того, чтоб Паша возбудился и захотел спариться нужно было только наличие женского полового органа, в принципе, а все остальные ТТХ партнёра отходили не то, что на второй план, а вообще за дальние горизонты. Мы даже один раз спорили, что вот если нарисовать вокруг дырки в заборе карандашом волосы, то вдует Паша или нет? И предположили, что, скорее всего, вдует. И именно потому, что Паша, во внеслужебное время, занимался только окучиванием всех доступных самок в окрестностях ста километров, жил Паша скромно. У него был хороший диван (ну вы меня понимаете), занавески и тумбочка под телевизор, видеомагнитофон и шикарный акустический центр. Вместо люстр у него висели бутылки от алкоголя с обрезанными донышками, а вместо продуктов дома были только пельмени, макароны и, иногда, пайковая тушёнка.

И вот приходит Паша поздним ноябрьским вечером уставший от береговой вахты и недельного отсутствия секса. Снимает в прихожей с замёрзшей головы замёрзшаю шапку и вешает её на специальный гвоздик. С замёрзшего тела он снимает замёрзшую шинель, с замёрзших рук замёрзшие рукавицы, а с замёрзших ног замёрзшие ботинки. Кот ходит и недовольно орёт.

– Заткнись тварь! – ласково говорит ему Паша, ставит себе воду для пельмений и идёт в ванную снимать лёд с усов и бровей. Кот орал под дверью в ванную.

– Изыди, сотона! – по хорошему посоветовал ему Паша и пошёл забрасывать пельмени в воду.

Но тут Пашу посетил самый большой облом, при варке пельменей: когда вода закипела и Паша полез в морозилку, оказалось, что пельмений у него нет. В холодильнике стояла одна банка кошачьих консервов, а в шкафчике валялось пол пакета вермишели. Так как есть просто варёную воду Паша не очень любил, то он сварил себе вермишель и замешал туда кошачью консерву с молодым барашком. Нет, конечно Паша не был садистом или что ещё и, поэтому, честно разделил блюдо пополам: половину – себе, половину – коту.

– Иди жрать, чорт!! – позвал Паша своего временного квартиранта и сел ужинать.

Кот прискакал галопом и ткунлся в миску. Он, сначала не понял, что происходит и мяукнул, на всякий случай, глядя на Пашу.

– Ну не хочешь, не жри, – согласился Паша.

Кот ушёл в комнату, а Паша, чтоб не пропадать добру, решил доесть и котовую порцию. А кот, видимо, передумал и решив, что голод – не тётка, вернулся ужинать. А ужина-то и нету! А ужин-то его Паша уже хлебной корочкой с тарелки вычищает. И кот, от избытка, видимо, чувств совершил роковую для своей дальнейшей судьбы, тактическую ошибку. Он ударил Пашу лапой по ноге.

Если Вы думаете, что Паша вспылил, то вы совсем не знаете Пашу. Паша домокал остатки консервов хлебушком, помыл посуду и позвал кота.

– Ты что, тварёныш, на офицера военно-морского флота лапу поднял? – и Паша взял кота за шкирку и понёс его по своей однокомнатной квартире для поиска наказания. Конечно, скажите вы, кота можно было бы просто побить, но Паша был не такой и вообще против телесных наказаний детей, женщин и животных. Он посадил кота в ванну, накрыл его сверху тазиком для стирки носков, прижал гирькой для накачивания бицепсов и открыл воду тонкой струйкой на тазик.

– Скажи спасибо, что мы не в Китае, а то прямо на темечко тебе лил бы воду! – успокоил Паша кота и пошёл в комнату посмотреть какое-нибудь кино. А так как Паша поел, согрелся и диван у него был уж очень уютный, то Паша уснул.

Проспал он может час, может полтора и проснулся от чувства какого-то незавершённого дела. Пришёл в ванну и увидел, что она уже почти полная, а из-под воды жалобно мяучит кот.

– Вот видишь как подводникам тяжело!!! А ты их лапой бьёшь!

Чтоб не травмировать кота, Паша вычерпал воду кастрюлькой в раковину, а потом уже убрал тазик. Кот пулей выскочил из ванной и забился под диван.

– Вот будешь знать теперь, скотина! – пожелал Паша коту спокойной ночи и лёг спать дальше.

За пару дней до приезда Андрея и Ларисы мы культурно отдыхали у Паши. Ну, то есть, пили алкоголь и слушали классический рок, но только культурно.

– Слышь, Паша, – говорю я, – а чо тварь эта так похудела-то у тебя?

– Дык зарядку со мной делает, здоровый образ жизни ведёт.

– А ты его хоть кормишь-то?

– Канешн! Смотри.

Паша отломал корочку хлеба и бросил коту прямо на пол. Кот, который раньше не ел ничего, кроме своего диетического меню из своей специальной тарелки, схватил хлеб всеми четырьмя лапами и стал так аппетитно его грызть и так благодарно, при этом, смотрел на Пашу, что мне, первый раз в жизни, захотелось его погладить.

– Да ты Куклачёв, мать твою!

– Да что там Куклачёв! Жаль Лариска завтра приезжает, он бы у меня через неделю в магазин за пивом на велосипеде ездил бы!

– Так у тебя нет же велосипеда.

– Ну, значит, на лыжах!

– Ну давай за правильное воспитание!

– Ну давай!

Лариса с Андреем потом долго удивлялись, что как это так – раньше кот у них вёл себя, как бог и уже они подумывали вести его в Питер к специальному кошачьему психологу, для привития немножко уважения к хозяевам, а тут, за три недельки, кот ест всё, что дают, никому не мешает, выполняет команды "Ко мне", "Сидеть", "Место", "Да йоп твою мать!", смывает в унитазе и даже пытается подметать за собой шерсть.

Так вот, Лариса и Андрей, теперь вы знаете эту историю, которую Паша рассказал мне по большому секрету. Рады, небось, что деньги за вторую машину психологу кошачьему не отдали?))


Мичман Таня

Несмотря на то, что этот рассказ, как и многие другие, пропитан чувством глубокой любви и уважения к женщинам, я не советую читать его феминискам и упоротым моралистам. Мне-то всё равно, а у вас, вдруг пищеварение испортится или, на нервной почве, волосы выпадать начнут, короче: я предупредил, если что.

Таня служила в отделе кадров дивизии и занималась личными делами офицеров. Таня была, пожалуй, самой вредной, склочной и неприятной бабой, которую я встречал за всю свою жизнь, при этом любвеобильность её зашкаливала до высот, на которых ей начинал завидовать даже Эверест.

После каждого второго мужа она теряла паспорт и снова становилась девственницей, а потом, после свадьбы, приезжали дети от мамы из Саратова. На момент описываемых событий, Таня имела троих детей от шести разных мужей и была снова свободной наядой в активном поиске. Работу свою она делала отвратительно, – в личных делах постоянно терялись документы, все нужные представления и документы проще было сделать самому, чем ждать пока она соизволит спуститься с небес на работу. На Таню постоянно жаловались, но командиры дивизии жалели её троих детей и мер по приведению Тани в горизонт не принимали, – просили войти в положение одинокой женщины, "нучтовамсамимсложносделать" и потерпеть.

И, естественно, как и любой человеческое существо на этой планете, от чувства собственной неприкасаемости, Таня, в итоге, охуела охуела совсем. Я старательно избегал этот параллелограмм женского рода (полтора метра во всех трёх измерениях) как мог, но, в итоге, таки стал для неё личным врагом. Я вообще человек не конфликтный и всегда предпочитаю послать человека на хуй, а не заниматься с ним моральным противостоянием, так как считаю, что людей на земле много, а я-то один.

Таня как-то прибежала ко мне, когда я стоял помощником дежурного по дивизии, чтоб, значит, озаботить меня своей работой.

– Здравствуй! – пропищала Таня, протиснувшись в рубку.

А голос у Тани был такой писклявый и противный, что когда она просто говорила "здравствуйте" уже хотелось взять и уебать её с ноги, а тут она ещё мне тыкает, а я, так-то, в четыре раза старше её по званию.

– Здравия желаю, товарищ мичман, – отвечаю ей нарочито строго.

– Слушай…

– Слушайте.

– …слушайте, тебе…

– Вам.

– Вам тут звание досрочно присвоил Министр обороны, надо теперь, чтоб Вы написали представление на себя на досрочное присвоение воинского звания!

Я смотрю на свои плечи, на которых уже красуются новенькие погоны капитана минус лейтенанта, вручённые мне недавно Виктором Степановичем и отвечаю:

– Было бы удивительно, товарищ мичман, если бы Министр обороны выполнял Вашу работу, я считаю. Чуть менее удивительно, но тем не менее, странно выглядело бы, если бы её стал делать я. Приказ министра обороны у меня на руках, погоны на плечах и в удостоверение личности внесена запись, так что ни одной причины не нахожу для того, чтобы ущемлять в правах свои должностные обязанности.

– Да что ты себе позволяешь капитан! – начала визжать (когда она начинала визжать, то тут да, уже хотелось взять дробовик) покрасневшими щеками (восемьдесят процентов от лица) Таня.

– Товарищ мичман! – рявкнул на неё я, – Объявляю Вам два наряда вне очереди за неуставное обращение к старшему по воинскому званию! Доложите об этом своему непосредственному начальнику и немедленно покиньте дежурное помещение!

Таня аж присела от неожиданности. Вот я спокойно сижу, а вот я ору на неё из-под козырька фуражки. Умею изобразить, да. Она выскочила из дежурки и поскакала наверх своей жопой шестдесят восьмого размера, наверняка жаловаться или начальнику штаба, или комдиву. Пффф, тоже мне – напугала ежа. Беру чистый лист бумаги формата А4 и начинаю писать рапорт на имя командира дивизии за ненадлежащее отношение к офицеру военно-морского флота, тем более, при исполнении им служебных обязанностей.

Через пятнадцать минут прибежал начальник штаба дивизии, я как раз уже лист на другую сторону переворачивал, так увлёкся описанием нанесённых мне тяжких моральных травм и их возможное влияние на безаварийное плавание крейсера.

– Эдуард!!!! Ну нахуй ты её ко мне послал? У меня от её визга возникает непреодолимое желание стакан шила залупидонить немедленно!!! Чем тут ты её обидел, цветок этот наш, блядь, экзотический?

– Вот тащ капитан первого ранга, буквально пару строчек осталось дописать.

– Ну дай посмотрю!

Читает мой рапорт. Хихикает.

– Ну ты написал, прям принцесса с тонкой душевной организацией, а не трюмный упырь! Короче, скажи мне как офицер-офицеру, будешь делать на себя представление?!

– Принципиально не буду. Объяснить Вам про ППО, ППР, береговые наряды у моих мичманов, выход в море через неделю и эту пизду охуевшую?

– Да не, не надо. Ладно закачу стакан для смелости и заставлю её, но ты же понимаешь, что ты для неё сейчас будешь, как Маринеско для Гитлера?

– Спасибо за столь лестное сравнение, тащ капитан первого ранга!!!

Но речь, в общем-то не о том пойдёт, а об одной многоходовой операции, по привлечению Тани к исполнению своих должностных обязанностей с помощью хитрости, коварства и секса. А раз я такое долгое введение написал, то разобью, значит, рассказ на две части!

Когда мы пришли из автономки, то естественно с нас попросили список людей на награждение. Командир, логично рассудив, что на подводной лодке не бывает неравенства в героизме, и медальки всякие никаких преференций абсолютно не дают, подал список экипажа. Ему ответили из вышеестоящих штабов, что мы там охуели и дали квоту на тридцать человек из ста восьмидесяти. Собрали мы по этому поводу офицерское собрание и решили от наград отказаться: или всем, или – никому. Потом старпом собрал нас отдельно по секрету от командира и рассказал, что есть шанс, что ему дадут Героя России, если, конечно, мы отменим свой демарш. Конечно мы отменим, это же наш любимый командир!!! В общем, решением офицеров и мичманов, выделили тридцать семь человек и подали список ещё раз. Ну и, наверное, через недельку после этого, стою я дежурным по кораблю, сижу со старпомом в центральном и что-то там помогаю ему заполнять.

Приходит грустный командир.

– Слышь Серёга, – говорит он старпому, – этот ангел из кадровой службы слишком занят хуй знает чем, чтоб представления на нас сочинять, настойчиво предлагает нам самим этим заняться!

– Сан Сеич, да блядь, что за на? Надо выебать её силами штаба дивизии и заставить работать, ну совсем уже наглость потеряла!

– Прошу разрешения! – это в центральный пришёл старлей Паша (молодой, холостой, красивый и с усами, как вы помните).

Паша пришёл ко мне что-то там откорректировать в своих контрольных листах. Я сижу боком к командиру со старпомом, Паша стоит к ним спиной. Командир смотрит на Пашу, потом на старпома, показывает пальцем в Пашину спину, и многозначительно поднимает палец вверх, делая вот так бровями. А про Пашину любовь и абсолютное обожание женского пола, в сексуальном плане, я уже упоминал в прошлом рассказе.

– Вы, тащ командир, имеете в виду то, о чём я сейчас подумал?

– Ну. А чё, она первая начала, а мы ей тактический финт в ответ!

– Пашаааа! – кричит старпом в девятнадцатый, куда Паша уже выскочил, – ну-ка дай реверс своим булкам!!!

– Слушай, Павлентий! – ласково говорит ему командир, – ты гордишься-то службой в нашем многократно краснознамённом экипаже?

– Так точно, тащ командир! Говорите уже, что надо!

– А надо, Павлентий, от тебя помощь твоему экипажу! Готов?

– Конечно!

– Молодец! – радуется старпом, – даже не спрашивает, что надо, а уже согласен! Тупой и решительный, всё как я люблю! Ладно, не обижайся…… на решительного!

– Короче,- берёт слово дальше командир, – надо, Паша, заставить мичмана Таню из отдела кадров написать на наших орлов представления на награды в количестве тридцати семи штук!

– А как мне её заставить-то?

– Ну откуда мне знать, Паша? Грязный секс, лживые обещания и лесть, а, может быть, просто нашатырь: как ты там обычно женщин очаровываешь несмотря на то, что у тебя трамплин для мандавошек под носом!

– Так-то женщинам нравится, – гордо выпячивает усы Паша.

– Фу, Павел, избавьте мою хрупкую конституцию от этих пошлостей! Короче, ты офицер, вот и прояви инициативу!

– Не, ну технически-то всё понятно, тока у меня сейчас с финансами напряжёнка, а надо бы хоть бы на один букет цветов, ресторан и кино денег иметь, по моей методике.

– У старпома корабельная касса – бери оттуда! Тока не наглей и дорогих коньяков ей не покупай!

– Да не, тащ командир, я всё бюджетненько сделаю.

– Тогда собирайся и дуй к ней на пробный заход! Она сейчас там одна как раз в отделе кадров! Занесёшь какую-нибудь бумажку от меня, типа. Рубашку тока белую одень, для большего очарования!

– А у меня нет на борту, тащ командир!

– У меня есть, – говорит старпом, – для такого-то дела, я тебе свою выдам.

Старпом у нас маленький совсем, а Паша кабан с меня ростом, тока потолще чуть, поэтому рукава рубашки ему по локоть, и застёгиваются только четыре верхние пуговицы, да и то воот с такенными дырами от одной до другой. Ну ничего: дыры на груди мы замаскировали галстуком, а остальное – тужуркой. Старпом ещё одеколон свой предлогал, насилу отбились, хоть Таня и сволочь редкостная, но человек же, всё-таки, – за что её сразу старпомовским одеколоном глушить? Дети, тем более.

– Учитесь, сынки!- гордо сказал Паша на пирсе, докуривая, – сейчас вам дядя Паша покажет, как надо работать над слабым полом!

И ушёл в штаб дивизии, стараясь не дышать, чтоб пуговицы на рубашке не полопались.


Паша вернулся часа через полтора, как раз тогда, когда степнь волнения старпома дошла до высылки за ним штурмовой группы в штаб дивизии.

– Да Сей Саныч, – говорю ему, – что вы волнуетесь, может там представления уже печатают!

– Что, думаешь, вот так вот прямо всё там так круто у него с этим вот делом?

– Да откудова мне-то знать? А, вон он идёт!

Мы сидели на рубке, я курил, а старпом просто сидел, хотя он, даже когда сидел, то казалось, что он куда-то бежит, такой бешеной энергетики человечище.

– Давай-давай там быстрей, чо телишься?!! – кричал старпом Паше, который топал, оббивая снег, из "Прилива", так у нас называлось это утолщение в основании рубки по-научному.

– Ну чо там, давай докладывай!

– Ну чо, на цветах вам сэкономил, в кафешку сегодня идём, но цветы уже не нужны.

– А как тыт так сберёг нашу кассу?

– Ну она полезла наверх, а я стремяночку подтолкнул незаметно, а потом её на руки поймал. Всё, считайте готов клиент!

– Таню? Поймал? Паша, ну ты дурак, а если бы не удержал?

– И не таких удерживал! А, если бы не удержал, значит нам бы новую прислали и вопрос, как бы, автоматически был решён.

– Автоматически. Слышь, а это что губная помада, чтоли, на воротнике моей рубашки? Паша, ты дурак, а что я жене скажу?

– Ну скажите, что я поставил.

– Я скажу жене, что на моей рубашке поставил след от губной помады Паша? Ну ты точно дурак!

– Ну, не знаю, без рубашки домой идите!

– В тужурке на голое тело? Галстук-то одевать на шею, или так сойдёт?

– Ничего не знаю! Мне поставлена задача – я её выполняю! Решительно, смело, применяя флотскую смекалку и не обращая внимания на жертвы среди гражданского населения, всё, как учили!!! Лес рубят – рубашки летят!

А мы тогда всем экипажем копили на виндоус -95, – новую революционную операционную систему. Как раз недавно купили себе петиум: дос плюс волков коммандер плюс лексикон (чуть не заплакал вот сейчас от умиления) и помощник решил, что нам срочно нужен виндоус. Он долго объяснял старпому для чего:

– Мы же купили компьютер?

– Купили.

– Он же работает?

– Работает.

– Зачем нам виндоус твой?

– Нужен.

– Для чего?

– Ну чтоб на компьютере работать.

– Так он же и так работает! Быстрее будет работать?

– Нет.

– А что тогда?

– По – другому!

"По другому ходим мы, по краю ходим мы…" обычно начинал напевать старпом в этом месте и убегал от помощника. Помощник выжидал какое-то время, и этот диалог повторялся, практически, слово в слово. В итоге, старпом сдался и завёл ещё одну графу в тетрадке: "Виндоус 95. Прим. хуйегознаетнахуйоннужен".

И вот, значит, с этой самой, ненужной строки, он и выдавал Паше деньги, пока Билл Гейтс кусал себе локти от волнения потому, что экипаж ТК-20 так и не купил его операционную систему.

А Паша исправно отчитывался старпому обо всех тратах и даже, иногда, приносил старпому отчётный материал.

– Что это?

– Билеты в кино. Операция "Таня".

– А чего их пять?

– Ну дык дети же!

– А детей-то ты чего водил?

– Ну а куда я их дену? В поле пастись выпущу?

– Логично. Как там всё продвигается?

– Завтра приступаю к финальной стадии операции!

Это был третий день, со дня "Икс". А на четвёртый день ни Таня ни Паша не вышли на службу. Таня позвонила и сказалась больной, а Паша, имея карт-бланш на спецоперацию, просто не появился.

– Эх, – потирал руки старпом, – думаю представления там строчат сидят!

– Да зная Пашу, – отвечал я ему, – он-то, наверняка сейчас строчит, но совсем не представления и не совсем строчит.

– Эх, Эдуард, не веришь ты в хорошее!

Отчего же не верю? Верю, конечно, Сей Саныч, до всех глубин своей глубокой флотской души. И до сих пор, кстати, не могу избавиться от этой, вредной во всех отношениях, привычки.

– Ну-ну, чо там? – пытал старпом Пашу на следующий день, – Чо было-то?

– Нуууу, раз на кухне было, раз в ванной….

– Фу, фу, фу!!! Я ж тока пообедал!!! Что с заданием -то партийным?

– Сей Саныч, ну она же женщина, а не человек! К ней же подход нужен!!!

– Подход нужен к решению боевых задач! А к женщине нужны