Александр Афанасьев - Одесса на кону

Одесса на кону 1006K, 131 с.   (скачать) - Александр Афанасьев

Александр Афанасьев
Одесса на кону

Бесы просят служить,

Но я не служу никому.

Даже себе, даже тебе,

Даже тому, чья власть.

И если он еще жив,

То я не служу и ему.

Я украл ровно столько огня,

Чтобы больше его не красть…

Наутилус «Бесы»

© Афанасьев А., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2016


Граница Украины и непризнанного государства Приднестровье
Ночь на 27 августа 2016 года

Будущее не предопределено. Нет судьбы, кроме той, которую мы творим…

Так сказала Сара Коннор в ставшем уже легендарном «Терминаторе». Точнее – «Терминаторе-2». Если бы все происходило так, как описано в этом фильме, мы бы уже были мертвы. Сгорели бы в атомном огне нового Апокалипсиса.

Но пока что мы живы. Пока.

Я бы немного перефразировал Сару Коннор – наше будущее предопределено нашим прошлым. Мы все в ответе за то, что мы творим…

– Обидно…

– Что?

– Обидно, говорю…

Я прислушался. Они были совсем рядом…

– Здесь никого немае!

– Вони десь тут! Шукайте по всей нейтралке!

– Что – обидно?

Игорь, украинский полицейский офицер, с которым мы вместе попали в мясорубку и сейчас вместе пытались попасть в Приднестровье, плюнул перед собой.

– Развели как… лоха. Ведь видел, что ничего доброго не будет… видел. А все равно – поверил…

– Лучше сделать и жалеть, чем не сделать и жалеть, – шепотом ответил я.

Вместо ответа Игорь вдруг встал в полный рост, поднял над головой автомат и пошел к дороге.

– Куда?! – почти крикнул беззвучно я, но Игорь меня уже не слышал. Он сделал свой выбор – мертвый лев лучше живого пса. Каждый делает свой выбор сам…


Несколькими месяцами ранее
Стокгольм, Швеция
10 марта 2016 года

Опять холода.

Зима на года,

И ангелы к югу летят.

Нам завтра в полет.

Тебе на восход,

А мне, по всему, —

на закат…

А. Макаревич

Стокгольм, Швеция. Знакомые кривые улицы и знакомая брусчатка. Знакомые паромы в порту и знакомые холмы. Знакомая буржуазная размеренность бытия…

Я допил чашку кофе (пятую за день) и посмотрел на часы. Шестнадцать ноль-ноль…

Время ехать домой. Я открываю лавочку в девять ноль-ноль по местному и закрываю в шестнадцать ноль-ноль. Почему так? Потому что так работает здание, в котором я снимаю офисное помещение. А здание так работает, потому что так работают профсоюзы[1].

Сложил ноутбук, сунул в сумку на плече. Отключил кондиционер. Ничего не забыл? Если нет, то можно идти.

Перед тем как уходить, я вывел маркером на белой доске справа от двери большую букву «О». Или цифру «0». Это – количество клиентов у меня. Цифра – не меняется уже довольно долго, даже слишком долго.

Внизу – универсал «Вольво», семилетний, типично бюргерский – приветливо мигает фарами, снимаясь с сигнализации.

Это мой curriculum vitae. В дословном переводе – сумма жизни. В плюсе – семилетний «Вольво», этот офис и квартира, довольно приличная, за которую я не плачу ни кроны. Плюс – наладившаяся личная жизнь. В минусе – все более невыносимая легкость бытия в Швеции, стране, которая для многих стала чем-то вроде града на холме…

Я – российский разведчик. Разведчик с неопределенным статусом. Если раньше во всех странах мира работали советские, а потом и российские нелегалы под прикрытием, то сейчас эта программа в основном свернута. Стоит ли рисковать судьбами десятков людей, если один подонок типа Потеева[2] способен разом все перечеркнуть. И что такого может узнать нелегал, чего либо нет в Интернете, либо нельзя узнать путем спутникового шпионажа?

Да практически ничего.

В поисках новых методов и форм работы за рубежом в Скандинавию заслали меня. Мне уже за сорок, есть опыт участия в боевых действиях. Переехал в Скандинавию я открыто – сначала получил вид на жительство в одной из прибалтийских стран в обмен на инвестиции – сейчас это происходит часто, паспорт с Шенгеном в обмен на инвестиции в экономику страны. Уже из Прибалтики я перебрался сюда, в Швецию, выучил язык и получил «позитив», то есть вид на жительство. Тоже пришлось немного заплатить. Если бы кто-то начал копаться в моем прошлом в России, то обнаружил бы там два уголовных дела, сейчас закрытых. Это может объяснить, почему я решил покинуть родину.

Мое главное отличие от классического агента-нелегала – это то, что я способен не только наблюдать, но и действовать. У меня даже есть легальный статус частного детектива с регистрацией в полиции. Ценность агента-нелегала, который просто отслеживает ситуацию и передает информацию, после появления Интернета резко упала. Сейчас информация идет такими потоками, что не надо больше встречаться в темных аллеях, достаточно просто зайти в интернет-бар и отправить кому-нибудь сообщение, зашифрованное в фотографию методом стеганографии[3]. Или просто форумы почитать.

А вот агент, который находится в той или иной стране и способен предпринять какие-то силовые действия, – это то, что нужно. Как в случае с захватом нашего судна, нелегально доставлявшего в Сирию большое количество военного снаряжения. Его захватил брат Хабиба Фараха Ахмеда, того еще ублюдка, вышедшего из пиратского бизнеса сукина сына, перебравшегося в Швецию на халявные хлеба. Как потом оказалось, судно он захватил по сговору с американцами, чтобы таким образом пресечь наши поставки военного снаряжения в Сирию. Мы – я и несколько спешно посланных морских пехотинцев – схватили Хабиба Фараха Ахмеда прямо на улице Стокгольма, вывезли на один из островов и потребовали у него позвонить своему братцу и сказать, чтобы тот убирался на хрен с захваченного судна. Брат, кстати, так и сделал – вот только американцы в тот день были настроены решительно и не хотели допустить нашей победы любой ценой.

В итоге корабль взорвался, а я – провернул ответную операцию, после чего пришлось скрываться от мести американцев в самой Сирии. Меня нашла – вы не поверите – агент СЕПО, шведской разведслужбы, журналистка по имени Абаль и попросила найти ее подругу (близкую подругу), шведскую журналистку чеченского происхождения по имени Сана Ахмад. Как оказалось, ее отправили в Косово с тем, чтобы разнюхать, что происходит, – но американцы, которые в тот момент готовили в Косове серьезную спецоперацию, убрали ее руками албанских бандитов. И мы, прибыв на место, обнаружили труп Саны Ахмад в яме вместе с еще тремя десятками трупов. Спасти ее мы не смогли, но смогли серьезно отомстить, убрав одного американца и завербовав другого. Кроме того, как оказалось, в шведской СЕПО на самом верху сидит человек, который сильно разочаровался во всем и потерял веру. Именно благодаря ему я снова оказался в Швеции и до сих пор не арестован.

Еще у меня появилась женщина. Та самая Абаль, журналистка и по совместительству агент шведской спецслужбы. Вообще-то она сама себя считает лесбиянкой и до встречи со мной жила с Саной Ахмад, они даже хотели вступить в гражданское партнерство, то есть заключить однополый брак. Но теперь она живет со мной в нормальном, пусть и гражданском браке. Как сказал по этому поводу мой куратор и сослуживец Жека, в миру Слон, нет никаких лесбиянок, а есть женщины, которые не встретили достойного мужчину. Но это говорит его заскорузлая гомофобия, а я-то знаю, как все на самом деле. На самом деле все сложнее. И страшнее. Швеция действительно дошла до того, что однополые отношения в людском сознании приравнены к нормальным, и поколение Абаль (а она мне почти в дочери годится) запросто переходит из нормальных отношений в однополые и обратно. Есть немало людей, которые вдруг в тридцать, в сорок, в пятьдесят лет понимают, что они «не такие, как все», расторгают нормальный брак и находят себя в браке гомосексуальном, этому даже посвящена детская песенка «Два папы». Спросите, а откуда дети? А ниоткуда! Детей делают такие вот подонки, как Хабиб Фарах Ахмед – у него было несколько жен, с которыми он состоял в никяхе, то есть исламском незарегистрированном браке, делал им детей. А каждая его жена встала на учет как нуждающаяся многодетная мать-одиночка и получала пособие, с каждым новым ребенком – все большее. Все мусульмане, которым повезло получить «позитив», то есть вид на жительство, так делают. Потому самое популярное в Швеции имя для новорожденного – Мухаммед, а в городах есть кварталы, в которые не суется полиция и которые давно живут по законам шариата. Немало шведов – в том числе и нормальных шведов – принимают радикальный ислам и отправляются в Сирию воевать за ИГ. Есть даже такая разновидность ислама сейчас – ислам викингов[4].

Впрочем, хватит уже об исламе викингов. Не к ночи он будет помянут…

Завожу «Вольво» и выкатываюсь на улицу. Движение тут совсем не похоже на московское, оно размеренное и какое-то сонное, а многие, в том числе миллионеры, ездят на велосипедах, обычных или электрических. Просматриваю новости… Кажется, экономический кризис добрался до Китая, очередное заявление по Украине, бессмысленное переливание из пустого в порожнее, как и все предыдущие. Стокгольм светит огнями витрин, по улице идут люди – никто и не подозревает, что в эту минуту, например, не так уж и далеко отсюда кого-то разрывает снарядом «Града». Кого-то, кто просто пошел за водой.

Украинцы все-таки добились своего. У меня было немало друзей-украинцев, и в спорах они любили использовать аргумент: зато у нас войны нет, как у вас в Чечне. Что ж, вот она у вас и есть, украинцы. И не мы в этом виноваты. А вы.

Набираю номер. Машина старая, в новых мобильный телефон встроен в коммуникационную систему машины, а тут просто «хэндс-фри».

– Привет.

– Привет.

Это Абаль.

– Скоро освободишься?

– Еще час.

– Тогда я столик резервирую.

– Давай. А где?

– Найди. Ты же журналист.

Еще одна примета Западной Европы – тут редко готовят дома, ужинают обычно в общественных местах, поэтому полно кафе и ресторанов. Наверное, я все же никогда к этому не привыкну…


Абаль появилась, как и обещала, через час, я уже забронировал столик в рыбном ресторане недалеко от порта. У нее машина намного дороже моей – новейший «Volvo XC90», только недавно обновилась модель, и новая замахивается едва ли не на «Рендж Ровер». Это я ей купил. Зачем? Ну, у меня были деньги, и немалые, почему бы не порадовать девушку? Тем более что я живу в ее квартире, это называется «брак с совместным проживанием»[5], и за жилье не плачу ни кроны. А оно здесь дорогое…

– Привет…

– Привет.

– Заказал?

– Нет еще…

Абаль вообще-то мусульманка. Она дочь мигранта, шведка во втором поколении. Ислам не препятствует ей сожительствовать с женщинами и с мужчинами-христианами и российскими агентами. Какой-то странный ислам, но мне он нравится.

– Хочу медвежатину…

Ну, раз дама хочет…


Из ресторана мы плавно перемещаемся в квартиру Абаль… Ну и мою тоже, наверное. Как и все европейки, Абаль подходит к жизни очень рационально – работа, увлечения, секс. А вот что касается меня, то у меня все желание пропало. Вот пока ехали из ресторана, как раз оно и пропало…

И потому я переместился на кухню (ее площадь, чтобы вы понимали, тридцать два квадрата) пить кофе. И смотреть в наливающееся ночной чернотой окно.

Кофе тут хороший. Марки «Паулиг».

Когда я заканчивал с варкой кофе, вошла Абаль. Ничуть не стесняясь своего неглиже, налила себе кофе и уселась напротив меня.

– Что-то не так?

– Все нормально.

– Я понимаю, что я…

– Дело не в тебе.

– А в чем?

В чем…

– Понимаешь… все пустое.

– Отношения?

– Нет. Моя жизнь. Каждый день с девяти до четырех я просто просиживаю штаны. Понимаешь?

– Понимаю…

Я глотнул кофе… обжегся… зараза.

– Тебе нужна работа?

– Ну, она сейчас многим нужна, – попытался отшутиться.

– Работа есть.

– То есть?

– Работа. На правительство.

– Абаль. Ты одна из немногих, кто знает о том, кто я. Какое правительство?

– Наше, шведское. Видишь ли, есть один проект. Ты, думаю, можешь быть полезен. Ты ведь знаешь русский?

– Да.

– А украинский?

Я улыбнулся.

– Пойму. Он не сильно отличается.

– Я… я не знала, как тебе сказать… я уезжаю…

– …

– Но, думаю, ты можешь тоже поехать.

– Не понял.

– Ты что-нибудь слышал о международных полицейских силах?

– Если честно, ничего.

Абаль уселась напротив меня.

– Этот проект впервые был применен в бывшей Югославии. Иногда, когда страна разрушена войной, ей нужна помощь в виде восстановления законности, но если страна и ее общество расколоты, то полицейских, которые могли бы беспристрастно защищать закон и стоять над распрями, не найти. Можно понять – ведь любому полицейскому тоже приходится жить в обществе, в своей общине. Тогда придумали форму помощи в виде полной или частичной замены местных полицейских…

– Постой-ка. Ты говоришь о Югославии. И мне это не нравится.

– Дослушай. В бывшей Югославии эта модель, когда вместо или вместе с военными в регион входят и полицейские, и, пока военные обеспечивают безопасность, полицейские обеспечивают правопорядок, так вот, эта модель сработала. Сейчас есть подобный проект в рамках международных инициатив Евросоюза. Только на сей раз все немного проще – мы должны навести порядок в стране до того, как там началась полномасштабная война.

– Украина, – догадался я.

– Именно. Это самая коррумпированная страна на Европейском континенте. Уровень коррупции там намного превышает пятьдесят процентов, то есть вероятность столкнуться с нечестным человеком намного выше, чем с честным. Наши и украинские исследования показали, что украинской полиции доверяет менее пяти процентов населения. При таком уровне доверия работать нельзя. Мы не можем ни выделять деньги Украине, ни оказывать другое содействие, пока они не разберутся с этим, а они не могут разобраться, и время уходит. Поэтому в ЕС было принято решение направить в Украину группы полицейских из стран ЕС с двойной миссией. Обучение местных полицейских и непосредственно полицейская работа. В Украине создается своя патрульная полиция, но если их будут учить те самые, полностью потерявшие доверие полицейские, то ничего не изменится…

Украина…

Кровавая рана на теле Европы. Кровавые раны в душах людей, которые действительно считали их братьями…

Знаете, что больше всего потрясло меня? Один ролик по событиям в Одессе 2 мая. Прямо перед самым пожаром в Доме профсоюзов. Брали интервью у какого-то пацана – на вид не бандит, не правосек, обычный пацан. И он сказал, что не надо к нам лезть на Украину, а если вы пришли и устраиваете тут митинги, то придется все здесь сжечь.

После чего он ринулся из поля зрения камеры к Дому профсоюзов.

Жечь.

Я не идеалист, нельзя сказать, что я идеалист. Каждый народ должен защищать свою страну, ее территориальную целостность и неприкосновенность, как может и как умеет. Дело в другом. В том, как обыденно этот пацан – не бандит, не отморозок, обычный пацан, – как обыденно он сказал, что надо сжечь людей. И сжег. Его никто не учил жечь людей. Он даже вряд ли считал себя жестоким человеком до этого дня. Но он сжег. Несколько десятков человек. Заживо. А на следующий день десятки, если не сотни тысяч блогеров хихикали, глумились, поздравляли друг друга с массовым убийством. И это было едва ли не страшнее того, что произошло в Одессе. И за год ничего не изменилось. Того, кто убил журналиста Бузину, вынесли из следственного изолятора на руках и качали. Реакция на Одессу не была случайной. Она была ожидаемой.

За двадцать три года до этого Украина на референдуме высказалась за свою независимость. И тогда многое зависело даже не от Горбачева – господи, что вообще зависело от этого человека, – а от русского народа. От Советской армии и ее офицеров. Зависело – бросить на Киев войска или отпустить с миром. Ведь могла в той же Москве прийти к власти хунта, и кровавая хунта.

Но нет. Отпустили. Сказали – идите с Богом. И даже не потребовали назад Крым, хотя Крым всегда по праву принадлежал России. И не потребовали отдать русскоязычные области. Решили расходиться «как есть». Не бороться за единую страну.

Но двадцать три года спустя это все равно привело к войне между двумя народами. Русским и украинским. Потому что в обеих странах сменилось поколение. В одной стране вот такие вот очкарики решили, что ради сохранения Одессы украинским городом можно сжечь несколько десятков человек. В другой стране новое поколение уже не помнило то, как деды вместе брали Берлин. Ему было плевать и на это, и на триста лет совместного существования в единой стране. Зато они хорошо слышали доносящееся из Киева «москалей на ножи». И в отличие от отцов и от дедов, чувствовавших необходимость уживаться, они не намерены были терпеть…

Вопрос – кто и когда был прав? Кто и в чем оказался прав? Мы, советские люди, которые не стали спасать свою страну ценой сожженных заживо людей и разбомбленных городов, отказавшиеся от решения болезненных, но назревших вопросов и в конечном итоге все равно получившие войну и вражду, но уже в следующем поколении? Или вот эти вот украинские лыцари, ради спасения страны жгущие и убивающие, но при этом загнавшие страну в кровавый тупик и заложившие традиции ненависти и вражды на многие поколения вперед. Ведь неужели кто-то думает, что если даже удастся раздавить Донбасс военной силой, то после этого наступит прощение и мир? Понятное дело, что никто никого не простит в любом случае, и при первой же возможности вражда вспыхнет вновь. Армяне и азербайджанцы ненавидят друг друга вот уже четверть века, и четверть века на линии противостояния в Карабахе льется кровь и гибнут люди. И нет ни малейшей гарантии того, что этот конфликт в будущем снова не обернется полномасштабной войной двух стран на уничтожение. Точно так же ненавидят друг друга некогда жители одной страны – индусы и пакистанцы. Видимо, точно так же и мы, русские и украинцы, обречены ненавидеть.

Мы обречены на ненависть. Она – не наше достоинство. Наше наказание. Наш грех. Наш стыд…

– Ты кое в чем ошибаешься.

– …

– В Украине будет не проще, чем в Косове и бывшей Югославии. Там все будет намного сложнее…


Спустя несколько месяцев
Польша, Люблин
Международный центр полицейской и антитеррористической подготовки ЕС
Полигон для отработки уличных боев
8 июля 2016 года

– Внимание всем! Внимание на меня!

Полицейского инструктора, который отвечает за нашу «подготовку» и ведет брифинг, зовут Артур Скачинский, он польский полицейский инспектор, бывший боец спецподразделения по борьбе с терроризмом. Он один из пяти бывших полицейских инспекторов, которые переведены на работу в центр и курируют украинские группы. Согласно протоколу, мы проходим обучение вместе с нашими украинскими курсантами, курс обучения активным действиям очень короткий – всего месяц. После чего мы – уже отработанными и спаянными группами – выезжаем к месту службы и там приступаем к борьбе с преступностью. Наша задача как инспекторов международной миссии, нанятых в рамках программы помощи ЕС – Украина, – уже в процессе работы на месте передать знания украинским полицейским, большая часть которых не имеет вообще никакого опыта полицейской работы, и одновременно с этим проконтролировать их на предмет коррупции и всего прочего. Через год мы должны оставить на месте (конкретно в Одессе) уже готовые полицейские подразделения, способные минимально выполнять полицейские функции на европейском уровне. В дальнейшем, как только самая острая потребность в новой полиции будет снята, они будут ездить в Европу уже на продвинутые программы полицейской подготовки – по криминалистике, психологии и так далее. А возвращаясь, будут учить своих коллег, передавая полученный в Европе опыт. Таким образом, через три-четыре года Украина будет иметь в Одессе совершенно новую полицию из совершенно новых, не связанных с прогнившей и коррумпированной милицейской системой людей. Наша группа и четыре другие такие же – первые ласточки этой программы. Киев, Львов, Днепропетровск, Мариуполь, Одесса. Почему-то нет Харькова. Первые пять городов, в которых будет внедряться программа.

Украинцев всего двадцать четыре человека, и нас, европейских полицейских, двенадцать. Двое из Великобритании, остальные из разных стран. Я иду как представитель Швеции, единственный. Как так получилось? А вот так и получилось. Абаль, которая прикрывает профессией журналиста работу в интересах СЕПО, шведской полиции безопасности, сделала на меня документы, что я шведский полицейский, специалист по борьбе с организованной преступностью (читай: русской мафией). Сделала на мою «настоящую» фамилию, здесь это никого не смущает. Да, русский, но прибалтийский русский, потом переехавший в Скандинавию, получивший гражданство. В этом нет ничего нового, в Германии вообще три миллиона иммигрантов русскоязычных проживают, а за счет ГДР количество тех, кто знает русский, приближается к 8–9 миллионам – то есть 10 % населения страны. Русскоязычным является и Манфред, полицейский из Берлина. Правда, он, ко всему прочему, открытый гей, так что отношения и со мной, и со всей группой у него, мягко говоря, натянутые. Толерантности нам не хватает, толерантности…

Лучшим моим другом из инструкторов можно считать Дидо. Он так-то Дидье, но говорит, чтобы его называли Дидо. Сын француженки и алжирского араба, сильно похож на наших кавказцев от этого. Сначала служил в CRS – Корпусе республиканской безопасности, это что-то вроде спецназа внутренних войск. Затем из-за травмы, полученной, как он говорит, на тренировке, перешел в Центральный директорат внутренней безопасности МВД Франции, в группу, занимающуюся проблемами терроризма. В смысле не антитеррористический спецназ, а те, кто ведет криминальные расследования, связанные с терроризмом. Он разговаривает на русском – верней, это он думает, что разговаривает на русском, носит серьгу в ухе, запросто бьет в морду, если ему что-то не нравится, и лучше, чем я, обращается с «Глок-17». Еще мне кажется, что его имидж бунтаря и хулигана скрывает под собой его истинное лицо и у него, как и у меня, несколько иная миссия.

Что касается меня, то мне тут непросто. Проблема в том, что я – не полицейский, меня не учили на полицейского. Я – разведчик, а это несколько другое. Да, я проходил курсы частного детектива, в том числе и международные, чтобы соответствовать легенде, но это все равно не то. Например, у меня очень общие познания в криминалистике, и я засыплюсь, если вы будете задавать вопросы по шведскому уголовному и уголовно-процессуальному законодательству. А это то, без чего моя легенда шведского полицейского сыплется, как карточный домик. А желающие задать вопросы есть. Вон, посматривает на меня Марко Гурвич. Если верить тому, что он рассказал о себе, он сын беженцев из Хорватии, работает в легендарном Скотленд-Ярде, точнее, в СО-14, спецподразделении по борьбе с организованной преступностью. Один из двух англичан в группе – только вот почему он с поляками общается на польском, если он хорват? Это самый неприятный тип здесь, лично для меня опасный.

Что касается украинцев, тех, кого поляки учат сейчас, а мы будем вынуждены учить потом, – беда с ними. Не знаешь, как к ним относиться. Я ведь не просто так попал в одесскую группу – я отдыхал в Одессе каждое лето, я вырос, можно сказать, в Одессе: в своем родном городе я девять месяцев в школу ходил, а три-то месяца – в Одессе. Я видел, как этот город искалечили и испохабили бандеровцы, неонацисты, футбольные хулиганы. 02.05.2014 я был там, в Одессе. И как я мог воспринимать этот город и майданутых после того, как заживо сожгли несколько десятков человек? Вот вы бы как воспринимали?

Во-во…

Так получилось, что мы уже разделились по экипажам – двое украинцев и европеец. После окончания полного курса двое украинцев сразу получают офицерские звания капитанов полиции. В моем экипаже двое. Борис Валеский – ветеран АТО, бывший десантник, двадцать семь лет. Я к нему присматриваюсь, но признаков посттравматического синдрома не заметно. Наоборот – какой-то он… излишне спокойный даже. Как удав. Вперед не лезет, очень любит водить машину – говорит, отец водителем был.

Зато второй с лихвой это компенсирует. Игорь с типично еврейской фамилией Этинзон, бывший доцент кафедры Одесского госуниверситета. Умный, вспыльчивый, в армию не ходил, никакого опыта полицейской работы нет, юридического образования тоже нет. Зачем пошел в полицию – понятия не имею. Похоже, что по квоте Майдана. Интересуется Европой, расспрашивал меня и других инструкторов о жизни в Европе, о полиции. Был сильно удивлен, когда я рассказал одну историю, как у нас полицейские всю ночь останавливали угнанный грузовик, на котором обдолбанная мусульманская молодежь что-то отмечала, и остановили только тогда, когда он тридцать машин разбил[6]. Похоже, в его понимании европейская полиция похожа на американскую, которая чуть что открывает огонь на поражение. Вообще, как я заметил, у многих мозги «Европой» очень сильно засраны…

Как к нам относятся поляки… Для начала скажу, что курс криминалистической подготовки мы проходили в ЦЕПОЛ, европейском полицейском колледже в Житно, близ Варшавы, и Дидо сказал, что ерунда все это, и половины не дали того, что нужно. А курс огневой подготовки проходим здесь, на тренировочной базе польского спецназа в Люблине.

Так вот, про поляков. Мне плевать, как они относятся ко мне. Поляки, они и есть поляки, и ни один русский ничего хорошего от поляков ждать не будет. Мне интересно другое. Почему украинцы так относятся к полякам? Откуда эта любовь к тем, кто считает их «нашими неграми»?[7] Ну, да. Я согласен, что поляки выдали немало карт поляка и учат украинцев в своих университетах[8]. Я согласен с тем, что польские элиты оба раза поддержали Майдан, достаточно демонстративно поддержали, несмотря на все то, что было между Польшей и Украиной. Но неужели непонятно, для чего это делает Польша? Неужели непонятно, что между Польшей и Украиной стоят ужасы Волынской резни, с одной стороны, и времена Богдана Хмельницкого – с другой, когда панство с чудовищной жестокостью подавляло украинские восстания. И почему, если польские действия, которые никак нельзя истолковать иначе, нежели установление контроля над Украиной сейчас или в будущем, воспринимаются благожелательно, а наши подобные действия, гораздо более скромные, – с ненавистью. Право же, начинаешь вспоминать тот известный анекдот. Чем отличаются грубые ухаживания от назойливого приставания? Исключительно субъективным восприятием, господа, исключительно субъективным восприятием…

В уши лезут слова тьютора (так здесь инструкторов зовут). Условия задачи – имитация досмотра и последующего нападения сообщников. Ничего необычного, в России мы и не такое отрабатывали. В Чечне захочешь жить – повертишься…

Проблема в том, что стрелков всего двое, стандартный экипаж. В Чечне гораздо большим составом работали. Да и оружие демонстрировать там можно было без проблем, это не Европа.

Ладно, прорвемся.

– Брифинг закончен! – зычным голосом кричит Скачинский. – У вас десять минут для обсуждения, потом начинаем.

Все расходятся по группам.

– Все всё помнят?

Мои кивают.

– Все начеку. Игорь – давишь огнем. Борис – работаешь от машины.

– Зробымо.

Мой «тактический ход» заключается в том, что Борис – ветеран АТО, он отлично знает автоматическое оружие и умеет с ним работать. Потому Игорь сбивает нападение огнем, Борис – добегает до машины и хватает «калашников». Не знаю, будут ли у нас «калашниковы» на Украине – но тут именно они, по два на машину. Дело в том, что это место используется для подготовки частных военных подрядчиков и другого оружия тут нет.

– Не суетиться, не дергаться. Помнить, что на вас бронежилеты, по условиям – попадание не считается. Борис, с автоматом разберешься?

– Обижаете.

Мы делаем «круг» – встаем друг напротив друга, одновременно поднимаем руки и касаемся кулаками.

– Ну, все. Понеслась.

– Слава Украине, – добавляет сакраментальное Борис.

– Героям слава.


Инструкторы наблюдают упражнение со смотровой площадки через бинокли и смотровые трубы. Я смотрю невооруженным глазом, так поле зрения шире. Вижу белую машину, вижу, как к ней подъезжает полицейская. Останавливается. Борис остается у машины, Игорь идет проверять документы. Вижу, как появляется черная машина…

Есть! Нападение и отражение занимают всего несколько секунд. Вот черная машина внезапно ускоряется, вот в окне появляется ствол. Вот Игорь отрабатывает на скорость – за несколько секунд он должен опустошить магазин «Глока». Вот Борис успевает выхватить автомат и опустошает магазин. Секунданты останавливают время.

Напряженно ждем.

– Семь и одна. Ноль штрафных.

Это – уровень. Почти инструкторский. Инструкторы поздравляют, показывают большой палец.

– Чечня, да?

Гурвич криво усмехается. Думаю, он понял, кто я, а я понял, кто он. Коллеги, блин.

– Нет, Россия. Дикий восток…


Это конец. В смысле конец нашего курса подготовки.

У пацанов сегодня звездный день. Свидетельства об окончании курсов они получают из рук самого (!!!) посла США в Варшаве. У нас это называется «пацан к успеху шел»… Нет, я не иронизирую, противно просто. Почему-то украинцы, так болезненно относящиеся к любому проявлению господства со стороны России, с радостью готовы встать на колени перед посланником США или ЕС. Колени – это не в буквальном смысле, конечно. Но иногда и в буквальном – как послу украинские казаки саблю на коленях преподносили.

После чего посол США толкнул речугу про демократию, отдельные фрагменты которой я, с вашего позволения, и процитирую…

Господа, пользуясь возможностью выступить перед вами, я хочу поговорить с вами о демократии. Я собираюсь дать определение того, что является демократией, а что нет, остановиться на некоторых фундаментальных демократических институтах, опровергнуть некоторые ложные высказывания о демократии, предложить идею о том, что демократию нельзя навязать, но что она способствует стабильности, перечислить несколько шагов для построения демократии здесь и, наконец, рассказать, почему я оптимистично настроен относительно будущего демократии в Украине.

Нам необходимо дать определение демократии. Но вначале позвольте мне сказать, что не является демократией.

Демократия не является абсолютной свободой для личности, ибо тогда это анархия.

Демократия не является правом нескольких олигархов воровать у государства, демократией не является также и то, когда налоговая полиция вымогает деньги с вашего банковского счета или бизнеса, ибо это является коррумпированной и преступной тиранией.

Демократией не является применение «административных мер», в том числе ненужных инспекций и судебных проволочек для контроля за независимыми средствами массовой информации, политическими партиями и частными организациями.

Демократия не может допускать, чтобы должностные лица требовали взятки, так как это подрывает уважение, с которым люди должны относиться к своему правительству.

А теперь позвольте мне попытаться объяснить, что является демократией. Это система управления, которая требует ответственности и компромисса. Народ должен быть ответственным перед государством, а избранные должностные лица должны нести ответственность перед народом. Это постоянный диалог между государством и гражданами, приносящий в конечном счете наибольшее благо наибольшему числу людей. Но эти положительные результаты достигаются путем компромиссов, а компромиссы никогда и не все время удовлетворяют всех людей.

Демократия – это очень тонкое равновесие, гарантирующее права и справедливость каждому отдельному гражданину: от самого богатого бизнесмена и самого могущественного чиновника до самого простого труженика и крестьянина. Все – и богатые, и бедные – имеют одинаковые права.

Демократия означает прежде всего верховенство закона, который в равной степени, честно и беспристрастно применяется к каждому отдельному гражданину. Она предусматривает равное правосудие для всех.

На свете не существует волшебной пилюли, которая моментально сотворила бы демократию. Для развития демократии требуется время, так как гарантирующие демократию институты должны прочно создаваться законом, и им нужно время для созревания.

Некоторые фундаментальные институты демократии.

Одним из основополагающих демократических институтов являются честные, свободные и прозрачные выборы, то есть такие, когда сами люди могут решать, кто будет их представлять. Для этого требуется независимая избирательная комиссия, не подвластная никакому политическому контролю или политическому давлению, для того чтобы народ поверил и доверял результатам выборов.

Другим демократическим институтом являются независимые средства массовой информации, которые честно и ответственно информируют и просвещают граждан относительно разных вопросов и лиц, с тем чтобы граждане могли принимать умные и информированные решения о том, кто будет честно представлять их в правительстве.

Еще одним демократическим институтом является независимая судебная система, беспристрастно применяющая справедливые и честные законы ко всем гражданам. Если суды и судьи подвергаются политическому давлению или могут подкупаться богатыми, тогда демократия в опасности.

Существует несколько ложных высказываний по поводу демократии, которые обычно звучат со стороны тех, кто хочет отложить ее или даже воспрепятствовать ей, или от тех, кто не совсем хорошо ее понимает.

Иногда можно услышать, что «народ еще не готов к демократии». Я отвергаю такое мнение как якобы отеческую заботу автократов, не желающих делиться реальной властью, а значит, богатством и ответственностью со своим народом, тех, кто страшится голоса своего народа.

Иной раз можно услышать, особенно от эмигрировавших оппозиционных политиков и журналистов, что Соединенные Штаты не «навязывают» демократию в Центральной Азии, потому что предпочитают помогать существующим правительствам за то, чтобы получить доступ к энергоресурсам или доступ к военным объектам. Я уважительно отношусь к этим людям, но твердо отвергаю их заявления.

Реальности дипломатии требуют, чтобы Соединенные Штаты работали с существующими правительствами повсюду в мире. Вы часто видите и слышите в средствах массовой информации, как на встречах с должностными лицами той или иной страны американские должностные лица улыбаются и пожимают им руки. И там, где превалируют контролируемые государством средства массовой информации, подаваемая ими информация предполагает поддержку существующих государственных структур.

То, чего вы не видите и не слышите, – это интенсивные личные беседы за закрытыми дверями после ухода журналистов, когда мы предельно откровенны с руководителями в вопросах необходимости создания демократической практики во благо их граждан и национальных интересов их собственной страны.

Мы даем рекомендации, но не диктуем. Я по собственному опыту могу откровенно сказать вам, что диктат не действует. Демократию никогда нельзя навязать.

Демократия только тогда пускает корни и начинает расти, когда сами люди берут на себя ответственность и говорят: «Это то, чего мы хотим. Это то, что нам требуется. И, чтобы этого достичь, мы будем работать вместе и в мире с нашими справедливо и честно избранными лидерами».

Иногда лидеры не слушают свой народ. Авторитаризм порождает нестабильность; он ее не предотвращает. Недавняя «вторая революция роз» в Грузии произошла именно потому, что правительство отказалось слушать свой народ. Сейчас у Грузии появилась намного лучшая возможность долгосрочной стабильности, чем прежде.

В заключение хочу сказать, что я оптимистично настроен в отношении демократии в Украине. Почему? Во-первых, потому что правительство избрало демократический путь. Хотя не все политические партии зарегистрированы и разрешены, существует многопартийная система. Также очень важно, что мирное соглашение, положившее конец войне в Украине, продемонстрировало конкретную решимость поделиться властью, готовность к компромиссу и мирным способам политической конкуренции.

Далее, меня воодушевляет тот факт, что правительство привержено демократической практике децентрализации, то есть сокращения контроля центрального правительства над местными делами. Повсюду в Украине высокообразованные граждане, которых глубоко трогает и заботит судьба народа и страны, работают вместе как в общественном, так и частном секторах, образуя комитеты, объединения и кооперативы по многим, самым разным вопросам, влияющим на их повседневную жизнь. За последние несколько лет количество неправительственных организаций возросло во сто крат, и это свидетельство того, что граждане Украины стремятся брать на себя ответственность. Гражданское участие в управлении является фундаментальным строительным материалом демократии. Гражданское участие способствует беспристрастности и справедливости, существенным для демократии…


От этой речи мне было тошно. Тошно от того, что в слова о демократии, децентрализации, выборах никак не помещаются дети, которых убили на Донбассе. Нет там им места.

Почему тогда я здесь? Нет, у меня не раздвоение сознания. Я не виню этих пацанов, которые всего-то хотят защищать закон в своей стране, что-то сделать с коррупцией. Но вот посла США я виню, он один из тех, кто виновен. Один из тех, кто делает ложь правдой.

Когда я показал нескольким людям в Швеции материалы с хэштегом «savedonbasspeople» – они начали собирать вещи и деньги и отправлять помощь на Донбасс. Это простые шведы, простые люди Запада, которые не в ответе за то, что творит их власть. Но вот посол США не перестанет врать, даже если труп ребенка из Донбасса положить ему под дверь. И я очень надеюсь дожить до того момента, когда рухнет подкопанное со всех сторон гигантское здание из лжи – и каждый получит свое.

В конце концов, я и сам под него копаю…

Ани дэшч, ани сьнег, ани квят, ани джьень,
Незнана даль, не слодких фаль,
заклента пшыстань дае знать,
Забракне те, затенскне джись,
так пусто юж бывало пшез тысёнц миль.
Сто лят нех жые, жые нам, милосьть жые в нас,
Бо она кажэ врацать раз по раз,
Як слоньцэ вёсна як, птаки до свых гнязд,
Врацать раз по раз[9].

Последний день в Польше – инструкторы устроили для нас вечеринку. С польской водкой – кстати, по качеству она намного хуже русской, – с польскими и украинскими песнями. Мы сидели за столом, пили и пели «сто лят», польскую застольную песню. Как вдруг:

– Курва мац![10]

Застолье, до этого мирное, вскипело моментальной дракой.

– Держи их!

Борис и Скачинский. Черт. Мне этот поляк с самого начала не понравился – прилизанный какой-то.


Украинцы держали Бориса. Я, как куратор, кивнул Скачинскому – мол, отойдем. Мы вышли на улицу… Портовый город жил своей жизнью – туристы, корабли, порт.

– Жалобу подавать будешь? – в упор спросил я Скачинского.

Тот остро глянул на меня:

– А что, интересует?

– Интересует. Ты зачем его быдлом назвал? Я слышал.

Поляк глянул на меня уже с откровенной злобой:

– Русский… Тебе пошто за бандеровцев вступать? Они твоих резали так же, как и нас.

Я улыбнулся:

– Между нами, Артур. Надо уметь прощать. Вы этого не умеете. Потому мы – это мы, вы – это вы.

Я развернулся и пошел обратно в заведение. За спиной раздалось злобное «пся крев!», но я даже не обернулся.

Да пошли вы! Псякревичи долбаные.


– За что ты его?

Мы уже были в гостинице, в холле. Остальные ушли собирать вещи.

– За дело.

– За дело? У полицейского дело подшито в папке, а никаких других дел нет. Понял?

– Так, – невесело сказал Борис. – Я его спросил, как мы отработали сегодня. Он сказал – так, как мы, вы никогда не сможете.

– И всего-то?

– Они нас двести лет за людей не считали. И сейчас не считают.

Я прищурился:

– Ты откуда такой взялся, в Одессе? Говор, как у львовянина.

– Я и есть львовянин, – сказал Борис, – с семьей переехали, когда мне тринадцать было. Так и остались. Я теперь и одессит, и львовянин разом…

Весело.

– Руки при себе держи. Теперь ты полиция.

Борис невесело усмехнулся:

– Да я понимаю. Хоть напоследок душу отвести…

Перед смертью не надышишься. И еще говорят, что русские и украинцы разные народы. Один, один народ. Себе на беду…


Информация к размышлению.

Документ подлинный

Посол США в Украине Джеффри Пайетт объявил Одессу американской лабораторией под руководством Михаила Саакашвили, передает пресс-служба посольства.

Пайетт заявил, что США будут поддерживать действия губернатора Одесской области Михаила Саакашвили и члена его команды, замглавы МВД Эки Згуладзе.

«Я буду находиться в Одессе с моей командой по борьбе с коррупцией; мы будем изучать некоторые из инициатив, которые мы, то есть Госдепартамент, будем готовы поддержать. Мы будем продолжать то, что вы с Экой Згуладзе сделали здесь – с Министерством внутренних дел и патрульной полицией, и делать больше, используя Одессу как «лабораторию» для американской поддержки коренных антикоррупционных реформ», – заявил Пайетт, обращаясь к Саакашвили.


http://www.e-news.su


Одесса
11 июля 2016 года

Этот город – самый лучший город на Земле,
Он как будто нарисован мелом на стене,
Нарисованы бульвары, реки и мосты,
Разноцветные веснушки, белые банты.
Этот город, просыпаясь, смотрит в облака,
Где-то там совсем недавно пряталась луна,
А теперь взрывают птицы крыльями восход,
И куда-то уплывает белый пароход,
Этот город, не похожий ни на что вокруг,
Улыбается прохожий ни за пять минут,
Помогает человеку верить в чудеса,
Распускаются фонтаны прямо в небеса.
Я не знаю, где еще на этом свете
есть такая же весна,
Я, пожалуй, отпущу попутный ветер
и останусь навсегда.
«Браво» «Этот город»

Знаете, больше всего я боялся ступить на землю Одессы, потому что не знал, что почувствую. Что я почувствую в городе, который мне столь же дорог, как и тот, в котором я родился. Что я почувствую в городе, ставшем городом чужой и враждебной мне страны, где кричат: «Слава нации!» – и добавляют: «Мало мы вас сожгли…» Как я буду жить не в городе Привоза и Ланжерона, а в городе Куликова поля и Дома профсоюзов. И как я буду жить, зная, что вторую Куликовскую битву мы проиграли. Нас просто окружили и пожгли. Пожгли женщин, пожгли стариков. А потом радостно улюлюкали и кричали: «Мало, давай еще!»

Всей страной улюлюкали.

Мой лучший друг в детстве был украинцем. До пятнадцати лет я даже не знал, что он украинец. Не знаю, где он теперь.

Но все было как-то… обычно, что ли. Мы летели через Киев, самолет в Одессу шел старый, «Аэробус 320», в полете нас покормили китайской лапшичкой за несмешные деньги. И когда я сошел на землю Одессы в аэропорту, то вдруг понял, что ничего не чувствую. Ни-че-го.

Много воды утекло. Я был в Швеции, я был в Сирии, я был в Албании. Я видел очень скверные вещи. Но я никак не думал, что настолько огрубел душой.

Это сильно подпортило мне настроение…


Чтобы вы понимали, что происходит в Одессе. Ситуация в Одессе отличается от ситуации в остальной Украине тем, что здесь фактически введено внешнее управление, но с известными исключениями и издержками. К 2015-му стало окончательно понятно, что революция слита, а старые коррумпированные элиты удержались у власти и не имеют никакой иной цели, кроме разграбления страны. Раньше на это не обращали внимания – живет как-то Украина и живет, – но теперь Украина оказалась в центре геополитического прицела. Причем не двух игроков, а как минимум трех – США, России и ЕС. Интересы США и ЕС в Украине расходились по определению – хотя бы потому, что с США Украина не граничит, а с ЕС – граничит. И еще два-три миллиона беженцев ему совершенно ни к чему. Это если не считать отдельной позиции по Украине Великобритании и Польши – первая почти не боялась беженцев и иных проблем, связанных с дезинтеграцией Украины, до них и радиация бы не дошла, если бы в Украине, к примеру, приключился Чернобыль-2. А вторая… Польша вела рискованную и откровенно наглую политику, потому что в отличие от большинства ЕС реально хотела изменений. То есть если ЕС держал оборонительную, консервативную позицию, то Польша – активную и наступательную. Те, кто хочет все изменить, – вынужденно подставляются. Что хотела изменить Польша? Да то же, что и сто, и двести лет назад – Польшу от моря до моря она хотела. Стомиллионную польскую империю. И за Польшей, как обычно, стояла Великобритания. Потому что британцы давно мечтали и мечтают создать в Центральной Европе агрессивно антирусскую страну, которая будет не просто назойливой шавкой, как те же прибалты, и не просто бояться и ненавидеть, как сегодняшняя Польша, а сможет представлять для России реальную, серьезную опасность. На Украине были атомные электростанции, вполне пригодные для наработки плутония, два института по атомной проблематике в Киеве и Харькове и производство ракет всех типов и классов – в Днепропетровске. Если Польше удастся реализовать свой проект «Речь Посполитая», то включение данного государства в клуб ядерных держав станет только вопросом времени. Речь Посполитая – это такой мега-Израиль как противовес и постоянный раздражитель для всего арабского мира. Только в нем будет не шесть миллионов человек жить, а сто. Последствия – считайте сами.

У США проект несколько другой, причем в отличие от Великобритании создавать Речь Посполитую они особо не хотят. Их устраивает Польша такая, какая она есть – достаточно сильная, чтобы быть восточноевропейским противовесом Германии, но недостаточно сильная для того, чтобы выйти из-под американского контроля. Сорокамиллионная Польша – это одно, а стомиллионная – это совсем другое, политика США вообще не предусматривает создания где бы то ни было новых стомиллионных государств. В связи с чем очень интересно наблюдать за тем, как делятся сферы влияния. Киев, Львов и Днепропетровск – это вотчина Великобритании и Польши. А вот Мариуполь, Одесса и, похоже, Харьков – это США и ЕС. И совсем не просто так в Одессе появилось почти что параллельное правительство Мишико Сакарелидзе, которому центральная власть в Киеве особо не спешит оказывать поддержку, ни информационную, ни какую-либо еще. И даже обеспечила его оппозицией в виде мэра Одессы с «региональным», или, как тут говорят, «рыгоанальным» прошлым.

Сакарелидзе, в свою очередь, не стесняется критиковать центральную власть и замыкает на себя все доходы. Которые в контрабандной и портовой Одесчине очень даже велики, тем более что в Одессе есть ценнейший земельный ресурс – участки на берегу моря под застройку, и есть торговля с целым непризнанным государством – Приднестровьем. Если отделить от Украины Одесскую область, то через три-четыре десятка лет она может стать маленьким Сингапуром, как раз за счет обслуживания Приднестровья, России и украинской контрабанды. Вопрос только – что будет с нами, посланцами Евросоюза, здесь, если конечная цель – именно такова. То, что полиция, Европолиция, здесь не просто правоохранительный орган, а элемент политической игры – говорит то, кто и как нас готовил. Европейская полицейская академия, ЦЕПОЛ, АТЛАС[11] – это все очень интересные структуры. Поинтересуйтесь на досуге. И на фоне европеизированной полиции подготовку новых кадров в области безопасности взяла на себя кто? Правильно, Великобритания. А значит – и Польша.

А вообще, если посмотреть на ситуацию в общем, то сегодняшнее положение дел на Украине отнюдь не удивительно. Мода лечить рак аспирином появилась в девяностых, когда были демонтированы все структуры, позволяющие осуществлять внешнее управление проблемными странами, и появилось учение о неприкосновенности границ где бы то ни было. Хотя сейчас, по итогам двадцати пяти лет независимости, понятно, что спасти Украину может только полный или частичный отказ от суверенитета. И, безусловно, отказ от демократии. История экономического чуда Германии и Японии начиналась с того, что их оккупировали. И основы того, что потом назовут германским и японским экономическим чудом, были заложены именно оккупантами. Просто в одном случае американская деловая культура наложилась на немецкий инженерный гений, в другом – на японскую организованность и трудолюбие. Южная Корея тоже была сначала под протекторатом ООН, потом три десятка лет в состоянии диктатуры. Сингапур, когда начиналась история его роста, был диктатурой. Гонконг – это уже британское творение, земля, арендованная у Китая на 99 лет. Практически все истории экономического успеха двадцатого века – это истории диктатуры, кроме, может быть, США. Но США – история отдельная. Мало кто сумел за век победить в двух мировых войнах: пока в Европе убивали, за океаном деньги делали.

А тут, в Украине, что-то талдычат о демократии… децентрализации. Да к черту демократию! А децентрализация – это когда одним хочется конституции, другим севрюжинки с хреном. Нигде и никогда экономический успех не начинался с децентрализации.

Впрочем, я и так вам уже лишнего наговорил. В представительстве ЕС я давал подписку, вместе с остальными, никак не вмешиваться в политические дела принимающего государства и не давать никаких комментариев по состоянию дел здесь, будь то журналистам или в социальных сетях. Штрафы за нарушение такие, что мама не горюй. В Европе со штрафами не шутят…

Поселили нас в гостинице «Одесса» – той самой, девятнадцатиэтажной, в районе Морского порта, свечке такой – одном из символов Одессы. Сейчас эта гостиница вся полностью передана иностранцам, установлен особый пропускной режим – организовали что-то вроде Зеленой зоны в Багдаде. Конечно, без фанатизма, но тем не менее. Защищает нас, кстати, «Глобал Протекшн Групп», владелец Европейской академии безопасности с более чем двадцатью программами тренировок (с выдачей международно признанных сертификатов) и крупными тренировочными базами в Польше и… где еще? Ну, конечно, в Великобритании! Пирожок вам за сообразительность!

Заселившись и примерно устроив свои личные дела (на это ушло три часа – например, надо было отметиться в координационном центре ЕС, занимавшемся учетом всех видов оказываемой помощи, и получить ай-ди), я отправился в МВД Украины по Одесской области. Точнее, в управление полиции теперь.

Последнее из теории – если еще год назад внедрялся проект только патрульной полиции, то есть тех, кто ездит по улицам, то теперь разворачивался пилотный проект подготовки полицейских детективов. Мы – именно детективы. Но при этом украинцы не успевали внести изменения в законодательство, и мы тут оказывались вроде как на птичьих правах.

Встретившись со своей группой, своим экипажем – как и в американской полиции, обязательно должен быть напарник, два человека и я, третий, инструктор, – мы отправились на брифинг, который проводил сам начальник криминальной полиции Одессы. Кстати, господин Сакарелидзе нас своим вниманием не почтил, что говорит о многом.

Полковник говорил красиво, но ровно до того момента, когда я задал вопрос – господин полковник, расскажите нам о наших полномочиях по уголовно-процессуальному законодательству Украины. С этого момента вся «красивость» начала облезать, как плохо положенная на металл краска, да еще и после хорошего мороза…

Зато потом мы прошли во двор и получили транспорт. Машины были хорошие, купленные за европейские деньги. «Тойоты», но не «Приусы», а «Камри», причем необычные – старые модели, которые до сих пор выпускаются и продаются в странах Персидского залива, бронированные по четвертому классу, от пистолета. И каждому из нас полагался автомат. Как в Чикаго тридцатых годов…


– Короче, так…

Я осмотрел «своих», а также всех, кто пожелал присоединиться. Пожелали присоединиться человек десять, Игорь взял на себя роль неформального организатора нашей группы – по сути, группы смертников. Повторный брифинг я как человек, лучше всего понимающий происходящее, проводил вечером в гостинице.

– Объясняю, что на самом деле происходит. Первое. В Украине принят и так до сих пор и не отменен Уголовно-процессуальный кодекс 2012 года. Он представляет собой попытку ввести в старый советский УПК европейские нормы, направленные на защиту прав человека. В итоге – работать по нему без нарушений практически невозможно. Второе. Вторая редакция закона «О полиции», принятая под нас, противоречит Уголовно-процессуальному кодексу Украины и оставляет нас в подвешенном состоянии – по закону у нас есть права, а по УПК – нет. Закон и УПК между собой не согласованы вообще никак, и, по-моему, это не случайно. Любой адвокат возьмет это, поднимет шум о «недотримании прав громадянина» и будет прав. Кстати, предлагаю всем взять закон и УПК и сравнить – даже не предлагаю, а настаиваю, потому что нам с этим жить. Третье. Несмотря на то что создана полиция, милиция по факту не ликвидирована, это конкурирующая с нами структура. И сами понимаете, чтобы сохранить кресла под своими задницами – они будут готовы на что угодно, особенно в тесном симбиозе с местными уголовниками. И четвертое. Несмотря на декларируемую автономию следователя, из законодательства Украины так и не убрано понятие «процессуальный руководитель», у которого любой следак должен испрашивать разрешение на любую мелочь. Кроме того, все значимые следственные действия, в том числе и негласные, следователь вынужден согласовывать с процессуальным руководителем, а часть из них – еще и с судом. Процессуальный руководитель для следователя что милиции, что полиции – это прокурор. Местный прокурор. При том что прокуратуру не реформировали и даже толком не люстрировали – равно как и суд. Последствия таких согласований понимаете?

Пацаны подавленно молчали – я специально оттягивал этот разговор до самого последнего момента. Потом кто-то невеселым голосом спросил:

– А хорошие новости есть?

– Есть. Первая – у нас нет прав, но нет и обязанностей. Наши обязанности – под вопросом, как и права. Значит, в отличие от обычного следователя, которому Уголовно-процессуальный кодекс руки связывает, у нас руки свободны и пока даже чисты. Мы в отличие от следователя не должны тратить время на оформление бумажек, внесение данных в какие-то компьютерные программы, бегать по прокуратурам и судам. Зато у нас есть европейская подготовка, предоставленная Европой техника и европейское жалованье. Второе – я так полагаю, здесь все пришли, чтобы реально работать, так?

– Третье. При полностью разложившейся милиции и прокуратуре Одесской области преступный мир не мог не обнаглеть. Какой смысл им тщательно скрывать следы преступлений, если следователя или прокурора можно просто купить? Или и покупать не надо – у него нет ни времени, ни возможностей делать свою работу. В такой ситуации даже небольшая группа людей, которые могут делать свою работу, хотят ее делать и делают, – может сделать очень многое. Но нас за это могут убить…

Пацаны молчали. Потом общее мнение озвучил Борис:

– Я для себя на Майдане все решил. Если мы ничего так и не изменим, зачем нам жить тут?

Пацаны промолчали. Они были готовы идти до конца. И я, никому больше не нужный российский разведчик, понял, что и я – тоже.


Информация к размышлению.

Документ подлинный

Система оказалась настолько спрессована и монолитна, что не допускает никаких сбоев в виде результативных расследований даже резонансных преступлений, которые невозможно было скрыть по причине смертей конкретных людей. Масштаб прикрытия бизнеса на блокаде достиг не вмещающихся в голову нормального человека размеров. Хозяева просто открыли охоту на людей. Причем людей, вдруг почувствовавших себя хозяевами, оказалось на порядок больше, чем хозяев, пытающихся остаться людьми.

Потому очевиден еще один ключевой результат случившегося с нами в рамках этой истории. Здесь позволю себе привести незаметно прозвучавшую в медиа, не побоюсь этого слова, – цитату года от Романа Доника (волонтера, члена одной из сводных мобильных групп): «…Самая большая опасность в том, что коррупционная составляющая появляется там, где год назад ее не было. Участники этой коррупции новые. Те, кто вчера был обычным человеком. Работал или служил за зарплату. Да, возможно, подворовывал при случае или зарплату в конверте получал. Или утаивал. Или прибыль не показывал. Как все, в общем. Но сейчас они участники новых схем. Получают на руки деньги, которых никогда не видели. И, возможно, не увидят. Они становятся коррупционерами на войне. На линии размежевания. И когда после войны эта зараза расползется по всей Украине, то мы будем не просто иметь целые полчища потенциальных коррупционеров, которые будут искать способы обогащения. Мы будем иметь полчища неприкасаемых коррупционеров. Атошников и героев. Многих с наградами. Многих с ранениями».

«Мы потом все сами разрулим», – говорите? Не факт.


Инна Ведерникова.

«Про хозяев и людей».

http://gazeta.zn.ua


Месяц спустя
Одесса, Балковская, 33
Суд Приморского района
Слушания по уголовному делу
14 августа 2016 года
Зрада, перемога и ганьба

– …Таким образом, вы подтверждаете, что именно вы нашли у Попелюка при обыске в его квартире денежные средства в сумме…

Адвокат прервался, чтобы посмотреть на свои записи.

– …четыреста тридцать шесть тысяч долларов США, купюрами по сто и по пятьдесят долларов, сто восемнадцать тысяч евро, купюрами по сто и по пятьсот евро, в банковской упаковке…

– Нет, не подтверждаю, – спокойно ответил я.

– Но вы присутствовали при обыске?

– Да, присутствовал.

– В каком качестве?

– В качестве присутствующего лица.

Адвокат сделал изумленное лицо:

– Простите, но лица с таким статусом нет в Уголовно-процессуальном кодексе Украины.

– Так я и не участвовал в производстве следственного действия, только присутствовал.

Все юридические пассы, которые производил адвокат, были мне хорошо знакомы. Равно как и мои ответы на них. Все изрядно поднадоело, но присутствие полицейских в качестве свидетелей на суде с того момента, как мы начали работать, стало почти обязательным, потому что наш неопределенный статус позволял устраивать в суде представления. Возможно, не действенные, но эффектные.

Это было одно из первых дел, которое мы размотали. Мы – одесская криминальная полиция. Речь шла о Яне Попелюке, начальнике ильичевской милиции, одновременно с этим – ветеране АТО, награжденном орденом Богдана Хмельницкого. Его поставили на ильичевскую милицию с целью разрубить коррупционный гордиев узел и инициировать процесс самоочищения милиции. Вместе с ним в милицию с помпой приняли еще несколько ветеранов АТО. К сожалению, Попелюк и его люди, столкнувшись с трудностями в борьбе с коррупцией, решили, что если ты не можешь остановить процесс, то должен его возглавить.

Статус ветеранов АТО давал ему и его людям негласную неприкосновенность, а зарвавшись, они совсем перестали обращать внимание на такие мелочи, как УК. Они были на виду с их беспределом, вот мы их и взяли. В какой-то мере дело было показательным – чтобы быстро показать результативность работы новой полиции и одновременно заявить от имени власти, что неприкосновенных нет и быть не может и статус героя АТО не освобождает от необходимости соблюдать закон.

Мы приехали в Ильичевск и взяли Попелюка и его побратимов. При обыске у Попелюка дома были обнаружены крупные суммы наличных, незаконно хранившееся оружие – у одного из его опричников (а их так называли в городе) был найден пулемет. Дело было возбуждено в Одессе по заявлению местного бизнесмена, поэтому мы привезли Попелюка и его подельников в Одессу и представили в суд с тем, чтобы тот определил меру пресечения.

Но местные свидомые тоже сработали быстро: кинули клич в социальных сетях, и теперь у суда быстро собиралась толпа. Спецназ КОРД выстраивался у ограждения, вообще хорошо, что суд советской постройки, хорошо защищенный и с оградой, а не в старом историческом здании. Но насколько спецназ, в котором немало ветеранов АТО, готов сдерживать своих побратимов, было непонятно. В любой момент в суд могли ворваться и не с голыми руками…

Революция форева…

– Объясните суду, в каком качестве вы присутствовали…

– Господин Мильштейн… – призвал к порядку судья.

Виктор Мильштейн – один из самых дорогих адвокатов Одессы. Неплохо для героя АТО… Быстро встроился в систему, очень быстро. И самое главное – никто из тех, кто сейчас буянит на улице, не станет задаваться вопросом: а откуда у героя АТО с орденом Богдана Хмельницкого деньги на адвоката? На дорогого адвоката, одного из самых дорогих в области. Потому что в свидомом мозгу такие мысли не помещаются. Там есть место только для трех стандартных ситуаций: «зрада», «перемога» и «ганьба». Все остальное – отметается…

Ах да, еще «побратимы». В тотально коррумпированном, с разрушенным социумом обществе побратим, тот, кто с тобой рисковал жизнью в зоне АТО, – это святое. Наряду с членами семьи и односельчанами. Украинская нация – это нация односельчан, а теперь еще и однополчан…

– Поставлю вопрос иначе. У вас русская фамилия и шведский паспорт. Не объясните суду, как такое может быть?

– Объясню. Я переехал в Швецию и получил гражданство. Сейчас участвую в программе подготовки Одесской криминальной полиции в качестве консультанта от ЕС.

– Да?! А может быть, вы российский агент, внедренный в украинскую полицию с целью компрометировать героев АТО…

– Господин Мильштейн, довольно! – сказал судья.

– …ветеранов АТО, проливавших кровь за Украину!

– Господин Мильштейн, – перекрикивая поднявшийся шум, сказал я, – а вы проливали кровь за Украину? Или сидели в прокуратуре и думали, как избежать люстрации?!

Мильштейн ответить не успел – в стекло с размаху, с глухим звуком ударился камень. Не разбил, там пластик, но неприятно…


Когда объявили перерыв, к зданию уже прибыли правозащитники. Видя, что КОРД может и не устоять, решили пойти на компромисс – 50 участников митинга и правозащитников обыскали, и, убедившись, что у них нет с собой ничего противозаконного, запустили в суд. Был объявлен перерыв – мы занимали самый вместительный зал суда, – но места не хватало и там…

– Этот Мильштейн… – Игорь стоял рядом со мной в коридоре, стуча кулаком по стене, чтобы успокоить нервы, – вы правильно сказали. Он еще с юрфака гнидой конченой был. Под люстрацию не попал, потому что в Морской партии был, не у рыгов[12]. Потом сам ушел, по пидозре, чтобы дело не открывали. Теперь адвокатом працюет. Защищает тех, кого и раньше защищал.

– Ну, адвокатом тоже кто-то должен быть, верно?

Зазвонил звонок. Судебное заседание возобновлялось.


Как этого и следовало ожидать, после избрания меры пресечения для задержанных в виде заключения под стражу прямо в суде началась драка.

Началась она с коридора, потому что места не хватало, и правозащитники были в зале, а побратимы остались в коридоре. Как это обычно и бывает – кто в лес, кто по дрова, но все рвались в коридор, потому что выхода другого не было. Судья юркнул в свой кабинет и закрылся там на ключ. Когда я протолкался в коридор, то увидел прокурора в форме. С остервенелым лицом он замахивался на кого-то тяжелым портфелем. В выражении его лица не было ничего человеческого… Трудно было представить, что всего лишь десять минут назад этот человек говорил о вине другого человека…

Звякнуло, хрустнуло стекло, треснула дверь, вдруг кто-то громко закричал, перекрывая все остальные звуки:

– Слава Украине!

Дальше… Я навсегда это запомню: на секунду все замерли, будто в детской игре «Замри», потом нестройно, но громко ответили: «Героям слава!» – и тут же возобновили побоище. Кто-то с силой толкнул меня в спину, и я понял, что избежать участия в драке не удастся. Иначе меня тупо затопчут.

Героям слава…


Больно прилетело. Но ничего. Не в первый раз получаю по башке…

А правильно говорят, опасайся своих желаний, ведь они могут и сбыться.

Несколько месяцев назад я сидел в тихом и сонном Стокгольме, в городе, где за год происходит всего несколько убийств, ждал клиентов и в ожидании раскладывал «косынку» на компьютере. Рабочий день мой начинался в девять и заканчивался в четыре, после чего я ехал, встречался с Абаль, мы ехали куда-нибудь, потом возвращались домой и занимались сексом или просто ложились спать. В Швеции у меня были дом, машина, безопасность, медицинская страховка и отличные пейзажи за окном. Сейчас я встаю каждое утро в шесть утра, чтобы успеть сделать зарядку и позавтракать перед работой, потом еду на работу на полицейской машине, которая является целью для всей мафии города, по дороге, по которой перед нами прошла танковая колонна, наверное. Работаю я примерно до шести часов вечера только официально, пообедать удается далеко не всегда. Работаю я по закону, который противоречит другим законам, и потому в любой момент могу быть выслан из страны, а то и обвинен в уголовном преступлении. Мой непосредственный начальник – в Швеции у меня начальника не было – бывший сотрудник СБУ Украины, родом из какого-то тернопольского села, его нам отрекомендовали как одного из лучших контрразведчиков Украины, но если этот лучший – то какие же тогда худшие, простите. За это время в меня один раз стреляли и еще один раз покушались на нас вместе, взорвав машину у входа. Работы у меня не просто много, а очень много, потому что последние пятнадцать лет милиция в Одессе не работала, а обслуживала клановые и политические интересы, и теперь вся несделанная работа – на нас. Ну, не вся, но большинство точно. И я не удивлюсь, если меня в конце концов убьют, как комиссара Каттани. Хоть я и пытаюсь работать, как евробюрократ, работа здесь требует именно комиссара Каттани[13]. Просто местная мафия привыкла к тому, что с ней вообще никто и никак не борется, – и любые реальные действия против нее воспринимает как личное оскорбление.

Но я сам всего этого хотел…

А возможности у одесской мафии велики. Одесса не просто порт, через который идет контрабанда по всей Украине и на южную Европу. И не просто наркохаб, оставшийся еще с советских времен. Одесса прямо завязана на внешнеэкономические связи целой республики – Приднестровской Молдавской. Приднестровье, или ПМР, – пусть и небольшая республика, но это сложившееся государство, с армией, спецслужбами, правительством. А фактом не признания никем ее выталкивают в криминал. Не ошибусь, если скажу, что не менее трети всех дел и всех денег в Одессе связаны с ПМР. Давно сформировались взаимозависимости. И если, скажем, местные мафиози попросят в качестве одолжения прислать в Одессу приднестровский спецназ и разобраться с назойливыми полицейскими, то жить нам останется недолго. Потому что противостоять преступникам – это одно, а государству – это другое.

Ну и помимо Приднестровья тут всего хватает. Одесса – одна из ключевых точек по отправке в Турцию и на Ближний Восток украинских и молдавских проституток, возвращаются назад далеко не все. Основной порт по нелегальной отправке оружия Укрспецэкспортом и прочими структурами. Один из основных каналов по ввозу китайского шмурдяка – дешевого китайского трикотажа, продаваемого на вес. Один из основных каналов по ввозу нелегального спирта – он идет из Румынии, Хорватии, Бразилии, причем из последней целыми танкерами. Бразилия – крупнейший производитель спирта в мире. Одесса-мама – с давних времен один из основных центров криминальной активности досоветского, советского и постсоветского пространства, схожий с такими городами, как Марсель и Палермо. И мы пытаемся с этим что-то сделать. Мы – это двадцать пять украинцев и двенадцать полицейских-инструкторов из разных стран Европы. Филиал специальной полицейской миссии помощи Украине.

Я по-прежнему в Одессе.

Расклад полномочий на сегодняшний день такой – украинцы, не знаю, сами ли или под влиянием Совета Европы, приняли всеобъемлющий закон о децентрализации, немного упорядочивший и наш статус. Теперь милиция переходила в подчинение местным советам (громадам), причем если денег не было, то ее можно было расформировать. Никто не запрещал. Полиция переподчинялась префекту, должность которого примерно соответствовала представителю президента в России. Префект назначался президентом по представлению премьер-министра, и в его прямое подчинение переходила полиция (и патрульная, и следствие) и прокуратура. СБУ – нет, оно подчинялось напрямую президенту.

Я небольшой знаток конституционного права, но, по-моему, система – попытка скопировать американскую с ее сильными штатами. Разница только в том, что в США штаты не ненавидят федеральную власть и не грызутся с ней по поводу полномочий[14]. И деньги есть. В Украине – денег нет.

Для нас плюсом было то, что у нас в системе появлялось лицо, причем высокопоставленное лицо, сила которого зависела от нашей силы. Как в средневековой Франции – есть король с его мушкетерами, а есть – гвардейцы кардинала. И хотя король с кардиналом могли встречаться и за чашечкой кофе обсуждать государственные дела – об отношениях гвардейцев и мушкетеров все по фильму помнят. Так и у нас. Плюсом для нас было то, что префектом в Одессу был назначен Жухрай – военный, полковник, участник АТО. Похоже, что честный.

И похоже, что назначили его как противовес харизматичному Сакарелидзе.

Опять в политику ударился.

Короче говоря, за этот месяц мы кое-как оттоптали себе поляну и договорились о взаимодействии с местной милицией и прокуратурой. Надо сказать, там не такие плохие люди служили, коррумпированными или пофигистами были далеко не все. Таких людей мы постепенно находили, налаживали взаимодействие. Постепенно складывался расклад, такой же, как и в Штатах. Гвардейцы кардинала – то есть местные – занимаются текучкой и бытовухой, то есть берут на себя 80–85 % дел, в основном очевидных, только нуждающихся в оформлении. Неочевидные и потенциально взрывоопасные дела взяли на себя мы. В гостинице, в безопасности, сделали своего рода штаб.

Главным нашим делом на сегодня было пресечение контрабанды. После суда мы выехали фиксировать обстрел постоянного поста близ Орловки. Этот пост поставлен на единственной дороге (М15), которая ведет в городок Рени и украино-молдавское приграничье. Это Днестровский лиман, дорога единственная, больше никак там не проехать. Если ехать по ней, то приедешь в Рени, потом в село Долинское. А дальше Чишмикиой – это уже Молдова – и Джурджулешты – уникальное молдавское село на стыке трех границ – Украины, Молдовы и Румынии. С контрабандистами там связаны абсолютно все жители без исключения, потому что никакой другой работы нет. После того как в Рени обнаружили проходящий по дну Дуная спиртопровод из Молдовы, по которому в день могло перекачиваться до 50 тысяч литров спирта, а пограничники ничего не видели, на дороге в Орловку поставили постоянный пост от налоговой службы, таможни и Национальной гвардии. За четыре дня, пока он там стоял, его дважды обстреливали из автоматов, а сегодня ночью – накрыли минометным огнем. В результате туда съехались представители и таможни, и налоговой, и СБУ. После суда туда рванули и мы.

Вернулись потемну. По пути в гостиницу мы – я, Игорь и Борис – заехали в ГУВД для того, чтобы взять сводку по городу, мы ее обязательно брали и все вместе анализировали. Короче, оставили мы машину, зашли в ГУВД, я поздоровался с дежурным, спросил, где все – что-то народу мало было. Он ответил, что всех дернули на какой-то не то инструктаж, не то семинар. Мы с дежурным понимающе улыбнулись друг другу – опасающаяся за свое будущее система всегда начинает имитировать бурную деятельность. Ему, дежурному, как и любому нормальному человеку, было неприятно во всем в этом участвовать, но у него была семья, и он должен был ее кормить. И людей, которые работают в правоохранительных органах с такой мотивацией, к сожалению, пруд пруди. Хотя, например, любая охотничья собака работает не за миску с едой и похвалу хозяина, а потому, что это самая суть ее породы…

Зазвонил телефон, дежурный отвлекся, я просматривал журнал, пытаясь на глаз определить, нет ли чего необычного. Дежурный переговорил по телефону, посмотрел на меня:

– Убийство.

Я посмотрел на часы. Давно за пределами нашего официального рабочего дня. И мы двенадцать часов то на ногах, то в пути.

– Где?

– На Поскоте.

– Бытовуха?

– Похоже.

Поскот…

Он же поселок Котовского, один из самых мерзких районов в Одессе. Это – одесская «спалка», здесь 250 тысяч человек проживают. Резерват отморозков, наркоманов, гопников. Страшнее Поскота – только поселок Шевченко, в миру – Палермо. Там и днем на улицах за дозу убивают.

– Но выезжать у нас некому…

Дежурный посмотрел на нас, а я посмотрел на парней. И понял, что если мы не возьмем – пусть это скорее всего обычная бытовуха, – то на следующий день мы станем балаболами. Не лучшая рекомендация.

– Мы берем, – сказал я, – поехали…


&&&

Но это вы знаете, что, если бы ведал хозяин дома, в какую стражу придет вор, то бодрствовал бы и не дал бы подкопать дома своего.

Матвей 24:43

Убийство…

Убийство – это то, с чего закручивается сюжет в любом детективном романе. Считается, что в классическом детективе не может быть описано преступление менее тяжкое, чем убийство. Да и есть ли преступление более тяжкое, чем лишение жизни другого человека? По Уголовному кодексу – да, есть. И мы с ними постоянно сталкивались – контрабанда, коррупция… Но по совести – нет.

– Стой.

Автомобиль остановился, я машинально проверил пистолет – на месте.

– Подъезжаете, осматриваете место преступления, фиксируете улики, составляете протокол… Как учили, короче.

Борис кивнул:

– А вы?

– Я пошатаюсь, поспрашиваю, кто что слышал. С полицейскими они разговаривать не будут – но так могут и разговориться. Посмотрим, что к чему.

Борис кивнул:

– Отлично придумано…

Если бы. Это не полицейский, это чисто трюк разведчика. Но, может, он тут будет нелишним…

В конце концов, составить протокол они и сами смогут. А я буду полезнее в штатском и со своими, весьма специфическими навыками…


Место преступления…

Убийство было совершено в одном из неприметных, совсем не типичных домов спального района Одессы. Простое девятиэтажное, непритязательного вида одоробло с грязным месивом вместо двора, стадом машин, бродячими собаками и целыми кучами мусора, который никто не брал за труд погрузить в мусорный контейнер и вывезти. Отличие от российских аналогов в том, что значительная часть балконов расширена и переделана – здесь гораздо хуже с архитектурным контролем и еще хуже с возможностью переехать. Если в России переехать в бо́льшую по размерам квартиру стоит вполне подъемных денег, то тут неподъемных. Перестраивают, да так и живут…

Милицейский фургон… Он меня не интересует. Есть две категории тех, кто знает все, что происходит в округе, – это бабки у подъезда и алкаши. Первые вряд ли мне доверятся, тут нужно женщину отправлять, она их разговорит. А вот алкаши…

Где тут собираются алкаши, интересно? Ага, вон магазинчик, и, судя по вывеске, круглосуточный.

Пошел туда, столкнулся лоб в лоб с куда-то спешащим местным аборигеном, без вступления простецки предложил:

– На двоих будешь?


Алкаша звали Дима…

– А чо у вас тут делается-то? – Сидя на лавочке, вытащенной в тенечек под деревце, мы культурно отдыхали – сиречь выпивали и закусывали. Точнее, мой визави выпивал и закусывал, а я просто закусывал, что обе договаривающиеся стороны более чем устраивало…

– …

– Ментов вон понаехало…

– Да Лизку типа мочканули. Давалку тут одну…

– Мочканули? – заинтересовался я. – А за что?

– А хрен его знает… – философски ответил синяк, – доб…овалась, наверное. К ней тут не один ходил, баба-то красивая…

– Доб…овалась? А чо, где работала?

– А х… ее знает. Ее мало видно было, она иногда неделями пропадала.

– А кто к ней ходил?

– Да разные… – Синяк подслеповато уставился на меня. – А тебе-то какое дело?

Я достал удостоверение журналиста (красные корочки, фотография, остальное на цветном принтере распечатал) и бумажку в сто гривен.

– Чо, журналист?

– Ага. Репортаж делаю. Еще на бутылку хватит, надеюсь.

Алкаш непроизвольно сглотнул слюну.

– Это… Я про нее мало что знаю. Тут есть такой… Колун мы его зовем. Вот он про нее много расскажет.

– А далеко Колун-то?

– Да тут живет… Дрыхнет, наверное.

Я достал еще одну стогривневую банкноту.

– А если разбудить?


Колун оказался таким же алкашом, только с квартирой. Квартирой тире притоном. Увидев сто гривен, он оживился и проявил гостеприимство – в расчете на то, что я проявлю щедрость. Делать было нечего – сходили до ларька, еще затарились водкой и поднялись к Колуну в квартиру. Что там было… описывать надо или так понятно? Но мне даже табуретка чистая нашлась. Немного трехногая, правда…

– Ты это… – сказал Дима. – Про эту фурсетку, что в третьем жила, расскажи.

– А чо?

– Человеку надо. Журналист он.

– А…

Я достал из сумки бутылку – на стол не выставлял, чтобы контролировать ситуацию. Налил в подставленные стаканы. За окном уже клубилась ночь, бархатная одесская ночь. И где-то тут – среди всей грязи, грязи во дворе, грязи в квартире, грязи на телах и в душах людей, – незримо присутствовала душа той, которую убили. Знаете, как говорят абхазы, когда человек умирает? У них нет слова «смерть», они говорят «душа родилась»…

– Эта… Короче, она с Морбидом трахается. Так что не обломится, с Морбидом лучше не вязаться. В порту найдут.

– Морбидом? А это кто такой?

Я вдруг понял, что Колун до сих пор не осознает своими пропитыми мозгами, что речь идет об убийстве. Может, оно и лучше.

– Морбид? Это кто такой?

– Эта… говорю, не лезь к нему. Он с АТО, у него мозги набекрень совсем. Недавно Бурун чо-то начал ему предъявлять, он его так у…л, Бурун потом два месяца на больничке…

Алкаши смотрели на меня глазами голодной собаки, но я пока не проявлял понимания их жизненных проблем. Похоже, мне перло – с ходу вышел на след. Любовник с АТО, с проблемами с психикой.

– Он до сих пор в камке ходит.

– А работает где?

– Не знаю… в порту вроде.

– В охране он работает. В охране порта, – вставил другой алкаш.

– А говорят, к ней не только Морбид ходит, – продвинул разговор дальше я.

– Это да… она вообще со странностями. То появится, то пропадет…

– Деньги у нее есть?

– Вроде да… красивая фифа…

– А кто еще ходит, кроме Морбида, знаете?

– А фиг его знает? Разные все… Думаю, она передком подрабатывала… Хе-хе…

Что-то было сомнительно это. Ладно.

– Машина у нее была?

– Ага. На стоянке стоит. Вон там.

– Какого цвета?

– Белая… вроде.

– Большая?

– Ну, такая, хорошая.

– А чо, а она-то кем работает?

– Журналистом вроде…

Вот это номер…

Больше мне из алкашей вытянуть ничего не удалось. Но за две бутылки – неплохо, эквивалентный обмен…


Спустился вниз, высморкался – вонь из притона так и пристала. Набрал номер мобилы Игоряна.

– Сильно занят?

– Нет, заканчиваем.

– Спускайся вниз, я тебя правее, на углу, жду.

Игорь спустился вниз, я махнул ему рукой, отошли в тень. Я рассказал ему, что удалось узнать от алкашей.

– Дверь не повреждена, похоже, открыла сама, – начал рассказывать о своем улове Игорь. – Следов борьбы в квартире нет, только на кухне. Потерпевшая на кухне, прикована наручниками к батарее. Убили зверски, похоже, пытали. Ожоги, несколько ударов ножом, не меньше десяти. Следы сопротивления только на кухне.

Я хмыкнул – чего-то мне кажется, что версия «убийства из ревности» терпит крах. Зачем было пытать? Хотя, может, просто зверствовали.

– Еще что заметил?

– Квартира съемная, мебель, похоже, хозяйская. Шифоньер еще советский, но в нем есть дорогие вещи, даже шуба. Все это на месте, ничего не взяли. Но зато нет компьютера, нет ноута, нет фотоаппарата, нет вообще никаких носителей информации. Причем в большой комнате есть провод с блоком питания от ноута, есть компьютерный фильтр, но больше ничего нет. Следы обыска.

– Фотоаппарата тоже нет?

– Нет.

– А документов?

– Не нашли.

– Сумочка?

– Пустая. Вообще ничего нет.

– Изнасиловали?

– Не могу сказать, похоже, что нет.

Круто. Похоже, убитый журналист, из-за профессиональной деятельности. Это называется – п…ц подкрался незаметно.

– Боря где?

– Там. Уже менты подъехали и прокуратура.

– Давай так. У нас есть подозреваемый, какой-никакой. И есть еще зацепка – машина. Проверим машину, потом сгоняем в порт.

– Доложиться бы надо, – с сомнением сказал Игорь.

– Потом доложимся. Может, по горячим раскроем. Прикидываешь?

Игорь кивнул.

– Так. Идем порознь. Пистолет – патрон дослал?

Игорь кивнул.

– Будь наготове. Не нравится мне все это. Машина большая, белая. Марки не знаю. Я иду первым, ты – за мной. Если что – отзвоню. Пошли.


Я свой пистолет и вовсе держал в руке, правда так, чтобы не видно было. Чуйка – верная моя подруга – кричала криком.

Стоянка оказалась там, где указали алкаши, – просто площадка, засыпанная щебнем и огороженная сеткой. Вагончик сторожа, и все. Стемнело совсем. Я начал обходить стоянку, стараясь не светиться. Какая машина – понял сразу. Как? А вы оставляли машину на стоянке с открытыми дверями?

Опять отзвонил:

– Игорь, машина вскрыта – давай сюда…

Из темноты появился Игорь.

– Посмотри в вагончике, машина вон там.

Игорь пошел разбираться со сторожем, я подошел к машине, включил небольшой галогенный фонарик-брелок. Машина – «Хендай Соната», предыдущая модель, но все равно не из дешевых. Открыт бардачок, сиденья отодвинуты назад до упора – что-то искали. Вырвана магнитола.

Носители информации, понял я. Ради этого и вскрыли машину.

Подошел Игорь.

– Сторожа нет.

– Как – нет?

– А вот так – нет. Дверь в вагончик открыта, сторожа – нет.

Да… похоже, хапнули мы… беды на нашу голову.

– Там уже наверняка прокурорские следаки подъехали. Бери Бориса и поехали. Никому и ничего не говори. Про машину – тоже.


Одесса вся была построена вокруг порта и жила портом все это время, ну, и контрабандой, если быть честными. Мы и ехали в порт. Борян, Игорь и я. Стемнело совсем…

– Так… Значит, у нас пока единственная зацепка – Морбид. Как зовут – неизвестно. Ветеран АТО, ходит в камке до сих пор, скорее всего – психопат на фоне посттравматического синдрома, применяет насилие. Готовимся ко всему.

– …

– Если что, пацаны, придется стрелять, понятно? Все готовы?

Борян кивнул. Ему проще – он тоже из АТО. Сложнее Игорю – он-то по людям стрелял только в интерактивном тире в Польше. Стрелять в экран – одно, а в живого человека – совсем другое…

– Борян, если что – оружие на тебе. Если я спрошу – времени сколько, – принимаем сразу и жестко. Все помнят?

– Не вопрос.

– Зробымо. – Борян от нервов перешел на украинский…

– Этот парень – возможно, убийца. Все понятно?

– Да понятно, – с досадой ответил Борян. Я его понимал – принимать побратима, с которым в АТО был, неприятно. Но что делать.

Мы уже сворачивали в порт, навстречу шли машины. Прошли ворота… Игорь показал полицейский значок, да и чего показывать – машина-то полицейская. Мимо вместе с фурами-контейнеровозами прошел внедорожник, я только подумал, а это кто такой – как началось. Началось, как всегда, непредсказуемо и страшно.

Хлопнуло, молотком вдарило по стеклу – Борян то ли охнул, то ли всхлипнул. На стекле образовалась дырка с расходящимися от нее лучистыми трещинами, через нее в машину сочилась черная одесская ночь. Игорь повернулся к Боряну, пытаясь помочь.

– Вниз, вниз!

Борян сдвинулся с места, машина пошла в сторону, это спасло Игоря. Вторая пуля, которая должна была попасть точно по центру пассажирского сиденья, ушла левее.

Б…!

Я – не знаю, каким чудом – дотянулся до руля… Обычная «Тойота», полицейская машина, на хрен, в которой даже перегородок нет между первым и вторым рядом сидений. И сделал противоположное тому, что пытался сделать Игорь. Не удержать машину на дороге, чтобы еще сильнее подставиться под снайперский огонь, а наоборот, рванул влево, сбивая машину с траектории. Мы пошли влево, ударились о контейнеры, потом нас начало разворачивать…

Еще одна пуля ударила в кузов, но нам снова повезло…

– Мама! – крикнул Игорь.

Полиция…

Не знаю, каким чудом мы разминулись с «КамАЗом», издавшим длинный, возмущенный гудок, но потом нам повезло. Мы ушли за выстроенный ряд контейнеров, еще раз ударились обо что-то и, наконец, остановились.

Я сидел сзади, мне досталось меньше всего. Первым делом нащупал пульс у Бори, пульса не было. Боря… Боря… Что же, б…, творится…

Выбрался из машины с другой стороны, с моей дверь была заблокирована. Побежал назад… У края штабеля контейнеров увидел бегущего мужика, кажется, водилу того «КамАЗа». Хлестко треснул выстрел, мужика отбросило назад…

П…ц.

Бросился обратно к «Тойоте». Открыл багажник – там было наше основное оружие. К сожалению, не «калашниковы» – для нас закупили модные турецкие «МР5» со складывающимися прикладами. Идти с таким ночью против снайпера – самоубийство. Но ничего не оставалось другого – он засел где-то на верхотуре, и планка у него, судя по тому, что он творил, слетела окончательно…

Один автомат – за спину, второй – на бок. Вытащил за шиворот из машины Игоря, тот был перемазан в крови – и в шоке. Я, честно говоря, тоже в шоке был, но мне в астрал выпадать было нельзя.

– Цел?! – Я размахнулся и влепил пощечину. – Цел, спрашиваю?!

– А… да.

Ощупал его, вроде и в самом деле не кровит.

– На!

– …

– Слушай сюда! Борян мертв – мы должны отомстить, понял?!

– …

– Я спрашиваю – понял?!

– Да.

Ничего другого просто не приходило в голову, да и не могло прийти. Месть – очень сильное чувство. А чтобы выйти на снайпера, считай, с голыми руками, – надо было очень, очень сильное чувство…

– Смотри сюда! – Я показал на край штабелей. – Сейчас ты сюда пойдешь. Но не сразу. Как только я позвоню, ты выстрелишь из-за угла несколько раз. Лучше в воздух. Не высовывайся только!

Еще один выстрел. В кого, интересно…

– Не высовывайся только! Высунешься, умрешь! Понял?!

– Да.

– Давай!

Из багажника я выхватил третий пистолет-пулемет – лишним не будет. Мне надо было занять позицию, а перед этим понять, где снайпер. Интересно, какой у него прицел – дневной или ночной? По ночам порт работает, освещение яркое – может и дневной быть…

Позиция…

Я лег на бетон, взяв по автомату в каждую руку и, выдохнув, перекатился за «КамАЗ»-контейнеровоз, тот, остановленный. Выстрела не последовало.

Так…

Пополз слева от машины, пополз медленно. Мне кажется, что он справа бил, чуть правее от дороги. И, судя по всему, это не «СВД», что-то серьезнее…

Работа порта, похоже, останавливается. Хоть это плюс.

Достал телефон, набрал номер.

– Игорь слышишь?

– Да.

– Не высовываешься. Еще раз, не высовываешься, делаешь несколько выстрелов в воздух. Понял?

– Так.

– Делай. Только не высовывайся.

В стороне сухо треснули выстрелы. Ответки не последовало. Как потом я понял – перезаряжал.

– Что? Еще раз? – прозвучало в наушнике.

– Нет. Не высовываясь, просто высунь автомат за край – как сможешь. Не высовываясь…

Есть! Я увидел вспышку, примерно там же, где и предполагал, и, ухватив автомат так плотно, как только смог, высадил туда все, что было в магазине, все тридцать патронов. Ответки не последовало – я перекатился, еще раз, вскочил и ушел за контейнеры.

Игорь был с той стороны контейнерной стенки, баюкал левую руку.

– Попал? Покажи?

– Нет… ай же… – Он добавил что-то на иврите.

Посветив фонариком, я понял, в чем дело, – пуля попала аккурат в автомат, который в этот момент держал Игорь, и вырвала его из рук. Или вывих, или перелом. В любом случае – я остался один.

И заниматься Игорем мне было некогда.

– Иди к машине. Вызывай помощь. Аптечка там… руку повыше держи. Понял?

– Да…

А мне надо было идти вперед…


Удивительный у нас народ…

Я не знаю, что это, пофигизм, глупость или мужество… Нет, то, что не мужество, – это точно. Но как только прекратилась стрельба – все повылазили кто откуда, кто рванул к раненым, а кто – восстанавливать справедливость. Мне интересно – вот эти мужики, они не понимают, что сейчас можно конкретно угодить «пид кулю»? Или по принципу – а нас-то за шо?

– Полиция! Назад! Полиция! – заорал я, осаживая народных мстителей.

– Там он… – проговорил мужик, грузчик, что ли.

– Это что?

– Портконтора.

– Как туда попасть?

– Эт можно…


Снайпер, как оказалось, был не в самом здании, а на крыше, на самом краю. В здании было всего два этажа, сзади – пожарная лестница, капитальная, уйти – нет проблем. Мы поднялись на крышу, я посветил фонариком – есть.

Есть…

– Не подходить! – негромко скомандовал я. – Улики…

В кармане у каждого из нас был комплект: одноразовые бахилы, одноразовая маска и одноразовые перчатки – их полагалось надевать на месте преступления. Надев бахилы и перчатки, я приблизился к лежащему на краю крыши человеку. Он был в камуфляже, рядом лежала винтовка – он опирал ее на сложенные наскоро несколько кирпичей. Черная кровь поблескивала в ярком свете фонаря. Я пощупал пульс – мертв.

Винтовка – это был «Барретт-98». 338-го калибра. Насколько я знал цены черного рынка, 20 тысяч евро.

Рядом с винтовкой лежал еще и автомат Калашникова…

В общем, полный набор. Ладно, приступаем к работе. Криминалистической, твою мать…


– Казанский Денис Викторович, восемьдесят пятого года рождения, уроженец Одессы. Несудим, образование среднее. Крайне правый радикальный националист, «Правый сектор», участник так называемой «Мизантропик дивижн». Доброволец, участник обороны Донецкого аэропорта, награжден орденом «За мужнисть» третьей степени. В 2015-м не прошел отбор в подразделение специального назначения. После этого покинул добровольческий батальон, вернулся в Одессу. Последнее место работы – государственное предприятие «Одесский морской торговый порт», инспектор службы безопасности. Отзывы положительные…

Полковник Салоид, начальник одесской полиции и наш непосредственный начальник, закрыл папку.

– Вы понимаете, что не имели права самостоятельно задерживать его? Вы это, б…, понимаете?!

– Пан полковник, – сказал я, – это был просто подозреваемый. Который мог и скрыться.

– Я не с вами разговариваю!

– Пан полковник… – сказал Игорь.

– Молчать!

– Пан полковник, а если бы он еще кого-то убил?! – выкрикнул Игорь.

– Еще?! – заорал полковник. – А этого мало?! Пять трупов, твою мать! Его должен был брать спецназ. А не вы!

Да. Спецназ. Если бы спецназ успел, если бы он не ушел и если бы он тупо не открыл огонь по всему, что движется. Почему-то это никого не волновало – убийца со снайперской винтовкой в городе. Я понимал, почему психует Салоид – со вчерашнего дня под окнами пикеты, митинг. Обвиняют нас в том, что мы «вбили» ветерана АТО. То, что этот ветеран АТО «вбил» пятерых людей в порту, как-то остается за скобками.

А вообще, на вулкане сидим и ж… дырку затыкаем. Кратер то есть. Как воровали, так и воруем, лучше не становится, народ все видит, стволов на руках много, а жажды справедливости – еще больше. Вы будете смеяться, хотя нет тут ничего смешного, но я уже три пути ухода продумал, в Румынию, в Молдавию и в Приднестровье, если начнется. Потому что, если начнется – тех, кто не успеет уйти, за ноги на балконе повесят.

А Игорян уйдет из полиции, наверное. Не сможет он работать. Хоть он и человек новый, а начальство везде начальство. И везде не любит, когда с ним так разговаривают.

– А вы вместо этого без доклада полезли в порт! Сдуру погубили напарника! Вон, посмотрите, что под окнами делается!

– Борис не зря погиб! – снова крикнул Игорь, он весь красными пятнами пошел. – Не смейте так говорить!

Приехали…


Игоря я встретил в комнате психологической разгрузки. Он сидел на краю дивана и курил, хотя тут было запрещено.

– Ну?

– Отпуск до конца служебного, – сказал он.

– Поздравляю. А начальству зачем хамишь?

– Я не хамлю.

– Слова «не смейте так говорить!» в разговоре с начальством всегда были хамством. Причем – грубейшим.

Игорь затушил сигарету и обхватил себя руками – жест защиты.

– Надоело всё. Ничего не меняется. Ничего.

– А ты думал, как будет?

– Не так…

– А как?

– Не знаю…

– Скажи, ты думал, тебе перемогу на блюдечке поднесут или как?

Игорь молчал… потом заговорил:

– Я, я был на Майдане от Одессы. Знаешь, знаешь, как было на Майдане? Пятьдесят, сто тысяч человек, и все как один. Мы все разные были, но к любому подойди, он последним поделится. Никто ничего не воровал. Если была какая-то работа – каждый протягивал руку, каждый подставлял плечо. Я часто думал: а почему в жизни так не бывает? Что с нами со всеми не так?


Что не так…

Да я и сам не знаю, что не так. Но я читал книги одного из великих ученых-социологов современности – Сергея Кара-Мурзы. Не Владимира, а именно Сергея. В одной из своих книг он дал очень точное описание механизма возникновения фашизма и его глубокого отличия от русского коммунизма. Фашизм возникает как истерическая реакция общества на серьезные трудности и заключается в искусственном единении общества, разрушенного до степени человеческой пыли. И механизм возникновения фашизма почти один в один повторяет то, что есть в Украине. Разрушенное в девяностые, разворованное в нулевые общество, где все политики перетрахались со всеми, где каждый и воровал, и был обворован. Общество, не верящее ни во что и лихорадочно пытающееся собраться, искусственно собраться – отсюда и скачки, и кричалки типа «Путин – …», и отработанная система паролей-отзывов (Слава Украине – Героям слава, Слава нации – смерть врагам). И совместные преступления, которые объединяют лучше, чем что бы то ни было.

Игорь, Игорь. Ты ведь еврей. И глубоко, искренне оскорбишься, если тебя назвать фашистом или сказать, что вы идете к фашизму. Но это так. Вы и сами этого не понимаете, но это так. Немцы до сороковых тоже не думали, что идут к фашизму. Они восстанавливали страну. Как могли и как умели.

Плохо все это…


– Как ты думаешь, почему я уехал из России?

– …

– Я боролся и там. Но понял, что это невозможно. Это борьба не с отдельными индивидами, а с системой в целом. Теперь я ненавижу себя за это…


Я вру. Интересно, кто и когда видел такое чудо природы, как совестливый разведчик. Разведчик и совесть – две вещи несовместимые, ложь – это один из инструментов работы разведчика. Но мне стыдно. Стремно. Я солгал, и теперь мне не по себе. Потому что я теперь ничуть не лучше их. Они лгут, и я лгу.

Я так и не научился лгать и не чувствовать угрызений совести. Плохой из меня разведчик. Не соответствующий должности.


– И теперь я дал себе слово, что буду бороться до конца. В чем бы эта борьба ни заключалась. Но до конца.

– …

– Как думаешь, в деле Морбида все чисто?

Игорь посмотрел на меня:

– А что?

– Ничего. Просто мне не нравится, с какой поспешностью сдали в архив дело. Как назначили виноватых.

– Я…

– Не говори ничего. Просто обдумай. Поговорим потом…


Двумя днями ранее
Украина, Одесская область
Белгород-Днестровский, грузовой порт
12 августа 2016 года

Белгород-Днестровский. Маленький портовый городок на берегу теплого и мелководного Днестровского лимана. Второй Крым – по крайней мере у него есть такие перспективы. Белгород-Днестровская крепость, комендантом которой в свое время был Михаил Илларионович Кутузов, белые пляжи, на которых летом яблоку негде упасть, санатории и виллы богатеев с севера – из Киева, Харькова, Днепропетровска. Город этот известен в кино – в нем в свое время снимали фильм «Делай – раз!» про дедовщину в Советской армии, в нем свои первые роли сыграли Евгений Миронов и Владимир Машков. Но это было давно, еще в 90-м году. Когда была единая страна – и все мы были вместе…

А сейчас – единой страны нет, и мира нет. И дорог тоже нет – дороги в Одесской области, особенно местные, отличаются редкостным убожеством: такое ощущение, что по ним отрабатывали свои задачи минометчики. В самом Белгороде-Днестровском нет нормальной больницы, а на подъездных путях, не ремонтировавшихся еще со времен Советского Союза, недавно сошла с рельсов электричка. Хорошо, хоть скорость была маленькая и погибших не было. А так, все хорошо, прекрасная маркиза.

Не правда ли?

Конвой из трех внедорожников «Тойота Ленд Крузер» мог не замечать ям на дороге: подвеска «Тойот» выдерживает и не такое. Три машины с черными, затемненными стеклами прошли по Кишиневской улице, свернули на Первомайскую, пошли к порту, не соблюдая правил дорожного движения и утверждая свои сеньориальные права крякалками и мигалками на светофорах. Встречавшиеся им по пути лошадные и безлошадные местные жители привычно плевали вслед, цедили сквозь зубы проклятия, но в то же время и понимали, что ничего не изменится. Кто-то из депутатов едет, чтобы ему подохнуть в страшных муках и песком перед смертью ссать[15]. И что Овощ был у власти, что Ющер[16] – ничего ровным счетом не менялось. И, наверное, уже не поменяется.

Нет, нельзя сказать, что местные не боролись – боролись, и еще как. Они выбрали себе мэра, которому доверяли, но местная мафия его убрала. Как? А очень просто. Пришло СБУ и сфабриковало уголовное дело по взятке. Вот и всё. Потому что местные земли с уходом Крыма стали из захолустья туристическим раем и резко поднялись в цене. А если что-то поднялось в цене, то грех на этом не заработать.

Впрочем, местные жители ошибались – в машинах везли не депутата. И приехали эти люди сюда не отдохнуть в своем поместье или прихватизированном санатории, а по делу.

Конвой – под аккомпанемент сирен и крякалок – свернул в порт, прокатился по бетонному пирсу и остановился около одного из контейнеровозов – разгрузка на нем уже шла. Кран захватывал контейнеры по одному, переносил и ставил на открытые платформы контейнерного поезда. Судно было аккуратным, выглядело почти новым, называлось «Лаура-3» и, судя по обозначению на корме, имело порт приписки Гонконг. Необычным было только то, что на нем была серьезная охрана: человек со снайперской винтовкой Драгунова и сейчас стоял на носу судна. Обычно такие меры предосторожности приходилось принимать только при прохождении кишащим пиратами побережьем Индийского океана или, скажем, Суэцким каналом, где местные экстремисты полюбили ради развлечения пулять по проходящим судам из «РПГ» или безоткатных орудий. Но в Черном море пока пиратов не было, а вот снайпер – был.

«Тойоты» остановились. С борта «Лауры» – кстати, название для китайского Гонконга очень необычное – сбросили трап. Несколько человек спустились с борта судна, повинуясь командам по рации, один из контейнеров опустили не на платформу, а на бетонную площадку перед ним. Перекусили таможенную пломбу.

Два человека – явно старшие в каждой команде, потому что не носили открыто оружия, – двинулись навстречу друг другу. Встретившись, пожали друг другу руки, хотя особой теплоты при этом заметно не было.

– Как живешь, Богдан?

– Давай, к делу. Ты достал?

Человек, спустившийся с корабля – лет сорока с чем-то, рост больше метра девяносто, грубые черные штаны и тактическая куртка китайского пошива, черные стрелковые очки, – недоуменно пожал плечами.

– Конечно, нашел. Фирма веников не вяжет.

– Китай?

– Нет. Китай такого не выпускает. Смотри.

Они подошли к контейнеру – охрана уже выбросила коробки с каким-то тряпьем. За ними были стоящие «на попа» огромные пластиковые кейсы черного цвета. На них – арабская вязь.

Один из кейсов вскрыли. В нем, покоясь на системе подставок и растяжек, лежала огромная винтовка.

– Иран? – догадался второй, среднего роста, худощавый.

– Почти. Из Ирана ничего не купишь – это Судан. Лицензионное производство. Называется «Зульфикар-2». В оригинале это «Штайр-50», но переделанная иранцами под наш патрон 14,5. Перезарядка ручная, отъемный коробчатый магазин на три патрона сбоку. Прицел – белорусский двенадцатикратный, в стальном корпусе, отдачу выдерживает, он как раз и делался для крупнокалиберных винтовок и пулеметов. Можно поставить ночной – там стандартное советское крепление. Качество нормальное, государственное предприятие, для армии делали, ствол выдерживает по крайней мере две тысячи выстрелов. Примерно до тысячи метров попадает, дальше как повезет. В комплекте идут еще два магазина, сто балансированных снайперских патронов и принадлежность.

– Сколько у тебя?

– Пока пятьдесят штук. Это необычный товар, его надо заказывать заранее. Пока это все, что есть.

– Цена?

– Пятьдесят.

– Это много.

– Нормально. Оружие очень необычное. Если тебе нужно, мог бы «Барретт» купить. Не забывай, Украина до сих пор под санкциями. Все, кто производит оружие такого калибра, так или иначе связаны с Россией и просто так тебе его не продадут.

Богдан достал сигарету, закурил. Выпустил дым.

– Остальное?

– Как и договаривались. Одна тысяча пулеметов того же производства. Пять тысяч запасных стволов – они к советским подходят, тоже проверено…

Первое, в чем нуждалась украинская армия, – это были пулеметы. При позиционной войне основную огневую нагрузку несут именно они. Ресурс пулемета Калашникова – десять тысяч выстрелов для ствола и двадцать тысяч – для механизма пулемета. В Чечне бывало, что расстреливали две-три тысячи патронов за сутки – вот и считайте. В итоге украинская армия была вынуждена расконсервировать находящиеся на длительном хранении пулеметы «максим», «РПД» и «ДПМ». Россия вместе с Европой блокировала поставки в Украину оружия со всех направлений. Оставалось только одно – сотрудничать с нелегальными торговцами оружием, пускай и переплачивая… Даже если эти торговцы – галимые москали.

– Что не так?

– Да все так…

Но по тону было понятно, что нет, не так.

– Дорого берешь…

– Мой товар, моя цена. Я продаю тебе товар без ФАКа[17]. Это всегда дороже. Если хочешь – можешь поискать другого поставщика. Только не удивляйся, если потом твои активы за рубежом заморозят, а твоя рожа окажется во всех стоп-списках.

– Да нет, зачем искать? – Подполковник СБУ, ныне занимающий должность в Укрспецэкспорте помимо основной работы, затоптал сигарету. – По цене вопросов нет. Вопрос: а что с этого буду иметь я?

Ну, вот и добрались до истины.

– А что ты хочешь?

– Пятьдесят.

– Ты охренел? – возмутился русский. – Это ни в какие ворота!

Его возмущение можно было понять – сам по себе откат был нормальной частью таких вот договоренностей. Откат брали и сирийские генералы, и иракские, и даже командиры племенных ополчений в бывшей Ливии – хотя тут они распоряжались деньгами племени, и получается, что крысятничали. Но стандартной таксой было десять процентов, больше всего он выплатил в Ираке – договорился на восемнадцать в результате долгого и ожесточенного торга. Но пятьдесят процентов – это уже за гранью добра и зла.

Никто и нигде на черном рынке оружия не требовал откат в пятьдесят процентов. Но подполковник СБУ Богдан Гнус потребовал, и, судя по всему, серьезно:

– А что не так? Нас двое, интерес должен делиться пополам.

– Да, но ты понимаешь, что у товара, кроме интереса, есть и себестоимость? Ты понимаешь, что его надо выкупить, вывезти в порт, погрузить…

Гнус смотрел на него, и русский понял – да, он все это понимает. Но хочет пятьдесят процентов.

– Твоя цифра?

– Десять.

– Обижаешь…

– Это реальная цифра. Все так работают. Все, понимаешь? Почему ты должен получать пятьдесят, когда все получают десять? Что с тобой не так?

– Со мной все так. Ты понимаешь, какие бабки через меня идут? У нас бюджет на закупки оружия за два года вырос в восемь раз и будет расти дальше. Отчетности и контроля – почти никаких. Все зависит от меня. Пятьдесят – хорошо, пятьдесят. Хоть сто! Но пятьдесят процентов – мои…

– Хорошо. Давай сто и забирай свои пятьдесят.

Подполковник СБУ покачал головой:

– Наглеть тоже не надо. Давай сделаем вот как. У тебя есть покупатели на пшеницу?

– Пшеницу?!

– Да, пшеницу. Продовольственную. Отгрузка отсюда.

– Зачем мне пшеница! Я не занимаюсь пшеницей!

– Пшеница второго класса, продовольственная в порту стоит сегодня 330 долларов за тонну с погрузкой на корабль. Самая дешевая пшеница, кормовая, пятого класса – 190 долларов с погрузкой. Я тебе продам пшеницу второго класса по документам как пятую. Разница – 140 долларов, доберешь за счет этого. Ну?

Русский подумал, что это звездец. Полный звездец. Философский вопрос: сколько может существовать страна, в которой уровень коррупции равен ста процентам? В которой власть и оппозиция одинаково продажны, а выборы не решают ничего, потому что на смену одним ворам приходят другие воры – просто априори. И единственное политическое разногласие у власти и оппозиции – почему у кормушки, у схем – вы, а не мы? В которой коррумпированы все: армия, полиция, спецслужбы, политики, врачи, учителя. В которой нет вообще ни одного человека или группы людей, которые действовали бы в общественном интересе, а не в интересе собственного кармана. Сколько продержится страна, в которой все только черпают из общей чаши, но никто туда не добавляет?

Вопрос не был отвлеченно-философским. Русский торговал оружием уже не первый год. Изначально он жил на Донбассе, торговал углем и сталью, потом уехал, перевел деньги за границу, понабрался связей, познакомился с нужными людьми и начал торговать оружием. Он не был святым – но он по крайней мере зарабатывал сам, а не тащил из бюджета. И лучшими его клиентами были страны, находящиеся в состоянии международной изоляции и/или гражданской войны. Ну, или борьбы с терроризмом – кому как нравится. Украина была в принципе рынком не очень интересным… Они сами производили тяжелое вооружение и были уязвимы в том, что у них не было нормального производства стрелковки и ни одного патронного завода… Патроны-то как раз и составляли основной груз в этих контейнерах. Дешевые патроны производства Судана и Алжира. Но если в Украине начнется гражданская война – потенциал тут, конечно, огромный. Сорок миллионов населения, крупнейшая страна Европы.

– Хорошо. Только зерно вперед.

– Домолвились.

– И доля. Тридцать.

– Сорок. Последняя цифра. Мне тоже документы оформлять и делиться.

– …

– Думаешь, я это себе в карман загребаю? Надо мной, знаешь, сколько ртов?

– Хорошо. Сорок.

– …

– Еще что-то не устраивает? – уже откровенно психанул русский.

– Нам нужны «Джавелины».

– Это несерьезно…

– Серьезно.

Русский отрицательно покачал головой:

– И думать забудь. «Джавелины» находятся под серьезным режимом экспортного контроля, это тебе не шутки. Их поставляют даже не всем союзникам. Один-два, думаю, еще можно достать за большие деньги, но это всё.

– Ты не понимаешь. Это у нас уже политика. Тот, кто достанет «Джавелины», – в дамках сразу. Такие бабки…

Русский с прищуром смотрел на своего украинского контрагента… Конечно же, он знал о нем все или почти все – он не работал с людьми, подноготная которых не была хорошо известна. В СБУ начал продвигаться во времена Ющенко, за счет хорошего знания украинского и того, что предал присягу во время Оранжевой революции, переметнувшись на сторону путчистов. Но путч не может закончиться удачей, в противном случае его зовут иначе. В благодарность за оказанные услуги косноязычный галичанин Гнус получил пост помощника начальника СБУ Одесской области, это его теперь область. Тут-то он и развернулся, крышуя контрабанду и наркоторговлю в промышленных масштабах. После победы Януковича его «ушли» из СБУ, но без возбуждения уголовного дела – в Украине это не было принято, власть и оппозиция чувствовали свое родство по принципу «сегодня ты, а завтра я» и действовали по общепринятому правилу в таких ситуациях: «Ворон ворону глаз не выклюет, но из гнезда выкинет». После «революции гидности», которую Гнус так же горячо поддержал, он снова стал замначальника Одесского СБУ, но ненадолго, всего на пару месяцев. Он стал жертвой олигархического маневрирования: Одесская область пошла по рукам, сначала сюда зашла команда днепропетровского олигарха Рабиновича, затем – прозападного реформатора Сакарелидзе. А так как пост главы СБУ является ключевым, то, конечно, в каждой команде был свой претендент на него. Конечно, Гнуса как человека, оранжевой власти преданного, не выкинули на улицу, устроили пост в Укрспецэкспорте, с сохранением звания – одной из давних кормушек украинских силовиков, больше работающей на «прокорм живота» означенных силовиков, нежели на государство. Но суть проблемы была в том, что Гнус, этот косноязычный галичанин, волей судьбы занимавший два месяца пост замначальника СБУ в космополитичной Одессе, был крайне честолюбив. И эту ссылку воспринимал не как кормушку, а как обиду. Для селянина, или селюка, как их называли в/на Украине, обида – хуже пощечины, обида спать и есть не дает. Он хотел всем доказать, что Васыль Гнус, сын карпатского свинопаса, может достать для Ридной Неньки «Джавелины». А все эти городские… образованные… театралы – ни хрена они не смогут…

Театралы – это у Гнуса было любимым ругательством.

Но, с другой стороны…

– Кое-что можно придумать.

– Так придумай, дорогой. Придумай.

– Но стоить будет очень дорого.

– Для «Джавелинов» – это не проблема…

– По рукам?

– По рукам.

– …

– Все, грузите!


Поднявшись обратно на борт, русский от души и затейливо выругался. Почему-то ему было не все равно. Встречи с китайским, африканским, ближневосточным ворьем оставляли его равнодушным. А вот украинское оставляло в душе гадостное чувство, как будто наплевал кто туда. Хотя казалось бы, какая разница…

Он достал спутниковую Thyraya из кармана, посмотрел на уровень сигнала – достаточно. Конечно, нечего и думать о том, чтобы наладить поставки «Джавелинов». Это просто невозможно. Но есть кое-что посерьезнее…

– Алло, Ли? Можешь говорить?

На другом конце провода был его гонконгский партнер по имени Ли Хонг. Этнический китаец, он тем не менее отучился в Оксфорде и прекрасно маневрировал в гонконгских мутных водах, где политика, экономика, типично китайская клановость и силовое влияние сплетены воедино. В общем-то, в немалой степени благодаря Ли Хонгу выходец из Донецка стал тем, кем он был – не просто одним из оптовиков, а одним из маркетмейкеров черного рынка, специалистом по оружейным сделкам уровня государств. Ли Хонг, в свою очередь, был одним из некоронованных королей Гонконга, он и покупал, и продавал все что угодно, и помогал многим людям улаживать дела. Вы знаете, например, что помимо обычного юаня (тиккер CNY) существует еще и конвертируемый юань (со своим отдельным тиккером CNH), и у них разный правовой режим и особенности расчетов? А гонконгский доллар – это еще одна помимо американского доллара валюта, которую эмитирует не государство, а консорциум из трех гонконгских банков. И эмитирует так успешно, что специальный административный район Гонконг имеет капитализацию фондового рынка в 4,9 триллиона долларов, что примерно равно капитализации японского фондового рынка, и в 12,76 раза превосходит по капитализации рынок Российской Федерации. Это при том, что Гонконг занимает территорию в 1104 квадратных километра, практически не имеет никакого производства и обладает населением в 7,5 миллиона человек. Вы этого не знаете? А вот Ли Хонг это знает, и не только знает, но и умеет все это превращать в звонкую монету. В числе его основных клиентов – капитаны китайской оборонки, так и норовившие пустить налево какую-то свою продукцию, а деньги вывести в офшор на черный день. Но так как никто не бегает по рынку с партией нелегального оружия, для этого и нужен был русский. Звали его Дмитрий Олегович Кислов.

– Да, говори, друг. Как погода на Черном море?

Кислов скривился. Знает. Хотя Хонг всегда все знает.

– Хорошая погода. Тебе пшеница нужна?

– Что, прости?

– Пшеница. По документам пятый класс, но на самом деле второй.

Ли Хонг думал недолго. Все, что по документам было одним, а на деле другим, – его интересовало.

– Возможно. А что – есть?

– Возможно. Так да или нет?

– В Китае больше миллиарда ртов, Ди-ма. И все хотят есть.

Он всегда называл Дмитрия Ди-ма – так китайцу проще выговаривать.

– Хорошо. Но мне надо будет кое-что взамен. Кое-что очень сложное и дорогое.

– Не по телефону, Ди-ма.

– Да. Не по телефону…


Одесса
15 августа 2016 года

– Давайте…

Собравшиеся у меня в номере пацаны и инструкторы, не чокаясь, опрокинули водку в себя. Гибель Бориса произвела очень тяжелое впечатление даже на тех, кто побывал в АТО. Первый из нас ушел. И ушел не так, как мы думали, не от мафии, а просто от рук какого-то сбрендившего психа…

Но смерть есть смерть…

– Еще по одной?

– Давайте… разом и все.

Украинская горилка пьется легко, почти не пьянит. Или это у меня настроение такое. Давно не терял людей. Думал, уже и не будет этого…

Ан, нет…

Мне в свое время один человек сказал – есть два процента людей, которые сочетают в себе склонность к риску и готовность лишить жизни другого человека. Из этих двух процентов выходим все мы, те, кто не может не ходить по краю. Спецназ, десант, группы разведки, полицейская убойка. И другая сторона – террористы, киллеры, известные бандиты. Враги общества – это те же самые два процента. Волки в овечьем стаде.

И кем ты станешь, волком или волкодавом, решает во многом случай. Ну, и воспитание, конечно. Но больше все-таки случай. Я знал парня – он рос рядом со мной, мотался по военным городкам. Но пошел по другому пути.

Грохнули его. Уже когда «крестным отцом» был…

– Прощать такое нельзя! – сказал кто-то.

Да. Нельзя.


Возвращаясь назад… Если бы я знал, чем это все закончится, стал бы я предлагать покопаться в этом деле? А черт знает. Наверное, стал бы. Почему?

Два процента…

– Итак, у нас есть Морбид.

Я написал на доске, установленной в холле, – Морбид. Несколько человек, которым было не все равно, смотрели на меня.

– Ветеран АТО, устроился работать охранником в порт. Объявлен психопатом… У нас есть что-то, доказывающее это?

Молчание.

– То есть он объявлен психопатом, но никаких доказательств этому нет, он объявлен психопатом просто потому, что он был в АТО, и потому, что на него повесили все трупы, какие в этот день образовались в городе.

– Да, но мы же сами, в порту, – сказал Игорь.

– Допустим, порт. А Курченко? Дело Курченко так толком и не раскрывали, просто списали на Морбида и закрыли. Я уверен, там ни одной экспертизы не потрудились назначить – просто спихнули стремное дело об убийстве журналиста и забыли про него, так?

– Так… – сказал кто-то.

– Второе. Дело о стрельбе в порту тоже не расследовали. Возбудили и тут же прекратили за смертью подозреваемого. Не ответив на вопрос, откуда взялась винтовка, не могло ли быть у Казанского сообщников. Я там видел помимо винтовки автомат – чей он, откуда взялся, чьи на нем отпечатки, светился ли он еще в каких-то делах…

– …

– Третье. Отношения Морбида и Курченко. Что общего могло быть у продвинутой журналистки и психопата из зоны АТО, работающего в порту?

– Известно что, – шутканул один из парней и показал на руке размер.

Смешки.

– Так, а если серьезно. Вот на фига бабе, которая снимает квартиру, платит за нее, имеет неплохую одежду и, самое главное, неплохую иномарку, – шпилиться с Морбидом? Который еще и горазд руки распускать. Где они познакомились и как?

– Может, в АТО? – сказал Васыль Носович. Он был единственный, кто носил чуб и постоянно сбивался с русского на украинский. Как я понял, он переехал в Одессу только что, отслужив в АТО, из-за того, что холодный и смурной климат Карпат ему больше не подходил. Он немного прихрамывал при ходьбе.

– А чего, – сказал еще кто-то, – там журналисток много крутилось. Еще волонтерши всякие, ну там…

– Так, – я понял, что разговор уходит в сторону, – Васыль. Сможешь связаться с ветеранами, там, или организациями, если есть, и выяснить все, что сможешь, о Морбиде? Кто он такой, кем был в АТО. Где служил, с кем. Особенно интересует, был ли он снайпером и мог ли отжать винтовку где-то. Сможешь?

– Зробымо.

– Так… Игорь… Давай попробуем провентилировать, кто такая вообще Курченко. Где работала. Чем занималась. Времени у нас на это уйдет много, но времени у нас сейчас достаточно, так ведь?

– …

– А если время останется, то попробуем и самого Морбида прокачать. Каким он был на гражданке, остались ли у него друзья, так…


После собрания я пошел и постучался в номер Дидо. Тот открыл не сразу…

– Надо чего?

– Поговорить. На ухо.

– На ухо?

– Ну, тихо…

– Сейчас…

Он вышел из номера в свободных армейских тренировочных брюках, особо не скрывая, сунул за пояс «Глок».

– Ты не один, что ли?

– Говори, чего надо.

Я достал пакетик, в нем была гильза и патрон. Триста тридцать восьмого калибра. Я подобрал их там, на крыше. Это было грубым нарушением протокола, но гильза, в конце концов, могла далеко отлететь, а потом с пирса в воду упасть. Да и было у меня уже тогда дурное ощущение, что дело это стремное – никто по-настоящему разматывать не будет. Подозреваемый мертв – вот и отлично, все спишут на него и закроют…

– Откуда это?

– С моего дела. Надо пробить.

Дидо пристально посмотрел на меня.

– Тебе это зачем надо?

– Надо. Сделаешь, должен буду.

Дидо поколебался, потом схватил пакетик. Немец и англичанин – отказались бы, немец сразу, англичанин – подумав. Порядок – у них в крови, а вот французы – поразительно похожи на нас…

– Если смогу…

– Не вопрос. Вот еще… серийный номер.

Номер я тоже списал там. К моему удивлению, его и не пытались уничтожить, как это делали на незаконном оружии. Еще одно небольшое, но свидетельство, что что-то не то…


Выяснить место жительства Морбида труда не составляло. Состав его семьи мы узнали в милиции, после чего прогнали по открытой базе данных – реестру недвижимого имущества. Его матери принадлежали две квартиры, одна на Академика Заболотного, одна – на Пантелеймоновской, рядом с парком Шевченко. Игорь сказал, что первое место так себе, а вот второе – очень даже козырное: море в шаговой доступности и можно сдавать. Мы поехали сначала на Заболотного – там было пусто, но его мать, кстати, с другой фамилией – Дмитренко, по словам соседей, отправилась на вторую квартиру. Мы поехали туда – там уже была и Дмитренко, и милиция. Патрульный «Приус», а рядом стояла такая же, как у нас, «Камри» – детективов.

Хорошо, что ментов возглавлял Масляк, мне приходилось с ним сталкиваться. Навести концы проблем не составляло – открытой пачки «Парламента» было достаточно для ни к чему не обязывающего разговора. Я кивнул – мы отошли в тень старого платана, росшего прямо во дворе. Во дворе было тихо, лишь с улицы через подворотню доносился шум.

– Пацан у вас погиб… – сказал Масляк, прикуривая.

– Да.

– Соболезную.

Я кивнул.

– Если бы этот… б…

Да понятно все. Всем, кроме полковников и генералов.

– Ты это дело ведешь?

– Прокуратура сама взяла. Мы на подхвате, так сказать – как в старые добрые… В оперативном сопровождении.


Опять. Значит, точно дело развалить хотят.

Этот вопрос поднимался при нас, когда принимался закон о полиции. Речь о взаимодействии полиции и прокуратуры. Старый УПК, берущий начало в советском, предполагает, что есть следователь и есть разыскник. Следователь – никуда не следует, его дело – исключительно бумажное. Он ведет допросы, назначает экспертизы, но по факту преступника не разыскивает. И его единственная головная боль – чтобы в деле каждые несколько дней появлялась новая бумажка, любая. А поскольку он не разыскник, а дел много – он идет по самому простому пути: шьет дело тому, кому проще его пришить, совершенно не думая, виновен человек на деле или не виновен.

Разыскник – это другая сторона медали. Он занимается «оперативным сопровождением» – то есть разыскивает и задерживает. Но ему на судьбу уголовного дела тоже по фиг: его работа ограничена выполнением поручений следователя. И все.

Такая система порождает и неравенство: работа следователя видна, и потому следователей все больше и больше. Работа оперсостава не видна, поэтому его все меньше и меньше. Настоящих детективов и не осталось почти – остались те, кто бумажки подшивает, и те, кто избивает подозреваемых. Восемьдесят процентов дел – очевидные случаи, они и делают статистику. На остальное просто забивают. И это если не учитывать, что у следователя той же прокуратуры есть большой соблазн развалить дело за взятку – он отвечает за соблюдение сроков следствия, а не за криминогенную обстановку в районе.

Потому серьезно обсуждалась мысль о том, чтобы набрать больше детективов и чтобы следственные действия – допросы, экспертизы, очные – оформляли они сами. Так дело в одних руках находится, есть с кого спросить. Но, похоже, что все благие начинания в очередной раз потонули в бюрократическом болоте.


– Что мать говорит? Ты уже ее допрашивал, кстати?

– А чего говорит? Кремень – баба, кстати. Говорит, что жил тут один, квартира от деда осталась. Почти никогда к ней не заходил, иногда разговаривали по телефону. Ничего необычного или настораживающего.

– Женщина была?

– Она не знает. Вообще, говорит, замкнутый был.

Понятно. Что ничего не понятно. Интересно, как они жили, если мать не знала о том, с кем живет сын.

– А поквартирный?

Масляк скривился:

– А чего он даст? Соседей сейчас опрашивают.

Ну, да. А чего он даст? Можно и вообще не работать?

– Друзья?

– Пока не установили. Говорят – ходили какие-то в камуфляже.

– Мобилка? Деталировку сделали?

Масляк прищурился:

– А чего так интересуешься?

– Из моего экипажа пацана убили.

Масляк задумчиво выпустил дым, размышляя о том, давать мне информацию или не давать. Потом, очевидно, совесть переборола:

– На нем один номер был. Пять звонков за полгода, все исходящие, по работе. По геолокации – дом, работа. Все.

– Значит, левая трубка была.

– Наверное, после АТО…

Я знал, что в АТО волонтеры покупали на свое имя дешевые трубки и стартовые комплекты, раздавали бойцам. Установить теперь принадлежность трубок не представлялось возможным.

Вышел Игорь, сделал знак – к машине. Пора закругляться.

– Добро. Спасибо за помощь.

– Сань, – Масляк не отпускал мою руку, – не лез бы ты сюда.

– Это как понимать? – спросил я.

– Как дружеское предостережение. Как русский русскому, хотя и ксива у тебя какая-то мутная, но ты все равно ведь русский.

Я прищурился:

– Откровенность за откровенность. Тебе стыдно не бывает?

– За что?

– Ты знаешь.

Масляк цинично усмехнулся:

– Сань, я совесть в пятом классе на турецкую жвачку сменял. Знаешь, были такие – Turbo. Этот город до нас так жил, сейчас так живет и будет так жить. И нам надо жить. Желательно хорошо, соображаешь?

Я посмотрел на руку:

– Отпусти.

Масляк выпустил мою руку, с сожалением проговорил:

– Как знаешь…


– Скачал?

– Ага.

У Игоря была с собой такая флешка, я дал, про которую здесь и не слыхивали. Чем она занимается? Она создает точную копию всей информационной составляющей компьютера – или по желанию только интернет-активности. То есть можно было, имея такую флешку, составить полный электронный портрет подозреваемого. Это была не российская разработка, я купил ее в Лондоне, там устройства подобного рода продавали законно[18].

Я достал ноут, включил, вставил флешку…

– Куда едем?

– К тебе домой, если можно. С родителями твоими познакомлюсь, заодно и по делу поговорим.

– С моей мамой по делу поговорить не получится, – сказал Игорь, – она не даст и слова сказать…


На самом деле – Игорь Этинзон на свою маму наговаривал – Тамара Дмитриевна оказалась милейшей души человеком. Накормила нас рыбой-фиш[19] и напоила чаем. Расспрашивала про полицию она, конечно, много, но я готовился к допросам контрразведки страны пребывания и допрос еврейской мамы выдержал.

Наконец мы удалились в комнату Игоря, там можно было подключить ноутбук.

– Посмотришь?

– Да…

Пока Игорь занимался ноутбуком, я смотрел на стены. Фанат киевского «Динамо», были и фотографии с Майдана. На одной он стоял рядом с Кличко.

– За «Динамо» болеешь?

– Ага.

– А почему не за «Черноморец»?

– Я не как все. – Игорь вдруг посмотрел на меня и спокойно сказал: – 2 мая меня в городе не было, я за городом был. Приехал ближе к ночи, когда кончилось все. Почти все мои друзья-болелы были у Дома профсоюзов, жгли и убивали людей. С тех пор я не болельщик «Черноморца».

– Ты не обязан мне это говорить.

– Нет, обязан. Революция гидности закончилась именно 2 мая. После того, что мы сделали, больше никакого достоинства не было. Грязь одна. В том доме вместе с людьми сгорела и мечта.

– Ты поэтому пошел в полицию?

– Да. В том, что произошло, виновата в том числе и полиция. Эти подонки специально натравливали людей, направляли колонну фанатов на пикет Куликова поля. А потом сбежали. Если мы, честные люди, хотим, чтобы в полиции были честные люди, мы сами должны пойти работать в полицию, других полицейских мы ниоткуда не возьмем. И еще я пошел в полицию для того, чтобы защитить людей, если еще раз получится такое. Меня знают многие в городе, я давний активист. Если такое попробуют сделать еще раз – пусть они и меня попробуют сжечь.

– Они переступят через тебя. Такое уже было, и не раз. Не думай о людях лучше, чем они есть на деле.

– Посмотрим. – Игорь протянул мне ноут. – мы не это ищем?

Я взял ноут, на нем был профиль «Фейсбука» Морбида. Он выводил на страничку в «Фейсбуке» с названием «Гражданская школа снайперов»…


Украина, Одесская область
Старокиевская дорога, близ Августовки
Бывшее стрельбище погранвойск КГБ СССР
17 августа 2016 года

Гражданская школа снайперов…

Название, конечно, интересное… Нет, я обеими руками за keep and bear arms[20] – но в стране, в которой с трудом остановили гражданскую войну…

Если верить «Фейсбуку» и сайту, гражданская школа снайперов представляла собой объединение владельцев винтовок с оптическим прицелом, созданное, чтобы «захищати Украину вид иноземных ворогив». Каких именно «ворогив» – не конкретизировалось, но было и так понятно. Школа работала следующим образом: в крупнейших городах Украины набирались группы, как только достигали необходимой численности – приезжали инструкторы и проводили занятия. К моему удивлению, в группу приглашались и безоружные, их обучали на вторых номеров (наводчиков) и корректировщиков огня. Одно это показывало, что организаторами были люди с военным опытом – они пытались раскинуть по всей Украине в крупнейших городах сеть обученных наводчиков, которые при необходимости будут вести наблюдение и корректировать огонь артиллерии и авиации, при этом отлично зная родной город и имея подлинные документы с местной пропиской. Респект, короче, тем, кто это придумал. После прохождения курсов образовывалась ячейка, которая ходила вместе тренироваться и привлекала новичков. То есть заготовка для диверсионно-партизанской сети, причем сама финансирующая свою подготовку. Респект… еще раз респект…

Сайт был дешевым, но информативным. На «Фейсбуке» – смесь объявлений о мероприятиях в том или ином городе и перепостов с фотографиями снайперских винтовок и статей о снайпинге, довольно банальных.

Филиал гражданской школы снайперов в Одесской области был открыт на базе, которая, если верить открытой части реестра юридических лиц (юридичных осиб), принадлежала некоему ООО «Экстрим 2014» – название говорило само за себя. Оно находилось в Августовке, недалеко от Одессы, рядом с местом с неблагозвучным названием Куяльник. Это было армейское (точнее, пограничное) стрельбище, переделанное под гражданские нужды.

Пока мы едем туда, немного расскажу про Куяльник. Куяльник – это такое место… Короче, слышали, в Израиле есть такое место под названием «Мертвое море». Так вот, Куяльник – это то же самое, только за гривны, то есть как минимум на порядок дешевле. И безо всяких удобств. Такая же целебная соль, целебные грязи. При Российской империи тут были шикарные санатории, при советской власти – место для отдыха трудящихся, а теперь, в независимой Украине, тут было место, на котором можно было без декораций снимать фильм о постигшей Землю экологической катастрофе. Израильтяне сделали свою соль всемирно известным брендом, косметика из солей Мертвого моря продается за бешеные деньги. А в/на Украине только разгромили и растащили санатории и все бросили. Вот и все.

Вот такое вот местечко – Куяльник. Будете в Одессе – милости просим…

Машину мы оставили на стоянке. В который раз себя выругал – надо подыскать что-то попроще. «Тойота» здесь запоминается, да и белая «Тойота» уже известна как полицейская машина всему блатняку Одессы.

Тир был обычным тиром, подлатали, конечно, но ничего особенного. Какой-то парень собирал свои вещи, видимо, только отстрелялся. На нем был камуфляж без знаков различия – обычный бундес.

– Эй! – крикнул я. – А платить кому?

– Закрываемся уже!

– Да нам быстро.

– Тогда мне. Полчаса – не больше.

Я подошел поближе…

– Нам надо поговорить… Меня Александром зовут. А это Игорь.

– Полиция, – добавил Игорь совсем не кстати…

Парень кивнул.

– Казанский…

Я кивнул. Парень был лет тридцати, нормальный такой парень, неприметный, второй раз на улице не посмотришь. Я разбираюсь в оружии… Снаряжение у него было недорогое, форма – явно секонд. Назвался Денисом.

– Меня уже спрашивали. Вы из полиции?

Игорь достал карточку.

– Меня уже третий раз за сегодня…

– Вы на точность стреляете? Или IPSC? – перебил его я.

Парень настороженно кивнул. Понятно, что общение с полицией у любого любителя оружия особого энтузиазма не вызывает.

– На точность.

– Я тоже, – я достал бумажник, – позволите пострелять? А то у меня винтовки с собой не случилось…


Винтовка тоже была недорогой, даже очень недорогой. «Howa» 1500 с прицелом «Nikko Sterling 12*50», и то и другое – произведено в Японии. Мало кто вообще знает, что в Японии производится оружие, но оно там производится, и очень хорошего качества. Среди недорогих это, пожалуй, что и лучшее. Обычный, триста восьмой калибр, качество не хуже, чем у «Ремингтона», но в отличие от «Ремингтона» тут в стандарте идет отъемный магазин (в «ремах» он есть далеко не во всех), причем емкий, на десять патронов. А точность ничуть не хуже, тем более в последнее время у «ремов» качество пошатнулось. На этой винтовке стоял прицел двенадцатикратного увеличения, с сеткой «Мил-Дот» военного образца и глушитель от «Ace», финский – то есть полный фарш. Вообще, хороший, грамотно подобранный комплекс, единственное, что здесь дорогое, – это глушитель. До пятисот метров он будет работать, причем «СВД» он будет крыть, как бык овцу. «СВД» вообще сложная винтовка, а эта – будто специально подобрана как наиболее доступная.

Денис стрелял патронами «Mesco», польскими. Заплатив за аренду винтовки и патронов, я сел на стрелковый стул и прицелился по гонгам, которые были выставлены на любимой армейцами дистанции – триста метров. На пристрелку ушло всего три патрона, потом я, быстро перезаряжая, выпустил остальные двенадцать. Все двенадцать раз – попал…

– Неплохая винтовка, – сказал я, поднимаясь с места и вручая оружие его владельцу, – гражданские снайперы из такой стреляют?

Денис снова насторожился… Обе руки его были в этот момент заняты винтовкой, а мои – свободны. И магазин – пустой.

– Денис, мне неинтересно, где вы берете оружие, сколько у вас левого и тому подобное. Казанский убил шесть человек. Я хочу понять, что произошло, разобраться в этом. Ваша группа мне неинтересна.

– Вообще-то мы ничего противозаконного не делаем, – ответил после небольшого раздумья Денис. – Мы тренируемся сами, тренируем людей, готовим костяк партизанских отрядов на случай, если русские придут.

– Казанского давно знаете? – спросил я.

– Больше года.

– Как его звали?

– Морбид, как и в АТО.

– Вы были в АТО?

Денис кивнул.

– Что это значит? Что такое Морбид?

Денис пожал плечами, поставил винтовку на стол.

– Не знаю. Какая разница? Каждый сам себе позывной выбирал. Морбид – Морбид. Главное, чтобы произносилось легко и ни с кем не совпадало.

– Кто его привел?

– Никто. Он сам нас в «Фейсбуке» нашел.

– А главный тут кто?

– Я… наверное.

– Он тут был кем?

– Никем… И сам стрелял, и группы вел.

– А говоришь, никем. Сам про него что скажешь? Мог он такое сделать? Вообще? Был он психом?

– Да незаметно. Чел как чел, нормальный. Мог и пиво выпить, и посмеяться…

Интересно. Если верить тому, что сказал Масляк, то Морбид был замкнутым и нелюдимым. Кто врет?

– Из чего он стрелял?

– Из такой же «Ховы», – объяснил Денис, – у нас это штатная. Мы стреляем из нее сами и рекомендуем всем курсантам, у нас даже скидка на нее в оружейном магазине есть. Из дешевых – лучше ничего не найти…

В общем-то, я был с ним согласен.

– А 338-й?

– 338-й? – удивленно переспросил Денис.

– Ага. Он у него был?

– Нет, конечно. Он же в порту работал. Откуда у него деньги на 338-й? И где из него стрелять?! У нас тут-то вот-вот стрельбище отнимут – хотят коттеджи рядом строить. Нет, 338-го не было!

– Вообще никогда?

– Никогда! Ни у кого из нас такого нет!

В общем-то – все правильно. 338 «Лапуа Магнум» – удовольствие очень дорогое. Настолько дорогое, что и на Западе оно многим не по карману. В 2009 винтовку этого калибра испытывала морская пехота США, и остановилась в конце концов на 308-м «Винчестере», таком же, как на «Хове», из которой я только что стрелял. Американский спецназ «US Navy SEAL» использует винтовки калибра 300 «Винчестер Магнум». В Европе – снайперы полиции и спецназа если и имеют винтовку 338-го калибра, то обычно тренируются с более простой, 308-м, – тренироваться 338-м калибром слишком накладно. По этой же причине многие оружейные фирмы делают винтовки этого калибра со сменными стволами, чтобы использовать дешевый патрон 308 для недальних выстрелов и тренировок.

Все дело в цене. Мало того, что такая винтовка стоит даже в Европе от четырех до десяти тысяч евро, мало того, что под нее может пойти только дорогой, качественный, выдерживающий отдачу прицел – патроны еще дороже. Для примера – самый дешевый патрон 308-го калибра можно найти в российском магазине рублей за 20. Конечно, он не для снайперской стрельбы, но тем не менее. Выпуск снайперских патронов 338-го калибра освоил Новосибирск, обещали по 400 рублей патрон – вышло 750. Патроны качества «снайпер грейд» от известной фирмы – ценник умножайте на два, а то и на три. Даже если переснаряжать – цена выстрела выходит безумной.

Кроме того, играет роль и ресурс ствола. 308-й ствол выдерживает минимум 10 тысяч выстрелов. А скорее – 15–20. Стволы дорогих европейских охотничьих карабинов рассчитаны на ресурс от 100 тысяч. 338-й ствол выдерживает тысячу выстрелов, после чего винтовку надо отправлять на перествол, цена которого с легкостью может превысить 50 процентов цены новой винтовки. Все дело в том, что 338-й создавался на гильзе куда более мощного калибра и не для армейского применения, то есть без учета живучести ствола. Ну и напоследок – стрельбище. Ближе чем на 1000 метров из 338-го стрелять бессмысленно. Гражданские стрельбища, рассчитанные на дальность от 1000 метров, в Европе до недавнего времени можно было пересчитать на пальцах рук. Таким образом, винтовка 338-го калибра – слишком дорогая, слишком дальнобойная игрушка, совсем не для людей, живущих на жалованье охранника порта. Собственно, у меня первые подозрения вызвало как раз это – не могло быть у Морбида винтовки 338-го калибра, не по нему эта игрушка. Даже если предположить, что он ее взял трофеем в АТО бесплатно, как она оказалась с ним в порту? Ее ведь и не спрячешь…

– Какая у него была машина?

– У него вообще, по-моему, не было. Как-то он на «Ниве» ездил, но потом продал, кажется. Его подвозили.

– Женщина у него была?

– Наверное. У всех есть.

– Он что-то рассказывал о ней?

– Здесь друг к другу в душу не лезут. А он вообще был не большим любителем поговорить. На серьезные темы, я имею в виду. Если только потрепаться…

– А конфликты? Были с кем-то конфликты? Может, с бандитами?

– Да нет… вроде.

– Он в последнее время часто стрелять ходил? Или реже, чем обычно?

– Реже, по-моему.

Ничего не вяжется. Если бы у Казанского был ПТСД – перед тем как открыть огонь по людям, он бы участил посещения стрельбища, я в этом уверен. Чтобы попытаться сбросить на мишени то, что его ело изнутри.

– Он хорошо стрелял?

– Хорошо. Как инструктор… Мы все хорошо стреляем.

– А он мог тренировать кого-то другого где-то? Или сам стрелять?

– А почему бы нет? Мы друг за другом не следим.

Я задумался.

– Последний вопрос. Если бы у тебя была винтовка 338-го калибра – где бы ты тренировался с ней?

Денис задумался:

– Таких стрельбищ нет. Если только с артиллеристами договариваться. Чабанка, Палиево… Там и близко таких дистанций нет. Можно, конечно, в любом безлюдном месте, только стремно что-то.

Я протянул руку.

– Спасибо за помощь. Пострелять приду.

– Приходите.

– Слава Украине.

– Героям слава.


Украина, Одесская область, Тарутинский район
237-й полигон
17 августа 2016 года

Примерно в это же самое время два внедорожника – старый дизельный «Ленд Крузер» и почти новый «Ленд Крузер Прадо» – подъехали к полузаброшенному штабному зданию Тарутинского полигона – некогда одного из крупнейших в Союзе.

Этот полигон был расположен всего в десяти-двенадцати километрах от границы с Румынией, и судьба у него была очень непростой. Он был предназначен для Белградской дивизии ВДВ и частей 14-й общевойсковой армии, дислоцированной сейчас в никем не признанном Приднестровье. После распада СССР полигон оказался пустым и никому не нужным, длительное время на нем вообще не проводилось никаких учений, и окрестные аграрии постепенно, явочным порядком запахивали его. Тем более что земли тут были благодатные – старожилы помнили, что когда-то тут были виноградники, вино с которых поставляли едва ли не ко двору. Но это в прошлом – а сейчас, после революции гнидности (простите, гидности), новые чиновники Министерства обороны подали в суд на местных крестьян. Как вы смеете разворовывать земли Министерства обороны – мы сами хотим их разворовать! Суд вернул земли в собственность Минобороны, после чего их дербанить стали уже военные, откусывая по кусочку с боков, переводя в другой статус и продавая под элитную застройку. Земля на Украине начиная с 1991 года была одним из наиболее коррупциогенных и спекулятивных вопросов: из какого-то наивно-циничного расчета ее не могли признать обычным товаром, таким же, как и все остальные. Самые разные политики били себя в грудь и громогласно заявляли, что земля свята, что она принадлежит всему народу Украины и не может быть объектом купли-продажи… Но это значило лишь то, что украинская земля становилась объектом экономических преступлений. Впрочем, тех, кто сюда приехал, качество земли не интересовало никак – они приехали не коттеджи строить…

Навстречу выскочил прапор, который смотрел тут за порядком.

– Слава Украине!

– Героям слава!

Из рук в руки перекочевало несколько бумажек.

– Никого нет?

– Никого…

Прапора нельзя было назвать хабарником[21] в полном смысле этого слова. То есть хабары-то он брал, но к тому же и был патриотом. Если бы, к примеру, к нему приехали ватники и попросили пустить на полигон пострелять – он бы не пустил. А так, приехали патриоты, ну и что, что у них оружие незаконное, мало ли. В этой стране закон вообще редко соблюдают…

Прапорщик на «УАЗе», возглавив колонну, привел ее на одно из стрельбищ, которое использовалось для подготовки танковых экипажей. Его преимуществом перед обычным было то, что длина позволяла стрелять даже из ПТРов[22]. Или из винтовок 408-го калибра, рабочая дальность которых начиналась от 2 тысяч метров.

Приехавшие расположились на земляном валу, разложили оружие. На «уазике» сгоняли и расставили мишенную обстановку – гонги, бутылки с бензином, шарики…

– А шо це у вас тут таке? – поинтересовался прапор, видя, как из одной из машин достают и собирают чудовищного размера винтовку, длиной примерно с рост человека.

– Винтовка. Противотанковая.

– Придумают же…

– Це не наша. Це – ираньска. Але дуже хороша…

Один из стрелков вставил магазин, надел стрелковые наушники «Пелтор», залег, передернул затвор…

– Стрелок готов!

– Огонь на рубеже!

– Вухи закрой, батько, – посоветовал один из террористов, – стриляе дуже голосно…


Ильичевск
18 августа 2016 года

Мы все потеряли что-то

В этой безумной войне…

«Наутилус Помпилиус»

Вечером, подведя итоги, мы пришли к заключению, что улов наш не очень-то и богатый. Единственное, что пока интересно, – гражданская школа снайперов, но пока что все укладывается в теорию безумного стрелка-одиночки. Надо было приступать к следующему элементу пазла – попытаться понять, за что убили журналистку. Фамилия у нее была Курченко, она не была коренной одесситкой, но родилась недалеко отсюда, в Ильичевске. Там же жила ее мать.

Надо было ехать.

Утром, когда мы позавтракали и шли к машине, меня остановил Дидо.

– Саша, – он назвал меня по-французски, с ударением на последний слог, Саша́, – на пару слов…

Мы отошли в сторону.

– Винтовку я пробил. В составе партии из десяти единиц закуплена непосредственно на заводе-производителе, конечный покупатель – Министерство обороны Украины.

– Год?

– 2005-й.

При Ющенко…

– Спасибо, друг. Буду должен.

– Саша́…

– …

– Бросил бы ты это.

– Не могу, – улыбнулся я, – поздно…


Лиза Курченко, точнее, Елизавета Владимировна Курченко, как мы установили, была родом не из самой Одессы, а из Ильичевска – второго по значению города области с крупным морским портом и курортом. Вообще к 27 годам она имела уже бурную и интересную биографию. Образование – не журналистское, а юридическое. Причем полученное в Одесской юридической академии. Что там делают с красивыми девушками – я вам тут рассказывать не буду, потому что я лицо должностное, за слова свои должен отвечать, и на это существует Интернет, кому надо, тот найдет. Равно как и о славном жизненном пути бессменного ректора сей обители знаний, который аж свою политическую партию имеет с представительством в горсовете. За информацией о сем достойном муже – опять-таки в Интернет.

Участвовала в движении Евромайдан – Одесса, волонтерила. Причем Игорь, сам евромайдановец и волонтер во времена Майдана, этому сильно удивился, потому что ее не знал и никогда раньше не видел. Проработала год в суде, но потом бросила и окончательно подалась в журналистику. Что самое удивительное – каким-то образом «отримала» корочки помощника депутата Рады от партии Ляшко. О сем, нет, не муже, не знаю, что это вообще такое, «оно», наверное, короче, об этом – вы тоже узнаете в Интернете. Да и не об этом речь.

Перед тем как ехать к Курченко домой, мы навестили газету «Вечерняя Одесса», где она работала. Я подождал в машине, потому что моя москальская рожа здесь не внушает доверия, а Игорь со всем своим еврейским обаянием окрутил некую журналистку. Я слушал их разговор через «жучок», картина получалась такая. Лиза была девушкой видной, ее постоянно с работы забирали. Ни с кем в редакции близко не сходилась, подруг у нее не было, ничем не делилась. Но при этом – машина у нее тогда была еще круче – «БМВ».

То есть хищница, четко знающая, чего она хочет. Снова встают два вопроса: какого черта она делала с Морбидом и кому она открыла дверь?

И вообще – чем она занималась? Политикой? Что-то я слабо представляю себе такую даму волонтеркой.

И еще одно…

– Игорь…

– А…

– Ничего не видишь?

– Нет.

– А ты посмотри внимательнее. В зеркало, в зеркало…

В зеркале – почти от самой Одессы – на хвосте висела «Нива».

– «Нива»?

– Она самая. Идет от самой Одессы. Кому-то мы мешаем.


Семья Курченко – точнее, ее мать – жила не в самом Ильичевске, а в поселке Александровка, рядом с ним. Там вообще, если бы не воровали и не сливали всякую гадость, – можно было бы такое побережье отгрохать… Мелководье, поэтому вода теплая, множество заливов, или лиманов, как их тут называют, чистый песок, береговая линия очень длинная. Непередаваемая атмосфера Югроссии, в которую входят и Кубань, и Ставрополье, и Молдова, море рядом, тепло, утопающие в зелени хаты. Это – Юг России. Наша Калифорния…

Да знаю, знаю. Сама по себе идея «русского мира» дискредитирована и надолго. Она утоплена в крови, замарана в грязи… Русский мир сейчас ассоциируется с обстрелами городов из «Градов», с беспределом на блоках, с контрабандой, со всем безумием распределения гуманитарки, с подвалами. Нельзя сказать, что виновата в этом одна сторона – все виноваты по большому счету. Если не верите, послушайте переговоры ВСУ – они в Интернете есть. Почти всё – по-русски. Как называется война, где русские русских убивают? Уж точно не русско-украинская.

– Здесь, кажется. – Игорь смотрел на укрепленный на приборной панели телефон, в который была загружена программа навигации…

– Машину ставь здесь.

Мы остановились. «Нива» прошуршала мимо, не останавливаясь…

– Пистоль сдал?

Смущенное молчание было ответом.

– Держи… – Я протянул напарнику «макаров».

Где взял… Где взял, где взял… купил! Съездил на Привоз и купил. После АТО оружия в Украине как грязи, только плати…


Хата, где родилась Курченко, была обычным местным домиком – низеньким, с украинской, четырехскатной крышей, заборчиком, с противоположной стороны которого густо рос крыжовник. Сам дом почти не был виден из-за виноградной лозы, которая была пущена по специально сваренным металлическим подпоркам.

– Хозяева! – крикнул Игорь. – Хозяева!

Никто не ответил. Только на противоположной стороне, в недавно выстроенном, выглядывающем из-за забора коттедже, надрывно залаяла собака.

– Хозяева!

Ответа не было.

– Стой здесь.

Я, нарушая закон, вторгся на территорию частного домовладения. То есть перелез через забор. Было тихо, чисто, дорожки на участке выложены плиткой, виноград был высажен так, чтобы образовывать стены и давать тень. Все было чистенько, уютно, но я понял, что мужчины здесь нет. Понял по состоянию дома – мужчина бы кое-какой ремонт сделал. Конечно, мужчины разные бывают, но…

Сфотографировал на всякий случай на телефон, после чего перебрался обратно через забор и столкнулся с Игорем, который со всем своим еврейским обаянием разговаривал с сухонькой, седой женщиной у соседней калитки. И разговор, судя по всему, клеился…


Женщина оказалась учительницей русского языка в местной школе. Пригласила в дом напоить чаем – здесь вообще люди гостеприимные.

– А вы Лизу знали? – спросил Игорь, прихлебывая чай.

– Лизоньку? Конечно, это же моя ученица.

– Ой-вей, а расскажите…

Я заметил, что Игорь очень виртуозно «играл еврея», когда было надо. Но по факту был не евреем. Одесситом.

– Девочка умная, я всегда знала, что она далеко пойдет.

– Подруги у нее были?

– Одна только. Ира Слушко. Она замуж в Россию вышла… Ой, а с Лизонькой случилось что-то?

– Нет, нет, – сказал я, – все, как вы и сказали. Далеко пошла…

– А у вас фотографии ее нет? – моментально встроился Игорь.

– А как же, есть, сейчас.


От Эльвиры Ивановны мы вышли, немного отогревшись и телом, и душой. Но надо было возвращаться в реальный мир. В мир, где убивают.

– Что думаешь?

– Одна подруга, парня не было. Уехала в шестнадцать, мать почти не навещала…

– Поехала покорять Одессу.

Мы вышли на обочину дороги, наша машина была впереди, метрах в десяти.

– Слева. Не смотри туда.

«Нива» вернулась. Стояла носом к нам на противоположной стороне дороги, метрах в ста. Это уже не слежка, это открытое преследование. С целью показать, кто тут хозяин.

Ладно, посмотрим.

– Проверим?

– На хрен. Иди к машине, я за тобой…

Когда мы подошли вплотную к машине, задняя дверь «Нивы» резко распахнулась.

– Ложись!

Бахнуло ружье, потом еще раз. Я перекатился, выхватив пистолет, но «Нива» уже уходила.

– Вот же… Догоним?

– Легче, в колесо попали.

Интересные дела. Я обошел машину, первый выстрел пошел выше крыши, второй порвал скат, но там вставка пулестойкая, доедем потихоньку. На покушение не похоже, как будто бы предупредить хотели. Интересно только – кто именно. И о чем…


Одесса
19 августа 2016 года

Ночь я провел в номере с приставленным к двери стулом и пистолетом под подушкой. Становлюсь параноиком.

Утром заехал в экспертно-криминалистическое управление. Там в якобы решенное дело Курченко – Морбида вбили еще один гвоздь. На крыше я взял на анализ подногтевое содержимое Морбида, с правой руки и с левой. А сегодня мне дали результат анализа: крови не обнаружено. Вообще. Тогда у меня вопрос: как это он нанес одиннадцать ударов ножом сопротивляющейся Курченко, и при этом ни визуально на руках (я смотрел в свете фонаря, правда, без реактивов), ни под ногтями – совсем не осталось следов крови? В перчатках был? А где перчатки? И где сам нож?

В штабе ЧВК, охранявшей наш отель, мне передали конверт – его оставлял для меня Васыль. Там было указано место и время.

Место встречи было гаражным кооперативом на Левитана. Место это было совершенно не одесское, улица, которая к нему вела, была убита наповал, несмотря на жару, – в ямах на дороге была вода. Сами гаражи были одинаковыми, с воротинами зеленого цвета. У некоторых был надстроен второй этаж, стояли кондиционеры.

Васыль стоял один около гражданской машины – у него была «Лада-шестерка» темно-синего цвета – и пил пиво из банки. На руках, как я заметил, несмотря на жару, темные стрелковые перчатки. Напарника не было.

– Пиво пить на службе запрещено, – сказал я, – облико морале.

Васыль не ответил.

– Узнал что-то о Морбиде?

Васыль поставил пиво на капот.

– Короче, не надо бы вам это говорить…

– А чего так?

– Да москаль потому что!

– Вот спасибо…

Васыль посмотрел на меня.

– Все равно за побратима мстить надо, москаль, не москаль – все мы теперь зараз. Короче, узнал я, что можно было. Этот Морбид – снайпером он никогда не был. Хотя стрелять умел, наверное.

– А кем он был?

Васыль помолчал, перед тем как ответить:

– Была такая с…а. Полковник Пивовар. С…а конченая…

– …

– Он был комбатом двадцать пятой бригады. Работал в секторе С. Про него разговоры конкретно нехорошие ходили…

Васыль снова замолчал.

– Какие? – спросил я.

– Якие… такие. Подумай сам, такса за пропуск одной фуры – сотка. Сотка гривен. Если сигареты, то две сотки, водка – сто пятьдесят. За день с одного поста четыре-пять лимонов собрать вполне реально. А если брать всю зону ответственности бригады – это до полуляма в день. Только уже долларов. Это только с машин. А есть еще потяги…[23] уголь, жрачка, лес. Вот и прикинь, какие там бабки крутились и на что за них можно было пойти…

Да уж прикидываю…

– Этим все занимались, – продолжил Васыль, – но по-ризному. Кто брал, но хотел людыной остаться. Сам посуди, государство не кормит, не дает ничего. Думаешь, эти волонтеры – они просто так, что ли, работали? Ага, щас. Хочешь жить, умей вертеться. Закажешь – тебе привезут. Броник – не деревянный, как у нас, а натовский, настоящий, или русский там, тоже хорошие. Форма – не гелетеевка[24], а нормальная, британская МТП, там… Край, если кто-то в русской цифре ходил. Ботинки нормальные, а не то, что выдали. Пожрать, лекарства, там. Аптечку… Знаешь, сколько аптечка стоит нормальная? А хочешь жить – покупаешь у волонтеров. За какие угодно деньги – жизнь все равно дороже…

Я молчал.

– Осуждаешь?

– Я там не был. Права не имею.

Васыль тяжело вздохнул:

– Вот поставили тебя на блок, жрать не привезли, люди волком смотрят. Завтра жив будешь чи ни – не ведомо. Машины, фуры, потяги – они все равно пойдут, а так, купишь, что тебе надо, все, что потрибно, привезут. Але кожный по-своему себя вел. У нас нормально… С фур брали, с грузовиков, а мирняк так пропускали, завжди потрибно людиной залищатися. А были такие, кто над людьми издевался, сумки высыпал, кто и расстреливал. А кто и побратимам в спину стрелял…

– …

– Короче, были люди, которые у этого Пивовара были что-то вроде личной бригады. Не только из армии, были из «Правого сектора» в основном. Пивовар им платил, а они с кем надо – разбирались. Возбухнешь – подорвешься на дороге или из засады расстреляют. На ту сторону, если надо, ходили, договаривались с сепарами. Сепарам тоже кушать охота. Там как было – приехала, скажем, мобильная группа или СБУ. Опа – и тут же сепары начинают обстрел. Я сам не раз такое бачил…

– …

– Короче, мне сказали, Морбид – фашист и сатанист, у него руки по локоть в крови. В АТО пошел, чтобы людей вбивать. Псих конченый. И с ним не только контачить, про него и спрашивать небезпечно. Если не хочешь без вести пропасть. Его вообще побратимы за своего не считают, мразь мразью.


Интересные дела. Вот такие вот монстрики – и ходят по улицам Одессы. Эх, Одесса, жемчужина у моря…


– А Пивовар сейчас где?

– Пивовар? А он в Генштабе теперь. Ему Звезду Героя привесили…

Еще круче. Но у меня крутилась в голове мысль, что что-то не сходится, и до меня дошло что.

– Слушай, Васыль. А сколько Пивовар мог платить Морбиду?

– Сколько? А бис его знае…

– Я не про то. Вот смотри – Морбид возвращается в город. Сколько у него могло быть при себе денег?

Васыль озадаченно почесал затылок.

– А бис его знае…

– Много, согласен? Если он такими делами занимался. Так почему же он работал в порту, почему жил в квартире, которая принадлежала матери? Единственное ценное, что мы нашли, – это винтовка, да и то не факт, что его. Почему у него не было машины? Где все деньги, которые он привез из АТО?

– …

– Морбид был старшим группы, которая работала на Пивовара?

– Нет вроде.

– Тогда сможешь узнать, кто еще входил в группу с ним?

– Можливо…


Перед встречей с Васылем «Тойоту» я оставил на соседней улице. Когда открывал машину – услышал за спиной тихий свист. Резко обернулся.

На противоположной стороне улицы стояла белая «Шевроле Нива». Из опущенного окна лыбился на все тридцать два Слон…


Слон – это Евгений, мой куратор. Мы с ним вместе служили, потом он по кабинетной работе в основном пошел, а я подался в чистые оперативники. Но чисто кабинетной крысой его назвать нельзя, он, если надо, и мне фору даст. Прохаванный, армия учит. В армии слон – это СЛОН, Солдат, Любящий Огромные Нагрузки. Я не знаю, кем был в армии Евгений, но погоняло это у него с армии, он так его и в ГРУ сохранил – СЛОН.

Он сидел на пассажирском, кто был за рулем – я не видел. Толкнув дверь, он вышел, подчеркнуто держа руки перед собой. С ГРУ у меня сейчас сложные отношения.

– Ты один? – спросил он.

– Не уверен.

– А я уверен, что время обеда. Поедем, поедим?

После недолгих раздумий я кивнул.


В Украине индустрия уличного питания вообще развита почти по-европейски, в Киеве на каждом шагу машины с кофе стоят. А Одесса с ее туристической раскрученностью – и вовсе может накормить самого взыскательного гурмана. Но нам было надо не только поесть, но и пообщаться. В итоге мы купили простые хотдоги, кофе и устроились на лавочке в районе дворца Воронцова. Место людное, если что.

Слон изменился… У него всегда были серые волосы, но сейчас он выкрасил их в пшеничный цвет и отрастил такого же цвета усы.

– Ну, чего? – преувеличенно весело и беззаботно спросил Слоняра, взгляд у него при этом был напряженным, бегающим. – И что ты тут делаешь?

Только мне этот преувеличенно веселый тон был не по душе, устал я от всего, и нервы были на пределе. Поэтому я посмотрел на него в упор и спросил:

– А ты?

Слон, обдумывая ответ, хлебнул кофе.

– Давай так. Вопросов к тебе по прошлому мы не имеем. Но ты – в резерве. И ты понимаешь почему, так?

Понимаю. Потому что с той операции в водах Средиземного моря я скорее всего раскрыт американской разведкой. А может, и не раскрыт. Но в нашем деле – подозрение равно утверждению. Никто не рискует.

– Понимаю. Дальше что?

– …

– Ты на меня вышел или я на тебя?

Слон снова отхлебнул кофе.

– Ты чего такой подорванный? В туалете ноги не ошпариваешь?

– Нет. Просто ты подошел ко мне и даже не подумал, может, дела у меня.

– Вообще-то как к другу подошел.

Я решил, что действительно перебарщиваю.

– Извини.

– Да чего тут. Ты тут по делам, я смотрю.

– Ага. От полицейской миссии.

– Чего?!

– Полицейская миссия Евросоюза. Помощь Украине.

Информация для Слона была столь неожиданной, что он решил взять по пиву в ближайшем ларьке.

– Извини, без меня, – отказался от пива я, – еще на службе.

Слон сбегал за пивом, не выходя из моего поля зрения. Откупорил банку, хлебнул.

– Ты серьезно?

– Вполне.

– Зачем тебе это?

– Ну, должен же я чем-то заниматься, верно? Жизнь скучна. Клиентов нет. Денег тоже нема…

– Это тебе эта… Ну, твоя шведка устроила?

– Скажем так, поспособствовала. А что?

– Да ничего. Ты, получается, на шведов теперь работаешь.

– Ну, другой же работы нет. Кстати, у меня официальный контракт, как положено, на четырнадцать месяцев, с выплатами. Причем не со шведами – а с Брюсселем, с Евросоюзом. С медицинской страховкой. А знаешь, сколько мне шведы вопросов задали?

– …

– Меньше, чем ты сейчас. То есть ноль.

Подозрение равно утверждению, я понимал Слона, а вот он не понимал ни меня, ни того, что происходит. Хотя считался специалистом по Западной Европе. Но он ее изучал, а я там жил. Если ты живешь в России, то все не то, чем кажется, и у всех есть двойное дно. Европейцы так не живут, у них всё – чем кажется, то и есть. И если они заключают с тобой контракт на подготовку украинских полицейских, то это именно контракт на подготовку украинских полицейских. А не прикрытие для работы на шведскую спецслужбу. Шведы не рискнут хотя бы потому, что если это все вскроется – то у ЕС возникнет масса неприятных вопросов к шведскому правительству, а на репутации Швеции окажется пятно. Мы этого не понимаем, потому что мы так не живем. А они живут именно так.

– То есть ты сейчас тут кто?

– Полицейский.

– Украинский?

– Нет, еэсовский. Помогаю украинцам.

– …

– А с какой целью интересуешься? И ты-то тут – в каком качестве?

– Я при консульстве работаю.

Только я не поверил. Российское консульство действительно тут есть, да только не будет такой человек, как Слон, при консульстве работать.

– Помощь нужна? – в лоб спросил я.

– Пока нет. Но буду иметь в виду…


Одесская область
20 августа 2016 года

Вечером мне показалось, что опять следят, но оторвался. Зато Васыль не пришел в отель ночевать. На звонки тоже не отвечал: телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Утром, чувствуя неладное, мы начали его искать. Первым делом наведались в тот гараж, около которого мы встречались в последний, тьфу, крайний раз. Мужики из расположенного в гаражах сервиса опознали его, показали его гараж, но больше ничего сказать не смогли. Подтвердили, что у него действительно была «шестерка» и он ее забрал из гаража – и все, больше ничего. Адреса они не знали.

Бить в колокола и сообщать о пропаже полицейского мы не могли – времени прошло слишком мало, а если он по делам, причем по нашим делам, получается, что мы его подставим. Оставалось ждать.

Чуть раньше полудня у Игоря зазвонил телефон. По первым же фразам я понял, что говорит Васыль, разговор был коротким, пара фраз, не более. Оборвался быстро.

Я вопросительно смотрел на Игоря.

– Васыль звонил. Говорит, он в Холодной Балке, просил приехать…

Мы с Игорем смотрели друг на друга, и мысли были невеселыми – готов поспорить – у нас у обоих. Игорь одессит, я, можно сказать, вырос тут, каждое лето в Одессе. Холодная Балка – это место, где находятся выходы из катакомб, недалеко от дороги М5. Место опасное во все времена – катакомбами лихие люди пользовались, а в девяностые – это излюбленное место для разборок мафии и захоронения трупов. Сказать, что это место поганое, – не сказать ничего: невысокие холмы, выходы из катакомб, неприятные обрывы, по метру, по два – их почти не видно, но они есть и позволяют незаметно занимать позицию для стрельбы, перемещаться и стрелять.

С другой стороны – место вроде как обжитое, не то что Рени или Татарбунары.

Что Васыль может там делать?

Я достал свой телефон, набрал номер Васыля. Абонент не отвечает…

Мы в ответе за тех, кого…

– Садись за руль…


Где конкретно в Холодной Балке мог находиться Васыль – мы не знали. Но искать особо не пришлось – свернув с трассы на дорогу, ведущую в село, мы проехали по ней и увидели стоящую на обочине «Ладу-шестерку»…


Васыль лежал на спине, за машиной, лицо его было спокойным – упал там, где стоял. Под рукой лежал телефон, дорогой – я отсюда видел, что дорогой, не тот, который у него обычно был…

– Не подходи, – спокойно сказал я, – затопчешь следы.

Игорь оставался на месте. Я слышал, как тяжело он дышит, смотря на еще одного погибшего члена нашей группы. А я подумал, что, несмотря на жару, не пахнет, когда же его убили тут? Вдруг телефон зазвонил, и мы автоматически посмотрели на него, просто на инстинкте. А в следующую секунду чудовищный удар в грудь вышиб из меня дыхание, и я упал назад, ударившись спиной…


Бывает, что тебе везет. Вот просто везет – и все. Я так по жизни везучий – может, потому и пошел в разведку. Без везения в нашем деле никак.

Повезло мне и на этот раз…

Бронеплита третьего усиленного класса держит тридцать – ноль шесть со стальным сердечником[25], – вставленная в скрытый кэрриер, который я надевал на майку, – отработала на все сто, остановив пулю снайперской винтовки, но при этом вышибив дух из меня. Снайпер целился правильно – по центру грудной мишени – и попал, но южнокорейская плита из высокомолекулярного полиэтилена остановила пулю.

Игорь попытался мне помочь, и, наверное, это спасло его – он ушел из поля зрения снайпера, и тот не стал больше стрелять. Но это была лишь отсрочка – дорога здесь одна, и понятно, что снайпер нас не выпустит. Хуже того – он будет перемещаться, пытаясь выйти на позицию, позволяющую повторно обстрелять нас.

– Александр Иваныч. Целы?

Вместо ответа я, хватая ртом соленый воздух и отталкиваясь ногами, пополз к машине. Той, которая ближе…

Хлопнул еще один выстрел – и наша «Тойота» с хлопком осела на переднее колесо. Еще один – пуля стукнула в двигатель. Еще один. Конечно, «Тойота» бронирована, но против пистолета – винтовочную она не выдержит.

– Не поднимайся! – крикнул я.

Понятно, наша машина стояла на линии его огня, и он не хотел, чтобы мы уехали отсюда…

Еще выстрел. Винтовка звучит глуше и растянутее, чем «СВД». Интересно, что это? Похоже на «СВУ»[26].

Пытаться добраться до оружия в нашем багажнике безумие, машина стоит выше – он сумеет достать, наверное, если даже ползком подползти. Проверять, насколько точно он стреляет, я не хочу. Я знаю – точно. Из «СВД» попасть с первого выстрела непросто, из «СВД» научиться стрелять вообще непросто – винтовка сложная, тупо количеством «бахов» не научиться. Я жив только потому, что на мне был кэрриер с тяжелой плитой, а он об этом не знал. Но второй раз так не повезет.

– Не поднимайся!

Я подполз к машине Васыля, плевать уже на следы, тут бы самому в живых остаться. Заодно понял – он падал от задней двери, она приоткрыта была, приоткрыл и упал, а она закрылась, но не заперлась. Я начал открывать дверь, мне важно было просто понять, можно на этой машине уехать или нет, это шанс убраться отсюда. Но, открыв, увидел торчащую резиновую калошу от «ГП-25», надетую на приклад…

Едва не закричал – отлично!

Васыль, отправляясь на встречу с кем-то – как у него хватило ума ехать сюда одному?! – все-таки что-то заподозрил и взял оружие. Скорее всего старое, атошное – автомат «АК-74» со старым деревянным прикладом, но с оптическим прицелом. Оптика была «Вебер», китайская, массовая, такую возили волонтеры. Но это был автомат, хоть что-то против снайперской винтовки.

Я вытащил автомат, он просто лежал на сиденье, там была еще сумка – я достал оружие и потянул сумку. Снайпер понял, что происходит, и выстрелил – пуля ударила поверху машины и пробила ее насквозь. Но тем самым лишь показал мне безопасный уровень, ниже которого он не достает.

– Игорь! Игорь, цел?!

– Так…

– Держись ниже!

Снайпер выстрелил снова – четкий удар пули по металлу. Потом – еще раз…

– Телефон?

– Не берет!

Удивительные дела. Совсем рядом с Одессой, и телефон не берет. Блокируют?

Что же делать…

Я посмотрел по сторонам, и вдруг пришла в голову идея…

Я достал нож, переполз к Васылю, срезал с него куртку, мысленно попросив прощения, но ему она уже не была нужна. Быстро, ножом, напластал две длинные полосы ткани, как смог. Только бы в баке был бензин…

Есть! Васыль, расконсервируя машину, заправился под завязку, в баке было три четверти, не меньше. Я опустил в бак одну за другой обе полосы ткани, смочил их бензином. Затем обернул их остатками ткани, закрыл крышку бака, протянул Игорю получившиеся зажигательные устройства. А ла гер ком а ла гер.

– Зажигай и бросай. Подальше от себя, понял?

Моя идея была в том, что Одесса – это юг. С очень жарким и сухим климатом всегда. А это лето было особенно жарким, и потому весенняя трава высохла, а кустарники, которых тут полно, тем более отличное топливо. Поджигать машину… Я же не идиот, товарищи. А если бак рванет? И где прятаться, если машина загорится? А вот поджечь траву, сделать пал – другое дело. Огонь, дым… Все это сильно помешает работе снайпера, создаст миражи…

Место я себе заприметил…

Трава от смоченных бензином тряпок занялась хорошо, а ткань дала еще и дым. Хорошо пошло!

– Значит, так. Сейчас мы побежим. Ты к «Тойоте», я – в другую сторону. Как только доберешься до машины, примерно через минуту, покажи куклу.

– Куклу?

О том, что до «Тойоты» можно и не добежать, никто из нас не говорил и не думал.

– Куртку сними, пистолетом подопри и покажи над капотом. Только руку не высовывай, а то лишишься. Понял?

Игорь кивнул, дышать от дыма было уже трудно.

– Понял.

– Не высовывайся!

– Да понял.

– Все, отсчет от десяти. Десять…


То, что снайпер увидит движ, в этом я не сомневался, задумка была в другом. Во-первых, дым дает сигнал, что что-то тут не ладно, заставит снайпера нервничать – в любую минуту могут появиться пожарные, полиция, просто проезжая машина остановится тушить. Дым частично скрывает нас, горячий воздух создает миражи. Мы рванем одновременно в две стороны – еще задачка для него. Судя по перезарядке, у него «СВД», не такая точная винтовка. Впереди я вижу что-то вроде овражка, в нем и лягу. Последний мой козырь – он не знает, что у меня «АК». Он думает, что у нас пистолеты или край – «МР5», автоматы под пистолетный патрон. Для него – оружие почти безопасное. Трофейный «АК», да еще с оптикой, будет для него сюрпризом.

Думать не хочется о том, что будет, если есть еще один снайпер, страхующий первого – настолько умный, что он еще ни разу не проявил себя и просто лежит и ждет. Тогда как минимум одному из нас конец, и скорее всего – конец мне. Но должно же мне немного повезти…

Еще один раз.

– Раз! – крикнул я.

И мы стартанули…


Бежать по горящей траве и под прицелом снайпера, когда дым ест глаза, рвутся легкие, а там, куда ты бежишь, может оказаться змея, – не лучшее развлечение. Желающие могут попробовать на досуге. На раз – мы поднялись и, пригибаясь, побежали…

Снайпер был начеку и проявил себя – немедленно выстрелил. По мне. Причем так, что я, кажется, что-то увидел. Но не попал. Правда, пуля прошла так близко, что рванула ткань. Второй раз – он уже вчистую промахнулся.

Прорвавшись через дым и гарь, я упал в ложок… Похоже, это даже был старый, оставшийся от Великой Отечественной окоп, там тоже тлело. Я, как смог, сбил пламя руками и начал продвигаться по ложку на коленях, считая про себя…

Сорок шесть… сорок семь…

На цифре «пятьдесят» я чуть приподнялся над краем и начал осматриваться. Глаза слезились, но там, куда я смотрел, дыма не было, и потому было видно.

Раздался выстрел, а потом я заметил едва заметное движение, вот на это я и рассчитывал. В магазине «СВД» десять патронов, и я предполагал, что снайперу в ближайшее время придется перезарядить.

Он рассчитывал, что никто из нас не будет смотреть, а я смотрел. Он рассчитывал, что никто не увидит, а я увидел…

Перевел свой автомат на одиночные. Искренне понадеялся, что он пристрелян на постоянный прицел – триста и что прицел не сбит от какого-нибудь удара. Положил автомат цевьем на импровизированный бруствер, прихватив цевье, прицелился и открыл огонь, всаживая пулю за пулей в то место, где, по моим предположениям, должен был находиться снайпер.


Ответного огня не было. По местами горящей, а местами дымящей траве я перебежал обратно к нашей «Тойоте». Колесо повреждено, там пулестойкая вставка, по мотору тоже стреляли – но надеюсь, движок работает.

– Садись назад. Дверь не закрывай…


«Тойота», как я уже говорил, была бронирована по четвертому классу, от сорок четвертого «Магнума» – винтовочную пулю она бы не сдержала. На машине, обдирая днище, я подъехал как можно ближе к тому месту, где, по моим предположениям, был снайпер. Времени особо не было – в любой момент кто-то мог вызвать пожарных, или полицию, или и тех и других…

В снайпера я попал дважды, он был без бронезащиты – видимо, чтобы легче передвигаться. На нем был комбез с капюшоном, похожий на те, какие используют антитеррористические силы Европы, но не черного цвета, а в расцветке «варан», это штатный камуфляж украинской армии, продуманный, кстати. Лежки у него не было, он лежал прямо на земле. Снаряга была рядом, он использовал рюкзак как подставку под цевье…

Винтовка лежала рядом. «СВД», но какая! Деревянное, но зачерненное цевье и приклад, сошки «с лапкой», аналогичные армейским. Вместо убогого ПСО на титановом кроне стоит аж «Найтфорс», который стоит втрое дороже винтовки. Вместо обычного пламегаса – стоит то ли глушитель, то ли еще что, короткий, похоже, что-то совмещенное еще и с компенсатором отдачи. Явно спецовская винтовка и явно из АТО. Штатная, но переделанная…

Не обращая внимания на Игоря, я обыскал снайпера. К моему удивлению, нашел телефон… обычно на такое дело с телефоном не идут.

– Помоги…

– …

– Помоги, помоги. Спрячем его.

– Мы оформить должны.

– Кого – его? Ты еще не понял ничего?

Игорь потряс головой, как после пропущенного удара, расставаясь с последними иллюзиями, если они у него еще были.

– А Васыль?

– Тоже похороним. Он против не будет…


Зачем я это сделал? А затем, что официальное расследование всего этого дерьма ничего не даст, сомневающимся – смотри выше, как дело Курченко – Морбида слили в унитаз и нам по шее дали, в профилактических целях. Думаете, если слили в унитаз убийство шести человек, дело психопата-маньяка, это будут расследовать? Скорее наоборот – я уверен, что те, кто за всем этим стоит, смогут получить доступ к данным полицейского расследования. Тем более что по закону мы должны заносить данные в «едыну базу криминальных проваджень». А вот если действовать нелегально, без документального оформления, тогда они занервничают, задергаются. Может, и проявят себя.

У нас был телефон – ниточка, которая может вести дальше. Мы завернули в местный офис «Киевстара» и, предъявив удостоверения, получили распечатку звонков с мобилы, которую я отобрал у снайпера, и распечатку активности его телефона. То есть на каких сотовых вышках проявлялся его телефон. Далеко в подробности углубляться не буду, скажу только то, что телефон, даже выключенный, время от времени посылает сигнал на ближайшую сотовую вышку и там регистрируется. По истории этих сигналов можно установить, где бывал владелец телефона в последнее время. Это называется «детальная распечатка» – вообще ее без санкции судьи делать нельзя, равно как и другие «негласны слидчи дии», но у полиции в Одессе была хорошая репутация, и девушка в офисе «Киевстара» нам ее сделала.

Сейчас мы сидели в машине на Ильфа и Петрова (это такая улица в Одессе есть) и ждали подмогу. В нашей машине негромко играл Вакарчук.

Хто ти є? Й ким би не була ти,
Я не здамся без бою,
Я не здамся без бою…
Я – не сдамся без бою.

– Надо сообщить, – сказал Игорь.

– Иди, сообщай… – согласился я.

Игорь не ответил.

– Вот что – на будущее тебе. Ты или человек дела, или человек бумаги. Если человек бумаги – то вперед. Живи по этим правилам. Без бумажки мы букашки, гадь на нижнего, смотри в задницу верхним и так далее. Если ты человек дела, то делай дело, а на все остальное – плюй с высокой колокольни. Нам надо выиграть время, если их не найдут, через несколько дней мы сообщим. Но не раньше.

– Накажут?

– А ты как думал? Естественно, накажут. Только заметил я одну вещь за свою жизнь. Тех, кто делает дело, – наказывают, но не увольняют, почти никогда. Потому что, если их уволить – кто дело будет делать?

– …

– Тем и спасаемся.

Зазвонил телефон, Игорь послушал. Я видел, как он бледнеет, прямо на глазах.

– Что?

– Мама звонила. К ней приходили какие-то люди.

Здорово. Чего и следовало ожидать.

– Меняемся. Садись за руль.

«Тойота» рванула с места. Я подумал, набрал номер…

– Дидо? Можешь помочь?


Мама Игоря жила на Маразлиевской – это одна из основных и колоритнейших улиц Одессы, по ней даже экскурсии проводят пешие, по 40 гривен с человека. Дома здесь были старыми и неповторимо особенными, как и все в Одессе. Старые дома, по три, по четыре этажа, перемежались стилизованными под старину элитными многоэтажками, стоимость метра в которых была такой, что не хотелось даже думать.

– Маму как зовут… Осторожнее!

Игорь в очередной раз нарушил правила.

– Зинаида Дмитриевна.

– Она как, нормально ходит? Ничего такого?

– Она на всех митингах была.

– Нормально. Значит, так – ты идешь, выводишь маму. Я остаюсь на улице и смотрю за обстановкой. Хорошо?

– Хорошо.

– Связь по рации держим.

«Тойота» уже летела по одесским улицам.

– Приди в себя. Все будет нормально…

– …

– И давай так. Ты остановишь на соседней. Меня высадишь, я скажу, когда подъезжать. Понял?

Не знаю, понял Игорь или нет – надеюсь, что понял. Мама – это, конечно, святое…


Игорь высадил меня на перекрестке Маразлиевской и Сабанского переулка. Оттуда я пошел пешком, осматриваясь. Вообще место для снайпера, если он там есть, так себе. С одной стороны – дома разной высотности и архитектуры, а старые дома еще и с чердаками делают, для снайпера – раздолье. С другой стороны – деревья. Они есть, их много, и их пышные кроны хорошо закрывают обзор, если кто вздумает стрелять с крыши.

Набрал номер:

– Все норм.

«Тойота» стартанула с места, обогнала меня, припарковалась. Игорь вышел, посмотрел на меня – я показал ему: вали к чертовой матери. Это ошибка – расчет на то, что если наблюдатель и есть, то он меня не заметит и все внимание будет обращено на полицейскую «Тойоту».

Но и мне просто тусить на улице – проблемно…

Я медленно шел по улице, осматриваясь. Поганая застроечка. Современная – это громадные, но простые бетонные коробки, а тут что ни дом – то внутренний двор и арка в него с улицы. Арка – это прикрытие для стрелка и отход.

Набрал номер Игоря:

– Все норм?

– Мама отказывается уходить…

Этого только не хватало.

– Дай ей трубку… Зинаида Дмитриевна? Алло…

Дыхание.

– Алло, Зинаида Дмитриевна?

– Кто это?

– Александр Иванович меня зовут. Я – начальник Игоря.

– …

– Надо уходить. Мы перевезем вас в безопасное место. Понимаете меня?

– Я никуда не пойду с дома.

– Зинаида Дмитриевна – это государственная необходимость (я не знал, сработает ли это, но другого у меня ничего не было)… мы расследуем важное дело.

– Игорек не говорил… Игорь, почему не говорил маме…

– Зинаида Дмитриевна. Я жду вас внизу, в машине. Дайте трубку Игорю… Алло.

– Да…

– Давай, вниз. Что маме врал – потом поговорим…


Я уже стоял около «Тойоты», когда на улице показалась машина Дидо. Она шла с противоположной стороны. Увидев меня, Дидо резко, нарушая все правила, развернулся. Опустил стекло.

– Что происходит? – спросил он по-английски.

– Будь начеку, – на том же языке ответил я, – будь наготове…

Дидо вышел из машины. У меня зазвонил телефон:

– Мы спускаемся.

– Понял. Тормознись у двери немного. Я отзвоню…

Я осматривался: крыши, переулки, улица. Киллер мог быть везде, в любом месте, он мог быть на машине, мог выжидать момента на крыше…

– Движение на крыше, слева! – крикнул Дидо.

Я обернулся, ровно для того, чтобы увидеть, как Дидо падает, держа в руке «Глок». Откуда был выстрел, я не увидел.

Проверил пульс, готов. Пульса нет. Еще один за сегодня… Да что за день сегодня такой, а?

Я прятался за машиной – снайпер в любой момент мог проявиться снова. Кровь Дидо была на моих руках.

Война… б…

Кто-то страшно закричал из прохожих.

Я достал телефон, набрал номер дежурного.

– Дежурный, майор Линько.

– Перестрелка на Маразлиевской, убит сотрудник полиции. – Я назвал условный пароль, который давал понять, что говорит полицейский. – Направляйте спецназ. Работает снайпер.

– Вас понял…

Досчитал до десяти и ломанулся обратно в подъезд. Зинаида Дмитриевна, увидев меня, вскрикнула, поднесла руки ко рту…

– Все нормально, – я пытался улыбаться, – все хорошо. Здесь черный ход есть?

Дом был старый. И черный ход в нем был…


Звонок другу. Сам я эту головоломку разгадать уже не мог.


Слон в этот раз прибыл не один. Помимо знакомой светлой «Шеви Нивы» был еще микроавтобус «Фольксваген» с затемненными стеклами…

Вместе со Слоном прибыли еще пять человек. С виду без особых понтов, на Рэмбо не похожие, так, человек божий, мимо прохожий, так про таких говорят. Но я по движениям, по тому, как грамотно они выстраиваются – даже в относительно безобидной ситуации каждый встает так, чтобы пасти свой сектор наблюдения и не перекрывать обзор и обстрел другому, – понял, что это спецназ. Скорее всего посольские – засекреченная группа, занимающаяся не только обеспечением безопасности российских диппредставительств за рубежом, но и активными действиями под крышей посольств. Называются они «Заслон», и это одна из немногих настоящих групп спецназа, еще сохранившихся[27].

И просто так «Заслон» нигде не появляется.

И пока Игорь и спецназовцы уговаривали Зинаиду Дмитриевну, что будет лучше, если она «купит путевку» и пару недель поживет в пансионате в Крыму (а убедить в этом еврейскую маму крайне сложно), мы со Слоном отошли в сторону. Встали так, чтобы не просто разговаривать, но и смотреть, что происходит за спиной у другого.

– Что происходит?

– Нас дважды пытались убить за этот день, – ответил я, – оба раза со стрельбой.

– Кто?

– Не знаю. Кто-то, кто хочет, чтобы мы перестали копать убийство Курченко.


Ага. Знаешь. Может, ты кого-то и обманешь, но не меня.


– Слон…

– …

– Что происходит в городе? Только не говори мне, что ты и этот спецназ здесь – просто так. Это ведь «Заслон»?

Слон в упор посмотрел на меня:

– А кто спрашивает?

– Не надо, Слоняра. Я здесь на легальном положении, полицейский с правом ношения оружия. Могу получать информацию. Ты – москаль и русский шпион. Что это означает в сегодняшней Украине – ты понимаешь. Давай просто поможем друг другу. Если ты не знал – полицейский должен поддерживать порядок в городе. И наказывать преступников. И я пытаюсь это делать. Как могу.

Слон помолчал. Я понимал его – делиться информацией с человеком, который признан подозрительным, – ставить под удар карьеру. Но и связи в полиции, доступ к базам данных и право проводить аресты – ему было нелишним.

– В городе в ближайшее время намечается провести конференцию. Точнее, даже не конференцию, а…

– Тайную вечерю, – подсказал я.

– Вот именно. По теме Крыма и окончательного урегулирования.

Уже веселее.

– Кто будет присутствовать?

– Речь о высшем уровне не идет, скорее это уровень экспертов. Незаметных, но важных людей из МИДа, Госдепа США, украинского МИДа. Требуется подготовить почву, провести согласование позиций…

– …

– Ты не хуже меня понимаешь, что ситуация тупиковая.

– Турция держит Северный Кипр вот уже более 50 лет.

– Да, и к чему это привело? Фамагуста некогда конкурировала с Ниццей и Монако, а теперь там что? Мертвый город. Послушай! – Слон поднял руку. – Мне также не по себе. Потому что я знаю, как наши могут продавать. И продаваться. Но на этот раз на нас вышли Соединенные Штаты Америки. Не мы на них. А они на нас.

– …

– Твоя очередь.

– В городе действует криминально-террористическая группа, – сказал я, – бывшие ветераны АТО. Предположительно костяк группы сформировался еще во время АТО, на базе 25-й десантной бригады и ее командира, полковника, а теперь генерала Пивовара. Они организационно не входили в 25-ю бригаду, были членами «Правого сектора» и совершали преступления в зоне АТО из корысти, по найму, а также просто из садизма. Сейчас Пивовар, по моим данным, продвинулся вверх как герой АТО, и, возможно, они продолжают работать на него, а может быть, и нет. Мой человек пытался установить личный состав этой группы поименно. За это его застрелил снайпер, после чего попытался застрелить и нас.

– То есть у тебя этого списка нет?

– Нет. Мы знаем только одного из них.

– Морбида? – быстро спросил Слон.

– Да. Откуда знаешь?

– …

– Откуда знаешь? – настойчиво спросил я.

– Он известен еще со времен АТО и с той, и с этой стороны. Мы подвели к нему своего агента.

– Курченко?

– Да.

Ну, вот, собственно, и недостающая часть головоломки. Откуда у девушки деньги и почему она связалась с психопатом – охранником порта. Совсем не из-за размера его мужского достоинства, простите…

– Ты подвел телку двадцати семи лет к Морбиду, зная, что он психопат?

– Перестань. Тем более не я отвечал за Одессу.

– Ну, да. Конечно.

– Хватит! – разозлился Слон. – Не надо строить из себя моралиста. В разведке все – пешки, в том числе и ты, и я. Курченко должна была получить у Морбида информацию, связанную с незаконными поставками оружия в Украину.

– Незаконными поставками оружия в Украину? – переспросил я. – А Морбид-то тут при чем вообще? Он же псих.

– Не такой и псих. По нашим данным, Украина активно вышла на черный рынок торговли оружием. Они усиленно пытаются приобрести необходимое им оружие в обход ограничительных мер. И прежде всего – ракетные комплексы «Джавелин». В обмен они готовы поставлять все что угодно, в том числе радиоактивный кобальт, который у них есть, и ПЗРК последнего поколения. Это не шутки. И Морбид в порт работать устроился совсем не просто так.

Да какие тут шутки.

– В чем заключался план?

– Курченко поставила «жучки» на его телефон и компьютер. Планировалось, что к моменту начала саммита она напишет серию статей о незаконных сделках Украины на черном рынке оружия. Часть информации она получала сама, часть – предоставляли мы. Статья, написанная украинским журналистом-расследователем, должна была поднять шум и подорвать позиции и Украины, и США на переговорах. Международный резонанс – это то, что нужно…


Эх, Слон… мудаки вы, мудаки…

Запад – а я пожил, знаю – одновременно и идеалистичен и циничен, причем эти качества сочетаются в нем одновременно и вызывают у нас обоснованные подозрения в неискренности – но в том-то все и дело, что Запад искренен. Если надо – он закроет глаза на страшные вещи, не заметит расстрелянного танками Белого дома в Москве 93-го и разбитого бомбами Грозного в 95-м. Ельцин сделал все это и остался в памяти Запада демократом – в то время как Путин не расстреливал парламент, не бомбил Грозный, хотя нет, бомбил, но в том-то и дело, что после Ельцина в Грозном остались развалины, а после Путина – небоскребы. Дело в том, что у Запада есть несколько ключевых идей и целей, и в достижении их Запад проявляет потрясающую моральную гибкость – именно так там называются вопиющие двойные стандарты. Ельцин сделал два важнейших для Запада дела – он уничтожил коммунизм и дал свободу ряду стран, в том числе странам Прибалтики, Беларуси и Украине. Это важно, потому что Запад считает – граница Европы должна пролегать восточнее. «Освобождение» остатков Речи Посполитой, некогда полноправно входившей в Европу, от русского варварства – это одна из идей фикс Запада. А Россию Запад всегда будет бояться и ненавидеть: ненависть эта зародилась на Чудском озере, когда грубые дикари посмели отправить на тот свет христианское рыцарство Европы. С каждым новым обломом, будь то Наполеон или Гитлер, ненависть и страх усиливались…

И потому американцы проглотят и торговлю ПЗРК, и торговлю радиоактивным кобальтом, они и торговлю ядерным оружием проглотили бы, будь оно у Украины. Потому что они – свои. А мы, русские, Россия, – чужие. И так будет всегда.


– Курченко вам успела что-то передать?

– Да. Доказательства – видео и фотографии разгрузки сухогруза в порту Белгород-Днестровский.

– Когда?

– За день до убийства.

Ну вот, похоже, и настоящий мотив. А не придурь со слетевшим с катушек ветераном АТО тире любовником.

– Посмотреть могу?

– А сам – как думаешь?

– …

– Нечего там смотреть. Порт, сухогруз. Люди.

– Какие люди?

– …

– Какие люди, Слон?

– Подполковник СБУ Богдан Гнус. Бывший замначальника одесского СБУ. Бывший помощник начальника одесского СБУ. А помогал он, знаешь, кому?

– Салоид? – догадался я.

– Он самый. Керивник одесской полиции.


– Не скажете, кто этот человек?

Зинаиду Дмитриевну мы все-таки отправили восвояси. Вместе со Слоном и бойцами спецназа. Игорь ждал долго – момента задать вопрос. Держался и не сдержался.

– Кто? Тот, с которым я разговаривал? Представитель российского консульства. Мой старый друг.

Игорь молчал. Мы сидели в своей «Тойоте» в каком-то одесском переулке, и каждый из нас думал – кто сидит рядом с ним, друг или враг.

– Я к вам… В общем, я понимаю, – сказал Игорь.

Понимает он…

– Что ты понимаешь, – сказал я, – этот город такой же мой, как и твой. До совершеннолетия я каждое лето проводил здесь, на каникулах. Этот город вырастил меня. И я ему помогаю. Ему, понимаешь, а не Украине. Ничего, кроме Одессы, у меня в Украине не было и нет.

– Одесса – это Украина, – сказал Игорь.

– Сам-то веришь? Одесса – это Одесса, и ты это знаешь. Одесса была, когда Украины и в проекте не было. Она и будет. Я просто хочу вернуть тот город, каким он был когда-то. Когда тут не убивали людей. А убийц – наказывали. Ты со мной?

– С вами.

Ну, вот и все. Так, наверное, в тридцатые вербовали… в троцкисты. Твою мать, будет ли кто-нибудь и когда-нибудь наказан за то, что мы ведем войну на своей земле, как на чужой.

– Тогда давай придумаем, что будем врать насчет Дидо и твоей мамы…


Одесская область, Червогоглинское
База ВВС Арциз
20 августа 2016 года

База Арциз в Одесской области некогда была одной из крупнейших в Украинской ССР – на ней базировался полк транспортной авиации с самолетами «Ил-76» и полк истребительной авиации. В независимой Украине ни военно-транспортная, ни истребительная авиация оказались не нужны, в 98-м году базу расформировали. Официально там базировался местный ДОСААФ, то есть с парашютами прыгали, а на самом деле это был никем не контролируемый аэродром, способный принимать «Ил-76» и находящийся ближе всего от горячих точек Ближнего Востока… Дальше надо пояснять? Но потом новый губернатор области Михаил Сакарелидзе решил помимо обычного аэропорта построить еще и аэропорт для лоукост-авиакомпаний, чтобы развивать туризм, – как это сделано в цивилизованных странах. И в качестве площадки опять-таки, как во многих европейских странах, выбрал Арциз, теоретически никому не нужную и заброшенную базу военной авиации. Идея, в общем-то правильная, была реализована по-украински, то есть начали делать, потом натолкнулись на препятствия, и дело затихло. В Одессе постройка второго аэропорта стала известна под названием «авиадербан», считалось, что стройка остановилась из-за того, что все выделенные на строительство деньги раздербанили, но построить ничего не успели. На самом деле причины были, конечно же, глубже…

В этот день на аэродром въехали два внедорожника и, миновав недостроенное и брошенное здание авиавокзала (тут даже остатки стройматериалов еще не все растащили), выехали на летное поле. Одна из машин заняла блокирующую позицию, на ее багажнике расположился снайпер. Вторая проехала чуть дальше и остановилась…

Через несколько минут над недостроенным аэропортом появился «Ми-8», судя по знакам – принадлежащий Госпогранслужбе Украины. Описав над стройкой большой круг, он пошел на посадку.


– Ну, рассказывай, что вы тут напрацювали.

В голосе пассажира вертолета слышались едкая ирония и угроза. Он и слово «напрацювали» употребил с иронией, так как родным языком его был русский и почти все в СБУ также разговаривали по-русски.

– Виктор Владимирович, маем…

– Да я уже сорок с лишком лет как Виктор Владимирович. Ты хоть понимаешь, б…, что на кону стоит?

А на кону стояло многое. На кону стояло продолжение тайной войны – войны, которая делала капитанов полковниками, майоров – генералами, тех, кто с трудом наскребал на квартиру, – миллионерами. Война, что тайная, что явная, – клала деньги в карман слишком многим, чтобы ее можно было просто прекратить. А все понимали, что, если договориться по Крыму, война прекратится…

Проблема была в том, что задание сорвать саммит – стремное само по себе – ни один из сотрудников СБУ не решился брать на себя… Прекрасно понимали, что если что – крайними сделают любого из них. Грохнут, похоронят где-нибудь в катакомбах и скажут, что сбежал за границу.

Потому «тему» повесили на армейское бычье, которое использовалось для грубой и примитивной работы в интересах СБУ и верхушки киевского генералитета в городе. Готовили снайперскую группу, но теперь… Маемо шо маемо, как говорил один незабвенный украинский политический деятель. Может и так получиться, что полиция начнет под другие делишки копать: наркотранзит, алкотранзит, оружейный транзит, отгрузки продовольственной пшеницы под видом фуражной…

Но начальнику-то этого не скажешь, верно? У него каждая проблема должна иметь фамилию, имя и отчество.

– Что вообще произошло? Как полицаи в вас вцепились?

– Короче, тут журналистка одна, б…, – Подполковник СБУ Гнус вытер потный лоб.

– Не в казарме!

– Извините, пан генерал. Короче, из этих бесов… У одного из них баба оказалась журналисткой. Пробралась в Белгород-Днестровский, засняла выгрузку. Хорошо, мы ее просекли, под бытовуху сделали. Так нет же, за дело полиция взялась! Концов нет, разматывают…

– Просекать надо не после. А до.

– Так точно.

– Что за баба?

Подполковник подал папку.

– Курченко фамилия. По нашим данным – российский агент.

Генерал СБУ взглянул на подчиненного поверх сползших очков.

– Не п…и, Жора. Какой российский агент, шо ты п…шь?

– Есть оперативная информация. Может быть, и агент ДНР.

– Дальше что?

– Мы ее е…ю сказали – решай сам, а то с тобой решим. Они ее сделали, но полиция по непонятным причинам забрала дело себе. И почти сразу вышла на наших в порту. Пришлось решать.

– Решать. Пять трупов – это ты называешь, решать?!

– Прокуратура закрыла дела! – обиженно сказал подполковник. – Причем оба и чисто, за смертью подозреваемого.

– Да, только полиция продолжает копать, верно?

– Да яка там полиция. Отморозки, они сами от начальства по башке получили.

– Да, только я, в Киеве, знаю, что они копают. Слухи доходят. А ты, в Одессе, – е…м щелкаешь.

– …

– Короче, с полицейскими решай, как хочешь. Кто у них начальник?

– Салоид. Я уже его просил…

– Ладно, решим. Насчет этих отморозков, что-то они светиться стали часто. От них больше проблем, чем пользы. Продумай, как их убрать. Только по тихой. И надежно…

– Есть.

– Машинку мне организуй. Только тихо.

– Есть.


Генерал СБУ Виктор Малик по паспорту был украинцем, по факту же – позднесоветским гражданином, и изменить это было уже невозможно. Он родился в Донецкой области, в небольшом селе, до какого-то момента его биография не отличалась от биографии обычных людей: учился, отслужил в армии, женился. В СБУ он попал, в общем-то, случайно, в 92-м году по рекомендации односельчанина, тоже устроившегося работать в СБУ. Его он потом «отблагодарил» – после первой «революции гнидности», в 2004-м, написал на него донос. Что якобы тот поддерживает пророссийские силы, ведет пророссийские разговоры и звонил, консультировался с ментами по поводу разгона Майдана. Сделал он это сознательно – потому что очень опасно иметь над собой человека, которому ты лично должен. Это тебе все мают быть должны…

До второй «революции гнидности» генерал Малик (тогда еще не генерал) потихоньку рос по служебной лестнице, курируя то антитерроризм, то торговлю оружием. Во время своего кураторства торговли оружием он в первый раз причастился от того денежного потока, который тек в карманы заинтересованных людей от «роскрадания вийскового майна»[28]. Деньги тогда были небольшие, строго по чину, хватило только квартирку сменить, и все. А «роскрадали» тогда здорово, продавали всем, кто мог платить. Помните дело «Фаины», захваченной пиратами?[29] Вот то-то же…

Вторая «революция гнидности» многое изменила. Во-первых, он тогда занимался контртерроризмом и на этой почве слишком много знал о подводных камнях той революции. Во-вторых, навел очень хорошие знакомства по теме. По теме – это когда после очередного оперативного совещания на тему «Что нам делать с Майданом» ты звонишь заинтересованным лицам и выкладываешь, что было решено, а тебе на счет денежки капают. Или когда «Беркут» пошел вперед – ты звонишь кому-то и «делишься мнением», что не надо «так рьяно», «там же дети», а тебе на счет опять денежки. В-третьих, после победы Майдана он стал нужен новым властям – по той же причине.

Люстрация? Люстрации он избежал довольно просто – бывал на передовой (в штабе АТО) и получил справку, что люстрации не подлежит. Штаб АТО – это Краматорск, к сведению. И, после того как мутная майданная волна наивной справедливости схлынула, снова уверенно пошел наверх…


Информация к размышлению.

Документ подлинный

Председатель Луганской военно-гражданской администрации Георгий Тука заявил, что украинскую сводную мобильную группу по борьбе с контрабандой под Счастьем расстреляли не боевики, а кто-то «из наших». Об этом сообщает «Украинская правда» со ссылкой на «5-й канал».

«Я абсолютно убежден, что это было просто убийство, к которому никакое ДРГ сепаратистов не имеет никакого отношения. По моему убеждению, это сделал кто-то из наших. Или это военное подразделение, или подготовлены определенные структуры именно с тех подразделений, которые в этом секторе контролируют линию пересечения границы. Это речь идет о 92-й бригаде», – отметил глава области.

Вчера, 3 сентября, таким же способом (с помощью подрыва управляемой мины МОН) был убит Володимир Киян, позывной «Тайфун». Как написал на своей странице в «Фейсбуке» волонтер Юрий Касьянов, он подорвался на фугасе недалеко от того места, где 2 сентября расправились с мобильной группой по борьбе с контрабандой.

«Володя был замечательным парнем – настоящий воин с горячим сердцем и холодным разумом, – написал Касьянов. – Он прошел самые жестокие сражения этой войны в районе Луганска. Его подразделение держало ТЭС, и после вывода десантников его попросили остаться. 9 сентября у него должен был быть дембель…»

«…Фискала и волонтера под Счастьем… убила 92-я бригада ВСУ… Убийство будет малозаметным. Армейское начальство будет покрывать убийц», – рассказал на своей странице в «Фейсбуке» Дмитрий Корчинский.

«Почему я так думаю? Недавно по бойцам св. Марии тоже стреляли. Лично командир 17-го батальона за то, что те препятствовали нелегальному товарообмену с оккупированными территориями. С этого товарообмена, из тайных коммерческих отношений с врагом, он (вероятно, и его начальство) зарабатывает бешеные деньги. Он не отстранен от исполнения служебных обязанностей. Его не накажут», – продолжил украинский политик.

«Мы кормим врага. Это обогащает и развращает армейцев, фискалов, работников СБУ, пограничников. Это ставит под сомнение перспективы нашей боеспособности. Потому что мародеры небоеспособны. Общество, которое не в состоянии отличить наибольшей угрозы от второстепенной, – небоеспособное», – завершил Дмитрий Корчинский.

«Еще раз по ситуации в зоне ответственности 92-й бригады, – написал вечером 3 сентября Юрий Касьянов. – Погибли люди. Погиб Эндрю, погиб Тайфун – я их знал лично. Я знал и знаю о переправе в районе Лобачево-Желтое. Я сам сталкивался с неоправданно жесткими мерами «безопасности» со стороны подразделений 92-й бригады в радиусе 10–15 км от переправы. Войска стоят не на линии разграничения, проходящей по Северскому Донцу, а в тылу, оберегая «серую зону» от чужих глаз. В июне мы пытались попасть туда – не помогли даже команды из штаба АТО, не смогли туда проехать офицеры ССО, попали там в засаду бойцы батальона «Золотые ворота» и группа 8-го полка спецназа. Сепары. Якобы сепары в нашем тылу. Странная штука… В самом Счастье, на Фасаде до сепаров меньше километра, на ТЭС – 400 метров, в Майорске на окраине Горловки – 200 метров, – и там безопаснее?.. Нет ни самих сепаров, ни странных смертей…»

«У меня нет своих и чужих. Сидеть будут все», – заявил Тука в интервью «Украинской правде».

По его словам, когда речь идет о контрабанде на Донбассе, опускаются две важные вещи.

«Во-первых, это контрабанда в прифронтовой зоне. А во-вторых, мы всегда в первую очередь думаем о материальной составляющей, о цифрах. В чем принципиальное отличие контрабанды на Закарпатье и здесь? В процесс контрабанды здесь вовлечена масса военнослужащих, в том числе и высочайшего ранга. Опасность не в том, что перегнали фуру и поделили бабки. Если бы только в этом, то я бы, может, смотрел на это не сквозь пальцы, но не с такой лютой ненавистью. Все дело в том, что с той стороны работают высокопрофессиональные сотрудники ФСБ. Они на своей шкуре прошли все то же самое в течение двух чеченских кампаний. Этот прием использовали против них чеченцы, когда нищих офицеров начинали подкупать, а заканчивалось просто тупым сливом воинских подразделений, когда целые батальоны командиры сознательно заводили под артиллерийский огонь», – рассказал Тука.

http://crime.in.ua


Украина, Одесская область,
Тарутинский район
237-й полигон
21 августа 2016 года

На сей раз образцы доставили самолетом: ввиду срочности. Подставная транспортная компания с регистрацией на Мальте, оперировавшая шестью «Ан-12» и двумя китайскими «Y8», доставила товар по сложному маршруту: из Гонконга через международный транспортный хаб в Баку и далее до аэропорта Одессы. Официально у самолета во время следования по «воздушному шелковому пути» случилась неисправность в двигателе, и он сел на ближайшем аэродроме – в Одессе.

Там груз уже встречали. Перегрузив ящики, несколько джипов и пикапов рванули на юго-запад, на пустующий огромный военный полигон, расположенный в нескольких километрах от границы с Румынией, от которого местные аграрии и прожженные военачальники неутомимо откусывали по кусочку, кто под дачу, кто под огород, кто под виноградник. Конвой из джипов и пикапов проехал по трассе (определение «промчавшись» тут не подходило, кто ездил по этой трассе, тот поймет, почему) и подъехал к одному из немногих оставшихся целыми и не растащенными на кирпичи сооружений полигона.

Из здания выбежал прапорщик, суетливо отдал честь, поднял шлагбаум. Из головной машины вышел человек в новой форме «Збройных сил Украины», без знаков различия, в щегольских, с золотой оправой очках с темными стеклами, предназначенных для высшего комсостава ВВС США.

– Прапорщик Бурко, здравия желаю! – подбежал к нему прапорщик.

– СБУ. Подполковник Гнус. Все нормально тут?

– Нияких происшествий не зафиксовано.

– Ближайший час никого не пускать.

– Есть.

– Подвижная мишенная обстановка действует?

– Никак нет…

– Хорошо. Не пускать никого. Оставайтесь в здании.

– Есть!


Машины, поднимая пыль, проследовали дальше по полигону. Прапорщик вернулся в здание, снял кепку-гелетейку, вытер лоб. Несколько человек, все в камуфляжных костюмах «Гилли», смотрели на прапорщика, подобно стае волков.

– Проехали. Наверное, на директрису поедут.

– Сколько их?

– А бис их знает. Багато… пять автивок.

Один из снайперов улыбнулся, чтобы снять напряжение, и похлопал прапора по плечу.

– Добре. Добре, отец. Слава Украине.


– Мишенная обстановка работает?

– А ни хрена тут не работает!

– И как стрельбы проводить? – раздраженно спросил Кислов.

– А вон танк. По нему и стрелять можно.

Кислов посмотрел, приложив ладонь козырьком к голове, – примерно в двух километрах от них стоял старый, списанный и переделанный в мишень танк. То ли «Т-55», то ли «Т-62».

– Попадет?

– Он и на вдвое большей дистанции попадет…

Кислов по-английски переговорил с представителем завода-изготовителя, китайцем, который прилетел с ракетными установками.

– Можно поставить стрелка в кузов пикапа и стрелять на ходу, километров с двадцати скорости. Будет то же самое.

– Добре. Добре.

Кислов сделал знак китайцу, и они вместе принялись раскрывать массивные, ударопрочные кейсы, собирая систему.

– Это не «Джавелин», – сказал один из украинцев.

Кислов достал из упаковки прицельный комплекс, установил на него тубус с выстрелом, как учили его инструкторы Китайской народной армии.

– «Ред Арроу 12», это китайская, усовершенствованная версия «Джавелина». Действует по тому же самому принципу: выстрелил – забыл. Вес двадцать два килограмма, дальность стрельбы – до четырех тысяч метров, тандемная боеголовка с бронепробиваемостью в 1100 миллиметров гомогенной брони. Вероятность поражения маневрирующего танка одним выстрелом – ноль семь, при стрельбе одновременно двумя комплексами – единица. Наводится на цель за несколько секунд, после выстрела можно сразу же менять позицию.

– Китай…

– А в чем проблема? Китай делает как дешевые, так и дорогие, качественные вещи. Множество компьютеров, мобильных телефонов, прочего делается в Китае.

Гнус с кислым видом кивнул. У него Китай ассоциировался с базаром в его райцентре, на котором одевались его родители и он сам. Вещи были дешевыми, пахли химией…

– Китайское, а по цене американского…

– Зато в отличие от американских комплексов с экспортным контролем никаких проблем. Я готов поставить тысячу штук сразу.

– …

– Отойди-ка…

Кислов отодвинул подполковника СБУ в сторону, вскинул оружие на плечо и включил режим наведения на цель.

– Ты что делаешь?!

– Не веришь, что он работает? Сейчас проверим.

Перекрестье системы наведения было нацелено на один из «Ленд Крузеров» подполковника.

– Ты… чего, прекрати.

– Все в сторону!

Ракета стартовала, ее вышибло из транспортного контейнера, через несколько метров включился основной двигатель, и она пошла круто вверх, набирая высоту. В зените, почти коснувшись раскаленного солнечного диска (Кислов подумал, что эта дура может и на солнце навестись), она изменила траекторию и рванулась вниз, словно ловчий сокол, безошибочно выделяя цель. В доли секунды мирно стоящий «Ленд Крузер» исчез в облаке взрыва, в разные стороны полетели рваные куски железа. Спроектированный для того, чтобы уничтожать танки, этот комплекс уничтожил внедорожник так, как если бы из ружья выстрелили в таракана.

– Бронезащита современных танков чаще всего не превышает эквивалента одного метра, – сказал Кислов, опуская комплекс с израсходованным тубусом, – а вот крыша танка чаще всего бронирована очень легко. Как мы видим…

– Це моя автивка! Ты шо, зовсим сказився? – заорал подполковник, с ужасом глядя на горящий «Ленд Крузер».

– Только не говори, что ты покупал ее за свои деньги…

Раздался шлепок, похожий на тот, который издает добрый кусман мяса, когда хозяйка отбивает его молотком, и подполковника отбросило назад. Еще один хлопок – осел один из бойцов разведбата 79-й бригады, охранявших место проведения учебных стрельб.

– Стреляют!

– Сполох! Сполох!

Пуля свистнула, укусила – он полетел на землю, не зная, жив он или мертв. Ярко светило солнце, пылью пахла земля, а вокруг свистели пули и умирали, отчаянно дерясь за свою жизнь, люди.

– Справа! Справа!

– За машины ховайся!

– Тикать надо!

– Слава Украине!!!

Кислов понял, что он еще жив, и пополз. Больно не было, только неметь начали ноги, и еще почему-то жгло щеку. Но он полз и полз – куда помнил, в сторону танка, надеясь там укрыться и пересидеть. Как тогда, давным-давно, в донецких степях, когда так же, пылью и сухой травой, пахла сожженная солнцем земля и он, тогда еще восемнадцатилетний пацан из шахтерского городка, бросив обрез, изо всех сил полз в степь, навстречу рукотворным горам терриконов и железке, а за спиной бухали ружья и строчили автоматы. Его тогда подобрали какие-то селяне, вылечили, и с тех пор он зарекся от бандитского пути, на который, несомненно, должен был свернуть. И уже через несколько лет он кричал: «Так, Ющенко!» – а потом все пошло, и пошло, и пошло…

Но, видимо, не уйдешь от судьбы. И то, что тебе написано на роду, – то и будет…

Услышав шаги, похрустывающую под берцами траву, он замер. Нет, не спрятаться – спрятаться негде. Руки еще действовали, он потянул из кобуры дорогущий «МК-23», но тот, кто нашел его, пнул его по руке и без особого усилия отбросил пистолет в сторону.

– Какие люди!

Он повернулся на спину. Солнце безжалостно-ярко светило в лицо, и он видел человека, колоссом возвышавшегося над ним. Человека со снайперской винтовкой.

– Шукав Лиду, зустрив гниду…

Он узнал голос.

– Лео?

– Он самый. Чо, барыга, допрыгался.

– …

– Помнишь, как ты пацанам втридорога вместо баллистических панелей[30] фуфло толкал? С…а…

– Это не я. У меня фуфла не было.

– Ты или не ты, какая разница. Я тебя по фронту помню, ты со штабными ездил. Барыга, он и есть барыга.

– Тебя и под землей достанут.

– Не удивил, барыга. Но ты первый там окажешься.

– Пошел ты.

– Я-то пойду. А ты – останешься. Дай-ка…

Снайпер наклонился, ощупал карманы раненого, забрал все, что было, в том числе глушитель к пистолету, бумажник, мобилу. Пачку денег в платиновом зажиме. Поискал в траве и поднял упавший пистолет.

– За ствол спасибо, барыга.

Он накрутил на ствол глушитель, прицелился. «Марк-23» был разработан немецкой фирмой «Хеклер и Кох» как оружие нападения для спецназа ВМФ США и заслуженно считался лучшим в мире. Черная точка смотрела Кислову в глаза и была больше, чем солнце.

– Ну, стреляй, – не выдержал Кислов.

– Зачем? Ты и так подохнешь.

Снайпер заткнул ствол за пояс.

– Бывай, барыга…

И снова Кислов услышал хруст и шорох травы под ногами, они становились все тише и тише. Надо было ползти, надо было доползти до танка, добраться туда и там отсидеться. Но он попытался ползти и понял, что не может. А солнце становилось все больше и больше, вот оно заняло уже полнеба и продолжало расти.

И что самое удивительное, оно больше не жарило, а лишь ласкало своими лучами…


Украина, Донецкая область
Артемовск, ул. Советская, 57
New York Street Pizza
22 августа 2016 года

От крови Авеля до крови Захарии, убитого между жертвенником и храмом. Ей, говорю вам, взыщется от рода сего.

Лука 11:51

Ноль…

Одно из основополагающих понятий Украины последнего времени.

Ноль – это не результат реформ, там все глубоко в минус ушло. Ноль – это линия фронта. То, что «наше», – называется «выше ноля», а то, что сепарское, – «ниже ноля». К этому примыкают еще два понятия, плюс и минус. Плюс – это входящие обстрелы, или «эсэмэски», как их тут называют. Минус – исходящие.

Близ ноля есть места, которые можно назвать, ну, скажем, «хабами». Или перекрестками миров. Это прикормленные места, где люди встречаются, питаются, решают вопросы, где можно встретить нужного человека и где назначают встречи. В Артемовске, шахтерском городке на Донетчине, известном раньше разве что виноделам (в Артемовске в бывших шахтах выдерживаются на удивление хорошее шампанское и виноградное вино), таким местом была «Нью-Йорк Стрит Пицца» на Советской, 57, недалеко от перекрестка с улицей Ленина – можно сказать, что центр города. Это известное еще с советских времен заведение располагалось на переделанном первом этаже банальной кирпичной многоэтажки. Внутри был кирпич, некрашеное дерево и фотографии на стенах – стиль «лофт», кажется. Раньше еще были газоны и ландшафтный дизайн, но теперь все разворотили джипы и БТРы. Здесь питались самые разные люди: журналисты, обээсешники, ооновцы, командование секторов, командированные офицеры и эсбэушники, боевики добробатов, волонтеры и прочий трущийся около ноля подозрительный люд. По молчаливому уговору здесь не допускалось никаких разборок, люди просто питались. Обычно так оно и было. Но не в этот день…

В этот день к мирно работающей «Нью-Йоркской уличной пицце» подрулили три бронированных «Спартана»[31], на одном из которых был даже пулемет. Из «Спартанов» выгрузились бойцы в камуфляже Crye с навороченными автоматами и зашли в заведение. Через минуту они появились, таща какого-то мужика лет сорока с чем-то в британском мультикаме без шевронов и знаков различия. Повалив на землю, они начали пинать его ногами. Следом выскочили несколько мужчин и женщин, в форме и гражданском, волонтеры и, возможно, побратимы.

Один из бойцов, на шевроне которого значилось «Центр А СБУ Украины», многозначительно щелкнул предохранителем автомата.

– Стоять, где стоите!

Несколько человек, каждый из которых сражался за Украину или, по крайней мере, думал, что сражается за Украину, с ненавистью смотрели друг на друга. Еще два года назад это и представить было нельзя, чтобы эсбэушники вытащили авторитетного полевика, генерал-лейтенанта, из кафе и начали катать по земле ногами. Но сейчас был не 2014-й, а 2016-й, и изменилось за эти два года очень многое…

Попинав мужика минуты две, бойцы «Альфы» подняли его и втолкнули в один из «Спартанов». Там сидел человек, который несколько дней назад прилетал в Одесскую область пограничным бортом. Он сидел, читал что-то в своем планшете и курил, сбрасывая пепел прямо на пол. Дым от сигареты был легким, вкусным…

– За что? – спросил мужик в камуфляже и сплюнул слюну вместе с кровью. В это трудно было поверить, но он был генералом украинской армии. Правда, в теневых раскладах была своя иерархия, отличная от официальной.

– Что, б…, творят в Одессе твои люди, Пиво? Они совсем ох…и?

– Вы о чем, Виктор Владимирович?

Генерал СБУ Виктор Малик затушил сигарету о камуфляж генерала Пивовара.

– Только не надо мне порожняк прогонять. Я тебе не комиссия по люстрации. Думаешь, я не знаю, что это Лео и его отморозки напали на Стрельца на полигоне и забрали комплексы? И это не считая косяка со стрельбой в порту.

– Да вы что, Виктор Владимирович! Лео такого не мог…

– Заглохни!

– …

– Если это не они, то кто?

– Там была русская группа! Это они забрали комплексы! Спецназ ГРУ! Они в Приднестровье ушли!

– Значит, еще больше виноват. Одесса на тебе была, Пиво, а у тебя там, получается, спецназ ГРУ пешком расхаживает. Это как понимать? Знаешь, я на какие бабки из-за тебя попал? – Генерал Малик немного успокоился. – Что за спецназ ГРУ?

– Сейчас…

Пивовар достал айфон, прокрутил изображения.

– Вот они. Вот этот – типа швед, то есть русский, но со шведским паспортом. Типа от полицейской миссии ЕС работает. Мы его припугнуть пытались, но он, с…а, не пугается. А вот этот – работает под крышей консульства, открыто.

– Припугнуть пытались…

– Пан генерал, был же приказ – европейцев не трогать.

– Дай сюда…

Генерал Малик перекачал изображения к себе на планшет, вернул айфон владельцу.

– Короче, так это или нет, но ты попал по-любому. Там представитель поставщика был, он сейчас мертв. Все наши проблемы никого не е…т.

– …

– Короче, передашь мне два. Разрулю.

– Виктор Владимирович, без штанов оставляете.

– Не п…и, – повторил генерал СБУ, – думаешь, я не знаю, сколько вы на зоне разграничения заробляете? Жрачка, курево, бухло, наркота, уголь. Людей на запчасти разбираете. Два – это еще по-божески за такой косяк. Если не разрулить, они и на том свете тебя достанут. Это же гонконгская мафия…

– …

– Да и к тому же стряхнуть с Лео и его упырей за такой косяк тоже не помешает, но это уже твои дела, я в них не лезу. Короче, працюй. И чтоб такого больше не было. Просекаешь?

– Да, Виктор Владимирович…

– Все, вали. Свободен.


Когда три «Спартана» вырулили обратно на трассу, генерал Пивовар проводил их взглядом, полным злобы. Затем, нехорошо усмехнувшись, достал телефон, не айфон, а другой, дешевый, изъятый у сепаров. По памяти набрал номер.

– Три «Спарты», идут на Ягодное, цель во второй. Встречайте…


&&&

Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и, не находя, говорит: возвращусь в дом мой, откуда вышел…

Лука 11:24

Генерал-лейтенант збройных сил Украины Геннадий Пивовар до войны, точнее, до АТО, был типичным советским, нет, постсоветским офицером. Он окончил военное училище (еще то, Рязанское), служил, поднимался по ступеням служебной лестницы, был неплохим офицером, но не отличным. Отличного сожрало бы начальство, усмотрев в нем угрозу для себя. Армия потихоньку разлагалась, превращаясь из мощнейшей армии Европы (после российской) с тремя общевойсковыми армиями, стратегическими бомбардировщиками, включая «Ту-160» «Белый лебедь», третьим по величине ядерным арсеналом и достроенным на 70 % атомным ударным авианосцем на стапелях в нечто непотребное. Авианосец отдали достраивать в Китай за 20, что ли, миллионов долларов (по цене лома), второй, корпус которого был заложен, разрезали на месте ради контракта на строительство контейнеровозов из Америки, который так и не пришел, как только разрезали. «Белые лебеди» отдали за долги за газ, ядерный арсенал – за Будапештский меморандум. Стратегическими складами – а Украина была тылом европейской группировки войск – торговали все, кому не лень, и со всеми, у кого были деньги. Периодически вспыхивали скандалы… Йемен… Африка… Афганистан. Престиж военной службы постепенно сходил на нет, а к сытым нулевым офицеры таксовали, чтобы обеспечить прибавку к скудному жалованью, а кто-то из фанатов за свои деньги покупал новый парашют. Довоенная украинская армия жила по правилам курятника: клюй ближнего, гадь на нижнего, смотри в задницу высшему. Так и вся Украина жила. Но АТО изменила все.

АТО – грязная война, устроенная на своей территории, против своего народа в результате серии грязных внешних и внутренних провокаций и разборок. Война, которую никто так и не назвал войной. Война, которую вело тяжелобольное общество и полностью сгнившая власть. Война, которую две трети общества просто не замечало и пыталось жить «как обычно». Война, сочетавшая патриотическую риторику и грязную ложь, героизм отдельных солдат и подразделений и цинизм, продажность остальных. Война, на которой поднялись очень многие…

Война продажно начиналась, продажно велась и продажно закончилась. События весны 2014 года должны были стать материалом для десятков, если не сотен уголовных дел, но так и не стали. Где глупость, а где предательство? Что происходило в Харькове и в Донецке в последние дни февраля? Почему действующего на тот момент президента Украины Януковича не выпускали из Донецка, вплоть до блокирования самолета погранцами, но потом выпустили из Крыма, и с кем Янукович летал встречаться на вертолете? Какое к этому отношение имеют три брата-акробата: один – известный политик, бывший спикер Рады, второй – начальник госпогранслужбы, третий – командовал на тот момент всеми войсками на юге? Это их комбинация или кого-то еще? А почему Рада первым своим голосованием приняла закон, ущемляющий права русского языка, – больше решать было нечего при сбежавшем президенте и разбежавшейся партии власти?

А кто и как договаривался по Крыму? Кто и зачем ездил в Донецк и Луганск весной – в то время, когда делегация Верховной рады вполне могла проехать до центра Донецка или Луганска? Как договаривался Ходаковский, бывший «альфовец», с другими «альфовцами», действующими? И почему вместо того, чтобы худо-бедно, но договориться, – началась АТО? Антитеррористическая операция. С грохотом «Ураганов» и сбитым «Боингом».

И когда все это началось?

После первого Минска?

Наступала зима. Надо было чем-то отапливаться на Западе и что-то есть на Востоке. Пошли поезда. Потом – срыв первого Минска, страшные бои за аэропорт, падение Дебальцева и второй Минск…

Там уже не стеснялись.

Вряд ли решение о «блокаде Донбасса» было случайным. И вряд ли – умышленным. Это была непередаваемая смесь глупости одних и злого умысла других. Одни призывали «хоть что-то сделать с Донбассом», «зачем мы торгуем с врагом». Вторые обладали отточенным за годы умением делать деньги на всем, на любом законе. А тут…

Вот представьте себе, вы – лейтенант, и с вами 20 человек. Вас выбросили на блоке и оставили одних на передовой. Вокруг – враждебное население, часть ваших бойцов – насильно мобилизованные, которые воевать не хотят, часть – с уголовным прошлым. Никакой поддержки нет, даже кормить не кормят.

Сначала вы остановите одну машину и расскажете о своей беде. И вам дадут – с одной машины хлеба, с другой – пару мешков макарон или риса. Потом вторую. Потом уже потребуете. И не жратвы, а денег.

Потом вы начнете на эти деньги закупать продукты у местных, среди которых будут и боевики. Потом до вас дойдет: все, что происходит вокруг, – не священная война, а один большой хапок. И «боевики» – это обычные мирные жители. И после того, как вы вернетесь с войны, вам помогать никто не будет, и работа вас тоже не ждет.

И отсюда напрашивается только один вывод: пока я стою на посту, пока я хоть что-то значу в этом мире – надо накосить побольше денег.

А над тобой командир. И над ним тоже командир. И всем, вплоть до министра обороны и начальника Генерального штаба, очень хочется кушать.

Пропуск одной фуры без досмотра – 100 тысяч гривен, с сигаретами или водкой – 150. Для справки: в зоне АТО денежное довольствие солдата – примерно 2300–2400 гривен в месяц, командира отделения – 2800, комвзвода – 3800, замкомбата – чуть больше 5000 гривен в месяц. Для примера, если через блок за день прошло десять фур, то солдаты с них «отримают» миллион гривен в день. Если даже 80 % они отдадут наверх, то на 20 человек остается 200 тысяч гривен. Если поделят поровну, то каждый получит свои 10 тысяч гривен в день. Кстати, помните, некий Петр Олегович Порошенко обещал, что солдат в зоне АТО будет получать тысячу гривен в день. Ну, вот, это оно и есть. Только помноженное на десять. Десять тысяч гривен в день, и это еще довольно скромно. Бывают блоки, на которых десять фур за час проходят.

И это рядовой солдат. А прикиньте, сколько получает офицер, под которым несколько таких блоков. И это только с солдат, а сколько ему дадут местные бизнесмены, заинтересованные в беспрепятственном прохождении своих грузов. Представьте себе, что человек, до этого живший на несколько тысяч гривен в месяц, вдруг получает от заинтересованных лиц 50 тысяч долларов. Или 100. Просто для знакомства.

Так закалялась мразь…

Пивовар, тогда еще полковник, когда надо было сражаться, сражался, хоть не героически – но грамотно и умело. А потом попал в очень «денежный сектор», по которому везли жратву для некогда миллионного Донбасса, и третий по величине в Союзе Донецко-Луганской агломерации. А навстречу везли уголь. И юридических оснований не пропускать что бы то ни было у него не было. Потому что если нет границы, то нет и контрабанды, верно? А границы не было, даже административной. Потому что признать границу означало признать, что с той стороны – уже не Украина.

Сам он лично ни у кого не брал. Ему приносили долю. Потом его попросили об услуге, и он ее оказал. Потом еще раз.

Армия, стоящая на блоках, стремительно превращалась в огромное милитаризованное ГАИ, коррумпированность которого стала притчей во языцех. С ней происходило то же самое, что с ГАИ, только быстрее. Моментально появились расценки – на все. На перевод на другой блокпост или с нуля-границы, на повышение в должности или звании, на назначение, на награждение, на выдачу удостоверения «участник АТО», что избавляло от люстрации. Армия впервые за 24 года оказалась полностью, целиком встроенной в криминально-коррупционную экономику, «села на потоки», как говорится. Траты были у каждого свои. Бойцы покупали нормальный, а не картонный броник, нормальную, а не вспыхивающую факелом форму, нормальные берцы, коллиматор на автомат, нормальную аптечку и все, что не давало им государство, хотя обязано было дать. Офицеры среднего звена покупали продвижение по службе, кем-то и когда-то обещанную квартиру, обновки семье, джип. Министр обороны покупал дом в Лондоне за 27 миллионов долларов. Каждому – свое.

Сначала Пивовар был просто коррупционером. Но он был не штабным офицером, он ездил по передовой, а так как у него были вполне проукраинские, читай майданные, взгляды, он легко находил общий язык с располагавшимися на передовой батами: «Правым сектором», «Айдаром», «Азовом», «Сичью», «Золотыми воротами». Он ночевал с ними в землянках, разговаривал за чаем. Батальоны тоже брали, правда у них заработок был более разнообразным: они грабили, брали заложников и отпускали за выкуп, торговали наркотиками и оружием, выполняли задачи своих спонсоров. И каким-то образом они взаимодействовали с армией, налаживались контакты, особенно на низовом уровне. Понятно, что батовцы тянулись к «своему» полковнику – десантнику, да и командиры батов не брезговали за один стол сесть.

Пивовар одним из первых в армии сообразил, что тысячи вооруженных отморозков – бывших титушек, гопников, копачей янтаря, заробитчан[32], футбольных хулиганов – могут стать более эффективным оружием, чем подчиненные по службе. По многим причинам. Подчиненные по службе – они все равно рано или поздно отслужат и уйдут, они не мотивированы, подчиняются уставу, часто пьют, могут настучать военному прокурору. Офицеры могут его подсидеть – сдать в прокуратуру. У всех у них – табельное оружие, которое записано за каждым, и легко установить, кто из него стрелял, в случае чего. А вот батовцы – они мотивированы, сплочены, люто ненавидят милицию и прокуратуру и потому не настучат, вооружены нетабельным оружием, которое к конкретному человеку не привяжешь. Привязать их к себе не так-то сложно, романтика ВДВ, да и просто тяга к взрослому человеку, полковнику, более того – «своему» полковнику, со схожими взглядами. Привязать их к себе, и ради тебя они совершат все что угодно.

Было и еще одно. Пивовар понимал, что рано или поздно в стране начнется третий Майдан. И будет он с большой кровью, и силы к власти придут – радикальные донельзя. Потому что всему есть предел: и деньгам, и человеческому терпению. А когда он будет – тут удостоверением участника АТО не отгородишься, потому что на фронте все знают, кто и что творит. Начнется – и некоторых особо оборзевших офицеров просто вздернут на воротах части их же солдаты. За зраду. И в этот момент очень неплохо было бы иметь друзей от радикальных националистов, которые подтвердят, что он – свой. Да и вообще неплохо таких иметь.

Батовцы – полевые командиры – уже в Раде заседают, а там совсем другие расклады, там миллион долларов – не деньги. А он чем хуже. А там, чем черт не шутит.

Так Пивовар стал контачить с боевиками «Айдара» и «Правого сектора», «подогревать» их боеприпасами и трофейным оружием. Они благодарили, как могли. Потом он заказал им своего конкурента на новую должность – его застрелил снайпер на дороге, а он – стал генералом. Было и еще одно – по всей стране лепили патриотические ток-шоу, и в них несколько раз прозвучала его фамилия устами добровольцев как инициативного, грамотного и честного офицера. А так как народ Украины очень верил образам, создаваемым в медийном пространстве, после этого его командная должность и будущее продвижение в Генштаб стали само собой разумеющимся делом. Кроме того – президент наградил его званием «Герой Украины», после чего он стал неприкасаемым…

Потом кончилась война.

После войны его перевели в Генштаб. Тогда же он занялся вопросами международного, военно-технического сотрудничества.

Это был новый «клондайк».

Раньше тема была неприбыльная. Что говорить, если Минобороны брало танки «Оплот», чтобы они прошли на параде, а потом возвращало обратно на завод – денег нет на закупки. Армия финансировалась по остаточному принципу, гособоронзаказ был никому не интересен. Дербанили как раз на списании и продаже уже существующей техники. Но сейчас…

Бьющаяся в милитаристской истерике страна, пытающаяся переиграть позорную войну, увеличивала гособоронзаказ кратно, ввели специальный налог «на АТО» – полтора процента от зарплаты. Появилась возможность списывать технику, якобы утраченную при «боевых диях», – и, поди проверь, так это или нет.

Но самое главное – появилась возможность огромных, почти не поддающихся проверке махинаций при закупке иностранного вооружения. Ведь какого-то единого ценника, к примеру, на танк нет – все зависит от обстоятельств. Как договоришься. А откат – почти все оружейные торговцы закладывают в цену 10 %. Только украинцы просили 50…

Одесская область была ключевой в оружейном импорте-экспорте. Через Мариуполь возить стремно, там лишних глаз много. А в Одессе – в самый раз, тут не один порт, а несколько. И если бы не местные идиоты…

А еще он познакомился с некоторыми людьми на самом верху руководства СБУ и Укрспецэкспорта. Он осознал общность взглядов и проблем, а те с удивлением отметили умного и расчетливого, совсем не похожего на обычных армейских дуболомов генерал-лейтенанта – уже генерал-лейтенанта. И взяли его в свою команду. Только он и тут смотрел дальше. Позиция военно-технического сотрудничества давала ему возможность много выезжать за границу, участвовать в военных конференциях на Западе, выступать с докладами. Быть наблюдателем на натовских маневрах. К нему «подкатывались» уже совершенно невоенные персонажи, пытались прощупать – что да как. Потому что все понимали – нынешняя Украина явление временное – и пытались предугадать события. Он реагировал на такие подходы правильно. Принимал подарки. Тогда его стали выводить на тех, кто может «решать» уже на международном уровне.

Например, на торговцев оружием международного уровня, которые могут неофициально поставить то, что Запад наотрез откажется поставить официально.

Так он становился еще более нужен. Но, шагая по скользким ступеням лестницы, получая все большие и большие деньги, он был все больше и больше недоволен. Ему уже недостаточно было «доляшки».

Ему хотелось власти. И он знал, как ее взять…


Генерал СБУ Виктор Малик был на волосок от смерти, жить ему оставалось всего несколько минут. Но он не понимал, за что его будут убивать, в его понимании, он все правильно сделал…

Генерал Малик родился в Донецкой области, но сейчас воевал против своих земляков и не чувствовал никакой неправильности того, что он делает. Его родное село было в руинах, по нему проехались украинские танки, но ему было на это плевать. Он давно не был дончанином. Он был украинским ментом в худшем смысле этого слова – и этим все было сказано.

Во время Майдана в звании полковника он штурмовал Дом профсоюзов, его люди подожгли здание, где погибли несколько десятков человек. Но при новой власти он получил еще два звания, награды и целое подразделение себе в подчинение – его так и называли «Маликбат». Он был одним из серых кардиналов «нулевки», от него во многом зависело направление и объем контрабандных потоков в обе стороны – по негласному уговору эсбэушники контролировали поток водки с «минусовки», а военные – жратву, идущую в непризнанные республики. Такое вот разделение полномочий. Но Малик не ограничивался только водкой, как и тогда, когда он был замначальника СБУ Донецкой области, он мотался туда-сюда, разводил, крышевал, снимал долю. Власти он был нужен по двум причинам. Первая – Малик никогда не боялся запачкаться, ни в грязи, ни в крови, он мог выполнить любой приказ, не задумываясь о его законности или моральности. Надо, к примеру, те же «Джавелины» – достанем, вопрос лишь в цене. Второе – Малик эффективно собирал деньги со всего, чем он занимался, и всегда отдавал «доляшку» наверх – так он делал в Донецке, так он делал и в Киеве. Поэтому власть не только не привлекла его к ответственности за содеянное на Майдане, но и продвинула выше в должности и звании. Любой власти нужны были такие, как Малик.

В общении с людьми Малик вел себя примерно так, как вели себя и другие генералы. Он унижал и издевался над подчиненными, тайно интриговал и сладко улыбался в лицо равным, лебезил перед старшими. Он даже президенту страны вручил крестик, вырезанный из деталей кассеты «Урагана», чем немало растрогал прожженного политического интригана. И Малик, и президент продолжали вести себя так, как будто Майдана не случилось и вообще ничего не было, только задницы в креслах поменялись. Но Майдан был. И АТО была. И Малик не понимал, что границы дозволенного расширились и для многих, побывавших в зоне АТО, убить своего начальника стало чем-то, что можно рассматривать как решение проблемы. Украина изменилась, а Малик и такие, как он, не поняли этого…

В набирающем скорость на трассе «Спартане» он посмотрел на скачанные фотоматериалы… Может, Пиво и прав, а может, и нет. Но обвиноватить человека и содрать с него два миллиона долларов – это Малик всегда умел. Он усмехнулся и набрал номер.

– Дежурный, полковник Лихо…

Лихо…

– Генерал Малик.

– Слушаю, пан генерал.

– Я сейчас пакет информации сброшу, по Одессе. Предположительно путинские террористы. Принимайте в работу.

– Есть, пан генерал…

Генерал положил трубку и начал по памяти набирать адрес электронной почты антитеррористического центра СБУ. И тут начальник охраны, сидящий на переднем, рядом с водителем, крикнул:

– Слева вспышка!


Уйти от удара не было никакой возможности.

Грязный пикап «Тойота» с незаконными номерами (Айдар-75, таких номеров в АТО было полно) стоял на одной из дорог, отходящих от основной трассы, ведущей на Славянск и дальше – на Полтаву и Киев.

В машине было трое. Привычно камуфлированные, в балаклавах, они ждали и в ожидании говорили о своем. Аккомпанементом – уютно пел Вакарчук, украинский Орфей…

Ти моя остання любов,
Моя машина, моя машина,
Ти і я напилися знов, моя єдина,
На смак бензину й кави.
День і ніч дихає час,
А ми з тобою живемо двоє,
Автомобіль буде у нас,
Моє ти сонце.
Я не один,
І ти не одна.
Скільки людей,
Стільки машин.
Ти не одна,
І я не один,
Мій телефон —
911…[33]

– Лиса помнишь?

– Ага.

– Поднялся. На «Порше» его видел.

– На чем поднялся?

– Бис его знает…

– …

– Лео…

– …

– Ты чо, этому генералу веришь?

– …

– Не, ну скажи…

– Пасть закрой. Кишки простудишь.

Говоривший обиженно умолк.

Человек в балаклаве и черных шерстяных перчатках, сидящий за рулем, постучал пальцами по ободу руля и вдруг заговорил:

– Верю я ему или нет, разница небольшая. Знаешь, шо мне нравится?

– …

– То, что он готов своего замочить. Другой бы прогнулся. А этот заказал. Понимаешь разницу?

– Ну, понимаю.

– Без «ну». Вот когда они друг друга мочить начнут, вот тогда и получится что-то доброе зробить. А сейчас они все – единый фронт. Ворон ворону глаз не выклюет…

Зазвонил телефон:

– Три «Спарты», идут на Ягодное, цель во второй. Встречайте…

– Принял!

Водитель положил телефон:

– Макар, на позицию. Гестапо, за руль. Вторая машина…


Китайский ракетный комплекс чем-то напоминал ПЗРК. Он был сложнее «РПГ», хотя не так уж и сложен – как и все оружие, он был сделан так, чтобы мог пользоваться простой солдат. Проблема была в том, что все надписи были на китайском, но они нашли перевод. Перевод, кстати, был на русский – возможно, потому что переводчика с китайского на украинский в Китае просто не нашлось. Но все они владели русским.

Лео смотрел в бинокль… Хороший, кстати, бинокль, английский, с распродажи волонтеры привезли, а Макар со своей ракетной установкой пока не светился. Если верить инструкции по эксплуатации, на захват цели требовалось не более шести секунд.

Вот и они…

Колонна «Спартанов» перла по трассе, на головном под радиаторной решеткой перемигивались красные и синие огни. Гады.

– Макар, на позицию.

Макар пробежал на позицию, встал на колено.

– Вторая машина!


Все, теперь хода назад точно нет. Замочить генерала СБУ – за это не простят никогда. Просто потому, что сегодня замочили его, а завтра – тебя.


В голове бухает отсчет: шесть-пять-четыре-три-два-один-старт!

Глухой хлопок, дым. Сначала ему показалось, что устройство взорвалось на старте. Но нет – на высоте нескольких метров лисьим хвостом полоснул воздух ракетный двигатель, ракета пошла вверх, чтобы на высоте метров 50 развернуться и камнем упасть на выбранную жертву. Наведения не требовалось – система работала по принципу «выстрелил и забыл».

– Валим!

Он схватил что-то кричащего Макара и потащил за собой. За его спиной, на дороге, виляли, намертво сцепившись, два внедорожника – еще живой и второй, разорванный противотанковым снарядом…


Украина, Одесса
Здание полицейского управления
23 августа 2016 года

Правда всегда одна.

Это сказал фараон…

«Наутилус»

Если честно – возможностей в очередной раз выйти сухим из воды у нас было с гулькин… кхе-кхе… короче. Но они все же были.

Вернувшись вечером в управление полиции, мы первым делом очистили душу и написали по рапорту. На имя начальника полиции Одессы Салоида, кстати, бывшего эсбэушника. Сделав сие богоугодное дело, мы отправились в гостиницу спать.

Старое, как мир, правило: если драка неизбежна – бей первым.

В рапортах мы написали такое, что до обеда с нами решали, что делать и как вообще к этому относиться. После обеда нас вызвали в здание полиции. В кабинет начальника я заходил первым… Конечно, то, что я написал в рапорте, было из рук вон, но как говорил Йозеф Геббельс? Соври посильнее, глядишь, и поверят.

Полковник Салоид внешне выглядел спокойно. На столе перед ним лежала папка с моим рапортом.

– Александр Иванович, – доброжелательно начал он, – вас ведь так зовут?

– Просто Александр. В Швеции не приняты отчества, – пояснил я.

– Даже так. А то я думаю, а что это нашим людям в Швеции делать?

Я тоже улыбнулся – мол, не возьмешь.

– Пан полковник. Я длительное время жил в одной из прибалтийских стран, потом перебрался в Швецию, получил вид на жительство, а потом и полноценное подданство. При этом я остаюсь русским. Русским подданным Его Величества короля Швеции. Если у вас есть проблемы с моей национальностью…

Последние слова были совсем не безобидны, так ломались навсегда карьеры и более влиятельных людей, чем этот полковник.

– У меня проблемы не с национальностью, – моментально сменил тон Салоид, – а с вашими действиями, приведшими к гибели еще одного полицейского. Вашего коллеги, кстати. – Салоид потряс папкой. – Вы всерьез думаете, что я поверю.

– Здесь написана чистая правда.

Салоид нацепил очки, открыл папку:

– Такого-то числа такого-то года «в гостинице «Одесса», после того как мы помянули погибшего Бориса Валеского, ко мне и полицейскому Этинзону подошел полицейский Васыль Носович. Находясь в состоянии алкогольного опьянения, он сказал, что надо отойти и поговорить. Когда мы вышли на лестничную клетку, Носович в агрессивном тоне сказал, что убитый Казанский был его побратимом и он не позволит дальше раскручивать это дело в направлении версии об ином мотиве действий Казанского, нежели тот, что официально объявлен, так как это «бросает тень на ветеранов АТО». После того как я напомнил Носовичу о служебном долге сотрудника полиции, он взорвался и назвал меня «москалем», а Этинзона – «жидом» и сказал, что не позволит москальско-жидовской мафии лезть в дела, связанные с АТО…»

Генерал посмотрел на меня поверх очков, но я молча сидел и ждал продолжения.

– «…за то время, пока я и Этинзон пытались проводить собственное расследование гибели Бориса Валеского и убийства Курченко, полицейский Васыль Носович неоднократно звонил мне и Этинзону и высказывал угрозы, в том числе угрозы физической расправы. Первоначально я считал это не более чем нарушением субординации и служебной этики. Но, после того как в Ильичевске по нашей машине было сделано два выстрела из охотничьего ружья, я понял, что все это серьезно. Не желая создавать препятствий для будущей служебной деятельности полицейского Носовича, я предложил ему встретиться где-то в городе. Он назвал гаражный кооператив. Когда я прибыл туда, то попытался убедить Носовича в том, что его действия больше порочат честь участников АТО, чем уже произошедшее убийство. В ответ Носович повторно высказал угрозы убийством.

После того как наша машина была обстреляна на трассе Рени – Одесса снайпером, на телефон Этинзона позвонил Носович и назвал ему домашний адрес его матери. Понимая, что Носович не остановится перед убийством, мы прибыли по адресу, я позвонил полицейскому Дидо Мажори и попросил оказать нам помощь, сообщив домашний адрес матери полицейского Этинзона. Когда полицейский Мажори прибыл, по мне и полицейскому Мажори у дверей дома по улице Маразлиевской был открыт огонь из снайперской винтовки Драгунова, в результате чего полицейский Мажори был убит на моих глазах».

Полковник захлопнул папку:

– И дальше тот же бред.

– Это не бред.

Это действительно был не бред – это была ложь. Но ложь, густо замешенная на правде. То, что мы говорили с Васылем, то, что он оставлял на охране информацию для нас, – это подтвердят и другие полицейские, и, что самое главное – частная охранная компания, которая охраняет здание, им-то врать совсем ни к чему, у них нет корпоративного интереса. Мою встречу с Васылем у гаражного комплекса видели работники сервиса, работающего там, они могут подтвердить факт встречи, а о чем мы там говорили – богу весть. Васыль по нашей просьбе поднимал свои контакты из числа ветеранов АТО, но если это всплывет, тоже будет работать на нашу версию. Обстрелы нашей машины зафиксированы, а если поднять распечатки звонков – там есть звонки Носовича и Этинзону, и мне, причем совпадающие по времени.

И везде трактовать можно двояко, но никого, кто мог бы опровергнуть мою версию, не-ту. Нету.

А на нет…

Единственная проблема – это Васыль. Он погиб, пытаясь выполнить то, что мы просили, а теперь мы все валим на него. Но думаю, он бы понял, если бы был жив. Это нужно не мертвым – это нужно живым…

– То есть, по-вашему, во всем виноват Носович?

– По-моему. Надо спросить его.

– И где же он, по-вашему?

– А что, его не задержали? В таком случае – боюсь, он уже далеко.

– Хватит!

Вот именно. Хватит кулаком стучать. Меня это не впечатляет. Я давно из этого всего вырос.

– Вы понимаете, что рано или поздно мы найдем Носовича? И зададим ему те же вопросы, что и вам?

– Понимаю. И я жду тех же ответов, что я дал сейчас. Потому что это правда…

Мы с полковником снова несколько секунд мерились взглядами, потом он понял, что не выйдет. Нет, не то что я сильнее, а то, что этот заход не пройдет и надо думать дальше. Он понял, догадался, наверное, что Васыль никогда не опровергнет моих слов. Что я в этом уверен. И теперь надо играть против меня совсем по-другому…

– Свободны, – генерал не отказал себе в удовольствии прибавить: – Пока…

– Благодарю, – я поднялся, отдал честь, – я по-прежнему отстранен?

– По-прежнему. И… Я надеюсь, вы не собираетесь заниматься туризмом?

– Туризмом?

– Да. Посетить Крым, например…

– Нет.

– Это хорошо. А то у нас что-то много туристов в городе.

– Я могу идти?

– Да. Можете. На обратном пути Этинзона пригласите…


Из здания полицейского управления меня все же выпустили.

Несмотря на прошедшую вроде бы как мою версию, я не обольщался. Времени у меня совсем немного. Во-первых – они запросто могут подать жалобу в киевскую миссию, а если нет, то киевская миссия сама должна начать задавать вопросы о гибели полицейского. Второе – телефоны. Телефоны Васыля, мой, Этинзона – они знают. Сделают трекинг, начнут сравнивать, отправят группы по ключевым точкам. Рано или поздно они выйдут на то место на берегу залива, найдут там следы пожара. Начнут копать дальше. И хотя мы спрятали и оружие, и тела и телефоны я лично деактивировал, достав сим-карты и аккумуляторы, – это вопрос нескольких дней максимум. Тогда к нам снова появятся вопросы и уже посерьезнее, чем эти. Собственно, они могли бы арестовать меня прямо сейчас, если бы не мой статус и необходимость согласования задержания с Киевом. И боязнь, что в ходе расследования всплывут крайне неприглядные факты. Если бы не это – меня бы уже приняли.

А у меня ничего нет. Ничего, кроме того, что сообщил мне Слон. Мы сами не узнали НИ-ЧЕ-ГО. За исключением того, что сами стали мишенями, что на достижение никак не тянет. Интересно только, кто и что так яростно пытается скрыть, что готов убивать и убивать. Кто это вообще делает? И кто за всем этим стоит?

Я шел по одесской улице, думал и не находил ответов…

И тут раздался телефонный звонок.

Голос Слона:

– Перезвони через две минуты с другого телефона. На этот номер!

Две минуты!

Две минуты – это не то, что вы подумали, и «на этот номер» – это для лохов. Перезвонить я должен с любого телефона на другой номер, последняя цифра которого больше последней цифры того номера, с которого мне сейчас звонили, ровно на две единицы, отсюда и «две минуты». Старый трюк против прослушивания, спецслужбы и террористы не мелочатся, они покупают стартовые комплекты сразу на сто повторяющихся друг за другом номеров, на двести, на триста. Как раз для таких вот комбинаций. Сейчас Слон как раз выбрасывает использованную симку, на номер которой больше никогда не позвонят, и вставляет новую. А мне кровь из носа надо раздобыть левый телефон. И поторопиться – неизвестно, сколько еще Слон сможет держать линию…

Деньги, так. Евро не пойдут. Ага, вот. Сто гривен.

Бросился к прохожим.

– Девушка, умоляю, позвонить, парень, выручай. Сто гривен за звонок! Сто гривен, вот, бери. Вот, если хочешь, бери часы, они дороже, чем телефон. Бери мой телефон, он не звонит, видишь? Сто гривен!


Меньше чем через две минуты я набрал номер, тот, с которого мне звонили, но последняя цифра больше на два.

– Алло?

– Чего звонил?

– Движняк какой-то нехороший идет, вот что, – раздался напряженный голос Слона.

– А конкретно?

– На трассе Славянск – Артемовск вчера обстреляли штабную колонну, завалили начальника антитеррористического центра, замначальника СБУ. По нашим данным, он всеми темами рулил, ну, о которых мы говорили.

– Кто?

– Хрен знает. Не наши и не ополчи, это точно, мы проверили. Шмальнули ракетой из ПТРК, в гроб положить нечего. А меня сейчас на выходе из консульства в открытую приняли, прессанули, я полчаса отрывался. Думал, все, п…ц, брать будут.


Туристы, говорите…


– Ушел?

– Ушел. Похоже, какие-то внутренние разборки идут, этого эсбэушного супера сто пудов кто-то из своих приземлил, а валить будут на нас. Сам понимаешь, им сейчас кого-то из нас на горячем в самый раз принять. Короче, больше никаких тем, я на дно ложусь и тебе того же желаю. Просекаешь?

– Я тебя услышал.

– Не играй героя. Шпионы бывают смелые, а бывают старые.

– Я тебя услышал, – повторил я.

– Все, давай, покедова. Удачи.

– И тебе, друг. Ее же самой.

Слон оборвал связь. Похоже, и в самом деле зашевелились. Концы заметают? Но почему тогда – сверху, ведь если заметают концы, начинают с нижних чинов. А тут – с самого верха, аж замначальника СБУ. Интересно девки пляшут…

– Дядя…

Я вернулся из собственных мыслей в раскаленную летнюю Одессу. Парень, у которого я выпросил телефон позвонить, с любопытством смотрел на меня.

– Поговорил?

– Ага, племяш, поговорил. Держи и давай мое майно[34] обратно…

Мы обменялись вещами.

– Дела?

– Ага. Или ты имеешь бизнес, или бизнес имеет тебя. На вот, держи. Премия. Ты меня не видел, я тебя не видел. Понял? Племяш…

И тут рядом тормознулась «Тойота», одна из наших. Водитель открыл переднюю дверь. Это был Марко Гурвич.

– Беднов? Садись. У полковника возникли вопросы.

Похоже, Игорь все же прокололся. Чего и следовало ожидать. Не умеет он врать.

Ну, во всем есть свои плюсы. Эта гонка мне порядком поднадоела.

Я сел в «Тойоту», на переднее пассажирское.

– Пристегнись, – бросил мне Гурвич.

Я пристегнулся и в последний момент подумал, а почему Гурвич приехал один, и почему послали именно его. Но довести мысль до конца я не успел – сухо треснул «Тазер»[35], и я обмяк на сиденье. Сознание отключилось сразу…


Информация к размышлению.

Документ подлинный.

Обыкновенный фашизм

Главный военный прокурор Украины Анатолий Матиос в эфире «Шустер LIVE» («112 Украина») озвучил показания пострадавших и свидетелей в деле о расформированном батальоне «Торнадо». Прокурор принес в студию постановление, которое подтверждает разрешение на оглашение материалов следствия.

«В середине марта, когда я находился возле подъезда, подъехал автобус, из которого вышли трое мужчин в камуфляжной форме и насильно усадили в салон микроавтобуса. Не разговаривали, не объясняли повода и причины моего задержания. В 22 часа вечера нас привезли к зданию школы в нашем поселке, в котором дислоцировался батальон «Торнадо», о чем все знали, и поместили в подвальное помещение. Нас пообещали кормить три раза в день, давать сигареты. В случае отказа работать сказали, что нас могут расстрелять. Через некоторое время зашел мужчина, в руках которого находилась пластиковая труба серого цвета, и стал наносить удары присутствующим задержанным по ягодицам и бедрам.

В период времени примерно с 17.03.2015 по 23.03.2015 сотрудники батальона «Торнадо», я в этом уверен, регулярно приводили в подвал различных мужчин, которых систематически избивали. Удары наносили руками, ногами, пластмассовыми трубками и другими предметами, в основном по ногам, ягодицам и интимным местам. Кроме этого, данных мужчин пытали при помощи предмета, похожего на электрогенератор. Содержащихся в подвале мужчин раздевали наголо, ставили на бетонный пол и обливали водой. После этого прикасались оголенными проводами с током к различным частям тела, например к вискам, половому члену и мошонке. Мужчины сильно кричали. Данные сотрудники в нашем присутствии около шести-семи раз употребляли марихуану путем ее употребления через бульбулятор».

«Указанные события и истязания сотрудники «Торнадо» снимали на мобильные телефоны. Также один из сотрудников «Торнадо», угрожая задержанному убийством, заставил сосать и облизывать пластиковую трубку. С его слов, задержанный должен был имитировать половой акт. Также задержанных заставляли насиловать анально и орально. В общей сложности я находился в подвале 17 дней».

«В случае отказа работать сотрудники «Торнадо» угрожали убийством. Комбат наносил удары пластиковой трубой и организовывал наши избиения. В период до 23 марта вооруженные сотрудники батальона «Торнадо» приводили в подвал различных людей, мужчин, где их систематически избивали, пытали при помощи полевого телефона с генератором, раздевали наголо, ставили на бетонный пол и с пластиковых бутылок обливали водой. После чего, вращая металлическую рукоятку телефона, прикасались оголенными проводами к различным частям тела. Такие пытки осуществлялись с помощью двух электрошокеров, которые применялись к каждому мужчине в присутствии бойцов батальона «Торнадо». Одного из задержанных заставили сосать и облизывать пластиковую трубку и имитировать оральный половой акт и делать вид, что он якобы сосет половой член. Его привязывали к козлу (спортивный снаряд. – Ред.), избивали руками, ногами, а также пластиковой палкой, обливали водой и пытали электрическим током, заставляли его голым танцевать и петь им песни, отжиматься от пола и приседать с гирей желтого цвета массой 24 кг. Задержанных в моем присутствии заставляли насиловать друг друга, угрожая оружием. В общей сложности я находился в подвале 17–18 дней».

«На протяжении всего времени моего пребывания в подвале, точное количество дней я не помню, но больше 15, по нескольку раз в день милиционеры приходили в подвал, привязывали меня к козлу, избивали руками, ногами, обливали водой, пытали электрическим током. Кроме этого, меня ежедневно заставляли делать унизительные работы, мыть туалеты, собирать окурки и так далее. Чтобы я не мог убежать, мне на ногу надевали металлические наручники, соединенные с гирей в 24 кг. В один из дней меня и второго задержанного заставляли под угрозой убийства насиловать третьего задержанного, раздетого и привязанного к козлу. Я находился со стороны головы, а при этом от меня стали требовать, чтобы я засунул свой половой орган в рот привязанного, а от второго – в анус. Указанный мной процесс снимали на мобильные телефоны два сотрудника «Торнадо».

Матиос отметил, что все люди, которые давали показания, сейчас находятся под охраной. В студии также присутствовал замкомандира роты Николай Цукур. Он заявил, что не знал о пытках бойцами «Торнадо».

На связь с журналистами «Подробностей» вышли бойцы «Торнадо» и предоставили аудиозапись разговора комбата Руслана Онищенко с одним из своих замов – Моджахедом, гражданином Беларуси.

«Без пыток жизнь была бы не жизнь. Ничто так не поднимает тонус, когда у тебя в руках чья-то жизнь», – говорит боец с позывным Моджахед.

«Он молодец. Он первый раз зашел к этим… он, прежде чем (ударить) их электрошоком, взял два электрошока себе в шею: «Мразь, я начну с вами делиться своими ощущениями», – говорит Фриман, то есть комбат Руслан Онищенко.

«Философия такая. Если ты готов умереть – ты имеешь право убивать. Если ты готов терпеть пытки – имеешь право пытать. Это справедливо», – продолжает Фриман делиться своей философией.

«Если же ты очко, значит, нюхай только очко. Каждый, кто бьет в нос, должен держать удар. Если ты не можешь держать удар, не можешь глотать свою кровавую слюну – не бей. Все те, кто может терпеть боль, – могут пытать», – убежден Фриман.

«У него уже есть подвал. Приезжайте ко мне на подвал», – предлагает Толстый.

«При сотрудничестве с «Торнадо пикчерс» снимаем очень хороший фильм», – шутит Моджахед.

Напомним, командира «Торнадо» Руслана Онищенко и других сотрудников батальона подозревают в организации преступной группировки на базе роты милиции с целью совершения ряда преступлений: изнасилования, пытки, лишение свободы в отношении жителей Луганской области, которые проживают на территории, подконтрольной Украине.

По информации Генеральной прокуратуры, задержанные – только часть преступной группировки, создание которой инкриминируют бывшему комбату Руслану Онищенко. Ранее он, как и многие остальные бойцы, входил в состав батальона «Шахтер», который МВД расформировало из-за фактов мародерства. Тогда же прошли первые аресты.

– Оставшиеся бойцы просили: дайте нам шанс! И их услышали. К сожалению, из прошлого они не извлекли уроков, – говорит руководитель департамента МВД по работе со спецбатальонами Виктор Челован.

Источник: kp.ua


Украина, точное место неизвестно
Подвал
23 августа 2016 года

Где точно я был, куда меня привезли – я не знал. Но точно знал, что будет, потому что это был подвал.

Подвал – это еще одно новшество постмайданной Украины, до 14-го такого себе и представить никто не мог. Нет, конечно, на Украине беспредельничали менты. Нормальных-то не осталось, которые могут раскрывать без рукоприкладства – зато остались и в большом количестве расплодились ненормальные. Которые сначала избивали и пытали подозреваемых, чтобы раскрыть преступления, а потом некоторые стали избивать и пытать ради удовольствия. Не меньший беспредел творился в местах отбывания наказания, все знали имена начальников, номера беспредельных зон – например, харьковской «сотки», но никто ничего не делал. Но все это было как бы в стороне от общества. До 2014-го никто и представить себе не мог, что в стране появятся сотни подвалов, что в них с нечеловеческой жестокостью будут избивать, резать ножами, бить шокером, дубинками, насиловать, убивать людей. И делать это будут не менты – это будут делать обычные пацаны, которые родились и выросли в Украине, у которых есть папа и мама, которые ходили в садик и школу, которые не сидели, но с которыми было что-то не так. Что-то настолько не так, что они устраивали в зоне АТО гибриды фашистских концлагерей и латиноамериканских душегубок, снимали свои издевательства на видео и выкладывали это в Сеть, со смехом делились по телефону подробностями совершенных ими зверств.

Никто не мог представить себе и того, как будут грабить и мародерствовать, как на запад Украины пойдут конвои с вещами, с телевизорами и магнитофонами, как мамы будут получать на почте от своих сыновей посылки из зоны АТО – с деньгами, колечками, сережками, браслетами, иногда и золотыми зубами.

Но это есть. И это не ушло с войной и не уйдет. Потому что волк, раз попробовавший человеческой крови, становится людоедом. И пытаться убедить людоеда сменить рацион – это одно из самых бестолковых занятий на свете.

Бить меня начали еще «на подходе», когда тащили из машины куда-то. Но нормально бить не получалось, потому что бить человека, которого куда-то тащат, – сложно. Потом меня куда-то притащили, срезали одежду и как-то странно привязали – сидя. И тут кто-то на мне оторвался… минут пять пинал в грудь и живот. Но я не первый раз, выстоим, к этому все и шло. Тем более что тот, кто меня пинал, был явно в легком весе, пинки были так себе. Не умеют они пинать как следует…

Потом раздался командный голос:

– Гумно, хватит. Остынь.

Тот, кто меня пинал, выругался на украинском и отошел.

Какая-то пауза, потом с меня сорвали мешок. Я сидел в каком-то месте с деревянным полом и высокими потолками, а вокруг меня полукругом выстроились восемь человек. Все в камках и в балаклавах. Я понял, кто из них меня бил – низенький, метр шестьдесят, тоже в балаклаве, – он смотрел на меня с такой ненавистью, что становилось не по себе. Узнал еще одного, несмотря на балаклаву, того самого паренька из гражданской школы снайперов. Его истинное обличье было вот таким.

Впрочем, он ведь патриот, верно? Патриот Украины. И он здесь именно поэтому, ему никто не платит. Просто он сам не понял, и ему никто не объяснил, к чему ведет патриотизм в балаклавах. Аргентина до сих пор не может оправиться от патриотизма своих военных, которые хватали на улицах, вывозили на военные базы, пытали, а потом сбрасывали в океан с вертолета тех, кого считали врагами Аргентины. Военных тех давно нет, но нанесенные ими раны до сих пор не могут зажить, до сих пор общество искалечено теми годами. То же самое будет и тут – у патриотизма в балаклавах нет иного исхода…

– Ну чо, мент?! Слава Украине!

Я молчал.

– Слава Украине!

– …

– Слава Украине! – Боевики явно зверели, тот, маленький, подскочил и ударил меня по ребрам.

– Гумно!

– Он Колямбу вбил, – с ненавистью сказал маленький.

Ага, значит, Колямба. Не знаю, выйду ли я отсюда живым, но за инфу спасибо.

– Мало того, что ты мент, ты еще и москаль. А москали у нас здесь долго не живут, правда, хлопцы?

Боевики заржали.

– Короче, мы бы тебя сразу грохнули, мы все же не звери, – снова ржание, – но нам инфа от тебя нужна. Расскажешь все – сдохнешь быстро и без боли, это я обещаю. Будешь молчать – будешь мучиться. Но все равно расскажешь. У Гестапо все колются, правда, Гестапо?

Один из боевиков кивнул.

– Мы пока пойдем, с побратимами по косячку дернем. А тебя мы оставляем с Гестапо. Гестапо, тебе кто-то нужен?

– Пусть Клещ останется, – глухо сказал боевик.

– Я останусь! – быстро сказал Гумно.

– Не, ты с нами идешь. Ты его исполнять будешь…


Когда я остался наедине с двумя боевиками, тот, которого назвали Гестапо, прошелся взад-вперед. Второй стоял неподвижно, он был самым здоровым.

– Иди спроси, шокер е? Или дубинка там. И пакет прихвати.

Здоровяк куда-то пошел.

– Чо, мент? Говорить будешь?

– …

– Будешь. У меня все говорят.

Все, говоришь…

Нет, я не герой. Выстоять можно только на очень сильном чувстве. На чувстве, которое сильнее боли. И у меня это чувство есть. Это – презрение и ненависть.

Боевик остановился. Достал из кармана кисет, свернул цигарку, по всей видимости, с анашой. Не торопясь раскурился, используя вместо бульбулятора кулак.

Вернулся здоровяк.

– Шокера немае, – доложил он, – дубинок тоже. Вот, пакет взял…

Гестапо подкурился, здоровяку не предложил.

– Не те времена… Иди, принеси ведро. Лучше большое, из-под ссак. И палок. Как пацаны пообщаются, пусть заходят. Будем рок исполнять…


Тяжелый внедорожник «Тойота» свернул с трассы, попер по степи. Проехав километра два, остановился…

Из машины вылезли трое мужчин, водитель остался в машине. Забрали из багажника длинные, почти в человеческий рост кейсы и повесили на спину, как рюкзаки. Махнув рукой водителю, чтобы уезжал, редкой волчьей цепочкой затрусили к холмам…


Рок…

Принесли большое ведро, помочились в него и с хохотом надели мне на голову. Потом кто-то изо всей силы ударил по верху ведра палкой.

– Рок-н-ролл! – торжественно провозгласил он.

Снова собравшиеся боевики дружно заржали…


Ведро сняли с головы в очередной раз. От меня пахло мочой, блевотиной, от постоянных ударов раскалывалась голова.

– Что тебе рассказал Шмель про нас? – наклонившись к самому моему уху, проорал, по-моему, Гестапо.

– …

– Кто из нас главный?! Как его позывной?!


Держаться… Как же я вас ненавижу, гниды, тех, кто вернул фашизм на мою землю. Вы ведь ничего не знаете… вы просто пытаетесь понять, какая опасность угрожает вам, что именно я знаю. Но хрен вам.


– Где ракетные установки?! Сколько их?! Что мы собираемся делать?!

– …

Не дождавшись ответа, боевик снова нахлобучил на мою голову ведро.

– Рок-н-ролл! – заорал он.


– Волк, Волк, прием…

– Плюс, кто это?

– Гамми.

– Слушаю тебя, Гамми.

– Позицию занял, вижу объект. На объекте движение, четыре машины в зоне видимости, на одной пулемет, большой. Пулеметное гнездо на крыше, рабочее. Еще двое с оружием, на земле. Волк, плюс?

– Гамми, плюс. Медведь на подходе, прибудет через три минуты.

– Волк, вопрос: у нас дозвил есть?

– Гамми, плюс, дозвил есть. Увидишь Медведя, начинай работать, плюс?

– Плюс, плюс…

Трое мужчин занимали позицию на крыше бывшего санатория, сейчас заброшенного из-за войны. У двоих были снайперские винтовки «McMillan TAC-50» калибра 50BMG – в Украине они даже продавались гражданским[36]. У третьего – пулемет Калашникова с оптическим прицелом и глушителем. Все они относились к группе «А» (Альфа) СБУ Украины.

– Дозвил есть, работаем после меня, – распорядился Гамми, занимая позицию за снайперской винтовкой 50-го калибра. – Прыгун, держишь двор, внимание на тачки и пулемет. Брама, работаешь пулеметное гнездо, со мной, потом отрабатываем цели внизу. Медведь на подходе.

– Плюс. Плюс, – отозвались бойцы.

Прицел «Найтфорс» моментально свел 700 метров до 70, снайпер увидел стоящий за хорошей, кирпичной баррикадой пулемет «ДШК», стрелков за ним. Ага, засуетились, один по телефону звонит, другой за пулемет. Что-то увидели.

Рассчитав поправку, Гамми дожал спуск, и менее чем через секунду тяжелая пуля отбросила стрелка от крупнокалиберного пулемета…


– Кто ты такой? Ты агент ФСБ?!

– …

– Кто твой начальник?!

– …

– Назови своего начальника! Кого знаешь в Одессе?!

Не дождавшись ответа, боевик снова нахлобучил на меня помойное ведро и прихлопнул по крышке, пока не сильно.

– Рок-н-ролл!

И в этот момент у боевика зазвонил телефон. Он положил трубу рядом со мной, голова гудела, но звуки я еще слышал.

– Алле… да… чо… менты!!!

Мысли ворочались тяжело, медленно, вообще, когда пытают – время течет очень медленно, ты чувствуешь каждую секунду, которую проживаешь. Из-за ведра я не видел, что происходит…

Несколько секунд я думал: убьют, не убьют. Потом – глухой хлопок, и тут же разноголосое стаккато автоматных очередей в несколько стволов. Это продолжалось секунды две-три, потом наступила тишина, и только порохом пахло.

Я молча ждал решения своей судьбы.

Сначала ничего не происходило. Потом кто-то подошел, постоял около меня несколько секунд и снял ведро. Прищурился, болели глаза, болела голова, болели уши, все болело. Потом немного развиделся, полегчало.

Надо мной возвышался боец какого-то спецназа. Серьезного, потому что вооружен он был необычно – «Зброяром-10» с 16-м стволом. Неплохо он был и экипирован – шлем явно американский, еще и с ночным монокуляром, сейчас поднятым вверх. Форма – похоже, «Край»[37] или хорошая копия.

Я оглянулся, от света из разбитых окон снова заболели глаза, но я увидел, что нахожусь в школьном спортзале, и только в моем поле зрения были три трупа в камуфляже, разбросанные по полу. Один из спецназовцев занимался их досмотром, причем делал это «по правилам военного времени», начиная досмотр с контрольного в голову. Второй – с таким же крупнокалиберным «Зброяром» – находился на стреме.

Посмотрев дальше, я увидел вынесенную накладным зарядом дверь.

– Ты кто?

Я потряс головой, делая вид, что не слышу.

– Не играй контуженого…

– Меня похитили, – сказал я.

– Документы есть?

Я посмотрел вниз. Вопрос был явно глупый, учитывая то, что на мне в данный момент не было даже трусов.

– Це москалик тот, – крикнул боец, который занимался досмотром. – Медведь, может, и его в расход?

– Заглохни.

Командир штурмовой группы еще постоял несколько секунд, решая, что делать, потом наклонился, достал нож и разрезал веревки, которыми я был привязан к шведской стенке. Протянул руку и рывком поднял меня – мы были примерно одного роста, и мои глаза оказались на уровне его глаз…

– Запомни, москаль, – медленно проговорил он, – я бандеровец. Тебе жизнь спас бандеровец, понял?

Я кивнул, отчего закружилась голова и опять к горлу подступила тошнота.

– Мы уходим. Через пять минут.

– У меня нет одежды.

– Можешь у этих позаимствовать. Обувь тоже. Она им больше не понадобится…


Трупов только в спортзале было восемь. Повсюду следы крови: на стенах, на полу. Знаете, доски прилегают неплотно, и, даже когда моешь пол, что-то остается. Так вот – там была не грязь, а кровь.

Похитителей было восемь. Все были мертвы – их изрешетили из автоматов, а потом каждого добили выстрелом в голову. У меня был стандартный рост и стандартная фигура, потому я кое-как, но оделся и обулся. Верх, правда, немного запачкан кровью, но не смертельно.

Бойцы закончили досмотр и с любопытством смотрели на меня. На шевронах у них было написано «Группа «А» СБУ Украины».

– Живыми не брать? – сказал я.

– Они наших вбили, – сказал один из бойцов, – такое не прощают. Пошли…

Пройдя коридорами, мы вышли на воздух… Он был настолько теплым и свежим, что пьянил. У подъезда заброшенной, с побитыми стенами школы пыхтел тяжелый, бронированный «КрАЗ».

– Где мы? – спросил я.

– Мариуполь. Залезай…

Пахло морем.


Одесса, Украина
Здание обладминистрации
26 августа 2016 года

Похищение иностранного инструктора – полицейского в Одессе – вызвало немалый переполох, из Киева прибыла специальная группа и спецпредставитель ЕС по вопросам сотрудничества в сфере правоохранительной деятельности – испанец по имени Альваро Гомес. Гомес – это не только фамилия, он и сам был, кажется, гомес. По крайней мере, при виде его складывалось именно такое впечатление.

Меня же спецназ доставил в пункт постоянной дислокации украинской «Альфы», в Мариупольский аэропорт. Там меня осмотрел врач. На удивление, особо серьезного ничего не нашлось – несколько ребер на соплях болтаются, сотрясение мозга, проблемы с почками, но не особо серьезные. После лечения меня вертолетом доставили в Одессу.

Уже в Одессе я написал рапорт о случившемся. Рапорт, как всегда, был написан эзоповым языком и содержал полуправду. Я написал о том, как мы вопреки запрету предприняли самостоятельное расследование убийства Курченко и в результате вышли на сложившуюся еще в АТО банду, промышляющую в Одесском порту. Упомянул я и про Васыля – о том, как он на свой страх и риск начал расспрашивать своих сослуживцев, информация дошла до банды – они убили его и попытались убить нас с Игорем. Упомянул о том, что банда занималась незаконными делами в портах Одессы и Белгорода-Днестровского, а также о гражданской школе снайперов, на которую вышли мы с Игорем. Эту всю информацию я «свалил» на Васыля, якобы – он узнал. Потому что так это или нет – у Васыля уже не узнаешь.

Понятно, что про саммит в Одессе, про Слона – я не упомянул ничего. Полагаю, что уже того, что я упомянул, достаточно, чтобы сорвать планы террористов, в чем бы они ни заключались. Тем более что террористы мертвы. Надеюсь, что все.

В Одессе ко мне приставили охрану – два сотрудника «Альфы» дежурили посменно у номера, в котором я отлеживался. Ко мне приходили из прокуратуры и Гомес, расспрашивали о деталях. Я говорил, что мог.

Наконец, назначили дебрифинг – то есть разбирательство всего этого. Дебрифинг должен был проходить в здании обладминистрации.

Когда я зашел в комнату, то увидел два составленных стола и стул перед ними – это для меня, грешного. Господи, почти 30 лет прошло со времен, как исчез СССР, но ничего не изменилось. Это проработка называется.

Ну-ну…

Я занял место подсудимого.

– Господин Беднов, спасибо, что пришли.

Ого. А вон и прокурор сидит местный… Ну и рожа. Помните, я про него рассказывал – это он бил в коридоре суда кого-то портфелем по голове. Несчастная страна…

– Мы собрались здесь для того, чтобы принять решение, – продолжил Гомес, – по экстраординарным событиям, произошедшим в городе Одессе. Как я понимаю, речь идет о расследовании убийства, к которому имел отношение господин Беднов и его экипаж.

Один из «костюмов», сидевших рядом с Гомесом, поправил микрофон.

– Кхе…

– Прошу вас…

– Генеральная прокуратура Украины, – заговорил он, – выражает благодарность господину Беднову и всей международной полицейской миссии за раскрытие особо опасной банды, терроризировавшей города Одесской области и совершившей значительное количество тяжких и особо тяжких преступлений. В настоящее время Генеральная прокуратура и СБУ Украины ведут следствие по данному делу и имеют основание утверждать, что участники раскрытой и уничтоженной банды причастны по меньшей мере к 26 убийствам, совершенным за последнее время…


Ну, все. Теперь все висяки на них и повесят.


– …Господин Беднов, сам пострадавший от действий банды, проявил настойчивость, полицейский талант и удивительное мужество при раскрытии злодеяний, совершенных этой бандой. Поэтому генеральный прокурор Украины вышел с ходатайством на имя Президента Украины о награждении участников этой операции, в том числе и господина Беднова, государственными наградами Украины.


Вот так вот. Никакой проработки. Шито-крыто это называется. Все довольны, все гогочут… Только правда никого не интересует…


– Валеского и Носовича не забудьте наградить, – я произнес фамилии Васыля и Бориса, – они за это погибли.

– Несомненно, – тут же подхватил инициативу Гомес, – комиссия по расследованию внимательно прочитала ваш рапорт. Он в принципе совпадает с теми данными, которые у нас есть, за исключением одной детали. Опираясь на слова погибшего Носовича, вы утверждаете, что бандой руководил генерал-лейтенант Вооруженных сил Украины Геннадий Пивовар. Вы поддерживаете это утверждение?

– Да.

– Между прочим, – подал голос прокурор, – генерал-лейтенанту Пивовару, которого вы обвиняете, вы обязаны своей жизнью. Именно он пришел в СБУ и сообщил данные о личностях террористов и возможном их местонахождении. Это позволило атаковать укрытие террористов и спасти вас, иначе вы были бы уже мертвы.


Вот даже как…

Интересно…

А вы, кстати, думали, я расскажу вам историю о том, как генерал-убийца, невзирая на то что его террористические планы раскрыты, пытается до конца довести свой замысел, а потом отстреливается в своем кабинете от пришедших его арестовывать эсбэушников? И последнюю пулю приберегает для себя?

Ага, щаз-з-з-з…

Это тогда была бы не Украина. Украина – это страна перевертышей, страна, где предательство настолько обыденно, что никто и внимания на него не обращает. Предают все и при малейшей возможности, каждый – и предатель и тот, кого предают. Как выразился один несчастный депутат, несчастная страна, где все друг с другом перетрахались, простите.

Понятно, что Пивовар просек, что российская разведка что-то узнала о плане теракта против конференции, и решил все переиграть. Слон сказал, что завалили замначальника СБУ с помощью такой вот ракеты – скорее всего это дело рук Пивовара и его банды. Потом, когда банда стала не нужна, он просто сдал ее в СБУ как пустую пивную тару. Избавился от подельников, подставил тех, кто мог многое рассказать про его делишки – и в зоне АТО, и сегодняшние, – под пули полицейского спецназа и бандитскую статью.

И все.

И думаете, этот Пивовар один такой? Ошибаетесь – все такие. Потому что, когда игра идет по таким правилам – другие не выживают.

Что будет дальше? А ничего. Несколько убийств есть на кого списать – взбесившиеся от крови псы-людоеды, банда ветеранов АТО. Для власти это тоже неплохо – повод завернуть еще покрепче гайки и начать репрессии. Как Сталин в конце сороковых – отправлял ветеранов только что закончившейся войны в лагерь за драку, даже за неосторожное слово. Просто для того, чтобы хлебнувшие свободы на войне люди снова привыкли к строгому ошейнику.

Мы, русские, с этим как-то уживемся, мы не питаем никаких иллюзий. Мне интересно, о чем думает этот испанский пучеглазик… Он что, и в самом деле верит, что в Украине, вот в ТАКОЙ Украине, удастся что-то реформировать? Ну, что же, блажен, кто верует, тепло ему на свете…


– Если так, я хотел бы извиниться перед генералом Пивоваром лично, – ровно сказал я, – скорее всего я был не прав в его отношении.

Испанец поправил очки.

– Это излишне. В конце концов, генерал Пивовар находится на службе, как и все мы. Мы рады слышать, что вы осознали свою ошибку. Но боюсь, продолжать работу в международной полицейской миссии вы больше не сможете, господин Беднов. Все-таки вы нарушили условия миссии, подали плохой пример всем остальным. Мы вынуждены предложить вам возвратиться в Стокгольм.

– Что с моим контрактом?

– Мы не хотим скандала, господин Беднов. Мы согласны выплатить вам компенсацию, которая вам полагается в случае досрочного расторжения контракта по нашей инициативе. В качестве ответной любезности мы бы просили вас подписать обязательство о неразглашении всего произошедшего. Вас устроит этот вариант?


Досрочное расторжение контракта по инициативе работодателя сопровождается выплатой мне годового жалованья, это больше, чем я заработал бы в случае нормального завершения контракта по его исполнении. Все нормально – нет? Тогда почему чувствую, как будто в душу насрали? Это ведь не моя страна.

Или… моя?


– Устроит, – сказал я, – я очень всем благодарен за мое спасение.

– Ну, вот, тогда и всё, – подвел итог украинский прокурор, – домолвились.


Домолвились…


&&&

И знает он, что испокон веков

На благородстве ловят чудаков,

Что прежде, чем кого-нибудь спасешь,

Разбойничий получишь в спину нож…

К тому ж спокойней дома, чем в седле.

Но рыцари остались на земле!

Юлия Друнина

«Альфовцы» подбросили меня до здания гостиницы и распрощались. Вечером мы летим в Киев вместе с Гомесом, оттуда меня отправят в Стокгольм. И на этом закончится мой безумный поход против ветряных мельниц, и я снова вернусь в страну, где зарплата в три тысячи евро – нормально, но не слишком, где самая большая проблема – отсутствие в булочной любимого хлеба, где я сижу с девяти до пяти в своем офисе и жду клиентов. И полученное годовое жалованье вдобавок к тем деньгам, которые я уже получил, позволят мне жить так еще очень долго.

А потом? А потом я еще что-нибудь себе найду. Или Абаль что-нибудь подкинет. Сколько же я ей не звонил? Как-то не до того было, да что я ей мог сказать? Дорогая, тут людей убивают, и я делаю то же самое?

Так, что ли?

Через окно я смотрел на город. И знал, что в очередной раз предаю его. Как тогда, в мае 14-го…

Собрав вещи, я достал ноутбук, посмотрел на часы, время еще было. Включил, зашел на новостной сайт, посмотреть, что делается. Начал со «112.ua».

И почувствовал, как сердце проваливается куда-то вниз…


Наши бронированные «Тойоты» стояли около гостиницы на стоянке, и у них была такая особенность – они заводились без ключа, с помощью программы в телефоне. Я, стараясь выглядеть, как обычно, подошел к машинам, активировал программу на телефоне – телефон пропиликал, и ближайшая ко мне машина приглашающе щелкнула замками дверей.

Есть!

На КП никто не знал, что я отстранен, – меня узнали и пропустили. Маленькая, но победа. Еще одна.

Что теперь?

Телефон надо было отключить, по нему запросто найдут, но в то же время отключать нельзя. Игорь вряд ли возьмет левую трубку. Правда, меня пока не ищут – будут искать, если в аэропорту не появлюсь. Времени совсем немного осталось…

Черт, какой дурак…

Я остановил машину у обочины, набрал номер. С замиранием сердца прослушал несколько гудков.

– Алло…

Есть! Три-ноль!

– Игорь. Ты где? Давай, я тебя заберу…

– …

– Игорь, давай я тебя заберу. Я на машине, диктуй адрес.

– Записывайте…

Черт. Может, и выскочим.


Игорь прятался на Поскоте, проклятом поселке Котовского. Где-то у друзей…

Не знаю, как я сдержался и не дал ему по морде. Но как-то не дал. Он был не в форме, в гражданском – мы спустились к машине. На улице движухи не было…

– Зачем ты это сделал? – спросил я, когда мы тронулись с места…

– …

– Я спрашиваю, зачем ты это сделал? Ты понимаешь, какой п…ц сейчас будет?

– …

– Что они тебе пообещали? – Я уже выруливал на трассу.

– Старшего лейтенанта, – глухо сказал Игорь, – и должность в Киеве. В налоговой полиции.

– Здорово.

– Вы понимаете, почему я это сделал?

– Да понимаю. Только от этого не легче.

– Мы все всегда молчим, – сказал Игорь, – мы всегда молчим, мы не называем вора вором, убийцу убийцей. Мы не молчим только на Майдане, но это неправильно. Кто-то должен перестать, наконец, молчать и сказать всю правду.

Он и сказал. Слил все, что знал, в Интернет. Дурак чертов.

– И ты решил, что это будешь ты, так?

Игорь снова не ответил…


– Слон?

– Подожди…

Судя по звукам, Слон где-то парковался.

– Ты совсем о…л в атаке мне сюда звонить или как?

– Слон, мне надо выскочить. Мне и еще одному человеку. На Крым, на Приднестровье, на Румынию… на куда угодно.

– Б…, вы о…ли просто.

– Слон, помоги. Мне больше не к кому обратиться…

– …

– Должен буду.

Слон хмыкнул.

– Ладно, хрен с тобой. Пиши… Это на Приднестровье. Как ты до границы доберешься – не знаю и знать не хочу.

– Пишу…


Место, где мы сделали тайник, я хорошо запомнил…

Из тайника мы извлекли то, что должно было нам помочь перейти границу. Или по крайней мере продать свои жизни подороже, если не получится выскочить. Автомат Васыля, снайперская винтовка Драгунова с глушителем, из которой нас пытались убить там, на берегу. Все это лежало в одесских катакомбах и ждало своего часа.

Я пересчитал патроны и снова набил магазин. Вот теперь я снова чувствовал себя правым… И пусть кто попробует встать у меня на пути.

Пусть кто только попробует…

– Игорь, – негромко сказал я.

– …

– Ты был прав. И пошло оно все к черту.


До Приднестровья из Одессы можно было добраться разными путями, самый простой напрямую – 58-й, на Тирасполь. Через Первомайск. Но Слон назвал мне другую дорогу. Севернее. Приднестровье очень вытянуто, оно длинное, и граница там большая. После 2014 года Украина, пытаясь задушить Приднестровье и тем самым досадить России, начала отстраивать границу, которой до этого практически не было. Но пограничники, как и все украинцы, тоже хотели кушать.

Догнали нас за Великой Михайловкой. Это село такое. Дороги там неширокие, две полосы и без разметки, плохие, но наша «Тойота» с усиленной подвеской и форсированным мотором с ними справлялась. Я сидел на пассажирском и постоянно смотрел назад, потому и увидел их вовремя.

– Ходу! Газу!

«Тойота» прибавила. Я посмотрел вперед и увидел там поворот. Он не просматривался из-за деревьев, которыми трасса была обсажена очень густо.

– Полицейское вождение помнишь?

Игорь кивнул.

– Сразу за поворотом ставь машину поперек трассы и выметайся. Понял?


Первый джип, «Паджеро», вылетел из-за поворота, увидел стоящую посреди дороги машину. Тормозить было уже поздно, но он начал. Тем самым он сделал худшее из возможного – не попытался прорваться на скорости. И не знал он, что «Тойота» хоть от пистолета, но бронирована, и намного тяжелее обычной.

Две машины столкнулись с глухим металлическим хлопком, «Тойоту» развернуло, и она с разворота ударила, но не сильно, второй джип, китайский. Первый джип с разбитым в хлам передком, покореженным кузовом ушел вправо, водила второго пытался объехать с противоположной стороны, слева, но из-за удара не справился с управлением и ушел на обочину, а потом, уже на излете, ткнулся в дерево. Вторая машина пострадала намного меньше, чем первая, да и в дерево ударилась не сильно, только бампер да фара. А вот в первой беда, там подушки сработали, и основательно всех шибануло. Из «китайца» сзади, открыв пятую дверь, выскочил парень в форме и с ручным пулеметом Калашникова, из дверей справа – полезли еще двое. Остальные, по-видимому, пока обтекали…

Я поймал пулеметчика в прицел, стрелял с колена, метров с сорока – дальше отбежать не успели, и выстрелил – пулеметчик выронил оружие и упал. Та же самая судьба постигла второго, потом третьего. Я вел беглый огонь с дистанции, промахнуться с которой невозможно, и каждая пуля находила свою цель. Рядом, старательно отсекая короткие очереди, строчил по «Паджеро» Игорь…

«Китаец» оказался неплохим, это копия «Тойоты Фораннер», надежной и неприхотливой модели из девяностых, да и поврежден он был не сильно. Правда, стекло придется «добить», так ехать не годится. Я прикладом выбил сильно поврежденное двумя пулями, все в трещинах стекло, смахнул остатки. Водитель был мертв. Я пошел по кругу… «РПК», два «АК-74», два «ПМ», телефоны, немного денег, какие-то карточки и документы. Все это я бросал в машину – мало ли, пригодится. У телефонов достал симки.

На трассе появился какой-то грузовик, но, увидев, что происходит, водитель остановил машину прямо на дороге и бросился бежать. Это правильно…

Водителя я отстегнул (ему упасть не давал ремень безопасности), тоже обыскал. Похоже, старший. Во-первых, он единственный в гражданском. Во-вторых, шестой айфон, причем оригинал, штука сама по себе недешевая. У него я нашел больше тысячи долларов налом, восемь с лишним тысяч гривен, «Глок» и короткий «Barrett REC-7», который стоит больше 150 тысяч гривен. Часы – «Омега Симастер», похоже, не Китай, еще почти десять штук долларей. В кармане – наши фотографии, мои и Игоря, обе – не из социальных сетей, а из наших личных дел, я их сразу опознал. Понятно, откуда ноги растут? Интересно, почему он на «китайце» ехал, а не на более дорогом «Паджеро»?

Богатый Буратино. Больше он мне был не нужен – я выпихнул его из машины, протер сиденье от крови…

Игорь уже проверил «Паджеро» и теперь натужно блевал на обочине. Из «Паджеро» он ничего не взял, но и того, что из «китайца», – нам хватит. Шесть стволов…

Прорвемся…

Я подошел к Игорю, похлопал по плечу.

– Ты молодец. Поехали…


Граница Украины и непризнанного государства Приднестровье
Ночь на 27 августа 2016 года
Продолжение

Как нас выцепили? А хрен знает, как нас выцепили.

Наверное, с беспилотника. Тут полно беспилотников, с АТО осталось. Вполне возможно, что старший конвоя должен был постоянно поддерживать связь со штабом. Звонок в оговоренное время не прошел, на контрольный тоже не отозвался – послали беспилотник по следу, нашли расстрелянные джипы, нашу битую «Тойоту». В момент прохавали ситуацию и подняли границу. В итоге нас тормознули на самом подходе к запретке. Что обиднее всего – почти выскочили. Но теперь нас спасало только то, что здесь зелени много, лето. В пустыне нас бы давно выцепили, там блоха не скроется. И остается надеяться только на то, что у нацгадов не найдется беспилотника с тепловизором или вертолета с ним же. Иначе – нам гарантированная крышка.

Все «лазы» погранцы, конечно же, знали и в момент перекрыли. Проводник смотался, он себе не враг. И мы остались одни. Против трех джипов погранцов и нацгвардейцев, на одном из которых был пулемет.

На «Барретте» был установлен дорогущий ACOG, прицел морской пехоты – он питается от трития, и прицельную марку – тут это был красный треугольник – было видно и ночью. Я держал под прицелом пулеметчика, но понимал, что это не выход. Ну, пристрелю я его, а дальше? Вдвоем – против двенадцати человек? Точнее, одиннадцати, но все равно «не краще», как говорят на Украине.

Игорь, украинский полицейский офицер, с которым мы вместе попали в мясорубку и сейчас вместе пытались попасть в Приднестровье, плюнул перед собой.

– Развели, как… лоха. Ведь видел, что ничего доброго не будет, видел. А все равно – поверил…

– Лучше сделать и жалеть, чем не сделать и жалеть, – шепотом ответил я.

Вместо ответа Игорь вдруг встал в полный рост, поднял над головой автомат и пошел к дороге.

– Куда?! – почти крикнул беззвучно я, но Игорь меня уже не слышал. Он сделал свой выбор – мертвый лев лучше живого пса. Каждый делает свой выбор сам.

Фара-искатель высветила одинокого человека на дороге.

Его заметили.

– Стий! – заорал кто-то. – Брось зброю! На колини!

– Я офицер полиции! – крикнул в ответ Игорь и продолжал идти, безоружный и с поднятыми руками.

Они открыли огонь, когда он сделал еще ровно тринадцать шагов. Я считал – ровно тринадцать. Прогремела длинная очередь, Игорь споткнулся и упал.

Я глубоко вдохнул, сосчитал до трех и выдохнул. Примерно прикинул диспозицию. Пулеметчика я сниму, дальше у меня шансов немного, гранатами забросают. Ночное видение у них сто пудов есть, а может, и тепловизор с АТО остался. Но пятерых-шестерых я с собой заберу. И то дело…

Красный треугольник замер на едва видимой голове стрелка за пулеметом, палец мягко лег на спуск…

– Вертолет! – крикнул кто-то. – Вертолет!

На небольшой высоте с той стороны приднестровской границы шла вертушка, высвечивая пограничную зону мощным прожектором. Судя по нарастающему звуку, направлялась она в нашу сторону…

Украинцы заметались.

– Бежим! – услышал я.

Захлопали двери, заработали моторы. Они бежали, как преступники с места преступления, которое они совершили. Хотя – почему как?

Преступники и есть…

Вертушка зависла с приднестровской стороны на небольшой высоте, потом вниз полетел трос, и по нему на землю начали спускаться солдаты в новеньком камуфляже, десант или спецназ. И я понял, что эта вертушка – за мной.


WEREWOLF2015


Примечания


1

Приезжая в Европу, например во Францию, где сильные профсоюзы, иногда удивляешься, время детское, а все магазины или аптеки закрыты, и нужного не купить. А круглосуточной аптеки днем с огнем не сыскать. Это все из-за профсоюзов.

(обратно)


2

Полковник Александр Потеев – начальник отдела, занимавшегося в СВР курированием агентов-нелегалов в США. Бежал в США, выдал десять агентов, в том числе Анну Чапман. До сих не утихают споры, насколько ценны были эти агенты или та же Чапман, которая занималась отмыванием денег, и не более того.

(обратно)


3

Стеганография – метод шифрования, предполагающий преобразование текста в изображение.

(обратно)


4

Это не выдумка. Есть даже Коран, написанный скандинавскими рунами.

(обратно)


5

Трудно поверить, но в Европе есть семьи с раздельным проживанием, где муж и жена ходят друг к другу в гости.

(обратно)


6

Это было в действительности.

(обратно)


7

Дипломатический скандал по этому поводу был в реальности.

(обратно)


8

Карта поляка выдается тем, у кого родители были поляками, или один родитель, или есть какие-то заслуги перед Польшей. Позволяет учиться на бюджете в польских университетах, ездить на поездах, обслуживаться в больницах – короче, это почти паспорт, только избирать и быть избранным нельзя. Карту поляка уже получило огромное количество молодежи и в Украине, и в Беларуси. Самое удивительное, что никто не поднимает по этому поводу шум, хотя принятие карты поляка – это почти что присяга на верность Польше, государству, которое достаточно поиздевалось и над украинцами, и над белорусами.

(обратно)


9

Польская песня, 100 лет исполняется на всех застольях.

(обратно)


10

Польское ругательство.

(обратно)


11

Европейская полицейская организация (Европол) – создана для подготовки и переподготовки полицейских ЕС. Рабочий язык – не английский, а немецкий, базовое учебное заведение – Международный центр специальной полицейской подготовки в Варшаве (1997 год). Зонтичная организация для ряда других, таких как Среднеевропейская полицейская академия, Северобалтийская полицейская академия и т. д. В противовес этому США создали Международную академию правоохранительных органов в Будапеште под эгидой ФБР. Я уже упоминал в своих книгах, что вербовка иностранных полицейских через их подготовку крайне эффективна, так как позволяет потом в рамках «международного обмена» получать истинную информацию о происходящем в стране и горы компромата. ЦЕПОЛ – европейский полицейский колледж в Варшаве. АТЛАС, или сеть АТЛАС, – ассоциация европейских полицейских сил специального назначения, предназначена для обмена информацией и «совместной борьбы с кризисами». США там нет.

(обратно)


12

Украинская морская партия – местная, чисто одесская партия, возглавляемая лично ректором Одесской юридической академии. Рыги – сленговое название регионалов (рыгоаналов).

(обратно)


13

Комиссар Коррадо Каттани – главный герой 1—4-го сезонов сериала «Спрут» про итальянскую мафию, мегапопулярного в последние годы существования СССР. Его показывали по центральному телевидению, и автор помнит, как пустели дворы, когда шел «Спрут». В 4-й серии Каттани погибает от пуль мафии. Каттани играл Микеле Плачидо, его популярность в СССР была так велика, что его пригласили на главную роль в советско-итальянском фильме «Афганский излом».

(обратно)


14

Хотелось бы обратить внимание на один момент. В США, например, существуют полиция, шериф и еще существует ФБР. Они не подчинены друг другу и, в общем-то, конфликтуют – но при этом никто не ставит себе цель уничтожить или подчинить оппонента. В России (или Украине), если создать такую систему, в которой у нескольких организаций пересекаются интересы и при этом одна не подчинена другой, они забудут о деле и будут воевать между собой до полного уничтожения или подчинения. Почему так – не знаю.

(обратно)


15

Выражение не придумано автором, а взято с одного из украинских форумов. Украинские власть имущие – даже на фоне совсем не святых коллег из стран СНГ – отличаются совершенно феодальной наглостью и бесстыдством. Дошло до того, что один из депутатов Рады в своем поместье устраивал охоту на… людей! Это уже вопрос даже не Уголовного кодекса, это вопрос состояния умов. Что представляет собой украинское общество, в котором кому-то хочется организовать охоту на людей.

(обратно)


16

Овощ – Янукович, Ющер – Ющенко. Показательно то, что эти два политика представляют собой политических антагонистов – но и при том и при другом страна если и изменилась, то только к худшему.

(обратно)


17

На самом деле End User Certificate (EUC), но почему-то часто говорят именно ФАК.

(обратно)


18

Действительно, в Великобритании законно продавать разного рода подслушивающую или подсматривающую аппаратуру в отличие от многих других стран. Причем продается аппаратура, часто превосходящая аппаратуру спецслужб – только плати.

(обратно)


19

Рыба-фиш – типичное еврейское блюдо. Берется рыба, из нее вынимается все мясо, отделяются кости, после чего из рыбного мяса вместе с морковью, луком и хлебом готовится фарш, выпотрошенная рыба набивается фаршем и варится. Остатки мяса употребляются в других блюдах. Рыба-фиш может готовиться из любой крупной рыбы, в Израиле готовят даже из лосося.

(обратно)


20

Хранение и ношение оружия – текст второй поправки к Конституции США.

(обратно)


21

Взяточником. Хабар, хабари – взятка.

(обратно)


22

ПТР – противотанковое ружье. Большое количество ПТРов находилось на консервации на Донбассе, во время войны были извлечены и использовались как легкое оружие поддержки. Война на Донбассе способствовала появлению комплектов модернизации ПТР, на них стали устанавливать оптические прицелы и современные ДТК.

(обратно)


23

Потяги – поезда (укр.).

(обратно)


24

Гелетеевка – форма, которую разработали при министре обороны В. Гелетее и выдали в войска. Скроенная из дешевой китайской ткани, она легко загоралась и вызывала чудовищные ожоги 50–70 % кожного покрова. Ее называли «клеенкой». Бронежилеты примерно такого же качества… Как-то раз на фронт выдали бронежилеты с игрушечными плитами! Вот и покупали бойцы за свои, а часть волонтеров – это и не волонтеры вовсе, а разъездной военный магазин, продающий все втридорога за деньги, которые солдаты набрали взятками с фур. В том числе – и наркотики. За деньги, например, привезут нормальный комплект британской армии МТР и бронежилет «Оспри».

(обратно)


25

Тридцать – ноль шесть – это старый пулеметный патрон США, применялся в винтовках «Спрингфильд» и «Гаранд». Примерно соответствует нашему 7,62*54.

(обратно)


26

Снайперская винтовка укороченная – тульский буллпап на базе «СВД». Производится мелкими сериями для спецподразделений, поставлялся как минимум двум инозаказчикам – в Сирию и Йемен.

(обратно)


27

Мало кто помнит, что спецназ изначально задумывался и формировался как группы для действий исключительно за линией фронта. Морской – минирование кораблей, портов, баз ВМФ, сухопутный – поиск мобильных ракетных установок врага, «Першингов». Был еще спецназ ВВС – ПСС, поисково-спасательная служба, спасение сбитых летчиков. На линии фронта, что при большой войне, что при малой – спецназа не должно было быть вообще. Но потом в Афганистане выяснилось, что призывники СА не справляются с имеющимися угрозами – и перебросили спецназ, который порой давал до 80 % результатов всей группировки. Потом Чечня, и так пошло, что спецназ стали использовать на линии фронта, поручая им задания, которые должны выполнять обычные мотострелки, но не выполняют из-за пробелов в подготовке, плохого материально-технического обеспечения и т. д. Конечно же, такое использование спецназа в корне неправильно, и называть спецназом тех, кто выполняет задачи мотострелков, – неправильно.

(обратно)


28

Недавний пример. Волонтеры приехали на один полигон во Львовской области, и что они видят? А видят они почти тысячу гаубиц калибра 152 мм в консервационной смазке. По документам – а по документам их нету! Их несколько лет назад списали как негодные и поставили на полигон в ожидании покупателей. А сколько уже продали – можете себе представить, если учесть, что в/на Украине находились тыловые базы всей нашей группировки войск в Европе и туда же вывели большую часть техники из Европы. И плюс – три общевойсковые армии, которые за время незалежности ужались так, что с одним Донбассом не могут справиться.

И все это оружие куда-то делось.

(обратно)


29

25.09.2008 судно «Фаина» было захвачено сомалийскими пиратами. Шло из порта Октябрьск, на борту – больше 40 танков «Т-72», гранатометы, зенитные установки. Шло в Кению. 05.02.2009 освобождено за выкуп 3,2 млн. долларов.

(обратно)


30

Баллистическая панель – стандартных размеров пуленепробиваемая панель, вставляемая в бронежилет, стандарты SAPI, ESAPI. Существуют также дешевые имитации баллпанелей для страйкбола, они выглядят и весят, как настоящие. В самом начале АТО, в суматохе, таких толкнули немало.

(обратно)


31

«Спартан» – легкий бронеавтомобиль, выпускаемый КрАЗом по лицензии канадских бронировщиков «Стрейт» на базе «Тойоты-75». Эксплуатация этих машин в зоне АТО выявила целый ряд серьезных недостатков, но больше у ВСУ ничего нет. С тем же «Тигром», конечно, «Спартан» не сравнить.

(обратно)


32

Заробитчане – гастарбайтеры. Титушки – боевики, нанимаемые политическими силами для кулачных расправ.

(обратно)


33

«Океан Эльзы». «911».

(обратно)


34

Майно – имущество (укр.).

(обратно)


35

«Тазер» – шокер последнего поколения, в том числе дистанционный, похожий на пистолет. В отличие от обычного шокера применение «Тазера» выключает гарантированно, он был разработан для американских тюрем.

(обратно)


36

Как ни удивительно, в Украине действительно разрешены к продаже винтовки 50-го калибра. У нас, в России, юридически запрета нет, но фактически – несколько десятков таких винтовок находятся на руках, но продавать новые нельзя, патрон как гражданский не сертифицируют. Автор видел объявление о продаже с рук винтовки 50-го калибра – за 50 000 долларов США.

(обратно)


37

Crye – американская фирма, занимается пошивом формы и изготовлением специального снаряжения. За 10 лет выросла из гаражного бизнеса в одного из лидеров и законодателей индустрии мод.

(обратно)

Оглавление

  • Граница Украины и непризнанного государства Приднестровье Ночь на 27 августа 2016 года
  • Несколькими месяцами ранее Стокгольм, Швеция 10 марта 2016 года
  • Спустя несколько месяцев Польша, Люблин Международный центр полицейской и антитеррористической подготовки ЕС Полигон для отработки уличных боев 8 июля 2016 года
  • Одесса 11 июля 2016 года
  • Месяц спустя Одесса, Балковская, 33 Суд Приморского района Слушания по уголовному делу 14 августа 2016 года Зрада, перемога и ганьба
  • &&&
  • Двумя днями ранее Украина, Одесская область Белгород-Днестровский, грузовой порт 12 августа 2016 года
  • Одесса 15 августа 2016 года
  • Украина, Одесская область Старокиевская дорога, близ Августовки Бывшее стрельбище погранвойск КГБ СССР 17 августа 2016 года
  • Украина, Одесская область, Тарутинский район 237-й полигон 17 августа 2016 года
  • Ильичевск 18 августа 2016 года
  • Одесса 19 августа 2016 года
  • Одесская область 20 августа 2016 года
  • Одесская область, Червогоглинское База ВВС Арциз 20 августа 2016 года
  • Украина, Одесская область, Тарутинский район 237-й полигон 21 августа 2016 года
  • Украина, Донецкая область Артемовск, ул. Советская, 57 New York Street Pizza 22 августа 2016 года
  • &&&
  • Украина, Одесса Здание полицейского управления 23 августа 2016 года
  • Украина, точное место неизвестно Подвал 23 августа 2016 года
  • Одесса, Украина Здание обладминистрации 26 августа 2016 года
  • &&&
  • Граница Украины и непризнанного государства Приднестровье Ночь на 27 августа 2016 года Продолжение
  • X