Анна и Сергей Литвиновы - Слишком много любовников

Слишком много любовников (Паша Синичкин, частный детектив-4)   (скачать) - Анна и Сергей Литвиновы

Анна и Сергей Литвиновы
Слишком много любовников

Все персонажи, а также предприятия и организации, упомянутые в романе, вымышлены.

Всякие совпадения с реально живущими или жившими людьми, а также существующими или существовавшими фирмами и учреждениями – случайны.

Плодом фантазии авторов являются также города Сольск, Черногрязск и коттеджный поселок Суворино.


Павел Синичкин.

Наши дни

Мужчина – редкий гость в приемной частного детектива.

Нет, не так, как в женской консультации. Но все же прекрасный пол среди моих клиентов преобладает. Особенно если приходят без рекомендации, без предварительного звонка. А тут вдруг явился, этакий хлыщ.

Моя секретарша и помощница во всем Римка – девушка тренированная. Хотя в тот момент никаких дел, кроме как играть в шахматы с компьютером, у меня не было, она помариновала гостя в приемной минут семь. Наконец ввела – успев сделать за спиной у мужика гримаску, адресованную мне. Гримаска означала: не поняла я, мол, кто он такой и чего ему нужно.

На первый взгляд тип мне не понравился. Впрочем, если бы я принимал только лично симпатичных заказчиков, давно бы сосал лапу. Частному детективу (как, впрочем, любому исполнителю) выбирать обычно не приходится. Надо иметь дело с той человеческой массой, каковая имеется в наличии. К тому же одежда и часы гражданина свидетельствовали о его платежеспособности, а сей факт для потенциального клиента является немалым плюсом. Товарищ на вид был лет сорока с хвостиком, с залысинами и маленькими бегающими глазками.

– Присаживайтесь, – широко и фальшиво улыбнулся я. – Чай, кофе? Чего покрепче?

Для создания доверительной атмосферы я встал из-за рабочего стола и пересел за столик для заседаний, напротив мужчины.

– Пить я ничего не буду, – мужик выразительно посмотрел на часы. Часами в последнее, весьма богатое (для отдельных личностей) время мало кого можно удивить. Тип носил «Таг хоэр», модель «Каррера», выпущенную где-то в восьмом или девятом году. Стоили они в ту пору около ста тысяч рублей. Я же говорю, хронометр – хорошая рекомендация для потенциального заказчика.

– Давайте к делу, – распорядился он, словно стал в моем кабинете главным.

Я широко развел руками, будто бы желал обнять гостя: «Милости прошу!»

– Мне к вам посоветовал обратиться Серябин. Вы ему как-то помогли, года четыре назад. – Убей бог, не помнил я никакого Серябина. Надо будет потом попросить Римку, чтобы подняла архив.

– Что вас привело ко мне?

– У меня пропала любовница, – бухнул он.

– И?..

– И я хочу, чтоб вы ее нашли.

– Любовница, вы говорите? Значит, у нее муж имеется?

– К сожалению, да.

– А он? Он ее ищет?

– Да мне нас*ать, ищет он или нет. Главное, ее разыскиваю – я. Ясно?

Быковатая манера моего гостя слегка не вязалась с его дорогим костюмом – похоже, сшитым на заказ – и галстуком от «Этро». (Помимо всего прочего моя секретарша и помощница Римка принесла неоспоримую пользу тем, что научила меня разбираться в фирмах, марках и моделях одежды, как мужской, так и женской.) Вдобавок пальчики незнакомца были тонкими, холеными – явно не сильно знакомыми с огнестрельным оружием и блинами в затрапезной качалке.

– Скажите, а как давно пропала ваша девушка?

– Три дня назад.

– В полицию заявляли?

– Я тебе третий раз, русским языком говорю: я – ее – любовник. – Он выделил голосом все три слова. – Я не знаю, муж ее, может, и заявлял. Я официально не могу об ее исчезновении заявить. Но она мне нужна, въезжаешь? И мне нас*ать на мужа!

Выглядеть в глазах клиента чуть тупее, чем ты есть на самом деле, – полезный прием. Заказчик начинает нервничать, сердиться и невольно выдает в возбужденном эмоциональном состоянии больше сведений, чем хотел изначально.

Я не стал знакомить визитера со своими правилами и расценками – почему-то создалось впечатление, что они его не испугают. Попросил представиться и рассказать о пропаже. В ответ товарищ никакой визитной карточки мне не протянул, а только буркнул: «Зови меня Вячеславом» – и стал рассказывать.

Итак, его любовница звалась Аленой, фамилия – Румянцева.

– По паспорту, наверное, Елена. Но она себя назвала Аленой. И все ее так именовали.

Трудилась Алена маникюрщицей в салоне «Кейт и Лео», расположенном в самом центре столицы, на Чистопрудном бульваре. Проживала вдвоем с мужем в замечательном московском районе Марьино. Однокомнатная квартира, восьмой этаж, платила ипотеку. Детей не имела. И вот третий день, как ее мобильный телефон не отвечает.

– Может, она просто решила с вами расстаться, оттого и трубу не берет? – слегка подначил я.

– Я тебе говорю: телефон у нее отключен или находится вне зоны.

– Может, эту трубу она специально для связи с вами держала? И теперь решила эту связь оборвать?

– Нет, умник. Ее и дома нет. Муж взволнован. И на работу она не выходила.

– Как фамилия мужа, чем занимается?

– А я знаю?

– Муж догадывался, что вы с ней встречаетесь?

– Откуда мне знать?

Как всякий нормальный человек, параллельно разговору я оценивал собеседника и выстраивал версии, как и что могло случиться. Насчет озабоченного мужа и невыхода на работу Вячеслав, похоже, не врал, поэтому оставалось предположить следующее.


Версия первая.

Специалисты-криминологи утверждают, что в случае убийств на бытовой почве в девяти случаях из десяти виноват половой партнер. И вот мне представилось: однушка на восьмом этаже в Марьине. Муж третьего дня получает известие, что Алена ему неверна. Неважно, кто оказался доброхотом и кто настучал: соседка, подруга, добрая приятельница по работе. Вечером муж встречает неверную супругу дома. Выступает с обвинениями. Разражается скандал. А если Алена в ответ начинает лезть в бутылку и озвучивать собственные претензии к благоверному – тогда вообще труба. Слово за слово. Страсти накаляются. Он хватает, что подвернулось под руку: нож. Молоток. Табуретку. Наносит тупым (или острым) предметом удар по голове (или в туловище). Она мертва.

Теперь мужу надо скрыть преступление. О, насколько изобретателен может быть убийца, когда нужно уничтожить тело и замести следы! Чего я только не наслушался от преподавателей в школе милиции! Чего только не навидался за годы службы в органах! И отпиливание рук-ног-головы в ванной имело место. И заворачивание тела в ковер с последующим вывозом на помойку. И попытка растворить труп в кислоте. Тьфу, вспоминать тошно…


Ясно, что с мужем надо говорить в первую очередь. И с соседями по марьинской многоэтажке: слышали они шум ссоры? Удары? Крики о помощи? И если хоть малейший след выводит на смертоубийство, необходимо немедленно известить полицию – не хватало еще подобные дела расследовать (да и законом мне это запрещено)!


Версия вторая.

Впрочем, мой собеседник, как он утверждает, – Аленин любовник. И значит, тоже половой партнер. Стало быть, у него тоже имеется сколько угодно мотивов, чтобы ее убить. К примеру: Алена требует, просит, угрожает. Чего требует? А чего обычно требуют женщины? Признать будущего ребенка. Бросить свою мымру, жениться на ней. Или хотя бы свозить на Мальдивы. И вот мой Вячеслав отнекивается. Она настаивает. Разгорается спор. Где это происходит? Да где угодно! У него в машине. Или на природе, на пикнике. Погода сейчас хорошая. Или в тайном уютном гнездышке. А дальше может случиться все то же смертоубийство: под горячую руку попадается монтировка или опять-таки нож. Один нечаянный (а может, напротив, намеренный) удар, и женщина лишается жизни. А дальше перед убийцей возникает все та же проблема: как избавиться от трупа? Закопать в лесу? Утопить в озере? Растворить, тьфу ты, господи, в кислоте?


Если он, этот Вячеслав, убийца – зачем он ко мне тогда пришел? А кто его знает? Отвести подозрения. Или поиграть с огнем. Или (и такое бывает) найти для грязного дела (например, сокрытия трупа) для себя сообщника. В моем лице.

Поэтому его, потенциального заказчика, мне тоже следовало бы, от греха, прокачать. Причем немедленно, не сходя с места.

– А ты-то сам женат? – спросил я наотмашь, доверительно, по-мужчински. Решительно отбросив интеллигентское «вы».

И тут Вячеслав поплыл. Как-то даже не нашелся сразу, что ответить на столь простой и незатейливый вопрос. Наконец буркнул в ответ:

– А это какое значение имеет?

– Очень большое. Может, это твоя жена Алену порешила?

– Нет, этого быть не может! – решительно отрубил заказчик. – Даже копать не надо в этом направлении! – Однако практика показывает, что если мужчина не отвечает на простой вопрос, связан ли он узами брака, то он стопроцентно связан.

Я переменил тему и доверительно подался к визитеру через стол.

– Скажи, а где ты с Аленой обычно встречался?

И снова мой клиент слегка завис. Так зависает старенький компьютер, когда ты на нем одновременно играешь партию в шахматы, смотришь одним глазом сериал и пытаешься открыть фотографии новинок автосалона в Женеве. Наконец Вячеслав выдавил из себя:

– Ну, дома у нее мы встречались. В Марьине. На квартире. Когда муж на работе.

– Имелось у вас свое, типа, уютное любовное гнездышко?

Снова Вячеслав занервничал при столь простом вопросе, а затем выпалил (словно ухватился за спасительную соломинку):

– В гостиницах мы номера снимали.

– Была какая-нибудь любимая?

– Любимая – кто?

– Гостиница. Или отель.

– Ты вот что, детектив, – рассердился заказчик, – давай, не умничай! Гостиница, гнездышко. Я говорю, это к делу не относится.

– Ладно. А скажи, ты не обращал внимания, может, извини за вопрос, у Алены по жизни был еще один мужчина? Кроме тебя и мужа? Кто-то третий?

– Вот! – клиент с неожиданным удовлетворением поднял вверх холеный палец. – Наконец-то правильно стал спрашивать. Вот это я и хочу узнать – от тебя. Кто у нее еще был? И с кем она, мобыть, сбежала?

– Значит, – я опять подался к нему, – Алена девушка была горячая?

Он нехорошо оскалился, прорычал что-то и, наконец, молвил, нехотя, человеческим голосом:

– Будем считать, что так.

– А есть какие-то подозрения?

– Насчет чего? – тупо уставился он мне в лицо.

– Насчет того, кем может быть этот третий?

– Слушай, Паша, как там тебя, – он выдвинул вперед челюсть, – знал бы я, кто этот третий, я бы сам его нашел и с ним разобрался, куда он мою Аленку дел. А пока я ТЕБЯ спрашиваю, понял?


Версия вторая, вариант «а». Я, пожалуй, переборщил с мнением об определенной интеллигентности Вячеслава. Подобный тип – особенно если ему на больную мозоль наступить – может и замочить, и далеко не только в состоянии аффекта. Поэтому появляется версия следующая – как подвид версии номер два: да, убил мой заказчик. Но не в состоянии аффекта, не в пылу нечаянной ссоры. Напротив, узнал, что у него имеется счастливый соперник – кто-то третий, не муж. Затем лелеял, пестовал свое чувство, долго готовился и, наконец, расправился с любовницей. Потом скрыл следы. А теперь пытается оправдать себя в своих собственных глазах. И задним числом, с моей помощью, узнать, а вправду ли у Алены был кто-то еще.


– Давай вернемся к мужу, – по-прежнему задушевно продолжил я. – Что Алена все-таки о нем рассказывала? Кто он по жизни, чего любит, чего не любит?

– Да при чем здесь вообще муж! – проворчал клиент.

– Да при том, что, может, он спецназовец. Может, у него особый навык – любого, супругу в том числе, в три секунды голыми руками порешить. Или, к примеру, он страстный игрок. А теперь вдруг в лотерею выиграл и не захотел с супругой делиться.

– Я тебе говорил: не знаю я ничего про мужа. Не рассказывала она.

– Хорошо, тогда вернемся к Алене. Карточки ее у тебя есть?

– Что?! – он непонимающе вытаращился на меня.

– Ну, снимки. Фоточки.

Он отрицательно помотал головой.

Я поразился: «Что, даже в телефоне нет?!»

– Нет! Не любила она сниматься. Замужняя женщина все-таки.

– Ладно. А скажи: что она сама, по жизни, любила? Чего не любила?

Он скислился.

– Зачем тебе это?

– А затем, что если Алена, к примеру, рассказывала тебе – сто раз, как женщины это умеют, – как она скучает по деревне Заколдобье в Ивановской области, где у ней бабка живет, значит, есть вероятность, что она сорвалась, все бросила и туда уехала. Или, к примеру, она всю жизнь мечтала в Юрмале побывать. Или, может, у нее тяга непреодолимая – осесть на греческом острове, мало обитаемом. Понимаешь меня?

– Кажись, не было у нее ничего такого, – сморщился мой визави.

– А приметы у нее какие на теле?

И опять он завис, так и захотелось постукать по клавише «Enter», чтобы очнулся. Или нажать разом «Ctrl-Alt-Delete». Наконец он довольно тупо переспросил:

– Какие еще приметы?

– Ну, я не знаю. Родинка, к примеру, на левой груди, – проговорил я доверительно. – Или шрам на попе.

– Это тебе для чего?

– Для опознания.

– Не было у нее ничего такого, – пробурчал Вячеслав и покрылся вдруг краской – хотя казалось мне, да и вся ситуация о том свидетельствовала, что был он далеко не робкого десятка.

Я еще поспрашивал клиента о пятом-десятом, связанном с исчезнувшей, однако ничего нового-интересного он мне, увы, не сообщил.

Наконец я сказал Вячеславу, что берусь за его дело, и огласил свои условия. Он сказал, что его все устраивает.

– Паспорт могу я твой попросить? – спросил я.

Он набычился.

– Это еще для чего?

– Для договора.

– Нет, не надо никакого договора, – решительно возразил он. – Условились, руки пожали, я тебе дал деньги. Налом. Ты мне расписку написал, в произвольной форме. А больше – никаких бумаг. Ты чего, скучаешь налоги платить?

Слаб человек, и я не исключение. Да и налоговая наша полиция пока не настолько сильна и всевидяща, чтобы к столь скромным, как я, индивидуальным предпринимателям, засылать таких, как Вячеслав, провокаторов – в дорогих часах и костюмах. Я вздохнул: «Ладно, давай договоримся на словах».

Он отвалил мне задаток, а я попросил оставить телефон для связи. Он продиктовал. При этом, что интересно, называл цифры по-особенному. Я давно заметил, что жители Москвы и Петербурга после мобильного префикса свои семизначные номера обычно вслух диктуют так: ХХХ – ХХ – ХХ. Трехзначное число, а потом два двузначных. К примеру: сто двадцать три, сорок пять, шестьдесят семь. А он свой номер после префикса зачитал иначе: тридцать семь, тридцать три, сто двенадцать. Двузначный-двузначный-трехзначный. Верный признак, что товарищ не москвич.

Я так его с ходу и спросил. А он снова кровью налился и буркнул в прежнем стиле, не сдерживая раздражения:

– Тебе-то что за дело, умник?

– Да дело в том, что интересно, где ты с Аленой познакомился. И где встречался.

– Я тебе все сказал, что тебе для дела надо, понял?

Вот и весь разговор.

* * *

Когда Вячеслав ушел, я нажал кнопку интеркома и приказал Римке: «Кофе мне!»

Она появилась в моем кабинете спустя три минуты, при этом чрезмерно, чтобы меня позлить, виляя задом. На лице ее блуждала загадочная улыбка. Она молча поставила передо мной чашку крепкого эспрессо, как я любил, без сахара. Улыбка ее мне не понравилась, и я отрывисто спросил: «Что?» За много лет совместной деятельности мы научились понимать друг друга без слов.

– Ты будешь с этим типом работать? – пропела моя секретарша.

– Да.

– Зря, Пашенька.

– Почему это?

– Мутный он какой-то. От таких надо держаться подальше.

– Если бы я отказывал каждому, от кого надо держаться подальше, мы бы давно без штанов ходили – причем оба. Точнее, я – без штанов. А ты – без трусов.

– А я и так, – пропела она, – когда тепло – как сегодня – хожу обычно без трусиков. – И добавила: – Если ты помнишь, конечно.

Я терпеть не могу ее намеков на нашу былую интимную связь – давно, впрочем, прошедшую, – поэтому немедленно выгнал Римку из кабинета.

Затем допил эспрессо и, дабы привести впечатления от визита Вячеслава в порядок, решил пройтись. Мой офис расположен до чрезвычайности благоприятно для прогулок на свежем воздухе – на окраине парка «Кусково». Погода тоже способствовала пешему хождению – начало лета, тепло, и соловьи поют даже средь бела дня. В смысле организации рабочего времени ничто моей отлучке помешать не могло – был я сам себе хозяин, и никаких начальников над собой не имел (да и не потерпел бы).

На прощание я велел Римке найти в соцсетях и вообще в Интернете мою новую подопечную: Алену (Елену) Румянцеву, лет около тридцати пяти, работающую в Москве в маникюрном салоне.

– И фотки мне ее распечатай. Три-четыре, в разных ракурсах. Можно – в купальнике.

Раньше, рассказывали мне, до времен повального увлечения Интернетом, частные детективы даже в счет своим клиентам вписывали: «Найти или сделать фотографию объекта – пятьсот долларей». Теперь, когда все, от мала до велика, сидят в соцсетях, проблема решается в два клика мышкой.

– Тебе этот тип что поручил? Следить за девушкой? – скептически спросила Римма.

– Не следить, а отыскать ее.

Она хмыкнула: «Ну-ну», – и безо всякого энтузиазма взялась выполнять мое поручение. Однако все-таки взялась.

Да, даже маленькое предприятие – из двух сотрудников, включая меня, – нуждается в правильном выстраивании властной вертикали. Не скажу, что мне это удается идеально.

Когда у тебя только наклевывается служебный роман с подчиненной – ты обычно чувствуешь себя вдохновенно, но слегка неловко. Когда эта связь случается и развивается, неудобство усиливается. Но вот о том, как вести себя ПОСЛЕ того, как отношения закончились, вам не расскажут даже на курсах этикета для топ-менеджеров. И то, что мы с Римкой в итоге, после всех перипетий, вырулили на более-менее правильный тон, на девяносто девять процентов ее заслуга. Хотя, на мой взгляд, она могла бы вести себя сейчас поскромнее.

Трудились мы вместе с моей помощницей довольно давно, и все эти годы она со мной кокетничала – то ли всерьез, то ли коготки оттачивала, силы проверяла. А потом, пару лет назад, я все-таки дал слабину, и мы однажды утром проснулись в одной койке. Дальше больше: мы съездили вдвоем в Европу, после чего она перевезла ко мне свою зубную щетку.

Однако после пары месяцев горячей страсти, в одно не менее прекрасное утро, я вместо девушки на соседней подушке обнаружил там ключи от своей квартиры и заявление на увольнение.

Я решил было, что больше мы никогда с Риммой не увидимся. Стал искать себе новую помощницу-секретаршу. Затем передо мной в течение полугода проходил настоящий парад человеческой тупости и бездарности.

А потом Римка вдруг вернулась. И сказала: «Между нами кончено все и навсегда. Я попробовала жить с тобой и поняла, что круто и серьезно ошиблась. Ты невоспитанный, грубый, недалекий. Личную жизнь я с тобой, Паша, никогда больше строить не буду. А вот работать с тобой интересно. И начальник ты хороший, понимающий. Возьми меня обратно. Невзирая на инфляцию, согласна даже на прежнюю зарплату». Я не стал надувать щеки – тем более что не раз с тоской вспоминал о способностях Римки – и взял ее на пустующее место. И теперь наши отношения напоминали взаимодействие тридцать лет женатых супругов: взаимопонимание, легкие свары и память о былом интиме. Впрочем, на непростой характер моей помощницы я старался внимания не обращать – зато ее деловые качества стократно превышали способности всех, вместе взятых, девчушек, коих я пробовал ей на смену.

Наш с Риммой офис находился в здании, в советские времена построенном для научно-исследовательского института. С тех пор НИИ влачил жалкое существование и перебивался тем, что добрых три четверти своих помещений сдавал в аренду. Мой кабинет некогда занимал начальник первого отдела. В определенном смысле помещение и теперь использовалось аналогично: вынюхивать, высматривать, выслеживать. Вот только ничей моральный облик меня, в отличие от коммунистов советских времен, ни капли не волновал.

Я прошел коридорами института, иногда здороваясь с теми сотрудниками или арендаторами, с кем успел познакомиться за годы, что я здесь обретаюсь. Вышел через турникеты, приложив к ним пропуск, и отправился в сторону парка. Час прогулки на свежем воздухе, как утверждают британские ученые, на сорок процентов повышает креативность. Наверное, это действительно даже в отношении такого недалекого человека, как я.

Когда я шагал по пустынной улице к парку, у меня вдруг возникло довольно забытое чувство, что за мною следят. Не стесняясь, я оглянулся. На тихой улице – никого. Навстречу не спеша пылит грузовик. У тротуара припаркована видавшая виды «Нексия». Там и вправду сидят двое. Я прошел еще метров тридцать и снова обернулся – на сей раз скрытно, делая вид, что завязываю кожаный шнурок на мокасинах. Нет, «Нексия» стояла на прежнем месте, никто из двоих из авто не вышел, никто за мной не следовал, и никакая иная машина за мной не тащилась.

«Почудилось», – подумал я и вошел в парк. Я постарался направить мысли в сторону своего нынешнего заказчика и его объекта, Румянцевой Алены.

Вспомнил, что Вячеслав несколько раз в ходе нашего разговора плыл. У него не оказалось фотки любовницы – но это ладно, я ведь тоже не имел фоток, к примеру, Римки. Даже в эпоху, когда наши с ней отношения развивались полным ходом. Однако заказчик не знал, что ответить, когда мы говорили о родимых пятнах исчезнувшей. И о тайном убежище, где они встречались. Не похоже на возлюбленного.

В принципе в этом ничего особо странного нет. Мне не раз приходилось иметь дело с тем, кто называется заказчиком по доверенности. Когда истинный клиент не хочет светить перед частным сыщиком собственное лицо и посылает друга/родственника/подчиненного, чтобы тот представлял его, будто бы от своего имени. Я так для актрисы Екатерины Г*** (потом вычислил, что именно для нее) ее суженого по заявке подруги проверял. Наверное, сейчас был такой же случай.

А вот почему истинный бенефициар себя передо мною не демонстрирует, бог его знает. Тому может быть тысяча причин. Может, он известная личность. Или стесняется. Или у него тупо нет времени на визиты ко мне. Да, скорее всего, Вячеслав – не подлинный любовник пропавшей. Замена. Подставное лицо. Ну и пусть. Это меня не сильно колыхало.

Как и то, что он, скорее всего, провинциал. Тоже довольно объяснимо. Его шеф или друг наезжает в Москву, проводит восхитительное время в объятиях Алены Румянцевой. И вдруг – бац, в один прекрасный момент она исчезает. А сам любовник, он же шеф/друг Вячеслава, слишком занят, чтобы бросить все и кинуться в столицу разбираться. Вот и послал, по дружбе или по службе, подчиненного или приятельствующего с ним товарища.

В лесу птицы гомонили так, будто решали мировые вопросы на ближайшие пятьсот лет. Свежие, еще не побитые пылью листочки радовали глаз.

Спустя сорок минут я возвращался в офис освеженный. Тем более приятно было осознавать, что моя подчиненная в то время, пока я гулял, трудилась не покладая рук. И когда я приду, обрадует меня добытой из социальных сетей фотографией Алены. А также почерпнутым оттуда списком ее друзей и наиболее важными перипетиями ее жизни.

«Нексия», которая стояла на улице, ведущей к офису, куда-то исчезла. Ощущение, что за мной следят, тоже испарилось.

В приемной Римка с сосредоточенным лицом сидела за компьютером. Девушка работала – в этом интуиция меня не обманула. А вот в том, что она меня порадует, я очень даже ошибся.

– Нашла фотографию Румянцевой?

– Нет.

– Что так?

– Аккаунта Румянцевой нигде не оказалось. Ни Вконтакте, ни на Фейсбуке, ни в Одноклассниках.

– Да?! Давно ты видела молодую москвичку, которая бы не участвовала в социальных сетях?

– Только что первый раз.

– Давай, копай дальше. Не может быть, чтобы она вообще никогда в Интернете не засветилась.

Я прошел в свой кабинет и уселся за комп. Сайт у сети косметических салонов «Кейт и Лео» имелся. По Москве их общим количеством значилось тринадцать – нехорошее число. Еще три числились в области. Алена Румянцева (она и на официальном сайте представлялась как Алена) действительно присутствовала в том, что расположен на Чистых прудах. Однако фотографии ее и здесь не было. Просто фамилия и должность – ногтевой сервис. Подумать только, ногтевой сервис! Мне сразу почему-то пришла в голову инквизиция. Брр. Ниже был указан телефон администратора.

Я не стал долго рассусоливать и набрал его.

– Салон красоты «Кейт и Лео», – пропел в трубке девичий голос, – меня зовут Екатерина, чем могу помочь?

– Я хотел бы записаться на маникюр к Алене Румянцевой.

В трубке возникла небольшая пауза, равносильная замешательству. Потом ответили:

– К сожалению, Алена сейчас, э-э, не работает.

– О, как жаль! Мне ее очень хвалили. А она – что? Больна? – продолжал настаивать я. – Или в отпуске?

– Да, в небольшом отпуске, – соврала администратор.

– Когда будет?

– Полагаю, на следующей неделе, – соврала она еще раз.

– О, это мне долго ждать. Посоветуйте тогда, к кому я мог бы записаться на завтра.

– Вот, я вижу, есть окошко у Зои. А вы что хотели бы? Маникюр? Педикюр?

– Не дай бог никаких «педи»! Только маникюр.

– Двадцать часов вас устроит?

– А раньше?

– Нет, раньше, к сожалению, все занято.

– Ладно, что поделать, записывайте.

На сайте я одновременно видел, что в салоне работают три мастерицы «ногтевого сервиса», одна из них звалась Зоей Шагиной.

Практически немедленно я нашел ее в соцсетях. В отличие от моего объекта она была вся нараспашку. И фотографий полно. Милая девушка, только очень худенькая. Я проверил ее друзей – никакой Румянцевой среди них не значилось.

Время клонилось к семи, и я вышел из своего кабинета. Римка зависала за компьютером, и не поймешь с первого взгляда, по делу или со своими потенциальными женихами чатилась.

– Я уехал на адрес к Румянцевой, – бросил я. – Ты тоже можешь быть на сегодня свободной.

– Слушаюсь, – саркастически ответствовала моя помощница, как бы имея в виду, что, если бы захотела, ушла в любой момент без моего благословения.

«Что за комиссия, Создатель, быть взрослой дочери отцом!» – восклицал, помнится, некогда Фамусов. Я бы перефразировал классика в том смысле, что еще более тяжкая комиссия – быть начальником. Да еще у бывшей возлюбленной. Вот только как это будет в рифму? Задача для моего скромного ума непосильная.


Алена Румянцева.

Двумя годами ранее

С мужем у Алены давно особого понимания не было. Что там говорить о любви!

Когда-то худенький, красивый, милый мальчик; веселый, остроумный, подающий большие надежды. Как он красиво за ней ухаживал! Цветы, лимузины. Турпоездка в Париж. Она тогда вообще ни разу за границей не была – а тут целый Париж! О, как он водил ее по знаменитым кафе! Дорогущий и пафосный «Жюль Верн» на Эйфелевой башне, всемирно известная по книгам и фильмам «Ротонда» в районе Монпарнас, а также «Гранд-кафе» на бульваре Капуцинок. Устрицы, лангусты, ледяное белое вино. А как они в ночи распивали шампанское в кабаре «Лидо» и «Крэйзи хорс», смотрели на вымуштрованных полуобнаженных девушек! Париж волновал, будоражил кровь. Каждый встречный мужчина, не исключая подростков и стариков, окидывал ее оценивающим взглядом. И она – юная, красивая, двадцатидвухлетняя – чувствовала себя, как в сказке, королевой бала. А Женька был ее принц. На мосту Пон-Нев – тогда еще не украшенном многочисленными замками с именами, не пришла та мода – он встал на одно колено и сделал ей предложение. Протянул кольцо с бриллиантом в бархатном футляре. Японские и китайские туристы принялись наперебой фотографировать их, будто они модели или актеры. На минуту Алене показалось, что она – в центре всей вселенной и весь мир вращается вокруг нее. Сердце замерло, предложение было принято, азиаты зааплодировали. Представлялось, что вся дальнейшая жизнь станет сплошной сказкой и праздником.

Разумеется, с самого начала появились проблемы – но в какой, скажите, молодой семье их нет? Они всегда идут в придачу к любой сказке. К примеру – где жить. Свекровь Алену на дух не переносила. Список ее претензий к невестке был огромен. Притязания и наезды начались с самой первой встречи.

– Так вы, Елена, не москвичка? – с ехидцей вопрошала свекровь.

– Нет, не москвичка, – скромно, по первости, опускала глаза Алена.

– Откуда, интересно, к нам прибыли?

– С Дальнего Востока.

– А конкретней?

– Амурская область.

– Из какого, интересно, города?

– Черногрязск. – Название и впрямь далеко не звучное, но Алена давно притерпелась и привыкла. В стране, где премьер-министром может быть человек по фамилии Черномырдин, вполне сойдет для малой родины.

– Черногрязск? Это что – поселок? Или деревня?

– Нет, город, около тридцати тысяч населения.

– Н-да? А кто, можно узнать, ваши родители?

– Они, к сожалению, умерли, оба – и мать, и отец. Отец – когда мне шесть лет было. А мама – в мои шестнадцать.

– Так вы, Елена, круглая сирота?

– Нет, почему? У меня есть брат, на три года старше. В милиции служит.

– Ах, в ми-ли-ции! – неподражаемо высокомерным тоном комментировала свекровь. Сама, можно подумать, дворянка голубых кровей! Весь свой век на заводе расчетчицей в бухгалтерии просидела, затем досрочно отправлена на пенсию.

Но претензий было, претензий! Особенно по отношению к невестке. Сначала она озвучивала их сыну, а потом и прямо в глаза: Румянцева – лимитчица (хотя и самого явления не стало, и слово практически испарилось, а вот, поди ж ты, свекруха помнила). Вдобавок – без высшего образования, какая-то маникюрша. И далее, по списку: готовить не умеет (полное вранье!), за сыном не ухаживает, пытается через него в Москве зацепиться. На жилье их семьи нацелилась. Хотя, господи, что там за хоромы! Малогабаритная двушка в Химках, кухня пять метров, санузел совмещенный, комнаты тоже. Прописаны Женик, вредина-свекровь и свекор. Ни минуты Алена не собиралась там жить.

Но где? Сначала они с Женькой снимали, потом оформили ипотеку. Квартира в Марьине на первых порах показалась раем: огромная кухня – десять метров! Гигантская комната – хочешь, гостей принимай, хочешь, телевизор смотри, хочешь, разложил диван и сексодром устраивай. Правда, если посчитать, оказалось, что со дня заселения они в ипотеку две цены за нее уже выплатили – и конца не видно.

И еще одна имелась у свекрухи категорическая претензия: Алена брать мужнину фамилию наотрез отказалась. Он сам и не настаивал. Понимал, что звучит его родовое имя далеко не блестяще. Зюзин, подумать только! Значит, она будет Зюзина? Нет, на фиг, пусть остается Румянцева. Красиво ведь, ярко, согласитесь. Актриса такая советская была, правда, выступала в амплуа инженю – маленькая и комическая, в «Девчатах» сыграла, мультики озвучивала. Но у Алены амплуа другое – героиня. Пригожая, статная, сексапильная. Мужики так и крутились (еще одна претензия от свекрови и временами приступы ревности со стороны Женьки). Но она, особенно попервоначалу, с посторонними – ни-ни, домой, к своему Евгению.

Правда, в последнее время что-то случилось. То ли огонек в ее глазах стал гаснуть. То ли располнела слегка от сидячей жизни – а на спортклуб не остается, честно говоря, ни времени, ни денег, ни сил. А, может, штука в том, что любимый муж совершенно перестал заводить, вдохновлять? Ох, когдатошний милый, подающий надежды, тонкий мальчик за двенадцать лет совместной жизни превратился в настоящего борова. Толстенный, вонючий (потому что беспрестанно курил и частенько выпивал). Да, он оставался милым, угодливым и остроумным – когда не злился (однако злился, к сожалению, частенько). Иногда остроумно шутил и бывал гиперактивным (особенно в кратком промежутке между вторым и третьим пивом). Но Зюзин давно уже не подавал никаких надежд, ничего не желал, ни к чему не стремился. Приходил с работы (когда работа имелась и было куда ходить), тупо садился перед телевизором, включал футбол, или хоккей, или на худой конец любой другой спорт, хотя бы даже керлинг, открывал бутылку пива. Потом вторую, третью… Иногда – если Алены не было дома, и она не отбирала – и четвертую, пятую, а порой и мерзавчиком водочки догонялся. Тяжело выбирался из кресла, ходил на кухню курить, прованивал всю квартиру. Пытался дымить даже в комнате – единственной, и гостиной, и спальне в одном лице, – но Румянцева воспротивилась категорически.

Дипломированный инженер, окончил институт связи, больше того, получил диплом с отличием – он карьеры никакой не сделал. Из одной фирмы попросили уйти – полгода сидел без работы. Устроился на новую, год походил – и там до свидания. Еще год на пособии. В третий раз продержался полгода. Алена пыталась выяснить, в чем дело, почему, что с ним не так, посоветовать что-то, помочь. Зюзин, в чем причина, не кололся, супился, обижался. Бормотал что-то вроде, что все они дураки, работать не умеют, его не понимают. Что-то лепетал, что выглядело совершенно по-детски. Наконец устроился налаживать охранные сигнализации. Работа, в сущности, не инженера – техника. Платили соответственно. Приходилось мотаться по всему городу, да частенько и области. Машины не было, да и водить Евгений не умел. Не хотел учиться, к авто не стремился. Но и то хлеб, что хоть где-то работал.

Порой, когда возвращался из области, из чьего-то богатого дома, где монтировал или чинил сигнализацию, с упоением рассказывал, какие там богатые лестницы, сортиры, картины, спальни и кухни. Но если Алена подначивала: а почему это не у тебя? Почему ты сам не можешь добиться? – сразу потухал, сникал. Бормотал: «Ну, где мне».

Однажды вернулся с работы весь возбужденный, восторженный. Стал рассказывать: крутой особняк, тринадцать помещений, весь день провозился. А женщина-хозяйка попросила еще поставить дополнительный датчик на зеркальный шкаф-витрину с драгоценностями. А там – начал упоенно рассказывать – чего только нет! И яйцо Фаберже с бриллиантами, и золотое блюдо, отделанное рубинами, и индийская слоновая кость, украшенная изумрудами.

– Вещей – на миллионы долларов! – стал с восторгом восклицать. – На десятки миллионов!

Что-то похожее на ревность или на зависть кольнуло тогда Алену. Ведь у нее нет такой красоты и вряд ли когда будет. Она подначила супруга:

– Так, значит, тебя эта тетя, хозяйка, соблазняла?

– Да что ты, она старуха!

– Вот потому драгоценностями и соблазняла!

Женя оторопел – ему эта простая мысль, кажется, даже не входила в голову.

– А ты что растерялся? – продолжила Алена. – Тюкнул бы ее по башочке, как Раскольников, а брюлики – себе.

И эта столь простая идея тоже, похоже, не являлась Зюзину – слишком он правильный. А вот Алене, как она услышала про бриллианты-изумруды, мысль об ограблении прежде всего и пришла. Да только что толку? Где она, а где драгоценности? Так и будет до скончания века ногти чужим теткам пилить.

Предложение жены «тюкнуть старушку» ошеломило Евгения. Он минуту подумал – наверное, проигрывал ситуацию, взвешивал в уме, а потом молвил:

– А куда драгоценности девать? Где ты потом их продашь-реализуешь? И все знают, и у меня на фирме, и в семье у старухи, что это я к ней в тот день приходил. Мигом вычислят… – Потом еще поразмышлял и добавил: – Да и ударить человека по голове топором я как-то не могу.

– Вот, в этом главный твой недостаток! – полусерьезно, полушутя промолвила тогда Алена.

А он всерьез все воспринял:

– Недостаток? Значит, когда ты не можешь прибить человека – это теперь называется недостаток?

А она как будто удила закусила:

– Конечно! Кто у нас сейчас по жизни преуспевает? Те, кто кого-то когда-нибудь грохнул. Ну, или способен грохнуть.

Зюзин прищурился, голос его задрожал:

– А я, значит, раз убить не могу – получаюсь неудачник?

Тут Алена поняла, что забралась слишком далеко и высоко, и дала задний ход: «Удачник ты, удачник! Все и у тебя, и у нас хорошо», – и принялась тормошить его, целовать в глаза.

Однако с интимной стороной жизни у них со временем тоже разладилось. Куда-то улетучилась страсть, больше того, перестала Алена со временем Зюзина желать – совсем. Когда он проявлял инициативу, не отказывала, терпела и иногда даже кое-что сладкое от него получала. А сама заводилась крайне редко – практически никогда.

Теперь немаловажный вопрос – дети. Они с Зюзиным давно, со времен новой квартиры, не предохранялись, однако детей не было. Алена на второй год попыток пошла к врачу, сказали – приводи мужа. С огромными усилиями, после пряток и скандалов, она его вытащила. Обследовали. Сказали что-то вроде: идиопатическое бесплодие. То есть никаких явных дефектов нет. Затрудненная проходимость, спайки (у нее), не очень быстрые живчики (у него), бла-бла-бла. Надо изменить образ жизни, причем обоим, бросить пить-курить, больше гулять, заниматься спортом. Желательно поехать на курорт, принять грязевые ванны.

Однако Зюзин ничего не хотел. Вернее, хотел – но чтобы все устроилось само собой. В один прекрасный день проснулся и – бац, аллилуйя! – не пью, не курю, а в кармане, неизвестно откуда, путевка на Мертвое море.

Не раз и не два она думала бросить Евгения. Но ведь он – такой добрый, толстый и неприспособленный! Он ведь просто пропадет без нее. Что с ним станет? И другой вопрос: где ему жить? Свекровь, превратившаяся со временем в ядовитую, желчную, сухую старуху, однажды возьми и помре. Как и следовало ожидать, от разлития желчи. Свекор довольно быстро в пресловутую квартиру в Химках привел новую супругу – мачеху, стало быть. Они там никак родного сыночка не ждали. Зюзин-то собственному отцу раз в год, после Алениных напоминаний, звонил, с днем рождения поздравлял – а вы говорите, ему там жить. А как ей с Зюзиным, если что, марьинскую однушку на двоих делить? Она узнавала, приценивалась: получалось, каждому достанется по комнате в убитых коммуналках – причем где-то в дальнем Подмосковье.

Что оставалось? Терпеть? Вдобавок ее мамочка-покойница так учила – уходить надо куда-то. Если, к примеру, увольняешься с работы – надо заранее иметь, куда устроишься. Если от мужа ноги делаешь – должен быть другой, явно, очевидно лучше.

А другого не было. Может быть, пока не было?

Но однажды случилась у нее встреча, которая внезапно изменила ее жизнь к лучшему.

Ох, и непонятно ведь, к лучшему ли.

Дело было так.

В свой выходной день (Зюзин работал где-то в Подмосковье) Алена с подружкой Кристиной отправилась в кино. Потом пошли перекусить в одно из заведений в торговом центре – где теперь и магазины, и фильмы, и еда. Сидели, болтали, увлеклись. И вдруг какая-то суета у входа, крик, толкотня.

А потом неожиданно к их столику идет замечательно красивый молодой человек – высокий, статный, накачанный, черноволосый-голубоглазый, а в руках несет Аленину сумку.

Подходит к столику и весело спрашивает:

– Это ваша, гражданочка?

Алена лепечет:

– Да, моя.

– Что же вы за своим имуществом так плохо наблюдаете? Только что была совершена попытка кражи.

Румянцева вылупилась:

– А кто украл? Вы?

– Нет, – смеется красавец, – мною покушение на кражу было пресечено, имущество, вот, возвращаю законному владельцу. Злодея пришлось пока отпустить, потому что доказательную базу собирать умучаешься, да и не хотелось вас утруждать дачей показаний и писаниной. Все в порядке, сумка вернулась по назначению. Вот и хорошо. Проверьте на всякий случай, ничего ли не пропало?

Алена только и успела пробормотать:

– А вы кто?

А красавец смеется:

– А я представитель органов правопорядка, начальник группы по борьбе с бандитизмом капитан Андрей Шаев.

Алена начала бормотать, что, мол, нет в природе такой группы – однако Кристи сообразительней в тот момент оказалась, стала восклицать: «Ой, как приятно, что вы нам помогли! Спасибо большое! Теперь мы просто обязаны в знак нашей благодарности угостить вас кофе! Присаживайтесь, пожалуйста, к нам за столик!» Кристина, конечно, на Шаева сразу запала – вдобавок она девушка незамужняя и находится в постоянном поиске. А капитан отнекиваться не стал, уселся. Попросил себе не кофе, а чаю и стал поучать, как пасти свою собственность в общественных местах: сумочки не ставить на свободные стулья или под стол – там они становятся легкой добычей карманников. Лучше держать их на коленях или на столе.

Кристи пожирала красавца глазами – но Алена видела, чувствовала: он-то запал на нее. И она, впервые за время замужества и впервые после мужа, – тоже запала на него. Такое давно забытое, почти новое чувство – теплоты во всем теле и прохлады внизу живота. И легкого озноба, покалывания в кончиках пальцев.

О чем они говорили, она толком не помнила. А потом Шаев отошел и незаметно расплатился за их обед. Скомандовал: «Поехали!» – «А счет?» – пробормотала Кристи. «А мы убежим, не заплатив».

Он усадил их в «Лексус» – не новый, но все-таки «Лексус» – и скомандовал: «Развезу вас, гражданочки, по домам. Диктуйте адреса!»

Алена практически не сомневалась: он сделает так, что первой доставит к месту назначения Кристину.

А потом она с ним останется в его машине наедине.

Так оно и вышло. И когда они подрулили к подъезду в Марьине, он небрежно обнял ее и сильно поцеловал в губы. Поцелуй оказался таким, что перехватило дыхание и обмерло сердце. Но дальше он ее задерживать, мучить больше не стал. Отпустил, однако номер ее телефончика взял.

Так все и началось.


Павел Синичкин.

Наши дни

До Марьина мне от своего офиса близ Кускова ехать было недалеко.

И хоть навигатор предлагал миновать пробки странным, никогда не езженным маршрутом (четырнадцать километров), я выбрал апробированный путь через МКАД.

Там пришлось постоять в заторах, поэтому к дому, где проживала в своей однушке гражданка Алена Румянцева, я прибыл примерно через час. И тут как раз мне позвонила Римка. Она была возбуждена.

– Слушай, детектив, – протрещала она, – я тебе говорила, что ни в каких соцсетях нету твоего объекта? – Давным-давно я выучил помощницу, чтобы она не трепала, особенно по телефону, фамилии моих заказчиков и тех, кого заказывали, – называла по имени-отчеству или совсем коротко: «объект». Мало ли кто нас вдруг слушает! Римка мое указание запомнила и исполняла неукоснительно. Не дожидаясь моего ответа, она продолжила: – Так вот, я покопалась в Сети – детали я тебе рассказывать не буду, все равно не поймешь, – я покорно проглотил это «не поймешь», – и обнаружила, что Алена не просто НЕ состоит в соцсетях. Нет, когда-то она была – и в Фейсбуке, и в Одноклассниках, и Вконтакте. Но два месяца назад она оттуда все свои аккаунты удалила! Одновременно и отовсюду. Каково? – переспросила она.

– Круто, – откликнулся я. – Молодец, можешь взять на полке пирожок. А фотографию достала?

– Чью?

– Я же просил. Алены.

– Нет пока.

Римка фыркнула и отбилась.

Я чрезвычайно удачно запарковался – на всякий случай в достаточном удалении от искомого дома. Оценил, где примерно расположена квартира номер триста шестьдесят восемь, и деловой походкой направился к подъезду. Разумеется, доступ в парадное оберегал домофон. Я не стал звонить мужу снизу, объясняться с ним через переговорное устройство. Домофон оказался самой простой модели – «Цифрал». Ключи к нему я помнил чуть ли не наизусть, поэтому попорхав над клавиатурой, легко открыл. Автоматически взглянул на часы: двадцать пятнадцать. Скорее всего, супруг по фамилии Зюзин уже дома.

Консьержки в подъезде предусмотрено не было, и в лифте, украшенном зеркалами, я вознесся на восьмой этаж.

На лестничной площадке назначенного этажа внутри меня словно прозвонил тревожный звоночек. Как в тот момент, когда я сегодня вышел пройтись, увидел на нашей тихой улице «Нексию» и мне почудилось, что за мною следят. Здесь не было подобного ощущения, однако…

Приквартирный холл на восьмом этаже отделяла от лестницы и лифта – как повелось в последнее время в нашем неспокойном отечестве – мощная железная дверь. Так вот, она оказалась незаперта и приоткрыта. Я оглянулся: может, какого-то покорного зятя изгнали перекуривать на лестницу? Но нет, никого вокруг не было и куревом не пахло.

От греха подальше я достал бумажный носовой платок и открыл дверь в тамбур с его помощью. Вошел, секунду подумал и на всякий случай запер за собой замок.

Огляделся. В тамбуре, как везде и всюду в подобных местах, валялись громоздкие/ненужные вещи. Пара детских велосипедов и даже снегокат, а также коробки, заполненные хламом, который жалко или лень вынести на помойку. А еще одна из четырех дверей на площадке тоже оказалась полуоткрыта. Даже не глядя на номер, я догадался, чья она, и уровень адреналина в моей крови прыгнул вверх.

Я подошел к двери – и впрямь та самая, где проживала супружеская чета Зюзин – Румянцева.

Как и прежде, с помощью носового платка, я распахнул дверь. Негромко окликнул хозяина: «Эй, есть кто живой?» Из квартиры пахнуло застарелым запахом курева и подкисшего пива. И еще кое-чем, неприятным. Я встречал этот запах, когда служил в полиции – тогда она звалась ментовкой.

То был запах смерти.

Я шагнул в комнату. Окна в ней были плотно завешены гардинами. За ними бился солнечный летний вечер, но здесь царила полутьма. Мой взгляд – который не хотел сразу видеть главное, сопротивлялся ему – выхватил обыденную обстановку скромного столичного жилья: панель телевизора на стене, диван-кровать в собранном виде, платяной шкаф, полочку с безделушками. А посреди комнаты сидел на стуле мужик – голый, в одних трусах. Ноги его были скотчем прикручены к ножкам. Руки заведены назад и тоже связаны лентой. Скотч закрывал рот. Голова мужика была запрокинута. Был он очевидно мертв.

Мужик был очень толстый и волосатый. На его теле выделялось несколько порезов. Похоже, мужчину пытали. А потом убили. Я на всякий случай пощупал пульс на его шее – пульса не оказалось. Судя по начавшемуся трупному окоченению, убили мужчину больше часа назад.

На полочке у телевизора имелись пара книг, дешевые сувенирчики, включая Эйфелеву башню и кружку с надписью: Red Sea, а также несколько фотографий в рамке. Все они обыгрывали один и тот же сюжет: улыбающаяся парочка на фоне разнообразных достопримечательностей. Парочка была одна и та же, и мужчина на ней был тот самый, сидящий мертвый у моих ног. На первой, где позировали на фоне все той же башни имени Эйфеля, он был молодой, веселый и совсем не толстый. Девушка рядом с ним, которая ласково обнимала его за талию, тоже была молода, эффектна и очень-очень сексуальна.

Следующее фото демонстрировало все ту же пару в купальных костюмах, на фоне моря и пустыни – где-то, видимо, в Хургаде или Шарм-эль-Шейхе. Он уже слегка расширился, что было особенно заметно без верхней одежды, а она по-прежнему оставалась худой, свеженькой и секси. Наконец, третья карточка запечатлела супругов во времена зрелости. Сняты они были на Исаакиевской площади, на фоне собора, в зимней одежде – однако даже тулуп не скрывал того, насколько мужчина раздался вширь. Девушка тоже слегка округлилась, однако оставалась на вид прежней великолепной бестией. Отчего-то я ни секунды не сомневался, что это она, мой объект, Алена Румянцева.

Недолго думая, я взял последнее изображение и прямо в рамке сунул в карман своей куртки. Потом заглянул в кухню. Там, под лучами закатного солнца, на столе кисла пепельница с окурками, на полу валялись пустые бутылки из-под пива, а одна, недопитая, помещалась отчего-то на подоконнике.

Возможно, хозяин квартиры стоял у окна с пивом в руках и напряженно вглядывался в даль: не возвращается ли к нему его любимая?

А вместо нее пришли убийцы.

Впрочем, может, я фантазирую, и дело было совсем не так.


Версия 3.

Алене Румянцевой опостылел муж. Ох, как опостылел! Настолько, что она обратилась к наемным убийцам. А сама свалила куда-нибудь на курорт, одна или с полюбовником – другим, не Вячеславом. Свалила, чтобы обеспечить себе надежное алиби. Замечательно: она вне подозрений, мужа больше нет, квартира и разное прочее барахлишко целиком достается ей.

Непонятно, правда, зачем убийцам пытать несчастного Зюзина. Но, может, имел место эксцесс исполнителя? А может, Евгений и вправду имел что-то ценное или знал о чем-то ценном, и они добивались у него, где?

Впрочем, нечего мне было здесь, в комнате с трупом, предаваться раздумьям. Следовало поскорей уносить ноги.

Я вышел из квартиры, прикрыл за собой дверь. Запирать не стал – да и чем я мог запереть, ключа-то не было. Так же поступил с дверью, ведущей к лифтам.

Механически глянул на часы. Было всего двадцать часов двадцать восемь минут. С момента, как я вошел в подъезд, не прошло и четверти часа.

Я вызвал лифт. Камеры видеонаблюдения (которыми в последнее время напичкан жилой сектор) внутри его не было.

Я спустился вниз. По пути мне никто не встретился, даже странно, самое время, чтобы возвращаться домой с работы.

Внизу, под козырьком подъезда, видеокамера имелась. Но я давно уже летом хожу в бейсболке. Не то чтобы от чего-то скрываюсь или чего-то опасаюсь. Просто удобно, солнце глаза не слепит. Да и красиво – хотя Римка в ту короткую эпоху, что мы были вместе, подсмеивалась, что в ней я похож на вышедшего в тираж велосипедиста. В этот раз бейсболка по-настоящему пригодилась: говорят, с бытовой камеры лица под козырьком не разглядишь.

Когда я вернулся к машине, она успела раскалиться под вечерним солнцем – но меня почему-то стала пробирать дрожь. Я даже не сразу включил кондиционер.

Поразмыслив, я достал из кармана свой резервный, совершенно левый и нигде на меня не зарегистрированный телефон. Набрал номер старого друга Сани Перепелкина. Перепелкин – моя палочка-выручалочка на случай всяких стремных дел. Когда-то мы служили вместе в дивизии Дзержинского, потом учились в Высшей школе милиции и даже проработали пару лет бок о бок. Помню, нас тогда коллеги ласково кликали, в честь наших фамилий, «пернатыми». Или даже обидно «красноперыми» (за что лично я сразу лез в драку). Однако нынче Перепелкина, думаю, так и близко не кличут. Он набрал большой вес. Теперь Саня полковник и имеет отдельный кабинет на Петровке.

Мы поприветствовали друг друга, а потом я рассказал ему о страшной находке, что сделал в квартире триста шестьдесят восемь дома *** по Люблинской улице.

– А ты-то там каким боком, Синичкин? – Я даже без скайпа или видеофона видел, как начальственно нахмурился мой когдатошний товарищ.

– Да никаким, Саня, – простецки ответствовал я. – Просто в гости пришел.

– В гости! – ворчливо передразнил меня Перепелкин. – Ладно, поглядим.

Внутри машины я согрелся и вытащил из заднего кармана фотографию. На ней в объектив улыбались на заснеженной Исаакиевской площади безмятежные и ничего не подозревающие Евгений Зюзин и Алена (Елена) Румянцева.

Теперь Зюзин был мертв. А вот где была Алена? И в какую, блин, заваруху ввязал меня сегодняшний клиент Вячеслав?

Пора было у него спросить. Я отъехал километров на семь и остановился где-то на задворках Москвы-реки. Набрал номер своего клиента на том же левом мобильнике.

– Что за хрень?! – обрушился я на него.

– А что такое? И кто говорит?

– Говорит Павел, у которого ты сегодня днем был в офисе. А хрень заключается в том, что я сейчас был на адресе у твоей Алены и обнаружил там, знаешь кого? Мужа ее, Зюзина. Голого, привязанного к стулу и без признаков жизни. Это что за подстава?

В трубке повисла свинцовая пауза. Затем Вячеслав проговорил – голос у него был весьма озабоченный. И достаточно искренний.

– Паша, клянусь тебе! Я ничего не знал! Это ужас что такое!

– Да? Ужас? Скажи лучше: что ты мне не рассказал?

– Клянусь тебе! Все, как на духу!

– А кто заказчик поисков Алены – в действительности? Кто за тобой стоит?

– Я! Я один! Клянусь тебе, я!

Голос заказчика показался мне фальшивым, поэтому я проговорил:

– Давай-ка мы прекратим наше сотрудничество. Я верну аванс.

И тут он взмолился:

– Паша! Пожалуйста! Я прошу тебя! Не бросай дело! Найди мне Алену! Это так важно для меня!

– Имей в виду, теперь расследовать уход Зюзина в мир иной будут лучшие силы столичной полиции. Поэтому если ты хоть каким-то боком замешан – начинай сушить сухари.

– Клянусь тебе! Христом Богом! Я здесь совершенно ни при чем!

– Ладно. На первый раз поверю.

– И не бросай это дело, Паша! Пожалуйста, не бросай!

Я отключил связь, не прощаясь.

Что оставалось мне делать?

Я поехал домой, решив, что утро вечера мудренее и завтрашний день сам подскажет мне, что делать дальше.

* * *

Утром мудрости во мне не прибавилось, и я подумал, что, когда не знаешь, что предпринимать, лучшее решение – не предпринимать ничего. И предоставить событиям идти, как они идут.

Я отправился в офис и почти до самого вечера занимался другими делами. Римке о своем вчерашнем визите в квартиру с трупом ничего не рассказал. Зачем пугать девушку? К тому же я знал, что она мне скажет в ответ на известие об убийстве – протянет укоризненно, в коронном женском стиле: «Я ведь тебе говорила, не надо было с тем чуваком связываться!»

Римка мне доложила, что она пробралась в базы данных вылетающих из столицы авиакомпаний, а также РЖД. Пробила по ним Елену Румянцеву, но та за последнюю неделю ни на самолетах, ни на поездах зарегистрирована не была. Значит, залегла на дно где-то в Москве. А может, была убита. Или выбралась из города на машине. Или на электричке.

Я просмотрел сайты СМИ, но ни одно из изданий об убийстве мужчины в Марьине не известило. Вероятно, посчитали, что подобная «бытовуха» не в достаточной степени щекочет нервы обывателю. Или, быть может, мой друг полковник (или его подчиненные) почему-либо наложил вето на слив данной информации журналистам.

Ближе к восьми я подумал, что хороший маникюр только украшает мужчину. И надо действовать согласно заранее разработанному плану. Вдобавок «мастер ногтевого сервиса» по имени Зоя Шагина выглядела, во всяком случае на фотках в соцсетях, великолепно. И чем-то задела мое бедное сердце.

Поэтому я отправился на Чистые пруды. Пешком, то есть на метро. В центре столицы нынче мало того, что за парковку приходится изрядно платить – еще и места для нее не найдешь. В этом смысле наши власти добились своего. И любимая Москва по трудностям и дороговизне паркингов стремительно приближается к прочим мировым столицам. Или даже опережает их. Как и в стоимости продуктов, ресторанов и остальном уровне жизни.

В салоне «Кейт и Лео» все оказалось простенько, но со вкусом. То есть с намеком, что будет дорого. Администратор – видимо, та же, что и в телефоне, по имени Екатерина – усадила меня за столик, накрытый полотенцем. Спросила, что принести, чаю или кофе. Я попросил простой воды.

Откуда-то из недр салона вышла мастерица. Вежливо со мной поздоровалась. Выглядела она неплохо – даже лучше, чем на фото. Черноволосая, чуть за тридцать. Только очень и очень худенькая. Как девочка или подросток. За пазухой практически вообще ничего нет.

Девушка уселась за столик напротив меня. Спросила, первый ли раз я посещаю их салон.

– Больше того, первый раз в жизни делаю маникюр вообще.

Она улыбнулась: «Вам понравится». Улыбка у нее была очень хорошая.

– А я у вас тоже первый? В смысле, мужчина?

Она рассмеялась.

– Должна вас огорчить: нет.

– Какие мужчины вообще ходят делать маникюр? Артисты? Телеведущие?

– Далеко не только. Хирурги. Гинекологи. Стоматологи. Руководители самого разного ранга.

Она принесла пластиковую ванночку с теплой мыльной водой и погрузила в нее мою правую руку. Левую изучила, спросила:

– Срезаем коротко? Или оставляем длину?

– Давайте покороче, чтоб два раза не ходить.

Она рассмеялась моей незамысловатой шутке.

То, что мы сидели напротив, глаза в глаза и она держала в своих руках мои руки, создавало меж нами некое приятное сексуальное напряжение. А может, мне так только казалось – ведь она у меня была, как я честно признался, первая, а я у нее далеко не. Приятно бывает оказаться в руках опытной женщины.

Но все-таки я не забывал, что пришел сюда, скорее, по делу, и потому спросил:

– А почему Алена не работает?

– А вы к ней хотели?

– Да, много слышал.

– Она классный мастер.

– Так что с ней?

– Взяла короткий отпуск, – не моргнув глазом соврала Зоя.

– У нее что-то случилось?

– Почему случилось? – она оторвалась от моих рук и посмотрела мне прямо в лицо.

– Что-то я слышал разговоры… – соврал, в свою очередь, я. – Вроде пропала она.

Лицо у Зои дрогнуло, но она промолчала. Все время, пока мы обменивались репликами, она продолжала манипуляции с моими пальцами. Достала из запечатанного и словно пропеченного конверта щипчики и ножнички, стала аккуратно подстригать мне ногти. Чувствовалось, что она выполняет свою работу механически – примерно как я вожусь с массивами разнообразной информации. Разговаривать это ей не мешало.

– Вы дружили с Аленой? – продолжал я гнуть свою линию.

– А вы что, из полиции? – переспросила она.

– Лучше. Я частный сыщик.

– Вот как? – Может, мне показалось, но в ее глазу блеснул дополнительный интерес ко мне.

– Да, ко мне обратились с просьбой найти ее. И, открою вам тайну, это был не муж.

– Почему-то в этом вы меня не удивили.

– А что, – ухватился я, – Алена плохо со своим супругом жила?

– Не в том дело, просто не такой он человек, чтобы сразу бежать к частному детективу.

– А кто, по-вашему, мог искать вашу коллегу?

– Тот, кто к вам обратился, тот и мог, – глянула она исподлобья и усмехнулась.

– Да, был один тип. Уверял, что он ее любовник. У Алены вообще был любовник?

– Мне она ничего не рассказывала. – Зоя потушила интерес, вспыхнувший было в ее глазах и склонила голову, сделав вид, что полностью сосредоточилась на моих ногтях.

– Может, и не рассказывала. А как по вашим наблюдениям, был или нет?

– Я ведь свечку не держала. Что я могла наблюдать?

– О, многое! Женщины вообще очень наблюдательны! Вы видите гораздо больше, чем мы, слабый мужской пол. Например, Алена могла хвастаться дорогими подарками. Или вы могли слышать какие-то особенные разговоры по телефону. Или ее кто-то встречал после работы.

– Встречать ведь многие люди могут. Совсем необязательно сразу любовник, – резонно заметила она. – Может, брат. А может, просто знакомый.

– Если машина дешевая – тогда брат, – пошутил я. – А если «Мерседес» или «Феррари» – скорее, любовник.

– Ну, «Феррари» там точно не было.

– Значит, «мерс» был?

И опять она ускользнула.

– Я в марках машин не особенно разбираюсь. – И перевела разговор на свою работу: – Как, полировать будем? Лаком покрывать?

– Лаком? – делано ужаснулся я. – Красным?

Она засмеялась.

– Нет, бесцветным.

– Все равно не надо. И полировать не надо.

Тогда она выдавила на мои руки крем и начала по очереди массировать их, разминать. Ей-ей, в этом было что-то сексуальное. И сеанс маникюра, оказывается, создает между мужчиной и женщиной определенную связь, что ли. Или это мне только казалось – на новенького?

– Вы, наверное, заканчиваете свою смену? – спросил я.

– Да, на сегодня все.

– Я провожу вас?

– Я замужем.

– Кольцо вы не носите.

– А вы наблюдательны, частный детектив! – расхохоталась она. – Кольцо мешает работать.

– Я подожду вас.

– У вас «Феррари» или «Лексус»? – опять смешливо спросила она.

– В московских пробках даже «Феррари» не поможет.

– Все понятно, – делано вздохнула она. – Опять мне тащиться до метро пешком.

Я воспринял эту реплику как знак согласия. Расплатился у стойки и вышел на вольный воздух. Знакомство с Зоей и маникюр привели меня в хорошее расположение духа. Интересно, подумал я, что завтра скажет по поводу моих обновленных ногтей Римка? Наверняка ведь заметит – девушки вообще все замечают. Особенно если это касается мужчин. И особенно – их бывших.

Я и предположить тогда не мог, что у меня не окажется случая покрасоваться перед ней. И увидимся мы еще очень и очень нескоро.

А в тот вечер смеркалось, но было еще светло. Мимо меня проходили люди – напряженные и суровые, какими обычно бывают москвичи. Наконец появилась Зоя. Она переоделась, сменив белую, почти медицинскую робу с бейджиком на веселый ситчик в духе «нью лук». В гражданском худоба ее оказалась не столь заметной.

– Куда идем? «Китай-город»? «Мясницкая»? Ресторан?

– Прогуляемся до «Театральной», – ответила девушка и взяла меня под руку. Что-то мне казалось, что ее разговоры про мужа были враньем. – А вы правда частный детектив?

– Хотите, удостоверение покажу? Или визитку?

– Визитку, да и удостоверение, любой напечатать может.

– Тогда расскажу пару случаев из практики.

– Давайте.

Я поведал про то, как меня пытали бандиты олигарха Барсинского, а потом как я раскрыл интригу вокруг певицы Мишель и завещания бывшего сотрудника ЦК КПСС Васнецова[1]. Затем перевел разговор на пропавшую Алену Румянцеву и ее возможных любовников. В то, что пропавшая водила шашни с провинциальным Вячеславом, мне по-прежнему верилось с трудом. Зоя вздохнула.

– На самом деле ничего я не знаю. Мы с Аленой были мало знакомы. Когда пересекались на работе, иногда болтали – ни о чем. А во внутренний свой мир она никого не пускала. Да, на мужа, я слышала, жаловалась.

– Что говорила?

– Выпивает. Зарабатывает мало. Ни к чему не стремится.

– Мог он ее на тот свет отправить?

– Ну, вы и фантазер!

– А она его?

– Еще хлеще выдумали!

– А есть у Алены другие подруги? В салоне или где-то еще?

– Была у нее одна, зовут Кристина. Знакомая не по работе, они с ней еще в школе учились, где-то на Дальнем Востоке, и в свое время покорять Москву приехали. Алена часто говорила: Кристи то, Кристи се. Но где эта Кристина работает, или живет, или какой у нее телефон, я не знаю.

– А соцсети? Вы с Аленой дружили?

– Нет, мне особо некогда в соцсетях зависать.

– А то, что Алена пару месяцев назад все свои аккаунты уничтожила, знаете?

– Вот как? Первый раз слышу… Видите, я не сильно помогла вашему расследованию. Зря провожать вызвался?

– Нет, ключевое слово здесь – «провожать», а не «расследование». Иными словами, мне приятно с тобой находиться. И давай на «ты»?

– Давай.

– Поцелуемся?

– Ты очень шустрый, как я гляжу, сыщик Паша! Еще даже девушку выпить не угостил, а туда же. Кто на сухую брудершафт пьет?

– Так зайдем? Вот и бар напротив.

– Э, нет-нет, я говорю: меня дома ждут. – Теперь прозвучало безличное: просто «ждут», а не «муж».

Мы прошлись по очень красивой в начале лета Москве: бульвару, потом переулкам, Архангельскому и Киривоколенному. Затем вырулили на Мясницкую. Проследовали длинным, как кишка, подземным переходом под Лубянкой. Потом прогулялись по Никольской и Третьяковскому проезду. Наконец, у входа на «Театральную» она протянула мне руку:

– До свиданья, Павел. Спасибо, что проводил.

– Готов и дальше.

– Ну, нет. Такие жертвы мне не нужны.

Я не стал спрашивать номер ее телефона. Почему-то мне казалось, что судьба сама нас сведет. И, возможно, даже не далее, чем сегодня.

Сам не зная, почему и зачем, я скрытно устремился вслед за Зоей. Она вошла в вестибюль и отправилась на тот эскалатор, что спускает на станцию «Театральная». Я отправился за ней.

Вечерний час пик схлынул, но народу было еще много – как раз столько, чтобы и остаться незамеченным, и не потерять свой объект из виду. На станции, правда, заворачивались водоворотики из разнонаправленных потоков – иные, как Зоя, отправлялись после работы в свои окраинные районы, другие, более веселые, шли навстречу, к центровым ресторанам и другим развлечениям. Я едва не потерял ее из виду, но потом заметил: девушка проследовала к поездам, что ведут на юг.

Я успел вскочить в соседний с ней вагон. Хорошо видел ее через стеклянные окна. Зоя села и достала из сумочки книжку в мягкой обложке. Надо же, удивительно: бумажную книгу – нынче все в основном (я не исключение) пялятся в гаджеты.

Поезд все дальше и дальше уносился от центра, а девушка и не думала выходить. «Автозаводская», «Технопарк», «Коломенская»… Она все сидела и читала. Засобиралась к выходу только на предпоследней, «Красногвардейской». Подумать только, я родился и вырос в Москве, но в том районе, куда прибыла она, сроду не был!

На платформе людей оказалось немного, и мне пришлось выдерживать дистанцию, чтобы остаться незамеченным.

Станция «Красногвардейская», как говорят метрополитеновцы, мелкого залегания, и я по ступенькам поспешил за Зоей. Наконец, она вышла на поверхность. Здесь совсем стемнело. Засветились оконца семнадцатиэтажных домов-монстров – совсем таких же, как тот, где я вчера обнаружил труп Алениного мужа.

Народ толпился на остановках автобусов и маршруток. Хвала Создателю, мой объект не остался ждать общественный транспорт. И, ура, Зою никто не встречал. Она отправилась пешком вверх по улице. Я последовал за ней. Если бы меня вдруг спросили, зачем я это делаю, я бы не нашелся, что ответить. Тем более, если бы вдруг спросила Римка.

Летний день угас, однако оставил после себя некое свечение, пародию на белую ночь, поэтому фигуры и силуэты были хорошо различимы. Я следовал за Зоей метрах в тридцати и оставался, как мне казалось, невидимым ею. Думаю, она жила неподалеку – ведь вряд ли девушка нынче решится на долгую прогулку по ночной окраинной Москве.

Мы миновали первый семнадцатиэтажный дом – он располагался несколько в глубине от проезжей части. Подошли ко второму. Порядок следования оставался прежним: Зоя впереди, я чуть поодаль.

К следующей многоэтажке вел внутридомовой проезд, перпендикулярный тротуару, по которому мы шли. Туда и намеревалась свернуть Зоя.

Как принято у нас в Москве, весь проезд по своей длине был впритирку уставлен автомобилями. И среди них я увидел серую «Нексию». Ничего необычного – однако, едва девушка повернула в проезд, оттуда вылезли две мощные мужские фигуры. И направились в сторону моей подопечной.

– Зоя, стой! Назад! – крикнул я что есть мочи.

Девушка думала недолго – какие-то доли секунды. Она развернулась и бросилась в мою сторону. Мужики устремились за ней, а я кинулся навстречу.

Но они изначально были к ней гораздо ближе, чем я, – поэтому первый настиг ее и схватил за шею сгибом локтя. Подбежал второй. Они потянули девушку назад, к своей машине. Странно, но она молчала, не издавала ни звука, как партизанка.

Но тут всех троих догнал я. Недолго думая, прыгнул и засветил первому, который держал Зою за шею, ногой прямо в затылок. Когда-то в школе милиции я был хорош насчет боевого самбо. И хоть этим видом давно не занимался, все больше айкидо, но навыки, оказывается, сохранились. Голова первого жлоба мотнулась. Он выпустил девушку и беззвучно осел на тротуар.

Зато второй оглянулся, увидел меня, ощерился, вытащил из внутреннего кармана финку-выкидушку и пошел на меня. Я двинулся на него, Зоя стояла рядом в некотором ступоре.

Бандит сделал выпад ножом – я парировал его предплечьем, но не совсем чисто, поэтому лезвие чиркнуло мне по руке. Однако его руку мне перехватить удалось. Я вывернул ее, нажал на костяшки. Раздался крик боли, и нож вывалился на землю. Не жалея врага, я, выкручивая руку, уложил его наземь, а потом ударил носком в висок. Раздался страшный крик.

– Бегом! – Я схватил Зою за руку и потянул назад, к метро, где было светло и полно людей.

– Нет, сюда! – она повлекла меня по междворовому проезду в сторону дома.

Мы пронеслись мимо «Нексии» с распахнутыми дверцами. Я машинально запомнил номер.

На моей руке, которую задел своей финкой первый амбал, проступила кровь. Я зажал ее левой рукой.

Мы с Зоей оббежали дом и оказались со стороны подъездов. Никто нас не преследовал. Она открыла своим ключом дверь в первый же подъезд. Мы ворвались в холл и кинулись к лифту.

Зоя нажала кнопку последнего, семнадцатого этажа. Пока подъемник возносил нас, с моей руки на пол упала пара капель крови.

– Как ты? – спросила Зоя, глядя на меня снизу вверх.

– Ерунда, просто царапина. А ты?

– Дышу, как видишь. Но синяки от его ручищ будут.

Лестничная площадка была точь-в-точь такая, как вчерашняя, в доме Зюзина – Румянцевой.

Зоя открыла ключом бронированную дверь. Аналогичный холл, заваленный всяким барахлом. Только жила девушка не в однокомнатной квартире, а в другой – как впоследствии оказалось, двухкомнатной.

– Подожди, не зажигай свет, – сказал я, когда мы вошли. – Есть окна, которые выходят на улицу?

Она показала, и я двинулся на кухню.

С высоты было хорошо видно поле битвы. Сперва очухался тот, кого я ударил первым. Заворочался, поднялся, подошел к распростертому на земле второму. К ним приблизился сердобольный прохожий, что-то спросил – однако был, судя по дальнейшей мизансцене, немедленно послан. Наконец, с помощью первого встал второй. Он придерживал свою правую руку левой и, судя по его незакрывающемуся рту, орал и ругался. Вдвоем они ретировались к машине. Самой «Нексии» не было видно из-за разросшихся деревьев, однако спустя минуты три машина вырулила из проезда и унеслась вверх по улице.

В темноте я чувствовал рядом с собой у окна легкое, но учащенное дыхание Зои.

– Включай, – скомандовал я.

Она отошла и зажгла свет.

От моей раненой руки на подоконнике и на полу образовалось несколько кровавых пятен.

– Ну-ка, пойдем, – приказала девушка и отвела меня в ванную. Там у нее имелась аптечка – в точности, как где-нибудь в американском доме. Она смыла кровь. Порез оказался длинным, но неглубоким.

– Надо вызвать «Скорую», – неуверенно промолвила она. – Зашить рану.

– Ни в коем случае. Обойдусь. Шрамы украшают мужчину.

Она обработала мне рану каким-то антисептиком, потом наложила бактерицидный лейкопластырь и забинтовала. Движения ее были ловкими и сноровистыми – примерно, как тогда, когда она делала мне маникюр.

– А ты прямо патентованная санитарка, – похвалил я.

Но тут глаза ее внезапно, несоразмерно с обстоятельствами, повлажнели, и она всхлипнула.

– Иди отсюда, – толкнула она меня рукой в грудь. – Пойди, поставь чайник.

Пользуясь случаем, пока Зоя пребывала в ванной, я бегло осмотрел ее квартиру. Мужчиной здесь и не пахло – в прямом и в переносном смысле. Зато имелись следы присутствия мальчика – судя по его всюду расставленным фотографиям. Фотографии были вместе с мамой и соло. Мальчишечка был худенький, как и Зоя (даже странно, как ей удалось его родить и не раздаться), с очень сильными очками и немножко странный. На карточках с мамой он жался к ее ноге и чуть ни прятался за юбкой. Судя по тому, что в детской висел постер с «Сердитыми птицами», парню было лет восемь или десять – я плохо разбираюсь в детском возрасте.

Я также обревизовал содержимое Зоиной сумочки. Она оказалась той, за кого себя выдавала: Зоя Шагина, 19*** года рождения, прописана в Москве, на улице Мусы Джалиля, в доме номер ***, квартире шестьдесят восемь. То есть конкретно здесь, где мы находились. Брак с каким-то там Богданом Шагиным расторгнут четыре года назад, имеется сын Артем 20*** года рождения. Значит, ей тридцать семь – а что, хорошо сохранилась, я думал, она моложе. И сынишке, стало быть, девять.

Я наполнил чайник из крана и поставил на конфорку. И только когда он засвистел, из ванной комнаты появилась Зоя. Глаза и носик ее были покрасневшими. Она глубоко вздохнула и молвила:

– Ужасно хочу есть. – Потом обратила внимание, что на спинке стула валяется забытый с утра халатик, слегка покраснела нижней частью щек и шеи – она вообще краснела чрезвычайно легко – и сказала: – Ой, извини меня за беспорядок. Я не ждала гостей. – Схватила халатик и умчалась в недра квартиры. – Отсутствовала долго – видимо, прибиралась, затем вернулась, залезла в холодильник. – Есть котлеты с макаронами. Борщ. Ты что будешь?

– Кофе.

– Да? Слушай, Паша, а давай маленько выпьем, а? У меня тут водочка имеется початая. Слегка, с устатку и от стресса. Хочешь, соком разбавим или колой.

– Можно.

Мы махнули, и Зоя довольно споро стала сервировать стол.

– Для борща и впрямь поздновато, а от котлеток моих не отказывайся. Не из какого-нибудь фарша покупного, я сама верчу и, как положено, половину говядины кладу, половину свинины. Иные еще баранину добавляют, но я считаю, это уже загиб. Слишком хорошо, как говорят, тоже плохо.

Я видел, что – очевидно, как реакция на стресс, – ею овладела болтливость. Хотелось бы это использовать в своих, детективных целях – но меня, тоже, видимо, как следствие поединка с бандитами, захватило противоположное чувство: полная апатия.

– Я разбавленную пью, с колой. Как говорил мой бывший муж, когда с пузырьками, хорошо по шарам ударяет, быстро.

Она махнула своего коктейля, я пригубил чистой водки, поковырял вилкой котлету. Вяло спросил:

– Как ты думаешь, кто это был?

Глаза ее вновь стали наполняться слезами.

– Понятия не имею.

– Врагов у тебя нет?

– Чтобы вот так хватать вдруг – нет.

– Угроз не получала?

– Нет вроде.

– Как считаешь, это нападение с пропавшей Аленой может быть связано?

– А что еще остается думать?!

– Наверное, ты знаешь, куда она делась. Или где скрывается.

– Понятия ни малейшего не имею!

По глазам ее и по лицу я видел, что она, несомненно, говорит правду.

– Но эти придурки, что тебя хватали, видимо, полагают иначе, – заметил я. – Может, ты все-таки мне расскажешь, что о Румянцевой знаешь?

– Да не знаю я ничего такого!

– Нет-нет, давай-ка ты вспоминай: родители ее, друзья, любовники – где она может быть?

– Слушай, я тебе, по-моему, все уже говорила: Алена откуда-то с Дальнего Востока – причем не из Владивостока или Хабаровска, а из какой-то вообще, извини, перди: город, кажется, Черногрязск называется. Приехала покорять Москву в начале нулевых. Ну, вот, покорила. Муж, квартира.

– Мужа ее вчера убили, – бухнул я. Причем бухнул не случайно: хотел, чтобы девушка в дальнейшем последовала моему совету, а этого легче всего добиться через испуг – если она еще не в достаточной степени испугалась.

Зоя на секунду замерла, и ее пробрала дрожь.

– Убили? – переспросила она. – Зюзина?

– Вот видишь, ты даже знаешь его фамилию. А труп его я вчера сам видел. И знаешь, практика показывает: в современной жизни взрослые женщины просто так, вдруг не исчезают. Наверняка тут замешан любовник. Вот я и спрашиваю: ты ее любовника знала? Кто он?

– Понятия не имею ни малейшего!

– А эти парни, что на нас напали, почему-то считают по-другому.

– Не знаю я, с чего они могли это взять! Никогда я близкой к Алене не была.

– И все равно: тебе сейчас лучше исчезнуть.

– Зачем? Почему? Куда?

– Видишь, какой ты интерес вызываешь у отморозков? А если они вновь повторят свою попытку? А меня рядом не будет? Давай, возьми отпуск и свали куда-нибудь. Когда все с Аленой выяснится или я ситуацию разрулю, я тебе позвоню.

– Куда ж мне деваться?

– Это тебе видней.

– Темка мой у бабушки, это свекровь, мать бывшего мужа. В деревне. Но мне как-то к ней неловко.

– Очень даже ловко. У свекрови, даже бывшей, вряд ли тебя кто-то искать будет.

– Да? Я подумаю.

– Не «подумаю», а надо рвать когти. Прямо завтра утром. А лучше – немедленно. Я провожу тебя до вокзала.

– Ой, свекруха моя в Костромской области проживает, сейчас поздно, все сегодняшние поезда уже ушли. Только завтра. Вдобавок на завтра у меня – полная запись.

– Что это значит?

– Клиентов полно. Неудобно подводить.

– Да? Неудобно? А если что с тобой случится – удобно будет? В общем, как знаешь. Жизнь твоя, тебе видней. Смотри, Тема может без матери остаться. Довольно легко. Ладно, я поеду, пожалуй.

– Может, останешься?

– Это ни к чему. Только не открывай никому. И телефон рядом держи.

– Ты кофе не выпил – а ведь хотел.

– Нет, я передумал, поздновато для кофе. Спасибо за ужин.

Я встал и вышел в коридор. Зоя проследовала за мной.

– Запрись за мной на все засовы.

– Мне будет страшно без тебя, – проговорила она и сделала шаг, как бы приникая к моему торсу.

Конечно, она была секси – маленькая, худенькая, большеглазая, – однако ничего, кроме возбуждения, я по отношению к ней не испытывал. А этого с некоторых пор было для меня маловато, чтобы завязывать отношения.

Я взял ее за худенькое плечо, слегка потрепал и отстранил.

– Пока.

* * *

Я вышел из подъезда Зои. Никто меня не ждал, не подкарауливал.

Я вызвал через Интернет такси. Было уже начало первого, и большинство окон в доме погасли. Толстый мужик, прямо в шортиках и в комнатных тапках, выгуливал таксу – по-простому, по-домашнему.

Я вышел со двора на улицу и набрал номер моего заказчика, Вячеслава.

Он ответил сонным голосом. Я припечатал его матерной тирадой.

Вообще-то я не люблю мат и применяю его в общении крайне редко, лишь в самых экстремальных ситуациях – но, по-моему, сейчас был тот самый случай.

– Что случилось? – пробормотал мой клиент испуганно.

– Вчера на квартире я наткнулся на мертвое тело, а сегодня на меня и на мою подопечную, коллегу Алены, напали два бугая. Все, Слава, с меня хватит. Давай, приезжай прямо завтра ко мне в офис, я верну аванс, и забудем о существовании друг друга навсегда.

– Прошу тебя, Павел! Это какое-то недоразумение. Я понятия не имею, что происходит. Пожалуйста, я хочу, чтоб ты продолжал на меня работать!

– Послушай, Слава. Если ты не объяснишь мне, что творится, – я немедленно, через минуту, тебя сдам. Свяжу тебя и со вчерашним телом на адресе у Алены, и с сегодняшним нападением. Знакомства в столичной полиции у меня имеются, и на самом хорошем уровне. Готовься к неприятностям.

– Паша, – взмолился он, – меня сейчас нет в Москве, – тем самым он подтвердил мою догадку, что он провинциал. – Я специально приеду, прямо завтра, и давай встретимся, все обсудим и обо всем договоримся. Прошу тебя! Я все объясню.

Рядом со мной остановилось такси. Я здесь был один такой, на окраинной улице Мусы Джалиля, кто собирался и мог куда-то ехать. Я сделал шоферу знак, чтоб он подождал. А Слава в трубке, видимо, взбодренный моим молчанием, продолжал:

– Я остановлюсь в гостинице «Имперская», это на улице Большая Никитская, дом ***. За мной там постоянный номер. Приезжай прямо ко мне, часам к одиннадцати, поднимайся, посидим, поговорим. Я тебе все объясню, что происходит, – точнее, как я ситуацию понимаю.

– Расписку мою не забудь, – буркнул я и нажал на «отбой».

Я сел в такси и сказал шоферу свой домашний адрес.

* * *

Наутро, после бритья, кофе и душа, мне предстояло выполнить нехарактерную для моего утра процедуру: стать самому себе санитаром. Я отлепил пластырь, что вчера приклеила мне Зоя, и заменил его новым. Чтобы не блистать своей раной, надел рубашку с длинным рукавом.

В этот день я решил передвигаться на колесах – слишком много мест в разных концах города предстояло посетить, на общественном транспорте не поспеешь. Сел в свой джип «БМВ» и понял, что за день без него соскучился.

У частного сыщика одна из главных задач – не выделяться из толпы. Автомобиль детектива тоже должен сливаться с потоком. В полном соответствии с этим требованием некогда я колесил на «восьмерке», потом купил себе седан «Рено». Однако года три назад благосостояние столичных людей повысилось настолько, что на наших улицах стал органичен внедорожник – «бэха». Вдобавок он вселяет уважение в соседей по потоку.

Мой черный монстр радостно заурчал, и я ответил ему взаимностью: включил скоростной режим и понесся от светофора к светофору, обгоняя всех.

Без четверти десять я взял ключи на вахте НИИ и поднялся в свой офис. Римка еще не пришла – да она сроду раньше одиннадцати не появлялась. Я оставил ей записку с номерами вчерашней «Нексии» и просьбой пробить ее по нашим левым базам. Затем достал из сейфа аванс, что мне дал позавчера Вячеслав. Верну ему целиком, решил я, до копейки. Мое рабочее время, нервы и бензин, истраченные на дело, не стоят тех неприятностей, которые, как я чувствовал, оно способно принести.

Затем я снова сдал ключи на вахту и отправился в центр Москвы. То, что я скоро развяжусь с этим мутным делом и не менее мутным Вячеславом, наполняло меня радостью.

Без четверти одиннадцать я оказался в районе Никитской и еще минут десять потратил, чтобы отыскать место на парковке. В итоге обрел его только на Вспольном переулке и отправился к месту встречи пешком.

Гостиница оказалась из новых, маленькая и уютная. Девушка-портье меня поприветствовала настолько радостно, словно я был ее братом, нашедшимся после многолетней разлуки.

– Я к Вячеславу, – сказал я и сообразил, что даже не знаю его фамилии.

– Вы Павел?

– Да.

– Проходите, пожалуйста, он ждет вас, номер двести третий. Вот сюда, по лестнице на второй этаж.

– Лифта нет? – буркнул я. Меня утомляла подобная заданная и заученная лучезарность.

– К сожалению, нет, – закручинилась рецепционистка. – У нас традиционная гостиница, старый фонд.

– Зря.

Я поднялся по лестнице. Гостиница и впрямь оказалась небольшой – на этаже только шесть номеров. Я подошел к комнате номер двести три – и меня охватило чувство, похожее на дежавю. Потому что дверь номера была приоткрыта.

Я толкнул дверь носком своих мокасин – она распахнулась. Номер оказался люксом или полулюксом – в общем, как говорят отельеры, улучшенный. С порога я видел только дверь в ванную, телевизор на стене и под ним письменный стол.

– Эгей! – негромко окликнул я. – Вячеслав!

Молчание было мне ответом. Наверное, я совершал ошибку – любопытство, как известно, сгубило даже кошку, – но я вошел внутрь. Снова, как позавчера в Марьине, достал из кармана бумажный носовой платок, обернул им руку и захлопнул за собой дверь. Я сделал несколько шагов в глубь комнаты, и передо мной открылось все ее убранство: широкая заправленная постель размера «кинг сайз», две тумбочки с красивыми лампами, а выше – картина полуэротического содержания. Номер дышал солидностью и спокойствием. В таком жить бы да радоваться – но не моему заказчику Вячеславу.

Его больше обрадовать не могло ничто.

Он, одетый в стиле «кэжуэл» – цветастая рубаха, белые брюки, – лежал на полу, частично привалившись спиной к кровати, и во лбу его красовалась маленькая круглая дырочка – пулевое отверстие. Можно было даже не слушать дыхание и не щупать пульс – Вячеслав был совершенно, непоправимо мертв.

Тут в коридоре раздались голоса. Я замер. Две мысли пронеслись у меня в голове. Первая – очевидная: «Моего заказчика убили». И вторая – тоже не бог весть что: «Его убили так, чтоб подставить меня».

В этот момент на письменном столе зазвонил гостиничный телефон. Я вздрогнул. Что-то мешало мне ответить: «Вячеслав подойти не может, потому что он мертв» – хотя это, возможно, было наиболее разумным решением. Равно как и другое, аналогичное: подождать, пока телефон отзвонит, самому набрать номер портье и сказать о страшной находке внутри номера. Телефон смолк, но я к нему не двинулся.

Мне подумалось, что где-то здесь, внутри комнаты, имеется моя расписка в том, что позавчера я получил от хозяина номера кругленькую сумму. Однако искать ее мне сейчас было бы весьма странно. Зато прямо на письменном столе, у стационарного телефона, лежал другой аппарат, мобильный. Не иначе, хозяина номера. Не знаю, зачем – наверное, чтобы хоть отчасти развеять туман вокруг личности Вячеслава и его задания, – я сделал неразумное и непозволительное: взял мобильник и сунул его в карман.

И тут в дверь номера забарабанили – отчетливо, по-хозяйски. Я не стал открывать дверь и не ответил. С момента, как я вошел сюда, меня подгонял не разум и даже не чувства. Скорее инстинкты. Теперь главным из них оказался один: бежать.

Я подошел к окну и распахнул его. Вспрыгнул на подоконник. Никитская подо мною была во все стороны практически пуста, только у мусорного бака копошился аккуратно одетый дворник. Неспешно проплывали машины – все больше недешевые лимузины. Ни на гостиницу, ни на меня в окне никто внимания не обращал.

И тогда я собрался и прыгнул вниз. Удар о тротуар оказался сильнее, чем я рассчитывал, – но я сразу понял, что ничего себе не сломал. Как учили, я упал вперед, на плечо и на бок, перекатился и встал. Бейсболка слетела с моей головы, я поднял ее, отряхнул и надел на голову.

Откуда-то со стороны Манежа раздался вой полицейской сирены. Он приближался.

Я пошел по Никитской в сторону Вспольного, где была припаркована моя машина. Быстро, по-деловому, но ни в коем случае не суетливо и не бегом.

Я понимал, что здорово влип, но пока не мог сообразить, как мне из сложившейся ситуации выпутываться.


Алена Румянцева.

Годом ранее

На следующий день, когда Алена Румянцева вышла с работы с черного хода салона и отправилась в сторону метро, ее встретил давешний знакомый – Андрей.

– Сюрприз, – сказал он и протянул огромный, словно свадебный, торт и безвкусный букет цветов. Но муж Зюзин ей не дарил цветы уже… Да трудно вспомнить, когда в последний раз и дарил.

– Как ты узнал, где я работаю? – удивилась она.

– Птичка в ухо насвистела, – он взял ее под руку – цепко, словно правонарушителя. Повлек к машине. – Поедем, поужинаем.

– Я говорила тебе, я замужем.

– Ничего страшного, муж твой монтирует сегодня сигнализацию в особняке в дальнем Подмосковье. Пока управится, пока потом в Москву вернется…

– Ты меня пугаешь, – искренне сказала она.

– Чем? – хохотнул Андрей.

– Откуда ты все знаешь?

– Я говорю: работа такая.

Он повез ее в ресторан не первой руки, но и не в шалман какой-нибудь. Все было мило, вежливо, вкусно. Обслуга приветствовала Андрея с подобострастием. Он прямо-таки заставил ее выпить два больших коктейля, да и сам налегал на виски, несмотря на то что был за рулем. Последнее обстоятельство, даже в большей степени, чем его всеведение, доказало Алене, что он и впрямь имеет отношение к правоохранительным органам. У них, как известно, свой свояка видит издалека и рука руку моет.

Довольно пьяненькую, он повез ее домой в Марьино. Правой рукой гладил ее бедро, на светофорах целовал в губы и шею. Алене это доставляло сладкую, греховную, но радость. Ничего подобного она так давно не чувствовала с мужем!

Не доезжая до ее дома, он остановил машину в глухом месте на набережной Москвы-реки. Они долго и сладко целовались, но потом Андрей сказал:

– Что мы как подростки американские! Все должно быть красиво. – Перестал приставать и повез к ее дому.

Она пришла раскрасневшаяся, растрепанная, с огромным букетом – а муж ничего и не заметил. Только про цветы спросил. Она, особенно не стараясь, наврала, что клиент подарил, чрезвычайно впечатленный ее работой, – а Зюзин подобным, шитым на живую нитку, враньем легко удовлетворился.

Потом Андрея не было целую неделю, и Румянцева уже начала недоумевать, злиться и спрашивать себя, что с ней не так или что она сделала неправильно. А потом он вдруг возник и не стал ничего объяснять. Это, впрочем, было в его манере: никогда ничего не объяснять, тем более не оправдываться и никогда ни перед кем не извиняться. Редкостная уверенность в себе – но это в нем и привлекало.

В этот раз он был без машины и сказал: «Пойдем в гости к моему другу». Друг, оказалось, живет недалеко, на Сретенке, в хрущевской башне, чудом затесавшейся среди старорежимных особнячков. Квартира друга, однокомнатная, с низкими потолками, была, впрочем, довольно стильно превращена в современную студию с кремовыми стенами, зеркалами и кроватью, заправленной алым покрывалом. Стол был застелен белоснежной скатертью, уставлен яствами и накрыт на двоих. Оставалось только свечи зажечь и «Моет» откупорить.

– А где твой друг? – с ехидцей спросила Алена.

– Он улетел, но обещал вернуться, – усмехнулся Андрей, процитировав старый советский мультик. – Прошу к столу!

Тогда и случилось то, к чему все и шло. Андрей, в отличие от Зюзина, в постели никогда ничего не просил, ее не добивался, и о партнерше ничуть не думал. Брал Алену – уверенно, жестко, нахрапом. Приказывал. А она – подчинялась. И – удивительно, с первого раза, безо всякой притирки – ей не пришлось изображать страстное наслаждение – наоборот, потребовалось сдерживать рвущийся изнутри крик, чтобы не обеспокоить своими звуками других жителей панельной «хрущевки».

С тех пор и началась их связь.

О себе Андрей ничего не рассказывал, от Алениных наводящих вопросов про его жизнь мастерски уходил.

Однажды, когда он был в душе, она обревизовала его карманы. Паспорта не нашла, но обнаружила удостоверение: действительно, капитан полиции Андрей Федорович Шаев. И больше никаких документов, даже прав не имеется. Но когда он вышел после водных процедур, отчего-то догадался, что она в его вещах копалась, сказал жестко:

– Еще раз так сделаешь, будет плохо.

Она попыталась сыграть дурочку:

– Что – «сделаешь»? Что, я не поняла?

Он не повелся, ответил, прямо глядя ей в лицо:

– Я тебя предупредил.

И этого оказалось достаточно, чтобы предотвратить дальнейшие ее попытки.

Встречались они обычно у «друга» на Сретенке (при этом никакого друга она в глаза не видывала). Андрей, как правило, водил Алену в рестораны – но тем совместная культурная программа ограничивалась. Никаких театров, концертов, выставок и даже кино. А вскоре после того, как Алена попыталась обшарить карманы любовника в поисках информации, он расщедрился на объяснение:

– Формально я, как и ты, женат. Но вместе мы не живем. Разводимся. У нас есть сын. Школьник. Меня он не любит, не воспринимает. Не хочет общаться. Мать настроила. А я не настаиваю.

Муж Зюзин, возможно, что-то стал подозревать. Но ни разу ни словом не обвинил, не попросил объяснений. Она, правда, всегда возвращалась ночевать домой – но, с другой стороны, разве трудно догадаться, что к чему, когда супруга является часа в два ночи, слегка выпившая, раскрасневшаяся, довольная? Разве трудно хотя бы спросить: «Ты где была?» Алене иной раз хотелось, чтобы это случилось. Чтобы состоялся скандал, объяснение. Чтобы ситуация как-то разрешилась. Но нет, в треугольнике «Зюзин – она – Андрей» все оставалось тихо, благопристойно.

Однажды в постели, когда они отвалились после особенно жарких объятий, она спросила любовника:

– Андрей, а чего ты хочешь? Ну, дальше?

Тот был в редкостно размякшем состоянии, поэтому перевернулся на живот, уставился ей в лицо и переспросил:

– А ты?

– А я… Ох, я бы хотела отсюда смотаться. Куда-нибудь, где тихо, чисто, тепло. Где море, песок, коктейли, нирвана.

– Смотаться? И что? Чем заниматься? Песок граблями ровнять на пляже? Пепельницы чужие опустошать? Или коготки кому-то стричь?

Она передернулась:

– Ну, нет! Жить тихо, спокойно, наслаждаться.

– А для этого деньги нужны. Много денег.

– Давай где-нибудь достанем. Ведь ты же умный. И «корочки» у тебя есть.

– Вдобавок мне, как сотруднику силовых структур, сейчас запрещен выезд за границу.

– Значит, понадобятся документы на чужое имя.

– Да, сущая ерунда, – он хмыкнул. – Чтобы до конца жизни ни в чем не нуждаться, требуется десять миллионов зелени – а лучше двадцать. И чистые паспорта.

– Прекрасная ведь цель, если разобраться, – промурлыкала она. – Но только при условии, если со мной будешь ты.

Однако дальше из этого разговора ничего не последовало. Она продолжала обманывать мужа, и они встречались с Андреем раз примерно в неделю, а то и в две – ему часто приходилось ездить в командировки (как он говорил). При этом инициатором свиданий всегда был он, а она начала временами тоскливо думать, что, может, придет, рано или поздно, момент, когда она ему надоест или сделает что-то не так, и он, без объяснений и ссор, просто навсегда исчезнет из ее жизни. Нет, нет, нет, Алена не хотела этого и готова была на все, лишь бы этого никогда не случилось.


Павел Синичкин.

Сейчас

Глубоко надвинув бейсболку, я двигался по Никитской в сторону Садового. Камер видеонаблюдения в этом районе, в километре от Кремля, явных и скрытых, было, хоть ложкой ешь. Они наверняка запечатлели, как я вхожу в отель, поднимаюсь на второй этаж в номер убитого, а затем выпадаю из него на улицу. Да и безо всяких камер улик против меня хватало. Приторная девушка-портье, например, которая спросила, Павел ли я, и указала мне на номер убиенного.

Поэтому в том, что сейчас я – подозреваемый номер один, сомнений у меня не было ни на грош. Другое дело, мне ли не знать, что полиция наша – структура инерционная. И до тех пор пока меня поставят в розыск, какое-то время у меня есть. И я хотел употребить его с максимальной пользой – прежде всего для себя и своих близких. И еще я понимал, что для того, чтобы снять с самого себя подозрение в убийстве Вячеслава, лучше всего было бы найти настоящих его убийц.

Вдобавок мне, конечно, следовало избавиться от вещей, которые легко выведут полицию на меня самого. Возле здания ТАСС, на пересечении с бульварами, я выкинул в урну свой телефон. Жаль, конечно, было расставаться с неновым, но рабочим и любимым айфоном – но свобода дороже. Хорошо еще, я не поленился и скопировал все контакты на свой второй, левый, не записанный на меня ни в каких базах, мобильник.

Еще у меня в кармане имелась убойная улика, неопровержимо связывающая меня с убийством в «Имперской», – трубка, которую я прихватил со стола. Крайне непрофессиональным и даже отчасти безумным действием было похищать ее! Однако именно телефон, свидетельствует моя практика, является в наше время наиболее надежным и полным хранителем данных о его владельце. А о личности Вячеслава, убитого сегодня утром, у меня до сих пор имелись в основном только догадки. Кто он и откуда? Что привело его ко мне? Кто за ним стоит? Надо думать, для начала следует попытаться ответить на эти вопросы, прежде чем задаваться другим, но основополагающим: кто и за что его убил?

Я не собирался долго хранить улику против себя самого, поэтому, выйдя на Спиридоновку, на ходу достал украденный аппарат. Слава богу, он был не защищен паролем. Я стал просматривать журнал вызовов. Последний отвеченный значился сегодня в 10.37 – за полчаса до того, как я вошел в номер и увидел труп. Звонивший идентифицировался как «Влад». Аватарки не было. Я посмотрел на номер Влада и постарался запомнить его. Телефон начинался с мобильного префикса, нехарактерного для столичного региона – а из какого, я на память не знал.


Версия 4.

Вполне могло быть, что Влад позвонил Вячеславу в 10.37 со словами: «Я здесь, рядом. Открой, я войду». А когда тот отпер комнату, вошел и пустил хозяину пулю в лоб.


Я стал откручивать звонки Вячеслава назад. Меня интересовал свой собственный. Да, вот он, здесь. Сегодня ночью, в 0.23. Вячеслав оказался аккуратистом, он, невзирая на наше недолгое знакомство, успел занести мой номер в свою базу: «Паша, частный сыщик». Мы закончили разговор за три минуты и пятьдесят пять секунд, и практически немедленно Вячеслав набрал номер человека, который значился как «Михаил Владимирович». Вместо аватарки у Михаила Владимировича имелось два мощных, жирных кулака. Оригинально. Разговор Вячеслава с ним длился тридцать пять секунд. И еще раз Михаил Владимирович звонил, в свою очередь, Вячеславу сегодня утром, в девять пятнадцать. Номер этого персонажа начинался с того же неопознанного мною префикса, что и телефон Влада.

Как ни жаль мне было расставаться со столь мощным источником информации, но на углу со Спиридоньевским переулком я протер его от своих отпечатков и выбросил в урну. Номера Михаила Владимировича и Влада прочно отпечатались у меня в мозгу. Когда-нибудь в более спокойное время я расскажу вам о своей системе запоминания, благодаря которой я умею быстро заучивать целые массивы данных. А пока намекну, что в ее основе лежит образность и ассоциативность.

На Вспольном переулке я нашел свою машину там, где оставил. Еще одна улика против меня – система паркоматов зафиксировала «БМВ» в часы убийства в пешей доступности от места, где оно случилось. Впрочем, улик против меня и без того хватало. Я подключил свой «левый» телефон к системе «свободные руки» и вырулил на Садовое.

Первый звонок – в офис.

– Да, Пашенька, – пропела Римка.

– Я просил пробить «Нексию». Ты узнала?

– Да, Пашенька.

– И?

– Владелец – гражданин семидесяти восьми лет. Установочные данные на него записывать будешь?

– Нет, спасибо. – Явно либо «Нексия», либо номера на ней были крадеными.

На самом деле сейчас «Нексия» меня интересовала мало. Однако работа и вертикальная иерархия в нашей маленькой фирме – прежде всего. Да и разогнаться, отталкиваясь от незначащего, было в разговоре легче, прежде чем сообщить действительно важное.

– Римма, я тебя отправляю в отпуск. Прямо с этого дня и часа. Захвати обязательно с собой все наши базы. Сдай на вахту ключи и поезжай куда глаза глядят. Если вдруг на тебя выйдут и начнут спрашивать обо мне, отвечай: ничего не знаю, ничего не ведаю. Что с ним, где он, неизвестно. Все понятно?

– Все, – вздохнула она. – Ты опять вляпался в какое-то дерьмо.

– Типа того, – согласился я.

– Я могу чем-то помочь?

– Спасибо, что предложила. Пока нет, но если вдруг что понадобится, я дам знать.

Я отключился и тут же набрал номер салона «Кейт и Лео».

– Зою пригласите к телефону.

Девушка с рецепции показалась шокированной:

– Что вы?! – зашептала она в трубку. – Это невозможно! У нее сейчас клиент!

Я не стал дольше разговаривать. Значит, Зоя, несмотря на вчерашнее нападение и мое категорическое предупреждение, не приняла опасность всерьез. Конечно, она мне никто, и это не мое дело, но жалко мальчишку в очочках с фотки – останется Тема сиротой. Да и маму его жалко.

Я свернул с Садовой на Мясницкую, а потом на Чистые пруды. Сам в это время набрал номер дружбана моего с Петровки Перепелкина. В принципе то был единственный человек (кроме меня самого), кто мог в создавшихся условиях как-то прикрыть мою задницу.

С каждым новым годом нашей дружбы (и дальнейшим продвижением Сани по карьерной лестнице) в его голосе – по крайней мере, в разговоре со мной – появляется все больше барственных и вельможных ноток. Но я терплю – что остается делать, приятеля со столь высоким полицейским положением еще поискать.

– Ты опять, – хохотнул в трубку полковник Перепелкин. – Что еще?

– В двух словах не скажешь. Давай встретимся, пообедаем. Только срочно. Я угощаю.

– Да, видать, тебя припекло. Сейчас гляну расписание. Давай сегодня в тринадцать тридцать. У меня будет минут двадцать – полчаса. Приходи в суши-бар на Каретном. Можешь заказать мне роллы «Калифорния» и «Филадельфия». И зеленый чай с жасмином.

Что ж, если друг считает, что может использовать тебя в качестве официанта-метрдотеля, ты сам виноват, не надо подставляться. Но выбора у меня не было, приходилось терпеть.

Я нашел местечко для парковки на Чистопрудном бульваре.

Обошел пруд и вскорости входил в салон красоты «Кейт и Лео». Девушка-рецепционист – другая, не вчерашняя – поднялась навстречу. «Добрый день, вы к нам записаны?» Но она мне была не нужна, только помеха, потому что я уже видел в стороне голову Зои, склоненную за своим столиком над пальчиками какой-то грымзы. Я подошел к ней. Она подняла на меня глаза.

– Зоя, нам надо срочно поговорить.

Девушка рассыпалась в извинениях перед грымзой. Та разглядела мою фигуру, и в ее глазах заблистали искры интереса: ого, явился незваный муж/друг/любовник/поклонник, предстоит объяснение, вау, мыльная опера! За моей спиной зашипела рецепционистка: «Молодой человек! Так не делается! Вы мешаете работать! Это неприлично!» Зоя прервала девушку: «Прости, Катя. Действительно, очень важно. Буквально вопрос жизни и смерти. Это нашей Аленки касается».

Мы с Зоей вышли из салона. Я в двух словах обрисовал ей ситуацию: убийство в гостинице, мой полет из окна. Она побледнела. Я заключил:

– Зоя, дело нешуточное. Бросай здесь все, уезжай. Срочно! Ты сама справедливо сказала: вопрос жизни и смерти. Даже домой не заезжай, сразу на вокзал. Ты меня хорошо поняла?

Девушка кивнула.

– И напоследок еще пару вопросов: тебе имя Влад применительно к Алене что-нибудь говорит?

Она на секунду задумалась, а потом отрицательно замотала головой.

– А Михаил Владимирович?

Снова на ее личике отразилось напряженное вспоминание, но опять она сочувственно вздохнула:

– Нет, ничего. Впрочем, я сегодня с девчонками поговорила. Может, они тебе что-то расскажут? Та же Катька, например, она гораздо ближе с Аленой была. Я ее сейчас к тебе пришлю. А сама пойду. Извини, сам видишь, у меня клиентка.

– Уезжай сегодня же, – повторил я. – Ты поняла?

Зоя кивнула, вдруг поднялась на цыпочки и поцеловала меня в щеку.

– Спасибо, Паша, что заботишься обо мне, – сказала она на прощание.

Ей на смену вышла рецепционистка Катя. Она была не по летней московской погоде одета в черное платье и черные колготки. Зато платье оказалось очень коротким. И ножки стройненькими. В руках девушка держала телефон – не дай бог пропустить хоть один звонок от клиента, надумавшего воспользоваться услугами салона «Кейт и Лео»!

– Катя, это очень важно, – начал я. – Скажи, у Алены был любовник?

Девушка задумалась – но не так, как Зоя, которая безуспешно припоминала. Рецепционистка оценивала меня: достоин ли я того, чтобы доверить мне эту тайну.

– Послушай, – поторопил я ее, – муж Алены мертв. Сегодня утром убили еще одного человека. Я не хочу, чтобы смерти продолжались. Если знаешь, скажи, я клянусь, что не использую твою информацию во зло. Никому, включая Алену.

– Был у нее один тип, – наконец выдавила из себя Катя. – Встречались они где-то с год.

– Кто такой? Как его звали?

– Ничего она не рассказывала. Ни имя, ничего. Встречались они где-то на квартирах. В рестораны он ее водил. Но мутный какой-то. Как я понимаю, очень себе на уме.

– Хоть что-то Алена про него рассказывала? Возраст? Чем занимается? На чем ездит?

– Нет, ничего я не знаю.

– А кто-нибудь может знать?

– Ну, разве что Кристи…

– А кто такая Кристи? – спросил я, хотя уже слышал применительно к пропавшей это имя.

– Подружка Алены, землячка ее, Кристина. Они когда-то вместе в столицу с Дальнего Востока приехали. Но она не у нас работает.

– Телефон ее имеется?

– Да, в базе есть, она к нам приходила, Алена ей скидку делала.

– Дашь мне его, – приказал я. Катерина кивнула. Я перевел разговор на другую персону: – Скажи, а имя Влад тебе ничего не говорит? Алена о таком не говорила?

– Нет, не припоминаю.

– А Михаил Владимирович?

И тут мне улыбнулась удача.

– Михаил Владимирович, Михаил Владимирович… – наморщила лоб она. – Был у нас такой клиент. Не очень давно. Важный, богатый. Как раз к Алене ходил.

– Фамилия его как?

– А вот фамилию он точно не называл. Наверное, типа, супер-ВИП, не хотел, чтобы признали.

– ВИП – в какой области, если по виду судить? Бизнесмен, чиновник, силовик, артист?

– Не артист точно. А бизнюк или чинуша – все они сейчас на одно лицо. Одет дорого, часы очень дорогие. Любит командовать: возьмите, принесите, унесите.

– А телефон его?

– Телефон в базе есть.

Мы поднялись по ступенькам в салон, и через три минуты я стал обладателем еще двух номеров – подружки Алены по имени Кристина и по фамилии Попригина и важного человека Михаила Владимировича. Оба номера я, на сей раз не полагаясь на память, занес в базу своего левого мобильника. И телефон этого Михаила Владимировича НЕ совпадал с тем, что я увидел в аппарате, похищенном у убиенного Вячеслава. Был он с московским префиксом. Возможно, это был другой Михаил Владимирович. Или у него имелась как минимум пара телефонов.

– На всякий случай я прошу тебя, – наклонился я на прощание к рецепционистке Кате, – не надо давать никому координаты Кристины. И сменщице своей, пожалуйста, об этом скажи.

Потом я снова подошел к столику, где Зоя вернулась к обработке ноготков грымзы. Последняя подняла на меня глаза и уставилась с удвоенным интересом – в салонах красоты секреты не держатся, и, видимо, маникюрша рассказала клиентке о том, кто я и чем занимаюсь. Наплевав на интерес клиентши, я обратился к девушке:

– Пожалуйста, Зоя, еще раз: уезжай. Немедленно. Прямо сейчас.

* * *

Я вернулся к машине, проехал по бульвару вперед, развернулся в районе Маросейки и возвратился к Петровке. Было довольно стремно разъезжать и разгуливать в непосредственной близости от штаб-квартиры московского уголовного розыска, но я исходил из того, что труп Вячеслава обнаружили не далее как два часа назад. Вряд ли сыскари за это время успели меня установить и отправить мои данные в розыск.

В суши-баре на Каретном при моем появлении ударили в гонг и чуть не в пояс поклонились. Однако лица казахов и киргизов, изображавших здесь японцев, выглядели печальными. Посетителей, кроме меня, было не более двух. Золотых рыбок в аквариуме (и поваров, скучавших на открытой взору кухне) имелось явно больше. Заведение очевидно прогорало. Падение рубля делало их бизнес, основанный на морепродуктах, доставляемых за тридевять земель, явно малорентабельным.

Я занял место в дальнем полутемном углу. Подскочившей официантке сделал заказ: роллы и зеленый чай для моего друга-полковника. Мне самому есть совершенно не хотелось. Но кто знает, где мне теперь доведется ужинать? Вдобавок в ИВС и СИЗО меня точно не станут потчевать японской кухней. Поэтому для себя я заказал две пары суши и двойной эспрессо.

Буквально через минуту после того, как закуски подали на доске, с васаби, соевым соусом и маринованным имбирем, появился Перепелкин. Он будто подсматривал, когда все будет готово. Или имел феноменальную чуйку. Скорее, второе – иначе не сделал бы карьеры в столичной полиции. Одет он был в штатское – впрочем, в мундире я его давненько не видывал, чуть не со времен присяги.

Саня пожал мне руку, выразительно глянул на часы. Типа, занятой я человек, времени мне с тобой много терять некогда. Скомандовал: «Давай, рассказывай». С каждым годом и нашей новой встречей Перепелкин все больше набирал в высокомерии и снисходительности.

– Что там с убийством в Марьине? – спросил я.

– Работаем, – пожал плечами мой собеседник. – Больше ничего определенного сказать не могу.

Я всегда думал, что японскую кухню надо вкушать размеренно и неторопливо – но Саня свои роллы, напротив, именно что жрал, другого слова не подберу. Хватал прямо рукой рисовый рыбный колобок, обмакивал его в соус и целиком отправлял в рот. Роллы исчезали с дощечки с пугающей быстротой. При этом Перепелкин явно получал от питания удовольствие, мощно работал челюстями, шумно заглатывал и разве что не урчал.

Стараясь быть экономней в словах, я поведал приятелю о вчерашнем нападении на Зою. И о сегодняшнем убийстве Вячеслава.

По мере того как я продвигался в своем рассказе, лицо Сани делалось все мрачней и, я бы сказал, быковатее. Когда я закончил (это чудесным образом совпало с моментом, когда товарищ полковник завершил свою трапезу), он рявкнул:

– Ну, и зачем ты мне все это рассказываешь?! Как я должен, по-твоему, это воспринимать?! Я воспринимаю – как подставу. Потому что если я все это знал и тебя немедленно, на этом самом месте, не арестовал – значит, я тебя покрываю. А если покрываю – значит, имею свой личный и, наверное, корыстный интерес. Значит, кто я после этого получаюсь? Коррумпированный полицейский. УСБ только и остается, что принять меня под белы рученьки. Давай, Паша, показывай, где ты там прячешь «жучок».

Я смотрел на своего давнего дружка со все возрастающим удивлением. Я не стал говорить, что у него, видимо, развилась паранойя. Или что о борьбе с коррупцией чаще всего разглагольствуют – согласно принципу «на воре шапка горит» – как раз коррупционеры.

Напротив, тихо и внушительно, словно впрямь говорю с психбольным, я молвил:

– Ситуацию, Саня, можно рассмотреть с другой стороны. Я, допустим, твой личный агент. И я дал тебе, безвозмездно, то есть даром, информацию, что позавчерашнее убийство в Марьине гражданина Зюзина связано с сегодняшним душегубством на Никитской. И, возможно, в деле замешаны два амбала, которые передвигаются по городу на «Нексии» номер такой-то. Во всяком случае, вчера они напали на Зою Шагину. И все эти дела, возможно, как-то объединены с исчезновением неделю назад некой Елены Румянцевой, работавшей маникюршей в салоне «Кейт и Лео» на Чистопрудном бульваре. И, кстати, непосредственно перед сегодняшним убийством Вячеслава ему звонил некий Влад, номер мобильника нижеследующий. – И я продиктовал ему по памяти телефон возможного убийцы.

– Я тебя услышал, – буркнул Перепелкин. Мои увещевания отчасти смягчили его. – Что ты от меня хочешь?

– Чтобы, когда твои подчиненные выйдут на меня – а они, боюсь, скоро выйдут, – мое тело не вязали и не тащили сразу в ИВС. А потом не закрывали в СИЗО. Пусть допросят, я не против, но потом отпустят.

– Да, Синичкин, наглость твоя безмерна, – вздохнул мой старый дружбан. – Потому что очень многого ты хочешь. Знаешь что? Если не хочешь, чтоб прямо сегодня тебя закрыли, – заляг на дно. И носа не высовывай. До тех пор пока мы, орденоносная московская полиция, не закроем тех, кто действительно убил Зюзина и этого твоего Вячеслава – Не-Знаю-Как-Фамилия.

– Я не против, но я буду тебе позванивать, как идет дело.

Саня скислился.

– Не могу я тебе ничего обещать, Синичкин, ибо – тайна следствия.

Он еще раз глянул на часы, в несколько глотков допил из пиалы зеленый чай, а потом встал, сунул мне свою ручищу и сказал: «Адье!»

Да, Перепелкин стал со временем и по мере продвижения по карьерной лестнице весьма говнистым парнем, и я дал себе зарок: все, хватит. Больше я к нему ни с какими просьбами никогда обращаться не буду.

* * *

Совет залечь на дно был очень правильным, однако далеко не оригинальным. Я и сам собирался.

Лучше всего для его исполнения подходил малознакомый человек. В идеале – вовсе незнакомый. Кто-нибудь, у кого в самую последнюю очередь станут искать. Все – и полиция, и дикие типы, пытавшиеся похитить Зою и убившие Зюзина и Вячеслава (почему-то я не сомневался, что все три преступления – дело рук одних и тех же душегубов).

Прекрасно для роли укрывателя подходил мой старый знакомый Валерий Петрович Ходасевич. Когда-то нас познакомила моя давняя клиентка Татьяна Садовникова, которая приходилась ему падчерицей. Однако года три как минимум мы с Валерием Петровичем не виделись и даже не разговаривали по телефону. Кто сообразит, что я прячусь у него?

Помимо того, что его трудно было со мной связать, у Ходасевича имелась еще по меньшей мере пара достоинств для человека в моем положении беглеца. Во-первых, он был пенсионер и домосед, поэтому была высока вероятность, что я застану его дома. Во-вторых, пенсионером он являлся совсем не простым, а полковником СВР в отставке. О своем разведчицком прошлом он распространялся не сильно, но обладал присущим людям этой профессии могучим аналитическим умом. На пенсии этот ум прокручивался вхолостую, за разгадыванием сканвордов и судоку – а я надеялся приспособить его для разгадки тайны исчезновения Алены и последовавших затем убийств.

Моему звонку, все с того же левого телефона, полковник ничуть не удивился. На вопрос, можно ли немедленно явиться, прогудел: «Кончено, приезжай!» Я поинтересовался:

– Что-нибудь привезти? Книги, ди-ви-ди, продукты, сигареты?

– Пашенька, все у меня есть! – пробасил Ходасевич. – Любая пища для души и тела. А курить я бросил.

Валерий Петрович напомнил мне свой адрес. Он проживал в районе метро «ВДНХ».

Я доехал туда на своей любимой «бээмвухе», но время клонилось к трем дня, ее могли уже поставить в розыск, и, значит, следовало с ней расстаться. Чтобы не наводить на район моего местопребывания, я загнал джип в один из дворов в начале улицы Космонавтов – их пока не оснастили шлагбаумами, и днем там всегда имелись свободные точки для парковки. На прощание я похлопал своего верного железного коня по капоту и велел спать-отдыхать неопределенное время – до моего возвращения.

Валерий Петрович проживал на улице Сельскохозяйственной. Я, помнится, в свое время выказывал Татьяне Садовниковой свое недоумение: как столь важный человек, с таким прошлым и заслугами, имеет квартиру в столь обыденном районе и обыкновенном доме, да еще на первом этаже? Почему? Татьяна толком не знала, но высказала предположение, что сыграла роль личная скромность полковника. И вдобавок из органов он уволился не по-хорошему, а чуть ли не в знак протеста, отстаивая справедливость и честь своего коллеги.

В магазине, что размещался в том же доме на Космонавтов, где я оставил свою тачку, я, исходя из того, что скрываться мне придется неизвестно сколько времени, купил себе две пары носков и футболок с длинными рукавами. Там же приобрел для Валерия Петровича тортик. Выбрал «Киевский» – не из фронды или любови к украинскому, просто он оказался самым свежим. В аптеке рядом приобрел для своей пораненной руки пластырь и антисептик.

Потом прошел наиболее суетливыми местами столицы: мимо гостиницы «Космос», где возвышался чахоточный Шарль де Голль и десятки китайцев с чемоданами грузились в туристический автобус. Затем – длинным переходом под проспектом Мира, где торговали симками и палеными телефонами, и мимо входа на выставку, где стояли в ожидании желающих покататься понурые лошади и пони. Вскоре я входил в тихий двор дома, где проживал полковник.

Окна квартиры Ходасевича с тех пор, как я был здесь последний раз, лишились решеток – не иначе отставник раскошелился на сигнализацию.

Валерий Петрович сразу открыл мне дверь: толстенный, внешне добродушный, в тренировочном костюме. «Заходи, Паша, и сразу на кухню. Ты как раз к обеду». Готовил Ходасевич собственноручно и превкусно. Однажды обмолвился, что отточил свой талант тем, что прослужил несколько лет поваром при посольстве – не при нашем посольстве.

В итоге, не испытывая никакого аппетита и не рассчитывая в тот день пообедать даже единожды, я сподобился принять пищу дважды – первый раз с Перепелкиным, второй – с Ходасевичем: обижать гостеприимного старика я никак не хотел. Скажу откровенно, бигос в его исполнении мне показался значительно вкуснее, чем суши в японской харчевне. А может, дело заключалось в том, что этот полковник (СВР и в отставке) оказался гораздо приветливее и добросердечнее, чем предыдущий, действующий полкан полиции.

Когда мы покончили с трапезой, Ходасевич заварил нам обоим кофе. Новомодным капиталистическим кофеваркам он не доверял и готовил бодрящий напиток, как встарь, в социалистические времена – в турке. На правах хозяина полковник разрезал принесенный мной тортик и, расправившись с добрым куском, наконец спросил: «Ну, Пашенька, с чем пожаловал?»

– Хочу у вас попросить, так сказать, убежища. Не знаю даже, на какой срок.

Он развел руками.

– Мой дом – твой дом. Устраивайся на диване. Все равно Татьяна меня не жалует, бывает раз в год по обещанию. Прочих родственников и потенциальных визитеров не имею. Могу я узнать, что случилось?

– Обязательно! Тем паче, хочу попросить совета. Дело вот в чем…

И я поведал полковнику все, что случилось за последние три дня, начиная с визита в мой офис заказчика Вячеслава и заканчивая сегодняшней насильственной смертью последнего в отеле на Никитской.

Старый разведчик слушал с чрезвычайным вниманием и не перебивал – единственное, когда я без утайки рассказал, что утащил с места преступления телефон Вячеслава, он укоризненно покачал головой и пробасил:

– Ох, Паша, что за детский поступок!

– Зато теперь я знаю, – воскликнул я, защищаясь, – кто последним звонил ему перед убийством. А также выведал телефон некоего Михаила Владимировича, который появится в моем расследовании еще раз. – И я продолжил свою историю тем, как заехал сегодня в «Кейт и Лео» и узнал, что полный тезка вышеупомянутого господина являлся клиентом исчезнувшей маникюрши.

Когда я закончил, Валерий Петрович прогудел:

– Но ты ведь не только прятаться ко мне пожаловал?

– Конечно, было бы неплохо, если б вы, со своим мощным талантом аналитика, – подлизался я, – мне помогли. Хоть заказчика у меня теперь нет, но от дела я не отступлюсь. В конце концов, как иначе я могу самого себя обелить?

– Талант аналитика у меня, может, и мощный, – самоиронично усмехнулся отставник. – Да только, исходя из твоего рассказа, работать ему пока не над чем, только вхолостую крутиться.

Я пообещал подкинуть еще данных и для того попросил у полковника разрешения пользоваться его компьютером и домашним телефоном.

– Ради бога.

Мы перешли в гостиную, и Ходасевич засел перед телевизором, а я включил его комп.

Валерий Петрович, щелкая пультом, прыгал с одного новостного канала на другой, отдавая предпочтение городским известиям: ТВЦ, «Москва-24», ХХХ-news, РБК. Я со своего левого мобильника набрал номер Кристины – лучшей подруги Алены, как утверждали в салоне. Если неизвестные архаровцы устроили охоту за Зоей, которая явно не была на самой короткой ноге с пропавшей, то Кристи как ближайшая подруга даже скорее могла оказаться под прицелом. Не опоздал ли я с нею – мелькнула у меня мыслишка, – как опоздал с Зюзиным, убиенным мужем Румянцевой?

Телефон Кристины не ответил, однако механизм в трубке сказал мне, сначала по-английски, а потом на другом, неизвестном мне языке, что аппарат выключен или находится вне зоны приема. Я повторил набор – теперь, на всякий случай, с домашнего Ходасевича: все то же самое. В чужом наречии было много гортанных звуков, но опознать я его не смог: арабский, албанский, фарси? На третий раз, набрав номер подружки, я протянул трубку полковнику.

– Вы не в курсе, Валерий Петрович, что за диалект?

Тот прослушал и заявил уверенно:

– Это иврит.

Итак, телефон Кристины нынче находился на территории государства Израиль – более, насколько я знаю, нигде на иврите не разговаривают. Что ж, будем надеяться, что бандиты, убившие Зюзина, напавшие на Зою и (наверное) застрелившие Вячеслава, туда, за три моря, пока не дотянулись. Да и тяжеловато, наверное, в стране, где действует мощная полиция, армия и служба безопасности, орудовать российским бандюганам. Поэтому сразу подумалось: а не в тех ли краях скрывается и искомая Алена Румянцева?

Следующий мой шаг заключался в том, что я отыскал в инете префикс, которым начинались номера Михаила Владимировича и Влада, почерпнутые мной из трубки убиенного. Префикс этот значился за Сольской областью.

Тут Валерий Петрович нащупал что-то в своем телевизоре, крикнул: «Паша, слушай!» – и сделал звук громче. В углу экрана появилась плашка ХХХ-news, а в центре, из студии, вещала вихляющаяся девица с голосом настолько резким, что его хотелось выковыривать из головы вилкой:

– …убийство произошло сегодня в паре километров от Кремля, на Никитской улице. Около одиннадцати утра персонал находящегося здесь отеля «Имперский» обнаружил в своем номере убитого Вячеслава Двубратова. – На экране появилась крупная фотография входа в гостиницу, а голос за кадром продолжал: – Вячеслав Двубратов, по свидетельству очевидцев, был убит единственным выстрелом в голову. Двубратов являлся постоянным клиентом отеля. Как сообщили нам источники из персонала отеля, он останавливался в гостинице по нескольку раз в месяц. По их мнению, он никак не был связан с криминалом и отличался спокойным и трезвым поведением. – В этот момент фото фасада сменилось другим, я вздрогнул: с экрана на меня глядел мой живой-здоровый клиент Вячеслав. Девушка за кадром продолжала завывать: – Как нам стало известно, Двубратов работал в администрации Сольской области.

Я чуть не подскочил: снова Сольская область! А девица продолжала:

– Неподалеку от отеля находится московское представительство этого региона, и покойный часто бывал здесь по служебным делам. В один из таких приездов в столицу его и настигла пуля! – патетически завершила дикторша, а потом добавила: – Мы оперативно получаем видеокадры с места трагедии.

Картинка на экране, наконец, ожила, однако ничего, что было бы интересно не то что досужему обывателю, а даже мне, непосредственному участнику событий, не показали. Появились ступеньки отеля, желтая лента ограждения, а вот черный мешок задвигают на носилках в труповозку. Мелькнул, правда, в штатском мой товарищ полковник Перепелкин. Девушка за кадром прокомментировала скучный видеоряд в возвышенном стиле:

– На место преступления выехали лучшие сыщики Москвы, и мы будем извещать вас о дальнейшем ходе расследования.

Валерий Петрович сделал звук тише, а я воскликнул:

– Снова Сольская область! Она и в номерах Влада и Михаила Владимировича значится… – Я набрал в адресной строке интернет-поисковика: «Сольская область & Михаил Владимирович». И поисковик немедленно выдал мне: «Михаил Владимирович Ворсятов, губернатор Сольской области». С официальной картинки на меня смотрело мощное, властное, холеное лицо.

– Вот это да! – выдохнул я и позвал посмотреть Ходасевича. А потом, не успел полковник ничего сказать, набрал номер Кати из салона на Чистопрудном.

– Зоя уехала? – спросил я в трубку.

Девушка слегка смешалась:

– Уезжает. – И зашептала: – Сейчас, последнего клиента добивает.

– Ладно, – вздохнул я, – ее жизнь, пусть сама ею распоряжается, взрослая девочка. Слушай, Катя, я сейчас пошлю тебе фотографию одного типа, которого зовут Михаил Владимирович, а ты мне скажешь, тот ли это, что к Алене ходил. Продиктуй-ка мне свой сотовый.

Она сказала, и я немедленно перекинул ей картинку Михаила Владимировича Ворсятова, вид анфас. Тут же перезвонил, и Катя уверенно подтвердила:

– Да, это он.

Следующие пару часов я провел в Сети – изучал в самых различных источниках личность губернатора Ворсятова и его связи с Вячеславом Двубратовым. В администрации Сольской области мой убиенный заказчик значился заместителем начальника управления информационной политики. Подходящая должность, чтобы быть доверенным лицом губернатора, подбирать за ним крошки и подчищать дерьмецо! Затем я прочитал, что пишут о Ворсятове. Писали всякое. Много имелось статей и постов, захлебывающихся от любви и благоговения – явно, в той или иной форме, проплаченных. Губернатор многое делал для расселения аварийного жилья, строительства дорог, новых больниц и школ и бла-бла-бла. Противники у Ворсятова также имелись. В злобных заметках они извещали о его тесных связях с местным криминалитетом. Рассказывали – клеветали? – что Михаил Владимирович подмял под себя всю торговлю лесом, древесиной, целлюлозой и бумагой – главным экспортным ресурсом Сольской области. Рассказывали, что мощнейший не только в масштабах региона, но и всей страны бумкомбинат сначала, в девяностые, был приватизирован так, что львиный кусок от него откусил нынешний губернатор. Потом этот комбинат поменял собственников – причем таким образом, что основной навар от сделки очутился в кармане Ворсятова. Злопыхатели судачили также, что на продаже комбината нагрели руки чуть ли не члены правительства, включая даже самого премьер-министра. Впрочем, в эту сторону я дальше разгребать интернетовскую грязь не стал: где я, а где премьер-министр!

Однако и без бумкомбината источников прибыли в регионе, где правил Михаил Владимирович, хватало. Измышляли, что чуть ли не каждое промышленное предприятие в регионе, всякий магазинчик и даже киоск отчисляют ему мзду, так называемую «губернаторскую десятину». Говорили, что он – один из самых богатых людей области, что прокуратура и следственный комитет несколько раз пытались возбудить против него уголовное дело, но их неизменно останавливали мощные ворсятовские покровители, засевшие в Москве.

Не сомневаюсь, что то же, если не круче, можно рассказать о подавляющем большинстве хозяев российских регионов. Я был склонен скорее верить наветам в адрес губернатора, нежели известиям, что он день и ночь радеет о подведомственном ему населении. Во всяком случае, в том, что Ворсятов – человек богатый и может оплатить через своего представителя Вячеслава Двубратова мои услуги, я был уверен.

Тут Валерий Петрович прошлепал на кухню и оттуда позвал меня пить чай.

Я выпил стакан черного вхолостую, а Ходасевич умял добрый кусок торта. Я заметил: «Да, похудение вам, товарищ полковник, явно не грозит». Он ответил поговоркой:

– Пока толстый сохнет, худой сдохнет.

Я поделился с ним своими ближайшими планами. Валерий Петрович покачал головой и прокомментировал:

– Охота тебе, Пашенька, лезть на рожон!

– Все-таки не люблю скрываться и отсиживаться. Только начал сегодня утром и уже устал. Поэтому лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

– Как знаешь.

Тогда я набрал номер губернатора Ворсятова со столичным префиксом, который взял в Аленином салоне. Телефон не ответил. Я повторил звонок на другой, сольский номер, который почерпнул в мобильнике убиенного Вячеслава. Снова – бесплодные длинные гудки. Я еще раз попытался, теперь с домашнего Ходасевича. Тот же результат.

Впрочем, он был вполне предсказуем: какой, спрашивается, губернатор станет отвечать на незнакомые номера? И тогда я отправил ему со своего секретного мобильника эсэмэску: «Михаил Владимирович, я знаю, кто убил Вячеслава Двубратова. Я Павел Синичкин, частный детектив, с которым он работал». Через минуту с какого-то совсем третьего номера мне позвонили, и усталый, с нотками державности, голос проговорил:

– Слушаю вас.

* * *

Оказалось, что Ворсятов в настоящий момент пребывает в Москве. Мы договорились встретиться в девять вечера в столичном представительстве Сольской области, что располагалось в центре, и впрямь недалеко (не соврали телевизионщики) от гостиницы «Имперская», в бизнес-центре на Поварской.

Чтобы никого не наводить на мое убежище, я вышел из квартиры Ходасевича, слегка прогулялся по улице Сельскохозяйственной в сторону проспекта Мира и вызвал такси. Пробки вяло текли в противоположную сторону, к области, запруживая эстакаду на проспекте и едва ползущий дублер, – но к центру все неслось. Спустя четверть часа я вылезал в районе Вспольного переулка, с которого начал сегодня свой рабочий день. Много в него вместилось: труп, мой полет из окна, бегство, опрос Зои и Катерины в салоне, обед с Перепелкиным… Сейчас, вечером, казалось, что все это происходило очень давно – и не со мной. День близился к завершению, засияли фонари и рекламы, мимо меня со смехом пробегали отправляющиеся порезвиться молодые красивые люди. Никому не было дела до моих забот.

Перед отъездом я обсудил с Ходасевичем риски, которые таил для меня поход к губернатору. Сошлись на том, что бандитов он на меня натравит вряд ли – в конце концов, я ведь не такой дурак, скажу родным/близким/подчиненным, куда и зачем направляюсь, поэтому ему совсем нелепо будет меня прибивать. А вот ментам областной начальник может сдать меня запросто. Если Ворсятов – точнее, его люди – замешан в убийстве Вячеслава, почему бы ему не завершить перевод стрелок на меня эффектным арестом подозреваемого номер один, а именно – зарвавшегося частного детектива Синичкина?

Никаких полицейских машин – или похожих на полицейские – у входа в бизнес-центр не толпилось. Охранник посмотрел мои документы, сверился со списком, бросил: «На лифт и на пятый этаж».

Никаких указателей, из чего обычный посетитель мог бы понять, что именно здесь находится представительство Сольской области – вывесок и прочего, – нигде не имелось. Впрочем, здесь наверняка не ждали и не встречали обычных посетителей – только важных персон, по предварительной договоренности. На пятом этаже, в просторном фойе, меня встретила безликая секретарша. Я представился, она пропела: «Присядьте, пожалуйста». Нажала на интерком, что-то туда прошуршала полушепотом. Сейчас для полицейских наступал самый удобный момент, чтобы принять меня под белы рученьки. Сердце слегка сжалось.

Явился длинный и важный человек с непроницаемым лицом. Подошел ко мне.

– Пожалуйста, оставьте свой мобильный телефон, – и протянул корытце, наподобие тех, что используют в зоне безопасности аэропортов. Я положил туда свою «левую» трубку. – Холодное, огнестрельное оружие при себе имеете?

– Никак нет.

– Позвольте.

Равнодушными и ловкими пальцами он ощупал меня всего, от щиколоток до подмышек – но почему-то мне показалось, что он ищет орудия, предназначенные не для смертоубийства, а скорее для компромата и шантажа: диктофон, «жучок» или еще один сотовый. Почему-то этот обыск меня успокоил, и я поверил, что арестовывать меня никто не будет – во всяком случае, не здесь и не сейчас. Наконец, выдержав в приемной минут пятнадцать, губернатор через секретаршу пригласил меня войти.

Ворсятов сидел за обширным, антикварного вида столом. Выглядел он (губернатор, а не стол) весьма внушительно. Первое впечатление было: богатый, чрезвычайно уверенный в себе, достаточно моложавый, холеный. И – сексуальный. Не то что я латентный голубой и на него повелся – однако достаточно пожил на свете, чтобы понять, на что обычно клюют девушки.

Костюм, галстук и часы я с первого взгляда оценить не смог, но очевидно было, что одежка и аксессуары дорогие. Костюм вроде бы «Бриони», галстук «Ив Сен-Лоран», хронометр «Омега».

– Садитесь, – милостиво разрешил он, продолжая уедать меня взглядом. Руки его были сложены на столешнице, и я обратил внимание, что мизинец на левой руке забинтован. Больше того, на нем имелась шина, вправляющая палец после перелома. А на правом, вдруг обнажившемся запястье, мелькнул столь хорошо знакомый мне, как бывшему менту, свежий шрамик – такой оставляет чересчур грубо застегнутый наручник.

В этот момент как-то очень многое сложилось в моей голове, поэтому я начал разговор первым – сказал в утвердительном тоне:

– Значит, Вячеслав Двубратов был просто ширмой, подставным лицом. Настоящим заказчиком моих услуг являетесь вы.

Я с удовлетворением заметил, что мои слова оказались для Ворсятова неожиданными. Он не ответил ни «да», ни «нет», только хмыкнул – однако взгляд свой буравящий отвел.

Я продолжил собственную игру:

– А кто тогда (и зачем) убил Зюзина? И напал на Зою? Вы?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, гражданин Синичкин, – глубоким и властным голосом ответствовал губернатор. – Вас наняли искать Алену Румянцеву. Так ищите.

– Я ищу, но постоянно натыкаюсь на убитых людей. Такое впечатление, что охоту за ней ведет еще кто-то, разве нет? Кто-то, гораздо более неразборчивый в средствах, чем я.

– Вы сказали, что знаете, кто убил Вячеслава. И?

– Я не взялся бы доказывать перед судом присяжных, что убил его именно этот человек, но последним Вячеславу Двубратову на мобильник звонил человек по имени Влад.

В момент, когда я назвал это имя, Ворсятов дернулся и ощутимо нахмурился. Потом проговорил:

– Я вас услышал. – А после минутного размышления молвил: – Давайте, Синичкин, это лицо (я Влада имею в виду) оставим пока за кадром. А вы продолжите выполнять работу, для которой вас нанял Вячеслав. Сколько он вам заплатил?

Я назвал сумму. На лице губернатора отразилось мимолетное довольство – видимо, он понял, что покойный Вячеслав у него не крысятничал, денег с моего гонорара себе в карман не отщипывал.

– Поэтому найдите мне Алену. Она обманула мое доверие, и я хотел бы, для начала, просто посмотреть ей в глаза.


Алена Румянцева.

Полугодом ранее

Неужели она так и обречена пожизненно?

Пилить чужие ногти?

Выплачивать ипотеку?

Жить в однушке на окраине с нелюбимым мужем?

Урывать кусочки счастья на чужих квартирах с любовником? Да и счастья ли?

А жизнь то и дело подбрасывала примеры, как кто-нибудь – хвать! – и вытаскивает счастливый билет. Словно ей в укор! Вот никому не известная питерская актриса вдруг преодолевает кастинг, снимается в дурацком клипе для довольно дурацкой (но, признаемся, привязчивой) песни про лабутены, и – ба-бах! – сорок миллионов просмотров на Ю-тьюбе! У нее берут интервью! Приглашают на самые рейтинговые шоу! Да, понятно, слава – дама переменчивая, но надо быть полной идиоткой, чтобы после такого успеха не взлететь высоко-высоко. Не получить роли в сериалах, театрах, не найти если не мужа-богача, то, для начала, действительно преуспевающего любовника…

В Андрее Алена начала разочаровываться. В любых отношениях с мужчиной – как и в других жизненных делах – должна быть динамика. Она у Алены даже с мужем Зюзиным имела место – правда, в случае супруга динамика была отрицательная: он с каждым годом становился все толще, все противней, и она все меньше любила его. А Андрей – что Андрей? Все на прежнем уровне. Те же рестораны, чужие квартиры, редкие подарки. Подарки, впрочем, надо отметить, он делает довольно дорогие: обычно ювелирка, и всегда рубины, бриллианты. Правда, такое ощущение, что колье, серьги и кольца – со вторичного рынка, что кто-то их до нее уже носил. И ведь не спросишь, правда ли это, – Шаев так поставил себя, что подобного рода вопросы с ее стороны кажутся совершенно неуместными, да и не ответит ведь.

И вот однажды в салоне «Кейт и Лео» появился человек, возможно, способный стать тем самым трамплином, оттолкнувшись от которого Алена взлетела бы – высоко-высоко. В летах – но достаточно молодой, лет сорока пяти. Солидный – но сексуальный. Прекрасно одетый, богатый, преуспевающий.

Случилось это незадолго до Нового года. Он записался – настаивал, как ей сказала Катя, что хочет именно к ней. Пожалуйста, очень хорошо. По костюму, часам и ботинкам было сразу видно: товарищ богатый – на хорошие чаевые можно надеяться. Хотя не факт. Встречаются богатеи, которые с важным видом сотню суют. Или вовсе без благодарности обходятся, даже спасибо не говорят.

Этот тоже поначалу парил в своих эмпиреях. У нее с ним никакого контакта не складывалось. Мужчина постоянно за трубку хватался, кто-то ему названивал. И непонятно было, что за человек и чем занимается. Ясно только, что властный и, как следствие, богатый. Говорил и отвечал в телефон односложно: «Делай!», или: «Нет, ни в коем случае», или: «Согласуй, завтра доложишь», или: «Разберись немедленно».

На Алену он решительно никакого внимания не обращал, но она нутром чувствовала: приметил. И предугадывала со страхом, волнением и азартом: что-то будет. А когда она закончила, он достал из бумажника пятитысячную купюру и положил перед ней на столик.

– Вам разменять? – бесстрастно спросила она.

– Нет, это тебе.

– По-моему, это слишком много.

– Не тебе решать. Дают – бери. И мне ты будешь нужна двадцать девятого. В семь тридцать утра подъезжай по адресу…

– У нас выезжать к клиентам не принято.

– Да? – он побуравил ее взглядом и бросил: – Ладно, выйдешь тогда двадцать девятого на работу, договорись тут, что мы в семь тридцать начнем, у тебя полчаса будет.

И вот ведь – такая у него была манера – все вокруг его пожелания и приказы исполняли. И она – тоже. И пять тысяч его взяла, и договорилась в салоне, что на полтора часа раньше официального начала двадцать девятого декабря на работу выйдет.

Зато в следующий раз он меньше говорил по телефону и расщедрился, уделил ей минут пять-десять своего драгоценного внимания. А в конце сказал: «Завтра, на вечер, у меня два билета в Большой на «Щелкунчика». Я тебя приглашаю, в восемнадцать сорок пять у театра».

Она решила проявить строптивость:

– Да что вы! Я не могу.

– А что такое?

– Я замужем.

– Ну, это не отмазка.

– Я работаю завтра вечером. Полная запись у меня.

– Решишь эти вопросы сама.

И что вы думаете? Назавтра, тридцатого декабря, она, как миленькая, ждала его у театра – в шубке, на каблуках и в вечернем платье. И с клиентами, через Катю, и с коллегами договорилась-условилась, и сама причесочку-маникюрчик-педикюрчик-макияж в салоне сделала. Такими мужиками и «Щелкуном» в Большом в преддверии Новогодья не пробрасываются! Потом она, кстати, заглянула краем глаза в билеты: пятнадцать тысяч рубчиков за каждый – вынь да положь!

В антракте кавалер взял бутылку «Вдовы Клико», тоже за несусветные деньги, у нее от нулей на ценнике даже в глазах зарябило. Ей подливал и сам почти все выхлестал.

Пузырьки и предчувствие Нового года радостно заиграли в Алениной крови. А еще – сладкая и радостная музыка Чайковского, и снег, летящий на сцене, и легкие, парящие фигуры балерин и балерунов. И вдобавок – прекрасное ощущение от того, что она оказалась одна – среди избранных. И ничем не уступает этим грымзам с подтяжками и в вечерних платьях, которые теснятся в ложах и партере. Ничем – ни лицом, ни фигуркой, ни украшениями (подаренными Андреем), ни, главное, мужиком, что сидит с нею рядом. Разве что слегка платьишко подкачало, не от «Этро» или «Кензо», а всего лишь из «Манго», да сумка неизвестно от кого – но эти обстоятельства только самые пристальные и завистливые взгляды ловят и вычисляют.

Телефон она поставила на беззвучный режим и на него не взглядывала. Только потом посмотрела: нет, муж не звонил, она Зюзина выдрессировала, чтоб не беспокоил, да и навешала ему лапши, что у нее девичник с подругами. А вот от Шаева – ого, двенадцать звонков, три эсэмэски: «Ты где?!» – бесится.

Но разборки с Шаевым случились потом, а пока кавалер привел ее к своей машине – разумеется, «Мерседесу». Авто отстаивалось в гараже под ЦУМом, хотя официально парковка была закрыта. Спутник даже, как истинный джентльмен, помог ей сесть на пассажирское место. Сам взгромоздился за руль.

– Вы ведь выпивши, – заметила Алена.

– Нас не догонят, – хохотнул он.

Внутри ее еще пела волшебная музыка и играли пузырьки заморского брюта. Не хотелось думать ни о чем приземленном: муж, салон, выпивший водитель, а что у них с ним случится дальше? Нет, хотелось нестись, словно сказочная Маша, в снежном облаке, невесомой, под звуки божественного вальса.

Очнулась она, когда они пересекли Третье кольцо и ехали совсем не в сторону ее дома.

– Куда мы?

– Увидишь.

Она не забеспокоилась: увидишь так увидишь. Вся обстановка – дорогая машина, запах кожи, алкоголь в крови, брутальный и уверенный мужчина рядом – в этот раз отключала страхи и тормоза.

А он взял и поставил концертное исполнение «Щелкунчика» – аудиосистема в машине оказалась прекрасной, запись – тоже. Кто бы мог подумать, что столь суровый мэн не чужд романтизму – или он так к свиданию с ней готовился? Тогда можно присудить ему еще лишний десяток очков за регулируемый романтизм!

Забеспокоилась она – а может, это шампанское начало выветриваться? – лишь когда они переехали Кольцевую и понеслись по явному загороду.

– Куда ты меня везешь? – спросила она.

– Чудесный вечер, – хохотнул он. – Мы хорошо его начали – в партере, неплохо продолжили – в буфете. Надо и завершить прекрасно. Даю слово, ты не пожалеешь.

Вскоре он свернул совсем в лес, и Алена реально заволновалась. Но мужчина рядом, не отрываясь от дороги, правой рукой потрепал ее по плечу – как друга, как соратника, как пацана, – а потом вдруг нежно погладил по щеке. И это соединение, сочетание вроде бы совершенно разноплановых жестов – товарищеское ободрение и любовная ласка – почему-то отогнало все страхи прочь. А вот и указатель: «СУВОРИНО», за ним пара деревенских изб, сельский магазин и сразу – шлагбаум.

Охранник рысью понесся открывать его, подобострастно проговорил: «Здравствуйте, Михаил Владимирович», не без интереса через окно оценил лицо и фигурку Алены. Далее авто покатилось по широкой улице, среди роскошных особняков. Особняки все были огромной площади, двух-трехэтажные, и, невзирая на охрану на въезде, скрывались за высокими оградами или каменными заборами. Многие были украшены новогодними гирляндами стоимостью в десятки тысяч, на лужайках перед въездами красовались светящиеся снеговики и олени.

Наконец ее спутник подрулил к дому, который не выделялся из ряда других ни в какую сторону – то есть достигал рыночной стоимости, как и прочие собратья, миллионов в десять-пятнадцать-двадцать. Долларов, разумеется. Михаил Владимирович нажал на пульт – открылись ворота. Машина немедленно скользнула в подземный гараж, створки за нею затворились. Алене отчего-то совсем не было страшно. Она была уверена, что никаких вариантов типа пристегивания наручниками к кровати или последующей перепродажи в рабство не последует. А последует – что? Отчего-то предвкушалось что-то очень хорошее, в стиле предновогоднего вечера, украшенного «Клико» и музыкой Чайковского, и от этого начинало сладко ныть внизу живота.

Михаил Владимирович помог ей выйти, запер машину. То, что такой властный и, вероятно, высокопоставленный человек оказывает ей столь подчеркнутые знаки внимания, особенно возвышало его в ее глазах. Спутник подвел ее к лифту – бог ты мой, лифт в частном доме, сроду она такого не видела! Да, если честно, и в загородных коттеджах не особенно часто гостила. Не причислить ведь к ним дачку на шести сотках, что выстроил в Черногрязске брат. Отопление – буржуйкой, удобства во дворе, умываться под рукомойником…

– Хочешь, покажу тебе дом? – предложил Михаил Владимирович.

– Покажи.

– Тогда стоп, нам не в лифт, а сюда.

Внизу, кроме гаража, имелся домашний кинотеатр – персон на десять, с роскошными кожаными креслами, а также погреб с огромным количеством лежащих навзничь бутылок.

– Ты какое вино любишь? – спросил мужчина.

– Шабли.

– Одобряю. Возьмем «Гран крю» двухтысячного года. – Он захватил в одну руку пару бутылок, а другой повлек девушку дальше. В лифте – все-таки хозяин не преминул похвастаться своим частным лифтом – они поднялись с цокольного этажа на первый. Здесь были огромные окна, от пола до второго этажа, в которые заглядывали искристые при свете фонарей сугробы. Михаил Владимирович достал винные бокалы, откупорил бутылку. Удалился на кухню, принес нарезанные на доске сыры: камамбер, бри, рокфор, пармезан. Хохотнул: – Говорят, в России санкционные продукты уничтожают – но не все и не всегда.

Протянул ей бокал шабли – и впрямь пахло восхитительно, – а себе налил бурбона.

Алена сказала:

– Вообще-то мне домой пора. Как мне отсюда выбираться?

– Подожди. Экскурсия не окончена.

Он и здесь включил музыку – опять это был Чайковский, и сладчайшие звуки понеслись, казалось, отовсюду. И, как будто подчиняясь человеческой воле, за огромными окнами вдруг запорхали мелкие веселые снежинки.

«Пойдем», – он взял ее за руку, и теперь они поднялись по широкой, с вычурными перилами, лестнице. Музыка, неведомо откуда, звучала и здесь.

Они вошли в спальню – посредине возвышалась огромная, высокая кровать.

– А теперь, – молвил Михаил Владимирович, – наступает время новогодних подарков!

Он подошел к стене, отодвинул в сторону картину, изображавшую – довольно высокохудожественно и совсем не пошло – полуобнаженную девушку. За картиной в стене притаился сейф. Хозяин набрал на его панели комбинацию цифр, и створка сама собой распахнулась. Со свойственным женскому полу любопытством девушка заглянула внутрь. Там оказалась настоящая сокровищница. В буквальном смысле вповалку, одно над другим, лежали золотые подвески, колье, браслеты, диадемы, украшенные бриллиантами и рубинами. В углу возвышалось несколько стопок банкнот – сплошь пятисотевровыми или стодолларовыми купюрами. Имелся отсек для часов – исключительно золотых, с золотыми браслетами. Михаил Владимирович вынул и разложил на кровати пять разных, но, несомненно, дорогих украшений.

– Выбирай!

– Ну что вы, я не могу! – она сбивалась, хоть он и попросил называть его на «ты».

– Это мой тебе новогодний подарок, и обсуждению это не подлежит.

– Ну… – Она заколебалась. – Может быть, это? – И взяла в руки не самый дорогой, но и, на ее взгляд, не дешевый экспонат – где-то серединка на половинку: золотой браслет изящной выделки, усыпанный крохотными, но многочисленными бриллиантами. Впрочем, даже такой, далеко не первостатейный подарок из имевшихся, стоил, по ее скромному мнению, никак не меньше ста тысяч рублей. Он надел ей его на правую ручку, помог застегнуть, а потом поднес эту руку ко рту, поцеловал тыльную сторону, затем ладонь – а потом положил к себе на плечо, приблизился и стал целовать Аленину шею и губы. От него пахло шампанским, дорогим бурбоном и очень недешевым парфюмом. «Все так просто, – пронеслось в ее голове, – баш на баш. Он меня покупает. И я для него обычная прости господи. Но ладно, пусть. Ведь и цена, что он дает, – она, согласимся, не сто рублей, и даже не пять тысяч».

Спустя полчаса они лежали на широченной кровати, и она пыталась всячески скрыть разочарование – зачем обижать хорошего и столь богатого человека? Но это, увы, был не Андрей и даже не муж Зюзин.

Михаил Владимирович спросил:

– Останешься у меня на ночь?

– Что ты, меня муж ждет.

– Тогда я вызову тебе такси.

«Вот и кончилась сказка, – грустно подумала она. – «Щелкунчик», снежинки, диадемы». Впрочем, мужчина заказал ей такси из разряда «бизнес-класс», проводил до ворот особняка, заранее рассчитался с шофером. Узнал Аленин номер телефона и даже свой оставил: «По нему я для тебя всегда на связи. Звони, если что». Поздравил с наступающим Новым годом – разве что ручкой вслед автомобилю не помахал.

Водитель оказался до чрезвычайности чопорным, словно транспортировал английскую королеву: «Нравится ли вам тепловой режим? Может быть, сделать эйр-кондишн холоднее? Устраивает ли вас радиоволна?» Отчасти играя, Алена попросила поставить радио «Шансон» и угостить сигареткой. «У нас в машине не курят», – нервно сказал он и замкнулся в оскорбленном молчании.

Из-за столь церемонного водилы всю дорогу в Марьино она нервно вспоминала анекдоты, имеющие отношение к ситуации. Например: «Во сколько порядочная девушка должна ложиться в постель? – В девять вечера, чтобы к двенадцати быть дома». Или: «Вчера легла около двух, поэтому не выспалась. – В следующий раз укладывайся возле одного и высыпайся». Вот и она фактически легла около двух. Раньше не имелось ни одного любовника, коротала век со скучным и бесперспективным Зюзиным – а теперь появились сразу двое. Ей почему-то казалось, что, несмотря на то что ни о чем они с Михаилом Владимировичем не уславливались, да и не произвел он на нее никакого впечатления своими постельными подвигами, – это далеко не последняя их встреча. И продолжение еще будет. Очень впечатляющими показались ей манеры нового любовника, его машина, особняк и повадки. И его сейф.

Она вернулась домой в Марьино почти в три ночи. Зюзин прекрасным образом спал, даже не проснулся. По его храпу, амбре и дыханию она поняла, что в нем полощется не менее пяти бутылок пива, проложенных водочкой. Завтра она ему скажет, что прибыла в час на последнем метро – засиделась с девочками. Однако – что Зюзин? На него даже мозговых усилий не потребовалось тратить, чтобы придумать отмазку. Другое дело – Андрей.

Назавтра, тридцать первого декабря (она работала), он ей все-таки дозвонился. Алена сгрузила ему все ту же версию: девичник, засиделись в кафе – но по тону поняла: любовник все-таки не поверил.

Потом был Новый год, его Румянцева по традиции встречала с мужем – только теперь уже не вдвоем, чтобы меньше общаться и видеть, как он нагружается, а с соседями по дому. На каникулах она работала, вышла третьего. Хоть и не такой чес был, как в последнюю декаду декабря, когда все дамочки, как оглашенные, стремились улучшить свой внешний вид, – однако клиентов хватало. Кто к Рождеству готовился, кто из счастливиц после отмечания Нового года в наших снегах к теплому морю улетал. А коль скоро спрос есть – почему бы не поработать, все лучше, чем дома стекать в прокисшее «оливье» под бессмысленные шоу. И наблюдать, как отекает Зюзин.

Но вечером третьего – они не уславливались – ее перехватил Андрей: «Поедем, Новый год справим на скорую руку». Они отправились по пустынной, без пробок, Москве, она смотрела сбоку на его профиль и впервые тогда подумала, какое это счастье – быть с ним и предвкушать радость приближающейся близости. То, что она провинилась перед ним, согрешив с Михаилом Владимировичем (Зюзин давно у них был не в счет), делало любовь к Шаеву особенно греховно-острой.

Все на той же квартире на Сретенке (Алена по-прежнему не спрашивала, что это за фатера и откуда у него ключи) она в тот вечер отдавалась ему из-за чувства вины с особенной страстью и особенно старалась доставить радость ему. И все это, конечно, не имело ничего общего с актом любви с Михаилом Владимировичем – как не имеет запуск космической ракеты со старым самокатом.

А потом они выбрались на кухню выпить чаю, Андрей закурил – чего обычно не делал – и выпустил дым прямо ей в лицо. Посмотрел тяжелым, гневным взглядом:

– А теперь колись, шалава: где ты была?

Ее глаза растерянно заметались.

– Ты имеешь в виду – когда?

– Ты все поняла. Тридцатого. Вечер. И ночь.

Она попыталась втюхать ему версию, что прекрасным образом прокатила с мужем: подружки, кафе, засиделись – однако он прервал рассказ на середине:

– Ты мне порожняк не гони. Давай, рассказывай: с кем, где. Кто он, откуда. Где познакомились. Давай, колись.

– Да что за ревность! – попыталась возмутиться она. – Что за паранойя! Я, в конце концов, не жена тебе, чтобы ты меня допрашивал!

И тогда он молча перегнулся через стол и, продолжая неотрывно смотреть своими голубыми глазами ей в лицо, схватил одной рукой за горло – властно, страшно, но так, что потом никаких синяков не осталось. Схватил и проговорил:

– Я себя обманывать не позволю. Поняла – ты? Я ведь могу сделать так, что с сегодняшнего дня ты исчезнешь. И тебя нигде не найдут. И никто не узнает, где ты. Ни даже брат-полицейский в Черногрязске, ни тем более муж. И лишь когда в лесах сойдет снег – и то не факт, – но в мае, может, где-нибудь под Коломной найдут твой труп, изглоданный лисицами и мышами. Но, скорей всего, и его не найдут. И муж твой Зюзин станет сам, безутешным вдовцом, выплачивать ипотеку за твою квартиру в Марьине. А вскоре найдет себе такую же пьющую, как он, лахудру. Или, наоборот, девочку-припевочку, которая его от алкоголизма вылечит. А тебя – тебя признают сначала без вести пропавшей, а потом умершей. На твое место в салоне возьмут молодую дурочку. И никто не будет особенно плакать по тебе. Даже я.

Она была словно загипнотизирована. Только прохрипела:

– Пусти.

– Имя. Кто такой. Откуда взялся. Где ты с ним была. Что у тебя с ним было. В деталях.

Тогда она решила расколоться наполовину – рассказала версию-лайт: клиент, богатый, пригласил в Большой на «Щелкунчика», потом отвез домой.

Однако Андрей не поверил.

– Попытка принимается. Но не засчитывается. У тебя есть еще одна. Вторая, она же последняя.

Несмотря на то что Андрей не бил ее, не угрожал и даже особо не повышал голос, ей стало настолько страшно, что захотелось рассказать все-все, без утайки, пусть неприятную, но правду.

И тогда она повинилась во всем. Почти во всем – кроме сейфа и браслета.

А после того как закончила, высказала Шаеву с чувством – как бы проверяя его, прокачивая, насколько далеко может зайти его ревность: «А что я могла сделать? Он, как меня в «мерс» свой посадил, двери заблокировал. Повез куда-то. Что я с ним, драться, что ли, буду?»

Андрей только усмехнулся: «Жалкий лепет оправданья». Смотрел жестко, но бить не стал. Схватил, повлек в комнату, овладел. Она подумала, что он, вероятно, из тех мужчин, для которых ревность является мощным афродизиаком. Во всяком случае, мучил он ее сейчас с удвоенной силой – с силой, которая стала слегка затихать после того, как их знакомство перешло на постоянные рельсы. Сейчас в голове и в теле у нее снова взрывались фейерверки, огненные шары.

Когда все успокоилось, она проговорила – отчасти и впрямь от души, а отчасти винясь и расстилаясь перед ним: «Хорошо с тобой, Андрюша, ох, как хорошо».

– Что, с ним не так было? – жестким ртом усмехнулся он.

– Нет, не так, совсем не так, никакого сравнения, – зашептала она. Но потом – бес ее, что ли, под ребро подталкивал? А может, обидно стало, что безделушки, что дарил Шаев, с тем браслетом не имели никакого сравнения?

И она вдруг рассказала Андрею, какие замечательные подарки ей Михаил Владимирович предлагал и какой она выбрала браслет. «Вот только теперь не знаю, как его носить, где хранить?» Потом поведала, какой сейф, переполненный драгоценностями, имеется у того, другого любовника в спальне.

Она ожидала в ответ, что Андрей опять разгневается, а может, даже ударит ее. Но он не ударил, только жестко и непримиримо округлил рот. И Алена заметила, как алчно вспыхнули его синие глаза.


Павел Синичкин

В тот летний вечер я сидел в московском представительстве Сольской области напротив губернатора вышеупомянутой области Михаила Владимировича Ворсятова и пытался опросить его. Опрос шел туго. Подобного рода особи не привыкли раскрываться настежь ни перед кем. Тем паче перед теми, кто на них работает. Я постарался убедить его быть откровенным.

– Из-за того, что вы подослали ко мне своего Вячеслава, мы и так потратили впустую много времени. Слишком много. А он, ваш подчиненный Двубратов, и жизнь свою отдал. Поэтому я прошу вас рассказать мне в подробностях, что случилось.

– А из зала кричат: давай подробности, – процитировал губернатор Галича.

– Я не партком былых времен, мне не нужны пикантные детали. Только факты, наблюдения, заметки. Те, что позволят мне отыскать вашу Алену. Она, я так понимаю, вас обокрала?

– Правильно понимаешь, сыщик.

– Итак?

– Мы встречались с ней с декабря. Не скажу, что это была любовь. А может, и любовь. Во всяком случае, практически каждый раз, когда я оказывался в Москве, я ей звонил. И мы видались.

– Видались? – я поднял бровь. – Где?

– Я в рестораны ее приглашал. В оперу. На балет.

– А где начинались ваши встречи? Вы за ней в салон заезжали?

– Обычно нет. Она сама была против. Сказала, что не надо среди девчонок в салоне создавать ненужный ажиотаж. Не нужны ей завидки лишние, и она, типа, замужем. Обычно я ее где-то подхватывал. Она в кафе сидела или в каком-нибудь «Макдоналдсе». Парковался рядом на секунду, набирал ее, она выскакивала.

– Потом, после театров и ресторанов, вы везли ее к себе домой?

– Не всякий раз, но, да, дома она у меня бывала.

– Опишите ваше гнездышко.

– Гнездышко… – саркастически повторил он, словно давая понять, что место его столичного жительства ни в коем случае не должно описываться никакими уменьшительно-ласкательными суффиксами. – У меня дом, три этажа, шестьсот квадратов, в охраняемом дачном поселке Суворино. Семь кэмэ от Окружной.

– Расскажите, что было в тот раз.

– Мы приехали туда пять дней назад, *** июня, где-то часов в десять вечера.

– То есть никаких предварительных ласк – я имею в виду рестораны-театры – у вас в тот раз не было?

Губернатор явственно окрысился, и нижняя губа его выпятилась. Подобного полета люди не любят, когда с ними разговаривают столь вольным тоном. Они живут в строгом перпендикуляре под названием «я начальник – ты дурак». И если я в данный момент был тем, кто на него работал, значит, должен был держать фрунт, пучить глаза и всячески его облизывать. Я же посмел, в его понимании, слишком вольно себя вести.

– Я не из праздного любопытства обо всем вас расспрашиваю, – уведомил я. – Мне для расследования важны малейшие детали.

– Нет, в тот вечер мы были с ней в ресторане. Я освободился раньше. Она тоже, кажется, не работала.

– В ресторане – каком?

– «Москва под ногами».

– Вы его сами выбрали? Или она?

Этот простой вопрос вдруг застал его врасплох. Он на секунду задумался, а потом вдруг с удивлением сказал:

– А вы знаете, в итоге – она. – Для него, похоже, стало неожиданностью, что кто-то, тем более женщина, вдруг определяет, куда ему идти и что делать. – Да, она предложила туда сходить. Нахваливала: очень хорошее заведение, модное.

– Ожидания оправдались?

– Заведение как заведение, – поморщился он. – Столичных понтов больше, чем вкуса.

– А где машина ваша в этот момент стояла?

– Внизу, в бизнес-центре, на парковке.

– И вы все это время, когда в Москву приезжали, сами за рулем сидели? Без шофера, без охраны?

– Когда был с Аленой – да, один. – И пояснил: – Зачем мне лишние глаза и уши?

– Вам в тот вечер поведение Алены странным не показалось? Может, она нервничала? Или проговорилась о чем-то?

– Какая на хрен разница! – взорвался он. – Теперь-то это какое значение имеет? Да и нехрен мне больше делать – за ее нювансами следить! – он так и произнес: нювансами, что ни говори, большой у нас культуры губернаторский корпус!

– Что дальше было?

– Приехали мы ко мне домой. В коттеджный поселок Суворино, в мой дом. Еще маленько выпили. Поднялись в спальню. Вот тут все и началось. Только я ей, так сказать, вчинил, врывается в спальню мужик. В перчатках. В маске. Он меня сразу вырубил. Двумя ударами. Прихожу в себя – я лежу на кровати. А рука наручником к изголовью пристегнута. Очень жестко пристегнута, впритык. Рядом тот мужик. И Алена с ним заодно. И она меня с ходу спрашивает: ты понял, милый, почему он в маске? Это потому, что мы тебя убивать не хотим. И не будем. Не будем, если ты скажешь шифр своего сейфа. Я их послал по матушке. Тогда мужик достал откуда-то плоскогубцы. А она: он будет ломать тебе поочередно по пальцу, до тех пор пока не скажешь. Он такой, не остановится, поэтому советую тебе, Миша, пожалеть самого себя и сказать сразу же.

– То есть они изначально нацеливались на сейф и на ценности, что там находятся?

– Именно! В этом я ни секунды не сомневаюсь. И Алена для него не просто наводчица – а самая настоящая сообщница.

– А она про сейф знала? И про то, что там лежит?

– К сожалению, да.

– Теперь вернемся к мужику в маске. Как он к вам в дом попал?

– Вот это хороший вопрос! Наш поселок строго охраняется. Въезд через единственный КПП. Охрана по периметру делает обходы. Жители – не простые смертные, все ездят на своих машинах. Да, наверно, через забор можно перелезть. Но любой посторонний пешеход на улице в поселке – как бельмо. Сразу всем заметен. И подозрения вызывает. Вдобавок у всех, кто там живет, видеокамеры – у заборов, у въездных ворот. Далее! Вокруг моего дома трехметровый забор. Ворота автоматические, сразу после них – въезд в гараж, и ворота я за собой немедленно закрываю.

– С пульта? – задал я довольно дурацкий вопрос – если учесть уровень человека, с которым беседовал.

– С пульта, с пульта, – снисходительно пояснил он. – В тот раз тоже все было, как всегда. Мы с Аленой въехали в гараж, сразу поднялись в дом, в спальню. И Алена все время была со мной, ни на минуту не отлучалась. Как она могла ему дверь открыть, впустить?

– Возможно, вы сами его ввезли, вместе с собой, – заметил я. – И на территорию участка, и далее, в дом. А потом он поднялся из гаража. И слушал, выбирал подходящий момент, когда вы расслабитесь. Впрочем, это просто версия.


Версия номер четыре.

Алена не случайно выбрала ресторан «Москва под ногами». И убедила Ворсятова в него пойти. Там внизу – парковка, довольно пустынная. Затем в вечер ограбления они вдвоем с Аленой садятся в машину. Она приникает к нему в нежном поцелуе. Симулирует страсть. Совсем отключает у него способность контролировать обстановку. А может, голову его нагибает к себе, ласкает страстно. В этот момент машина не заблокирована. Неизвестный сообщник открывает багажник и проникает внутрь. Так и въезжает вместе с любовниками на территорию охраняемого поселка и дома губернатора. Затем, когда они достигают места назначения, Алена симулирует приступ страсти еще раз. В этот момент сообщник выскальзывает из авто и прячется до поры в гараже и в доме.

Ворсятов задумался. Видимо, тоже вспоминал тот момент, когда сообщник мог влезть в его авто и выбраться из машины. Наверное, понимал, что я прав насчет проникновения сообщника, поэтому не стал со мной спорить, лишь лицо его гневно заледенело – возможно, от воспоминания, как Алена его провела.

– Итак, он оказался у вас в спальне. Что было дальше? – спросил я.

– Этот кент и впрямь раздробил, сломал мне палец, – обыденным тоном продолжил губернатор. – Боль, я вам скажу, жуткая. И я понял, что он из тех, кто готов на все. И не ограничится одним пальцем. Поэтому не стал упорствовать, а сказал шифр к сейфу. Потом – что было? Он открыл его. И Алена немедленно подошла ко мне и засандалила в бедро шприц. Я тут же отрубился. Проснулся часа через четыре. Живой. Наручник от меня отстегнули. Глубокая ночь. Сейф открыт. Все его содержимое украдено. Машины моей в гараже нет. Сначала я порадовался, что они на ней уехали. У меня в ней спутниковый маячок имеется. Да и охрана поселка на всех тех, кто за рулем выезжает, смотрит. Сто пудов бы увидели, если моей тачкой вдруг управляло неизвестное лицо. Я позвонил на КПП, нашим поселковым охранникам. Говорю: мой «Мерседес» из гаража угнали. Они клянутся-божатся: нет, ваше транспортное средство территории поселка не покидало. Тогда, говорю, ищите его внутри периметра.

– В полицию не звонили? – невинно поинтересовался я.

– Нет, в полицию не звонил, – хмуро ответил он. – Ни тогда, ни потом.

Вопрос мой был из разряда провокационных. Разумеется, не станет губернатор ни в какой полиции признаваться, что стал жертвой обыкновенного гоп-стопа при марьяжном интересе. Что его, голого, наручником к кровати пристегивали. Все-таки: люди, население, электорат. А еще пуще: подчиненные, коллеги, руководители.

– А кому позвонили?

– Позвонил я Вячеславу. И Владу. Они оба находились в то время по домам в нашем областном центре. Велел прибыть немедленно. А вскоре мне с охраны поселка позвонили. Сказали, что машину мою нашли. Там, у нас, в Суворине, внутри периметра. Преступники оказались хитрее, чем я первоначально думал. Доехали по поселку до запасных, пожарных ворот. Там и бросили мой автомобиль. Кстати, ты прав, сыщик – насчет того, как сообщник в мой дом проник. У машины замок багажника оказался сломан. Значит, сначала я сам сообщника внутрь дома на своей тачиле ввез. А потом он в гараже замок багажника сломал и выбрался. А может, изначально авто мое вскрыл, пока мы с Аленкой в ресторане сидели.

– А как преступники из поселка ушли?

– Перерезали или перекусили несколько прутьев в воротах. Так и выбрались. Дальше их следы теряются. Наверное, за периметром поселка их ждала машина.

– Машина? Значит, был еще один сообщник?

– Необязательно. Может, свою заранее поставили-бросили в близлежащем лесу.

– Если судить по тому, как был подготовлен отход, они заранее знали, как у вас все устроено внутри поселка. Где запасные ворота находятся. Как туда от вашего дома доехать.

– Наверняка знали.

– А вы ранее Алене, как все у вас там устроено, показывали? Или рассказывали?

– Зачем?! Нет, конечно.

– Значит, у грабителей был наводчик? Или они провели рекогносцировку?

– Ой, Паша, да ты прям Шерлок Холмс, – иронично хмыкнул губернатор. – Да, вряд ли они, ограбив меня, на чужой машине по охраняемому поселку колесили, выезд искали.

– Значит, ночью вы позвонили в Сольск Вячеславу Двубратову. И – Владу. Теперь расскажите мне, кто такой этот Влад.

Лицо губернатора передернула неприятная гримаса.

– Знаешь, сыщик, так бывает… – пробормотал он. – У меня такое однажды было. Вот ты уверен в чем-то на все сто. А то, в чем ты уверен, вдруг подводит – в самый важный момент. Знаешь, в девяностые у меня своя иномарка была – одна из первых в области. «Бээмвуха». Новая. Специально под меня пригнали из Германии. И летал я на ней как подорванный. Молодой, горячий. Двадцать лет мне было, что ты хочешь? Лихие девяностые. И я в той своей машине тогда уверен был больше, чем в себе. И потому что иномарка, и потому что «немка», и потому что «бумер». И вот однажды ночью, на загородной дороге – был у нас тогда в области небольшой кусок хорошего асфальта, километров тридцать. Там все гоняли. Вот и я разогнался километров до двухсот. А там поворот. И я перед ним притормаживаю, а машина не тормозится. Тормоз проваливается. У меня, конечно, шиза: конкуренты шланги перекусили. Или черные, или с бумкомбината ребята – есть у нас такой район в городе, там в девяностых самые отморозки рулили. Но нет, потом, на следствии, оказалось – никакого злого умысла, шланг сам лопнул, тормозуха в момент вытекла. Я тогда ручником стал тормозить. В занос ушел. Но в поворот в итоге не вписался. С трассы к черту улетел. Кувыркался через голову, в дерево въехал. Но живой, ни царапины. Только потому, что я – хоть не круто считалось – всегда, когда гонял, пристегивался.

Он замолчал. Я понимал, что рассказ про аварию прозвучал не просто так, и держал паузу. Ворсятов продолжил:

– Вот так и в этот раз. Сильно я Владу доверял. Мы ведь с ним со школы вместе. В одном классе учились. И мы с Владом еще в девяностые, как он из армии пришел, стали вместе работать. Сейчас отдалились, конечно. У него свой бизнес, у меня своя работа. Но если мне что-то нужно было и Влад мог помочь, я ему всегда звонил. Так и в этот раз. Они с Вячеславом ко мне в Суворино утром в тот день прибыли, прямо из аэропорта, первым рейсом.

Слава предложил к частному сыщику обратиться – к тебе то есть. Сказал, что есть на примете со связями в полиции. А Влад сказал: фигня вопрос, сами душегубов найдем. У него ведь своя охранная фирма – там, у нас, в Сольске. Но все равно он закон знает, от и до. Связи имеет.

Влад тоже за дело взялся и – исчез. Дома не появлялся, в офисе тоже. Труба его не отвечает. Поэтому я тебя прошу, сыщик: Алена мне, честно говоря, сама по себе не нужна. Я, конечно, не отказался бы ее нагнуть в особо циничной форме, а потом спросить, почему и зачем она сделала то, что сделала. Но и без того все ясно: баба глупая, повелась на цацки рыжие, развел ее какой-то растрепай, опоил, убедил меня кинуть. Но не она, а сам мерзавец, ее сообщник, мне гораздо больше интересен. И – Влад. Про него я тоже просто не понимаю. Куда он делся и что вынашивает. Поэтому ты мне, сыщик, найди этого негодяя, что разбойное нападение на меня устроил. И Влада – тоже найди.

– А вы что-то из личности Алениного сообщника запомнили? Вы говорите, он в маске был? Что за маска? А рост? Телосложение? В чем одет? Особые приметы?

– Маска – белая, на все лицо, типа карнавальной венецианской. Одет во все черное, на голове шапочка. На руках нитяные перчатки. Рост – средний. Метр семьдесят пять, наверное. Может, метр восемьдесят. Физически крепкий. Но я его почти не видел. Он как-то у кровати сбоку стоял, чтобы мне посмотреть, приходилось сильно голову поворачивать, а тут наручник.

– Может, он чем-то вам знакомым показался?

– Нет, это точно нет. Да я не видел, говорю, его толком.

– Теперь к украденному. Чего и сколько у вас пропало? На какую сумму? Есть ли фотографии похищенного? Напомню, что большинство краж и ограблений раскрывается обычно на попытке сбыть награбленное.

Хозяин кабинета усмехнулся.

– Фотографии! Эк ты махнул! Может, тебе еще и опись дать? Донос на самого себя изобразить? Много там всего было. Золото, бриллианты, рубины, изумруды. Подвески, колье, кольца, браслеты. Часы. Миллионов на двадцать товара.

– На двадцать миллионов долларов? – уточнил я.

– Ну, не рублей же, – со значением хохотнул губернатор.

* * *

Я ехал на такси домой – точнее, на квартиру к Валерию Петровичу – и думал, почему столичная полиция меня до сих пор не повязала. Это могло объясняться двумя разными и взаимоисключающими причинами. Первая – это то, что работает она плохо и потому на меня до сих пор не вышла. Вторая – что работает она хорошо, но меня все-таки прикрыл мой старый друг, полковник Перепелкин. Так как решения эта задача, исходя из имевшихся данных, пока не имела, я решил не тратить на нее свое скромное серое вещество и подумать о чем-то конструктивном.

Например, куда делись Алена и ее сообщник. И почему и зачем исчез приятель губернатора по имени Влад. А главное – с чего мне начинать новое расследование дела.

Почему я вообще за него взялся? Мне был нимало не симпатичен мой заказчик, губернатор Ворсятов – равно как и не прельщало раскрывать кражу у него рыжья на двадцать миллионов долларов. Однако, как я говорил пару дней назад своей Римке, если все время помогать только симпатичным людям, я останусь без штанов. Вдобавок личности грабителей – Алены и ее неизвестного сообщника, что ломал голому человеку пальцы, – нравились мне гораздо меньше. Равно как вызывали отвращение те, кто убил Алениного мужа и Вячеслава, а также нападал на маникюршу Зою. К тому же оперативное чутье подсказывало мне: пока эти архаровцы, сообщник и Влад, живы-здоровы и на свободе, мне самому покоя не будет. Они либо окончательно меня подставят, как попытались сделать в случае с убитым Вячеславом, либо просто прикончат. В это дело я погрузился слишком глубоко и плотно, чтобы на полдороге соскочить – целым и невредимым отойти сейчас в сторонку.

Под конец нашего разговора с губернатором я напомнил ему поговорку про двух зайцев и спросил, кто ему более ценен – Аленин сообщник или Влад. И он сказал мне: «Работай по обоим».

Ворсятов снабдил меня и чем-то вроде объективки на Влада – точнее, я записал под его диктовку. Итак, фамилия его была Соснихин. Лет ему было около сорока пяти, уроженец Сольска. Женат, супруга проживает там же, имеется взрослый сын, который учится в универе в Питере. Жена никуда не пропадала – она женщина самостоятельная, на шее у мужа не сидит, держит оздоровительный салон.

Я спросил, имелась ли у Соснихина любовница. Ворсятов как-то сморщился и махнул рукой: «Да при чем тут любовницы!» – и дальше развивать эту тему не стал.

Чтобы не наводить таксиста на жилье полковника, я остановил машину у южного входа ВДНХ. Пока я перетирал с губернатором, давно стемнело, и в тихих многоэтажках на улице Эйзенштейна зажглись многочисленные огни. Перед моим уходом из квартиры мы договорились с Ходасевичем о старом, как мир, сигнале на случай провала. Никаких комнатных цветов у него сроду не водилось, поэтому выставлять на подоконник было нечего. Условились, что в случае чего он закроет форточку на кухне. Я глянул на окно. Свет горел, фортка была гостеприимно распахнута.

Валерий Петрович ждал меня, да еще с ужином. Сроду девушки, с которыми я пытался строить отношения, включая Римку, не предоставляли мне подобный сервис. Полковник попотчевал меня бефстрогановом и картофелем по-деревенски и даже налил чарку водки из охлажденного в морозилке сосуда. Потом мы полакомились привезенным мной днем тортом, а когда с трапезой было покончено, он велел мне рассказывать.

Когда я изложил наконец близко к тексту свой разговор с губернатором, было далеко за полночь. Полковник сказал, что постелил мне на диване, и велел идти спать.

– А вы?

– А я еще посижу, покумекаю. Старческий сон короток.

Я разделся в гостиной, бухнулся на свежие простыни и немедленно уснул.

* * *

Утром на кухонном столе меня ждали плоды ходасевичевских ночных раздумий. В общей тетради с пожелтевшими листами – еще советских времен, фабрики «Восход», за сорок шесть копеек, в дерматиновом переплете – имелись заметки, сделанные бисерным, аккуратнейшим почерком Валерия Петровича. Я знал о его привычке каждый вопрос предварять, словно в испанском языке, перевернутым вопросительным знаком, и теперь с удовольствием смотрел на их выстроившиеся столбцы. Все-таки приятно, черт возьми, когда кто-то, да без особых твоих просьб, берется за твою работу! И не просто берется, а делает самую сложную (для тебя) часть. Я ведь свои силы и способности хорошо знаю. И в курсе, что умение соображать, а также ясно, логически выстраивать мысли – далеко не самый мой конек. Поэтому я был чрезвычайно доволен (и признателен полковнику), что он провел за меня и для меня необходимую аналитическую работу.

Итак, Ходасевич писал:


Вряд ли Алена и сообщник (или хотя бы один сообщник) скрылись из Москвы, что называется, с концами. Они утяжелены огромным грузом – драгоценностями. За рубеж его не вывезешь – на границах всюду досмотр. Весьма вероятно, что они попытаются реализовать награбленное здесь. Это требует времени. Плюс к тому – барыга/фармазонщик должен быть весьма крупным и иметь немало свободных средств. Даже если грабители будут продавать ему украденное по ставке двадцать – двадцать пять процентов, все равно: если украдено 20 миллионов, это 4–5 миллионов долларов. Если получить сумму кешем, то даже стодолларовыми купюрами получается 40–50 килограммов денег. Вывезти их за границу, да и просто с ними путешествовать, весьма проблематично. Значит, преступникам надобно не просто продать ценности, но и обезналичить средства. Для них желательно, чтобы этот процесс – продажу и перевод средств в банк – сразу осуществляло одно лицо. Поэтому возникает вопрос:

¿ – Кто в Москве такой крутой скупщик краденого, что может взять на двадцать миллионов драгоценностей и перевести средства в безналичную форму?

Все время, когда осуществляется продажа и конвертация, Алена и Сообщник должны где-то отсиживаться/отлеживаться. Отсюда вопрос:

¿ – Где?

Наверное, Алена не вчера с Сообщником познакомилась. С большой долей вероятности они состоят в сексуальной связи. По-иному они вряд ли стали бы сотрудничать. Она замужем, значит, все последнее время они где-то встречались, на каких-то конспиративных квартирах. Скорее всего, именно там они отсиживаются и сейчас. Поэтому имеет смысл еще раз опросить сотрудников салона «Кейт и Лео», где Румянцева работала, – вдруг она обмолвилась о том, где встречалась со своим любовником?

Далее. Сообщник и Алена уверены, что их будут искать, и искать плотно. Ограбление они, судя по всему, тщательно готовили. Поэтому имеется большая вероятность того, что они постарались обзавестись фальшивыми документами. Так что следует узнать:

¿ – Кто и где делал документы (скорее всего, загранпаспорта) на подобную пару?

Далее.

¿ – Персона Сообщника – кто он?

Следует путем опроса сослуживцев Алены Румянцевой и ее соседей составить субъективный портрет (изображение) ее второго любовника, не Ворсятова – скорее всего, он искомый Сообщник и есть.

Теперь обратимся к Владу Соснихину, который (предположительно) также разыскивает пропавшие ценности и грабителей. Рассмотрим версию, что именно он (и его подручные) допрашивали с пристрастием (а затем убили) мужа Румянцевой – Зюзина. Возможно, Зюзин тоже участвовал в банде и (или) знал, где собирается скрываться Алена. Однако непонятно:

¿ – Кто и зачем пытался похитить маникюршу Зою?

Ведь она была, с ее слов, совершенно не близка Алене. Возможно, имеет смысл снова допросить ее.

¿ – Быть может, она что-то знает и молчит?

¿ – Или сама не подозревает, насколько ценной информацией владеет?

Далее. Совершенно нелогичным выглядит убийство Вячеслава.

¿ – Возможно, он владел какой-то информацией об ограблении? И собирался поделиться ею с тобой?

¿ – Однако кто знал, что вы встречаетесь утром в гостинице? Судя по телефону убитого и его последним звонкам, губернатор Ворсятов. Возможно, он также замешан в последнем убийстве? Следует его еще раз опросить на этот счет.

Теперь – личность Влада Соснихина. Следует опросить его жену, других родственников и круг знакомых, проживающих в Сольске.

¿ – Возможно, исчезновение Влада Соснихина произошло не спонтанно? Возможно, оно готовилось? Возможно, между ним и губернатором Ворсятовым возникли неприязненные отношения?


Я прочел заметки Ходасевича прежде, чем выпил кофе, и даже раньше, чем отправился в душ. Потом все-таки сделал и то и другое – стоял под горячей струей и размышлял. Затем обработал себе предплечье, пораненное, когда я защищал Зою, и залепил пластырем.

Пока я совершал водные и медицинские процедуры, проснулся полковник. Пришаркал на кухню в старых трениках и футболке размера три икс-эль.

– Спасибо вам, дорогой Валерий Петрович, за ваши записки, – с чувством сказал я.

– На здоровье, Пашенька, на здоровье, – разулыбался отставник.

– Только не понимаю, кто все эти опросы-расследования насчет барыги – скупщика краденого, фальшивых документов, конспиративных квартир проводить будет. Тут работы – целого МУРа мало.

Полковник нахмурился.

– Правильно! Поэтому ты должен поехать к своему другу полковнику Перепелкину, передать эти мои наметки и попросить содействия в раскрытии преступления.

– Ну уж нет! К Саньке я больше обращаться не буду. Хватит с меня.

– Сам ты в одиночку грабителей не вычислишь.

– Спорим – вычислю?

– Ох, Пашенька, что за детский сад! – вздохнул Ходасевич.

Короче, с утра мы не то чтобы с ним поругались, но слегка размолвились. Я натянул свежую майку (купленную вчера в супермаркете) и отправился на угол Сельскохозяйственной улицы вызывать такси.

Вчера я попросил у Ворсятова посодействовать, и он при мне позвонил в коттеджный поселок Суворино, предупредил о моем визите.

Слава богу, располагалось это поселение к северо-востоку от столицы, как раз по Ярославской дороге. Поэтому я отправился не на вокзал (там огромное количество полисменов и камер, а я мог уже числиться в розыске), а на близлежащую платформу Яуза. День был выходной, суббота, поэтому и Ярославское шоссе стояло, и в электричке народу было полно. Я устроился в тамбуре и глазел на проплывающий за окном пейзаж.

В Мытищах вышел, узнал, где маршрутка до Суворина, и погрузился в ее жаркое чрево.

Вся Москва и пригороды тянулись в жаркий выходной в леса, к водам и бухтам, поэтому дороги были запружены. Мы тащились до Суворина битый час, изнемогая внутри жаркой коробочки. Я подумал, как быстро человек привыкает к комфорту – например я к своей кондиционируемой машине – и как сильно начинает страдать, когда его привычных удобств лишают. Впрочем, когда мы доехали до места, я с маршруткой, как мне показалось, успел сродниться. Но все равно выпрыгнул из нее с облегчением.

Микроавтобус высадил меня на лесном перекрестке и укатил дальше. Теперь следовало пройти пару километров через лес. В лесу наперебой ошалевали птицы. Я шел по обочине довольно неплохой, но узкой асфальтированной дороги и внимательно глядел по сторонам. Все-таки шесть дней назад именно здесь, навстречу моему движению, утекали грабители – Алена с сообщником. Кто знает, вдруг они оставили здесь какую-то улику? Как я понимал, дорогу эту, разыскивая их, пока никто не обозревал. Если не считать, наверное, Влада.

Прежде всего в коттеджном поселке я хотел осмотреть место, где грабители из него выбрались, – пожарный выезд. В своем компьютере губернатор продемонстрировал мне гугловскую карту поселения и где что расположено, поэтому я представлял, куда направляться.

С асфальта влево ушел проселок – довольно ровный и чистенький. Если оставишь здесь машину, она простоит хоть пару дней, ничьего внимания не привлекая. Возможно, именно так Алена с сообщником и поступили – зачем им еще один партнер в роли шофера?

Я вышел к ограде, ограничивающей Суворино. Она представляла собой довольно высокий железный забор с пиками поверху. Тренированный и подготовленный человек, конечно, мог его перемахнуть. Вопрос другой: что этот человек станет делать потом, оказавшись на территории поселка? Дальше, через полтора-два метра своего рода нейтральной зоны, обладатели участков выстроили уже собственные заборы. И это были даже не ограды, а оградищи, словно они там собирались отсиживаться при длительной осаде с применением тактического оружия.

С наружной стороны вдоль забора вился все тот же проселок. Я пошел по нему и минут через пять наткнулся на те самые пожарные ворота. За ними внутрь Суворина в перспективу уходила улица, уставленная по обе стороны коттеджами (каждый за собственной внушительной оградой).

Я осмотрел пожарные ворота. И впрямь, пара прутьев была в них заменена совсем недавно. Их еще не успели покрасить, а на местах стыков старого и нового виднелись следы свежей сварки. Ворсятов, видимо, не лукавил. Именно здесь грабители выбрались из поселка. Для этого они сначала перепилили (или, возможно, перекусили) прутья ограды. Я задумался. Для того чтобы перепилить (перекусить) прутья, требуется соответствующий инструмент. Например, «болгарка», работающая на аккумуляторах или от автомобильной сети в двенадцать вольт. Такие на рынке не проблема. Но как «болгарка» появилась здесь, в нужное время, в нужном для разбойников месте? Вряд ли они рассчитывали на «авось», что необходимая оснастка обнаружится в гараже у Ворсятова. Значит – что? Главный похититель залезал в багажник его автомобиля с электрической пилой? Возможно. А может, они припрятали пилу где-то недалеко от ворот, со стороны поселка? И это вероятно. Или вырезали дыру в воротах заранее? Не исключено. Или их тут все-таки поджидал кто-то третий – на машине и с потребной оснасткой. Он, когда грабители подъехали со стороны поселка, проделал в воротах отверстие и выпустил их.

Значит, здесь разбойников поджидала машина. В любом случае – с водителем она была или пустая. Я решил осмотреть прилегающую к воротам территорию. Глядел не только на проселок, вьющийся вдоль территории, но и на траву и кусты. И вот, бинго, метрах в десяти в траве увидел, как что-то железное блистает на солнце! Подошел ближе. Достал носовой платок, взял железку, поднял. Без сомнения, это был тот самый прут, который вырезали из ворот грабители. Сантиметров около семидесяти в длину, крашенный в синий цвет – как ограда и пожарные ворота. А срезы его ровно, чисто отпилены – очевидно, «болгаркой». Значит, отрезали и зашвырнули в траву.

Если бы я работал в составе оперативно-следственной бригады, необходимо было бы под протокол изъять улику, опечатать ее и отправить на трасологическую экспертизу. С момента, как было совершено разбойное нападение на Ворсятова, прошло шесть суток, пару раз шли дожди – однако имелась крошечная вероятность, что на пруте сохранились пальцевые отпечатки преступника (преступников). Но никаких криминалистов у меня в подмоге не было. Я действовал один. Впрочем, прут все-таки с собой взял. И обыскал траву и кусты в поисках второго, аналогичного – но, увы, не нашел.

По проселку, вдоль забора, ограждающего коттеджи, я подошел к легальному въезду в Суворино. Скрытый кустами, понаблюдал минут пятнадцать, как действует контрольно-пропускной пункт. Возле КПП стояла старая «шестерка» с открытыми окнами – явно, собственность стражей порядка. Охранников было двое. Они явно старались – или удвоили бдительность после разбойного нападения? А может, помнили предостережение Ворсятова, что я сегодня приеду? Как бы то ни было, ко всякой машине, въезжающей на территорию поселка, из зданьица КПП выходил страж, вглядывался: кто сидит за рулем, что за пассажиры рядом?

Наконец я решил рассекретиться и с прутом наперевес вошел в помещение, где несли вахту стражники. В комнате было накурено и пахло едой. Один разогревал на сковородке на плитке пельмени. Они скворчали, дымились и стреляли. Второй уткнулся в кроссворд и курил. Я пожелал им приятного аппетита, представился и сказал, что я от Ворсятова.

Вчера губернатор велел мне при стражах не болтать и ни в коем случае не упоминать Алену, которая его обокрала. Я возразил, что они ведь ее в тот вечер видели. И, может, именно она заранее проводила разведку на местности. «Ладно, – махнул он рукой, – говори, но без деталей». Ему было очевидно стыдно, что его обнесла женщина.

Охранников звали Коля и Вася, и первым делом я продемонстрировал им вырезанный из ворот прут: «Узнаете?»

Они обрадовались железяке, как родной.

– Ух, ты! Та самая! Из наших ворот! – заговорили наперебой. – И впрямь «болгаркой» вырезали.

Пельмени стали пригорать, и первый метнулся к ним.

– Ты с нами покушаешь, сыщик? – радушно предложил он.

– Нет, спасибо, я не голоден. А вы не стесняйтесь.

Коля разложил в две тарелки изрядно подрумяненные пельмешки, из электрочайника налил две кружки чаю, бросил пакетики. В этот момент гуднула машина, он чертыхнулся, но второй (Вася) сказал: «Я приму», – и вышел. Радушно поприветствовал въезжающего, о чем-то с ним поговорил, открыл шлагбаум, авто проехало. Вася опустил загородку, вернулся в домик.

– Вы всегда выходите, на машину смотрите? – спросил я его. – Не надоедает?

– Как иначе? – переспросил он. – Дистанционного управления нет, да и положено смотреть. Были у нас тут два ухаря, но давно, года два назад: сами спать ложились, а шлагбаум открытым оставляли. Быстро их застукали, уволили.

Они приступили к трапезе.

– Периметр вы как часто обходите? – осведомился я.

– Положено четыре раза. В восемь утра, в четырнадцать, в двадцать и в два ночи. Объезжаем на своей ласточке.

– В тот день – я имею в виду, когда Ворсятова обнесли, – так же было?

– Да. Мы как раз дежурили, на сутки в десять ноль-ноль утра заступили.

– Пожарные ворота заранее никто не взрезал?

– Нет, – категорически сказал Вася, и Коля подтвердил: – Нет, все цело было.

– Может, что постороннее заметили? Машину, припаркованную недалеко от территории?

– Да мы Михаилу Владимировичу докладывали. Нет – и ему сказали, и тебе повторяем: ни черта не видали.

– Как все в ночь ограбления было?

Они оба – говорил в основном Коля, а Вася утвердительно головой помахивал – подтвердили вчерашний рассказ Ворсятова: он позвонил им около часу ночи, говорил, как пьяный, сообщил, что его машину похитили. Они ответили, что за периметр авто не выезжало, и Коля тут же выехал на внеочередной объезд территории. Авто губернатора он заметил неподалеку от пожарных ворот, метрах в пятнадцати. Посветил: с «Мерседесом» все в порядке, даже ключи и метка от спутниковой сигнализации на переднем сиденье аккуратно лежат. А потом увидел дыру в пожарных воротах.

– Звука «болгарки» не слышали?

– Ой, да мало ли чем у нас тут шумят! Все время кто-то строится-ремонтирует-перестраивается.

– И ночью? – с подвохом спросил я.

– А что – ночью? Михаил Владимирович потом сказал: ограбление часов в десять вечера случилось. А в десять летом все еще шуршат.

– Похоже, что супостаты, – заметил я, – заранее изучили режим поселка. Где какие ворота, где можно скрытно проникнуть на территорию, а потом уйти.

Оба охранника важно покивали: да-да, вероятно, что так. Им вообще весьма льстила роль свидетелей. Может, у этих двух мужичков впервые в жизни кто-то интересовался их мнением и наблюдениями.

– Значит, некто, – продолжил я, – наводчик или разведчик, заранее – за неделю до ограбления, за две, за месяц – на территорию поселка пытался проникнуть. Выяснял, как у вас тут все устроено. Где находится пожарный выезд, нет ли других мест, чтобы через ограду перебраться, в какое время обходы территории проводят.

И они снова покивали: да, да, возможно, было такое.

– А вы ничего подозрительного не замечали?

Оба помялись: «Да нет, нет, ничего особенного». Я вытащил из кармана фотографию Алены Румянцевой и ее мужа (похищенную мною из их квартиры в день, когда убили Зюзина).

– Может, кто-то из этих двоих?

– Нет! Но бабу я знаю – она с Ворсятовым несколько раз в его машине на территорию въезжала.

– Ясненько. Только Михаил Владимирович просил об этом не болтать.

Охранники обменялись понимающими взорами: мол, чо ж мы, не мужики рази, нешто не понимаем, что иной раз даже губернатору случается налево сходить?

– Может, кто-то другой тут болтался – высматривал, выспрашивал?

И тут словоохотливый Николай выдал чрезвычайно интересный и ценный для меня рассказ.

– Знаешь, Паша, была одна история – дней десять назад. Я Ворсятову о том рассказывать не стал – просто вопроса не возникало. Я как раз дежурил – не с тобой, Васек, с Маркелычем, – кивнул он напарнику. – И раз приезжает мужик в полицейской форме, по званию капитан, но машина у него гражданская, «Лексус». В машине он один. Корочки показывает. Сказал, что он из областного розыска. Говорит, по оперативной информации, двое домушников могли на территорию вашего поселка проникнуть, и они либо приготовляются к совершению, либо уже совершили здесь серию краж. Провезите, говорит, меня по объекту. Я посадил его в машину и провез. Сначала изнутри, по всем улицам. А потом снаружи, по периметру. Ну, он ничего не нашел. На двух участках рабочих-строителей тряханул, узбеков и молдаван, документы у них проверил. К регистрации придираться не стал. Потом мы вернулись, он руку пожал, говорит: «Благодарю за службу». Сел в свой «Лексус» и уехал.

– А номер его не запомнили? – с надеждой спросил я. – Или – он ведь корочки показывал – может, фамилию его?

– Номер машины – нет, не запомнил, помню только, что подмосковный был, пятидесятый или сто пятидесятый. А вот фамилия – какая-то короткая. Четыре или пять букв максимум. Сонин, или Соев, или Чуев, или Гаев. Что-то такое.

– Может, вспомнишь? – с надеждой спросил я.

– Не, я уже пытался. Не могу тебе сказать.

И хоть я был уверен на девяносто девять процентов, что грабитель – даже если это был он – не такой дурак, чтобы показывать потенциальному свидетелю документы на свою реальную фамилию, – но все равно: люди врут обычно близко к тексту. И достать полицейскую форму далеко не так просто, как многие думают. Значит, есть вероятность того, что сообщник Алены – полицейский? Может быть, может быть. Тогда точно мне с делом самому вряд ли светит справиться, придется опять к Перепелкину на поклон идти – хотя очень этого не хочется.

Охранники за разговором расправились с пельмешками, выпили чаек.

Я тепло попрощался с ними и захватил с собой прут – не знаю зачем. Впрочем, последующие события доказали, что тем самым я проявил недюжинное оперативное чутье, ведь железная палка вскоре мне очень и очень пригодилась.

* * *

Пустые часы, проведенные мною на работе в бесцельных блужданиях по Интернету, снабдили меня огромным количеством ни на что не пригодной информации. К примеру, знаете, оттенки какого цвета человеческий глаз различает лучше всего? Правильно, зеленого. (Тот, кто верно ответил, видимо, как и я, потратил изрядное время на скольжение по Сети.) А знаете, почему именно у зеленого? Потому что мы произошли от обезьянок, а для них критично было определять в зеленой чаще мелькнувшего тигра, леопарда или другого хищника.

Это старое обезьянье умение пригодилось в тот день и мне. Я возвращался пешком по асфальтовой дороге, ведущей сквозь лес от поселка Суворино к перекрестку, где останавливалось маршрутное такси. Правой рукой я помахивал железным прутом, который непонятно почему не выбросил после разговора с охранниками. И вот по другую сторону дороги, скорее, неосознанно заметил в зеленой чаще, на расстоянии метров двадцати пяти от себя, мелькание серых пятнышек. А еще чуть дальше, метрах в пятидесяти, по ту же сторону (дорога там делала изгиб) – тоже нечто серенькое. Третья причина, которая заставила меня в тот момент прореагировать, – верхнее чутье некурящего человека ощутило, далеко-далеко, на пределе определяемости, запашок раскуриваемого табачка.

Все эти три фактора, вместе взятые, заставили меня отпрянуть с обочины дороги, где я был весь как на ладони, и броситься вбок, в зеленую лесную чащу. И, как оказалось, очень вовремя, потому что сразу раздались выстрелы. Ветка над моей головой отлетела, сбитая пулей. Я бросился плашмя на землю. Мой глаз-алмаз успел заметить: стреляли оттуда, где я увидел первое серо-коричневое пятнышко, из-за кустов метрах в двадцати пяти.

Я кинулся глубже в лес, а потом сменил направление и понесся вдоль дороги, по направлению к стрелку (или стрелкам?). При этом я находился на противоположной от них стороне асфальтовой ленты. Я старался передвигаться скрытно – опыт двухлетней воинской службы в дивизии Дзержинского весьма помог мне. Как оказалось, навыки, вдолбленные в «учебке» и после, даром не прошли. Те, кто нападал, потеряли меня из виду. Это заставило их машинально сделать пару шагов вперед и оказаться на обочине дороги. В прогалинах кустов и деревьев, бесшумно двигаясь в их направлении, я видел их. То были, никакого сомнения, те двое амбалов, что нападали третьего дня на худенькую Зою на улице Мусы Джалиля. Двое, которым я тогда как следует врезал. Теперь мне было жаль, что не покалечил. Они, мерзавцы, оклемались, сменили холодное оружие на огнестрельное – и снова вышли на охоту, теперь за мной.

По дороге прокатила одна машина в сторону Суворина, потом вторая – в обратном направлении. Архаровцы спрятали свои пистолеты. Я находился теперь примерно на их траверзе – только на противоположной стороне лесной дороги. Далее, на расстоянии метров двадцати по направлению к городу, за поворотом, я увидел припаркованную серую «Нексию» – куда эти вурдалаки без нее! Именно автомобиль я приметил тогда, в самый первый момент, краем глаза, и он наряду со стрелками и их куревом, стал причиной моего прыжка в чащу. Быстро, но бесшумно я пронесся по лесу дальше, в сторону машины. В руках сжимал так и не выброшенный железный прут. Теперь я понимал, почему оперативное чутье столь активно возражало, когда я собирался его выкинуть.

И вот я оказался подле «Нексии», нас разделяло только дорожное полотно. Метрах в двадцати в сторону поселка стояли и растерянно озирались два бугая. Когда по дороге по направлению к Суворину понеслась еще одна машина, в краткий миг, когда ее корпус отделил меня от нападавших, я выскочил из леса и стрелой, в конце перекувырнувшись, перескочил асфальтовую ленту. Они меня не замечали. До того момента, как я, скрытый багажником, не вдарил железным прутом по бандитской машине сзади. Раздался треск стекла, истошным голосом запела сигнализация. Я двинул по окнам левой задней двери, потом по правой. «Нексии» стоило бы более внимательно выбирать владельцев, не связываться с бандитами, которые, вопя, матерясь и позабыв обо всякой предосторожности, ринулись в нашу с несчастной «кореянкой» сторону. Если на глазах мужчины надругаются над его машиной, это действует на него порой столь же сильно, как если бы обижали любимую женщину. А в некоторых случаях – даже тяжелее.

Первый бандит вскинул пистолет и на бегу, особо не прицеливаясь, стал палить в мою сторону. Меня прикрывал корпус «Нексии», да и расстояние оставалось изрядным (хотя неуклонно сокращалось). Напоследок, войдя в раж, я расквасил правое переднее стекло и затем боковое зеркальце. Бандюганы вряд ли теперь отсюда далеко уедут. Потом я бросился в глубь леса, производя как можно больше шума. Краем глаза увидел, что один сменил направление и устремился за мной – в то время как второй подбежал к искалеченному автомобилю и стал рассматривать раны. На то, что они разделятся, и был расчет. Метров семь я пробежал, нисколько не скрываясь – и тем задал убийце необходимое направление. А потом дал себе команду замереть и исчезнуть, слиться с пейзажем. Трудно представить, насколько действенным в ближнем бою бывает ментальное расслабление – а физически я притаился за стволом громадной разлапистой ели. Бандит как заведенный бежал прямо на меня, топоча, как лось. Оружие его было выставлено вперед, лицо перекосил азарт. Меня он не видел и не понимал, куда я делся, – находился в полной уверенности, что я убежал прежним курсом и почему-то оторвался от него настолько, что он перестал меня слышать.

Когда убийца поравнялся с елью, я сверху ударил его прутом по руке с пистолетом. Он заорал от боли и выронил оружие. Следующий удар я нанес по шее. Мужик ухнул и осел на землю. С точки зрения логики данного локального боя – и моего расследования вообще – мне следовало его убить. Он мне был абсолютно не нужен, а вред нанести мог, что показало наше предыдущее столкновение – позавчера вечером, вместе с Зоей. Тогда я его пожалел – и он снова встал на моем пути. Если пожалею сейчас – может, возникнет в третий раз.

Большой, толстый и совсем не спортивный, он лежал без чувств у моих ног – весь в моей власти, и я снова мог лишить его жизни. Но я опять не стал этого делать. Убийство – кого бы то ни было, хоть ничтожной твари – такой грех, что потом не отмоешься, перед самим собой прежде всего. И я перевернул тело и достал из-под него упавшее оружие. Проверил обойму. Там оставался один патрон, и еще один был дослан в патронник. Я похлопал по карманам мужика – запасной обоймы не было. Два патрона, конечно, маловато.

Второй чухан, закончив обозревать урон, нанесенный мною их автотранспортному средству, понял, видимо, что с его дружком происходит что-то неладное, и двинулся по лесу по направлению к нам. Я видел – пятьдесят оттенков зеленого! – как сквозь чащу мелькает его серая рубашка. Очень тихо и очень быстро я пошел к нему.

Для него оказалось, судя по всему, большой неожиданностью увидеть меня лицом к лицу. Он вскинул пистолет, но я за это время успел прицелиться и выстрелить. Один-единственный раз – но был точен. Пуля пробила кисть бандита. Он заорал и схватился за нее. Пистолет выпал. Ногой я отбросил его в сторону и приставил свой ствол к голове убийцы.

– Очень медленно встань на колени, – скомандовал я. Он мычал и корчился, зажимая рану в запястье. Крови было много, она капала на траву и на его ботинки. – А руки держи так, чтобы я видел. – Он покорно поднял руки и опустился на колени. Мой пистолет холодил его висок. – Теперь говори, на кого ты работаешь? Кто тебя послал?

Мужик молчал. Я слышал, как, неразличимые за листвой и хвоей, по дороге проезжают машины. Их водители и пассажиры видели искалеченную «Нексию», а выстрелы, которыми мы тут обменялись, разносились далеко – наверно, самого Суворина достигли. При всей нелюбви наших сограждан к полиции, не ровен час, кто-то вызвал наряд. Поэтому времени у меня оставалось немного. Поэтому я выстрелил бандиту в колено. Он заорал, заматерился и рухнул набок. Патроны в моем пистолете кончились – но он об этом не знал.

– Следующая пуля – тебе в висок, – пообещал я.

– Это Влад, – прохрипел мужик и не сильно меня удивил.

Я вытащил у него из заднего кармана телефон.

– Под каким именем Влад? – спросил я.

– Вэ Эс, – сказал он сквозь стоны. А потом, сквозь свои оханья, выдавил заискивающе: – Слышь, парень, вызови «Скорую», а? Я даже до дороги не дойду.

Кровищи под ним на траве и впрямь натекло много.

– Вызову, – пообещал я.

Вытер бесполезный теперь пистолет о свою футболку и забросил в кусты. Взял телефон подонка и нашел в его записной книжке «В.С.». Нажал на набор. Тем временем я снова вышел на обочину и зашагал по лесной дороге в сторону трассы. Гудки проходили, но В.С. не отвечал. Я еще раз нажал на кнопку вызова. Бесполезно. Тут со стороны Суворина меня нагнала машина – джип «Инфинити». Обошла и затормозила. В кабине был один водитель. Он открыл окно, высунулся и обернулся ко мне. Крикнул:

– Эй, мужик, тебя подбросить? – Он улыбался, и лицо его выглядело радушным. Я поддал по направлению к нему и залез на переднее пассажирское. Он сорвался с места. В кабине было жарко и пахло теплой кожей.

Углом глаза я рассмотрел водителя. Мужчина лет за сорок, физически крепкий, с небольшими жировыми отложениями. Намечающаяся лысина. Темные очки вполлица. Пальцы, лежащие на руле, короткие и толстые. Обручального кольца нет, на мизинце золотая печатка с крупным бриллиантом.

Машинально я еще раз нажал кнопку вызова на бандитском телефоне. Он повторил предыдущий набор – В.С., или, как сказал второй нападавший, Влада. И тут в кармане у водителя зазвонил мобильник.

Он прореагировал быстро. Не отвечая на звонок, ударил по тормозам. Меня бросило вперед, на торпеду, а в следующий момент я увидел в руке незнакомца пистолет, направленный мне прямо в лоб.

– Ты очень шустрый, Павел, – сказал он мне, усмехаясь. – Пора тебе крылышки-то пообрезать.

– Позвони сперва 112. Я твоему опричнику коленку прострелил. Мучается мурло.

– Телефон его сюда давай.

Я протянул Владу – видимо, это и впрямь был он – мобильник бандита.

– Стрелять в меня здесь не советую, – сказал я. – Уделаешь весь свой кожаный салон моей кровью. Вдобавок с минуты на минуту сюда полицейские на выстрелы нагрянут.

– Что тебе Слава рассказал? – спросил он, продолжая держать меня на мушке.

– А про что должен был?

– Про рейс из Сольска. Про рекомендации салона.

– Ни о чем подобном ни слова, – ответил я и был искренним. Не знаю, отпечаталась ли эта моя искренность на лице, а может, сыграли роль мои увещевания, но мужчина скомандовал:

– Выходи из машины. Медленно. С поднятыми руками. И остановись.

Тут я отчетливо понял, что он узнал у меня все, что хотел, и собирается меня немедленно, здесь и сейчас, прикончить. Мной овладело болезненное и тоскливое предчувствие конца – но ждать я не стал. Чтобы гарантированно выстрелить, ему требовалось выбраться из-за руля и обойти машину. Это секунды три-четыре. И только мои ноги коснулись земли, я дал ходу. С такой скоростью я никогда еще не бегал. Я кинулся в глубь леса. Ветки хлестали меня по лицу и ногам, было больно, но я только радовался этому, потому что каждая новая зеленка на моем пути означала, что тому, кто на меня охотится, будет трудно прицелиться в меня и попасть.

На излете пятой секунды я бросился плашмя за ствол тенистой вековой ели. Раздалось два выстрела, и на меня сверху посыпались кусочки коры и хвои. Я подскочил и снова кинулся подальше в лес. Снова зазвучали выстрелы – третий, четвертый, пятый, шестой, – но я каким-то звериным чутьем понимал, что теперь мой противник ведет огонь не прицельно и попасть может разве что случайно. А в лес за мной Влад не побежал.

Затем я услышал с дороги шум проезжающей машины, потом еще одной. Вскоре взревел движок «Инфинити», и, как мне почудилось, Влад умчался – подальше от места преступления.

Я пошел сквозь лес к трассе, ведущей к Москве. На обочину той дороги, что вела в Суворино, мне выходить совершенно не хотелось. Мало того, что там мог оставаться Влад, – с минуты на минуту туда, привлеченные выстрелами, принесутся патрульные. И хоть в обоих происшедших боестолкновениях, с Владом и его архаровцами, я являлся абсолютно невиновной и страдающей стороной – ночка в КПЗ (а может, не одна) была мне обеспечена.

Ориентируясь по солнцу, я пробирался по чащобе в сторону главной дороги – там снуют автобусы и маршрутки, ездят такси и попутки. Тут у меня в кармане зазвонил мой собственный «левый» мобильник. Я глянул на определитель – кто-то незнакомый. Так как номер моего страховочного сотового знали не более двух персон, я нажал на «прием». Это была Римка.

– Привет, босс! – весело поприветствовала она меня. – А я выполняю твое указание. Скрываюсь и отдыхаю. Вот, в данный момент лежу в шезлонге на пляже. Вся такая голенькая, в новеньком купальнике. А где находится пляж – этого я тебе не скажу. Как ты меня сам учил. Ни к чему знать лишнюю информацию даже близким людям. – Мне показалось, что она слегка выпившая. Впрочем, какое мне было до этого дело?

– Рад слышать, Римма, что ты в порядке. А у меня тут только что перестрелка с бандитами была.

– Бе-едненький, – пропела она. – Я могу тебе чем-нибудь помочь?

– Можешь. Пробей для меня, плиз, по всем возможным каналам некоего Влада Соснихина, родом из Сольской области. Адреса, пароли, явки. И еще меня его собственность интересует. И окружение. Жена, дети, другие родственники, любовницы. И машину его посмотри. – Несмотря на краткое мое знакомство с его автотранспортным средством, я успел запомнить номер «Инфинити», на которой только что проехал пару сотен метров. Регион был московский. – И еще. Пробей мне по всем тем же параметрам некоего Ворсятова Михаила Владимировича – большой человек, губернатор Сольской области.

– О, Синичкин! Ты меня нагружаешь. А я думала, у меня со вчерашнего дня внеплановый отпуск.

– Выдам тебе премию.

– Да? Тогда жди, позвоню. Удачи тебе, сыщик!

Во время нашего разговора шум дороги становился все отчетливей. Потом по трассе пронеслась и свернула в сторону Суворина машина с сиреной – вероятно, до полиции дошли сведения о нашей перестрелке. Я не позвонил по 112, как намеревался, и не сообщил о раненых. Подумал, пусть о них заботится Влад.

В прогале между деревьями замелькали авто, несущиеся по трассе в разные стороны. Я осмотрел, ощупал себя и наконец вывалился на обочину трассы. Видок у меня был еще тот: джинсы и футболка зазеленились в результате падений на траву и лазаний через лес. Рукав пропорот – то ли веткой, то ли колючкой. Слава богу, крови и других явных следов совершенного преступления я на себе вроде не заметил. Зато в руках держал совершенно бесполезную в цивилизованном мире вещь: кусок прута от ограды. Он так и пропутешествовал со мной – в машине Влада и в лесу. Я зашвырнул улику в траву. Даже если на ней оставались отпечатки преступника, теперь, после моих эскапад, вряд ли их было возможно восстановить.

Судьба меня в тот день очевидно хранила: едва я оказался на обочине, как показалась маршрутка, идущая в сторону Мытищ.


Алена Румянцева.

Тремя месяцами ранее

После той предновогодней ночи – точнее, вечера, – что Алена провела с Ворсятовым, она думала, что больше никогда его не увидит. Однако ошибалась. Минули новогодние каникулы, и Михаил Владимирович позвонил снова. Записываться к ней в салон не стал, сразу предложил – точнее, повелел, весьма безапелляционным тоном: «Завтра мы с тобой ужинаем в ресторане «Баранки».

С тех пор так и повелось: она встречалась не только с Андреем, но и с ним. И не могла сказать, в какой момент и когда Андрей заронил в нее идею о том, что им надобно ограбить Ворсятова. Равно как не могла припомнить, как эта идея ею овладела. Но главное для нее было не как ограбить, а что будет потом.

А потом они с Андреем убегут. Она – от мужа. Он – от жены. Оба – с постылой работы. И будут вместе – где-то в теплой стране, купят дом у обрыва и станут нежиться на солнце, жить-поживать и добра наживать. И ключевым словом здесь для нее было – вместе. А потом, когда придет наконец покой и воля, и она останется с любимым человеком… И будут деньги, чтобы подлечиться… Тогда, возможно, осуществится ее самая дорогая, заветная мечта: у нее появится ребенок. Не удастся забеременеть от Андрея – она пойдет на ЭКО. Не даст результатов эта процедура – возьмет маленького из детдома.

Если не на второе, так на третье свидание с Ворсятовым Алена ехала с четким и ясным заданием от Андрея. Она должна была заметить, как называется коттеджный поселок. Оценить, что за охрана на въезде. По возможности посмотреть, как охраняется периметр. Имеется ли сигнализация в доме. Нет ли там скрытых кнопок, с которых в случае чего можно подать тревожный сигнал. В каких местах в особняке и на подъезде к нему расположены видеокамеры.

Алена все, что увидела, доложила Андрею. Разговор происходил все в той же его конспиративной квартире. Она прижалась к нему: «Мне страшно. Он большой человек. Он нас найдет».

– Не «бэ», Маша, – ах, ты не Маша? – как бы пошутил он и довольно рассмеялся. – Я организую документы на чужие имена. Ты в ту же ночь сядешь в самолет и сойдешь с него где-нибудь в Юго-Восточной Азии. Я присоединюсь к тебе позже.

– Почему позже?

– Овца ты! Как я с драгоценностями из страны выеду? Надо будет здесь их реализовать, деньги на счет перевести. А для этого всего требуется время.

– Кто же у тебя золото-брюлики купит?

– Есть один человечек. Дисконт, правда, выйдет серьезный. Буду за тридцать процентов биться. Но даже если двадцать пять или двадцать – все равно нам с тобой до конца жизни должно хватить. Если ты, конечно, правильно увидела, сколько всего у твоего любовничка в сейфе лежит.

– А если неправильно?

– Тогда будем по ходу дела у него другие нычки выведывать. Не может быть, чтоб такой человек, как Ворсятов, настоящего клада себе не наворовал.

Чего и сколько хранится у Михаила Владимировича в сейфе, больше уточнить не удалось. Он Алену в особняк – да, привозил. Но шкаф несгораемый при ней больше не открывал, драгоценностей не дарил. За время, проведенное с ним, благодарил просто – деньгами: «Купи себе платьице какое новое». Или: «Сезон весенний начинается, пора тебе пальтецо обновить» – и совал в сумочку конверт, а там – когда двадцать тысяч, когда пятьдесят. При других обстоятельствах она бы возмутилась – за проститутку он ее, что ли, принимает! Но тут молчала. Потому что понимала: она ведь не просто так с ним, ради любви и интереса. И совсем не ради денег. Она с Михаилом Владимировичем встречается главным образом ради будущего. Ради того, чтобы однажды сорвать банк и жить, в неге, довольстве и сытости, вместе с любимым – с Андреем. Поэтому свою обиду и недовольство Ворсятовым она копила про себя. Злорадно думала: «Придет час, и я тебе за все отомщу».

Так все и шло, пока Андрей не сказал однажды: «Пора».


Павел Синичкин

Я вернулся к своему толстяку. Принял душ. Выбросил порванную и вусмерть зазелененную в результате перестрелки с бандюганами майку. Надел другую. Очистил отбеливателем пятна зеленки на джинсах.

Валерий Петрович, словно верная жена, ждал меня с обедом. Кормил своих гостей отставной полковник пищей вкусной и сытной, но простой. В этот раз по случаю лета он сготовил окрошку на квасе. К квасу подавалась свежая сметанка и зелень, высший класс. На второе предложил свиные отбивные с жареной картошкой. Принимали пищу мы в русской традиции – на кухне.

После обеда, за десертом – все тем же моим вчерашним тортом – я поведал Ходасевичу об утренних похождениях в коттеджном поселке Суворино и подле него. Рассказал, что узнал от охранников понтового селения, потом о том, как на меня напали двое на лесной дороге, и, наконец, о моем знакомстве с неуловимым Владом – знакомстве, чуть не завершившемся для меня плачевно. Полковник укоризненно покачал головой:

– Умеешь ты вляпываться, Пашенька, в истории!

Чувствуя, что отчасти повинен, я, как в школе, пробубнил:

– Что я, виноват, что ли?

Но гостеприимный хозяин гнул свое:

– Если тебя полиция не ищет в связи с убийством Зюзина – значит, хочет допросить по поводу гибели Вячеслава. А если твоя роль в смерти Вячеслава вдруг оставила их равнодушными – из перестрелки в лесу близ Суворина тебя можно вычислить на раз.

– И что теперь?

– Сработай на опережение. Позвони другу своему Перепелкину и расскажи обо всем.

– Вам что, общество мое не нравится?

– Нравится, Пашенька, нравится. Но не вечно тебе от полиции прятаться.

– Не хочу я больше к Саньке обращаться. Один раз я уже с ним разговаривал. А теперь, после того как некий полисмен в Суворино на рекогносцировку приезжал, считаю, что тем более надо держаться от моих бывших коллег подальше. Может, конечно, мент, посещавший коттеджный поселок, совпадение. А если нет? Если все концы подчищает не только Влад, но и какой-то полицейский? И я сам пойду ему в лапы? Знаете, теперь не похоже на совпадение. Кажется, на меня и впрямь открыли охоту.

– Значит, мой дорогой, ты либо узнал нечто очень важное, либо мог узнать. Теперь тебе остается только вспомнить и сообразить, какая такая важная информация могла тебе нечаянно достаться. И от кого.

– Представления не имею. Я вам все о моих похождениях рассказывал. Пошагово и дословно.

– Намекаешь, что шевелить мозговой извилиной придется мне?

– Вы из нас двоих аналитик.

– Повтори-ка, о чем тебя Влад в машине спросил?

– Что-то про рейс. Не рассказывал ли Вячеслав мне про утренний рейс. И о том, что рекомендовал салон.

Валерий Петрович записал что-то в свою тетрадь – ту самую, из давних советских времен. Поинтересовался:

– Что ты дальше собираешься делать?

– Поеду в Сольск. Мне почему-то кажется, что ключи к разгадке лежат там.

– На чем поедешь?

– Самолет и поезд исключаются – там документы предъявлять треба. Машину мою тоже, возможно, ищут. Значит, зафрахтую такси. А что – после невозвратного аванса от Вячеслава я теперь человек богатый.

– Когда собираешься ехать?

– Сейчас. Только кофе допью.

– Есть у меня один человечек – возит меня на своей таратайке по Москве по делам. Хочешь, ему позвоню, он тебя в Сольск отвезет?

– Зачем ему мотаться? Может, пусть он свое авто мне напрокат даст? Денька на три-четыре?

– Сейчас позвоню ему.

Полковник переговорил по телефону с водилой, и итог оказался положительным. Через два часа мы встретились неподалеку от северного входа на ВДНХ. Шофер, видать, не в первый раз промышлял сдачей своей тачки внаем, потому что в полисе ОСАГО у него значилась строка, что допущены к управлению все, кто угодно.

В итоге около четырех часов дня той субботы я стал обладателем восхитительного «Фольксвагена Джетты» с пробегом под двести тысяч, выпущенного в начале нулевых. Мы сторговались с хозяином на пять дней проката и двадцать пять тысяч рублей гонорара – разумеется, предоплата сто процентов.

В начале пятого я взял курс на Сольск. Впервые в жизни я путешествовал настолько налегке: ровным счетом никаких припасов и личных вещей. Куртка, телефонная зарядка, немного лейкопластыря и антисептика. Чужая машина и чужие запаска, домкрат и насос в багажнике.

* * *

Первые километры я заново приспосабливался к ручной коробке (у моей «бээмвухи» – автомат). Наконец освоился – и как раз оказалось, что выехал из ближнего Подмосковья с его толчеей и взял уверенный курс на Сольск. Навигатор предсказывал мне около тысячи километров пути и примерно двадцать часов в дороге без учета пробок. Отчасти трасса моя проходила по Костромской губернии, и я вспомнил, что уговаривал Зою уехать туда, к бывшей свекрови и сыну, от греха подальше. Интересно, послушалась она меня? Или осталась, как дура, в Москве?

В тот момент я понял, что Зоя, мать-одиночка с детенышем Артемом, чем-то запала мне в душу. Что все эти дни, прошедшие с момента нашего знакомства, я о ней не забывал. И будет чрезвычайно обидно, если она не вняла моим предостережениям и попала в новые неприятности.

Номера своего телефона я ей не оставил и ее, в свою очередь, не узнавал – на всякий случай. Вдруг к кому-нибудь из нас применят физическое воздействие, и он выдаст все, что знает? Но тоненькая ниточка связи все ж таки оставалась.

Не снижая скорости, я набрал номер сети салонов «Кейт и Лео», чистопрудненское отделение. Откликнулся голос, полный дежурной приветливости:

– Салон красоты «Кейт и Лео», Екатерина!

– Скажи, Зоя сегодня работает?

– Вы знаете, нет.

– А завтра?

– Она взяла отпуск на неделю.

– Слава богу! Катя, это Павел. Частный детектив. Я был у вас позавчера.

– Да-да, я помню, Павел, – продолжила она парадным голосом. – Не могли бы вы напомнить мне свой номер телефона? – И добавила тихо-тихо: – Это очень важно.

Я продиктовал ей свой «левый» мобильник. Раз очень важно, она стала третьей особой после Ходасевича и Римки, кто знал номер моего секретного аппарата.

Спустя минут десять она позвонила – наверное, доверила свою вахту кому-то из девочек и выскочила на улицу.

– Паша, мне Зоя поручила вам сказать, если вы будете интересоваться, что она уехала туда, куда вы ей советовали. И еще – что она вспомнила одну очень важную вещь и хотела бы вам ее рассказать.

«Бог с ней, с конспирацией», – подумал я, – а может, мне просто восхотелось увидеть Зою. Или хотя бы поговорить с ней. Вдобавок мы оба были уже вне Москвы. А двоих упырей, угрожавших ей, я сегодня вывел из строя. Как бы то ни было, я спросил:

– Как с ней связаться? – И Катерина продиктовала мне ее телефон.

Я уже упоминал, что без натуги запоминаю ряды цифр – десятизначный номер вообще в два счета. И обещал, когда стану свободнее, поделиться с вами своим секретом. Что может быть свободнее, чем дорога за рулем в одиночестве? Поэтому слушайте.

Главный секрет заключается в том, что с каждым набором цифр надо сопоставить соответствующий образ, и чем чудней он будет, тем лучше. Например, номер Зои, который по ходу моего движения зачитала Екатерина, был таким: 910–371–05–64. Казалось бы, трудно себе представить и не за что уцепиться. А вот и нет.

Первые три цифры, девятьсот десять – это ведь недоделанные девять-один-один из американских фильмов. Так и видишь перед собой навороченный штатовский полицейский кар, у которого что-то не в порядке. Например, отсутствует одно колесо. Что ж, прекрасный образ, так и запомним: штатовская тачка без колеса. Далее, мне повезло, что с цифр 371 начинался некогда домашний телефон моего вышеупомянутого армейского и ментовского дружка Санька Перепелкина, с которым мы настолько хорошо корешились в давние годы, что номер намертво отпечатался в моей голове, не испорченной тогда раздуминами и алкоголем. Тогда я жил в самом центре, но в коммуналке, Саня – на Рязанском проспекте, зато в отдельной квартире, где, правда, порой появлялись родители. Но и погуляли мы тогда здорово. Перепелкин собственной карьерой тогда был не озабочен. Эх, портят годы и время русских мужиков!

Но вернемся к номеру и методам запоминания. Последние два дуплекса – совершенно просто. 05 – какой же русский не знает этого магического сочетания! Перед глазами сразу встает классическая пол-литра. И, наконец, 64 – да это же количество клеток в шахматной доске, число, любому культурному человеку, и даже мне, прекрасно известное!

Итак, что получается вместе? Американская полицейская машина без колеса, молодой Санька Перепелкин, пол-литра и шахматная доска. А вместе: в сломанном штатском каре сидит Санек за бутылкой и над шахматной доской. Все! Пять секунд, и образ накрепко записался у тебя на подкорку. Настолько, что его оттуда теперь ничем не вытравить. Попробуйте! Спорим, даже у вас, людей незаинтересованных, эти фигуры – а значит, телефон – вожглись в жесткий головной диск навсегда?

Правда, есть небольшой шанс, что ты перепутаешь порядок и забудешь, кто идет сначала – юный Санек или сломанная тачка. Но тут вступает в дело мотивация. А я телефон Зои забыть никак не хотел. И рисковать, что запамятую, конечно, не стал – сразу, не отрываясь от руля и дороги, набрал его.

– Зоя? – уточнил, когда она ответила.

– Павел? – узнала она меня. Да, количество тех, кто знает мой секретный мобильник, нарастает с угрожающей быстротой. Надо будет его, пожалуй, сменять в Сольске на номер местного оператора. – Как ваша рука?

После руки, раненной третьего дня, со мной произошло столько событий, что я даже забыл про нее. Кроме того, она совершенно не болела. Поэтому я даже слегка завис, прежде чем ответить.

– Рука… э-э… Все прекрасно.

– Я рада. Слушайте, Павел, я хотела вам рассказать одну вещь, – как часто бывает с воспитанными малознакомыми девушками, она путала «ты» и «вы».

– Ты в безопасности? – перебил я ее. – Находишься там, где мы говорили?

– Да, да. Я еще позавчера уехала, сразу после работы. Все в порядке. Мной больше никто не интересовался. Из плохих парней, я имею в виду. А как ваши дела?

– Прекрасно, – я не стал хвастаться, что те двое неприятных типов, которые нам угрожали, скорее всего, моими стараниями находятся сейчас в больнице. – В настоящий момент еду в Сольск.

Я сообразил, что Зоя понятия не имеет, почему я вдруг собрался в Сольск, когда она спросила:

– По работе или отдохнуть?

– По работе. На машине. Только что проехал Сергиев Посад.

– Значит, ты почти что будешь проезжать наши края.

– Да?

– Знаешь что? Заезжай ко мне в Кострому. Проедешь лишку километров семьдесят, не больше. Зато поговорим – лично, не по телефону.

– Что ж, бешеной собаке семьдесят кэмэ совсем не крюк.

– Тогда будешь подъезжать к городу – позвони.

– Это часа через три будет.

– Не гони и приезжай через пять. На всякий случай, если со связью вдруг проблемы случатся, давай встретимся в центре, у пожарной каланчи. Они тут все это место «сковородкой» называют.

– А официальное название? Для навигатора?

Она отвлеклась на минуту, у кого-то уточнила. Потом ответила мне:

– Сусанинская площадь.

Я нажал «отбой» и припустил резвее.

Не доезжая Ярославля, свернул с федеральной трассы М8 на Кострому. И сразу меня тормознул ленивый и злобный гаец. Полагая, что при любых жизненных обстоятельствах лучшая защита – это нападение, я спросил у него:

– По какой причине вы меня остановили, товарищ старший лейтенант?

Он глянул на меня, набычась, и отрезал:

– Операция «Солитер».

– А-а, глисты ищете.

– Да, тех, кто нам мешает жить. Ваши документы.

Права мои он разглядывал долго, и сердце у меня, честно говоря, упало: вдруг припоминает меня в связи с недавней ориентировкой? Но нет – хмуро вернул документы и, не попрощавшись, пошел дальше охотиться на субботних вечерних поддавальщиков.

* * *

В Кострому я въехал, когда время клонилось к одиннадцати. Однако – да здравствует северный край и июньские ночи! – на улице даже окончательно не стемнело, лишь слегка посерело.

Я позвонил Зое. Она ответила, запыхавшись:

– Да, увидимся, где договорились, я сейчас буду.

Кострома, на беглый взгляд из окна автомобиля, мне понравилась. Уютный, теплый город. Вот только многие улицы – со страшными дырами, как после бомбежки. Возможно, здешний губернатор тоже, как Ворсятов, коллекционирует бриллианты. Впрочем, наговаривать не буду, я в его сейф не лазил.

Навигатор довел меня до Сусанинской площади. Улицы отсюда расходились звездой, как на площади Л'Этуаль в Париже. Пожарная каланча и впрямь выглядела щеголевато, словно памятник старины. Я припарковался в боковой улице у торговых рядов, которые показались мне смутно знакомыми. Потом вспомнил: «Жестокий романс», здесь Мягков пытался вручную подвинуть коляску со своей строптивой невестой.

Зоя появилась неожиданно. Выглядела отдохнувшей и расслабившейся.

– Привет! Как ты, устал с дороги?

– Нисколько.

– Может, пройдемся?

– Запросто.

Мы миновали торговые ряды. Возле памятника Сусанину, своей державностью и бородой не отличавшемуся от Маркса или, допустим, Энгельса, громоздились современные коммерческие гнезда – синие капроновые палаточки, по случаю вечера закрытые.

– Ты все над тем же делом работаешь? – поинтересовалась она.

Я кивнул, а потом подумал, что клятвы о неразглашении не давал, а Зоя, если будет вовлечена, скорее что-нибудь вспомнит. И рассказал ей про свой визит к губернатору и то, как его обокрали. Только о сумме украденного умолчал. Для неподготовленного слушателя известие, на сколь широкую ногу живут наши власть имущие, может оказаться шокирующим.

– Значит, все дело в Ворсятове, – проговорила она.

– Откуда ты знаешь?

Фамилию пострадавшего я ей не говорил.

– Мы позавчера, после того как ты позвонил в салон, поговорили с Катей, по Интернету полазили. Два и два сложили.

Мы прошли по парку. Здесь гуляли веселые и не совсем трезвые подростки. С разных сторон раздавались взрывы хохота. Из-за деревьев вдруг показался Ленин на вычурном пьедестале, указующий куда-то в чащу непропорционально огромной рукой.

– Здесь в начале прошлого века собирались установить памятник в честь трехсотлетия династии Романовых, – пояснила Зоя. – Тут ведь их колыбель. Ипатьевский монастырь и все такое. Соорудили фундамент для монумента, в модном тогда стиле модерн. На нем десятки фигур должны были быть. Цари, Минин с Пожарским, Сусанин. Но случился семнадцатый год. Фигуры переплавили. А на постамент водрузили одного Ильича.

– Примерно как в Древнем Египте, – кивнул я. – Голову одного фараона со скульптуры сковыривали, когда его в отставку отправляли, а другого водружали.

Мы вышли на берег Волги. Даже здесь, в раннем своем течении, главная русская река выглядела просторной и внушительной.

– Что ты хотела мне рассказать?

– Знаешь, – начала Зоя, – на минувшие майские праздники, или на Пасху, как тебе больше понравится, они совпадали, мы с Аленой как-то встретились. Я правду тебе говорила, так-то мы с ней никакие не закадычные подруги. А тут что-то пересеклись, почти случайно. В кафе. И, откровенно говоря, накидались. Во всяком случае, она. А потом вдруг мне говорит: «Зоенька, скоро нам придется расстаться. Навсегда. И обо мне много плохого будут говорить. Но ты не верь никому. Ты знай, что я не хотела. Меня заставили и меня подставили».

– Что ж ты мне раньше не рассказала? В первую встречу?

– Не сообразила как-то. И не доверяла тебе особенно.

– А сейчас доверяешь?

– Сейчас – доверяю.

И снова между нами пролетел, как мне показалось, ангел. Ее лицо белело в темноте – возможно, в ожидании поцелуя. Но я не стал ее целовать. Мне хватало проблем, чтобы навешивать на себя еще и роман. Вместо этого я спросил:

– А что дальше в тот день с Аленой было?

– Да ничего. Потом за ней мужик подъехал. Не муж. И, как я теперь знаю, не Ворсятов.

– Мужик! – воскликнул я. – Как он выглядел?

– Сколько я его там видела?! Три секунды. Через окно кафе. А он в машине за рулем сидел. Окно закрыто. Мужик как мужик. Брутальный такой. Среднего возраста. Красивый вроде. Брюнет.

– Машина какая была?

– Машина – джип. Неновый. Кажется, «Лексус». Или «Тойота».

– Номер ты, конечно, не запомнила?

– Ну что ты, Паша! Где я и где номер? Да, еще! Мужик этот был на Алену сердит. Лицо недовольное.

– Ну еще бы! – хмыкнул я. – Напилась с подружкой. Любой не порадуется.

Мы шли вдоль Волги. Справа от нас тянулась полоска пляжей. Оттуда в наступившей полутьме раздавалось молодецкое ржание и еще более молодецкий мат. Кто-то купался, посвечивая в темноте голым телом. Молодежь, сидящая в кружке на песке, передавала друг другу двухлитровую пластиковую бутылку с пивом. Вспыхивали огоньки сигарет.

– Где ты собираешься ночевать? – поинтересовалась у меня Зоя.

– Представления не имею. – С моими проблемами с документами я намеревался загнать «Джетту» куда-нибудь на площадку для отдыха дальнобойщиков, откинуть сиденье, прикрыться курткой и покемарить часок-другой. Чтобы дорулить назавтра до Сольска с относительно свежей головой.

– Давай я тебя на ночлег устрою. «Хилтон» не обещаю, но отдельная комната и диван приемлемый. Даже ужином накормлю.

– Удобно ли? Ведь у тебя здесь сын, свекровь бывшая?

– Они на даче. Квартира пустует.

– И ты приехала сюда, с дачи в город, ради меня?

– Как и ты – ради меня.

Мы посмотрели друг на друга, и эти слова еще более сблизили нас, но я опять не стал ее целовать.

Мы вернулись к Сусанинской площади за моей «Джеттой», а потом, следуя подсказкам навигатора, нашли дом двадцать семь по улице Лесной. Как ни странно, Лесной оказалась та набережная, по которой мы только что шли – неисповедимы загадки советской топонимики. На набережной, по странной прихоти городских архитекторов хрущевских времен, в чрезвычайно, на нынешний взгляд, понтовом месте, на самом берегу Волги, возвышались убитые четырехэтажки. В одну из них, неподалеку от моста, по которому я сегодня ехал, Зоя и привела меня – в двушку-распашонку, на четвертый этаж. На шестиметровой кухне возвышалась старинная, чуть не средневековая газовая колонка. В совмещенную ванную из кухни заглядывало окошко. В комнатах – полированная мебель из семидесятых и книги из тех, за которыми в те годы гонялись: «макулатурные» Дрюон, Дюма, Драйзер. Окна выходили во двор с уютными тополями и на опоры моста.

Когда-то, в шестидесятые, эта квартира была чьим-то счастьем. И, возможно, казалась кому-то первой ступенью на пути в коммунизм. Но коммунизма не случилось, а квартирка осталась навсегда, с каждым годом все больше проигрывая рядом с хоромами, которые урывали себе сильные да беспринципные.

На кухне пахло жареными котлетами и луком. Я оценил нынешнюю диспозицию. Значит, свекровь и Зоин сын за городом. А сама Зоя, как узнала о моем приезде, рванула с дачи в город, купила для меня мяса и нажарила котлет. И прибралась, наверное, здесь, в свекровиной двушке.

Последний раз я ел за триста пятьдесят километров и десять часов отсюда, поэтому от угощения не отказался. Потом Зоя сказала: «Я приберусь здесь, иди, посмотри телевизор». Я сел на диван и включил местные новости. О прибытии из Москвы киллера и разбойника Павла Синичкина ничего не сообщалось. Мысли мои, отупленные котлетками, смешались. В голове пронеслись, с быстротой необычайной, события сегодняшнего дня: охранники в поселке Суворино, жарящие на сковородке пельмени… Два бугая, открывшие на меня охоту в лесу… Влад, любезно подвозящий и наставляющий на меня пушку… Гаишник в лесу под Ярославлем… Потом гаец вдруг превратился в Ходасевича – впрочем, в штатском, – который ласково говорил, похлопывая полицейским жезлом по ладони: «Пора тебе, Пашенька, сдаться властям». Я понял, что сплю, и подумал, что надо проснуться, а то неудобно перед Зоей – и вот я открываю глаза: лежу на диване, в «скафандре», но без ботинок, заботливо прикрытый пледом – а в окно сияет утреннее, но яркое солнце.

Часы показывали без четверти семь утра. От спанья в одежде слегка ломало. Я заглянул в соседнюю комнату. Зоя спала тихо, как девочка, свернувшись клубочком под одеялом.

На кухне я поставил чайник и отыскал кофе – даже не растворимый, а настоящий, молотый. Это должно было меня здорово взбодрить перед дальней дорогой.

Я запалил средневековую колонку и отправился в ванную мыться. Теплая вода текла тонкой струйкой, на душ напора не хватило, лишь поплескаться под краном. Зубы я почистил пальцем, старой детской пастой. Вытерся собственным носовым платком.

Когда я вышел из ванной, проснулась Зоя. Куталась в халатик явно с чужого плеча. Халатик был такой, что она могла, казалось, обернуться в него два раза.

– Спасибо за стол и кров, – сказал я. – Мне пора. Девятьсот километров рулить.

– Оставайся, – просто предложила она. – Сегодня воскресенье. Сходим вместе на пляж. Пообедаем в городе. Здесь хорошие кафе. В Ипатьевский монастырь съездим.

– Нет, мне надо ехать.

– Зачем? – спросила она.

Я на минуту задумался. И впрямь, зачем? Зачем мне возиться с этим делом? Зачем тащиться неизвестно куда? Собирать информацию неизвестно на кого, неизвестно зачем? Неужто только ради денег? Или чтобы оправдать самого себя от уголовных обвинений? Зачем я вообще занят своей неблагодарной работой? Я толком не знал ответа на этот вопрос. А если даже и знал, не мог внятно сформулировать. Может, затем, чтобы в стране было меньше таких уродов, как вчерашние бандиты, напавшие на меня на лесной дороге? Но почему я тогда помогаю еще большему уроду – такому, как Ворсятов? Только потому, что он более цивилизован?

– Зачем-зачем, – пробурчал я вслух. И добавил чью-то цитату: – Мы работаем не в интересах правды, а в интересах истины[2].

– Подожди, я сделаю тебе бутерброды. И кофе в термос налью.

– Нет, мне надо спешить. Я и так злоупотребляю твоим гостеприимством.

– Что ж, тогда, если будешь ехать назад мимо, позвони.

Целовать на прощание я Зою не стал – побоялся, что организм, в противовес разумному решению мозга не заводить с ней никакой интрижки, не сдюжит. Скатился вниз по лестнице.

На машине я вернулся к памятнику Сусанину. Во временных синих кибитках уже начиналась утренняя воскресная торговля. Мне следовало все-таки экипироваться перед дорогой. Я купил себе сумку – путешественник без багажа выглядит гораздо подозрительней, чем с багажом. Приобрел пару маек и носков, зубную щетку с пастой, одноразовый станок и гель для бритья.

Потом переехал мост через Волгу, снова миновав дом, где провел ночь, и в автомагазине на выезде из города прикупил кое-что для «Джетты»: канистру на двадцать литров и лейку, а также трос и атлас автомобильных дорог. Навигатор навигатором, но ехал я, в моем столичном понимании, в глухие северные места.

На федеральную трассу я возвращаться не стал, решил взять курс на Нею и Шарью. Стоило приготовиться к отсутствию хороших дорог, бензина и Интернета.

По дороге асфальт временами и впрямь исчезал – приходилось пылить по проселкам. Кое-где твердое покрытие хоть и существовало – но лучше б его не было, требовалось объезжать ямищи на скорости десять кэмэ в час. Исчезала мобильная связь, и бензоколонки попадались одна на двести километров. Но я был внутренне готов к трудностям и испытаниям. Дорогу сильно скрашивала ласковая погода начала лета. Солнце как повисло над горизонтом, так и не думало заходить. По случаю воскресенья движение было не слишком интенсивным. Чем северней, тем больше попадалось груженых лесовозов. Но иногда я ехал через дремучий, девственный лес час напролет, не видя никаких следов человечьей деятельности: ни встречных, ни попутных, ни деревеньки, ни столба электропередачи.

По дороге, в одном из мест, где устойчиво ловил мобильник, меня застал звонок Римки.

– Привет, Синичкин, я выполнила твое поручение. Вчера бросила все и всех, уселась за компьютер горб отращивать, – моя помощница явно любовалась собой и своими достижениями. – В итоге узнала про твоих Соснихина и… ой, прости, про заказанных тобой персон все, что только можно и нельзя. Типчики еще те, скажу тебе прямо. Куда тебе выслать?

– На запасной адрес.

– Высылаю. Что-то прерываешься. Едешь куда-то, Синичкин?

– Еду, еду. А куда еду – меньше знаешь, крепче спишь.

Тут я подумал еще об одной персоне, которая могла быть замешана в дело. Или знать о том, где находится Алена. Или подвергаться опасности оттого, что с нею дружила.

Имелась в виду ее землячка Кристина, с которой Румянцева некогда приехала завоевывать столицу. Позавчера, в пятницу, телефон Кристины отвечал на иврите, из чего мы с Ходасевичем сделали вывод, что она пребывает в Израиле. По субботам жизнь в Израиле замирает, даже самолеты не летают, но сегодня, в воскресенье, она могла, не подозревая ни о чем, вернуться в страну. И попасться в руки Влада и его присных, которые шли по следу Алены.

Я остановился на окраине городка. Из машины выходить не стал. Сигнал оказался хорошим, и я набрал номер Кристины. Телефон ответил милым женским голосом, и я рассказал девушке все напрямик: я частный детектив, разыскиваю Румянцеву. Не имеет ли она о своей подруге информации?

Кристина сказала, что нет, и, насколько можно судить – не видя лица, глаз и рук, лишь по тону, – не врала. Об исчезновении Алены она слышала, и тогда я предупредил ее о возможной опасности. Упомянул о злодейском убийстве Зюзина и нападении на Зою. Сказал:

– Если можете куда-то скрыться, в глухое место, и чтоб никто не знал, сбегите хотя бы на неделю. Поверьте, это серьезно.

Кристина, как мне показалось, моему предупреждению вняла. Я нажал «отбой» и поехал дальше.

Пообедал я в кафе для дальнобойщиков очень неплохим борщом и пельменями за смешные триста рублей. И в итоге без всяких приключений подъехал к северному городу Сольску около девяти вечера, когда солнце даже не думало скрываться за горизонтом. На окраине меня встретил большой плакат: «Добро пожаловать в Сольск – соляную столицу России!»

На заправке перед въездом в город Интернет ловился прекрасно. Я увидел на своем «левом» адресе послание от Римки в сопровождении большого количества зазипованных файлов. Но прежде чем знакомиться с ними, мне следовало решить насущные бытовые проблемы.

Жилье в Сольске, согласно специализированному интернет-сайту, предлагалось в огромных количествах. Я стал искать комнату в центре города, и чтобы сдавало не агентство, а частное лицо – желательно мужчина. С сильным полом, я считал, легче договориться, вдобавок мне не хотелось отвлекаться на иллюзии, которые могли питать по моему поводу одинокие хозяйки. Я отмел квартиросдатчиков с несерьезными именами Макс и Костик – и выбрал солидного Александра Степановича. Тот имел комнату в квартире на улице Радищева, с печным отоплением. Александр Степанович ответил со второго гудка, голос его звучал слегка приподнято, а комната по-прежнему сдавалась. С большим воодушевлением хозяин рассказал, как его найти.

Дом и впрямь оказался в самом центре Сольска. На бульваре около него даже парковка была платной – дурные веянья столицы охотно подхватывали регионы. А может, губернатор Ворсятов собирал средства на новую коллекцию драгоценностей.

Здание, где сдавалась комната, оказалось типичным купецким лабазом конца девятнадцатого века. Век двадцатый превратил его в многоквартирное жилье. Нынешнее столетие открыло на первом этаже кафе «К теще на блины» и добавило оборонительных редутов: шлагбаум на пути в подворотню, стальные двери, ведущие в подъезды, и домофоны при них.

Александр Степанович встретил меня у подворотни. Был он то, что раньше с иронией называлось «бич» – сокращенно от «бывший интеллигентный человек»: испитое красное лицо, зубы через один, глубокие залысины, обрамленные седенькими волосами, возраст – около семидесяти. Интенсивность исходящего от него запаха свидетельствовала, что с утра он здоровье поправил, а вот вечером не добавлял – хотя наверняка хотелось. Мы оставили «Джетту» во дворе под липами и отправились смотреть предназначенное мне жилье. Я сразу сказал, что проживу вряд ли больше пяти дней, много – неделю, однако заплачу все равно за месяц. Александр Степанович не мог поверить в свою удачу.

Комната мне понравилась: высоченные потолки и окна в тихий двор с видом на мою тачилу. Огромная русская печь в углу, судя по времени года и погоде, вряд ли должна была понадобиться. Комната на месяц стоила восемь тысяч – я выложил на журнальный столик десять и сказал, что хотел бы обойтись без оформления. «Командировку мне никто оплачивать не станет, я сам на себя работаю, а документами своими здесь светить не хочу». И пообещал выложить еще пятихатку, если мое пребывание в Сольске пройдет тихо-спокойно. Александру Степановичу не терпелось пустить мои деньги в дело, поэтому он был согласен на все. Он показал мне ванную комнату с сидячей ванной – очевидно, переделанную из кладовки, – выдал пару дешевых, но свежих полотенец и исчез.

Я принял душ – вода, в отличие от Костромы, шла бодро, зато только ледяная. Вернулся в свою комнату и разобрал постель. Тумбочки и ночника здесь не было, розетка имелась лишь где-то под потолком, поэтому, чтобы достала зарядка телефона, потребовалось подставлять стул.

Время неслось к полуночи, однако никакой ночник все равно был не нужен. На улице лишь слегка стемнело – белые ночи сияли не только над Петербургом, но и над всем Русским Севером, гораздо менее благоустроенным, чем город на брегах Невы.

Минуло шестнадцать часов и почти девятьсот километров, как я выехал из Костромы. В этот раз у меня, в отличие от вчерашнего вечера, хватило сил и воли, чтобы раздеться и нырнуть в кровать, под чистые простыни. Мне ничего не снилось, но вскоре пришел хозяин и стал ронять на кухне сковородки и кастрюли. Впрочем, он быстро успокоился, и я заснул, на этот раз совсем глубоко.

Утро встретило меня птичьим гомоном. Я глянул на часы. Начало седьмого. Конечно, в провинции народ встает рано, однако не до такой степени, чтобы мне следовало бежать по делам.

В комнате – вот оно, периферийное простодушие! – имелся никак не запароленный вай-фай. Не знаю, кто проявлял аттракцион невиданной щедрости, мой ли хозяин или его соседи, но я решил воспользоваться быстрым и халявным Инетом. И, не вставая с постели, принялся знакомиться с данными, которые прислала мне Римка.

Ее файлы гласили следующее. Влад Соснихин, исчезнувший, по словам губернатора Ворсятова, сразу после того, как последнего ограбили, был уроженцем города Сольска и прописан был здесь же, по улице Октябрьская, в доме номер *** и квартире тридцать семь. Года рождения он был семьдесят третьего. Римка приложила фото. Да, на нем оказался тот самый мужик, который вызвался меня подвезти в окрестностях подмосковного коттеджного поселка Суворино, а потом чуть не подстрелил.

Далее сведения моей помощницы гласили, что он женат вторым браком. Супруга – Соснихина Ольга Евгеньевна, год рождения семьдесят шестой, прописана по вышеуказанному адресу. Единственный сын от этого самого второго брака, которому девятнадцать лет, временно проживает в Санкт-Петербурге, учится в университете.

Далее был важный момент, Римка даже мне его подчеркнула. На имя гражданина Соснихина в городе Сольске до недавнего времени было зарегистрировано четыре предприятия: ЧОП[3] с красивым именем «Робин Гуд», автосервис «Сплав-12» и два магазина, «Ветерок» и «Солярис». Супруга его Ольга Евгеньевна также имела в единоличной собственности несколько фирм: два оздоровительных центра, «Лотос-1» и «Лотос-2», и салон красоты (опять салон красоты!), без затей наименованный «Лотос-3». Но! Не далее как два месяца назад все четыре компании, значившиеся за мужем, Соснихиным Владимиром, он переоформил на жену свою, Соснихину Ольгу. Ей перешли и оба его магазина, и охранное предприятие, и автосервис.

Было и еще несколько моментов, на которые помощница обращала мое высокое и благосклонное внимание. Губернатор Ворсятов, как и Влад, родился в семьдесят третьем. Учились они в одной и той же школе и в одном классе. Правда, сразу после выпускного их пути-дорожки разошлись: Ворсятов в девяностом году поступил в местный финансово-экономический институт (ныне университет), а Соснихин в девяносто первом отправился в ряды Вооруженных сил. Отслужив, Влад вернулся в родной город (а Ворсятов отсюда и не выбирался).

Чем, помимо учебы, занимался в начале девяностых будущий губернатор, документальных свидетельств не сохранилось. Известно лишь, что в девяносто третьем он поступил на службу в местный банк. А Соснихин в конце девяностых (как сообщали независимые сольские газеты того периода) несколько раз попадал в оперативную разработку спецслужб как вероятный руководитель ОПГ[4] «Робин Гуд» – впрочем, никаких уголовных дел по этому поводу возбуждено не было.

Интересно, что прописаны были Соснихин с супругой и губернатор Ворсятов (с женой по имени Ворсятова Валентина Павловна) в одном и том же доме. Попутно Римка переслала мне антикоррупционные декларации губернатора за четыре последних года. Все в них было чисто-благопристойно. Заказчик мой, согласно собственному заявлению, владел тремя с половиной квартирами общей площадью почти четыреста «квадратов», земельным участком в десять с небольшим соток, садовым домом в сто пятьдесят метров, автомобилем «Вольво ХС60» и лодкой «Фьорд». Доход его за прошедший год составил всего-то четыре с лишним миллиона рублей. Ни о доме в ближнем Подмосковье, ни о коллекции золота-бриллиантов он в своей декларации ничего не сообщал. Чем был богат Соснихин, помимо предприятий (которые теперь, впрочем, были не его), Римке раскопать не удалось.

Я встал, отправился в ванную, почистил зубы и побрился. Простирнул футболку и носки, купленные вчера в Костроме и проехавшие на мне больше девятисот кэмэ, и развесил сушиться. За стеной немедленно заворочался хозяин. Когда я вышел из ванной, и он выполз на кухню, в майке и трениках – со встрепанными остатками волос, шаркая ножками.

– Давай, парень. Кормить тебя буду. Яичницу уважаешь?

– Да нет, вы не обязаны.

– У меня, как в хорошем отеле! Четыре звезды! Завтрак включен.

Я согласился. Как-то Господь управляет, что все вокруг стремятся меня накормить: Ходасевич, Зоя, теперь вот мой сольский хозяин. Но если первый и вторая питали меня из личной симпатии, то Александр Степанович, видимо, считал себя обязанным в связи с тем, что я заплатил ему столь полной мерой. Через пять минут он подал мне аппетитно скворчавшую глазунью – правда, на старой щербатой тарелке и с алюминиевой вилкой, но это мелочи.

– Давай, нажимай, парень! Хлебушек вот бери, маслицем мажь.

– Меня Павел зовут.

– Очень приятно. А ты, если не секрет, зачем к нам пожаловал?

Я подумал, что большой тайны в причине моего визита в Сольск нет – напротив, кто знает, на какой след сможет навести меня хозяин, – и сказал, что я частный сыщик и разыскиваю пропавшего несколько дней назад Влада Соснихина.

– Ишь ты! – воскликнул дедок, и в этой его реплике слышалась одновременно целая гамма эмоций: удивление, уважение к моей профессии, а также недоверие: нешто специалисты, подобные мне, существуют в жизни, не в книгах!

– Вы, Александр Степанович, кто такой Соснихин, знаете?

– Кто ж его у нас не знает! Так он и правда пропал?

– Говорят, так.

– Значит, дорогу своим дружкам бывшим перешел, – убежденно проговорил дедок. – Вот его и тю-тю.

– А кто его дружки-то бывшие?

– Кто! Про Вячеслава Двубратова слышал? В Москве его третьего дня застрелили.

«Не только слышал, но и видел», – хотел сказать я, но только кивнул.

– Все они – одна шайка-лейка! – горячо продолжал владелец жилплощади. – Губернатор Ворсятов, плюс Двубратов этот, главный губернатора по части информации, другие его заместители: Крысюк, Зиганшин, председатель Думы областной Севостьянов, всякое прочее наше начальство – все они, хапуга на хапуге. Как говорится, власть жуликов и воров. Соснихин Влад как-то от них в последнее время отошел. Не слышно про него стало. Может, не поделили власти с ним чего. А может, залупаться Соснихин стал, поэтому они сами его куда-нить в лес вывезли и шпокнули.

– Как они могли с ним справиться? – подначил хозяина я. – Ведь пишут, что Влад в девяностые чуть не руководителем местной ОПГ был.

– Как говорится, против лома нет приема – если нет другого лома. Наверняка перегрызлись, как скорпионы в банке. Вот и пришибли паренька. Тут у нас, в городе и области, такое творится – ой-ей-ей! Я те много могу понарассказать. Слушай, ты, Паша, выпить не хочешь? – спросил он с надеждой. – У меня заначка на опохмел души имеется.

– Не могу я с утра, целый день еще работать.

– Ну, а я оскоромлюсь. Остограммлюсь.

Дед достал из пузатого холодильника «ЗиЛ» шестидесятых годов початую бутылку водки. В ней, очень грамотно, была оставлена примерно треть живительной влаги. Налил себе в мутную, захватанную рюмку граммов семьдесят. Рука его по утрянке подрагивала, горлышко постукивало о края. С вожделением выпил, крякнул, занюхал черным хлебушком, закусил.

– А вы-то, – не без подгребки спросил я его, – откуда все знаете? Обо всем осведомлены? Кем вы работаете, к примеру?

– Метранпаж – знаешь, кто такой? – хитро скосил он на меня довольный свой зрак.

– Знаю.

– Ну и?..

– Выпускающий газету. Верстальщик.

– Ишь ты! Знает! Так вот. Я был в нашей областной типографии метранпаж. Сорок пять лет трудовой биографии! Полет Гагарина Юрия Алексеича своей рукой верстал. И как Хрущева снимали, и как Брежнев помер, и как Горбачев, мати его ети, на трон взошел. А ты говоришь – откуда знаю. Вот я тебе скажу: правильно говорят, что пресса – это четвертая власть. Чтобы воровать безнаказанно, прежде всего с ней расправляются. А у нас как получилось? И раньше-то редакции да издательства особо не жировали. А как Ворсятов, году в ноль пятом или ноль шестом, к власти пришел, они там, в Желтом доме, все под себя подгребли…

– Желтый дом – это?.. – уточнил я.

– Это администрация наша областная, в доме желтого цвета сидит. Только они там, против названия, совсем не сумасшедшие, а дело свое туго знают, и свой карман с моим, к примеру, никогда не перепутают. А чтобы воровать им сподручней было, они всех тут, у нас в области, по струнке построили. С прессы начали. Была у нас такая газета «Красная заря» – ты не смотри на название, власть она покусывала. По мелочам, конечно, до чего могла достать. Но все равно однажды вызывает главного редактора Вячеслав Двубратов – он как раз при Ворсятове начальником по информации воцарился – и говорит: давайте, прекращайте огульную критику. Главред, покойный Петр Сергеич, мир его праху, в бутылку полез: с какой стати вы мне указываете? Тот: ну ладно, как хотите. А на следующий месяц приходит платежка: за помещения редакции следует в три раза больше платить! Никакого давления, сплошной спор хозяйствующих субъектов! Петр Сергеич: хорошо, мы тогда съедем. Искал-искал место для редакции, а ему нигде не дают. Нету и все. Или цену совсем заоблачную выкатывают. Насилу нашли они барак с удобствами во дворе. Продолжили вроде дальше своим курсом идти, на администрацию огрызаться. Тогда им типография – в два раза цену на печать задирает. А другого места, где печатать, в области нет. Не будешь ведь из Архангельска тираж возить или из Кирова. Короче, закрылась «Красная заря». Только в Интернете теперь выходит. Да кто его читает у нас, этот Интернет!

Хозяин, разгоряченный воспоминаниями, налил себе еще рюмашку (рука больше не тряслась), немедленно выпил и продолжил свои обличительные речи:

– Ворсятов наш, над ним все смеются уже. На работу пешком ходит! Без охраны! Правда, и живет возле здания администрации, в «дворянском гнезде» – дом такой в центре выстроили. По вечерам самолично, пешком, в садике свою болонку прогуливает. Дешевый авторитет зарабатывает, какой он простой и доступный, вроде шведского премьер-министра. Да только когда им, всей нашей верхушке, обитателям Желтого дома, вдруг придет идея погулять выехать – они не в Москву едут. Там, на глазах у верховной власти, кутить все-таки страшновато – в Питер летят или вовсе за границу. А в аэропорту Сольска для себя личный самолет заказывают, со спецобслуживанием и всей музыкой.

– А в Москве-то у нас Ворсятов бывает? – спросил я о том, что мне в принципе, было известно – но я предвкушал реакцию собеседника.

– Как ему не бывать в Белокаменной! Бывает. Там ведь и бюджет, и трансферы. Только он в столицу обычным рейсом летит и даже в экономическом классе ютится.

– Что, в Москве он тоже гуляет, как в Питере?

– Ну, про это нам ничего не известно. Они в Первопрестольную втихаря едут, поодиночке, особо тратами не светятся. А в Питер на спецрейсах летают, всей кодлой, это мне известно доподлинно. У меня шурин на аэродроме нашем работает… При том все у нас спокойно, спору нет. Новые времена наступили, не лихие, говорят, девяностые. Никто никого по улицам не стреляет. С паяльниками не пытают – деньги, мол, давай! Все тихо-мирно. Но если на бизнесе какой делец поднялся – к нему сразу: давай, с властью делись. Перечисляй в фонд, например, развития региона. А оттуда власть денежки вынимает – р-раз, и на Кипр, в офшор. А не хочешь в фонд ворсятовский (и компании) деньги давать – будет тебе тысяча и одна неприятность. И налоговая наедет, и санэпидстанция, и пожарная охрана, и все, кто только может. Лучше тихо-мирно-спокойно отдать. Или по-другому они, наши власть имущие, делают. Схема известная. Берут предприятие. Какое-нибудь, как говорится, социально значимое. Молокозавод, или парк автобусный, или хлебокомбинат. Заполучают его в собственность. Скупают, проще говоря. Потом в него государственные денежки вливают. Типа, мы заботимся об интересах населения. Модернизация, перевооружение, все дела. Скоро все будет по высшей марке. Потом – ах, бах, не получилось. Предприятие банкротят. А где денежки, что в него вливали? Из государственных фондов тянули? Кредиты всякие получали – из Сбербанка например? А нету их. Они в офшорах. Предприятие лежит, а в Желтом доме все довольны. Эх!

С большим чувством Александр Степанович налил третью (и последнюю из этой бутылки) рюмку. Пустую тару аккуратно поставил в специальную сумку, где громоздились аналогичные опустошенные товарки. Вернулся к столу. Выпил.

– Я б тебе, парень, столько всего про наши нравы смог рассказать!

Я в этом не сомневался. Подобные разговоры, я уверен, ведутся на кухнях едва ли не во всех восьмидесяти девяти российских регионах из восьмидесяти девяти. Да только какой в этих обличительных политбеседах толк? И смысл? И где доказательства?

Примерно на то же и бывший метранпаж свернул:

– Да только ты ведь, парень, что? Не ревизор. Тебя зачем сюда арендовали? Одного жулика и вора (а может, кого похуже) найти. Кто тебя, скажи, ангажировал? Жена, что ль, Соснихина? Та еще, между нами, штучка.

Я не стал признаваться, что мой заказчик – столь любимый дедком губернатор Ворсятов, и осторожно замотал вопрос: «Нет, мой заказчик – другая особа». Потом спросил, что знает Степаныч о прошлом Ворсятова и Соснихина. Я исходил из того, что ведь не может быть, чтобы Влад просто взял и в один прекрасный день сошел с ума. Может, что-то из прошлого тянется-свербит между ним и нынешним губернатором?

– Этого я, парень, не знаю. А только есть у меня знакомая, что с губернатором и Владом вместе училась. Может, она чего скажет. Хочешь, найду тебе ее? – предложил с воодушевлением. Глянул на часы: – Эх, жаль, не прямо сейчас, она училкой работает, у них там ЕГЭ всякие, выпускные. Но я ей позвоню! Устрою тебе с ней встречу – хочешь?

– Давайте, конечно.

– Ладно. Обедать-то приходи, а я тебя на нее выведу.

Я встал. Имея в виду, что довольно скоро мой хозяин отключится, а потом, наверное, пойдет за добавкой и к вечеру, возможно, вновь отрубится – я попросил у него запасной ключ.

– Ради бога, молодой человек, ради бога! – с готовностью вскочил он. По всему судя, он опять забыл мое имя.


Алена Румянцева.

Одной неделей ранее.

Москва

Миновали майские праздники и Пасха. Потом отпраздновали День Победы. В Москву наконец пришла весна.

Как-то Андрей позвонил ей, и его сообщение, сделанное обыденным тоном, повергло Алену в дрожь, потому что сказал он следующее: «У меня все готово. На следующей твоей встрече с ним можем действовать».

Потом они с Андреем увиделись – все в той же конспиративной квартире в панельном доме на Сретенке – и обговорили детали.

– Левые паспорта на тебя и на меня я достал, – рассказывал Андрей. – Сделаны хорошо, комар носа не подточит. Ты улетишь из страны в ту же ночь. Билет возьмешь заранее. Твою новую фамилию и номер паспорта я тебе скажу.

– А ты?

– Я тебе уже говорил. Мне придется остаться, потому что надо реализовать товар. Барыгу, что скупит цацки, я нашел. Но нужно время, чтобы все оценить, превратить в наличные, а нал затем перевести на наши с тобой счета. Сколько на операцию дней понадобится, я не знаю. Три-четыре как минимум. А скорее, неделя. Или дней десять. Зашухарюсь в Москве на эту пору. Потом к тебе присоединюсь. А теперь давай пройдемся по деталям. Вы встретитесь с ним где-то в городе, так? Куда пойдете для начала?

– Как всегда.

– Надо, чтоб он запарковался где-то в тихом, безлюдном месте. Чтобы я смог незаметно проникнуть в его машину. Жаль, сейчас до десяти вечера светло. Поэтому желательно встаньте где-нибудь на подземной парковке.

– Не я определяю, где ему парковаться, – заартачилась Алена. – Как я могу ему диктовать, где оставлять машину?

– Значит, придумай что-нибудь. Соври. Он провинциал, Москву знает плохо. Предложи, я не знаю, какой-нибудь ресторан, чтобы рядом с ним подземная стоянка была. Убеди.

– Подземные парковки есть только на окраинах, – продолжала упрямиться она. – Во всяких «Мегах» да «Леруа-Мерленах». А мы туда не ездим.

– Ишь ты какая крутая да козырная стала! – усмехнулся Андрей. – «Не ездим!» В центре тоже, между прочим, подземных паркингов полно. Под ЦУМом, под Манежем, под «Военторгом». В Романовом переулке имеется. В том же «Атриуме» на Курском. «Атриум» на Садовом кольце, или вам за пределы Садового беспонтово выезжать? Тебе и дальше возможные паркинги перечислять? Или сама поищешь, в Интернет заглянешь?

– Ладно, я постараюсь что-нибудь придумать. Но не обещаю.

– Не придумаешь с ходу – мы не спешим. Отложим, попробуем в следующий раз. Далее. Ты, когда станешь встречаться с ним, должна будешь сообщить мне, где, точно и конкретно, стоит в этот момент его тачка.

– Как я при нем могу сообщить?

– Всему тебя учить! От мужа никогда не пряталась? Выйдешь в туалет – сбросишь мне эсэмэс. Я подскачу туда, осмотрюсь, дам тебе знать, работаем или нет. Если да, ты должна будешь в момент посадки клиента в тачку серьезно отвлечь его внимание. Чтобы он мотор не успел завести. Если заведет, багажник блокируется.

– Как его отвлечь?

– Сексом, радость моя! Как ты знаешь, мужики лучше всего ведутся на секс.

До самого последнего момента ей казалось, что идет какая-то игра. Что все не всерьез, понарошку. И лишь потом, когда Ворсятов заорал от боли… Когда Андрей распахнул блещущий драгоценностями сейф… Но нет, тогда ощущение нереальности не прошло. Просто появилось немного другое чувство: что возврата нет и отыграть ситуацию назад, отмотать пленку – нет, невозможно.

А по-настоящему игра началась, когда однажды вечером Ворсятов позвонил и властно распорядился – судя по кваканью в трубке, он звонил издалека, из своего Сольска:

– Встретимся завтра, в шесть вечера.

Возражать она не стала, лишь переспросила:

– На нашем месте?

Да-да, у них успело появиться «свое место», очень демократичное, если вдуматься. Она брала кофе или чай в картонном стаканчике и занимала позицию на веранде самого первого в столице «Макдоналдса» – на Пушкинской. Ворсятов проезжал мимо на своей роскошной тачиле по Большой Бронной – если имелось место, парковался либо останавливался во втором ряду с аварийкой. Мешал всем, но ему это было по барабану – хозяин жизни. Он звонил ей с места, и она сбегала к нему, садилась в «мерс» под завистливыми взглядами студенток и прочей шушеры, скапливающейся в «Мак-Кряке» ближе к вечеру.

– Да. Жди меня там, как всегда, – бросил Ворсятов.

Очень удачно, что в тот день, когда он позвонил, как и назавтра, Алена была выходная. Сидела дома, нежилась в ванной. Муж Зюзин был на работе, обслуживал очередной загородный коттедж. Румянцева после звонка Михаила Владимировича немедленно перезвонила Андрею, обрисовала диспозицию.

– Действуем. – деловито откликнулся тот. – Давай, бери авиабилет на завтра, на час-два-три ночи. Куда-нибудь в Азию. Где виза не нужна, естественно. – И он продиктовал номер ее нового паспорта и на какую фамилию он значился. Корзухина Марина Геннадьевна. Вот, значит, кем она теперь будет. Восемьдесят второго года рождения. Молодец Андрей, убавил ей два года.

И в этот момент Алену вдруг первый раз накрыло. Что получается? Она отсюда завтра выйдет – и не вернется? И никогда не увидит этой своей однушки в Марьине, которую когда-то они с Зюзиным выбирали – а потом любовно обставляли и с трудом, скрипя, выплачивали и продолжали платить ипотеку? Она покинет навсегда эту их комфортабельную тюрьму с видом на трансформаторную будку и детскую площадку?

И некогда любимого Женика (Зюзина, значит) она тоже никогда не увидит? Он завтра приедет с работы домой – а ее нет, и он даже ничего знать про нее не будет? Не будет, ни в коем случае не будет – таково обязательное условие Андрея, и она собиралась его неукоснительно исполнять. Завертелись глупые мысли: рубашки зюзинские висят неглаженые. И в холодильнике мышь повесилась. Может, ему еды наготовить? Хотя бы на первое время? Он ведь такой непрактичный!

Нет, хватит! Ничто не должно указывать на то, что она сбежала. Что готовилась к побегу. Надо, чтобы просто – вышла и исчезла. Мало ли в столице бесследно пропадает людей! Она сбросит с себя прежнюю жизнь, как гусеница – кокон, и вылетит в жизнь новую великолепной бабочкой! Начнет все с абсолютного нуля – в совершенно новой стране, с новым именем и биографией. И все будет так, как сулит и планирует Андрей.

Да, она собиралась его слушаться – но не в мелких деталях. Точнее, внутренний голос подсказывал ей подстраховаться. Поэтому, как только Алена узнала, на чье имя будет ее новый документ, позвонила брату в Черногрязск. Брат ее служил в местной полиции.

Когда-то она ведь и от него сбежала из Черногрязска. Потому что не хотела повторения его судьбы – тянуть лямку, потихоньку зверея от местных пьянчуг, цыган, наркоманов. Потому что хотела доказать всем, в том числе ему, брательнику, что она, в отличие от него, способна на гораздо большее. Мать, пока жива была, обхаживала-облизывала его, первенца. Долгожданного, вымоленного. А Алена – последыш, никем особо не предвиденная и не предусмотренная (как мама признавалась), – будет строить свою жизнь одна и сама.

К нынешним временам брат дослужился аж до майора, заместителя начальника отдела. Начальником, как он говорил, мазы стать у него нет – взыскания имелись, да и пенсия вскорости маячила. Алена нечасто звонила брату. На Новый год да в день рождения поздравляла. Ну, еще, может, пару раз в год стих находил. Тепла и любви между ними никогда не было. В детстве – ревность и зависть. А теперь – слава богу, что он далеко, что она уехала!

В столице было четыре часа дня – в Черногрязске одиннадцать ночи. Брательник на звонок ответил, но был весьма нетрезв. Да он всегда, если она вечером на него нападала, языком ворочал с трудом. Если только, конечно, не на службе был. Когда дежурил – тоже казалось, что он выпивши, но было не так заметно.

Румянцева наплела ему сорок бочек арестантов. Сказала, что Зюзин намеревается бизнес делать с одной особой – а ей, Алене, эта фря подозрительна. Не пробьет ли брательник ее по своим каналам? Может, за ней уголовщина какая числится? Настояла, чтоб тот записал, и продиктовала ему новые свои фамилию-имя-отчество, дату рождения и номер загранпаспорта.

А сама забронировала себе билет на самолет на то самое имя, Марины Корзухиной. Позже всех из Шереметьева вылетал рейс в Тель-Авив – в час тридцать ночи. И стоил билет недорого, всего восемь тысяч. Пусть Израиль – далеко не Юго-Восточная Азия, скорее, Европа, а службы безопасности там, говорят, очень хороши. Зато она знала: людей оттуда в Россию выдают со скрипом. Вон, Невзлина не отдали и Гусинского тоже. Пусть наши еще докажут, что она уголовное преступление совершила. Она под политическую эмигрантку может начать косить. К тому же из тамошнего аэропорта «Бен-Гурион», она специально посмотрела, прямые рейсы по всему миру летят. Хочешь, в Аргентину, а хочешь, на Филиппины.

И настроение ее вдруг резко переменилось. Снова захотелось того, о чем ей мечталось, – свободы, свободы, свободы! Показалось, что она заперта здесь, в этой стране, в этой квартире, как в одиночке, как в клетке – и завтра, ближе к ночи, наконец, выйдет на волю!

Вечером пришел с работы Зюзин и, наверное, понять не мог, отчего она вдруг сделалась весела, порывиста, нетерпелива. И одновременно чувствительна и плаксива. И почему неожиданно вдруг стала с ним столь мила, столь обходительна. А она не могла сказать ему: это оттого, что мы расстаемся с тобой навсегда, дурачок! Даже выпила вместе с ним пива и водочкой залакировала – ей и самой требовалось расслабиться, снять стресс. И даже прощальный секс случился, чего с мужем давненько не бывало.

Наутро он уехал на работу – а она понять не могла: неужели все? Неужели она и впрямь его больше не увидит? Как и комнату эту свою? Кухню? Холодильник в магнитиках?

Алена снова брату в Черногрязск позвонила – там дело к вечеру клонилось, но брательник наклюкаться еще не успел. Горячо уверял, что о ее просьбе помнит, но по тону его она определила: забыл. Еще раз продиктовала ему данные левого паспорта, попросила, кровь из носу, пробить его сегодня: «Очень, очень тебя прошу! Это очень важно!»

С Андреем они заранее проговорили все детали операции. Поэтому она знала, хотела знать – что он делает в данный момент и почему. Рекогносцировку местности Андрей провел самостоятельно, заранее. Сегодня настало время подготовительных работ. Он отправился на своем «Лексусе» в Суворино. Не доезжая поселка, загнал машину в лес. Поставил неподалеку от пожарных ворот. Пешком вернулся на трассу, маршруткой возвратился в Мытищи, а затем электричкой в столицу. И стал ждать сигнала от Алены.

А она собрала вещи. Андрей категорическое поставил условие: брать с собой самый минимум. Чтобы никто, включая Зюзина, не заподозрил, что она и вправду сбежала. Пару блузок, юбку и косметику она уложила в сумку небольшого формата – так, что на первый взгляд, да и на второй тоже, она казалась просто слегка увеличенной дамской. Потом поехала к условленному с губернатором времени на метро от «Марьино» до «Чеховской», и ее бросало то в жар, то в холод. И она малодушно думала: выбежать из вагона! Перескочить платформу, сесть в поезд, что идет в обратном направлении, броситься домой. Забиться с головой под одеяло. Никого не видеть, не слышать. А потом спрашивала себя: значит, никаких перемен? Значит, все останется по-старому? Пилить, точить, наращивать ногти, а по вечерам возвращаться в душном метро к душному Зюзину в Марьино? Так она стерпела и довезла себя до центра столицы.

Алена вышла на «Чеховской» и, пока брела по подземным переходам в другой конец площади к условленному месту, снова набрала телефон брата. Он ей так и не перезвонил, скотина, а теперь номер не отвечал. По тамошнему времени час ночи – налимонился, видать, и спит. Значит, никак подстраховаться с паспортом не удалось.

Алена взяла в межнациональной котлетной простую воду. Ничего другого не могла есть, не говоря уж – пить. Когда Ворсятов подрулил на своем «мерсе» по Большой Бронной к «Макдоналдсу», ей захотелось вскочить и убежать. И никогда больше его не видеть. Ни его, ни Андрея. Ей казалось, что губернатор моментально раскусит ее. Спросит: «Ты что это такая бледная?» Или: «Что это у тебя руки холодные? Ну-ка, колись!» А то и громко вскрикнет: «Я знаю, что ты задумала, гадина!»

Но потом Алена сказала себе, что они с Андреем ничего пока дурного не сделали. И Ворсятов мысли читать не умеет. Поэтому надо взять себя в руки. Кстати, на ее новую, большую сумку губернатор никакого внимания не обратил. Может, и вовсе не заметил – или не счел нужным комментировать.

– Поедем сразу ко мне, – предложил он, когда она уселась в машину.

Она сразу подумала: «А как же Андрей заберется в багажник?» И – малодушно: «Может, отменим все – и слава богу?» А потом: «Нет, я не стерплю второй раз все повторять, Андрей ведь не отступится». И поэтому закапризничала:

– Нет, Мишенька, давай поедем куда-нибудь покушаем. Такая погода чудная, посидим на террасе, на открытом воздухе где-нибудь. Или, знаешь, куда я хочу? В ресторан «Москва под ногами», новый, на сорок третьем этаже, на всю столицу вид. Поедем, а?

– Ну, поехали, – снисходительно к бабским капризам молвил он.

Про «Москву под ногами» и подземную парковку при ресторане она сегодня нарыла в Интернете. Непросто было обнаружить, не задашь ведь в поисковике: «Парковка в Москве – настолько тихая, чтобы можно было незамеченным влезть в багажник». И непонятно до самого последнего момента, подойдет ли паркинг для их целей.

– Я покажу тебе, как ехать, – сказала Алена, когда Ворсятов тронулся по Большой Бронной. Внутри прохладного, комфортабельного авто пахло кожей. – Сейчас, найду адрес.

Сердце вернулось на место – ее любовник ни о чем не догадывался и ничего не знал.

На подземной парковке она сказала ему: «Поезжай туда, где меньше машин». Он хохотнул: «Зачем это?» А она ему: «После ужина увидишь».

Кажется, все шло по плану, но все равно: в ресторане она заказала воды и салата. И еле его ковыряла – кусок в горло не лез. Едва принесли заказ, скомкала салфетку и пошла в уборную. Отбила эсэмэску Андрею: «Торговый центр «Варяг-плаза», третий уровень парковки, место А-3. Минут через сорок».

Теперь Андрей на другой своей, арендованной на пару дней машине заедет внутрь парковки. Постарается остановиться ближе к губернаторскому «мерсу». Она выглядывала место, чтобы вокруг не было видеокамер. Андрей будет ждать в своей запасной тачке их появления. И тут ей придется разыграть пароксизм страсти.

Когда они с Ворсятовым вернулись из ресторана к его машине, ей пришлось зайти с ним далеко – так далеко, что она подумала, что теперь он вообще потеряет к ней всякий интерес и не захочет везти к себе в особняк. Потому что было стремно обеспечивать незаметную посадку Андрея в багажник. Все ей казалось, что губернатор недостаточно отключился и контролирует действительность. И лишь когда она совсем спрятала его голову на своей груди – а рукой орудовала в его ширинке, – он отрывисто задышал, и она увидела краем глаза тень: вот теперь и впрямь началось, Андрей скользнул внутрь, он в багажнике.

Все закончилось, Ворсятов хохотнул: «Эк ты разгулялась!» Они поехали – с Андреем внутри авто. Дальше могло случиться все, что угодно: от прокола колеса до аварии. Стоит только губернатору заглянуть в багажник – и они будут разоблачены. Андрей уверял, что в таком случае он ее не сдаст, все возьмет на себя – но как там будет на самом деле, кто его знает?

Дальше все шло как по писаному. Сначала выпивка, потом спальня. А потом в комнате появился Андрей в маске. Особенно Алене понравилось, как изменилось лицо Ворсятова, каким стало испуганным, да и жалким, когда появился грабитель. Он сразу все понял и, как ей казалось, готов был немедленно сдать драгоценности даже безо всяких пыток.

Когда Андрей открыл сейф, в глаза полыхнуло сверкание золота и драгоценных камней. Сообщник достал из кармана и протянул Алене ампулу и запечатанный шприц. Она вскрыла шприц, сломала головку ампулы, набрала дозу. Губернатор смотрел на нее с ужасом – он думал, что это смертельная инъекция. «Не бойся, – ласково молвила она, – просто хорошо выспишься», – и уколола его в бедро. Спустя минуту Ворсятов спал.

Андрей стащил с себя маску.

– Сними с него наручники, – попросила она.

– Надо ли? – весело откликнулся подельник. – Только представь: ищут пожарные, ищет милиция – нет губернатора! Потом решают приехать сюда, находят: лежит на кровати, голый. Весь угаженный, записанный.

– Сними! – приказала она.

– Ладно-ладно.

Он отщелкнул руки Михаила. Тот лежал тихо, навзничь, спал глубоко.

Алена с Андреем заглянули в сейф. Помимо драгоценностей и золотых часов там имелось три пачки денег, аккуратно разложенных по валютам: стопка перетянутых резинками пятитысячных, несколько пачек долларов сотенными купюрами и толстая котлета пятисотевровых банкнот. Рубли Андрей взял себе. «Пригодятся, пока я тут тусуюсь». Доллары и евро поделил на две примерно равные части, протянул девушке долю. Она сунула валюту в сумочку. Получалось на первый взгляд тысяч по двадцать в европейских и американских деньгах.

– Еще возьми себе как приз, – он протянул ей кольцо с рубином и браслет, усыпанный драгоценностями. – Да надень на себя, когда сегодня будешь границу пересекать. Может, пригодится, пока ждать меня за кордоном будешь. Мало ли, задержусь. Ты куда, кстати, летишь?

– В Тель-Авив.

– Ну ты и дура!

– Почему?!

– Потому что Израиль – это тебе не Таиланд или Камбоджа. Это государство правовое, и службы безопасности там мощные.

– Зато оттуда в Россию выдачи нет.

– Смотри, как знаешь. Только я туда не полечу, встретимся в Азии или Южной Америке.

Всю остальную, сверкающую и переливающуюся гору ценностей Андрей небрежно побросал в кожаную сумку – получилось немного, около килограмма.

– А это еще что? – вопросил он. В углу сейфа лежало три флеш-карты. – На, бери себе, – сунул он их Алене. Она машинально опустила их в сумочку. – Потом, когда встретимся, разберемся. Может, там информация какая важная. Шантажнем кого, когда все успокоится. Проверь, ничего ли мы не оставили, и пошли.

Губернатор мирно спал. Грабители спустились по лестнице вниз, в гараж. Андрей уселся за руль «Мерседеса». Очень удобно: на одном брелоке у Ворсятова болталась кнопка спутниковой сигнализации, пульт открытия гаража и ворот особняка.

Они выехали на территорию поселка. Все было тихо. Ни единого прохожего, ни одной машины. Андрей достал из кармана от руки нарисованную схему. Пробормотал: «Направо, третья улица налево, до конца, налево».

Поселок выглядел совершенно безлюдным. Хотя на улице смеркалось, люстры или светильники в домах не горели. Наверное, всеми ими владели такие же провинциальные коррупционеры, как Ворсятов, или богатеи, предпочитающие проводить время в Лондоне или на Лазурке.

Они оставили машину на обочине. Впереди, в перспективе улицы, виднелись решетчатые пожарные ворота, наглухо заваренные, а за ними – лес. И тут Алену накрыло – во второй раз за сегодняшний день. Но теперь не страхом, как в первый раз, – от того, что ей только предстояло тогда совершить. Теперь все случилось, и пришло раскаяние за содеянное. Ей показалось, что она только что вляпалась в нечто настолько грязное, что ей не отмыться никогда в жизни. И то, как она жила с Зюзиным – довольно свински себя с ней ведшим, – не идет ни в какое сравнение с тем, что она сделала только что по отношению к Ворсятову.

Она вышла из «мерса» и побрела за Андреем к воротам. Тот достал из сумки «болгарку». Резкий звук ударил по нервам. Из-под диска полетели искры, уже заметные в сгущающейся тьме. От шума, который производил инструмент, казалось, что немедленно появится охрана. Алена отвернулась, зажала уши и стала напряженно всматриваться в перспективу улицы. Но там было тихо – ни машин, ни людей.

Андрей отшвырнул перепиленный штырь. Скомандовал: «Вперед!» Она вылезла за ограду первой.

Через три минуты они сидели в «Лексусе», что загодя оставил здесь Андрей. И тут в ее сумочке зазвонил телефон. С самого начала, когда они с Андреем проговаривали предстоящее ограбление, было ясно, что ее участие в акции скрыть никак не удастся. Оттого они не планировали, что она будет таиться – ей даже не возбранялось взять с собой на дело собственный телефон.

Она глянула на определитель. Брат из Черногрязска. Понятно: там половина пятого утра, а у алкоголиков сон короток – да и традиционно брательник рано встает. Хоть Андрей и дернулся, и глянул на нее недовольно-вопросительно, она нажала на кнопку приема.

– Ну, ты и попала, – сказал брат со смешком, хриплым с похмелья голосом.

Она похолодела: он знает, что они только что совершили? Да нет, откуда? За семь тысяч километров! Она спросила:

– Что случилось?

– Скажи своему Зюзину, чтобы с той тетей дел никаких не имел.

– Что такое?

– В розыске Корзухина Марина Геннадьевна числится. Фамилия ее в стоп-листе.

– Почему? – довольно глупо поинтересовалась она.

– Ну, этого я тебе сказать не могу, – хохотнул он. – Информации не имею. Да только никаких дел с данной гражданкой вести не советую. Поняла?

Алена нажала на «отбой». Краем глаза глянула на Андрея: услышал ли он их диалог? Но тот был, казалось, всецело увлечен рулением. Поинтересовался, однако:

– Что случилось?

– Брательник из Черногрязска звонил, – стала вдохновенно врать она. – Жена его заболела, невестка моя.

– Тяжело? – мимоходом, как бы невзначай, а на деле по-полицейски проверяя ее, осведомился он.

– Да, есть подозрение на инсульт.

Он хмыкнул.

– Ну, тебе-то это теперь все равно.

– Я тоже так думаю, – проговорила она. И добавила твердо: – Дай мне мой новый паспорт.

Шаев залез во внутренний карман куртки, протянул ей ксиву. Она открыла: и впрямь, она не ошиблась: Марина Геннадьевна Корзухина, год рождения – восемьдесят второй. Теперь мысли Алены заработали хладнокровно, быстро и четко: «Сказать Андрею? Нет, ни в коем случае. А может, он сам не знает? Его самого подставили? Дали настолько липовый документ втайне от него? Но ведь Андрей служит в полиции. Значит, он мог десять раз проверить. И наверняка проверял. Не может быть, чтобы к новым документам он отнесся столь халтурно. Значит, тогда – что? Тогда, с его стороны, это подстава. Через пару часов она предъявит этот новый паспорт на границе. И погранец ее, вместе с пачкой ворованной валюты и браслетиком, враз повяжет. Начнется следствие. Ее быстренько признают виновной. Да, если станут допрашивать, она, конечно, сдаст Андрея – но что ему? Он спокойно, под чужим именем и с кучей награбленного уйдет в бега. И с ней ему делиться будет не нужно. И никакой совместной жизни не случится – ни у теплого моря, ни где-нибудь еще. Шаев просто подставил ее. Использовал. А теперь решил хладнокровно сдать».

Глаза ее наполнились слезами.

«Не плакать. Ни в коем случае не плакать. Надо не раскисать, а думать, как выходить из положения. Как спасаться».

Андрей вырулил с лесной дороги на трассу и ехал к Москве.

– В аэропорту светиться не буду, – бросил он. – Аэропорт – режимная зона. Камер полно. Выброшу тебя на Белорусской. Дальше ты на аэроэкспрессе.

Она не ответила. Положение ее было отчаянным. Через пару часов проснется губернатор. Алену Румянцеву станут разыскивать за разбой и грабеж. И фейковый паспорт, что у нее в сумочке, на имя Корзухиной – также числится в розыске. И что прикажете делать?


Павел Синичкин

По Сольску я решил передвигаться на своих двоих. Сольск – город, по столичным меркам, маленький – около двухсот тысяч населения. Да и потребные мне точки – в центре, в шаговой доступности.

Около десяти утра я вышел из квартиры тихого алкоголика Александра Степановича на бульвар Радищева. И немедленно, как по заказу, мой секретный мобильник зазвонил.

– Как ты, Пашенька? – спросил меня с искренним участием Валерий Петрович.

– Все прекрасно. Я на месте. Доехал, устроился. Все хорошо.

– Отличненько. Слушай, я тут размышляю на досуге над нашим с тобой дельцем…

– О как! – перебил я. – Это меня вдохновляет. И мобилизует.

– Поэтому я хочу, – продолжал клонить свое отставник-разведчик, – чтобы ты узнал у твоего заказчика следующий момент. Специально его не выспрашивай, но при случае осведомись.

– Давайте.

Ходасевич высказал свою просьбу – я внял и пообещал, как будет оказия, вызнать.

– Удачи тебе, Паша. Держи меня в курсе всех своих дел, – попрощался полковник.

На карте Сольска в телефоне я отметил нужные мне места. Проложил пешеходный маршрут. Получилось недалеко. Я вышел на проспект, названный, как ни странно, именем Мичурина – какое отношение, интересно, имел к Сольску тамбовский агроном?

Проспект вывел меня к реке Сольца. На набережной вдоль берега шел ремонт, и вся она была наглухо загорожена листами профнастила. Никакой жизни за металлическим забором не слышалось – ни пения «болгарки», ни грохота отбойного молотка, ни постукивания трамбовки. Создавалось впечатление, что листы эти стоят здесь уже много лет – иные успели отойти друг от друга, и сквозь них проглядывала развороченная набережная.

И – река.

Река Сольца имела вид мощный, северный, дикий. Берег на противоположной стороне оказался совершенно не освоенным: ни здания, ни пляжа, ни электрического столба. Только песок, кусты, деревья. Под ветлою припарковался на лодочке рыболов. Зайдя по бедра в быстро текущую воду, ловил что-то длиннющей удочкой.

С моей стороны вдоль вяло ремонтируемой набережной тянулась дорога, и по ней проезжали время от времени автомобили. Притормаживали, ныряли в ямы или объезжали их. Тротуар был в сей час пустынен. Город смотрел на необитаемую реку двухэтажными купецкими лабазами позапрошловековой постройки – аналогичными тому, в котором проживал я. Фасады были недавно подремонтированы – так что не весь областной бюджет ушел на губернаторские драгоценности. В некоторых домах на первых этажах имелись кафе, магазины или салоны сотовой связи. С речки дуло холодным, свежим, северным воздухом.

Вскоре лабазы и профнастил, тянущийся против них вместо набережной, закончились. Где-то в стороне и вдалеке город вновь брал свое. Там возвышались серые брежневские многоэтажки и даже современные разноцветные билдинги, туда, прочь от реки, неслись машины. Но здесь, вдоль Сольцы, начиналось что-то вроде неосвоенной территории – не парк, не прогулочная зона, а просто дикие места, наподобие тех, что маячили на противоположной стороне. Вербы и плакучие ивы окунали свои ветви в воду, прогуливала своих питомцев пара собачников, деятельно спешили в чащу двое выпивох с двухлитровым пивасиком.

Но, как последний форпост городского центра, возвышались на берегу два современных здания недавней постройки. На одном, более уродливом, значилось: «СПЛАВ». И чуть ниже: «Автосервис – Шиномонтаж – Мойка». Предприятие «Сплав», как я помнил из файлов Римки, ранее принадлежало Владу Соснихину (а теперь было переписано на имя его жены). В автосервисе кипела жизнь, и пара разномастных машин дожидалась своей очереди. Около них хозяева перетирали о чем-то с одетыми в форменки сотрудниками.

Рядом располагался более щегольской особняк под именем «ЛОТОС». Фирма «Лотос» была в собственности, как я знал, у супруги Влада – Ольги Евгеньевны. На небольшой парковке отстаивалось семь или восемь авто. Любой праздношатающийся прохожий мог рассмотреть, что за высокими окнами второго этажа, с видом на реку, идет напряженный труд по поддержанию высоких физических кондиций. Одна девушка в облегающем трико неслась во весь опор по беговой дорожке, толстая дама среднего возраста наяривала на велосипеде, седой старичок быстрым шагом торопился в никуда, не отрывая глаз от газеты на пюпитре. В глубине тренажерки виднелись разнообразные пыточные аппараты, и бугристый мужчина попеременно поднимал громадные гантели.

Я вошел в помещение «Лотоса». Девушка за стойкой немедленно сделала на меня стойку (да простится мне сей дешевый каламбур). Вероятно, ей очень хотелось продать мне абонемент на ближайший год – а я производил впечатление человека, который готов и хочет этот абонемент купить. Она вся залучилась навстречу:

– Здравствуйте!

Чтобы не порождать в сотруднице ложных иллюзий, я хмуро буркнул:

– Ольга Евгеньевна у себя?

Девушка немедленно потухла и переспросила:

– А кто ее спрашивает? – Я протянул ей свою визитку – детективное агентство «ПАВЕЛ», Москва. Рецепционистка сняла трубку, нажала клавишу и что-то зашептала в телефон. Потом осмотрела меня с нескрываемым любопытством – как же, ведь ей надо будет доложить сегодня вечером подружкам, что к Хозяйке (или как там они ее меж собой называют) приходил частный сыщик из столицы, и описать, как он (то есть я) выглядел.

Потом девушка, преувеличенно виляя бедрами, провела меня по коридору. Коридор был украшен фотографиями накачанных мужчин и стройных девушек в спортивной одежде, в неестественных позах, с напряженными взглядами. Фото были подписаны афоризмами на спортивные темы: «Движение – это жизнь», «Гимнастика удлиняет молодость человека» и прочими, столь же высокопарными. Мы прошагали мимо табличек: «Мужская раздевалка», «Женская раздевалка», «VIP-раздевалка».

Я мимоходом сказал своей спутнице:

– VIP – любимое слово в России, не правда ли? Скоро VIP-туалеты появятся.

Она засмеялась, деревянно и безрадостно.

Наконец мы вошли в комнату без наименования и номера. В небольшом кабинете за столом сидела усталая женщина со следами былой красоты и многочисленных попыток ее, эту ускользающую красоту, сберечь. Борьба, как я заметил, шла с переменным успехом: с одной стороны, ни единой морщинки, и кожа гладкая, как у младенца. С другой – не до конца закрывающиеся глаза и чересчур пухлые губы. Стройная, как у девочки, фигура, сочеталась с тусклым, усталым взглядом.

Стены кабинета были украшены разнообразными дипломами, и среди них привлекала внимание единственная фотография. Видимо, документальное изображение ценилось наравне с трудовыми и спортивными победами – а возможно, гораздо превосходило их по значимости. На карточке позировали четверо: двое мужчин и две женщины в заграничных интерьерах. Первого мужчину я опознал без труда: то был губернатор Ворсятов. Второй позавчера наставлял на меня пушку в автомобиле на лесной дороге – Влад Соснихин. Женщину рядом с моим заказчиком я никогда ранее не видел – вероятно, то была губернаторская супруга. И, наконец, четвертая персона – та, что застыла подле Влада, – сидела сейчас предо мной.

На столе у нее – в меньшей степени напоказ и в большей для себя – было выставлено другое фото, на котором присутствовали трое, в обнимку: она, Влад и юноша лет шестнадцати. Семья. Из наличия карточек я сделал немудрящий вывод, что фамильные ценности, вероятно, занимают в жизни этой бизнесвумен изрядное пространство.

Вильнув хвостом, девушка с рецепции скрылась. Я протянул даме свою визитку. Она устремила на меня строгий взгляд.

– Что вам здесь надо?

– Я мужа вашего разыскиваю.

– А кто вам сказал, что его надо разыскивать?

– А вы давно его видели?

Что-то дрогнуло в лице моей собеседницы, тон ее изменился на чуть менее жесткий, и она переспросила:

– Кто вас нанял? На кого вы работаете?

Я подумал, что не будет большого нарушения этики, если я скажу ей правду, и признался:

– Ворсятов.

Она указала мне стул:

– Садитесь.

– Я на ваш вопрос ответил, – продолжил я. – Ваш черед.

– А что вас интересует? Когда я видела Влада? Мы не живем вместе, к сожалению, довольно давно, чтобы вы знали. Только делаем вид перед сыном. Хотя он мальчик взрослый и сам все понимает, давно пора нам было ему признаться.

– У вашего мужа есть женщина на стороне?

– А вы как думаете?

Меня немного утомляла манера гражданки Соснихиной отвечать вопросом на вопрос, но я был доволен хотя бы тем, что с первой попытки нашел ее и она удостоила меня аудиенции и разговора. Поэтому я кротко ответил на заданный вопрос – правду:

– Влад – мужчина видный, красивый, брутальный, и да, я полагаю, что у него кто-то есть.

Что-то дрогнуло у нее в лице при этих словах, и я понял, что супруг ей до сих пор небезразличен. Она ответствовала на мои вопрошания с некоторым вызовом – из чего я понял, что, несмотря на все понты, девушка она, похоже, далеко не самого мощного ума. А может, все представительницы слабого пола становятся глуповатыми, когда дело касается близких их сердцу мужчин. Она как бы невзначай, но с прежним вызовом, заметила:

– Я тоже, между прочим, не одинока. – И это была чуть ли не первая ее сентенция без вопросительного знака.

– Я рад за вас. Но что случилось за последнюю неделю? Вы лучше всех, наверное, знаете Влада. Что с ним происходит? Что он задумал? Что он творит?

– Он – «творит»? – опять переспросила она. – А тебе не кажется, сыщик, что это Ворсятов – губернатор то есть – решил Влада сжить со света? Да проще скажу: это он его заказал? И Влада, может, просто больше нет на земле?

Я не стал возражать, что не далее, как позавчера, видел Влада на лесной дороге под Москвой. Не стал перечить также в смысле, что если губернатор убил-заказал Соснихина, зачем ему тогда тратить деньги, подряжать меня искать его. Ворсятов не производит впечатления безумного или не умеющего считать человека. Однако мне гораздо важнее было уяснить другое, поэтому я не стал спорить, а спросил:

– Что, между Ворсятовым и Владом в последнее время пробежала какая-то кошка?

– Так я тебе все сейчас и расскажу, – усмехнулась она.

– И все-таки: вы знаете, что Влад задумал? – когда подобным образом, резко, быстро, в лоб задаешь вопросы, внимательно отслеживая реакцию, порой многое становится понятно.

– Нет, – она покачала головой, и мне показалось, что она не лгала.

– Вы знаете, где он?

– Нет.

– А почему и зачем Влад несколько месяцев назад переписал на вас все свои предприятия?

– Я не знаю.

– Но вы ведали об этом факте?

– Да, он мне сказал об этом. Наверное, месяц назад.

– Почему он это сделал?

– Он сказал просто: так надо. А я приучена с ним не спорить. Все равно толку нет.

Тут у меня в кармане зазвонил мобильный. Так как знало номер и могло тревожить меня крайне ограниченное количество людей – Римка, Валерий Петрович и теперь Зоя, – я немедленно ответил. Но я ошибался – то был не один из троицы. Звонил мой квартирный хозяин в Сольске – мой номер отпечатался у него, когда я вчера вечером договаривался о постое. Он был до крайности возбужден.

– Паша! – Он, оказывается, все-таки помнил мое имя. – Помнишь, я тебе говорил про девчонку, которая когда-то с Ворсятовым и Соснихиным вместе училась? Я поговорил с ней! И договорился! И она готова с тобой встретиться! Прямо сейчас! Приходи ко мне! Немедленно!

– Извините, – сказал я в трубку, – я сейчас очень занят. Но я благодарен за ваши усилия. Подождите, пожалуйста, полчаса. Я подскочу к вам. – Я нажал «отбой» и обратился к собеседнице: – Ради бога, извините.

Та глянула на меня с любопытством – вероятно, расслышала воспаленные крики Александра Степановича в трубке. Усмехнулась и проговорила со значением:

– Влад с Михаилом Владимировичем далеко не единожды одну девочку делили. И даже не дважды.

– Вы имеете в виду себя? – довольно нагло спросил я – а что мне было терять?

Моя собеседница откинула голову и залилась ненатуральным хохотом: «Ха-ха-ха!»

Я напирал:

– Правду говорят, власть и сила являются мощным афродизиаком? И у вас что-то было с губернатором?

Ольга Евгеньевна бросила хохотать и проговорила, внушительно, но печально:

– У Влада столько власти и силы, что никакой губернатор с ним не потягается. Я имею в виду, если ты понимаешь, что Влад, в смысле того впечатления, что он производит на женщин, любого Ворсятова десять раз за пояс заткнет. В свое время я была влюблена в него, как кошка. Просто как кошка. – Она сделала отстраняющий жест. – Ладно, сыскарь. Тебя позвали, тебя ждут. Давай, уматывай.

И я умотал. Девушка на рецепции по-прежнему сидела в одиночестве и опять при моем появлении встала – хоть я явно не планировал у нее ничего покупать. Здорово же их вымуштровала хозяйка.

– Скажи, – небрежно спросил я ее, – ты давно последний раз хозяина видела? – Порой подобные вопросы мимоходом приносят гораздо больший результат, чем тщательно подготовленные многочасовые опросы первоочередных свидетелей. Но не в этот раз, потому что девушка переспросила, даже с ужасом:

– Кого?

– Соснихина Влада.

– Нет, нет. Я его не видела.

– А когда последний раз?

– Давно. Очень давно.

* * *

Я не стал ловить такси и через двадцать минут методом пешего хождения оказался во дворе, где стояла моя машинка и где ждали меня возбужденный Александр Степанович и девушка среднего возраста. В отличие от моей предыдущей собеседницы, эта нисколько не боролась с годами – да и средств у нее, судя по одежке и обувке, имелось немного. А время уже успело коснуться ее своей безжалостной рукой: лучики морщин у глаз, морщинки на лбу и в углах рта. Но выглядела она, ей-ей, значительно лучше богатенькой Ольги Евгеньевны Соснихиной: светлое, чистое, красивое лицо. Я бы даже сказал, иконописное – но женщин на иконах, насколько я знаю, пишут с покрытой головой, а она была с огромной копной волнистых темно-русых волос. И, недозволенный на иконах, таился в углах ее глаз трудноуловимый бесенок. Казалось, что девушка при определенных обстоятельствах способна на различные приятные безумства: погонять на мотоцикле без шлема на предельной скорости, водки выпить в хорошей компании, искупаться голой при луне. А может, я все это нафантазировал, потому что девушка мне сразу приглянулась.

– Вот, – представил ее мой квартирный хозяин, – Василиса Семеновна Образцова. Она с Ворсятовым и Соснихиным вместе училась, а сейчас в той же школе учительница, в начальных классах. А это Павел, частный сыщик из Москвы, – с важностью представил он меня.

– Пойдемте, – предложил я, – посидим где-нибудь, в кафе? – И добавил, в расчете на тихого алкоголика: – Я угощаю.

Его глазки вспыхнули, но девушка отказалась категорически:

– Мне неудобно будет, да и ходят там все, видят, слушают. Давайте лучше здесь посидим, во дворе. Погода хорошая.

Разочарованный арендодатель сразу засобирался.

Мы присели с девушкой на заслуженную лавочку под сенью лип.

– Зачем я вам вдруг понадобилась? – спросила Василиса.

Возможно, следовало сказать ей, что, по моему глубокому убеждению, люди просто так, на ровном месте, от одного запаха золота с ума не сходят. Что что-то между Соснихиным и губернатором Ворсятовым должно было произойти. И, возможно, первые ростки этого кроются в их юности и детстве. Но я лишь выдавил безыскусно, что ищу Влада. И спросил, не может ли моя собеседница пролить свет на его натуру и характер.

– Я с Владом с первого класса училась, – начала девушка.

– А с Ворсятовым? – перебил я.

– И с ним тоже.

– Они ладили?

– Дружба-вражда, так это, кажется, называется? Ревнивое и уважительное соперничество.

– А кто побеждал?

– Они совсем разные были. И каждый в своей сфере очки набирал. Хотя оба по-своему лидеры, да.

– Влад утверждал себя с помощью кулака, а Михаил – интеллекта?

– Не так все просто, – чуть нахмурилась она. Глаза ее были медовыми, а взгляд умным, внимательным. И еще она понимала мои вопросы с полуслова. Я не знал, насколько поможет наша встреча моему расследованию – но нечаянному свиданию был, тем не менее, безотчетно рад. – Да, – продолжала она, – в начальных классах обстояло все примерно так, как вы обрисовали. Ворсятов представлял собой, как говорят сейчас, ботаника, из хорошей семьи, всегда учился на «отлично». Даже был председателем совета дружины, наверное, последним в школе – пионерия, вместе с СССР, как раз на наших выпусках заканчивалась. Потом Мишка в комсомол даже вступил – хотя в девяностом, время было такое, значок свой растоптал. А Влад другим брал – силой, ловкостью, хитростью. А что вы хотите, из неполной семьи, мама – посудомойка. Хотя при этом одарен чрезвычайно. Все на лету схватывал. Мы тогда, помнится, кооперативы устраивали (тогда это словцо было в моде): один читает в учебнике одно, другой – другое, потом друг другу пересказываем. Так вот, в роли докладчика чаще всего выступал, конечно, Михаил. Но Влад все разъяснения или, к примеру, содержание «Преступления и наказания» запоминал моментально, с первого раза. А взамен он над Ворсятовым покровительствовал. Вряд ли кто Мишеньку мог обидеть, чтобы потом на жесткие кулаки Влада не наткнуться.

Василиса рассказывала, и глаза ее, как часто бывает с людьми, повествующими о детстве, стали мечтательными. Я исподволь оглядел ее. На лице – ни грамма косметики. Дешевая вязаная кофточка, грошовая шерстяная юбка. Простенькие босоножки. Никакого маникюра (по маникюру я теперь, после знакомства с Зоей, стал большим докой). Никаких украшений – только золоченый крестик блистает в ложбинке грудей.

– Но не так все было просто, – продолжала она. – Классе в восьмом-девятом Ворсятов вдруг пошел в качалку, карате стал заниматься. Тогда, в конце восьмидесятых, это было модно. Короче, он себя прилично подготовил. И классу к десятому сам мог за себя постоять, ни к какой помощи Влада не прибегая. А Влад, в свою очередь, к знаниям тянулся. И хоть хватал по верхам – мозг и чутье были звериные. Он даже после восьмого класса – тогда ведь было принято: тех, кто похуже учится, не успевает, в ПТУ списывали, – но его туда не сплавили, он с нами со всеми в девятый поступил. Десятилетку, хоть и с тройками, но окончил. Тогда, еще в школе – модно это стало – оба, и Влад, и Ворсятов, бизнесом начали заниматься. При кооперативном видеокафе подвизались. Водили, помню, мальчишек наших, по одному, втихаря, забесплатно видео смотреть. Брюс Ли, «Кулак ярости», «Робокоп», «Эммануэль», «Ночь живых мертвецов»…

– Вы хорошо помните тогдашний репертуар, – улыбнулся я. – Вас друзья тоже водили?

– Случалось.

– А вы в кого влюблены были? Во Влада? Или в Михаила?

Лицо ее вспыхнуло краской.

– Мы, трое, просто друзья были.

– Мне сегодня одна знающая особа сказала, что в смысле успеха у девушек Влад сто очков Ворсятову мог дать. Это правда?

– Давно я их обоих не видела, – попыталась уйти от ответа Василиса.

– А если вспомнить былые времена?

– Ничего у меня ни с кем из них не было, если вы об этом.

– Да? Мне тут сказали, что бывали случаи, и не раз, когда Ворсятов с Владом одну девчонку делили.

– Это была не я, – усмехнулась она. – Мы с обоими только приятельствовали.

– Тогда кого же делили Ворсятов с Соснихиным? Или сейчас делят?

– Вы, Павел, допрашиваете, словно разгребатель грязи из какой-нибудь желтой газетки!

– Нет. Все, что вы мне рассказываете, умирает во мне. Целеуказания у нас с журналюгами разные. Газетка хочет сенсацию слепить. Я – человека найти. Так с кем у Ворсятова и Соснихина любовь на троих была?

Краска залила ее лицо.

– Это было сильно после меня. Можете спросить об этом, например, у нынешней супруги Влада. Или у губернаторши.

– Ладно, вернемся в прошлое. Итак, вы закончили школу. Что было дальше?

– Ворсятов сразу в вуз поступил, наш, финансово-экономический. А Влад, хоть и мог по части знаний на студенческий билет претендовать, штурмовать эти редуты отказался. Высказывался в смысле, охота была время терять, когда сама жизнь столько возможностей предоставляет. В девяностом мы из школы вышли – а на следующий год Влада в армию забрали. Поэтому насчет бизнеса Мишка его опередил. Он ведь параллельно с учебой сразу начал шустрить. Мотался по городу, потом по области – ваучеры скупал. Где за бутылку, где за денежку малую. Потом их директорам предприятий перепродавал, которые вовремя поняли, куда ветер дует и какие возможности открываются. Позже, говорят, целый вагон оргтехники прямо из Китая пригнал. Важный стал, «бээмвуху» почти новую ему из Германии привезли, гонял тут на ней, пока не разбил в ноль.

«Слышал я об этом от самого губернатора», – припомнил я.

– А года с девяносто третьего, – продолжала она, – Мишаня совсем цивильным стал, галстучек надел, в банк пошел работать. Интститут не бросил, на вечерку перевелся.

– А Влад?

– Влад, как из армии демобилизовался, начал упущенное наверстывать. Разное про него говорили. Даже что он чуть не руководитель местной ОПГ. Рэкет, крышевание и тому подобные мерзости. Сама я ничего плохого от него не видела. Как и мои друзья. А людям он помогал, это точно, особенно лично знакомым или родственникам – по первому зову.

– Прямо Робин Гуд, – усмехнулся я.

– Вы не случайно это сказали? Ведь именно так вроде бы его в ОПГ называли – слышали? А теперь «Робин Гуд» – так его охранная фирма именуется.

– Неужели ни разу между ним и Ворсятовым никакая кошка не пробегала?

– Сама я подробностей не знаю, но говорили – тогда, в девяностых… У Влада девушка была, они встречались, и все по-серьезному у них было, они чуть даже не жениться собирались. А потом, в один прекрасный – точнее, ужасный – день она пропала. Пропала – и больше ее никто, нигде, никогда не видел.

Я про себя вздрогнул: «Как похоже на судьбу Алены Румянцевой». А вслух спросил:

– Что, до сих пор не нашли?

– Да, до сих пор. Никаких следов. Потом, спустя несколько лет, признали умершей. Родители ее на нашем кладбище ей памятничек поставили. Я возле него как-то раз даже Влада видела, с цветами – хотя вроде несентиментальный он человек.

– При чем здесь Ворсятов?

– Болтали, что в последние дни ее с ним якобы видели. Чуть ли не в самый тот день, когда она исчезла.

– Как ее звали?

– Мария. Харитонова. Она в нашей школе училась, только на два года позже кончала.

Я запомнил это имя и постановил для себя сей случай в дальнейшем иметь в виду. А в разговоре с Василисой выстрелил наугад:

– Говорят, сейчас Ворсятов и Влад в раздоре? Может, опять дело в женщине?

Она как-то даже изумилась моему невежеству.

– Об этом весь город говорит. А, да, ведь вы не из наших. Я, конечно, свечку не держала, но болтают, что губернатор наш довольно давно, лет пять, имеет связь с одной почтенной особой – замужней, семейной. Она благодаря его заступничеству и ходатайству достигла известных высот. Стала председателем областной Думы, главой местного отделения правящей партии. Теперь сделалась ректором Сольского госуниверситета. Железная леди такая, деловая, хваткая. Они даже, говорят, с губернатором отдыхать вместе езживали – на Мальдивы, на Сейшелы. Зовут ее Юлия Петровна Евхаривцева, часто по телевидению нашему местному выступает, жить народ учит.

– А при чем здесь Влад? – напомнил я.

– Ходили толки, что она с Владом тоже встречается, – сказала девушка, выделив нажимом последнее слово – так что без пояснений становилось ясно, какого рода встречи подразумеваются.

– Как у вас тут все круто на лямур повязано! – покачал головой я.

– Это у них там, в верхах.

– А у вас здесь, в низах? – продолжил я вроде бы шутейный диалог.

– У нас все сложно.

– Давайте с вами вдвоем как раз это и обсудим? Посидим, поболтаем, выпьем? Безо всяких дел, политики и уголовщины. Сегодня вечером, например? Или прямо сейчас?

– Нет-нет, я никак не могу.

– Что такое?

– Я не свободна. И мне совершенно не нужно, чтоб завтра на всех кухнях Сольска обсуждали мое персональное дело. Город у нас маленький.

– Кольца вы не носите.

– Это ничего не значит. Как пишут в соцсетях, мой статус: в отношениях.

Вот облом! С начала этого дела я встречался со многими женщинами, и впервые мне захотелось не просто секса, как подступало пару раз с Зоей, а чего-то большего. И, как назло, именно та, на которую я по-настоящему повелся, отказывала мне столь решительно и бесповоротно.

– «В отношениях»! – с деланым легкомыслием воскликнул я. – Кому это мешало!

– Мне – мешает, – сказала Василиса со всей серьезностью.

– Да бросьте, – начал уговаривать я, – посидим где-нибудь, я расскажу вам московские сплетни и о своей нелегкой детективной работе – это ведь вас ни к чему не обязывает!

– Об этом не может быть и речи, – отрезала она.

– Тогда остается дружить с вами в пресловутых соцсетях, – вздохнул я.

– Это не возбраняется, – улыбнулась мне в ответ Василиса. И встала. – Мне пора.

Словно вежливый хозяин, я проводил девушку до выхода со двора.

А когда мы распрощались, навстречу мне попался Александр Степанович: воодушевленный, он тащил в пакетике очередную бутылку и нехитрую снедь. Запашок от него шел приличный – к трем утренним рюмкам он явно добавил еще не одну. Я сразу спросил у него, что он знает о девушке по имени Мария Харитонова, бесследно пропавшей из города в середине девяностых. Странно, но он этой истории не слыхал. Протянул:

– О, таких девушек пропащих в девяностые множество было. Да и сейчас случаются.

– Можете узнать для меня, где живут ее родители? Или другие родственники?

– Попробую, благодетель ты мой! А сейчас пойдем в дом, время обеденное, я пельмешек сварю.

Возвращаться в квартиру и сидеть с ним мне совсем не улыбалось, поэтому я отбоярился делами и вышел со двора.

Время и впрямь близилось к обеду, и в кафе «У тещи на блинах» в том же доме на улице Радищева я схарчил пару блинчиков с ветчиной и сыром. Выпил кружку кофе.

Хоть я и прикинулся в разговоре с квартирным хозяином страшно занятым, что делать дальше, я не знал. Беседа с Василисой принесла мне, возможно, какие-то зацепки – но они относились к делам давно минувших дней. И к женщине по фамилии Евхаривцева. Но при чем здесь, спрашивается, Алена Румянцева, ее исчезновение, ее таинственный сообщник и пропавший Влад?

Я вышел из кафе на бульвар и решил пройтись. На ходу мне всегда лучше думается – если можно назвать столь высоким словом вялое копошение мыслей под черепной коробкой.

Я выбрался на проспект Мичурина и пошел по нему не к реке, а в противоположную сторону. Довольно скоро я достиг просторной площади, в одном углу которой каменный истукан указывал рукой вперед, к победе коммунизма, а в другом возвышался пресловутый Желтый дом, упомянутый вчера моим квартирным хозяином, – в прошлом, вероятно, обком партии, а ныне – областная администрация. От площади, помимо проспекта Мичурина, отходило еще три улицы, и название одной из них – тихой, усаженной тополями – показалось мне знакомым: Октябрьская. Я напряг память и понял, что сегодня утром прочитал о ней в Римкиных файлах. Номер дома, равно как и номер квартиры, я тоже помнил (о своих мнемонических правилах я ведь уже рассказывал). И я решил: а почему бы и нет?

Многоквартирный дом, в народе именуемый «дворянским гнездом», действительно находился на расстоянии пешего хождения от обкома-администрации. Вроде бы дом как дом – одноподъездная многоэтажка. Правда, кирпичная. И лишь внимательный взгляд мог заметить, что межоконное расстояние здесь явно больше, чем в обычных панельках, – стало быть, потолки высоченные. И окна вакуумные, но не пластиковые, а с дубовыми переплетами. И тихий двор со всех сторон обнесен высокой прозрачной изгородью, за которую простым-обыкновенным гражданам доступа нет. Для автомобилистов – автоматические ворота, для пешеходов – калиточка, снабженная домофоном.

Номер квартиры я тоже помнил, поэтому нажал его.

– Слушаю, – раздался хрипловатый женский голос. Такие властные голоса обычно не принадлежат прислуге или бедной родственнице.

– Валентина Петровна? – осведомился я.

– Ну и?

– Меня зовут Павел. Я частный сыщик, из Москвы. Я работаю на вашего мужа. И хотел бы с вами поговорить.

После минутного размышления калитка щелкнула. Как я понял, это означало приглашение войти.

Быстрый бесшумный лифт с зеркалами вознес меня на шестой этаж.

Дверь в квартиру оказалась приотворена.

В моей последней практике два подобных вхождения в приоткрытые двери заканчивались лицезрениями мертвого тела: сначала мужа Алены – Зюзина, потом – Вячеслава Двубратова. Но история, как известно, мало кого чему учит. Меня – так точно нет. Поэтому я постучал в косяк и, не дожидаясь ответа, вошел.

Но в этот раз судьба меня хранила. На первый взгляд. Потому что взору моему предстала – в просторном холле, на безупречно отлакированном наборном паркете – женщина лет сорока, в спортивном костюме, но с идеальным макияжем.

– Вы Павел? – она смерила меня взглядом. – Частный сыщик?

– Да, это я.

Кругом лучились зеркала, помещение освещала изысканная люстра – похоже, муранского стекла. Спортивный костюм на женщине тоже был не какой-нибудь «Адидас», а (спасибо Римкиным урокам, я определил) «Джуси кутюр». Огромный портрет в золоченой раме изображал двух прилизанных деток в форме какой-то элитной гимназии или заграничной частной школы: мальчик и девочка, шерстяные костюмчики, галстучки, гербы заведения.

– Это наши с Мишей детки, – заметила женщина. – Никас Сафронов писал.

– Прекрасный портрет, – воспитанно похвалил я.

– Пойдемте, Павел, на кухню, чайку попьем, – с несколько капризными интонациями и по-псевдомосковски упирая на «а», пригласила меня дама: получилось «па-айдемте» и «па-апьем». Она профланировала мимо меня, и я ощутил отчетливый запах свежего спиртного – не столь сильный и не столь кондовый, как у моего Александра Степановича, но все-таки. Я последовал за дамой на кухню. Служебное помещение оказалось роскошным: по площади – метров чуть не двадцати, с окнами эркером, барной стойкой и бытовой техникой «Миле».

Дама обернулась ко мне лицом. Выглядела она ухоженно, но не с перебором, как супруга Влада. Может, у нее пластический хирург был лучше. Но всего в ней показалось мне в меру: и морщинок, и ботокса. И глаза не такие мертвенные, что-то в них лучится – а может, воздействует алкоголь. И маникюр свежий, аккуратный и невызывающий, пастельных тонов (до конца жизни я теперь, что ли, обречен – благодаря Зое – обращать внимание на дамские пальчики?).

– Давайте, Павел, водочки выпьем, – вдруг предложила хозяйка.

Я усмехнулся. Даже странно было, что люди, находящиеся на прямо противоположных ступенях иерархической лестницы, мой квартирный хозяин и она, предпочитали, причем задолго до вечера, один и тот же национальный российский напиток. В отличие от случая с Александром Степановичем, я не стал отбояриваться и махнул рукой: «Давайте!»

Женщина достала из холодильника блюдо с мясной нарезкой, а из морозилки – запотевшую литровую «Столичную» (тоже початую, как и у бывшего метранпажа) и пару замороженных рюмок (вот эстетка!). Спросила:

– Или, может, тебе со льдом? – легко, словно с прислугой, перешла она со мной на «ты». – Или с содовой? С колой?

– Нет, давайте по-нашенски.

Она плеснула в обе рюмашки.

– Ну, за знакомство!

Мы выпили. Дама закусывать воздержалась.

– Ну, рассказывай. Ты зачем пришел, сыщик?

– Сам не знаю.

– Для чего тебя Миша нанял?

– Исчез его друг, Влад Соснихин. – Я решил сообщить половину правды. Не рассказывать же ей про Алену и то, как она обокрала губернатора! Интересно, задался я вопросом, а знает ли вообще моя нынешняя собеседница о существовании у Ворсятова особняка под Москвой? И в нем – сейфа с сокровищами? Но закладывать своего работодателя я, разумеется, не собирался. – А вы не знаете, где он? – спросил невинно.

Но ответа не дождался. Вместо этого Валентина промолвила:

– Давай, сыщик, с тобой в одну игру сыграем. Не бойся, это не «бутылочка». Я ее в одном американском сериале видела – что мне теперь еще остается, кроме как сериалы смотреть? Кажется, в «Карточном домике». Знаком?

– Да, прекрасный фильм. – Правду говорят, что совместный просмотр сериалов или хотя бы их обсуждение сближает.

– А, тогда, может, помнишь. Короче, игра, кто что знает. Р-разливаем. Я тебе задаю вопрос. Если ты ответил и этот ответ меня удовлетворил, я его принимаю – и выпиваю свою рюмку. Если ты не ответил или сказал неправду – выпиваешь ты. И наоборот. Спрашиваем по очереди. Идет?

– Запросто.

– Значит, прозвучал с твоей стороны первый вопрос: знаю ли я, где Влад Соснихин. Нет, не знаю. Ты доволен?

– Да, похоже, вы не врете.

– Пей.

Я опрокинул свою стопку. Она немедленно снова ее наполнила.

– Теперь мой черед. У моего мужа, Ворсятова, есть в Москве другая женщина?

Мне ничего не оставалось делать, кроме как, не раскрывая рта, снова махнуть. Иногда, чтобы получить информацию, следует что-то выдавать, чем-то делиться. А я губернатора, получается, не закладывал – просто промолчал, и все.

– Понятно, – горько покивала она.

– Тогда вопрос мой: вы знаете, почему повздорили ваш муж и Соснихин?

– Нет. А они повздорили?

– Это вопрос?

– Нет.

– Но вы знали, что они в последнее время разругались?

– Нет. Муж держал меня в стороне от своих рабочих и политических дел. Образцовая домохозяйка. Киндер, кирхен, кюхен. А когда киндеры выросли и уехали – что остается? В кирхен ходить? Дизайном дома заниматься? Ох, Паша, надоело! Как же мне надоело! Впрочем, ты меня об этом не спрашивал. Ладно, ответить я тебе не смогла, поэтому можешь не пить. Я лучше еще спрошу. Что такого у Михаила в Москве случилось, что он к твоим услугам при-бег-нул?

Я с явным опозданием (я вообще тугодум), но понял, что напрасно ввязался в алкогольные игры с губернаторшей – победа мне здесь явно не светила. Я как-то понадеялся на куда большую, чем у нее, массу тела – но, кажется, зря. Тренированность у нее мою явно превосходила.

Короче говоря, и на ее вопрос я отвечать не стал, только молча выпил до дна.

Я вообще-то парень не скромник, но какие-то темы мне обсуждать, да еще с малознакомой женщиной, бывает неловко. Однако теперь водка сделала свое дело, и я вопросил:

– Вы знаете о связи вашего мужа с Евхаривце-вой? – Необычная фамилия далась мне с трудом.

– Да, – просто ответила она. – Пей.

– Это еще не весь вопрос. Может такое быть, что это из-за нее Михаил Владимирович и Влад пересобачились?

– Может.

– Влад и этой телке загнал дурака под кожу?

– Фу! Сыщик! Что за лексикончик! «Дурака под кожу». Паша-Паша, а еще ма-асквич! А чего ты не спрашиваешь, может, это мне Влад, как ты выражаешься, дурака кое-куда загнал?

– Ну и?

– Без комментариев. – И она лихо в свой черед опрокинула стопарик.

– А Мария Харитонова? Ты про нее знала? – Логика разговора явно требовала перейти уже с губернаторшей на «ты».

– Кто? – вылупилась на меня хозяйка.

– С этой девушкой где-то в середине девяностых встречался Влад. А потом она куда-то бесследно исчезла. И болтают, что последним тогда с ней вроде бы Ворсятова видели.

– Впервые слышу. Хоть я всю жизнь в Сольске живу. И в те времена в городе была. Я ответила?

– По-моему, да.

– Тогда пей.

Что мне оставалось? Я хватил еще одну порцию и понял, что в этой алкогольной игре явно терплю поражение. И надо либо спасаться бегством, либо применить военную хитрость. Я съел пару кусков ветчины и взмолился:

– Не могу я эту гадость белую без запивки пить. Есть у тебя хотя бы кола какая-нибудь?

– Я ведь предлагала.

На столе появилось несколько банок диетической колы и пара хрустальных фужеров. Я открыл банку и перелил в бокал. Старый чекистский способ: рюмку крепкого алкоголя не глотаешь, а делаешь вид, что запиваешь колой (или квасом), – и в это время сам незаметно выпускаешь спиртное изо рта вовнутрь бокала с запивкой. Кола идеальна – она черная, как смерть, и не видно, как там алкогольный градус растворяется. Давненько я в подобных трюках не практиковался. Кто бы мог подумать, что с обыкновенной бабой, пусть и губернаторшей, он понадобится!

– Валя, – сказал я проникновенно, – я не понимаю, что тут у вас вообще происходит.

– Это вопрос? Ответ – я тоже не понимаю. Пей.

– Нет-нет. Это еще не все. Вот объясни мне. Вот Влад Соснихин и Михаил Ворсятов. Дружат вместе чуть не с детских лет. В школе в одном классе учатся. Потом вырастают. Достигают оба высокого положения. (Твой-то выше, конечно.) Какие-то дела вместе обтяпывают. А потом вдруг один готов другого чуть не со свету сжить. Я имею в виду не твоего, а Влада. Почему так? И что послужило толчком? Может, простая зависть? Тогда почему вдруг она именно сейчас разыгралась?

– Ты уже спрашивал. Я не знаю. Пей.

Я аккуратно набрал в рот водки, а потом незаметно отправил ее в стакан с колой.

– А теперь я тебя спрошу, Паша. Может, мне убить Мишку? Сколько мне дадут?

– Зависит от обстоятельств. Бывает, в состоянии аффекта. Тогда лет восемь общего режима. Или удастся доказать непреднамеренное. Тогда вообще пустяки, года четыре в колонии-поселении.

– И поражение в правах? Загранпаспорт мне больше не дадут?

– Ну, разумеется.

– Эх, не подходит. У нас детки в Англии учатся. И возвращаться не собираются. Тогда, может, ты его, а? Я тебе заплачу.

– О, нет. Это гарантированно лет по двадцать особого режима, причем нам обоим. Сам не возьмусь и тебе не советую. А ты не боишься, что я Ворсятову (я ведь на него работаю) расскажу, на что ты тут меня подбивала?

– Пф-ф. Ну и расскажи. Мало ли что баба болтает. Да еще пьяная. Ладно, давай с тобой еще по одной, теперь за дружбу, безо всякой игры. И баиньки. Ты меня не хочешь до спаленки проводить?

В ее взгляде светилось хоть и пьяное, но неприкрытое желание и призыв. Вот так в нашем, мужском деле случается часто: ты желаешь одну, как я – Образцову, а тебя – совсем другая. Но чего-чего, а спать я с губернаторшей совершенно не собирался, даже если б она начала срывать с меня одежду.

– Жить с женой заказчика – вещь в моем бизнесе до крайности неэтичная, – проговорил я.

Огонек в ее глазах немедленно потух.

– Ну и ладно. Не очень-то и хотелось. Тогда ступай. Где выход, ты знаешь. Смотри там, ложечку для ботинок не скоммунизди. Они серебряные.

* * *

В первом же магазинчике на тихой улице Октябрьской я купил жвачку и минералку. Пошел неспешно, пытаясь повыветрить околесицу. Время клонилось к вечеру, и народу на улицах явно прибавилось. Троллейбусы по проспекту Мичурина шли переполненные.

Александр Степанович оказался дома. Был он в весьма приподнятом настроении. Запаха от него я уже никакого не чувствовал. Вот он, способ понимать наших людей и примиряться с ними, – стать таким же, как они.

– Слышь, сыщик! – приветствовал он меня. – У тебя в Москве помощник есть?

– Есть. Помощница.

– Эх, жаль! – захохотал он. – А то я хотел к тебе устроиться. Может, возьмешь? Где ты еще такого найдешь, исполнительного да невороватого?

По всему было видно, что не нужна, конечно, никакая работа старому метранпажу, да и денег никаких с меня не хотел он выцыганить дополнительных – просто шутковал, настроение у него было хорошее.

– Ну, собирай вещи, Степаныч, поехали в Белокаменную, – подыграл я. – Только щаз Римку свою уволю.

Он снова расхохотался.

– Короче, нашел я тебе родственников Марии Харитоновой. Мать ее в городе у нас проживает, Харитонова Антонина. По отчеству, ты не поверишь, Ивановна. Адрес запиши.

– Я запомню.

– И правда несложно. Улица Подъячева, дом шестнадцать, квартира три. Только это Бумкомбинат – район такой у нас. Ехать минут сорок на автобусе, двенадцатый номер. Ну, или на тачке своей можешь мотнуться.

– На тачке не могу. Оскоромился.

– Во! Молодец! – заржал квартирный хозяин. – А говорил – работа, работа! Может, добавить хочешь? У меня имеется. Твоими молитвами.

– Не-не, поеду к Харитоновой. Очень кстати ты ее нашел, Степаныч.

– Слышь, а ты обедал? А то я пельмешки-то сварил. И колбаска есть, сырок.

– Спасибо-спасибо, я перекусил.

Язык довел меня до остановки двенадцатого автобуса (все на том же проспекте Мичурина), потом я ждал его минут двадцать и трясся едва ли не час. Я не спешил, потому что наделся, что водка, принятая с губернаторшей, за это время выветрится из моего организма. Сжевал по ходу пачку чуингама, выпил минералки.

Впрочем, мои усилия освежить свой собственный запах оказались никчемушними. Автобус выгрузил меня километра за два до упомянутого бумкомбината – на горизонте виднелись только лисьи хвосты его дымов, – однако кисловатый запашок был отчетливо разлит в воздухе.

Улица Подъячева оказалась уставленной двухэтажными деревянными бараками. Я нашел нужный номер, поднялся по скрипучей лестнице. Передо мной открылся длинный коридор с рядами дверей по обе стороны. Здесь к запаху бумкомбината добавился новый, сложносочиненный: застарелого курева, вчерашних щей и многочисленных неудач.

Искомая дверь была заделана дерматином. Кое-где он лопнул, и из него вылезала вата. Номер поверх дерматина был написан мелом.

Я постучал. Женский голос разрешил мне войти.

На первый взгляд комната была как кухня: стол, застеленный клеенкой, раковина с грязной посудой, плитка на две конфорки. Во всяком случае, в доме у губернаторши кухня была именно такой величины. Но потом я увидел двухэтажную кровать-нары, телевизор, вешалку с одеждой и зеркало на стене – и понял, что это вся квартира и здесь живут.

За клеенчатым столом сидела женщина и чистила кучку небольших рыбок, типа плотвички. Лет ей было шестьдесят, но выглядела она на все восемьдесят: глубочайшие морщины, ввалившиеся щеки, растрепанные седые волосы. Руки были усыпаны чешуей – и, разумеется, не имели ни малейших следов маникюра (когда, интересно, кончится это проклятие, наложенное Зоей, – или я до смерти обречен обращать внимание на чужие ногти?!).

– Вы Антонина Ивановна Харитонова?

– Ну, я.

Женщина сторожко прикрыла горку рыбы газеткой, и я подумал, что, возможно, добыта она с тем или иным нарушением закона – в прудах-отстойниках комбината, к примеру, выловлена.

– Я частный детектив из Москвы, и меня наняли, чтобы расследовать обстоятельства исчезновения вашей дочери, Марии. – Женщина смотрела на меня непонимающим взглядом. – Ваша дочь Мария, – продолжил я более раздельно, – она исчезла в девяностых годах, и ее так и не нашли. В каком году это было?

Глаза женщины потихоньку наполнились слезами.

– Ничего я за нее не получала, – начала она. – Ничего! Ни копейки!

– Не получали? От кого? – ухватился я.

– Не твое дело! – она, кажется, поняла, что проговорилась, поняла, что сделала это зря, и перешла в контрнаступление: – Нечего тут ходить! Вали давай!

В этот момент я понял, что, конечно, совершенно напрасно пришел сюда и ничего мне здесь, в юдоли бедности и скорби, не светит. Но сделал еще одну попытку:

– Ее ведь, Марию, так и не нашли? Может, она просто сбежала? Может, у вас от нее потом весточка какая имелась?

– Нечего тут вынюхивать! Весточка! Мы люди честные, нам чужого не надо.

Я все-таки продолжал свои попытки:

– В те дни, когда Мария исчезла, – с кем она тогда встречалась? С Владом Соснихиным? А может, с Михаилом Ворсятовым?

– Девушка она строгая была. И ничего никому не позволяла. Не то что фляди нынешние. Голову синим накрасит и идет. Проститутки.

– Но у нее ведь был тогда парень? Кто?

– Слушай, иди ты отсюда! Не знаю я ничего.

Тут по коридору затопали быстрые шажочки, дверь распахнулась, и с криком: «Бабушка!» – в комнату ворвалась девочка в бумазейном платьице с пятнами и в колготках, но без обувки. Увидев меня, настороженно остановилась и уставилась во все глазищи. Глазищи у нее были огромные, синие, в окружении длиннющих ресниц.

– Дядя, да, дядя, – сказала про меня бабуля Харитонова. – Щаз он уходит, а мы с тобой кушать будем. Рыбку будем, да? Бабушка пожарит.

Я хоть и понимал, что со дня исчезновения Марии прошло примерно двадцать лет и девочка лет шести никак не может быть ее дочкой, но все-таки спросил:

– А эта девочка чья?

Тут женщина рассердилась не на шутку.

– Ты давай, иди, гуляй! Выспрашивает тут! Милицию щаз вызову! Кто, да что, да чья. Иди давай, мазурик!

Ничего мне не оставалось делать, кроме как с позором ретироваться.

Длинный коридор, замурзанные двери. Даже странно было, что здесь, да в расцвете двадцать первого века, живут люди. Русские люди, не гастарбайтеры какие-нибудь – к тому, что в нечеловеческих условиях у нас ютятся приезжие, мы давно привыкли.

Я вышел на улицу. Только свежая юная листва на разросшихся выше бараков тополях да чвирканье птиц примиряли меня с обстановочкой. Даже кислый запах от комбината стал меньше чувствоваться. Я пошел к остановке в надежде на двенадцатый номер или случайно забредшее сюда такси.

Тут возле меня остановился полицейский «газик». Из него выпрыгнули двое: сержант с «калашниковым» на плече и мужик в штатском – чернявый, малорослый и прыщавый. Сержант выразительно поправил ремень «калаша» на своем плече и аккуратно зашел мне за спину. Штатский прыщавый шибздик попросил, даже ласково:

– Документики ваши предъявите.

В первый момент мне подумалось, что патруль вызвала моя недавняя собеседница Антонина Ивановна – впрочем, дальнейшие события показали, что это вряд ли было так.

Я не стал лезть в бутылку – типа, кто вы да по какому праву. Зачем нарываться? Достал из кармана и протянул штатскому свой паспорт. Тот полистал его, а потом сунул себе во внутренний карман и приказал:

– Проедем.


Алена Румянцева.

Шестью днями ранее.

Москва

Как и договаривались, Андрей высадил Алену на площади Белорусского вокзала. Небрежно чмокнул на прощание. Молвил: «Скоро увидимся. Связь, как договорились». Она вышла. Не закрывая пассажирскую дверцу, помедлила, спросила:

– Не хочешь мне ничего сказать?

– О чем?

Он уставился на нее взором ясным-ясным. Таким, что становилось очевидным: если спросит она его, почему он сделал ей паспорт, который числится в розыске, Андрей отговорится, отбоярится. И будет иметь против нее важную информацию: что она – знает.

Да, именно так ей теперь следовало о нем думать: он не соучастник – подставщик. Не возлюбленный – враг. Нет-нет, она не могла поверить! Андрею-то зачем?! Может, что-то напутал или наврал брательник? Но ему-то какая корысть? Может, как-то братнину информацию можно проверить? Но как? Поехать в Шереметьево и подать липовый паспорт пограничнику – и посмотреть, что будет? Нет, рисковать она не станет.

– Ладно. Прощай, Андрей, – проговорила она и хрястнула дверцей. Это – все? Их роман окончен? Они никогда больше не увидятся? Не может быть! Наверняка имеется какое-то объяснение лажи с паспортом!

«Лексус» умчался. Она посмотрела ему вслед.

Алену на миг охватило знобкое чувство. Словно она здесь, на привокзальной площади, стоит вся голая. И не убежишь, не спрячешься.

Нет-нет, надо взять себя в руки. Надо действовать. Через пару часов (как обещал Андрей) в своем особняке проснется Ворсятов. И начнет искать. Прежде всего – ее.

Рисковать она не будет. Алена достала из сумочки чужой паспорт на имя гражданки Корзухиной и бросила его в урну. И туда же, до кучи, свой собственный телефон. И бодро пошла к зданию вокзала.

Перед делом Андрей убеждал ее оставить оба паспорта на свое имя – и общегражданский, и заграничный – дома в Марьине, у Зюзина. Говорил, что так, дескать, гораздо больше будет похоже, что она исчезла нечаянно, случайно. Однако она его не послушала. И правильно сделала. Хороша бы она была вовсе без документов! Но теперь у нее имелась ксива на свое родное имя. Загранпаспорт, да еще с открытым «шенгеном». Как удачно ей дали греки в прошлом году!

Губернатор, скорее всего, пока спит в своем подмосковном имении. Румянцеву Елену до сих пор не разыскивают и в ближайшие часы искать не будут. Она успеет утечь.

Поезд на Минск отправлялся через двадцать минут. Но идти в кассы покупать билет опасно. Она предъявит паспорт, ее подлинную фамилию занесут в базу – и все. Это след. Завтра утром на перроне в Минске ее может ждать полиция – или она у них там, в Белоруссии, называется по старинке милицией? А договор о выдаче преступников с братской Белоруссией наверняка есть.

Алена отправилась на перрон. Прошла по нему не спеша, выбирая. Проводники и проводницы в форменных тужурках проверяли у пассажиров билеты. Вот вагон «СВ». И девушка милая. Румянцева подошла к ней, спросила:

– Возьмете меня до Минска?

– Билет предъявите – возьму.

– Ой, он десять тыщ наших рублей стоит. Может, у вас дешевле выйдет?

Девушка внимательно сосканировала ее и, по результатам, мотнула головой: «Проходите. Третье купе».

В третьем никого не оказалось. Через семь минут поезд тронулся. Алена не могла поверить своему счастью. Неужели завтра утром она окажется за границей? Пусть за призрачной, братской – но за границей? И никто не будет знать, где она?

Но радость оказалась недолгой. Проводница пришла, сказала чуть слышно:

– Сто долларов.

Алена с радостью, охотно отдала девушке купюру – одну из тех, что они с Андреем похитили сегодня у Ворсятова. Но потом белоруска попросила паспорт.

– Зачем?

– Девушка! О чем вы говорите?! Что я, неизвестно кого буду возить? Здесь, между прочим, государственная граница!

Алена отдала собственный документ, но сказала:

– Я вас прошу. Пожалуйста. ПОЖАЛУЙСТА. Не давайте никому информацию о том, что я ехала. У меня в Москве муж – ну, как муж, живем вместе – придурок, псих настоящий. Ревнует меня к каждому столбу. Да он вдобавок в полиции служит, – Румянцева врала вдохновенно и близко к тексту. – Пробьет ведь документ, узнает, что я в Минске была, – будет потом мне мозг чайной ложечкой выедать: зачем ездила, почему, к кому?

– А что, есть к кому? – жадно спросила проводница.

– Ой, да это старая история, школьный друг. Ничего такого, посидим, драников поедим, прошлое повспоминаем.

Девушка унесла паспорт, и Алена стала терзаться: поверила? Не поверила? Занесет в кондуит? Заложит? Нет? Но об этом станет известно только завтра, а пока надо выпить чаю и попытаться расслабиться.

* * *

Вагон ехал полупустой, к Алене в купе так никого и не подселили. Она попросила у проводницы чаю и мерзавчик коньяку. Однако даже алкоголь не помог. Вагон болтало, трясло, временами он начинал дрожать, словно в лихорадке. Под стать было и состояние. Румянцева спала плохо, то и дело просыпалась – в испарине, в ужасе. Сумка с валютой и прочими ценностями лежала рядом, у головы.

Утром на перроне в Минске никакой наряд полиции ее не ждал. И то слава богу.

Она спустилась в метро. Для того, что она задумала, следовало отъехать подальше от центра. Хотя все равно было опасно. Алена никогда в Белоруссии не бывала, но слышала разговоры, что тут чуть ли не полицейское государство, и местный КГБ за всеми бдит еще более пристально, чем одноименная организация в советские времена. Но что делать! Выбора у нее особого не было.

Алена еще в поезде поменяла у проводницы сто долларов на белорусскую валюту. Купила за сумасшедшее количество местных рублей – больше тысячи – жетончик на метро. Доехала до «Пушкинской». Почему именно до «Пушкинской», объяснить она себе самой не могла. Может, потому, что все ее перипетии начались с того, что вчера у московского метро «Пушкинская» Ворсятов остановил свой «Мерседес» и повез ее ужинать?

Впрочем, в Минске, в отличие от российской столицы, эта станция располагалась совсем не в центре.

Алена вышла. Широченные проспекты. Чисто, солнечно, много воздуха, и мало машин. Где-то она слышала, что «с руки» в Минске машину не поймать. Надо по телефону звонить, заказывать такси в определенное место. Ну, извините. Телефона у нее теперь нет.

А вот и подходящая тачка. Стоит у тротуара – то ли пассажира ждет, то ли водитель передыхает. Что ж, сейчас проверим. А заодно на шофера посмотрим – можно ли доверять, или он прямиком в КГБ отвезет. Алена верила в свою интуицию. Открыла дверцу:

– Здравствуйте.

Водитель ей с ходу понравился: молодой, дружелюбный хитрован.

Алена опустилась на переднее сиденье.

– Вам куда?

– Отвезешь меня к украинской границе? Я оплачу два конца, долларами.


Павел Синичкин.

Город Сольск

Руки мои были завернуты за спину и застегнуты в наручники. Вдобавок цепь браслетов была продета через вертикальный брусок спинки стула – далеко не убежишь. Я сидел в комнате для допросов местного отдела полиции. За столом передо мной возвышался мелкий, черный, прыщавый кавказец – тот самый, который вместе с сержантом задержал меня на улице Подъячева в районе Бумкомбинат. На столе перед мужиком разложено было то, что я достал по их приказу из карманов: бумажник с правами, ключи от чужой машины и от чужой квартиры (на улице Радищева), секретный телефон, стопка пятитысячных, некогда полученных от Вячеслава Двубратова в виде аванса.

Кроме маленького кавказца, в комнате присутствовал еще один персонаж – за моей спиной маячил настоящий мордоворот, болезненно полный мужик. Тоже в штатском. Похож он был на заплечных дел мастера, поэтому его присутствие мне активно не нравилось.

Надо было понять, какого лешего меня задержали. Вырисовывались разные варианты. Слишком много вариантов, потому как в последнее время я наследил всюду и много. Может быть, до местных ментов дошел сигнал из Москвы и меня хотят допросить в связи с убийством Вячеслава Двубратова? Или я проявил излишнюю активность здесь, в Сольске? И эти полицаи, что собрались вокруг меня, работают на Влада? И я в своих расспросах слишком залез на его территорию? Или, может, губернатор решил меня припугнуть для острастки – чтоб не лез к его женушке, не спаивал? А может, просто бабка Харитонова позвонила в ментовку, на меня нажаловалась? Впрочем, тогда вряд ли в ход пошли бы наручники.

Поэтому я начал первый:

– Скажите, почему я задержан? Каков мой статус? Я подозреваемый? Если да, то в чем? По какому уголовному делу?

– Заткни фонтан, Синичкин, – лениво проговорил кавказец за столом. Он не спеша перебирал мои документы, взвесил в руке стопку банкнот, пересчитывать не стал. Посмотрел визитки. – Частный сыщик, значит. Из Москвы. Приехал тут. Лезешь своим носом в чужие дела. Ковыряешься. Тебя кто сюда прислал?

Я промолчал, но особого пристрастия в своем вопросе кавказец не проявил. Продолжил все тем же неспешным тоном хозяина жизни:

– Нечего тут тебе делать. Нечего лазить всюду. Нос свой сувать. Понял, Синичкин? Птичка, блин, певчая. Давай, уматывай из города, пока цел. Хорошо меня понял? Садись прям щаз на тачку свою и дуй в город-герой Москву, столицу нашей родины. Ты понял меня? Хорошо понял?

Он сделал еле уловимый жест пальцем – я не осознал, что он означал, однако мордоворот, что стоял у меня за спиной, понял его очень даже хорошо. Молниеносным движением надел сверху на мою голову черный полиэтиленовый пакет, плотно прижал его к шее. Я знал о подобных методах допросов, практиковавшихся в российских ментовках. Больше того, некогда написал рапорт об увольнении в том числе потому, что не хотел ни в чем подобном участвовать. Болтали, что методы активного воздействия теперь вроде бы остались в прошлом – но, видимо, далеко не везде. До Сольска очищение рядов органов правопорядка пока не докатилось.

Быть лишенным воздуха – удовольствие не из приятных. Но я, в отличие от многих гражданских жертв подобных пыток, знал, что к чему и почему. Поэтому не стал биться и орать, а просто в самый первый момент вдохнул, сколько мог, и попытался расслабиться. Получилось, честно говоря, не очень. Рефлексы никуда не денешь, и минуту спустя я судорожно вздохнул еще раз. Воздух пока имелся, но маловато. Потом попытался наполнить легкие снова – но воздуха не стало вовсе. Еще один безуспешный глоток. Я дернулся, на радость своим мучителям – и потерял сознание.

Очнулся я оттого, что мордоворот поливал меня водой из графина. Прыщавый кавказец сидел за столом и смеялся.

– Кажется, ты начинаешь понимать, Синичкин, – сказал он весело.

– Гнида ты. Садист. Как земля носит.

– Он пока не все еще понял. Ну-ка, Петруха, повтори.

И издевательство повторилось: черный пакет на моей голове, жесткие чужие пальцы на горле, постепенное утекание воздуха, паника, страх, потеря сознания.

А потом – снова. И снова.

Наконец, при очередном просветлении, я взмолился:

– Хватит, мужики. Хватит. Я все понял. Клянусь вам: прямо сейчас сажусь за руль и больше в Сольск ни ногой. И все, что здесь видел и слышал, – забыл напрочь. Только отпустите. Христом Богом прошу. Хватит. Не надо. Дайте воды. Отведите в туалет. А главное, не мучайте больше.

Кавказец кивнул, и Петруха расстегнул мои наручники. То, что я задумал и предпринял в дальнейшем, было совершеннейшей глупостью, однако я не мог отказать себе в том, чтобы попытаться.

Петрухе я, развернувшись, нанес сдвоенный удар – в глаза и в низ живота. От удвоенной боли он заорал и полностью вышел из строя.

Схватив стул, на котором сидел, я обрушил его через стол на кавказца. Стул – не лучшее оружие в ближнем бою, но мне доставило огромное удовольствие выражение ужаса в его глазах, когда я замахивался. И то, как он полез под стол после моего первого удара.

Но, к сожалению, это было последним приятным событием в моем столь впечатляющем камбэке. Видимо, у этого стервеца под столом имелась тревожная кнопка. Или, что скорее, неподалеку от дверей дежурил их сообщник – он и ворвался. Как раз в тот момент, когда я развернулся от стола и, перепрыгнув через корчащуюся тушу мордоворота, кинулся к выходу. От ворвавшегося в комнату сержанта в форме я немедленно огреб резиновой дубинкой по ушам, а потом по почкам. Затем малыш-кавказец ударил меня сзади ногой в лодыжку. Я начал падать, и удары посыпались на меня один за другим.

* * *

Сколько прошло времени, я не знал.

Наконец короткими вспышками стало возвращаться сознание. Вот меня поливают водой… Кто-то щупает пульс… Меня поднимают на ноги… Кто-то сует мне мои вещи: ключи, телефон, деньги, бумажник. Я машинально беру их и закладываю во внутренний карман куртки.

И вот я уже на улице. На залитой солнцем и, судя по положению светила, утренней улице города Сольска. Я бреду, покачиваясь. Все тело болит. Но кости, кажется, не переломаны. Если только ребра, но это после обработки в участке почти не в счет. Руки-ноги двигаются. Я останавливаюсь у витрины магазина и вглядываюсь в собственное отражение. На лице никаких следов побоев нет. Что-что, а бить наши полицаи умеют: больно, но незаметно.

Где я нахожусь точно, я не знаю. Вчера, когда меня схватили и везли в райотдел, я отслеживал, куда мы едем. Сейчас все вчерашние данные куда-то испарились, но имелось смутное впечатление, что я где-то недалеко от ментовки.

Вдруг возле меня тормозит красивая, свежеумытая с утра черная машина: «Ауди А8», как я замечаю. Задняя дверь лимузина распахивается. Доносится негромкий, но повелительный голос:

– Давай, садись.

Я вглядываюсь. На заднем кожаном сиденье, в глубине, вальяжно раскинулся губернатор Ворсятов.

– Да? – бормочу я. – Зачем? Ваши люди уже достаточно со мной с утра поговорили.

– Мои люди – они тебя сегодня из райотдела освободили. Давай, Паша, не тяни время. Садись, поехали.

Я забираюсь внутрь кондиционированного, пахнущего кожей салона. Успеваю заметить, что губернатор одет значительно скромнее, чем в Москве: простецкий костюмчик, чуть не от «Большевички».

Минуты через три мы останавливаемся у двухэтажного здания райотдела. Бетонный блок на дороге, знак «кирпич», автоматчик в форме с «калашом». Мы с губернатором входим внутрь. Шаги даются мне с трудом, но налицо положительная динамика: каждый последующий получается лучше предыдущего.

Ворсятов подходит к плексигласовой перегородке с надписью: «дежурный». Мордатый старлей, царящий за нею, не обращает на него внимания.

– Начальник у себя? – тихим-тихим голосом спрашивает губернатор. Дежурный поднимает глаза со словами, типа: кто это тут у меня такой борзый? Однако видит моего спутника и – то ли узнает, то ли подпадает под обаяние источаемой им власти – встает и командует куда-то вглубь:

– Ефимов, проводи! – Выскакивает старшина, и дальше мы движемся уже втроем: впереди полицейский, он то и дело полуоборачивается, пытаясь понять, не слишком ли быстро/медленно он передвигается, и в каком настроении пребывает высокое начальство. Дальше шествует непроницаемый глава области, и потом, с отставанием метров на пятнадцать (которое с каждым шагом все растет), ковыляю я.

Когда я дохожу до кабинета начальника отдела, главные слова за дверью уже произнесены. Потому что, вошед, я вижу следующую картину: начальник, толстомясый майор, стоит за своим столом по стойке «смирно» и ест глазами высокое начальство.

– Скажи, – обращается ко мне Ворсятов, – тебя в этом райотделе приходовали?

– Да.

– Кто?

– Фамилий не знаю. Главным был мужик в штатском, похож на кавказца. Маленький, прыщавый.

– Гогоберидзе, – угодливо кивает майор.

Ворсятов оборачивается к нему с немым вопросом. Типа – а дальше? Майор тычет в селектор:

– Гогоберидзе ко мне! Срочно! Мухой! – Возникшую паузу пытается заполнить начальник райотдела. Он бормочет: – Товарищ Михаил Владимирович, мы проведем тщательное внутреннее расследование, и виновные будут строжайшим образом наказаны, вплоть до увольнения из органов. Я – ни сном ни духом. – А потом и вовсе несуразное: – Воспитательная работа в отделе находится на высоком уровне, месяц назад проверяли из областного министерства…

– Заткнись, майор, – устало говорит областной голова.

Наконец в двери, постучав, возникает мой давешний мучитель – носящий, оказывается, красивую грузинскую фамилию Гогоберидзе. Видит меня, начальника по стойке «смирно» и губернатора – и стройный мир в его глазах начинает рушиться, а довольство и превосходство, еще минуту назад игравшие на его физиономии, сменяются крайней степенью растерянности и униженности.

– Ты что, Гогоберидзе, себе позволяешь?! – с ходу, почти без разбежки начинает распаляться майор. – Да я погоны с тебя сниму! Под суд пойдешь! Красную зону топтать!

Ворсятов жестом останавливает его – тот немедленно замолкает. Обращается к грузину, указывая на меня:

– Кто его заказал?

Тот молчит.

– Ну?! – губернатор вдруг хватает Гогоберидзе одной рукой за горло и начинает душить. – Это был Влад?!

Мой мучитель начинает мелко-мелко кивать.

– Когда ты видел Влада?

– Все по телефону. Он мне звонил.

– Что сказал?

– Что здесь, в Сольске, частный сыщик из столицы объявился.

– И?!

– Надо, типа, домой отправить.

– Телефон!

Грузин достает из кармана мобильник, протягивает Ворсятову.

– Ему отдай, – кивает тот на меня. – И открой номер, с какого тебе с этим приказом звонили.

Я беру телефон Гогоберидзе. На всякий случай запоминаю номер, с которого звонил ему Влад. Префикс мобильный, московский.

Губернатор брезгливо вытирает свою руку, душившую грузина, носовым платком.

– Ну, что стоишь?! – накидывается на провинившегося подчиненного, продолжая свою тему, майор. – Давай, проси у человека прощения, пока есть возможность!

И тот вдруг – гордый грузин, етить твою мать! – бухается на колени, подползает ко мне, пытается поцеловать мне туфли. Я гадливо отступаю от него.

– Чтобы и духу в рядах не было, – цедит Ворсятов, кивая на коленопреклоненного, плачущего Гогоберидзе. – И никого из его шайки тоже.

* * *

Когда мы снова возвращаемся к губернаторской «А8», он спрашивает у меня:

– Ты где остановился?

– Радищева, двадцать шесть.

– Поехали, – командует он своему безмолвному и беспрекословному шоферу.

По ходу движения я вспоминаю, что просил меня узнать у губернатора Валерий Петрович Ходасевич. Ворсятова мой вопрос ставит в тупик. Он задумывается, а потом уверенно говорит:

– Это был Вячеслав Двубратов.

– Спасибо. Теперь второй вопрос: что случилось с Марией Харитоновой?

– Это кто?

– Середина девяностых, – напоминаю я. – Девушка, которая встречалась с Владом Соснихиным. Потом она вдруг исчезла.

– Ах да. – И губернатор приказывает шоферу: – Останови. И пойди минут десять погуляй.

Когда водитель молча выполняет его требования, Ворсятов начинает рассказывать:

– Да, Мария. Харитонова, говоришь, ее фамилия? Девчонка эта была Владова. Не знаю, насколько у них серьезно было. Но они встречались. Может, даже жили вместе. Но она проглядь была еще та. Это сразу по ней видно было. Ну, и я… Дело молодое, жеребячье… Однажды Влад в область уехал, надолго. Лето тогда было или конец весны. Как раз кампания «Голосуй или проиграешь» шла. Артисты, концерты, митинги. Короче, Влад их сопровождал. Дело хорошее, денежное. Бабки тогда коробками из-под ксерокса носили. В общем, он уехал. А она тут, в Сольске осталась. И я ее раз на улице встречаю. Случайно. Да, Марией ее звали. Машей. Ну, слово за слово. Предлагаю: зайдем, выпьем? Она говорит: легко. Пошли в бар, выпили. Потом я ей предложил покататься. Я как раз тогда свою первую иномарку купил. «Бээмвуху». «Черный бумер» и все такое. Она и согласилась. Поехали. А что дальше было, я тебе в Москве рассказывал. Хорошая дорога, высоченная скорость. Короче, на повороте вдруг у меня отказывают тормоза. Машина летит метров двадцать и врезается в дерево. Только я тебе в прошлый раз не рассказал, что я не один был. И я-то был пристегнут. А она нет. Я не проследил, да и значения не придавал. И она тоже дура. В общем, вылетела она через лобовое стекло и убилась. Вообще без шансов, без вариантов. Мгновенно, насмерть. А на мне – ни царапины. Ну, и что было делать? В ГАИ звонить, заявлять? Я выпивший, машину разбил, девчонку угробил. А мне двадцать три года. Жизнь и карьера только начинаются. В общем, позвонил я тогда одному своему корешу. Мобильный телефон у меня тогда уже имелся. И сеть в том месте каким-то чудом ловилась. Короче, приехал на место ДТП мой кореш. А у него джипарь тогда был. Он лопаты на место ДТП подвез, целлофан. Завернули мы в него Машку, погрузили. Отвезли тело в лес. Выкопали яму, забросали. И все. Народу я, конечно, сказал, что тачку разбил. Но про Марию никому – ни-ни. Ее, конечно, начали искать. Да ты сам видел (мне доложили, что ты у нее был), какая у нее семья. И что у нас за полиция. Короче, первые – вяло об исчезновении в ментовку заявили. Вторые – вяло начали пропавшего человека искать. Но, естественно, не нашли. Родителям ее я тогда деньжат через своих парней подогнал. Хватило бы и квартиру новую купить, да они все пропили.

Тут я понял, что моя вчерашняя визави в бараке, Харитонова-старшая, связала мой визит, скорее, не с пропавшей дочкой, а с той потраченной семьей выплатой. Типа, может, я инспекция какая.

– А Влад?

– Да, Влад… Через неделю он из своего турне по области вернулся. И, конечно, тоже стал разыскивать Марию. Более активно. И меня расспрашивал. Но тоже связать ее со мной и моей аварией не смог. А приятель мой, что избавиться от тела помогал, тоже молчал как рыба. В общем, Влад тоже никаких концов не нашел. Исчезла. Испарилась. Сбежала.

– Кореш ваш, который вам спрятать труп помогал, он кто? И, наверное, он же Харитоновым-старшим деньги давал?

– Неважно.

– Может, он на вас нынче зло затаил? Да болтать начал?

– Намекаешь, это он Владу про ту историю проговорился?

– В жизни все бывает, ничего нельзя исключать. Фамилия-имя его как?

– Э, нет. Ты опять пойдешь человека допрашивать со своей грацией слона в посудной лавке… Не скажу я тебе, Павел, кто он.

– Тогда другой вопрос. Евхаривцева.

– И что?

– Вы ее у Влада отбили?

– Это женушка моя тебе про Евхаривцеву напела, да? Ты вообще зачем сюда приехал, Синичкин? Я тебя для чего подрядил? Баб моих клеить? – И он разразился тирадой, более достойной грузчика с бумкомбината, чем главы российского региона.

Я промолчал, и Ворсятов продолжил:

– Ты должен украденное у меня искать. Алену Румянцеву найти. Сообщника ее. И Влада. А не рыскать тут, в Сольске, в здешнем дерьме своим длинным носом копаться. Все, Синичкин. Не нужен ты мне здесь. Давай, в Москву уматывай. Там работай. Не здесь, а там, ты понял? Или тебя мало Гогоберидзе отфигачил?

* * *

Губернаторская машина высадила меня на бульваре Радищева.

В квартиру бывшего метранпажа на втором этаже я поднялся с трудом.

Квартирный хозяин был дома, но, вероятно, спал. В его комнате бормотал телевизор.

В своей берлоге я стащил пропахшую потом, кровью и насилием майку. Подошел к старинному шкафу, стал рассматривать себя в зеркало. Выглядел я куда лучше, чем себя чувствовал. Впрочем, несколько раз полисмены увлеклись, дали себе волю. След от дубинки тянулся по шее. Еще несколько кровоподтеков – на животе и спине. Физиономия, к счастью, оказалась цела, хотя преуспевающей не выглядела.

В дверь постучал собственник жилья. Я пригласил его войти. Он увидел мой торс и присвистнул.

– Кто это тебя так?

– Полицаи ваши.

– Черт, они умеют. Может, врача вызвать? Или тебя в больничку отвести?

– Не надо ничего. Отлежусь.

Тут зазвонил мой мобильник. Это был Ходасевич из Москвы. Но после того, как мой секретный мобильник побывал в руках Гогоберидзе и присных, он перестал быть секретным. Поэтому я сказал полковнику в отставке:

– Валерий Петрович, я вам перезвоню через полчаса, с другой трубки.

– У тебя все в порядке, Пашенька? – встревожился Ходасевич. Видать, тембр моего голоса и интонация свидетельствовали, что я непросто провел минувшую ночь.

– Более-менее.

С телефона, принадлежавшего Гогоберидзе (его я тоже прихватил с собой), звонить Ходасевичу мне не хотелось. Из него я вдобавок, на всякий случай, вытащил сим-карту и батарейку. Как и из своего бывшего секретного. Поэтому я поворотился к Александру Степановичу:

– Есть просьбочка. Можете сходить, купить мне новую, местную сим-карту?

Я протянул ему тысячу.

– Ну, что ты, Паша, ты и так мне заплатил полной горстью, – смутился тот – однако банкноту взял.

Прошаркал на своих негнущихся алкоголических ножках к выходу и быстро исчез.

Я сел на диван и, как мне показалось, задремал. Ночка в райотделе сказывалась.

Очень быстро вернулся квартирный хозяин с новой симкой.

– На сдачу я купил – вот, – он торжественно продемонстрировал курицу. – Сейчас сварю тебе бульончика. Знаешь, как моя мамашка-покойница говорила? Куриный бульон – это еврейский стрептоцид. А евреи знают толк в лечении. И в курочках.

– Еще хотел попросить. Раз уж вы мой ангел-хранитель. Можете добыть мне телефон Евхаривцевой?

– А, ректорши университета нашего? Которая с губернатором шашни крутит?

– О, вы тоже знаете, что они в отношениях?

– Вся область знает. Номер добыть постараюсь.

Он отправился на кухню, а я обновил только что купленную трубку – набрал Ходасевича.

– Давай, Пашенька, возвращайся в Москву, – с ходу сказал тот. – Ты мне нужен.

– По нашему делу?

– А у меня, Пашенька, других дел сейчас нет.

Никаких сил немедленно садиться за руль я не чувствовал. Гораздо больше меня привлекал расстеленный диван и обещанный квартирным хозяином бульончик. Кроме того, не было ощущения, что в Сольске я покончил со всеми делами. Оставалась еще Евхаривцева – хотя зачем она мне была нужна, я не мог объяснить даже самому себе. Поэтому взмолился перед Ходасевичем:

– Если я завтра с ранья выеду – время терпит?

– Ты там приболел? Голос у тебя совсем слабенький.

– Типа того, – попытался усмехнуться я.

– Давай, выздоравливай, и я жду тебя завтра к вечеру – бодрого и веселого.

Пришаркал с кухни мой арендодатель. Вид он имел торжествующий.

– Нашел я тебе телефон Евхаривцевой! Да не просто телефон, а прямо личный мобильник. Хорошо иметь друзей-журналистов – пусть и бывших. Так что пляши, Пашуня.

– Можно я в другой раз спляшу? – слабо усмехнулся я.

– Да, конечно, конечно, – он протянул мне накорябанный на бумажке номер и утек назад, на кухню.

На новой трубке я нащелкал номер ректорши. Она, как ни странно, сразу ответила.

– Это Павел Синичкин беспокоит, частный сыщик из Москвы. Я разыскиваю Влада Соснихина. Я здесь, в Сольске, и хотел бы с вами встретиться.

Женщина немедленно ответила:

– Приходите в университет сегодня к семи.

Редко когда столь занятые люди так быстро соглашаются на свидание со мной – значит, ректорша хотела мне что-то рассказать? Впрочем, у меня не было сил рефлексировать по этому поводу. Я поставил будильник на пять часов дня, с трудом стащил с себя джинсы и вырубился, даже не успев накрыться одеялом.

Очнулся я сам, без пяти четыре. Страшно хотелось есть и выпить кофе – я счел это благоприятными симптомами. Хотя тело после побоев в ментовке болело не меньше, чем утром, если не сильнее.

Александр Степанович накормил меня крепким бульончиком и напоил не менее крепким кофе. И пусть кофе был растворимым, тарелка и кружка – нечистыми и щербатыми, а ложки – алюминиевыми, но еда и питье придали мне сил, а забота квартирного хозяина тронула. Так всегда в России: немногочисленные (но, к сожалению, властные) жулики, воры, садисты и коррупционеры компенсируются громадной душевностью простого народа.

Я спустился во двор. Мой временный Росинант заскучал от долгого неупотребления. К пыли дорог и разбитой мошкаре на его кузове и стеклах добавилась пыльца от цветения здешних, северных растений. Пыль пахла хвоей – наверно, то были сосны. Впрочем, мыть мой мотор мне совсем не улыбалось, и я счел, что для визита в местный институт сойдет и так.

Здание СГГУ (Сольского государственного гуманитарного университета) представляло собой помпезный билдинг, построенный в пятидесятых годах прошлого века в свойственной сталинскому периоду величавой манере: колонны, портики, державные ступени. В самом вузе пахло щами и молодыми студенческими телами. Юнцы-вечерники радостно сбегали по ступеням после последней пары. Видать, меня пока не следовало списывать в тираж, потому что даже на больного-раненого встречные студенточки метали заинтересованные взгляды.

Ректорша размещалась на самой верхотуре, на третьем этаже. Я еле влез туда по державной лестнице со ступеньками, вытершимися от ног миллионов студиозов. Кабинет оказался чрезвычайно величавым – я таких раньше даже не видывал. В администрации президента скромнее. (Когда-нибудь я, возможно, расскажу о деле, которое приводило меня в администрацию президента.) Так вот, у Евхаривцевой логово в вышину было едва ли не больше, чем в длину, – метров семи, наверное. Потолок терялся в потемках. Вверх возносились огромные окна с переплетами. На противоположной стене вздымались полки с книгами. Сверху нависала гигантская люстра.

Ректорша имела вид бледный и утомленный. Если бы я не знал заранее (из всеведущего Интернета), что она ровесница губернатору и Владу Соснихину, дал бы ей годков на пять-семь больше. Даже странно было, что Ворсятов, в чьем активе имелись такие красотки, как Алена Румянцева и его собственная жена, позарился на подобную, да извинят меня за выражение, клячу. Впрочем, в глазах и речах женщины блистал острый как бритва ум – не это ли притягивало к ней столь пресыщенных мужчин?

– Садитесь, – молвила она. – Вам кто заказал поиски Влада? Ворсятов?

– Вы угадали с первого раза, – улыбнулся я.

– Это хорошо. Значит, финансирование вам обеспечено. И есть шанс, что вы его найдете. А я тогда с большим удовольствием понаблюдаю, как Соснихина будут распинать. В фигуральном смысле, разумеется.

– Чем вам Влад не угодил?

– Он взялся мстить мне. Мелочно, отвратительно, подло. Через моих родных и близких. Через мужа. Детей.

– Мстить – как?

– Не хочу рассказывать. Это отношения к делу не имеет.

– Мстить – за что?

– Что скрывать? Вам все равно, наверно, наговорили. Когда-то я была близка с ним. Он ведь себя считает непревзойденным мастером по этой части. Прямо-таки любовник всех времен и народов. Казанова сольского разлива. И, конечно, когда я предпочла ему Ворсятова, он был чрезвычайно оскорблен. Страшно оскорблен.

– Давно ли это случилось?

– Я ушла от Соснихина к Ворсятову? Года три назад.

«Как раз за это время, – подумал я, – вы, мадам, совершили впечатляющий рывок к вершинам местной власти: председатель городской Думы, руководитель местной ячейки правящей партии, ректор госуниверситета». Но вслух сказал:

– И Соснихин сразу стал мстить вам?

– В том-то и дело, что нет! Он затаился, затих. Единственное, сказал: это тебе с рук не сойдет. Но все три года никак себя не проявлял. Я, грешным делом, обрадовалась: смирился. Но теперь, буквально в последние дни, началось.

– Но как он мог вдруг вам мстить?! Когда его самого найти никто не может?

– Через доверенных лиц. Передавая соответствующие приветы.

– Как это может быть? – я не то чтобы совсем не понимал, но хотел, чтобы она сама раскрыла, что к чему.

– Моего сына – он молодой, но взрослый человек – остановили на машине за городом. Полицейские. Придрались. Обыскали. Нашли наркотики. Возбудили дело. И при этом – передали мне привет от Соснихина.

– Не Гогоберидзе фамилия мента случайно?

– Нет. Не знаю. Не помню. Эпизод номер два. Ко мне в вуз проверка нагрянула. Дескать, я неправильно с нашей студенческой столовой договор заключила, за аренду вузу якобы официально недоплачивали. И опять – с приветом, Влад. Мужа моего законного – мы вместе не живем, хоть и числимся в браке, – налоговая полиция взялась трясти. Обыски в офисе, маски-шоу. У Соснихина вообще все местные силовые структуры – налоговики, полицейские, наркополицейские – в друзьях ходят.

– Но Ворсятов-то круче.

– Круче-то круче, и он, конечно, все эти дела замнет. Но у губернатора других забот нету, что ли? С какой стати мне на него еще и это прикажете вешать?

И тут я понял: главный нерв и опаска этой женщины были не в Соснихине даже. Он – давно (для нее) отработанный пар. А вот Ворсятов – да. Вдруг губернатору надоедят бесконечные и многочисленные просьбы любовницы? Вдруг скажет в один прекрасный момент: надоела ты мне, не хочу я с тобой больше быть. И тогда – прощай, должность ректора, и партийные кулуары, и депутатские интриги и запросы. Она и со мной, наверное, потому с первого звонка согласилась встретиться, что знала от Ворсятова, что тот поручил найти Влада – мне. И хотела выглядеть послушной девочкой и действующего губернатора ни в коей мере не раздражать.

Но вслух я сказал:

– Ваша версия: что Соснихин задумал?

Она ответила немедленно:

– Решил со всем развязаться. Все оборвать. Начать новую жизнь.

– Где он сейчас скрывается?

– Возможно, уже ушел. С концами. Из страны. Тогда ищи ветра в поле.

– Какое место на карте для него любимое?

Она ответила незамедлительно и безапелляционно:

– Карибский бассейн. Доминикана. Пуэрто-Рико. Возможно, Мексика.

Я встал и выполз из-за стола. Движения, да и разговор, давались мне с трудом. На лбу выступил ледяной пот, меня мутило. Гогоберидзе и его заплечных дел мастера пару раз заехали мне и по голове тоже.

На автопилоте я добрался до бульвара Радищева, ставшего для меня за два дня в Сольске родным. Арендодатель где-то шлялся. Я вспомнил о том, что моя бабушка говорила (когда я вдруг расхварывался), что сон – лучшее лекарство. Сейчас я это лекарство готов был принять доброй пригоршней – спать меня тянуло неудержимо. Я добрался до кровати, поставил будильник в новом телефоне на четыре утра и снова улетел в объятия Морфея.

* * *

В четыре утра солнце в северном городе Сольске уже поднялось над горизонтом, и птицы во дворе голосили вовсю.

Квартирный хозяин басовито храпел в своей комнате. На кухне имелись следы вечернего одинокого застолья: рюмка и пара кусков заветрившегося сыра с колбасой.

Я принял ледяной душ и надел предусмотрительно постиранные позавчера футболку и носки.

Когда я вышел из ванной, бывший метранпаж уже проснулся и хлопотал на кухоньке – жарил мне яичницу.

– Куда в такую рань собрался, Паша?

– Пора мне в Москву возвращаться.

– Я так и понял. Поэтому тебе яишня отвальная, с помидорами и салом. Из четырех яиц.

Пока я завтракал и пил кофе, Александр Степанович как бы невзначай, слегка стесняясь, махнул свою первую утреннюю рюмку. На прощание мы с ним обнялись.

– Давай, Паша, береги себя. С ментами на рожон не лезь. А если будешь еще раз у нас в Сольске, мой дом – твой дом. И друзьям своим скажи, если вдруг в наши северные края нагрянут, всегда могут у меня остановиться. Я им дисконт сделаю. А ты вообще живи бесплатно, если соберешься. Хороший ты, Павел, человек.

* * *

Если совершенно не двигаться, то мое избитое тело практически не болело. Жаль, что нельзя было управлять машиной и при этом вовсе не шевелиться. Особенно на наших российских дорогах. Невозможно тут выйти на трассу, включить пятую или шестую передачу и нестись со скоростью за сто, слегка поддавливая акселератор.

У нас ведь хайвеев нет. Деньги все губернаторам на цацки уходят. Поэтому на трассе межобластного значения, коей я следовал, меня встречали разнообразные сюрпризы. То зловещие дыры в асфальте. То ремонт дороги с объездом. То деревенька с ограничением скорости. Приходилось переключаться на пониженную передачу – третью, а то и вторую – и внимательно шоферить, объезжая препятствия.

Встречного и попутного автотранспорта было немного. Тягачи везли балансы – наверное, на виденный мною позавчера Сольский бумкомбинат. Старые «Жигули» советских времен пылили по личным хозяйственным делам. Редко-редко проносились, как хозяева жизни, колесницы-иномарки.

Я ехал на юго-запад, навстречу солнцу, и оно светило мне прямо в глаза – пришлось надеть солнцезащитные очки и опустить козырек. Следовать я снова решил через Кострому. Хотелось повидать Зою. Не то чтобы сердце к ней рвалось – нет. Но мне надо было задать девушке один вопросик.

Где-то на траверзе старинного русского города Вятки, примерно в половине десятого утра, я решил, что звонить Зое, хоть и по отпускному времени, но можно. Все равно сынишка лет восьми-десяти с нею рядом – а эта братва поднимается рано.

Костромской ее номер остался записан в моем предыдущем мобильнике, но я и без того прекрасно его помнил: американская полицейская машина со спущенными колесами, а в ней – мой дружок Санька играет в шахматы, прикладываясь к пол-литре. Словом, 910–173–05–64. Я набрал номер. Девушка откликнулась. Голос у нее был безмятежный, ленивый, сонный.

– Это Павел. Я тебя не разбудил?

– В отпуске меня обычно Артемка будит. А ты не будишь, нет. Просто тревожишь.

– Я возвращаюсь в Москву. Буду в твоих краях проездом. Надо повидаться. Давай я заеду к тебе на дачу – или где ты там живешь.

– Нет-нет, – категорически запротестовала она. – Если надо встречаться, давай в городе. Я подъеду. Когда ты в Костроме будешь приблизительно?

– Навигатор показывает – в восемнадцать тридцать. Но я надеюсь его опередить.

– Ты лучше не лети – дороги у нас сам знаешь какие. А будешь подъезжать, за час позвони.

Я нажал отбой и поехал дальше, все южнее.

Случаются в России в конце весны – начале лета деньки, которые совершенно примиряют с разбитыми дорогами и унылыми деревеньками пообочь, будто бы прямиком перелетевшими из девятнадцатого века. И с больными ребрами и отбитыми (полицейскими) почками. Итак, в дороге меня провожало мягкое ласковое солнце, могучие стволы хвойных лесов и нежная зелень лесов лиственных. И запахи лугов и полей, наполнявшие машину. И птицы, заливающиеся так, что перекрывали шум мотора и шелест шин. Короче, руление, несмотря на тяжелое физическое состояние, даже доставляло мне определенное удовольствие.

Около четырех дня, на подъезде к Костроме, я снова позвонил Зое.

– Встретимся на том же месте, – предложила она.

– В квартире на Лесной, двадцать семь?

– Нет-нет, – засмеялась она. – На «сковородке» – Сусанинской площади, возле пожарной каланчи.

Вскоре я переехал мост через Волгу. Речка блистала.

В центре города я припарковался неподалеку от центральной площади. От смены положения засидевшееся тело заболело с утроенной силой, и я еле доковылял до пожарной каланчи. Я даже – наплевать на условности – уселся в ожидании Зои на бортовой камень.

Наконец появилась она, и в тот миг, когда я ее увидел, я понял, что рад встретить ее – но как друга. Товарища, можно сказать, по работе. И я больше нисколько не вожделею ее – а ведь подобные желания подступали, чего там греха таить, все три предыдущие наши встречи. Слава богу и спасибо Василисе из города Сольска, что они помогли мне понять это. Иначе рано или поздно я бы не сдержался, и мы с Зоей очутились бы в койке. И ни к чему хорошему это бы не привело. Тяжелые объяснения, тоскливое расставание. Нет, сколько раз я давал себе зарок: укладываться с девушкой можно, только если ее по-настоящему любишь, и никак иначе. Не вестись на собственную сексуальную алчбу. И на женские игры, кокетливые штучки. Не морочить голову ни себе, ни им. Вот только очень трудно понять про себя, когда оно приходит, это настоящее чувство. Короткая встреча с учительницей Василисой в Сольске помогла мне понять, каким оно на самом деле бывает. Когда тебе даже наплевать на секс. И хочется просто быть с девушкой рядом. И расстояние в тысячу километров между нами было бы мне не помехой. Эх, Василиса – прошла она мимо своего счастья.

Я с трудом поднялся с асфальта. Зоя вдруг погладила меня прохладной рукой по щеке. Дотронулась до кровоподтека, выглядывающего из выреза майки.

– Что случилось? – заботливо и проникновенно спросила она.

– Бойцы все из той же команды. Как тогда, возле твоего дома. Только на этот раз им повезло больше.

– Как чувствуешь себя?

– Бывало и лучше.

– Может быть, к врачу?

– Нет-нет.

– Ты переночуешь?

– Извини, надо спешить. Хочу к вечеру добраться до Москвы. Дела.

– Что ж, не буду настаивать.

– Слушай, ты меня два раза угощала – давай я тебе устрою алаверды. Пойдем куда-нибудь в хорошее местечко, поедим. У меня с самого Сольска ни крошки во рту.

Она согласилась, и я попросил ее как местную, в каком-то роде, жительницу показать достойную ресторацию.

– Пошли, – она взяла меня под руку.

В этот раз Зоя показалась мне не такой, как в Белокаменной, и даже иной, чем в нашу первую встречу тут, в городе, – более спокойной, мягкой, женственной. Может, сказывалось, что она отдохнула, побыла с сыном, отключилась от столичной гонки?

Девушка, как и в прошлый раз, привела меня на берег Волги. Великая русская река здесь еще не выглядела великой – но мощный потенциал, вращающий могучие турбины и перегоняющий сотни кораблей, в ней чувствовался. Мы с Зоей поднялись на дебаркадер. Зал был обустроен в тяжеловатом стиле ретро, заставляя вспомнить о золотом девятнадцатом веке: чучело медведя, механическое пианино и фотографии из фильма «Жестокий романс», который снимался в городе. Однако погода позволяла, и мы уселись на открытом воздухе.

– Ты, как я понимаю, за рулем, – сказала она. – А я выпью.

– Буду только рад. Ты расслабишься и выдашь мне все тайны. – Я вспомнил, как пил позавчера вместе с губернаторшей, и посмеялся про себя: похоже, в тот день значительно больше секретов выдал я ей, а не наоборот.

– Какие, например, я должна поведать тебе тайны?

– Ты выпей сначала, а потом я спрошу.

На самом деле вызнать у нее я собирался только одно. Но сперва мы пообедали – все было мило, вкусно и непринужденно. Зоя с удовольствием выпила две «Маргариты», я ограничился колой. Наконец, настала пора вопросов-ответов. Я вытащил телефон, открыл фото и предъявил своей собеседнице/собутыльнице.

– Не помню такого, – наморщила она лоб.

Я проводил опознание совсем не по правилам, поэтому демонстрировал не несколько карточек, а лишь одной персоны. И счел возможным задавать наводящие вопросы. Я напомнил, при каких обстоятельствах она могла данного товарища видеть.

– Ах да, – сказала она. – Да, ты прав. Тогда это был он. Да, тот самый, что на снимке.

Больше мне ничего от Зои не было нужно, но я, как истинный джентльмен, предложил подвезти ее на своей машине до той самой дачи, где она проживала с бывшей свекровью и сыном. Она решительно запротестовала.

– Но почему? – удивился я. – Зачем тебе на автобусе душиться или на электричке?

– Нет-нет-нет-нет, – отказалась она категорически.

– Ты боишься, что свекровь увидит, что тебя мужчина провожает? Она разве не понимает, как жизнь устроена? И ты не совсем на себе крест поставила?

– Не в этом дело. – На ее глазах вдруг выступили слезы. – Я не хочу, чтобы ты видел сына. Муж мой когда-то от него убежал.

И она заплакала. Стала утираться, сморкаться в платок, а потом скрылась в туалетной комнате.

А я принялся наблюдать, как течет самая главная русская река, как вспыхивает иглами на солнце, как покачивает наш дебаркадер.

Вскоре вернулась Зоя. Она привела себя в порядок, умылась. Только носик был красный.

Усевшись напротив меня, сказала почти весело, как бы продолжая оборванный разговор:

– Хотя все равно я чувствую, у нас с тобой ничего не склеится.

Возражать я не стал, хотя она – возможно, для этого – сделала паузу. И тогда Зоя призналась:

– Артемка мой болен.

– Что с ним?

– Аутизм. Это не лечится.

– Сочувствую. Конечно, вольно мне утешать – но ведь это не больно? И ведь у таких людей действительно сверхспособности? Говорят, в израильской службе безопасности из аутистов специальную группу создали – анализировать огромные массивы данных.

– Легко говорить со стороны.

– Да, прости, я понимаю.

В итоге я все-таки довез Зою до дачного поселка, где проживала в летние месяцы ее свекровь. Остановился у калитки. Забор был старым и покосившимся, а домик площадью шесть на шесть метров явно построен из подручного материала в советские времена – теперь, возможно, кажущиеся кому-то благословенными. Краска на дощечках, коими был обшит домик, почти смылась дождями и облупилась. Кое-где отвалились и сами дощечки, обнажая труху, которая некогда служила теплоизоляцией. Я невольно подумал о роскошном доме Ворсятова в пригороде Москвы, попрощался с Зоей и дал газку по ухабистому проселку.

С каждым километром, приближавшим меня к Белокаменной, становилось очевидней, что я еду на юг. Солнце перестало сиять над горизонтом, и наступило подобие сумерек. И приближалась столица. Движение делалось интенсивней, а водители наглее. После трех суток, что я прожил без колес или вяло, по-провинциальному, драйвил в Сольске, мне пришлось встряхнуться, чтобы заново прийти в московскую норму.

Припарковался я, из соображений конспирации, за три дома до ходасевичевского и остаток пути преодолел пешком. Чуть более тысячи двухсот километров, с заездом и привалом в Костроме, я преодолел за семнадцать часов.

Отставник-полковник не спал, смотрел свой очередной боевик. Встретил меня радушно. Ни словом не обмолвился по поводу моего побитого состояния – хотя, конечно, все заметил.

– Пойдем, – сказал, – я тебя покормлю, а потом – о деле. Расскажешь, что ты там нарыл. А я – что здесь надумал. А потом дам тебе инструкции, как действовать дальше.


Алена Румянцева.

Неделей ранее.

Где-то в Белоруссии

Вчера ночью, в поезде, следовавшем к Минску, закрывши на собачку купе, Алена подвела свой дебет-кредит.

С точки зрения разовой добычи получалось целое состояние. А если рассматривать, что потом неизвестно, как жить, – выходило не слишком много. Пачка пятисотевровых купюр – итого, пятьдесят тысяч. Початая стопка долларов – на сумму девять с половиной тысяч. Два драгоценных предмета – да, на обоих золото, бриллианты, рубины. Но сколько они будут стоить, если сдать в ломбард? Максимум тысяч пять долларов. Ну, семь. И еще три флешки, которые ей зачем-то дал Андрей. Их она сразу хотела спустить в унитаз – еще в поездной уборной. Но потом решила приберечь – мало ли. Хотя бы надо глянуть, что там записано. Вряд ли, конечно, содержащаяся там информация что-то стоит. Скорее, она может стать для нее истоком серьезной опасности. Но пусть пока полежат.

Свои богатства она распределила следующим образом: драгоценности и свернутые в трубочку тысяч десять евро – в бюстгальтер, в ложбинку между грудей. Пачечку из двадцати стодолларовых купюр – в загранпаспорт, а его засунула в задний карман джинсов, чтобы всегда был при себе. Все остальное – под подкладку сумки, подальше от нескромных глаз.

И когда она попросила на следующее утро на минской улице водителя на старом «Мерседесе» отвезти ее в Украину, тот не моргнув глазом сказал: «Поехали!» Попросил только сразу сто долларов как аванс и залог.

А потом – они выехали из города на кольцевую дорогу – стал потихоньку прощупывать, кто она, да откуда, да зачем ей вдруг в Украину понадобилось, да столь экзотическим путем – на такси. Что ей оставалось? Выдумывать. По возможности, близко к тексту, чтоб не запутаться, чтобы ее не выдал «маасковский» акцент и чтобы не противоречить обстоятельствам, в которых она оказалась.

История получалась, по ее собственному мнению, складная. Она москвичка. Бежит от мужа. Муж – гадкий алкоголик, вонючий и противный (это она взяла от своего реального супруга Зюзина). Но он еще вдобавок полицейский (это как любовник Андрей Шаев). Поэтому благоверный легко может проследить по билетным и пограничным базам данных, куда она отправилась. А она хочет свалить с концами – так, чтоб супруг не вычислил, не нашел. Поэтому в Белоруссию приехала, а отсюда в Украину стремится. Чтобы никаких отметок на границе не осталось. Ведь граница между двумя бывшими советскими республиками если не прозрачная, то полупрозрачная, не правда ли?

Водитель слушал, хмыкал, поддакивал, кивал. Легко переходил с русского на белорусский и украинский.

– Я б таксама такую прыгожую дзывчину, як ты, не адпусцыв! – плотоядно хохотнул он. Потом спросил, на чистом русском: – Куда ты потом, после Украины, собираешься? Или там осядешь? Там сейчас москалей не сильно любят.

– Переберусь куда-нибудь в Евросоюз.

– О! У тебя, значит, виза шенгенская имеется?

– Да, есть, – кивнула она, понимая, что разговор заходит куда-то не туда.

– Тогда зачем тебе в Киев тащиться? Туда ехать пятьсот километров. А до литовской границы – всего сто пятьдесят. И вот он тебе, Евросоюз. Лети, куда хочешь.

И не скажешь ведь ему, что, может, она уже попала в розыск. Что ее реальный паспорт на фамилию Румянцева, возможно, числится в стоп-листе на всех границах Евросоюза как соучастницы разбойного нападения.

Она слабо возразила:

– Вдруг мой муж по базе данных на литовской границе узнает, что я там?

– Как он узнает-то? Российские спецслужбы, конечно, мощные, но не до такой степени. Но смотри, как скажешь. Мне до Киева тебя выгодней везти, заплатишь больше, ведь так?

– Едем в сторону Киева, – сказала она. – И границу с Украиной лучше по какому-нибудь глухому проселку перейдем.

Впоследствии Алена не раз казнила себя за эту фразу, полагая, что, возможно, ею себя выдала.

– Хозяин – барин, так ведь у вас, на Руси, говорят?

И они помчались – по неплохой дороге, мимо ухоженных полей, деревенек, аистиных гнезд – по указателям, написанным кириллицей и лишь немногим отличающимся от русского написания: «Бабруйск, Жлобiн, Гомель».

Алена расслабилась и задремала – сказывалась почти бессонная ночь в поезде. Сумку она прижимала к себе.

Ее разбудил водитель.

– Скоро граница. Пойдем заправимся, перекусим.

Они вышли на заправке, разминая затекшие мышцы. В туалете она привела себя в порядок. Придирчиво осмотрела в зеркало. Выглядела она неважно – сказывалась нервная жизнь беглой преступницы. Ах, зачем, зачем она повелась на сладкие речи Андрея! Зачем согласилась участвовать в придуманном им преступлении! Но ничего не сделаешь. Назад пленку не отмотаешь. Или, как любил напевать Андрей, коверкая слова старой пугачевской песни: «Фарш невозможно провернуть назад». Да, Андрей. Любимый предал ее. Оказался подлым подставщиком. Или нет? Не знал, поддался, недосмотрел? И будет искать ее и ждать? Ах, как она запуталась! Но теперь ей надо готовиться к тому, что, вместо того чтобы наслаждаться в теплых краях нирваной вместе с любимым, ей предстоит колотиться в одиночестве, добывая нелегкий хлеб свой в поте лица. Надолго ли хватит имеющихся у нее запасов? Есть, пить, снимать квартиру, учить язык? Пара лет, никак не больше. А дальше – устраивайся, как знаешь, русская Румянцева.

Она вышла. Шофер за столиком жевал бутерброды, запивал кофе. Белорусские «зайчики» у Алены имелись – после валютно-обменной операции в поезде. Она тоже взяла себе еды и кофейку. Ничего, жизнь продолжалась. Зато она была интересней и разнообразней, чем в салоне «Кейт и Лео» и в однушке в Марьине с Зюзиным.

Они вышли с водителем из помещения заправки. Долгое путешествие сблизило их. Во всяком случае, Алена стала чувствовать к этому парню – высокому, ушлому, но красивому – что-то вроде безотчетной симпатии. И ни о чем не подозревала.

И даже не поняла в первый момент, что случилось, когда шофер вдруг вырвал у нее из рук сумку, грубо толкнул в плечо, так что она отлетела на пару шагов, кинулся к своей машине, вскочил в нее, дал по газам и, визжа покрышками, вылетел с территории бензозаправки на автостраду.


Павел Синичкин.

Москва

На следующее утро после моего возвращения из экспедиции в город Сольск я, получив инструкции Валерия Петровича, отправился прогуляться. Оказывается, неподалеку от его жилья, на тихой столичной Сельскохозяйственной, запрятанный в глубине дворов, размещается настоящий стадион с бодрым именем «Искра». Прожив в Москве всю жизнь, я никогда не знал о его существовании – слишком велика наша столица, много в ней оказывается подобных уголков! На дорожках стадиона шло вялое кипение спортивной жизни. Не спеша поспешали двое джоггеров. Футболисты гоняли пять на пять поперек поля. В районе прыжкового сектора дружно скручивались на своих ковриках йоги.

Я вставил симку и батарейку в ту трубку, что отобрал в Сольске у полицейского по фамилии Гогоберидзе. Потом набрал номер Влада.

Когда мне ответили, представился:

– Это Павел, частный детектив. Это Влад?

– Допустим.

– Если это НЕ Влад, передай ему, что у меня есть к нему разговор. Обоюдно интересный.

– Да, это я.

– Я хочу продать тебе важную информацию. Важную для тебя.

– Ты, Паша, по-моему, на Ворсятова работаешь.

– Я работаю на того, кто больше заплатит.

Когда мы обсуждали будущий разговор, я спросил у отставника-полковника, поверит ли Влад, что я готов за деньги предать своего клиента. Ведь всем известно, что Синичкин всегда справедлив и болезненно щепетилен. Валерий Петрович поморщился: «Не преувеличивай, Паша, свою скромную славу. Кроме того, о жизни каждый судит по тому, что он сам собой представляет. И по тому, какая царит в стране общая атмосфера. А сейчас любой готов другого предать и продать за три копейки». – «Почему же? – возразил я. – Взять нас с вами. Я вас, к примеру, никогда не продам. И вы меня, я уверен, тоже». – «Давай оставим лирику». И мы с Ходасевичем продолжили обсуждать наш план.

Пока мой телефонный разговор с преступником развивался ровно в соответствии с ним. Влад спросил:

– Чего ты хочешь?

– Я знаю две очень важные для тебя вещи, Влад.

– Ну?

– Повторяю: эти знания продаются.

В трубке повисла пауза, и я, воленс-ноленс, вынужден был говорить дальше:

– Во-первых, мне известно, кто конкретно, совместно с маникюршей Аленой, ограбил Михаила Владимировича. Кто он – ее сообщник. И я могу продать эту информацию пострадавшему, то есть моему клиенту. А могу – тебе.

Мой собеседник молчал, поэтому я продолжил:

– И второе. Я знаю, где в настоящий момент находится Алена. И эти сведения также продаются. Продаются – оптом. Цена обоих вопросов – сто тысяч американских долларов. Разумеется, наличными.

Если по первой части нашего предложения мы вчера, до хрипоты проспорив с отставником до трех ночи, пришли в итоге к соглашению и единому мнению, то второй пункт был, откровенно говоря, чистой воды блефом.

Влад, помолчав, ответил:

– Позвони мне через часик, сыщик. Мне надо подумать.

– Э, нет, – сказал я твердо, в полном соответствии с полученными от Ходасевича инструкциями. – Давай договариваться прямо сейчас.

После еще одной паузы в трубке прозвучало:

– Завтра. В час дня. На Манежной площади, возле стеклянного купола – того, что с фонтанами и Георгием Победоносцем. Приходи один. Я тебя знаю в лицо. Ты меня тоже.

– Принято. Завтра, в час. Манежка, стеклянный купол с фонтаном и святым Георгием.

Я нажал отбой и пошел назад, в гостеприимную квартиру Ходасевича. Телефон я выключать не стал и батарейку с симкой из него не доставал.

* * *

Весь последующий день мы с отставником-полковником бездельничали. Валерий Петрович запретил мне даже говорить о нашем деле – мол, все, что могли, мы обсудили вчера ночью и сегодня утром, к чему зря воздух сотрясать? Ходасевич приготовил фирменное свое блюдо – бигос и даже замесил тесто и нажарил беляшей. Я тоже внес свой вклад в наше совместное хозяйство: научил отставного разведчика смотреть современные сериалы через Интернет. Для премьеры я выбрал «Американцев». Очень мне было интересно, как полковник воспримет историю о советских нелегалах, которые куролесят в городе Вашингтоне под личиной мирных штатовцев в начале рейгановской эпохи. Комментарий Ходасевича, выданный после первой же серии, оказался незатейлив: «Брехня, конечно, от первого до последнего кадра. Но смотреть интересно».

Всегда тяжело ждать, да еще неизвестно чего. Во всяком случае, мне. Однако Валерий Петрович выглядел совершенно безмятежным. Потчевал меня на обед бигосом, на ужин – беляшами со сметаной. Просмотрел вместе со мной едва ли не весь первый сезон «Американцев». Я даже набрался наглости, спросил его, неужели он ничуть не мандражит? Он усмехнулся:

– Если б ты знал, Пашенька, сколько мне по делам службы пришлось ждать, причем зачастую неизвестно чего! И сколько раз не удавалось ничего дождаться!

– Да? Тогда, раз вам выдуманные разведчики не нравятся, расскажите настоящий случай из вашей практики.

– Ладно. Вот тебе один из советских времен. В некотором царстве, в некотором государстве жил-был один месье, мистер или сеньор, имевший ключик от некой двери. И вот в определенный момент он должен был эту дверь открыть – для нас. Затем он получал изрядную сумму в местной валюте и никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах ни он нас, ни мы его не должны были больше видеть. И вот этот сеньор или мистер перед операцией очень стал мандражировать, – Валерий Петрович тот же самый глагол употребил, что и я за десять минут до того. Я думаю, намеренно. Воспитывал меня так. – И вот приходим мы с ним на последнюю, решающую встречу – может, в бистро, а может, в таверну или гаштет. И мы говорим ему: да вы не волнуйтесь, товарищ. У нас ведь здесь, в этом городе и в этой стране, все схвачено. И все пляшут под нашу дудку. Вот смотрите, мы здесь сидим, а ведь нас охраняют. И во время нашего разговора все, кто ни будет по улице мимо этого заведения проходить, абсолютно каждый человек, будут обуты в коричневые ботинки вот такого образца, как на нас. А заведение располагалось в полуподвале. И вот смотрит этот месье или герр на окна, а там и впрямь: одни коричневые ботинки прошли. За ними другие. Потом третьи. Четвертые. Так только они, коричневые, и ходили у окна по тротуару, пока мы с ним обо всем договаривались.

– Круто! – восхитился я. – А как вы этого добились?

– Все тебе расскажи, – проворчал полковник.

– Но открыл этот мистер-герр-мусью нужную дверь в нужный час?

– Естественно.

Кто знает, реальный то был случай или ходасевичевская выдумка, но после нее ждать стало как-то легче.

День безделья помог мне отдохнуть после долгой дороги из Сольска и поправиться опосля тамошних побоев. Ребра и почки по-прежнему болели, но все-таки меньше.

Наконец, около часа ночи, по категорическому настоянию Ходасевича, мы легли. Он в спальне, я на диване в гостиной. О деле даже словом не обмолвились. А что говорить, если все обсудили вчера?


Сутками ранее.

На том же самом месте

Вчера я приехал из Сольска, изгрызенный судьбой и дорогами. Сказался тысячекилометровый путь. Да и после побоев Гогоберидзе и компании не вполне оправился. Но Ходасевич накормил меня пастой болоньезе (иными словами, макаронами по-флотски), напоил кофием – и силы возвернулись ко мне. «Ты расцветаешь прямо на глазах, – пробурчал полковник в отставке. – Что ж, дело молодое».

Мы переместились в два уютнейших кресла в гостиной. Для начала я подробнейшим образом, не опуская деталей, доложил Ходасевичу о моем путешествии в Сольск и Кострому. Не упустил, разумеется, и тот вопрос, что он меня просил задать губернатору, и то, что я по собственной инициативе выяснял у Зои.

По окончании моего рассказа отставник в совершеннейшем стиле Ниро Вульфа буркнул: «Приемлемо», – а затем сказал:

– С самого начала мне показалось странным: зачем убивать мужа Румянцевой? Зачем пытать этого несчастного человека по фамилии Зюзин? Значит, он что-то мог знать? Или кто-то думал, что он знает?

Полковник задавал свои вопросы устно, но они выглядели так весомо, что мне казалось, будто они, как в его записях, усиливаются, в кастильском стиле, еще одним, перевернутым знаком вопроса в начале. А отставник продолжал:

– Не менее удивительным выглядело нападение на твою Зою, которому ты, Паша, по счастью, сумел помешать. Ведь она не была близкой подругой исчезнувшей маникюрши. Значит, она тоже что-то знала? Или кто-то думал, что знает? И теперь, после твоего второго визита в Кострому, мы догадываемся – что.

Пойдем далее. Зачем понадобилось убивать твоего изначального заказчика, помощника губернатора Вячеслава Двубратова? Только для того, чтобы подставить тебя? Довольно странно. Это вообще весьма глупо, только в дамских детективах так бывает, а не в жизни – лишать кого-то жизни, чтобы подвести под удар третье лицо. Гораздо логичнее предположить, что Вячеслав знал что-то лишнее. Или, возможно, ему за что-то мстили. А возможно, воедино сплелись первый и второй мотивы.

Поэтому давай, Паша, теперь пройдемся по тому, что происходило – с самого начала и до конца. И ты, пожалуйста, следи, внимательно и критично, за нитью – может, я где-то сбился или заврался.

Итак, как ты, вероятно, тоже догадался, никакого таинственного сообщника, ограбившего на пару с Румянцевой губернатора, нет и в помине. Есть только один человек: Влад Соснихин. Я заподозрил это еще тогда, когда ты рассказал, что твой заказчик не может припомнить, что в момент разбойного нападения говорил второй грабитель, сообщник Алены. И как звучал его голос. Теперь я в том, что это одно лицо, совершенно уверен.

– Я тоже, – влез со своим мнением я. Ходасевич сделал нетерпеливый отстраняющий жест – типа, не встревай, пока тебя не спрашивают, все-таки, как ни крути, человеком он был нетерпимым и высокомерным.

– Да, Влад Соснихин. Когда-то первый друг Ворсятова и соратник в разнообразных делах бизнеса, однажды ставший его заклятым врагом. Такое бывает. Недаром говорят, что в первейших недругов зачастую превращаются самые близкие родственники. Когда-то, двадцать лет назад, как ты узнал в Сольске, будущий губернатор погубил Марию Харитонову, которая в ту пору являлась девушкой Соснихина. Тайны той автомобильной катастрофы Влад не узнал. Вероятно, до поры до времени. И, возможно, недавно ему открылась истина. Как? Кроме Ворсятова, Марию тайком захоранивал в лесу еще один – как признался тебе губернатор, – третий человек. Вероятно, он же снабжал потом ворсятовскими деньгами семейство погибшей Харитоновой. Кто это – он не выдал. Улик нет, но можно предположить, что этим соучастником являлся тогда Вячеслав Двубратов. Я порылся в Интернете. Ты, кстати, будучи на месте, в Сольске, мог бы тоже выяснить, – не преминул уколоть Валерий Петрович. – Так вот, я установил, что Вячеслав Двубратов некогда учился с твоим заказчиком на одном курсе в Сольском институте. Улик нет, доказательств нет, но имеется версия: именно Двубратов помогал в девяносто шестом Ворсятову скрыть улики после катастрофы с девушкой. А в наши дни Вячеслав неизвестно из каких соображений делится этой тайной с Соснихиным. За что в итоге получает от него в номере московской гостиницы пулю в лоб. Впрочем, это не единственный мотив, отчего Влад мог убить Вячеслава. Но к этому мы еще вернемся.

Далее. У Соснихина имелась другая причина, почему вдруг его приятельство и сотрудничество с губернатором превратились в ярую вражду. А именно – Евхаривцева, ныне ректорша Сольского университета и глава местного отделения правящей партии. Как она сама тебе призналась, ранее она была любовницей Влада – а теперь переметнулась к Михаилу Владимировичу. Насколько я понимаю, Соснихин считает себя мачо, Казановой, первым любовником. Это предательство должно было сильно ударить по его самолюбию.

В итоге у Влада рождается план. Они с Ворсятовым друзья, поэтому он знает о драгоценностях, хранящихся в сейфе в подмосковном особняке сольского губернатора. Я не могу сказать: когда он познакомился с Румянцевой, это происходило совсем случайно? Или он изначально, зная вкус и нравы своего кореша, выбрал ее, чтобы впоследствии подложить Ворсятову? Факт остается фактом: он влюбляет в себя Алену. Скажи, ты видел его, – вдруг прервал течение своей мысли отставник. – Он и вправду такой неотразимый?

– Я ведь не женщина, – усмехнулся я. – Но какая-то чертовщина в нем есть. На таких, по-моему, девчонки западают. И потом учтите: Алена – девушка под сорок. С нелюбимым, вонючим мужем. Не самая сложная добыча.

– Значит, и ты бы справился? – хохотнул Валерий Петрович. Что мне еще нравилось в нем – умение в неожиданный момент разрядить серьезный разговор шуткой, жеребячьим мужчинским ржанием.

– Больше того, – вернул ему шпильку я. – С ней бы даже вы, может, совладали.

– Где уж мне, – усмехнулся Ходасевич. Внешне он нисколько не обиделся, но я достаточно знал его, чтобы заметить, что моя реплика его все-таки задела. – Ладно, вернемся к нашим сольским баранам. Далее идет момент самый тонкий. Ставим себя на место Соснихина. Как познакомить его друга Мишу, губернатора Ворсятова, со своей любовницей Румянцевой? Да так, чтобы тот впоследствии своего приятеля Влада ни в чем не заподозрил? – Отставник сделал паузу. А потом вопросил: – Ты помнишь, о чем я тебя просил узнать у губернатора, когда ты был в Сольске?

– Разумеется. Кто рекомендовал ему маникюршу Румянцеву.

– Именно.

– И тот задумался, но вспомнил: рекомендовал ему ее Вячеслав Двубратов.

– Бинго! Вероятно, именно поэтому – или еще и поэтому – Вячеслав получил в итоге пулю в лоб.

– Но почему начались все эти убийства и покушения? Двубратов, Зюзин, Зоя? Неужели Соснихин изначально планировал устраивать столь громоздкую и резонансную зачистку?

– Подожди, Паша. До этого мы еще доберемся. Итак, Ворсятов знакомится с Аленой. И западает на нее. Вероятно, Влад изначально прекрасно знал вкусы своего давнего приятеля, когда подсовывал ему девушку. Начался своего рода лямур де труа: Влад – Румянцева – губернатор, причем первый знает о своем сопернике и управляет ситуацией, а второй не ведает ничего. Нам остается гадать, как и в какой момент маникюрша с Соснихиным, с подачи последнего, решают ограбить Ворсятова. Главное, грабитель наверняка знает о сейфе, о драгоценностях. Подготавливая дело – и, вероятно, собственное бегство за границу, скорее всего, под чужой фамилией, – он, как благородный человек, переписывает на собственную жену в Сольске все свои тамошние предприятия. Наконец, они вместе с Аленой отправляются на дело. Обкрадывают губернатора – о том, как это случилось, мы знаем, даже в деталях. А потом для организатора преступления произошло неожиданное. По всей вероятности, Румянцева начинает вести себя не так, как предусматривал Соснихин. Возможно, она сбегает со своей долей добычи. Именно поэтому Влад и его присные отправляются к ее мужу Зюзину в Марьино и жестоко пытают его – они подозревают, что муж с женой в сговоре и тот знает, куда и почему исчезла Алена. Но супруг, видимо, не располагает информацией, и они его убивают, ничего не добившись. Ситуация выходит у Соснихина из-под контроля. Возможно, он сильно нервничает. Возможно, не в его планах оставаться в России после грабежа – а приходится. И ему надо оправдаться и выглядеть ни в чем не повинным в глазах губернатора. Поэтому он убивает Вячеслава, который в свое время порекомендовал маникюршу Ворсятову. А возможно, еще и потому (доказательств нет), что некогда он помогал губернатору похоронить Марию Харитонову. Присные Соснихина тем временем пытаются похитить Зою.

– Потому, – подхватил я, – что она однажды видела Соснихина. И может опознать его как любовника Румянцевой. Она видела, как он заезжал за Аленой после выпивки. И она-таки опознала его по фотографии – когда я заезжал к ней в Кострому. Кроме того, Соснихин думает, что та с Румянцевой ближе, чем на самом деле, – ведь он видел, как девушки вместе напиваются, и хочет узнать, куда делась Алена.

– Значит, картинка складывается ясная – а, Паша? И внутренне не противоречивая?

– Получается, так.

– И выходит теперь, что самое главное, что Соснихин как организатор и вдохновитель преступления желает знать, где находится Румянцева. И как ее найти.

Я кивнул, соглашаясь.

– Тогда послушай, что мне по своим каналам удалось выяснить. И как мы эту информацию сможем использовать в интересах нашего дела.


Прошли сутки.

Москва, квартира Ходасевича

на Сельскохозяйственной улице

Наш решающий разговор с Валерием Петровичем состоялся вчера, когда я вернулся из Костромы и Сольска. Сегодня ничего интересного, за исключением моего звонка Соснихину и еще одного дела, которое осуществлял в то же время полковник в отставке, мы не творили. Бездельничали, обжирались бигосом и беляшами, смотрели сериалы.

Когда улеглись, я думал, что волнение с ожиданием не дадут мне заснуть до утра, но не тут-то было. Волны сновидений благополучно затянули меня в свой омут.

Проснулся я от звона разбиваемого окна. В темноте от оконного проема пролетело что-то похожее на гранату. Плюхнулось на пол, на ковер. Я вскочил. Я ожидал взрыва. Но раздалось лишь тихое шипение, и я почувствовал сладковатый запах. Вдохнул – раз, два… И свалился на пол, совершенно не помня себя.

Очнулся я все в той же гостиной. Светился ночник над изголовьем моего дивана. За окнами было темно. В стекле зияла изрядная дыра. Часы показывали без четверти три. Голова была тяжелая, как со страшного похмелья. В комнате ощущался сладковатый химический запах – вероятно, того вещества, которым меня вырубили.

Я сидел в кресле, одетый, как спал, в одних семейных трусах. Руки мои были прикручены скотчем к рукояткам кресла. Ноги – к передним ножкам. Рот тоже заклеен скотчем. Я вспомнил, что примерно в таком же положении пребывал пару дней назад в полицейском участке города Сольска. Тогда я попытался выбраться, но не слишком в этом преуспел.

Напротив меня, на таком же кресле, был усажен Ходасевич. Он был связан и обездвижен аналогичным образом, и так же был заклеен его рот. Только, в отличие от меня, его могучее тело было прикрыто не только труселями, но и майкой. Сам он пребывал без сознания.

Наконец, в комнате присутствовала третья персона. Я почти не сомневался, кто это. И впрямь, этим человеком оказался Влад Соснихин.

– А, очнулся, – даже дружелюбно кивнул он мне. – Тогда давай, рассказывай. Только, чур, не орать. Не надо беспокоить соседей. – И он резким движением содрал с моего рта пластырь.

Отдирать оказалось больно, но кричать или звать на помощь я не стал, лишь спросил, кивнув на полковника:

– Что с ним? – Голос мой прозвучал хрипло.

– Живой, – усмехнулся Соснихин. – Пока.

– Что тебе нужно?

– Ты говорил, что знаешь, где Алена? Блефовал?

– Я говорил – эта инфа стоит денег.

– Денег не будет. Эта инфа стоит жизни. Твоей и твоего, хм, престарелого дружка.

– Как я могу быть уверенным? Может, вы все от меня узнаете, а потом убьете. Как Зюзина.

Я знал, что мне следовало разговорить Влада, поэтому пытался изо всех сил, невзирая на серьезную тяжесть в голове.

– Паша, согласись: зачем мне еще два трупа? Расскажешь мне все – и живи себе спокойно.

– Знаешь, как мы с женой губернатора в Сольске играли? Я ей что-то выдаю, а взамен – она мне. Давай и с тобой так. Баш на баш. Мой вопрос первый – мне правда интересно: почему ты убил Вячеслава Двубратова? Он знал лишнее? Или потому, что помогал в свое время Ворсятову от трупа Харитоновой избавиться?

– О, сколько ты всего выведал! Но бывает ведь ситуация не только «или – или», но «и – и» тоже, не правда ли? И знал. И помогал. Сученыш.

– Ответ принят. А Румянцева находится… – На самом деле эти данные вчера получил Валерий Петрович, и это единственная информация, которая у нас имелась. Дальше – все, ни гроша за душой. – Она неделю назад пересекла границу Франции. Прилетела из Киева, из аэропорта Борисполь, в аэропорт «Шарль де Голль».

– Дальше?

– Теперь мой вопрос. Что твои архаровцы собирались сделать с Зоей? Тогда, вечером, на улице Мусы Джалиля?

– По обстоятельствам, – усмехнулся Влад. – Может, запугать. А может, и кончить. А ты что, запал на нее?

– Это вопрос?

– Хитропопый ты, Синичкин. Прям настоящий еврей. Как и твой партнер толстопузый. Одна фамилия чего стоит – Ходасевич!

– Евреев в КГБ не брали. Тем более в разведку.

В этот момент в комнате произошло два события: во-первых, замычал, поднял голову и открыл глаза отставник-полковник. А во-вторых, вошел далеко не безызвестный мне Гогоберидзе. Сказал:

– Влад, херню они несут. Дай я кончу обоих. Тем более к этому молодому гамнюку у меня старые счеты, по Сольску. – Он вынул из кармана нож-выкидушку. Раскрыл лезвие. – Влад, рот ему закрой, чтоб не орал. У него язык сразу развяжется, если к нему меры интенсивного воздействия применить.

– Не надо, не надо, пацаны, – запричитал я.

«Пацаны» было кодовым словом.

Впрочем, я надеялся, что и безо всяких слов друзья полковника держат руку на пульсе.

Мы с Валерием Петровичем, конечно, допускали мысль о том, что Влад явится на встречу со мной в оговоренное по телефону место – у центрального стеклянного купола на Манежной площади. По этому поводу коллеги полковника тоже разрабатывали соответствующую операцию. Однако гораздо больше шансов имелось (согласились мы с отставником), что Влад явится разбираться со мной прямо на квартиру к Ходасевичу.

Поэтому пятнадцатью часами ранее – как раз, когда я ходил звонить Владу в район стадиона «Искра», – в квартиру на Сельскохозяйственной прибыли двое сотрудников технического управления его ведомства. Они оснастили кухню, спальню и гостиную устройствами скрытого видеонаблюдения. Технический уровень их оказался на высоте. Даже я, знающий об их существовании, не обнаружил камер/микрофонов, пока полковник не показал мне их. Группа фээсбэшного спецназа тем временем заняла позиции в районе ходасевичевской квартиры.

Сработали ребята быстро и ловко. Гогоберидзе с ножом почти навис надо мной, но не успел я моргнуть глазом, как он дико заорал. А на месте его кисти, держащей выкидушку, расцвел красный цветок. Секундой позже оба они, полицейский-грузин из Сольска и Влад, лежали, уткнувшись носом в паркет, с заломленными за спину руками, под пятой двух мощных спецназовцев.

Спустя десять минут их увезли, а мы с Ходасевичем до утра писали объяснения (я на кухне, полковник – в гостиной). Вооруженное нападение на сотрудника, пусть и бывшего, – дело нешуточное. Хорошо, что Валерий Петрович заранее проинструктировал меня, что и как говорить/писать: «Ничего не рассказывай, уходи в глухую несознанку». Мол, «приехал к старому приятелю, ко мне то есть, а тут налетели. Кто такие и почему – знать не знаю и ведать не ведаю». Сам отставник выбрал похожую линию защиты: «О готовящемся нападении мне стало известно из оперативных источников, однако о причинах налета мне ничего не известно».

Когда совсем рассвело и первые мирные труженики устремились в сторону метро на работу, фээсбэшники оставили нас в покое. Ни я, ни Ходасевич больше не ложились. Предстояло множество дел – для начала хотя бы вставить разбитое окно в его гостиной.

* * *

С тех пор прошел месяц.

Он был заполнен различными делами и хлопотами – в том числе имеющими непосредственное отношение к рассказанному делу.

Итак, доведу до вас, что происходило в те дни – по возможности в хронологическом порядке. Для начала я в целости и сохранности сдал ходасевичевскому приятелю-шоферу его «Джетту», усеянную разбитой мошкарой и покрытую пыльцой оцветших северных сосен. Тот глянул на спидометр, покивал уважительно: «Почти три тысячи сделал за пять дней. На море, что ли, гонял?» – «Типа того».

Мне почему-то представлялось, что теперь, когда Влад оказался в руках правосудия, у столичных полицейских больше нет причин меня преследовать. Поэтому я позвонил Римке и огорчил ее заявлением, что до конца недели она, так и быть, может догулять – а с понедельника я жду ее на рабочем месте.

Набрал я и намертво впечатанный мне в память (сломанная штатовская полицейская тачка, в нутре которой дружок Саня играет в шахматы, отпивая из пол-литровки) костромской телефон Зои. Сказал, что, кажется, опасность миновала и она может возвращаться в столицу.

– Ах, Пашенька, – промурлыкала девушка, – я всегда знала, что ты меня защитишь.

Я не стал углубляться в дебри телефонного кокетства и предупредил Зою, что ее, возможно, вызовут в качестве свидетеля на допрос в следственный комитет. Сказал: «Про нападение на твоей улице говори, как есть. Хорошо бы тем вурдалакам неоднократный разбой пришили».

Свою собственную «бээмвуху» я обнаружил в целости и сохранности в том дворе на улице Космонавтов, где оставил. Моя девочка изрядно запылилась, да и городские вороны и голуби ее загадили. Я счел, что, может, это к подступающему богатству – и отчасти оказался прав.

Когда я позвонил губернатору Ворсятову и сказал, что Влад арестован, тот сухо молвил: «Хорошо. Значит, аванс ты отработал. Но я жду результатов еще по одной персоне (видимо, имея в виду Алену) и вещам (подразумевая свои бриллиантики и прочие цацки)».

На следующий день я поехал к Ходасевичу – как в самый первый раз, с тортиком. Только машину свою не маскировал, а оставил в его тихом дворике, под окнами квартиры. Мы с полковником мило поболтали. Я горячо поблагодарил его за помощь в деле и, чтобы избежать излишних щепетильных разглагольствований, тайком спрятал конверт с половиной своего гонорара в ящик со столовыми приборами. Не успел сесть в машину – звонок: «Я очень тебе признателен, Паша, но напрасно ты это делаешь. Я тебе помогал совершенно не ради денег, а чтобы свое пенсионерское время занять. Вернись, я возвращу тебе конверт». – «Ну уж, нет», – я нажал на газ.

В тот же день раздался еще один приятный звонок. Телефонировал мой старый друг, полковник Саня Перепелкин из МУРа. Набрал мой номер собственноручно, никаких помощников не утруждая. И сам предложил встретиться – в любом удобном для меня месте. Москва, в особенности Москва криминальная – город не слишком большой, и до него наверняка дошли слухи, что подозреваемый по делам, которые находятся в его юрисдикции, вдруг почему-то задержан «фобосами».

При встрече я рассказал Сане, что к чему, – однако с большими выпусками. Я даже близко не упоминал фамилии губернатора Ворсятова. Да, меня подрядили искать пропавшую Алену Румянцеву. Понятия не имею, почему вдруг некий Влад Соснихин (может, он с ума сошел? Может, маньяк?) стал убивать честных жителей Москвы и Сольской области: Евгения Зюзина, Вячеслава Двубратова. Кроме того, подчиненные Соснихину мерзавцы дважды нападали на меня – на улице Мусы Джалиля и в окрестностях коттеджного поселка Суворино. В третий раз на мою скромную персону Соснихин обрушился лично, в компании действующего сотрудника полиции Гогоберидзе, в квартире полковника Ходасевича – потому-то и приняли их обоих фээсбэшники.

Мой старый друг теперь стал чрезвычайно обходительным – не то что в прошлый раз, когда в одолжении нуждался я. Он позвал меня в тот самый японский ресторан близ Петровки, угощал, потчевал, был веселым, разговорчивым и радушным. В предыдущую встречу я загадал, что больше мы с ним вряд ли когда увидимся – но все перевернулось.

Мне, конечно, была не слишком приятна дружба, которая столь сильно зависит от надобностей его стороны. Да, Перепелкин оказался далеко не то, что полковник Ходасевич, который при любых обстоятельствах готов за тебя в огонь и воду. Хотя кто я, если разобраться, Валерию Петровичу? Даже не седьмая вода на киселе, а вообще совершенно нулевая величина – подумаешь, приятель его падчерицы Татьяны Садовниковой! Татьяну полковник, конечно, нежно любит – но это совершенно не обязывает его любить меня и помогать мне. А вот поди ж ты.

А полицейский полковник Перепелкин, с кем я и в школе милиции учился, и прослужил бок о бок пару лет, и даже от ножа бандитского его прикрывал (как-нибудь расскажу об этом), – тот видите, как себя ведет! Когда ему что от меня нужно – чуть не лебезит. Когда я в беде – брюзгливо меня отчитывает. А все потому, что погоны и карьера оказались для него явно важнее дружеских или простых человеческих отношений. Что ж, надо иметь это в виду – но помнить, что и он мне может при случае все-таки понадобиться. И если он опять станет строить из себя царя горы, недосягаемого для простых, вроде меня, смертных, я напомню ему, как он передо мной стелился, когда я был ему нужен.

Спустя пару дней (столица – город небольшой) я узнал, что Влад Соснихин признан судом обвиняемым в убийстве Зюзина и Двубратова, а также в создании и руководстве организованной преступной группой. Мерой пресечения ему выбрали, разумеется, содержание под стражей – в СИЗО «Матросская Тишина».

Следователь из СК вызвал меня на допрос, и я сгрузил ему примерно то же, что полковнику Перепелкину, даже близко не упоминая фамилии Ворсятова или того, что я ездил в Сольск и что там обнаружил. Да, поведал я ему, я искал Алену Румянцеву по заказу Двубратова, ее не нашел, но обнаружил труп Зюзина, а потом заказчика и два раза подвергся нападениям со стороны неизвестных мне лиц. Двух бандитов, атаковавших меня близ метро «Красногвардейская» и коттеджного поселка Суворино, я опознал. Спросил мимоходом, что с ними сейчас.

– Что с ними? – переспросил следак. – Сидят, ждут суда. Ребята ушлые, не знаю, сумеем ли мы пришить им ОПГ – но неоднократный разбой по предварительному сговору им светит. Значит, до двенадцати лет.

Потом (повторяю, столица криминальная – город маленький) я вдруг с удивлением узнал, что для проведения следственного эксперимента (какого?) Влада Соснихина этапировали (зачем?) в СИЗО города Сольска. А еще через пару дней мне позвонил губернатор Ворсятов.

Первым его вопросом было:

– У тебя «шенген» открыт?

Я ответил положительно, и тогда он велел приехать к нему в московское представительство Сольской области, в котором мы с ним некогда познакомились.

На входе я сдал свой мобильник, и все тот же амбал обыскал меня – но с меньшим, чем в прошлый раз, пристрастием.

Губернатор встретил меня с тем ледяным видом, с каким может приветствовать механик вращающееся для него колесо или шкив. Жестом предложил сесть и передал мне через стол бумагу. Она представляла собой ксерокопию рукописного документа, который был озаглавлен ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ. Документ начинался следующим образом:

«Я, Соснихин Владимир Евгеньевич, 1973 года рождения, адрес по прописке г. Сольск, ул. Октябрьская, д.***, кв. 36, имею сообщить следующее. Исходя из личных неприязненных отношений, которые я в течение последнего года стал испытывать к гр-ну Ворсятову Михаилу Владимировичу, я, самостоятельно и единолично, спланировал и осуществил преступление, направленное против него и принадлежащего ему имущества. *** июня сего года я тайно и скрытно проник в коттедж, арендуемый гр-ном Ворсятовым в поселке Суворино (Московская область, Мытищинский район) по адресу улица Зеленодольская, дом три. («Ага, – подумал я, – губернатор тот роскошный дом, где свершилось преступление, просто скромно снимает. Поэтому особняк в антикоррупционной декларации не значился».) Зная по своим прошлым визитам к Ворсятову о наличии у него сейфа с деньгами и ювелирными украшениями, я единолично, с применением силы и угроз, выведал у Ворсятова код от сейфа. В дальнейшем, вскрыв сейф, похитил из него денежные средства, в разной валюте, на сумму, эквивалентную примерно десяти миллионам рублей, а также часы и ювелирные изделия».

Далее в бумаге шло более-менее связное и правдивое описание дальнейших преступлений Соснихина, включая даже убийство Зюзина и Двубратова, а также, как это ни удивительно, нападение двоих ублюдков на меня и Зою, а потом на меня одного в лесу. Плюс его самого вместе с Гогоберидзе – на нас с Ходасевичем на Сельскохозяйственной.

Уж не знаю, какие меры воздействия применялись к Владу в СИЗО города Сольска, но сдавал он все и всех, кого только можно. Исключая Алену Румянцеву. Особенно меня заинтересовал кусок по поводу того, как он пытался конвертировать золото-бриллианты, похищенные у Ворсятова, в деньги. (Суммы, о которых шла речь, скромно не назывались.) Соснихин растекался в своем признании, что, дескать, осенью прошедшего года он открыл офшорную фирму на Кипре. В дальнейшем ему удалось выйти на контакт с гр-ном ***(фамилия была замазана), который, как ему стало известно, занимался скупкой краденого. На следующий день после ограбления Влад привез похищенные ювелирные изделия к *** для оценки. Они договорились о сделке. Затем 30 процентов от стоимости контракта покупатель перевел на офшорный счет Соснихина. Удостоверившись в этом, Соснихин отдал скупщику остальные драгоценности. Перевел ли оставшуюся часть скупщик, Влад не проверил, так как был арестован.

– Интересно, о какой сумме идет речь? – поинтересовался я у губернатора.

– Меньше знаешь, крепче спишь, – отрезал Ворсятов.

Я пожал плечами. Проворчал:

– Зачем вы меня тогда призвали?

– Затем, что покуда ты выполнил свою работу только на треть. И то некачественно. И я помогаю тебе сделать то, на что ты подписался.

И он швырнул мне второй листок, который точь-в-точь походил на первый. Все та же шапка про чистосердечное признание, и то же начало. Но только текст был совсем иной. Ограбление Ворсятова, исходя из него, совершили, как и было в действительности, двое: автор признания и Елена Румянцева. Совершили вместе, по предварительному сговору и после тщательного совместного планирования. В сейфе Румянцева взяла себе часть награбленного на сумму, эквивалентную примерно семи миллионам рублей. Соснихин отвез ее после дела на Белорусский вокзал – она имела намерение той же ночью вылететь из Шереметьево за границу. В дальнейшем никаких контактов Влад с Аленой больше не имел. Далее в «чистосердечном признании номер два» описывались все те же преступления Соснихина и его банды: Зюзин, улица Мусы Джалиля, Вячеслав в гостинице «Имперская» и так далее.

– Зачем два признания? – спросил я.

Губернатор не ответил и бросил мне очередной документ. По какому-то дуновению воздуха я понял, что он из всех был основным. Эта бумага представляла собой распечатанное электронное письмо. И оно гласило:


Привет, Аленка! У меня все в порядке. Из страны я выехал. Деньги мне перевели. А ты где? Куда исчезла? Скучаешь? Хотелось бы повидаться уже.

Пока твой

Андрей.


– Кто такой Андрей? – спросил я.

– Влад рассказал нам, что, когда он встречался с Аленой, назвал себя Андреем Шаевым. Капитаном полиции из Москвы.

Я сразу вспомнил полицейского капитана, который, по словам охранников, осматривал поселок Суворино за пару недель до ограбления.

– В письме он мог подать ей тайный сигнал, что работает под контролем, – заметил я.

– Не подал, – возразил губернатор. – Потому что Аленка ответила.

И он бросил мне вторую бумагу – такое же распечатанное электронное письмо:


Добрый день, Андрюшенька! У меня все хорошо. Да, я тоже за границей. Конечно, мой дорогой, я очень по тебе соскучилась, и я очень хочу, чтобы мы поскорее встретились. Приезжай во Францию, в Ниццу, а там я дам знать, как меня найти. Целую, обнимаю тысячу раз.

Твоя А.


После того как Ворсятов дал мне инструкции, как действовать дальше, и мы слегка поторговались относительно условий моей экспедиции, на прощание я спросил его:

– Вячеслав Двубратов. Мой изначальный заказчик. Тот, которого Влад застрелил в гостинице… – Я сделал паузу, но губернатор молчал, и я продолжил: – Это он помогал вам тогда, двадцать лет назад, захоронить погибшую Марию Харитонову? И это был основной мотив, чтобы Соснихин убил его?

Губернатор помолчал, а потом кивнул:

– Да. – И добавил: – Но не только. Двубратов порекомендовал мне в качестве маникюрщицы Алену. А еще – он после моего звонка в ночь ограбления полетел из Сольска в Москву. Утренним и единственным рейсом. Так вот, Влада на том рейсе не было. Так что Вячеслава убирали не только по мотиву личной мести, но и как ценного свидетеля.


Алена Румянцева.

Неделей ранее.

Франция

Конечно, она проверяла свой электронный почтовый ящик – тот самый, который они с Андреем договорились завести, чтобы связываться после побега. Нет, она ему не писала и не ждала, что он напишет. Но – вдруг?

Алена пребывала (как мама ее, покойница, говорила) «в раздрае». Иногда ей казалось, что жизнь кончена. И лучше бы ей вовсе умереть. А иной раз представлялось, что все, наоборот, только начинается. Что судьба дала ей второй шанс. Что она может начать все сначала и прожить новую жизнь.

После того как мерзавец-таксист обокрал ее на границе Белоруссии и Украины, фортуна, как ей показалось, в какой-то момент вновь повернулась к ней лицом. Сперва в образе немолодого белоруса-дальнобойщика, который довез ее – даже сделал крюк специально – прямо до киевского аэропорта Борисполь. И денег не взял, хоть она предлагала.

Потом судьба улыбнулась ей в лице украинского пограничника, который вяло пролистал ее паспорт, спросил, почему она вдруг летит из Киева во Францию, и шлепнул штамп о выезде.

Почему она решила лететь в Париж? На ближайший рейс были билеты, и недорого. Кроме того, она вспоминала свой самый первый визит туда с Зюзиным. Все было роскошно и великолепно, и город тогда улыбался ей – лицами сотен галантных и милых французов. Окутывал любовью молодого тогда, стройненького и любящего мужа. И если ей вдруг суждено оказаться за решеткой (думала она сейчас), то пусть это случится в Париже. Или на пути к нему.

Соседкой по креслу в самолете оказалась говорливая, громокипящая украинка лет сорока. Все расспрашивала Алену, куда она едет, да зачем, да чем занимается по жизни. Узнав, что Румянцева маникюрша, что работала в Белокаменной в одном из самых центровых салонов и не против втихаря подработать, будучи во Франции, пришла в совершенное возбуждение:

– Да тебя мне сам Господь послал! У меня подружка хорошая, совсем француженка – в смысле, что гражданство у нее и замужем за местным была, – салон имеет. Ей мастера во как нужны! – соседка сделала характерный жест у горла. – Она в Ницце живет, место роскошное! Юг, море, Лазурка! Богачи! Наши, ваши, французские!

И когда они приземлились в аэропорту «Шарль-де-Голль», а французские погранцы, измученные беженцами и террористами с Востока, не проявили интереса к прибывшей из Киева Румянцевой, новая знакомица не отходила от Алены, пока не позвонила своей ниццианской подруге и та не согласилась взять «москальку» на работу прямо сейчас – завтра, пусть только приедет.

Вот так и оказалась беглянка и впрямь в благословенном месте, на Лазурном Берегу. Никакой рабочей визы у нее не было. Шенгенская туристическая кончалась через девять месяцев. Языка она не знала. Поэтому хитрая хозяйка-хохлушка платила ей вполовину меньше, чем остальным, легальным мастерам. Обслуживала Алена в основном русскоязычных – местных и изредка туристов. Первые были страшно требовательны и практически не оставляли чаевых. Со вторыми тоже было напряжно: вдруг найдется кто-то из Москвы? Вдруг вычислит ее или случайно явится сам Ворсятов?

Поселилась Алена в крохотной квартирке, настоящей дыре. По сравнению с ней обиталище в Марьине воспринималось чуть ли не дворцом. Но две бриллиантовые безделушки, сбереженные ею, она в ломбард нести не хотела. А остававшаяся валюта из сейфа Ворсятова быстро таяла. А ей, наоборот, следовало копить. И ограничивать себя во всем. Чтобы со временем нелегально купить французские документы и визу. Или следовало перебираться в те края, где цены и уровень жизни ниже – в Индию, Таиланд. Однако там и не заработаешь столько!

В сущности, по сравнению с Москвой если ее жизнь и изменилась, то только в худшую сторону. Она так же пилит и наращивает ногти, только еще более требовательным клиенткам. И платят ей всего лишь четверть от того, что они оставляют в кассе (а не половину, как в «Кейт и Лео»). И если в Белокаменной и Первопрестольной она была гордой россиянкой, с удовольствием говорившей на своем языке, то здесь – одной из многих «понаехавших», дурно изъясняющихся на местном наречии, которые явились отбирать работу и блага у коренных французов.

Впрочем, Алена старалась акцентироваться на том, что для нее переменилось к лучшему. Например, на работу она не ездила на метро. И на трамвае с автобусом. Ходила пешком – отчасти из экономии. Но во многом от того, что путь пролегал по чистым улицам – как правило, всегда залитым светом. И даже если солнце кочегарило вовсю, средиземноморский ветер продувал город, и невыносимо жарко не было. И практически всюду – в ящиках на балконах, в палисадниках и на деревьях – расцветали цветы. А французы, что встречались ей по пути, – те, без исключения, окидывали ее взорами, в которых читалась готовность, а то и приглашение к любви.

Но ведь она пошла на преступление далеко не только для того, чтобы изменить свою судьбу к лучшему! Главным образом она сделала это ради любви. Ради того, чтобы всегда быть со своим Андреем. А он – он подставил ее. Предал. Но вдруг? Вдруг (все чаще начинала думать она)?! Вдруг – нет? Вдруг братец из Черногрязска по пьянке что-то перепутал? И поддельный паспорт, который дал ей Андрей, на самом деле правильный? Вдруг она сама же на любимого нагородила, нанесла напраслины? И он ни в чем не виноват? И совсем не хотел ее подставить?

А главное – чем дольше она была одна, да еще в чужой стране, с чужими нравами и языком, тем меньше ей хотелось связывать свою судьбу с кем угодно из улыбающихся ей на улицах и в салоне французов. И все сильнее и больше хотелось, чтобы рядом оказался Андрей. О, Андрей! Прильнуть бы к его плечу! Забыться в его объятиях! Быть рядом, под его крылом и защитой – так, чтобы он все решал и всем руководил, включая ее собственную жизнь.

И однажды в зачуханном кафе, подключившись к вай-фаю (в квартирешке, которую она сняла, такой роскоши не было), она сначала просмотрела российские новостные сайты – про ограбление в Суворине по-прежнему ни слова. А потом, оттягивая момент, вошла в известный только Андрею почтовый ящик. И, о чудо, там оказалось письмо! И это был не спам!


Павел Синичкин

Скаредный Ворсятов оплатил мне эконом-класс в самолете (не бизнес) и отель четыре звезды (и то пришлось поторговаться, он хотел поселить в «трешку»).

На Лазурном Берегу сезон был в разгаре, поэтому свободные «четыре звезды» оказались далеко от моря, в довольно подозрительном районе. Такси долго кружило меня по здешним улочкам, где из прохожих встречались лишь негры да арабы.

Впрочем, в холле отеля оказалось прохладно, а портье был предупредительным и элегантным (не теряя при этом обычной галльской надменности). Носильщик подхватил мою довольно легкую сумку и переместил ее в номер-мансарду под самой крышей. Я поспешал за ним. По пути он пытался шутить по поводу ее чрезвычайной легкости, но так как я не разумел французского, а он русского и моего английского, понять «бон мо» не довелось. «Вуаля!» – наконец воскликнул он, водружая мой саквояж на полочку для чемоданов, и получил от меня пару евро.

Окно моей мансарды выходило во двор. Почти все окна напротив были наглухо закрыты ставенками. То ли нет никого, то ли народ предавался сиесте.

Не раздеваясь, я улегся на белоснежное покрывало. Достал из сумки планшет и подключился к местному вай-фаю. Мы уговорились с Ворсятовым, что писать Алене я буду непосредственно из Ниццы. Чтобы между моим письмом, ее возможным ответом и нашим вероятным свиданием прошло не слишком много времени. Чтобы она не успевала чрезмерно раздумывать и рефлексировать. И еще: если она вдруг не ответит или что-то заподозрит и откажется встречаться, я перейду к запасному варианту: Римка установит физическое местонахождение «ай-пи-адреса», с которого пишет Румянцева. Моя помощница, правда, пыталась доказать мне, что для того, чтобы ее работа оказалась успешной, я должен взять ее с собой на Лазурку. Но я напомнил, что однажды мы вдвоем уже ездили за границу и ничего хорошего в итоге не вышло, и она затихла.

Чтобы написать Алене от имени Влада, мне требовалось подделаться под его стиль. А для этого – отчасти стать им, преступником и любовником Соснихиным. Понять, как он к ней относится и чего она от него ждет. По всему происшедшему мне было ясно: она влюблена в него. Видимо, сильно и беззаветно. Иначе бы не пошла на преступление. Да, она обожала его, конечно – но безо всякой взаимности. Соснихин просто использовал ее, разыгрывая свою комбинацию.

Я немало повидал влюбленных женщин. Без ложной скромности скажу, что иные даже были очарованы именно мною. Главное, что всех их отличало – они позволяли объекту своей страсти, чтобы он относился к ним высокомерно, снисходительно, свысока. Типа: крошка, ты хочешь быть рядом со мной? Ухаживать за мной и всячески облизывать меня? Ну ладно, так и быть. Позволю тебе. А если ты мне вдруг надоешь – выгоню тебя прочь или уйду сам.

При этом, сочиняя ответ, я должен был делать вид, что отчасти опасаюсь своей любовницы. Вдруг, типа, она захвачена, переметнулась и работает под контролем правоохранительных органов или какой-нибудь мафии?

Предчувствуя, что вот-вот нащупаю нужную интонацию, я отправился в ванную. Холодные струи душа всегда помогали моему скромному мыслительному процессу.

Вытираясь полотенцем, я ходил по номеру. Приблизился к окну. Напротив, через двор-колодец, ставенки вдруг раскрылись, и появилась хорошенькая женская головка. Она – наверное, такое только во Франции возможно – во все глаза, на таясь и не стесняясь, стала рассматривать мою обнаженную, хорошо сложенную (что там греха таить) фигуру. Я улыбнулся и помахал девушке рукой. Она засмеялась и кого-то позвала. В окошке нарисовалась вторая женская головка, обе захохотали, а потом исчезли.

Явление прекрасных нимф стало катализатором моего вдохновения. Я нажал на кнопку, опускавшую механические жалюзи, быстро подошел к планшету и черкнул короткую записку Алене. Я пытался быть одновременно высокомерным и опасливым. И еще очень кратким:


Я в Ницце. Хочу поскорей тебя увидеть. Ты где?


Не ожидая скорого ответа, я отправился погулять по городу. Вышел к морю, прошелся по знаменитому Английскому променаду. По нему шаталась веселая космополитичная толпа. Полоска пляжей вся была завалена телами. Возле известнейшего отеля «Негресско» одна за другим останавливались «Феррари» и «Ламборджини».

Я искупался. Море как море. Солонее, чем Черное, а тем более Белое или Балтийское. Не одна дама в возрасте от пятнадцати и старше, не скрываясь, оглядывала мою фигуру и задницу – и чем старше, тем менее они скрывались. Те, что ближе к шестидесяти, вообще были готовы из купальников выпрыгнуть своими сухими костями. Во избежание неприкрытых приставаний я быстренько покинул пляж.

В ресторане на площади Гарибальди я позволил себе омаров с лангустами и полбутылки ледяного белого – все равно по моим счетам платит Ворсятов. Когда я попросил двойной эспрессо и мороженое на десерт, коротко блямкнул мой телефон: новое письмо. Послание оказалось от Алены. Оно также выглядело лапидарным:


Завтра в парке Шато. В семь вечера.


То, что девушка назначала мне (точнее, Соснихину, а еще точнее – Андрею Шаеву) свидание в парке (по всей вероятности, многолюдном), означало, что она автору письма (в данном случае мне) не вполне доверяла. Что тут скажешь? Правильно делала.

Ницца – город небольшой. Особенно по сравнению с Москвой. Чтобы два раза не ходить, я решил провести рекогносцировку на местности прямо сегодня.

Через старый город, по узким крутым улочкам, я вернулся от площади Гарибальди к морю. Парк Шато (об этом свидетельствовала карта, которую мне любезно вручили в отеле) раскинулся над морем на высокой скале. Подняться туда можно было двумя способами: пенсионерским – на лифте, который размещался в жерле старого колодца, или общечеловеческим, по резко уходящим вверх дорожкам, мимо нескольких кладбищ. Я выбрал молодежную дорогу, пешком, и спустя минут пятнадцать оказался на вершине холма.

Народу здесь было видимо-невидимо. В основном туристы: американцы, китайцы, японцы. Наши тоже случались. Тех, кто коллекционировал впечатления, можно было понять, потому что виды отсюда открывались красивейшие. Направо глянешь (если стоять лицом к морю) – вся, изогнутая дугой, береговая линия Ниццы. Весь пресловутый Английский променад, крохотные человечки на пляжах, наслаждающиеся вечерним купанием, заходящие прямо над набережной на посадку пассажирские самолеты. Налево от парка, в узкой гавани, простирался порт. Там парковались сотни яхт, и белоснежный огромный круизный лайнер медленно отваливал от причала.

В парке кто-то любовался видами – так, что к обзорным площадкам было не протолкнуться, кто-то сидел за столиками многочисленных кафе, а иные – на лавочках или прямо на траве. Замысел Алены стал мне совершенно ясен: в подобной толчее она легко сможет оставаться незамеченной и наблюдать, один ли пришел ее Андрей (то есть Влад Соснихин) и нет ли чего подозрительного.

Побродив по парку, я спустился вниз и вернулся в отель на суперсовременном трамвае. По случаю прибытия в Ниццу я решил пропустить стаканчик-другой в отельном баре. Странно, но после того, как Соснихин оказался задержан и арестован, а я перестал числиться в розыске, я все равно не расслабился. И вот только теперь, в чужой стране, вдруг почувствовал, что меня отпустило. Бармен сделал по моей просьбе бурбон с колой и льдом, и мы чудненько поболтали с ним (по-английски) о футболе и погоде. Николя (так его звали) даже ориентировался в российских реалиях: Халк, Акинфеев, санкции, коррупция, снег.

Но вскоре в баре появились девушки, показавшиеся мне знакомыми. Ах да, это они разглядывали меня голого сегодня через двор-колодец. Нечего говорить, что вскоре мы с ними объединились в своей выпивке.

А к концу вечера одна из них (первая) очутилась в моей постели. Девушка оказалась итальянкой, звавшейся Клаудиа. Мы изрядно налегали на мини-бар в моем номере и друг на друга, и я почувствовал, что от меня отлетели наконец преследовавшие меня в России проблемы.

В общем, расслабился я изрядно и очнулся только в начале второго дня. Плотные жалюзи и ставни были закрыты, и создавалось полное впечатление, что продолжается ночь. Клаудии уже след простыл, оставался лишь терпкий запах любви и ее духов.

Я проверил – от нынешних женщин всего можно ожидать, но кредитки и наличные оказались на месте. А воспоминаний в голове не осталось никаких. И я подумал с раскаянием (которое свойственно большинству мужчин с похмелья): вот, связался с юной иностранной лахудрой. А прекрасную, умную, чуткую Зою даже пальцем не тронул. Побоялся отношений и ответственности. Откуда я знал заранее, может, русской дамочке от меня тоже был нужен простой, незамысловатый и неприкрытый секс? Безо всяких обязательств? И я решил, что, когда вернусь в Москву, обязательно позвоню Зое и приглашу выпить.

Когда я вышел для очень позднего завтрака, портье остановил меня и протянул записку. В ней было одно, написанное от руки печатными буквами, короткое слово: CHIAO. Я спросил у портье: это оставила итальянка Клаудиа? Он кивнул. Я спросил: она съехала? Тот кивнул снова.

Что ж, прощай, Клаудиа. Ты помогла мне. Ни к чему не обязывающие отношения вкупе с изрядной алкогольной интервенцией очень расслабляют. Я чувствовал во всем теле восхитительную легкость.

Но мне пора было подумать о работе.

Около семи вечера, как мы уславливались с Аленой, я снова пришел в парк Шато. Я помнил, что она не знает меня в лицо – впрочем, и от Соснихина, и от Ворсятова можно было ожидать любой двойной игры.

Я прогулялся по парку. Народу, как и вчера, было много. Однако Румянцеву я узнал сразу. Она сидела на скамейке, в солнцезащитных очках на пол-лица, и напряженно всматривалась в тем направлениях, откуда в парке появлялись новые посетители: в сторону лифта и тех ступенек, что вели с улицы. Взглянув на нее, я сразу понял Ворсятова (да и Зюзина с Соснихиным): девушка была очень хороша и очень секси. Конечно, испытания последнего времени оставили на ней свой отпечаток. Одета она была чрезвычайно скромно. Видимо, наряжалась теперь в каком-нибудь секонд-хенде или на Преображенском рынке местного, ниццианского значения: бесформенные джинсы и футболка; волосы спрятаны под панамкой. Я два раза прошел мимо нее. На меня она внимания не обратила. Я к ней не подошел, не окликнул. Народу в парке полно. Кто знает, что придет ей в голову. К тому же я любил играть по своим правилам.

Я мог бы выследить девушку и вызнать, где она проживает, – однако не стал этого делать. Легче немного подождать, пока она созреет и сама упадет мне в руки.

Я спустился вниз, в город, на лифте и отправился все в тот же ресторан на площади Гарибальди ужинать морепродуктами. Телефон звякнул в половине девятого. Послание от Румянцевой звучало слегка истерически (чего ваш покорный слуга и добивался):

Ты не пришел… Что случилось?


Я выждал кофе, десерт и ответил, лишь вернувшись в гостиницу:


Я видел тебя. Выглядишь, кстати, неважно. Не подошел, так как, возможно, за мной следят. Я постараюсь их сбросить с хвоста и, если удастся, буду ждать тебя завтра, в то же самое время, в кафе ***.


Я же говорил, что люблю играть по своим правилам. Практически сразу мне пришел короткий ответ:


ОК.


Кафе, в котором я назначил свидание, размещалось в бедной части города и успехом у туристов, да и горожан, не пользовалось. Я приметил его еще вчера, когда слонялся по улицам города-курорта.

Назавтра в четверть восьмого я прошел мимо него: три столика на улице, четыре в зале. Алена сидела на улице и пила через соломинку колу. Я готов был поклясться, что это было самое дешевое блюдо в меню. В ожидании хахаля она постаралась подкраситься и приодеться: укладочка, маникюрчик. Она нервничала. Однако ее природная, бьющая через край красота была очевидна даже через напряг и более чем скромную одежонку.

Я отодвинул стул и сел напротив. Она остолбенело глянула на меня.

– Я от Андрея, – сказал я.

– Кто вы? Что с ним? – немедленно переспросила она.

– Сожалею. Он в Москве. Он арестован.

Надо было видеть, как меняется ее лицо. Она сразу поняла, что я не вру, и от надежды и ожидания, которыми оно было преисполнено минутой назад, оно окрасилось крайней обидой и разочарованием. На глазах выступили слезы.

Мне было жаль Алену, но я не собирался щадить ее. Она связалась с негодяем и настоящим убийцей и сама пошла на преступление. Пора бы ей снять розовые очки и узнать, как все обстоит на самом деле.

Я представился, кто я, и сказал, что работаю на губернатора Ворсятова. Она дернулась было, но я сказал утешающе:

– Я здесь, в Ницце, один. Нет, кроме меня, никаких мордоворотов. И я не собираюсь вас выкрадывать и в стиле КГБ вывозить в Россию на расправу. А Михаил Владимирович готов вас простить. При определенных условиях, правда – о которых ниже.

– Что с Андреем?

– Я же говорю, он жив, здоров, но арестован и подозревается в нескольких преступлениях. И потом, нет никакого Андрея. Это вымышленное имя, под которым вы знали некоего Влада Соснихина. Если вы позволите, я расскажу вам эту историю с самого начала.

И я поведал ей все: про бывших одноклассников из областного города Сольска – Ворсятова и Соснихина, и как первый сделал карьеру и выбился в губернаторы. А второй однажды, где-то полтора-два года назад, узнал про некогда погибшую по вине первого свою возлюбленную Машу Харитонову. И про переметнувшуюся на сторону сильного Юлию Евхаривцеву. И решил Ворсятову мстить. И орудием мести избрал ее, Алену. Познакомился с ней и влюбил в себя. А потом фактически подложил ее под Ворсятова. И вместе с нею обчистил сейф в подмосковном особняке провинциального губернатора.

– Зачем я-то ему была нужна?! – в отчаянии воскликнула девушка. – Если все так, как вы говорите? Он бы сам мог Ворсятова ограбить!

– Расскажу позже, – поднял я палец. – А пока о том, что творил Соснихин после ограбления.

И я поведал, как убили (неизвестного ей) Вячеслава Двубратова. И как пытались напасть на ее подругу Зою. И, наконец, что Соснихин и подручные убили ее мужа Зюзина. И перед смертью его пытали.

Тут девушка совсем разревелась.

– Я вам не верю! Не верю! Зачем?! Зачем ему Женька?! Зачем он сделал это?!

Хозяин – он же подавальщик – со всевозрастающим недоумением глядел от прилавка через стекло на выясняющих взаимоотношения русских. Алена вскочила и, заливаясь слезами, бросилась внутрь кафе, в туалет. Хозяин подошел ко мне и с опаской и недоверием спросил, все ли в порядке.

– Более-менее, – сказал я. – Извините, но у этой мадам муж умер.

Хозяин сокрушенно покачал головой и спросил, может ли он чем-нибудь помочь. Хорошие все-таки ребята эти империалисты, ничего не скажешь. Я попросил его принести двойной виски мне. И воды – безутешной вдове. Он удалился, притащил заказ, потом повторил мне спиртное. И лишь спустя много-много времени – я уже начал думать, что она не справилась с собой и ушмыгнула через кухню, – все-таки явилась Алена.

И тогда я рассказал ей, в чем заключалась суть ограбления, в котором она участвовала. Что главным для Соснихина была не кража. Кража – мелочовка, приятный гарнир. Главным было – подставить своего друга Ворсятова.

– Он ведь дал вам поддельный паспорт, так? Тот, с которым бы вас задержали на границе? – спросил я. (Об этом сообщил мне, со слов Соснихина, губернатор.)

Она мелко, с ужасом в глазах, закивала.

– И еще, в самый момент ограбления он подсунул вам, вместе с валютой и парой драгоценных вещиц, три флешки из сейфа. Которые содержали некую очень, ОЧЕНЬ компрометирующую Ворсятова информацию. Они у вас?

Она завороженно кивнула.

– Вы смотрели, что на них?

Она отрицательно помотала головой.

– Вы делали с них копии?

– Нет, никаких.

– Очень хорошо. Они при вас?

– Нет, дома.

– Сейчас мы пойдем к вам, и вы отдадите их мне. А если не отдадите – или если вы солгали и сделали с них копию и когда-нибудь попробуете использовать ее, – тогда…

Перед моим отъездом Ворсятов сказал следующее:

– Доведи до Румянцевой и популярно объясни, что дальнейшая ее судьба находится в ее собственных руках. И только от нее зависит, какому из двух признаний Соснихина мы дадим ход. Если она не отдаст тебе флешки или как-то использует их, поясни, ЧТО ее в таком случае ждет: возбуждение дела, экстрадиция, приговор, срок. Если же она окажется разумной девушкой, тогда пусть гуляет, где хочет. Я на нее не то чтобы вовсе зла не держу – нет, я бы ее, конечно, отстегал собственноручно нагайкой. Но мстить, да еще чужими руками, ради собственного удовольствия, не стану. Все равно ведь она оказалась никем и ничем. Просто игрушкой в руках Влада – ты и эту мысль до нее доведи.

Я сказал Румянцевой, что она должна немедленно отдать мне флешки – и забыть про них. Я рассчитался в кафе, отклонив робкую, но гордую ее попытку заплатить за свою колу и воду. А пока мы шли к Алене домой по остывающим после дневной жары улицам Ниццы, я стал развивать идею Ворсятова:

– Я думаю, Алена, вы даже можете вернуться на Родину. Соснихин арестован. Про ваше участие в ограблении никому не известно. Возвращайтесь в свою однушку в Марьине, выходите снова на работу в «Кейт и Лео».

Она брела рядом со мной и молчала.

Жила она, конечно, в настоящей дыре, в подлинном клоповнике. Шестой этаж, под самой крышей. Крутая лестница, без лифта. В коридорах воняло какой-то восточной пищей и раздавалась заунывная восточная мелодия.

Квартира оказалась не больше моего номера в гостинице. Кондиционера тут не было, и царила страшная жара. Казалось, в помещении можно было готовить без применения плиты или микроволновки. Впрочем, в одном углу имелась крохотная кухня с двухконфорочной плитой и раковиной. В другом – душевая кабина. Посредине – матрац. Окно выходило на глухую стену. Чем-то обстановка напомнила мне барак в Сольске, где проживала мать Харитоновой. Только там душевой кабины не имелось – впрочем, французы, известное дело, помешаны на чистоте.

Флешки лежали под матрацем.

Алена отдала их мне.

Я сунул в карман.

– Вы увидите Андрея – то есть, как вы говорите, Влада? – с надеждой спросила она.

– Надеюсь, что нет.

– Сможете передать ему письмо или записку?

– Напишете ему сами. Сейчас это просто. Электронное письмо на СИЗО «Матросская Тишина». Его туда снова перевели из Сольска. И зовут его, напоминаю, Соснихин Владимир.

Она кивнула. Интересно бы мне было прочитать то письмо. Что она там напишет? «Я ненавижу тебя и проклинаю»? Или: «Прощаю тебя за все, только будь со мной»? Неисповедимы извивы женской души, трудно разобраться в них, а тем более предсказать.

Мы с Аленой распрощались, я надеялся, навсегда.

Я скатился по лестнице. Навстречу мне попалась женщина в парандже. На улице уже темнело. Я подумал, что хорошо бы, чтобы билет на Москву из аэропорта Ниццы нашелся на завтра.


Алена Румянцева.

В то же самое время

Когда, наконец, ушел этот красивый и подлый парень из России – Павел, – она распахнула окно настежь, сорвала с себя всю одежду и навзничь рухнула на матрац. Это не помогало, все равно в квартире была душегубка. Но это можно было перенести, это стало почти привычным. А вот моральные страдания… До самого сегодняшнего вечера у нее была надежда. И она крепла – когда Андрей продолжил отвечать ей и говорил, что видел ее в парке Шато. Вот-вот они увидятся, мечтала она, и он ей все объяснит, и дальше все будет хорошо.

И тут явился Павел, все растоптал и доказал, что хорошо больше не будет никогда.

Сначала еще теплилась надежда, что частный сыщик специально все придумал, что он просто троллит ее. Но гость из Москвы рассказывал о таких вещах, о которых знали только она – и Андрей.

И вся история ее последних лет представала перед ней в своей откровенной, неприглядной и ужасающей наготе.

Итак, полтора года назад с ней знакомится человек, которого она знала как Андрея. Но он не Андрей Шаев – капитан полиции. Он – Влад Соснихин, делец из города Сольска. Кто знает, может, он и познакомился с ней специально? Вычислил все, высчитал, чтобы спустя время подсунуть Алену своему другу-недругу Ворсятову? Или эта замечательная идея пришла ему в голову потом, в ходе их отношений?

По-любому, именно Влад-Андрей порекомендовал ее губернатору как мастера.

Он разыгрывал сцены ревности – в то время как знал, что она стала спать с Михаилом. Сам добивался того.

Она ему рассказала про сейф – а ему только того и надо было. Он не спеша и аккуратно подводил ее к идее ограбления.

Уверял, что они с ней, только вдвоем, уедут в теплые края, будут жить вместе в особняке, заведут ребеночка.

А на деле ему нужно было совсем иное. Он подсунул ей фальшивый паспорт. Чтобы ее задержали в ночь ограбления прямо на границе. Чтобы обнаружили у нее флешки. И она, конечно, раскололась бы, когда ее стали допрашивать в российской полиции. Да, ограбили, да сообщник – Андрей Шаев. И полисмены добросовестно искали бы Андрея Шаева, не подозревая, что ее подельник – не кто иной, как Влад Соснихин.

Значит, Андрей (Влад!) просто использовал ее, чтобы сбить со следа и сделать достоянием полиции ту информацию на флешках, что он ей вручил. Все, чтобы ударить по своему недругу Ворсятову как можно больней. По всем фронтам: и обокрасть, и подставить.

Но ей (благодаря брату из Черногрязска) удалось из ловушки упорхнуть (здесь она, несмотря на свое неизбывное горе, почувствовала удовлетворение и радость). Она сбежала – и Влад не знал, куда.

Именно поэтому он пытал мужа, Зюзина. (При мысли о супруге Алена залилась слезами еще горше.) Затем, чтобы выяснить, где она, пытался похитить Зою.

И если все так, как описывал Павел (а сердце подсказывало Алене, что все, увы, обстоит именно так), то слава богу, что Соснихина остановили. И посадили. И ему угрожает срок.

Алена лежала и долго плакала, пока в буквальном смысле не выплакала все слезы. Тогда она потащилась в душ. Тепловатые струи со слабеньким напором давали хоть какое-то облегчение от жары.

Павел сказал ей, что она может вернуться домой, в Москву. Но нет, она не вернется.

Пусть здесь ей плохо – но на Родине, она была уверена, будет еще хуже. Особенно пока там в силе и власти такие люди, как Ворсятов и Соснихин.

И да, она, конечно, соврала. Она видела, какая информация содержится на тех флешках, которые она только что отдала Павлу. Она просмотрела их немедленно, в тот же день, как попала во Францию и смогла чуть-чуть отдышаться. Сведения, содержащиеся там, были настолько явственны и прозрачны, что даже она, простая маникюрша, понимала, что эта информация, если ее обнародовать, способна раздавить не только Ворсятова, но и нескольких человек из правительства, если не весь кабинет. И она, разумеется, оказавшись в Ницце, сделала с тех файлов копии. И даже не пожалела денег, завела ячейку и положила их в банк.

Сейчас – пока нет, слишком свежи и болезненны воспоминания от всего, что случилось, но когда-нибудь – да, когда-нибудь – она придумает, как и для чего она использует ту информацию, что попала ей в руки.


Павел Синичкин

Один прямой билет на завтра на Москву нашелся.

Самолет улетал в четыре дня, поэтому утро, выписавшись из гостиницы, я посвятил тому, чтобы купить подарки дорогим мне людям.

Известному гурману Ходасевичу я приобрел коллекцию вонючих сыров – придется сдавать свою сумку в багаж, в салон с такой вонью не пустят.

Римке (она любит крепкий алкоголь) взял бутылку кальвадоса.

И почему-то мне показалось нужным купить игрушку никогда не виданному мною Артемке, сыночку Зои. Ему я выбрал столь любимую им плюшевую сердитую птичку.


Алена Румянцева.

Прошло полгода

Когда рана, нанесенная ей Андреем-Владом, слегка затянулась и боль отчасти утихла, Алене стало очень жалко Зюзина. И грусть эта не проходила. Муж, конечно, спустил свою собственную жизнь в унитаз, во многом своими собственными руками. Но все-таки убили его из-за нее. Убил ее, Аленин, любовник Андрей (то есть Влад). И поэтому она чувствовала большую, все возрастающую вину.

Но что оставалось ей делать с этой виной? Поправить ничего было нельзя. Оставалось лишь выпросить у Господа прощения. И она молилась и просила – но своими словами.

Отношения Алены с церковью были сложными. Точнее, их не было вовсе. Когда-то, когда ей было лет десять – еще существовал Советский Союз, но уже перестали гнать и притеснять религию, и в Черногрязске открылась церковь, – мама отвела ее туда и окрестила. Но с тех пор в храме Алена бывала всего-то несколько раз. Можно сказать, от случая к случаю. Зайдет с подружкой, купит и поставит свечку, попросит о чем-нибудь Господа. Не исповедовалась и не причащалась она ни разу.

Да! Она знала, что, в случаях, подобных ее, следует исповедаться. Православная церковь в Ницце имелась. Но официально покаяться – это ведь целая история. Говорят, перед этим мероприятием следует поститься, потом идти в церковь, стоять в очереди, как-то по-особенному складывать руки. А потом – что говорить священнику? Как найти слова? «Я убила человека»? Но это ведь неправда. Она, слава богу, Зюзина не убивала. А как сказать? «Из-за меня погиб человек, мой муж»? Но священник переспросит: как это – из-за вас? И что прикажете ответить? Дальше пересказывать ему все? И во всем каяться? Как она встретилась с Андреем – то есть как его там на самом деле – с Соснихиным? Как влюбилась в него и изменила с ним мужу? Как познакомилась с губернатором и сначала не устояла против его домогательств, а потом стала встречаться с ним намеренно, подготавливая ограбление? И потом рассказывать, как они с Андреем, то есть с Владом, решили ограбить Ворсятова? И говорить про сам разбой? И как Влад пытал губернатора? А она стояла рядом пусть безмолвной, но соучастницей? Нет-нет-нет, все это – да хотя бы половину! – она просто не в состоянии выговорить. Никому. Даже священнику. Нет-нет, исповедь – это явно не про нее.

Но все-таки однажды в свой выходной Алена пришла к русской церкви. Храм оказался расположен на улице имени Николая Второго. Рядом был переулок, названный Цесаревич. Сам храм был похож на Василия Блаженного, только выглядел меньше, уютней, камернее. Весь он сиял изумрудно-лазурной краской, как будто недавно построен или отреставрирован.

Алена нерешительно шагнула внутрь ограды. Вдруг навстречу – батюшка. Она засмущалась и, как всегда при встрече с духовным чином, опустила глаза. Но успела заметить, что священник был молодым, высоким, красивым, с умным и каким-то светлым лицом. Проходя мимо, он вдруг радушно сказал ей по-русски: «С праздником!» – и проследовал своей дорогой.

«С праздником? – удивилась она про себя. – А какой сегодня праздник? И как он определил, что она русачка? Но последнее как раз несложно. Без ложной скромности: довольно мало, даже среди хваленых француженок, таких красивых женщин, как она. Да и с поздравлением все, наверное, просто: в церкви, что ни день, какой-нибудь праздник. Иные, вроде Пасхи, по целым неделям отмечают».

Неумело перекрестившись, она вошла (выждав, чтоб не сразу за священником) в храм. Первое, что поразило ее: там оказалось прохладно. На улице в это время даже у моря – настоящее пекло. А тут – или строили хорошо, с выдумкой, или в новейшие времена здание кондиционером оснастили – было приятно свежо.

Хоть и не по карману ей были лишние траты, Алена купила за два евро свечку. Поставила перед иконой Николая Угодника. Оказывается, мама в детстве научила его различать: он – с седой бородой, похожий на Деда Мороза (а Алена и забыла, что это помнит). Помолилась ему за себя – покровителю всех путешественников (откуда-то ведь и про это знала).

А вот куда и перед кем ставить свечу за помин души, не ведала. А спросить не у кого, да и неудобно. В храме была пара человек, но они стояли разрозненно перед алтарем, молились, каждый о своем. И она развернулась и тихо ушла.

Но в храме ей понравилось. Может, из-за того, что там было холодно – в то время как на улицах, даже вечером, жара несусветная, а у нее в квартирешке – вообще круглые сутки ад, и ночь не спасает. И еще она, оказывается, неосознанно скучала по России – а церковь выглядела, и внутри, и снаружи, очень русской. Вдобавок груз, лежащий на ее душе, после посещения храма стал легче.

С тех пор она начала приходить туда, на авеню Николая Второго. Однажды попала на службу. Людей оказалось неожиданно много. Были, судя по виду, и украинцы, и румыны. Много бедных, как она сама. Но большинство – русских, притом изрядно богатых. В основном, конечно, женщины – в платочках от «Эрме» и бриллиантах. Но встречались и мужчины, притом одинокие.

Мысли завертелись было в прежнем направлении: познакомиться с богачом! Влюбить в себя! Устроить свою жизнь! Съехать из ужасной квартиры в арабском квартале! Однако она одернула себя: стоп, хватит. Однажды она уже шла этой дорогой. И чем кончилось? Едва не погибла и не оказалась за решеткой. Чудом осталась на свободе, и неизвестно, надолго ли. Может, как раз сейчас – а она об этом не знает – Россия запросила об ее экстрадиции как сообщницы преступника Соснихина.

Нет, теперь ее удел – ни о чем не мечтать и никуда не стремиться. Как специально для нее сказал в своей проповеди тот самый красивый священник, которого она некогда встретила у ограды (его звали, как нарочно, отец Андрей): «Смиряйтесь и обретете Царствие Небесное». Проповедовал он со всем убеждением, и речь его ей понравилась.

И она стала приходить в храм на улице имени злодейски убитого императора. Не только для того, чтобы помолиться и покаяться, и взгрустнуть о России (которую она, может, больше не увидит). В церкви ей становилась лучше. Ноющая боль в груди и вина на время испарялись. Вдобавок развлечений она себе могла позволить не много. Даже в кино не ходила, экономила. А тут для нее словно роскошный спектакль ставили. Сверкали золотом оклады икон, люстры, расшитые одеяния священников и алтарников. Ангельскими голосами пел хор. Приятным запахом курилось паникадило. Сверкали свечи. Слова и смысл службы, ведущейся на церковнославянском, от нее ускользали – будто спектакль на иностранном языке шел, – но все равно действо выглядело впечатляющим и интересным.

Она скачала из Интернета Евангелие. Сидела в свободные дни на лавочке в парке, в том же Шато над морем (благо, это развлечение тоже было бесплатным), и читала Новый Завет. Потом стала искать пояснения непонятных мест на сайтах, посвященных православию (их в Интернете оказалось много).

Она научилась ставить свечки и молиться за помин души раба Божия Евгения. Потом стала просить у Богородицы, чтобы та дала ей все, что Алене нужно. А что конкретно – по ее, Девы Марии, усмотрению.

А однажды был Алене вещий сон. Точнее, не так. Бывает ведь, когда на границе яви и полусна причудится вдруг чье-то лицо, образ или голос. Так и с ней случилось. (Было это уже в конце осени, когда жара в Ницце сменилась туманами, а порой срывались дожди.) И вот однажды, когда будильник, зовущий на работу, уже прозвенел, за окном еле-еле развиднелась серая хмарь, но сон еще толком не ушел – в этот момент почудился Алене голос. Чем-то похожий на глубокий, красивый голос священника отца Андрея. Произнес он всего два слова. Звучали они странно: ЛОЖНАЯ ПАРАДИГМА.

Слова были явно не из ее, Алениного, лексикона. Второе – так вообще неизвестное. Она его, может, раньше и слышала, но не очень ясно представляла себе, что оно значит. Что-то совершенно заумное. Выходит – раз она термина не знает и им не оперирует – ей и впрямь кто-то свыше его зачем-то продиктовал?

Для того чтобы разобраться, пришлось идти в кафе с вай-фаем, платить за стакан колы, подключаться к Сети. Но те определения парадигмы, что она в Интернете отыскала, ситуации не только не проясняли, но и запутывали еще больше. Прямо голова кругом пошла. И в грамматике, как оказалось, этот термин используется, и в социологии, и в философии. Но пояснения к слову зубодробительные, ничего не понятно. Наконец, среди разной зауми она увидела совсем простое (где-то на сайте типа «философия для чайников»): парадигма – это концепция, система ценностей.

Такая трактовка ей подходила. И делала отчасти понятным, что сказал ей голос. Наверное, подумала она, он имел в виду, что она раньше жила неправильно. Не туда бежала. Не к тому стремилась. Хотелось ей всего и сразу. И славы, и любви, и денег. Со славой-то, понятно, с самого начала не сложилось. А к богатству она рвалась и пыталась добиться – страстно, не разбирая дороги, не считаясь ни с кем и не замечая никого вокруг себя.

И вот к чему все привело. Бедняга Зюзин погиб, умер мученической смертью. Она сама – на чужбине, нелегально, таится в крохотной комнатке и, возможно, разыскивается на Родине за разбой и грабеж. И перспективы ее дальнейшие крайне туманны.

Так, может, надо, действительно, в корне изменить свою жизнь? Отказаться, как голос ей сказал, от ложной парадигмы и взять себе за правило парадигму – иную? Например: ничего не хотеть, жить и радоваться сегодняшнему дню, смиряться (как говорил отец Андрей) и (как призывал он же) делать добрые дела?

И когда Алена подумала об этом, то впервые почти за полгода почувствовала, что жизнь снова стала давать ей цель, надежду, перспективу. Хотя, казалось бы, какая цель может быть в том, чтобы смириться и наслаждаться тем (пусть немногим), что тебе дано? А вот поди ж ты! Какие-то радость и вдохновение вдруг, после долгого отсутствия, появились в груди – взамен тяжести и боли.

А вскоре случилось вот что.

Она познакомилась с молодым, красивым, стройным мальчиком. И не хотела ведь – но он увидел ее, сидящую на скамейке в парке, когда она читала в телефоне Откровения Иоанна Богослова, – и с той минуты просто не давал проходу. «Я в вас влюблен, мадам, с первого взгляда, я не могу жить без вас!» Оказалось, англичанин, зовут Норман, эколог, здесь в командировке, отрабатывает грант, изучает акваторию Средиземноморья на предмет нефтяных пятен и борьбы с ними. И Алена видела и понимала: Норман подлинно не врет, воистину влюблен. И тогда она дала себе волю.

Через месяц их встреч в Ницце, поездок по побережью – месяц, заполненный сумасшедшей страстью (насколько это позволял его, да и ее тяжелый рабочий график), Норман отбыл отрабатывать свой грант дальше, обратно на Альбион. Но звонил каждодневно. Звал к себе. Грозился приехать – на ближайшие выходные.

Алене даже не хотелось думать о возможных преградах, которые, словно непоколебимые глыбы, лежат между нею и новым возлюбленным: у нее нет никакой английской визы (да и сроду не получить), плюс к тому – во Франции она полулегально, работает безо всякого разрешения, а скоро и туристический «шенген» ее закончится. И что тогда? Ее вышлют в Россию? Вдобавок Норман лет на десять ее моложе, и где-то в графстве Сассекс имеется у него мамаша-помещица, которую он очень любит, – как, интересно, потенциальная свекровь посмотрит на беглую русскую преступницу в качестве невестки?

Но об этих проблемах Алене думать не хотелось. А хотелось думать, что – хорошее выражение, она случайно услышала его от одной прихожанки церкви в Ницце и запомнила – «Господь все управит».

И вот однажды – месяца через три после первой встречи с Норманом и спустя месяц, как он уехал, – она вдруг поняла, что беременна.

Спешно купленный в аптеке тест, а потом второй и третий неопровержимо подтвердили догадку.

И почему-то пришло понимание, что это – та самая, не ложная, а настоящая, правильная парадигма, и жить теперь ей предстоит обычно: просто, ясно и незатейливо. И радостно.


Сноски


1

Более подробно об этом можно прочитать в романах Анны и Сергея Литвиновых «Проигравший получает все» и «Бойся своих желаний».

(обратно)


2

На самом деле это цитата из «Золотого теленка» Ильфа и Петрова, и звучит она несколько иначе: «Берлага туманно пояснил: «Я это сделал не в интересах истины, а в интересах правды».

(обратно)


3

Частное охранное предприятие.

(обратно)


4

Организованная преступная группа.

(обратно)

Оглавление

X