Лариса Павловна Соболева - Петля Афродиты [litres]

Петля Афродиты [litres]   (скачать) - Лариса Павловна Соболева

Лариса Соболева
Петля Афродиты

В мире много кривых зеркал, и только одно реальное – это наши дети.

Татьяна Чекрыгина, психолог, психотерапевт, профессор РАЕН

© Л. Соболева

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *


1
Ветер перемен

На улице с утра стояла сплошная пакость: небо затянулось ровной серостью без погрешностей, а ближе к обеду сентябрьские тучи превратили день в настоящие сумерки. Вот-вот польет с неба. Как же не любил Валерий Витальевич дождь, слякоть, сырость… Не успел подумать о мокропогодице, как лобовое стекло засыпали микроскопичные точки – словно по заказу заморосило.

– Я дурак!.. Я немножко сошел с ума.

Это ж надо, как его плющит, выражаясь языком младшего сына. Эмоции наружу, разговаривает вслух, да с таким театральным пафосом – самому противно. Вероятно, пьеса, не нарочно разыгранная им, должна была бы убедить самых черствых зрителей, что Бо́лотов говорит чистую правду и достоин жалости.

– Нет, я идиот, идиот… Надо мной все будут смеяться! Будут, будут! Сам смеялся, кстати, не раз. Ну зачем мне все это?

На самом деле убеждать некого, некому и оценить степень переживаний – насколько они правдивы, некому пожалеть его. Ни для кого не разыгрывался спектакль, нет. Болотов находился в салоне автомобиля один, общался сам с собой, потому и дал волю внутренним стихиям. Механически отмечая в уме дорожные знаки, сигналы светофоров, на автопилоте он жал на педали газа и тормоза – Валерий Витальевич доверял себе. Руль-то держал в руках чуть ли не с пеленок, скорей всего, и первые слова сказал не «мама» или «папа», а «машина» и «бензин».

Так что же делать ему? Болотову не хватало решимости разрубить узел, а он не трус, не слабак, не тюфяк. Но проблема… Но переживания… Но совесть… Эдак прямиком к инфаркту приехать можно, как раз в этом дивном возрасте (слегка за пятьдесят) сердце и дает сбой, особенно у мужиков. Впрочем, Валерий Витальевич здоровьем не обделен. Внешностью тоже. Удачей – безусловно.

– Тянуть не имеет смысла, – уговаривал он себя.

И кружил без цели в центральном районе да вокруг собственного дома, отменив все дела и удрав с работы. Ну, может быть, набирался смелости и сил разрушителя, ибо предстояло разрушить собственную жизнь… или не разрушить – каков будет выбор. На выборе он и застрял.

* * *

В тот же час пожилая сухощавая женщина, одетая с поползновением на шик в лиловое пальто в форме трапеции с большими накладными карманами и экстравагантную шляпу с широкими полями (несмотря на невысокий рост), нервно оглядела заросший тупик в парке. Странно, Вера Ефимовна засомневалась – туда ли попала. А ведь другого парка (к тому же в центре города), где стоит одинокая деревянная беседка, которой лет двести, нет. И никогда не было.

Деревья и кусты, раскрашенные в оранжево-багровые тона, выглядели безобидно, но это все равно не принесло спокойствия, бедняжка никак не могла отдышаться. Не заметив ни одной человеческой фигуры среди осеннего буйства, подернутого полупрозрачной дымкой тумана, Вера Ефимовна зашла в почти развалившуюся беседку. О, как хотела бы она, чтоб эта гнилая постройка исчезла, растворилась в тумане, тогда, возможно, свидание не состоится. Она до спазмов в горле почему-то боялась этого рандеву.

А предстояло ей встретиться здесь с… кем-то. Именно с кем-то, по-другому не скажешь. Это значит, Вера Ефимовна не знала, кто назначил ей свидание и зачем. Но она пришла. Не могла не прийти. Нет, она бежала, выбиваясь из сил, рискуя упасть замертво. И теперь реально ощущала величину своего потрепанного сердца, которое бешено колотилось, словно пыталось разбить грудную клетку и попрыгать вокруг хозяйки. В ее годы беготня и психические перегрузки чреваты непоправимыми ударами по здоровью.

Надо сказать, Вере Ефимовне давали намного меньше предательских паспортных данных. Она не старуха – о нет! Она дама, регулярно и тщательно следившая за собой – масочки, укольчики, мезотерапия, диетки, стильная одежда… И вот тебе уже всего лишь где-то как-то пятьдесят с малюсеньким хвостиком. Но это внешний фактор, на самом деле груз прожитых десятков давит на плечи, пригибает к земле поближе, будто намекая: скоро, скоро займешь свое законное место.

Вера Ефимовна проверила рукой – крепок ли остаток скамьи вдоль дощатой стены, присела на край и задумалась, одновременно переводя дух. А как отдышалась, достала из кармана пальто сверток. И не решилась развернуть. Только руки с сиреневым маникюром подрагивали, пристраиваясь к свертку, чтоб аккуратно достать кое-что неприятное… Нет, не смогла. Она сжала ладони в кулачки, опустила их на колени и рассматривала скомканную газету, подробно вспоминая, как получила этот сверток.

Дней десять назад, или чуть больше, сидела она в сквере, отдыхала. Вера Ефимовна всегда отдыхает после походов по магазинам в небольшом уютном скверике, где есть деревянные скамейки, детская площадка, искусно стриженные кусты и много густой тени от каштанов. Свечерело, потянуло прохладой, а уходить не хотелось. Из внутреннего кармана Вера Ефимовна достала стальную бутылочку и сделала пару глотков, наслаждаясь чудным вкусом кальвадоса. Напиток стоил того, чтобы им наслаждаться, а не проглотить залпом. Зятю привезли кальвадос из Франции в качестве презента, а теща тайком отлила в свою бутылочку, пусть теперь он докажет, что это она стырила – в доме полно народу. У зятя спиртного – все равно что в алкомаркете, Вера Ефимовна всегда дегустирует алкоголь без спроса, ибо не балует зятек родную тещу изысканными напитками. Да-да, никогда не угощает, бессовестный. А ей хочется. Ей все хочется попробовать, изведать, узнать. На то и жизнь дана, жаль, слишком коротка она…

И в тот миг, когда понесло моложавую старушку на философию под сенью каштана, когда задымилась сигаретка в костлявых пальцах с молодежным маникюром, подбежала шустрая девчушка лет двенадцати на тонких ножках и, положив сверток ей на колени, выпалила:

– Это вам передали. – И убежала вприпрыжку по аллее.

Разумеется, Вере Ефимовне не пришла в голову мысль, что это бомба или еще какая гадость. Женщина она, так сказать, глубокая пенсионерка, не политик, не бизнесвумен – некому и не за что подсовывать ей бомбы с гранатами, потому смело развернула газету и…

Внезапно у нее перехватило дыхание. Это было хуже бомбы. Ей подкинули напоминание, что одновременно явилось неким знаком. Да, да, это знак. Плохой к тому же, в этом не было сомнений – иначе зачем эту вещь таким нелепым способом передавать? Но Вера Ефимовна все равно не понимала, что означает знак, точнее – что предвещает. Только нюхом, как беспородная и голодная собака чует кусок спрятанной колбасы, она почуяла злую насмешку, предупреждение, неосознанную угрозу.

Прошло несколько дней. Вера Ефимовна ни на секунду не забывала о «подарке», всегда носила его с собой, чтобы никто из домашних случайно не обнаружил и не пришлось бы объясняться. Она ждала. Ждала, каков будет следующий шаг дарителя, ведь для чего-то он подкинул ей эту вещицу, должен еще дать знать о себе. Не являясь дурой, Вера Ефимовна подготовилась: купила газовый баллончик, хотя пистолет был бы надежней. Пистолет – это внутренняя стабильность, но кто позволит выдать оружие пожилой даме? У зятя есть пистолетик, но до него не добраться, муж дочери либо в кармане его носит, либо в сейф кладет.

Дождалась Вера Ефимовна и следующего «привета». Смотрела однажды вечером аналитическую передачу – о, политика весьма интересное явление, эти передачи ею не пропускались. К тому же ей нравилось козырять фразеологизмами из набора политиков перед друзьями дочери и зятя. Со старушками-соседками она не дружила, бабки на скамейках во дворе – это пошло, давит на психику загробный менталитет и убогое понимание действительности. Вдруг на мобильный поступил звонок, когда она уже перестала ждать пресловутого второго шага:

– Здравствуйте, Вера Ефимовна.

– Кто вы?

– Вы получили одну вещь, надеюсь, узнали ее.

Конечно, узнала! Но голос… Это был не голос, а звук из ржавой трубы – стальной и в то же время глухой, будто не человек говорил, а… робот, к примеру. Неестественный тембр, дурацкая загадочность, напоминание, лежавшее на дне сумки, нехорошие предчувствия – все это до жути пугало Веру Ефимовну. Она поняла, что ответа на свой вопрос не получит, от растерянности задала следующий:

– Вы мужчина или женщина? (В трубке гробовое молчание.) Откуда у вас мой номер? (Молчание.) Что вам нужно, черт возьми?

Видимо, этого вопроса и ждал «робот», ибо сразу же отчеканил без интонаций и пауз:

– Встретимся послезавтра в час дня в городском саду у деревянной беседки возле оврага. Приходите одна – это условие нашей встречи. Никто не должен знать, куда вы идете. Повторяю: никто не должен знать о нашей встрече.

– А если я не приду?..

Объяснять, что будет в случае «не приду», робот не удосужился. Она слушала короткие гудки и в замешательстве закурила, взяв сигарету из пачки, которую оставил в гостиной зять. Не услышала, как вошла дочь, держа вазу с фруктами.

– Мама! – ахнула она. – Ты же бросила курить!

Голос дочери Веру Ефимовну не способен напугать ни при каких обстоятельствах, старушка даже не вздрогнула, а задумчиво произнесла:

– Да? Бросила? Когда?

– Пять лет назад!

– Неужели?.. Извини, я забыла. Пойду… прилягу… Устала.

Она ушла, оставляя за собой хвост сигаретного дыма. И уже очутившись в смежной комнате, слышала, как дочь кому-то сказала, а может, просто произнесла мысль вслух:

– Вот и склероз пришел.

Вера Ефимовна не обиделась. Ерунда все это. А вот то, что ее вынуждают прийти на свидание, сохраняя договор в тайне, следовательно, нагоняя на бедную старушку страху с ужасом вперемежку, это серьезно. Помимо страха ее разъедало любопытство. Вера Ефимовна перебирала все возможные варианты встречи и выстраивала линии обороны, заодно взвешивая: идти или не идти.

Страшно. Из-за дурацкой таинственности страшно.

Мучаясь денно и нощно, она пришла к выводу, что все же один положительный фактор в странности имелся: свидание назначили на час дня. Средь бела дня вряд ли ей грозила беда – правильно? Преступления когда совершаются в подавляющем большинстве? Естественно, в темное время суток. Ночь – друг преступника. Этого было довольно, чтобы Вера Ефимовна отважилась на встречу с неизвестностью.

И вот она здесь, в городском саду у беседки возле оврага. От сырости продрогла, ко всему прочему небо обещало скорый потоп и даже заморосило, а она впопыхах не захватила зонт.

– Здравствуй, Вера Ефимовна… – раздался поблизости приятный голос, но она вздрогнула, потому что все, что ждешь, приходит почему-то неожиданно, и оглянулась… Тайна не приоткрылась мгновенно, к глубокому ее разочарованию. И только когда рассмотрела холодный взгляд на бесстрастном лице, а главное, услышала вопрос:

– Ты действительно не узнаешь меня? – все поняла.

Этот вариант она даже не рассматривала, несмотря на подсказку, брошенную ей на колени долговязой девчонкой с короткой фразой: «Это вам передали». Потому не подготовилась. Да, да, Вера Ефимовна, можно сказать, банально сунула голову в песок, как страус. Но у страуса головка маленькая, мозгов там – с гулькин нос, а она все-таки с большой человеческой головой… Неужели и у нее с возрастом мозг стал меньше размером? Нет, она просто вытравила в себе все, что напоминало о нечистой совести, ее совести. Она сумела забыть за давностью лет, да и жилось ей, в общем-то, прекрасно… но ведь за чужой счет так жилось.

Вера Ефимовна привстала, чувствуя, как мелко дрожат коленки. Ее глаза слезились, а губы беззвучно шептали:

– Не может быть…

* * *

В сущности, Болотов лукавил. Можно сказать, немножко рисовался перед собой же, ведь и в своих глазах желательно выглядеть жертвой, а не палачом, чтобы легче было оправдаться. Только вот никак не получалось вылавировать из собственных хитросплетений. Потому что есть один нюанс: разрушая, Валерий Витальевич намерен построить не менее качественное житие-бытие – такова его задача, воля и желание. Но его желание, только его. Оттого-то на душе и скверно. Да и сомнения, черт их возьми, не пускали к переменам! О, перемены… они всегда тяжелы и непредсказуемы, к ним нужно долго готовиться. И Болотов готовил проникновенную речь:

– Дорогая, пойми, мы переросли друг друга… Нет, так нельзя. Нельзя, нельзя! Звучит как издевательство. Нужно проще… добрее…

Хотелось бы знать, как это – проще? И вообще, что есть – проще? Он застрял на этом непростом слове, не умея его доступно объяснить, а ведь употреблял. И ого сколько раз. Употреблял правильно, но сейчас смысл почему-то ускользал от него. А это важно – понять смысл до глубины.

Поворот! Чертыхнувшись, Валерий Витальевич крутанул руль. Машина, визжа колесами, на полном ходу повернула вправо, из-под колес вверх взметнулась стена воды – дождь и вчера лил, и позавчера, лужи не успевали высыхать. Всю неделю стоит дрянь, а не погода. И настроение абсолютная дрянь.

Машину занесло… Болотов едва справился с управлением. Вот что значит – перейти на режим автопилота. И это в совершенно трезвом состоянии. Поворотник не включил, скорость не снизил, пролетел через зебру, как дурная пуля. А если бы пешеход шел? Идиот! Он же не хочет ни своей, ни чужой смерти.

Валерий Витальевич отер пот со лба ладонью в замшевой перчатке и мысленно поблагодарил судьбу, что простейший маневр при потере контроля завершился без жертв. Опять это слово – просто, простейший, простой, проще… добрее… А уж доброта в его случае – полный абсурд.

– Так, спокойно, – сказал он себе. – Куда ты, Валера, спешишь?

Действительно, куда? Не на тот свет, уж это без сомнения. Он снизил скорость до 30 км, автомобилей все равно мизер на проезжей части, пресловутой скорости общего потока нет, можно ехать как заблагорассудится.

От тонких нитей дождя помутнело пространство, растушевав очертания всего, что окружало и проезжало мимо. Этот размытый фон надежно укрыл ехавший наперерез автомобиль. Заметил опасность Валерий Витальевич в самую последнюю секунду, дал по тормозам, только это уже не могло помочь.

Бааах!!! Дзинь… дзинь… – перезванивались осколки, посыпавшиеся на мокрый асфальт.

Иномарка стального цвета, выезжая на проезжую часть из переулка, нагло вписалась в нос автомобиля Болотова. Катастрофического столкновения не случилось, лишь образовался прямой угол: фара воткнулась в фару, отсюда и характерный взрыв, осколки… Вот только этого не хватало!

– Черт!!! – взревел Болотов после первичного шока, нервически открывая дверцу. Он вылетел из салона в полной уверенности, что свернет челюсть дорожному бандиту, вырвет ему руки-ноги, а после и голову открутит! Открутит и выбросит, тупицам и дуракам голова не нужна! Ух, как чесались кулаки… Да за свою железную лошадку премиум-класса Валерий Витальевич запросто порвет на тесемки!

В то же время, когда он готовился к мордобитию (кстати, это не его стиль общения), из стальной иномарки спокойно, не торопясь, выплыла молодая особа. За секунду в голове Валерия Витальевича отпечатались детали: бежевое кашемировое пальто свободного кроя и с широченными рукавами… лайковые перчатки по локоть… аккуратная стрижка… волосы очень темные… серьги в ушах скромненько сверкнули… Лет ей, наверное… Впрочем, возраст женщины – это шарада! Собственно, Болотов и не пытался угадать, сколько лет припрятала за шиком дорожная бандитка. Он скрежетал зубами, в гневе сжимал кулаки, его ноздри раздувались. В миг тяжелого выбора, когда зашкаливают нервы от избытка напряжения, достаточно ерунды, чтобы сорвать зло на первом встречном. И вдруг такой отличный повод спустить негатив…

Тем временем агрессорша, не задержав на нем взгляда ни на секунду, прошествовала к месту столкновения, присела на корточки, подобрав полы пальто. Она рассматривала «поцеловавшиеся» фары с нетипичным интересом и без паники (что возмутительно!), словно в месте столкновения была полка с косметикой! Куда ж тут отрывать руки-ноги-голову! Но выход-то негативу должен быть? В бессилии Валерий Витальевич, не найдя закономерного применения кулакам, зарычал на дорожную террористку:

– Прежде чем садиться за руль, надо правила выучить! Чтоб от зубов! Чтоб среди ночи!.. Вы хоть какое-то представление имеете, что такое главная дорога?

Она подняла лицо. Красивое, надо признать. Очень. А красивые женщины, к тому же молодые и дорого одетые, «цены себе не сложат». Мерзавка решила выехать на проезжую часть, не считаясь с движением по главной дороге! Мало того, на ее личике Болотов не прочел ни капли сожаления, расстройства, раскаяния! Да хоть бы капризная гримаса отпечаталась: мол, вот дядька поганый, разъездился тут и помешал моему величеству проехать. М-да, в отличие от Болотова, она – само хладнокровие. Наверняка девочка из мажорного клана, папа купил игрушку на колесах – не жалко, еще купит. Если бы выложила заработанные рублики за автомобиль, от ее спокойствия остался бы один пар, который она выпускала бы сейчас, бегая вокруг машин на шестой скорости.

Пока в его голове скакали мысли возмущения, террористка поднялась с корточек, глядя прямо в глаза пострадавшему, и, кажется, удивилась. Наконец-то! Хотя бы удивилась, черт возьми! Но чему?! Ее нестандартная реакция взбесила Болотова вдвойне, а вообще-то…

Если посмотреть на Валерия Витальевича непредвзято и не в критической обстановке, взгляд одобрительно посветлеет, особенно у женщин. Мужчины типа Болотова производят самое благоприятное впечатление практически на всех людей. Пятьдесят четыре, в общем-то, приличный жизненный стаж, это начало пути к закату, но, глядя на Болотова, о закате как-то не думаешь. Он не носит впереди себя брюхо, безобразно нависающее над ремнем, напротив: подтянут, статен, с ходу видно, что нарастил Валерий Витальевич крепкие мышцы, усердно занимаясь в спортзале. А возраст – это всего лишь приятный бонус, добавляющий ему очков. И лицо не обрюзгло, и щеки не обвисли до плеч, вполне приличный фейс (как говорит младший сын) с чертами брутального жителя древней Эллады. На самом деле Болотов мягкий, уступчивый, уживчивый и весьма дружелюбный человек. Но при этом не тюфяк – да, да, да! Он эмоциональный, немного ветреный… он разный! Это его преимущество – разный. Итак, цифра «54» придает ему импозантности, даже украшает. Как украшают темные густые кудри с благородной проседью. Кстати! Далеко не у всех проседь благородна, чаще она неряшлива.

А дождик набирал силу. Аварию объезжали автомобили, в данной точке проезжая часть широкая – места всем хватает. Террористка запахнула пальто, приподняла отложной воротник, соединила его под подбородком, придерживая обеими руками. Дурацкая мысль пронеслась в сознании Болотова: как много молодых и красивых женщин, а жена есть жена. К примеру, эта дурно воспитанная леди притягательней и сексуальней той, ради которой… Леди привела его в чувство – опустив накрашенные ресницы, она тихо, в то же время виновато вымолвила:

– Простите меня… я перепутала педали…

Черт знает, какая магическая сила от нее исходила, а также от ее голоса, который завибрировал во всем его теле, но Валерию Витальевичу внезапно стало неловко за грубый тон, жесткие фразы, мальчишескую несдержанность. Он уже готов был извиниться сам, если б не глупость (явно врожденная черта), сказанная ею:

– Не расстраивайтесь, это всего лишь куча железа…

– Ваш автомобиль – куча железа, а мой – куча денег! – рявкнул он, снова сорвавшись на грубый тон.

Не дура ли ему повстречалась! Кучей железа обозвала четыре миллиона. Болотов поставил руки на пояс, походил, затем вспомнил и достал мобильник.

– В полицию звоните? – поинтересовалась демон аварии.

– Нет! Премьер-министру, – съязвил. Слушая длинные гудки, Болотов цедил: – Черт! Богдаша, возьми трубку…

– Но… мне очень нужно ехать… Я возмещу вам убытки.

– Смеетесь? Вы хотя бы примерное представление имеете, сколько стоит одна фара на моем автомобиле?

– Я заплачу, сколько скажете.

Она проплыла к своему авто, взяла с сиденья плоскую сумочку и, раскрыв ее, повернулась к Болотову с готовностью платить. Видимо, дева устраивает аварии раз в неделю, поэтому всегда имеет кругленькую сумму наличными на далеко не мелкие расходы.

Валерий Витальевич, в сердцах махнув рукой, сел в машину и запустил мотор. Резко сдав назад, затем проехав немного вперед, остановился. Окошко на дверце опустилось, он, опираясь рукой о пассажирское сиденье, наклонился, чтобы видеть дорожную террористку, и дал совет:

– Девушка, не садитесь за руль. Пожалейте пешеходов и водителей.

За сим гордо укатил с разбитой фарой и покореженным носом, не взяв компенсации. В зеркало видел: бандитка стоит и тупо смотрит ему вслед. Теперь претензии предъявить осталось только Господу Богу:

– Боже, зачем ты позволил бабам садиться за руль? Кухня, церковь, дети! Это не дураки придумали, это все, на что они способны. Боже, ты допустил роковую ошибку.

Небо тужилось долго, и, наконец, разверзлись хляби небесные. «Дворники» разгребали воду – туда-сюда, туда-сюда. И скрипели. О, как свирепо они скрипели! Челюсти сводило от этого скрипа.

Позвонила она – его… м… Не нравилось ему слово «любовница», отдает дешевкой. Безусловно, Инна не пятидесятилетняя корова, облепленная внуками, кастрюлями, лекарствами, которая до отупения смотрит экзотические сериалы про дико-страстную любовь и льет крокодиловы слезы по несостоявшейся личной мелодраме. Инна молода, красива, прекрасно образованна, с ней часами можно говорить на разные темы. Она современная девушка, достойная всего самого лучшего, что способна дать жизнь. И она выбрала Болотова. Нет-нет, не потому, что он богат, Валерий Витальевич считает себя бизнесменом средней руки, тут все круче. Слово есть такое – любовь. Взаимная. Потрясающая. Проверенная временем – четыре года, извините, что-то значат. Да, любовь, от которой отказаться – лучше повеситься. Болотов не хотел вешаться. Инна ждет результата, а что он скажет ей, что? Пообещал сегодня разрулить ситуацию, пока не выполнил обещания, потому что… потому что!

Болотов не взял мобилу, она звонила и звонила, а на дисплее сияла звезда в ночном небе над землей с тремя заглавными буквами – ИНН. Пойми, что это. Любой подумает: номер конторы, где выдают идентификационные номера. Конспирация, однако. Да, именно звездой стала для него Инна четыре года назад, но звезды не всегда завораживают сиянием, иногда они пропадают, закрывшись тучами, о них забываешь, если они не напоминают о себе.


2
Перемены отменяются!

Атмосфера в доме напоминала струны гитары, потерявшие упругость, отчего они стали дребезжать, в результате прекрасный инструмент, приносивший радость, не строит. Не смертельно как будто, но жизнь в доме действительно не строилась. Надюша Алексеевна поморщилась: не в ее привычках заворачивать пассажи в духе бульварного чтива – гитара, струны, не строит… Реальность гораздо тривиальней – в доме разлад. Нет, внешне вроде бы все как прежде: улыбки, поцелуи в щечку, шутки тоже остались, правда, стали невеселыми. А нечто связующее пропало. Это уже не семья, а обитатели, которые разбегались с раннего утра, возвращались поздно и в разное время, после чего, наскоро перекусив, разбредались по своим норам. Квартира – заблудишься, муж выкупил весь этаж в подъезде, соорудил зачем-то мансарду под крышей с выходом на площадку, так что есть где спрятаться. Кругом все затихало. Люди есть, а дом словно безлюдный. Шумные завтраки и ужины за общим столом канули в Лету, стало пусто и скучно. Стало холодно, неприютно, отсюда и тревога разъедала душу, которая замирала в предчувствии чего-то нехорошего. Тем не менее все как всегда. Будто бы. Это мучительно.

Надежда Алексеевна ощущала разлад по энергетическим колебаниям, а их не предъявишь в качестве претензий. Нельзя же выставить улику – воздух. Только вот понять природу разлада ей не удавалось, а ведь понять – значит устранить причину. Она бродила по большой квартире, словно искала в закоулках ту самую неуловимую причину, которая, казалось бы, малым-мала, а грозит крахом. Подобное положение тупика приводило ее в тихое бешенство, ведь невозможно предъявить претензии никому. Никому!

– Что ты все ходишь, ходишь? – отложив газету, спросил друг семьи Богдан Петрович. – Ищешь что или так?..

Он солидный дядя, юным друг ее семьи быть не может, разменял Богдаша пятый десяток, как и муж. Невольно Надежду Алексеевну уколола мерзкая мысль: какие же они все безнадежно старые.

– Да, ищу, – рассеянно вымолвила она. – Вчерашний день.

– Вчерашний искать бесполезно. Лучше, Нюша, завари чайку, а? Я, честно сказать, в сонливом состоянии – не погода, а снотворное.

– Может, кофе?

– Не-не-не, – отказался Богдаша. – Чай дает более длительный эффект бодрости. Хороший чай, разумеется.

Надежда Алексеевна вспомнила, что ее проблемы не должны портить жизнь людям, тем более Богдану. Он всегда относился к ней с предельным вниманием и пониманием, всегда принимал ее сторону во время ссор с мужем, давал дельные советы, лечил все их семейство. Очень хороший человек Богдаша. И смешной. Торчащие во все стороны волосы, торчащие усы, круглые голубоватые глаза, обиженно оттопыренные губы (на самом деле Богдан обижался крайне редко) и большие уши – разве не смешно? Если б не крупная фактура, он был бы похож на добряка-гнома из диснеевской сказки, способного превратить жизнь в праздничный фейерверк. Когда Надежда Алексеевна смотрела на него, ее губы сами собой растягивались в улыбке, но не сегодня, не сейчас.

– Божественно, – вскоре причмокивал он, пережевывая шедевр из слоеного теста с дивным кремом. – Ты лучшая в мире хозяйка.

– Думаешь, комплимент кинул? – надулась она. – Хозяйка! Хм! Современную женщину устроит сравнение только с королевой.

– Амбиции, Нюша, яд. Они сводят в могилу всех без разбору: слабых и сильных, бедных и богатых, молодых и старых, сводят раньше срока. А жизнь так прекрасна… и быстро проходит. Так на фиг ее сокращать? Ну-ка давай по чесноку: чего тебя плющит?

– Фу, Богдан! – сморщила она нос. – Выражаешься, как молодняк на пятаке… как наш Артемка! Толковый словарь нужен, когда его слушаешь.

– Стараюсь не отстать от жизни. Так что там у тебя? Колись.

– Ты серьезно… считаешь, со мной что-то не так?

Если честно, не хотелось бы Надюше услышать, что именно с ней не так, а Богдан, казалось, легко считывает ее тревоги вместе с мыслями. Это, извините, никому не нравится. К счастью, щелкнул замок в прихожей. Надежда Алексеевна подхватилась, обрадовавшись, что диалог с Богдашей прерван. Иначе она не удержалась бы и вывалила на него свои подозрения, досаду, негодование, упреки и… в запале можно такого наговорить, что потом стыдно будет даже в зеркало смотреть, не то что в глаза Богдану.

– Это Валера, – бросила она ему, идя к выходу, но телефонный звонок заставил ее вернуться к столику у дивана и взять трубку, данная мелодия стояла на номере матери. – Наконец-то! Мама, куда ты пропала?..

– Извините, – послышался в трубке незнакомый мужской голос, – я врач «Скорой помощи». Мы нашли вашу мать в парке. Она лежала на дне оврага, который находится за деревянной беседкой…

– Что-что? Лежала? – не могла с ходу включиться Надежда Алексеевна, встревожившись. – Почему лежала? Как это?..

– Видимо, упала…

– У деревянной беседки? А что она делала в парке в такую погоду?

– Наверное, гуляла. Нам позвонили, мы приехали и…

– Она жива?!

– Жива, жива, но… в стабильно тяжелом состоянии. В сумочке мы обнаружили телефон и позвонили вам, чтобы сообщить, где искать ее.

– Я сейчас приеду…

Вошел муж. В кои-то веки Надя не обратила на него внимания, не кинулась встречать – нет, она вообще отвернулась, будто один его вид мешал вести диалог по телефону. А Болотов сразу же надул губы, потому что… искал повод! Хотя бы косвенный. Надо же как-то начать, за что-то зацепиться?

– Обязательно приезжайте, но не в парк, – говорил тем временем доктор в трубке. – Мы отвезли ее в четвертую больницу, там вы сможете навестить свою мать и поговорить с врачом.

– Я… да… я приеду… конечно. Спасибо.

Когда она убежала, ничего не объяснив мужу, Болотов повернулся к жующему другу, представляя собой один большущий вопрос. Богдаша, научившийся без слов понимать его, пожал плечами:

– Не знаю. Ей позвонили только что, о чем шла речь, я не вслушивался.

– Странно… – разгуливая по гостиной, словно это чужой дом, произнес Болотов. К чему он бросил это слово «странно»? Что странного в том, если жена получила плохие новости? Плохие? Валерий Витальевич насторожился: – Боня, речь обо мне шла?

– Нет, – беспечно ответил тот, беря очередной кусок торта. Во всяком случае, половину кто-то съел, а утром торта на столе Болотов не видел, значит, Надя приготовила его днем. – Точно нет. А чего это ты так всполошился, м? Боишься стукачей, да?

Разумеется, он знал о подпольной жизни друга, не одобрял, но и не считал своей обязанностью доносить Надюше. Фактически Богдаша являлся тормозом, мешавшим осуществить перемены, он отговаривал Валерия Витальевича от неосмотрительного поступка, но кто же слушает голос разума?

– Перестань жрать сладости килограммами, ты безобразно толст, – не нашел ничего лучшего Болотов, кроме как наехать на обжору.

– Мы не в духе? – хохотнул Богдан. – Что, опять? Опять тебя крутит?

– На что ты намекаешь?

– Я разве намекаю? Хм! Я всегда говорю в лоб.

Стремительно вошла Надюша при полном параде, на ходу застегивая сумочку, и невольно Валерий Витальевич посмотрел на жену взглядом постороннего. Ей пятьдесят один, но слова «состарилась, старая» Нюше не подходят. Она до сих пор фигуристая, яркая, эффектная, до сих пор у нее аквамариновые глаза, а губы не потеряли естественного цвета. Но Надя… Надя уже не та, она другая.

– Богдан, не отвезешь меня в четвертую больницу? – спросила Надежда Алексеевна. – Я не смогу вести машину.

Она обожает одеваться в один цвет, по ее мнению, это изысканный стиль, Болотову пристрастие к однотонности не нравилось. Сейчас на ней темно-бордовый костюм, такая же по цвету водолазка – скучновато. Только одна-две мелких детали могли быть другого цвета – маленький шарфик, брошь, платок. Про детали Нюша забыла, к тому же и сумку схватила из другой оперы – коричневую, а это нонсенс. Значит, дело серьезное. И она действительно была перевозбуждена. Однако Болотова задело, что жена игнорирует его. А вдруг узнала об Инночке и приняла оборонительную стойку, для начала исключая мужа из поля зрения?

– Тебе не кажется, что с подобными просьбами обращаются к мужу? – заметил он слегка раздраженно. – То есть ко мне?

– Ты устал, а мы с Богдашей бездельничали…

– Ничего, я справлюсь, – перебил он. – А что, собственно, случилось?

– Мама… она… – У Надюши дрогнул голос. – Ее нашли без сознания в парке и повезли в четвертую больницу. Меня просили приехать.

У Болотова появился мощный повод… отложить перемены! Да, да, да! Отложить на неопределенный срок! Это его безумно обрадовало. Как гора с плеч!

* * *

Дождь лил полдня, к вечеру поутих. Инна вышла на балкон, выставила руку – капли все же срывались, но были редкими и теплыми. Она решила пройтись. Ну хотя бы в магазин сходить, что ли, а то сама по себе прогулка не вдохновляла, как-то не до того. Поставленная цель сокращает время ожидания, пока туда-сюда сходишь, глядишь – час пролетел. А если сходить подальше, то и два часа пролетят.

Инна переоделась, не забыла телефон, посмотрела – хватит ли зарядки… Хватит, хватит. Только он все равно не звонит и вряд ли позвонит, догадывалась девушка и огорчалась с каждым часом все больше и больше. Так не пойдет, нужна какая-то перемена, смена места, развлечение. И вот она вышла из подъезда, накинула на голову капюшон плаща и не торопясь отправилась в дальний супермаркет, обходя лужи, в которых отражались печальные огни фонарей. Переходя по диагонали сквер, заросший густой травой, загадала: если будет нечетное количество шагов, он позвонит в течение пяти минут… Количество оказалось четным, Инна усмехнулась:

– Фу, какая глупость.

В супермаркете она обошла все отделы, изучила, наверное, каждое наименование товаров, накупила всякой ерунды (половина покупок точно не пригодится в ближайшее время) и пустилась в обратный путь. Не торопилась. А куда, собственно, торопиться? На улице хотя бы пространство, воздух, которого не хватает в квартире, и время не ползет с черепашьей скоростью.

Бульвар пустовал, прохожие встречались редко, с неба лениво капало. Небо плакало, и Инне хотелось плакать. О, как хотелось плакать, потому что ужасно жалко себя. Чтобы отвлечься, она вполголоса бубнила в такт шагам:

– Мне… нужно… ра-ботать… Завтра… пойду… искать… А что я умею? Ни-че-го. Я ничего не умею, но хочу ра-бо-тать.

Ничего – это она загнула. Просто опыта работы нет, а высшее образование есть, как у большинства. Впрочем, о какой работе она грезит? Обстоятельства не те, чтобы начинать работать…

И вдруг звонок! Наверняка у Болотова был долгий и тяжелый разговор, поэтому не звонил, а она, глупая, невесть что думала. Инна бросила пакеты на скамью, мимо которой проходила, иначе покупки очутились бы на мокром асфальте. И сама присела на край скамьи, прошептав в трубку:

– Да, Валера?

– Инночка, прости, что не звонил так долго, но случилось непредвиденное…

О, начало – хуже некуда, Инна повесила нос:

– И что же случилось?

– Я сейчас в больнице. Теща в реанимации, ее вытаскивают с того света, мы ждем результата.

– Понимаю…

– Извини, дорогая, идет врач… Завтра утром приеду. Пока.

Ничего нового: опять уважительная причина. В сущности, она и не рассчитывала на иной результат, разве что самую малость, ну, совсем капельку…

Внезапно ее внимание привлек человек, он пересекал бульвар, шагая быстро и решительно, Инне показалось, шел по направлению к ней. Да ведь к ней! Вон слева и справа в нескольких метрах от Инны другие скамейки, а человек стремительно идет по точному курсу. Фигура незнакомая.

И что-то екнуло внутри, испуганно забилось, панически приказывая: а ну-ка, бегом отсюда! Девушка огляделась – вокруг никого. Может, человек спешит по своим делам, а Инне что-то там мерещится после новостных передач о всяческих ужасах. Однако действовать в данных обстоятельствах следует только по одному нехитрому принципу: от греха подальше.

Она подхватила сумки и двинулась вдоль бульвара. Вскоре услышала шаги сзади, оглянулась… Человек был недалеко. Может быть, ему нет никакого дела до нее, но насильники, маньяки, уроды… этого добра слишком много, чтобы устраивать здесь демонстрацию бесстрашия. Инна ускорила шаг. Но и человек сзади ускорил! А если он все же пытается догнать ее? Зачем? На всякий случай Инна побежала…

Что должна думать девушка, уверенная, что за ней бегут? Знать – это одно, видеть – совсем другое. Инна оглянулась. Нет, не ошиблась, человек сзади тоже бежал. И еще раз оглянулась… О боже, да он совсем близко. Она заметила темную куртку, капюшон и даже шарф, обмотанный вокруг горла и закрывающий нижнюю часть лица… Вот тут Инна испугалась по-настоящему, ее прошиб пот, в голову ударила кровь, в глазах пульсировали круги. И как нарочно – никого! Вымер город, что ли?

Инна бежала, оглядываясь и с каждым разом убеждаясь, что человек преследует ее. Кто он? Что хочет сделать? Строить предположения она не успевала, это потом – когда достигнет безопасного места. А вон и дом вдали, за сквером, сверкает окнами. Инна не испугалась ринуться в чащу, она знала местоположение всех деревьев и кустов, посему не ошибется, а незнакомец будет бежать на звук и кто знает – может, врежется лбом в ствол дерева?

Последний раз оглянулась Инна… Сомнения если и теплились мизерные, то рассеялись в миг – он тоже бросился в чащу за ней! Инна дунула со всех ног, больше не оглядываясь. Она неслась, ловко огибая кусты, иногда хваталась за ветки, чтобы выбраться из липких комьев земли, к сожалению, в сквере не везде посеяли травку. Наконец выскочила на асфальт почти у самого дома. Естественно, оглянулась, присматривалась к скверу, но ни человека не увидела, ни характерных для погони звуков не расслышала. Он отказался от преследования? Видимо, так. Инна с облегчением вздохнула, повернулась и… врезалась в мужскую фигуру. От ужаса девушка вскрикнула…

* * *

Доктор слишком скупо обозначил положение:

– Мне нечем вас обнадежить. Инсульт. Тяжелый. Надо ждать – это все, что могу посоветовать.

М-да, медиков в красноречии не упрекнешь. Нет, то, что плохо – Надежда Алексеевна усвоила еще дома, а насколько плохо? Доктору некогда, он перепоручил ее медсестре, которая дала команду идти за ней, сам же удалился.

– Успокойся, Надя, – утешал жену Болотов. – Вера Ефимовна жива, это уже обнадеживает.

– Всего несколько фраз… – хлюпала она носом. – Коротких. Неужели нельзя чуточку больше дать информации родным людям, которые сами близки к сердечному приступу? Хотя бы сказать, какие нужны лекарства, есть же суперсовременные препараты, мы в состоянии приобрести… Или какое следует организовать питание… уход…

– Тише, Нюша. Могло ведь быть хуже.

– Совершенно верно, могло, – подключилась медсестра, бодро шагая впереди. – Не сердитесь на доктора, у нас переполнено отделение, ему правда некогда. Знаете, я больше двадцати лет здесь работаю, могу сказать, что вас ждет, если желаете.

– Ну, ну? – подключился к диалогу Болотов.

– Ничего хорошего. Никто не знает, сколько времени ваша мать пролежала без помощи. Когда ее привезли, одежда на ней была насквозь мокрая, значит, она лежала под дождем, переохладилась. А ведь именно в первый час медицинская помощь наиболее эффективна. Препараты у нас есть, вы зря волнуетесь. Проведут обследование, тогда скажут, каких лекарств не хватает, вы приобретете. Но поймите: возраст! Сейчас все зависит от силы организма, захочет ли он жить.

Как образцовая дочь Надежда Алексеевна обожала свою мать, чего нельзя сказать о зяте – но это же классика жанра! Правда, Валерий Витальевич не то чтобы не любил тещу, точнее будет сказать, не доверял ей. Недоверие базировалось на слабой платформе: ну, воровала теща спиртное и тайком попивала – это небольшой грешок, ну, болтлива бывала, ну, немного раздражала глупыми советами. По большому счету ему и упрекнуть-то ее не в чем, а вот не питал он к ней доверия. Впрочем, было несколько эпизодов, когда теща вылезала из оболочки рафинированной барышни на выданье, перепутавшей века. Нечаянно милейшая теща перерождалась в злобную мегеру – это было что-то. Думала, никто из знакомых не видит ее, а Болотов случайно оказался вблизи. Он поразился двуликости и лицедейству тещи. Однако! Кто из нас в определенных обстоятельствах не бывал злым, несправедливым, грубым? Жену она, без сомнения, учила премудростям, почерпнутым из сериалов, Валерий Витальевич вмиг раскусывал, где жена пела под тещину дудку, ставил обеих на место. Однако в общих чертах его дом – царство мира, а по требованию – и благодати. В конце концов, теща доживала свой век в тепле, уюте и достатке с единственной дочерью и тремя внуками, имеет право на сладкую старость. Мешать не мешала – места в квартире хватит на пять тещ, стало быть, причины неприятия матери жены надуманны. Болотов попросту придирался, присвоив ей статус: посторонняя. Очень точное слово – посторонняя, именно так теща и вела себя в семье дочери, ей все пофиг, кроме собственной персоны. Удивительно эгоистичная старушка. Смерти Вере Ефимовне он, разумеется, не желал, но и переживать – не переживал за ее состояние.

На первом этаже больницы медсестра завела их в пустую, если не считать пары стульев, комнату с окошком. Пожилая женщина в белом халате и небрежно повязанном платке на голове выдавала вещи Веры Ефимовны, сверяясь с описью. Процедура нудная, Валерий Витальевич откровенно скучал, барабанил пальцами по подоконнику, насвистывал и получал замечания – кастеляншу (это, видимо, она) раздражал свист.

– Кукла… – назвала следующий предмет кастелянша.

– Кукла? – переспросила Надюша. – Это не наша…

– Ваша, ваша, – заверила кастелянша.

– У моей матери не было кукол… тем более таких…

– У меня все по описи, – рассердилась кастелянша. – Женщина, не задерживайте меня, за сверхурочные мне никто не платит. Тут горы всякого барахла, которое завтра рассортировать надо, а некоторые вещи и высушить, нам негде хранить ваше добро. Сделайте одолжение, заберите куклу и хоть выбросьте.

Странно, что медсестра не ушла по своим неотложным делам, а присутствовала при выдаче вещей. Скорей всего, она находилась здесь в качестве свидетельницы, чтобы родственники больной не предъявили претензий. А то бывает, орут, будто у их матери, помимо ободранного кроликового манто, в ушах болтались бриллиантовые серьги до плеч, которых нет в описи. Медсестра и внесла некоторые разъяснения:

– Ваша мама держала эту куклу обеими руками, когда ее нашли в парке. Медики «Скорой» пальцы не смогли разжать, это сделали только у нас, но с трудом. Ваша мама не просто держала куклу, она ее к груди прижимала. Так прижимают очень дорогую вещь… Неужели вы никогда не видели этой куклы?

– Никогда, – уверенно ответила Надежда Алексеевна.

Валерий Витальевич заинтересовался, что там за куколка, подошел ближе. Ничего особенного. Кукла оказалась непрезентабельной – тряпичной и весьма потрепанной, стало быть, игрушка старая, да и сшита кустарным способом. Всего сантиметров тридцать-сорок. Вышитые глазки, бровки и ротик, из желтых ниток сделаны волосы и разделены на два хвостика, есть и спутанная челочка. Носа не имелось, но он был когда-то, о чем свидетельствовала вмятина с остатками нитей – оторвали кукле носик. Ручки сшиты неплохо, да и ножки тоже, на одной сохранилась обувь – некое подобие ботинка. Одели куклу в веселенькое платье – зеленое в желтый горошек, украшенное множеством оборочек и рюшей. А новой игрушка была очень даже симпатичной и забавной. Нет, самоделка добротная, шила ее мастерица, тем не менее это самоделка. Безусловно, кукла – не тещина работа, эта мадам вряд ли держала в руках иголку хоть когда-нибудь. Болотов даже засомневался: а знает ли его дорогая теща, что на свете существуют иголки с нитками, что ими шьют платья или, например, таких симпатичных куколок?

– Заберите, – настаивала медсестра, обращаясь к Надежде. – Даст бог, мама ваша поправится, вы и спросите ее, что это за кукла.

Надежде Алексеевне ничего не оставалось делать – она брезгливо сунула тряпичную куклу в пакет с вещами матери и вдруг вспомнила:

– А зонт?

– Какой зонт? – спросила медсестра.

– Обычный. Мама пошла в парк, а погода с утра грозилась дождем, в таких случаях она обязательно берет зонт.

– Зонта не было, – заявила кастелянша.

– Не было, – подтвердила и медсестра.

– Я, видимо, кажусь вам мелочной, – залепетала в извиняющейся тональности Надюша, – но у моей матери особые зонты… эксклюзивные… авторские… она ими очень дорожит…

Медсестра смотрела на нее с жалостью, и Надюша осеклась, опустив глаза, соединив брови, ибо за жалостью читалось: пусть мама сначала выживет, потом будет зонтики считать.

– Я помогала раздевать вашу маму, – сказала медсестра, – сумка была, кукла была, газовый баллончик был…

– Газовый баллончик? – пожала плечами Надежда Алексеевна. – Зачем ей газовый баллончик?

– Для самообороны, – предположила медсестра. – Он находился в нагрудном кармане жилета. А зонта не было.

Махнув рукой, мол, и бог с ним, с зонтом, Надежда Алексеевна взяла два пакета в одну руку, но Валерий Витальевич забрал их. Поблагодарив медработников, оба вышли в длинный темный коридор. Шли молча. Между ними давно образовался вакуум, по негласному договору тема «почему у нас так?» находилась под запретом, оставшись наедине, он и она ощущали себя в разных точках галактики. И оба это понимали.

Выйдя из здания в парк, прилегающий к больнице, они с облегчением выдохнули сжатый больничный дух незаметно друг для друга. Болотовы стали скрывать и свои эмоции. Как чужие. А ведь конфликтных ситуаций у них будто бы и не было. Однако у кого рыльце в пуху? Кто час за часом исподволь сооружал эту разобщенность? Болотов и не отрицал бы вину, появись обвинитель, потому в данную минуту решился пойти на сближение с женой, а начинать лучше всего с шутки:

– Я и не знал, что моя любимая теща играется в куколки.

– Хочешь сказать, моя мать впала в маразм?

Надин голос напомнил «дворники», разгребающие воду на лобовом стекле, – такой же скрипучий, невыразительный, монотонный и действующий на нервы. Валерий Витальевич про себя признал, что шутка действительно неудачная, но, с другой стороны, Надя могла бы и смягчиться.

Остаток пути до машины, потом до дома прошел в натянутом молчании. Когда людям не о чем поболтать и уже ничто их не объединяет, время, проведенное вместе, отравляет обоих.


3
Любовница

– Пойми, я не мог ее добить… просто не мог, – винился Болотов утром, находясь у той, с которой хотел бы встретить старость, но при этом не хотел порвать с семьей.

– Я знаю, ты благородный человек, – тускло вымолвила Инна, опустив длинные ресницы, от которых тень упала на скулы. – Но почему-то твое благородство мало распространяется на меня…

– Да при чем тут благородство! – взорвался Болотов.

Он ходил, ходил… Это такая примитивная реакция на ситуацию, в которой внутреннее неудобство выражается в тупом движении. А она сидела в углу дивана, поджав под себя ноги, укрытые пледом, и слушала его с монашеским смирением. В сущности, Болотов пустился в путешествие вокруг дивана с Инной, прячась от ее глаз. Впрочем, это было лишним, ведь она на него не смотрела. Он взмахивал руками, приглаживал волосы, тер подбородок, нос… и понимал, что выглядит дерьмом. Себя со стороны сложно увидеть, еще сложнее – дать себе же честную оценку, а он успешно делал то и другое. И на собственной фальши ловил себя, кстати, по изворотливости Валерий Витальевич просто чемпион мира.

Инна – очаровательная шатенка с волнистыми волосами и бледно-серыми глазами, чистыми, как родниковая вода. Он обожал ее сдобные губы, молочную кожу, мягкие ладони с аккуратными ноготками на пальцах, упругое и богатое тело, которым Болотов упивался до самозабвения. А как ему льстило, что его, седовласого мэна, любит хорошенькая и молоденькая девочка – почти ровесница дочери! Но сегодня Инна ощущала себя обманутой, потому робко взбунтовалась, ее голос дрожал, в родниковой воде глаз просматривалось помутнение от обиды. Она уже не верила словам-пустышкам, как догадывался Болотов, и это беспокоило его.

– При чем тут благородство? – повторил он мирно, плюхнувшись рядом с ней на диван. – У нее (между собой они никогда не произносили имени жены Болотова) мать при смерти. Мать умирает! Ты не знаешь, что это такое, и желательно, чтобы не узнала как можно дольше. Кстати, ты забыла? У меня есть еще трое детей, я бы не хотел их потерять. Для них удар по матери в этой ситуации станет ударом по ним.

– Твои дети все равно будут на стороне матери, если ты решишь уйти.

– Будут. Конечно. Но обстоятельства не будут осложнены умирающей бабушкой. Прости, Инна, я не мог… ну, правда, не мог…

И что она? А ничего. Болотов взял ее за подбородок, заглянул в дивные глаза. Я твой, только твой, – красочно нарисовано на его лице. Но Инна не верила ему. Ему! Он столько лет заботился о ней, опекал ее, она ни в чем не нуждалась. Тем не менее ей хочется большего, чего он пока не готов дать, ну, не готов Болотов отфутболить семью ради нее. Однако бедняжка находится на той стадии, когда может взбрыкнуть и попросту сбежать от него.

– Прости… – заговорил он с жаром. – Пожалуйста. Пусть пройдет немного времени. Медсестра сказала, надо готовиться к худшему. А теперь представь, еще и я говорю: «Прощай, дорогая, ухожу к другой». Представила? Просто поставь себя на ее место. И как тебе двойной удар?

Инна молча склонила голову ему на грудь, это и был ее ответ, который означал – она простила. Почувствовав облегчение, Валерий Витальевич обнял ее за плечи и устало поцеловал в голову. При всем при том Болотову, одержавшему победу, не стало легче. Он опять обманул, когда показалось, что без Инны жизнь станет скудна, никчемна, однообразна. Он обманул ее, но и себя, разумеется. А это пренеприятный факт. Обманул потому, что не желал ничего менять в своей жизни, но и не хотел терять Инну, у которой терпение на исходе, а обещания надоели. Однако муки совести еще полбеды, проблема обозначилась куда хуже.

Осознав гнусность своего зависимого от двух женщин положения, Болотов внезапно потерял интерес к Инне. Вот так сразу! Нежданно-негаданно она очутилась на одной полке с женой Нюшей, даже как-то слилась с ней, став ее отражением или двойником. Да они же похожи, как сестры, как две капли. Надя требует к себе особого отношения по праву законной жены, Инна того же хочет, но сначала приобрести законное право домашней стервы… то есть жены.

Нелепо? Только что не знал, как уговорить Инну оставить их отношения в прежнем режиме, и тут же, без паузы, без длительного переосмысления понял, что лучше б она послала его подальше. М-да… Кто-нибудь способен объяснить, что с ним происходит? Анекдот. Только не про женскую логику, а мужскую. Наверное, устал. Он просто устал. Может, Богдаша прав: пора успокоиться и ходить на рыбалку вместо беготни по свиданиям? С этими метаморфозами необходимо, как говорится, ночь переспать, может, тогда прояснится в голове – что тут к чему. Болотов мягко отстранил Инну, встал:

– Все, милая… мне пора, пора, пора…

– Ты придешь сегодня? – не поднимая головы, спросила она.

И он угадал, шкурой прочувствовал: Инна ответ знает. То есть он еще не знал, что именно скажет, а она настолько изучила его повадки, что запросто считывала информацию.

– Сегодня? – переспросил Валерий Витальевич, нахмурил брови, якобы вычисляя остаток свободного времени после трудового дня, и обнадежил, точнее, солгал: – Постараюсь. Я немного запустил дела, но обязательно постараюсь вырваться на пару часиков. Пока, дорогая.

Едва за ним захлопнулась дверь, послышались тяжелые шаги. Инна не пошевелилась, не подняла низко опущенной головы, даже когда услышала насмешливый голос Прохора:

– Ну что? Вышла замуж?

– Отстань, – тихо выговорила девушка.

– Это он научил тебя грубить старшим?

Прохор вальяжной походкой прошел в комнату, плюхнулся на диван и, закинув руки за голову, покосился на Инну. Он старше на шесть лет, потому считал себя умнее. Блондины кажутся сладенькими вечными мальчиками, и Прохор казался эдаким гламурным парнем, каких представляют девочки-подростки, начитавшись модных журналов, обязательно на берегу океана среди пальм или на шикарной белой яхте. Но он далек от слащавых картинок. С детства Прохор умел постоять за себя, не отлынивал от армии, не брезговал любой работой, когда срочно нужны были деньги. К женщинам относился с осторожностью, так как ценил древние качества, а не толстый налет современности, за которым женщину не видно. Главный его недостаток – прямолинейность, а ведь не всем и не всегда нужно говорить то, что думаешь. Вот и сейчас его слова были лишними:

– Инна, ты хоть сегодня поняла, что не бросит он свою старуху? Никогда не бросит. Твоя мечта неосуществима, а положение банальное.

– Замолчи, – тихо выговорила девушка сквозь слезы, вставая. Потом она отошла к окну и смотрела вниз, где на площадке перед домом делал круг автомобиль Болотова, разворачиваясь.

– Могу и замолчать, – пожал плечами Прохор. – Но знаешь, я еле сдерживался, чтобы не выйти и не дать ему в морду.

– Еще чего, – мямлила Инна, чуть не плача. – Это моя жизнь, я имею право распоряжаться ею. Почему ты все время вмешиваешься и диктуешь, как мне жить и поступать?

Инна никогда не пользовалась категоричным тоном, и в данный момент ее фразы больше походили на просьбу, чем на защиту своих законных прав. У нее слишком мягкий характер, который Прохор считал безвольным, беспомощным, уязвимым, впрочем, он не был далек от истины. Прохор обнял несчастную за плечи и вздохнул:

– Глупая. Я же люблю тебя, потому и переживаю. А ты не ценишь.

– Я ценю, – всхлипнула Инна.

Она тихо плакала, уткнув нос в его грудь, а у Прохора от негодования и злости дергался глаз, иногда такое бывает. Обнимая крепкими руками Инну, он думал о чем-то не очень приятном и задумчиво произнес:

– Ладно, поступай как знаешь. Меня больше беспокоит вчерашний преследователь. Жаль, я не нашел его…

– Пьяный какой-нибудь решил пристать к одинокой девушке…

– Думаешь? По тому, как быстро тебя нагонял, пьяным он не был. У пьяного координация страдает, а этот быстро ориентировался. И ты была сильно напугана, вон сколько царапин.

– Ветки били по лицу…

– Странно, что твой Болотов о царапинах ни слова не сказал, как будто не заметил их.

– Ему не до того…

– Ай, брось защищать своего Болотова! Значит, ты бежала и не замечала, как лицо секли ветки. Потом врезалась в меня и даже не узнала. Это говорит о том, что твой испуг не на пустом месте возник.

Прохор говорил настолько задумчиво и обеспокоенно, что Инна отстранилась от него, забыв о своем разочаровании Болотовым.

– Мне могло показаться, – виновато сказала она. – Было темно, вокруг никого, а тут этот тип вроде бы за мной увязался… Может, не увязался, а ему было по пути со мной. Знаешь, у страха глаза велики.

– Ага, по пути. Поэтому кинулся в сквер за тобой. Слушай, а если это жена Болотова наняла бандюгу? Ну, чтоб отомстить тебе?

– Чтобы он меня убил? – ужаснулась Инна.

– Не обязательно. А, например, искалечил, изнасиловал. Женщины очень жестоки, когда семье угрожает опасность распада. Или, думаешь, она не в курсе, куда и к кому бегает ее блудливый муж?

Инна немного подумала и отрицательно покачала головой:

– Ошибаешься. Я с Болотовым четыре года, что ж она раньше не подослала ко мне бандита? Неужели только сейчас хватилась?

Не нашлось у него больше слов, чтобы переубедить дурочку. Не нравилось Прохору вчерашнее приключение Инны, он считал, ничего случайного в этом мире не происходит. Не нравился и Болотов со своим зажравшимся семейством. Если его жена тупая дура и до сих пор не догадывается о шашнях мужа, то старший сынок далеко не дурак, этот мог запросто сам решиться проучить любовницу отца. В сущности, Инна больше уговаривала себя, значит, сомневалась, и это хорошо: она обязательно проанализирует ситуацию не раз.

– Я прошу тебя, будь осторожной. А сейчас умывайся, одевайся, поедем.

– Куда?

– Мороженого поедим, в киношку сходим – я до пяти вечера свободен, в пять у меня шабашка. Не оставлять же тебя одну с горючими слезами. Давай быстрее. А то после твоего Болотова здесь дух тяжелый.

Инна улыбнулась и побежала в другую комнату переодеваться.


Надежда Алексеевна действительно была не в курсе очень долго. Догадывалась – да. Кто же не догадывается, когда ломит лоб от растущих рогов? Но вот следить за Болотовым не хватало духу, да и унизительно это, пошло. Однако настал час, когда уязвленное самолюбие затребовало ясности. Она вынула из себя пресловутые морально-этические нормы вместе с гордостью, как вынимают из сумки все ненужное, и следила за мужем с той минуты, когда он выехал из гаража. И Надежда Алексеевна выехала, рассчитывая на длительную шпионскую миссию, поэтому заранее запаслась чаем и плюшками.

Приехал милый муж не на работу… А так спешил, даже завтракать не стал, ограничился лишь кофе и бутербродом, можно было подумать, у него аврал. Приехал Валера к жилым домам в старой части города, проще говоря, в центре. И в подъезд рванул, прямо как юноша. Но, может быть, это вовсе не то, о чем она подумала, Болотов мог приехать к приятелю, больному сотруднику… Собственно, гадать можно сколько угодно, желательно убедиться, какой из домыслов верный. Надежда Алексеевна, конечно, не заехала во двор, она удачно припарковалась у института и со всех ног кинулась к арке. Валера как раз набрал код и вошел в подъезд пятиэтажной сталинки.

– Ах ты черт! – проговорила она, всплеснув руками и оглядываясь по сторонам.

Где, у кого выяснить код? Но тот же черт, которого она упомянула всуе, видимо, помогал ей, расчищая дорожку к цели. Присмотревшись, Надежда Алексеевна заметила: входная дверь не закрыта, но вот-вот захлопнется… Ух, как она бежала к подъезду, впрочем, черт (да, это был наверняка он) держал узенькую щель.

Итак, Надежда Алексеевна попала в подъезд, подняла голову и шарахнулась к стенке. Ее дорогой муж поднимался по лестнице, ей видна была его рука, хватавшая перила, спесиво посаженная голова. Стоило Валере опустить глаза… к счастью, этого не произошло.

Прижавшись спиной к стене, Надежда Алексеевна бесшумно перебралась к ступенькам и стала подниматься вверх, ступая на цыпочках, как заправская балерина, притом двигаясь у самой стены. Теперь Валера не смог бы ее заметить, а она прекрасно видела его холеную лапу, хватавшую перила.

Остановился! Но между этажами. Положил обе лапы на перила… Отдыхает. Постарел Валерик, силы не те, чтоб по лестницам скакать, дома-то лифт, а здесь – пеши надо. Она же не чувствовала ничего, кроме пульсирующего жара в висках, не думала ни о чем, кроме – куда и к кому идет ее муж. Сердце подсказывало… Но оно же не застраховано от ошибок! К тому же утро. Кто ходит по утрам к любовницам?

Добрался, позвонил аж на пятом этаже. Дверь открылась, и Надежда Алексеевна, рискнув обнаружить себя, поднялась на носочки, выглянув из укрытия… Успела увидеть молодую и прехорошенькую девицу возраста их дочери, которую ее муж (ее!!!) обнял и чмокнул в уголок рта. Нет, не просто чмокнул, а поцеловал с чувством. Понятно: эта девушка и есть бес в ребро. Дверь захлопнулась. Надежда Алексеевна пошатнулась, едва не упав, словно ее чуть не сбил с ног порыв ветра. Вот и все. Верно говорят: пришла беда – открывай ворота, мать при смерти, а тут Валера…

– Свинья.

Теперь не нужно ходить по дому в поисках улик, не надо больше прислушиваться к воздуху, чуя чужие ядовитые частицы, отравлявшие атмосферу в доме. Тривиальная ситуация: у состоятельного мужика прелестная молодая любовница, к ней он бегает подогревать остывающую кровь по утрам – как мило. Нет, как умно!

– Кто ходит к девкам по утрам, тот поступает мудро… – спускаясь вниз, невесело пропела она на мотив песенки медвежонка из детского мультика.

М-да, удар, сопоставимый с разорвавшейся бомбой… Стоп! Разве она не ощущала прохлады со стороны Валеры? Разве не подозревала? А когда последний раз у них был секс? Год назад?.. Два?.. Не вспомнила. Видно, очень давно, так давно, что это событие стерлось из памяти. Собственно, зачем ему секс с постаревшей женой, когда есть молодость, когда время отступает, тело наливается новыми силами и чудится, что стоишь в начале пути, а не на задворках?

И пришла Надежда Алексеевна к простому выводу: она не хотела замечать перемен в муже! Да, не хотела знать правды до вчерашнего дня. А что произошло вчера? Ничего. Действительно ничего. Просто Валере до лампочки ее переживания, связанные с матерью, да и сама Нюша глубоко ему безразлична. Она решила выяснить во что бы то ни стало причину. Выяснила. Вернее, избавилась от иллюзий, а то ведь находила кучу оправданий беспутной скотине. Но теперь-то как быть?

Надежда Алексеевна вышла на воздух. Ее душила обида, рыдания рвались наружу, но она только кусала до боли губы, чтобы не завыть, не закричать, не разгромить этот дом, где муж сейчас лежит в постели белокурой девки. Ей нужна была опора в буквальном смысле, ибо подкашивались ноги, до машины точно не дойдет. Надежда Алексеевна рассеянно огляделась…

В старых дворах полно закоулков для отдыха, раньше при строительстве учитывались приблизительные предпочтения жильцов. Должны же дети где-то играть? Значит, минимум – строили песочницу, а то и детскую площадку. И для любителей шахмат с пивом есть грибки, под которыми стол и скамейки, беседки… В беседку, стоявшую в отдалении, поплелась Надежда Алексеевна из последних сил, там она полила слезами свою обиду и стыд. Почему-то стыдно за Валерку, словно это она стала похотливой кошкой.

Времени было достаточно, потому еще и подумала, что делать. Конечно, поговорить. Но не с мужем, а с его девкой. Не ради себя, ради детей, пусть они взрослые, но им тоже будет стыдно и противно, ведь правда все равно вылезет. И ей стыдно стать брошенной, как какой-то тряпке. Девка должна оставить старого дурака! Если не согласится – пригрозит ей, можно запугать, подкупить – эти девицы алчные, их же интересуют только деньги.

Прошел час. Надо ли говорить, что переживала женщина, представляя до мелочей, как муж, с которым прожит не один десяток лет, кувыркается в постели с другой? Это был унизительный час, разрывавший на части сердце и душу.

Валера вышел из подъезда, доволен (сволочь), по сторонам не смотрел. На всякий случай Надежда Алексеевна спряталась за столбом, поддерживающим крышу беседки, через некоторое время с предосторожностью выглянула. Само собой, мужа и его машины уже не было во дворе. Несколько минут она посидела, собираясь с силами, и решительно направилась к подъезду. Нужно немедленно, сегодня, сейчас договориться с этой дрянью, пока Надежда Алексеевна готова действовать.

У подъезда на скамейке сидели две старухи – вот некстати! С другой стороны, у них можно спросить код, но под каким соусом, к кому она пришла? А старухи наверняка спросят. И вдруг Надежда остановилась, открыв рот.

На крыльце подъезда появилась та самая девица, к которой зашел Валера и нежно чмокнул! Да, да, это она, тут сомнений быть не может! У нее роскошные формы, на такие как раз и кидаются престарелые идиоты, а также белые волосы (наверняка крашеные) до лопаток и лицо невинной Алёнушки. Но она не одна! Ее сопровождал удалой самец, крупный, здоровый и, безусловно, красивей мужа. Хотя бы потому красивей, что вдвое моложе. Вот это номер!

Механически Надежда Алексеевна достала айфон и, якобы рассматривая на дисплее надпись – кто ей звонит, притом щурясь, сфотографировала парочку на фоне подъезда и старушек. Запечатлела просто так, вдруг пригодится. Возможно, Надежде Алексеевне даже не придется унижаться перед этой выдрой, например, предъявит фото мужу: мол, давай, дружок, выбирай между нами.

Парочка прошла мимо, а она, идя к старушенциям, оглядывалась, играя для бабуль, будто любуется молодыми людьми, одновременно тайком снимая их. Очень кстати парень обнял девицу за плечи! Должно быть, Валера «приятно» удивится. Так ему и надо, старому козлу. Приложив айфон к уху, Надежда Алексеевна заговорила, имитируя диалог:

– Да, здесь. Подхожу к дому…

Мысль быстра, но уловима даже таким истерзанным сознанием, как у нее. Почему не допустить, что Валера прекрасно знаком с обоими молодыми людьми? А если это молодожены и у них есть общие дела с мужем? Но, пардон, а поцелуй? Чужих жен с такой неповторимой нежностью не целуют. Кто же разъяснит? Жить в неведении невозможно.

– Добрый день, – поздоровалась она со старушками и, улыбнувшись через силу, кивнула в сторону молодых людей. – Какая красивая пара.

Бабки покривили синеватые губы, дескать, а нам не нравится… Так вот же идеальные информаторы! Торчать целыми днями на скамейке – это традиция престарелых особ, у которых времени полно, а тратить его некуда. Да они про всех знают абсолютно все, разведки мира отдыхают по сравнению с дворовыми бабульками. Надежда Алексеевна провокационно произнесла с легкой завистью:

– Наверное, недавно поженились…

– Не угадали, – фыркнула дородная бабуля, одетая в тряпки из секонд-хенда.

– Не угадала? – подняла брови Надежда.

– Девчонка поселилась здесь года полтора назад…

– Квартиру ей купил один богатый дядька… – подхватила вторая, худющая, как щепка. Но у этой старухи материальная база покруче, на ней болтался дорогой махровый халат на три размера больше, на ногах – шерстяные носки и (о, боже!) резиновые калоши. Карнавал, да и только.

– Папик, – подсказала первая со знанием дела.

– Ага, – кивнула вторая. – Он самый. Так называют любовников молодые девки.

Первая бабуля округлила глаза, оказывается, она не все знала:

– Откуда ты взяла, что купил ей? Может, себе купил, а она просто живет на его жилплощади.

– А я платежки видала! – выставила контраргумент подружка в халате. – Все на ее имя. И машину он купил ей, она ж не работает, а деньги есть – откуда, м? Не догадываешься? Так вот этот папашка бывает у Инны два-три раза в неделю.

– Чаще, – уточнила первая. – Иногда так каждый день заезжает, а то и утречком. Перед рабочим днем… Понимаете?

– Инна? – заинтересовалась Надя. – Это…

– Имя у нее такое, – пояснила первая бабка.

– Этот самый папашка только что от нее вышел, – несло вторую. – Ночевал, видать, у Инны.

Безусловно, Валера ночует у Инны, но когда жена в отъезде. Сегодняшнюю ночь он провел дома, старушки этого не знают.

– Что вы говорите, – искусственно изумилась Надежда. – Подождите! Вы сказали – только что. Но только что она была с тем красивым парнем. Они что, оба… ночевали у нее?

– Уж не знаю, не знаю, – заиграла бесцветными бровками вторая, давая понять, что незнакомка попала в точку.

– Да будет тебе чушь нести! – осадила бабку первая. – Молодой приходит сюда один-два раза в неделю, когда старого не бывает…

– А где ж этот молодой был-то сейчас? – изумилась вторая.

– Не знаю! – огрызнулась первая. – Может, в подъезде ждал.

– Один для тела, второй для денег, – заявила вторая, отказавшись от спора, и, по мнению Надежды Алексеевны, попала в точку. – А вы к кому?

– К Авраменко, – ляпнула первое, что пришло в голову. – Ой, вы знаете, я пока с вами говорила, забыла код…

– Но здесь Авраменков нет, – сказала вторая старушка.

– То есть? – разыграла удивление Надя. – Улица Карамзина, 117…

– Но это Карамзина, 111 «Б», – рассмеялась первая старушенция. – Вы не туда попали.

– О боже! – вскинулась Надежда. – Я же опаздываю… Извините и… спасибо за беседу.

В салоне автомобиля она упала на сиденье, закрыла глаза и долго полулежала без движений. Мысли… их было так много… Некоторые назойливо лезли на первый план, например, «один для тела, другой для денег». Сейчас этот формат отношений довольно-таки распространен, но девочка…

– Молодец, однако, – проговорила Надежда, вставляя ключ в зажигание. – Предприимчивая крошка, выдрала у папашки квартиру, машину, шмотки, без сомнения, тоже он покупает. Родной дочери, значит, – ни квартиры, ни машины, а шлюхе – пожалуйста. Ладно, миленькая, ты у меня пятый угол искать будешь. И ты, дорогой, попляшешь.

Она завела мотор и отправилась домой. Да, домой, в родное гнездо, а работа… Да к черту работу, к черту деловые встречи, бумаги, подписи, подчиненных, шефов – это сейчас ерунда. Надежде Алексеевне необходима пауза, чтобы хорошо все обдумать и принять правильное решение. Решение, которое не вернется к ней бумерангом.


4
Снова она…

– Зайдешь или подождешь в машине? – спросила Сати, остановившись во дворе, но не глуша мотор.

Константину нравилась ее манера говорить и не смотреть на собеседника, словно она разговаривает с вассалом, не достойным ее царственных очей. Улыбаясь, он рассматривал идеальный профиль с абсолютно прямой линией носа, плотно сомкнутые губы, приподнятый аккуратный подбородок и длинную шею. Не услышав ответа, Сати повернула к нему лицо, и Константин кивнул:

– Зайду. Пить хочется…

– Хорошо. Но сначала, будь добр, поставь машину в гараж. Да, и не забудь вызвать такси.

Выйдя из машины, она направилась к особняку, а Константин пересел на место водителя и наблюдал за ней. Сати плавно поднялась по ступенькам, зашла в дом, ни разу не взглянув в его сторону. Любая другая женщина раз десять оглянулась бы, пока шла к дому, и чего-нибудь изобразила лицом, давая понять, как неравнодушна к нему. А Сати будто забыла про Костю, будто там, в доме, есть нечто гораздо более важное. Он заметил: когда она определяет цель, то четко следует к ней, не размениваясь на мелочи. Выходит, Константин мелочь, раз ей не до него? Не очень приятная мысль, он как раз хотел бы иного отношения к своей замечательной персоне со стороны Сати. Красота, конечно, страшная сила, но тогда, когда полна безразличия. Вздохнув, Константин вставил ключ в зажигание.

– Леся! – тем временем звала Сати, снимая пальто в прихожей.

– Здесь я! – прибежала домработница, экономка и сторожиха в одном лице, полнотелая, румяная, немногим старше самой Сати. Хозяйка не становилась на одну ступень с прислугой, в то же время предпочитая уважительное отношение, тем самым рассчитывая на беспрекословное подчинение.

– Принесите что-нибудь попить Константину. Он сейчас поставит машину и придет.

– А что именно? – спросила Леся. – Спиртное или…

– Или.

– Я компот сварила. Взвар. Без сахара.

– Отлично. – Бросив на столик под зеркалом перчатки, Сати осведомилась: – Где Элла?

– В мансарде, где ж еще!

– Вы проверили окна?

– А то! Оставила форточку открытой. Одну… ту, что высоко… и балкон заперла на ключ.

– Как она?

– Да хорошо. Никаких психов с капризами, покушала, про художника мне рассказывала… про этого… испанца…

– Эль Греко?

– Ага, – обрадовалась Леся, всплеснув пухлыми руками. – Никак не запомню. Еще смеялась… даже пела наверху. Я бы позвонила, если б что.

Сбросив туфли, Сати босиком поднялась на третий этаж, тихонько открыла дверь и заглянула в просторное помещение под крышей. Элла сидела на полу к ней спиной, собранные в хвост на затылке волосы цвета темного пепла доставали до пола, при каждом движении пряди вздрагивали.

Мансарда не разделена на комнаты, однако третий этаж имеет свой коридор и туалет с умывальником. Сама комната прямоугольная, из мебели – два дивана и кресла у стен, есть рабочий стол у окна и столик-бар на колесах, но вместо закусок и бутылок на его полках краски, карандаши, кисти. Под потолком матовый квадрат вместо люстры, дающий вечерами рассеянный свет, одинокий торшер – у двери, его переносят, если надо. Все. Нет ни занавесок, ни ковров, ни украшательств, да и уюта как такового тоже нет – слишком скупой интерьер. Впрочем, украшением можно назвать ассиметрично расположенные по стенам разной величины окна, которые создавали иллюзию огромного пространства, особенно когда комнату пересекали солнечные лучи.

Вокруг Эллы лежали листы бумаги, ярко раскрашенные красками и цветными карандашами. Она рассматривала свои рисунки, какой-то откладывала, брала другой, что-то сравнивала.

– Ну чего ты там застряла? – вдруг спросила.

Но не обернулась. Элла почувствовала Сати, узнала ее каким-то внутренним зрением. Такое часто случается с ней, поэтому не удивляло. Сати присела на пол рядом с Эллой и взяла один из рисунков, затем второй. Возможно, многие не поймут изображений, возможно, назовут их абстракционизмом, кубизмом, модернизмом или еще каким – измом, но в этих кричащих красках теплился некий тайный смысл. Во всяком случае, они воспринимались Сати на эмоциональном уровне.

– Ты прекрасно чувствуешь цвет, – задумчиво произнесла она. – Это редкое качество даже для профессиональных художников.

– Но непонятно, – сделала вывод Элла.

– А разве все должно быть понятно? Иногда живопись похожа на музыку, заставляет чувствовать, а не просто видеть. У тебя это получается.

Элла осталась безучастной к словам Сати, а она очень любит похвалу, только искреннюю, от всей души. И легко распознает обман. Сейчас сидела Элла с опущенной головой, значит, что-то с ней не так, Сати наклонилась и заглянула ей в лицо.

– Ты сердита? – догадалась.

– Да. Почему ты заставляешь эту корову следить за мной?

– Вовсе не заставляла.

– Врешь! – вспыхнула Элла, вскочив на ноги. – Она через каждые полчаса поднимается сюда! А топает по лестнице, как стадо слонов, удирающее от охотников! И сует свой картофельный нос в мою мансарду! Смотрит своими крошечными мигалками, чем я занимаюсь. Дура.

– Она беспокоится о тебе.

– Скажи ей, чтоб прекратила! Беспокоится! Она меня бесит.

Элла бессмысленно заходила по периметру комнаты, четко обрисовывая повороты в углах, точно солдат на плацу. Так ходить она может бесконечно долго, однообразное движение охлаждает ее, но следовало помочь Элле пригасить возбуждение. У Сати была своя тактика, которая не подводила, сейчас она просто рассматривала работы, молча. Эта пауза нужна Элле, она прислушивалась к сестре, поэтому ждала, что та скажет, а в результате забывала о своем взвинченном состоянии.

Когда их видели вместе, что случалось редко, люди невольно громко выражали восхищение. Обе необыкновенно красивы, словно ожили две богини из древних мифов, и, как правило, почти все отмечали, что для родных сестер девушки не похожи друг на друга. Старшая – смуглая брюнетка с ярко-синими глазами, тонкими аристократичными чертами лица, она всегда спокойна и холодна, как Снежная Королева. Сати излучала внутреннюю силу и волю, потому далеко не каждый отваживался приблизиться к ней, полагая, что у этой штучки характер курвы.

Импульсивная, нервная, с перепадами настроения, белокожая Элла имела огромные карие глаза и крупные, детские черты лица. Она казалась совсем юной и хрупкой, беспомощной и надломленной, а еще удивительно непосредственной. Но некоторые видели в ней злющую зверушку, неуправляемую и бестактную. Элла зачастую шокировала народ дурацкими выходками и вульгарной прямотой, для двадцатилетней девушки подобное поведение не делает чести. Однако всему есть объяснение, только далеко не всех следует вводить в курс дела.

– А этот очень удачный, – наконец сказала Сати, когда почувствовала относительный покой в состоянии сестры. – Интересно, кто подсказал оттенить акварель карандашами?

– Сама попробовала, – буркнула Элла.

– Любопытный ход. Необычно, но… впечатляет. Ты разрешишь повесить эту работу в гостиной?

Элла опешила, подошла к Сати, взглянула на рисунок. Собственно, краски праздничные, но сюжет удручающий: расколотое пополам дерево, в разломе видно солнце, лучи которого прорываются сквозь ветки. А вместо листьев… человеческие глаза – трепещущие на ветках, падающие на землю от ветра. В этом странном хороводе летают и вороны… Мрак, сплошной мрак. Но красочно. Полное несоответствие содержания с воплощением.

– Мне не нравится, – категорично заявила Элла, кстати, возбуждение ее прошло. – А вообще… как хочешь. Скажи корове, чтобы не закрывала здесь балкон!

– Она это делает по моей просьбе, – невозмутимо сказала Сати. – Ты забыла, как однажды вылезла за ограждение?

– Мне хотелось понять воздух…

– Ты могла упасть и разбиться насмерть. Я чуть не умерла от страха за тебя. Извини, меня ждут внизу.

Сати поднялась с пола, не забыв прихватить работу. Обещания нужно выполнять, ведь Элла болезненно реагирует на забывчивость, воспринимая этот распространенный человеческий недостаток злонамеренным обманом.

– Она думает, я идиотка, – прошипела вслед сестре Элла.

– Леся? Если бы она так думала, то не работала б здесь. Не ищи повода для гнева, лучше нарисуй красивую картинку. Не хочешь поздороваться с Константином?

– Нет. Он мне не нравится.

– Как хочешь.

Сати выплыла из мансарды, не было слышно ее шагов по лестнице, так ведь она же воздушна, как лебединое перо. Опять тихо… Тихо, словно мир опустел. Уединение – норма для Эллы. Она сознательно искала место, где никто не потревожит ее, не навяжет свою волю, не заставит следовать глупым правилам. Правда, в этом доме ее никто не заставлял напрягаться, наоборот, строила всех Элла, поэтому работники в доме не задерживались – никто ведь не любит «застройщиков». Кроме Леси. Это гром-баба, ей щепку типа Эллы только так скрутить, а психологические удары она просто не заметит.

Элла села на пол, но не за тем, чтобы заняться рисунками. Она скрестила ноги, переплела пальцы рук и стала раскачиваться взад-вперед, взад-вперед… Ее распирали эмоции, природу которых понять ей не было дано. Нечто внутри, живущее отдельной жизнью, иногда дремавшее – в такие часы и Элла отдыхала, – но чаще бесноватое, злобное, уродливое, требующее войны, властвовало над ней. А она сопротивлялась. Но боялась уродца внутри, догадываясь, что это и есть она сама, что сопротивляется – себе. Только вот в чем ужас: победить себя не удавалось, отчего становилось безумно страшно. Страх проникал в каждую клеточку, в каждый уголок тела, он множился… и, казалось, вот-вот разорвет кожу. Реально становилось больно. В один из таких моментов Элла вышла на балкон, перелезла через заграждение и смотрела вниз… Уродец внутри вдруг затих, он попросту испугался, что погибнет вместе со своей жертвой. И Элла поняла, что все же имеет власть над уродцем-врагом, что она способна уничтожить его. Но прибежала Сати. Она была очень бледной, в глазах дрожали слезы. Сати протянула руку и очень тихо (наверное, боялась, что сестра испугается резких слов и свалится вниз на сад камней) сказала:

– Держись… Я не дам тебе упасть.

А Элла хотела упасть! То есть хотела прыгнуть вниз и убить уродца. Но не желала сделать несчастной Сати – это было бы несправедливо. Она взялась за кисть сестры, та сжала ее пальцы с такой силой, что невольно Элла отдернула руку, но Сати крепко держала.

– Смелей! – приказала старшая сестра.

Элла вдруг почувствовала, осознала, насколько сильна власть сестры над ней, сопротивляться этой власти не возникло желания. Потому что зиждется власть Сати на любви, а любовь способна согреть и сталь. Когда Элла вернулась на балкон, сестра крепко обняла ее и попросила:

– Никогда больше так не делай, ладно?

Элла кивнула, что было равносильно обещанию. И не делала больше попыток понять воздух – как обманывала всех, впрочем, с тех пор балкон надежно закрывался на замки, а случилось это пару лет назад. Но мир меняется, менялась и Элла, все больше проявлявшая непокорность. У Сати огромный запас терпения, вероятно, данный запас тоже не бесконечен, а что потом? Элла понимала: нельзя становиться врагом тех, кто тебя любит, но как же трудно себя укрощать. И сейчас, стараясь укачать уродца внутри, чтобы он заснул, она тупо качала свое тело все быстрей и быстрей, пока не обессилела.

Когда Леся очередной раз заглянула в мансарду, Элла лежала на боку, свернувшись калачиком, и крепко спала. Прислуга взяла плед с дивана и накрыла девушку, а потом на цыпочках удалилась. Элла открыла глаза и наблюдала за неуклюжими попытками слоноподобной бабочки не нашуметь.

* * *

Дни идут, бегут… а ничего не меняется. Пятница, следом два выходных – на кой они нужны? Конец рабочего дня последнее время не радовал Болотова, он придумывал причину и задерживался, утопая в работе. Вообще-то, дел всегда хватает. Валерий Витальевич приоткрыл дверь кабинета и заглянул в приемную. Заглянул на секунду, надеясь, что секретарша не успела уйти, хотя он отпустил ее минут десять назад, но она же копуша. А на диване в приемной сидела молодая женщина, закинув ногу на ногу и низко склонив голову над страницами глянцевого журнала. Нечто знакомое почудилось в изящной фигуре, но Валерий Витальевич не понял, что именно, захотелось увидеть ее лицо, поэтому он спросил:

– А вы?.. Простите, вы ко мне?..

Она подняла голову…

– Вы?! – Болотов остолбенел. – Это вы?!

– Простите? – не поняла она.

– Хм! Вы так часто врезаетесь в автомобили, что не помните, в кого и когда врезались?

– А… – невозмутимо протянула она и оказалась верна себе: ни раскаяния, ни хотя бы смущения, вообще никаких эмоций. – Нет, я помню. Здесь мало света, поэтому не узнала вас.

– А что вы делаете в моем офисе? – строго спросил Болотов. – На работу решили устроиться?..

– Папа, это Сати, моя подруга, – перебил вошедший Константин и, естественно, представил ей Болотова: – А это мой отец Валерий Витальевич.

– Очень приятно, – пропела она.

Болотов не обменялся взаимными любезностями, полагая, что дорожная террористка вдобавок лгунья. Ну, в чем приятность – встретить человека, машину которого покалечила? Какая злая улыбочка судьбы – снова столкнуться с ней, да еще в собственном офисе, к тому же вместе с сыном! Вероятно, его лицо приобрело неподобающую гримасу, потому что Костя незаметно толкнул папу в бок, но тот не понял намека, дернулся и оглянулся на сына. Выручила Сати, улыбнувшись:

– У Валерия Витальевича со мной связаны неприятные воспоминания, поэтому он так растерян.

– Я вовсе не растерян, – буркнул Болотов, хмурясь.

– Да? – изумился Константин. – А что случилось?

– По дороге расскажу, – сказала Сати, следом напомнила ему: – Нас ждет такси.

– Папа, мы заскочили на минутку, я завез пакет документов, которые передал адвокат. Думал, ты уже ушел, раз на месте нет секретарши, и положил документы в сейф. Принести?

– Нет, завтра посмотрю.

– Тогда мы убегаем.

– Куда? – спохватился Болотов, как будто перед ним подросток, нуждающийся в постоянном контроле.

– На презентацию, папа, – охотно ответил Костя. – У нас открылся индийский ресторан, мы едем на дегустацию кухни.

– М-м, – понимающе, но мрачно произнес Болотов. – Желаю удачно провести вечер. Не забудь, завтра сбор на даче.

– Помню. Мы с Сати тоже будем.

Константин живо подхватил под руку дорожную бандитку и увлек к выходу. Болотов присел на стул секретарши несколько потерянный. Собственно, чего он так реагирует? Как на близкую катастрофу! Костику тридцать лет, до сих пор не женат, хотя взял все лучшее от матери и отца. Итак, у сына появилась подруга… Нормально. Вообще-то, у Кости подруг было много, парочка из них серьезно претендовала на штамп в паспорте, только вот сынок не спешил обзавестись семейными кандалами. М-да, никогда еще Константин не смотрел на женщин такими преданными глазами служебной собаки… Но папе что-то подсказывало – эта женщина не из категории «жена-мать», ее трудно (или даже невозможно) представить кормящей грудью младенца или колдующей у плиты.

Рассуждения о судьбе родного отпрыска прервал звонок. Глянул на дисплей – доченька Марьяна, можно с уверенностью сказать: опять потребует денег. Вот кого любил без памяти Болотов – так это Марьяну, но, как утверждает народная мудрость, излишек любви идет не на пользу деткам. Не ответил.

Следом раздался второй звонок… Инночка. Он столько пропустил ее звонков, что трубку брать уже как-то неловко. Что сказать ей? Дескать, у него депресняк, это такая штука – как тяжелое похмелье, только разница есть и большая: перепой наутро снимается рюмкой водки, а состояние тоски ликвидировать нечем.

Ну, кругом обвал! Нюша вся какая-то не такая, не поймешь, чего ей надо. Теща – овощ, ставить ее на ноги врачи не хотят, выписывают, теперь предстоит нанять сиделку, дома постоянно будет чужой человек. К счастью, пока пару месяцев теща вместе с сиделкой поживет на даче. Костик себе на уме, дочь Марьяна зациклена на собственной персоне, хамит всем подряд – откуда это у нее? А младшенький… как сорное растение причем, колючее. Еще и Инна!

Не взял трубку. Чувствовал себя слабаком, мерзавцем и чудаком на букву «м». Пришла эсэмэска. От Инны. «Прошу тебя, возьми трубку, это очень важно. Меня пытались убить».

– Это еще что! – не поверил Болотов и жутко разозлился. Выбирая номер на айфоне, он впервые готовился выдать Инне по первое число. – Ну, дает… Совсем ополоумела. Это уже все границы переходит… Алло, Инна? Что за бред ты накатала? Я ушел с совещания…

– Валера, меня вчера хотели убить!

Она плакала. Валерий Витальевич все равно не поверил ей, считая, что это неудачная уловка капризной девчонки, которая маниакально хочет замуж за него. Да, он любит ее, привык к ней, но жениться… че-то не хочется.

– Малышка, это новая форма шантажа?

– Какой шантаж! – закричала в трубку она. Болотов ни разу не слышал, чтобы прелестная Инночка безобразно орала на манер пошлой истерички. – На меня напали… то есть напал… он был один. И это второй раз! Я возвращалась от подруги… на такси…

– Почему на такси?

– Потому что было поздно.

– Я про машину…

– Она в ремонте, завтра заберу. Я вошла во двор, тут на меня и бросился какой-то тип… Он порезал мне плечо чем-то острым… Наверное, в лицо целился, но во дворе было темно, может, поэтому промахнулся. Я отбивалась. Он бил меня, я упала, тогда он навалился и начал душить. Я думала, мне конец пришел! Но тут из подъезда вывалила подвыпившая компания и… он убежал. В общем, мне повезло… Валера, мне страшно! Я звоню тебе, а ты не берешь трубку!

Нет-нет, она не разыгрывала его, Инна серьезно напугана и сейчас в угнетенном состоянии. Придурков, конечно, много развелось, но она намекнула, что это не случайность.

– Ты сказала, это второй раз. А первый когда был?

– Неделю назад. Ты был утром у меня, если помнишь, а накануне вечером я ждала твоего звонка и гуляла… за мной погнался… думаю, этот же тип гнался… Мне показалось, он вчера специально ждал меня во дворе.

– Почему не рассказала неделю назад, что за тобой кто-то гнался?

– Что рассказывать? От подобного случая не застрахована ни одна девушка, даже школьница – разве мало на улицах ненормальных и пьяных пристает? Убежала и убежала, а потом забыла.

– Странно.

Ему больше нечего было сказать, ведь данному явлению объяснения нет. Болотову не верилось, что некий человек специально поджидал Инну, чтобы убить. А каковы причины? Да это вообще бред со страху.

– Ты видела его? Может, тот парень в тебя влюблен и…

– Я не видела его лица! – нервно перебила Инна. – Он был в маске.

– В маске? Что за маска?

– Не знаю. Непонятно… Вероятно, надел колготки. И говорю же тебе: он пытался меня убить! Не изнасиловать, а убить! Понимаешь разницу? Сначала поранил, потом душил. Повалил на землю и душил! Какой влюбленный будет так поступать?

– Странно…

Болотов не знал, что и думать. Все равно до конца ему не верилось в нападение, а «убить» звучит совсем неправдоподобно. При всем при том, зная Инну и слыша неподдельную панику в ее голосе, Болотов не посмел уверять, что страхи девушки ерунда. И если допустить, что она права, возникает масса вопросов, первый, что пришел в голову, он выдал после паузы:

– А у тебя ни с кем серьезных конфликтов не было?

– Этот вопрос я хотела тебе задать.

– Значит, не было… – задумчиво произнес Болотов. Не любил он неясных ситуаций, впрочем, их никто не любит, но решения Валерий Витальевич принимал по привычке быстро. – Так… сейчас я не могу приехать…

– Но мне плохо! – разревелась Инна. – И страшно…

– Не перебивай! – рявкнул он в трубку, потеряв выдержку. – Выслушай сначала! Сегодня мы забираем тещу и отвозим ее на дачу. Субботу и воскресенье мы будем там, нужно обустроить быт для нее. Я приеду в понедельник вечером, тогда обо всем переговорим, проанализируем и решим, что предпринять. До этого времени ты из квартиры – ни ногой… И на балкон не выходи, раз тебе страшно. Никому не открывай. Если что-то понадобится, звони, я найду способ доставить все необходимое. Хорошо?

Он терпеливо ждал конца паузы, которую завесила Инночка, что-то мешало ей сказать «хорошо». То есть она не согласна с его предложением? Мысль обожгла неприятным открытием: Инна выходит из-под контроля, проявляет строптивость, а ведь еще недавно дышать боялась при нем. Но то, что она робко выдала спустя минуту, привело его в шок:

– А твоя жена не могла нанять человека, чтобы он… чтобы…

– Убил тебя? – резко бросил Болотов. – Ты с ума сошла! Не смей так думать! Этого не может быть, потому что быть не может никогда! Ты поняла? В понедельник вечером я буду. Я все сказал!

– Подожди, Валера, у меня еще есть новость…

Болотов был так зол, что отключился от связи. В наказание не дослушал новости, иначе девочка потеряет чувство реальности.

– Ничего, переживет, – ворчал он, не находя в кабинете места, а расхаживая по нему с чувством досады. – Черт знает, что придумала! Я все понимаю, но есть же предел больному воображению! Зачем я пообещал бросить Надю? Кто тянул меня за язык? Инна, конечно! Любовь – это красиво, приятно, а мозг зачем? Четыре года было все отлично, но как только дал обещание покончить с двойной жизнью, эйфория испарилась. Ничего, Инне тоже полезно подумать.


5
Уикенд почти святого семейства

Опасаясь дождя, стол накрывали на веранде, отделанной деревом в деревенском стиле, но с современными панорамными окнами, а готовили на лужайке перед домом. В мангале трещали дрова, пламя от них подпрыгивало довольно высоко, разбрасывая искры. Тандыр закрыт со всех сторон, но аромат восточных лепешек из него особенно чувствовался в свежем воздухе, не отравленном выхлопными газами. Заведовал адской кухней Богдан Петрович, ловко укрощая огонь в мангале и колдуя над тандыром. Помогал ему бойфренд Марьяны – несколько бесцветный молодой человек, с незапоминающейся внешностью, но с большими амбициями. Кирилл внедрился в «административный ресурс» – как сам выражается, подает большие надежды и очень услужлив.

Надежда Алексеевна хлопотала у стола, честно говоря, без особого энтузиазма, скорее, по привычке делала свое женское дело добротно. Из-за отсутствия стимула не приглашали гостей, только своих. «Свои» тоже не в радость, Нюша Алексеевна, любившая раньше делать праздник из будней, сейчас не понимала, зачем этот сбор людей, не имеющих точек соприкосновения. Привычка? Значит, ее жизнь превратилась в автоматическое исполнение обязанностей, будто за это она получала зарплату.

Рыжая Марьяна, с длинными, мелко завитыми волосами, с неохотой подносила посуду, в свои почти двадцать пять она ужасно устала от всего. Отсюда и пренебрежительно-брезгливая гримаса приросла к ее личику, подпортив красивые черты. Любимица Болотова уникум: умудрилась окончить юрфак, практически не учась, добрый папа экзамены проплатил. Но она не дура, отнюдь. В житейском плане Марьяна ас, имеет безупречный вкус, лучше никто в семье не разбирается в модных брендах – ей не подсунешь ширпотреб, она умеет тратить деньги (на себя, естественно, и предпочтительно чужие). Марьяна с ходу определит, чья строчка на сумке – английская, итальянская или французская, разоблачит фальшивку, определит на глазок количество карат в камне. Папа открыл юридическую консультацию, нынче без знания законов и умения их обойти – никуда, дочь виделась ему правой рукой, но она оказалась в этом плане безрукой. К счастью, в консультации работают умные и продвинутые юристы, а Марьяна… она руководит ими, ведь руководить – не по судам бегать, обеспечивая клиенту победу (или проигрыш).

Артем ничего не делал, даже когда его просили. Он сидел, сгорбившись, в плетеном кресле-качалке у цветника, уткнувшись в планшет. Волнистые волосы полностью закрыли лицо, долговязая фигура изобиловала углами – будто мальчик (однако мальчику двадцать два года) всю жизнь недоедал, но главное его свойство – искренне удивляться, когда от него что-то требовали.

– Артем! – позвала мама, мальчик – ноль эмоций. – Артем, поднимись к бабушке, посмотри, как она.

– Ща, – пообещало дитя и не пошевелилось.

Еще один полубездельник слонялся по даче – Болотов. То дровишек наколет, то что-нибудь принесет другу Богдаше, а чаще стоял, сунув руки в карманы джинсов, и о чем-то напряженно думал. Бывало, ловил на себе суровый взгляд жены, потрясающе старивший ее. Валерий Витальевич отворачивался, злясь: уж лучше б высказала претензии, чем многозначительно молчит.

На веранду Марьяна принесла поднос с бокалами и стаканами для воды, поставила на край стола.

– Где Костя? – осведомилась Надежда Алексеевна.

– Побежал встречать новую подружку, – ответила Марьяна, расставляя бокалы. – Боится, что она заблудится. Не узнаю родного брата: знаком с ней целый(!) месяц и уже(!) показывает родне.

– Видимо она ему нравится, – сделала вывод мама, правда, очень уж равнодушно, что насторожило Марьяну:

– Ма, тебя совсем не волнует, кого наш мачо притащит в дом после месячного знакомства?!

– Вот и посмотрим.

– Странная ты сегодня… А если он приведет мошенницу, авантюристку, воровку, охотницу за состоятельными мужиками?

– Ты такого плохого мнения о родном брате? Полагаешь, Костя не разбирается в людях и его легко обмануть?

– Я просто знаю современных девиц. К тому же раньше он не знакомил нас с подружками, с которыми спит, чего это ему сейчас вздумалось?

Надежда Алексеевна обладала завидным терпением, особенно что касается детей, но сегодня она не настроилась на волну благодушия. Сегодня ее все выводило из себя и больших сил стоило держать язык за зубами, а эмоции на замке. Как ни странно, меньше всего доверия было между нею и Марьяной, они как две противоположных субстанции отталкивались друг от друга, в народе говорят – кошка между ними пробежала. Стычки случались часто, длились недолго. Только материнское терпение помогало избегать масштабных конфликтов, а доченька очень старалась взорвать почти святое семейство. Но к этому субботнему дню Надежда Алексеевна чертовски устала, посему не намерена терпеть выходки дочери. А Марьяна способна ляпнуть все, что взбредет в ее неумную головку, не стесняясь ни своей глупости, ни выражений. И тогда Косте (кстати, любимому сыну) будет стыдно за сестру и семью перед гостями. В сердцах Надежда Алексеевна бросила полотенце о стол, подошла к дочери и очень тихо отчеканила:

– Значит, намерения у него серьезные. Тебе-то что? Ты еще не видела его гостью, а уже создаешь о ней негативное общественное мнение. Со своими кавалерами разбирайся, поняла? Хотя скоро ни одного не останется, Кирилл тоже убежит, от тебя все парни убегают.

– Я сама их бросаю, – прошипела оскорбленная Марьяна. – К сожалению, мне еще не встретился такой, как мой папа.

– Не обольщайся, бросают тебя. Тебя – красивую, стильную, обеспеченную – и бросают. Я могу объяснить – почему, но не сейчас, позже. Впрочем, тебя вряд ли убедят мои слова, ты не способна слышать. И все-таки прошу тебя услышать сейчас… нет, требую! Не смей рот открывать, пока у нас будут гости Костика. Я тебе не твой папа…

– А что ты мне сделаешь? – вызывающе спросила дочь.

– Увидишь.

Мать произнесла «увидишь» с такой убежденной силой, что перевода, собственно, с русского на русский не требовалось. Марьяну шокировала внезапно возникшая отчужденность матери, она не понимала, с чего это вдруг родительница взбеленилась. В их семье мама самый выдержанный, спокойный и компромиссный человек, она – фундамент и потому крепка, как бетонная плита. Дочь, конечно, не подарок, Марьяна постоянно выступает в роли провокатора, но не специально. Характер у нее такой. Надежда Алексеевна к выходкам дочери относилась снисходительно, срываясь редко и беззлобно. Сегодня Марьяна не узнавала ее. Значит, кто-то пробил брешь в бетоне. И дочь догадывалась – кто. Как нельзя кстати послышался звук мотора, и Марьяна, глядя в холодную лазурь глаз матери, пошла на мировую первой, чего практически не случалось:

– Машина. Идем на смотрины?

– Я рада, что мы договорились, – сухо произнесла мать.

В ту же минуту Валерий Витальевич повернулся на звук мотора – у ограды затормозила иномарка, но не та, что «поцеловалась» с автомобилем Болотова, другая, красная, как пожарная машина. Болотов усмехнулся: угадал ведь – папа девочку балует. Марьяна и Надюша вышли на площадку перед домом встретить гостью, да не одну, с ней приехала прелестная девчушка – беленькая, ладненькая, с глазами пугливой лани.

– Знакомьтесь, это Сати, – радостно сообщил Константин. – А это ее сестра Элла. Девочки, не стесняйтесь, проходите…

Марьяна стояла немного за спиной Надежды Алексеевны, не съехидничать она просто не могла, подозрительно быстро забыв инцидент на веранде:

– Наш Костик похож на идиота.

– Прекрати, – бросила через плечо мама.

Дочь не отличалась послушанием, да и воспитанностью не всегда блистала, к великому огорчению родителей, она не преминула заметить:

– Машина так себе, но шмотье на обеих не абы что. Это приятно, а то наш Костик вечно подбирает нищебродов.

– Не забывай, твоя мать тоже из нищебродов в люди выбилась, – буркнула Надежда Алексеевна, иронично выделив «в люди выбилась».

Пару минут спустя Константин подвел к ним гостей:

– Это моя сестра Марьяна, а это… наша мама.

– Очень приятно, – негромко произнесла Сати, глядя прямо в глаза Надежде Алексеевне. – У тебя, Костя, красивая мама. Вам нужна помощь?

– Совсем немного, – интонацией гостеприимной хозяйки сказала Надежда Алексеевна. – Костик, поручи Эллу своему непутевому брату, пусть хоть что-то сделает полезное. А сам сходи наверх, посмотри, как там бабушка. Идемте, Сати. У вас красивое имя, но…

– Непривычное? – подсказала гостья, поднимаясь по ступенькам на веранду за хозяйкой. – Имя дал дедушка, он был татарином, имена подбирал по своим правилам.

Марьяна в душе порадовалась, что ей нашлась замена у стола, и присела отдохнуть на верхнюю ступеньку у входа на веранду, наблюдая, как старший брат отвел Эллу к Артему, взяв за руку, словно безропотную овцу. Дальше сцена получилась комической: Артем, уткнувшийся в планшет, даже головы не поднял, а девушка, постояв перед его креслом и не получив никакого знака внимания, села прямо на траву, скрестив ноги. В это время Константин шагал по ступенькам, видимо, шел к бабушке, Марьяна задержала его угрюмой фразой:

– Где ты откопал этих девиц, братец?

Константин поставил на верхнюю ступеньку ногу, скрещенные руки уложил на колено, наклонился к сестре и, улыбаясь, елейно спросил:

– Не понравились?

– Не знаю.

– Не любишь, когда кто-то красивей тебя, одет стильно…

– Бред, – хохотнула Марьяна. – Вы все договорились сегодня злить меня? Ты хоть заметил, что она примерно твоего возраста?

– Старше на четыре года, – улыбался Константин. Сестричка вытаращила глаза и присвистнула в знак неодобрения:

– Ей тридцать четыре?! Тебе досталась старая дева.

– Не переживай, я пока не женюсь на Сати, но… с твоей подачи обещаю подумать.

Он задорно подмигнул сестре и ушел в дом, напевая. Что на это могла сказать Марьяна? Жаль, он не слышал:

– Ну и дурак.

Тем временем на веранде, заканчивая сервировку стола, Надежда Алексеевна придирчиво присматривалась к новому лицу, которое сын Костя ввел в ближайший круг семьи. Обычно он не знакомит своих девушек с родными. Про себя она признала: Сати, бесспорно, хороша, но хотелось бы, чтоб девушки сына были помладше. Эта молодая особа производила впечатление опытной женщины во всех направлениях жизни и не стремилась выглядеть на детские года. Самое интересное, она подчеркивала одеждой и манерами, что ей не двадцать лет, а столько, сколько есть. Разумеется, маму заинтересовало, из какой семьи сестры:

– А кто ваши родители, Сати?

– Отца у меня не было…

– Такого быть не может, у всякого человека есть отец, – снисходительно улыбнулась Надежда Алексеевна.

– Биологический отец, конечно, есть, но я о нем ничего не знаю. А мама была учительницей. Ой, сейчас покажу… Вот моя мамочка, смотрите…

Сати сняла с шеи цепочку, любопытная деталь – на золотой цепочке болтался старый, потертый, поцарапанный медальон, и, похоже, медный. Если учесть, что Сати упакована в брендовые вещи, непрезентабельный медальон смотрится убогой инородной деталью. Странно. Сати открыла его и протянула хозяйке, когда та взяла, то едва удержалась, чтобы не сморщить нос.

Портрет молодой женщины не впечатлил Надежду Алексеевну – настолько заурядная внешность у мамы Сати. Откуда же взялись две красотки дочери? Гены-то пока еще никто не отменял. Остается догадываться, что биологический папа Сати был просто ах, ну и слава богу, видимо, переспал он с мамой и быстренько отчалил. Правда, осталось загадкой – на что он прельстился, впрочем, всякое бывает, особенно по пьяни. Ну а вторая девочка родилась от другого залетного парня? В общем-то, история мамы Сати тоже заурядная, как и ее внешность. Тем временем Сати на полном серьезе спросила:

– Нравится?

На дурацкий вопрос Надежда Алексеевна ответила уклончиво:

– Видно, что ваша мама хороший человек.

– Да, она была просто сама доброта и очарование.

– Была? – подняла брови хозяйка дома.

– Мама умерла много лет назад. Это очень старая фотография.

– Ой, простите, я не хотела напомнить…

– Ничего страшного, я все равно о ней помню всегда. Перед ответственным шагом думаю, как бы мама поступила или что посоветовала мне. Если верить эзотерическим учениям, у нас с ней осталась ментальная связь.

Глядя в ясные, как южное небо, глаза гостьи, Надежда Алексеевна поймала себя на мысли, что голос у Сати убаюкивающий, подчиняющий, даже берущий власть над человеком. Может, она владеет гипнозом? Вдруг эта хитрая девица, ищущая богатых мужчин и знающая о своих способностях, сознательно загипнотизировала Костика – завидного жениха? Сердце матери беспокойно забилось. Ну вот смотрит – словно сию минуту проглотит с милой улыбкой!

– Вам не трудно позвать всех за стол? – отвернулась от «гипнотизерши» Надежда Алексеевна, занявшись неотложным делом – бумажными салфетками, которые вставляла в стаканчики.

– Конечно.

А походка… не идет, она несет себя, можно подумать, Сати является наследницей престола. Надежда Алексеевна, искоса поглядывая на нее, решила, что подруга сына ей не нравится и не подходит ее блестящему мальчику.

* * *

За столом атмосфера господствовала натянутая, вежливо-искусственная, это заметил даже такой нечуткий человек, как Артем. Юноша скользил скучающим взглядом по лицам, не узнавая любимых родственников – откуда у них взялась чопорность, неразговорчивость, псевдоделикатность и куда делись простота со свободой? Пожалуй, только два человека были естественным бельмом на глазу – Богдан Петрович и Элла. Эти сидели рядышком, дядя Богдан галантно ухаживал за девушкой, они не заботились о том, как выглядят, кайфовали от блюд, тихонько, но весело ворковали. К вечеру от изобилия еды и возлияния устали все, Артем толкнул локтем Эллу и предложил:

– Пошли, покажу достопримечательности?

– Я должна спросить разрешения у сестры, – поднялась Элла.

Юноша офонарел! Девочка совершеннолетняя, а спрашивает разрешения – это как? Ну и ну. Он терпеливо подождал, когда старшая сестра, оценив его мимолетным взглядом – способен ли парень защитить принцессу Эллу, кивнула, дескать, иди. Ребята вышли на улицу, тонувшую в сумерках, прохладную, как после дождя.

– А что ты хочешь показать? – поинтересовалась Элла.

– Ручей.

– Не поздно?

– Это рядом.

– Почему ты злой? – подметила Элла. – Я тоже бываю злой, но когда есть причина. Твоей причины я не видела, значит, ты всегда злой.

Подметила, между прочим, укоренившееся состояние Артема, дома он всегда в таком состоянии, однако он полагал, что при своих протестантских выходках выглядит иначе – смело, креативно, вольно. Но сегодня ни словом, ни делом юноша не осквернил семейных смотрин – почему-то ему так показалось, однако Элла разглядела его, как мошку через лупу. Натягивая свитер, уличенный Артем буркнул, в сущности, оправдываясь:

– Не терплю притворства.

– А кто притворялся?

– Да все. Не ужин, а копеечный бомонд. Твоя сестра задала тон.

– Сати никогда не притворяется, она такая и есть.

– Не может быть. Все особи одинаковые, только разыгрывают разные роли, которые они выбрали, надеясь, что так легче достичь цели.

– Самых близких людей называешь особями? Странно. Тебе повезло, ты имеешь хорошую и любящую семью, но, кажется, для тебя это сущий пустяк. А кто ты есть? Тоже особь? Или ты из другого материала сделан? Кто ты, скажи?

Артемка попал впросак, своими простецкими вопросами Элла вогнала его в краску – хорошо хоть, этого не видно из-за сумерек. В самом деле, сказать, что он другая субстанция, отличная от убогого человечества и тем более родных, – это будет наглым заявлением, вызывающим гомерический хохот. Что-то другое выдать, умное и креативное, – а что? Он правда не знал, как ответить, чтобы взобраться на недосягаемую высоту и взирать оттуда на глупую Эллочку. Ловят на слове, а она поймала его на молчании:

– Вот видишь, ты не знаешь, кто ты есть, а осуждаешь тех, кто тебя любит, с позиции совершенства. Извини.

Совсем неожиданный поворот: она пошла назад, предоставив ему возможность поразмышлять над глобальным вопросом – кто он есть.

– А ручей? – выкрикнул Артем ей вдогонку.

– Не хочу, – бросила Элла через плечо. – Ты мне неинтересен.

У Артемки глаза вылезли из орбит, а нижняя челюсть отскочила аж к пупку! Ни одна девчонка так с ним не поступала, да что она себе позволяет! М-да, не произвел он на девочку впечатления сверхчеловека – всевидящего и всезнающего. Обидно.

Между тем за столом разговорились, это произошло благодаря Марьяне, задавшей невинный вопрос гостье:

– А чем занимаешься, Сати? Ты же где-то работаешь?

– На данный момент благотворительностью, – ответила гостья. – Это тяжелая работа, хотя дохода не приносит.

– Тяжелая? А в какой области ты творишь благо?

– Я… не одна, конечно… мы помогаем детским домам.

– Детским домам? – оживилась Надежда Алексеевна. – А почему детским домам? Есть же инвалиды, старики…

– Дети – самые незащищенные создания, они нуждаются в человеческом тепле, внимании, любви. Кто все это способен дать тем, у кого нет главного – родителей? Нас с Эллой воспитывал дедушка, он был очень строгим и хотел, чтоб мы, когда его не станет, были готовы к жизни без него. Он болел, поэтому боялся, что уйдет раньше, чем я повзрослею. А любви, маминой любви, нам не хватало, хотя дедушка любил нас. Сейчас мы доводим до ума медпункты.

– И все? – допытывалась Марьяна. – Это вся твоя работа?

– А как бы мы с сестрой жили, если б это было – все? – кинула встречный вопрос Сати. – У меня есть собственное дело…

– Парикмахерская?

Константин бросил в сторону сестры уничтожающий взгляд, остальные притихли, чувствуя неловкость. И дураку понятно, что Марьяна оскорбила гостью, в ее представлении сапожник, парикмахер, официант – это полный отстой, свое отношение к «отстою» она не то что не скрывала, а демонстрировала. Разумеется, данная позиция не от большого ума, тем не менее ставила в неловкое положение окружающих. К счастью, Сати, наверняка заметившая шпильку, отнеслась к ней с достойным безразличием:

– Нет, мое дело проще – я же руковожу.

На реплику гостьи хихикнул глава семейства, ведь Сати, не желая того, нанесла удар в самое больное место дочери. Не раз он ругался с Марьяной по поводу ее «руководства» – как с гуся вода. Зато сейчас дочь мстительно прищурилась, обещая папе в недалеком будущем проблемы. Когда же она снова уставилась на Сати, готовя очередной каверзный вопрос, Константин решил выправить ситуацию:

– Вы не слышали, как Сати поет! Споешь? Ну, пожалуйста.

– Хочешь сказать, здесь стоит рояль в кустах? – спросила гостья.

– Рояля нет, а гитара имеется, – поднявшись с места, сказал Константин. – Шестиструнка. Наш Артемка бренчит. Я принесу, м?

– Неси.

Пару минут спустя она настраивала гитару, предупредив:

– Константин сильно преувеличил мои способности, но я люблю петь. Для себя, конечно. Прошу не судить строго. – На веранду пришла сестра, увидев ее, Сати замахала рукой, привлекая внимание девушки. – Элла, сядь рядом, поможешь мне. Вот у моей сестры красивый голос… Что будем петь?

– «Не искушай…» – упав на стул, который уступил Константин, заявила хмурая Элла.

– Русский романс, – на всякий случай пояснила Сати, вероятно, для таких «продвинутых», как Марьяна. – Извините, но репертуар у нас специфический, не всем по вкусу. Начнем, Элла?

Та кивнула. Сати взяла несколько аккордов, потом сделала небольшое вступление… и сестры запели на два голоса. У старшей высокий тембр, у младшей – низкий, вместе оба голоса зазвучали довольно неплохо, можно сказать, профессионалам не уступали. И Богдан Петрович после окончания романса поспешил выразить восторг, аплодируя:

– Девочки, это было великолепно. А еще?

Удивительное дело – сестрички не ломались, обе были доброжелательны и настолько просты в общении, естественны в проявлениях, что складывалось впечатление, будто они здесь свои с давних пор. Но одна общая черта девушек всех удивляла: мера. И в доброжелательности, и в простоте, и в общении – во всем присутствовала мера.

Попели, еще поели, выпили кофе-чаю, пора настала заканчивать уикенд. Женщины убирали со стола, Костя с Кириллом растаскивали по комнатам стулья, Артем сидел надутый в углу, а Болотов с Богданом Петровичем вышли во двор подышать воздухом. Вечерами здесь особенно хорошо, и притом в любое время года. Удаленность от города дает не только желанную тишину и покой, но и потрясающее ощущение пространства вокруг, которое никто не способен сузить. Казалось бы, это дивное место способствует выделению необходимого и неуловимого гормона счастья, однако друг Валера был невесел и неразговорчив.

– Как тебе Сати? – задал ожидаемый вопрос Богдаша.

– Слишком, – непонятно выразился Болотов.

– А что сие короткое слово означает? Извини, с метафорами не дружу, я натура упрощенная.

– Слишком красивая, слишком холодная, слишком стильная, слишком независимая. Вряд ли Косте по зубам эта птица Гаруда.

Вместо того чтобы посмеяться, оценив удачное сравнение, Богдаша с серьезной миной погрозил пальцем:

– Валера, ты это брось…

– Что именно? – изумился тот.

– Глаз положил на Сати? – поставил диагноз Богдаша.

– Сбрендил, да? – рассердился Болотов. – Какой глаз! Буквально на днях, точнее, неделю назад она врезалась в мою машину! День был хуже некуда: Инна плешь проела, что больше не может жить в подполье, тещу в парке удар хватил, и эта… снесла мне фару. Как думаешь, приятно ее видеть?

Но сердитость не подействовала. Богдаша, предварительно и украдкой оглядевшись по сторонам и убедившись, что рядом никого, приблизился к другу и шепотом процедил:

– Да я тебя как облупленного знаю. При виде красивой бабы у тебя портится настроение – раз. Ты обязательно высказываешься о ней негативно – два. И последнее – смотришь на нее глазами голодного дракона. Есть еще мелкие факторы, подтверждающие: ты на охоте. Не забудь только, охотник: Сати нравится твоему родному сыну. Надеюсь, ты услышал меня.

Хотел было Болотов возмутиться, да, немного подумав – совсем чуть-чуть, решил для начала уточнить:

– Что, я действительно… все это проделываю? – Богдаша лишь утвердительно закивал. – Хм… Тебе показалось.

– Я не женщина, чтобы мне что-то там казалось, – отрубил Богдаша. – Знаешь, дорогой друг Валера, с возрастом ты стал читаем, как букварь. Если раньше хотя бы придерживался подпольных правил, то сейчас… Думаю, не только я такой наблюдательный, у тебя умная жена, умные дети. Когда ты успокоишься, старый пень?

Болотов задумался. Вот так в лоб ему никто не скажет, кроме Богдаши, хотя далеко не все он видит правильно. Но, может быть, стоит прислушаться к нему? Ведь что-то внутри Валерия Витальевича бьется и трепещет в какой-то адской пляске, бросая его из одной крайности в другую. Они давно не говорили откровенно, то есть от прямых разговоров уходил Болотов, наверное, настал миг, когда ему нужно исповедаться.

– Знаешь, Богдаша… Нет, ты не так понял. Последнее время у меня состояние… как бы сказать… неудовлетворенности, что ли. Жизнь проходит. Она проходит безумно быстро, а я не все узнал, понял, испытал, достиг. Возможно, вообще не тем занимался, не то делал… Почему-то тяжело. Те, кого любил, стали раздражать, кого ненавидел и осуждал – привлекают… наверное, порочностью… тем, что они позволяют себе запретные вещи. И всегда со мной ощущение, будто я потерял свое законное место.

Богдан Петрович некоторое время глубокомысленно молчал. Этот мир ему представлялся большим подарком, где нет места пессимизму и уж точно не стоит размениваться на заурядные интрижки, когда столько неизведанного. Как врач он видел истинное горе, знал, в чем счастье, – в жизни. Да, счастье – чтобы жить. Не все это понимают. Если же эту жизнь искажают, как Болотов, то правомочен единственный совет:

– Валера, сходи к психиатру, у тебя проблемы.

– Ну, вот… – неожиданно рассмеялся Болотов. – Я тебе о возвышенном, а ты переводишь на низменные рельсы. Идем, нас зовут.

Прощание длилось недолго, выглядело поспешным. Поскольку Богдан Петрович был сердит и не хотел ждать.

Уже и огоньки автомобилей исчезли, и звуков работающих моторов не слышалось, а Болотов торчал на дороге, глядя в темноту, проглотившую два автомобиля. С веранды за ним наблюдала Марьяна, периодически усмехаясь, впрочем, ей виден был только силуэт отца в белом вязаном свитере и светлых джинсах. Последнее время у нее с отцом установились неважные отношения, совсем не те, на которые она вправе рассчитывать. Дело в папе, а он пытается списать свою вину на нее, ищет поводы досадить, не отдает консультацию. В результате Марьяна не может влиться своим не очень дружным коллективом в солидную фирму и стать серьезной организацией под престижной вывеской.

– Что высматриваешь в темноте?

Надежда Алексеевна зашла на веранду, чтобы протереть стол, а тут статуя к окну приросла. Одно то, что Марьяна осталась ночевать на даче, а не рванула тусить в город со своим полуслугой-полукавалером Кириллом, несказанно удивляет – с чего бы это? Дочь не любительница загородной жизни. Короче, девочке что-то надо. И надо от папы.

– Высматриваю? – повторила Марьяна. – Нет, наблюдаю. За нашим папой. Стоит он, как сирота казанская, на дороге и смотрит вдаль, куда уехал дядя Богдаша… или кто-то еще.

Мать не отреагировала на «кто-то еще», а ей пора бы раскрыть глаза, но Марьяна не собиралась становиться открывашкой. Вообще-то, вопреки мнению общественности, их благообразная семейка вся в трещинах, которые члены семейства мужественно замазывают улыбочками, заботой, дежурными фразочками. Марьяна еще рассуждала бы по поводу семейных трещин, но вошел папа, она направилась к нему:

– Пап, мне надо с тобой поговорить…

– Не могу, – не останавливаясь, бросил он.

– Папа! Это очень срочно!

– Я сказал – нет. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра разговоров у нас не будет, потому что знаю, о чем заведешь песню.

– Но папа!..

– Нет.

И ушел в дом. Пыхнув-фыркнув, Марьяна плюхнулась в угловое кресло, ее просто трясло, она не узнавала родного отца. А маме так и вовсе не стоило в этот плохой час влезать с советами:

– Что, не удалось на этот раз отца раскрутить? Значит, предложение твое никуда не годится. Ты прислушайся к нему, у него все-таки громадный опыт и он тебе не враг…

И вот тут, припомнив дневную стычку, после которой дочь превзошла себя и не довела ее до ссоры, а также копившиеся обиды на мать, Марьяна вскочила на ноги и уже не сдерживала себя:

– Ты хоть помолчи! Могла бы помочь, но от тебя дождешься! Учишь, учишь… Кому нужны твои советы? На себя посмотри, может, ты чего-то не понимаешь? Может, тебе стоит поучиться?

Естественно, Надежда Алексеевна тоже завелась, но она привыкла держать эмоции в узде. К тому же истерические выплески у Марьяны не редкость, да и вечер вытянул силы, поэтому отреагировала она вяло:

– Девочке не дали игрушку, она рассержена, капризничает и грубит. Не пора ли повзрослеть?

– А тебе поумнеть, – агрессивно парировала дочь, но ее же понесло. – Почему ты лезешь туда, где ничего не понимаешь? Не видишь дальше собственного носа, а всем указываешь. Даже папа устал от тебя, поэтому его часто ночами согревают другие.

– Что ты сказала?

– Не притворяйся, что не знала… Хотя с тебя станется. Ха! Только набитая дура не видит, что ее муж спит с другими бабами.

Это был перебор. Надежда Алексеевна подошла к дочери, внимательно рассматривала ее черты, возможно даже, вопрос себе задавала: откуда она такая? При всем при том ответ мать должна знать, но она его не знала. И вдруг… хрясь! Марьяна инстинктивно схватилась ладонью за щеку. Запоздала Надежда Алексеевна с воспитанием, тем не менее пощечина – действенный метод даже в этом возрасте, хотя бы на будущее обозначит границы дозволенного. Но Марьяна урока не усвоила, пылая, как доменная печь, выговорила сквозь стиснутые зубы:

– Ну, мамочка! Ты пожалеешь об этой минуте. Обещаю.

Оскорбленная мамочка, бросив и тряпку, которой вытирала стол, в холеное лицо дочери, ушла в дом. Марьяна опустилась в кресло, в котором сидела до драки, и кусала губы. Она не чувствовала себя победительницей и уже раскаивалась, что повела себя глупо, но поезд ушел. С другой стороны, пощечина…

– Это правда?

Марьяна подняла глаза – у двери стоял Артем. Значит, он все слышал… Но старшая сестра до упора будет делать вид, будто не понимает, про что он спросил:

– Что?

– Про отца?

– Ой, не делай из всего трагедии…

– Я хочу знать: это правда? То, что ты сказала маме?

Он стоял у стола такой строгий – прямо учитель гимназии из дореволюционной эпохи. А почему, собственно, от него надо скрывать, тем более когда он все слышал?

– Да, правда, – ответила она. – У нашего папы есть постоянная… м… вторая жена. Он купил ей квартиру, машину, наряжает… только в гости с ней не ходит и не водит ее по банкетам.

– Откуда знаешь?

– Пф! Благодаря мне она познакомилась с нашим папочкой, мы с ней в агитбригаде пахали на выборах… ну, знаешь – стишки и песни, мол, голосуйте за сволочь, которая обещает быть доброй. А на костюмчики денежки кинул наш папа по моей просьбе. Конечно, сначала он пришел посмотреть наши агитки и увидел Инночку. А как увидел, так и влюбился без задних ног…

– Не язви. Инна, говоришь? Я ее помню, ты, кажется, дружила с ней.

– Не я с ней, она со мной. Инка просто порхала вокруг меня! Учились мы на разных факультетах, представляешь, сколько усилий она тратила, чтобы со мной иногда поболтать? Мне в голову не приходило, что все ее ужимки ради отца. Потом вдруг перестала навязываться… нет, она стала избегать меня. Ну и фиг с ней, думала я. А у Инки тем временем появилась хорошая одежда… Представь, заявляется однажды в универ в норковом полушубке, как старая грымза. Ну, вкуса у нее никогда не было – деревня. Перед госами она из общаги переехала куда-то, а на экзамены приезжала на личном авто. Но как-то ехала я на такси, смотрю – машина отца на парковке, а в ней Инночка прохлаждается, потом наш папа пришел. Разумеется, я проследила за ними и выяснила, что у них и почем.

Артем уже не мальчик, но слова сестры шокировали парня. Его ограждали от проблем, собственно, в их доме ничего катастрофического не случалось, только бабушка начудила, зачем-то потащилась в парк, где ее нашли полумертвой. Артем жил в единоличном комфортном мирке, а все, что за границами круга, он недолюбливал из-за предсказуемости, банальностей и скуки. Но оказалось, это его не пускали в свой мир мать с отцом и брат с сестрой, а в их круге… хуже, чем он полагал, совсем не айс.

– Ты дура, – наконец сказал Артем.

– Что?! – оскорбилась сестра.

– Маме не нужно было говорить. И угрожать не нужно было, глупо. Это ты еще не раз пожалеешь, вот посмотришь.

Он вышел из дома, у парня возникла потребность побыть одному, подумать. А Марьяна вызвала такси и вскоре уехала в город.


6
Самоубийство? Нет…

Понедельник прошел в обычном режиме, это же рабочий день, а на работе разнообразия маловато, в основном рутина. Пожалуй, лучшее время – часик после трудового дня, когда Болотов, развалившись в кресле, думал… обо всем.

В этот понедельник он задержался в кабинете надолго, строил предложения, которыми убедит Инну, что его решение благо, прежде всего, для нее. Не очень получалось. Да, он так решил – расстаться. Окончательно. Это самый удобоваримый вариант, вызревал давно. Просто когда Валерий Витальевич в объятиях Инночки и ему хорошо, он готов всех послать к чертовой матери ради нее, но стоит отъехать от дома девушки на полкилометра, магия заканчивается, остается послевкусие обмана. Да, он обманывал себя и Инну. Если уж и страдать, то одному человеку, а не всему семейству.

Только в девять вечера Болотов поднимался по лестнице, разговор предстоял тяжелый, но настроен он был решительно. В конце концов, Инночка молодая и хорошенькая, а он по сравнению с ней – похотливый старикан, которого околдовала ее молодость и доверчивая простота. Все лучшее у нее впереди, квартира есть, работу «не бей лежачего» подыщет – это он и скажет ей.

Разумеется, Болотов имел собственный ключ, его он вставил в замочную скважину, повернул всего один раз. Валерий Витальевич купил квартиру Инне, посему вправе являться, когда ему заблагорассудится, без предупреждений и звонков в дверь. Тем более сказал: в понедельник вечером. Но больше не звонил ей, не напоминал, когда именно придет, готовился к разговору. А она звонила и присылала эсэмэски – не отвечал, не имело смысла.

– Инна! – громко позвал он, войдя в прихожую.

Его встретила темнота. И тишина. «Спит, что ли?» – подумал он. Однако… не столь уж и поздно, чтоб завалиться в кровать. И вдруг его осквернила подлая мысль: а одна ли она почивает в такой неподходящий для сна час? Вопреки логике (ведь решил расстаться с Инночкой), в Болотове заговорил примитивный собственник: да как она посмела в моем доме наставлять мне рога! С другой стороны, это был бы весьма удачный шанс: встал в позу и ушел разобижено-оскорбленный.

Зная расположение комнат и мебели, он стремительно двинулся в спальню, нащупал выключатель, щелкнул… А там никого! Постель никто не разбирал.

Значит, Инны нет дома, ушла. Но и эта мысль принесла не облегчение, а, напротив, взвинтила Болотова. Он же ясно сказал: вечером в понедельник, Инна должна, обязана ждать его в квартире, вместо этого ушла. Назло, что ли? Как выражается Артем, замстила старому козлу за отказ жениться? Куда, спрашивается, ушла так поздно? Нет, Валерий Витальевич не противоречит сам себе: мол, то поздно, то рано. Девять часов – поздно для прогулок и хождений по гостям, а для сна – рано. Но, может быть, она выскочила в круглосуточный магазин за едой, а он тут зря бесится? У нее же постоянно нет хлеба, потому что она его не ест, мол, и так толстая… А кстати, где она находится, проще простого выяснить, надо позвонить. Всего-то!

Валерий Витальевич ждал ответа, приложив мобилу к уху… но что это? Где-то рядом заиграла лирическая мелодия. Болотов пошел на звук, который привел его назад в прихожую. На столике под зеркалом, в сумочке, он обнаружил айфон Инны. Скорей всего, впопыхах она позабыла трубку, а может быть, рассчитывала вернуться через несколько минут. Мусор побежала выбросить, к примеру. Что ж, следует просто подождать ее, заодно выпить чайку, да и голоден Валерий Витальевич.

Болотов отправился на кухню, включил свет и… на какое-то время он вылетел из реальности.

Это было как временная потеря сознания, даже темнота заволокла мозг, а перед глазами поплыли черные круги, только без падения на пол. Сколько длилось это состояние – он не сказал бы, вероятно, недолго, раз устоял на ногах. Вернулся в реальность, когда покрылся холодным потом, который охладил разум и тем самым привел в чувство.

Но ничего не изменилось, не исчезло, все осталось на местах, к ужасу Болотова. Стало страшно…

При слове «крах» возникают абстрактные ассоциации и умозрительное понимание происходящего, если речь идет о конкретном событии – цунами, торнадо, пожаре. А Болотов крах ощутил всем своим существом, даже не вспомнив этого слова. В сознании проносилось: семья… дети… жена… репутация… подчиненные… газеты… скандал…

Воочию Болотов представил весь объем катастрофы, который обрушится на него с разрушительной силой – это и есть крах. Вот теперь и ноги подкосились, он опустился на колени перед телом девушки, не зная, что делать. В растерянности Валерий Витальевич вяло растирал грудь, оглядываясь по сторонам, словно искал в углах некую помощь.

Что Инне «Скорая» не поможет – это без вариантов. Она лежала на полу в луже крови, по всей видимости, лежала долго, поэтому растрепанные пряди волос намокли и погрузились в густую жижу, которая успела подсохнуть, особенно по краям.

Это была уже не Инна.

Болотов не узнавал приоткрытых бескровных губ, тусклых глаз, бессмысленно смотревших в никуда. Нет, он никогда не целовал эту восковую кожу, которую подкрасила смерть особым бледно-желтым цветом, такого цвета в живой природе не существует. Да и само личико Инны отчего-то сузилось, осунулось, заострился нос, резче обозначились скулы, глаза немного запали в почерневшие глазницы…

На полу в луже крови лежало подобие Инны.

Подкатила тошнота, а сил подняться на ноги не хватило. Перед ним лежала женщина, которую он еще недавно обнимал, целовал, ласкал и любил, как любят последний раз в жизни, сейчас же она вызывала отвращение. Болотов запрокинул голову и постарался стереть кровавую картинку из памяти хотя бы на минуту, чтобы загнать тошнотворный комок внутрь. Потом просто сел у стены, вытер платком лоб и виски, по которым катились струйки пота.

В то, что он видел, сложно поверить. Нет, этого не может быть… А делать-то что-то надо… Болотов лихорадочно соображал, что именно делают в подобных случаях? Наверное, звонят… Но кому? Валерий Витальевич достал из кармана пиджака мобилу, еще не зная, кому позвонит. Контакты… Он перебирал имена и фамилии… Кто же поможет?.. Кому довериться? И наткнулся на Богдана. Как в игре – звонок другу!

– Да, Валера?

А у Богдана все ОК, голос бодрый, беззаботный – о, как позавидовал ему Болотов! Совсем противоположный тон у Валерия Витальевича, который не мог свободно говорить, его словно душили шарфом, изредка ослабляя узел:

– Богдан… у меня… Боня, все очень плохо…

– Что такое?.. – насторожился Богдаша, угадав: с другом случилось нечто неординарное. – Да говори же!

– Тут Инна…

– Ну! Что – Инна?..

– Лежит. Она лежит на полу… и много крови… Богдаша, я не знаю… Скажи, что мне делать?..

И заплакал. Болотов и слезы? Вещи несовместимые. Да он понятия не имел, что это такое и какова цена слезам, мало того, Валерий Витальевич презирал слезливых людей и не испытывал к ним жалости. Но сейчас он плакал от бессилия, растерянности, чувства вины и раскаяния, плакал, жалея Инну (почти ровесницу его дочери), и от стыда, разъедавшего душу.

– В крови? – тем временем ужаснулся Богдан. – Почему она в крови? Ты можешь объяснить, что там у вас произошло? Ты что сделал с ней?

– Не знаю… – с трудом выдавил из себя Болотов. – Я пришел… Думаю, она себя сама… Понимаешь, я хотел расстаться, Инна это почувствовала и решила… решила убить себя…

– Подожди, я не понял… Инна жива?!

– Нет! Нет… Богдан, что мне делать? Я… не знаю… что нужно…

– Назови адрес, я выезжаю.

Богдан действительно не знал адреса, он ни разу не посетил трехкомнатный эдем на пятом этаже, где друг Валера тайком от жены и детей отрывался. Он принципиальный. На компромиссы если и шел, то очень трудно и только по необходимости, кстати сказать, по мнению Болотова, данный тип людей ужасно неудобен. Как же при таких жестких установках потакать Болотову, навещая его в доме любовницы? Это было бы предательством Нюши, так как жена Валерки тоже друг, и ничуть не меньше. Сколько раз Богдаша убеждал его «не шалить» на стороне, ведь рано или поздно интрижка боком выйдет – как в воду глядел! Но он друг. Настоящий. Только друг бросает все и несется на помощь, к тому же на ночь глядя, рискуя вляпаться в скверную историю. Болотов почувствовал себя уже не столь одиноким и несчастным, он ждал Богдашу и плакал над телом девочки, которую любил и благородно хотел дать ей свободу, а вот уберечь ее не сумел.

* * *

Автомобиль у Кирилла так себе, подержанная иномарка из дешевеньких. Раньше Марьяна в подобную машину села б только по приговору суда, это же полный отстой. Однако жизнь меняется, люди тоже. Кирилл, в отличие от бывших бойфрендов, практичен и башковит, неплохо владеет разговорным жанром, а то иной раз ухо стонет от косноязычия и мизерного словарного запаса. Едет на «Феррари», а сам тупой, как валенок, или даже тупее. И зачем дебил нужен? Но ее считают жутко корыстной, даже мать родная думает, что Марьяна помешана на деньгах. Безусловно, счет в банке – важнейшая часть успешной жизни, да на всех золотого дождя не хватает, следовательно, нужен тот, у кого амбиции настроены на одну волну. И у кого мозг есть, а не биологическая жижа под черепом. В этом смысле Кирилл пока устраивает ее, к тому же он давно за ней бегает, лет пять, что говорит о постоянстве. Это его идея – влиться Марьяне в солидную фирму с главным офисом в столице, ведь на приличную вывеску народ бежит охотней.

Они ехали в кафе расслабиться, получить дозу позитива после неудачных попыток выдурить у Болотова деньги. По понедельникам в клубах и кафешках тише, народу меньше, можно не только расслабиться, но и без спешки обсудить насущные проблемы.

– Хорошо, а чем твой отец мотивировал отказ? – полюбопытствовал Кирилл.

– Говорит, это разводилово для лохов. Люди пользуются своим положением и вымогают деньги у дураков. В чем-то он прав…

– Не прав, поверь. Неужели я советовал бы тебе…

– Прав, прав. Смотри: за вступление – взнос, и очень немаленький. Семинары посещать нужно в добровольно-принудительном порядке, а это удовольствие тоже не из дешевых – дорога, гостиница, оплата семинаров. Ну и дальше по списку: плати, плати, плати. Самый настоящий рэкет в узаконенной обертке. Меня другое бесит: почему не заплатить, если есть деньги? А у отца есть. За престиж, за солидную вывеску – почему не заплатить? Мы же переплачиваем за бренды.

– Не только, – возразил Кирилл. – Это аванс за место под солнцем и безбедную жизнь. Сейчас крупные фирмы поедают малые, не обратила внимания? Потихоньку, полегоньку, под разными предлогами, но съедают. Крути не крути, а крышу заиметь придется, если захочешь остаться на плаву, только со временем она будет стоить дороже. В конце концов эта крыша подберет все дела в регионе, станет распределять их по своим, а ты будешь считать не купюры, а машины, проезжающие мимо окон твоего скромного офиса – какие иномарки покупают чаще. Но есть и приятные мелочи от сотрудничества, например, корпоративные поездки на берег океана где-нибудь на островах… Фиджи, Мальдивы. Ты уже не платишь, тебя туда доставляют на самолете и облизывают. Потом, Марьяна, это новые знакомства, связи, возможности, перспективы. Это новый уровень.

Он так увлекательно рассказывал о преимуществах, что Марьяну просто подмывало предложить: дескать, теперь повтори то же самое, но моему отцу и в тех же радужных красках.

– Я использовала все методы, отец слышать ничего не хочет! Говорит, это деньги на ветер. Зато шлюхе Инке кидает щедрой рукой миллионы.

– Не кидает, а платит, – невозмутимо поправил Кирилл. – Твой отец платит за удовольствие.

– Не много ли? – завелась с пол-оборота Марьяна. – Ни одна подстилка столько не стоит. У меня нет ни своей квартиры, ни машины, консультация – и та не моя, а его. Отец почему-то считает, что я должна жить в его доме до замужества и перейти в дом мужа. А если я никогда не выйду замуж? А если меня устраивает гражданский брак? Но какая-то шлюха с задницей сельской поварихи – в шоколаде и зефире! Это как называется? Знаешь, я его начинаю тихо ненавидеть.

– Ладно, остынь. Сейчас посидим, авось придумаем, как еще можно воздействовать на твоего отца. У всех есть слабые места, у него, думаю, тоже есть, надо лишь найти… Хитрее нужно быть, Марьяна.

Он припарковал автомобиль в узком переулке с мощенной булыжником дорогой, где двум автомашинам не разъехаться. Кафе располагалось в подвальном помещении и пользовалось успехом у людей респектабельных. Сам зал небольшой, здесь ненавязчивое оформление – под пятидесятые годы прошлого столетия. В углах старые приемники, миниатюрные кресла и фикусы, по стенам развешены фото тех лет, песни звучат тоже нафталинные, но приятные. Короче, симпатично и с ностальгическим флером. Цены только зашкаливают, вероятно, за ностальгию положены надбавки.

– Посидели, поговорили, – проворчала Марьяна, остановившись у входа.

– Что такое? – не понял Кирилл.

– Туда смотри, – указала она глазами в дальний угол. – Может, уйдем?

В углу за столиком сидели Константин и его новая подруга Сати. Но Кирилл и не думал уходить, а взял за руку Марьяну и повел к столику брата.

– Не упрямься, – уговаривал по дороге, так как Марьяну пришлось буквально тащить. – Прощупаем мнение Кости, вдруг он станет нашим союзником?

– Не вздумай! Костя никогда не принимает мою сторону. Я не хочу… Ну разве что испортить им всю малину? Не нравится мне эта Сати.

– Почему?

– Манерная. Притворства много в ней.

– Это все мелочи, Марьяша.

И Константин не обрадовался их появлению, а заметно сник, когда у столика очутились эти, двое, сестренка с Кириллом.

– Добрый вечер, – приветливо поздоровалась Сати. – Не ожидала вас увидеть, но я рада нашей встрече. Присаживайтесь.

– Ты так добра… – садясь, сказала Марьяна. По примеру Сати она взяла дружественный тон, и бог свидетель – не уступала ей в искренности.

* * *

Богдан Петрович долго сидел на корточках у тела Инны и внимательно, сантиметр за сантиметром, рассматривал ее, ни к чему не прикасаясь. Иногда с трудом поднимался, переходил на другое место, снова приседал и осматривал труп с другого ракурса. Болотова коробила его сухая деловитость, как будто на полу лежит не знакомый человек, а силиконовая кукла. Сам он стоял, его то в жар бросало, то в холод, но все же был не один – уже толика счастья. Наконец Богдан Петрович поднял на него глаза и задал дурацкий вопрос:

– Ты здесь что-нибудь трогал?

– Знаешь, не до того было, чтобы трогать…

– Это хорошо, – сказал Богдан Петрович, выпрямляясь. Взяв стул, он нашел чистое от пятен крови место, поставил его туда и сел. – Вызывай полицию.

– Полицию? – еле выговорил Болотов жуткое слово, сулившее огромные неприятности (мягко говоря). – Ты с ума сошел?

– Это ты сошел! – спокойно парировал Богдан.

У него есть завидная черта: Богдаша умел владеть собой. То ли это черта сугубо профессиональная, то ли доставшаяся по наследству, но Валерий Витальевич практически никогда не видел, чтобы друг Богдаша выходил из себя. А Болотов давал волю неуправляемым эмоциям – сколько угодно. На одной невыразительной ноте, глядя на тело девушки, Богдан уныло добавил:

– Неужели думаешь остаться в стороне? Полагаешь, никто не узнает, что молоденькая пассия Болотова убита? Да еще в квартире, которую он купил ей, обставил дорогой мебелью, содержал. Не надейся. На полу лежит джинн, выпущенный из бутылки. Готовься, Валера, к крупным и мелким неприятностям.

Пауза повисла не специально, просто у Болотова застыла кровь в жилах, остановилось сердце, похолодели конечности – слова Богдаши стали новым ударом. Валерий Витальевич глупо мигал веками, глядя на друга с бесконечной надеждой, а тот осматривал кухню и, казалось, забыл о Болотове, который тоже стал похожим на труп, только стоячий. Но вот нечто горячее толкнулось в грудь, Валерий Витальевич вздрогнул и растерянно залепетал:

– Как убита? Что значит – убита? Разве Инна не… не сама? Ты что несешь, Боня?

– Хм! Я несу? – невесело ухмыльнулся тот. – Я врач…

– Детский… – робко вставил Болотов, мысленно допуская, что детский врач способен ошибиться. Богдаша ведь имеет дело с детьми, а не с трупами взрослых людей.

– Так… – надулся детский доктор. – Когда я лечил всю вашу семью, включая тебя – зануду и твою неповторимую вечно юную тещу с замашками миллиардерши, мое медицинское образование устраивало, а сейчас – нет? Могу и помолчать. Вызови полицию, они тебе доступно объяснят, что здесь твою Инночку убили.

– Нет-нет, меня все устраивает. Говори…

Жалкий вид друга разжалобил Богдана Петровича. Да и какие могут быть претензии к Болотову в его ужасающем положении? Сейчас он сам не свой, его нервная система на пределе, а в этом возрасте от подобных потрясений случаются инфаркты и инсульты с летальным исходом. На данный момент его нужно успокоить, разъяснить некоторые нюансы, научить не бояться правоохранительных органов, там ведь тоже люди работают. Богдан Петрович подошел к другу и указал на Инну:

– Посмотри. Видишь разрез на шее?.. Не сверху, а снизу… видишь?

Тот невнятно что-то промычал, пришлось продолжить тоном знатока, не допускающего возражений:

– Ее ранили чем-то острым… очень острым… наподобие лезвия… или опасной бритвой, какой брились наши дедушки. Убийца перерезал сонную артерию. Причем, Валера, обрати внимание, разрез один и глубокий…

Инна лежала на боку, и чтобы увидеть эту смертельную рану, а тем более определить ее глубину и рассмотреть, надо было подойти ближе, присесть и еще нагнуться к полу. Короче, сколько ни пытался Болотов что-то рассмотреть, тут же тошнота подкатывала к горлу и застилала глаза. Он ничего не видел и тупо спросил:

– А что это значит?

– Что убийца ловкий и быстрый, может, даже профи.

– Откуда ты это все взял?

– А ты представь: некто Икс спланировал убийство, с этой целью и пришел к твоей Инне. Как думаешь, он волновался?

– Ну… наверное… да.

– Нет. Он был спокоен. Волнение – это нетвердая рука, сомнение, страх стать разоблаченным и в результате не одна попытка, а две-три. В нашем случае – один точный удар лезвием по шее. М-да, аккуратно рассек артерию, как хирург. Инна даже не оказала сопротивления, она просто не успела, думаю, и не ожидала. Кровь хлестанула фонтаном. Посмотри – вон веерная серия капель на дверце… – водил он пальцем по воздуху, – а вон на стене… а вот на полу… и снова на стене. Инна зажала рану на шее руками, чтоб не умереть, но шансов у нее не было. Она так и упала – зажимая рану, когда истекла кровью.

– Как ты это понял? – выдавил бледный Болотов.

– Она лежит на боку, руки находятся у лица и в крови.

– Меня сейчас вырвет…

– Да брось! – презрительно фыркнул Богдан Петрович. – Мужик ты или тряпка? Крови он испугался! Еще в обморок упади.

– Ты не понимаешь…

– Куда уж мне! – развел руками Богдан Петрович. Ему осталось рассмеяться, но смех в данной ситуации неуместен. – Идем, в комнате подождем полицию, а здесь… здесь нам больше нечего делать.

Болотов добрался до кресла и буквально рухнул в него, поставив локоть на подлокотник, он прикрыл глаза ладонью и замер. Почти не дыша, слушал, как Богдаша пригласил полицию в эту уютную квартирку, где ему было так хорошо. С этого момента будет плохо, о, сколько предстоит объяснений… Все узнают – дети, жена, коллеги.

– Недурственно, – похвалил квартирку Богдан Петрович, двигаясь по периметру гостиной, заложив руки за спиной. Не забыл заглянуть в спальню и во вторую смежную комнату, рассматривая действительно стильный интерьер с преобладанием белого цвета. – М-да… М-да… Красиво. Современно. Но непрактично. Белый цвет… нет, непрактично. Вижу, бабок ты отвалил на это гнездовье распутства видимо-невидимо.

– Можно подумать, ты святой! – вяло огрызнулся Болотов.

– Не, Валера, я не святой. Но и не живу по принципу: после меня – хоть потоп.

– По-твоему, я живу…

– Ага, после тебя – хоть потоп. И не пыли! – неожиданно рявкнул на него Богдан Петрович, когда Болотов хотел очередной раз перебить его. – Учись слушать! Впрочем, поздно этому учиться. Попрекать тебя не стану, но я как чувствовал!.. Ну да ладно, сейчас о другом нужно думать. Давай вспоминай, кому перешла дорогу Инна? Она же делилась с тобой своими проблемами?

Болотов немного озадачился – целую вечность знает добряка Богдашу, а таким собранным, решительным и жестким видеть его не доводилось. Выходит, плохо знал. Мысли расползались в разные стороны, сосредоточиться не получалось ни на окрики друга, ни на его грозном виде, но и Инночка в его сознании смешалась с членами семьи, недругами и партнерами, с прекрасными мгновениями, проведенными с ней, и с кровавой лужей на полу, в которой она закончила свою молодую жизнь. На глаза Болотова навернулись слезы, он уже забыл, о чем спросил Богдаша, от голоса которого вздрогнул:

– Быстрей шариками ворочай!

– Я не… А о чем ты спросил?

– Валера, соберись, старый хрен! До приезда полиции мы должны примерно обозначить ответы на их вопросы-ловушки…

– Какие ловушки? – запаниковал Болотов. – Не понимаю…

Богдаша вытаращился на него, как на нечто неземного происхождения. Он плюхнулся в кресло напротив, некоторое время смотрел на друга с нескрываемым сочувствием. А заговорил после паузы так и вовсе удручающе:

– Ты же не идиот. Скандала не минуешь – однозначно, но твоя задача хотя бы не попасть в подозреваемые…

– Чего-чего?!.

– Того! Инна была твоей пассией, она не работала – ты полностью обеспечивал ее. Первая версия у следствия возникнет насчет тебя…

– Ме… Меня?..

– Тебя, тебя. Что ты убил в порыве… ревности, злости, садистских наклонностей… Может, она решила бросить тебя, изменила…

– Бред сивой кобылы! – заорал Болотов. – Я не виноват! И Инна меня не бросала! Я хотел оставить ее, я! Потому что устал обманывать всех и себя! А она замуж за меня…

– Знаю. Но полиция этого не знает. Поэтому соберись, Валера! Надо продумать, что будешь говорить им, иначе… Тебе сейчас нужно выйти из этой истории с наименьшими потерями.

– Только не надо меня жалеть! – пыхнул Валерий Витальевич.

– Некоторые сочувствие принимают за жалость и очень обижаются, хотя что плохого в жалости, сугубо человеческом порыве? Тебе я сочувствую, ты ведь попал в дерьмо, и чем ситуация закончится, знать мы не можем. А вот Нюшу мне по-настоящему жалко, всегда было жалко. Если честно, ты не достоин ее. На протяжении всей жизни у тебя – бабы, бабы, бабы… Прямо маньяк сексуальный, честное слово. Каково будет Нюше узнать про все это… безобразие?

Богдан обвел рукой комнату и прискорбно вздохнул, тем самым пророча другу большие проблемы. И от его слов, и от жеста, и от безнадежного вздоха, словно участь Болотова – котомка и тюрьма, Валерий Витальевич вскочил, вскипев от такой несправедливости. И прокричал, словно проштрафился не он:

– Нюша! Нюша! Достал ты меня со своей Нюшей…

– К сожалению, она твоя, а не моя, – поправил Богдаша. – Вспоминай, черт возьми, все про твою Инну, ругаться потом будем. Что ты о ней знаешь?

Валерий Витальевич сдулся наподобие резинового шарика, опустил голову, глядя под ноги, на паркете он видел хорошенькую Инночку, словно на мониторе. Что он о ней знает? Приехала из районного центра, поступила в университет на бюджет, что само по себе заслуживает восхищения, красный диплом получила. Не работала ни одного дня. Так сейчас никто никому не нужен – ни с дипломом, ни без. Богдаша паузу понял по-своему:

– Ты ничего не знаешь о женщине, с которой спал четыре года? Охренеть.

– Я же с ней не жил постоянно…

– А она жаловалась, мол, проблемы есть, враги объявились или завистники? Может, к ней приставали… Валера, убита молодая женщина в своей квартире. Это не случайность. А у всякой неслучайности есть подготовительный этап – угрозы, знаки, причины. Инна должна была поделиться с тобой. Ну? Вспоминай.

– Да! – вскинулся Валерий Витальевич, достал мобильный телефон, быстро нажал пальцем несколько раз на дисплей и протянул другу. – Вот, смотри.

– «Прошу тебя, возьми трубку, это очень важно. Меня пытались убить», – прочел Богдан Петрович. – Интересно. И что?

– М… я… – замялся Болотов. – Я воспринял это как примитивный ход, чтобы вынудить меня приехать… Каюсь, но я действительно не мог…

– Валера, конкретней. Я хочу знать, что с ней приключилось.

– Примерно неделю назад или больше… за ней гнался какой-то псих… Инна убежала. А в четверг… Да, это было в прошлый четверг ночью… значит, одиннадцатого сентября… А в пятницу она звонила, я не отвечал, вечером прислала эту эсэмэску…

Болотов коротко рассказал со слов Инны, как это было, вызвав бурю негодования у Богдаши:

– И ты не поехал к ней?! Не захотел узнать подробности?

– Нет! Я перевозил тещу на дачу!

– Теща могла подождать, ей все равно… Ты же в ответе за девчонку, которую засадил в трехкомнатный люкс, обязан был… Подожди, ты сказал, тот человек ждал Инну во дворе? Ждал?

– Она так говорила. А что тебя…

Болотов не успел договорить – раздался звонок в дверь. Несколько человек в форме и в штатской одежде начали рутинную работу, что было видно по их равнодушному отношению к лежащей на полу Инне.

* * *

Константин остановил машину у особняка Сати, но, прежде чем она вышла, удержал ее за руку и вдруг спросил:

– А ты не хочешь меня пригласить… на чашку чая?

Удивить ее невозможно, или она знает наперед, что будет через час, день, месяц. Сати как будто ждала чего-то подобного (а по сути, это же предложение переспать) и не смутилась, нет.

– Не приглашу. Элла не спит, я не хочу показывать пример отношений, она же подражает мне во всем. И, бывает, в своих подражательных приемах становится неуправляемой.

– Тогда поедем в гостиницу? Там выпьем чаю.

Сати посидела с полминуты, глядя пред собой, потом открыла дверцу и попрощалась:

– До свидания, Костя.

И ушла в свой чертог, оставив Константина с носом. Он ничего не понимал! Ехал домой и высказывался вслух:

– Какого черта ей надо? Месяц достаточный срок, чтобы… сблизиться. Нет, чем я ее не устраиваю? Мы даже не целовались, она всякий раз уходит от этого. Кому рассказать – не поверят. Я что – кривой, косой, горбатый? Это у нее возраст, когда харчами уже не перебирают, а кидаются на первого встречного. Цену себе набивает, что ли?

За дорогу Костя принял решение немного потерпеть, мужчина обязан быть выдержанным, а потом… потом видно будет.


7
В преддверии разоблачения

День прошел… Второй прополз… Третий… Чтобы описать состояние Болотова, нужно просто попасть в его паршивую ситуацию, и тогда не появится вопросов: мол, как ты? Да плохо, разумеется. Нет, не плохо, а очень плохо. Он вздрагивал от каждого звонка, шума, шагов. На работе – меньше, дома – больше. Ведь если придут работники прокуратуры домой, дети и жена узнают об отце и муже много такого, что напоказ выставляют только придурки. Болотов так и не набрался духу, чтобы рассказать жене, в каком положении он (глупец) оказался. Каждую минуту вспоминал полицейских, обыск квартиры, собственное головокружение от бестактных вопросов. Инна развесила совместные фотографии – вот оба на Мальдивах (Болотов был там и с Нюшей), а вот – в Домбае, в Париже… Первый вопрос, который, каким тоном ни задай, будет ехидным, кинул старший группы:

– Вы отец убитой девушки?

И пошло-поехало. Две старых ведьмы прискакали и добровольно вызвались: «Мы согласны стать понятыми». Когда такое было? Народ рублем не затянешь, а тут сами навязались. Болотова и Богдана Петровича зачислили в свидетели, а что засвидетельствовать – не объяснили. Это была многочасовая пытка. Домой Валерий Витальевич вернулся в час ночи, наутро Нюша почему-то не поинтересовалась, где он околачивался, только дулась. И спасибо ей. Не готов Болотов к исповеди. И вряд ли будет готов. А долго-то скрывать факт убитой любовницы не удастся. Вот попал так попал!

Безусловно, думал он и об Инне – за что, почему, кто? Какую тайну она в себе хранила, наверняка эта тайна и убила ее? Он любил Инночку, с ней всегда был праздник, но невозможно праздновать вечность.

На четвертое утро за завтраком даже Артем заметил:

– Пап, ты че такой?

– Какой? – встрепенулся Болотов, опасливо покосившись на Нюшу.

– Как мешком из-за угла прибитый.

Сыну не откажешь в прямоте. И папе надо что-то отвечать, а он устал чертовски, измучился так – нет сил на лишнее движение!

– Полоса неудач, сын, – однако проговорился Валерий Витальевич и спохватился, испугавшись дальнейшего любопытства Артема, а потому уточнил, где именно образовалась полоса: – На работе.

– А… – понимающе протянул сынок, складывая вместе три бутерброда. Откусив от сооружения добрый кусище, пережевывая его с трудом, мальчик продолжил утреннюю беседу с папой: – Это пройдет. Па, можно тачу возьму?

– Конечно. Но бензина мало…

– Нет проблем, за ваши деньги бензином бак наполним.

Намек был понят, Болотов кинул на стол тысячу, потом подумал и кинул еще две. Это похоже на банальное подлизывание перед предстоящим разоблачением, обычно он сына не балует – хватит, дочь разбаловал донельзя. Валерий Витальевич тяжко вздохнул, ведь дожил: заискивает перед сыном, который цапнул купюры и, пока папа не передумал, схватив свой «биг бутер», удрал, как антилопа от тигра.

А Наденька вообще никакой реакции не выказала ни на болтовню сынули, ни на ответы мужа, ни на его внезапную щедрость. Она вся в себе, вон и морщинка углубилась между бровей, да и возле губ морщины стали глубже, жестче – это заботы отпечатались на лице. Он так мало уделял ей внимания…

– Надя, хочешь, подвезу тебя на работу? – предложил, заглаживая вину, а она обдала его холодным взглядом и притом молчала. – Что ты так смотришь?

– Дивлюсь на твое предложение, – сухо ответила Надя. – Странно, что ты забыл: у меня есть машина, я езжу на ней давно. Всюду езжу. И на работу.

Как же не любил он сухо-скрипучую тональность, одновременно скрытно враждебную, в которой слышится намек, что жена все про него знает и готовит беспутному мужу изощренную казнь. А что будет, когда действительно узнает? Впрочем, какая теперь разница?

На выходе Болотов столкнулся с Богданом – вот кому он искренне рад, вместе спустились вниз, сели в автомобиль. Вне дома Валерий Витальевич ощущал свободу и относительную легкость.

– Как там… насчет адвоката? – с ходу поинтересовался Богдан Петрович. Видя, что друг молчит, он применил тактику давления: – Не тяни. Адвокат нужен, как вода и воздух. Марьяна исключается, так как понимает в адвокатуре столько же, сколько и я, но в ее консультации есть толковые ребята…

– Да не могу я! Не могу взять никого оттуда! Марьяна узнает…

– Хорошо, бери своих, что на тебя пашут.

– Не знаю… Мне как-то неловко вываливать чужому человеку… тем более подчиненным… я же босс, безупречен для них.

– Босс мой, – хмыкнул Богдаша, сложив ладони, – ты же сам бахвалился, что иметь молодую любовницу в твоем возрасте престижно, поднимает тонус.

– Дурак был. И почему ты уперся в адвоката? Как будто меня уже в тюрьму сажают.

– На первом же допросе с твоим нетерпимым характером ты наделаешь кучу ошибок, а адвокат всегда направит, подскажет, защитит твои права, которых ты по большому счету не знаешь. Думай, Валера, быстрее.

Помолчали. А что говорить в этой непростой ситуации? Теперь все разговоры сведутся к одному – Инне, убийству и Болотову, над которым завис дамоклов меч.

– Узнал, кто будет следствие вести? – спросил Валерий Витальевич.

– Дело отдали следователю по фамилии Комиссаров.

– Ууу… – протянул Болотов. – Фамилия крутая.

– Он тоже. Карьерист, хитрый и подленький, но прикидывается добряком. Коллеги его не любят, зато начальство благоволит к нему, такие люди умеют манипулировать теми, кто выше по званию. У него свои методы, зачастую негуманные. Да, Валера, не повезло нам.

– Откуда такая подробная информация? – совсем скис Болотов. – Нарисовал чудовище какое-то.

– У всех есть дети, Валера, и дети болеют, иногда тяжело. Ко мне очереди, потому что люди хотят качественного лечения. И люди умеют благодарить, вот и оказывают услуги по мере сил. А насчет чудовища… К сожалению, плохие люди размножились, осмелели. Сейчас быть плохим – модно, круто. И что значит – плохой? Всего лишь отступление от общепризнанной морали, теперь это называется красиво – свобода. Свобода от всего.

– Никогда мне не нравилось твое умничанье, только тоску нагоняешь, когда философствуешь.

– Еще бы тебе нравилось! Ты ведь тоже из породы Комиссарова – такой же свободный от всего. Но вот кто-то подставил твою персону, убив Инну, и тебя плющит. Ты потерян, взбешен, тебе все это не нравится. А убийца использует некую ситуацию, неизвестную нам, использует в своих целях, как и ты нередко используешь чужие слабости и обстоятельства. Не так радикально, разумеется, но тебя же тоже заботят лишь твои интересы.

– Будем ссориться? – пыхнул Болотов, не на шутку разозлившись. – Мне сейчас не нотации нужны, а помощь! И потом… твое сравнение некорректно! Я не убийца, не вымогатель… Слушай, Богдан, а этот… Комиссаров берет?

– Взятки? Лучше не предлагай.

– Честный?! Не верю.

– И правильно делаешь. Видишь ли, славу он любит больше денег. Однако иногда конверты кладет в карман. Но только со стопроцентной гарантией и когда уверен в невиновности подозреваемых.

– Понятно, – повесил нос Болотов. – Обычный мошенник, вдобавок тщеславный.

– Так что адвоката ищи, Валера. Наде рассказал?

Болотову не хватило мужества сказать слово «нет». Он просто отвернулся к окну и, подперев подбородок кулаком, с тоской смотрел на свой дом. И тут нежданно-негаданно появилось острое желание свалить куда подальше. Да, да, свалить – как говорит Артем. От жены, детей, следователя… Звонок помешал углубиться в переживания, номер был неизвестный, но Болотов ответил на вызов.

– Добрый день, – сказал в трубке мужской высокий голос. – Василий Витальевич Болотов?

– Он самый. А вы кто?

– Следователь Комиссаров вас беспокоит… (Валерий Витальевич живо включил громкую связь, чтоб и Богдаша слышал.) Я бы хотел встретиться с вами.

– Хорошо, – с кислой миной выдавил Болотов. – Где и когда?

– По положению я должен вызвать вас повесткой… Но поскольку мне хотелось бы увидеться с вашим семейством в полном составе, я согласен пойти на компромисс и приехать к вам. Сегодня. Скажем, в семь вечера.

– Хорошо, – согласился Болотов.

– А вы предупредите родных, чтобы к этому часу они были дома.

– Хорошо. – Кажется, Болотов из всего богатого русского языка сегодня помнил только это слово.

– До вечера?

– Хорошо.

Гудки сверлили виски, ввинчивались в лоб, затылок, и началась самая настоящая мигрень. Валерий Витальевич упал на спинку кресла, запрокинул голову и прикрыл веки. Через некоторое время спросил интонацией, какой обычно просят о помощи:

– Ты приедешь?

– Я не член семьи, – сказал Богдан.

– Да брось, ты больше, чем родственник. Мне будет очень трудно, Богдаша. Приедешь? Ну, пожа…

– В качестве моральной поддержки?.. Странно, почему он не вызвал вас поодиночке повестками? А знаешь, мне самому интересно, что он заготовил вам. Ладно, буду.

* * *

В то же время, когда Болотов пикировался с другом, Прохор подходил к дому Инны с двумя наполненными пакетами. Он еще издали увидел трех старух на скамейке, те тоже его заметили и с этой секунды не отводили от молодого человека пытливых гляделок.

Две из них постоянные, кажется, их жилплощадь – скамейка у подъезда, третью он видел нечасто. Бесцеремонность старух умиляла Прохора, эти ведьмы смотрели на парня, как на родного, или как если бы у него выросли рога и копыта. И так всегда. Иногда это смешило, а бывало, что и раздражало. Но он ни разу не сделал бабкам замечания, дескать, какого хрена уставились, а ну, бегом к телику, а то кино пропустите. Видно, главное кино здесь, во дворе, в окнах чужих квартир, на этажах.

Прохор попал в затруднение: здороваться со старухами или мимо пройти? Но они просто-напросто кушали его глазенками. Кивнул, когда подошел. И тут же бабка, похожая на сучок в халате (она худющая и в махровом халате с чужого плеча) заговорила с ним:

– Вы к Инночке?

– А что? – ушел от прямого ответа он.

– Ее нет, – вздохнула бабка-сучок.

– Ну ничего… – Прохор шагнул к подъезду.

– Ее совсем нет, – сказала полная старуха, на что-то намекая, а лицо… преисполнено долга и скорби. Вдруг она огорошила: – Инну вашу убили.

Прохор, конечно, не поверил, усмехнулся:

– И откуда же вы это взяли?

– Понятыми были. Ее в понедельник вечером нашли, на кухне лежала прямо на голом полу. Зарезали. Кровищи-то сколько было… считай, всю кухню залила. Полиции понаехало… И врачи приезжали, но поздно.

Есть признаки, по которым легко определяешь, врет человек или нет. К ужасу Прохора, бабки явно не врали, однако в такую страшную новость поверить с ходу невозможно. Он поставил пакеты на скамейку, а сам налегке рванул в подъезд. Бежал вверх, перескакивая через несколько ступенек… И вот он у двери. А та опечатана. Неужели правду сказали старухи?

– Какое отделение приезжало сюда? – сбежав вниз, осведомился Прохор у старух. Худая без паузы, словно только и ждала его вопроса, подала карточку:

– А вот, телефон оставили…

Он взял и, читая ее, двинул на выход, забыв поблагодарить. Его догнали крики старушенций:

– Пакеты! Молодой человек, вы пакеты оставили!

Он отмахнулся, не оборачиваясь. Так и ушел. Старуха в халате сунула нос в один из пакетов, перебирая продукты, перечисляла:

– Курица… домашняя, не магазинная. Творог… с килограмм будет. Ух ты, колбаса, тоже домашняя. (Понюхала.) Свежая. А в этом… тут фрукты. Девчонки, пошли ко мне пировать, а? У меня и наливочка, и винцо, и водочка – все что душе угодно.

* * *

Не пуская Артема дальше порога, Леся нагловато рассматривала юношу, почему-то его появление удивило эту бабищу необъятных размеров в синем фартуке в белый горошек и с оборками по всем краям. Он тоже рассматривал, но интерьер. Поскольку бабища в оборках не отходила от него, Артем напомнил ей:

– Эллу позовите. Я звонил ей…

– Знаю, она сейчас спустится.

И точно: по лестнице сбежала Элла, но остановилась на предпоследней ступеньке, бросив Лесе в приказном тоне:

– Свободна. – Когда та ушла, постоянно озираясь на Артема, девушка тоже переключилась на юношу: – Откуда у тебя мой номер мобильного?

– Твоя сестра дала, я попросил… Круто у вас тут.

– Ну, идем, раз пришел.

Она привела его в мансарду, немного осмотревшись (собственно, здесь глаз остановить не на чем), Артем поинтересовался:

– Это твоя комната?

– Это мое место. Есть комната, где я сплю.

Присев на корточки, где на полу в беспорядке лежали листы с рисунками, он взял несколько, пересмотрел. Затем повернул голову к девушке, стоявшей у двери, и, когда говорил, подбирал слова, а то ведь она придирчивая:

– Это ты рисуешь? (Элла не призналась, но он понял, что авторство принадлежит ей.) Странные рисунки. Но рисуешь клево. Честно.

Артем подошел к ней, прислонился плечом к стене, почесывая затылок и гадая, как она отреагирует на его предложение. Эта красивая девочка притягивала его необычностью, непохожестью на сверстниц, а все, что непонятно, хочется узнать и понять – почему это так, а не иначе. Ну любопытный уродился, правда, родные считают его пустопорожним сосудом, куда не попадают знания. Сосуд, типа, с пробоиной. Конечно, это их дело, но они не правы.

– Поехали гулять? Я на таче, махнем, куда скажешь.

– На таче? – озадачилась она. – А что это? Тачка?

– Ага. – Ну вот опять! Слово «тачка» она понимает буквально. Нормально, да? Не от мира сего, не про нее ли сказано? – Понимаешь, машину так называют. На колесах. Поехали?

– Не могу.

На этот ответ Артем не рассчитывал, девчонки ему не отказывают, стоит глазом моргнуть. Он выпятил нижнюю губу, его вид красноречиво говорил: во даешь, я че, не нравлюсь тебе? Но может быть, веская причина есть?

– Почему? – заинтересовался он.

Элла не сочла нужным отвечать, оттолкнувшись от стены, девушка прошла к середине, села на пол и стала перебирать рисунки. В общем-то, это и был ответ, но у некоторых не настолько много ума, чтобы сделать выводы:

– Не, а почему?

– Ты любишь Эль Греко?

Теперь озадачился Артем:

– А что это?

– Великий испанский художник. Правда, он был греком, поэтому Эль Греко, значит, грек. Свою национальность на чужбине он сделал фамилией. Вот… – Элла вскочила и принесла толстый альбом. – Смотри…

Присесть на стул или диван не было предложено, юноша опустился прямо на пол, ибо книжечку на весу не подержишь, она слишком большая и толстая. Рядом села Элла, скрестив по-татарски ноги, непонятно комментировала:

– Видишь, какие линии?.. мазки… цвета… Я бы очень хотела увидеть эти краски вживую, очень. А удлиненные лица – как будто время их деформировало, тысячи веков… А глаза – в них все. Боль, страдание, понимание, мольба… В этих людях тайная сила, вселенское знание… Я так не умею.

Ну, полистал. В чем фишка с этим Эль Греко – неясно, посему решил проштудировать его позже, сейчас у него другие задачи. Артем захлопнул альбом, с улыбкой протянул его Элле:

– Классно. Нет, скажи: почему не можешь?

– Потому что я идиотка.

Он похихикал, ведь прикольно сказано – как само собой разумеющееся, словно каждый второй в городе идиот. Юмор Артем ценил, даже такой, поэтому решил поддержать девушку, чтоб не думала, будто он полный отстой:

– Я тоже идиот. Так часто говорит моя сестра.

– Но у меня диагноз.

При всем при том она с увлечением листала иллюстрации и совершенно не была расстроена. Артем рассмеялся, хотя про себя подумал, что еще чуть-чуть – и диагноз будут ставить ему. Либо он безнадежно тупой, либо с ней действительно что-то не так. Заметив, в каком затруднении юноша, Элла пояснила:

– Да, диагноз. Аутизм. Я конкретная идиотка, поэтому Сати не разрешает мне выходить одной дальше нашего сада и двора.

Не знал Артем, как реагировать, наверное, следовало бы покинуть этот не очень гостеприимный дом и забыть сюда дорогу. Но все, что Элла говорила о себе, казалось нереальной выдумкой, он уличил ее:

– Аутисты не такие, я знаю. В кино видел. Выдумываешь, чтобы я ушел?

– У меня легкая форма, ну, временами накрывает. А есть тяжелая, когда идиотизм без проблесков, про это ты и смотрел кино. Ну как, и теперь хочешь погулять со мной?

Что, сказать «нет, не хочу»? Если честно, Артем растерялся. Парень он не из тех, кого легко обломать, но растерялся. Юноша всматривался в умное личико, осмысленные глаза, упавшие в душу, сердце и, может быть, даже в печень. Ни одного признака дебильности! Впору справку потребовать с печатью. Но справку она вряд ли предоставит, осталось наводящими вопросами выяснить:

– Да? И как же тебя накрывает?

Боялся, она обидится и выкинет какой-нибудь фортель, как тогда на даче: «Ты мне неинтересен». А Элла охотно рассказала с улыбкой, как рассказывают историю недоумку:

– Ну… вдруг страшно становится до ужаса, хочется кричать… сломать что-нибудь… побить… И с этим ничего нельзя сделать, как будто не я, а кто-то во мне бесится. Потом становится стыдно, противно, жить не хочется.

– Короче, тебя штырит.

– А? Как это?

– М-да… ты совсем не в теме. Ладно. Когда тебя начнет накрывать, я покажу, кого надо бить. А пока не накрыло, поехали? Ты же не одна, нас двое.

Он поднялся и протянул руку. И что Элла? Она абсолютно не думала, не взвешивала, а вложила свою ладонь в его и поднялась на ноги. Артем наполнился уверенностью, что о-о-очень интересен ей.

Внизу Леся вытирала пыль, а впечатление – будто специально караулила ребят. Когда Элла стала надевать ветровку, домработница перегородила собой выход:

– Куда?

– Мы гулять, – ответила Элла.

– Не пущу!

– Это кто? – шепнул на ухо девушке Артем.

– Убиралка, готовка, следилка и воспиталка. – А непосредственно Лесе она свирепо рявкнула: – Сгинь! С дороги, я сказала!

Та отступила, едва не плача, и Артем догадался: домработница не Эллы испугалась, а того, что девушка способна натворить. Значит, диагноз не выдумка. В силу молодости и самонадеянности он решил, что с любым приступом подружки справится, раз у нее есть четкое представление о своих закидонах. Выходя из дома, он ободряюще улыбнулся чучелу в оборках, чтоб не паниковала зря, мол, обещаю полный порядок. Разумеется, Леся тут же кинулась звонить Сати, как только хозяйка ответила, она громко заголосила:

– Ушла Элла… С каким-то парнем… Я не спросила имя, он с ней созвонился, Элла предупредила, что придет знакомый… Сколько лет? Не знаю… Ну, примерно 22–25. Я пыталась ее остановить, но вы же знаете, если ей что-то втемяшится, то подай – хоть сдохни. Я побоялась, что рассердится и взбесится…

К счастью, Сати не ругалась, а успокоила, сказав, что приблизительно знает, с кем ушла Элла.

* * *

На душе было муторно, поэтому Болотов не слушал отчет экономиста, а думал, что у него лично есть огромное преимущество перед теми, кто работает «на дядю». Вот сейчас скажет волшебное слово «хватит» и перенесет отчет на другой день, а работяга не имеет такой привилегии. Ничего себе мысли перед грядущим разоблачением? Как раз о сегодняшнем аутодафе думать незачем, ведь ничего не изменить, останется только принять казнь. А все, что связано с работой – сплошной позитив, здесь он реализует свои знания и способности, здесь он прячется от невзгод (и такое случалось), расслабляется.

Как правило, секретарша не нарушает святой миг в офисе – отчетность, но что-то с ней случилось сегодня, неожиданно она подала робкий голосок по селектору:

– Прошу прощения, Валерий Витальевич…

– В чем дело? – нажав на клавишу переговорного устройства, бросил Болотов тоном, которого она жутко боится.

– Тут девушка рвется к вам, еле держу ее. Она говорит, дело срочное и серьезное. Я подумала: а вдруг и правда?..

– Какая девушка… – забрюзжал он. – Что ей надо? Я же просил…

– Валерий Витальевич, это Сати, – удивила она до крайности Болотова. – Мне очень нужно поговорить с вами. Срочно. Вопрос жизни и смерти.

Естественно, ей отказать в аудиенции он не мог хотя бы потому, что красивые женщины украшают жизнь и им нужно потакать, а она еще и подруга сына. Да и не пришла бы Сати к нему, если б не прижало. Болотов отправил докладчика вместе с докладом на доработку, тот чуть не столкнулся в дверях с Сати. Она не вошла, а влетела, присела на стул напротив и без приветствия, волнуясь, начала без пауз между словами:

– Валерий Витальевич, я прошу вас позвонить вашему сыну…

– Какому? – вставил он. – У меня два сына.

– Младшему. Он увез мою сестру, на мои звонки она не отвечает. Я звонила Константину, хотела, чтобы он связался с братом, но Костя тоже не берет трубку, остаетесь вы. Я хочу быть уверена, что с ней все хорошо, ну и что не ошиблась, Элла с Артемом.

Из-за такой ерунды примчалась к нему в офис?! Болотов поставил диагноз: паникерша, чего никак не ожидал от нее. Сати производила впечатление бесстрастной леди, ни дать ни взять – Снежная Королева.

– Давайте по порядку, – сказал он. – Почему вы нервничаете, зная, что ваша Элла с моим Артемом?

– Потому что не уверена, что она с ним. Домработница сказала, приехал мальчик, и Элла уехала с ним. Имени не назвала, он не представился.

– А почему вы решили, что это Артем?

– У Эллы нет друзей в городе. Сюда мы приехали три года назад, знакомыми она не обзавелась, я бы знала, если б они появились. Меня крайне удивил ее демарш. Моя сестра затворница, не любит толпы, скученность, громких звуков. Между прочим, Артем попросил номер ее сотового, я дала.

Она умна, решил Болотов, доставая мобильник. Лихо просчитала, с кем сбежала сестра, хотя логика для женщины – не характерная черта, даже такая простая. Пока шел звонок, Валерий Витальевич задал еще вопрос:

– А почему Костя не ответил вам? Вы поссорились?

– Нет. Он обиделся.

Любопытно, что такого страшного сотворила Сати, если Константин обиделся? Но Болотов не посмел вслух произнести свой вопрос, лишь отметил про себя, что в его благополучной семье получились не совсем удачные дети. Во всяком случае, ими он не гордился и не хвалился. А кого следует винить? Разве детей? Жена испортила Константина, он – Марьяну, а младший вообще рос, как чертополох во чистом поле – никем не обихоженный, потому что сопротивлялся и безраздельной любви, и строгостям. Со второй попытки Болотов дозвонился:

– Артем, Элла с тобой?

– Да, – ответил мальчик. – А что?

– Сати волнуется за нее…

– Да все в порядке. Мы в баре…

Поскольку была включена громкая связь и Сати слышала диалог, она вдруг подскочила, почти легла на стол грудью и выхватила трубку у Болотова, оставив того с открытым ртом.

– Алло, Артем, – заговорила она в трубку, – я прошу тебя, очень прошу не давать моей сестре спиртного. Ты слышишь? Ей нельзя. Иначе Элле будет очень плохо. Договорились?

– Да она сок пьет, – сказал Артем. – Знаю, что ей нельзя. А я за рулем, твоя сестра мне даже нулевку пива не дала выпить. Ты что, не доверяешь мне?

Сати попала в затруднение. Да, она не доверяла явно избалованному мальчишке, у которого наверняка нулевая ответственность, и знала непредсказуемый характер Эллы. Болотов сделал знак, мол, трубку отдайте, милая леди. Сати опустила ресницы, видимо, так она изобразила смущение, и протянула мобильник.

– Артем, в семь ты должен быть дома, – приказным тоном сказал Болотов, а сыну не дал и слова вымолвить. – Не вздумай возражать. К нам придет следователь, он просил всех быть к семи.

– Следак? – обалдел Артем. – К нам?! А че ему надо?

– Поговорить хочет.

– Не, пап, в семь не приду.

– Артем!.. – Болотов поднял глаза на Сати, стоявшую у стола, и сообщил: – Отключился от связи, паршивец.

– Плохо воспитан, – высокомерно вздернула она нос.

– Ваша сестра тоже, – отплатил он тем же, но улыбаясь.

В этом кабинете происходит главное таинство: все проблемы остаются за порогом. И вот уже страшное убийство Инны, обыск ее квартиры, следователь со знаковой устрашающей фамилией Комиссаров, шумиха (которая обязательно возникнет), гнев жены… все это где-то там, за пределами его обитания, или даже в другом мире и не с ним. А здесь и сейчас перед Болотовым стоит боком к нему молодая женщина, держит обеими руками зеленое пальто, длинный ремешок сумки, явно из крокодила, висит на ее плече, а голова повернута к нему, и при этом подбородок приподнят. Она непокорна и сердита, утонченная до неправдоподобности и надменная, но на нее хочется смотреть. Хочется изучать линии шеи, обхваченной стоячим воротником, торчащие лопатки, попку, обтянутую юбкой…

– Благодарю за помощь, – холодно сказала она и пошла к выходу.

– Сати… – произнес Болотов, подождал, когда она повернется. – У меня машина барахлит, не подвезете в одно место?

– Почему нет? Конечно, подвезу.

Соврал. Не только про машину, которая как новая после ремонта, но и то, что ему куда-то нужно ехать – тоже ложь.


8
Пришел и навредил

Семь часов. Собрались все, кроме Артема, были скованны, угрюмы, молчаливы. Необычно, что не любопытствовали: а зачем, а почему, а что случилось? Словно обо всем узнали до этого судьбоносного момента, но так быть не может. Минуты две восьмого раздался звонок и… вошел он – Комиссаров. Болотов едва вслух не высказался: и это следователь?!

Существо (именно так о нем подумал Валерий Витальевич) лет сорока пяти, низенькое – вряд ли дотягивало до метра шестидесяти, худое, с сероватой кожей, тонким носом, похожим на сучок. Его маленькие глазки (из-за диоптрий очков) забегали, словно блохи, по присутствующим, он удовлетворенно кивнул, отчего редкие волосики упали на лоб. Неприятный типчик. И неопрятный.

Расселись в гостиной по кругу, Комиссаров представился сладким голосом (наверняка эта сладость свойственна садистам или серийным убийцам):

– Лев Демидович Комиссаров, следователь. Веду расследование по убийству Инны Лопатиной…

Своими маленькими глазками он прыгал по лицам… а никто даже бровью не повел, что озадачило Льва Демидовича. Но на несколько секунд озадачило. Комиссаров улыбнулся, давая понять, что провести его не удастся, что он всех выше, плясать будут только под его дудку. И вдруг заговорил диаметрально противоположным тоном, не имеющим ничего общего со сладкими интонациями:

– В ночь с воскресенья на понедельник, то есть с четырнадцатого сентября на пятнадцатое, была убита в своей квартире молодая женщина двадцати шести лет идеально заточенным предметом, предположительно бритвой. Убийца аккуратно рассек на шее сонную артерию, видно, он знаток анатомии. На теле убитой имеются ссадины, синяки и даже порезы… на предплечье, – указательным пальцем Комиссаров показал, где именно есть порезы у Инны, – но все они нанесены за несколько дней до убийства. Таким образом, удар убийца нанес один и смертельный. Лопатина не оказала сопротивления. Странно, да? И впустила убийцу в квартиру. Выходит, она была знакома с убийцей…

Во время монолога Болотов думал: «Какого хрена он развел весь этот треп? И долбит, как дятел: убийца, убийца, убийца… Что он этим хочет сказать?» Невольно Валерий Витальевич, не переносивший дискомфорт ни в каком виде, возвращался к сегодняшней прогулке…


У него не было ни назначенных встреч, ни срочных дел, возникающих порой внезапно и на пустом месте, поэтому, сев в машину, Болотов махнул рукой:

– Прямо.

– Все время прямо? – уточнила Сати, заводя мотор.

– Да.

Пристегнувшись, он устроился в кресле поудобней и задумался. Тоже на философию потянуло. Иной раз играют в голове неожиданные ассоциации, формируясь в красивые мысли, но в отличие от Богдаши Валерий Витальевич не озвучивает их. Давно он не сидел на месте пассажира, давно не расслаблялся в автомобиле до полудремы, в то же время находясь в состоянии гармонии души и тела. Да, мир прекрасен, а век короток, впрочем, далеко не каждому удается дожить до века, и мы зачастую тратим время впустую.

– Окраина, – оповестила Сати.

– Неужели? – вскинулся Болотов.

– Что, проехали? – невозмутимо спросила она. – Вернуться?

Немного подумав, он отказался:

– Нет-нет, езжайте прямо.

Выехали за город, по обеим сторонам – поля, тополя, скучноватый пейзаж… Валерий Витальевич теперь внимательно следил за дорогой, чтобы не пропустить указатель и за ним поворот. Не пропустил. Сати подъехала к деревне, точнее, к комплексу под названьем «Хуторок в степи». Настоящая деревня дальше, а это – ожившая картинка старой деревеньки, изрядно облагороженной. Несколько хат под соломенными крышами огорожены плетнем, на котором якобы сохли глиняные кувшины и казаны. Повсюду соломенные навесы, под которыми столы и лавки; много клумб с незамысловатыми, но яркими цветами, несмотря на осень. Цветов пока море на клумбах, пестрят они и в подвесных вазонах. Есть даже натуральные водоемы с мостками для купания и причалами для лодок. Болотов не знал, как воспримет его предложение Сати, но, как ему казалось, он придумал удачную приманку, чтобы рассчитывать на успех:

– Хочу загладить вину Артема, доставившего вам много хлопот, и пригласить вас в это прекрасное место пообедать. Так есть хочется…

– Подлизываетесь?

– Конечно. Не могу видеть красивых женщин сердитыми.

Вот лгун! Самому перед собой неловко. Жену ведь видит каждый день и ничего, нисколько его это не тревожит, а Надя, по всей вероятности, родилась сердитой…


Словно издалека, заслоняя воспоминание и возвращая в настоящее, докатился голос следователя Комиссарова:

– А обнаружена гражданка Лопатина была через сутки, то есть в понедельник вечером. И обнаружил ее…

Следователь перевел взгляд ящера перед битвой на Болотова, тому осталось только признаться:

– Я…

– Мы, – выручил Богдаша и получил от друга благодарный взгляд.

– И зачем же вы оба пришли к гражданке Лопатиной в… довольно поздний час? – поинтересовался Комиссаров, прищурившись.

– Какая разница? – заворчал Болотов. – По делу.

– Дверь была открыта?

– Нет… Да…

– Так да или нет?

Болотов понял, что вязнет. Если так и дальше пойдет, то его вполне законно признают виновным и… посадят. Но он бизнесмен, в трудные минуты Валерий Витальевич умеет принимать решения и поворачивать диалог в правильное русло. Итак, настала его очередь жестким словом осадить существо:

– Я не понял, вы пришли допрашивать нас? На каком основании? И почему не предупредили? Мы пригласили бы адвоката.

– Насколько я в курсе, – снова улыбнулся Комиссаров, – ваша дочь юрист, она пусть и выполнит роль адвоката. Видите? Я иду вам навстречу.

Против такого великодушия не попрешь, прямо весь из себя радетель-благодетель, вот только цель у него пакостная – видно невооруженным глазом. Болотов стушевался, надулся, чтобы нечаянно не послать следака на три сексуальных буквы, а Марьяна растерялась, хотя наглости ей не занимать.

– Но раз вы настаиваете на основаниях, – продолжил следователь решительно, – я готов их предъявить. Вы, гражданин Болотов, лжете уже в самом начале нашего интересного общения. Дверь была заперта, вы открыли ее ключом. Не отпирайтесь, вас видела соседка Инны по площадке в дверной глазок. Вы состояли в отношениях с Лопатиной и потому пришли к ней, как к себе домой. А ваш друг… прибыл значительно позже.

Болотов чувствовал, как краснеет от корней волос до кончиков пальцев на ногах. Его просто залила горячая волна, и особенно она ударила по глазам – густым красным цветом. Не знал, не знал Болотов, что стыд красного цвета, к тому же раскаленный, как угли в мангале. Все, что он смог в этой постыдной ситуации, когда его сдал этот… это убожество! – смотреть на ковер посередине, на котором стоял столик с круглой стеклянной столешницей.

Тем временем Богдан Петрович наблюдал за обеими сторонами. Во-первых, его поразили люди, которых он знал почти всю сознательную жизнь. Члены Валеркиного семейства никак не отреагировали, что их муж-отец имел даму сердца на стороне, которую (какой пассаж!) банально зарезали. Даже Нюша! Он недоумевал, однако поразмышлять по поводу данного факта еще успеет. А вот следователь весьма занятная фигура – комичная и зловещая одновременно, словно соскочил с экрана во время демонстрации третьесортной кинокомедии, которая неожиданно заканчивается в жанре ужасов. Комиссаров тоже надзирал за семейством, но просчитать, что он выкинет в следующий миг и какова будет его реакция, не представлялось возможным. Это во-вторых. А в-третьих, еще в квартире Инны Болотов просил не афишировать его отношения с девушкой хотя бы некоторое время, но вурдалак Комиссаров поступил наоборот. Вот зачем он это сделал? Провоцировал на что-то?

Насладившись паузой – без сомнения, Комиссаров извлек из нее некую информацию, – он продолжил пытку хозяев, заглядывая в блокнот, когда нужно было произнести имя:

– Надежда Алексеевна, вы знали об изменах вашего мужа?

– Нет, – уверенно и мрачно сказала она.

– А что же такая реакция? – Комиссаров поднял плечи, хмыкнул, создавая впечатление абсолютного непонимания. – Вернее, полное отсутствие реакции. Вы даже не удивились.

– По-вашему, я должна упасть на паркет и кататься по нему в истерике? Может, мне поколотить мужа? Сейчас приступать или можно после вашего ухода?

Мысленно Богдан Петрович ей аплодировал, Нюша обнаружила такую мощную выдержку, перед которой меркнут все страсти человеческие. А следователь прицепился к Марьяне:

– Вы тоже, девушка, не в курсе, кто такая Инна Лопатина и кем она являлась вашему отцу?

– Почему же, помню, – не отрицала Марьяна, взяв высокомерный тон, чего делать не следовало. – Мы учились в универе, только на разных факультетах. Но не виделись давно… много лет…

– Простите, – перебил Комиссаров, – кажется, кого-то не хватает…

Он стал сверять свой список в блокноте с лицами перед собой, Богдан Петрович подсказал:

– Нет младшего сына, Артема. Видимо, в пробке застрял.

– А вы почему здесь?

– Потому что по факту я член семьи. Мы с Валерием Витальевичем дружим с детского сада, поэтому я могу быть вам очень полезен. К тому же я знаю анатомию.

Комиссаров оценил юмор, он рассмеялся, и довольно-таки заразительно, но не воспользовался добровольной полезностью друга Болотова, а вычитал в блокноте:

– Вера Ефимовна…

– Она в тяжелом состоянии после инсульта, – поставила его в известность Надежда Алексеевна.

Следователь закрыл блокнот и вернулся к Марьяне:

– Ну и?

– Что? – не поняла та.

– Про папины отношения с Лопатиной, – напомнил следователь.

– Вот вы про них и расскажите, раз вам известно.

Выкрутилась. И отвернулась от него, скрестив на груди руки, однозначно давая понять: отстань. Когда он перевел взгляд на Константина, тот решил обойтись без наводящих вопросов, тем более что ничего нового от Комиссарова не услышал бы:

– Да. Знал. Дело было давнее, меня познакомила с Лопатиной Марьяна, мы пару раз сходили в бар, один раз переспали. Все.

На словах сына «переспали» Валерий Витальевич повернулся к нему, слегка отклонившись в сторону, как от чумного. И глаза стали у папы круглые-круглые. Реакция любимой жены на откровенное недоумение мужа не заставило себя ждать – она расхохоталась в голос, запрокинув назад голову, потом упала грудью на свои колени и со стоном выдохнула, качая головой. В этой позе и осталась, видимо, больше не желала никого видеть.

На протяжении опроса Комиссаров бесстрастно слушал каждого, кто отвечал ему. Но Богдан Петрович недаром изучал психологию (да и психиатрию, ему ведь приходится иметь дело с разными детьми, как и с их родителями), а посему ловил малейшие изменения мышц на лице следователя. И руки. Руки кое-что могут рассказать, это же зеркало слабостей человеческих.

– А теперь припомните, господа, – говорил Комиссаров, потирая кончики пальцев, – что вы… каждый в отдельности… делали на момент убийства Лопатиной примерно с девяти до одиннадцати вечера. Вы тоже, – сказал он Богдаше. – Раз вы член семьи.

– То есть мы должны предоставить вам свое алиби? – уточнил Богдан Петрович по-деловому, ничуть не ужаснувшись подозрениям следователя.

– Обязаны.

– Вы что же, кого-то из нас подозреваете? – завелся Болотов. Безумно тяжело дался ему этот вечер, нервы не выдерживали, он начал срываться.

– А почему я должен исключить вас из подозреваемых? – разыграл удивление Комиссаров.

И снова заулыбался! Как будто он уже определился с убийцей и теперь будет только выжидать удобного часа, чтобы надеть наручники.

– Потому что это чушь! – еле сдерживаясь, процедил Болотов.

– Неужели? – ухмыльнулся Комиссаров. – Буду рад, если это так. Завтра, будьте так добры, в десять утра предоставьте мне ваши алиби. Коллективное, мол, вы все видели друг друга в этой квартире, не принимаются.

– Позвольте, – подал голос Богдан Петрович, – это время, когда многие люди спят, я вам как врач говорю…

Однако господин следователь непрошибаем:

– Кто спал, пусть это докажет!

Какая прелесть! Богдан Петрович затрясся в беззвучном хохоте, стоило ему представить, как спящий доказывает, что он проходит третью стадию сна или четвертую. Картинка получилась жутко смешная.

– И особенно вы… – Комиссаров указал пальцем на Болотова, – позаботьтесь о вашем алиби.

– Я?! – возмутился тот. – Я вызвал полицию, когда обнаружил… Инну.

– Не имеет значения. Вы могли убить ее в ночь с воскресенья на понедельник, а вечером в понедельник специально приехать, чтобы вызвать полицию. Но это я так, рассуждаю…

– Да вы… Да вы… Черт… А мотив? У меня нет мотива.

– Есть, – добил Болотова следователь и, довольный произведенным впечатлением, повторил: – Есть, есть. Вы поселили Лопатину в прекрасной квартире в центре города, мало того, эта квартира куплена вами на ее имя. Вы щедро обеспечивали капризы девушки, но в ваши планы не входила ее беременность.

– Что?! – наконец выпрямилась Надежда Алексеевна.

– Лопатина была беременной, – ответил ей Комиссаров, после вернулся к ее мужу: – На четвертом месяце, так? Что, если вы не хотели, чтобы ваша семья об этом узнала и…

– Да я сам не знал! – заорал Болотов. – От вас впервые услышал.

Богдаша закатил глаза к потолку, поражаясь идиотизму друга! Вместо того чтоб отрицать очевидное, как делают нормальные мужики, даже застигнутые в кровати с любовницей(!), и получить время, дабы утрясти отношения с женой, он продал себя с потрохами. Да клянись, божись, негодуй… это же элементарно! Время – вот что нужно выиграть. М-да, эмоции нередко подводили Болотова, с другой стороны, он умел быстро брать себя в руки, но, видимо, не в этих удручающих обстоятельствах.

А Комиссарова не интересовали вопли взбешенного хозяина, его привлекли родные уважаемого бизнесмена, общественного деятеля, благотворителя и незадачливого любовника. Лев Демидович буквально въедался в ошеломленные физиономии родственников, безусловно, новость про беременность убитой никому не доставила радости. Зато подвигла следователя на выводы. Но он припас для них, самодовольных и, в сущности, недалеких людей в его понимании, еще одну бомбочку:

– У вас у всех есть мотив.

Следователь сказал фразу, выделяя слова паузами, чтобы те застряли в головах и в дальнейшем напоминали: он знает про них гораздо больше, чем они себе представляют. И наступила тишина. Казалось, присутствующие в гостиной перестали дышать. Мотив! У них! Жуткие слова следователя не доходили до сознания, лишь интуиция подавала сигнал тревоги, бросая в топку ужаса новые страхи. В этой мертвой тишине Комиссаров произнес уже другим тоном – добродушным и даже в какой-то степени стеснительным:

– Завтра в десять. Кстати, младшему сыну не забудьте сказать. До свидания, господа.

Что должны чувствовать люди, когда уходит крайне неприятный человек, принесший в дом тревогу и страх? Облегчение, некоторую радость, что избавились от него, усталость? Во всяком случае, хоть немного расслабиться должны точно и, конечно же, дать волю чувствам. После такого-то! Как тут не побраниться? Этого не произошло. Кроме друга Богдана, остальные мумифицировались, наверное, раздумывали, как им реагировать на известия, а главный виновник наверняка готовил оправдательную речь. Первым очнулся Константин:

– Я не понял, чего он от нас хотел своим визитом добиться?

– Чтоб все перегрызлись, – сделал вывод Болотов.

Может, Константину и было что сказать (папе, разумеется), да он не рискнул, а извинился и ушел. Марьяна переводила взгляд с отца на мать, ожидая чего-то невероятного, друг семьи ей сделал знак, мол, иди отсюда и ты. С неохотой она вышла, вскоре хлопнула входная дверь. Богдан Петрович отметил про себя, что дети приняли правильное решение, сбежав из дома. Прошло еще немного времени, прежде чем Надюша подала голос, притом не глядя на мужа:

– Беременная… Молодец. Этого я тебе никогда не прощу.

– Послушай, Нюша…

– Не хочу, – вяло перебила она. – Что ты мне скажешь нового, чего я не знаю? В романах читала, в кино смотрела. Ничего нового, все уже было и повторится миллион раз. Сейчас я жалею о многом. Мне бы следовало внимательно присмотреться к твоему отцу, твоей матери и не слушать свою маму, чтобы увидеть тебя, каков ты есть. Господи, сколько я ошибок сделала… Но так мне и надо.

Она двинула к выходу, Болотов за ней:

– Куда ты?

– На дачу. Поживу там. Не переживай, я не покончу жизнь самоубийством, не врежусь в столб, не натворю безобразий от отчаяния, что мой муж оказался свиньей. Ты этого не стоишь. И не смей ехать за мной.

– Но ведь завтра нам к следователю…

– Я помню.

Дверь захлопнулась перед носом Болотова. Ожидаемого скандала с битьем посуды не случилось, и то славно, если в данной ситуации уместно так выразиться. Собственно, он заранее знал, что когда-то все выяснится, психологически подготовился к переменам, поэтому не воспринял уход жены как крах всего-всего. Может, скандал устаканится. А может, нет… Как получится.

В раздумье Болотов поплелся в гостиную, друга там не нашел, а услышал, как что-то скворчит в районе кухни. Так и есть: Богдаша в фартуке яичницу жарил, на столе красовалась бутылка элитной водки, которую он выудил из бара коварного изменщика. Водка кстати.

– Наливай, – указал Богдан Петрович на бутылку глазами, а сам открыл холодильник и перебирал его содержимое.

Болотов налил и опрокинул рюмку в рот, вторую выпил, чокнувшись с Богдашей, но без тоста. Даже не захмелел. Закусывать пока было нечем, разве что запить минеральной водой. Он уложил локти на стол и погрузился в думы.

– Да-а-а… – протянул Богдаша, нарезая запеченное мясо, обнаруженное в холодильнике. – Силен наш комиссар, силен. Полагаю, за подобную методологию его нужно привлечь. Он не имел права разводить всю эту мутотень.

– Его отмажут, – отмахнулся Болотов.

Богдан Петрович поставил сковородку с яичницей на стол, разложил вилки, но Болотов не стал есть, а у друга всегда хороший аппетит.

– Знаешь, что я тебе скажу, Валера? У этого паразита куча комплексов, один из главных – наполеоновский. Природой обижен: роста маленького, невзрачный, тщедушный… но жаждет больших побед. И он пьющий, ну, подпольный пьяница. У него мелко дрожат руки, цвет кожи серый, характерная отечность. Самое скверное – не любит он людей успешных вроде тебя, в общем, дела действительно хреновые. Ну, это распространенное явление, успешных не любят.

– И что делать?

– Пока не знаю. – Богдан выпил рюмку, крякнул и занюхал кулаком, после паузы задумчиво произнес: – Мотивы… Он сказал, что у всех есть мотивы. Значит, убийцу будет искать среди нас.

– Ты-то при чем?

– До кучи, чтоб показать объем работы. Меня это как раз меньше всего заботит. Надо послушать, какие он отыскал мотивы, по логике – насколько я понял этого упыря – мотивы нам он обязательно предоставит. Но когда?

Они долго считали, гадали, искали потайной смысл в словах следователя, да в чужую голову влезть невозможно, а жаль, что не существует подобных технологий. За полночь отправились спать – Богдаша остался у Болотова.

Квартира была пуста как никогда. Не в смысле – народу нет, а когда пустота становится холодным воплощением вакуума, пространством вне жизни, где ощущаешь себя чужаком. В такой миг не понимаешь, зачем все это приобретал, рвал жилы, тянулся к пресловутому высокому уровню, не брезгуя и грязными приемами? И не уснуть… Разве днем он думал, что день закончится так безрадостно и тоскливо? Нет, там, за городом, было все по-другому…

…Он пил минеральную воду и с улыбкой наблюдал, как Сати изучала меню – так внимательно, словно ей предложено из набора ядов выбрать наугад самый безопасный.

– Гарантирую, – сказал он, – здесь превосходная кухня.

– Хм, домашняя… Мне дома готовят домашнюю еду, а в ресторанах предпочитаю высокую кухню.

– Но это же трактир, – возразил Болотов. – И еда здесь особая, в стиле… м… этнос. А этнос нынче в тренде.

– Издеваетесь?

– Ни боже мой. Ладно, я сделаю заказ.

Стоило ему махнуть рукой, прибежал официант в косоворотке, Болотов шепнул ему всего лишь пару слов, тот убежал.

– Вижу, вас понимают здесь с полуслова, – заметила Сати.

– А как же! Это мой комплекс.

Хвастовство не лучшая черта, но потянуло рисануться, как молокососа с пятисоткой в кармане, считающего, что он почти миллионер. К сожалению, владения магната Болотова не поразили воображение Сати, она отнеслась индифферентно:

– Даже так? И зачем же вы меня сюда заманили?

– Клянусь, это произошло случайно.

Вряд ли она поверила, но Болотов сказал чистейшую правду. Он понятия не имел, куда они поедут, когда садился в машину, просто хотелось отвлечься. Дискомфорт для него – стихийное бедствие, в этом состоянии он не привык пребывать, вот и воспользовался случаем. А колеса вывезли на окраину, тогда-то и решил пообедать у себя.

Официант принес керамические кружки, салаты, вместо обычного хлеба – небольшие булочки и закуски.

– Это сбитень по старинной рецептуре, – просвещал спутницу Болотов. – А салаты – дань современным диетологам, которые убеждают, что надо употреблять их тазиками.

Обычно люди едят… ну, как-то прозаически. А Сати все внимание уделяла процессу, и это было эстетическое зрелище. При всем при том! Не удивил девушку кусок осетрины с черной икрой, можно подумать, ее величество осетринку кушают частенько – на завтрак там или ужин, потому что любят только золотую рыбку. А Болотов размечтался, что она воскликнет: «Ах, какая прелесть!» Нет, с аристократичной благосклонностью Сати участвовала в трапезе и была, в общем-то, удовлетворена, но чтоб эмоции через край… леди не из того теста. Главное, она не играла, видно же: манеры аристократки вошли в привычку, значит, по будням Сати не позволяла себе расслабиться и распуститься. М-да, у Кости губа не дура, ой, не дура… Только вот сын на аристократа не тянет ни с какого бока, разве что внешне.

Однако работать одними вилками скучновато, Болотов подумал, что пора разбавить обеденный час общением, он спросил без задней мысли:

– Вы были замужем?

Эх, как она вскинула ресницы и в упор на него посмотрела! Слава богу, что взгляд не имеет реальной силы, а то бы Валерий Витальевич свалился на пол вместе со стулом. Болотов досадовал на себя: неужели он задал бестактный вопрос? Но в следующий миг Сати снисходительно улыбнулась:

– Теперь мне понятно, почему я здесь. Вы хотите знать, кто посягает на вашего сына? Успокойтесь, я на него видов не имею. Абсолютно.

– И чем это вам не нравится мой сын? – оскорбился он.

– Всем нравится, но я не собираюсь замуж.

– Ясно. Былая тяжелая травма…

– Не стоит иронизировать, тем более травмы не было. Да, я сходила замуж один раз, мы разбежались. По моей инициативе. Через пару месяцев после свадьбы моего мужа стала раздражать Элла, хотя до женитьбы он к ней относился с братской любовью и нежностью родного отца. Раздражение росло, что сильно травмировало Эллу. Однажды он посмел безобразно наорать на нее, а у нас этот вид отношений не практикуется, и сказал, что место ей в дурдоме. Тогда я и приняла решение расстаться с ним.

– А что же она делала, если вашего мужа так заносило?

– Поверьте, ничего. Сам факт ее существования и то, что ежедневно часть времени я отдаю Элле, приводил его в бешенство.

– Но, может, нужно было провести беседы с ним…

– Вы лучше меня знаете, что никакие беседы не переделают взрослого мужчину, особенно если он ведет себя, как маргинал. Я предупреждала с самого начала: вдруг по каким-то причинам мне нужно будет сделать выбор между мужем и Эллой, я выберу сестру. Наверное, он думал, что представляет собой комок внезапно свалившегося на меня счастья, во всяком случае, был страшно изумлен, расстроен, оскорблен, взбешен. Я не оценила сокровище. Кстати, я постоянно попадаю в круг одних сокровищ, так что выбора у меня практически нет. А зачем же второй раз наступать на одни и те же грабли?

– Ну, с вашим выводом можно поспорить, да ладно, не буду. А что с Эллой? Почему вы так опекаете ее?

– Она не такая, как все.

– Слишком бедное объяснение.

– Она тонкая, нежная, ранимая, талантливая и… как бы сказать… своеобразная, у нее сложный характер. Я не могу позволить, чтобы посторонний человек ради собственного комфорта изуродовал ее психику и жизнь.

Немного шокирующая позиция, Болотов не видел основательных причин для подобного самопожертвования, по его мнению, отказываться от простых и доступных радостей глупо. С другой стороны, Сати заслуживает уважения в своем искреннем заблуждении оградить сестру от ударов, хотя это еще никому из смертных не удавалось.

– А вы не допускаете, что однажды ваша сестра встретит симпатичного парня, влюбится в него по уши и захочет уйти от вас? А вам он не понравится. Что будете делать? Запретите ей любить? Из лучших побуждений, да?

– Неужели я похожа на монстра? – усмехнулась Сати. – В этом случае, Валерий Витальевич, переложу всю ответственность за Эллу на ее мужа. А сама отправлюсь в путешествие, например, в Китай, Индию. Я люблю Восток.

Хотел бы он, чтоб и его дети относились друг к другу с таким же трепетом и заботой, нежностью и любовью, но эти чувства, как говорится, вне доступа.

Сати привезла его назад в офис, оставался час до встречи с Комиссаровым. Этот час Болотов провел, лежа на диване в комнате отдыха и ломая голову над загадкой: кому Инна навредила, за что ее убрали? Но никак не ожидал, что станет подозреваемым.

Мотив… У всех есть мотив… Что следователь имел в виду?


9
Корабль тонет в полном составе

Перед приемом у следователя началось: у всех взяли отпечатки пальцев! Как у преступников! Унизительнейшая процедура, выбившая почву из-под ног Болотовых, кроме Артема. Младший сын превратил это дело в фарс, он ржал на манер дегенерата, обращаясь к любимым родственникам:

– Гы-гы-гы… Ребята, вы че натворили, а? Че, банк грабанули? Отстегнули б немножко, а? На мелкие расходы. Гы-гы-гы…

Мальчику не приоткрыли семейный шкаф, где обычно хранятся скелеты, а он недоумевал, видя похоронные лица, и прятал растерянность за маской дурака. Его не одергивали, не шикали, вообще не обращали внимания, будто парня здесь нет, что явилось лишним доказательством: семейная лодка тонет в полном составе. Лишь Богдан Петрович ободряюще похлопал парня по плечу, давая понять, что всему свое время, нужно только потерпеть немного.

И вот их пригласили в кабинет Комиссарова. Это в кино показывают следственные апартаменты размером с теннисный корт, а здесь небольшой толпе из семейного клана негде разместиться – настолько он мал. Но кое-как расселись на приготовленные для них стулья и впились глазами в следователя – что он приготовил. А ведь приготовил новую гадость!

– Отпечатки пальчиков мы взяли… – пробубнил Комиссаров, сортируя небольшие листочки. – Теперь каждому из вас нужно поставить подпись под подпиской о невыезде до конца следствия. Начнем с главы… прошу вас, Валерий Витальевич.

А глава дар речи потерял, вытаращил глаза и ничегошеньки не понимал в происходящем действе. Это что же получается? Что его, детей, жену, друга Богдашу подозревают в убийстве, раз идут на предупредительные меры? Но именно ему как главе дома следовало взять себя в руки и защитить семью. Он прокашлялся и начал вполне себе корректно, а все равно получилось нападение (словесное, разумеется):

– По какому праву у нас берут подписку?.. На основании чего? Вы сначала докажите, что каждый из нас… что мы…

– Подозреваемые? – подсказал Комиссаров. – Так это элементарно. Начну с вас. Чей это номер телефона?

Он протянул листок, лежавший под стационарным телефоном. Валерий Витальевич взял и уставился в напечатанный текст, приподняв брови. И молчал. Собственно, не знал он, что говорят в подобном случае, за него ответил Комиссаров:

– Это же ваш номер. Вы прочли, что там написано?

Дурацкий вопрос! Болотов буквы знает, читать умеет, просто в данном заведении любое неосторожное слово может принести колоссальный вред. Ну и главное: ему нужно было время сообразить, что это за ловушка. От напряжения, как часто бывает, на его лбу выступили мелкие капли пота, да и листок в руках чуть заметно дрожал.

А Комиссаров излучал спартанское спокойствие и олимпийскую уверенность, чем обескуражил семейство, которое чувствовало приближение катастрофы, потому замерло, ожидая падения кирпичей на головы, торнадо или землетрясения. Следователь понял, что ответа не дождется и на этот раз, решил процитировать сам содержание записи:

– «В воскресенье буду около 22.00. Жди». Это сообщение было отправлено Инне Лопатиной с вашего номера в прошлую субботу. Время отправления 17.20.

Болотов полез в карман, достал мобильник и через несколько секунд возмущенно заявил:

– Я не отправлял сообщений в субботу! Вы заставили меня засомневаться, но в моей трубке нет этой эсэмэски.

– Ну и что? Разве вы не могли удалить сообщение, например, в 17 часов 21 минуту?

– Повторяю, – негодовал Болотов, – я не отправлял никаких сообщений Инне ни в пятницу, ни в субботу, ни в воскресенье! Она мне присылала, а я – нет!

Комиссаров выдвинул ящик стола, достал целлофановый пакет, а оттуда – айфон. Поискав в нем информацию, протянул его Болотову:

– Посмотрите. Это айфон Лопатиной.

Болотов глазам не верил, но эсэмэска получена от НЕГО, а он НЕ посылал! Значит, кто-то другой отправил? Конечно же, это так просто: кто-то взял… А кто? На даче был ограниченный круг. У Валерия Витальевича зашевелились волосы: неужели убийство – дело рук кого-то из близких? Нет, невозможно.

– Это называется – улика, господин Болотов, – сказал Комиссаров, в данном случае с ним не поспоришь. – Именно в это время, обозначенное в сообщении, была убита Лопатина. Уже сейчас я имею полное право задержать вас, но пока ограничимся подпиской. Всем придется подписать, поскольку не только у вас имеются мотивы и улики. Подписывайте, подписывайте.

Он положил свою маленькую ладонь на лист, который должен был подписать Болотов, и передвинул его на противоположный край стола. Сегодня они видели другого Комиссарова – добрейшего и простецкого мужичка, а не вчерашнего хитрейшего хамелеона. Он не подгонял Болотова, словно понимал, как трудно тому в эту минуту, а вчера тривиально сдал Валерия Витальевича всему семейству – добряк так не поступил бы.

– Теперь вы… – обратился следователь к Надежде Алексеевне, когда муж, подписав, сел на место. Та привстала, взяла авторучку, но Комиссаров вдруг вспомнил: – Не могли бы вы дать мне ваш мобильник?

– Мой? – потерялась она. – А… зачем?

– Сейчас узнаете. Всего на минутку.

Надежда Алексеевна сняла ремешок сумочки со спинки стула, копалась в ней долго, вероятно, надеялась, что странную просьбу странноватый следователь отменит. Как бы не так! Он буквально выхватил айфон из рук Болотовой и что-то там искал… Нашел! Вскинул на нее два черных глаза, а она, подписав, все еще стояла у стола, и улыбнулся, повернув к ней дисплей:

– Ну вот… Вот вы и попались, Надежда Алексеевна. Не так давно вы фотографировали Лопатину и этого молодого человека…

– Я? Не помню, – сухо сказала она. – Должно быть, кто-то взял мой айфон и сфотографировал…

– Да бросьте. Старушки вас узнали.

– Меня? Когда? Как?

Выдержке ее можно позавидовать, родной муж и завидовал, признав про себя, что он сегодня показал себя слабаком.

– На следующий день после того, как был обнаружен труп, они рассказали оперативникам о странной женщине, которая сначала сидела в беседке, а потом тайком снимала парочку, вышедшую из подъезда. Эта женщина расспрашивала о Лопатиной, но так… как бы интересуясь ею случайно. Хе-хе, уважаемая, вы думали, что встретили старых дур, которых легко провести? Всеобщее заблуждение, а старость не значит тупость. Так вот. Потом мы привезли вашу фотографию и… Догадываетесь? Вас опознали обе старушки. У вас очень яркая, запоминающаяся внешность. Ба! Сколько тут снимков… Господин Болотов, не желаете взглянуть?

Валерий Витальевич пожелал взглянуть, к нему склонился и Богдан Петрович, разглядывая фото девушки с очень симпатичным молодым человеком.

– Кстати, а кто этот парень? – поинтересовался Комиссаров.

Хотя пространство кабинета не позволяло принимать желаемые позы, Надежда Алексеевна умудрилась сесть к этому времени вполуоборот к следователю и спиной к мужу. Всем своим видом она показывала, что ей противны все присутствующие, но ее вынуждают находиться в этой отвратительной компашке. Поскольку никто не ответил, она бросила Льву Демидовичу не без сарказма:

– Вы должны знать. От старушек.

– К сожалению, они высказали одни предположения, – вздохнул Комиссаров. Но как вздохнул: будто он в курсе, кто есть кто, а подписи берет для проформы. – Бабушки подозревают, что молодой человек ее второй… м… друг. А свечку-то никто не держал. Парень взял у них наши номера телефонов, однако до сих пор не звонит. Пойдем дальше? Марьяна Валерьевна…

Она выпрямилась, отбросив рукой тонкие кудряшки назад, и приготовилась дать отпор. Марьяна такая. Богдан Петрович испугался, что сейчас глупышка начнет права качать, она умеет. А его мнение, которое он при следователе не рискнет высказать, – нужно выслушать все компроматы, потом тщательно проанализировать и думать, что делать. Ясно же, Комиссаров на всех завел досье, теперь вытягивает жилы, надеясь, что кто-то сорвется.

– Но вы-то, Марьяна Валерьевна, – сказал Лев Демидович, – знаете, почему вам нужно подписать?

Она не выдержала и перебила:

– Нет, конечно.

– А я думал, юристы на пять шагов вперед просчитывают. Вы же прилюдный скандал устроили бывшей подруге, верно?

– Ах, вон вы про что…

Да, было дело…


Марьяна понятия не имела, что отец с бывшей подружкой крутит роман. Глаза ей открыл вечный спутник Кирилл, переживший толпы ее поклонников, которых она отфутболивала. Поэтому-то и обидно было слышать от родной матери, что все бросают Марьяну, Кирюша не бросит, он выжидает, когда никого не останется рядом с ней. Скорей всего, Марьяна вступит с ним в союз по расчету, как-то иначе назвать это нельзя, но зато честно. Значит, такова ее судьба. Однажды сидели они в кафешке на открытой площадке, пили кофе перед походом в театр. Мимо проехала иномарка, а Кирилл подпрыгнул на стуле, одновременно толкнул ее, Марьяна пролила кофе.

– Ты в своем уме?.. – вскрикнула она.

– Смотри, смотри! Это же Инка! С твоим отцом!

Она оглянулась – да, «канарейка» (желтого цвета) повернула за угол, да, кто-то сидел рядом с Инной. Но папа ли?

– Отец? Ты не путаешь?

– У него с ней давно большая лав стори. Ты что, не знала?

Марьяна подлетела с места, задела стол, чашка грохнулась на столешницу, а потом и на пол.

– Поехали!

– Куда? – всполошился Кирилл, подскочив.

– За Инкой!

– А театр?

– К черту театр! Мы упустим Инку!

Он кинул деньги на стол, к машине бежали, словно за ними гнались папуасы снять скальп, так же и по улице ехали – о, счастье, что полиции не было поблизости.

– Вон она! – закричала Марьяна.

– Я оглохну, если будешь так кричать.

Инна припарковалась у… театра. Но им ведь тоже туда. И вот тут возникла заминка: идти или не идти. Марьяна пыхтела, как пароварка, Кирилл понял, что он сейчас пустое место, а пустоте желательно хранить молчание. Не долго это продолжалось, Марьяна решительно отстегнула ремень, открыла дверцу и одним махом перебросила обе ноги на асфальт.

– Пошли!

Ее решительности позавидовал бы Наполеон. А что касается Кирилла, прекрасно знающего слегка бешеный характер Марьяночки, он и не думал выходить из машины. Она заглянула в салон:

– Чего сидишь?

– Послушай…

– Мне не нравится твой тон! Я не буду слушать глаголы «не стоит, надо остыть, подождать, посмотреть»…

– Знаю, знаю, знаю, – оторвал от руля руки Кирилл и поднял их немного вверх. – Ты никогда и никого не слушаешь. Поэтому тебя заносит. Сядь, блин! А то стоишь, согнутая, как… как…

– Как шлюха, да? Предлагающая себя на трассе, да?

– Это ты сказала, – ткнул в нее пальцем он. – А то потом припишешь мне, что я обозвал тебя шлюхой. Марьяна, детка, будь благоразумной хотя бы раз в жизни. Понимаешь, слухи – это не факт, мало ли что и о ком говорят…

– Дай мой билет.

Кирилл застонал – она неисправима – и вышел из машины, решив не бросать девушку, будет сдерживающим фактором, хотя сдержать ее… нереально.

– Обещай, что не поскандалишь, – все же поставил условие.

– Ладно, обещаю. Не веришь?.. Я не устрою скандал при папе. Пойми, мне надо убедиться, что отец…

В театре Марьяна взяла бинокль. Места у них были в ложе, посему партер простирался перед ними, что называется, как на ладони. Но одно неудобство: головы, головы… многовато народу. Все смотрели спектакль из французской жизни, хохотали, а Марьяна стояла у шторы, закрывающей вход в ложу, приставив бинокль к глазам.

– Нашла, – плюхнулась она на стул. – Папа с ней.

– Но ты же видела их, когда они шли от машины к театру.

Реплику она оставила без внимания, но в антракте, стоило Инне и отцу подняться с первого ряда, Марьяна спряталась за шторой, потом кинулась в фойе. Кирилл не побежал за ней, а махнул рукой, мол, пусть будет как будет.

Отец оставил свою красотку, видимо, ушел в туалет, она рассматривала портреты артистов. Марьяна к ней подошла:

– О! Ты тоже тут? Сто пятьдесят лет не виделись.

И улыбалась по-голливудски во весь рот. Что с бывшей подружкой случилось! Марьяна про себя потешалась над реакцией бедняжки, казалось, с Инной вот-вот удар приключится. Она лихорадочно, как воровка, огляделась, после мелко закивала, мол, здравствуй.

– Ты одна здесь? – спросила Марьяна.

– Я? Нет… Да… мы здесь..

– Я тоже не одна, с Кирюшей, помнишь такого? – Инна кивнула, а сама стала даже не бледной, зеленой. – Ладно, пойду, а то Кирюша один в ложе.

Начался второй акт, но два места в первом ряду пустовали.

– Довольна? – шепнул на ухо Кирилл. – Они ушли.

– Это только доказывает, что у них связь, – прошипела Марьяна. – Да как он посмел прийти с этой выдрой в театр! Здесь могли оказаться наши знакомые!

– Ну, для знакомых у него наверняка есть оправдание: типа, случайно встретились с подругой дочери и так далее.

– И кто б ему поверил? Никогда не думала, что мне будет за него стыдно. Когда с другими это случается – вроде как люди попусту сотрясают воздух, ведь измены – не редкое явление. Мой отец – идеал мужчины, отца, мужа, бизнесмена, я гордилась им, уважала и вдруг… Ужасно противно.

Какой тут спектакль, если ускользнул сюжет, тем более комедийный? Они ушли, не дожидаясь конца представления.

С тех пор Марьяна выяснила про отца и Инну все подробности. Не сама, а наняла частного детектива. Каково было узнать пикантные детали и беспредельную щедрость папочки? Она решила поговорить с бывшей подругой и ждала, когда отец уедет по делам из города, чтобы не встретить его в квартире Инны. Однако в народе правильно говорят: человек предполагает, а бог располагает. Момент выдался совсем неподходящий и совершенно случайно.

В ресторане Марьяна отмечала небольшое событие в кругу коллег, их было человек шесть. Она прилично подпила, от души веселилась и вдруг увидела вражину – шикарная Инна прошла к столику у окна с девицей примерно ее возраста, но одетой слишком просто, чтобы посещать подобные заведения. Марьяну не заметила. Слишком увлечена была беседой со спутницей, смеялась. Инна смеялась, а дома – Марьяна стала замечать – не все ладно, между родителями раскол. К тому времени она знала, что отец полностью содержит Инну, которая еще и деревенских подружек по кабакам водит. В самом деле, если у ее спутницы нет денег на приличную одежду, не станет же она сама за себя платить в дорогом кабаке. Марьяна завелась, взяла бокал и двинула к столику вражины, плюхнулась на свободный стул:

– Привет.

Та, не подозревая, чем может закончиться нечаянная встреча (рядом ведь не было Болотова), приветливо улыбнулась:

– Здравствуй, Марьяна.

– Ты, гляжу, здорово выглядишь. – Она беспардонно пощупала кофточку и одобрительно выпятила губу. – М… Италия. И туфли… Италия. Сумка… Англия, да? Прекрасный вкус. А что за вино пьете? – Она повертела бутылку и скривилась. – Чилийское? Хм! Непорядок. Девушки, которые ходят с сумками за шестьдесят тысяч, не должны пить вино стоимостью полторы штуки за бутылку. Не солидно. Кроме вина, тебе, Инна, можно поставить файв. Признавайся, работу получила классную или клиента заимела, удовлетворяющего твои капризы?

Инна не дура, сообразила: Марьяна куражится. Она опустила глаза и теребила салфетку, ее спутница тоже уловила недружелюбные нотки, тихо спросила:

– Кто это?

Конечно, ответила не Инна, а Марьяна, причем громко:

– Я дочь ее любовника, который купил все эти шмотки, машину, квартиру нашей красотке Инночке.

– Прошу тебя, не надо, – прорезался у той голос.

– Что – не надо? – взвилась Марьяна, привстав. – Ты подло вползла в мою семью, спала с моим братом, теперь спишь с моим отцом, выставив его на посмешище, и смеешь рот открывать?

– Я люблю его, – вымолвила Инна.

Эти слова явились соломой, брошенной в огонь. Марьяна осатанела, встала во весь рост, оперлась о стол руками и выдала на весь зал ресторана:

– Еще бы! Как же его не любить с таким-то счетом в банке! Думаешь, я не люблю папу? И мама не любит? И братья? Только мы его действительно любим, просто так любим. А ты… Это тебе за твою любовь!.. А это за подлость!

И выплеснула в лицо Инне шампанское из своего бокала, но этого показалось мало. Она схватила бутылку вина и всю вылила ей на голову…

– Что вы себе позволяете?! – вскочила возмущенная спутница.

– Молчи, плесень, – огрызнулась Марьяна. – Если эта шлюшка не оставит моего отца в покое, в следующий раз… порву, как тузик тряпку.

Прибежали охранники, но не посмели вывести Марьяну под белы рученьки, так как клиентка она постоянная, только попросили не хулиганить. А она и не собиралась буянить, потому что была удовлетворена: вино не просто красное, оно чуть ли не черное, окрасило волосы, текло по лицу, шее, залило кофточку бывшей подружки, которая позорно побежала к выходу.


Марьяна смотрела в упор на следователя, понимая, что ресторанную историю он знает во всех подробностях. Неважно, кто донес – коллеги, с которыми отмечала успех, или спутница убитой Инны. Сегодня будоражить при родителях тот эпизод, спровоцированный алкоголем, не хотелось, поэтому Марьяна подписала без пререканий. Другого не дано. К сожалению.

– Артем Валерьевич… – назвал следующего Комиссаров.

* * *

На обед домой Сати ездила редко, сегодня приехала, не могла не приехать. Как всегда, Леся прибежала с докладом:

– Все нормально…

– Элла обедала? – осведомилась Сати, переобуваясь в домашние туфли, никаких тапочек (особенно без задников) она не признавала.

– Отказалась, а я уговаривала. Но вы же знаете ее…

– Вот и хорошо. Зови Эллу, я ужасно хочу есть.

Столовая совмещена с кухней и разделена аркой, в которую встроен аквариум с одной-единственной рыбкой. Через панорамные окна столовую заливал яркий свет, а по утрам здесь сияло все от солнечного золота, казалось, и воздух пропитан золотым сиянием.

Большой стол не часто занимали гости, праздники были крайне редким явлением. Сати много работала, а свободные минуты тратила на различные увлечения – плавание, йога, чтение, все реже играла на пианино и гитаре, чаще валялась перед телевизором или с книгой. Дом украшали большие и маленькие растения в горшках, Сати не поручала Лесе ухаживать за ними, сама справлялась, у нее пунктик – уют в доме. Разумеется, она уделяла время и младшей сестре, это же святое, потому и примчалась пообедать – очень беспокоилась.

Элла пришла не похожая на себя, что сразу отметила Сати. Привычное ее состояние – близкое к депрессии, сейчас – улыбка и ясный взгляд. Старшая сестра поняла, в чем дело, но начала издалека:

– Ты вчера вернулась домой очень поздно, я волновалась.

– Прости, я потерялась во времени.

О, это уже худо. Леся принесла тарелки, суп – пауза пошла на пользу, Сати смогла обдумать фразы:

– Ну и где ты была? Не хочешь рассказать?

– Мы с Артемом катались…

– С Артемом…

Вероятно, Элле не понравилась интонация, с которой Сати произнесла имя Болотова-младшего, уж больно жалостливо было сказано, младшая сестра мгновенно ощетинилась:

– Тебе наверняка звонила корова и доложила, что я уехала с ним.

Но старшая не раз сталкивалась с внезапными вспышками гнева младшей и научилась быстро менять тактику. Сати положила ей на тарелку мяса и овощей (иногда паузы рассеивают возбуждение Эллы) и на спокойной ноте продолжила:

– Леся имени не знала, я сама догадалась, с кем ты. Ну? И чем вы занимались так долго?

– Зашли в бар, пили сок, кофе… я съела фруктовый салат. А потом поехали к его дому, к ним приходил следователь…

– Ты одна сидела в машине?

– Нет, он не пошел…

Не пошел, да. Потому что Элла и Артем целовались, она до сих пор чувствует жар в губах, но об этом ей не хотелось рассказывать сестре.

– У них что-то случилось, и следователь собирал всю семью. Артем не захотел меня оставлять одну, а мое присутствие там было бы лишним. Мы слушали музыку… Потом поехали в студенческое кафе, там проходила вечеринка… Артема все любят. Было весело, я танцевала.

Элла нахмурилась, опустила голову и неожиданно буркнула:

– Прости меня…

И что делать в ситуации, которую предрек Болотов-старший? Правда, до клинической стадии влюбленности дело пока не дошло, но, кажется, движется в ту сторону семимильными шагами. Сати улыбнулась, мол, простила. Кажется, Элла не заметила, что сестра не в восторге от возникшей дружбы между нею и младшим Болотовым. С другой стороны, вон и аппетит у нее появился, положительные перемены можно приписать только Артему, но все же…

– Он тебе понравился?! – спросила Сати и шутливо добавила: – Неужели младший Болотов знает, кто такой Эль Греко?

– Представь, не знает. Но хочет узнать. Раве это плохо?

Нет, с ней необходимо говорить по-взрослому:

– Элла, выслушай меня, только не сердись, ладно? Я хочу предостеречь тебя… Артем мальчик очень симпатичный, но ты видела его родителей? Они богатые, такие сильно балуют детей, которых люди называют мажорами, золотой молодежью… в негативном ключе.

– И что? А ты разве бедная?

– Смотря что понимать под словом «бедность». Все, милая, относительно: богатство и бедность, добро и зло…

– Очень сложно для меня.

– Неправда, ты понимаешь, о чем я говорю. Мне очень хочется, чтобы моя младшая сестра дружила с хорошим парнем, только я не думаю, что Артем… что он хороший.

– Почему? – набычилась Элла.

– Пойми, юноши его плана непостоянны, они меняют девушек, потому что так привыкли, так принято в их кружке. И если он порвет с тобой отношения, тебе будет больно…

Совсем не ожидала, но Элла закивала головой, стало быть, согласна с сестрой, у Сати от сердца отлегло. Ненадолго отлегло. Обе услышали звонок, переглянулись в недоумении, ведь никого не ждали, вскоре Леся внесла ясность:

– Там вчерашний пацан пришел…

– Его зовут Артем, – подлетела Элла и ринулась из столовой.

– Стой! – строго сказала Стати.

Девушка остановилась, повернулась к ней, но не дала продолжить предостережения, заверила старшую сестру:

– Мне тоже он показался не совсем правильным, но это не так. Артем другой, чем кажется, поверь. Я вчера это увидела… Ты не доверяешь мне?

Вот и все кивания! Стоило прийти Артему, Элла забыла все, что говорила сестра. Сати подошла к ней, обняла, что и было знаком доверия, любви, согласия. Сейчас самое глупое – оттолкнуть Эллу, позже она поймет опасения старшей сестры. Только бы не пришлось ей платить за ошибку здоровьем. Печально, но, наверное, каждому человеку нужно пройти через тернии, чтобы либо запутаться в колючках, либо очиститься от них.

В прихожей стоял Артем во всей «красе». На нем сильно потертая и короткая кожаная куртка – точно с помойки, видавшие-перевидавшие виды джинсы, какие-то сапоги по щиколотку… жутко неопрятный вид. Как такой парень может нравиться утонченной сестре?

– Я сейчас… – бросила Элла ему, убегая наверх. – Переоденусь.

А Сати скрестила на груди руки, облокотившись плечом о шкаф в прихожей, пару минут молчала, оценивая способность мальчика слышать, и, наконец, сделала слабую попытку достучаться до юноши:

– Артем, пожалуйста, не задерживайтесь допоздна. Во-первых, я волнуюсь, потому что моя сестра не совсем здорова…

– Я знаю, – сказал он.

– Знаешь? Что ты знаешь?

Вихрем слетела со ступенек Элла, успевшая переодеться за секунды в джинсы и свитер, чмокнула Сати в щеку и, улыбаясь, сообщила ей:

– Не переживай, он знает, что я идиотка. Пока.

– Верьте, с Эллой ничего не случится, – пообещал Артем.

А Элла тянула его к выходу, должно быть, от уединения и творчества тоже устают, тем более молоденькие девчушки. Сати опустилась на кушетку, немного подумав, достала телефон и набрала номер. Болотов ответил сразу.

– Ваш Артем… – дрожащим голосом выговорила она. – Ваш Артем… Он снова увез мою сестру… Теперь на мотоцикле!

* * *

Болотов как раз на парковке у прокуратуры отчитывал дочь, правда, негромко, чтоб их не слышали посторонние, но от этого его справедливая злость и негодование не уменьшились:

– Какого черта я столько бабок в тебя вбухал? Ты юрист или кто? Почему не взяла на себя Комиссарова? Или тебе нужны особые полномочия?

– Папа!..

– Что – папа? Я уже тридцать лет папа и, знаешь, не в восторге от своих деток. Ты даже себя защитить не захотела! Не понимаешь, что довериться в таких вещах чужим людям – это сразу выставить себя на обозрение. Представь, что начнется, если я допущу к этому делу посторонних! СМИ налетят в полном составе, появятся репортажи, что все семейство Болотовых подозревается в убийстве. Нам посвятят передачи, будут гадать на ток-шоу – кто из нас убил. Ты хочешь жить под таким прицелом? Или тебе любая слава нравится?

Марьяна кусала губы, сдерживая слезы, посему не могла привычно огрызнуться. Она не считала себя виноватой, в сущности, любой человек всегда найдет себе оправдание, каков бы ни был по тяжести проступок. Константин стоял, заложив руки в карманы брюк, опустив голову и выпятив нижнюю губу – что он хотел сказать своим видом, никто не догадывался. Если по-честному, тоже умишком старшего сына бог обидел, зато черт наделил его фанаберией. Надежда Алексеевна сидела в своем автомобиле и помалкивала, солнцезащитные очки не спрятали состояния упадка и элементарной злости. А разве кто-то бывает добрым в этих непростых обстоятельствах? Дочь она редко защищала, но сегодня виновник унижения перешел все границы, и она напомнила ему:

– Тебе не кажется, Валера, что орать следует, глядя на свое отражение в зеркале? Чью любовницу пришили? Не твою ли? Но ты всех нас вмешал в свою грязь, вымазал даже Богдашу.

– Друзья мои, не ссорьтесь, сейчас это глупо, – воззвал к разуму Богдан Петрович. – Поехали отсюда, а? Дома поговорим.

Только вымолвить успел, рядом затормозила машина Кирилла, он поздоровался. Ни слова не говоря, Марьяна прыгнула в салон его авто и… была такова. Константин понял, что сейчас Зевс-папа обрушит молнии гнева на него, сослался на занятость и укатил на своем автомобиле, то есть тоже сбежал. Болотов только руками развел:

– Ну, вот… Боня, ты видел? Они рассчитывают, что я откуплюсь! Безумцы. – В это время Надежда Алексеевна завела мотор, он кинулся к ней, схватился за нижнюю часть окна. – А ты куда? Надя! Надя, надо обсудить…

– Слышал, Комиссаров разрешил жить на даче? Я туда. Обсуждать сейчас с тобой ничего не хочу, мне противно. Позже как-нибудь.

Она тронула машину с места, Болотов не отставал:

– Надя, подожди… Скажи только, что ты хотела от Инны? Зачем ее фотографировала? Это не ты?.. Скажи, ты?..

Глядя на него, во всяком случае, ее лицо в огромных очках было повернуто к нему, Надежда Алексеевна нажала на кнопку, стекло поехало вверх, отделяя ее от мужа. Он отдернул руки. Так и не ответив ему, она газанула прочь.

Валерий Витальевич взмахнул руками и ударил себя по бедрам, он словно в западне очутился – все против него. Вернувшись к автомобилю, Болотов в бессилии опустился на водительское сиденье, рядом сел Богдаша, единственный, кто имел светлую голову в этом кошмаре.

– Валера, не раскисай, – прикрикнул на него Богдан Петрович. – Этого и добивается упырь Комиссаров.

– Но он прав, черт возьми, прав! – зарычал Болотов. – Кто-то из моей семьи…

– Валера! – прервал его друг. – Они точно так же думают о тебе.

– Обо мне?! – изумился Болотов. – Что я убил Инну?!

– Да, по версии Комиссарова. Он успешно стравливает вас, не ведись хоть ты. Надо самим искать ответ на вопрос – кто. Чтоб уж точно знать.

– Шутишь? Не возомнил ли ты себя великим сыщиком, Боня? Уволь, у меня подобных талантов не было и нет.

Посидели, помолчали. Положение патовое, Болотов не свыкся с ним, впрочем, с этим «счастьем» свыкнуться невозможно. Но он и выхода никакого не видел ни вблизи, ни в перспективе. Что ж так нелепо все сложилось? У него большая по нынешним меркам семья, о которой он заботился, обеспечивал всем необходимым и даже сверх того, а в трудную минуту вся семья дала деру. И вот он один… Да, Богдаша остался и поддерживает, как умеет, он был готов подписать договор с чертом лысым, но Комиссаров у него не взял подписку о невыезде. Боня друг с большой буквы, Валерий Витальевич зря наезжает на него.

– Богдан, скажи, – задумчиво произнес Болотов, – ты не женился из-за Нюши?

– Чего это тебе на старости лет такие вопросы в голову лезут? – вытаращился Богдан Петрович. – Некогда было… Судьба! Вот почему. Ладно, я поехал, подумаю без тебя. Ты только с мысли сбивать умеешь.

Богдаша вышел из машины, захлопнул дверцу. Совсем стало нехорошо от пустоты вокруг, от безвыходности и беспросветности. Пожалуй, только солнце давало призрачную надежду, оставляя на лице ласковые поцелуи своими теплыми губами. Подставив лицо светилу, Болотов думал – жаль, что он не поэт, у него получилось бы, как вдруг раздался звонок от Сати, у нее дрожал голос:

– Ваш Артем… Он снова увез мою сестру… Теперь на мотоцикле!

– Откуда у него мотоцикл? – озадачился Болотов.

Не хватало, чтоб еще и сын «осчастливил» папу проступком, тогда вообще труба. А сынок взбалмошный, на все способен.

– Не знаю, – нервно говорила Сати, – это же ваш сын! Он плохо влияет на мою сестру. Прошу вас, поговорите с ним… ее психика очень хрупкая…

– Боюсь, он меня не послушает.

– Но вы же отец!

М-да, слышать подобные вещи о собственном сыне тяжело, однако есть надежда, что Артем подрастет и все же поумнеет, короче, случай не смертельный. А лично у Валерия Витальевича перспектива препоганая: людей, которых засадили без вины, тьма-тьмущая, вдруг и ему предстоит обвинение, суд… эта мысль невыносима.

– Послушайте, Сати… Давайте я заеду за вами? Объединим наши тревоги и просто посидим где-нибудь, м?

Дерзкое предложение от родителя ее друга, но откажет – так откажет, тогда он будет думать, как провести остаток этого тяжелого дня.

– Посидим? – сказала Сати через паузу, видимо, не горела она желанием встречаться с Болотовым. – Хорошо. Я дома.

Выслушав адрес, он повернул ключ в зажигании.

* * *

Как ни добивался Кирилл, Марьяна не рассказала, что происходило у следователя, отделывалась междометиями типа «ой, ай, уф» и отмахивалась. Настроение у нее хуже некуда, а в такие моменты желательно оставить расспросы, иначе можно нарваться на взрыв. Кирилл предложил выпить.

– Водки, – огорошила его Марьяша.

– Ого! – хмыкнул он. – Не коньяка, а водки? Интересно, ты хоть раз пила напиток истинных мужчин?

– Когда-то надо попробовать, час икс наступил.

– Значит, все плохо, – сделал он вывод. Вообще-то, это прием, который должен был вынудить Марьяну добровольно рассказать о том, что ее так расстроило. Она оказалась верна себе:

– Отстань.

Больше он не делал попыток, а усердно исполнял обязанности водителя. Проехали два бара, слишком много там было народу, потому шумно. Садясь в машину, Кирилл посетовал:

– А говорят, плохо живем. На дорогах сплошные пробки из иномарок, в барах народу – не протолкнуться, но живем плохо.

В третьем баре, где цены были весьма не демократичны, облюбовали столик среди пышных растений, и, наконец, Марьяна плюхнулась на стул. Кирилл принес выпивку, но только ей, себе – безалкогольный коктейль и сок, она выпила залпом и… нет, не поморщилась, не закашлялась, а сказала:

– Неси еще.

Кирилл выпил апельсиновый сок и пошел за водкой к барной стойке, но оказался третьим, потому задержался. Марьяна скучала, постукивала острыми коготками по столу, решая, что да в каких красках рассказать другу Кирюше. Поделиться страсть как хотелось, ее просто распирало…

– Марьяша, ты? – услышала она, подняла голову…

– Ой, Гек! – обрадовалась знакомому молодому мужчине с внешностью жителя кавказских гор, только без акцента в речи. – Что тебя занесло сюда?

После института Гектор уехал к себе на родину, они не виделись пару лет точно. Между ними ничего не было, но дружеские отношения в студенчестве оставили друг о друге хорошую память. Он тоже был рад видеть ее, потому присел за столик, хотя пришел не один, а с компанией.

– Я приехал на свадьбу к другу, вот зашли пообщаться.

– Как дела? Чем занимаешься? Где? – засыпала его вопросами Марьяна.

– Пашу́, конечно! На госслужбе. Слежу за соблюдением законности, когда чиновники стряпают местные подзаконные акты. Я очень строгий, потому что начальник…

– А у меня фирма. Юридическая. Но папа все еще пытается руководить мною, забыв, что я уже взрослая девочка.

Пришел Кирилл, Марьяна поспешила напомнить Геку, который пристально, даже оценивающе уставился на ее спутника:

– Это Кирилл, не помнишь? Он учился в институте экономики, управления и права, а к нам забегал на вечера и мероприятия.

– Нет, не помню… Извините, меня зовут. Марьяша, проводи меня, хоть перекинемся новостями.

– С удовольствием.

Марьяна и Гектор медленно шли во второй зал, вспоминая самые яркие эпизоды, точнее, он напомнил про один, она подхватила:

– Да, было! Вам с Коленькой набили лица, а вы очень гордились синяками и безбожно хвастались…

– Марьяна, – вдруг посерьезнел он. – Ты хорошо знакома с Кириллом?

– Сто лет знаю его.

– Он не предлагал твоей фирме влиться в концерн или монополию?

– Что-то не так? – насторожилась она.

– Видишь ли, все как будто так, но…

– Но?

– Он был у нас, две фирмы уболтал вступить под патронат какой-то престижной шапки. Вступительный взнос внесли – приличные бабки, скажу тебе, юристов посылали на стажировку, тоже нехилые деньги отдали, но каждый юрист платил за себя в добровольно-принудительном порядке.

– Так что незаконно?

– В том-то и дело – не подкопаешься. Обещали горы бабла, консультации бесплатные по сложным делам, даже дела за бугром и составляли списки тех, кто владеет иностранными языками, но! Как привалило серьезное дело с уголовкой да с богатыми клиентами, два консультанта прилетели, провели все заседания, забрали гонорар и были таковы. До наших дошло, что они лохи, что идет легальный отъем дел, стало быть, и денег. Смешно, правда?

– Да, круто попались. – Марьяне не было смешно. – И это юристы!

– Понимаешь, дело в доверии. Что тебя, юриста, надует юридическая же контора – это невероятно. Так ведь и договоры составлены на пять баллов.

– Не пойму, а что Кирилл?

– Как – что! У него процентная ставка, дело его – уболтать вступить в юридическую секту, а секта тем и отличается, что главари выбивают бабки из дураков. Видишь, Марьяша, все законно, мы никого не смогли привлечь. Мошенничество? Где, в чем? Имя на баннерах чье? Центральной фирмы. Забрали дело? Сами отдали, потому что не справились, электронные письма тому подтверждение. И так во всем. Короче, свои своих наказывают за доверчивость. Ладно, я побежал, а то ребята сердятся. Папе привет передай.

То, что она обалдела, и говорить не стоит, к сегодняшней подписке о невыезде не хватало только этого позорного открытия. Получается, потенциальный жених, на которого уже благосклонно поглядывала царевна Марьяна, решил заработать на невесте. Ой, как мило. А как смешно… аж рыдать хочется.

– И папа искренне удивляется, что я не выхожу за этих козлов замуж! – ворчала Марьяна, идя к столику. Выпив рюмку, потребовала: – Еще.

– Не многовато ли будет?

– Я трезвая, как никогда. Честно. Принеси еще, а? Если тебя давит жаба, я могу дать денег.

Разве Кирилл признается, что жаба обняла его всеми четырьмя лапами? Он отправился за выпивкой, а она, выждав, когда Кирюша скроется, взяла сумочку и ушла из бара. Отойдя на приличное расстояние, по телефону вызвала такси и через шесть минут ехала к даче, где никого из родных, по идее, не должно было быть. Кроме бабушки в состоянии растения и ее сиделки. Родители наверняка предпринимают меры, чтобы снять с семьи позорное клеймо подозреваемых, значит, находятся дома. Пожалуй, впервые в жизни она задумалась, что собой представляет, кто с ней рядом и чего на самом деле она хочет. Главное, Марьяна не знала ответа ни на один из этих вопросов, ни на один. А думать хорошо там, где никто не помешает.


10
Пока все спали…

Звонок разбудил Болотова ни свет ни заря. Он не вставал с постели, решив так: позвонят и перестанут. Вчера приехал домой поздно и сразу завалился спать. Сати скрасила ужасный день, сначала они гуляли в парке – в том самом, где нашли полумертвую тещу, много говорили. С этой удивительной женщиной можно и молчать часами, как было в «Трактире». Одно ее присутствие успокаивает, как таблетка, умиротворяет, настраивает на позитив, хотя Сати ничего для этого не делает. Просто она есть, и этого достаточно. Валерий Витальевич собирался сказать Константину, что если сын упустит ее, будет полным кретином. Да, так и скажет: мол, не будь амебой, тебе нужна Сати, чтоб ты тянулся за ней, рос, преодолевая свою никчемность, а не стоял на месте, словно камень, который мхом обрастает.

Однако пронзительный звук звонка чуть не взорвал мозг, надо бы заменить дурацкую сирену на что-нибудь певучее. Интересно, кто же рвется в его дом с утра да с таким упорством? А вдруг полиция? Арестовывать приехали? Болотов подскочил, словно кипятком ошпаренный…

А это Богдаша! Ворвался в прихожую, машинально пожал руку и зашагал на кухню, безбожно топая. Болотов посмотрел на часы, висевшие в прихожей, и присвистнул – 8 утра. А лег он где-то в два: пока доехали из «Трактира» в город, пока отвез Сати, потом приехал домой…

Что-то упало. Богдаша чертыхнулся – явно этот гномик размером с танк что-то сломал. Болотов помчался к нему, ругаясь шепотом:

– Потише ты! Дети спят.

Валерий Витальевич прав: Богдаша ведь напролом ходит, ну и задел плохо прикрытую дверцу встроенного шкафа в коридоре, выпал пакет с вещами любимой тещи, но это ерунда. А вот дверца теперь болталась на одной петле, Болотов проворчал недовольно, поправляя дверцу, о которую теперь все будут спотыкаться:

– Вечно ты ломаешь мебель в моем доме. Детский, блин, врач. И кто тебе детей доверяет?

– Ты, например, – парировал тот. – Забыл? Я всех твоих детей лечил. И тебя в том числе, и твою тещу… Пошли чаю выпьем, я кое-что надумал.

На кухне Болотов поставил на плиту чайник, а Богдаша машинально захватил тряпичную куклу, выпавшую из пакета. Обнаружив игрушку в своей руке, бросил на стол.

– Итак, – сказал, – есть некоторые детали в убийстве Инны, которые нужно прояснить. И если мы их проясним, то, вполне вероятно, выйдем на убийцу.

Болотов мгновенно освободился от сонливости, ведь все, что касалось Инны, было делом первейшей важности. Запахнув халат и завязав пояс, он уселся на стул и приготовился слушать, но толстый Богдаша готовил полноценный завтрак! Бутерброды! Ему бы только пожрать!

– Я слушаю! – напомнил Болотов, что, кроме еды, есть еще он.

– Первое, – указал на него ножом в сливочном масле Богдаша. – Инна впустила убийцу в квартиру, так? Скажи, ты же хорошо ее знаешь, впустила бы она человека, которого боится, тем более поздно вечером?

– Думаю, нет… Никто не пустил бы.

– Значит, она не боялась убийцу. К тому же в это время ждала тебя. Но вот кто-то звонит в дверь. Незнакомого человека Инна тоже не впустила бы в дом, правильно? Значит, она знала убийцу, то есть была с ним знакома и не ожидала нападения, так? Ну, скажи, так?

– Так, – кивнул Валерий Витальевич, но ему выводы друга ничего не говорили. – И что?

– Переходим ко второму пункту. В квартире не было совершено кражи, ты сам утверждал…

– Но я же оговорился! – напомнил ему Болотов. – Она могла что-то хранить без моего ведома.

– В этом случае убийца сделал бы обыск, – возразил Богдан Петрович. – Если б он пришел за вещью, за которую позволил себе убить человека, то вещь эта не лежала бы на виду. Пришлось бы искать ее, а следов поиска не было.

– Не понимаю, к чему ты клонишь.

Богдан Петрович налил чаю себе и Болотову, поставил на стол тарелку с бутербродами, нарезал лимон. Валерий Витальевич не подгонял его, видел, что друг формирует мысли. А может, что-то другое заставляло держать паузу. Наконец он сел и, размешивая ложечкой сахар в чае, произнес:

– Ну, как одна из версий, только не шуми, лады? Убийство Инны может быть местью, просто другие версии пока неубедительные. А мстить кто ей мог?..

Он посмотрел на Валерия Витальевича из-под насупленных бровей. А тому не понравилась версия друга, очень не понравилась, Болотов понял намек и не принял его:

– Но почему ты так думаешь?

– Потому что есть сообщение, отправленное Инне в 17.20 в субботу. Мы все были на даче. Давай вспоминать, что мы делали в это время, где был твой мобильник.

Валерий Витальевич потер подбородок, потом затылок – массаж не помог, впрочем, его движения были механическими, бессознательными. Он запаниковал, серьезно запаниковал:

– Ты считаешь… кто-то из моей семьи?

– Ну, так считает помимо меня логика, Валера. Давай считать вместе. Кирилла исключаем сразу, зачем ему убивать Инну? У него нет мотива, ни тайного, ни явного. Исключаем Сати и Эллу, девочки вообще новички в нашем кружке. Тебя… Ну, это не ты, я не сомневаюсь. Меня исключаем…

– Почему? – встрепенулся Богданов, ехидно прищурившись. – Да ты ради Надьки…

– Не-а, не убью. – Богдан Петрович даже не оскорбился, он остался на абсолютном эмоциональном нуле. – Я уважаю ее выбор. Иначе, Валера, давно бы тебя грохнул, свинью эдакую. Именно ради нее. Так что, друг Валера, у меня нет мотива. Кто остается в итоге?

– Надя и дети, – нахмурился Болотов.

Сама мысль, что он вырастил убийцу, угнетала не хуже собственной вины, а он, бесспорно, виноват. Но какие б обстоятельства ни были, убивать… разве это решение проблемы? Надо быть исчадьем ада, тупым дегенератом, чтобы решиться на такое. Кажется, любому здравомыслящему человеку это ясно, как дважды два – четыре. Богдан Петрович примерно догадался, о чем думает друг, он часто догадывался, своим ясновидением жутко раздражал Болотова:

– Знаешь, мне тоже не хочется, чтоб это был кто-то из них, но мы должны точно вычислить убийцу, и раньше Комиссарова.

– Ну вычислим и что? Что потом?

– Попытаемся защитить всеми доступными методами. Инне уже не поможешь, а смерть ее была, может быть, досадной случайностью. Это еще одна моя версия.

Эта идея Валерию Витальевичу пришлась по душе, но верил он в нее слабо, так как «случайность» тоже наказывается судом не хило. Но может, он не все «случайности» знает?

– Что ты называешь досадной случайностью? – спросил.

– Например, состояние аффекта. Или кому-то хотелось напугать Инну, чтоб она отстала от тебя, а вышло… по неосторожности… глупо.

Ничего нового, к сожалению, Болотов не узнал. Щадящая версия – аффект? Только вот доказать, что преступление совершено в состоянии аффекта, так же сложно, как и теорему Ферма. Болотов не мог смириться с мыслью, что кто-то из его семьи…

– А посторонний не мог убить Инну?

– Нет, – уверенно сказал Богдаша. – Ты забыл про эсэмэску?

– А, да, да… – закивал Валерий Витальевич.

Дальнейшим рассуждениям помешал сонный Артем, он вошел в одних трусах, взял бутерброд, запустил в него зубы, промямлив:

– Блин, вы че кричите?

– А умыться не надо? – занялся воспитанием Болотов, правда, поздновато. – В ванную сначала топай.

– Иду… – Но мальчик заметил на столе тряпичную куклу, взял ее, повертел. – Ой, бабушкина куколка-инвалид…

И кинул ее назад. Если Богдашу кукла не заинтересовала, то Болотов, напротив, заострил на самодельной игрушке внимание:

– Постой. Говоришь, бабушкина кукла? Что ты про нее знаешь?

– Ну, мне эта кукла часто попадалась, – начал, зевая, Артем, – видел раза три-четыре, как бабушка сидела и смотрела на нее. Как зомбак, не двигаясь. А когда я заходил в комнату, она почему-то прятала ее… быстро-быстро, будто украденную. Один раз плакала над ней… Чес-слово! Может, это фетиш, которому рассказывают свои печальки? А однажды я вышел из комнаты бабушки и решил подсмотреть, что она будет делать со спрятанной куколкой. Вытащила ее из-под подушки, завернула в газету и спрятала на дно сумки, но перед этим вытрясла все, а потом на куклу положила. Я так понял, она прятала эту игрушку… Пф, кому она нужна… Па, может, бабуля в ней хранит золото-бриллианты? Ты посмотри, посмотри… Я щупал, когда она не видела. Иногда бабушка носила куклу в кармане своего дурацкого пальто, я достал… но ничего твердого не нащупал.

Болотов задумался, а Богдан Петрович пристал к мальчику:

– Дитя, скажи, какого черта ты разбил стекла в машине Инны? Только не говори, что следователь лжет, ладно?

Дитя не чувствовало вины за собой, доедая бутерброд, ответило:

– Разозлился. Потому что в субботу узнал, будто наш папа… и что от этого у нас дома проблемы. Маму жалко.

– Ну, ну? Как ты это сделал?

– Утром поехал к дому Инки и ждал, должна же она была появиться? Не пришлось долго ждать, она выехала со двора и остановилась, чтобы на проезжую часть заехать. Я воспользовался остановкой и разбил железным прутом стекла – лобовое, потом заднее. И уехал. Очень сожалею…

На манер шута Артем повесил голову, ничуть не сожалея о своем поступке. Папа качал головой, приговаривая:

– Ой, дурак… Нет, ты идиот. Тебя видели, теперь ты подозреваешься в убийстве.

– Как и ты, папа, – ничуть не расстроился юноша.

– А от кого ты узнал, что Инна… м? – спросил Богдан Петрович.

– Любовница папы? (Беднягу папу перекосило.) Пф! От Марьяны. Она поссорилась с мамой на даче, я был свидетелем, тогда же и рассказала мне.

– А в какое время была ссора? – хотел уточнить Богдан Петрович.

– Когда гости разъехались. Все вопросы? Хочу в душ.

– Откуда у тебя мотоцикл? – вспомнил папа.

– Ха! Шел-шел и нашел. А может, купил.

– Интересно, на что?

– Заработал.

– Интересно, где заработал?

– Наркоту распространял.

– Артем! – ударил ладонью по столу Болотов, изобразив гнев, но сын не испугался.

– Что? – усмехнулся мальчик и, не щадя папу, преподал ему урок: – Ты же ничего хорошего не подумал. Я и ответил так, как ты предполагал. Между прочим, я чей сын, твой? Надеюсь, в этом ты не сомневаешься? Если отец ведет подпольную жизнь и делает то, чего нельзя, но ему очень хочется, то почему сын не должен брать с него пример? А, папа?

И гордо удалился в ванную. Богдан Петрович затрясся от смеха, глядя, как Болотов пыхтит. Но что родитель мог противопоставить им обоим? Чем оправдаться? Однако неприятно, когда тебя высмеивают, Валерий Витальевич передразнил хохочущего Богдашу:

– Ха-ха-ха…

– Чудак, чего ж ты злишься? На себя злись, дружище. Если дети наказание, то заслуженное. Но каков Артемка… Не ожидал, честное слово, не ожидал. Ладно, утешу тебя: Артем к убийству Инны не имеет отношения.

– Завидую твоей уверенности, – буркнул Болотов.

Валерий Витальевич не рассчитывал, что добряк Богдаша после этой фразы разозлится. Кстати, когда он злился, а случалось это редко, то становился похож на комедийного персонажа из глупой сказки. Правда, сейчас Болотову не пришло в голову потешаться над другом, он просто его слушал, обхватив голову руками:

– Может, назовешь, кто уверен в тебе? Неужели это была Инна? Ты бессовестно использовал ее, обещая горы счастья и звезды с неба, а сам обманывал девочку. Поэтому она требовала ясности. Ты хоть раз задумался – почему ее убили? Кому помешала эта девочка? А убили, Валерик, наверняка из-за тебя, в этом ты отдаешь себе отчет? Обиделся на сына? Но ты же его оскорбил. Почему разговариваешь с ним свысока и так, будто он заранее виноват? Мальчик уже вырос, у него сложился характер, есть принципы – что ты об этом знаешь, папаша? К сожалению, с воспитанием ты не только опоздал, но никогда им не занимался. Не вложил ни капли своей души, а хочешь подчинения и почитания. Нет, дружище, получай теперь сдачу.

Неделей раньше Болотов разругался бы с Богдашей в пух и прах, возможно, навсегда, но что толку сейчас от ругани?

– Слушай, Боня, отставь свои обвинительные речи на потом. Что сейчас будем делать?

– Константин где?

– Спит, наверное, в своей комнате.

– Буди. Про его подвиги нам ничего не известно, кроме того, что Костик переспал с твоей Инной. И, думаю, не единожды. Но раз без споров подписал у следователя бумагу, есть за ним какой-то более серьезный грешок. Комиссаров этот грешок знает, мы – нет, а должны. И свою любимую Марьяну давай сюда тащи, у меня к ней есть пара вопросов.

Ни Константина, ни Марьяны не было в их комнатах, дети не ночевали дома. Имеют право, взрослые. Богдан Петрович принял решение срочно встретиться с Надюшей. И Болотов согласился безропотно, внезапно он приобрел одну золотую способность: подчиняться, а привык командовать везде и всюду. Жизнь меняет людей. Они торопились, ведь Надя работает, могли не застать ее.

* * *

При подъезде к даче у обоих вытянулись лица. Что такое? Две полицейские машины – одна легковая, вторая автозак. Еще два автомобиля стояли за полицейскими. Но самое жуткое, отчего у Болотова пробежал мороз по коже, – двое парней в камуфляже с автоматами на плече о чем-то весело болтали у автозака.

– Пока мы спали, что-то произошло, – забеспокоился и Богдаша.

Болотов не произнес ни слова, резко затормозил и выскочил из машины, не захлопнув дверцу. Во дворе столкнулся с женой… в наручниках! Нет, вдуматься: Нюша в наручниках! Ее сопровождал Комиссаров и пара мужчин в штатском.

– Что?.. Что?.. – заклинило Болотова на одном слове.

Так как Надя отвернулась от мужа, вперед вышел следователь, протирая очечки, он и донес до сведения мужа:

– Ваша жена, Надежда Алексеевна Болотова, задержана по подозрению в убийстве Инны Лопатиной. Ордер на задержание вот…

Что Болотов мог прочесть, когда в его глазах потемнело? На выручку пришел Богдан Петрович, взял лист он и читал, шевеля губами, чтоб не пропустить ни слова, точнее, искал ошибку. Хоть малюсенькую, чтобы придраться и в чем-нибудь обвинить следака, затем добиться освобождения Нюши. Но тщетно. Наверное, эти бумажки составляются заранее, продуманы от и до, а когда надо, ставится только подпись. Худо. Богдан Петрович не нашел, за что зацепиться, но у него был вопрос к следователю:

– На основании чего арест? Я, простите, из этой бумажки… пардон, ордера ни черта не понял. Что случилось за ночь?

– Найдены новые улики, – ответил Комиссаров.

Давно у Богдана Петровича не появлялось желания врезать по физиономии. Появилось! Ух, как врезал бы по наглой роже Комиссарова, похожей на змея, крысу и гиену одновременно. Он скрестил на груди руки, чтобы те сами по себе не пустились в драку, и осведомился:

– Какие улики? Можно узнать?

Ух, с каким садистским удовольствием (так виделось Богдану Петровичу) Комиссаров рассказал:

– Пусть Надежда Алексеевна объяснит, как ее отпечатки пальцев очутились в доме Лопатиной, если она о ней ничего не знала до первой нашей беседы в доме Болотовых. Правда, странно?

– Ага, вон почему вы брали отпечатки. А… Надежда Алексеевна не объяснила?

– Нет, – развел ручонками Комиссаров. – Отказывается дать показания. Удивительное упрямство. Вы бы помогли следствию установить контакт с задержанной.

И вздохнул так протяжно и с таким сожалением, будто его действия – вынужденная мера, он всего лишь исполнитель закона. Короче, хамелеон.

– Надя… – обратился к ней Богдаша, но осекся, так как понял, что она не даст и ему никаких объяснений.

Это было потрясением и для друга семьи, и для Болотова: Надя – убийца! Что ж, мотив у нее убедительный, отпечатки оставила…

– Есть еще свидетели, – якобы только сейчас припомнил Комиссаров, – которые видели, как Надежда Алексеевна выходила из подъезда Лопатиной в 22.15. Двое молодых людей, живущие в этом же доме, сидели под грибком, как раз напротив, а освещение у подъезда отличное. Повторюсь: внешность у Надежды Алексеевны очень яркая.

Это был удар ниже пояса. Ситуация безнадежная, впрочем, Нюша своим молчанием фактически призналась. Но Богдаша не терял надежды:

– Извините, Лев Демидович, а почему вчера не сказали, что есть свидетели?

– Потому что они появились вчера вечером. Да. Когда оперативники продолжили опрос всего дома, а до этого мы опросили жителей подъезда, кстати, не всех, некоторых не застали. Я хотел бы знать… а где Марьяна Валерьевна? Поговорить хочу и с ней.

– Я же сказала вам, что ее здесь нет, – наконец подала грозный голос Надежда Алексеевна, сдвинув брови.

– Ой… – стукнул себя Комиссаров по лбу кулаком. – Чуть не забыл! У нас же ордер на обыск вашего загородного дома. Ребята, приступайте…

Марьяна пряталась за шторой, выглядывая одним глазком во двор. Конечно, все слышала, окна-то открыты, потому что сегодня очень тепло, солнечно. Услышав про обыск, она ринулась вниз. Пора просто-напросто делать ноги, иначе ей тоже наденут наручники. Но господа вояки уже вошли в дом, теперь бежать следовало только через кухню, окна которой выходят на заднюю часть дома. Там небольшой огород, поросший бурьяном, а дальше ограда, за ней – склон с заросшими уступами. Марьяна метнулась в кухню.

Открывала она окно, жутко нервничая, от неосторожных и резких движений поранила палец, но это ерунда. Марьяна выпрыгнула в окно, добежала до ограды… а она высокая.

– Ну, папочка… настроил здесь… заборов…

Да, ограда из железных прутьев, крепления есть и посередине, и внизу, и вверху, только Марьяна никогда не упражнялась в лазании по препятствиям.

– Кажется, это она…

Услышала и кинулась на ограду, как древние варвары кидались на крепостные стены. С перепугу взяла ее приступом. А вот потом соскользнули ноги, девушка упала на кусты с той стороны. Как же стало больно – ветки поцарапали лицо, шею, руки. Чуть не взвыла.

В этот момент из окна выпрыгнули двое. Кажется, началась погоня. От одной мысли, что ее настигнут здоровенные мужики, скрутят, наденут наручники… Марьяна забыла о боли, подскочила, вырвала волосы, зацепившиеся за куст. Каждую пядь земли здесь она знала с детства, потому рванула чуть в сторону – там сразу овраг, прыгнула вниз, еще прыгнула на уступ…

И вдруг чья-то тяжелая лапа легла на рот, вторая лапа обхватила ее под грудью, некто поволок девушку в заросли орешника, а за орешником – выемка в земле, эдакая ниша со свисающими корнями. Марьяна не сдавалась, изо всех возможных сил вырывалась… И тут у самого уха раздалось яростное мужское рычание:

– Не дергайся, дура! Или хочешь к ним в лапы? Ну, тогда иди.

Он ослабил хватку, теперь Марьяна спокойно могла вырваться. Безусловно, ни в чьи лапы попасть она не желала. И силы тоже не бесконечны, девушка повисла на руке незнамо кого. Одним движением на себя он принудил ее сесть, фактически лечь на него, и шепнул:

– Замри и не дыши.

Заросли орешника густые, а то, что за ними есть некоторое подобное ниши, мало кому известно. Дальше орешника по склону – кустарники, деревья, в рост человека растительность, начиная от крапивы и кончая пижмой. А еще ниже – ручеек, который огибает дачный поселок, превращаясь в приличный по ширине ручей. По шуму Марьяна определила, что вояки пробежали мимо орешника – ой, какое счастье, не нашли ведь! Вообще-то, следовало дождаться их возвращения, только тогда радоваться.

Но кто помог ей? Любопытство раздирало Марьяну, а повернуть голову, чтобы посмотреть, не посмела. Ноги в джинсах и кроссовках видела – лежала-то между ними, спиной – на животе и груди человека, продолжавшего закрывать ей рот и с силой удерживать, обхватив под грудью. Ноги длинные, значит, товарищ высокий. Руки сильные – явно рабочие, имеющие дело с кирпичами, железными трубами или даже с отбойным молотком. Ну и все.

Помощь свалилась как снег на голову, Марьяна понимала, что неспроста. Этот человек здесь прятался, разве не подозрительно? Кто он? Зачем он здесь? А вдруг маньяк?


В то же время Богдан Петрович отошел от группы с арестованной Нюшей подальше и сделал вызов. Как только Артем подал голос, он заговорил быстро:

– Артюша, собери свои вещи и шнуром ко мне. Ключ не забудь.

– Не забуду, конечно.

– Обязательно надень шлем с забралом, который я подарил, не снимай его, пока не зайдешь в квартиру. Мотоцикл поставь в гараж, ты знаешь, где ключи. И сиди у меня, не высовываясь даже в окно. Ты понял?

– Да, дядя Богдан. А что случилось?

– Позже. Жди меня.

– Это надолго? Много вещей брать?

– Не знаю. Бери побольше. Все. До встречи.

Прогулочным шагом он вернулся к группе Комиссарова, который не преминул поинтересоваться:

– Кому звонили, Богдан Петрович?

– Я врач, – мрачно набычившись, сказал тот. – Я не вышел сегодня на работу, а там пациенты. Маленькие. Как полагаете, должен я предупредить, что у меня обстоятельства?

– Кто же вам мешает выйти на работу?

– Вы. Да, вы. Устроили тут охоту на людей.

– Я бы на вашем месте не был так категоричен.

– Позвольте мне самому решать о степени моей категоричности, – отрезал Богдан Петрович, побагровев.

Болотов, став сзади, тихонько посоветовал ему не спорить, Богдаша отошел к беседке и сел на ступеньку. В это время вернулись полицейские с плохими новостями для следователя и хорошими для двух друзей:

– Убежала.

– Ну, убежала так убежала, – вытирая костяшкой пальца уголки губ, сказал Комиссаров, а сам ведь рассчитывал совсем на другой результат. – Найдем. А не найдем, объявим в розыск. И тогда положение Марьяны Валерьевны ухудшится, она же будет числиться в бегах.

Последнюю фразу он адресовал Болотову, потом дал команду загружаться. А рожа-то довольная… Богдан Петрович в сердцах сплюнул в сторону. Надежду Алексеевну повели к машине, расстроенный муж кинулся за ней с глупыми для его статуса вопросами:

– Нюша, мне ты можешь сказать правду? Я должен знать. Это ты? Почему молчишь? Ну хоть знак подай…

– Катись к черту, – огрызнулась жена, залезая в каталажку.

Грубо. Но сдачу беспутный муж получил по праву. На дороге взметнулась пыль от колес автомобилей, в клубах которой играло осеннее солнце желтого цвета, словно желток яйца. Валерий Витальевич вернулся во двор, сел рядом с Богданом на ступеньку беседки, честно сказать, чувствовал себя он прескверно.

– Меня как помоями облили, – вздохнул.

– Помоями тебя обеспечат СМИ, если не подсуетимся, – вяло вымолвил Богдаша, арест Надюши его выбил из седла.

– Бесполезно. С этим… комиссаром хреновым нам не совладать. Он на коне! И всегда впереди. Мы не успеваем за ним…

– Еще у него армия пацанов, которые делают черную работу, и техническое оснащение. Отпечатки, отпечатки… Значит, Нюша была у Инны.

– А если следователь солгал? (Богдаша одарил его таким неуважительным взглядом, что продолжать заявленную тему расхотелось.) Я просто предположил.

– Этот хренов комиссар умный, гад. Заметил, как работает? Накатами. Беседует, потом делает ход. Успокаивает, потом ставит людей в стрессовые ситуации, чтобы сломать их. Вот садюга! – Богдан Петрович встал на ноги, осмотрелся. – Куда Марьяна делась? Спрятать бы ее надо. Ждем полчаса, может, придет. А пока проведаю твою тещу.

Сиделка, женщина лет пятидесяти, крупная и навскидку сильная физически, вязала в кресле, а Вера Ефимовна полулежала на подушках, устремив бессмысленный взгляд куда-то вдаль. Изменилась она кардинально – постарела лет на сто, осунулась, хотя никогда не была полнотелой. Глубоко в глазницы запали глаза, но при всем при том именно глаза и в бессмысленном состоянии остались живыми окошками в потайной мир человека, который застрял на переходе в другое измерение. Богдан Петрович присел на край кровати, взял старушку за руку, улыбнулся:

– Здравствуйте, Вера Ефимовна. А вы молодцом…

Своими чувствительными пальцами доктора, имеющего дело с хрупкими и нежными представителями человечества, он ощутил под тонкой кожицей ровное вздрагивание жилки.

– Ну, все хорошо, сердечко бьется ровненько, – заверил Богдан Петрович пожилую женщину, хотя она не спрашивала и не спросит, каково ее состояние. – Скоро начнете ходить. Потихоньку. Может, вам чего-нибудь хочется? Нет? В следующий раз приеду, мы с вами по рюмашке коньячку хлопнем. Угу?

Ее страсть к воровству выпивки знали все в доме, Богдан Петрович – само собой, он не раз успокаивал гневливого Болотова, мол, благодари, что старушка хотя бы не доливает водой украденную часть. Однако сейчас она не обрадовалась предстоящему кутежу, ей все равно. Какая жалость, ведь возраст позволяет пожить еще немного на грешной, но такой любимой земле.

– Ой, чуть не забыл. Мы вашу куколку нашли. Тряпичную. На ней такое платьице… в горошек и оборочки. Помните? В следующий раз захвачу…

Жилка под кожей Веры Ефимовны задергалась в конвульсиях, что порадовало доктора: значит, не овощ старушка, она слышит, только пока не способна управлять собой.

– Не волнуйтесь так, я обязательно привезу ваш талисман. Кто знает, возможно, старая кукла поможет вам восстановиться. До свидания.

Вернувшись к Болотову, Богдан Петрович решил и его порадовать хоть одной положительной новостью:

– А знаешь, Валера, у твоей любимой тещи положительные сдвиги есть. Пока только реакция сердца на мою фразу – пульс участился, но это прогресс.

– Скорей бы, – заворчал тот, не выказав радости. Но у Валеры куча проблем, его понять как раз можно и нужно. – А то лежит живой труп, при этом стоит кучу денег.

Марьяна не вернулась в загородный дом Болотовых, мужчины решили, что она выбралась другим путем, потому со спокойной совестью уехали в город.


11
Спаситель или кто?

Наконец она получила возможность не только заговорить со своим свалившимся на голову спасителем, но и увидеть его. Здоровый. И внешне – ничего, есть на что посмотреть. Лицо излишне загорелое (неужели все лето провел на пляжах?) и злое. Короче, доверия он не внушал. Сначала, когда опасность явно миновала, Марьяна слезла с него и хотела выбраться, но молодой человек предупредил:

– Уверена, что те, кто гнался за тобой, уехали?

Разумеется, не уверена. Она прислонилась спиной к земляной стене, обхватила колени руками и тогда только спросила:

– Вы кто?

– Какая тебе разница? Человек.

– Но вы меня выручили, я хотела бы знать, как вас зовут.

– Прохор, допустим.

Так и знала: товарищ из круга «кайло-лопата». Потому и ручищи рабоче-крестьянские, и сам кровь с молоком, и загорал явно на грядках, в довершение и имечко дали ему под стать – Прохор. Впрочем, ее тоже наградили простецким именем.

– А меня зовут…

– Знаю. Марьяна.

Вот это номер! Она его впервые видит, а он знает, как ее зовут. И под горкой, где никто не ходит, притаился зачем-то. Ой, неспроста он здесь.

– Откуда знаете мое имя?

– Слушай, все вопросы я выслушаю позже. Давай выбираться. Только не верхом пойдем, низом. Я первый.

Прохор подобрался к дачной ограде оценить обстановку. Никого во дворе уже не было. Он вернулся и сообщил Марьяне, что двор пуст, но из дома доносятся голоса. В принципе, можно выходить, только стараться не шуметь. Спустились вниз, там очень сложно пройти, нет ни клочка земли, свободной от торчащих веток, сухих палок, колючек. Двинулись вдоль ручья, перепрыгивая с берега на берег, когда же прыгать стало невозможно из-за ширины бурно текущей воды, взобрались на склон, потом выбрались на равнину.

– Спасибо за помощь… – начала было Марьяна прощаться.

– Идем, тут недалеко я оставил машину.

Довольно нелюбезно предложил Прохор подвезти, но вообще-то плевать. Ей бы до города добраться, а там забудется этот парень, стоит его автомобилю отъехать на метр. Машина у него допотопная – «шестерка», Марьяна в подобный транспорт давно не садилась, да и садилась ли когда-нибудь – не помнила. Места мало, кресло неудобное, комфорта ноль.

– Пристегнись, – бросил Прохор, поворачивая ключ в зажигании.

И ремень растянут донельзя. Пришлось снова открыть дверцу, которая прищемила ремешок. Ехали молча. Естественный кондиционер – ветер в лицо из открытого окна – охлаждал слишком хорошо, Марьяна даже замерзла, но ее голове необходим был холод. Лишь в машине, в полной безопасности, она осмыслила происшествие на даче, и у нее зашевелились волосы от ужаса. Что происходит? Посоветоваться не с кем – телефон на даче остался, в сумке, деньги тоже там, она не сможет расплатиться с Прохором. А возвращаться туда он не захочет. Что делать ей в данных обстоятельствах? Прятаться? Где? Кто скажет, какие еще бредовые идеи посетили голову следователя Комиссарова?

– Вы можете здесь где-нибудь остановиться, – спохватилась она, заметив, что центр давно миновали и едут к окраине. К сожалению, Марьяна слишком увлеклась анализом ситуации, слишком доверилась незнакомцу и пропустила удобную остановку.

– Думаешь, ребята в камуфляже не у тебя дома? Сиди.

– А… куда мы едем?

– Увидишь.

Больше никаких слов, взглядов, объяснений. Этот странный, нелюдимый человек – откуда он, кто? Тайком Прохор следил за их загородным домом – зачем? Чего хотел? Что проще – отвезти ее домой. Там она попросила бы мальчишку во дворе позвать папу, сама не рискнула бы подняться в квартиру. И тебе никаких проблем. Прохор же везет ее черт знает куда.

– Остановите машину! – потребовала Марьяна.

А он нажал на газ! В этом районе дороги свободные, препятствий на данный момент нет, «шестерка» летела почти как «Мерседес». Итак, сложив все, что сегодня произошло, Марьяна поняла: Прохор не друг. Врагом его назвать язык не поворачивается, учитывая, что он все же спас ее от полиции. Ситуация тем более непонятная.

– В чем дело? – запаниковала Марьяна. – Куда мы едем?

Плевал он на ее вопросы, уставился в лобовое стекло и давил на газ. Выехали на загородную трассу и удалялись от города все дальше. И тут у Марьяны второй раз зашевелились волосы: кажется, она угодила из огня да в полымя. Почему – уже не вопрос, главное сейчас – избавиться от спасителя. Марьяна решительно распахнула дверцу с криком:

– Я выпрыгну!

– Прыгай.

Прохор в ее сторону даже мельком не взглянул. Марьяна смело отстегнула ремень… А скорость бешеная для «шестерки», выпрыгнет из машины – наверняка врежется в ствол дерева, и получится из нее кровавая лепешка без опознавательных примет. И не станет Марьяны, умницы-красавицы… И хоронить ее будут в закрытом гробу… Какие похороны! Какой гроб! Она молодая и красивая, зачем ей умирать, да еще так глупо и так страшно.

Марьяна захлопнула дверцу, скрестила на груди руки, надулась. Боковым зрением видела, как Прохор усмехнулся и, словно подливая масла в огонь, произнес:

– Так-то лучше.

В общем, вляпалась круто. Но Марьяна не из тех, кто легко сдается, идиот Проша еще не знает, какую ведьму взял в плен, уж она ему покажет кузькину мать, если только он попробует причинить ей зло. Умирать, так под бой барабанов.

* * *

– Моя жена убила… – стенал Болотов, сидя на диване, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону. – Не связывается в голове Надя и убийство… Это невозможно. Надя полоснула по горлу беззащитной девушки ножом… или бритвой… Надя убийца… О, нет, нет…

Редко Богдан Петрович курил трубку, курил в самые приятные минуты жизни, полагая, что сам процесс способствует поднятию тонуса, улучшает настроение и активизирует мозг. Сейчас он дымил трубкой, чтобы снять напряжение и адекватно воспринимать стенания друга, а это было трудным делом. Не выдержал. Расхаживая по гостиной, в унисон с Болотовым Богдан Петрович толкал свою речь, но очень спокойно:

– Валера, вспомни, что ты крутой мужик, держишь несколько предприятий, на тебя пашет куча народу, ты успешный мэн как в бизнесе, так и среди баб. Но вот тебя долбануло, ты не выдержал экзамен и ноешь, ноешь, ноешь…

– Тебя б на мое место! – вспылил Валерий Витальевич.

– Не, не, не! Мне на моем месте неплохо, а вашего нам даром не надоть. И потом, Валера, кто смастырил эту ситуёвину? Не ты ли?

Болотов патологически не любил упреки, сатанел, если на него сыпались обвинения. Собственно, ему с детства водрузили нимб над головой и, что бы он ни сотворил, в основном родителями поощрялось, в редких случаях сына немножко журили. Кстати сказать, Валерий Витальевич мог вырасти полным отморозком при таком поощрительном воспитании, чего не произошло. Он вполне здравый, умный человек, ну, чуточку баловень судьбы и мамы с папой, привык купаться в любви. Но Богдаша задел за живое несправедливостью, потому естественным было его возмущение:

– Слушай, чего ты ко мне пристал? Да миллионы мужиков имеют любовниц. И меняют их раз в полгода. А ничего подобного с ними не случается…

– Вот! – вытянул к нему руку с трубкой Богдан Петрович. – Вот ты, наконец, выдал любопытную мысль. Скажи, у тебя есть враги? Ну, конкуренты, которые хотели бы тебя уничтожить, отомстить?

Валерий Витальевич замер, в словах друга он уловил рациональное зерно и перебирал в уме всех, с кем так или иначе сталкивался. А что сохраняется в памяти? Гадости, которые тебе сделали, конфликтные ситуации, предавшие друзья, враги – само собой. Это же ударные моменты, они забирают массу энергии, бьют по здоровью и немаловажное – отравляют самолюбие. Со временем, безусловно, боль стихает, подлости друзей прощаешь, а память… память все помнит. Эти моменты – удар зависти, подлость, предательство – и вспоминал Болотов. Однако недаром упор он сделал на здравомыслие. То, что было в молодости, уже отстоялось и ушло в тень без особых последствий лишь потому, что Валерий Витальевич научился нивелировать конфликты. Где-то уступить, где-то договориться, а где-то и нажать на недругов, но так, чтоб тем не захотелось мстить. В солидном возрасте он понял, что дразнить себе подобных успехами не стоит, отсюда практически никто не знал (иногда и родные), когда и где Болотов замешивает новое дело. Он предпочитал платить пяти бухгалтерам, чем одному за пять предприятий немного доплачивать, экономя приличные деньги. Только вот экономия не всегда выгодна. Проанализировав свое положение в деловой сфере, Болотов отрицательно покачал головой и заверил:

– Я, Боня, врагов превращаю в друзей. Легко.

– Значит, нет?

– Которым бы взбрело в голову наказать меня таким изощренным способом? Нет, Боня, нет.

– Ты уникум. Будем считать эту версию зачеркнутой. Итак, у нас Надя убила любовницу своего мужа, то есть твою… М-да… Но мы не слышали Надю.

– Ей просто нечего было сказать нам, – сделал вывод, не лишенный логики, Болотов.

– И все же нужно послушать ее.

– Как?

– Попросим свидание…

– Комиссаров не разрешит. И потом… она мне ничего не скажет.

– Пойду я. А сейчас поехали к знакомому доктору в морг, уговорим его показать акт вскрытия Инны. Я не думаю, что это профессиональная тайна.

– На хрена тебе в этот акт совать нос?

– В нашем случае помочь нам способна даже мелкая деталь, которую не учли правоохранительные органы. Поэтому нос совать нужно во все закоулки.

Он хлопнул по плечу кислого Валерия Витальевича и указал глазами на выход. Болотов был подавлен, он вовсе не хотел ехать, считая попытки вытащить Надю, а именно эту цель поставил перед собой Богдан, безуспешными. Сейчас нужно искать адвокатов, которые на уголовных делах не одну собаку съели, чтобы те максимально скостили срок жене. Но разве с Богдашей поспоришь?

Едва открыли дверь, а тут… полиция с обыском нарисовалась. Болотов думал, не переживет позорища, его самолюбие получило сокрушительный удар. Он сел на диван, переплел пальцы рук, уперся в них подбородком и прикрыл веки, не желая видеть кошмара. А чтобы отвлечься, восстанавливал картины прошлого, связанные с Надей, но той, какой она была когда-то…


Да, она другая, чем в те времена, когда он сходил с ума по ней. Сынок высокопоставленных родителей, перспективный молодой человек, умница, хорош собой, облепленный обожательницами, как пчелами улей, буквально пал к ногам строгой Наденьки. Она была божественно прекрасной, от нее исходило сияние, как от луны на звездном небе, редкий прохожий не обращал на девушку внимания, да и то если случайно отвлекался. Одевалась она очень скромно, а глаз нельзя было оторвать. Училась Нюша в институте на технолога женской одежды, еще не было тогда красивого слова «дизайнер», и работала ночной няней в круглосуточном детском саду – мыла полы и горшки, чистила картошку на завтрашний день, укладывала спать малышей (если они оставались на ночь). Не старалась девушка представить себя лучше, чем была, не кривлялась, но…

При всей красоте и чувственности, которая лишь угадывалась мужским полом, Надюша была дремуче недоступной. Ну не подступись к ней, ни на какой козе не подъедешь. Тем более она стала желанным бонусом к победам Валеры, уж как он вился вокруг, а она – нет, я занята, до свидания. И если вначале он прилагал усилия переспать с ней, то позже решил, что такая непорочная, чистая, высоконравственная девушка подходит ему на роль жены и матери будущих детей. А она и на эту почетную должность не соглашалась!

Но всегда побеждает тот, у кого больше стойкости и упрямства, побеждает сила воли и убежденность, нужно только упорно идти к цели – это так просто. Умозрительно – просто, а выдержать напор родственников – еще как сложно. Родители Болотова не пришли в восторг от его выбора: совсем неперспективная девушка, без связей и положения, одна красота не дает преференций в жизни. Касты появились еще в те, казалось бы, почти безмятежные времена декларируемого равенства и братства. Люди, шагнувшие на ступень выше своего предыдущего слоя, кичились новым положением, не замечая, что, в сущности, остались тем же сыном кондитерши или дочерью бухгалтера.

Проблема усугублялась самой Наденькой, она же наотрез отказывалась встречаться с ним, иногда в грубой форме, обижая баловня судьбы Валеру. Он думал, у нее кто-то есть лучше, красивей, умней. Хотя не верил, что такой парень существует. Да, самооценка у Валеры всегда была высокой.

Тайком Болотов следил за девушкой, потому что ревновал и жаждал хоть одним глазком взглянуть на удачливого соперника, а потом набить ему морду. Не посмотрел. Потому что Надюша отшивала всех ухажеров, у нее никого не было. Только через год Надя согласилась выйти за него замуж на горе родителям Валеры. Но ничего, пережили они этот удар, а позже примирились с выбором сына, но так – терпели, не более. Он долго был счастлив с ней, обожал свою красавицу Нюшу, пока не стала одолевать скука, однообразие, рутина…

* * *

Приехали. Выйдя из «шестерки», Марьяна бегло оценила местность. Куда она попала! Холмы. Кое-где виднелись локальные рощи, речка вдали блистала (скорее, это рукав), заросли камыша шевелились. Посередине большого пространства стоял дом в лесах, но строителей Марьяна не заметила, а так надеялась… Вокруг огромного подворья, частью которого является дом, тянется ограда из столбов и колючей проволоки. «Концлагерь, что ли?» – подумала Марьяна. Прохор без слов пригласил ее в дом – просто подтолкнув. «Точно, концлагерь», – решила она, шагая к дому по траве. Хорошо хоть, переоделась на даче в джинсы и кроссовки, иначе ноги переломала бы здесь.

И вдруг навстречу выскочили три собаки… нет, это собачищи размером с теленка, из пастей, в которые запросто войдет человеческая голова, вывалились языки с лопату, а клыки… Инстинктивно от ужаса Марьяна прижалась к Прохору, но тут же присела, потому что собачища поставила ему на грудь лапы, и открытая пасть с клыками оказалась прямо перед ней. Однако морда второй псины задышала в лицо присевшей девушки, с любопытством рассматривая новенькую. А Прохор трепал за ошейник собаку, стоящую на задних лапах, и целовал в противную морду.

– Издеваешься? – процедила Марьяна. – Убери собак.

– Бор, Рита, Мира, место! – рявкнул Прохор. – Я кому сказал! Место!

Собачки потрусили к дому и скрылись за ним, Прохор махнул рукой Марьяне, мол, иди за мной. Несколько комнат, как она поняла, жилые, в одну из них привел девушку Прохор:

– Это твоя комната.

Его слова обнадежили, значит, Марьяна еще поживет. Она обошла комнату – метров десять квадратных. Скромненько. Чистенько. Кровать, шкаф, коврик на полу, стол, настольная лампа. Ах да! Занавески на окне. Девушка повернулась к хмурому Прохору с закономерным вопросом, в конце концов, ей нужна ясность:

– А теперь объясни, что все это значит? Я в плену, да?

– Угу.

– Интересно! А ты знаешь, какой срок дают за похищение человека?

– Не-а.

– Оно и видно. Я как юрист тебе скажу: статья 126, часть первая. Похищение человека наказывается принудительными работами сроком до пяти лет или лишением свободы на тот же срок – на усмотрение суда. То же деяние, совершенное группой лиц по предварительному сговору с применением насилия, наказывается лишением свободы сроком от 5 до 12 лет…

Марьяна осеклась, обалдев сама от себя: ее память выдала то, что, была уверена, забыто навсегда после прочтения еще в институте! Вот что делает экстремальная ситуация – реанимирует клетки мозга! Но у Прохора не наблюдалось вообще никакой реакции, Марьяна потерялась:

– Тебя не пугает перспектива попасть за решетку? (О ужас, он отрицательно покачал головой!) Ну, тогда… Почему ты все это затеял, я могу узнать?

– Садись. – Марьяна присела на край кровати, он взял единственный стул и оседлал его. – Кто такая Инна, ты знаешь. Ей было двадцать шесть лет, но кто-то ее убил. Я думаю, это сделал твой отец. Наигрался с девочкой, узнал про беременность, испугался и решил разом от всех проблем избавиться. Я приехал на вашу дачу, чтобы отловить твоего отца. Два дня караулю, а попалась ты. Когда ты драпала от полиции, мне и пришла в голову идея обменять тебя на твоего папу. Он же тебя любит?

– Но следователь подозревает мою мать…

– Знаю. Слышал. Задумался, конечно: а вдруг и правда убил не Болотов-старший? Допускаю также, что и следак мог ошибиться, поэтому я решил разобраться. Сам. Мне пустые жертвы не нужны, я же не зверь. А нужен один-единственный человек, тот, кто убил Инну. Хочу знать наверняка. И узнаю. Ты по-любому пригодишься.

– И что потом будет?

– Убийце башку оторву, а тело скормлю собакам.

Про себя Марьяна признала: да, этот может и голову оторвать драконьими лапами без наркоза, и труп кинуть своим замечательным собачкам. Сейчас главное – самой успокоиться, прийти в себя, потом усыпить бдительность тюремщика и после этого благополучно сбежать. Но Прохор, телепат чертов! Да, прочел мысли Марьяны, натянул улыбочку и по-доброму предупредил девушку:

– Не мечтай смыться, тебя не выпустят собаки. А ночью я выпускаю еще одного пацана, мои собачки тебе покажутся болонками по сравнению с ним, перекусит пополам – только так. После его клыков тебя вряд ли спасут – «Скорая помощь» далеко, сама видишь. Учла? Молодец. Ну, ладно, – поднялся Прохор. – Располагайся, осваивайся… Туалет и ванная в доме на первом этаже, вещи в шкафу чистые, можешь их брать.

Еще чего – чужие тряпки Марьяна сроду не надевала и не наденет. Он вышел, а она как сидела, так и упала спиной на кровать. Впору разрыдаться. И только решила всплакнуть над своим бедственным положением, вернулся Прохор:

– Извини, есть еще условия.

Она приняла сидячее положение, глядя на тюремщика исподлобья, не удержалась, съехидничала:

– Надеюсь, ты не потребуешь отгонять мух от тебя, когда спишь, или исполнять танец живота?

Ну и уставился он на Марьяну – словно бык на тореро перед тем, как распороть рогами ему живот. И с этим мужланом ей предстоит жить в одном доме неизвестное количество дней? Непроизвольно она поежилась. Прохор ответил абсолютно серьезно, отчего состояние Марьяны ухудшилось:

– Неплохая идея. Мухи уже спят, отгонять нечего, остается танец живота… Я подумаю.

Вот дура-то! Сострила на свою голову и теперь сама себе не рада. С него ведь станется, запросто заставит крутить бедрами перед его мордой.

– Я живу с бабушкой, – продолжил он, – у нее слабое здоровье, так что не вздумай сказать, что Инны больше нет. Это табу. Инна уехала работать за границу. Усвоила?

– Да кто ты такой, черт возьми? Кто тебе Инна? Жена, что ли?

– Сестра. Родная сестра. А у тебя вульгарные представления о людях и их отношениях… Интересно, с какой стати я терпел бы Инну-жену в качестве любовницы твоего отца? Думай хоть иногда, что говоришь. Впрочем, в вашей среде давно нет ни морали, ни норм, ни мозгов, вы все там – один большой серпентарий. И второе! – Прохор поднял указательный палец вверх, собираясь сказать нечто наиболее важное. – Для бабушки ты тут на правах… гостя. Точнее, моей невесты. Это мое требование. Поняла?

– Мы что, должны целоваться-обниматься при ней?

– Радикальных мер я не требую, к тому же тебя поцеловать – все равно что ядовитую змею. Отравишь. Бабушка приедет завтра, у тебя есть время подготовиться психологически.

– Дай хотя бы телефон, я позвоню отцу и скажу, что со мной все в порядке.

– Обойдешься. Он тоже.

Засим Прохор закрыл дверь с той стороны. Марьяна легла на кровать, свернулась калачиком, как в детстве, и просила у Бога сил, терпения и удачи, хотя никогда верующей не была, да и ни одной молитвы не знала. Но в этих обстоятельствах надежда осталась лишь на небеса. Призрачная надежда.

* * *

Богдан Петрович жил один в четырехкомнатной квартире, считавшейся во времена молодости его родителей большим достижением. Она и досталась ему от мамы с папой. На собственное жилье он, простой доктор из обычной детской поликлиники, рассчитывать не мог, не давали, а зарплата не позволяла приобрести жилье. Но Богдан Петрович не простой доктор, а очень-очень хороший. С переменами в государстве пополнилась армия посредственных специалистов, тогда-то и стал чрезвычайно востребованным доктор Богдан Петрович Лозовой, ведь ребенка абы кому мало кто из родителей доверит. Его стали приглашать на дом, присылать машины за ним, разумеется, визиты и лечение оплачивались. Появились деньги, а тратить их некуда, запросы у доктора весьма скромные, семью он не заимел, детей тоже. А у друга Валеры целых три ребенка, один так попросту кинутый – Артемка, этого мальчика и пригрел одинокий Богдан Петрович, хотя был из тех редких людей, которых одиночество не тяготило. К тому же он крестил парня, стало быть, являлся ему отцом по божьим законам, в общем, у них сложились отличные доверительные отношения.

Домой Богдан Петрович приехал поздно, Артем еще не спал, разумеется, торчал у компьютера в своей комнате. Да, за ним закрепилась целая комната. Здесь разрешалось из нее делать склад, бардак, лепить на стены плакаты, не убирать постель, поедать завтрак за компьютером и оставлять посуду вместе с крошками – ведь все равно приходила женщина убирать. Артем сбегал сюда постоянно, потому что здесь он чувствовал себя нужным.

– О, что я вижу, – подойдя к парню со спины, сказал Богдан Петрович. – С каких пор мы интересуемся мировой живописью? Гойя?!! Офигеть.

Действительно, на мониторе менялись картины Великого Гойи.

– Штудирую испанскую живопись, – похвастал Артем.

– С дуба упал, что ли?

– Дядя Богдан, ты считаешь меня чуркой необразованной?

– Почти. Это в середине прошлого века физики были еще и лириками, а ваше поколение способно усваивать из одного направления узенький кластер. Например, ты – один сплошной гаджет.

Артем без обид принял его слова, он привык к этой форме общения – то ли в шутку, то ли всерьез. Юноша защелкал мышкой, на мониторе появились изображения картин другого художника…

– Эль Греко?! – вытаращился крестный.

Но и изумлению Артема предела не было, он крутанулся в кресле и очутился лицом к лицу с Богданом Петровичем:

– Ну ты даешь, дядя Богдан! Вот это интеллект!

– Нет, это ты даешь! Меня терзают смутные сомнения, что не сам додумался себя просвещать. Колись, отрок, кто тебя сподобил?

Артем развернулся назад к монитору, хихикнул:

– А не расколюсь. Лучше скажи, аутизм опасное заболевание?

Слегка опешив, Богдан Петрович присел на стул, чтобы видеть Артема, который с бухты-барахты интересуется нетипичными диагнозами. Он понимал: перемены в мальчике, а перемены заметны хотя бы желанием общаться, связаны с какой-то встречей, оказавшей на него влияние.

– Смотря какая форма…

– Легкая. Такой человек идиот?

– Нет. Да почитай в Интернете, там много информации.

– Читал! Но мне твое мнение важно.

– Благодарю за доверие, – шутливо склонил голову Богдан Петрович, приложив ладонь к сердцу. – Если тебя беспокоит, что твой друг с умственными отклонениями, успокою: мозги у него в норме. Просто у таких людей собственный неповторимый мир, в котором они живут немного обособленно, а главное, у них своеобразное видение и ощущение этого мира. Поэтому среди аутистов много талантливых, гениальных людей, сделавших открытия. Но в нашем мире все, что не похоже на стандарт, причисляют к какой-нибудь группе отклонений. Я бы легкую форму аутизма не клеймил этим страшным словом, которое само по себе диагноз. В таких случаях предлагаю родителям найти и развивать таланты у детей. Да ты, друг мой, мало чем отличаешься от аутиста, когда сидишь, уткнувшись в комп, это твой цифровой мир, ты не любишь, когда тебя из него выдергивают.

– Дядя Богдан, спасибо.

– А кто у нас друг? Если не секрет.

– Элла. Она была на даче с сестрой Сати, помнишь?

– Помню, конечно. Красивая девочка, как сказочная принцесса. Да она нормальная, как мы с тобой.

– Но у нее диагноз… идиотка.

– Идиот поставил ей диагноз. Но раз она верит дуракам, будь внимателен к ней, чутким, следи за словами, чтобы не обидеть, помогай ей справляться с собой… ну, сам знаешь, ты уже взрослый. Человека сложно переубедить, особенно если ему внушили, что он болен, но время и доброта творят чудеса. Извини…

Богдан Петрович вышел из комнаты, так как звонок был от Константина. Его просто подмывало вставить старшему сыночку Валеры по первое число, но не при Артеме. И вначале он придерживался умеренного тона:

– Ты куда пропал? Мы все волнуемся, у нас тут столько произошло, а тебя не можем найти. Почему на звонки не отвечал?

– Не ругайтесь, дядя Богдан, я звоню из Белоруссии.

– Что?! Откуда?! – обалдел он. – Ты соображаешь? У тебя подписка!

– Вот именно. – Костя, всегда такой корректный и выдержанный, начал заводиться, обнажив свое второе «я», совсем не симпатичное. – Зачем мне стрессы из-за какой-то папиной шалавы? Это его дела, пусть он их расхлебывает сам. Почему должна страдать моя непогрешимая репутация из-за идиотизма какого-то хронического маразматика из прокуратуры? Я решил пережить вирус сумасшествия в отдалении, поэтому сел в машину и уехал. К счастью, меня не преследовали парни из ФСБ, не караулила на всех постах полиция, не бегали по пятам оперативники. Я спокойно пересек границу…

– Ты просто всех бросил, – назвал вещи своими именами Богдан Петрович, но Константин к упреку отнесся индифферентно:

– Я думал, вы меня поймете, поэтому позвонил вам.

– Вряд ли пойму. Ты знаешь, что за нарушение тебе светит?

– Примерно.

– А если следствие будет вестись год, два?..

– Не вернусь домой. Передайте папе, где я нахожусь, чтобы он не звонил мне понапрасну и не дергался. Сим-карту из телефона я вынул…

– Но хотя бы скажи, почему и у тебя взял подписку о невыезде Комиссаров? Что ты такое сделал, почему он подозревает тебя? От этого зависят наши с папой действия, судьба твоей сестры, родителей, да твоя, в конце концов…

Наступила пауза, Костя раздумывал. А что сразу приходит в голову, если человек не решается признаться в нелицеприятном поступке? Мысль приходит однозначная: совершил он нечто плохое по отношению к убитой девушке. Мало того, он знал тогда, знает и сейчас, что так поступать было нельзя, и у следователя есть повод взять его на прицел…

– До свидания, дядя Богдан.

Что и требовалось доказать. Богдан Петрович плюхнулся в кресло, ругаясь про себя последними словами. Сказать по правде, от Кости всеми любимый дядя Богдан не ожидал холодности и скрытности. Он, наивный, полагал, что занимает в его жизни определенную нишу, заслуживает доверия.

– Что, дядя Богдан, Костик тебя бортанул?

– Подслушивал?

– А че, нельзя? – как обычно, искренне изумился мальчик, когда ему указывали на неприличное поведение. – Мне тоже интересно, какие в нашем тихом болоте завелись чертики. Я же тоже живность из этого болота. Ужинать будешь? Картошка сварилась еще час назад.

Ну, жизнь полна сюрпризов: Артем никогда не подходил к плите и вдруг… вареная картошка. Как же отказаться? Богдан Петрович лишь кивнул, мол, буду. Но когда на столе появилась разваренная, треснутая и наполовину освободившаяся от «мундиров» картошка, предложил сварить еще сосисок.

– И Марьяна куда-то пропала, – сокрушался Богдан Петрович, запивая водянистую и потому невкусную картошку чаем. – Звонили, но она оставила сумку с телефоном на даче и не вернулась за ними. Дома не появлялась. Должна же она сообщить нам, где находится?

– Тоже сбежала, как Костя. Они оба одинаковые. Ты хоть веришь, что папину… э… Инну не я? Я только машину покалечил. Маму жалко. Если б эта выдра дала отцу отпор… может быть, ничего не было б.

– Ах, если бы… – вздохнул Богдан Петрович. – Не бывает «если бы». Ладно, я спать. Устал.

– Дядя Богдан, ты классный чел.

Чел подмигнул и ушел в спальню, Артем – в свою комнату. Сев за компьютер, юноша рассматривал картины, потом взял телефон и написал: «А мне больше нравится Гойя». Отправил ей. Она прислала: «Сон разума»?» Артем написал: «Нет. Портрет Исабель Кобос, она на тебя похожа».


12
Момент истины

Коренастый, крепкий мужчина лет сорока пяти с веселыми глазами, толстыми губами и носом – хоть сейчас снимай кино «Карлик Нос» – протянул на нескольких листах акт исследования трупа:

– Вот, держи. Что неясно – дополню на словах. Да ты садись.

Патологоанатом засел за компьютер в углу небольшого кабинета, а Богдан Петрович устроился на стуле у второго рабочего стола и погрузился в чтение. Уже на второй странице его заинтересовали некоторые выводы, он спросил:

– А что еще можешь рассказать о кровоподтеках… как тут написано: «примерно четырех-пятидневной давности на момент смерти Лопатиной»?

– В папке есть фотки, посмотри…

Но анатом решил наглядно показать, чем любопытны снимки, ведь их много, разобраться, какие наиболее интересные, не так-то просто. Он вернулся к Богдану Петровичу, выбрал несколько фото с фрагментами тела девушки, разложил их на столе и начал тыкать пальцем в снимки, а там кровоподтеки различной формы, ничего не говорящие несведущим людям:

– Понимаешь, за четыре-пять дней до убийства девушка с кем-то боролась не на жизнь, а на смерть…

– Да-да, на нее было совершено нападение, – подтвердил Богдан Петрович. – Во дворе ее дома поздним вечером. Скажу точно, сколько времени кровоподтекам: если на нее напали в четверг ночью, то в понедельник, когда Валера обнаружил труп… было четверо суток… Вскрытие вы делали утром… Это четыре с половиной дня.

– Значит, я прав…

Странное дело: любого человека радует, если его предположения верны с точностью до 100 %, но анатом почему-то своей правоте не радовался, скорее, озадачился, что не преминул заметить Богдан Петрович:

– Что-то не так?

– Ну, есть немного. Смотри. Видишь? Это предплечье. На нем два пореза. То есть у нападавшего в руках было оружие, а девушка почему-то избежала смерти в тот раз. Это же было покушение, как я понял.

– Правильно понял, – кивнул Богдан Петрович и вдруг задумался. – Со слов Инны, убийца поджидал ее во дворе. Черт возьми! Не могли же это быть два разных человека!

– Однозначно. Это один человек, и пользовался он одним и тем же орудием убийства. Разрез на шее, разрезы на предплечье… они идентичны. Уверен – оружие было одно. Не понимаю, почему напавший не убил ее в первый раз.

Объяснение данному факту у Богдана Петровича имелось, ведь Болотов подробно пересказал свой диалог с Инной:

– Когда убийца повалил девушку на землю и душил, ему пришлось убежать, потому что из подъезда вышла компания. Не убивать же прилюдно, свидетели никому не нужны.

– Час от часу не легче! Получается, он сначала напал с ножом, потом стал избивать девушку (кровоподтеки тому подтверждение), в завершение душил… Нелогичная последовательность, обычно нож появляется в завершающей стадии…

– Это во время ссоры. А на Инну покушались.

– Если нападают с ножом, да еще из-за угла, преимущество на стороне убийцы. Кстати, посмотри снимки шеи – пальцы отчетливо видны, ее действительно душили. И все же, имея в руках преимущество – оружие, преступник не убил? А сделал это через несколько дней, заявившись к девушке домой?

– Причем на этот раз убийца обошелся без драки, – дополнил Богдан Петрович. – Всего один удар и – рассек артерию.

– Между прочим, удар нанесен сзади. – Но анатому не давала покоя борьба Инны с убийцей. – В принципе, я допускаю: оружие могло выпасть из руки убийцы и тогда ему ничего не оставалось, только руками замочить. Слушай, и что ж это за убийца, а? Неумеха какой-то, если у него ножи выпадают.

– Кстати, Инна впустила в квартиру свою смерть сама.

– Или убийца открыл дверь своим ключом.

От этой фразы Богдана Петровича передернуло. Ключ-то имел только друг Валера, алиби на момент убийства у него… Впрочем, чертового алиби нет ни у одного представителя семейства, как будто все договорились разбежаться из дома на это время и не показываться ни одному смертному на глаза. Если абстрагироваться от Болотова и многолетней дружбы с ним, то Комиссаров имел веские причины взять у Валеры подписку о невыезде. Ну, вот так, чисто гипотетически – мог Болотов убить надоевшую, требующую определенности, любовницу? Могла его терзать, к примеру, такая «дивная» ситуация: приходит Инна к Наде и детям, выставляет свой выросший до подбородка живот и говорит, дескать, в этом животике ребеночек вашего мужа и папы? Правда, Валера утверждает, что о ребенке не знал… так ведь говорить можно все что угодно, язык без костей. Загулов у Болотова было предостаточно, но едва отношения перерастали в семейные, он давал деру, как заяц от охотника. Он не из тех, кто спокойно меняет весь уклад, нет, Валера перемен не любит. Значит, мог… Мог, конечно, как человек, загнанный в угол, но в том-то и дело, что угол хлипкий.

А что касается Надежды… Вот! Момент истины: Богдан Петрович попросту отказывался верить в ее вину. Надя убивает, да к тому же умело? В страшном сне не приснится! Либо ее подставили, либо случайно она явилась в ненужное место в ненужный час. Это следует признать как данность, чтоб уже без изнуряющих сомнений разбираться, стоя на позиции заступника Нади.

– Чего-то тут не хватает, – заключил он.

Собственно, анатом высказал ту же мысль, только другими словами, а сейчас кивал и пожимал плечами, мол, я даже предположить не рискую, как на самом деле происходило.

Выйдя из морга, по дороге к автомобилю Богдан Петрович размышлял: «Надо просто перебрать все возможные варианты, вплоть до фантастики с участием инопланетян, иначе всю оставшуюся жизнь будет мучить незавершенность».

* * *

Друг Валера тем более начал путаться, отсюда нервничать, так что представить хотя бы в общих чертах убийцу Инночки не вышло. Болотов считал, друг занимается ерундой, а Богдаша, напротив, убеждал его, что мелочей в таком деле не бывает и чем глубже копнуть, тем яснее нарисуется картина. У Валерия Витальевича нашлись контрдоводы, он их высказал с нетерпимостью подростка:

– Ты что, не видишь? Все улики против Надежды, все! Просто тебе не хочется признавать это (он угадал). А придется! Боня, Надя убила Инну. Не знаю, что побудило ее – ревность, злость на меня, уязвленное самолюбие, боязнь остаться одной на старости лет, но от факта никуда не денешься.

И это речи мужа, а не мальчика. Тридцать один год прожит вместе, сделали троих детей и вырастили их, пережили взлеты и падения, а что в сухом остатке? Богдан Петрович не узнавал друга, а может, никогда не знал? Может, заблуждался на его счет? Валера сдался без боя, хотя сам же и явился причиной конфликта – если таковой возник между Надей и Инной, следовательно, и ответственность лежит на нем тоже. Богдаша, не доверяющий практичному злу, которое настраивает на пассивность, не впадал в состояние Болотова, а искал выход:

– Нет, давай подумаем, чем помочь. Что против Нади? Фотографии Инны и молодого человека… Ну понятно, что снимала Надя. Ее отпечатки в квартире…

– Боня, – на взводе произнес Болотов, – она не отрицала, что убила Инну! Ты понимаешь это?

– Но и не призналась, – в резкой тональности возразил Богдан Петрович. – Видишь ли, после убийства, думаю, у нее хватило б ума стереть отпечатки – это же элементарно. Мы все грамотные люди, вот молодежь ни хрена не знает, потому допускает ошибки в подобных случаях…

– А состояние аффекта? – напомнил Болотов.

– Да, да… – покивал Богдаша. – И то, что Надя выходила от Инны в час убийства… Полагаю, Валера, эсэмэску с твоего телефона отправила твоя жена.

– Откуда она знала, с какого контакта отправлять? Инна в моей трубке не обозначена. Там картинка и вот что написано… – Он достал мобильник, нашел контакт, показал Богдаше.

– ИНН… Если Надя взяла твой мобильник, то будь уверен, она прочла сообщения. А для чего тогда брать твой телефон? Но и без этого про твою пассию Надя уже знала, стало быть, вычислить номер Инны – задачка простейшая, всего лишь три первые буквы имени, конспиратор. Дальше Нюша отправляет Инне эсэмэску, назначает встречу от твоего имени и примерно в это время приходит…

– А я про что! – взревел Болотов и подскочил с дивана.

Бедняге не сиделось на месте, не стоялось тоже. Он гарцевал по гостиной, словно только и ждал, чтобы друг Богдаша убрался вон из его квартиры. Странное поведение Болотова тот списал на стрессовые обстоятельства, хотя нашел слабое оправдание, ведь мужик все же, а визжал, как истеричка:

– Умоляю, хватит! Хва-тит! Иначе можно с ума сойти. Все и так ясно: Инну убила Надя!

– А мне – не ясно, – излучал спокойствие Богдаша.

– Ну, что, что ты противопоставишь уликам? Их слишком много…

– Именно наличие стольких улик меня не устраивает.

И вдруг Болотов кинул подозрительный вопрос, сбивший Богдашу с мыслей:

– А почему ты не на работе?

– Взял отпуск.

– Ради Нади?! Ради нее ты жертвуешь здоровьем бедненьких деток? Какой же ты врач после этого? Нехорошо…

Конечно, Богдаша уловил издевку, топорный намек на нечто постыдное. И поймал на себе взгляд с прищуром – так смотрят недруги или завистники. И перебирал в уме, чем парировать, чтоб уж ответ был адекватным, чтобы если уж врезать, так по больному. Валере просто необходимо дать по мордам, выражаясь фигурально, и привести этого везунчика, потерявшего чувство меры, в разумное состояние. Но в самый ответственный момент вдруг пожалел дурака, который и так расплачивается за собственную глупость в большей степени, чем она того стоит. К сожалению, расплачиваются и его близкие. Потому Богдан Петрович держал паузу, которую по-своему прочел Валера:

– В точку я попал, да? Ты, мой друг, все эти годы при мне ухлестывал за моей женой, а что же было без меня? Сейчас раскручиваешь маховик частного расследования, запутываясь сам и запутывая других. Что ты хочешь доказать, когда уже все доказано? Зачем поехал в морг? Я бы мог понять твою заботу, если бы шансы мы имели хотя бы мизерные. Но их нет. Ты смешон! Какая-то ненужная и даже вредная показуха, выпячивание себя, благородного рыцаря, дама сердца которого на нарах в СИЗО с отпетыми уголовницами. Ты же меня выставляешь в паршивом свете…

Это был перебор. Раньше между ними не случалось серьезных разногласий и конфликтов. Кстати, гасил опасные ситуации в большинстве случаев тоже Богдаша, наивно полагая, что его принцип миролюбия поучителен, снимает негатив, настраивает на комфортную для всех атмосферу. Но Валера никогда не заступал за предел, данный же случай – из области маразма, а маразм не лечится. Сейчас гасить хамство и свинство Богдан Петрович не собирался, слишком далеко Валера зашел, но сначала он спросил:

– Ты хорошо подумал перед тем, как вывалить свой бред?

– Да! – запальчиво сказал Болотов. – Подумал, подумал. Давно.

А надеялся Богдан Петрович на извинения. После ответа он встал и двинул к выходу, не отреагировав на брошенную в спину фразу:

– Что, нечего сказать?

Действительно, нечего. Еще никому не удавалось переформатировать взрослого человека, ставшего на гнилые позиции. А когда этот человек еще демонстрирует и дикий вздор, который выпестовал в своей голове сам, и ведет себя агрессивно, задавшись целью оскорбить и унизить, лучше уйти. Это уже не друг. И никакие обстоятельства оправданием ему служить не могут. Вот так и заканчивается дружба. В прихожей на столике под зеркалом валялась тряпичная кукла, Богдаша захватил ее, так как обещал привезти старушке, и ушел. А Болотов, оскорбивший его, обиделся, плюхнулся в кресло, надулся и бубнил что-то бессвязное, а может, обелял себя.

Да, Богдан Петрович любил Нюшу, всю жизнь любил. Но не как в мелодрамах, страдая по ночам и грызя подушку, любовь для него стала добрым талисманом, ориентиром на позитивные стороны жизни, а не удушающей петлей на шее. Конечно, у него были женщины, он же не евнух, да как-то не срослось с ними. Но чтобы соблазнять Нюшу, когда Валерки не было дома… не та порода Богдан Лозовой, чем был безмерно горд. Поэтому он отказывался признать, что ошибся, что Нюша – дьяволица, для которой человек – ничто, его можно стереть, сжить со свету, если он мешает. Нет, не его это путь. Богдан Петрович будет до последнего искать доказательства в защиту Нади, иначе сам-то он чего стоит? Понял он это только сейчас, да и то с помощью Валеры, так что нет худа без добра. А действовал интуитивно. Из сотни доказательств вины Нюши Богдан Петрович теперь хочет получить сто первое, но и тогда будет помогать ей. Разве должно быть по-другому?

* * *

Петухи способны уничтожить нервную систему, довести до сумасшествия. Орать эти придурки начали еще до рассвета. Марьяна и так почти не спала, боялась, ночью притащится гангстер Проша за сексом, а дверь не запирается на замок, пришлось подставить к ней стул – хотя бы услышит, если он войдет. Проша, к счастью, не пришел. Марьяну сморил сон, но ненадолго – идиоты петухи разбудили ее диким ором. Глотки драли без перерывов и на все лады, она и уши закрывала, и подушкой накрывалась – бесполезно. Завернувшись в одеяло, села Марьяна на широкий подоконник и…

О, боже, какая красота в вышине! Никогда раньше она не видела столько звезд, да и в небо не смотрела, некогда было – все дела, спешка, заботы. Небосвод словно покрасили черными чернилами, а по нему расклеили светодиодные лампочки. Некоторые звезды были необычайно крупными, будто ненастоящие, а некоторые, сгруппировавшись, выглядели маленькими точками, отбеливающими целые куски неба. Но это лирика. А проза состоит в том, что положение дважды два плохое. Первое: ее наверняка ищет полиция, второе: она узница психа Прошки и не знает, что у него на уме. Как быть?

Неожиданно наступила тишина. Куда делись петухи? Может, их вырезали? За окном постепенно становились видны очертания предметов – вон бочка посреди необихоженного участка, а за ней… кажется, куст… да, это большой куст. В общем, рассвет подкрадывался, не спеша, тихо… В городе не бывает так тихо, будто весь мир в одночасье умер.

А не попробовать ли?.. А вдруг Прохор всего-навсего пугал собаками? К тому же и собачки ночью спят. Марьяна приоткрыла окно, выглянула… Послышалось предупредительное рычание, от земли оторвалась, затем поднялась пугающих размеров тень. Псина вынудила Марьяну остаться в комнате и захлопнуть окно.

– Не врал, гад. Все равно сбегу, приручу твоих сторожей и сбегу.

Марьяна вернулась на кровать, решив полежать немного… или много. Делать-то все равно нечего. Не собиралась она спать, но уснула мгновенно под новый дружный концерт петушиных состязаний в крике.

Проспала до полудня. Проснулась от нестерпимого голода, который просто вырывал внутренности, надо сказать, это неприятнейшая штука. Сейчас за корочку хлеба Марьяна отдала бы все на свете. Но сначала умылась в ванной, после отправилась по дому в поисках пропитания. Дошла до кухни, где встретила седую женщину в фартуке и простом платье дурацкой расцветки (темно-синее с мелкими цветочками), с круглым белым воротничком. Древней старухой она не показалась, вполне себе нормальная, полная и энергичная бабуля, только пожилая, видно, что ей сильно за шестьдесят. Она обернулась на шум:

– Ты Марьяна?

– Да. Здравствуйте. А вы…

– Бабушка Прохора и Инны. Ты же знаешь Инну?

– Конечно… Немного.

– Ты ведь кушать хочешь, детка, ну-ка, садись. Скоро обед, так что пока перекуси…

Марьяна ринулась за большой стол посредине, заверив бабушку:

– Я бы сейчас слона съела. Ужасно хочу есть… А что это?

– Кукурузная каша… мамалыга. С сыром и зеленью.

Марьяна проглотила кашку, съела бутерброд с колбасой, запивая растворимым кофе – гадость, да на безрыбье… Заодно она обдумывала, каким образом обмануть бабушку и сдернуть. Только собралась разведать, где гангстер Прохор, а он тут как тут собственной персоной. Вошел босой, в заляпанных краской джинсах, с закатанными до колен штанинами, с голым торсом. Потный. Недружелюбный. Ни тебе «здрасьте», ни тебе «приятного аппетита».

– Бабуль, кофейку дай, – попросил, садясь за стол.

Он выпил большую кружку бурды с молоком и домашним печеньем (действительно вкусным), вставая, махнул головой Марьяне, мол, выйдем. За порогом Прохор поставил руки на пояс, окинул девушку с головы до ног и распорядился:

– Иди, переоденься. Пойдешь мне помогать.

– Чего-чего? – обалдела Марьяна, подозревая, что помощь не ограничится юридической консультацией.

– Будешь раствор мешать и штукатурить.

– Я тебе не рабыня! – рассвирепела Марьяна.

– А здесь тебе не дом отдыха.

– Насколько мне помнится, я приехала сюда не по своей воле.

– Поэтому подчиняйся моей воле. А то кормить тебя не буду.

Ну, сейчас Марьяна была сыта и хотела послать Прохора подальше, да вспомнила, что еще полчаса назад испытала в полной мере все прелести голодухи – это противная штука, отупляющая и унижающая. А ведь Проша слов на ветер не бросает. Ладно, поработает Марьяна на галерах… точнее, ей «повезло» поработать на стройке дома.

Нашлись штаны и рубашка (старые, но хоть чистые, и на том спасибо), голову повязала Марьяна косынкой, а потом Прохор и она взобрались на второй этаж по лестнице, у которой отсутствовала каждая вторая ступенька. Он показал, как орудовать электрической штуковиной, похожей на гигантский миксер, и началась каторга. Марьяна к тяжелому труду, не требующему интеллектуальных затрат, не только не привыкла, а понятия не имела, что это такое. Плечи, руки, шея и спина разболелись почти сразу. В ее обязанность входило замешивать раствор под присмотром гангстера, подносить Прохору, если же он забирался на стремянку, то и держать на весу или на плече пластмассовый таз с раствором, а он такой тяжелый…

– Ты хоть бы сказал, как зовут твою бабушку, – попробовала Марьяна разговорить угрюмое чудище на двух ногах. С одной стороны, контакт вещь полезная: лучше человека узнаешь, с другой стороны, вычисляешь, где он слаб, к тому же за болтовней время пролетает незаметней.

– Тамара Михайловна.

Вот и весь диалог. В обед Марьяна еще держалась, а к ужину была никакая. Лишь мысли крутились-вертелись в голове, они не дали рухнуть к концу дня без чувств. Перед концом каторжных работ она осведомилась у Прохора, стоявшего на стремянке и штукатурившего стену под потолком:

– А кто наследник Инны?

– Не знаю… Наверное, я и бабушка.

– Да ну! – обрадовалась Марьяна, коварно улыбнувшись.

Ух, как она сейчас позлит его, возможно, выведет из себя, после чего он выставит ее за ограду концлагеря. Но не стоит торопиться, главное – продумать удар, наскрести деталей…

– Бабушка? – произнесла она. – А родители?

– Мама умерла два года назад от язвы желудка. Бабушка тяжело пережила смерть дочери, поэтому я требую не волновать ее, чтоб история Инны окончательно не добила. А отец давно погиб, он был военным.

Ну вот и выяснила важные факты! Настала пора нанести удар:

– Ты являешься наследником первой очереди… А ведь у тебя тоже есть мотив избавиться от сестры! (А он ноль эмоций.) Наследство! (Не прокатило.) Мой отец хорошо обеспечил твою сестру – квартира в центре и гараж капитальный, машина, украшения… Все это стоит больших денег… теперь это все твое.

Нет, не разозлила, на спокойной ноте он сказал:

– Поэтому я решил не показываться следователю, за которым закрепилась слава людоеда. Хочу выяснить, кто из вас – Болотовых – убил мою сестру.

– Чего ж не выясняешь, а штукатуришь?

– Одно другому не мешает. Мне нужно успеть до холодов привести дом в относительный порядок, чтобы в нем перезимовать. Летом я работал.

– Найми рабочих…

– Зачем, если сам все умею?

– Хочешь сказать, ты сам построил эту домину?! – обалдела она.

– Конечно, сам. Я ж и для Инны старался. Город, конечно, хорошо, но с ребенком одной трудно, твой папаша ведь не женился бы на ней.

– Естественно. У папы есть жена.

– Твой папа мерзавец, держал мою сестру у ноги, как собачку, обещаниями оформить их отношения. Да, она требовала, чтоб он определился, а сколько можно?

Намеревалась разозлить Прохора, а разозлилась сама:

– Ну, вы, друзья, даете… Сколько можно – ха! Значит, твоя Инна задалась целью разрушить нашу семью, и ты воспринимаешь это нормой? Главное, чтоб твоей сестричке было хорошо, она бедная и несчастная, а до моей матери, моих братьев, до меня дела нет. Между прочим, мы точно так же, как ты за свою сестру, переживаем за климат в своем гнезде.

Прохор смотрел на разгневанную Марьяну сверху и не находил контрдоводов, потому что на ее стороне неприятная, но правда. А у него своя правда: убитая Инна. Он указал на пустой таз, проговорив без злости:

– Давай, давай, работай.

Она стала остервенело перебрасывать мастерком раствор из бака в таз, забыв о болях в теле, шевеля губами, наверное, ругалась вовсю. Принесла, поставила ношу на край стремянки и отвернулась. Марьяна не желала больше разговаривать с этим болваном, оправдывающим сестрицу, но не допускающим, что кому-то претензии шлюхи не нравятся. Прохор продолжил штукатурить, изредка поглядывая на девушку в обиженной стойке.

– Я миллион раз уговаривал ее оставить твоего папочку, – сказал он после длинной паузы, – как чувствовал, что добром эта связь не кончится.

Марьяна не могла не подключиться, мгновенно вспыхнула:

– А что же помешало ей оставить моего папочку?

– Ты удивишься.

– Ну, ну? Удиви.

– Инна любила твоего отца. Очень любила.

– Ха! Ха! – съязвила она. – Разумеется, любила, он же щедрый.

– Тебе не знакомо, что это такое, – заметил Прохор.

– Разумеется, нет. Эти слабости доступны лишь вам, бескорыстным и благородным. Забрать чужого мужа – это же очень благородно, и тут, конечно, только большая и чистая любовь.

– Кто-то из вас, людей без слабостей, убил мою сестру, – завелся Прохор и даже спустился вниз, став напротив рыжей фурии. – Ну-ка, подведи базу под это преступление, оправдай его, давай.

– А ты не допускаешь, что убийца совершенно посторонний человек? С кем у Инны были отношения… возможно деловые…

– Не допускаю. Я бы знал, она мне все рассказывала.

Еще чуть-чуть – и оба кинулись бы дубасить друг друга, во всяком случае, они сжимали кулаки и тяжело дышали. Обоим повезло избежать военных действий – бабушка позвала на ужин. Ели молча, не обратив внимания на старания Тамары Михайловны, а она приготовила мясные рулеты, картошку под сырным соусом, морс… и ни тебе слова благодарности!

– Вы что, поссорились? – спросила бабушка напрямую.

– Нет, – мрачно ответил внук, а его «будущая жена» лишь головой качнула, подтверждая «нет», так как рот был занят. В этом захолустье у Марьяны проснулся зверский аппетит, как бы не растолстеть с такими вкусностями.

– Странные вы, – пожимала плечами Тамара Михайловна, поглядывая то на него, то на нее. – Ни разу не обнялись, не поцеловались…

– Мы стесняемся, – солгал внук.

– Да? Ну тогда я уйду, чтоб вы не стеснялись.

И правда ушла. Без нее на самом деле стало свободней, и Марьяна демонстративно отвернулась от Прохора, пила морс с пряниками. А когда закончила и встала из-за стола, Проша придумал для нее новую экзекуцию:

– Иди, вымой посуду, если хочешь числиться моей невестой. Иначе ты не пройдешь экзамен у бабушки, она тебя прогонит.

– Пусть прогоняет, я разве против?

О, если б так случилось… но Прохор разбил мечты:

– Отпустить тебя не могу. Вдруг мне предстоит выменять твою рыжую голову на убийцу. Предупреждаю: если ты не понравишься бабушке, я буду вынужден посадить тебя в погреб за домом возле птичьего двора. Другого укромного места у меня нет. Учти, там темно и холодно. Иногда бегают крысы. Криков бабушка не услышит, она глуховата и, кстати, туда почти не заходит. Ну как? Идешь мыть посуду?

С удовольствием Марьяна прибила бы его! Из последних сил она собрала посуду и загремела ею в раковине.


13
Кукла

Полулежа в большом кресле, Богдан Петрович подводил итог непростому дню, который привнес новые и пока неразрешимые загадки. Среди привычных старинных вещей, доставшихся от отца – главврача одной из больниц города, а то и от деда-фельдшера, мозг работал на удивление остро. Иной раз стоило лишь сесть за огромный письменный стол из сосны, сделанный мастерами лет сто пятьдесят назад, украшенный резьбой и невероятно удобный, как моментально приходили идеи. Только не сегодня. Видимо, потому, что вопросы попались из непривычной сферы.

– Дядя Богдан, ты сейчас похож на бабушку, – хохотнул Артем, стоя в дверях кабинета.

– В смысле? – произнес Богдан Петрович, все еще находясь в состоянии задумчивости.

– Ну, она вот так же сидела с этой дурацкой куклой.

Действительно, он держал в руке старую тряпичную куклу, но ведь она и стала поводом к разного рода теориям, она поставила сразу несколько вопросов, оживив фантазию. Результатов ноль, а хотелось бы не зря тратить время на экзерсисы извилин. Богдан Петрович запустил куклой в кресло у противоположной стены, она стукнулась о подлокотник и упала на пол. Теперь он посмотрел на юношу и на лице изобразил недоумение.

В кабинет Артем заходил крайне редко. Но и в тех случаях, когда ему позарез нужен был Богдан Петрович, он даже не заходил, а застревал в дверях, примерно как сейчас. Конечно, не в этом дело. Мальчик был одет в куртку, джинсы, свитер, отсюда вопрос:

– Куда это ты собрался?

– Понимаете, мне позвонил один человек… в общем, нам надо увидеться. Дядя Богдан, мне очень надо.

– То есть ты просишь отпустить тебя?

– Ну да… типа, прошу.

Собственно, со стороны Артема это всего лишь дань вежливости, разрешение или запрет для него никакой роли не играют, он все равно отправится на свою встречу. Даже если его посадить под замок, он спокойно и методично будет долбить стену, пока не пробьет в ней дыру, и уйдет к «одному человеку». Парень упрямый и упорный, поставленных целей обязательно добивается, какой бы сложности они ни были. Правда, родители его считают бесхребетным юнцом, не способным ни на что серьезное, но Артем сам создавал этот образ дома, и создавал успешно. Почему – это уже другой вопрос. Итак, осталось ненавязчиво напомнить мальчику, что обстоятельства не самые лучшие для свободного передвижения по городу:

– Следователь хочет задержать Марьяну.

– За что? – вытянулось лицо у Артема.

– За то же, за что находится в СИЗО твоя мама.

– Пф, бред какой-то.

– Может, и бред, но он так считает. И решает сейчас, кто в чем виновен, тоже он. Я это к чему: с его легкой руки и ты можешь пополнить список арестованных. А теперь сам решай, стоит ли выходить отсюда или разумнее переждать.

Не подействовало. Чувство самосохранения у Артема полностью отключилось, зато самонадеянности – через край:

– Дядя Богдан, я мастер шпионской конспирации. По городу передвигаться буду в шлеме, а потом мы в помещении посидим. Между прочим, много ты видел полицейских ночью? И последнее: у них что, мои фотки есть?

– Логика железная. Но вообще-то, твоя мать в тюрьме, а ты уходишь развлекаться. Неужели тебе все равно?

Грешен дядя Богдан, не удержался от упрека, потому как других аргументов не осталось, а мальчика отпускать не хотелось. Однако Артема сложно смутить, он нашел, как ответить – вопросом на вопрос:

– А чем я могу ей помочь? Ты скажи, что надо, я все сделаю.

Если бы у Богдана Петровича имелось предложение или хотя бы идея, которую стоило обдумать не в одиночку! Он сам бессилен, сам нуждается в помощи, это прекрасно понял умный паренек, поддев его:

– Ты у нас мозг, сиди здесь и думай. А я пока пойду, ладно?

– Как знаешь, я не имею права что-либо запрещать тебе, – заворчал Богдан Петрович, ерзая в кресле, но когда Артем развернулся на сто восемьдесят градусов, задержал его. – Стой. У меня вопрос.

– Да? – нехотя повернулся к нему тот.

– Эта кукла у бабушки давно?

– Раньше никогда не видел.

– Может, просто не обращал внимания?

Юноша поднял плечи, да так и замер на полминуты, напрягая память. Его голова пока еще не представляла собой склад знаний, застаревших идей и впечатлений, посему Артем вскоре выложил свои соображения:

– Бабушка давно живет у нас, за это время я бы заметил у нее эту игрушку, думаю, не только я. А мама в одну из генеральных уборок наверняка потребовала бы выбросить, она старье не терпит в доме. – И вдруг собственные выводы его самого удивили: – Дядя Богдан, бабушка откуда-то притащила куклу в дом. Сто пудов притащила, к тому же недавно! С помойки, наверное? А что в этой тряпке такого необычного?

– Не знаю. К Элле едешь?

– Как ты догадался?

– Это очень нелегко, – скептически хмыкнул Богдан Петрович. – Ладно, катись. Но помни: спать не лягу, пока не вернешься.

Казалось бы, дорога открыта, пора бежать к красивой девочке по имени Элла, но Артем замялся, насторожив дядю:

– Что еще случилось в нашем славном королевстве?

– Не знаю, говорить тебе…

– Давай уж, глаголь, раз заикнулся.

– Элла сказала, что Сати уехала с Валерием Витальевичем Болотовым. Как думаешь, это у него опять сдвиг по фазе на почве старения или простая человеческая дружба без задней мысли?

Главное, на лице не отобразилось отношения к данному факту, да и интонационной окраски не было, но Богдан Петрович хорошо знал парня. Сама мысль о новом походе папы налево бесила юношу, и любому человеку понятно – почему. Артем не относился к импульсивным людям, но он молод, а молодости свойственно делать глупые поступки в ответ на подлость, несправедливость, ложь. И это не значит, что молодость хорошо разбирается, где правильно, а где неправильно, стало быть, не застрахована от той же несправедливости.

– Давай не будем делать поспешных выводов? – предложил Богдан Петрович, хотя сам уже сделал все выводы.

Артем с неохотой кивнул, вероятно, согласился лишь потому, что не хотел слушать дальнейшую расшифровку, почему папе надо дать шанс, а вскоре хлопнула входная дверь.

Наступила пауза, заполненная волшебной тишиной, смягчающей разочарования, дающей нервную передышку, обостряющей ум. Дом построен в далеком XIX веке, стены здесь толстые, а потому чем живут соседи – не услышишь. Зато при желании всегда можно послушать тишину. В современном мире, наводненном агрессивными звуками, беззвучие – как лекарство, но не все это понимают. Богдан Петрович подошел к креслу у стены, поднял тряпичную куклу к глазам и рассматривал, надеясь получить подсказку. Тишина, если правильно настроиться на нее, подсказывала не раз путь к решению непростых задач.

Так что же напугало Веру Ефимовну, когда он, пожертвовав временем, привез в загородный дом Болотовых эту старую куклу? Так хотелось порадовать старушку… Но лишь увидев игрушку, она забилась в нервном припадке, замычала, пытаясь подчинить свои атрофированные губы, чтобы выговорить слова. Ничего не получилось у нее. И тогда из глаз, которые уже не были бессмысленными глазами живого трупа, выкатились слезы как последний аргумент, может быть, о чем-то предупреждающий.

Волнение Веры Ефимовны напугало Богдана Петровича, слава богу, он умеет оказывать помощь. Несмотря на критическое состояние матери Нюши, она должна была бы порадовать положительной динамикой, ведь прогнозы докторов неутешительны. И вдруг абсолютно другой результат: она видит, явно слышит, что-то там соображает, в ней жива память. Во всяком случае, куклу Вера Ефимовна узнала. И старая игрушка напугала старушку! Но что это за кукла, откуда взялась? Если верить Артемке, что кукла появилась недавно, можно сделать вывод: игрушка имеет какое-то значение. И значение для старушки огромное, возможно, даже роковое.

Уехал Богдан Петрович из загородного дома Болотовых озадаченный и два дня, помимо других дел, думал об этой игрушке, едва выдавалась свободная минута. Сейчас минут полно, время позднее. Он устроился в кресле за рабочим столом, не отвечавшем старинной меблировке в кабинете, а современном, с очень удобной высокой спинкой, куклу положил на письменный стол. Есть время подумать, о многом подумать.

Друг Валера не звонил, это огорчало. Не звонил и Артему! Должен папа поинтересоваться, где его сын, что с ним? Или Богдан Петрович что-то не так понимает в жизни? Но еще больше огорчало, что он кинул жену. Да, это можно только так назвать: кинул. Потому что адвоката не нанял, не интересуется, как она, не передает передач! Печально. Ситуация попахивает низостью. Если даже Нюша и убила любовницу, разве это повод жестоко отвергнуть ее? Разве он не обязан заботиться о жене? Такое ощущение, что Валера махнул рукой, мол, пусть будет как будет, а сам с головой окунулся в развлечения. Не исключено, что друга у старины Богдаши больше нет. В конце концов, Богдан Петрович отбросил щепетильность и нанял адвоката для Надюши, завтра тот встречается с ней, после чего можно будет работать над проблемой дальше.

На столе лежала кукла, старая-старая, сшитая из отходов неизвестной любительницей рукоделий…

– Черт! – произнес он вслух, ведь все равно никто не слышит. – Это же кукла из прошлого, значит, связано с ней что-то нехорошее, раз Вера Ефимовна ее прятала. А доставала, когда никто не видел. Кстати, она плакала… И когда я показал ей игрушку, она вспомнила ее, разволновалась и заплакала… Думаю, ей кто-то подкинул куклу… Стоп!

И вот пришла мысль, возможно, подсказанная тишиной: конечно же, Веру Ефимовну не кукла напугала, а тот, кто подкинул ее! Она боится этого человека, патологически боится.

* * *

С каждым днем, с каждым часом, с каждой минутой он привязывался к Сати сильней и сильней, при этом даже не думал сопротивляться. Болотова радовало новое чувство, оно окрыляло и вдохновляло, заставляя забыть обстоятельства, в которых он очутился. Забыть, конечно, на время. Невозможно не думать, где находятся Марьяна и Костя, что сейчас с младшеньким – он же почти дегенеративный, не приспособленный к жизни. Как не вспомнить друга Богдашу – ходячую совесть? Вместо поддержки он что выдал? Обвинения! Да по какому праву? Валерий Витальевич обиделся на него серьезно, лишь иногда слал другу мысленное послание: позвони, ну, позвони мне, я прощу тебя.

– Вы опять грустите, задумались, – сказала Сати. – К сожалению, я не умею веселить, вы неудачно выбрали себе собеседника.

– Меня не надо веселить. Не буду лгать, мне сейчас нелегко, моя жена подозревается в убийстве человека… против нее много улик, чертовски много… Короче, ее посадят. Да, посадят, и надолго. Честно скажу, удар она нанесла мощный.

– Может быть, ваша жена защищала вас и детей?

– Убив человека? Если все станут таким образом защищать своих близких, земля опустеет без войн.

– Все равно думайте о ней лучше…

– А если я не хочу думать о ней? – вдруг нашло на Болотова прозрение и откровение одновременно. – А если все время я думаю о вас? Не хочу, но думаю. С той минуты, когда вы покалечили мою машину.

И как проверить ее реакцию, которая не внешняя, а спрятана внутри? Внешне Сати что – открытый взгляд, и больше ничего. Но она же почему-то откликается на его предложения провести вечер вместе, почти каждый день садится к нему машину, они едут в «Хуторок» и засиживаются здесь допоздна.

Болотов положил ладонь на ее кисть, она не убрала. Стоило это сделать раньше, так он понял бы, как она относится к нему, но боялся и потому не решался. Нечаянный жест подбросил ему надежду… нет, это слово – «надежда» – Болотов не мог слышать ни в уме, ни наяву, он исключит его из своего лексикона навсегда.

Внезапно Сати подалась вперед и приложила свои мягкие и теплые губы к его губам, не стесняясь посторонних. Вот и ответ. Валерий Витальевич точно этого порыва не ожидал, посему замер, как пугало в огороде, только глупо вытаращив глаза. И тут, как в лучшем фильме про страсти-мордасти, хлынул дождь, холодный осенний дождь. Хоть и находились под навесом, а капли стали попадать на Болотова и Сати, но Валерий Витальевич сидел все тем же пугалом, у которого жизни нет ни в одной части тела. Только когда Сати отстранилась, еще не придя в себя, он выпалил, ловя момент:

– Мы можем перейти в гостевой домик…

Она кивнула. Она дала согласие! Так просто. Не ломаясь. О, какой фейерверк начался в душе Валерия Витальевича, какой праздник он предвкушал, идя к домику под огромным зонтом, который держал над Сати! Любить ее, любить сейчас, любить… а потом можно и умереть. Они вошли в уютную прихожую, но некстати раздался звонок.

– Да, Элла? – сказала Сати в трубку.

– Пожалуйста, забери меня. Я боюсь его напугать.

– Кого? С кем ты?

– С Артемом, – всхлипнула Элла.

– Тебе плохо? – заволновалась Сати. – Он тебя обидел?

– Нет… мне… нормально. Он не обидел… Я… Забери.

Сати повернулась к Болотову, сказав с решительностью, против которой он не посмел возражать:

– Мне нужно срочно в город. Элле плохо.

А вечерок обещал неземное блаженство, которое могло затянуться до утра, но… судьба-злодейка, зараза какая-то, просто поиздевалась над Валерием Витальевичем.

* * *

Небольшая частная гостиница с французской кухней и французским флером злачным местом не являлась, но злые горожане (а может, конкуренты) прозвали ее домом свиданий. Помимо нескольких номеров средней стоимости, оформленных в стиле прованс, здесь имелся небольшой ресторан, где разрешалось гостям поиграть на фортепьяно, если те умели. Конечно, влюбленные парочки обожали это укромное место, привлекающее малочисленностью гостей. Ведь ресторан всего на несколько столиков не мог вместить свадьбу, а значит, уменьшалась возможность встретить нежелательных знакомых.

На крыльце под козырьком этой милой во всех отношениях гостиницы и стояла Элла, ожидая Сати. Артемка задремал, а она сбежала, потому что пугающая неукротимая энергия, превращающая ее в рабу, бушевала внутри. Счастье и скорбь настолько переплелись, что Элла перестала отличать одно от другого. Ее бил колотун, возможно, от холода, исходящего от дождя, но вряд ли.

Подъехал автомобиль, остановившись метрах в двадцати, ближе подъехать мешала аллея со скамейками и деревьями в два ряда по бокам. Дверца приоткрылась, изнутри автомобиля крикнула Сати:

– Элла!

Девушка шагнула под дождь, не боясь промокнуть, она не бежала, а шла, как будто еще раздумывала, стоит ли ей уезжать. И когда дошла до середины аллеи, сзади раздался голос Артема:

– Элла, стой!

Голос сзади имел более мощную силу, девушка остановилась, но не повернулась. Артем подошел к ней, спросил:

– Я обидел тебя? Почему ты сбегаешь?

Он расстроен, поняла Элла, и обижен. Она этого не хотела.

– Потому что меня накрывает…

Ответила Элла очень тихо, Артем не расслышал, поэтому перешел и встал перед ней, повторив:

– Я не понял – почему?

– Меня накрывает! – закричала Элла. – Я не хочу, чтоб ты видел.

– Да мне пофиг, что тебя накрывает, переживу.

К ним подбежала Сати, ее хладнокровию наступил конец, она, словно разъяренная тигра, наехала, разумеется, на Артема:

– Ты что с ней сделал? Почему она в таком состоянии?

– Ничего противозаконного, – огрызнулся юноша.

Не удовлетворенная его ответом, Сати схватила за плечи сестру:

– Что он сделал? Скажи мне…

– Ничего, – выговорила Элла дрожащими губами. – Я сама…

– Ты что, переспал с ней? – догадалась старшая сестра, от которой трудно что-либо скрыть, впрочем, никто и не старался. – Мерзавец…

– Я не обязан с тобой обсуждать свою личную жизнь, – отчеканил Артем, идя на конфликт.

От такой наглости Сати хватала ртом воздух. Она не знала, как поступить: влепить пощечину или послать говнюка к родителю в машину. Но как отреагирует соблазненная сестра? К мокнущей под дождем троице подоспел папа с зонтом, решивший оказать помощь… нет, не сыну, а старшей сестре Эллы:

– Артем! Ты что себе позволяешь?

Строгая интонация рассмешила сына, не просто рассмешила, а он стал громко хохотать. Сестры замерли, замер и отец, не понимая, над чем смеется этот взбалмошный мальчишка, который прикидывается то клоуном, то зверьком, то полным идиотом. Папа долго не выдержал, рявкнул, продолжая играть роль строгого воспитателя:

– Прекрати паясничать! Совсем распоясался!

И да, Артем резко перестал хохотать. Собственно, смешно ему не было изначально, смех возник в результате протеста, но родитель этого не понял. Теперь сын взялся за воспитание папы, делая круги вокруг него и девушек:

– А ты, папа, какого черта лезешь не в свое дело, а? Я тебя звал? Ты что здесь делаешь? Устроили тут жанр мелодрамы, разорались в благородном гневе, праведники вы наши! И насмешили молодежь. Постой, постой… А при чем здесь ты и Сати, папа? Так поздно и вдвоем? Ух ты, блин… я догадываюсь. И ты меня собрался крыть за поведение? Может, еще и ремня отвалишь? Ха! Ну, даешь… Кстати, папа, не боишься, что подставишь свою новую подругу сердца Сати, как подставил Инну под нож? Наверное, девчонку прирезали из-за тебя, или ты так не считаешь? Ты же у нас всегда находишься вне. Вне подозрений, вне дома, вне проблем. И вдруг среди ночи приезжаешь меня троллить! Но ты все равно остался вне, потому что сейчас рисуешься перед Сати.

Валерий Витальевич хотел было отвесить охамевшему ребенку хорошую оплеуху, даже слегка замахнулся… сделал несколько хватательных движений пальцами, сжимая их в кулак… да не рискнул. Сын так смотрел на него… Он не даст себя бить, незаметно для папы Артем вырос. Вон и ростом выше, и в плечах шире. В паузе, которую разбавил шум дождя, Сати тихо сказала сестре, убирая с лица девушки мокрые пряди волос:

– Поедем, милая, домой…

– Элла, поехали со мной! – вдруг громко предложил Артем.

– Ах ты паршивец! – разозлилась Сати. – Ты что предлагаешь моей сестре! Куда, скажи на милость, с тобой? У тебя есть где жить? Нет даже конуры. Ты что возомнил о себе? А на какие средства собираешься жить? Хоть один рубль ты заработал в своей никчемной жизни? Завтра наиграешься во взрослого мужчину, сбежишь, а что будет с ней? У нее, конечно, есть дом, куда она может всегда вернуться, но ты ведь ее раздавишь…

– Не ругай его! – крикнула Элла сестре, пытаясь освободиться от ее обнимающих рук. – Что вы все кричите? Чего пристали? Я же не этого хотела! А сейчас… не хочу вас… Уйдите! Пусти!..

Сати держала девушку крепко. Нервная система Эллы не выдержала напряжения, девушка разревелась и была близка к истерике, при всем при том увести себя старшей сестре она не позволяла. В сущности, она дала повод Артему стать активней, он оторвал ее от старшей сестры, прижал к себе, зашептал в самое ухо:

– Слушай, это пройдет. Всегда проходит, сейчас тоже пройдет. Поехали со мной, ты уже взрослая, сама можешь решать. Я никогда не испугаюсь твоих вывертов и не брошу тебя, обещаю. Все это пройдет, верь мне. Я не могу тебе сразу обещать такой дом, как у тебя сейчас, будет тесно. А что, много нам нужно?

– Нет, – еле слышно выговорила она. – Много не нужно.

– Ну вот. Я заработаю. У нас будет все. Со мной тебе будет лучше, честно. Не с ними, а со мной!

– Куда ты повезешь девочку, кретин! – сорвалось и с папиного языка. – Она больна…

– Это ты болен! – огрызнулся Артем. – Только от твоей болезни не бывает лекарств. А от болезни Эллы есть – я. Потому что люблю ее. Идем, Элла, а то мы уже похожи на мокрых куриц.

Артем обнял ее за плечи и повел к мотоциклу. И она покорно шла, пару раз оглянувшись, но… не вернувшись к старшей сестре. Оба надели шлемы, взревел мотор. Однако наглец не уехал сразу, он подкатил к отцу и Сати, чтобы кинуть им последнее слово:

– А вы здесь поплачьте по закону жанра. Всем привет.

И только брызги взлетели из-под колес, вынудив Сати и Болотова отступить в разные стороны.

– Ничего, – проговорил Болотов, когда стих звук мотора, – деньги кончатся через день, после этого наступит суровая проза, дети вынуждены будут разойтись по домам. Это маленький бунт.

– Может быть, бунт для Артема и норма, а Эллу он раздавит.

– Мы все равно бессильны. Она так решила…

На это Сати нечего было возразить.

Артем ехал по городу минут десять. Когда понял, что автомобиль отца не преследует их, притормозил у обочины под раскидистой кроной дерева, заехав на тротуар, чтобы поменьше лилось на них с неба. Позвонил дяде Богдану:

– Ты не спишь? Извини, если разбудил.

– Не сплю, конечно. Что случилось?

– Со мной Элла, мы промокли… Короче, я поругался с отцом и Сати. Ты разрешишь нам переночевать у тебя? Завтра поищу жилье, мы теперь будем жить вместе с Эллой. Если скажешь «нет» – я не обижусь, честно, и сниму гостиничный номер, деньги у меня есть.

– Что за бред! Какая гостиница, дурачина! Конечно, приезжайте.

– Я знал, что ты не подведешь. – Артем приготовился завести мотор мотоцикла, но сначала бросил вопрос через плечо: – Элла, ты как?

– Нормально. Только очень холодно.

– Скоро согреемся. Держись…


14
Надежда

Надежду Болотову привели к адвокату Чекину, который поднялся со своего места навстречу задержанной. С повышенным интересом он всматривался в уставшее и все же красивое лицо женщины, попавшей в переплет, всматривался, потому что за нее предстояло биться ему. Тут главное – поймать импульс подзащитной, чтобы с первой фазы общения установить контакт и вызвать доверие. Болотова Надежда была на энергетическом нуле, такого человека трудно расшевелить даже ради него самого.

– Здравствуйте, Надежда Алексеевна, – сказал он, приглашая ее присесть жестом. – Я ваш адвокат – Чекин Ярослав Петрович.

Чувствовала себя Надежда Алексеевна отвратно, как полудохлая птица в ржавой клетке. Лишь мельком она взглянула на молодого человека лет тридцати с маленьким хвостиком, он не впечатлил ее, она села на стул и опустила глаза. Он удручающе молод, а у молодости не бывает опыта. Не понравился он и тонкими чертами интеллигента, выдающего неспособность не то что кого-то защитить, а и свое собственное «я» отстоять. Наблюдая из-под приспущенных ресниц, с какой уверенностью он открыл папку и перебирал бумаги, она поняла, что молодой человек еще и самоуверенный, уж очень выверенные у него движения, точные, а самоуверенность в ее представлении большой недостаток. Нет, от этого мальчика ждать помощи глупо, но самое интересное – ей не нужна помощь.

– Надежда Алексеевна, – достаточно мягко, что нетипично для представителей данной профессии (значит, она не ошиблась на его счет), начал он, – если вы согласны, чтобы я отстаивал ваши интересы, подпишите вот здесь…

– Вообще-то, я не просила адвоката.

– Знаю. Но вам все равно предоставят защиту. Бесплатного адвоката, так положено. Не думаю, что это будет удачная идея в вашем положении. Богдан Петрович просил передать вам…

– При чем здесь Богдан Петрович?

Она вскинула глаза на него, а в них – не столько недоумение замерло, сколько протест сверкал, как галогенные лампы. Еще чуть-чуть, и Болотова откажется от адвокатской помощи, следовало давить на нее, как советовал клиент, что и сделал Чекин, взяв более жесткий тон и не давая ей вставить слова:

– Богдан Петрович нанял меня и, повторяю, просил передать вам, чтобы вы доверяли мне, как ему. Он считает, нет, он абсолютно уверен, что вы не виновны в смерти Лопатиной Инны. Я ознакомился с материалами дела, а также меня ввел в курс Богдан Петрович, положение очень непростое, а вы не хотите давать показания. Почему?

– Богдаша… – задумчиво произнесла Надежда Алексеевна. – А что же мой муж? Он принимает участие в моем «очень непростом положении»?

– Я еще не беседовал с ним. Так как, Надежда Алексеевна? Начнем работать? Да! Простите, я совсем забыл… Вот… Богдан Петрович передал. – Чекин поставил рядом с ее стулом два больших пакета. – В одном спортивный костюм, кроссовки, теплые носки, белье для вас, во втором разрешенные продукты.

Она только заглянула в пакеты, потом закусила губу, сдерживая слезы, но они покатились по щекам, оставляя мокрые дорожки. Надежда Алексеевна отвернула лицо в сторону, не всхлипывала, но со щек слезы смахивала дрожащими пальцами, проглатывая комки, перекрывавшие горло. Чекин выжидал, думая, как вовремя он отдал пакеты этой измученной женщине, которую явно все бросили, кроме друга семьи.

Ярослав Чекин позавидовал ей, ведь иметь друга, который не отвернется в самый тяжелый период, – это истинное богатство, несопоставимое ни с чем. Власть и деньги люди теряют, тому примеров много, кто же способен поддержать в тяжелый час? Этой женщине повезло, у нее есть крепкая стена в лице Богдана Петровича, зря она плачет. С другой стороны, слезы размягчают, подтопляют лед, сковывающий душу. Впрочем, это делает доброта, а слезы, может быть, ответная благодарность на нее.

– В пакете с вещами есть салфетки, сверху лежат, – подсказал Чекин, она поспешно их достала. – Итак, Надежда Алексеевна, что произошло в ту ночь? Можете говорить смело, здесь нет прослушки. Почему вы пришли к Лопатиной?

– Намеревалась предложить ей денег, чтоб она оставила моего мужа. Вы не представляете, как стыдно и гадко, когда знаешь, что твой муж предал тебя, детей… Сейчас я этого не сделала бы… нет, никогда.

– Сообщение с номера мужа ей вы отправили?

– Было бы глупо это отрицать.

– Дальше как разворачивались события?

– Я пришла к Лопатиной, несколько раз звонила, но что-то случилось со звонком… Потом заметила, что дверь открыта, и вошла. В квартире было темно, но я увидела свет и пошла на него… Пришла в кухню… а там… там Инна… она лежала на полу в крови… и… и была мертвой… Я уже ничем не могла ей помочь… в общем, я убежала.

– Все?

За этим «все» она уловила невысказанное подозрение, что ее рассказ сильно урезанный. Надежда Алексеевна выпрямила спину, приподняла подбородок и уверенно, чтобы не возникло ни тени сомнения, сказала:

– Все.

– В квартире Лопатиной обнаружены не только ваши отпечатки, но и вашей дочери Марьяны. Есть свидетели, которые видели ее в ту ночь с очень небольшой разницей между вами во времени. Судя по этой незначительной разнице, вы не могли не встретиться с Марьяной либо в подъезде Лопатиной, либо… в ее квартире.

Внезапно Надежда Алексеевна изменилась в лице, она заметно побледнела и забросала адвоката вопросами:

– Марьяна? Что с ней? Где она? Ее задержали?

– Тихо, тихо! Успокойтесь. Вашу дочь не нашли, она исчезла. (Болотова заметно расслабилась, обмякла, тем самым продала себя.) Надежда Алексеевна, учтите, в суде вам будут задавать те же вопросы, вас будет подлавливать обвинитель, чай, не дураки работают в прокуратуре. Они быстро вычислят вас и поймут, что вы покрываете дочь. А также поймут, что когда вы пришли, Марьяна уже была там. Ведь так? Это она убила любовницу вашего мужа?

– Нет! – взревела она. – Все было не так.

– А как?!

Небольшая пауза – и Надежда Алексеевна повернула диалог совсем в другое русло:

– Я дам признательные показания, что на моей совести убийство Лопатиной. От ревности. Да, я взбесилась, когда узнала, что мой муж – негодяй и подонок, решила устранить проблему, уничтожив его любовницу. Не убивать же мужа, хотя именно это мне и хотелось сделать. Но он отец моих детей…

Не на того напала. Чекин как будто готов был к такому повороту, чувствовал за собой силу, потому в отличие от Надежды Алексеевны оставался спокойным и рассудительным:

– А я докажу, что это сделали не вы! Должен предупредить: за дачу ложных показаний, а также если вы введете следствие и суд в заблуждение…

– Я не подписала, что согласна на вашу защиту! – нашла козырь она.

– Существует масса способов обойти это ерундовое правило. Скажу больше, вашего сына Константина тоже видели там. В тот же час и те же минуты. Вам троим немного не повезло. Уважаемая Надежда Алексеевна, если следователь постарается, а в его старании никто не сомневается, вам и вашим детям могут приклеить групповщину! То есть убийство по предварительному сговору! А это совсем другие статьи, очень тяжелые статьи. Давайте вместе попытаемся выпутаться из этой плохой истории?

Она на минуту застыла, было ощущение, что Надежда Алексеевна проглотила кусочек отравы, а потом неожиданно брякнулась на пол. В сердцах Чекин взмахнул руками:

– Ну вот! А говорит – убила. Убийцы в обморок не падают.


Запись прервалась. Богдан Петрович занервничал, схватил со стола диктофон, стал нажимать на кнопочки, Чекин остудил его порыв:

– Не старайтесь, это конец записи. Батарея села.

Предварительно наглухо закрыв дверь, они слушали запись в кабинете, хозяин сидел за письменным столом, гость – напротив него. Вот и объяснение – почему Константин сбежал, да и Марьяна до сих пор неизвестно где. Столько всего выяснилось, а ни черта не ясно. Разумеется, Богдана Петровича интересовало:

– Как Надя?

– Да все нормально, – заверил адвокат. – В чувство привели, таблетки выдали, в изолятор перевели, там ей будет комфортней. Даже психологически легче переносить тюремный быт не в камере.

– А еще поговорить с ней удалось?

– Нет, конечно. Выводы я кое-какие сделал, но они ничем не подкреплены, потому серьезной основой для защиты быть не могут.

– А что за выводы? – заинтересовался Богдан Петрович.

– Они все там были, все трое: Надежда Алексеевна, Марьяна и Константин. В одно и то же время. Но что произошло в квартире Лопатиной, кто из них убил – этого никто не знает. А мать есть мать, она готова защищать и выгораживать своих детей в любом случае, даже самоотверженно брать на себя вину. И второе… Лично мне понятно, что о групповом сговоре речь не может идти…

– Конечно! – воскликнул Богдан Петрович. – А что, так и выглядит? Неужели групповщину шьют?

– Пока Комиссаров этого не говорит, но скажет. Фишки он обычно оставляет на финал, чтоб всех сразу скосить.

– А вы? Что вы думаете, как было дело?

– Понимаете, очень странно, что Надежда Алексеевна и ее дети оказались в квартире Лопатиной в одно и то же время. Мне кажется, их всех кто-то собрал там.

– То есть никто из них не виноват в смерти Инны?

– Я бы это не рискнул утверждать. Но каким-то образом они все собрались в ее квартире в одно время – потрясающе подлая ситуация. Короче, я буду трясти операторов связи. Раз Надежда Алексеевна отправила эсэмэску Инне, то почему Марьяна и Константин не могли получить такую же эсэмэску?

– Логично, – согласился Богдан Петрович. – Но от кого? От Нади? Зачем ей было собирать детей у Инны?

– Понятия не имею. Сотовой связью займусь немедленно, пока у операторов хранятся сведения. И последнее: я хочу устроить свидание вам с Надеждой Алексеевной. Может, вы ее раскрутите на откровенность?

– Это было бы здорово!

– Не радуйтесь. Вы ей не родственник, не муж – свидание получить будет очень непросто, но я попытаюсь уговорить Комиссарова устроить нам в интересах дела хотя бы короткую встречу. Дело вроде бы простое, но копнешь его поглубже – ни в чем нет уверенности. Признаюсь, дело очень интересное. Кстати, а что Болотов, муж Надежды Алексеевны?

Богдан Петрович безнадежно махнул рукой, дескать, на его помощь рассчитывать не приходится. Чекин еще обсудил с ним некоторые детали совместной работы, после адвокат ушел, а Богдан Петрович постучался в комнату Артема.

Комната приобрела божеский вид благодаря Элле. Хотя она и приболела (промокла во время дождя и простудилась), тем не менее, умудрилась ликвидировать бардак, и удалось ей это сделать без особых хлопот, как-то легко получилось. Девочка лежала под одеялом, мальчик торчал у компьютера. Богдан Петрович сунул ей градусник, поинтересовавшись:

– Как наше самочувствие?

– Не знаю, – ответила Элла. – Спать хочется все время.

– А кто не дает? Артемка? Мы его проучим. – Пикнул градусник, значит, пора его вынимать. – Неплохо. Тридцать семь и семь, это меньше, чем тридцать восемь и девять, верно? Славно, что воспаления легких нет, остальное переживем. Спи, девочка. Артем…

– Чего? – И даже не оглянулся.

– Оторви свой стан от кресла, ты мне нужен на пару слов.

Богдан Петрович привел его в гостиную, оформленную в современном стиле, кстати, мебель подбирала Надя, у нее неплохо получается, есть дизайнерская жилка. Да и согласился он на смену интерьера, чтоб она же не упрекала, будто его взгляды и вкусы отдают психологией старьевщика, а квартира напоминает склад эпох. Отстоять удалось только кабинет. Он сел на диван и хлопнул ладонью по сиденью, мол, сюда падай, Артем остался стоять:

– У меня работы по горло, я постою.

– Ладно. Теперь признавайся, где был с воскресенья на понедельник, когда Инну… м? Родителям сказал, что ко мне поехал, а я тебя увидел только утром, когда ты спал. Лучше сейчас скажи, чтоб я продумал, как тебя обезопасить от такого ирода, как Комиссаров.

– Да не волнуйся, дядя Богдан. Я тусил. В кафе. У выпускников этого года была встреча, собралось немного, человек восемь. Так что народ меня видел, назовет точное число, время – до минут, когда разошлись и когда меня теряли из виду. Но и в туалет я бегал с кем-нибудь, так что алиби лучше моего не бывает.

– А почему следователю не сказал?

– Да ну его. Он какой-то… как фрагмент гниющего мяса.

– Ну и сравнение. Элла как, не тоскует по сестре?

– У нас все ОК, дядя Богдан. Честно. Мы тебе не мешаем?

– Мне здесь только тишина мешает, так что живите сколько надо.

После его слов Артем сел на диван и положил руку на плечо крестного, которого искренне любил и уважал. А ведь было за что!

– Дядя Богдан…

– Ой, только не надо благодарных соплей, – сбросил он руку юноши, потом вздохнул. – Вы уедете, мне будет тут хуже, чем сейчас.

– Так мы же будем приезжать и останавливаться у тебя, – пообещал Артем. – Лишь бы с убийством Инны разобрались быстрее. Я сообщил, что по семейным обстоятельствам не могу сейчас приехать, но сколько эти обстоятельства могут длиться?

– Сам виноват! Ввел в заблуждение следователя, – упрекнул парня Богдан Петрович. – Да и меня тоже заставил волноваться, паршивец эдакий. Давай поедем к Комиссарову и предоставим твое алиби.

– А мама? А Марьяна? Может, я еще пригожусь. Буду путать следака…

Богдан Петрович потрепал парня за кудри, это был одобрительный жест взрослого человека, но притом настоял:

– Оставаться в городе добровольно – одно дело, а под подпиской ходить и всегда иметь шанс угодить в СИЗО – совсем другой расклад. В тебе еще детство играет, а с ним пора прощаться, раз вступаешь в самостоятельную жизнь. Так что давай номера телефонов ребят, которые подтвердят, что в ту ночь ты был с ними. И гуляй потом сколько посчитаешь нужным. Но зато будешь свободен.

Артем закивал. А как не согласиться с дядей Богданом? Детство кончилось. Той ночью, когда он оторвал Эллу от Сати и привез сюда. Сейчас он полностью вышел из-под опеки, самостоятельно принимает решения, значит, обязан считаться с правилами, которые выработала сама жизнь. Артем продиктовал номера телефонов и остался дома с больной Эллой, а Богдан Петрович сел в машину и отправился к следователю, представляя, как испортит тому настроение.

* * *

– Мне надоела твоя стройка… твой дом… и ты надоел со своими растворами, тазиками, ведрами, мастерками, красками, замазками, собаками, драчливыми петухами… Это не петухи, а мутанты! Ящеры какие-то из доисторических времен. Мне надо в салон. Моя голова похожа на стог сена! Маникюрша в обморок упадет, если увидит мои ногти. Пользуешься моим трудом… Я тебе не крепостная! Вместо того чтоб выяснять, кто убил его сестру, между прочим, родную и единственную, он пашет на стройке и меня эксплуатирует, рабовладелец хренов.

Марьяна бубнила без устали, а работала плохо. За время, что она здесь жила, ее превратили в натуральную батрачку, причем бабушка Прохора очень довольна девушкой, она, видите ли, не думала, что городские на что-то путное способны. А Марьяна «рада» похвалам – до скрежета зубов от злости. Ее научили доить козу, кормить бегающую и плавающую живность на птичьем дворе, собирать яйца и не давать петухам заклевать себя. О, петухи – это враги. Стоит Марьяне зайти на птичий двор, как два мутанта невероятных размеров – белый и цветной – так и норовят налететь, клюнуть, еще и лапами ударить. Теперь она умеет месить тесто и печь пироги, в общем, сплошной кошмар. Бесплатную домработницу нашли.

Сегодня с утра она собирала строительный мусор и выносила его во двор, высыпая в специальный контейнер, который Прохор потом вывозил на свалку. Он клеил обои под стоны и ворчание батрачки.

– Вот кому-то достанется жена – не обрадуется, – сделал вывод Прохор. – И шипит, и шипит, и шипит…

– Не нравлюсь? – выпрямилась она. Постукивая веником по ноге, предложила: – А какие проблемы? Отвези меня в город и сдай следователю. Хочу в тюрьму!

– А кто не дает хотеть? Хоти.

– Угу, я так и знала. Не хочешь сдавать. Тогда почему ничего не делаешь? Я не могу больше, я устала, у меня была другая жизнь… яркая, красивая…

– У меня тоже была другая жизнь, – оставался невозмутимым Прохор, – но пришлось переквалифицироваться из инженера-технолога в мастера по ремонтным работам. И, как видишь, отлично себя чувствую, работаю на себя и когда хочу, никто мне плешь не пробивает, кроме тебя.

– А я не хочу быть мастером по ремонтным работам! Делай что-нибудь… ищи убийцу, черт тебя возьми!

– Я выжидаю. Какой смысл заниматься делом, в котором ничего не смыслишь? Это в кино раз – и готово, убийца найден какой-нибудь умной тетенькой в шляпке, все в шоколаде. Нет, пусть эту работу сделают те, кто умеет, а к тому времени, как я приведу дом в относительный порядок, надеюсь, будут известны результаты следствия.

Марьяну возмутила новая тактика Прохора, о которой он не удосужился предупредить, хотя что это изменило бы? Тем не менее, она просто в ярость пришла, рванула к нему и раскричалась, размахивая руками:

– Так какого черта держишь меня здесь? Я тебе что – игрушка? Следствия ведутся иногда годами! Десятилетиями! Ты что же, собираешься и меня продержать в рабстве десять лет?

– Запросто, – кивнул изверг. – Твой отец отнял мою любимую сестру навсегда, почему я не могу забрать у него навсегда любимую дочь? Это бартер.

– Что?!! – осатанела Марьяна. – Навсегда?!! Меня?!. Я бартер?!

– Ага. Но Инны-то нет в живых, а ты жива и здорова, на свежем воздухе вон как отъелась, на человека стала похожа. Так что цени мою доброту.

– Доброту?!. Вот тебе! Псих! Ненормальный! Придурок!

Марьяна ударила его веником раз, другой, третий… Прохор отмахивался, да все равно веник попадал по нему, и вдруг:

– Вы что, опять ссоритесь? И чего вам не живется…

По лестнице поднималась бабушка. Прохор схватил Марьяну за рубашку, мигом переставил девушку к стене, прижал телом и… впился в ее губы. Бабушка задержалась в дверях, тихо ойкнув, потом так же тихо развернулась и ушла.

Неловкая пауза… Прохор отпустил Марьяну, постоял несколько секунд, затем отошел в угол, сел на пол, поставил локти на колени и свесил кисти рук. Но главное, стал другим, незнакомым, этого Прохора Марьяна уже не боялась, хотя он и поглядывал на нее из своего угла исподлобья, хмуря брови. Наверное, чувствовал себя предателем. Да и Марьяна несколько потерялась, не зная, как реагировать на смачный поцелуй, ведь можно было обойтись без этой душещипательной сцены. Собственно, а что такого случилось? Да ничего. Или все-таки произошел некий сбой между двумя враждующими станами? Марьяна подошла к Прохору, присела рядом на сложенные стопкой кирпичи, стоявшие у стены, заговорила через паузу тоже она, потому что внезапно решила рассказать всю правду:

– В ту ночь я была там… у твоей сестры. В то воскресенье, примерно в четыре часа дня, она прислала сообщение, где было написано: «Марьяна, сегодня жду тебя у себя в 22.00, не раньше. Приезжай одна. Это очень важно. Для тебя важно. Иначе всем будет плохо».

– Похоже на провокацию, – сказал Прохор.

– Я так не подумала. Но меня напугало ее сообщение, оно таило угрозу. Конечно, я боялась ехать, но, в конце концов, что мне могла сделать Инна?..


Марьяна вызвала такси и к назначенному часу подъехала к арке. В сущности, десять часов вечера – детское время. Вот если бы Инна пригласила ее к часу ночи, стоило бы хорошенько подумать, прежде чем ехать. Марьяна прошла арку, и с ней ничего не случилось. Очутившись во дворе, девушка огляделась, как огляделся бы любой человек на ее месте. Все же в мозгу надежно укоренилось недоверие к подобного рода запискам, тем более, когда их присылает любовница отца, облитая вином почти черного цвета на глазах у всего ресторана. Вот-вот, об отце и матери подумала Марьяна, ей казалось, Инна имела в виду их, написав: «Иначе всем будет плохо». Вторым планом в эсэмэске читалась просьба о помощи, в общем, Марьяна приехала, и раздумывать уже не имело смысла.

Сжимая в кармане маленький пистолет (классный пугач, им даже серьезно ранить нельзя), она пересекла двор, кстати, заметила в темных углах молодежь, и страха как не бывало. Марьяна вошла в подъезд, поднялась на пятый этаж, нажала на кнопку звонка… а он не работал. В таких случаях стучат костяшками пальцев, но вспомнив планировку квартиры (пару раз она была в гостях у Инны, еще не зная, что та стала любовницей отца), подумала: а ведь хозяйка может не услышать стука. Ни один человек не уйдет, не попробовав дернуть за дверную ручку, это автоматизм, срабатывает сам по себе. И Марьяна, решившая позвонить Инне по телефону, достав его, машинально дернула ручку двери… Та была открыта. Она заглянула в прихожую, там было темно.

– Инна! – крикнула Марьяна, зайдя в квартиру. – Это я!

Никто не ответил. Но стоило пересечь прихожую, она услышала какой-то странный звук – то ли хрип, то ли хохот, то ли стон – возможно, в порыве страсти во время интимных занятий. Марьяну просто окатило кипятком – неужели эта дура пригласила ее, чтобы доченька взглянула на голый зад папочки в момент сексуальных оргий? Ну, это слишком. Это цинизм, какого поискать.

– Ладно, я доставлю вам истинное удовольствие!

Марьяна пошла на звуки – странно, что они доносились из кухни, но у каждого свои предпочтения в сексе. И там было темно. Марьяна шарила ладонью по стене, пытаясь найти выключатель, и не находила. Кстати, последний писк моды – выключатели ставят на уровне бедер. И точно. Свет загорелся по всему периметру потолка… а у Марьяны в глазах потемнело от ужаса.

На полу лежала Инна в крови и корчилась. В это трудно было поверить, но и размышлять на тему, откуда кровь и так далее, – тем более не было времени. Марьяна кинула сумку прямо на пол и бросилась к Инне, став на колени.

– О боже! – растерянно произнесла Марьяна, ее трясло. – Что же делать… Инна… Инна, что с тобой?.. Как тебе помочь?..

Глупейшие вопросы – она поняла это в ту же секунду. А Инна смотрела на нее такими страшными глазами… В них была мольба, ужас, боль… Она всхлипывала… или таким образом вдыхала. И держала ладонь на шее, а сквозь пальцы выплескивалась кровь…

– «Скорая»! – вспомнила Марьяна и поползла на четвереньках к сумке за телефоном. – Конечно, «Скорая»… Так. Господи, а как же вызвать…

Набрала 03, как учили когда-то в школе, а в ответ:

– Неправильно набран номер.

– Черт! Надо через код города… я не помню кода… Инна, у тебя есть простой телефон?..

Что могла ей ответить умирающая Инна? Марьяна кинулась в комнаты, сразу же попала в белую гостиную, увидела на вычурном столике а ля Помпадур телефон в стиле ретро. Он не работал! Вообще без гудков стоял.

Марьяна прибежала в кухню, поискала чистые полотенца в шкафах, чтобы перевязать рану, а потом думала позвонить отцу, пусть бы он позаботился о докторах. Жаль, не сообразила это сделать раньше! Но она так растерялась… А когда присела у тела Инны, в квартиру кто-то вошел… Марьяна жутко испугалась. В такие моменты думаешь только о своей жизни, которая в опасности. Спрятаться негде, сбежать невозможно – пятый этаж.

Слыша шаги по квартире, Марьяна поднялась на ноги и попятилась от двери. Вскоре она уперлась в кухонный стол, а там лежал нож. Разумеется, она взяла его в руки, сжалась от страха, решив защищать свою жизнь во что бы то ни стало. И вдруг – вот чего не ожидала – в кухню вошла Надежда Алексеевна.

– Мама?!

Марьяна непроизвольно вскрикнула, в этом возгласе была и радость, и облегчение, и отчаяние. Мать тоже вздрогнула от неожиданности, наверняка испугавшись, но перед ней стояла дочь, сжимавшая кухонный нож, а в следующий миг Надежда Алексеевна увидела Инну на полу.

– Ты что наделала?! – закричала на дочь мать.

– Я? – растерялась Марьяна. – Но я не… Мама, ты что подумала?

– Она жива? – Надежда Алексеевна уже стояла на коленях, прощупывая пульс любовницы мужа. – Вызывай «Скорую»!

– Не вызывается, – хлюпала носом Марьяна. – Я пробовала.

– Дура! МЧС вызывай!.. Подожди!

Инна не подавала признаков жизни. Надежда Алексеевна наклонилась и приставила ухо к груди, потом поднесла тыльную сторону ладони к носу, потом к полуоткрытым губам… И поднялась на ноги, она уже не спешила.

– Все. Умерла.

– Мама, ты не ошиблась?

– Я-то не ошиблась, а вот ты! С ума сошла? Зачем ты убила ее?

– Но это не я! – расплакалась Марьяна. – Как ты могла подумать! Может, ее еще можно… оживить?

– Хватит врать! У нее потеря крови, в этих случаях не оживляют, а несут на кладбище! Все. Потом разберемся, почему ты здесь. Живо убираемся отсюда… И перестань реветь! Идем… только тихо…

Женщины вышли в прихожую… Но тут из глубины квартиры послышался неясный шорох. Обе замерли.

– Там кто-то есть, – шепотом произнесла Марьяна.

Ни слова не говоря, Надежда Алексеевна потянула перепуганную дочь за одежду к выходу…


Марьяна скосила глаза на Прохора, проверяя – верит ей или нет, а он механически растирал пальцами лоб. Его молчание напрягало, ей же больше нечего было добавить, кроме…

– Я не убивала Инну. Зачем мне?.. И мама не убивала, но мне она не верит. Как будто зарезать человека – проще простого! Ей помнится нож в моей руке, а то, что на нем не было ни капли крови – этого она не помнит. На даче мы поссорились, я очень обиделась на нее, нахамила… Утром мы не разговаривали. Когда же приехал этот сморчок… следователь… она велела мне не выходить. А дальше ты знаешь, что было.

Казалось, он вообще не слышит ее. Как будто один в пустой комнате! И Марьяна уже пожалела, что рассказала, ведь в подобные истории действительно верится с трудом. Промелькнула мысль, что она никогда не сможет доказать свою невиновность, от этого стало очень печально. В тюрьму она не хотела, выходит, самое безопасное место у… Прохора на каторге? Но он заговорил. И заговорил без злости, как разговаривают со старым другом:

– Инна прислала тебе странное сообщение. Как будто пригласила на свою смерть полюбоваться. Но тогда она должна покончить жизнь самоубийством…

– А вдруг так и было? – подхватила Марьяна.

Ей в голову не приходила мысль о самоубийстве, просто потому, что Инна и самоубийство – две вещи не совместимые. О, какой был бы это выход из того тупика, в котором очутилась она и вся ее семья. Прохор остудил ее:

– Нет. Никогда у нее не наблюдалось суицидальных настроений, даже когда она очень переживала из-за твоего папаши. К тому же Инна ждала ребенка, она думала больше о нем, чем о том, кого бросит Болотов – жену или ее. Второе. Следствием установлено, что это убийство. Таким образом нанести себе рану человек не может, это была чужая рука. А как твоя мать оказалась у Инны?

– Из-за собственной глупости. Она отправила сообщение твоей сестре с телефона отца, что якобы он придет к ней около десяти вечера в воскресенье. Обычно по воскресным вечерам отец подчищает дела, чтобы начать новую неделю с максимальной эффективностью, мама знала, какое время назначать. Она полагала, Инна даже не поинтересуется, кто пришел, откроет и… Но мама не собиралась убивать ее!

– А зачем же она устроила эту многоходовку?

– Мама хотела предложить Инне деньги… она спасала семью.

За время их диалога Прохор ни разу не взглянул на пленницу, это первый раз, когда он поднял на нее глаза – такие же светлые, как у Инны, но с упрямым блеском. Правда, сегодня она еще заметила, что у него умные глаза бескомпромиссного человека, наверное, только такой человек и способен высказать здравую мысль:

– Может, такую семью не стоило спасать?

Марьяна опустила ресницы, видно, в душе она была согласна с ним и не понимала установок родной матери, не видела смысла в ее поступках. Тем временем Прохор поднялся на ноги и, идя к выходу, бросил ей через плечо:

– Ладно, переодевайся, отвезу тебя домой.

Значит, поверил.


15
Выбор Марьяны

В районе парка Богдан Петрович с трудом припарковал машину, включил музыку и ждал Чекина. Для автомобилистов место вокруг парка неудобное: дороги узкие, ведь сто лет назад не предвидели, что народ массово будет рассекать по городским улицам на железных лошадках, здесь толком не развернуться, при всех недостатках еще и поворотов много. И главное неудобство – машин натыкано, как килек в бочке. Издали Богдан Петрович заметил Чекина, тот шел вдоль парковки, да прошел мимо, пришлось вылезти из авто и окликнуть его:

– Ярослав!

Тот вернулся, устроился на пассажирском сиденье и:

– Плохи дела…

Чекин коротко обрисовал суть дела. В сущности, скупой информации, полученной от операторов сотовой связи, достаточно, чтобы голову сломать над ней, потому Богдан Петрович надолго задумался. Но вот он развел руками, пожал плечами:

– Ни черта не понимаю. Надя отправила Инне эсэмэску с трубки Валеры, а Инна отправила приглашения Марьяне и Константину со своего номера. Обе сразу удалили сообщения, иначе они остались бы в памяти телефонов. Но время свидания всем назначено в одном и том же месте – у Инны. И в один и тот же час – 22 вечера. А вы, Ярослав, что-нибудь понимаете? Надя с Инной договорились, что ли?

Тот тоже не торопился высказываться. В данном случае умничанье не даст ни прибавки к гонорару, ни авторитет не повысит, ни клиентуры не прибавит. Это тот случай, когда дело принципа – раскрутить безнадежно «простое» дело. Богдан Петрович уже потерял всякую надежду на внятное объяснение, занервничал, так как самостоятельно не мог ответить на свои же вопросы, и тут услышал:

– Пропускаем улики Надежды Болотовой. Итак, первая моя версия: Константин. Почему он сбежал, несмотря на подписку о невыезде, а это повод для подозрений, что убийцей является он. Человек, который не виноват, ничего и не боится. Во всяком случае, он спокоен, а преступник при первой же опасности спасает себя. Вам эта версия не нравится, я правильно понял?

– Не нравится, – согласился Богдан Петрович. – Эсэмэски не вписываются в данный контент.

– Вписываются, – возразил адвокат. – Допустим, Константин пришел к 22 часам, как его просили. Роман с Инной, пусть непродолжительный, но был, так? А если между ними произошла ссора? Как происходят ссоры между бывшими любовниками, которые ненавидят друг друга? Тут только загадка – кто послал ему сообщение. В этом случае не Инна.

– А кто?

– Интересный вопрос, – усмехнулся Чекин, – но о нем поговорим позже. Вторая версия – Марьяна, мотив – женская злоба на подружку, которая окрутила отца и выдурила у него кучу материальных благ. Наверняка возникла ссора, как и в случае с убийцей – Константином. Но опять же возникает вопрос: кто послал ей сообщение и пригласил к Инне? Согласитесь, Лопатина вряд ли желала видеть у себя бывшую подружку, папа которой должен прийти к ней, чтобы лечь в ее постель. Тем более Марьяна устроила ей скандал в ресторане.

– И эту версию не принимаю, – насупился Богдан Петрович, затем объяснил, почему: – Поймите, ваши выкладки вроде бы и правильные, но… мелковато как-то.

– Марьяна тоже сбежала, – напомнил адвокат.

– Следующая версия, – вздохнул Богдан Петрович.

– Итак, третья версия. Надежда Алексеевна пошла на хитрость, чтобы встретиться с Инной, конечно, она не хотела, чтоб ее заметили у девушки, но главная ее цель, когда отправляла эсэмэску, – чтобы любовница мужа впустила ее в дом. Стало быть, никак не могла она отправить с номера любовницы сообщения своим детям, верно?

– Еще бы.

– Да и зачем ей это? Групповое убийство – это смехота одна, даже обсуждать нет желания.

– Ну? Ну? – заерзал Богдан Петрович. – К чему вы ведете?

– В таком случае некто неизвестный узнал, что Болотов идет в воскресенье ночью к своей любовнице, этот неизвестный и вызвал его детей.

Богдан Петрович развернулся к Чекину всем корпусом, третья версия его заворожила, услышав всего одну фразу, он уже готов был принять ее полностью. Всегда хочется надеяться на постороннего злодея, который словно фантом, обладая разрушительной силой, путает карты.

– Неизвестный узнал? – проговорил он. – Но для этого нужно либо прочесть сообщение на телефоне Валеры, а это было невозможно, потому что Надя удалила ее, либо…

– Правильно: либо в телефоне Инны прочесть. Кстати! Хочу заострить ваше внимание: сообщения, посланные Косте и Марьяне, удалены, а сообщение якобы от Болотова – осталось в телефоне Инны. Не странно ли?

– Значит, тот, кто послал их детям Болотовых, тот и удалил, – осенило Богдана Петровича. – Эта версия самая убедительная. Выходит, есть постороннее лицо, о котором мы не подозреваем?

– Вполне. Это может быть и подруга Инны, а мотив – зависть, один из самых распространенных мотивов. Собственно, все преступления в основе имеют два мотива – зависть или месть. Остальное – вариации на тему.

Богдан Петрович прищелкнул пальцами в знак одобрения:

– Подруга! Насколько мне известно, Инна обходилась без подруг до недавнего времени. Но когда на нее напал неизвестный, а она сумела избежать смерти, Инна как раз возвращалась от подруги.

– Нужно найти подругу.

– Как? Болотов наверняка понятия не имеет о друзьях Инны, его это никогда не интересовало, даже друзья детей не интересовали. Если бы у нас был хотя бы телефон Инны, можно было бы прозвонить номера…

– Список контактов я достану, – пообещал Чекин. – У меня все.

– И этого достаточно, чтобы всю оставшуюся жизнь гадать, кто же убил Инну, – проворчал Богдан Петрович.

Он был удручен: один туман вокруг убийства девушки, и чем дальше, тем сильнее сгущается туман. Если подобные «успехи» их ждут и в будущем, дело грозит стать беспросветным, тогда Нюша ответит за чужое преступление.

А за окошком-то хорошо… День ясный, солнечный. Не теплый, нет, но и не холодный. В такие денечки они собирались у Валерки на даче, жарили шашлычки, рыбку, пили водочку с коньячком… Больше не будут. Потому что Валера умудрился развалить этот вечный праздник. Вернулся из мечтаний Богдан Петрович, потому что ему звонили. Глянул на дисплей – номер неизвестный, хотел было не ответить… а вдруг это важный звонок?

– Лозовой слушает.

– Дядя Богдан…

– Марьяна! Ты?! – Он чуть не подпрыгнул на сиденье. – Где пропадала?! Мы тут не знаем, что и думать!

– Дядя Богдан, не кричите, – заговорила она ровным голосом, значит, у нее все в порядке. – Я жила у знакомого, сейчас он привез меня в город. Дома никого, а у меня нет ключей. Когда маму забрала полиция, я убегала, если помните, ну и бросила на даче сумку, а там все: от денег до ключей. Папа не отвечает на звонки, решила позвонить вам… просто других номеров я не помню, да и не доверяю другим людям.

– Милая! Ты правильно сделала, что позвонила мне. Скажи, где вы сейчас находитесь? Я приеду.

– Мы у «Какаду», хотим зайти выпить кофе…

– Ждите меня, никуда не уходите, я скоро приеду.

Как же рад был Богдан Петрович ее звонку! Правда, не сказал девочке, что ее папе некогда болтать с ней, у него снова заскок, то есть бес в ребро вскочил, а может, никогда и не выскакивал.

* * *

Наконец-то она пила кофе, а не бурду, да еще и с молоком, впрочем, бурду только молоком и нужно улучшать. Маленькую чашечку Марьяна держала обеими руками и отпивала по глоточку, оценив прелести жизни, когда они случаются редко. Прохор себе взял целую кружку кофе и, разумеется, с молоком.

Кафе «Какаду» расположено вне центра, к тому же в переулке, который заканчивается тупиком. Заведение популярно, здесь очень хорошо готовят пиццу, безалкогольные коктейли, вегетарианские салаты и необыкновенные сладости по рецептам со всех концов света. В одном из углов на куске толстой ветки сидит живой попугай на цепи, не факт, что это какаду, но птица громадная. Иногда он орет: «Бармен, неси пожрать, народ устал», что забавляет посетителей. Попав в привычную среду, Марьяна ожила, разговорилась, излучая благодушие:

– Боже, как здесь славно. У человека должны быть места, где он может расслабиться и отдохнуть…

– От чего? – вставил Прохор.

– Отдохнуть? От напряжения, работы. Не знаю, как тебе, а мне после твоей каторги необходимо отвисать в клубах неделю.

– Ой, – презрительно фыркнул Прохор. – Случись что серьезное в стране, все твои клубники выстроятся в очередь ко мне за едой, а не отвисать по барам будут.

– Слушай, ты правда такой или играешь в крестьянина?

– Я такой. А ты правда дура или в тебе есть человеческое начало?

– Уф… – выдохнула Марьяна и завелась: – С тобой невозможно, ты только злить меня умеешь…

Она не договорила, к столику подошел мужчина:

– Марьяша?

– Кирилл?! – изумилась она. Да и растерялась порядком.

Марьяна выбирала кафе, чтоб никого не встретить, сейчас не нужны знакомые по одной причине: она подозреваемая, лишний шум, встречи, вопросы ей ни к чему. А тут Кирилл – здрасьте, вот он я! Не спрашивая разрешения, он плюхнулся на свободный стул, колени в разные стороны расставил – поза наглая. По злым искрам из глаз было заметно, что Марьяне Кирюша не то что не рад, а имеет к ней множество претензий. Прохор скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула, тем самым устраняясь от дальнейшего общения с новым лицом. Однако его заинтересовало явление на стуле, не получившее приглашения присоединиться к ним с Марьяной.

– Вот так встреча… – произнес Кирилл, кушая девушку глазами. – Две недели назад ты как-то странно, мягко говоря, исчезла… Тебе так не кажется?

– Обстоятельства, – коротко бросила Марьяна, не испытывая угрызений совести ни на йоту.

– Знаю, знаю. Кто-то пришил любовницу твоего отца. Это крупный скандал, после которого он долго не отмоется.

– Ничего, мыла в стране много, отмыться хватит.

– Где же ты так долго пропадала?

– На курорте, разумеется.

– С ним? – сделал Кирилл кивок в сторону Прохора.

– Да, с ним. Это мой… бойфренд.

Чтобы у Кирилла не осталось сомнений на ее счет, а также желая побесить его, Марьяна придвинула стул к Прохору, положила локоть ему на плечо и чмокнула в щеку, но для этого ей пришлось привстать.

– Ты хоть заметила, что у твоего боя джинсы турецкого производства, а рубашку и куртку шили вьетнамцы на рынке?

– Правда? – изобразила на лице удивление Марьяна. – Я больше люблю его без одежды, поэтому мне безразлично, что именно ты заметил. Главного все равно не видишь.

– У… – протянул Кирилл, усмехаясь. – Наша Марьяша ударилась в плотские страстишки, как истинная дочь своего отца.

Тут уж и Прохор не выдержал, обратился к ней с весьма ценным предложением:

– Дать ему в рог? На правах бойфренда?

– Не стоит. Просто Кирюша не любит проигрывать, когда делает ставку, ему немножко обидно. А он проиграл. Но счастливым людям нужно быть снисходительными и великодушными.

– Ладно, – поднялся Кирилл. – Должен чуть-чуть подпортить твое счастье, но обязан предупредить: тобой интересовалась полиция.

– Знаю, – беспечно махнула рукой Марьяна. – Мы только что оттуда.

– Ну, тогда до скорого. Зови, когда тебя бросит бойфренд.

Укусил-таки. Но Марьяна улыбнулась и помахала ему ручкой. Когда Кирилл гордо удалился, Прохор спросил:

– На тебя он делал ставку?

– Думаю, на деньги моего отца. Хотел жениться на мне и при этом неплохо заработать, надув и меня, и папу.

– У тебя все друзья, как этот… Кирилл? Не завидую тебе.

Она открыла было рот, чтобы выдать ему пару ласковых слов, так как не его это дело – какие у нее друзья. Но… перебрав в уме, кто бы сейчас в этой ситуации элементарно оказал ей посильную помощь и кому она доверила бы себя, кроме дяди Богдана, не назвала никого. Однако дядя Богдан – друг отца с матерью, значит, она… вообще одна! А думала, что в окружении друзей живет, что она центр и душа компаний, ее все обожают, уважают, только вот никому она не сказала бы: «Спрячь меня от полиции». На глаза навернулись слезы – стало горько за собственные заблуждения, за глупость, за время, потраченное впустую на никчемных людей. Впрочем, разве она сама лучше? Плаксивое состояние заметил Прохор, обнял ее за плечи и по-дружески посоветовал:

– Брось, нашла за кого переживать. Твой Кирилл… это же все не по-настоящему.

– Я не из-за него… Наконец-то. Дядя Богдан!

Марьяна заулыбалась и помахала рукой. И Богдан Петрович заметил ее, направился к их столику, поздоровался за руку с Прохором, обнял девушку, а сел на место, где только что сидел Кирилл.

– Детка, – сказал, – ты нас сильно напугала.

– Знакомьтесь, это Прохор, – представила она своего спутника, – родной брат Инны. У него я жила все это время.

– Неужели! Рад, очень рад. Кстати, у входа я встретился с Кириллом, он был злой, не вы ли насолили парню?

– Я немножко поставила его на место.

– Тогда поехали отсюда. Твоему Кириллу я не доверяю, поэтому не хочу рисковать.

– Что, все так плохо? – забеспокоилась Марьяна, беря со спинки стула свитер ручной вязки, который ей одолжил Прохор, ведь на улице в сравнении с двумя неделями раньше значительно похолодало.

– Пока нечем порадовать, – не порадовал ее дядя Богдан.

На машинах они уехали в отдаленный район, затем Марьяна и Прохор пересели к Богдану Петровичу и… обе стороны узнали много интересного. Вдали от города и находясь вне информации, Марьяне виделась проблема с каждым днем все надуманней, ну, как говорят: у страха глаза велики. В конце концов, есть отец с кучей денег, он наверняка занимается убийством Инны, чтобы уменьшить пресс на семью – надеялась она. Но так пролететь с надеждами…

– Ничего не понимаю! – Расстроенная Марьяна потеряла способность складывать в уме факты, собирая их в одно целое. – Почему вы занимаетесь мамиными… и нашими делами, а не папа?

– Понимаешь, детка, он сейчас в депрессии, – пытался реабилитировать Болотова в глазах дочери Богдан Петрович, ведь хуже нет выглядеть сплетником. – Он считает, твоя мама убила Инну, отсюда раздосадован и сердит на жену.

– Он считает?! – вскипела Марьяна. – Да как он смеет так считать?! Он же знает ее… меня… Нет, это невозможно! Я не могу поверить.

Прохор, столкнувшись с очень неприятным типом – Кириллом, предпочитал помалкивать и наблюдать за Богданом Петровичем. И только когда на интуитивном уровне понял, что этому человеку можно доверять, подал голос:

– Вы, мне кажется, недоговариваете. Я тут послушал… Полагаю, у Валерия Витальевича появилась новая пассия, ему сейчас не до жены, поэтому он выбрал очень удобную для себя формулировку по поводу Надежды Алексеевны: виновна. Он тратит силы на завоевание той женщины, все остальное мешает ему. Такое однажды было и с Инной. Год назад. Она страшно переживала, но тогда Болотов получил от ворот поворот и вернулся к сестре. Я не прав?

Богдан Петрович не смел подтвердить его догадки, хотя парень попал в десятку, но и отрицать не мог – врать глупо. Ему было жаль Марьяну. Сейчас у девочки рушился мир, который выстраивался ею, в который она верила, доверяла ему. Ложный мир следовало чем-то заменить, чем-то более крепким, стабильным, надежным, но что Марьяна в этом понимала? Она слишком молода и избалованна, плохо разбирается в людях и жизненных коллизиях. Богдан Петрович мысленно ругал Болотова, который поставил их всех в экстремальные условия, где и выбор-то невелик. Однако у Марьяны хватило мужества принять смелое решение:

– А знаете что?.. Поехали к следователю, я расскажу, как все было на самом деле в квартире Инны.

– Не стоит, – умерил ее пыл Богдан Петрович.

– Почему?!

– Тебя сразу же задержат и отвезут в СИЗО. Ты и Костя в розыске, это не шуточки. Представь: пока будет идти разбирательство, ты будешь сидеть. А если оно продлится год, два? Дома тоже нельзя, у меня… не думаю, что для тебя это безопасное место. И домой, и ко мне в любую минуту может заявиться следователь Комиссаров с подлым сюрпризом.

– А куда же мне деться? Если я в розыске, мне даже не уехать из города – билеты выдают по паспортам. Разве что электричками…

– Далеко на электричках не уедешь, а чтобы переночевать в гостинице, все равно паспорт потребуют. Прохор, у вас Марьяна жила две недели, не могли бы вы приютить ее еще на неопределенное время? У вас искать ее не станут.

– Не хочу жить у него! – взбунтовалась она.

– А придется, – как всегда коротко сказал Прохор, что и было согласием. – Чем я могу еще помочь?

– Нужна подруга вашей сестры. Она способна многое открыть, подсказать, прояснить. Конечно, наши надежды могут оказаться пустыми, но… а вдруг, м?

– Одну я знаю – Катька. Марьяна ее видела, когда поливала Инну вином в кабаке. Только она живет далековато, чтобы к ней запросто ездить. А в городе у сестры была… ну, так… знакомая. Встречались они редко, видно, поэтому Инна почти ничего о ней не рассказывала.

– Как же нам найти ее?

– Понятия не имею.

– Вот если бы просмотреть фотоальбомы вашей сестры? Где она не одна, а в компаниях?

– А как вы узнаете, что это именно та женщина? Да и фотки сейчас народ хранит на электронных носителях, а не в альбомах.

– Ага! – оживился Богдан Петрович, прищелкнув пальцами. – Прохор, ключ от квартиры сестры у вас есть?

– Конечно, – ответил тот. – А зачем? Дверь опечатана…

– Ничего, мы аккуратненько снимем ленту, потом приклеим. Нужно забрать у Инны системный блок компьютера, просмотреть фотографии, почту… Взломает электронный ящик Артемка…

– Дядя Богдан, не мечтайте, – охладила его Марьяна. – Системный блок давно в полиции. Или думаете, вы один догадались проверить комп?

– Да? – поник он. – Тогда остаются звонки всем, кого внесла Инна в список контактов, мне обещали добыть этот список. Ладно, собирайтесь, ребята. Связь держим через Прохора.

– Интересно, а как мне быть? – вспылила Марьяна. – Я две недели в одном и том же хожу! Белье замаялась стирать каждый день. Этот… – кивнула в сторону Прохора, – не догадался, что мне нужно белье. И холодно уже! Мне что, в этом свитере зимовать?

– Не шуми, детка, Артем заберет из дома твои вещи, а я привезу, – пообещал Богдан Петрович. – Мальчику предстоит собираться в дорогу, сейчас он у меня живет, так что ему все равно придется съездить домой. Пришли мне на электронную почту список, что тебе нужно в обязательном порядке, он по списку соберет. А пока держи деньги, купи на первое время.

– Наш Артем собирается в дорогу? Интересно. А куда? – забрав деньги, полюбопытствовала она.

– В начале этого года он участвовал в конкурсе, за свои разработки получил первую премию, безумно дорогой ноутбук, а чуть позже пришло приглашение из престижной фирмы, которая занимается программным обеспечением, кажется… я точно не в курсе, не шибко грамотный в этом деле. В общем, мальчика берут на работу, дают гостинку, это отдельная маленькая квартира со всеми удобствами. Выслали подъемные.

– А институт? Он же не окончил!

– Перевелся на заочное обучение. Сам. Да и остался один год всего.

– Дядя Богдан, вы меня наповал убили. Наш Артемка… Вот тебе и чертополох. А почему я ничего не знала?

– Сама подумай. Кстати, никто в семье не знает. Видимо, вы не пользуетесь доверием Артема. Ну и последняя новость, он едет не один, а… короче, женится наш мальчик.

У сестрички глаза стали квадратными, она схватилась за сердце, хотя до сердечных приступов ей еще ой как далеко. Порадоваться за брата Марьяна не додумалась, она слишком практичная, потому ее первые слова после шока были:

– Он же еще маленький жениться!

– Мне так не кажется, – улыбнулся Богдан Петрович. – Он самый серьезный человек в вашем семействе, самый ответственный и порядочный. Ребята живут у меня, не на квартиру же им уходить, правда? Если б ты видела, какой Артемка нежный, заботливый, любящий по отношению к девочке. Настоящий мужчина. На мой взгляд, жениться, выходить замуж нужно пораньше, пока не изжита из души искренность, смелость, восприимчивость к новизне, пока есть силы создавать, ведь чем взрослее человек становится, тем сильнее у него способность к разрушению. Думаю, у Артемки с Эллой получится.

– А этот выпал из гнезда, – вздохнула Марьяна по поводу брата.

– Не вздумай парня воспитывать, если не хочешь навсегда остаться для него в чужом гнезде.

– Ладно, – открыла дверцу Марьяна, – едем к петухам-мутантам, к гусям с индюками, едем назад в концлагерь.

– О чем она? – спросил Богдан Петрович у Прохора.

– Я просил Марьяну помочь по хозяйству, – уклончиво ответил тот.

– Просил?! – язвительно хохотнула она, захлопывая дверцу. – Заставлял! Я работаю на него, как раб на галерах. Иначе обещал меня морить голодом!

И что Богдан Петрович? Он завел мотор и, прежде чем тронуться, опустил стекло на дверце, где стояла девушка.

– Марьяша, ты слишком у нас красивая, чтобы быть хорошей. Трудотерапия тебе пойдет только на пользу, авось в твоей головке порядок наступит. Потом, милая, Прохор рискует, пряча у себя разыскиваемую и подозреваемую в убийстве девушку, то есть тебя. Будь же благоразумной и благодарной. До скорого.

Засим укатил. Она провожала его взглядом с кислой миной на личике. Наверное, с автомобилем дяди Богдаши уезжала ее красивая жизнь в прошлое, оставляя в наследство одну неопределенность и ни капли перспектив.

– Поехали? – сказал сзади Прохор.

Марьяна села в «шестерку», пристегнулась и буркнула:

– В бутик сначала.

– Какой?

– Где продают трусики, чулочки, бюстгальтеры, в общем, все, что мужчины снимают с женщин. Но тебе это вряд ли знакомо, ты же отшельник.

Прохор засопел, включил зажигание и тронул свою тарантайку с места. Разворачиваясь, он сказал своим обычным бесстрастным тоном:

– У меня дома ты бываешь славной, даже когда шипишь, а в городе… здесь тебя хочется придушить.

Марьяне доставляло удовольствие злить его, но сейчас она лишь хмыкнула на его реплику, затем раскрыла кулак. На ее ладони лежала мятая купюра достоинством в пять штук, она уже забыла, как выглядят деньги, а потому мечтательно промурлыкала:

– Когда-то на эту сумму я покупала только бюстик и трусики.

– Тебя сильно баловали, – вывел Прохор. – Ничего, я отвезу тебя в магазин, где на эти деньги ты купишь все, что снимают с женщин мужчины, в нескольких экземплярах.

Фыркнув, как кошка, Марьяна отвернулась к окну. Если честно, она уже не знала, чего действительно хочет, старые желания отдалились далеко-далеко и казались призраками из чужих грез, а новых… Откуда взяться новым желаниям, если не знаешь, что будет завтра? Марьяна зависла между небом и землей, добром и злом, хорошо и плохо, это подвешенное состояние по-настоящему пугало, потому что не было точки опоры. Но ведь эта точка где-то существует…


16
Отцы и дети, дети и матери

Трудно было выбить свидание, но Чекина не зря порекомендовали Богдану Петровичу, Ярославу удалось убедить Комиссарова, что господину Лозовому необходимо увидеться с подозреваемой. А как еще выяснить сведения, необходимые следствию? Ведь задержанная не хочет давать показания, точнее, она готова их дать против себя, а по сути, увести следствие в сторону.

– Мы убеждены, что Надежда Болотова не убивала Инну Лопатину, хотя именно она послала ей сообщение с трубки мужа.

– Любопытно, на чем зиждется ваша убежденность? – проговорил Комиссаров, не отрывая носа от бумаг, лежащих стопкой на столе.

Со стороны не человек, а некий символ бюрократии: стопка бумаг и сверху стопки видна одна голова, ни плеч, ни рук не видно. Чекин понял, что Лев находится в состоянии сытости, он уже все решил и запротоколировал, осталось передать дело в суд и пожинать успех, а тут мешают всякие сопляки. Ярослав не собирался отступать и пока вел диалог мирно:

– Показания дала дочь Болотовой Марьяна. Она была в квартире на момент убийства, вы это знаете не хуже меня.

– Знаю, знаю. И Константин там был – сын Болотовых. Не кажется вам странным, что родительница, а также двое ее старших детей, находились в момент убийства в квартире Лопатиной?

– Но вы же установили, что оба приглашения отправлены с телефона Инны Лопатиной. Зная, что к ней придет Болотов, она никак не могла их отправить его детям. А Надежда Болотова тем более, это элементарная логика.

Логику не очень любил Комиссаров, ему нравились факты, а факты (улики) против Надежды Болотовой, они перевешивают любую логику, нет, они ее кромсают на мелкие ничтожные кусочки. Он поднял на Чекина глаза и смотрел поверх очков с досадой, немилостиво, поджав тонкие губы и приподняв брови. Весь его вид говорил: откуда ты взялся, засранец? Наконец Комиссаров выдавил:

– То есть?

«А фиг тебе скажу», – весело подумал Ярослав, вслух ответил:

– Для того чтобы выстроить новую версию, нужно поговорить с подозреваемой. Мне она не хочет выкладывать правду, а Лозовому, может быть, выложит. Надо попробовать. И свидание нужно организовать в допросной, а не на общих основаниях. Через трубку и стекло ничего нам не светит. В этом случае пойдет Болотова в колонию, а настоящий убийца будет жить-поживать да добра наживать.

Что уж там сложилось в голове Комиссарова – неизвестно, но он все устроил, как просил адвокат. И вот Богдан Петрович поднялся навстречу узнице, протянув к ней руки:

– Нюша, здравствуй… – Она уткнулась ему в грудь лицом и разрыдалась, он похлопывал ее по спине, приговаривая: – Надюша, я понимаю, тебе очень тяжело… но наберись терпения. Мы работаем, мы делаем все, чтоб ты вышла отсюда. Нюша, у нас мало времени.

Он сунул ей в нос платок, подвел к стулу и усадил. Сам сел рядом, но боком к Чекину, дав ему знак ладонью, чтобы пока молчал. Предварительно мужчины договорились: допрос ведет Ярослав, так как время нужно экономить (вопросы тщательно продуманы), а Богдан Петрович подключается к нему в трудные моменты, если Болотова заупрямится. Чекин занервничал, мимикой показывал Богдану Петровичу, мол, тогда вы начинайте, тот и начал:

– Нюша, ты лучше потом поплачешь, у тебя будет на слезливое дело время, а то нам больше не дадут возможности встретиться.

– Что ты хочешь?

– Я виделся с Марьяной… Не бойся, до нее никто не доберется, она в надежном месте. Веру Ефимовну я навещаю, есть положительная динамика. И Артемка в порядке, у него масса успехов, алиби стопроцентное, живет у меня. Но сейчас речь о тебе. Марьяша рассказала, как было дело в ту ночь…

– И как убила Инну, тоже рассказала?

Как ни странно, фраза Надежды Алексеевны порадовала обоих мужчин, ведь раньше она вообще не шла на контакт. Ни с кем! Да, друг Богдаша свою миссию уже выполнил, он растормошил упрямую женщину.

– Послушай, Нюша… – засуетился Богдан Петрович, ему не терпелось выяснить подробности той ночи в интерпретации Надюши. – Давай исходить из того, что Марьяна не виновата? Пожалуйста. Я ей верю. К тому же ты не видела, что именно твоя дочь нанесла смертельный удар Инне…

– В ее руках был нож…

– Кухонный. Она взяла его, чтобы обороняться, когда услышала твои шаги в квартире, но не знала, что это ты. А разрез на шее Инны сделан не кухонным ножом, а чем-то очень острым, скорей всего, бритвой. Это было спланированное убийство. И не случайно Марьяна с Костей получили эсэмэски с приглашением к Инне в 22 часа. А знаешь, кто их якобы прислал?

– Хм. Марьяна и Костя говорили, что эта дрянь их пригасила…

– Да, отправлены сообщения с ее номера, но Инна не имела к этому отношения. Она же не идиотка, ей нужен был Валера! Да он же оставил бы ее без промедления, если б она устроила ему встречу с детьми у себя. Ну, подумай сама!

– Что ты хочешь сказать? – не поняла Надюша, к чему он клонит.

– Сначала я хочу услышать про Костю. Ты ведь знаешь его версию? Когда он там появился? Нюша, пойми, сейчас не только твоя жизнь зависит от тебя, но и жизни твоих детей. Ты не спасешь их, если возьмешь вину на себя. Марьяну и Костю уже ищут! Подали в розыск! Ты представляешь, что им грозит? А если они оба не виноваты, а?

В паузе видно было, как бедная женщина панически взвешивает за и против, но весы находились в равновесии, она не могла сделать правильный выбор. И тогда Богдану Петровичу ничего другого не оставалось, как взорваться, в конце концов, это тоже метод:

– Черт, Нюша, помоги же нам разобраться! Разве я когда-нибудь тебя подводил? Сейчас я мог отдыхать где-нибудь под пальмами, но пытаюсь спасти тебя и твоих детей. Ну же! Не будь упрямой дурой!

И как стукнет ладонью по столу, даже Чекин заволновался:

– Потише, Богдан Петрович, а то у нас отнимут свидание. Надежда Алексеевна, сядете не только вы, ваши дети…

– Я знаю только со слов Кости… – нерешительно пролепетала она.

Рычаг нащупали безотказный – дети, осталось только давить на нее, и Богдан Петрович, вышедший из себя, процедил:

– Хоть со слов умершей Инны, но говори, черт возьми!

– Он… он пришел раньше всех… без пятнадцати десять…


Константин придерживался принципов педанта и являлся всегда на встречи минута в минуту, а тут не стал ждать 22 часов. Слишком велико было любопытство, слишком не терпелось узнать, что за интригу затеяла Инна, впрочем, он догадывался, зачем она зовет его на ночь глядя. Что ж, если гора сама идет к Магомету, зачем убегать от нее? Он позвонил. Дверь открыла Инна, но застряла на пороге, вытаращив глаза и приоткрыв рот, впечатление – будто ошеломлена, видя его в столь поздний час…


– Он звонил, – заострил внимание Чекин. – А Марьяна говорила, что когда она пришла, звонок не работал.

– Да, – подтвердила Надежда Алексеевна. – Я тоже звонила, но не слышала звонка. Потом заметила, дверь неплотно прилегала.

– Хорошо. Дальше.


– Ну? – произнес Константин. – Вот он я.

– Ты?! – выговорила Инна с дурацким придыханием, как будто он застал ее на месте преступления, а от страха у нее возникли перебои с дыханием. – Что ты хочешь?

– Я?! – рассмеялся он. – Я хочу?! Это что ты хочешь?

– Извини, мне некогда…

Некогда! Ночью! Конечно, Константин ухмыльнулся. Инна хотела захлопнуть дверь, он вовремя вставил ступню, затем попросту толкнул ее ладонью в грудь и вошел. Наступая на девушку, разозлившийся Константин цедил сквозь стиснутые зубы:

– Что значит – тебе некогда? Что за игры? Я тебе мальчик, да? Какого хрена тогда вызвала меня сюда, а?

– Я не вызывала… – оправдывалась Инна, отступая. – Пожалуйста, уходи.

– А это что? – Константин достал айфон, отыскал сообщение и протянул ей. – Это что? Галлюцинация? Читай вслух!

– «Костя, сегодня жду тебя у себя в 22.00, не раньше. Приезжай один. Это очень важно. Для тебя важно. Иначе всем будет плохо». Но… я это не писала!

Пока она читала, держа его айфон, он подошел близко, стал за спиной. От нее шел тонкий лимонный аромат, да и одежда красноречиво рассказала, что Инна ждала его не разговоры разговаривать. А как еще расценивать мужчине голубенький полупрозрачный пеньюар, надетый на тонкую ночную сорочку в пол? И пышные волосы, схваченные атласной лентой, и косметика на лице… Только дураку непонятно, для чего Инна пригласила его. То, что она врет… это всего лишь игра, ну, чтоб обострить ощущения, чувства. Однако Константин не отказался уличить ее, чтоб уж окончательно разоблачить:

– Ты посмотри, от кого пришло мне сообщение.

А сам обнюхивал девушку, как шелудивый пес перед случкой.

– Действительно… от меня… Но я не писала!

– Не писала. Ладно. Я все понял…

Костя обнял ее, Инна оттолкнула нахала, рассвирепев:

– Убирайся! Ты глухой? Я же сказала, что не писала сообщения, не звала тебя. Кто-то подшутил над тобой…

– Не понял, зачем ты разыгрываешь овцу невинную? Ну скажи, что мой старикан тебе надоел, хочется молодого самца. Вон и вырядилась соответствующе…

– Пошел вон!

Инна и «пошел вон»? Она умеет хамить? Константина занесло, что, в общем-то, понятно:

– Не люблю динамо.

Разве кто другой на его месте воспринял иначе типично женскую ловушку? Он ловко повалил Инну на диван, она даже опомниться не успела, лег сверху и… получил удар по голове. Боль затмила все желания со страстями. В глазах потемнело сразу. Константин почувствовал, как сползает на пол, когда Инна высвобождалась из-под него. Упал. Цокнули о пол наручные часы… Потом услышал ее голос:

– Зачем ты…

Дальше наступил провал.


– А как он ушел оттуда? – поинтересовался Чекин. – Вас видели порознь, но всех троих в одно время…

– С небольшими промежутками, – внес уточнение Богдан Петрович.

Надежда Алексеевна проглотила комок, вытерла нос платком Богдаши, наступило время рассказать жуткую правду (в ее понимании), а давалось это… да не давалось вовсе! Богдаша ежеминутно подгонял ее:

– Надюша, прошу тебя, быстрее.

– Вскоре пришла я, – начала Надежда Алексеевна вяло, – и нашла Марьяну на кухне. Там же лежала Инна… в крови… Я поняла, что моя дочь… Мне нужно было ее спасать. А вы? Вы бы по-другому поступили?

– Нет, – заявил Богдан Петрович. – Дальше.

– Инне уже нельзя было помочь, я решила увести Марьяну оттуда. И вдруг мы услышали шорох. Марьяна сказала, что в квартире еще кто-то есть. Мне уже было плевать, кто там притаился, я потянула дочь к выходу, но услышала стон… и сразу узнала… Любого из своих детей я узнаю по дыханию, а тут голос, стон… Мне хотелось, чтоб это была ошибка…

– Вы вернулись? – подгонял ее Богдан Петрович.

– Нет-нет… То есть я приказала Марьяне спуститься вниз и ждать меня под лестницей. В старых домах на первом этаже есть укромные места под лестницей… А сама вернулась, включила свет и увидела сына. Он поднимался на четвереньки, держась за голову. Крови было мало… В общем, я кинулась к сыну, спросила, кто его ударил, а он не видел, удар нанесли сзади. И тогда я поняла, что, кроме Марьяны, это сделать никто не мог.

– Почему? – поинтересовался Чекин.

– Костю ударили по голове, он потерял сознание, когда Инна была жива. Разве в бессознательном состоянии человек способен убить? А кроме нас, там никого не было.

– Допустим, – сказал Чекин. – Хотя вы не проверяли.

– Кое-как я привела сына в чувство, вывела из квартиры… – припоминала Надежда Алексеевна ту страшную ночь в подробностях. – Мне нужно было помочь сыну… и дочери… Мы спустились на третий этаж, там я усадила его в углу между пролетами, а сама спустилась к дочери. Вышла я первой, чтобы подогнать машину ближе к арке, Марьяне велела взять такси, потому что боялась разборок между детьми. Минут через пять ко мне в машину сел сын, я отвезла его на дачу. А когда у нас у всех взяли отпечатки, я поняла, что мы попались. Марьяна не послушалась, а Костя сразу уехал – я настояла.

Наступила пауза, мужчинам она нужна была на осмысление, Надежде Алексеевне – перевести дух. Под прессом подобных обстоятельств не всякий человек способен выжить, ей чудилось, что и ее силы на исходе, что умереть было бы куда приятней, чем переносить свалившийся на плечи груз. Но стоило вспомнить о глупой Марьяне, избалованном Костике, чересчур независимом Артеме, включались дополнительные предохранители. Мужчины слишком долго не делились своими впечатлениями, что там они обмозговывали. Их молчание пугало мнительную последнее время Надю. На всякий случай она поставила им условие, правда, поздновато спохватилась:

– Теперь вы все знаете. Если не можете ничего изменить в лучшую сторону, оставьте как есть. Я уже здесь привыкла, думаю, хуже не будет, а Марьяне нужно помочь и научить ее жить. Мы с Болотовым были плохими родителями, нам сейчас и нести крест, но не моим детям.

– Остановись, – спокойно сказал Богдан Петрович. – Все не так, как ты себе нафантазировала.

Казалось бы, он намекнул на благополучный исход, а Надежда Алексеевна, видимо, настроена только на планку «плохо», потому завибрировала:

– Не так? А как? Боня, прошу тебя, ничего не скрывай…

– Я все сказал! Марьяна не убивала – заруби себе это на носу! И больше ни слова не говори, не зли меня!

Свидание подошло к концу.

* * *

Мужчины залезли в автомобиль, выпили минеральной воды прямо из небольших бутылок, задумались, припоминая подробности разговора с Надеждой Алексеевной. У обоих сформировалось одинаковое мнение, которое и высказал Чекин:

– А случай-то тяжелый…

– Еще бы! Ощущение, будто постановку в квартире срежиссировал некто умный и хитрый.

– Послушайте, Богдан Петрович, а Надежда Алексеевна не выгораживает своего сына?

Как тут однозначно ответить, хорошенько не взвесив, не проанализировав? На это нужно время, ибо даже друг Богдаша засомневался в показаниях Нюши. Возможно, сомнения и нужны, потому что оберегают от ошибок, но до чего же они ядовиты. А времени по большому счету нет. Прокрутив еще раз показания Надюши, Богдан Петрович поймал одну важную мысль:

– Выгораживая Константина, она топит Марьяну? Нет, этот вариант я исключаю. Вы же слышали, если мы не сможем раскрутить это дело, Надя возьмет вину на себя.

– Вы не допускаете, что Константин убил Инну? Мотив-то он имеет: девушка его вызвала, а потом вдруг отказалась от секса, при этом он знал, что она любовница отца. Все это вкупе сильно бьет по самолюбию, особенно в состоянии возбуждения, а если человек еще и выпил…

Ох, как трудно выносить кому-то приговор, особенно когда знаешь людей с рождения, знаешь все их слабости и сильные стороны.

– Костя слаб, – наконец созрел Богдан Петрович. – Эдакий классический сибарит, обожает комфорт во всем и себя в комфорте. Такие люди обходят стороной опасные повороты.

– Однако за малым он не изнасиловал Инну.

– Ай, бросьте. Вы знаете лучше меня: если бы она подала иск, он бы доказал, что Инна пригласила его сама. Показал бы сообщение, и все, в 22.00 приглашают не на ужин, к тому же заранее, а не спонтанно. Суд расценил бы ее поведение как виктимное, Инна осталась бы еще и виноватой.

– Болотова считает, что Марьяна…

– Не хочу даже обсуждать эту версию, она дурацкая, тупая, – перебил Богдан Петрович с категоричностью человека, не терпящего чужого мнения. – Хотя бы потому, что показания всех троих укладываются в один стройный рассказ. И потом, Ярослав, я верю Марьяне. С пеленок знаю эту девочку.

Ну вот, варианты перебрали, а остались на нуле.

– Значит, там еще кто-то был, – заявил Чекин.

– И он пришел до Константина, – подхватил Богдан Петрович. – В эту версию укладываются и показания всех троих Болотовых.

– В таком случае… Не люблю сравнений, но все известные нам фигуранты напоминают пешек, которыми преступник манипулировал как хотел и, думаю, вволю повеселился.

– Кто же тогда этот загадочный преступник? – вырвалось у Богдана Петровича. В следующую секунду он опомнился и перефразировал вопрос: – Вы, Ярослав, подозреваете кого-нибудь?

– Пока нет, но вычислить можно, и это, по идее, довольно просто. Надо подумать, кому выгоден коллапс семейства. И тогда ответ придет сам собой.

Вроде обговорили все положения, а не расходились. Не расходились, так как обоим нужен ответ здесь и сейчас, или хотя бы манок, чтоб развить версию.

– А брат убитой девушки Прохор? – подбросил идею Чекин. – У него есть мотив.

– Наследство? – скептически фыркнул Богдан Петрович. – Ну, знаете ли, так и меня можно записать в подозреваемые. Но есть один нюанс. Маленький. В таком случае, Прохору выгодно перевести стрелки на кого угодно, на ту же Марьяну! И выгодно сдать ее полиции. А уж она залетела бы в СИЗО – к бабке не ходи, собственно, как и Костя. При наличии стольких улик, полагаете, ребята вывернулись бы из-под обвинения?

– Ладно, на сегодня все, – сказал Чекин, открывая дверцу.

– Погодите! А нельзя добиться освобождения Надежды, ну там, под залог или устроить домашний арест, а?

– Сумму заломят тысяч двести-триста. А учитывая, что двое ее детей успешно скрываются от полиции, до полумиллиона могут догнать. У вас есть такие деньги?

– Есть. Я неплохо зарабатываю, а тратить некуда.

– Тогда попробую убедить Комиссарова. Правда, это все равно, что пытаться убедить тигра питаться вегетарианской пищей.

– А вы попробуйте.

– Хорошо, попытка не пытка. Да, вот список контактов из телефона Лопатиной. У вас найдется человек, который будет звонить по номерам?

– Найдется, найдется.

Ярослав улыбнулся и попрощался. Богдан Петрович смотрел ему вслед, пока тот не уехал на своем авто, потом скрестил руки, уложил их на руль, а сверху пристроил подбородок. Так бы и заснул. Кстати, он давно не высыпался вволю, сейчас не до того. Он перебирал в уме каждого фигуранта, как выражается Чекин, и – о, ужас! – находил все больше подтверждений, что Инну убить мог любой. Даже Надя. Один Артемка выпадает из подозрений, так как добраться из клуба до дома Инны, убить ее, потом вернуться – нужно не менее двух часов, ехать-то через половину города, а дороги не прямые. Следовательно, незаметно отсутствовать два часа невозможно, это факт. Да и друзья парня подтвердили: мальчик находился в клубе неотлучно. М-да, сомнения… А ведь обещал себе сомнения удалить, но не получается. С тем и поехал домой Богдан Петрович, свое состояние он бы так определил: душа враскоряку, ум устал, просвета не видно.

А все дружок Валерка! Конечно, далеко не со всяким ходоком по бабам случаются подобные катаклизмы, но не признавать, что Инну убили, дабы насолить Болотову, – надо быть круглым дураком. Причем некто втянул всю семью в криминальный омут, а Валера отрицает наличие смертельных врагов. Но ведь где-то кроется истинная причина чудовищного акта против него, а где ее искать?

Дома Элла в образе домашней богини возилась у плиты, хлопнула красивыми глазками и виноватым тоном оправдалась:

– Я варю суп. По книге.

Да, на столе лежал раскрытый старый том по кулинарии, им пользовалась еще мать Богдана Петровича.

– Очень правильное занятие для женщины, – сказал он. – А где наш юный муж?

– В комнате. Что-то ищет в Интернете.

Богдан Петрович отправился к Артему, ведь парню следовало кучу дел переделать, да все недосуг. Например, за вещами ехать он явно не хочет, потому оттягивает этот момент всеми способами. Наверняка встречаться с отцом нет у мальчика желания, значит, надо выбирать время, когда папы не будет дома.

– А, дядя Богдан, – обрадовался ему парень, конечно, он торчал у компа. – Я тут кое-что слил, тебе нужно посмотреть…

– Так, это потом, – заявил с порога Богдан Петрович.

– Но моя инфа пригодится…

– Потом, потом. Сейчас пообедаем и поедем за вещами Марьяны, список она прислала. Свое барахло можешь забрать позже, но ее одежду и обувь привези срочно. Уже холодно, а Марьяна в легкой одежде до сих пор ходит. Возражений не принимаю. Я зайти не могу к вам домой, с отцом мы разругались…

– Я тоже с ним…

– И следует забрать документы Эллы, одежду, – не дослушал Богдан Петрович. – Так что обязанность разговаривать с Сати тоже ляжет на твои плечи, мальчик. Иначе как наша Элла поедет с тобой в зиму? А жениться как будете без ее паспорта? Или уже передумали?

– Не, не передумали.

– Тем более надо забрать документы и срочно подать заявление в ЗАГС.

– Там же срок дают на раздумье, мы раньше уедем.

– Мальчик, я вас быстро поженю, точнее, через два-три дня после подачи заявления, – ухмыльнулся Богдан Петрович. – Поверь, это сделать мне несложно. Зато наша девочка поедет с тобой в статусе жены, а то я вас, Болотовых, знаю…

– Обижаешь, дядя Богдан, – нахмурился Артем.

Через пять минут ели суп… не очень вкусный, но оба нахваливали, причем дядя Богдан всякий раз после своих похвал толкал под столом ногой парня, тот соображал и поддакивал. Элла осталась довольна и пообещала на ужин приготовить мясо. После обеда, спускаясь по лестнице, Артем высказал опасение:

– Может, с мясом мы сами?.. А то получится, как с супом.

– Эх ты! – хихикал тот. – Как же она научится готовить, не пробуя это сделать? А мы съедим. Да, съедим все, что подаст. Стимул, мой друг, великая вещь. Таким образом ты воспитаешь себе идеальную жену. У нее есть предпосылки к этому, несмотря на рафинированность. Она же старается.

У своего дома Артем забрал из багажника сумки и скрылся в подъезде, а Богдан Петрович достал звонившую трубку. Это был Чекин:

– Не отвлекаю вас?

– Нет, нет, Ярослав, у меня сейчас одна забота, вы ее знаете. Неужели вас осенило и вы назовете имя убийцы?

– Почти угадали. Да, я назову имя подозреваемого, способного закрутить наш сюжетец с убийством и кучей подозреваемых. Это последняя версия.

– Вы меня пугаете. Кто?

– Если исходить из того, что показания Марьяны и Надежды Алексеевны правда, то вырисовывается любопытная картина. Костя и женщины появились в квартире Инны почти одновременно, значит, убийца был там.

– Ну… Да, думаю, вы правы. Он и ударил Костю.

– Если это враг Болотова, он имел уникальную возможность вырезать почти всю его семью, но не сделал этого. Мало того, Константина ударил по голове, но всего лишь вырубил его. А помните последние слова Инны, которые Костя услышал, теряя сознание?

– «Зачем ты…»

– Именно. Со своим убийцей она была на «ты», впустила его в дом так поздно, она верила ему…

– Кто? – не терпелось выяснить имя Богдану Петровичу.

– Болотов.

– Валерка? – покривился Богдан Петрович. – Он, конечно, порядочный козел, но убить Инночку… это перебор.

– А как вам такой расклад? Вы сами говорили, что Болотов созрел, чтобы расстаться с Инной, но почему-то не решался. Фактически она его не отпускала, создавая условия, при которых Болотов не мог порвать с ней. В ту пятницу, когда вы собрались на даче, практически все перессорились и разъехались.

– Было дело, мне рассказал Артем.

– А вы слегка повздорили с Болотовым, который, по вашему мнению, кинул глаз на красивую гостью.

– Ее зовут Сати. И она действительно очень красива.

– Итак, субботу и воскресенье Болотов мается один, а не привык к одиночеству. Вернемся к Инне. Полагаете, девушка не чувствовала приближение разрыва? Наверняка! Даже готовилась к нему, одновременно думая, как удержать Болотова. И вот Инна, точно зная, когда он приедет к ней, намеренно вызывает детей Болотова, чтобы столкнуть их лбами с отцом на своей территории. Ей нужен большой скандал в его семье, а действовать заставляет беременность. Каждой женщине хочется, чтоб у ее ребенка был отец не номинальный в свидетельстве о рождении, а настоящий, который будет за ручку отводить его в садик и школу. При этом она удаляет сообщения, потому что не исключает, что Валерий Витальевич способен проверить, с кем любовница переписывается. Но она не знала, что вечером пожалует не он, а его жена. Однако Болотов приехал к ней, так как дома никого нет, ему скучно, он в трансе от того, что в семье разлад, что жена злится на него, дети дерзят. Он поехал за утешением. А помните, во что одета была Инна?

– Пеньюар, ночную сорочку…

– Полагаю, Болотов получил утешение в постели. И вдруг заявляется Константин! Он с ходу пристает к Инне, отец бьет наглеца по голове, тот теряет сознание, ему не нужно, чтобы сын видел отца у любовницы. Вот и фраза: «Зачем ты…» Скорей всего, между ним и Инной произошла ссора, наверняка Болотов заподозрил Инну в измене с сыном. Далее Инна бежит на кухню набрать воды и привести в чувство Константина, ведь вот-вот должна подойти и Марьяна, ей нужны дети в полном здравии. Болотов идет за ней, ему ведь не нужно, чтобы сын очнулся и увидел отца. Ссора продолжается…

– И тогда Валера решается на крайние меры… – мрачно закончил Богдан Петрович.

– Да, так.

– Убить доставшую любовницу и подставить родного сына?

– Какая подстава? – хмыкнул Чекин. – Ночь в самом начале. Ночью по гостям никто не ходит, это была гарантия, что Костю в квартире Инны никто не застукает, значит, сын останется вне подозрений. Костя очнется через часик и спокойно уйдет. Так, наверное, думал папа. Но вдруг Болотов слышит голос собственной дочери. Помните, Костя втолкнул Инну в квартиру и вошел, дверь он не захлопнул, потому и Марьяна беспрепятственно вошла к бывшей подруге. Отец бросает умирающую девушку и прячется тут же, в квартире. Чуть позже появляется жена Надя. Думаю, именно в этот момент у него созрел план сделать жену убийцей. Да одно то, что Болотов кинул Надежду Алексеевну, не оказывает ей никакой помощи, о многом говорит. Он просто топит ее.

М-да… Богдан Петрович сидел прибитый, лично у него не хватило бы фантазии на подобный развернутый эпос. Надо признать, версия убедительная, логичная и… это противно было слушать. После длинной паузы, во время которой Богдан Петрович приходил в себя, так как не мог отказаться от версии Чекина, а других убедительных у него просто не было, наконец-то, вымолвил:

– Вы не пробовали писать книжки? У вас получится.

– Спасибо, учту, – сказал Чекин. – Знаю, вам не нравится мой расклад, но что поделать… такова жизнь. У вас есть серьезные возражения?

– Да. Вашу версию невозможно доказать.

– А нужно спровоцировать Болотова, когда он сам проколется.

– Как?

– Пока не знаю. Будем думать. До встречи, Богдан Петрович.

Такова жизнь, говорит? Ну, с этим можно и нужно поспорить, жизнь не так подла, как представляет ее Чекин, она куда сложнее, удобней и лучше. Однако Богдан Петрович отделаться не мог от красочного повествования, да и Валера последнее время как с цепи сорвался. Главный аргумент Чекина – он ничего не предпринимает, чтобы вытащить Нюшу, напротив, уверен: жена убила любовницу. Даже если так, кто ее подвигнул на убийство? Не Валера ли? М-да, аргумент весомый.

Нагруженный тремя огромными баулами, вышел из подъезда Артем. Закинув их в багажное отделение, юноша плюхнулся рядом с крестным, он был вне себя, это бросалось в глаза.

– Что случилось? – спросил Богдан Петрович. – Почему так быстро?

– Ненавижу!

– Кого?

Мальчик сопел, пыхтел, скрежетал зубами, а все же возмущение вырвалось наружу:

– Я открыл дверь своим ключом. Знаешь, как проводит время Валерий Витальевич? Захожу в гостиную, они сидят на диване и целуются. К счастью, не трахались, а то б я совершил преступление. Ты б видел их реакцию! Смутились! Как школьники! Я сгреб шмотки Марьяны и свои, ушел, хлопнув дверью. Мать в тюрьме, его девку кто-то пришил, а он уже под следующую юбку лезет! Скотина.

– Поучительный пример. Смотри на отца и никогда так не делай.

Богдан Петрович развернул автомобиль, сделав большой полукруг во дворе, и только намеревался нажать на газ, как вдруг увидел, что из подъезда вышли Валера с Сати, оба садились в машину. Так и знал – Сати!

– Ну, Валера… – зло процедил друг Богдаша, нажимая на педаль газа. – Артем, держись!..

Автомобиль сорвался с места. В то же время и машина Валеры задвигала колесами. Безусловно, большую скорость не разовьешь во дворе, но и этой было достаточно. Машина Богдаши по касательной врезалась в шикарную тачку Болотова, вырвалась вперед и с покореженными дверцами помчалась к проезжей части. В зеркало заднего вида было видно: Болотов выскочил из авто, крича:

– Бонька! Ты охренел?!. Идиот!.. Ты что сделал!..

А Бонька выехал на проезжую часть и был спокоен, словно памятник самому себе. У Артема челюсть отлетела, он растерянно смотрел назад, потом повернулся лицом к лобовому стеклу, через некоторое время с трудом выговорил:

– И не жалко тебе свою тачку? Блин, ты же разбил ее!

– Показательный пример, как не надо поступать, – на абсолютно спокойной ноте, будто ничего страшного не произошло, сказал Богдан Петрович.

– Ну ты даешь… Показательный, говоришь? Впредь обещаю брать пример с тебя.

– Ну и дурак.


17
Любви покорны все

– Где это вы так бок раздолбали?

Прохор, идя к багажнику, провел рукой по вмятинам на дверцах, почесал затылок, а мину скорчил – самую кислую. В сумерках бок автомобиля выглядел рухлядью, которую вставили, отодрав от другой машины. На Богдана Петровича не произвела впечатления реакция молодого человека, он достал из багажного отделения два баула, поставил их на землю, поинтересовавшись:

– Марьяна где? Хочу увидеть ее.

– Так зайдите в дом.

– В другой раз, ладно? Признаться, устал чертовски, а мне еще назад ехать.

– Тогда сейчас позову. Да, хотите адрес дам? Вам быстро и качественно приведут машину в порядок, к тому же обойдется ремонт дешевле, чем в городе.

– Конечно.

Прохор забрал баулы и ушел в дом, тем временем Богдан Петрович огляделся. Да тут красотища – простор, воздух свежий, благостная тишь, земля пахнет землей, а не асфальтом, небо выше и объемней. А главное – возможность уединения. Как же необходимо хоть изредка уединение, чтоб никто не вторгался в личное пространство, а то ведь стоит открыть окна, и понеслось – орущие друг на друга соседи, долбящая по мозгам музыка из бара внизу, звуки теликов или проезжающих мимо автомобилей. А иногда так хочется, чтоб только ветер, шепот дождя, треск костра… И чтоб никуда не спешить…

– Размечтался, – буркнул Богдан Петрович, досадуя, что желания зачастую неосуществимы, особенно простые.

Из дома выбежала Марьяна в сопровождении Прохора. А он подумал, что из них получилась бы красивая пара, но дочка Валеры, к сожалению, глуповата и спесива, чтобы принимать правильные решения. Она обняла его за шею, дежурно поинтересовалась:

– Как там на воле?

– Я виделся с мамой…

Теперь Марьяна посерьезнела, живо отреагировал и Прохор, тактично предложив:

– Мне уйти?

– Нет, – сказала она. – Какие могут быть тайны в нашем положении?

Впервые Богдан Петрович мысленно похвалил девушку. Обычно из двух вариантов она выбирала неразумный, а значит, и неправильный. Видимо, что-то сдвинулось под шапкой волос.

– Выглядит мама… неплохо…

– Ясно, выглядит плохо, – догадалась Марьяна. – Да и как там можно выглядеть хорошо? Что она говорит?

– Следователю ничего, а нам – что согласна сесть вместо тебя.

Марьяна всплеснула руками, облокотилась о машину задом и свесила голову, чтобы мужчины не видели ее слез, она же гордячка. В такие моменты Богдану Петровичу становится жалко девочку, из нее вырастили зацикленную на себе эгоисточку, у которой все было предопределено-расписано. И вот наступил коллапс, она не знает, где теперь ее место, что делать, как жить. Богдан Петрович подошел к ней и прижал к себе, уговаривая:

– Не расстраивайся, детка. С маминой стороны выглядит именно так, как она думает. К тому же мама пытается тебя спасти, ей нелегко.

– Мама… она ко мне всегда несправедлива, – сквозь подавляемые всхлипывания сказала Марьяна. – Когда мы были на даче, она ударила меня… за дерзость. И я сказала, что она пожалеет об этом. Я не угрожала… просто хотела вернуть отца ей, принудив Инну уйти от него. И случай представился, Инна вызвала меня сама. Я уже представляла, как маме будет стыдно за пощечину… Но все обернулось не так. Все очень плохо…

Детский сад! Именно так подумал Богдан Петрович. А еще ему в голову пришла мысль, что нынешняя инфантильность – явление временное, это у Марьяны от незащищенности и неуверенности. Поэтому он обнимал девушку, искренне жалея ее, давая понять, что она не одна на свете, что у нее есть поддержка. К тому же ему нужна Марьяна со светлой головой, и когда она немного успокоилась, сообщил важную для нее тоже новость:

– Там был еще Константин, он пришел раньше вас.

– Костя? – Марьяна подняла зареванное лицо. – Вы хотите сказать, Костя… Инну… В это сложно поверить.

– Нет. Кроме вас троих, был еще кто-то. Этот человек и убил Инну, а вас использовал в качестве отвлекающего инструмента от своей персоны.

– Есть на подозрении кто-нибудь? – с надеждой спросила она.

Не говорить же: да, твой папа главный подозреваемый, все сходится на нем, идиоте? Без доказательств? Без весомых улик, от которых нельзя отмахнуться? Пусть с выводами торопится кто угодно, но Богдан Петрович без стопроцентных доказательств только отрицательно качает головой. У него были случаи, когда все утверждали: это смертельная болезнь, а он до последнего не верил и не говорил родителям, а позже выяснялось – прав он. Почему сейчас не может быть так же? Но он приехал с конкретным вопросом:

– Марьяша, припомни, ты ничего не заметила в квартире Инны необычного, не характерного для нее? Важна любая деталь, мелочь… которая тебе кажется чепухой. Вспомни, милая…

Да, ему нужна мелочь, мизерная деталь, которая укажет – это твой друг Валера, он подонок и предатель, которому не жаль не то что жену, но и плевать на родных детей. А разве так не бывает?

Марьяна задумалась, ведь нечто подобное, о чем говорит дядя Богдаша, промелькнуло тогда, но она не помнила, что и в какой момент это было. Как же вспомнить? Войти в квартиру виртуально с самого начала и заново пережить ужас? А по-другому никак. Марьяна сосредоточилась, потирая от напряжения губы кончиками пальцев…

Лестница… Звонит… Молчание… Дергает за дверную ручку…

Марьяна не рассматривала прихожую, она глядела в глубь квартиры. А потом двинула на кухню… Это было страшно, а в связи с уже известными последствиями того похода – сейчас увидеть ту картину еще страшней.

Кровь, везде кровь… Умирающая Инна… ее умоляющие глаза… и дыхание, которое слабело… Шаги! Нож… Мать…

Нет, не смотрела по сторонам, не до того было. Ситуация ужаснейшая: Инна умерла буквально на руках, это было как гром среди ясного неба. И ничего не сделать, не изменить. А мама обвиняет Марьяну, которую трясло, словно через ее тело пропустили электрический ток.

Дорога назад… Шорохи и… стон? Нет, стон показался… Однако обе замерли… И вот тут, в ожидании еще чего-то, по силе не менее страшного, Марьяна в изнеможении опускает глаза… Мама открывает дверь, полоска света падает в прихожую… Нет сил сделать шаг…

– Обувь, – вскинулась Марьяна.

– Какая обувь? – подхватил Богдан Петрович. – О чем ты?

– В прихожей стояла пара обуви… У Инны размер ноги большой…

– Сороковой, – внес уточнение Прохор. – Моя сестра была крупной девушкой, а сапоги Инна сорок первого размера покупала.

– Вот! – И дальше Марьяна затараторила: – А в прихожей стояла пара размера на три меньше, максимум тридцать восьмой. Туфли я увидела, когда мы с мамой возвращались назад, еще подумала: для Инны сильно маловаты… и тут же забыла про них. Но они, оказывается, в голове у меня хорошо отпечатались.

– Мужские или женские туфли? – спросил Прохор.

– Да, в общем-то, такие туфли носят и мужчины, и женщины, – не обрадовала их Марьяна. Прикрыв веки, она сосредоточилась на прихожей в квартире Инны и протараторила: – Стиль унисекс. Похожи на мокасины, только на маленькой танкетке, а под пяткой танкетка переходит в каблук… сантиметра три-четыре. Цвет… темно-коричневый… почти черный. Качественные, кожаные, не из дешевых. И как новенькие, их недолго носили.

– Угу, угу… – задумчиво кивал Богдан Петрович. Понимая, что большего от Марьяны не стоит ждать, засобирался: – Ну, мне пора. Марьяша, остальные вещи привезу позже.

Его машину вскоре проглотили сгустившиеся до черноты сумерки, ведь ночи здесь… просто ночи, темные, как чернила. Прохор и Марьяна неторопливо двинули к дому, каждый думал о своем, впрочем, оба думали о туфлях в квартире Инны. Неспроста он поинтересовался:

– А у твоего отца какой размер?

– Сорок два. – Реакция у Марьяны всегда внезапная, взрывается она на пустом месте. – Знаю, о чем ты подумал: что мой отец убил твою сестру!

– Какая ты прозорливая, – съехидничал Прохор. – Я всего лишь спросил, какой размер у твоего отца. А разве он не мог оставить свои туфли у моей сестры? Извини, но забеременела она от него. Думаю, не только туфли он там оставлял, но и бритву, и носки с рубашками.

– Но у моего отца сорок второй размер!

– А у тебя?

– А у меня тридцать семь – тридцать во… Ты на что намекаешь?!

Марьяна развернулась к Прохору, поставила руки на пояс, ему ничего не оставалось, как принять ту же позу. Но если она задиристо задрала подбородок и смотрела вверх, то он – сверху вниз, а эта позиция отдает высокомерием, жутко унижает и злит. Марьяна и разошлась:

– Я уродливые чоботы вообще не ношу! Это не мой стиль. Я предпочитаю модельную, элегантную обувь на шпильке, чтобы нога смотрелась изящно, красиво. Интересно, а какой у тебя размерчик?

– Сорок пять. Вот ты сварливая…

– Я справедливая. Ты постоянно меня оскорбляешь.

– Да я вообще хотел сказать, что обувь, которую ты видела у Инны, принадлежит женщине. Но ты же не дала рта…

– Извини, но есть такие мужчины – ма-аленькие… – Для наглядности Марьяна показала на пальцах величину мужчины, поднеся к носу Прохора большой и указательный пальцы на некотором расстоянии. – И нога у них маленькая, максимальный размер – как у меня. Поэтому они покупают туфли на танкетке или на каблуках, чтобы стать повыше ростом.

– Лилипуты, что ли?

– Ты специально валяешь дурака?

– Нет! – рявкнул Прохор. – Я такой и есть. Только идиот будет терпеть… базарную бабу! Способную вынести мозг из-за ерунды!

– Я базарная баба? Это что за намек?

– Намек?! Ничего себе – намек! Это жестокая правда.

– Опять издеваешься? Я сейчас вызову такси и уеду…

– Куда? Сразу в полицию? Плиз! Плиз!

Когда Марьяна не выдерживала прессинга, она прибегала к самому ударному орудию – слезам. На папу прием действовал безотказно, на маму – вообще никак. Сейчас, чувствовала Марьяна, слезливая тактика не подействует на Прохора, к сожалению! Он же сплав дуба и стали! Потому она развернулась и решительно зашагала к дому, а он пусть гадает – что она намерена сделать. А намерена поломать ему малину, которая засела в доме.

– Ну вот… – досадливо взмахнул руками Прохор.

У Тамары Михайловны гостья, сидят они на кухне и пьют чай – с ума можно сойти – полдня! Вроде бы нормально, женщины не виделись давно, поговорить им охота, если бы не различия между ними. Бабушке Прохора семьдесят пять, оказывается, а гостье лет тридцать. Это молодая, дебелая деваха с глазами похотливыми и алчными, разведена, имеет сына. Отсюда Марьяну терзали смутные сомнения, что не к бабушке притащилась гостья, и уходить, судя по всему, не собиралась. Заявившись на кухню, Марьяна надела приятнейшую улыбку, подплыла к обеденному столу под артиллерией из глаз гостьи и промурлыкала ей в лицо:

– Дорогие гости, не надоели ли вам хозяева?

Поскольку возражений со стороны Тамары Михайловны, давившейся смехом, не последовало, гостья якобы спохватилась:

– Ой, а сколько времени?

– Уже поздно, стемнело, – улыбалась ей Марьяна, спиной ощутив, как подошел Прохор. – Нашей бабушке пора пить лекарства и отдыхать. Извините, режим. В следующий раз наговоритесь, хорошо?

– Конечно, конечно, – поднялась грудастая гостья из-за стола. – Спасибо за чай, пирожные… рецептик обязательно запишу… в следующий раз. Проша, проводишь меня?

– Не проводит, – заявила Марьяна. – Я очень-очень ревнивая, когда выхожу из себя, долго не возвращаюсь обратно. А вы красивая, я не могу Прошу отпустить с вами.

У гостьи полное личико вытянулось, ротик открылся сам собой, глазки стали раза в два больше, ведь подобные откровения из уст женщины ошеломляют и обезоруживают. Она что-то невнятно пробормотала, скорей всего, попрощалась и ушла без провожатого. Наконец бабушка дала себе волю и расхохоталась. Марьяна, разумеется, повернулась лицом к Прохору, торжества не скрывала, а он неодобрительно покачал головой, сказав ей:

– Мавр сделал свое дело.

– Она тебе нравится? – наигранно растерялась Марьяна. – Ой, прости, я же не знала… Но должна заметить, у тебя дурной вкус.

Вот теперь можно и удалиться, последнее-то слово осталось за ней. Идя по коридору, она слышала, как бабушка хохотала и между тем высказывалась:

– Ну, Марьяша… молодец! Всех приложила! Я уж не знала, как от этой Аньки отделаться, сидит и сидит… А Марьяна ее… вот умница! Под орех Аньку…

– Ба, зря ты ее хвалишь…

– А ты молчи! Анька ради меня, что ли, приперлась?.. За что же я страдать должна?

Дальше Марьяна не слышала, так как вошла в свою комнату весьма довольная собой. Баулы она разбирала часа два, если не больше. Братец утрамбовал сумки под завязку, свалив все в кучу – обувь, одежду, косметику. Все мятое и деформированное, требовалось одновременно приводить в порядок вещи, рассовывать их по полкам в шкафу, ведь неизвестно, сколько времени предстояло прятаться. Но братец Артемка заслужил и похвалу, так как засунул в баул и ноутбук, роутер – теперь окно в мир открыто! Ну, у братца главный предмет – комп, он способен обходиться малым, лишь бы с компом, потому и сестре подкинул жизненно необходимую вещь. Марьяна надела туфли разных пар, чтобы восстановить внешний вид помятой обуви (правда, на шпильках здесь вряд ли походишь), и села на кровать с ноутбуком.

Отправила брату письмо: «Артемка, ты чудо. Спасибо!!! Здесь телик только на кухне, бабушка смотрит специфические киношки, а Прохор – новости. Ты сделал мне огромный подарок, закинув мой ноут в баул».

Получила ответ: «Не за что, сеструха. Поменьше в инете зависай, а то тебя быстро вычислят заинтересованные персоналии. Телефон в сумке, которую ты забыла на даче, тоже не советую пользоваться по тем же причинам. Батарея вынута, лежит рядом в кармашке. Я кинул в чехол от ноута накопитель, там фильмы, музыка, библиотека на сорок гигов, игрушки. Развлекайся. Пока».

Все, о чем написал младшенький, нашла, а ведь его считали малость недоделанным – как ошибаются люди, включая близких. Марьяна подумала и, прежде чем отключить Интернет, написала: «Люблю тебя. Пока». Этих банальностей она никогда не писала и не произносила, да и дома сопливости не звучали, но, очутившись в изоляции, она вдруг ощутила потребность в них.

Повернулась дверная ручка, скрипнула, открываясь, дверь… Марьяна напряглась… в следующий миг усмехнулась:

– Здрасьте-пожалуйста. Что это вы, сэр, пробираетесь, как вор?

Прохор опустил крышку ноутбука, забрал его и поставил на стол, а потом присел на кровать, возмутив Марьяну:

– Эй, что это ты тут распоряжаешься…

– Почему ты в разных туфлях? – неожиданно спросил он.

– Потому что… прикол такой. Какая тебе разница…

Марьяна хотела по привычке поскандалить, но Прохор снял туфельку и бросил за свою спину. Снял вторую и бросил… Дело приобретало предсказуемый поворот, Марьяна, выставив указательный палец, мотала головой, отползая в угол. А Прохор-то полз к ней на четвереньках. И когда он убрал грозивший палец, а его лицо приблизилось настолько близко, что Марьяна ощутила горячее дыхание Прохора на лице, она предупредила шепотом:

– Буду кричать.

– Я же говорил – бабушка плохо слышит, а когда спит, вообще глухой становится. И потом, вкус у меня отличный.

Его губы соприкоснулись с ее губами, потом был поцелуй такой крепкий, сильный, долгий… Марьяна подумала: «Может, покричать для порядка?» Ну да! А вдруг бабушка еще не спит? Зачем пугать старушку? Тем более, когда мавр действительно сделал свое дело.

* * *

Он вошел в дом, дальше порога не двинулся, кинув сумку к ногам на пол. Встретила его Леся: величаво вышла из кухни, пухлые ручки скрестила на груди, облокотившись о дверной косяк, а на рожице – осуждение, словно она член комиссии по нравственности.

– Позови Сати, – потребовал Артем.

– Она сейчас спустится, – почти не разжимая рта, изрекла Леся.

Противно стоять под неусыпным оком этой туповатой на вид бабы. Артем закинул в рот жвачку – рот занят, и уже лишнего не сболтнешь, прошелся по прихожей, посмотрелся в зеркало и причесал пятерней спутанные кудри. Послышались шаги по лестнице, он обернулся. Сати принесла большую сумку, заполненную до отказа, и вторую (плоскую), поставила обе на пол:

– Это не все. Есть куда положить зимне-осеннюю одежду?

– Вон там… – Кивком головы он указал назад. – В бауле еще одна сумка.

Сати открыла шкаф, сняла шубку, куртку, плащ, одновременно поинтересовавшись:

– Почему Элла не приехала с тобой?

– Не знаю, – ответил он. – Наверное, боится, что ты начнешь давить на нее.

– У нее были приступы?

– С какого перепугу? У нас все классно. Дядя Богдан научил Эллу переправлять эмоции в полезную для нее сферу. Упражнениями. Это значит, что она не идиотка.

Сати, укладывая верхнюю одежду в сумки, которые он привез с собой, бросила ему:

– Ее здесь за идиотку никто не держал.

– Но диагноз поставили! – огрызнулся Артем. – Не знаешь, как это психику ломает? Она же считала себя идиоткой, сама себя боялась. Тебе-то зачем это было нужно?

– Диагноз ей поставили еще в детстве…

– А че не проверила еще и раз, и два, и три? Вдруг ошибка? Вдруг есть от диагноза ветки, где не сама болезнь притаилась, а лишь намек на нее. Я – дуб в этих вопросах, а и то понял: что-то тут не то, лажа какая-то.

Ей нечего было ответить, она и не ответила. Подошла к нему с маленькой сумочкой, достала документы, протягивая по очереди:

– Паспорт… Это аттестат… Медицинская карта…

– Карту оставь себе на память, мы начинаем новую жизнь.

– В плоском пакете лежат ее рисунки, краски…

– Не надо. Я купил ей краски, она рисует красиво, а не чернушную муть, как раньше. Пойдет учиться в художку, в колледж, там, куда мы едем, есть. А ты из нее растение сделала.

Судя по всему, Сати не удовлетворил его оптимистичный настрой, иначе она не сказала бы ему:

– Передай Элле, что у нее есть дом. Что бы ни случилось, она всегда может вернуться сюда.

Артем уставился на Сати, стоя на расстоянии вытянутой руки. Может быть, он хотел прочесть на ее лице всю правду, которая пряталась в ней от света. Как очень молодой человек, начинающий самостоятельный и с первых шагов довольно успешный путь, он наивно полагал, что способен читать чужую душу. Однако не вышло. Сати, как законсервированная мумия, которой пару тысяч лет, не поддавалась прочтению. Правда, Артем не расстроился, а ухмыльнулся:

– Сама позвони и скажи. Телефон с ней, номер не изменился. Слушай, а чем тебя охмурил мой старикан? Костя моложе, красивей… Неужели мой папа прекрасен баблосами? Но ты ведь тоже не бедная девочка.

– Ты нахальный, самонадеянный мальчишка. Я тебе не верю.

– Я тоже. Не верю. Тебе.

Юноша сделал несколько шагов назад, не снимая улыбки с лица и глядя на сестру Эллы, такую красивую и, в сущности, чужую. В следующий миг Артем сбросил улыбку, зашагав вокруг Сати и заорав во все горло:

– Отец!.. Слышишь меня?..

– Его здесь нет, – отчеканила Сати.

– Лжешь! – вытянув руку, с пальцем, указывающим на нее, рявкнул он и закричал еще громче, пугая нежную Лесю, которая вздрагивала от дикарских воплей: – Отец, выходи!.. Папа! Твой сынок пришел!.. Не хочешь?.. Я знаю, что ты здесь! Видел за углом твою тачку! Здорово тебя протаранил дядя Богдан! И он прав! А ты – нет! Слышишь? Ты не прав! Как, папа, насчет совести, а? Это же ты накосячил! А все получают по башке! Бум! Бум! Бум! Всем досталось! Кроме тебя!

Папа не вышел. Конечно, как можно! Наверное, у него все же осталась совесть, было стыдно встретиться с младшим сыном взглядами. А то и на неудобные вопросы пришлось бы отвечать, то есть лгать. Артем снова остановился напротив Сати, которая обхватила руками свои плечи, опустив ресницы – прямо сама святость в натуральную величину. Когда парень остановился, она вскинула на него глаза, он отреагировал шутовским приемом – заслонившись от нее руками:

– Ой, как страшно! Не смотри на меня, а то спалишь взглядом!

После хихикнул, собрал три сумки, взвалил их на плечи, а на прощанье поделился с ней, кивнув в сторону гостиной, видно, полагал, что отец там:

– И этот парень долбил мне мозг, испортив счастливое детство: не кури, не пей, учись, будь хорошим мальчиком… Тоже мне – оплот нравственности. Ржу ни магу. Ладно, не буду вам мешать… Совет да любовь… Гудбай.

Он с трудом протиснулся в дверь. На улице его ждало такси, Артем закинул вещи в багажник, поглядывая на окна (в одном стояла статуя – Сати), сел и укатил.

– Паяц, – произнесла она, в общем-то, беззлобно.

Валерий Витальевич действительно находился в доме, да, он не вышел к сыну, да, ему было неловко. Он услышал брошенное в адрес Артема нелестное слово, подошел к Сати и взял за плечи.

– Артем задержался в детстве, – мудро изрек отец.

– Не знаю, как с ним будет жить Элла…

– Думаю, они сами разберутся. Взрослые.

Он поцеловал Сати в висок, а она склонила голову ему на плечо, так они стояли некоторое время. Не хотел Валерий Витальевич встречаться с сыном еще по одной причине – чтобы тот не увидел его сияющие глаза, которые не скрыть. Голова шла кругом, ведь он встретил то, что люди называют судьбой, потому ошалел от счастья, ничего не видел вокруг и не хотел никого видеть. Искал всю жизнь и вот нашел. Сейчас ему чудилось, что женщины, которых он любил, были лишь преддверием встречи с Сати. Они и отсеивались естественным образом: не хватало то чувственности, то изысканности, то знаний… и так далее. Идеала нет, Болотов понимал это, но метался. И вдруг… идеал оказался в его руках – Сати. Нет ни минуты, ни часа, чтобы он не восхищался ею, каждым ее движением, произнесенным словом, суждением, взглядом, манерами. Валерий Витальевич не врал, она околдовала его с первой секунды, когда врезалась в автомобиль, а потом… потом не сын Костя, а судьба привела ее к нему. И это навсегда.

И только при воспоминании о жене его накрывали раздражение и досада. Ни жалости, ни сочувствия, ни сострадания к Наде он не испытывал, да простит его бог. Она сама оттолкнула его, сама развязала латентную войну, превратила дом во вражеский стан. И логично заканчивает тюрьмой. Про нее можно сказать: злоба злобу ищет и злоба злобу пожирает.

– А знаешь, у меня идея, – сказал Валерий Витальевич, разворачивая Сати к себе лицом. – Как закончится вся эта лабуда, съездим отдохнуть? Ты и я. Больше никого. Куда бы ты хотела поехать?

– Где тепло. На острова в океане, там рай.

Болотов поцеловал ее в мягкие губы, думая, что рай он уже получил, а посреди океана получит космос.


18
Две женщины

– Ну и как, как мы будем провоцировать Валеру?

Чекин хоть и молод, а неплохой психолог, да и манипулятор тоже. Он распознал в словах Богдана Петровича протестную окраску и смягчил категоричный тон:

– Нужно создать определенные условия, при которых его прорвет.

– Ну и? Какие должны быть условия? Ваши предложения?

– Например, взять его на арапа. Берем тройку полицейских, едем к нему, задерживаем по подозрению в убийстве, привозим в следственный изолятор, предъявляем обвинение, улики, взятые от балды… И человек ломается, если виновен, он сознается.

В паузе Богдану Петровичу не нужно было говорить – и так понятно, что он думает по поводу «арапа», на физиономии все нарисовано.

– И что… этот метод практикуется? – с сомнением спросил он.

– Крайне редко. Когда на сто процентов есть уверенность, что человек преступник, но не хватает доказательств.

Добряк Богдан Петрович стал чернее самой черной тучи, еще немного – и он начнет метать молнии из глаз.

– Зверская методология, – процедил. – Если виновен, говорите, сознается? А если не виновен? Умирает?

– Насчет смертей статистики нет.

– Потому что ее скрывают. Я как врач вам скажу, предложенный вами метод антигуманный, он убийственный в прямом смысле. А те, кто пользуется им, преступники.

– Это как бы базовый пример, можно подобрать…

– Короче, я на бесчеловечный эксперимент никогда не соглашусь, моя совесть любит спать спокойно. Запомните, Ярослав, это опасная дорога: сегодня вы внедряете безумную методологию, завтра вас по ней же и прессуют. Не хотите оказаться в яме, не ройте ее другому – народная мудрость.

– По номерам Инны кто-нибудь работает? – осведомился Чекин.

– Артем. Но это бесперспективное дело, я уже понял. Подруг там много – школьные, институтские, из далекого детства… Никто не признается, что в один сентябрьский вечер Инна была у них в гостях допоздна. Большинство живет, кстати сказать, в других городах и даже странах.

Выйдя из бара, Богдан Петрович поежился от холода. Но, возможно, и не от холода, у него, как у Болотова, голова тоже шла кругом, только по другому поводу. Он теперь не располагает собой, вышел на работу, но хоть успел поженить детвору. Да, он все может, у него везде блат, как говорили раньше. Свадьба получилась без пафоса и пыли в глаза, человек десять друзей Артема собрались, дети расписались, в кафе скромно отметили без алкоголя – новомодная фишка! Богдан Петрович бегал к бару, чтобы тайком пропустить рюмку коньяка, да и скучновато ему было, а ребята веселились. Теперь молодожены пакуют чемоданы, на днях уезжают, вот тогда наступит не скука, а скучище.

За последние дни одна хорошая новость: Нюшу отпускают под залог. С Валерой связаться не удалось – не брал трубку, негодяй! Деньги внес Богдан Петрович. Он сел в машину, которую действительно отлично отремонтировали, как обещал Прохор, достал список, написанный Эллой, и надел очки.

– Что тут у нас… Ага, соли купить, яблок, зелени…

Ему позвонили, посмотрев на дисплей, удивился: это был анатом из морга. Ну, раз звонит, значит, дело срочное, Богдан Петрович поднес трубку к уху.

– Привет, Богдан, – сказал анатом. – Помнишь, ты приходил по поводу девушки с роскошным телом?

– Помню. Инна Лопатина.

– Угу, угу. Тебя еще интересовали ее кровоподтеки…

– Еще бы. Очень интересуют и сейчас. А что?

– Так вот, у нас тут идентичный случай…

– Что, серийный маньяк?

Вот было бы здорово – маньяк! Все подозрения с Болотовых сняли бы, с Валеркой отношения не наладились бы, ну и хрен с ним, а на душе как-то спокойней стало бы.

– Нет, что ты, – разбил его мечтания в пух и прах анатом. – Просто у нас труп девицы с подобными кровоподтеками, но на вскрытии присутствовал один крутой эксперт. Я вспомнил твой случай, показал ему фото, рассказал, какие странности нас смущали тогда. И знаешь, что он сказал?

– Не томи, – громко бросил в трубку Богдан Петрович.

– Сложно убить, если силы равны и жертва оказывает сопротивление. В борьбе Лопатиной и убийцы силы были равные, понял? Другого объяснения нет. Кстати, перевес всегда на стороне нападающего, тем более с оружием в руке, но… не случилось. А случилось позже. Отсюда и пляши. Пока.

Пляши! Вот чудак! Плясать-то можно, только в какую сторону? Богдан Петрович поехал в супермаркет, затоварился и домой рванул. Естественно, по дороге ворочал извилинами и всем, что есть под черепом, – каким образом информация патологоанатома способна помочь вычислить человека, убившего Инну? Мысль не осенила его седую голову.

Дома он принял душ и зашел в кабинет. Трубку достал, табаком набил. Элла принесла чай, он пил… а мысль не приходила.

– Дядя Богдан, можно? – просунул в дверную щель голову Артем.

– Ну, заходи.

– Нет, давай ты ко мне. Что-то покажу.

– Давай… потом. Я устал…

– Нет, сейчас. Тебе будет интересно, клянусь. Очки захвати.

Пришлось идти в комнату молодоженов. Конечно, к компьютеру. Артем приставил стул к столу, сам плюхнулся в кресло.

– Смотри, дядя Богдан, что я нашел…

– Статья? Про что?

– Хе! Про сонную артерию, рассеченную острым предметом. Ваш случай с папиной… э… подругой не единственный.

– Да ну!

– Тут главное, правильно забить поисковик. Ты не представляешь, сколько выскочило сайтов! А сколько я их перелопатил… жуть! Ну, я подряд заходил, так нашел кое-что похожее… на смерть этой… папиной подружки.

– Ну-ка, ну-ка…

Богдан Петрович надел очки и начал читать. И это было интереснейшее чтиво, без сомнения, безумно полезное…

…На следующий день, ближе к вечеру, Надежда Алексеевна открыла дверь своим ключом. Ее встретил Богдаша, он же и привез домой, а сам торопился на встречу с адвокатом, потом – в поликлинику, он ведь работает. Она переступила порог дома уже другой, чем была когда-то. Когда-то – это до ареста, до следственного изолятора, до изнурительных ожиданий чуда. И вот чудо свершилось, ее отпустили под залог, деньги внес Богдаша. Не муж, а его друг. И это показатель, что свою жизнь до сегодняшнего дня она жила неправильно, глупо, а за глупость приходится платить двойную цену. Но об этом она подумает ночью, когда ляжет в чистую и пахнущую свежестью постель, обязательно откроет окно, потому что ей все время, проведенное в камере, не хватало воздуха. А сейчас, прямо с порога – ванная комната, мыло, шампунь, горячая вода…

В гостиной кто-то был, там горел свет, работал телевизор. Неужели Валера? С кем не хотелось бы сейчас встретиться, так это с мужем, который, по идее, должен быть на работе. Да делать нечего, все равно предстоит расставить точки над «i», уж лучше это сделать сразу.

Надежда Алексеевна решительно раздвинула двери и… увидела Сати. Новость! Или, скорее, наглость. Наглость мужа в первую очередь. Молодая женщина сидела в кресле, положив ногу на ногу, читала журнал. На шум открываемой двери она подняла глаза. Не смутилась. Не поздоровалась. Да и у Надежды Алексеевны не появилось желания разыгрывать из себя радушную хозяйку дома.

– Вы? Одна? В моем доме? – произнесла она тоном, после которого гость обязан попрощаться и уйти, если у него есть хоть капля самолюбия и воспитания.

– Да, одна, – сказала Сати. – Я жду Валерия Витальевича.

– Почему в моем доме, а не где-нибудь в кафе вы его ждете?

– Но это еще и его дом. Не так ли?

Намек на близкие отношения с ее мужем просто топорный. Если бы Надежда Алексеевна услышала бесстыдные слова до того, как попала в СИЗО, она выставила бы эту дрянь в два счета, не исключено, что применив силу. Сейчас все воспринималось через призму отдаленности, словно не касалось ее. Тем не менее свободную во всех отношениях девицу следовало мягко поставить на место, чтоб она не смела вторгаться в законное пространство Надежды Алексеевны.

– Давайте договоримся, милая… – Хозяйка дома присела на подлокотник кресла, намереваясь поставить условия наглой девочке и уйти в ванную комнату. – Вы уже считаете этот дом вашим? Не возражаю. Но! Хочу я или нет, хотите вы или нет, а мне предстоит жить по этому адресу до конца следствия вопреки нашим желаниям. И пока буду жить здесь, видеть вас не хочу. А позже, за услугу не видеть вас все обозначенное время, я подарю вам этот дом вместе с Болотовым. Надеюсь, мы с вами договорились?

Довольная собой Надежда Алексеевна поднялась, однако Сати и не думала последовать ее примеру, не думала убраться вон, напротив, она медленно, томно откинулась на спинку кресла, после сказала:

– Ваше предложение заманчиво. Впрочем, в вашем доме я не нуждаюсь, у меня есть свой и гораздо больше, чем эта квартира. Мне ведь все равно придется ждать Валерия Витальевича здесь, мы так условились… И пока мы одни, я готова немного развлечь вас.

– Меня? Развлечь? – хохотнула Надежда Алексеевна. – Шутите?

– Нет. Хочу рассказать занимательную историю про девочку, которую звали… как бы ее назвать… например… Лиза! Хорошее имя, правда? Вы садитесь, Надежда Алексеевна, это очень интересная история и долгая.

Заподозрив дьявольские козни, Надежда Алексеевна, не сводя немигающих глаз с Сати, вернулась в кресло и задала на первый взгляд глупый вопрос:

– Вы кто?

– Человек, – ответила с улыбкой Сати.

У нее прелестная улыбка, располагающая, даже Надежда Алексеевна вынуждена это признать про себя, но не говорить же комплименты новой пассии мужа. А Сати тем временем продолжила своим баюкающим голосом сирены, увлекающей несчастных моряков в морскую пучину:

– Я обыкновенный человек, собирающий истории… нет, не так. Я вынимаю из шкафов скелеты, которых некоторые тщательно прячут. Не знаю, как это мне пригодится, может быть, когда-то напишу толстую книгу и назову ее… «Скелеты из шкафов».

– Вы любите чужие тайны? – проскрипела Надежда Алексеевна, ей не нравилось начало, это было заметно.

– Чужие тайны? – переспросила Сати, приподняв одну бровь. – Пожалуй, люблю. А что в этом предосудительного? Если человек прячет скелет в шкаф, он должен быть готов, что однажды чудовище вылезет оттуда. К тому же тайны зачастую бывают и преступлениями, отчего же в них не покопаться? Вы готовы слушать? Правда, история местами мелодраматична, но этот жанр оттеняет серые будни. Итак, жили-были мама с дочкой, и была у них маленькая девочка по имени… Как мы назвали ее? Лизой? Итак, девочку звали Лизой… Лизонькой…


Четыре года – это уже возраст, когда в сознании просыпается такая необходимая функция, как запоминание. И самые яркие впечатления своей пока еще короткой жизни маленький человечек откладывает в память на всю жизнь. Он помнит оттенки интонаций, лица людей, обстановку вокруг, являющуюся неотъемлемой частью событий, и, конечно же, свои переживания.

Лизоньке исполнилось четыре года несколько дней назад. Был торт, был подарок – куколка, и было почему-то невесело. «Невесело» – не абстрактное понятие, «невесело» представлялось маленькой девочке чем-то живым, как человек, только невидимым. Оно поселилось в их квартире на шестом этаже задолго до четвертого дня рождения Лизоньки, но ее это как будто не касалось. А касалось мамы и бабушки, это к ним прибилось «невесело». В своей комнате Лиза играла, на удивление кроха умела себя занять. Отвлекалась малышка, когда бабушка ругала маму, тогда девочка беспокойно прислушивалась к перепалкам, но о чем шла речь, разумеется, не понимала. Ее пугал резкий голос бабушки, которая часто говорила девочке: «Горе ты мое». Что такое горе, Лиза не знала, но догадывалась: это что-то приятное, потому что бабушка обычно гладила ее по голове или обнимала, когда произносила эти загадочные слова, а потом частенько давала конфету.

Однажды мама привезла Лизу в большой-пребольшой дом. Они шли по длинным коридорам и пришли в странную комнату, где стояли стулья, стол – за ним сидела красивая тетя и… все. Мама поставила на пол забитый до отказа старый чемодан и села на стул, Лизу усадила рядом. Было очень скучно. Девочка то и дело порывалась спрыгнуть со стула и побегать, но мама догадывалась о ее намерениях и строго приказывала:

– Лиза, сиди смирно.

Оставалось только болтать ногами в воздухе, рассматривая красивую тетю, которая что-то писала и лишь изредка поглядывала исподлобья на молодую мать с дочерью. Наконец мама подхватилась, со стула спрыгнула и Лиза, это же такая мука – просто сидеть на стуле. Ладошка девочки оказалась в маминой руке, обе вошли в другую комнату – больше, с тяжелыми шторами, портретами строгих бородатых и усатых дяденек, развешанных по стенам. Здесь тоже стоял стол и стулья. Больше ничего, если не считать огромных напольных часов в углу и всяких мелочей на полках в шкафах. За столом тоже сидела тетя, но старая, в роговых очках, с поджатыми губами и до того тонкими, что их как бы и не было вовсе. Она немножко напугала Лизу, потому что похожа на доктора, только без белого халата, а в темном костюме.

– Садитесь, – нахмурилась тетя.

Мама присела на самый краешек стула, выпрямила спину, ее лицо стало напряженным и красным. А Лиза осталась стоять, ежась под пристальным взглядом старой тети. Очень не понравилась девочке тетка в очках, ну очень не понравилась. Тикали напольные часы. Громко тикали. А тетка все смотрела то на Лизу, то на маму. Мама достала из сумочки гибкую папку, несмело, словно боялась, что ее отругает за каждое лишнее движение старая тетя, положила на полированный стол.

– Здесь все документы? – спросила тетка в очках. Мама несколько раз быстро кивнула. – И все же вы еще раз подумайте, это же ваш ребенок.

– Нет, нет, – хрипло сказала мама, прокашлялась в кулак, извинилась. Лиза все хорошо запомнила, даже то, что у мамы дрожали руки. – Мы все обдумали… я обдумала… и решили… я решила… У меня просто нет выхода… Его нет… Это правда.

– Выход всегда есть, но вы не хотите…

– Я заберу, – пылко воскликнула мама. – Через два-три месяца!

– Ай, бросьте.

Тетка в очках отвернула от них лицо и задумалась. Пауза затянулась. Лизонька дернула маму за рукав пальто, та наклонилась к ней.

– Когда мы пойдем домой? – шепотом спросила малышка.

Мама не ответила. Она снова выпрямилась и впилась глазами в старую тетю, которая почему-то сердилась на нее, как показалось малышке.

– Мне пора на поезд, – выдавила из себя мама с трудом. – В сумке вещи… на первое время и… и игрушки. Любимые.

Тетя встала из-за стола, подошла к ним, вдруг присела на корточки перед Лизой и улыбнулась:

– Хочешь, я познакомлю тебя с девочками и мальчиками?

– Нет, – отказалась Лиза, заподозрив подвох.

– У нас много маленьких девочек, как ты, – уговаривала тетя сладко-сладко. – Твоя мама тоже хочет с ними познакомиться.

Лиза взглянула на маму и получила подтверждение – кивок, только при этом у нее лицо было незнакомое, какое-то темное. Наверное, она не хотела, чтобы дочка знакомилась с чужими детьми, и малышка теснее прижалась к матери. На самом деле Лизе очень хотелось познакомиться с девочками, очень-очень. Дома ее никуда не выпускали. Иногда бабушка выходила с ней погулять, но гуляли они до аптеки или магазина, а это так скучно. Настоящий праздник был, если ехали на базар – сначала на трамвае, потом шли пешком через парк, где на обратном пути Лиза каталась на качелях.

Ее привели в комнату, где на ковре посередине ползали, бегали, играли дети, повсюду было много-много разнообразных игрушек. Ей разрешили поиграть – вот радость. А потом, через время, Лизонька обнаружила: мамы нет в комнате! Девочка подумала, что она и старая тетя в толстых очках разговаривают в коридоре. Неспокойно без мамы, девочка кинулась к двери.

– Лиза, ты куда? – воскликнула толстенькая тетя, которую малышка не заметила поначалу, а та все время была здесь.

То, что некрасивая толстуха знала ее имя, а также то, что она спешила к ней, переваливаясь, как уточка в мультике, напугало девочку. Незнакомая обстановка, разрешение поиграть с детьми (чего никогда не случалось дома), чужие тетки, и рядом не стало мамы – все это было слишком необычно, чтобы не напугать. Лиза успела выскочить в коридор раньше, чем толстуха поймала ее. Здесь никого не было. Только незнакомая бабушка в синем халате елозила по полу шваброй.

И мир вокруг внезапно стал враждебным, потому что ребенок остался с ним один на один и понял это. Не умом понял, а сердцем, душой, затрепетавшей в маленьком тельце, как только потерялась связь с матерью. Лиза побежала по коридору, надеясь найти маму и заодно убегая от толстухи. Вдруг она услышала визгливый голос:

– Алексеевна! Ловите ребенка!

Лиза догадалась: ловить будут ее. Она ловко обогнула старуху со шваброй, но задела ведро, оно упало набок, вода разлилась по полу, а бабка заголосила:

– А-яй!.. Да куда ж ты несешься, глупая!..

– Ловите же ее! – кричала толстуха. – Я не могу бросить детей!

– Да что я вам, нанялась бегать? У меня тут своя работа…

А Лиза уже была на лестнице и шагала по ступенькам: шаг – приставила вторую ножку, шаг – приставила… Внизу выход – ей туда. А перила такие высокие – еле достать, ступеньки тоже высокие…

Но у выхода мамы не было, значит, она на улице, ждет свою дочь. Внезапно перед малышкой, словно ее соткала рука колдуна, возникла старая тетя в толстых очках. Очки сверкали, в них отражался свет лампочек, а Лизе тогда казалось, будто это злобные огни вылетают из глаз тетки. Она нависла над девочкой – такая огромная и темная, как туча. Из-за ее спины выглянула еще одна… но и она не была мамой. Девочка остановилась, она растерялась.

– Лиза, ты куда? – спросила очкастая тетя.

– Где моя мама?

– Твоя мама ушла на работу. Пойдем к детям?

– Я хочу к маме… – захныкала Лиза.

– Ты уже большая девочка, наверное, знаешь, что мамы работают, а детей оставляют взрослым, чтобы они следили за малышами. Успокойся, Лизанька, у нас хорошо, весело… Пойдем со мной?

Маленькая Лиза ничего не поняла из сказанного, кроме того, что ей лгут. И так стало страшно, так страшно… Здесь же все-все чужие, окружили ее, может, даже хотят что-то плохое сделать. Она расплакалась. Громко и горько расплакалась, чувствуя бессилие, испытывая жуткий страх. Куда ж ей справиться с такими большими тетями?! Мама не могла уйти без нее. А тут еще тетка в очках начала сердиться. Лизу это не остановило, наоборот, она плакала громче, ошибочно полагая, что на нее все рассердятся и отпустят. На улице она найдет дорогу домой.

– Кира Игоревна, чего вы ждете? – раздраженно обернулась к молодой женщине директриса. – Успокойте ребенка, у вас это неплохо получается.

Кирочка, худенькая и похожая на подростка, с мальчишескими чертами остренького личика, присела на корточки и попыталась обнять горюющую малышку. Та вырвалась и заревела во весь голос, прижимаясь к стене спиной и растирая кулачками слезы.

– Лизонька, не плачь, – уговаривала Кира. – Маме нужно уехать, она работает, а тебя не с кем оставить…

Как это – не с кем! Мама уезжала часто, точнее, часто приезжала, а жила в другом городе, но Лизу не отдавали совершенно чужим тетям, даже с соседями не оставляли. Она и возразила, перестав реветь:

– У меня есть бабушка.

– Бабушка тоже уехала. Иди ко мне, моя хорошая.

Девочку словно ударили: и бабушка уехала?! Как же так? Почему не взяли Лизу? Она чувствовала себя несчастной, обманутой, обиженной. А Кира, сидя на корточках, тихонько подкрадывалась к ней:

– Мама придет. Она обещала. Не плачь, моя хорошая…

У нее были добрые глаза, ласковый голос и нежные ладони. Напуганная Лиза несмело прильнула к Кире и всхлипывала, всхлипывала… Молодая женщина взяла ее на руки, прижимала к себе и бормотала на ушко:

– Вот увидишь, все будет хорошо, ты зря так расстроилась.

– Мама правда придет? – всхлипнула Лиза.

– Конечно. А мы будем ждать ее. Будем?

Лиза кивнула, но выглядела такой потерянной и напуганной, такой несчастной, что у Киры на глазах выступили слезы. Она поцеловала девочку в щечку и снова прижала к себе.

– Кира Игоревна, – сухо сказала директриса Мария Павловна, – не стоит обещать то, что никогда не сбудется. И второе: если вы будете так переживать за каждого брошенного ребенка, до старости не доживете. Девочка поплачет и забудет. У детей потрясающая способность сохранять себя.

– Я побуду сегодня с ней? – предложила Кира.

– Побудьте. Сегодня и завтра. А потом – на общих основаниях.

– Хочешь, Лизонька, я угощу тебя конфетой? – сказала Кира, идя с малышкой на руках вверх по лестнице. – У меня есть потрясающая конфета – большая и вкусная. «Гулливер» называется.

Конфета и правда оказалась гигантской, девочка не смогла ее осилить. Да и нужна ли конфета, когда мама ушла, а Лизу оставила? Весь день грустная малышка была под присмотром Киры, которая работала в детском доме воспитательницей. Вечером она отвела девочку в спальню и сидела рядом, пока кроха не уснула.

На самом деле Лиза не спала, а притворилась спящей. Первый раз в своей короткой жизни она прибегла к обману, еще не зная – зачем. Наверное, в тот миг хотела поплакать, но чтобы никто ее не утешал, а может, понять своим детским умом, что случилось. Когда добрая Кира Игоревна ушла на цыпочках, Лиза не плакала. Она открыла глаза и смотрела в темноту. В этой комнате было много кроваток, дети мирно сопели, видя свои сны. Что это за дети, почему они здесь все вместе? Лиза не могла ответить. Но хорошо, что они спали в одной с ней комнате, потому что иначе было бы очень-очень страшно. Злой ветер бросался на окно, и голые ветки стучали по стеклу – они словно угрожали Лизе, а защитить малышку было некому.

Уснула она незаметно для себя, а очнулась уже утром. Дети еще спали, ведь было рано, в комнате лишь чуть-чуть посветлело. Девочка сразу все вспомнила, все, что с ней приключилось, и решила убежать домой. Этот большой дом пугал кажущейся пустотой, вот выйдет Лиза отсюда, и страхи пройдут. Она быстро оделась и побежала вниз. Догадываясь, что взрослые где-то рядом, малышка торопливо спускалась по лестнице и оглядывалась.

Дверь не удалось открыть. Лиза всхлипнула, но вдруг вспомнила, что добрая тетя Кира обещала: мама придет. Может, даже уже идет. Тогда она подставила стул к окну, взобралась на подоконник и села, скрестив по-татарски ноги, ждать маму. Она смотрела туда, где серость постепенно наполнялась светом.


19
Главная ошибка

Чекин был срочно вызван Богданом Петровичем, на этот раз Ярослав уселся в кресло перед монитором, хозяин сидел рядом, а умник Артем стоял за их спинами. Иногда юноша наклонялся к столу, щелкал мышью, чтобы открыть новую страницу.

– Артем, распечатай, пожалуйста, этот текст, – попросил Чекин, развернувшись в кресле к парню лицом. – Покажу Комиссарову. Представляю его рожу… пардон, лицо.

– Нет проблем, – сказал тот. – Ну, как я вам кинул инфу?

– Блестяще! – Чекин поцеловал кончики пальцев, сложенные в щепоть. – Это называется – почерк, то есть характер преступлений идентичен. Здорово, нет слов. Дело за малым – найти того, кто работал бритвой.

– Предлагаю перейти в кабинет, – засуетился Богдан Петрович, – там обсудим. А то Эллочка из-за нас не может зайти в комнату.

– Согласен, – поднялся Чекин. – Артем, а ты поищи фото этих мужчин и, если удастся, более подробную информацию об убийствах.

– Искал, но… – парень развел руками и пересел в свое кресло.

– Ищи, ищи, гений, – хлопнул его по плечу Чекин. – Должны быть фотки, должны. Народ у нас любит себя и родственников выставлять напоказ. А тут крутые мужики. Были.

Он и Богдан Петрович перешли в кабинет, расселись в креслах у передвижного столика. Тут же постучалась к ним и заглянула Элла:

– Принести чаю?

– Детка, отдыхай, – отказался дядя Богдаша, но у Чекина было другое желание:

– Мне бы кофе, а? Умеешь варить?

– Да. Я научилась. Пойду варить.

– Очаровашка, как из другого века, – выразил восторг Чекин по поводу Эллы и перешел к главному, потирая руки: – Информация Артема не просто кое-что, это переворот в нашем деле. Только связь между преступлениями восьмилетней давности и убийством Инны пока не просматривается…

– Пока! – обнадеживающе поднял указательный палец Богдан Петрович. – Убийца использует некую ситуацию, неизвестную нам. Мне давно пришла эта мысль, но слишком много улик собралось и отвлекающих моментов.

– Итак! – прищелкнул пальцами Чекин. – Повод для серьезных размышлений есть, и очень большой. Что нам стало известно? Восемь лет назад совершены два убийства в одном и том же городе. Бизнесмена по фамилии Маковец нашли в его загородном доме на мраморной лестнице, залитой кровью… Круто парень жил, раз по мрамору ходил. Нашли с рассеченной сонной артерией. Через полгода бизнесмена Сорокина обнаружили в собственной бане с тем же смертельным ранением. Оба были дружны, но последний год перед первым убийством не общались, не ладили, что навлекло в начале следствия на ложный след, то есть подозревали Сорокина. Оба преступления остались нераскрытыми. Я все перечислил?

– Все, – поднял плечи Богдан Петрович, будто сомневаясь.

Элла принесла на подносе кофе и чай, Богдан Петрович по вечерам пил только чай с лимоном. Мужчины сделали по глотку и замерли с чашками в руках.

– Давайте перечислим теперь сходные факты, – поступило предложение от Чекина. – Там обоим мужчинам нанесен один удар уверенной рукой остро заточенным предметом, предположительно бритвой. У нас та же история с Инной. В результате удара во всех трех случаях рассечена сонная артерия… Поразительное сходство данных преступлений дает нам право подозревать, что все три убийства совершены одним человеком…

И Чекин выпятил нижнюю губу, что означало ступор. Неожиданно, надо сказать! Только что руки потирал, не прошло и получаса – попал в затруднение. Зато Богдан Петрович торжествовал, потому что прошлые версии Ярослава, немножко самоуверенного молодого человека (но не без способностей), рассыпались в прах. Не без видимого удовольствия он перечислил:

– Восемь лет назад Косте было двадцать два года, он учился в институте, а убийства совершены осенью и весной. Да и какая причина могла подвигнуть мальчика поехать в далекий городок, чтобы убить взрослых дядек? Марьяне исполнилось только семнадцать лет, о ее причастности говорить глупо. Артем… он и сейчас ни при чем, алиби у него – позавидовать может любой преступник. Остаются Валера и Надя… Теперь скажу с уверенностью: оба не виноваты.

А как приятно осознавать, что не ошибся, считая Болотовых непричастными к убийству Инны! Перед собой приятно, не перед ними. Все, что случилось в их семье, – на совести Валеры, ну и немножко Нади, потому что один не бывает виноват во всем. Тем временем Чекин начал второй подсчет:

– А каковы различия? Там – два бизнесмена, здесь – девушка, любовница бизнесмена…

– Наемник? Киллер? – И Богдан Петрович состроил кислую мину, тем самым выражая свое отношение к данной версии.

– Но предположить-то мы можем? – не унимался Чекин. – Тем более удары наносились твердой, уверенной рукой, как в нашем случае, так и в случаях восьмилетней давности.

– Не стоит тратить время на пустые предположения, – отмахнулся Богдан Петрович. – Если уж брать за основу версию «бизнес-конкуренция-враги», то пришить должны были бы Валеру, а не его любовницу.

– Короче, у нас в связи с новыми фактами только усложнилась ситуация, – сделал вывод Чекин. – Как вы сказали? «Убийца использует некую ситуацию, неизвестную нам». Может быть, в этом и есть смысл.

Богдан Петрович хотел что-то дополнить, да тут же и забыл, потому что позвонил Прохор, а у друга семьи Болотовых сразу паника:

– Да, Прохор? Что-нибудь с Марьяной?

– Нет, со мной, – сказал молодой человек. – Мы тут спорим… То есть спорю я, а Марьяна скандалит и выносит мне мозг. Я решил наш спор перекинуть вам.

– Ну, давай, я слушаю.

– Помните, Марьяна видела пару обуви у моей сестры?

– Конечно! И что?

– Я говорю, что размер 37–38 женский. Она утверждает, что у мужчин тоже бывают такие размеры, а убийство человека свойственно мужскому менталитету. Не лилипут же мою сестру лишил жизни!

– А ты считаешь, Инну убила женщина?

– Я пока ничего не считаю, но… А почему нет?

– Действительно – почему нет? Понял. Подумаю над этим вопросом. Но тебе сразу скажу: это не Марьяна. У нас новые данные, которые исключают ее со стопроцентной гарантией.

– А я знаю, что это не она, – порадовал его Прохор. А то ведь всякое может случиться, Марьяша там одна и без защиты. – Я понял почти с самого начала.

– Да? И как же?

– Интуиция. Короче, понял, и все. Разве важно – как?

Ого, кажется, парень влип по самые уши. Богдан Петрович, если б был молодым, не позавидовал ему, ведь Марьяночка не фунт изюма, и потому лично он никогда не рискнул бы построить с ней свое будущее. Однако Прохор вовремя позвонил.

– Ярослав, у вас какой размер ноги?

– Сорок один.

Богдан Петрович подошел к двери, распахнул ее и позвал:

– Элла! Элла, подойди ко мне!

Девушка прибежала вместе с юным мужем, они пока, как сиамские близнецы – куда одна, туда и второй. Дядю Богдашу интересовал тот же вопрос: какой размер у девочки.

– Тридцать семь, – сказала она.

– Отлично! Неси туфельку.

– У меня только осенние, нарядные и летние я упаковала.

– Прекрасно! – прищелкнул пальцами Богдан Петрович. – Мне нужны именно осенние… желательно на низком каблуке.

Спустя минуту он вертел в руке аккуратную туфельку темно-коричневого цвета, закрытую, с тупым носком и на небольшой танкетке. Подумав, он встал с кресла и отправился в прихожую, где стояла вторая туфелька. Туфли гостя он отыскал сразу же, выставил на середину прихожей…

– Что вы хотите сделать? – заинтересовался Чекин.

– Провести… типа следственного эксперимента, – ответил Богдан Петрович, ставя рядом обе туфли Эллы.

Он сфотографировал обе пары обуви с разных ракурсов, потом протянул трубку Артему:

– Отправь фотки Прохору.

– Дядя Богдан, если хочешь качественных фоток, нужно снимать фотоаппаратом и отправлять по Интернету на почту. А в телефоне изображение будет маленьким, невыгодным. Принести фотик?

– Да? Неси.

Еще раз сфотографировали обе пары обуви, затем Артем двинул к компьютеру, а Богдан Петрович позвонил Прохору:

– Скажи Марьяне, пусть войдет в свою почту, мы прислали несколько фотографий с обувью. Это похоже по размерам на то, что она видела у Инны, или те туфли смотрелись как-то иначе на фоне большого размера Инны? Может, не так бросались в глаза… Ну, я не знаю, что еще могло показаться. К сожалению, женских сорокового размера нет, только мужские и сорок первого, но впечатление… оно должно быть. Какое-то.

Ждали недолго. Богдан Петрович отказывался объяснить, что он хочет получить в результате эксперимента, отговаривался элементарно: мол, пока это просто сравнение, а выводы… какие могут быть выводы на данном этапе? И вот поступил звонок от Прохора, а голос был Марьяны:

– Дядя Богдан, не знаю, где вы их достали, но это те туфли.

– То есть? Я не понял, что ты имеешь в виду?

– У Инны стояли эти туфли, снимки которых прислал мне на почту Артем, – старалась разъяснить как можно понятней Марьяна. – Мне трудно судить о размерах, мужская обувь сильно отличается, но туфли поменьше… Да, дядя Богдан, это та же модель, тот же цвет, та же высота танкетки. Эти туфли стояли у Инны в прихожей, эти. Кожаные, добротные, качественные, дорогие. Где ты их взял?

– Да так… Спасибо. – Он опустил руку с телефоном на колено, поднял глаза на ребят, улыбнулся. – Ну? Чего стоите? Эксперимент не удался. Марш к себе!

Ребята ушли, ничего не заподозрив, но Чекин из другой породы. Он дождался, когда смолкнет смех и шаги в коридоре, и повернулся к хозяину с вопросом:

– Что не так? Что вам сказала Марьяна?

– Туфли, которые мы сфотографировали, стояли в квартире Инны, когда ее убили. Их видела Марьяна и запомнила.

У Чекина брови поползли вверх, он обалдел:

– Туфли Эллы?!

– Д-да. И второе… Помните, на теле Инны зафиксировали старые кровоподтеки?

– Помню, на девушку напали, поранили, но не убили.

– Анатом из морга сказал, цитирую: «Сложно убить, если силы равны и жертва оказывает сопротивление. В борьбе Лопатиной и убийцы силы были равные». И вот теперь туфли…

– То есть Инну убила женщина?..

* * *

– Принести вам воды? – обеспокоилась Сати.

Действительно, Надежде Алексеевне стало жарко, выступил пот на лбу, губы пересохли и хотелось пить. Но она отрицательно качнула головой, подошла к заповедному бару мужа, который Вера Ефимовна называла алкомаркетом, взяла первую попавшуюся бутылку и два бокала. Это оказалась бутылка бренди, очень, кстати, крепкий напиток. Надежда Алексеевна налила в оба бокала, один поставила на столик возле Сати, со вторым села в кресло напротив молодой женщины, к которой теперь пристально присматривалась.

– Благодарю, но я не пью крепких напитков, – сказала Сати.

– Там, – небрежным жестом указала Надежда Алексеевна на бар, – есть вино, выбирайте.

– Не хочу, спасибо.

– Жду продолжения.

– Вам интересна судьба чужой девочки? Вы очень добры. Знаете, Надежда Алексеевна, я много вижу детей в детских домах, многие из них, попадая туда, сидят на подоконниках и смотрят на вход, они ждут чуда…


Наступила зима, падал мокрый снег. Кира закрыла за собой кованую калитку, повернулась к детскому дому и сразу увидела в залепленном снегом окне кудрявую куклу. Идя по аллее, она не сводила глаз с Лизы, а та – с калитки. И так каждый день. Без выходных. Кира последнее время проводила и выходные с детьми, собственно, зачем ей выходной, какая радость торчать дома в одиночестве?

В холле она сняла шапку, стряхнула с нее снег и перевела взгляд на окно. Из этого окна виден вход на территорию детского дома, Лиза ждала свою маму. Она вставала раньше всех, бежала сюда, садилась на подоконник и смотрела на вход. Когда девочку просили уйти в группу, малышка безропотно уходила, а стоило няне или воспитателю зазеваться – она снова на подоконнике.

– Сидит, сидит, – успокоила Киру уборщица, хотя в этом не было надобности. – Уж четыре месяца прошло, а она все не привыкнет. Ох-хо-хо…

Удивительное упорство и… надежда с верой. Вера в то, что никогда не сбудется. Какое страшное разочарование ждет девочку, когда она, повзрослев, поймет и примет слово «никогда».

– Лизонька… – подошла к окну Кира и осеклась.

Осеклась потому, что девочка оглянулась и ждала следующую ритуальную фразу, готовая исполнить приказ воспитательницы. В ее ясных глазах уже не было надежды, в них обозначилось смирение со своим несчастьем, поэтому у Киры не повернулся язык сказать, как говорила она много раз: «Иди в группу».

– Иди ко мне, малышка, – протянула Кира к ребенку руки.

Две крупных слезы скатились по щекам девочки и повисли на скулах похудевшего личика. Две слезы застряли в сердце Киры, как колючки, она физически ощутила страдания этой крохи, теряющей не только надежду, но и интерес к жизни. Кира взяла на руки Лизу, целуя ее, ласково шептала:

– Не плачь, родная, я с тобой. И все время буду с тобой, хочешь?

Лиза ничего не сказала, не кивнула. Одной рукой она держалась за шею Киры Игоревны, кулачком второй руки растирала слезы. Четырехлетний ребенок понимал, что это всего лишь обещания, здесь она наравне со всеми, а для взрослых – никто.

Бог не наделил Кирочку красивыми чертами, кроме глаз – на бледном лице с заостренным подбородком они казались двумя окошками в безбрежный и богатый мир. Но кому он нужен? Из ее черных глаз просто струился поток нерастраченной любви, только вот на кого ее тратить? Мужчины предпочитали разбитных, красивых и не столь умных. Да, к серенькой внешности Кира получила от Всевышнего компенсацию: ум, но для многих это не явилось достоинством. Кирочка рано поняла: не видать ей семейного счастья. На судьбу сетовать глупо, ждать манны с неба еще глупее, надо жить. Однако для чего? Или для кого? Если б имелся ребенок… да где ж его взять? Искусственное оплодотворение не было распространено, да и принципы не позволили бы Кире заиметь ребенка таким экзотическим способом, ведь дети должны рождаться от любви и у здоровых родителей. Здоровых! К сожалению, Кира не могла похвастать здоровьем, первый крик ребенка мог оказаться последним звуком в ее жизни. А как бы она любила малыша! Лучшей матери не знала бы Вселенная, однако… Сердце Кирочки билось слишком слабо, чтобы выдержать роды. Тем не менее выход она нашла: раз не дано любить своих детей, Кира пришла в детский дом любить чужих. Так она приобрела сразу пятнадцать человечков до десяти лет, которые нуждались в ней. Кира ходила на работу, как на праздник, даже похорошела.

Директриса Мария Павловна, когда готовилась к серьезному разговору, малоприятному для нее, всегда держала опущенными глаза. Вот и в тот день она говорила, не поднимая глаз на Киру, словно стеснялась своих слов:

– Лиза красивый ребенок, притягивающий глаз… Но мы не имеем права уделять ей больше внимания, чем остальным детям, мы не должны ее выделять.

– Я знаю. Но Лиза очень страдает.

– Все поначалу страдают. Потом привыкают. Не привязывайте ее к себе, Кира Игоревна. Вдруг вы решите что-то изменить в своей жизни, а ребенку не найдется в вашем новом плане места. Вы нанесете ей еще одну травму. Непоправимую.

– Изменений в моей жизни не предвидится.

– Нам не дано знать будущее. Ну хорошо. Допустим, у вас не будет изменений. А если найдется семья, которая захочет Лизу взять?

– Нет! – испуганно бросила Кира и смутилась. – Усыновляют младенцев.

Да, в то время предпочитали брать деток прямо из роддома – отказников, чтобы не иметь проблем с памятью ребенка, чтобы он с пеленок знал родителей, любил их, а не привыкал к ним трудно и болезненно.

– Всякое случается, – не унималась Мария Павловна. Она подняла бесцветные уставшие глаза на Киру, но это были глаза не начальницы, а человека, исполняющего свою миссию и несущего свой нелегкий крест. – Лизу могут забрать, у этого ребенка есть перспективы обрести семью, а если она к вам привяжется – ее же отдирать от вас будут. Подумайте о крохе, которая и так перенесла предательство, испытала горе, ужас. Для вас тоже процесс будет болезненным. Не надо… ладно?

Кира не знала, что ответить, слова директрисы запали в душу и пугали. В сущности, она уже привязалась к девочке, потому с трепетом встречала новое лицо в детдоме, думая, что это пришли за Лизой.

Растаял снег. Дети учили стишки про весну, подснежники и ласточек, а Лиза сидела на подоконнике. Упорство и вера девочки поражали всех работников детского дома, даже тех, кто не питал к брошенным детям особой любви, а ведь таких людей тоже немало, это не лучшая часть человечества. Но и они немножко проникались состраданием к упорной малышке. И только Марию Павловну не умилял ребенок на подоконнике, она считала, что психика девочки находится в опасности. Многие дети сидят вот так и ждут мам, но не столько же времени! И тогда она на свой страх и риск решила применить шокотерапию в некотором роде. Однажды она подошла к подоконнику и твердо сказала:

– Лиза, ты уже большая, поэтому буду говорить с тобой, как с большой девочкой. Мама не придет. Никогда. Не жди ее больше, она тебя бросила.

Наступила пауза, Лиза еще долго смотрела на калитку, а за ее спиной стояла Мария Павловна, чуть дальше – у лестницы – Кира Игоревна. Вдруг Лиза, без просьб и уговоров, слезла с подоконника и поплелась к лестнице. Девочка поднялась в группу, больше она не сидела на подоконнике, однако очень изменилась. Если раньше у нее была цель, она стремилась выполнить задание и сбежать на подоконник, то сейчас малышка все делала автоматически, как зомби.

– Вы ее сломали, – упрекнула Кирочка директрису, это был смелый поступок с ее стороны, она же дерзила начальству. – Лиза потеряна, безразлична, она тает на глазах.

Но Мария Павловна была мудрой женщиной, чтобы обижаться, к тому же она любила свою работу, а в работе обязательно появляются и ошибки. Как их исправить – вот в чем вопрос.

– Что вы предлагаете? – сняв очки и глядя в сторону, спросила она. – Думаете, на подоконнике Лиза обрела бы здоровье?

– Я думаю, лучше жить с надеждой.

– Это всеобщее заблуждение. Вы не знаете, что происходит с людьми, когда они теряют надежду. Вот тогда-то и приходит страшное заболевание – ненависть, о последствиях этого заболевания не будем говорить, они слишком хорошо известны. Так что же вы предлагаете, Кира Игоревна?

Щеки Кирочки покрылись красными и белыми пятнами, эти пятна выдавали волнение, а волноваться девушке нельзя было. Мария Павловна налила из графина воды в стакан и молча придвинула его к педагогу-воспитателю, когда та выпила половину стакана, указала на стул. Кирочка присела и взахлеб, опустив глаза, выпалила, чуть не плача:

– Я очень люблю Лизу, мне бы хотелось забрать ее отсюда. У меня есть квартира и небольшие сбережения, все досталось от деда. Мама с папой живут за сто километров отсюда, в небольшом городке, если нужно, я перееду туда. И мне предлагают удобную работу – разбирать архивы, я могу делать это дома, значит, моя дочка будет всегда со мной.

– А ваше здоровье? Оно позволит вырастить девочку?

– Я буду счастлива, а счастливые люди живут долго.

Директриса долго думала, в конце концов согласилась, главное – как поведет себя Лиза. Кира отправилась в группу, девочка сидела на кровати, обхватив коленки руками, она о чем-то думала, судя по ней, думы были невеселыми. Воспитательница предложила ей погулять во дворе, Лиза ничего не сказала, она просто слезла с кровати и пошла к двери. Эта молчаливая покорность, ставшая основой поведения малышки, и апатия ко всему, что ее окружало, выдавали моральный слом. Что-то нужно было менять в ее жизни, что могло бы оживить девочку.

К детскому дому прилегал симпатичный сад, где трудились старшие дети, имелся и огород, и живой уголок, и цветник. Они пришли в сад, собирали упавшие яблоки под деревьями, Лиза в подол платья, Кира в корзинку. И когда в очередной раз девочка высыпала яблоки в корзинку, Кира взяла ее за ручки и спросила:

– Лизонька, хочешь, я стану твоей мамой?

Малышка смотрела в глаза Киры, как смотрят взрослые люди, словно проверяя – не пошутила ли воспитательница? А потом подошла ближе и обняла Кирочку за шею, положив на плечо голову, это и было согласием.

С радостью девочку провожали взрослые, но при этом детей не было поблизости – нельзя. Когда Кира складывала вещи Лизы в чемодан, няня принесла тряпичную куколку, при этом высказала опасения:

– Не знаю, отдавать вам или оставить здесь?

– А что такое? – заинтересовалась Кира.

– С этой куклой она поступила к нам. Однажды я дала ее Лизе. Она смотрела на нее, смотрела, а потом как кинет в стену. И отвернулась. Ну, я забрала и спрятала.

– Я возьму. Мало ли? Вдруг кукла когда-то пригодится Лизе.

Свой пятый день рождения малышка встретила дома с мамой Кирой. Был торт, были новые друзья – две девочки и один мальчик, было весело. В их доме поселилось живое существо «весело». И Лиза смеялась, как не смеялась никогда в своей короткой жизни. Лиза почти не отходила от новой мамы, даже гулять на улицу выходила неохотно. Собственно, и Кира любила общество дочки, поручала ей мелкую работу по дому, читала книжки, ходила с ней на детские сеансы в кино. В общем, у них все шло как у людей. Потом Лиза пошла в первый класс с огромным букетом, училась на отлично, потому что это радовало маму. А еще летом они ездили в лагерь на Черное море и целое лето совмещали полезное с приятным – мама работала, а Лиза отдыхала и помогала ей.


– Что за кукла? – заострила внимание Надежда Алексеевна. – Тряпичная? Сшитая кустарно? Платье в горошек, да?..

– Не знаю, – подняла плечи Сати. – Я лишь передаю историю такой, какой мне ее рассказали.

Не поверила ей Надежда Алексеевна и кинулась в коридор, распахнула дверцы шкафов, нашла пакеты с вещами матери, которые она получила в больнице, и при этом бубнила:

– Кукла… Кукла… Где же она?.. Неужели это та кукла?..

Но старой тряпичной куклы не нашла. О, как жаль. Сейчас Надежде Алексеевне ошибочно чудилось: старая кукла способна многое приоткрыть, если бы нашлась. В миг раздумий и разочарования щелкнул замок, вошел Болотов, кинул ключи на столик и:

– Сати!.. Любимая!.. Я вернулся!..

А тут из-за угла вырулила нелюбимая Надя! У Болотова шок, беднягу так перекосило, что он вызвал своим жалким видом улыбку у родной жены. По прихожей проплыла «любимая» мужа, Надежда Алексеевна проводила ее насмешливым взглядом, перевела глаза снова на Валеру. Сцена в лучших традициях комедийного жанра.

– Пожалуй, я подожду тебя в машине, – сказала Сати Болотову, взяла ключи со столика, сняла свое пальто с вешалки и ушла. Жена не преминула поддеть мужа:

– Что же ты пальтишко не надел на свою «любимую»?

– Ты? – выдавил он. – Почему ты здесь?

– Как интересно, мой муж спрашивает, почему я – его жена – здесь, в своем доме. Он даже не в курсе, что его жену сегодня отпустили из следственного изолятора. Ба, да ты не рад, как я вижу? Извини, что помешала твоей идиллии.

В отличие от нее, измученной и резко постаревшей, он выглядел помолодевшим, посвежевшим, просто огурец с грядки. Валера попался, ему очень не кайфово, как выражается Артемка. Не так-то просто выбросить тридцать один год на помойку, троих детей, кучу нажитого добра. Нагадил-то Валера, оттого и зол, по прихожей ходит, ходит.

– Только не надо на меня так смотреть! – зарычал, видимо, оскорбленный освобождением жены блудливый муж.

Нет, Надежда Алексеевна не опустится до его уровня, пусть Валера бесится, а она будет хладнокровна.

– А как мне смотреть на подонка, мерзавца, негодяя и последнюю сволочь? Или считаешь, я как-то иначе должна рефлексировать на тебя? Ладно, мне гадил всю жизнь, но ты умудрился украсть у собственного сына девушку. Я не в восторге от твоей распутной Сати, но ты-то… папа! Ты потерял сына, Костю – это хоть понимаешь? Насколько мне известно, потерял и Артема.

Болотов прекрасно отдавал отчет, что жена права, и он стоит тех мерзких слов, которыми она щедро наградила его, но признать ее правоту… И подписаться под вердиктом жены? Ни за что!

– Остановись! – огрызнулся Валерий Витальевич. А в следующий миг он взял пример с жены и заговорил сдержанно: – Мне надоело слушать оскорбления. Я понимаю, тебе обидно, но что же делать, дорогая? Извини, я полюбил другую. Ну так случилось. Это Константину нужно подумать, почему от него – молодого и красивого – Сати ушла к его отцу, который старше на двадцать лет.

– Ой… Ой… – рассмеялась пока еще жена. – Сейчас начнешь распевать, что в постели ты – священный бык. У тебя главная сексуальная привлекательность – твои деньги…

– А вот тут ты, дорогая, ошибаешься! Потому что Сати по деньгам выше меня уровнем.

– Значит, она извращенка.

– Хватит! Хватит, я сказал!

– Действительно, хватит, наш скандал становится пародией на драму. Убирайся. И пока я здесь буду некоторое время жить, сделай так, чтобы я тебя не видела. Позже поговорим, как нам быть.

– Я решил развестись с тобой.

– Конечно, милый, конечно.

Она отправилась в ванную комнату, открутила краны и принялась сдирать с себя вещи, пахнущие несчастьем, болью, отчаяньем, все это вместе называется – тюрьмой. Входная дверь хлопнула? Наконец-то Валера убрался. Надежда Алексеевна все же проверила – да, прихожая пуста. Она закрыла дверь на все защелки, теперь снаружи в квартиру никому не проникнуть, больше ей сюрпризы не нужны. После она погрузилась в очень теплую воду и… заревела. Нюша ревела белугой, корчась, как от жуткой боли, она выла и рыдала, как никогда в жизни не приходилось ей реветь. И плевать, что слышат соседи. Она заболела ненавистью. И не знала, что с этим делать. А также Надежда Алексеевна ревела, расставаясь с прошлым, но не имела она настоящего и боялась заглянуть в будущее.


20
Другая жизнь

У них стало традицией пить кофе-чай в баре или кафешке, но это между делом, а дело – координировать действия, чтобы работать сообща в одном направлении. Из добряка Богдаша превратился в вечно хмурого и задумчивого Богдана Петровича, этим утром даже Артем, возмужавший за считаные недели, видно, роль окольцованного мужа ему понравилась, деликатно начал выяснять:

– Дядя Богдан, ты какой-то не такой… Может, мы с Эллой тебе мешаем, ты устал от нас, а?

– Дурак, – не скупился крестный на выражения. – Как посмел такое про меня подумать? Я расстроен, потому что вы уедете. Ты меня обидел. Марш в комнату искать фотки Сорокина и Маковца! И не надоедай больше с глупостями.

Соврал. Органично, как истинный артист соврал. А суть плохого настроения вот в чем: всякий новый шаг в расследовании приносит разочарования, сопоставимые с катастрофой! Ну не случайно туфли Эллы очутились в ночь убийства в квартире Инны. У Богдана Петровича остатки волос шевелились от ужаса, когда он в фантазиях видел Эллочку с опасной бритвой в руках, которой она режет шею… Так он мучился до тех пор, пока Чекин не подбросил мысль: а если и у Сати есть такие же туфли?

– Стоп, стоп! – рассуждал вслух Ярослав и находил новые утешительные слова для Богдана Петровича: – Таких туфель наверняка тысячи!

– Наверняка, – согласился тот, взирая на адвоката из-под нахмуренных бровей. – Но почему-то из тысяч обладательниц подобных туфель всего две девочки попали в семью, которая успешно развалилась. Одна девочка стала любовницей Валерки, вторая – женой Артемки. А до этого надоевшую любовницу кто-то банально прирезал. И вдруг туфельки Эллы! Марьяна их видела в час убийства у Инны! Я не верю в такие совпадения, в случайности и прочую нечаянную хрень.

Вот что отравляло жизнь – подозрения. Это яд, кислота, выедающая мозг, удушающая петля. Отсюда и дикая депрессия грянула – нелегко видеть в близких людях преступников, а в себе – обманутого дурака.

И вдруг сегодня Чекин еще издали, стоило зайти ему в кафе, подметил отличное настроение у Богдана Петровича. Садясь за столик, он пошутил:

– Что вижу! У вас задорный глаз, улыбка сытого кота… Вы меня пугаете. Неужели убийца Лопатиной пойман?

О, боже, сколько счастья выдал тот в одном монологе:

– Нет. Просто я выяснил: у Сати точно такие же туфли есть! Она купила две пары! Себе и Элле! Но у Сати размер 38. И ростом она – как Инна, а Элла ниже! Наша Эллочка не могла бороться с Инной на равных, она слабенькая девочка, воздушная, как эфир. И последнее! Девочке было двенадцать лет, когда убили Сорокина и Маковца, а Сати двадцать шесть тогда стукнуло! Фу-х, гора с плеч…

– То есть теперь у нас очередь Сати перейти в разряд убийц?

– Мне плевать на Сати, пусть хоть все преступления в стране на нее повесят, – радостно сообщил Богдан Петрович. – Лишь бы это была не Элла! Каково думать, что ты подсунул мальчику, которого нянчил с пеленок и считал сыном, исчадье ада? Эдак рехнуться можно.

Его счастье было так велико, что Ярослав не удержался от улыбки, завидуя детскости в этом большом человеке, да и любуясь им. Правда, Чекин, человек практичный во всех отношениях, поинтересовался:

– А вы спросили у Эллы, где они жили восемь лет назад?

Непонятно, что его рассмешило, но Богдан Петрович неожиданно расхохотался, махнул рукой и снова расхохотался, после этого сказал:

– Нет! Я как услышал, что у Сати есть такие же туфли… так от радости сюда побежал отметить. И вам позвонил.

Вон почему его неописуемое счастье накрыло – к рюмке приложился старый доктор. Да, на столе стояла длинная рюмочка, которую Богдан Петрович взял, а там – ни капли. Он подозвал официанта, тот принес еще.

– Ну-с… – поднял рюмку с водкой Богдан Петрович, став в одночасье серьезным. – Честно скажу, я устал. Ей-богу. В сущности, я свое дело сделал: Надю вытащил, Артемку женил и отправляю в самостоятельное плавание, они завтра уезжают, больше не могут тянуть с отъездом. Марьяну спрятал. Костя сам спрятался, а Валера… Валера идиот, но это уже его проблемы. Короче, вы там сами… Сати, Болотов, еще кто… сами решайте. Ага?

– Сдаетесь?

– Угу, сдаюсь. А что? Нельзя? Очень плохое внутреннее состояние от этого расследования, прямо душа горит.

– Ладно. Но вы узнайте у Эллы, где они жили восемь лет назад.

– Хорошо, хорошо! Обязательно.

Домой шел Богдан Петрович, напевая. Раньше он постоянно напевал, от пения только польза: настроение улучшается, положительные вибрации способствуют восстановлению организма. Однако холодно – осень шагает к зиме, хотя солнечно, но солнце совсем не греет. Он ускорил шаг, вскоре был дома. В прихожей стояли коробки, которые Артем обклеивал скотчем.

– Дядя Богдан, а я тебя жду. Дашь ключи от тачки? Мне нужно коробки отправить багажом.

– Извини, ключи утащил. Держи…

Артемка на лету поймал ключи, а Богдан Петрович отправился на кухню, которую украсила собой Эллочка, ей тоже понравилось быть женой. Смешные дети, он все равно видел их детьми, которые начали играть во взрослые игры. В сущности, пусть это будет игра – какая разница? Лишь бы она стала длиною в жизнь, ведь и так случается. Элла переворачивала на сковороде оладьи, улыбнулась ему. Богдан Петрович, принявший с утра на грудь, оказывается, страшно проголодался, он уселся на стул и потянулся за готовым оладушком. Элла сразу поставила перед ним тарелку и сметану. Уминая новый вид блюда, освоенного девушкой, он спросил, чтобы опять не забыть об обещании, данном Чекину:

– Детка, а где вы жили восемь лет назад?

– Восемь лет? – задумалась она. – Мне было двенадцать… На Урале. Тогда был еще жив дедушка.

– Дедушка? Помню… что-то Сати рассказывала про дедушку…

– Он нас воспитывал. Я его страшно боялась.

– Боялась? – изумился Богдан Петрович. Ему трудно представить, что внучка боялась своего деда. – Почему боялась?

– Не знаю… Но когда я слышала его шаги, забивалась в дальний угол, чтобы он не нашел меня. У нас был большой дом – больше, чем сейчас у Сати, его охраняли, но мы с сестрой не общались с этими людьми. Там имелось много мест, где можно спрятаться. Например, под крышей… под лестницей… в нишах…

– И все же мне непонятно, почему ты боялась его.

– Он не любил меня.

– Детка, ты не ошибаешься?

– Нет-нет, не ошибаюсь. Не любил. Он был похож на коршуна – такой же кривой тонкий нос, такие же глаза-колючки… губы у него были всегда с опущенными вниз уголками. Никогда не улыбался, никогда. Для меня была мука сидеть с ним за одним столом, я старалась всячески избегать застолий. К нам никогда не приходили гости, никогда… Только иногда какие-то мужчины заезжали к дедушке, он уходил с ними в свое крыло, куда нам с сестрой запрещалось заходить.

– Понял, твоя жизнь состояла из «никогда», – пошутил он.

Элла очень серьезно на него посмотрела безупречно прекрасными темными глазами, которые подернул туман воспоминаний, оттого грустными, и тихо сказала:

– Да. Моя жизнь там состояла из слова «никогда». Я даже в общую школу не ходила, ко мне привозили учителей.

– Домашнее обучение дорого стоит. И при всем при том дед не любил тебя?

– Не любил.

– А Сати?

– С ней он проводил много времени, но любил ее… не знаю. Мне кажется, дедушка никого не любил.

– Ну и что с ним случилось?

– Он умер почти семь лет назад. Онкология. Все имущество завещал Сати, я же идиотка…

– Не говори так. Никакая ты не идиотка, тебе неправильно поставили диагноз. Опять не веришь мне? Мне, величайшему доктору из всех докторов?!

Богдан Петрович рассердился не на шутку, хотя именно шутил, но девочка не умела отличать шутки от серьеза. Он отодвинул от себя тарелку, отвернулся, уложил локти на стол и пыхтел. Элла присела на вторую табуретку, положила свою ладошку на его запястье и поспешила заверить:

– Я вам верю, верю. Вы самый хороший, добрый, честный человек, мне такие замечательные люди не попадались.

– Потому что ты сидела дома. Изоляция прекрасная почва для неврозов, поэтому тебя накрывало, как ты говоришь. Тебе нужны были люди, общение, знание внешнего мира.

– Да, мне трудно сейчас все переиначивать… трудно привыкнуть ко всему-всему новому… Но мне эта другая жизнь нравится. Только Сати я обидела, а она такая хорошая… я очень люблю ее.

– Нет, милая, ты не обидела ее, не запускай вину в свою красивую головку. Просто ты выросла, Сати должна это понять и принять.

В кухню ворвался Артемка в куртке, схватил оладушек, засунул в рот, жуя, предупредил:

– Я поехал. Вернусь к обеду, если успею.

– А позавтракать? – расстроилась Элла.

Юный муж вытер тыльной стороной ладони губы, чмокнул жену в щечку и ринулся на выход, до них долетел его голос:

– Потом! У вас горит сковородка…

Хлопнула входная дверь, а Элла подхватилась: точно – сгорела партия оладий. Богдан Петрович оставил девочку бороться с дымом, а сам ушел в кабинет и позвонил Чекину:

– Девочки жили там восемь лет назад.

– На Урале?! Это уже очень интересно, очень. Но какой мотив подложить под наши подозрения?

– А я знаю? – вскипел Богдан Петрович. – Какой-нибудь. Вы адвокат, вы и ищите. А я простой детский доктор, не моя это сфера.

– Да ладно вам прибедняться. К сожалению, мотивы на сегодняшний день, Богдан Петрович, у двух фигурантов существенные – у Надежды Болотовой и ее мужа.

– Так загляните в завтрашний день!

На этом диалог закончился. Он улегся на диван, долго думал, в конце концов, с неудовольствием признал, что ему придется копаться в убийстве Инны и дальше. Не получится отойти, нет, не получится.

* * *

Сати лежала на животе, сунув под подушку руки. Нет, не спала. Она отдыхала. Валерий Витальевич слегка касался губами ее идеальной спинки. Что за секс был… Сати и отдается не как все женщины, всякий раз привносит некую новизну. Болотов и от нее в восторге, и от себя в восторге, от секса, само собой, в восторге. Не жизнь пошла, а сплошной восторг. Он сейчас на таком подъеме – горы свернет, реки вспять повернет, моря вычерпает одними ладонями! Вот что значит – настоящая страсть и слияние двух любящих людей. Суббота, никуда не надо бежать, не надо расставаться с Сати, только любовь… Ах, какая жалость, ей позвонили, когда он намерен был перевернуть ее на спину и целовать, целовать великолепное тело, губы…

– Да? – сонно промямлила она в трубку.

– Это Надежда Алексеевна.

– Что вы хотите?

– Хочу послушать вашу историю дальше.

– Я почти все рассказала…

– Почти – это не все. У меня здесь сторожей нет, а возле нашего дома кафе, я могу туда прийти. И вы приходите. Сейчас. Я буду ждать вас там.

– Как минимум я смогу подъехать через полчаса, если не будет пробок.

– Я подожду.

Сати перевернулась на спину, глядя в осоловевшие глаза Болотова, наполненные одним желанием – заняться любовью, и срочно, огорчила его:

– Прости, мне надо ехать на деловую встречу.

– Ммм! – застонал он, упав на подушки. – Какие дела в субботу?

– У бизнеса нет выходных, ты это знаешь не хуже меня. Дело на первом месте.

Он положил руку ей на грудь, начал ласкать и потянулся губами… Сати не расслабилась, она откинула одеяло, встала и направилась к выходу из спальни, поражая его воображение обнаженной фигурой. Да, эта женщина умеет управлять своими страстями и желаниями, Болотов тоже был когда-то таким, а сейчас переродился в ее послушного раба. Рабу предстояло мечтать о своей госпоже, он крикнул ей вдогонку:

– Я жду тебя здесь!

– Жди, жди, – тихо проговорила она, идя в гардеробную.

* * *

Кафе в полуподвале крохотное, но здесь чисто и даже уютно. Сати вошла, пронеслась взглядом по залу. Надежда Алексеевна сидела в углу, у неоштукатуренной кирпичной кладки, она тоже заметила девушку, но никаких знаков ей не подала. Сати шла к ней – красивая, уверенная, в шикарных шмотках, как инородное тело в маргинальном анклаве, потому обращала на себя внимание и редких посетителей и официантов. Не снимая пальто, она присела на стул, положила плоскую сумочку на стол и начала снимать лайковые перчатки, пристально глядя на женщину, которую жизнь немножко потрепала. Сати не извинилась, не объяснила, почему задержалась вместо получаса, как обещала, на час сорок, но это не столь важно.

– Что будете пить? – спросила Надежда Алексеевна, тем самым намекнув, что оплатит она.

– Ну… кофе, наверное. И воду минеральную.

Надежда Алексеевна подозвала официанта, он принял заказ. Заметив, как подрагивают руки у нее, Сати полюбопытствовала, попав в точку:

– Почему вы так волнуетесь?

Да, она волновалась. Очень. Но причину выставила другую:

– О… Это последствия заключения, не могу отойти. Я слушаю.

– Не понимаю, почему вас так зацепила история Лизы, вы же совсем не сентиментальны…

– Я тоже собираю нетривиальные истории.

– Хорошо, не буду спорить, – сдалась Сати. – Итак… мать и дочь… я имею в виду Кирочку и Лизу, в общем, жили прекрасно, как в сказке. Но в каждой сказке есть зло, их сказку испортила болезнь Киры. Когда Лизе исполнилось… кажется, тринадцать лет, ее мама сильно сдала. Знаете, о чем Кира больше всего волновалась?

– О чем же?

– Как без нее будет жить дочь.

– То есть Лиза?

– У Киры Игоревны не было других детей. Чувствуя свой близкий конец, она обращалась за помощью к родителям. Но они не в восторге были с самого начала от приемной дочери, считали, девочка разрушает и без того слабое здоровье Киры. И ничем не помогали ей. Бедные люди. Не понимали, что именно они подтачивают здоровье Кирочки, сокращая ей жизнь. Она просила, если с ней что-то случится, забрать Лизу к себе. Завещание написала, свое имущество она оставляла дочери. И однажды… отдала Лизе тряпичную куклу, просила сохранить ее. Кира полагала, что именно эта кустарщина когда-то станет доказательством происхождения девочки. В те времена генетический анализ виделся простым смертным фантастикой, потому мама Лизы надеялась на игрушку, что однажды родная мать по этой кукле узнает свою дочь.

– И она умерла?

– Через три месяца. К сожалению, люди уходят, а хорошие уходят почему-то рано. Родители и братья похоронили Киру, а Лизу вернули в детский дом. Разумеется, захватили квартиру, тогда это было несложно, кругом царил беспредел по принципу: кто сильнее, тот и прав. Для девочки началась другая сказка – тягучая и бессмысленная тоска, которая продлилась год. Но однажды… а было это ровно двадцать лет назад…

Высокий мужчина с профилем тевтонского рыцаря, гордо посаженной головой, худой и статный, в длинном пальто из тонкой кожи сидел напротив директрисы. Признаться, она робела перед этим человеком с глубокими полосами морщин на ввалившихся щеках, придававших суровый вид. Ему было не меньше пятидесяти, но казалось, живет он вечно, уж тысячу лет точно есть на его счету. Халилов излучал власть. Безраздельную и абсолютную. Из его небольших зорких глаз лился фантастический холод, отчего у Марии Павловны пробегал мороз по спине, она цепенела перед ним, что было не столь уж и глупо. Время настало сложное, бесы полезли из всех щелей, многие тянули корявые лапы к детям. Между тем этот человек вызывал почтение и уважение – вот такой парадокс.

– Выбрали? – спросила она, стараясь не глядеть в его лицо.

– Да, – коротко сказал он. Ткнул пальцем в альбом и придвинул его одним жестом к директору.

– Девочку зовут Лиза. Но ей же четырнадцать лет, могут возникнуть проблемы, к тому же девочка проблемная…

– Мне нужна эта девочка. Она очень красивая, умная, здоровая физически, стойкая.

К тому времени получила распространение болезненная страсть к нимфеткам. Если раньше эти люди оставались в глубоком подполье, боясь наказания, потому о них мало кто знал, то с переменами в государстве свобода взламывала все двери. И Мария Павловна, человек вполне себе порядочный, безусловно, не без ошибок и заблуждений, не могла отдать в руки извращенца девочку, которой и так досталось пережить немало. Директриса набралась мужества, опустив глаза, чтобы Кощей Бессмертный напротив не заколдовал ее, выпалила:

– Поставим вопрос иначе. Для чего вам Лиза? Что вы хотите с ней делать? Вы… любите девочек вместо женщин?

Он молчал. И ей пришлось поднять на него глаза и выдержать немой гнев. Только после паузы он отчетливо произнес:

– Разве я произвожу впечатление развратника?

А ведь действительно на развратника не походил.

– Простите, – сказала Мария Павловна. – И все же ответьте.

– Лиза – копия моей дочери. Она погибла вместе с моей женой и сыном. Это было давно. Сейчас я хочу, чтобы вы представили меня девочке как ее родного дедушку, который долго искал свою внучку. Ваша услуга будет хорошо оплачена…

– Я взяток не беру.

– А это не взятка. Это помощь вашему дому. Деньги можете раздать сотрудникам, потратить на питание детей, ведь сейчас большие трудности.

Он говорил правду, трудности были, и серьезные, зарплаты не выплачивали месяцами, но и на снабжение детских домов деньги постоянно задерживали. Как будто детям можно объяснить, что сегодня не из чего готовить еду, а вот через неделю или две вы, может быть, наедитесь. Если б не педагоги, водители, нянечки и все, кто работал в этом детском доме, детвора стала бы пухнуть от голода. Работники тащили из дома все, что у них было, порой отрывая от собственных детей, потому что иначе нельзя. Некоторые нувориши тоже оказались не без сострадания, они подкидывали продукты, одежду, деньги. В этом смысле даже один пристроенный ребенок, которого будут кормить и воспитывать, – большая удача и для детдома, и для самого ребенка. Но гарантировать счастливую жизнь ребенку никто не рискнул бы, так как вскрывались и аморальные стороны усыновлений.

Мария Павловна вряд ли решилась бы на сомнительный шаг, но ее уговаривали со всех сторон: мол, деньги господина Халилова станут огромной поддержкой, ведь детям нужно что-то есть, кстати, каждый день и хотя бы три раза. Одна почти взрослая девочка против голодной оравы, живущей на трех этажах… И директриса продала Лизу. Потому не вышла проводить ее – понимала, что сделка (пусть ради детей) подлая.

А Лиза села в шикарный черный автомобиль с водителем, радуясь переменам. Ехала она рядом с дедушкой на заднем сиденье, потом летели самолетом. Она думала, как же ей повезло, и с грустью расставалась с теми, кому не повезло и, скорей всего, никогда не повезет. Ее привезли в роскошный дом за высоким кованым забором, показали комнату. Сказка началась? Нет…

Начались каждодневные тренировки. В обычную школу она не ходила, там, считал дедушка, набираются всякой дряни, а не учатся. Некоторые предметы преподавал он – литературу, алгебру и геометрию, остальные предметы – нанятые учителя. Лиза два раза в год сдавала экзамены в общеобразовательной школе, причем дедушка требовал от экзаменаторов, чтобы те спрашивали с девочки строже, чем с обычных учеников. Ее возили на танцы, учили играть на гитаре и пианино, петь, этикету, подавать себя…

Лиза взрослела и чаще задавала себе вопрос, не решаясь задать его дедушке: ЗАЧЕМ ВСЕ ЭТО ЕЙ?

Она была умной девочкой, поняла, что он преследует какую-то СВОЮ цель, которую хочет осуществить через нее. Также она догадалась, что этот человек ей не родной дед. Когда он уезжал, она пробиралась в его кабинет, пробовала открыть ящики стола, шкафы, чтобы найти подтверждения своим догадкам. Случалось, ее накрывала строптивость, тогда она оставалась без ужина, а то и проводила пару дней в подвале, завернувшись в тонкое верблюжье одеяло. Сбежать не могла, дом охраняли, а сбежать тянуло все чаще и чаще.

Дедушка занимался каким-то бизнесом, кстати, не в одном направлении работал, Лизу не посвящал в свои дела. Его, как и многих толстосумов, пытались привлечь к благотворительности. И он иногда помогал. Однажды его пригласили в детский дом, он туда поехал вместе с красавицей семнадцатилетней внучкой.

И там Лиза увидела в окне хорошенькую маленькую девочку, она стояла на подоконнике, поставив ладошки на стекло, и неотрывно смотрела во двор, на входную калитку в заборе. Внезапно проснулась память, Лиза вспомнила себя, как точно так же, сидя на подоконнике каждый день, ждала маму, вспомнила и ту, которая подарила ей много любви – Кирочку, а потом страшный день – похороны, снова детдом. Весь день Лиза не поднимала головы, потому что тихо плакала, а когда сели в машину, дедушка строго спросил:

– В чем дело? Почему ты раскисла?

– Я видела девочку в окне… она такая несчастная. Я тоже сидела, как она… Мне было так плохо… Вы богатый человек, у нас много места… Возьмите ее к нам… пожалуйста.

– Хорошо, я подумаю.

Откуда ей было знать, что весь спектакль с походом в детдом и девочкой в окне организовал дедушка, чутко уловивший строптивость внучки? Строптивость непредсказуема, а он поставил цель, ему нужна была Лиза. На нее ушло много средств и времени, рисковать он не хотел, а потому придумал способ подчинить внучку полностью. Дед изучил Лизу до тонкостей, знал, на какие струнки надавить, чтобы получить результат. Только умирая, признается, что он первоклассный манипулятор, а тогда…

Тогда Лиза потеряла покой, девочка в окне с маленькими ладошками на стекле и несчастными глазенками виделась ей даже во снах. Изредка она напоминала о ней деду, тот кивал и – больше ничего. Но однажды он привез малышку и разрешил Лизе побыть с ней. Она занималась девочкой и день, и два, и три, как занималась ею мама Кира. А в начале четвертого дня дедушка позвал ее, в кресле сидела малышка, увидев Лизу, заулыбалась, залепетала, он сказал:

– Прощайся с ней, ее сейчас отвезут назад.

– Как! Почему? Вы же обещали…

– Я обещал подумать. Ты забросила учебу, занялась живой игрушкой, как какая-то нянька! А у тебя есть обязанности передо мной. Я не люблю попрекать, но разреши напомнить. Содержат здесь тебя, как принцессу, ты ни в чем не нуждаешься. У тебя есть своя комната, все необходимое для учебы, о тебе заботятся, ты не знаешь даже, что значит подмести пол, постирать одежду, приготовить еду. Кто еще из детдомовцев живет так? Вряд ли найдешь.

Да, все правильно, у нее есть все. Только нет друзей, не с кем поболтать о пустяках, обсудить прочитанную книгу или кино, не с кем посоветоваться чисто по-дружески.

– Прошу вас… – И по щекам Лизы потекли слезы.

– Нет! – Через минуту, понаблюдав за мучениями внучки, он произнес фразу, выделив каждое слово: – Ты плохо просишь.

За эти дни она настолько привязалась к малышке, что отказаться от нее было равносильно катастрофе. Когда-то директриса уничтожила ее несколькими словами: «Она тебя бросила». И все – мир рухнул, умер, стерся. Также могло и сейчас случиться, только теперь бросила бы она маленькое существо, которое уже все понимает и с надеждой смотрит на нее. Почему столько переживаний возникло? Просто Лиза видела в ней себя, жалела в ней себя, любила в ней себя! И наивно хотела отплатить за то добро, которое получила от Киры. Да, Лиза решила стать Кирой для девочки, а вовсе не с живой куклой играть. Немаловажна еще одна тонкость – ей было жутко в этом доме, она чувствовала себя здесь одинокой, слабой, беззащитной, здесь никогда не проходило чувство опасности. Но если будет кого защищать и о ком заботиться, то и ее силы удвоятся – так она думала и не ошиблась.

Дедушка не любил повторять дважды, поэтому Лиза каждую его фразу пропускала через себя несколько раз, гадая, что он хотел сказать между словами. «Ты плохо просишь» – разве это не намек, что она может выиграть битву за малышку?

И тогда Лиза стала на колени. Да, она стала на колени, тем самым умоляя тяжелого и сурового, неласкового и неразговорчивого, а иногда и жестокого человека оставить ребенка. А как еще попросить?

Дедушка вышел из-за стола, подошел к ней. Он стоял перед Лизой на широко поставленных ногах победителя, заложив руки за спину, стоял, словно скала. Как же стало страшно в тот миг Лизе, казалось, он готовился съесть ее. Но не съел, к счастью, а поставил условия, он имел право ставить условия:

– Обещаешь подчиняться мне беспрекословно?

Она часто закивала головой: да, обещаю.

– Хорошенько подумай, сможешь ли ты выполнить наш договор, ведь будет нелегко. Итак, обещаешь ли ты делать все, как скажу я, терпеть и стараться? (Конечно, она снова закивала.) Ни капризов, ни слов «не хочу» я не услышу от тебя? Учти, если хоть раз нарушишь наш договор, я выкину твою живую игрушку в реку – зачем ей жить среди убожества? Если же ты обещаешь выполнять мои условия, я найму няньку для девочки тебе в помощь.

– Я обещаю, вы никогда не пожалеете…

– Встань.

Она поднялась на ноги, понимая, что с этой минуты начинается выполнение пунктов договора. Их немного, но они станут тяжелым испытанием. Тем временем дедушка, подойдя еще ближе, внушительно сказал:

– Запомни на всю жизнь: никогда (!) не стой на коленях. Что бы ни случилось, а на колени не становись. Ты должна ставить людей на колени.

– Я запомнила.

– Но чтобы ставить людей на колени, нужно многое уметь.

– Я научусь.

– Начнем с имени. Мне не нравится твое имя. Помнишь – как вы яхту назовете, так она и поплывет? Это действительно так. Твое имя слабое, оно делает тебя уязвимой. Я дам тебе другое имя…

Он задумался, неспешно прохаживался мимо малышки, грызущей печенье, от которого летели во все стороны крошки. Девочка его не занимала вообще, он даже мимоходом взгляда на нее не кинул. Лиза догадалась: сейчас дедушка не разыгрывал перед ней сиюминутный поиск, имя найдено давно, возможно, он думал, насколько соответствует новое имя Лизе. Что ж, идея неплохая, она не прочь избавиться и от имени и от всего, что напоминало ей о прошлом.


21
А вот и сюрприз

На мониторе Артем открыл фотографию. Запечатлен на ней некий праздник в ресторане, на заднем плане видны накрытые столы, но пространство первого, второго и третьего плана занимают люди. Они танцуют. На первом плане мужчина с внешностью мальчиша-плохиша, съевшего бочку варенья, и не одну. Его круглая физиономия аж лоснится, на отшлифованных щеках задержались блики света, он улыбается, держит за талию бедрастую и грудастую женщину в красном платье и с красным ртом.

– Это Маковец, – комментировал Артем. Затем щелкнул мышью, открылось еще одно окно, затем еще. – Отмечал свой последний день рождения, через месяц был убит в загородном доме.

– А где?.. – не закончил Чекин. В связи с новыми фактами его срочно вызвал Богдан Петрович. – Я не вижу.

– Честно скажу, я тоже не увидел бы, – сказал Артем, обернувшись назад. – А Элла сразу заметила. Вот она…

Он обрисовал курсором молодую женщину на третьем плане, которая танцует с молодым человеком, а смотрит, как всем показалось, на Маковца. Но изображение нечеткое, Чекин досадливо потряс руками перед монитором:

– А нельзя сделать четче? Или современная техника – миф?

– Пробовал. Сейчас покажу… Учтите, я выжал из фотки максимум. Вот что получилось… Фоткал-то любитель. Как вам? Больше нигде наша подруга не засветилась, во всяком случае, я не нашел пока.

Новый снимок, где молодая женщина одна… Да, это Сати, хотя все равно идеальной четкости Артему не удалось добиться. Тем не менее ее уже спокойно можно различить и узнать.

– Значит, она… – произнес Чекин, его перебил Богдан Петрович:

– Э… Ярослав, идемте ко мне в кабинет…

– Дядя Богдаша, вы меня за дурака держите? – ухмыльнулся Артем. – А я давно догадался, почему вас клинит на этих картинках. Тоже мне, конспираторы. Вы так орете в своем кабинете, что мне приходилось Эллу отвлекать всеми способами. Вот она абсолютно не в курсе. Так что продолжайте при мне, я вам еще пригожусь.

– Все равно двигаем в кабинет, там места больше, – настоял Богдан Петрович. – И кухня далеко, а то вдруг Элла услышит нас?

Перешли. Артем на всякий случай захватил ноутбук. Самое интересное, когда все трое расселись, идей никто не торопился высказать, что возмутило Богдана Петровича, но претензии у него были к одному человеку:

– Ярослав! Мы ждем!

Тот сидел в кресле в пассивной позе – вытянув ноги вперед, подперев скулу кулаком. Даже не пошевелился, однако промямлил:

– Чего?

– Как чего! Бегите к Комиссарову, скажите, что убийца найден!

– Вот сижу и думаю: каким образом доказать, что убийца найден?

Богдан Петрович обалдел. У него ум за разум зашел, в первый момент не мог произнести ни одной буквы из богатого русского алфавита, лишь смешно выписывал руками круги в воздухе. Однако ни Артем, ни Ярослав даже не улыбнулись. Через некоторое время Чекин, понимая, что в данных непростых обстоятельствах нужно суетиться, иначе эти обстоятельства могут подсунуть жирную свинью, повернул голову к парню и поинтересовался:

– Элла что-нибудь рассказывала о Сати?

– Она любит сестру и ничего плохого о ней не знает, – ответил Артем. – А вы уверены, что Сати этих мужиков… кх!

Он провел большим пальцем по горлу и уставился на Ярослава, поглаживая поверхность ноутбука. М-да, заполучить родственницу, за плечами которой рюкзак с убийствами, не айс, совсем не айс. Тем временем Чекин обдумал ответ и сказал:

– Пятьдесят на пятьдесят.

И тут прорвало Богдана Петровича:

– Как пятьдесят на пятьдесят?! Артемка нам такой неожиданный подарок сделал! У нас все доказательства!

– Какие? – уставился на него Чекин. – Думаете, мне не хочется положить конец этому делу и снять обвинения с Болотовых? Я на вашей стороне, но! Видимых мотивов у Сати нет. Улик против нее нет. Если она убила тех двоих на Урале и не попалась, то, уверяю вас, у Инны тоже не оставила следов, в отличие от Болотовых. Между прочим, на фото из Интернета могла оказаться очень похожая на Сати женщина.

– Но туфли…

– Ерунда, – не дал ему договорить Чекин. – Мы на основании чего думаем, что убийца Сати? На основании сведений, которые выудил Артем. Сведения ценные, но они не доказывают, что именно Сати прикончила мужиков. Да, она жила там, да, мы получили фото праздника в кабаке, где есть и Сати. Мало!

– Инна убита тем же способом, – вступил в спор Богдан Петрович. – И познакомилась она с Болотовыми специально! И туфли, ее туфли стояли в квартире Инны на момент убийства!

– На туфлях было написано, что они принадлежат Сати? – уперся и Чекин. – Туфли видела Марьяна, но она подозреваемая и будет делать все, чтобы выгородить себя. Поймите, Богдан Петрович! Это будут говорить адвокаты, которых наймет Сати, если мы обвиним в убийстве ее. Нужны неоспоримые улики! Стопроцентные! Против которых никто не посмеет возразить. Иначе эта акула выставит такой счет всем нам… не расплатимся с ней до конца жизни. Улики Надежды Алексеевны перевесят все наши доводы. Проще доказать, что убил Валерий Витальевич, но не Сати.

– А вы сами как думаете? – подал голос Артем. – Сати убила?

– Думаю, мне этого хочется, как хочется твоему дяде Богдану. Так! – Чекин, хлопнув себя по коленям, поднялся. – Артем, ты отпечатал фото банкета, статьи об убийствах?

– Только статьи принтанул, – подскочил юноша. – Сейчас сделаю, все компроматы на компе в моей комнате.

Он убежал, а Чекин, заложив руки в карманы брюк, вздохнул:

– Поеду к Комиссарову. Попробую убедить его принять за основу еще одну версию – Сати. Не уверен, что уговорю…

– Попытайтесь, – сказал Богдан Петрович, уверенный на все сто процентов: Сати дьяволица. Без неоспоримых улик уверен.

* * *

Кофе Надежды Алексеевны остыл, она ни разу не пригубила чашку, а стакан с водой опустошила. Каждая пауза, во время которой Сати неторопливо подносила чашку ко рту, давалась женщине нелегко, изнуряла ее. Оставалось наблюдать за собеседницей, одновременно признать, что у Надежды Алексеевны близко нет того лоска, изящества, красоты в жестах, движениях, манере говорить. Как тут не посочувствуешь Валере, ведь не ради же него эта дива легла с ним в постель, у мужа явно съехала крыша. Тем временем Сати заказала еще чашку кофе, затем остановила взгляд на Надежде Алексеевне:

– Дальше хотите послушать?

– Конечно.

– Вам будет очень неприятно…

– Переживу.

– Как хотите. Мы остановились на имени…


Дедушка взял ее за плечи и сказал, глядя в глаза:

– Теперь тебя будут звать Сати. Это имя сильное, имя тех, кто чтит долг, кто служит делу. Имя умных женщин, принимающих правильные решения. Оно означает верность, преданность, выносливость, терпение. Как тебя зовут?

– Сати.

– А ее… – указал он пальцем на малышку, – будем звать Эллой, что означает свет. Для тебя она станет светом, который ты, надеюсь, будешь беречь, не так ли? Мне импонирует твоя самоотверженность, но помни: это не кукла, Элла человек. Вы будете сестрами. Теперь ты отвечаешь за нее и за себя. Няньку выберешь сама, женщин будут привозить к нам, но не спеши. На сегодня все. Забирай Эллу и уходи, я хочу остаться один…


Надежда Алексеевна едва не задохнулась, ей срочно понадобился воздух, однако выскочить на улицу и глотнуть кислорода – ноги отнялись. При всем при том она нашла в себе силы вымолвить:

– Значит, ты та самая Лиза…

– Лизой я была семнадцать лет, остальные семнадцать я – Сати. Вторая половина сознательная, стало быть, главнее первой. Так что… не помню, кто такая Лиза.

– Ты приехала сюда мстить мне?

– Мстить?

Сати рассмеялась. До сегодняшнего дня Надежда Алексеевна не слышала ее смеха и слегка поежилась. Не от страха, нет. От ощущения своей никчемности, бесполезности, запоздавшей совестливости. А Сати смеялась… так смеются уверенные в себе и удачливые люди, победители и те, кто всегда над остальными, как сейчас эта молодая женщина над Надеждой Алексеевной. Да, в ней есть сила, твердость, решительность, уверенность.

– Если бы я хотела только отомстить… – отсмеявшись, но на улыбке произнесла Сати. – Поверьте, вы давно лежали бы на кладбище. Не исключено, что вместе со своим благородным семейством. Месть – это слишком просто, а я не люблю простые задачи. Вам больше не интересны дальнейшие события в жизни Лизы-Сати?

– Напротив.


Прошло пять месяцев, Сати исполняла договор прилежно, без пререканий, лишних вопросов не задавала. Выходных у нее не было, ну, по воскресеньям давалась пара часов свободного времени, это же мизер. Ко всем дисциплинам прибавились занятия по самообороне, изучение бухгалтерских секретов. У нее почти не оставалось времени видеться с Эллой, но, даже устав до смерти, Сати умудрялась подняться в детскую и поцеловать на ночь малышку, прочитать ей коротенькую сказку. Да и вообще, любую свободную минутку она уделяла девочке, компенсируя отношение к Элле Халилова. Он воспринимал ребенка как игрушку, каприз, не более, но этот каприз удерживал воспитанницу от своенравия.

Однажды вечером дедушка призвал к себе Сати, предложил ей сесть с ним рядом. Обычно девушка стояла перед ним, как школьница перед директором, а он находился за письменным столом, она выслушивала задания и замечания только стоя. В тот день что-то изменилось, он был доволен успехами «внучки», а потом начал с неожиданного вопроса:

– Тебе скоро восемнадцать лет, я могу с тобой говорить как со взрослым человеком и рассчитывать на твое понимание?

– Да. – Она привыкла разговаривать с ним короткими фразами.

– Надеюсь, догадалась, что твое появление здесь не случайное?

– Догадалась.

– Да, у меня есть цель, которую я могу осуществить с твоей помощью, и, надеюсь, твоя благодарность оправдает мои надежды.

Он всегда говорил сложно для понимания молоденькой девушки, Сати за много лет научилась не только слушать и кивать, но и вникать в то, что сказано им. А сказано достаточно, она готовилась принять новую экзекуцию.

– Я вас слушаю. – Сати дала понять, что надежды оправдает.

– Чтобы получать власть над мужчиной, нужно владеть всеми женскими приемами. И самый тупой мужик тянется к красивой, образованной, умной женщине, но не всякому по карману и по интеллекту завладеть такой. Да, не всякому, не считая богатых. Состоятельный мужчина, даже с нулевым интеллектом, полагает, что если не возьмет женщину своими достоинствами, возьмет деньгами. Управлять мужами – большое искусство. И путь к управлению лежит через постель, через любовь. Тебе предстоит на себе прочувствовать тот экстаз, который притягивает мужчин и женщин друг к другу. Но всему нужно учиться. С сегодняшнего дня…

Сати было четырнадцать, когда он забрал ее, девочку не раз зажимали в углах пацаны, а девчонки постарше уже откусили от сексуального пирога и делились впечатлениями. Так что о чем пошла речь, представление она имела. Однако думала, что учителем в интимных делах станет дедушка Заман, и ошиблась. В кабинет вошел молодой мужчина, внешне – впечатляющий (правда, на любительницу), и Сати с облегчением вздохнула. Конечно, ее не радовала ближайшая перспектива лечь в постель фактически с первым встречным, не имея возможности ни узнать его поближе, ни полюбить хоть чуточку. Было страшно. Но она так рассудила: через это проходят все, потом понравится, как нравилось старшим девчонкам в детдоме…

* * *

Чекин следил за реакцией Комиссарова, это было потрясающе занимательное зрелище. Физия – просто партитура, только вместо нот на ней эмоциональное движение – глазки забегали и мечтательно остекленели, уголок губ дернулся несколько раз, редкие брови сдвинулись вверх, а потом соединились на переносице… Хочется, очень-очень хочется новую версию сцапать, раскрутить, в результате залезть на пьедестал гения сыска и уже оттуда не спускаться. Так ведь раскрыть не только местное преступление, а оно уже вот – на ладошке лежит и дожидается, когда основных фигурантов прихлопнут, но еще и два убийства восьмилетней давности… Тщеславная натура Комиссарова дышать перестала, чтоб не спугнуть возлюбленную женщину, которая так редко посещает смертных – желанную удачу. Не повезло Комиссарову в жизни, облик – жалость вызывает, характер – плюнуть хочется, одной работой и спасается, работой он берет реванш у несправедливости. Наконец Лев Демидович перевел стеклянные глаза на адвоката, в них загорелся огонек… грусти.

– Нет улик, – вымолвил он с обидой, вызвав у Ярослава, как ни странно, чувство сострадания. – А если взять у нее отпечатки? В квартире Лопатиной обнаружено столько разных пальчиков… Ну, Болотов – понятно. А остальные неизвестные. Я тогда еще подумал: а не собрать ли коллекцию отпечатков всего семейства? Сразу, знаете ли, подозрения на жену Болотова легли. В самом деле, почему она не могла убить молодую и красивую соперницу? Сплошь и рядом такое случается. И вдруг бомба: мы получили отпечаточки матери и деток! Свежак к тому же! Четкие! А потом и свидетели появились. Отпечатки – улика серьезная.

– Не стоит обольщаться, Сати умна. Если она совершила преступление в квартире Лопатиной, то отпечатков не оставила.

– М… да… Логика есть в ваших рассуждениях, логика железная. Похоже, вы правы. Но логику к делу не пришьешь, туда шьются вещественные доказательства.

Комиссаров повесил нос буквально – едва им не касался поверхности стола. Чекину не намекнул, мол, проваливай, тот и не двигался, ему хотелось уйти только с результатом, о котором Ярослав до поры до времени помалкивал. Но вот Комиссаров выпрямился, и адвокату стало понятно: следователя осенило. Лев Демидович числился личностью неоткровенной, козырь он всегда оставлял на час Х, которым рубил наповал. Но сегодня, видимо, решил отплатить Чекину доверием за новую версию:

– У нас есть зацепка. Правда, слабенькая.

– Какая? – заинтересовался Чекин.

– Подруга. Подруга Лопатиной Инны.

– О… – хохотнул Чекин. – Знаете, сколько мы ее искали?

– Ничего, поищем еще. Теперь мы знаем, кого искать, вот и поищем. Если рассматривать с позиции вашей версии, то ею могла быть… эта… как ее?.. Сати? Если у этой дамы была цель, она же могла познакомиться с Лопатиной, войти к ней в доверие, так? И, став подругой, могла прочесть сообщение Надежды Болотовой от имени мужа, тайком отправить детям приглашения, а потом заявиться к Лопатиной к часу всеобщего свидания… и сделать подозреваемыми хренову кучу народа.

– В логику ваши рассуждения укладываются, – согласился с ним Чекин. – Но я не знаю, как найти доказательства.

– Улики… да… – мечтательно закатил глаза к потолку Комиссаров, а Чекин вспомнил всеобщее мнение о нем: славу Лева любит больше денег. – Как фамилия нашей роковой женщины?

– Сати Халилова. Такая же фамилия была и у Эллы, я видел ее документы.

– Паспорт, полагаю, у Сати на эту же фамилию?

– Думаю, да. А зачем вам?

– Номер телефона этой дамы у вас есть?

– Да. Я с ней не связывался, но записал, когда сюда ехал.

И вдруг наступило преображение маленького человечка в фигуру более значимых масштабов, чем он есть. Комиссаров, показалось Чекину, даже вырос, раздался вширь – вот что делает с человеком творческая мысль, профессиональный полет к результату. А почему следователь не может быть творцом? К данной профессии тоже необходимо иметь талант, призвание. И говорил он теперь четко, быстро, ставя в конце предложений точку и одновременно пронзая указательным пальцем воздух:

– Сим-карту получают с паспортом, стало быть, фамилия должна быть подлинной. Но не факт, нет, не факт. В любом случае номер, которым она пользовалась, у нас есть. Сделаем запросы операторам связи и получим все-все-все данные, касающиеся и номера, и фамилии. Таким образом выясним, созванивалась ли Сати с Инной Лопатиной. И если да, то это будет уже уликой.

– Косвенной, – спустил его на землю Чекин.

– Когда косвенных улик слишком много, они перестают быть таковыми, а указывают на преступника.

Слава богу, Комиссаров не потерял куража, значит, дело пойдет. Чекин решил, что настало время осторожненько поторговаться:

– У вас теперь есть реальная подозреваемая. А Болотова Надежда, ее сын Константин и дочь Марьяна могут вернуться к обычной жизни, не так ли?

Комиссаров поднял брови, словно впервые слышал эти имена! Вот человек: и Сати хочется ему уличить, и Болотовых засадить, просто ненасытный.

– Попозже, – выдавил он из себя с неохотой.

– Давайте сейчас эти вопросы решим? – не унимался Ярослав. – Вы же прекрасно понимаете, что Болотовы очутились у Лопатиной в результате подлой интриги и как раз за несколько минут до убийства Инны.

– Вы правы, но… мотива нет.

– Пока нет. У вас теперь все козыри в руках! А мотивы появятся, я не сомневаюсь. Берите Сати Халилову, но Болотовым дайте возможность свободно передвигаться по городу, они никуда не денутся. И еще нужно вернуть Лозовому сумму залога за Надежду Болотову.

Следователь задумался… И это хорошо, хорошо. Значит, сомневается. А раз сомневается, то взвешивает все за и против, стало быть, есть надежда – виват!


22
Мата Хари номер два

– О боже, – глядя на часики, сказала Сати. – Мы засиделись. Звонит ваш муж, Надежда Алексеевна. Ответить?

– Как хочешь.

– Не буду.

Сати улыбнулась ей. Как мило – «не буду отвечать вашему мужу»! У нее здорово получалось в скользких ситуациях, когда другие люди теряются и смущаются, выглядеть комильфо. Надежде Алексеевне, например, стало неловко при упоминании о муже-идиоте, а Сати плевать, она свободна от условностей. Однако пора было дослушать до конца и главное – выяснить (если скажет), каких бед еще ждать от нее. Не зря же Сати осчастливила Надежду Алексеевну развернутым рассказом о себе.

– Он менял мужчин, – без просьб продолжила Сати. – Чтобы я спокойно относилась к разным партнерам.

– То есть он продавал тебя? – ужаснулась Надежда Алексеевна.

– Нет, он покупал их для меня.

– И зачем же Халилов потратил столько времени, средств, обучая тебя стольким премудростям? – спросила Надежда Алексеевна.

– Мечтал уничтожить двух подонков. С моей помощью. И на это дедушка положил больше двадцати лет.

– Больше двадцати лет?! Ничего себе! Хм, да… нормальным его не назовешь. Он же был богат… Почему не нанял киллеров? Они успешно осуществили бы его мечту.

– У каждого человека свои критерии, отсюда и своеобразные поступки. Однажды он велел мне собираться…


К тому времени ей исполнилось почти двадцать четыре года. Был перелет на Урал, потом поселились в особняке, привыкали к новому месту. И, конечно, настал день, когда Халилов вызвал Сати после ужина. В гостиной накрыли маленький столик, на нем стояло вино (пить уметь тоже ее учили), фрукты и кое-какие закуски. Старик Халилов налил Сати и себе, они выпили по глотку вина.

– Вот ты и взрослая, – сказал он. – Ответь, я тебя обижал?

– Нет, что вы.

Если не считать каждодневных изматывающих тренировок, отсутствия человеческого тепла, жестких правил, изоляции и прочих мелочей, делающих жизнь разнообразной и интересной, то о каких обидах может идти речь? Спасибо, с Эллой не разлучал. А девочка выросла, правда, была странноватой: то пугалась, то замыкалась, то впадала в истерику без причин. Позвали врача, он поставил диагноз: аутизм в легкой форме, но проблем и с легкой формой полно, хотя среди подобных людей и гениев полно.

– Настало время тебе отдать долг. Я болен, скоро умру. Все, что ты видишь и что есть у меня, станет твоим. Согласись, это царский гонорар за услугу, которую ты мне окажешь.

– Я готова сделать все, что вы скажете, без гонорара.

Она не кривила душой и согласилась бы выполнить любое его задание – Халилов воспитал ее преданной рабыней. Но где-то внутри Сати рассчитывала, что в один прекрасный день, выполнив свою миссию, получит возможность идти на все четыре стороны. И она, захватив Эллу с парой чемоданов, уйдет далеко-далеко пешком. Наивная.

– Иметь деньги и крышу над головой лучше, чем ничего не иметь, – сказал Халилов. – Ты не знаешь, что такое нищета и работа с утра до ночи за кусок хлеба. Кроме тебя, мне некому оставлять имущество, но я хочу до того, как умру, получить свою радость. Очень давно я занялся бизнесом, и успешно, как ты понимаешь. Рынок в те времена был дефицитным, его следовало заполнять абсолютно всем, в чем нуждается человек, и даже сверх того. Я отлично справлялся с поставленной задачей, у меня появились и собственные производства, мне везло. Потом предложил трем друзьям, соседским пацанам, помогать мне. Они младше меня, но были полны желания работать и энтузиазма, а любому бизнесмену нужны верные люди, кому спокойно можно доверить деньги, жену, дом, жизнь и детей. Ребята проявили себя с лучших сторон, дела шли в гору, но все закончилось одним махом. Я не держал личную охрану, считал это позерством, да и врагов у меня не имелось, жил спокойно. Однажды с семьей выехал на природу, по дороге я выскочил в магазин и… моя машина взорвалась. Жена, сын и дочь погибли, погибли и три случайных человека, которые оказались вблизи взрыва. А я остался жив. Мне предъявили дикое, не выдерживающее критики обвинение – убийство по неосторожности. Выходило, я виноват, плохо содержал джип, в результате вытек бензин, а свидетель видел, как я бросил окурок и попал в бензин… В общем, бред. Явно была взорвана бомба, которую прикрепили к автомобилю. Но из-за этого бреда я провел в колонии четыре года. Бежал… Да, иногда из колоний бегут, но это длинная история, тебе она не нужна. Пока я сидел, все созданное мной испарилось, то есть мне уже ничего не принадлежало. Я должен был сдаться?

– Нет, – сказала Сати. – Тогда это были бы не вы.

– Правильно. И тот, кто смог подняться один раз, поднимется и второй даже в некомфортных условиях. А у меня к тому же были заначки. В свое время я, как все тогдашние бизнесмены, укрывался от налогов, накопил приличную сумму, которую не держал в тайнике. Меня когда-то один умный человек научил: храни такую же сумму, какая лежит на счетах, дома – под полом, закопанными в саду. В жизни все может случиться, сегодня ты бог, а завтра – убог. И ты помни об этом.

– Запомнила, – сказала Сати.

– Я сделал пластическую операцию, изменив немного внешность, поднял производство и много лет искал того, кто убил мою семью. Итак, Сати, три моих верных помощника, три друга… взорвали мой автомобиль и сделали меня козлом отпущения. Пулю пустить им в лоб – дело простейшее… Нет, они должны знать, видеть, кто к ним пришел выдать дивиденды. Один уже покоится, он спился и умер. Тебе предстоит ловить на себя остальных двух.

– Когда начинать?

– Завтра.

Утром она села в машину и поехала устраиваться на работу к Маковцу, в юности ему дали кличку Мак, всего-то сократив фамилию. Казалось бы, какого черта ехать на шикарной машине, одетой, как звезда, чтобы устроиться секретаршей? Не без помощи дедушки Замана освободилось место, освободилось легко – он просто-напросто предложил ей новую работу и столько, что она не нашла в себе моральных сил отказаться. Женщина была еще и полезным приобретением – она знала много секретов патрона, особенности нрава, слабости. Сати ехала по городу, а в ушах звучали наставления Халилова перед отъездом из особняка:

– К Сорокину пока не прорваться. Учти, Маковец прост, как лапоть, за последние годы охамел, будет противно, но…

– Я справлюсь, – пообещала Сати.

– Соблазняй его, не соблазняя. Нет ничего пошлее связи босса и доступной секретутки, которую иногда можно поиметь. В этом случае женщина теряет свою ценность, поэтому делай так, чтобы он добивался тебя, веди себя достойно и без напыщенности. Будь искренней, честной, делай вид, что тебе интересно его слушать, помогай в делах, а сложности мы ему устроим. Тебе предстоит так обоих окрутить, чтобы они потеряли голову и полностью доверяли тебе. Вторая задача – Мака и Сороку желательно рассорить.

– А конечная цель? – осведомилась она.

– Хочу вернуть все, что они у меня забра