Михаил Левандовский - 13 Сектор. Следствие против знатоков [litres]

13 Сектор. Следствие против знатоков [litres]   (скачать) - Михаил Левандовский

Михаил Левандовский
13 Сектор. Следствие против знатоков


Следствие против знатоков.

Моим родителям. Отцу, который приучил меня читать детективы, матери, которая считала, что детективы читать недостойно, и нашему фокстерьеру Даррреллу, который считает, что детективы не отличаются на кус от других книг.

Большое спасибо моим друзьям и знакомым, имена, фамилии и черты которых я позаимствовал для создания образов положительных героев. Все остальные персонажи — полностью вымышлены, совпадения случайны.


Глава первая

Сейчас, ранней осенью 2010-го, во всей Москве я был единственным счастливым человеком. Температура воздуха составляла около плюс тридцати градусов. Если температура падает ниже плюс двадцати восьми, я начинаю мерзнуть. Редкий недуг под названием «холодовая аллергия», для России, по-моему, столь же уместная, как аллергия на дураков и дороги.

В утреннем воздухе пахло паленым. К счастью, непроницаемый и беспощадный смог недавно ушедшего лета, который наверняка войдет в историю под каким-нибудь жутким названием, почти рассеялся, но его легкий горьковатый запах еще сохранялся в атмосфере и смешивался с ароматом чая «Лапсанг сушонг». Некоторые мои знакомые сравнивали его с запахом лыжной мази или упавших в костер носков. Мне же этот не самый известный, но любимый многими ценителями чайный сорт напоминал о креозоте, пропитывавшем полы электричек, в каких я когда-то ездил на дачу родителей.

В моем кабинете две стеклянные стены. Одна выходит на оживленную площадь в районе Садового кольца, вторая — в головной офис нашей страховой компании. Мой массивный рабочий стол располагается так, что позволяет мне, в зависимости от настроения, наблюдать сценки из московской жизни (поворот головы налево, в сторону сердца) или следить за сотрудниками (направо, сторона властной десницы). На столе — служебный календарь (его разработали мои приятели из дирекции маркетинга), папки, горы бумаг, элитная канцелярия под заказ — и рамки с фотографиями сына и его матери — в качестве своеобразного напоминания о том, что за любым рабочим агрегатом, будь то станок или, в моем случае, стол, размером с небольшой театр военных действий находится всего только человек. При взгляде на эти фотографии остается только констатировать: «Какой же ты все-таки дурак!»

За спинкой внушительного, из ложного крокодила, кресла — уютный закуток. Там плакат в стиле пин-ап, авторства Джила Элвгрена[1]: девушка в откровенном розовом платье, сидя на стуле и зажав рукоятку пилы между соблазнительными ножками в чулках с широкими черными резинками на длинных, туго натянутых пажах, водит по ней смычком и кокетливо поглядывает на сидящего возле стула черного скотчтерьера, чья голова с приоткрытой пастью закинута немного вверх — наверное, подвывает в тон или просто тащится от близости столь интересных бедер. Под плакатом — еще один столик, кофемашина для коллег-топов, заглядывающих посплетничать, чайник, телефон в виде американского диспетчерского пульта-аэродрома тридцатых, музыкальный центр, похожий на граммофон «Голос его хозяина» — из тех, которые напоминают о временах бутлегерского джаза, и обогреватель General Electric тридцать четвертого года. Я купил его в магазинчике, торговавшем то ли антиквариатом, то ли просто старьем в маленьком немецком городке, куда я случайно свернул с трассы, запутавшись в поворотах, ведущих к какому-то среднерейнскому замку. Очень уж этот прибор напоминал батареи отопления из фильма «Однажды в Америке», снабжавшие героев контрабандным пойлом из Канады. Как он там оказался — неизвестно, однако после замены вилки и шнура работал вполне исправно. Так я и убил двух зайцев одним выстрелом: узнал дорогу и нашел тот предмет, с которого начала складываться дизайнерская концепция оформления моего кабинета. Впрочем, в порядке восстановления мирового равновесия, удачи в тот день кончились. Когда я подъехал к будочке у ворот замка, выяснилось, что музей работает еще полтора часа, но касса, согласно правилам, закрылась шесть минут назад, и продать билет — абсолютно невозможно. Как же «майн герр» может этого не понимать, ведь орднунг же.

Руководитель департамента по чрезвычайным ситуациям и эксплуатации сильно ругался и заставил меня подписать документ о том, что всю ответственность за нарушение техники пожарной безопасности я беру на себя. Это веселило. Как минимум потому, что, в отличие от многих коллег, я не курю. Кстати, один из них недавно пострадал, предприняв после окончания рабочего дня неудачную попытку расслабиться, всё было как в дурацком ситкоме: зашел в кабинет вице-президента, вытащил заначенную «манилу», отрубил гильотиной кончик и раскурил, после чего, по закону жанра, бешено завыла сирена, потом раздался громкий хлопок — и весь костюм от Paul Smith оказался залитым противопожарной пеной. Подключение телефона, отсутствующего в корпоративном стандарте, обошлось гораздо дешевле — в два литра пива, распитых в чешской господе с директором по IT.

Обогреватель и телефон стоят, а мое увлечение тридцатыми годами испарилось. Хотя прошлым веком я увлекался достаточно долго, особенно тридцатыми годами Америки, когда клиентское обслуживание процветало — люди нуждались в утешении. Привычная мировоззренческая система рухнула во времена российских девяностых, похоронив под собой бытовавшие ранее представления о справедливости, что закрепилось в языке, то есть коллективном опыте, в виде крылатой фразы: «Если ты такой умный, то почему такой бедный?» Теперь она снова становится актуальной.

Да, я всё чаще стал задавать самому себе этот, пожалуй, самый главный вопрос. Почему? Вроде бы и пора — мне тридцать восемь лет, из начальника отдела я дорос до директора департамента, а затем и трех.

Представлюсь наконец. Александр Михайлович Лекарев — директор по клиентскому обслуживанию и продажам большой страховой компании. Если вы позвонили, чтобы узнать, куда делись деньги, когда починят машину, или сообщить нам в весьма энергичных выражениях, что мы далеки от совершенства, спросить, как мы собираемся меняться, собираемся ли меняться вообще или заявить, что клиент всегда прав[2],— это ко мне, отвечу. Если хотите что-то купить не у сомнительных агентов, а у девочки или мальчика в отглаженных белых рубашечках и при галстуках (пусть даже из дешевого материала, всё равно), — наши офисы именно для вас. Они рассеяны по всей стране — представительские и поменьше, арендованные у материнского банка. Еще есть контакт-центр на сто восемьдесят человек и группа выездных продаж. И за все это отвечаю я.

Полисы, которые вы покупаете в офисе крупной страховой группы, во много раз надежнее агентских. Нет оснований опасаться, что вам подсунут бумагу от какой-нибудь карликовой фирмы, которая, как потом окажется по документам, принадлежит попугаю внештатной уборщицы офиса на другом конце страны, да еще и пропавшему без вести.

Как я уже говорил, из моего кабинета открывается вид на зал обслуживания. Счёт неравный — сейчас там пятнадцать посетителей на одиннадцать сотрудников. Очередь из четырех человек означает, что больше двадцати минут никто ждать не будет. А некоторые были бы рады. Мы поставили передвижной монстр-кондиционер и не убрали его до сих пор, хотя температура упала до комфортных двадцати четырех градусов.

Столик цвета «нежное дерево» в углу, под раскидистым растением в кадке, чьи листья с экзотическими контурами кажутся немного хищными. Наша Александра Ивановна, женщина ровно с такими видом и характером, какими должны обладать буфетчицы в глазах тех, кто судит о них по советским фильмам. Можно было бы сказать, что это запланированный маркетинговый ход и результат длительных поисков через кастинговые агентства, но Александра Ивановна появилась у нас как будто сама по себе и не первый год наливает чай и кофе всем без исключения посетителям. А детям и тем, кто простоял в очереди больше пятнадцати минут, она дает бесплатное мороженое.

Перевожу взгляд на симпатичных молодых менеджеров. Их наличие упрощает контроль над очередью. Клиенты, которые предпочитают внешность, проходят в глубь офиса. Хотя пожилые дамы у входа, поверьте, обслужат гораздо лучше.

Потоком возле двери управляет юная Светочка. Поклонники Стругацких из корпоративного сектора зовут ее ведьмочкой Стеллочкой. Светочка направляет к специалистам, которые страхуют квартиры, машины, дома, и делает это виртуозно.

Она окончила музыкальное училище, и второй год не очень успешно поступает в консерваторию. Если она забросит это занятие, мы сразу же предоставим ей рабочее место за самым популярным столиком — человек Светочка настолько ответственный, что позавидует любая компания. К тому же она замечательно поет на корпоративах. Как-нибудь я расскажу о Светочке побольше.

Я потянулся и с немалым удовольствием осмотрел себя — зеленые джинсы от Etro, того же цвета с белым — сорочка от Henri Lloyd, на кресле — ветровка от Paul Smith. В среду приходить в таком виде нельзя, но у меня имеется веская причина: я в отпуске и через пару часов улетаю на семинар, который организован компанией, поставляющей нам гарнитуры для контакт-центра. Дания — лидер по производству промтоваров с нестандартным дизайном.

Приглашающая сторона оплачивает перелет и проживание. Это не взятка, если учесть, что я не в командировке. Цена предложения конкурентов известна. Я имею репутацию на рынке — не беру. Но Копенгаген — другое дело. Момент сделки с совестью. Один из немногих европейских городов, где ни разу не был. Действительно, что такое Копенгаген? Декорация к детской сказке?

Взгляну на монитор. Несмотря на отпуск, некоторые показатели обязательно надо проверить. Восемьдесят процентов ответов на звонки за первые двадцать секунд — хорошо. Будем стремиться к девяноста — за десять. В сумме данные числа дают сто. В этом нет никакого смысла, но руководители такое любят. Очевидно, такие совпадения им о чем-то напоминают. Шаманить так шаманить! Количество повторных звонков сократилось с четырнадцати до одиннадцати процентов — серьезный рост. Если оператор не может решить проблему за один звонок — грош цена сервису. Продажи в сентябре превышают прошлогодние, но квартальный план пока не вырисовывается. Хотя шансы есть. Быть бы нам без премий, если бы не пожары. Они заставили хозяев дощатых советских домиков вспомнить о том, что страховой полис — не только обуза, но и какая-никакая защита.

В Нижегородской области сгорело садоводческое товарищество, и мы полностью рассчитались за одну из улиц, которая будет отстроена заново. Я всегда радуюсь, когда вспоминаю, где работаю. Несмотря на все косяки, наш бизнес реально помогает людям. Впрочем, клиенты все равно ругаются. Например, когда мы не платим за разбитую машину по калькуляции авторизованного автоцентра. На полученную от нашей компании сумму можно выкрасить ровно семьдесят два с половиной процента поцарапанных деталей. И я считаю, лучше иметь что-то, чем ничего. В кризис, когда каждая копейка на счету, запланировать форс-мажоры невозможно. А так — хоть как-то пиковые расходы сгладятся…

А сейчас хочется отдыхать. Джинсы от Etro — вещь. Долго не мог себе их позволить, потому что тысяча или полторы долларов — сумма за джинсы запредельная, даже для меня, человека с хорошей московской зарплатой. Слава богу, есть стоки, где можно купить настоящие джинсы за двести долларов. Мой шеф, теперь уже бывший, был бы рад полюбоваться на зеленую пуговицу-четырехугольник. Именно от него я перенял привычку носить галстуки, которые не стыдно перевернуть, и узнал название самой дорогой фирмы. С точки зрения шефа, по крайней мере.

Однажды я хотел выгнать нерадивую сотрудницу. И сверху сразу же прилетел вопрос: «Как ты смог даже заикнуться о ее увольнении? Она же носит Etro». Все-таки интересный у человека был подход к вопросам найма и увольнения. Карго-культовый.

Итак, статистику и электронную почту просмотрел. Что еще? План посещения Копенгагена. Каналы, королевский дворец, Ратуша, башня с драконами. Вечером зайти в Христианию, понюхать воздух, послушать самодеятельных бардов, поглазеть на хиппи, но самому травку не курить — вредно. И, конечно, замки, пригороды, детектив Хмелевской «Все красное». Можно скачать в электронную книжку и перечитать в самолете. Кстати, еще и материалы к семинару раздобыть надо, все равно туда затащат — никуда не денешься.

И не забыть о подарке для папы. Я должен купить ему медаль или брелок с изображением Иоганна Фридриха Струэнзе[3], который начинал врачом при психически больном короле, потом пара-тройка комплиментов королеве — и уже регент, глава совета и признанный всеми фаворит. Всего за два года собрал парламент, отменил цензуру, ввел всеобщее обучение, начал выпускать газету и… лишился головы — завистники позаботились. Редкий случай, когда вся местная аристократия прекратила грызться между собой и сумела сойтись в едином решении. Да еще и к английскому послу прислушалась. Сверхдержава, черти бы ее побрали! Гегемон того мира. Великий человек. И галантный. Папа оценит… Жил бы я в восемнадцатом веке, пошел бы во врачи короля — пусть меня научат. И плевать на аристократию, на английского посла — плевать на все, кроме Просвещения и Королевы. Нет, правильнее сказать: кроме Королевы и Просвещения. Дамам — первое место…

Дания — дизайнерская Мекка, а Копенгаген — то место в Европе, где самое высокое количество дизайнеров на квадратный метр. Стоит купить себе сувенир — какую-нибудь интересную сову. Было время — я участвовал в телевизионной передаче «Что? Где? Когда?». И сейчас играю, но в другой версии — спортивной. Любой человек, который не в теме, попросит объяснить разницу. В телевизионном «Что? Где? Когда?» шесть знатоков отвечают на двенадцать вопросов, а в спортивном — сто команд по шесть игроков — на шестьдесят. Кто по итогам получил в таблицу больше плюсиков, тот и молодец, может идти за медалью или кубком, это уж на что организаторы расщедрятся.

Коллекция таких наград находится на стене моего кабинета. Обычно там вешают дипломы MBA. Я пробовал получить его. Недолго. Ввязался в спор с преподавателем, жестко поругался с ним и вышел. Очень непросто снова садиться за парту, когда тебе тридцать пять лет. Впрочем, к настоящему моменту я и кандидат наук, и бывший доцент, и дипломы у меня научные, написанные в молодых годах, совсем неплохие остались. Ну и гонор, надо признаться, соответствующий.

Что можно покрутить из «что-где-когдашнего» про Копенгаген? Вообще-то вопросы у нас публикуются и заносятся в базу. Из тридцати девяти — тридцать шесть обыгрывают известную шутку о том, что это не Копенгаген, а два — про озеро Копенгаген в произведениях Булычева. Вот, нашел подходящий вопрос: «На копенгагенской Ратуше в начале тридцатых годов из часов выезжали две фигурки. Одна из них — человека с зонтом — обозначала плохую погоду. А какая фигурка появлялась в случае предсказанной хорошей погоды?» Подумаем… Выезжало что-то открытое. Неужели велосипедист? Действительно, неоднозначный персонаж в городе — только успевай уворачиваться. После стажировки в Амстердаме я зарубил себе это на носу.

Ладно, в Копенгагене возьму велосипед и проедусь, хотя лучше бы катер — Северная Венеция все-таки, как и Брюгге, Амстердам, Петербург. И мне они нравятся больше той, которая на юге. Летом в них особенно хорошо, пусть и в самом его конце. Я люблю лето, люблю тепло, потому что холод вызывает у меня хандру. Так и записываем: «Напрокат: велосипед — одна штука, велосипед водный — тоже одна».

Рюкзак собран, пора в аэропорт. Совсем забыл! Надо же застраховать свою машину, почти совсем новую. Годик всего. Как говорят наши маркетологи, она потеряла в цене процентов сорок. Я полагаю — тридцать.

Когда приезжаешь в авторизованный автосервис на новой машине, тебе улыбаются специально подобранные красивые девушки, предлагают плановое обслуживание, дополнительное, бесплатную мойку и горячий чай с сахаром в пакетиках с фирменным логотипом. При возврате машины вручают коробку недорогих конфет. И ты даже не замечаешь, что с тебя содрали раза в полтора больше, чем это стоит в нормальном месте. Да и бог с ними.

Тебя радует терпкий и свежий запах кожи, новые кармашки в самых неожиданных местах, предназначенные для нужных в дороге мелочей, изгибы дороги — проходишь их, не снижая скорости, ямы не объезжаешь, пока подвеска еще не устала. Сидя за рулем новой машины, испытываешь триумфальное чувство молодости и оптимизма. Кайф от новой машины заканчивается довольно скоро, но забыть его невозможно. И, в отличие от всего «первого», — секса, опьянения, поездки в другую страну и так далее — его можно повторить.

Машина у меня не самой популярной марки — джип. Не городской паркетник, который легко залезает на любой бордюр, и не «Паджеро» — символ бандитов предыдущего десятилетия, а самый настоящий американский джип. Честно говоря, он был выбран мной не из соображений престижности. Ведь в России американские машины не очень-то котируются. Да и собирают японцы гораздо лучше. И цена ни при чем, корейские дешевле. Мой предыдущий автомобиль был корейцем, он и сейчас у меня, верно ждет предателя-хозяина в углу гаража.

С детства мне врезалась в память военная фотография деда: он молодым майором стоит у открытого Willys MB — или, по-нашему, «Виллиса». Тринадцать тысяч произведенных в сороковые «Виллисов» толком не подходили ни для разведки, ни в качестве машин сопровождения. А вот командиры дивизий, полков и батальонов пересели на них очень скоро. Так «Виллис» стал частью образа офицера-победителя.

Джипы всегда вызывали у меня теплые чувства. А газик, на котором дедушка передвигался в пятидесятые годы, называли в просторечии ХБВ — сокращение от «хочу быть «виллисом»». Да, сначала их просто копировали с «виллисов», после чего быстро поняли, что на наших дорогах они переворачиваются. Стали разбираться, почему — выяснилось, что «Виллисы» специально делали узкими, чтобы они влезали в американские транспортные самолеты. Колесную базу расширили — и пошла, пошла машина через горы, через расстоянья.

После крупного бонуса, первого в моей жизни, за чудесное спасение контакт-центра и самой компании от санкций, которые уже были выписаны нам Росстрахнадзором, я потратился на новый автомобиль. Впрочем, и старый корейский оставлен не был. Я ездил на нем в непогоду, как лошадь в галошах поплоше. В ясные дни и те из вечеров, которые обещали быть романтическими, я садился в джип.

Я посмотрел на своего красавца из окна и позвонил Наталье Николаевне — начальнице нашего отдела по работе с ВИП-клиентами и моей подчиненной, хотя весьма условно. Страхуя недвижимость и автомобили, она всегда могла позволить себе выйти на боссов нужного уровня.

Наталью Николаевну все называли Пушкиной. Она, конечно, не Пушкина и не Гончарова, но, как ни странно, Ланская. Может, и генерал у нее когда-то был. Сейчас ее дети подросли, а Наталья Николаевна продолжает нести службу. Мы сменяемся — директоров было несколько за пять лет, — а она вечна.

Кабинет Ланской находится в глубине здания и не имеет стеклянных стен. В нем не приходится чувствовать себя обитателем аквариума. А после обеда даже можно вздремнуть. Да и важные беседы хорошо проводить без посторонних глаз и ушей. Впрочем, сейчас всё-таки удобней вызвать ее к себе.

Быстро она, однако, и двух минут не прошло. Вошла, как всегда, взволнованная и услужливая чуть больше, чем того требует хороший вкус.

— Александр Михайлович, дорогой, как же я рада вас видеть!

— Вы видите меня каждый день на планерке.

— Но я ведь знаю, зачем вы меня вызвали. Мне вдвойне приятно. И вам помочь…

— …И план выполнить. Мне, надеюсь, страховка обойдется дешевле, нет? Вы же знаете, вожу аккуратно, — улыбнулся я. — Мои знакомые считают мою манеру езды издевательством над возможностями мотора.

— Но вы же у нас в прошлом году не страховали.

— В прошлом году я страховал в салоне покупки. Но я не хочу отдавать деньги чужой компании. И, кстати, это будет дешевле, чем в салоне, не так ли?

— У нас надежная компания, и, следовательно, высокие тарифы. Да вы же знаете, вы их сами подписываете.

— Ну, значит, мне придется смириться и стать спонсором нашей компании. Надеюсь, премия, которую мы с вами получим за выполнение плана, окупит мои дополнительные расходы. — Я улыбнулся.

Этот бессмысленный корпоративный треп длился еще минуты три. Я знал, что Наталья Николаевна предоставит мне дополнительную скидку в четырнадцать процентов, которая полагается по должности, но восемнадцати президентских не будет.

— Наталья Николаевна, мы можем делать реверансы и комплименты друг другу сколько угодно, но давайте наконец приступим к делу.

— Давайте, Александр Михайлович, я-то начала думать, что это вступление такое, а на самом деле вы на ковер меня вызываете.

— За что?

— По поводу Bentley нашего дорогого Фридриха Карловича.

Недавно Фридрих Карлович — несмотря на имя, абсолютно русский человек, сын и внук высокопоставленных коммунистов и хозяин банка, которому принадлежала наша компания, — в четвертый раз за год наехал своим «Бентли» на статую высокохудожественной ценности.

— Нам снова придется платить, — вздохнула Наталья Николаевна, — и гораздо больше, чем сумма тех взносов, которые мы были вынуждены установить.

— Но вы-то в чем виноваты?

— Спасибо, мой дорогой. А вот ваш предшественник всегда на меня орал. Ему же не объяснишь, что я ни причем…

— Если я на вас наору, разбитая статуя Бахуса не склеится. И бампер у Bentley тоже. Не от вас это зависит. Итак, страхуемся. Пойдемте машину осмотрим.

— Александр Михайлович, расслабьтесь, ее мои девочки сфотографируют. Давайте просто, договор и документы.

Я протянул бумажник. Наталья Николаевна достала ноутбук, положила его на край моего стола и начала заполнять электронную страховую форму полиса.

— Так, джип, две тысячи девятый год, объем — три литра, дополнительное оборудование. Ого, какой список! Полторы страницы.

— Не мог устоять, ну вы понимаете: страшно ведусь на маркетинговые разводки. В моей машине разве что ракетной установки нет, но никаких гарантий, что однажды она там не появится…

— Машина у вас, замечательный вы наш Александр Михайлович, О 192 МК, 177-й регион.

— Постойте, у меня совсем другой номер: М 357 КП, 77-й регион.

— Вы, конечно, извините, но ваш автомобиль в базе уже есть, только номер другой. А так — вот данные, вот дополнительное оборудование — в точности как у вас. Вы и в графе «Плательщик» значитесь.

— Да быть этого не может, это другая машина, не на меня зарегистрированная! Видимо, это очередной косяк наших программеров. Вы покрутите настройки в интерфейсе.

Недавно айтишники внедрили новую систему, в которой есть все. Работа маркетологов стала намного проще. Айтишников и службы техподдержки — намного интереснее. А вот продавцы стали больше ругаться. Внедрение CRM-системы — вещь долгая и кровавая. Мы даже название ее не употребляем. Нет, официальное название у нее тоже есть, но, во-первых, все эти системы одинаковы, а, во-вторых, — сам иногда забываю, какие там циферки после буковок.

— Странная история. Выходит, приобретатель — действительно не вы. А некто Сидоров Василий Васильевич.

— Ну, слава богу. Давайте оформление продолжать.

— Не могу. По правилам безопасности не могу. Вы значитесь тем, кто заключил договор страхования. Вот и квитанция об оплате. Что я, ваших паспортных данных не знаю?

— Наталья Николаевна, и кто у нас оформлял машину? Какой-то агент?

— Да нет, в нашей же дирекции сделка была. Тут указана Даша Морозова, продавец офиса для ВИП-клиентов.

— Не может быть! Позвоним?

— Давайте, Александр Михайлович. Я знаю, что вы неравнодушны к Даше.

Если бы я не утратил способность краснеть в предыдущем геологическом периоде своей корпоративной жизни, то наверняка покрылся бы багровым румянцем.

Права Наталья Николаевна. Было. Еще как было. Надо лучше маскироваться.

Ланская звонила напрямую:

— Даша, здравствуй! Мне надо кое-что у тебя уточнить.

— Не сейчас, — раздалось из бежевого телефона, поставленного на громкую связь.

— Даша, вообще-то я твоя начальница, помнишь?

— У меня клиент.

— Это прекрасно, что у тебя клиент, а то их у вас там мало. ВИП-клиент, надеюсь? Нет? Что страхует? «Девятку»? Охранник? Попроси подождать.

— Наталья Николаевна, нам важен любой клиент.

— Даша, как ты со мной разговариваешь?! — Она повернулась ко мне. — Дорогой мой начальник, поговорите с ней сами. Мне кажется, это вы ее распустили.

— Даша, добрый день! — сказал я.

— Александр Михайлович, я страхую клиента.

— Мне нужно, чтобы вы ответили на один технический вопрос. Скажите, когда вы страховали автомобиль, который занесен в базу под моим именем?

— Позвоните, пожалуйста, позже, я занята.

Она повесила трубку.

Честно говоря, наш с Дашей роман продолжался всего несколько дней, и расстались мы не очень хорошо, поэтому я мог понять подобное хамство. Понять как мужчина, но не как директор.

— Да, — сказала Наталья Николаевна, — не умеете вы с подчиненными разговаривать. Нельзя же так миндальничать.

— С сотрудниками всегда нужно разговаривать вежливо, тем более с нижестоящими, у них и так зарплата маленькая.

— Александр Михайлович, вы отлично знаете, что Даша половину зарплаты получает за внешность. Вы сами установили такой порядок.

— Не я, отнюдь, а компания. Это же представительский офис.

— Да гнать ее надо. Работает плохо, план не выполняет и вдобавок хамит, сами только что слышали.

— План она не выполняет потому, что открывать офис в Barvikha Luxury Village было бессмысленно.

Тут Наталья Николаевна покраснела.

— Вы же знаете, Александр Михайлович, это было распоряжение высшего руководства, не генерального директора, а собственника. Вы сами велели плюнуть и выполнять.

— Получите у Даши официальное объяснение. А потом, как вернусь, придется говорить с айтишниками. Наверное, это какой-то сбой в системе.

Наталья Николаевна кивнула и вышла.

Понятно, уезжаю с незастрахованной машиной. Надеюсь, что аргусы из службы безопасности не дадут украсть ее прямо из внутреннего дворика. Я посмотрел на часы — есть еще минут пятнадцать. Набросал короткую записку директору по Ай-ти. В постскриптуме: «Что за бардак, Леша?! Разберись, плиз. Хорошо, что я пострадал. А если что-то подобное с клиентами случится?..»

Я бодро перекинул через плечо рюкзак, помахал рукой сотрудникам офиса и направился к ближайшему метро. Меня ждал Копенгаген.

* * *

Все началось там. Рыбный ресторанчик в Роскилле — бывшей резиденции датских королей — белые деревянные балки, разноцветные стеклянные шары в конопляной оплетке — поплавки от рыбацких сетей, из огромного панорамного окна слева — вид на знаменитый замок Кронборг и пролив Эресунн, разделяющий Данию и Швецию. Кронборг пахнет морем и особым северным камнем, который ни разу за всю свою многолетнюю историю не нагревался солнцем так, чтобы на нем можно было пожарить яичницу. В отличие от других замков, в которых датчане селили Гамлета, Полония, Клавдия, Офелию, тень и череп, этот имеет хоть какие-то основания, чтобы считаться шекспировским: Эльсинор был от него километрах в четырех.

Наблюдая за пестрыми ветровками китайских туристов у входа в Кронборг, я попросил бледного официанта принести мне только чай и пароль к Wi-Fi. Обитатели моря меня не интересовали. Аллергия на рыбу, увы.

«Ничего, — подумал я тогда, — поработаю, пока коллеги едят».

Не то чтоб очень надо — у меня прекрасные директора департаментов, и за четыре дня моего отсутствия телега не остановится, но лишний раз показать, что я контролирую ситуацию, даже находясь за границей, — дело полезное. Пусть руководство порадуется. Лучше принять решение в четверг на датском берегу Эресунна, чем в понедельник с утра перед планеркой.

Вход в сеть, внутренний пароль. На экране возникла надпись: «Ваш аккаунт заблокирован. Обратитесь в службу поддержки». Я сразу понял, что начались неприятности.


Глава вторая

Проворочался всю ночь, не попробовал напитки из дьюти-фри, вскочил в шесть — за завтраком ни почитать, ни расслабиться. С Копенгагеном мне пришлось попрощаться. В половину девятого я вбежал в роскошный офис нашей компании. Вообще-то сотрудники попадают сюда с заднего крыльца, но мой кабинет находится в клиентской части, удобней входить через главный вход. Приложил пропуск. Турникет не сработал.

— Дядя Паша, — обратился я к охраннику, который с виду был таким же невыспавшимся, как и я, — что происходит?

— Вы, Ляксандр Михалыч, уж извините, но пустить вас не имею права.

— Почему?

Дядя Паша — человек пожилой, старой закалки, врать не умел, поэтому отвел взгляд. Было понятно, что заварушка ему не нужна. Он считал меня своим приятелем. Иногда я подкидывал ему книжки, а дядя Паша был до них большой охотник. (АС: не нравится вообще.) Особенно нравились ему детективы.

— Почему? — повторил я вопрос.

— Приказ Владимира Николаевича.

Владимир Николаевич Стукалин — человек специфический, мелкий бог нашей службы безопасности. Его фамилия говорила сама за себя, но особых столкновений у меня с ним раньше не было. Я просто старался обходить его по большой дуге. Во избежание.

Ежемесячно в списке людей, приходивших наниматься ко мне на работу, против одной-двух фамилий появлялась пометка «Нежелателен», и, если человек оказывался очень нужен, я задавал вопрос: почему? Мне показывали списки дальних родственников, которые не там и не с теми общались. «И что?» — спрашивал я. А Стукалин отвечал: «Есть же возможность…»

Объяснить, что потенциальная вероятность и факт — разные вещи, мне не удавалось.

Сейчас я лихорадочно думал: как быть?

— Дядя Паша, — сказал я охраннику, — я составлю акт о том, что вы отказываетесь допустить меня на рабочее место, завизирую заявление, пойду на почту и отправлю заказным письмом.

— Я ничего не могу сделать, у меня приказ. Мы люди подневольные, — тяжело вздохнул он.

— Вызывайте руководство.

— Руководства нет.

— Тогда я иду на почту?

— Сейчас посмотрю, что я могу сделать, — серьезно произнес дядя Паша, снял трубку и набрал номер.

— Владимир Николаевич, у нас осложнения. Когда вы будете?

Не знаю, что ответил Стукалин, но через две минуты он спускался сверху, похожий на разудалого красного колобка.

— Александр Михалыч, я не могу тебя пропустить, — развел он руками, — сам понимаешь.

— Я ничего не понимаю, но готов немедленно составить акт о том, что вы не допускаете меня на рабочее место.

— Черт с тобой, проходи в кабинет по моему пропуску.

Стукалин приложил пропуск к турникету для гостей. Я пошел на свое рабочее место. Там хозяйничала Людмила, которая по наследству переходила от одного директора к другому в качестве заместителя.

— Александр Михайлович, здравствуйте! Вы здесь? Сейчас восемь пятьдесят шесть. Удивительно, не в ваших это привычках, — фальшиво улыбнулась она и что-то спрятала за спину.

— Что там?

— Я не могу вам показать, пустяки это. Даже не так — пустячки.

Я присмотрелся. Из-за ее спины предательски торчала белая бумага с надписью «Акт».

Так, вся эта схема стала мне сразу ясна и понятна: после того как меня не допустили бы на рабочее место или я появился бы через час-другой борьбы с охранником, компания составила бы акт о моем опоздании — первое основание для выговора, а два выговора, как мы знаем по Трудовому кодексу, — увольнение. Кто-то взялся за меня всерьез. Зачем? С руководителями первого уровня так не поступают. Ну, если уж совсем не срабатываешься с новой командой — вызовут, предложат чаю, будут извиняться, пряча глаза. Потом начнут договариваться. А тут…

Я прошел в кабинет, включил компьютер. На экране высветилось: «Заблокирован. Обратитесь в службу безопасности».

Результата в моем обращении, конечно, не будет — я общался со Стукалиным минуту назад. Я сел за стол и написал начальнику отдела информационной безопасности бумагу о том, что в связи с блокировкой компьютера не могу выполнять прямые рабочие обязанности, снял на личном ксероксе копии и занес их в секретариат гендиректора, а также в кабинет Стукалину.

— Не могу разговаривать, Александр Михайлович, — сказал он, уткнув нос в единственную бумагу на поверхности вдвое большего, чем у меня, но девственно чистого стола и старательно изображая занятость, — жди вызова. Вверх ногами у меня читается не очень хорошо, но разглядеть, что старательно изучаемый секретный документ был прайс-листом на роботы-пылесосы — как-то получилось. Стараясь не показывать, что нервничаю, я отправился в свой аквариум.

На площади перед моим окном мальчики и девочки шли в школу, милиция проверяла нелегальных мигрантов, не очень симпатичные модели раздавали рекламки. Они стоят здесь не первый день и всякий раз пытаются всучить мне какой-нибудь пробник, когда я выхожу из офиса. В сентябре еще можно устраивать рекламные акции на открытом воздухе.

Прошло четыре часа. Я набрал внутренний номер — в секретариате трубку не сняли. Сотрудники смотрели на мою дверь с опаской — а зайти боялись. Приближалось время обеда. Слышал я подобные истории. Быть вызванным в момент обеда не хотелось. Какие варианты? У нас есть вендинговый автомат. С тех пор как мы перенесли его в здание клиентского зала, доходы от него выросли в несколько раз. В этот день клиентам остался только кофе — все плюшки и ватрушки вместе с очень солеными чипсами и колбасками из автомата перекочевали на мой стол.

В восемнадцать ноль пять (мало ли как установлено время в системе автоматического учета) я собрался на улицу. Завтра решил прийти с увлекательным детективом и бутербродами, но наверху не выдержали — зазвонил телефон. Секретарша вице-президента произнесла строгим голосом:

— Александр Михайлович, поднимитесь к Сергею Геннадьевичу немедленно. Он сказал — немедленно.

Я пошел на второй этаж. В кабинет меня пустили не сразу.

— Подождите.

Хотелось сказать, что жду весь день, но понял: нервничать ни в коем случае нельзя, надо собраться, пересчитать узоры на паркете второго этажа, успокоиться. Минут через двадцать дверь открылась, оттуда показался Стукалин.

— Заходи, Александр Михайлович, разбираться будем.

Пол в кабинете был выложен фигурным паркетом— разноразмерными восьмигранниками. Черный цвет сочетался с янтарным. На отделку денег не пожалели. Расположенный прямо над моим, кабинет коммерческого вице-президента был гораздо серьезнее. На площадь выходило не окно, не стеклянная стена, а эркер. У предыдущего вице-президента подоконник эркера, симулируя важность его работы, был завален папками со счетами. Рядом с ними находился моднейший дирижабль — акустическое устройство для айфона.

А вот у нынешнего вице-президента, Сергея Геннадьевича Ефимова, на подоконнике стояло полтора десятка фотографий в изогнутых рамках, на которых позировал он сам и некоторое количество высокопоставленных лиц: одни были одеты в штатское, другие носили на плечах большие звезды, — но все до одного они отличались широкими щеками, хорошо известным мне типом глазок, повидавших на своем веку много разнообразного насилия, которое оставило в них свой характерный несмываемый след, и не сходящим с лица выражением абсолютной уверенности в собственных силах.

Моим руководителем Ефимов стал несколько месяцев назад. Сейчас он сидел спиной к своему шикарному эркеру, подчеркивая этим, по всей вероятности, то, что следить за суетой на площади ему некогда. Основной его работой было выступление в многочисленных комиссиях и подкомиссиях.

Волосы цвета старой, но очищенной от патины меди, с легким уклоном в рыжину, скрывали седину и подчеркивали выразительные черты его лица: хорошо вылепленный нос, голубые глаза, морщины, похожие на шрамы. Белокурая бестия на славянский лад, да и только. Орел. Или нет — лев зимой. Фигура и осанка пятидесятипятилетнего человека, не брезгующего удовольствиями, хорошо сохранились, более того — выглядели превосходно.

Сергей Геннадьевич был одет в обычный светлый Zara. Он никогда не носил ничего остромодного, объясняя: «Самое модное в человеке — фигура. На мне Zara сидит так, как на вас Ermenegildo Zegna никогда не будет». И был прав.

Начальник окинул меня недобрым взглядом с прищуром, который сделал его лицо значительно старше.

— У тебя две минуты, пиши заявление. Это для тебя сейчас лучший выход.

— С какой стати, Сергей Геннадьевич? В чем вы меня обвиняете? У меня плохие бизнес-показатели?

— О них мы поговорим отдельно. План у тебя не вполне амбициозный, вот и показатели хорошие.

— А рост в восемь раз с начала года — не амбициозно?

— На твоем месте да с такого низкого старта я мог бы в сто раз лучше сделать. Впрочем, это к делу не относится. Либо заявление, либо уголовка.

Я уже понял, что работать в компании больше не буду, поэтому уходить надо спокойно и обстоятельно. Хотят уволить — окей, будем расставаться. Чего цирк-то устраивать?

— Так в чем дело? — спросил я.

— Ты пытался кинуть компанию на два миллиона с лишним.

— Каким образом?

Сергей Геннадьевич был «до исторического материализма» — то есть, тьфу, до капитализма — милиционером. И свои привычки сохранял.

— Ты кто такой, чтобы я с тобой разговаривал и вообще что-то объяснял?

— Я один из директоров этой компании, — ответил я, будто отстранился от места, где все еще работал, употребив «этой» вместо «нашей». — И если вы хотите что-то мне сказать, то будьте любезны соблюдать приличия.

— Сегодня ты в тюрьме будешь ночевать.

— «Будете». Кроме того, вы понимаете, что если я сегодня туда попаду, то завтра вы встретитесь со мной там же?

— Сергей Геннадьевич, что же так жестко? — сказал стоявший сбоку Стукалин. — Давайте поговорим с Сашей. Может, он по глупости так сделал, вот и вляпался?

Сейчас Стукалин примитивно разыгрывал схему плохого и доброго следователя, но подлинный характер Владимира Николаевича был известен всей компании, особенно несчастным секретаршам. На доброго следователя он никак не тянул.

— В чем дело? В чем вы меня обвиняете? — снова спросил я.

— Ты застраховал одну и ту же машину два раза. Точнее, пытался застраховать. Вот запись! — почти закричал Сергей Геннадьевич.

— Я свою машину страховал один раз. Зачем мне два? Вот машина, она стоит у нас, из окна видно. Вот оформленные.

— А это показания сотрудницы. Она говорит, что ты машину две недели назад застраховал. Ты думаешь, что спокойно можешь украсть у компании деньги, разыграв похищение? Или катастрофу, с полной утратой товарной стоимости?

С авариями, в которых машина превращалась в гору искореженного железа, действительно часто мухлевали как любители, так и профессионалы. Первым предстояло знакомство с мальчиками Стукалина, потом милиция и суд. Участи вторых никто не знал. Ходили слухи, что их покрывает кто-то из непростых людей.

— Сергей Геннадьевич, будьте любезны называть меня на «вы» и по имени-отчеству.

— Не буду, Саша. Пиши заявление об уходе по собственному желанию или садись в тюрьму.

Дело было плохо. Я понимал, что речь идет не о простом увольнении. То, что работать с Ефимовым мне остается недолго, было ясно с того момента, как он пришел в компанию. Он был убежденным сторонником теории о том, что во всех бедах виноваты исключительно масоны. Я, по мнению «некоторых ученых», на пятьдесят процентов относился именно к этому разряду людей.

Недавний разговор о том, сколько выгоды приносит работа руководителем прямых продаж и обустройство нового контакт-центра — и что все приличные люди делятся — не оставлял сомнений в том, что в списке приличных меня нет.

Однако я всё-таки ждал бонус в размере трех окладов и отдыха на островах. Хотел опробовать описанный в интернете туристический рай, потому что дальше Европы я не был.

— В последний раз спрашиваю: будешь подписывать? — стукнул по столу Сергей Геннадьевич.

— Нет, не буду.

— А ты понимаешь, что мы всем расскажем, как ты пытался нас кинуть?

— Я про компанию тоже много знаю…

— Вот это ты зря сказал. Ты давно ног не ломал?

— Вы, кажется, что-то о тюрьме говорили? Вот так туда и попадают.

— Ты и попадешь.

В качестве аргументов предъявлялись две записи в базе и показания нашей ВИП-продавщицы Дашеньки.

Через полтора часа Владимир Николаевич побледнел от усталости и произнес:

— Мы возвращаемся к одному и тому же десять раз. Добавим аргументов?

— Добавим, — кивнул Сергей Геннадьевич.

Стукалин посмотрел на меня:

— Вот еще одно заявление. Ты с ним не на два года сядешь, а на все пятнадцать.

Сергей Геннадьевич перекинул заявление через стол. Я прочитал его и понял, что эта парочка подготовилась к разговору очень хорошо. Моя сотрудница Дашенька Морозова, украшение офиса в Барвихе, обвиняла меня в изнасиловании. Бумажка, конечно, липовая, но…

— Слушайте, что вы мне чернуху лепите?

— Саша, а ты по фене ботаешь? Интересно, откуда такие познания. Заранее готовился? Я пойду пока кофе попью, — выдохнул Сергей Геннадьевич и обратился к Стукалину, — а ты с этим уродом посиди и погляди, чтобы он заявление об изнасиловании не сожрал.

Он вышел из кабинета.

— Саша, ты же понимаешь, ополчилось на тебя начальство, милый, — примирительным голосом начал Владимир Николаевич. — Конечно, заявление — херня полная. Какой из тебя жулик? Насильник какой? На лице все написано. Послушай совет на будущее от старого мента: если кто-то предложит влезть во что-то сомнительное — не влезай. Это мы можем, тебе нельзя. Что позволено Юпитеру…

«Ого, совсем не ожидал от него подобных познаний. Quod licet Jovi… Какие у нас умные безопасники пошли», — подумал я.

— Ты подпиши по собственному и уходи. Сергей Геннадьевич все равно не отстанет, он на тебя обижен, сам знаешь. Уйди тихо, или волчий билет тебе гарантирован.

— Владимир Николаевич, ни за что! Ну уйду я, подпишу — дальше что? Обвините меня в изнасиловании?

— При нормальном адвокате мы не докажем. Да и Даша это заявление не то чтобы писала. Но ты не думай, если что — подпишет, я ей звонил. А вот мошенничество мы тебе вклеим. Так что либо заявление, либо…

— Пойду в свой кабинет.

— Извини, но это уже не твой кабинет. Вот тебе приказ об увольнении — по утрате доверия. Распишись.

— Не буду. Мало того — обжалую в суде. А к директорам моего уровня утрата доверия — вообще не применима. Это только для руководителей компаний.

— В суд ты, конечно, попадешь, но несколько позже.

Владимир Николаевич достал мобильный:

— Заходите.

В дверях появились трое — огромный бритоголовый мужик в кожаной куртке и два милиционера, которые казались миноносцами рядом с крейсером.


Глава третья

Полы следственного управления были покрыты дешевым, криво уложенным ламинатом. Надо мной нависла двухметровая гора мускулов, увенчанная громадным черепом, обритым наголо. И мозгов, небось, как у деревянной ложки.

— Майор Беляев! — громогласно представился он, затем открыл папку с надписью «Дело» и начал писать. — Лекарев Александр Михайлович. Временно неработающий.

— Как неработающий? Я топ-менеджер крупной страховой группы.

— Вы с позором уволены. Так что — временно неработающий.

— Я никакого приказа не подписывал, буду оспаривать в суде. И в чем я виновен?

— А я откуда знаю? Это вы мне расскажите.

— С какой радости?

— Если вы отказываетесь подробно описывать свои действия, то, значит, вам точно есть что скрывать, — серьезно заявил Беляев.

Прежде я с подобной логикой сталкивался только в книгах. Но получение реального опыта общения с милицией не радовало.

— Мне нечего рассказывать, — улыбнулся я.

— Если нечего рассказывать — тогда пишите, что отказываетесь от показаний.

— Я не отказываюсь. Могу отвечать на ваши вопросы. В чем вы меня обвиняете?

Майор удивленно посмотрел на меня:

— Есть заявление вашего руководства. На основании моей проверки будет решаться вопрос о возбуждении уголовного дела. Я сотрудник милиции, а не прокуратуры, обвинять вас ни в чем не могу. Так что рассказывайте, как и что было.

«Не такой майор и тупой, каким хочет казаться», — пронеслось в моей голове. — Надо быть вдвойне осторожным, ведь я даже не знаю, что сделал».

Я вздохнул и снова спросил:

— В чем конкретно вы меня обвиняете?

— Еще раз. Я вас не обвиняю. Объясните, пожалуйста, почему вы пытались застраховать свой автомобиль два раза.

— Это не так. Я пытался застраховать его один раз. Наличие такой записи в базе говорит только об одном: что в программе какой-то сбой или, что крайне маловероятно, по Москве передвигаются две очень похожие машины, которые застрахованы в одной и той же компании.

— Все может быть, — холодно заключил майор. — Конкретно вас обвиняют в том, что вы два раза застраховали свой автомобиль.

— Да это бред собачий! Спросите наших сотрудников, — не выдержал я.

— Ваши сотрудники показывают, что вы уже приезжали страховать автомобиль.

— Предъявите показания.

— Я не обязан предъявлять вам их показания. По сообщению руководства вашей компании, сотрудница страховала ваш автомобиль неделю назад.

— Мне они об этом тоже говорили, но это, извините, какая-то бредятина, — пожал я плечами.

— Не ругайтесь, пожалуйста, в кабинете. И вообще пишите объяснительную.

— Что я должен объяснять?

— Что с вами случилось, то и пишите. Как в фильме «Место встречи изменить нельзя». У вас полчаса.

Я откинулся на спинку кресла, расслабился, осмотрел кабинет. Что-то писать придется. Судя по тому, как все только что происходило, объяснительная нужна для занесения в протокол. Надо собраться с мыслями.

Стол у майора подержанный, а вот кресло — вполне приличное, почти как мое. Соседний стол в кабинете тоже был обшарпанным, но на нем стояла пепельница из венецианского стекла, в которой, вместо окурков, лежали ключи с логотипом Mercedes. А кресло рядом — из дорогой бежевой кожи. Сосед майора в следственном управлении мало в чем себе отказывает. Мысленно просчитывать размеры зарплат — моя давняя привычка, которую, наверное, стоит считать следствием профессиональной деформации.

Впрочем, роскошью стол моего собеседника не блистал: чашки с отбитыми краями, канцелярские папки, совершенно стандартный компьютер… А Беляев честный, похоже. Есть стереотип, что все милиционеры берут взятки. Или это не стереотип? Истина, как всегда, где-то рядом.

Любопытный календарь стоял на столе у майора — фирменный, рекламирующий нанотехнологии, с изображением Анатолия Борисовича Чубайса. На каком мероприятии майору его вручили? Неисповедимы пути, по которым передвигается подарочная полиграфия в столице. За календарем валялась какая-то книжка. Обложка показалась знакомой, но разглядеть ее не получалось.

Надо что-то писать. Я собрался с мыслями и приступил.

«Объяснительная записка.

Двенадцатого сентября я, Александр Михайлович Лекарев, был доставлен в следственное управление без предъявления конкретных обвинений.

Могу сообщить следующее: шестого сентября этого года я сделал попытку застраховать свой автомобиль джип, госномер такой-то, в компании, в которой я работал. При попытке страхования возникли непредвиденные технические сложности. Причины своей доставки в следственное управление я не понимаю. Прошу занести в протокол».

— Помните, майор, у Гашека: «Единственным вашим спасением от строгой и справедливой кары может быть только полное признание. У следователя Берниса был «свой собственный метод» на случай утери материала против обвиняемого. Но, как видите, в этом методе не было ничего особенного, поэтому не приходится удивляться, что результаты такого рода расследования и допроса всегда равнялись нулю»?

Я цитировал по памяти. Любимых авторов я запоминаю почти дословно.

Майор побагровел.

— Нечего мне тут большевиков цитировать, — процедил он сквозь зубы, еле сдерживаясь.

— Вот и все, собственно.

Я придвинул листок майору.

— И что тут? Фигня какая-то. Ты думаешь, я тебя насквозь не вижу? На себя посмотри. Тоже мне, директор! — почти заорал Беляев. — Менеджер, который возомнил себя бизнесменом. Пойми, бизнесмены — это те, кто в девяностые под пули лез, они серьезные люди, могут себе позволить, а вы — клерки хилые, вы работать должны. Какая зелень, какие зарплаты по триста штук? Ребята, вы за еду работать должны и работодателей благодарить. Вы это понимаете? Донельзя вы оборзели за последние десять лет, зажрались и туда же поперли — аферы проворачивать. Нет, если ты аферист, то рискуй честно, станешь миллионером. А вот это ваше мелкое кусочничество… Ненавижу ваше семя крапивное.

Так, многое начало проясняться. Майор-то либертарианец. Да и книжечка-то у него на столе знакомая. Никак «Атлант расправил плечи»?

— Товарищ майор.

— Не называйте меня товарищем майором, я гражданин майор.

— Это почему еще?

— Потому что вас, коммунистов, ненавижу. Каждый клерк — коммунист.

В каком-то смысле так оно и есть. Но только если нас, клерков, врачей, инженеров, за людей не считать и зарплату нам платить по принципу «Ты не сдох еще? На вот тебе», то мы эти деньги ни на товары, ни на услуги не потратим. Бизнесу выгодно, когда страна живет хорошо. Это в Европе уже сто лет как поняли. Только либертарианцам это неясно. Так что на допросе я буду считать себя коммунистом. И вести соответственно.

— Но по закону обращение — «товарищ майор».

— Что-нибудь еще добавить можешь?

— Зовите меня просто на «вы».

— Я могу тебя и на «вы» называть. Даже должен так. Но что от этого изменится? Ты попался на попытке мошенничества. Что надо? Еще не знаю, но разберусь.

— Окей, — кивнул я, — задавайте конкретные вопросы.

— Я три часа задаю вопросы. А ты не отвечаешь. Так что протокол — и в камеру! Вытяни руки.

Я послушался, и тут же на меня были надеты наручники.

— На основании чего в камеру? У меня есть шесть часов. Кстати, я хочу позвонить адвокату.

— Сделаешь по истечении процессуального срока.

— И каков процессуальный срок?

— Сам должен знать.

— И каков?

— Двенадцать часов. В течение двенадцати часов можешь звонить, а сейчас отдохни до утра.

— Но вы понимаете, что я подам жалобу?

— Кто попадается, вспоминает про жалобу. Ты мне еще прокурора вспомни.

— Прокурора вашего могу не вспоминать, хотя кое с кем в прокуратуре Москвы знаком…

(Ну да, действительно знаком, мало ли кто у меня страхуется. Пользы с этого знакомства — никакой. Но объяснять майору не будем, а к слову очень удачно пришлось.)

— Да ты меня никак запугиваешь? Меня, офицера милиции?

— Я никого не запугиваю, только говорю, что если я не могу призвать вас соблюдать закон, то хотя бы соблюдайте инструкции.

— За что я вас, менеджеров, не люблю, так это за въедливость, — майор выдохнул. — Ладно, оформим сейчас протокол, иди домой.

— Что значит «иди домой»?

Он снял с меня наручники.

— Оснований тебя задерживать — точнее, вас — у меня нет, раз уж вы у нас такой умный и начитанный. Поэтому сейчас рассмотрим показания и будем решать вопрос о возбуждении уголовного дела. А загранпаспорт есть?

— А как это вас касается?

— Не вздумай сбежать за границу.

«Так, — подумал я, — а подписку-то он мне не оформляет, значит реально все, что со мной происходит, — всего только наезд сверху. Собственно говоря, даже догадываюсь, чей. Нельзя ли поговорить со Стукалиным? Он же любит собирать на всех компромат, а здесь полдела, считай, сделано, заказчик понятен. Может, я еще и выплыву».

— Как я домой пойду? У меня с собой ничего нет, бумажник в куртке остался, довезите.

— Наши служебные машины — не такси. Сам дойдешь. В конце концов, центр города.

Я внимательно прочитал протокол, отметил безукоризненность его заполнения, расписался, получил изъятые ключи, мобильник и вышел. Вызывать такси не хотелось, тем более дома не было денег. Ничего, сентябрь, на мне рубашка, пиджак твидовый, пройду до работы три километра, а с утра попробую договориться с безопасниками о нормальном человеческом уходе.

Руки чесались и в прямом, и в переносном смыслах: во-первых, не люблю, когда меня оскорбляют, во-вторых, наручники. До сегодняшнего дня мой опыт общения с ними был кратким и забавным. Одна из моих девушек была, по выражению коллег, «глубоко в теме». Во время нашего недолгого романа я приобрел наручники с розовым мехом. Толком попользоваться наручниками мы не успели, и, расставшись с той девушкой, я о них забыл. До поры до времени.

Как-то раз мой приятель, адвокат Лажечников, решил пробежать городской квест[4]со своей тогдашней девушкой. Попросил у меня наручники со словами: «Александр, твоя дурная слава бежит впереди тебя. Наверняка — у тебя есть». «Конечно», — ответил я. Часа через четыре мне позвонила консьержка и, давясь от хохота, сообщила, что в подъезде сидит странная парочка в розовых наручниках. Ребята ухитрились одновременно потерять и ключ, и мобильник. Чтобы освободиться, им пришлось пройти едва ли не половину Москвы — разумеется, в наручниках. А второго ключа, кстати, у меня не было…

Воспоминание оказалось не лишним, надо позвонить Лажечникову. Пускаться в такое плавание без адвоката не стоит.

Мысли смешивались. Я стал напевать разные песенки из моей юности, чтобы успокоиться. Получалось еще фальшивее, чем обычно.

Спустя полчаса я бодрой трусцой добрался до своего офиса. Звонок — и спустя пять минут заспанный охранник с книжкой Донцовой в руке открыл мне дверь. Этого я знал хуже.

— Что вы трезвоните, Александр Михайлович? Что вам ночью не спится?

— Забрать надо кое-что, документы у меня в кабинете.

— Да, коне…

Охранник осекся.

— Александр Михайлович, не велено вас пускать. Ни под каким видом.

— Что значит «не велено ни под каким видом»? Я руководитель первого уровня в этой… — тут я заставил себя подавиться эпитетом, — …компании.

Не люблю излишне пафосные выражения, но иногда использую. Я достал пропуск-вездеход.

— Вот. Видите? Меня положено пускать. В любое время.

— Александр Михайлович, вчера вечером сообщили, что вы в компании больше не работаете. Ваш пропуск аннулирован. Вы хотите, чтобы меня тоже уволили? Простите, никак не могу вас пустить. Приходите завтра, вызывайте Владимира Николаевича, поговорите.

Я остался на ступенях теперь своего уже бывшего офиса. Без денег, без документов, хорошо хоть с ключами от квартиры. Хотя нет, почему это без денег? Пошарил по карманам, обнаружил в пиджаке платиновую кредитку, недавно ее мне всучили на фоне долгих отношений с Альфа-банком, но лимит всего сто пятьдесят тысяч. «Все будут показывать обычную, а вы — платиновую. Сразу ясно: серьезный человек» — примерно так говорили сотрудники банка всем клиентам. Эта карточка давала приличные бонусы «Аэрофлота». Сам не заметил, как стал выбирать из четырех компаний, которыми можно полететь куда-либо из России, одну — аэрофлотовскую. Кстати, количество миль на счету уже позволяло мне пару раз слетать в Париж и обратно или один раз на Кубу.

Хорошо, что сегодня за завтраком в аэропорту я сунул кредитку в пиджак. То есть деньги у меня все-таки есть. И на зарплатном счете лежит приличная сумма. Правда, доступ к нему — в бумажнике, а бумажник в куртке, а куртка в кабинете, а кабинет охраняет цербер. Ладно, завтра выручу.

Идти домой не хотелось. После милиции, охраны и пешей прогулки необходимо было встряхнуться. Я отправился в стрип-клуб «Распутье», жемчужину столичного стриптиза. Он — главная причина того, что у меня нет дорогой машины, в моем загородном доме всего пять комнат, а живу я в двушке, которую купил еще в период кризиса, когда был простым маркетологом в американской компании.

В столице сейчас много стрип-клубов. Замечательная и знаменитейшая сеть «112», «Эгоист», франшиза американского «Носорога», «Дежавю». Их число увеличивается год от года. Нефтяные деньги привлекают в Москву много разношерстного народа, в том числе и милых девушек, которые быстро понимают, что гораздо лучше зарабатывать пять тысяч долларов в месяц танцовщицей в стрип-клубе, чем восемьсот долларов — на начальной позиции в офисе.

В «Распутье» — в заведении, за дверью которого, по мнению французского поэта, стыдливо остается ангел, сотрудницы оставались с гостями один на один. Золотоволосая официантка Юля принесла мне коньяк. Она не из тех, кого публика называет Барби, — у нее чересчур осмысленный взгляд. Я заметил это еще три месяца назад, когда за моим предложением уединиться последовал вежливый отказ, который не был кокетством или игрой на повышение. С тех пор я иногда заходил в клуб, заказывал гранатовый сок, предлагая ей станцевать, получал улыбку, пожелания хорошего настроения и «спасибо, но нет». Чаевые превышали стоимость сока, но оно того стоило.

Приват-танцем в стрип-клубах называют личный танец девушки в особом закрытом помещении, где можно увидеть ее полностью раздетой. Потрогать вам не предложат, хотя, конечно, многие из постояльцев подобные желания высказывают, и часто небезуспешно. Цена за их осуществление — от пятидесяти долларов. Стрип-клуб — не бордель, по крайней мере, в рамках самого помещения. Если вам удается уговорить сотрудницу клуба заняться чем-то большим, то спустя какое-то время менеджер зала принесет вам счет, где окажется коктейль стоимостью долларов двести или триста. Плата за то, что девушка проведет вечер вне клуба. Она пишет заявление об увольнении по собственному желанию. Никаких претензий к клубу быть не может. На следующий день трудовой договор возобновляется. Закон есть закон.

Но с первой же секунды Юля дала понять, что она не такая, приват-танцы ее не интересуют. Собственно, даже те официантки, которые не делают ничего эротического, после смены в крупном стрип-клубе уносят домой тысяч по десять-пятнадцать. В хорошие дни, если повезет.

«Распутье» — крупнейший клуб города — построен с размахом. При первом, втором, третьем и четвертом взгляде кажется, что клиентом здесь может быть только олигарх. На самом деле траты не так велики. Владельцы заведения сильны в бизнесе. Даже в кризис запустили сеть стрип-клубов по спальным районам города. Цены там были ниже, а девушки симпатичнее. Туда поступали на обучение те юные леди, которые считали, что танец в «Распутье» — вершина карьеры. Сеть функционировала лет пять, а затем была продана одному из поклонников — нефтяному олигарху. После чего сильно поскучнела. Зато нравы там стали свободнее.

Я консультировал эти клубы по бизнес-процессам. Как ни смешно — они там такие же, «как у больших». С тех пор получил золотую карту в «Распутье» — и меня заносило туда много чаще, чем я мог себе позволить. Клиентский сервис — штука обоюдоострая. Сам заведуя клиентским сервисом, я знал: люди покупаются на преувеличенно хорошее отношение. Так и здесь. Стоило мне получить ВИП-карту, как я начал ставить себя на одну доску с сильными мира сего. Мне приходилось встречаться с ними на переговорах и конференциях — разницу в наших костюмах можно было заметить только сантиметров с двадцати: несколько иная фактура пуговиц, более крепкие нитки, лучше отстроченный шов. Знающий человек, конечно, заметил бы. Кстати, в среде стриптизерш существует выражение — по-моему, лучшая иллюстрация к существующей системе отношений с клиентурой: «Лучше получить двести долларов из рук олигарха, чем триста — из рук менеджера».

Сегодня я мрачно сидел над бокалом «Наири» и, вместо того чтобы пить, вдыхал запах — компульсивно, раз пятьдесят за последние десять минут, что говорило о помутнении сознания. Если бы я не написал ту служебку, если бы дал себе труд внимательно прочитать документы, если бы не уехал в этот чертов Копенгаген…

Юля принесла немного сырной нарезки и оливок на закуску.

— Это еще что? — спросила она и посмотрела куда-то ниже моего подбородка.

— Золотые олени Баратеонов, — ответил я с некоторым раздражением. Пусть я безработный жулик, но галстук по-прежнему Holland & Holland, и шутить по поводу Джорджа Мартина[5]еще в состоянии.

— А между ними?

Я наклонил голову.

— Паста. Кажется, карбонара. Судя по ингредиентам на галстуке, из «Патио Пицца».

Я сунул руку в карман пиджака: точно, карта «Малина». Странный я маркетолог — знаю все ловушки и все равно в них попадаю.

Осталось вздохнуть:

— Прости, день сегодня не очень удачный. И вообще я понял: к тебе надо приходить в смокинге. Может быть, тогда ты мне станцуешь.

«Акробатическо-психологический этюд «Наступи сам себе на больную мозоль» удался», — подумал я и продолжил:

— Когда-то меня в смокинге знала вся страна. Ну, не вся, а зрители одного федерального канала, да и то лишь те, кто смотрел интеллектуальное шоу. Но, увы, это в прошлом, как и мое топ-менеджерство, кажется. «Топ-топ, менеджер, топай отсюда». Жизненный получился анекдот.

— Давай я тебе станцую так. Не нужно смокинга, — улыбнулась Юля. — Об этом ты думал предыдущие три месяца? Хотел — получи и распишись, твое желание исполнилось.

Мы прошли в приватную комнату. Пять квадратных метров полумрака, диванчик, стол с мраморной столешницей, на ней — лампа со стержнем в виде голой девушки и красным матерчатым абажуром. Тканевые обои под девятнадцатый век — рубиновые с золотым — смотрелись по-мопассановски. Две картины из жизни веселых парижских заведений тоже соответствовали общему духу. Только изображение былинного героя, витязя на распутье, в честь которого и был назван клуб, резко выбивалось из общей обстановки. Суровые глаза и густая черная борода мрачного домостроевского патриархата. Впрочем, каждая из трех дорог, нарисованных перед рыцарем, приводила к девушке: блондинке, брюнетке или рыжеволосой, — и на девушках не было ничего, кроме туфель. Воистину распутье.

Юля начала раздеваться. Фигура у нее была изумительная. Золотистая лоснящаяся кожа, точно покрытая тончайшим слоем какого-нибудь редкого экзотического масла. Так приятно, наверное, было бы провести рукой по Юлиной коже. Округлое бедро — пока поднимаешься по нему взглядом до лица и волос, много раз испытываешь искреннее восхищение, смешанное с удивлением, что тебе выпало такое счастье. Длинные стройные ноги в переливах капрона вызывали головокружение. Густые светлые волосы, и вокруг них полумрак приватной комнаты будто бы рассеивался. Грудь чуть больше, чем предпочитают поклонники Одри Хепберн, то есть целых полтора — мой любимый размер. Изящная линия шеи, ярко-голубые глаза и тонкие губы.

Я пожирал Юлю глазами, но с некоторой машинальностью — мысли не уходили, напротив, обрушивались на голову, которая болела так сильно, что хотелось оказаться в других месте и времени и, возможно, даже другим человеком.

В памяти всплывал голос Александра Георгиевича Щукина — генерального директора страховой компании «Златоглавая»: «С грустью отмечаю, что развитие нашего контакт-центра остановилось. Дирекция клиентского обслуживания все еще в зимней спячке? Ничего, что август на дворе?»

Да, этот выходец из серьезных структур, склонный к использованию риторических конструкций, всегда выражался корректно. Еще тогда можно было почувствовать, что это не к добру. А я был спокоен… Контакт-центр, поднятый моей компанией практически из руин, работал как часы, отчего на графиках и не было роста. Конечно, начальству приятнее видеть, как кривая уровня обслуживания круто взмывает вверх с жалких двадцати процентов до девяноста, чем наблюдать унылую битву за рост с девяноста целых и одной десятой до девяноста целых пятнадцати сотых. Хотя это самое интересное. Для тех, правда, кто понимает.

Нужен был Проект с большой буквы. Чтобы все восхитились. И вот он! А голос личной помощницы Александра Георгиевича в те редкие моменты, когда она набирала мой внутренний номер, становился похож на разлитую бочку патоки. Приглашение от производителя гарнитуры на конференцию и демонстрацию оборудования в Копенгагене давало возможность сделать что-нибудь красиво…

Видимо, последнее слово я повторил вслух. Юля посмотрела мне в глаза. На полу небольшой комнатки уже можно было наблюдать кучку вещей: мини-юбку, передник и очень трогательно выглядывающие из его кармашка блокнот и карандаш.

В тридцать восемь лет смотреть на полуодетую девушку и думать о графиках — знак нехороший.

Кто я теперь? Безработный неудачник, который к тому же обвиняется в мошенничестве. Самое время девушек раздевать.

Юля погладила меня по лицу. Надеюсь, я ничего не сказал, вышло бы неловко.

К вещам на полу присоединился прозрачный газовый верх. Считать его одеждой я готов не был. Тем не менее всё это время ему удавалось кое-что скрывать: под правой грудью Юли оказалась татуировка большой императорской короны. Та, наверху которой шпинель, вполне изящная.

«…Да нет, все началось раньше, — продолжала сверлить мысль, — когда я уехал от… Черт, не помню, как звали. Дашенька. Как забыть? Сотрудница из дальнего офиса в Барвихе».

— А дальше надо? — спросила Юля.

Вопрос не показался мне неожиданным. Неужели опять проговорился? Да нет. Кажется, она стесняется.

— Ну, — я постарался улыбнуться, — в программу это входит.

Эх, не надо было соглашаться.

И безо всякого танца матерчатый треугольник трусиков аккуратно лег на диван для гостей. Гладкий лобок с ниточкой светлых волос, уводящей в такое пространство, чьи манящие образы на миг вымели из моей головы все другие мысли и настойчиво призывали к хорошо известному, но всякий раз поражающему действию, которое начинается с движения в паху, а заканчивается… Я почувствовал, как стала мешать мне одежда, особенно брюки. Я потянулся, было, к ремню, чтобы ослабить его давление, но вдруг представил, как кривая роста, показавшись из ширинки, вдруг теряет в показателях под глумливые смешки моих директоров, и вернулся в реальность. Стало прохладнее. Процесс в паху остановился, и, похоже, что надолго. Я снова стал смотреть на Юлю как на движущуюся недосягаемую картинку, а не как на живую женщину, до которой могу дотянуться рукой. Изучал её глазами, уже не испытывая желания. На Юлином бедре, очень высоко, просматривалась вторая корона — с зубцами. В другое время я бы обязательно наклонился к ней, чтобы посчитать число зубцов, посмотреть, есть ли на ней жемчужная осыпь или земляничные листья, и определить, графская она, герцогская или маркизова.

— Ты любишь монархию?

— Я? — засмеялась Юля. — А я пышность люблю…

Ого, абсолютно голая официантка стрип-клуба ссылается на Тэффи[6]!

— Я оденусь, хорошо? Для меня это и без того непривычно. Да, кстати, ты извини, но приват — единственный пункт меню, за который чаевые идут непосредственно нам, а не в общий котел.

— Ясно, — ответил я и достал из кармана три тысячи. — Прости, сейчас больше не могу.

— И так достаточно. Я бы и не попросила, но надо за квартиру платить.

— О чем речь? Юль, я не хочу тебя терять, а когда я в следующий раз в клубе буду, пока не знаю.

— Телефон я тебе не оставлю. Нам запрещено.

— Скажи, как твоя фамилия, я найду тебя в социальных сетях.

— Измайлова, — чуть замялась Юля. — Как парк.

По многолетней привычке я подсчитал расходы сегодняшнего дня: коньяк, приват, чаевые, паста эта непонятная, такси. Где-то тысяч девять вышло. За три часа мой «фонд борьбы» похудел процентов на десять, а новых поступлений отнюдь не предвиделось.

Вечер завершился в шесть утра. Охранники клуба вызвали мне такси. Они знали: я рассчитаюсь. К счастью, коронную фразу девятнадцатого века «запишите на мой счет» в клубе «Распутье» для постоянных клиентов никто не отменял.


Глава четвертая

Голова раскалывалась, в глаза бил луч света, кто-то прохаживался по щекам, потом по носу, лбу…

С трудом разлепил глаза. На потолке отражал время проекционный будильник: десять сорок четыре. Да я же на работу опоздал! Фокстерьер Даррелл показал клыки и прыгнул мне на грудь, потом еще раз, и еще, и еще… Весело ему. Пока я был в Дании, пес развлекал родителей, живущих этажом выше. А сегодня отцу нужно было к врачу, он выгулял собаку с утра и забросил ко мне. Очевидно, решил, что я вчера загулял и опоздаю на работу. Честно сказать, иногда я позволял себе опоздания, все-таки директор.

Даррелл понял, что я проснулся, спрыгнул с кровати и через тридцать секунд появился на ней с мячиком в зубах, который уронил мне на грудь. «Ну что, хозяин, пора приносить пользу обществу, — читалось в его глазах. — Играй».

Фокстерьеры — создания радостные и упорные. Мой считает, что человек выведен природой специально, чтобы бросать ему мяч.

Он чем-то похож на меня, а чем-то на своего тезку-писателя — гуляка, обжора, почти алкоголик (у собак страсть к вину заменяет любовь к чесноку, который для них крайне вреден и бьет им по печени). Единственное, чего нет во мне и что есть в Даррелле, — это спокойное упорство английского джентльмена. Даррелл думает так: если нечто должно случиться, то случится, и, значит, будь что будет.

Однажды на моих глазах он пытался съесть бульмастифа, превосходящего его в объеме от двадцати семи до шестидесяти четырех раз, насколько позволили понять предварительные вычисления, которые я сделал, стараясь отодрать свою собаку от чужой. Бульмастиф думал ровно о том же, только медленно, и наличие фокстерьера на своей ляжке воспринял как мелкий каприз природы. Приди ему в голову мысль, что это собака, которая, более того, пытается подраться, боюсь, что дни Даррелла были бы сочтены. Меня же бульмастиф посчитал достойным соперником. Но обошлось. Потом долго перевязывали, конечно. А на морде Даррелла не появилось ни капли сомнения. Надо значит надо. Долг велел грызть.

Я вспомнил рассказы заводчицы о том, что папа Даррелла живет в Англии и происходит из семьи английского графа. Думаю, с таким же упорством младшие сыновья завоевывали Индию[7]. Надо значит надо.

Одиннадцать сорок. Пора идти… Стоп! Нет никакой работы. Но это же не доказано. Лучше побыстрей собраться. Я спустил ноги с кровати и отправился в душ.

Душ несколько привел меня в чувство. Смутные мысли появились за завтраком. Кем я буду работать? Что со мной происходит? Что напишет компания в моей трудовой? Неужели все-таки увольнение по утрате доверия? Но я ведь не генеральный директор и не его заместитель, написать такое не могут по закону. Хотя, похоже, закон их не очень интересует. Рецидивы былых времен у нас еще случаются: один мой знакомый вот уже третий год судится с одной не очень прозрачной компанией из-за записи в трудовой: «Уволен за нетрадиционную ориентацию в бизнесе».

Нужно искать работу. Три оклада сейчас не помешали бы. Кстати, бонус, отпускные. Сумма серьезная. Надо погасить из нее кредит, который я взял на постройку дома.

Пора ехать в офис — понять наконец, где меня все-таки подставили.

«Как ты? — обратился я к себе. — За руль сесть можешь? Ты не пьющий почти, два бокала коньяка вчера для тебя — как две бутылки для кого-то другого. Посмотри на свои глаза. Ну что же, вытираемся, бреемся, костюм можно не надевать. И вперед на работу».

Я заметил подозрительную активность, когда проходил через стеклянные двери офиса. Присмотрелся и понял, что двери моего кабинета открыты настежь, грузчики выносят опечатанные коробки. Мне нужно туда, там же вещи, бумажник. Подбежал к проходной.

— Добрый день, Александр Михайлович, — поздоровался со мной охранник. — Извините, пустить вас не могу.

— Я уже слышал. Зовите Владимира Николаевича.

— Не имею права.

— У меня в кабинете остались вещи, бумажник. Вы понимаете, что если я подам сейчас заявление в милицию о том, что вы ограничиваете мне доступ к моим вещам, то будет плохо всем? Вызывайте Стукалина.

— Хорошо, только подождите за углом.

— Не буду ждать за углом. Здесь и сейчас. Тогда Владимир Николаевич быстрее выйдет.

— Попробую что-то для вас сделать.

Дежурный поднял трубку и попросил соединения.

— Он спустится через десять минут. Подождите.

Я сел на стул для посетителей. Было видно, что охранник хочет согнать меня, но не решается. Кто его знает, чем это обернется. Господин Стукалин спустился вниз через тридцать минут.

— Пойдем отсюда, поговорим.

— Знаете, Владимир Николаевич, я с вами лучше здесь поговорю.

— Пошли поговорим за углом. Тут пивняк есть, попьем кофе.

Я кивнул.

Когда мы увидели официантку в соседней «Кружке» и заказали два кофе, Стукалин доверительно обратился ко мне:

— Саша, я никогда под тебя не копал, так получилось.

— Вы не спали, а в опале, уступали, утопали, не копали…

— Кончай иронизировать, мне приказали. Кто — сам догадываешься.

— Владимир Николаевич, не будем обсуждать личности. Задача простая — вы подставили меня и себя. Давайте искать выход.

Я отпил кофе. М-да, кофе в «Кружке» отвратительный, как, впрочем, и игра слов. Пиво у них я даже и пробовать не рискнул бы.

— Ты же понимаешь, Саша, есть показания, что ты готовил мошенничество.

— Вперед, давайте доводите до суда, какой скандал будет.

— Саш, я представляю, какой будет скандал, и не хочу. Давай по-хорошему. Я договорюсь с боссами, что тебе напишут по собственному, а ты тихо от нас отстанешь. На вот тебе, кстати…

На стол, в маленькую лужицу пива, оставленную кем-то из предыдущих посетителей, шлепнулся мой бумажник. Отмывай теперь кожу. Ни на секунду не поверю в то, что мой визави просто промахнулся.

— Украдут еще на складе, а у тебя будет лишний повод судиться. Видишь, я с тобой по-доброму.

— Во-первых, я не люблю проигрывать. Во-вторых, стоимость показаний равна нулю.

— Так, что значит «нулю»? Человек у тебя работал, и я вообще молчу, что с тобой спал.

— Все-то вы знаете. Что правда, то правда.

Хотя Владимир Николаевич иногда пропускал откаты и подозрительные сделки, вопрос, кто с кем состоит в каких отношениях, был ему очень хорошо известен. Мало того, представлял крайний интерес.

— Откуда обвинения? Поехали проверять. Вы же понимаете, что написать могли все.

— Саш, я на работе, в отличие от тебя.

— Я тоже на работе. При таком раскладе любой суд меня восстановит.

— Ну-ну.

— Не хотите — я поеду сам, только учтите: не обещаю щадить интересы компании.

— Хорошо. Посиди тут пока. — Стукалин поморщился. — Скверный кофе. Сейчас машину подгоню. На моей поедем. Или сам отвезешь?

— Нет, спасибо, после вчерашней ночи я чувствую себя не очень. Боюсь, в моем дыхании остались какие-нибудь подозрительные признаки.

В этот раз Владимир Николаевич ждать не заставил, понял, что нагонять на меня неспокойное настроение — себе дороже. Уже минут через пятнадцать возле «Кружки» остановился скромный Nissan Almera с логотипом компании на борту.

— Залезай, — недовольно проворчал Стукалин.

Надо сказать, что служебные машины в нашей компании отменили. Их оставили только страховым комиссарам и службе аварийной помощи, но один из автомобилей по-прежнему принадлежал службе безопасности.

Я спокойно сел на переднее сиденье и попросил сигарету. Курить в машинах компании категорически запрещалось, да и сам я бросил лет десять назад, однако то, что Владимир Николаевич курит всюду, включая собственный кабинет, знали все, причем подражать себе он не позволял.

— Ну что, в Барвиху?

— Будем развлекаться.

Так началось наше путешествие в ВИП-офис компании к прекрасной девушке Даше Морозовой.

Думаю, стоит рассказать, как появилось это удивительное место. В один из прекрасных дней апреля наш главный олигарх, хозяин банка, страховой, заводов, газет, пароходов, а также коньячных плантаций, решил, что ему очень неудобно перед пацанами, которые ездят по Рублево-Успенскому шоссе и не могут застраховаться именно у него.

— Как же так?! — воскликнул он. — Мы пятая по размеру страховая группа в России, и нас нет в местах массового скопления клиентов.

По поводу количества желающих застраховаться на Рублево-Успенском шоссе я сильно удивился. Как правило, уважаемые люди присылали доверенных лиц в ВИП-отделения в центре Москвы. С этой точки зрения Barvikha luxury village казалась малоперспективным местом. Но так решил босс. В сторону Рублевки я проехался с удовольствием — лето уже чувствовалось. Симпатичные девушки скучали на фоне Bugatti и Mazerati. Колоритный мясник с Дорогомиловского рынка продавал австралийско-аргентинское мясо по таким ценам, будто оно было отрезано от финалистов чемпионата мира по футболу.

Комплекс был пуст. Как мне сказали, он заполняется только во время концертов в элитном зале, и то благодаря московским гостям.

Я попил чай в Barvikha Hotel&Spa, полюбовался дизайнерскими каминами с прозрачными стеклами, съездил на реку. Потом отправился в Уборы, где над дорогими особняками высилась красная церковь с белой лепной отделкой (восьмерик на четверике, раннее нарышкинское барокко, подлинный Яков Бухвостов[8]!) и отбыл в корпоративный центр, где написал предельно честную служебку о том, что офис бесперспективен. Через некоторое время она вернулась ко мне с лаконичной резолюцией: «Первое предупреждение о несоответствии занимаемой должности». Намек понял.

Офис в Барвихе открыли помпезно, с приглашением ансамбля старинной музыки. Я лично таскал стол из красного дерева и шикарное кресло, которые изъял из кабинета вице-президента по финансам. Он и прежде находился со мной в сложных отношениях, а после этой наглости разлюбил меня окончательно. В офис я откомандировал самую профессиональную из своих сотрудниц.

Я поднимал бокалы со всеми потенциальными ВИП-клиентами банка и даже флиртовал с управляющей отеля. Через неделю приехал собственник, наш олигарх. Если бы какая-нибудь служебная бумага попалась ему в тот достопамятный день в руки, я точно получил бы вторую резолюцию о несоответствии занимаемой должности. Но все ограничилось пятнадцатиминутным концертом по телефону.

Первые десять минут на меня сыпались слова, которые даже мне, выпускнику одного из лучших технических вузов, были неизвестны. Короткий месяц, в течение которого из московского интеллигента пытались сделать лейтенанта запаса в военном училище, не успел обогатить мой словарь столь острыми выражениями. Признаю, Плуцер-Сарно[9]нервно курилпо сравнению с олигархом. Это тебе не «свинская собака»[10].

Помнится, я едва сдерживал собственное негодование. В конце концов, таскать стол из красного дерева — это вам не фунт изюма.

А шеф орал:

— Ты кого туда посадил? Я тебя спрашиваю! Кто будет с клиентами работать?

— Вообще-то Светлана Дмитриевна — лучший сотрудник офиса. Выполняет план на сто двадцать процентов. Лучше, чем она, в наших программах никто не разбирается, не знает скрытых способов добиться для клиентов максимальной скидки, не защищает их права, если что случится. Идеал, а не персональный менеджер, — ответил я.

— Ты на нее посмотри. Сколько ей лет?

— Пятьдесят семь, насколько я знаю. Опытный сотрудник.

— Ты себе представляешь, наши люди приедут, посмотрят на эту тетку советскую и спросят: «У тебя банк или сберкасса брежневская?» Чтобы немедленно!.. Чтобы нормально!.. А то в два счета…

— Окей.

Что делать? Решение пришло мгновенно и было неординарным.

Я позвонил Мише Кабанову, управляющему клубом «Распутье»:

— Миша, у тебя никто из сотрудниц на пенсию не собирается?

Мы похихикали. Пенсия для стриптизерш наступала лет в тридцать, хотя некоторые дорабатывали и до сорока, пользуясь при этом бешеной популярностью.

— А что случилось? Парочка собирается.

— Ты знаешь тех, кто не при олигархе и кому работа нужна?

— Есть те, кто поднакопил денег и хочет на обычную работу.

— Если так, то есть место в офисе на Рублевке. Они же у тебя любят квартиры на «Молодежной» покупать.

Действительно, в районе метро «Молодежная» было несколько домов, где однушки и двушки часто покупались симпатичными девушками с характерным взглядом «подсчитано — взвешено — разделено». Красотки любили Кунцево. Оттуда близко и до Кутузовского, и до Рублевки.

— Если кто-то собирается, пришли.

— Я посмотрю. Твой телефон давать можно?

— Можно.

Через два дня в мой кабинет вошла Дашенька Морозова. В клубе я видел ее несколько раз, у нее был ухоженный вид, на моих приятелей-олигархов она реагировала четко и уверено. Было ясно: знакомиться нам особого смысла не имеет.

— Михаил прислал, Александр Михайлович.

— Здравствуйте, Дашенька!

Она была необычайно хороша. Мало того, если бы Мишка не предупредил, что ей двадцать восемь, я бы никогда не поверил. Ну, двадцать два максимум. Стройная, высокая, трепетно-тонкая, из-за чего казалась сильно моложе. В очках-проволочках, которые придавали ей вид усердной студентки, в офисном костюме — Даша была то, что нужно.

— Даша, пойдете работать? Зарплата небольшая, но работы будет немного. Вам же доучиваться надо.

Я узнал, что она все еще учится — на четвертом курсе какого-то вечернего института, вернее, два года на третьем. Девушка была умницей, а сложности с учебой объяснялись занятостью и ночным графиком.

— Что же, Дашенька, работайте.

Не прошло и двух недель, как мне передали, в этот раз без личного звонка, что я наконец взялся за ум и посадил нормальную сотрудницу. Еще через пару недель Даша стала моей кратковременной любовницей. Хотя встречались мы с ней нечасто, а дней десять назад разошлись окончательно, я прекрасно понимал ее привычки, поэтому первую просьбу одолжить на фитнес воспринял очень спокойно. Но когда у меня попросили на фитнес в третий раз, причем явно элитного класса и находящийся где-то в Швейцарии, я честно сказал:

— Дашенька, прости, но я простой красный директор.

— Неужели у тебя нет дополнительных доходов? Ты не первый директор, которого я вижу. Те не жмотничали. У тебя же есть деньги.

— Откуда?

— Ну ты и дурак, — сказала Даша. — Но сейчас все-таки заплати. Видишь, как они удобно сделали? Им по интернету можно заплатить, карточкой.

Я счел, что отказывать в прощальном подарке недостойно джентльмена. После чего мы легко расстались, и видеть ее чаще, чем три раза в месяц на общих собраниях, я не планировал. Тем более, между нашим офисом и Барвихой приличное расстояние.

Сама Барвиха тоже вызывала двойственное впечатление. Там жила часть моих приятелей — новых русских и тех, кто наследовал дачи с советских времен. По семейному преданию, там же находилась государственная дача моего дедушки, но он ее отдал, когда решил вступить в дачный кооператив. Досталась бы она сейчас нам, и можно было бы совсем не думать о том, что меня уволили.

* * *

Владимир Николаевич тем временем смотрел по сторонам.

— Молод ты, Саша, молод. Не знаешь, а вот здесь, в Ильинском, был «Овражек чудес», а там такие скульптуры…

— Что значит «молод»? Бывал я в «Овражке чудес».

В советские времена с импортными продуктами в магазинах было не то чтобы очень. Точнее, совсем никак. Но к Олимпиаде в столицу стали завозить финский сыр «Виола». Финляндия среди капиталистических стран занимала особое место, и продукты оттуда зачастую попадали в московские магазины, а иногда из-за непостижимости советской торговли — и в сельпо, где превращались в камень, потому что дорого стоили. Кто-то из обитателей привилегированной Рублевки, точно обладатель безупречного вкуса и свободного времени, догадался превратить лощинку под Ильинским в парк — детскую мечту. Со всего леса собрал причудливой формы коряги, взял баночки из-под «Виолы», фломастером нарисовал глаза. Честно скажу, получилось несколько дико, но для не избалованных дешевой психоделикой советских детей это стало реальным волшебством.

— Где он теперь, тот «Овражек»? Не знаю. Часто ищу следы и не нахожу.

— А вы тут часто бываете?

— Живу здесь.

Я посмотрел на Владимира Николаевича. Зарплата директора по безопасности, как мне представлялось, Рублевки не предполагала. Похоже, Стукалин легко считал удивление, мелькнувшее в моем взгляде, — свою должность он явно занимает по праву — и сказал:

— Ты в мою шкурку не влезай, расследования не веди. Не моя дача, от бати осталась.

— О, вы старожил местный?

— Еще бы! У меня такой батя был, таких зубров охранял…

— То есть у вас потомственное?

— Почти. Батя мой, гад такой, мне компрометирующие обстоятельства оставил. Меня только в милицию взяли, слава богу, приятели были.

— Понятно. Компрометирующие обстоятельства в брежневскую эпоху — значит, отсидка.

— Отсидка, — кивнул Стукалин. — Говорю же, врагов народа сторожил.

«И приятели есть, — анализировал я, — значит МГБ. Да, вполне возможно, и моего деда охранял».

Я понял, что после этого пропасть между мной и Владимиром Николаевичем увеличилась. Дед мой, к счастью, сидел недолго. Нарушил трамвайное правило «Не высовываться» и в пятьдесят втором году принял предложение стать членом коллегии одного из министерств. Пробыл, наверное, полгода. И, естественно, сел. Впрочем, выпустили его в пятьдесят третьем, не успев даже вынести обвинительное заключение, а, тем более, приговор. Следующие полтора года он трудился рабочим, ходил на стройку в тех же штанах с лампасами, в которых был арестован. Строил, кстати, первый телевизионный центр на Шаболовке. Затем его бывший командующий стал министром, и фронтовая дружба вдруг дала деду пост вполне приличный, достаточный, чтобы пожить на маленькой дачке под Барвихой, а в шестидесятые, с пробуждением в обществе собственнических инстинктов, получить честные шесть соток в окружении песка и сосен совсем в другом месте.

Машина свернула направо, и мы оказались на просторном дворе Barvikha luxury village. Двор был, как всегда, пуст. Две или три серые машины охранников олигархов, отдельная площадка за стеклом, «Бугатти», «Мазерати» и, пожалуй, все.

— Пойдем, — уверенно сказал Стукалин.

Мы поднялись на второй этаж комплекса и вошли в дверь офиса с логотипом нашей компании. Увидев нас, Дашенька отложила книгу «Финансовое право». Впрочем, я знал, что это только обложка, антибук, а внутри всегда был любовный роман. Она девушка умнейшая и мудрейшая, но финансы и экономика — вообще не ее тема. Как это часто бывает, родители засунули в вуз, и, помучившись годик-другой, девушка убегает в Москву.

— Здравствуйте, Александр Михайлович, Владимир Николаевич!

Психолог из нее вышел бы замечательный. Дашенька делала вид, что между нами ничего не было и что она ничего не знает о моей скандальной отставке и липовом заявлении об изнасиловании, жертвой которого она фигурировала.

— Что вас сюда привело? Продажи проверять? Так у нас их нет, за последний месяц оформили ОСАГО только охраннику нашего комплекса. Я же вам уже докладывала.

— Да, спасибо, знаю. Вопрос в другом. Ты у Александра Михайловича машину страховала? — спросил Стукалин.

— Конечно. Неделю-другую назад. Вот запись в реестре. Сейчас найду.

— Простите, Даша, какую вы машину страховали? — удивленно переспросил я.

— И осматривала, и страховала. Подождите секунду, сейчас фотографии покажу. Ой, опять компьютер барахлит! Удлинитель плохо в розетку втыкается…

Начав разыгрывать известную мне разводку с удлинителем, Даша перегнулась через кресло и потянулась к вилке сетевого фильтра. Разрез на ее строгой юбке открылся, и нашим со Стукалиным взорам предстали ее длинные стройные ножки — до плоской резинки явно очень дорогих чулок, имитирующих тот нежный загар, который можно получить только на тех дальних курортах, где оценка пять звезд — оскорбление, а слова «все включено» — отсутствуют в словаре, — похоже, это чулки немецкой фирмы Kunert. Пару раз в жизни я с ними сталкивался, покупал своим девушкам. Простая офисная сотрудница — и такие деньги. Мелькнувший краешек белья говорил о том, что оно как минимум из «Дикой орхидеи».

Владимир Николаевич побагровел.

— Я у тебя, Даша, наверное, лично все спрошу.

— Нет уж, при мне, — встрял я.

— Александр Михайлович, если хочешь еще что-то добавить, можешь фотографии посмотреть. А потом иди отсюда, я сам задам все вопросы.

— А возвращаться я как буду?

— А как хочешь. Я тебя отсюда увозить не обязан.

Так, Стукалин понял, что обнаружил в компании девушку, которую он пропустил. Дашенька улыбнулась. Видимо, внимание директоров ей льстило. Впрочем, я знал, что она себя не забудет.

— Вот фотографии.

На экране появился десяток фотографий машины, как две капли воды похожей на мою.

— А где номера? — развел руками я.

— А не получились у меня номера, Александр Михайлович.

— Даша, вы хотите, чтобы я в это поверил?

— А это не ваша забота, верить или нет. Вот фото.

— Саш, смотри и уматывай, — зло просипел Стукалин.

Продолжить личный допрос ему явно не терпелось. Да, машина сильно походила на мою, но я прекрасно помнил, что никогда не посещал офис в Барвихе на новом автомобиле.

— А это что за наклейка? — показал я. — В правом верхнем углу задней двери. У меня такой не было.

— Это ваша. Чемпион мира. Вы же со мной еще пошутили и сказали: что-то из ваших трофеев.

— Ну да, я дважды чемпион по интеллектуальным играм. Но мы таких наклеек не выпускаем.

— Ну что, убедился, Саша? — раздраженно спросил Стукалин.

— Владимир Николаевич, — ответил я спокойно, — мы на «ты» не переходили.

— Тебе мало? Уходи отсюда, а документы мы тебе пришлем. Или, если хочешь, вынесем через пару дней. А я кое-что еще у Даши поспрашиваю.

Ясно, что тут ничего больше не добиться.

Я вышел и отправился в ресторан Barvikha Hotel&Spa. Несмотря на то что я люблю камины с каменной отделкой в старом английском стиле, живой огонь был бы сейчас уместен, пусть даже за стеклом.

Да, денег у меня, похоже, нет, роскошествовать нельзя. Но чай с ягодами заказать можно. Конечно, тридцать долларов за чай — это издевательство, но сейчас необходимо успокоиться и подумать.

Метрдотель Наташа, с которой мы прекрасно пообщались на празднике, посвященном открытию центра, заметила меня и помахала рукой. Профессиональная память. Виделись два раза в жизни, последний раз — три месяца назад, а назвала меня Александром (слава богу, я разрешил не называть себя по имени-отчеству) и моментально вспомнила, какой чай люблю.

Я сидел и думал, как выбраться из этой ситуации. Если Даша показывает, что я страховался у нее, значит, врет и будет врать до конца. Можно, конечно, попробовать за ней проследить, ведь все не просто так, и не Владимир Николаевич дал ей это задание, хотя все может быть. Но сначала надо понять: сама она — или…

Стоп, а ведь способ это проверить есть. Тут есть камеры. Да и где их теперь нет? Служба безопасности, за исключением нашей, это же мой друг Роберт. Самое время поговорить с ним.

Попросил у Наташи счет. Наличных в кармане было мало. Бумажник мне вернули, и я честно положил карточку. Через пару минут метрдотель принесла переносной терминал, я ввел ПИН — отказ.

— Странно. Связь у нас неплохая, — заметила Наташа, — давайте еще раз.

Ввод — отказ. А денег на карточке должно было быть достаточно.

— Александр Михайлович, может, в следующий раз занесете?

— Что вы, Наташа.

Я понимал, что предложение хоть и вежливое, но совершенно не от чистого сердца, ведь постоянным клиентом я не был. Вот вторая карточка, кобрендинговая. К счастью, она сработала, и мне накинулась еще пара аэрофлотовских миль.

Так, теперь надо разбираться, что случилось с моей основной картой. Я вытащил мобильный, чтобы позвонить в контакт-центр банка, и услышал: «Номер временно заблокирован. Осуществление вызова невозможно».

Похоже, что и на карте не просто технический сбой, а блокировка. Обложила меня родная компания по полной программе. Значит, позвонить моему лучшему другу Роберту нельзя. А личный мобильник лежит дома, на нем стояла переадресация на служебный. Ладно, вечером разберусь.

И я поехал к Роберту. Электричка из Барвихи приходила на Белорусский вокзал. Приписана она была к прекрасному пункту Ромашково. Был я когда-то на этой платформе.

Детский мультик «Паровозик из Ромашкова», кстати — про пригородный поезд, который ходит по ветке вдоль Рублево-Успенского шоссе.

Вспомнилась песня Галича:


Мы поехали за город,
А за городом дожди,
А за городом заборы,
За заборами — вожди.

Некоторые из них были людьми довольно скромными и катались отнюдь не на «Чайках», а на электричках. Я усмехнулся, нынешних вождей не то что в электричке — в «Чайке» не увидишь, только кортежи.

Сейчас со мной ехали интеллигентного вида тетеньки лет пятидесяти, многие в платках, читали кто Ивлина Во, кто Грэма Грина. Донцовой не наблюдалось. Это был золотой фонд рублевской прислуги. Бывшие инженеры и кандидаты наук, ставшие судомойками и мойщицами окон. Рублевская газетка, помнится, предупреждала: «Никогда не фамильярничайте с прислугой, она может решить, что вы с ней на равных». Как ни смешно, но я — кандидат наук в прошлом и нынешнем — чувствовал себя в этой электричке гораздо лучше, чем во всех роскошных кабинетах, вместе взятых. Да и состав, совершающий по этой малозагруженной ветке всего несколько рейсов в день, был как будто из прошлого — с пузатой кабиной машиниста и потертыми до благородного блеска деревянными лавками. Я плавно приближался к Москве. Пейзажи детства вначале сменились унылой урбанистикой замызганных многоэтажек начала 70-х, а потом — сияющими отраженным осенним солнцем стеклами бизнес-центров.


Глава пятая

Мой друг Роберт выглядит как иллюстрация к роману Дрюона «Проклятые короли». Он высок, за метр девяносто, и мышцы как у Арни до начала политической карьеры. Когда смотришь снизу, кажется, что перед тобой утес. В общем, граф Робер де Артуа, да и только, рыжеватый блондин с чуть-чуть пробивающейся сединой. Мы с ним учились в одной школе. Я на пару лет моложе, но легенду о прекрасном соблазнителе из десятого класса слышал неоднократно.

Фамилия моего друга не подходила ни его имени-отчеству, ни его благородной и неординарной внешности — Собакин. Роберт Карлович действительно мог бы изображать поджигателя Столетней войны — тем более, у них в жилах даже течет немного общей крови. Еще в школе, посмотрев на юного Роберта, многие называли его Робером с ударением на последнем слоге.

Полная фамилия Роберта Собакина — Шамборен-Собакин. Звучит смешно, поэтому он старается так не представляться. Если строго соблюдать формальности, мой друг должен именоваться не иначе как Роберт Карл, виконт де Шамборен. И не Собакин, конечно, а Собаньский. Очень уж у него занимательная семейная история. Весь двадцатый век, сцеженный в одну каплю воды. Прадед Роберта был небогатым парижским дворянином. Вышел из древнего, но уже вполне обнищавшего французского аристократического рода. На самом деле род был даже более чем аристократическим, поскольку восходил к королям, причем даже не к Бурбонам, а к Валуа.

При прославленном короле Франциске во Францию пришел Ренессанс. Двор французских королей из военного и административного штаба при королевской особе стал центром веселья и празднеств. Дамы стали равноправными членами придворного мира и главной движущей силой новой культуры. Сам Франциск тоже полюбил гуманистов, хотя иногда и позволял себе поджаривать их на кострах. Но проповедь веселья и галантности запомнил и поддержал. И сам любил удовольствия. То ли сказалось общее смягчение нравов, то ли политический союз с турецким султаном, познакомившим заезжих французов с прелестями гаремной жизни, но побочных связей у короля было немало. Некоторые из них дали миру благородных потомков, которые получили дворянские титулы и пенсионы, нашли себе приемлемые партии. Наследники тоже ухаживали за дамами не только в законном браке. И внуки их, и правнуки поступали так же. Так и появились в семнадцатом веке в Оверни мелкие дворяне — де Шамборены, потомки графа Турского, незаконного сына Франции и его столь же незаконного внука барона де ла Мотта, в которых осталась очень уж небольшая частичка королевской крови. Шли века. Титулы выцветали, дворянство мельчало. Деньги кончались. Имения давно и прочно осели в залогах у разных выскочек из парламента. Революция отняла последнюю ферму, просить помощи не позволяла честь. Перспективы были тухлыми, пока кто-то из предков времен Реставрации не сделал неплохую карьеру в войсках — вышел в генерал-лейтенанты и получил графский титул от последнего Бурбона. Так что графами Шамборены были самыми настоящими. Военное жалованье никогда не приносило больших доходов. Потомки служили церкви, закону и промышленности.

А рожденный в конце девятнадцатого века граф Людовик де Шамборен пошел в литературу. Бульварные романы расходились средненько, но давали приработок. Набив руку, глава рода де Шамборенов решил стать политическим журналистом, крайне правым. Как раз случилась Первая мировая. Страна нуждалась в статьях, подогревающих патриотизм и ругающих всех: бошей, австрияков, дрейфусаров, парижских бездельников, русских, англичан, социалистов… К тому же, как и положено провинциальному аристократу, граф был воинствующим католиком. Младшие сыновья в роду шли в священники: хотя последний епископ рода отметился в семнадцатом веке, да и тот не потрафил Мазарини, надежда на их появление все-таки оставалась. Войну графу Шамборену удалось пережить сравнительно комфортно, в качестве военного корреспондента. Он получил орден Почетного легиона — несколько раз был под обстрелами, а как-то раз даже увидел белое облако, медленно ползущее по ветру от немецких окопов. Впрочем, с большого расстояния оно казалось сказочным зверьком.

После войны дела тоже шли неплохо. Граф издавал газету, растил троих сыновей, они были умными и подавали надежды. На патриотические статьи был большой спрос. Франция считала себя победительницей, солью земли. В Париже вокруг магазина «Шекспир и компания» собирались подозрительные американцы, а на востоке вставало опасное красное зарево.

Водители парижских такси с некоторых пор поражали офицерской выправкой, странным акцентом, закрученными усиками и тем, что им совершенно невозможно было предложить чаевые и не обидеть.

Чтобы полковники не становились таксистами, и писал граф Шамборен свои статьи, тем более в проклятой, побежденной, но не до конца вытоптанной Германии всходила новая отрадная идея, которая обещала раз и навсегда покончить с химерой коммунизма.

Наблюдая в кинохронике шествие штурмовиков, граф радовался, как из простых лавочников удается создать силу. Может, она навсегда вытолкает из редакций газет и банков жалких барашков в пенсне, которым в последнее время приходилось отдавать треть гонораров. Граф Людовик всерьез задумывался о том, чтобы целиком и полностью присоединиться к «Аксьон Франсез». А жизнь в Париже все дорожала и дорожала, и обучение сыновей становилось непосильным.

Тут сюрприз отцу преподнес старший сын, восемнадцатилетний Анри, который блестяще окончил иезуитский лицей и поступил в «Эколь-политехник». Он представил отцу свою девушку — высокую, тоненькую красавицу с парижским выговором и аристократическими чертами лица. Небогата, правда, но браков с отпрысками банкиров граф вовсе не одобрял.

После короткого расспроса выяснилось, что красавицу зовут Кристиной, фамилия у нее — Собаньская, и француженка она, несмотря на выговор, только на четверть, по бабушке, у которой давно осиротевшая девушка и живет последние лет десять, а на остальные три четверти — полька. Впрочем, по аристократической части всё было более чем удовлетворительно, поскольку графы Собаньские, магнаты, близкие к престолу польских королей, знатностью существенно превосходили незаконных потомков Франциска.

Проблема была в другом. Выяснилось, что Анри познакомился с Кристиной в марксистском кружке. В тридцатые годы многие европейские интеллектуалы разделяли левые идеи. Граф попробовал дискутировать, воззвал к авторитету младших сыновей, один из которых уже пописывал статьи в папину газету, а другой получал высшие баллы у иезуитов и собирался стать светилом католической церкви. Но попытки оказались напрасными.

Анри недоучился в «Эколь-политехник», потому что в деньгах папа отказал, а совмещать учебу и работу на заводе было крайне некомфортно, и покинул Париж вместе с женой. Чуть позже они объявились в Советском Союзе. Как-то так вышло, что мечты об окончании технического вуза и помощи молодой Стране Советов строить промышленность очень быстро рассосались. Молодые коммунисты, владевшие несколькими языками, да еще и со связями в высших кругах, оказались вначале в Коминтерне, а потом были подобраны в РККА, возглавляемой знаменитым Артузовым[11].

Анри вел теологические беседы с Теодором Малли[12], находил общих родственников с Отто Штейнбрюком[13]и готовился к своим первым заданиям. Кристина работала переводчицей в польском отделе.

Сына они назвали в честь Маркса — Карлом. Через знакомых нелегалов Анри послал отцу открытку, в которой сообщил, как зовут внука.

Спустя полгода через конспиративные же круги пришла ответная открытка от отца — с благословением и надеждой, что Анри наконец возьмется за ум, раз назвал сына «в честь нашего обожаемого монарха». В семье были поклонники Карла Х, последнего Бурбона, и такое имя показалось главе семьи первым шагом к исправлению.

Анри стал Андреем Людвиговичем и меняться вовсе не собирался: служил в Разведупре, посещал европейские страны, изображал из себя прожигателя жизни, принимал участие в деятельности знаменитой французской фирмы «Офисье Женераль дель Эр», которая снабжала республиканское правительство Испании военными самолетами, помогал эвакуации последних отрядов из Барселоны и в тридцать восьмом году был отозван в Москву для консультаций.

К сожалению, они продолжались недолго. Уже на второй день работы в здании бывшего страхового общества «Россия»[14]Андрея Людвиговича пригласили зайти в соседнее крыло, где сначала очень вежливо попросили проинформировать о своих связях с врагами народа Артузовым и Кариным[15], а затем предъявили обвинение. Ежов сменился на Берию. Поэтому приговор был сравнительно мягким. Жизнь Андрею оставили, но ближайшие десять лет ему предстояло провести в климате суровом и холодном.

Узнав об этом, Кристина проявила чудеса смекалки. Она все еще оставалась офицером польского отдела, но формально числилась в отпуске по уходу за ребенком. Прервав отпуск досрочно, она попросилась на нелегальную работу, а ребенка отправила в детский дом. Специальный детдом НКВД, по тем временам элитный. Это был дом для детей разведчиков, а не репрессированных, а мать юного Карла как раз была советской разведчицей. В следующий раз Карл увидел маму только взрослым. Для пущей безопасности она настояла, чтобы ребенку сменили фамилию. Так Карл, виконт де Шамборен и граф Собаньский, стал Карлом Собакиным.

Таким образом Кристине удалось избежать участи коллег. Аристократические родственники признали сиротку, устроили ее на неплохую службу в варшавском банке, продолжавшуюся и после гитлеровской оккупации Польши. Молодая, красивая Кристина решила, что ждать Андрея не стоит, и вышла замуж. Ее избранником стал один из польских коммунистов, пытавшихся воссоздать партию. Он погиб при налете гестапо на конспиративную квартиру. В это время Кристина была в загородном поместье своих родственников и ждала дочку.

Один из товарищей мужа заботился о ней, а в сорок пятом году, перед освобождением Польши, Кристина вышла замуж в третий раз. В этом браке детей не было. Она стала женой удачливого офицера госбезопасности и преподавателем школы польской разведки, а потом перешла в администрацию.

Супруги работали так профессионально, что даже поворот страны от ортодоксального коммунизма к национально ориентированному не принес им поначалу особых проблем.

Карьера Кристины складывалась удачнее, чем у мужа Марка. Аристократкой, которая перешла на сторону народа, быть гораздо престижнее и почетнее, чем коммунистом с довоенным стажем, семитским профилем, неистребимым акцентом и массой родственников, погибших кто в Освенциме, а кто и в послевоенном погроме в Кельце.

К началу шестидесятых Кристина ходила в полковниках и начальниках отдела, а муж начальствовал над отделением и носил погоны подполковника, что порождало массу семейных шуток. К этому моменту Андрей Людвигович с изрядно подорванным здоровьем вышел на свободу. Родной французский, неплохой немецкий, приобретенный некогда в спорах с женой польский и несколько других иностранных языков позволили ему пристроиться переводчиком и проектировщиком в одной из секретных шарашек. В лагере он бедствовал не сильно и еще в ссылке женился на вольнонаемной медсестре. Знакомство с великими чекистами прошлого и полная реабилитация дали ему возможность преподавать в Высшей школе КГБ. Среди тех, кого он учил, был его сын Карл. Хорошее образование, полученное в стенах ведомственного детского дома, мать, занимающая пост в разведке дружественной страны, и уважаемый отец-ветеран-почти-что-дзержинец — складывалась неплохая перспектива для карьеры. Тем более что французский был хоть и не такой, как у отца, но вполне приличный.

Надежды возлагались и на французских родственников. Один из братьев Анри стал-таки епископом, а другой пошел служить во французскую полицию вишистского режима, дослужился до достаточно высоких чинов, но застрелился в сорок четвертом, когда во Францию вошли американские войска, а отряды французского Сопротивления спустились с гор и перешли в наступление. Но у него остался сын, который, как и многие дети коллаборационистов, хотел искупить вину. Он выступил с несколькими покаянными статьями и занимал довольно высокий пост в руководстве молодежного социалистического движения. При таких связях процесс добывания секретной информации в политических и военных кругах представлялся детской игрой.

На одном из последних курсов Краснознаменного института Карл Собакин (французской частью фамилии он предпочитал не пользоваться) весьма удачно женился на девушке из института военных переводчиков. Звали ее Катя, была она умницей, красавицей и дочерью генерал-полковника.

Через некоторое время родился Роберт. Карлу очень не хотелось называть сына аристократическим именем, да и Андрей Людвигович на этот счет только посмеивался, но Катя настояла. Ее отец был происхождения вполне крестьянского. И голубых кровей мужа ей было мало — хотелось, чтобы сын тоже выглядел аристократом. Карл уже прошел несколько стажировок в Европе и готовился к длительной работе в каком-нибудь европейском иностранном посольстве, где под личиной дипломата можно было бы спокойно проводить время, то есть поднимать коктейли на приемах со своими родственниками.

Но тут случилась неприятность. В шестьдесят восьмом году польская компартия поделилась на два крыла — реформистское и консервативное[16]. Поскольку проблем возникло много, обе стороны занимались поисками козла отпущения. Победили, как известно, консерваторы — во главе с самим Гомулкой и министром внутренних дел Николаем Демко, который, чтобы скрыть украинское происхождение, взял польскую фамилию Мочар. Этот деятель прославился фразой: «Я, как былый партизан». В народе его презрительно называли «яйки кобылы».

— Виноваты польские евреи! — сделал вывод он.

Большинство уцелевших врагов находилось в руководстве партии, госбезопасности, творческих союзов, торговли и промышленности… По ним-то и пришелся удар.

За две недели из польской службы госбезопасности изгнали более трехсот высших офицеров, в том числе и мужа Кристины. Самой Кристине в беседе с руководством МВД сказали, что ее никто ни в чем не обвиняет, она может оставаться на службе, если разведется, или уйти в отставку, если хочет быть с мужем. Кристина ушла с поста, причем несколько членов Политбюро из Польши, возмущенных тем, как обращаются с их соратниками, сделали то же самое.

Но тут Марку пришел вызов из Израиля. Писал давно потерянный двоюродный брат, старый социалист-сионист, сделавший неплохую карьеру в израильских спецслужбах. Надо сказать, впрочем, что в те годы подобные родственники нашлись почти у всех уволенных с работы и исключенных из партии польских офицеров.

Израильтяне тоже не дремали и были отнюдь не против получить столь квалифицированных консультантов по армии потенциальных противников. После трех месяцев скандалов с женой, в которых цитаты Маркса летели в обе стороны, а Марк упирал на то, что Израиль — тоже социалистическая страна, супруги собрались и уехали уже на третью, а то и четвертую в жизни Кристины родину.

Карл моментально оказался сыном не полковника дружественной спецслужбы, а жены советника в разведке потенциального противника. Благодаря влиянию отцовских друзей из органов его не уволили, но о карьере Джеймса Бонда пришлось забыть.

Карла отправили далеко на юг — в погранвойска, где он пил, охотился, стал полковником и тихо уволился в запас. Его сын, воспитанный дедом, окончил одну из лучших московских школ, готовился сдавать экзамены все в тот же Краснознаменный институт им. Ф. Э. Дзержинского и, как и все московские мальчики периода перестройки, был отчаянным диссидентом в душе.

* * *

Я шел по пыльной, присыпанной осенними листьями улице за Парком культуры. Справа от меня рушили здание бывшей фабрики «Красная роза». Впереди виднелся завод Бадаева. Он был назван в честь большевика, который дослужился до высоких чинов и устроил пьяный дебош во время командировки в Монголию, а в наказание был разжалован в директора пивзавода своего имени.

Поворот за поворотом. В Большом Оболенском переулке — выложенный черным кафелем спуск в подвал. Там находится маленькое частное детективное агентство, принадлежащее моему другу Роберту. После окончания Высшей школы КГБ он отслужил в центральном аппарате пару лет и, не в силах перенести развал державы, ушел на вольные хлеба. В отличие от бабушки с дедушкой, которые были революционерами до мозга костей и ничего не имели против стрельбы, Роберт был книгочеем и, несмотря на сто девяносто сантиметров роста и бог знает сколько килограммов веса, выбрал для себя тихий факультет кибернетики. В заказах недостатка не было: обеспечить компьютерную безопасность, взломать сервер, добыть данные из какой-то системы видеонаблюдения.

Хотя экономический кризис заставил его сократить контору и отдать все внутреннее управление в руки одновременно и секретарше, и бухгалтеру Светочке. Надо сказать, что на ее энергии держалось две трети работы. Роберт не снисходил до того, чтобы искать заказы самостоятельно, он появлялся в самый последний момент, доставая перед изумленным клиентом сверкающий ноутбук последней модели с уже готовыми данными.

Я нажал на кнопку звонка, услышал стук каблучков, и через минуту бронированная железная дверь отворилась. Светочка выглядела радостной и говорила с видимым оживлением.

— Саша, проходи-проходи! Ты к Роберту?

— Да.

— Он делся куда-то. Иди в кабинет, а я поищу его. Чаю сделать?

— Я сам сделаю. Кулер же там стоит?

— Там.

Я прошел в кабинет, сел на диван и начал рассматривать фотографии жены Роберта. Он был женат не только на очень красивой, но и на очень свободной женщине. Об их браке рассказывали разное. Но на правах старого друга семьи я знал: то, что рассказывают, — это лишь половина правды.

На столе стояла елочка-рамка с десятком микроскопических изображений жены в купальных костюмах. Переворачивать я их не стал, потому как знал, что дальше будут фотографии в эротическом белье. Настя периодически подрабатывала моделью.

Пришла Света, принесла тарелку печенья.

— Саш, по-моему, Роберт на охоту поехал. На свою обычную.

— И куда в этот раз?

— Я видела, он отмечал на карте улицу Варги. Знаешь такую?

— Еще бы не знать, еще как знаю!

— У меня есть ощущение, что если ты туда поедешь, то можешь его там застать.

— Слушай, я без машины. Не подвезешь?

— Давай, заодно бинокль возьмем.

Мы рассмеялись. Охота являлась самой что ни на есть сутью натуры Роберта.

Светочка посадила меня в желтое Renault Coupe, некогда принадлежавшее самому Роберту, а не так давно переданное ей в качестве премии. И мы отправились на юго-запад. Улицу Варги лучше всего рассматривать, когда садишься во Внуково. Она образует ровное кольцо, начинающееся и кончающееся у магазина «Лейпциг». Рядом Ленинский проспект и Тропаревский парк. Ездить быстро здесь не рекомендуется. Но любители, кому нужно испытать скоростные характеристики своего автомобиля, нарушают правила — кольцо все-таки. За ними охотятся работники ДПС[17]. А их ловит Роберт.

Проехав между бензоколонкой и улицей, мы увидели дорожный патруль.

— А где же наш охотник на охотников? — подмигнул я Свете.

— Думаю, примеривается, информацию собирает, — серьезно ответила она.

Мы заехали во двор, достали полевой бинокль, заботливо взятый Светочкой, и навели его на дэпээсников.

— Да, морды как у лососины в сэндвиче, — сказала она.

— Цвет лица свидетельствует, как бы сказали англичане, о склонности к апоплексии. Подождем, скоро и Роберт появится.

— Я, кстати, случайно взяла термос и печеньки.

Света была потрясающе хозяйственной девушкой. Лет десять назад, как только она устроилась на работу к Роберту и у них предсказуемо случился роман, многие ждали, что они поженятся. Но не сложилось, жаль. Так, как Света, о нем никто не заботился.

— Глянь-ка, Саша, гаишник, который смотрел на радар, напрягся и подобрался.

Буквально через секунду с другой стороны кольца выскочил ревущий Nissan Patrol.

— Слушай, Света, по-моему, он совсем не безопасно разгоняется. Где-то за сотню. А тут дети.

— Ты знаешь, он заранее все рассчитывает, так что никого и никогда… Но рисковать так рисковать, иначе могут не прицепиться.

Дэпээсник замахал жезлом. Громада внедорожника вздрогнула, резко сбавила скорость и остановилась. Я заметил, что, маневрируя, Роберт не забыл включить поворотник и вообще подъехал к машине ДПС крайне вежливо.

Мы прильнули к биноклю.

— Так, подошел… Кто у нас? Капитан… Зовет, разговаривать не хочет, права прочитал, — комментировала происходящее Светочка.

Из гигантского Nissan Patrol вышел почти двухметровый светлоголовый колосс, чем-то похожий на свой автомобиль, и скрылся в машине ДПС.

— Свет, а лицо-то у него такого же лососинного цвета, как у гаишников. Мимикрирует, что ли? Или посоветовать что-нибудь от давления принять?

Фигура Роберта обозначилась на заднем сиденье патрульной машины.

— Спорим, Свет, за десять минут справится?

— Нет, за десять вряд ли. Минут двадцать потребуется.

— Давай так: если больше десяти, то с меня бутылка, а если меньше, то с тебя поцелуй. Засекаем?

— Засекаем.

Выиграли оба. Не знаю, как так получилось, но секундомер показывал ровно десять минут, когда дверца патрульной машины открылась и оттуда с вальяжной неторопливостью вышел наш гигант. За ним вылез толстяк. Лицо его стало еще краснее. Nissan Patrol аккуратно отчалил от тротуара, как будто был простой малолитражкой.

Мы выехали со двора, мигая фарами. Nissan Patrol заморгал поворотниками и припарковался. Ярко-желтый Renault Coupe заметен. Дверца открылась.

— Привет! Что вы тут делаете? — удивился Роберт.

— Пари на тебя ставили. Светочка мне — поцелуй, с меня — бутылка. Сколько в этот раз?

— Всего триста, у них больше не было.

Я неплохо представлял себе диалог, произошедший в машине ДПС:

— Нарушаете, Роберт Карлович, нарушаете. Превышение скорости на пятьдесят километров в час. Еще немного — и на лишение бы потянуло. А может, и потянет, надо еще раз проверить показания. Что же вы так?

— Да так, случайно разогнался.

— Хорошо, что случайно и понимаете, что ошиблись, что надо каяться, искупить вину.

«Искупить» звучало с нажимом.

— Да, товарищ… Кстати, как вас? Вы мне не очень разборчиво представились.

— Капитан Смирнов.

— Ладно. Не понял имени, но фамилию услышал. Только вот, товарищ капитан, скажите, пожалуйста, как так получается, что ваша машина приписана к Юго-Восточному округу, а службу вы несете в Юго-Западном? И мало того, сейчас, по моим сведениям, ваш экипаж и вы лично находитесь не на дежурстве. Что вы тут делаете?

Хобби Роберта было простое: охота на дэпээсников, которые выезжали во внеслужебное время половить нарушителей.

— Так, Роберт Карлович, — в этих случаях тон голоса снижался до температуры антарктического льда, — вы какой-то слишком умный. Хотите, чтобы я вам оформил задержание за неподчинение законным требованиям сотрудника милиции?

— Законные требования вам еще доказывать придется, а если вы хотите меня задержать, то можете обращаться к моему куратору.

Тут он показывал удостоверение офицера действующего резерва Федеральной службы безопасности.

— Вы же понимаете, просто так не получится. Заодно и вопрос рассмотрим, почему вы здесь, а не дома детям мультики показываете.

— Роберт Карлович, мы же взрослые люди, я ведь вижу, вы по званию тоже капитан. Что же мы, не договоримся?

— Мы договоримся? Не думаю. Впрочем, предлагайте.

Насколько я знаю, самая большая сумма, полученная Робертом за все годы карьеры, составляла пятьсот евро. В сегодняшнем случае клиент попался средненький. И еще не успел наловить нарушителей. Триста.

— Что случилось? — спросил Роберт, пожимая мне руку.

— Что? В смысле?

— Стал бы меня в таком помятом виде выискивать на окраине Москвы топ-менеджер успешной компании. Значит, что-то у тебя произошло. Пойдем расскажешь.

Я поцеловал Светочку.

— Это моя часть выигрыша. Свою получишь на днях.

Мы попрощались со Светочкой и сели в Nissan Patrol, где я сразу начал рассказывать другу о своих похождениях. Внимательно послушав мой рассказ, Роберт тяжело вздохнул и произнес:

— Да, Сашка, ты влип в какую-то фигню. Чем я могу помочь? Ты на Barvikha luxury village можешь найти выход?

— В принципе могу. Там безопасностью один парень заведует, курсом младше меня учился.

— Мне нужны записи с камер.

— Думаю, договоримся. Поехали.

И мы направились в Барвиху.

* * *

На обратном пути мы с Робертом решили посидеть в клубе. Мне только что оказали услугу, за которую я не мог расплатиться деньгами.

— Да, Саш, странная история, очень странная… Ну что же, за разрешение всех странных историй! — Роберт поднял стакан с виски.

Легкий запах торфа говорил о том, что в стакане Laphroaig— интересный сорт скотча, один из немногих, который я понимаю и могу пить.

— Твое здоровье!

— Угостите даму коктейлем? — раздался над моим ухом томно-хриплый голос. Мне он знаком столь же давно, как и его обладательнице — мой затылок. Если бы не это обстоятельство, было бы лестно, что меня принимают за новичка, который не знает, что такое консумация.

— Настя, ты же бросила пить. И уже в который раз. Ананасовый фреш, может быть?

— Давай виски с колой. Неделю назад бросила, а теперь снова начала. А впрочем, фреш тоже давай.

— Что так?

— Да с Яриком поругалась, он и ушел. Ладно, парень с возу…

Настя — такой же старожил клуба, как и я. Она появилась здесь, как только ей стукнуло восемнадцать. Сейчас — немного за тридцать. Если бы не ночная жизнь, столько бы ей никто не дал. На ней красное платье. Было бы оно не таким коротким — под него хотелось бы заглянуть. Но незачем. Роскошные бедра, высокая грудь, лодыжку обвивает татуировка — гирлянда полевых цветов. Настя из Беларуси, при взгляде на гирлянду сразу вспоминается «Косил Ясь конюшину»… Зачем ей при такой красоте и наряде нужен был пояс с чулками, вызывающе торчащий из-под платья, неясно. Однако она так добра и мила, что подобные отступления от вкуса ей прощаются. Настя — всеобщая любимица: обожает стриптиз, неравнодушна к сексу, деньги зарабатывает огромные. При этом — спокойный характер и полное отсутствие зависти, что для стрип-клуба — большая редкость. По подсчетам, почти за пятнадцать лет работы через ее руки прошла пара миллионов долларов. И жить бы ей в собственной вилле на Канарах, но у Насти потрясающий дар: она умеет находить плохих мужчин. Все заработанные ею деньги оседали по карманам быстрых юношей с сомнительным блеском волос. Некоторые из них даже позволяли себе поднять на нее руку. Но Настя не унывает и заботливо укладывает на дорожку новые грабли.

— Как дела, Сашка?

— Держусь. А у тебя?

— Да вот, новый язык учу.

— Какой?

Настя сносно болтает по-немецки и вполне прилично читает по-английски.

— Питон.

— Это как в Гарри Поттере, что ли? Со змеями разговаривать?

— Примитивный ты проект, Саша, — вступил в разговор Роберт. — Это язык программирования. Сейчас в моде[18].

— А-а, — протянул я. — А что еще?

— Да вот, красотки мои заканчивают университет.

— И что дальше делать будут? — спросил я.

— Ну, им по распределению работать не хочется, но на выкуп я им собрала. Хотят в Москву переехать.

— О, я знаю контору, они офис в Бразилии открывают, им переводчицы с португальского нужны.

Одна из Настиных сестер учит экзотический для Беларуси испанский, а португальский у нее факультатив.

— Да нет, они сюда хотят.

— Ну, пусть приходят, две близняшки — это же круто!

— Сомневаются, что потянут.

— Они же твои сестры. Похожи?

— Еще красивее. Все равно сомневаются. Вы бы, что ли, с Робертом к ним съездили и поговорили.

— Ох, Настя, втягиваешь ты нас в приключения… Пусть сами решают.

— Нет, они правда в себе не уверены. Съезди, Саша, там дворец классный и парк.

— Ладно, Настенька, посмотрим. На дворец…

— Хотите что-нибудь еще?

Над нами склонилась милая официантка с двумя длинными золотистыми косичками. На ней были короткая прозрачная юбочка и такой же топик — униформа «Распутья». Все мои приключения последних дней вертелись вокруг него, как земля — вокруг оси.

Мы наблюдали, как очередная танцовщица расправляется со своим платьем.

— Как вас зовут, юная леди? — спросил я.

— Таня.

— Танечка, а Юли сегодня нет?

После вчерашнего танца мне хотелось, чтобы чаевые доставались Юле.

— А Юля сегодня на работу не вышла. Она чем-то расстроена.

Черт, как бы не вчерашним танцем! Мне будет не по себе, если я заставил человека делать то, что не хотелось.

— Танечка, а как вы к крейзи-меню относитесь?

— Смотря к чему, — чуть покраснела она.

Раньше я Танечку в клубе не видел. Наверное, новенькая. Впрочем, об этом говорили и другие детали. Можно было понять по соблюдению формы одежды. Сотрудницам строго предписывалось носить, кроме топика и юбочки, чулки, но старожилки клуба этого обычно не делали, каждый вечер выплачивая штраф. Чулки рвались, и в плюс двадцать восемь градусов их носить неудобно.

— Смотря к чему, — повторила Танечка. — Приват я танцевать могу. Пробовала.

— А остальное?

— Я не буду увольняться.

— Мы и не просим.

— А что же тогда?

— Следующую порцию виски принести обнаженной.

Был такой пункт в крейзи-меню клуба. Надо сказать, что крейзи-меню живет любой стрип-клуб. Там написано, что, как, за какие деньги и кто будет вам танцевать. В принципе станцевать для вас может и директор клуба, но очень задорого.

Однажды в клубе был пожар. На следующий день в крейзи-меню появилась финальная строчка: «Вы можете сжечь наш клуб за 15 миллионов рублей, если они у вас, конечно, есть. Любой каприз за ваши деньги».

— Так что, Танечка?

— Я подумаю над этим.

— Думайте. И принесите нам еще два Laphroaig и виски с колой для Насти. А какая сумма будет стоять в счете — выбор за вами.

Было видно, что Танечка не помнит расценок крейзи-меню.

— Я сейчас пойду посоветуюсь с подружками, — сказала она.

— Окей. Что, Роберт, спорим, что мы потратим на двести долларов больше?

— И спорить не буду, потратим. Видел ее глаза — циничные, жадные, умные.

— Не спорю. Так что делать будем? — спросил я.

— Пленку мы с тобой смотрели. На ней, безусловно, джип. Похож на твой. Номеров не видно. Ясно, что к твоей Даше приезжал. Поэтому делаем проще. Я сейчас наберу на нее все, что есть. Проверю по базам штрафы, обучение, налоги, откуда приехала, как. Сейчас еще Мишка придет, с ним поговорим, что он про нее знает. Накопаем компромата и пойдем к ней. Понятно же, что она тебя подставляет. Надо выяснить, кто и зачем ей это приказал.

Появилась Танечка. Возникло ощущение, что, перед тем как поступить в стрип-клуб официанткой, она работала в цирковом училище. Поднос с двумя бокалами Laphroaig и высоким коктейльным стаканом находился на уровне груди так, что бокалы полностью закрывали соски. Низ живота был прикрыт счетом. Но в остальном все честно: Танюша пришла голой.

— Ну что, Роберт, я думаю, что мы не только оплатим счет, но и добавим чаевых за сообразительность, правда?

Танечка засмеялась.

— Правда.

— Успокойтесь, в следующий раз я приду без подноса и счета. Так что заказывайте.

У Роберта иногда проявлялась привычка увольнять танцовщиц в клубе. Но, надо отдать ему должное, он всегда делал это с разрешения жены. Если она считала объект достойным, присоединялась к нему. Чего мы хотим? Свободный брак.

— Окей, мой друг. Будешь развлекаться?

— Нет. А в баню пойдем? — спросил Роберт.

Комплекс славился своей системой спа. В нем, помимо обычной сауны, были турецкая, индийская, японская, тибетская и прочие бани всех времен и народов. Особую гордость составлял бассейн, размещенный, вопреки строительным нормам, на третьем этаже. Уже много лет посетители и сотрудники загадывали: затопит он рано или поздно весь клуб или нет? Ставки шли на то, что протечет. Однако пока не случалось. Тибетская баня оказалась сложным сочетанием из душа а-ля Шарко, который вызывал в памяти жесткий и острый массаж, и бочки, в которой ты чувствовал себя кочаном капусты. Наверху торчала только твоя голова, а внизу концентрировался весь пар.

— Ну что, превращаемся в суп? — обратился я к соседней бочке.

— Ага, во французский луковый, — послышался голос Роберта.

— Тебе виднее, ты же у нас виконт, — отбил я подачу.

— А что мы будем после этого делать?

— После этого мы будем отдыхать.

«Хорошая мысль», — подумал я и заказал третью перемену выпивки.

— Уверен, что это можно делать в бане? — удивился Роберт.

— В бане нельзя. Но мы попробуем.

Мы выбрались из бочки, чокнулись и хором произнесли:

— Твое здоровье!

Больше я не помнил ничего, кроме того, что около шести утра меня разбудили со словами: «Клуб закрывается. Вы просидели в бане на четыре часа дольше положенного. Впрочем, директор велел не выставлять почетным гостям дополнительный счет». «Слава богу», — вздохнул я. Цены в «Распутье» не были рассчитаны на отставного директора. Зато я почувствовал себя свежим и отдохнувшим. Даже три бокала виски как-то испарились. Отлично. Досплю дома. Сейчас под душ, кефирчика, поднимусь с кровати часа в два или три. Есть плюсы и в том, что ты не работаешь и можешь наконец заняться делом. Из Дашеньки надо все выжать. Я еще не знал, что у планов на следующий день шестьдесят два достоинства и один недостаток. О достоинствах говорить не хочется, а недостаток состоял в том, что все они были абсолютно неосуществимы.


Глава шестая

Я проснулся от того, что у меня в носу вращался фокстерьеров хвост. Конечно, к тому, что он может оказываться в самых неожиданных местах, я давно привык. Во рту была шерсть, на вкус как нитки. С трудом разлепил глаза. Теперь хвост моей собаки находился у меня в ногах, а к моему носу прижались одновременно канатик, мокрый нос и вездесущий язык. Больше всего, кроме мячика, конечно, мой пес любит играть в канаты. В данном случае Даррелл решил, что я ничего не делаю. Как же, канат дома есть, хозяин есть, пес тоже, и все это не совмещено. Непорядок.

Пришлось спустить ноги на ковер и поднять канат. Пес ухватил его всей пастью, встряхнулся и сел на попу с видом герцога на каруселях в Тиволи. Взявшись за другой конец каната, я начал его раскручивать. Центробежная сила подняла фокстерьера в воздух. Так он может крутиться долго. А я вспомнил историю Юрия Коваля про «студента, который кинулся собакой в доску»[19]. Впрочем, учитывая, что канат неоднократно врезался в предметы, имеющие определенную художественную ценность, я отпустил его.

Даррелл, недовольный тем, что счастье было кратким, повалился на пол. Он понял: пользы от хозяина никакой — и веселыми прыжками ускакал в прихожую, но тут же вернулся в рекламной позе — с поводком в зубах. Пришлось одеваться.

На улице было неожиданно солнечно. Приближалось бабье лето. Солнце грело. Все это почему-то напомнило мне улыбку приятной девушки Юли.

Ну что же, те десять минут стоили затраченных сил и инвестиций. Кстати, вчера мне сказали, что ее нет в клубе. Надеюсь, не из-за меня, а то неудобно получается. Уговорить девушку — это одно, но надавить — совсем другое дело. Надо бы Юлю отыскать — постараться исправить ситуацию.

Как она говорила? Измайлова, как парк? Вряд ли красивая девушка ее возраста обойдется без странички «ВКонтакте». Наверное, с учетом возраста и места жительства придется просмотреть не более десятка-другого страниц.

Я оторвал Даррелла от очередной пакости, найденной им по дороге, и, не обращая внимания на собачье ворчание, которое выражало глубокую неудовлетворенность жизнью и негодяем-хозяином, поволок его в квартиру. Даррелл упирался, подозревая, что его не только водворят в тесное помещение, но и — о ужас! — заставят мыть лапы.

Итак, Дарреллу — сухого корма, мне — бутерброд, чай и ноутбук на кухонный стол. Будем получать удовольствие.

Остальное — потом. А сейчас — докторская колбаса, колбасный сыр и интернет.

* * *

Неполезная, но вкусная докторская колбаса таяла во рту. Что за химию они туда добавляют? Может быть, и никакую. Нельзя забывать, что в двадцатых ее специально разрабатывали для лечебного питания старых политкаторжан. Для некоторых из них дачи в Загорянке оказались лишь промежуточной станцией при пересадке с царской каторги в сталинские лагеря. Но, тем не менее, докторская колбаса осталась.

Так, нельзя расслабляться ни под каким видом. Они меня уволили, но я все еще директор. Пусть не сейчас — но рано или поздно суд меня восстановит.

А если так, то перед тем как приступить к самостоятельному расследованию, надо посмотреть почту и немного посерфить во всемирной паутине. Так бы я сделал, если бы находился сейчас на работе. Нельзя менять ритм.

Как многие обладатели советских двушек, я давно устроил себе кабинет на кухне. И чай под рукой, и кофе, и перекусить можно. Работай не хочу, только толстеешь. И кресло у меня на кухне стояло практически офисное, хоть и итальянское, под белую кожу.

Новости, страховой портал, отставки и назначения… Я давно привык начинать день с наблюдения за чужими кадровыми перемещениями. Интересно и знакомых увидеть, и перспективы прикинуть.

«Неожиданная отставка в страховой группе «Златоглавая», — прочел я. — По сообщению руководства, Александр Лекарев покинул пост руководителя дирекции прямых продаж и клиентского обслуживания. О причинах отставки неизвестно».

Да, совершенно ясно: так маскируют отставку с увольнением в один день. Похоже, новую работу я буду искать долго…

Если официальный тон портала был довольно спокоен, то комментарий постоянного обозревателя не лез ни в какие ворота: «Многие спрашивают меня, что происходит в страховой группе «Златоглавая». Птичка шепнула нам, что замечательный человечек Сашутка Лекарев покинул свой пост не просто неожиданно, и даже не за одни сутки, а буквально за несколько часов. Другая птичка шепнула нам, что в этой отставке принимала активное участие служба безопасности. Боюсь, что я не скоро смогу рассказать вам что-нибудь новое об этом креативнейшем менеджере, если это вообще кому-нибудь интересно».

Я мог и не смотреть на подпись, чтобы опознать автора. Петр Пахарев, бизнес-журналист и одновременно наш игрок. Не очень удачливый и не очень честный, но наш. Главной его приметой была серьезная неумытость, а визитной карточкой — запах[20]. Говорят, что Петр и вода не встречались никогда. Еще он отличался невероятной агрессивностью во время игры.

Большинство из нас старалось играть и выигрывать с глубоким удовлетворением джентльмена: сегодня повезло нам, завтра — вам. Петечка и его команда отличались мелким злорадством и поведением, достойным болельщиков какого-нибудь провинциального футбольного клуба. Их энергичные жесты, казалось, вопили о превосходстве. Играть они, надо отдать им должное, умели, хотя злые языки тоже рассказывали на эту тему всякие страшные сказки. По-моему, лучше уж не уметь проигрывать, чем не уметь выигрывать. Пересечение по бизнесу с Петей не порадовало. Крестовопоходный юноша. Надо послать ему что-то в подарок, хотя бы кусочек мыла, лучше — вместе с веревкой. И вообще ну его на фиг, этот бизнес-портал, займусь поисками.

Юль Измайловых было в столице двадцать восемь. Ни одна из них не соответствовала оригиналу. Либо она не Юля, либо не Измайлова, либо не Юля и не Измайлова. Либо ее нет «ВКонтакте».

Надо подумать. Последнее — тупик. Не буду на него закладываться. Что остается? Она не Юля. Но я знаком с ней три месяца, все подружки называют ее Юлей. Она не Измайлова. Это нормально. А зачем сказала: «Как парк»? Девочка умная, значит давала ключик, если вообще давала.

Сколько в столице парков? Много. Буду проверять все. Я открыл в «Яндексе» карту города и стал выписывать названия парков. ВДНХ — вряд ли фамилию придумаем. «Останкино», «Сокольники», «Битца» — тоже не верю, в Битцевском только маньяки бывают. Два десятка парков набрал на бумагу. Да, первая половина дня будет занята. Заварил полный чайник чая, нарезал бутербродов. Как говорил кот Матроскин, «надо их колбасой на язык класть». Часа через четыре я почувствовал, что бесповоротно переел и на колбасу в ближайшее время смотреть не захочу.

Одна или две фотографии были чем-то похожи, еще у нескольких девушек с прекрасными фамилиями типа Останкина не было фотографий. На всякий случай я написал им вежливые нейтральные письма. На одно из них получил ответ: «Давай познакомимся. Недорого», а на второе: «Ты зачем ко мне, урод, пристаешь? У меня парень есть».

Оставалось признать поражение — считать, что у девушки странички нет. Следователь из меня тот еще. Полдня прошло. Можно попробовать заехать на прежнюю работу, получить позорную трудовую и написать заявление в суд.

Лучше отдохнуть. Нет, что-то в таком ритме жизни есть. Захотел — поработал, на диван лег, встал. Еще бы найти работу, на которой платят за то, что лежишь на диване. Ладно, все впереди. Почитать бы что-нибудь легкое, историческое, по старой профессии. Можно про репрессии. Вон стоит давно не перечитываемая монография о московских процессах.

Я налил себе еще кружку чая и открыл монографию. Минут через сорок перешел к очередному московскому процессу. То, чего я не знал про Второй процесс, можно было бы уместить на почтовой марке. Когда-то я читал его стенограмму. Все они были здесь: и расстрелянные, и получившие десять лет, а потом убитые в тюрьме Радек и Сокольников — с его знаменитой фразой «Эмиссия — опиум для народа»… Стоп. А ведь фамилия Сокольников сегодня уже была. Я ее подставлял в поиск, когда Юлю искал. Девушка-студентка, девушка-гуманитарий. А кто у нас сразу ассоциируется с Сокольниковым? Подсудимых было много, но только двое имели общую жену.

Итак, попробуем. Юлия Серебрякова, от восемнадцати до двадцати пяти. Страница поиска. Сорок две позиции. Но просматривать каждую не пришлось. Моя знакомая из «Распутья» выпадала четвертым номером. Что удачно, она была онлайн.

Я написал:

— Это Александр.

— Какой Александр? — пришел ответ через пару минут.

— Во-первых, можно посмотреть по фотографиям. Во-вторых, мы с тобой регулярно встречались. В последний раз — несколько дней назад, и даже близко.

— Прости, ты на фото не похож на себя.

Я хотел ответить то же, но не стал. На фотографии в соцсети Юля была запечатлена в купальнике, большую часть снимка занимали ее ноги. Впрочем, девушка, которая выиграла конкурс «Мисс ноги» в самом знаменитом стрип-клубе Москвы, безусловно, этого заслуживала, поэтому не узнать ее было невозможно.

— Как у тебя дела? — спросил я.

— Да нормально.

— Был у вас, сказали, что ты на работу ходить перестала.

— Да.

— Хотел узнать, все ли у тебя нормально.

— Спасибо за заботу. На самом деле с тобой у меня был первый опыт стриптиза. До сих пор не понимаю, нормально это или нет, в себя прийти не могу.

— При такой чувствительности зачем в стрипе работаешь?

— Так получилось.

— Может, я тебе другую работу подыщу?

Я понял, что выполнить это неделю назад было бы в разы проще.

— Да нет, не надо. Тут есть нюансы, — ответила Юля.

— Мне правда перед тобой неудобно.

— Ты-то тут при чем? Мое решение было. Ты мне, конечно, симпатичен, но дело не только в тебе. Я сама понимала, что не получится так: все танцуют, а я одна — нет. Вот и попробовала.

— Может, кофе попьем, я попробую объясниться? И еще раз извини меня.

— Слушай, я уже простила. А кофе давай, только учти заранее: кофе и просто кофе.

— А я именно про кофе, все остальное ты уже знаешь, клуб большой, и стандарты поведения у вас несколько другие.

— Я знаю, хорошо знаю.

— Окей, тогда встретимся на днях?

— Договорились.

Что ж, полдня потрачено не зря. Если, конечно, считать пребывание в интернете полезным. У меня с сетью отношения сложные. Еще с тех времен, когда я участвовал в телевизионных играх. Там на игровом столе отмечен специальный 13-й сектор. Туда попадают вопросы из интернета, присланные по ходу игры. И мы, участники, очень эти вопросы не любим. Редактировать эти вопросы — никто не редактирует, так что спросить могут все что угодно, а ты потом ищи черную кошку в темной комнате. В тусовке умение отвечать на вопросы из тринадцатого сектора считалось безошибочным признаком гениальности. Ладно, по крайней мере удалось победить чужой псевдоним и социальные сети. В милицию, что ли, податься? Боюсь, не возьмут, что не может не радовать. Я закрыл «ВКонтакте» и пошел собираться на работу. Один плюс во всей этой истории — можно не бриться. Пойду так. Я посмотрел на костюм, убрал его в чехол для хранения, но взял пиджак. Если я пойду туда в свитере, то они решат, что я сдался, а если в костюме — буду выглядеть слишком пафосно. Джинсы, рубашка, пиджак — самое оно.

Дальше сюжет стал напоминать сказку — из тех, что чем дальше, тем страшнее. Только я протянул руку к двери, как звонок даже не зазвонил — он взорвался. На кнопку нажимали уверенно и нетерпеливо.

— Кто там?

— Милиция! Открывайте немедленно!

Я открыл. Во второй раз за последние дни на моей руке защелкнулись наручники.

Милицейский «Форд» пересек Москву и оказался на западе столицы, в заповеднике новостроек бизнес-класса и старых опрятных брежневских домов, в которых селились люди, так или иначе представляющие бывшую советскую элиту. Помню, как моя мама мечтала перевестись из НИИ связи на телефонную станцию Кунцевского района. Платили там меньше, но зато полагалось бесплатное обслуживание в Кремлевке, которая заодно числилась и местной районной больницей. Для понимающих, конечно.

Бело-голубой панельный дом на Ярцевской улице. В принципе обычный, но выглядел заметно чище других своих собратьев. Этот дом я хорошо знал. Несколько встреч с Дашенькой Морозовой проходили именно в нем. Оперативники довольно грубо выгрузили меня из машины и повели в подъезд.

— Узнаете его? — спросили они консьержку.

— Несколько раз видела.

— А вчера вечером?

— Да вроде бы не было. Но я могла отвернуться.

— Что случилось?

Я уже понимал: тут что-то очень нехорошее и серьезное. Но думать не хотелось.

— Там узнаешь. Пошли.

Меня завели в лифт. Вытолкнули на знакомом четырнадцатом этаже. Двери в межквартирный тамбур и сто сорок четвертую квартиру были распахнуты. Я зашел в прихожую. В приоткрытом шкафу-купе стояла этажерка примерно с двадцатью парами обуви на высоких каблуках. Стриптизное прошлое, страсть к обуви. Некоторые экземпляры были более чем достойные. Я знал, что за второй створкой лежат десять или пятнадцать пар сапог, ботильонов и всего прочего, что полагается иметь современной девушке.

Квартира была еще советской планировки: большая гостиная комната и смежная спальня. Сбоку коридор, санузел и кухня, там толпились люди. Меня завели в гостиную. Обстановка была еще старой, оставшейся от прежних хозяев. Стенка, югославский, когда-то очень модный, диван, красный шерстяной ковер. На нем лежали разбросанные детали того самого костюма, который был вчера на Даше. Похоже на следы фирменного Дашиного приема. Во время первого нашего свидания мы начали целоваться еще в лифте, потом она взяла мои руки и положила их чуть ниже того места, где кончалась ее спина. В лифтовой холл она вышла уже не очень одетой. Сначала я считал, что это импровизация, но после второго и третьего раза понял, что хорошо отточенный трюк.

С медного подсвечника советской люстры свисал чулок. Тоже известный мне приемчик. Перед тем как перейти к делу, Даша хорошо рассчитанным движением подбрасывала один чулок в воздух. Попробуйте кинуть его так, чтобы он воздушным змеем взмыл над головой и приземлился точно там, где нужно, — без долгих тренировок ничего не получится, слишком легкий.

Меня снова грубо толкнули в спину. Я оказался в спальне с огромной кроватью посередине.

Если мебель в гостиной Даша еще поменять не успела, то спальня была обустроена с любовью. Удобная, без лишних завитушек кровать с ортопедическим матрасом (кстати, больше обычного, метра два с половиной в ширину) и полностью зеркальный шкаф-купе для одежды. Во время любовных утех в его многочисленных створках много чего отражалось.

Сейчас в спальне стояли люди, по большей части в погонах, но взгляд мой был прикован к кровати. На ней лежала Даша в одном чулке, и, к сожалению, этот чулок был туго затянут на шее. Смотреть на ее лицо было неприятно — черное, под цвет чулка. Я почувствовал, что завтрак может меня вот-вот покинуть.

— Ну что, доставили субчика? — Из толпы мужчин вышла слегка прихрамывающая женщина лет тридцати с волосами цвета перепрелой соломы. Фигурой она немножко походила на медведя, чуть-чуть косолапила. — Пусть рассказывает, как было дело.

— Что именно я вам должен рассказывать? И кто вы такая? — удивился я.

— Ты мне тут не хами. Чистосердечное признание…

— Предъявите, пожалуйста, все ваши документы и объясните, на каком основании я задержан.

— Задержан ты за убийство своей старой любовницы. Будь любезен давать показания. Дальше можно оформить явку с повинной. Все-таки лет двенадцать, а не двадцать.

— Я понятия не имею, что тут произошло.

— Еще скажи, что ты с ней не знаком.

— Знаком, и что? Она была моей сотрудницей. И любовницей. Я с ней роман крутил, который кончился несколько недель назад.

— Вот ты ее и убил.

— Это из чего следует?

— Как из чего? Ты с ней знаком, вы были любовниками, она убита. Вчера вас видели, вы приезжали, есть свидетели, ты с ней грубо разговаривал.

— Да не разговаривал я с ней грубо. И не был я здесь вчера. А кто свидетель?

— Тебя не касается.

— Впрочем, я догадываюсь.

— И молодец. Кстати, он бывший милиционер, так что мы ему верим на сто процентов. Итак, признавайся.

— Не в чем.

— Бить я тебя не буду, но ты у меня признаешься. Поехали в райотдел.

Из квартиры меня вывели в тех же наручниках и отвезли в районное управление внутренних дел. Следователь — наконец я выяснил ее имя и фамилию: Кира Павловна Королева пыталась добиться от меня каких-то внятных показаний, заставляя подписать протокол с признанием.

Я говорил ей:

— Без адвоката не дождетесь.

Ее лицо покрывалось красными пятнами, и она кричала:

— В конце концов, я работаю, и никаких тебе адвокатов!

Допрос шел по кругу. К следователю Королевой периодически подключались ее коллеги. Пили чай и кофе. Я попросил, мне не дали, сказали: «В камере попьешь». Я понимал, что не только полагающиеся по закону три часа, но и ближайшие сорок восемь, до вынесения постановления, мне будет нерадостно.

— Я требую адвоката, — твердил я каждые пять минут.

— Фильмов насмотрелся американских? Право на звонок? Вызывайте ему!

Бесплатный адвокат походил на хорька. От него явственно пахло вчерашним борщом.

— Я хочу своего.

— Мало ли что ты хочешь! Пользуйся.

— Спасибо, не буду.

— Окей, обвиняемый от адвоката отказался.

— Что, уже обвиняемый?

— Еще нет, но будешь.

— Предъявите мне хоть какие-нибудь основания для задержания.

— Ты был с ней знаком.

— Я не отрицаю. У нее было много знакомых — и мужчин, и женщин.

— Ты с ней виделся вчера, — выходила из себя Королева.

— Не я один.

— Вы ссорились.

— Мы не ссорились, мы просто разошлись, — спокойно отвечал я.

— У нас есть показания о том, что ты ей вчера угрожал.

— Эти показания — полная чушь, дайте мне их посмотреть.

— Не дадим. Признавайся, и все тут.

— В чем?

— В убийстве. И все подробно рассказывай.

— Не буду, хочу видеть своего адвоката.

— Окей, порка продолжается.

Часов через семь этого кошмара в кабинет заглянул усатый майор.

— Кира Павловна, выйдите на секунду. Там вас ждут.

— Не хочу. Видишь, я клиента дожимаю? Еще пара часов — и, может, будет признание.

— Не уверен. Адвокат приехал, — ухмыльнулся усатый.

— Гоните в шею.

— Не получится.

Я догадался. Кто-то из моих приятелей связался с хорошо известным адвокатом Лажечниковым, с которым мы были знакомы. Он тоже играл в «Что? Где? Когда?», и преудачно. Периодически я подсовывал ему клиентов, но всякий раз, когда речь заходила о чем-то серьезном, я понимал, что связываться с ним бессмысленно — дорого и не факт, что полезно. Тем не менее капитан остался меня сторожить, а Кира вышла хромающей походкой и минут через двадцать вернулась красная и злая как черт. За ней шел румяный красавец Илья Лажечников.

— Привет, Сашка! Вляпался?

— Ну уж не знаю, вляпался ли я.

— Показания будешь давать только при мне. Вперед, только с моего разрешения.

Прошло еще часа два. Сказанное мной не изменилось ни на йоту. Но показания, данные с адвокатом, и показания, данные без адвоката, — это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

— Александр, где вы провели вчерашнюю ночь?

— Я же уже рассказывал. В стрип-клубе «Распутье».

— И кто вас там видел?

— Человек восемнадцать как минимум. Управляющий клубом, мой друг, официантки, танцовщицы.

— И сколько вы там пробыли?

— До четырех где-то.

— А дальше?

— На машине клуба меня привезли домой. Есть у них такая привилегия — предоставляют транспорт постоянным посетителям.

— Кто может подтвердить, что вы приехали домой?

— Консьержка.

— Во сколько это было?

— Около половины пятого утра.

— Так, согласно данным медицинской экспертизы, смерть наступила вчера около десяти часов вечера, — констатировал адвокат. — Какие-то вопросы к Александру еще есть?

— Вопросов много. Кроме того, я полагаю, что со свидетелями была достигнута предварительная договоренность.

— С таким количеством? Вот здесь у меня показания четверых. — Илья протянул следователю бумагу. — Я их за два часа собрал. А всего там вчера вечером человек сорок было.

— Все мужчины, которые позволяют себе ходить в стрип-клубы, могут уговорить кого угодно. Знаю я их. Изначальная порочность данного субъекта говорит нам о его виновности.

— Вы хотите доказать это в суде? Прокурор вам за такие сентенции спасибо не скажет, — улыбнулся Лажечников.

— Да, я понимаю, в суде я этого не докажу, но я мечтаю о том дне, когда мы будем свободны от таких людей, как он.

— Это официальная позиция следствия?

— Это моя нравственная позиция.

— В таком случае я не вижу оснований для предъявления обвинения присутствующему здесь Александру Михайловичу Лекареву.

— А я вижу.

— Предъявите их.

— Я их вижу в будущем.

— Так что, вы будете продолжать настаивать на его задержании в настоящем?

— Нет. Пока он свидетель.

В конце концов меня не только не оставили в камере, но выгнали на улицу, даже не под подписку. Теперь я проходил по этому делу всего лишь свидетелем.

— Ну что, поедем, посидим? — предложил адвокат.

— Да нет, спасибо.

— Счет я пришлю. Кстати, ты мне должен от души. А вообще надо хорошо подумать, как тебя отмазывать.

— А зачем отмазывать? Я невиновен.

— А кого это интересует? Это нам, адвокатам, не важно. Помнишь, как Плевако говорил, входя в камеру: «Я, конечно, докажу, что вы убийства не совершали, но чтобы мне было проще, расскажите, как вы его совершили»?

— Слушай, я его действительно не совершал.

— Верю, но легче мне от этого не станет. Ладно, будем отмазывать. Ты же знаешь, Кира Королева пользуется славой абсолютного отморозка. Если она тебя невзлюбила — пиши пропало… Она таких, как ты, не уважает. Работать придется долго. И заносить ей бесполезно, она идейная и упертая, лучше бы вымогательницей была. Кстати, ты, говорят, и Ваню Беляева взбесил? Как тебе это удается — выбирать тех, с кем вообще нельзя договориться? Нет, неудачник — это диагноз. Ладно, давай я тебе такси вызову, поезжай-ка домой.

Я поехал домой и увидел там следы разгрома. Их пытались убрать родители. В углу лежал Даррелл с перемотанной лапой и выражением пессимизма на морде. Тут-то я понял, откуда взялся Лажечников. После того как меня увели, воспользовавшись открытой дверью, товарищи милиционеры попробовали провести осмотр. Ну и что, что без понятых? Сначала найдем, потом оформим. Но в доме, где все знают друг друга много лет, и стены помогают. Судя по всему, кто-то из соседей привлек внимание моих родителей.

Да, долгое время проживание с родителями в одном доме, признаюсь, меня смущало. В мои без малого сорок мама относилась так, будто мне четырнадцать. Но, как выяснилось, есть и плюсы. Теперь я точно знал, кто вызвал адвоката. Ситуация тем не менее была паршивая. Надо срочно что-то предпринимать.


Глава седьмая

Я не мог успокоиться еще два дня, пытался убрать вещи после визита милиции, комната была заставлена книжными стопками.

Надо собраться и разработать систему. Привет тебе, Дьюи[21]. Эту половину шкафа — под историю, эту — под бизнес, эту — под европейскую литературу… Много набралось половин. Достаточно сказать, что библиотеку я мерил не томами, а длиной полок. В гостиной — шесть метров, в спальне — три, столько же в кухне и коридоре. Стоило бы договориться с управдомом и поставить железную дверь в тамбур, и тогда там тоже появились бы полки с книгами.

К слову, одного из моих знакомых тезок, величайшего игрока всех времен и народов Сашеньку Высоцкого, все равно не переплюнуть. Помнится, я был как-то в гостях у его родителей в Питере и, пробираясь между контрэскарпами и фортами, созданными из книг, пошел наконец помыть руки. Я страшно удивился, когда обнаружил, что в туалете не было книг.

— Александр, я не узнаю вас. Еврейский юноша, который не читает в туалете? Вы великолепны и непредсказуемы, — пошутил я тогда.

— Не настолько я и непредсказуем, моншер, — сказал Сашенька.

Движением руки он открыл неприметную защелку, пластиковая панель в туалете сдвинулась с места, и, как вы догадались, передо мной предстали книжные полки — пять штук.

У меня таких не было. Оно и к лучшему. Я слишком ценю книги, может быть, даже чересчур. У японцев, говорят, есть какое-то описание болезни, когда хорошие книги покупаются и не читаются из-за того, что на это нет времени. В последние годы я тоже не дочитал несколько сотен купленных книг. Кажется, теперь у меня найдется время. Заодно и французский выучу. А то ведь только и могу, что читать сказки для взрослых.

Итак, два дня возни с разгромом. Некоторые переплеты пришлось приклеивать. Что там господа милиционеры искали, непонятно. Один из моих дедушек в старости подрабатывал переплетчиком, поэтому кое-что в этой области я понимаю.

Родители заявили, что я вечная причина форс-мажоров, и очередное подтверждение тому — появление милиции, которая ломает бедному песику лапу… Я пытался возразить, что она не сломана, а только ушиблена, и зря — вызвал бурную дискуссию о том, что хотел бы, чтобы ее сломали, а ведь бедную собаченьку вообще чуть не убили…

А бедная собаченька успела радостно тяпнуть пару полицейских конечностей, в чем я, потирая синяки, оставшиеся от наручников, был с ней вполне солидарен. Два дня пес жил у родителей, по привычке начиная каждое утро с принуждения хозяев к игре. Кажется, ушиб на лапе волновал его не сильно. Дома без него было пустовато.

* * *

Телефонные звонки бывают разные: короткие деловые, тревожные, радостные, приглашающие тебя на тусовку или свидание. Предугадать можно почти всегда. Звонок, который вывел меня из тягостного забытья, был очень настойчивым. Я снова вспомнил фильм «Однажды в Америке».

Встал с кровати, зацепился ногой за том Агриппы д’Обиньев в роскошном переплете, упал и стукнулся носом о толстенную французскую биографию Ришелье (наша, черкасовская, кстати, намного лучше получилась, да и падать на нее комфортнее). Вчера вечером я пытался разобрать французский отдел библиотеки. «Тысяча чертей!» — произнес я, как Михаил Боярский, и взял трубку.

— Привет! Я тебя что, разбудил? Уже середина дня. — Роберт на том конце провода был бодр и весел.

— Да.

— Обалдеть! — захохотал он в трубку.

— Издеваешься?

— Издеваюсь.

— Что звонишь?

— Ты мне бутылку должен, на самом-то деле.

— Чего хамишь? — пробурчал я.

— Я нашел сведения о регистрации машинки.

— Вау! Действительно, я тебе должен. И где?

— Куплена твоя машинка в Москве у гражданина Беларуси Николая Хвесько, зарегистрирована в Долгопрудненском ГАИ, продана некоему Василию Васильевичу Сидорову. Город Долгопрудный знаешь?

— Опять издеваешься?

— Опять издеваюсь.

В Долгопрудном я провел девять лет: шесть — учебы, три года аспирантуры. Места около бывшего дирижаблевого завода, воздвигнутого советским правительством для генерала Нобиле, мне были знакомы как свои пять пальцев. Хорошо, что решение о курсе на вооруженное восстание руководство партии большевиков принимало на квартире сестры будущего начальника Дирижаблестроя[22]. На корпуса для завода не поскупились.

— Там и ищи концы. У тебя в Долгопрудном выходы есть? — спросил Роберт.

Выходов у меня не было, но очень многие, кто со мной учился, остались жить и работать при одном из самых известных российских институтов. Вообще по уровню средней зарплаты выпускников наш институт опережает МГИМО. До последнего времени я тоже вносил свою лепту в эту статистику. А вдруг из-за моего позорного увольнения МГИМО победит? Нет, сдаваться ни в коем случае нельзя. Достаточно сказать, что примерно половина городского совета окончила наше учебное заведение. Студентом физтеха какое-то время был и нынешний мэр. Он шутил: «У нас в городе даже глава ОПГ — и тот кандидат физ. — мат. наук». Впрочем, эту шутку рассказывали мне в каждом закрытом городе Московской области. Думаю, она была правдой в половине случаев.

— Ну что же, поеду искать концы, — сказал я.

Обнаружил в мобильнике имя Леши Флоренского. Мой звонок его разбудил. То, что Леша, много лет как звезда шоу-бизнеса, в двенадцать часов дня спит, можно было предположить заранее. Знакомы мы недолго, но благодаря некоторой моей телевизионной известности он почитал меня за равного, как генерал-аншеф Троекуров князя Верейского.

После хлопотных объяснений о том, что происходит, мне удалось получить от Леши телефон заместителя начальника ГАИ и, созвонившись с ним, договориться о встрече.

Ясное небо золотой осени закрылось мрачными свинцовыми тучами. Накрапывал дождик, небольшие капельки воды, точно разминаясь перед ливнем. Ладно, машина у нас хорошая, дворники меняли недавно. Вперед, по местам боевой славы. Я уже года четыре не был на малой родине.

Четыре года назад у меня там случился роман. Кстати, на физтехе появились девушки, не то что в мое время. Роман был прекрасен и мучителен. Но пока я прекрасно мучился, выяснилось, что Долгопрудный совершенно не подходит для гуляний. Ездить на машине вокруг городской свалки — еще туда-сюда, но, боюсь, я уже вышел из возраста, когда этот маршрут кажется романтичным. Да и запах… А так — промзона промзоной. Невозможно представить, что именно здесь больше шестидесяти лет находится институт, не уступающий MIT и Стэнфорду.

В здании ГАИ на окраине Долгопрудного меня принял полковник, который был любезен, однако не только отказался смотреть записи, но и не мог ничего прокомментировать.

— Какое отношение вы имеете к этой машине? Вы числитесь человеком, который оплатил ее страховку? Мы-то тут при чем? Допустить вас к записям права не имею. Если хотите, напишите заявление на мое имя, мы рассмотрим. Понимаю, меня просил помочь Флоренский. Видите, я с вами разговариваю? Но ситуация мне лично непонятна. Я думаю, что у вас проблем быть не должно, если это не вы. Пишите заявление, мы рассмотрим, разберемся и письменно ответим.

— Когда?

— Ну, в течение трех недель, не больше.

Я написал заявление, сдал его дежурному, развернулся и поехал обратно по Институтскому переулку. Спереди виднелся устремленный в небо фиолетовый корпус вычислительного центра физтеха, прозванный многими поколениями студентов чернильницей, справа — длинный новый дом, построенный на месте такого же длинного желтого цвета дома тридцатых годов. Он был известен всем студентам физтеха мемориальной доской в честь погибшего дирижабля Осоавиахима. Первые одиннадцать фамилий обладали свойством проскальзывать, но последний член экипажа оставался в памяти прохожего навсегда — синоптик Давид Градус.

Я даже помнил имена всех членов экипажа, сгоревших в дирижабле[23].

Наконец-то в доме открыли кофейню, первую нормальную на физтехе. Раньше в институте была только столовая, каждый из этажей которой спорил с другими за право первенства в чемпионате по отравлениям. Думаю, если бы семейство Борджиа провело там ревизию, оно удалилось бы в монастырь от ощущения своей неконкурентоспособности. Однажды между парами по теоретической физике и основам статистической обработки экспериментальных данных я пытался накормить кошку сосиской. Та обнюхивала и уходила. Она не была избалована и закормлена. Видели, как она ест хлеб. Благодаря второй сосиске мне удалось пропустить и теорфиз, и методы экспериментального исследования. Но, боюсь, это был не самый полезный пропуск в моей жизни, но один из самых неприятных… Физтех никогда не отличался требованиями к посещаемости, зато гордился требованиями к знаниям, а хорошо учились по книгам только самые талантливые.

Я доехал до конца Институтского переулка. Налево — переезд у станции Новодачная. Направо — проходящая вдоль кладбища дорога к Лихачевскому шоссе. Повернуть хотелось в сторону Новодачной. В конце концов, я столько лет провел под дождем на этой платформе, прикрываясь неубедительным зонтиком с поломанными спицами.

Увы, у поворота к переезду собралась внушительная пробка. Электрички не ходили. Перерыв на железной дороге использовался для того, чтобы пропустить товарные поезда. Куда идет Савеловская дорога, неизвестно ни одному москвичу, но движение по ней интенсивное. Минут двадцать-тридцать потеряю. Лучше поеду мимо кладбища.

Долгопрудненское кладбище — одно из самых крупных в Подмосковье. Уже многие годы оно выручает Москву, страдающую от избытка как живых, так и мертвых.

Дождь решил, что тренировок достаточно и пора начинать реальные действия. Хлынуло как из ведра. Датчик дождя включил дворники на полную мощность, климат-контроль занялся обогревом запотевающих стекол, и я почувствовал себя небожителем. Мне хорошо, а вокруг несчастные люди под зонтиками. Впрочем, от такого дождя никакой зонт не спасет. На остановке спряталась девушка: высокая, стройная, светловолосая. За струями дождя лица ее видно не было. Бедная, наверное, она решила навестить могилу какого-нибудь родственника.

Душа требовала высоких порывов. И хотя я никогда не представлял себя в качестве соблазнителя, который знакомится с девушками на дорогах, затормозил и опустил стекло.

— Девушка, куда вам? Давайте подвезу в такой-то дождь.

Иногда я подвожу людей из чистого интереса, всегда бесплатно. Наверное, это способ сказать «спасибо» собственной судьбе. Когда я купил себе первую машину, «Жигули», и еще не умел ездить, один старый водитель дал мне хороший совет: «А ты таксуй, денег бери поменьше, но город выучишь».

Деньги я брал и до сих пор горжусь, что заработал на кожаную куртку за полгода, но город я и правда выучил. Боюсь, что многие мои клиенты прокляли тот час, когда сели в новую голубую «шестерку» к улыбающемуся мальчишке с копной черных волос. Теперь, в память об этом, я иногда подвожу людей бесплатно.

Большой джип для девушки — потенциальная опасность. В общем-то, понимаю. Но все-таки дождь.

Она подошла к машине. И я понял, что передо мной Юля.

Погода была из тех, когда хороший хозяин не выгонит собаку на улицу. Что уж там говорить о несчастных стриптизершах.

Я припарковался у обочины и выскочил под дождь. Тридцать секунд ушло на то, чтобы открыть багажник и достать необходимое. Юля села на переднее сиденье. У ее темных кроссовок начала образовываться лужица.

— На, возьми. Лучше что-то, чем ничего, — сказал я и набросил на нее красный флисовый плед с эмблемой сотовой компании, украденный мной с каких-то съемок. Он пришелся ей по душе. Правда, на его поверхности стали сразу проступать мокрые темные пятна. Затем я прыгнул в машину и протянул Юле огромный, в кожаном чехле, термос с видами Музея Циолковского города Калуги.

— Грейся.

Сел за руль и почувствовал себя скорее разумной каплей, чем человеком. Но дама есть дама, а долг джентльмена — превыше всего.

Юля налила душистый чай с травами. Когда-то я подсел на «Глобус Гурмэ» из-за высокого качества клиентского обслуживания и симпатичной кассирши. Заходил туда чаще, чем было нужно, покупал вещи совершенно бессмысленные, как эти таежные травки. А ныне регулярно заваривал в термосе чай, брал с собой в машину и выпивал дня за два. Очевидно, образ красивой девушки, которая окажется на правом сиденье, преследовал меня.

Ну что же, у каждого свои модели поведения. Наверное, подсознательно мне хочется быть сенбернаром — пушистой собакой, которая гуляет в Альпах с бочонком коньяка на шее и разыскивает занесенных снегом альпинистов. Тем и живет.

Девушка жадно выпила две большие кружки, третья досталась мне.

— Ну что, поехали? — улыбнулся я.

— Поехали, — согласилась Юля.

— Ты где живешь?

— В Красногорске.

— Не так и далеко отсюда, если по Кольцевой объезжать.

Красногорск — московская окраина, как Долгопрудный, а с севера на северо-запад есть обходной путь.

— Поехали. Что ты тут делала в такую погоду?

— Я на похоронах была.

— Господи, в твоем возрасте? Родственника какого-то?

— Да нет. Знакомая по клубу, раньше у нас работала. Даша.

— Прости, ты не Дашу Морозову имеешь в виду?

— А ты ее помнишь?

— Опа. Как мир-то тесен, — удивился я. — Она от вас ко мне работать ушла. Это у нее такая пенсия была.

— Несчастный ты человек. — Юля посмотрела на меня с состраданием.

— Почему это?

— Она тебя не заарканила? Денег не вытащила? Неприятности у тебя потом не случились?

— Юля, ты официантка или пророк? Откуда ты все это знаешь?

— Видишь ли… Если говорить о Даше… Всякий раз у каждого, кто с ней связывался, что-то случалось. В нашем клубе всем про всех известно.

— Да неужели?

— Как ты думаешь, сколько ей было лет?

— Двадцать восемь, насколько я помню. Она сама так сказала, как раз пенсионный возраст для стриптизерши.

— Как же! Тридцать шесть.

— Сколько?

— Тридцать шесть. Просто она хорошо выглядела.

Интимное знакомство с Дашей никак не позволяло предположить, что она моя ровесница. Ни по внешности, ни по уровню поддержания разговора. Впрочем, может, в этом есть высшая мудрость — умение прикинуться маленькой девочкой, когда ты общаешься с мужчиной-ровесником.

— Да-а, удивила ты седого друга.

Седины у меня три волоска, но именно поэтому я и позволял себе кокетничать. Вот когда вся голова станет седая, я буду считать себя немолодым всерьез, а пока можно подурачиться.

— Да, Юля, удивила, — повторил я. — Ты с ней приятельствовала?

— Нет. У нас в клубе вообще много жадных людей и тех, кто нищебродов в заведениях считает, но она первая была.

Я знал об этом обычае стрип-клуба. Клерки, пусть даже моего типа, у большинства танцовщиц уважением не пользовались. Один из моих приятелей-олигархов, бывший монополист по поставке в Россию мороженого мяса, платил намного меньше меня, но всегда привлекал гораздо большее внимание. Дело в харизме.

— Так чего же ты пошла на похороны? — спросил я.

— Кто-то же должен за всех. А ей там, наверное, одиноко.

— Да, ты меня, как всегда, удивляешь, Юля.

Но, с другой стороны, нет. Я же помню, кто таскал полные подносы, когда все остальные девушки подходили к гостю за чаевыми или подсаживались за столик в надежде, что он закажет коктейль, половина стоимости которого достанется девушке.

Так, надо ненадолго прекратить трепаться и косить глаза вправо, любуясь монетным профилем моей соседки. Тут сложный поворот на Лихачевское шоссе, он всегда был омерзителен. Там не помешал бы светофор, но власти Долгопрудного жмотничали, а поток был серьезный и условия в целом крайне неудобные.

— Там и фура еще впереди! — заметила Юля.

— Может, пропустит?

— Рассчитывай.

Большая потрепанная фура вышла на шоссе передо мной. Впрочем, поток был на удивление небольшим. Минуты через полторы мне удалось повернуть налево и встать на пустую полосу.

— Слушай, можешь быстрее, а то я совсем промокла?! Автобусом и то быстрее… — вдруг закричала Юля. Потом помолчала, протерла лицо краешком пледа и сказала. — Ты уж извини, сорвалась.

— Что ты извиняешься? Понимаю.

Я включил обогрев сиденья на большую мощность, увеличил температуру в салоне и нажал на педаль. Обогрев у меня штатный, слабенький, так что большего, чем защита от обострения простатита, который я, как и многие мои одноклассники, нажил в мартовском походе в Крым, от него ожидать никак нельзя. Вот у Роберта встроен специальный, модифицированный, на нем, кажется, можно и шашлык поджарить. Когда он включает его летом, у девушки на соседнем сиденье через минуту возникают приятные ощущения, а через две — непреодолимое желание начать раздеваться. С другой стороны, в весенние горные походы Роберт тоже ходил.

Через пару минут мы догнали ту самую фуру. Почему-то она упорно шла со скоростью сорок километров в час. Я сам являюсь сторонником езды медленной и печальной, особенно на валком джипе, когда шанс перевернуться на повороте вполне реален, но все-таки сорок на шоссе — это странно. И ведь не обгонишь, двойная сплошная. Я помигал фарами, чтобы водитель ехал быстрее. Большегруз включил поворотник, еще замедлил движение и ушел на обочину, поморгав габаритами, — обгоняй, мол. Поразительная обходительность.

Я радостно пошел на обгон. Добрался до середины автопоезда и заметил, что расстояние между моим бортом и его кузовом начинает стремительно уменьшаться. Поморгал фарами — ноль реакции. Поморгал еще. Раздался противный скрежет. Так, бок ободран. Какой-то Спилберг получается, фильм «Дуэль». Взял левее и проехал по разделительной линии. Одновременно держал руку на гудке и мигал. Зрелище инфернальное. Еще толчок. Правое зеркало заднего вида хлюпнуло и сложилось. Разбито. Если повредился привод, заменой стекла не отделаешься…

Спасаться надо. Резко бросил руль влево, выехал на встречку и нажал педаль газа… За мной на встречку фура не пошла. Секунд через двадцать я выскочил вперед и резко бросил машину на свою полосу. Так, что делать? Я же на дороге не один. Беда с водителем фуры. Может, он пьян? В таком состоянии опасен. Надо найти гаишника.

Вот, кстати. На ловца и зверь бежит. С левой стороны дежурил экипаж. Я заморгал фарами и включил поворотник, показывая, что хочу с ними встретиться. Офицер в плащ-палатке помахал жезлом. Сплошная сменилась прерывистой, можно поворачивать. Я свернул и остановился. Гаишник подошел ко мне. Из-за плащ-палатки виднелся кусок погона.

— Товарищ старший лейтенант, — обратился я к нему. — Смотрите, вот эта фура сейчас пыталась сбить меня и вытолкать на встречную полосу. Следы должны быть от столкновения по касательной.

Мимо пронеслась фура, оставляя за собой водяную взвесь.

— Остановите ее! — крикнул я.

— Товарищ водитель, при чем тут фура? Я останавливаю вас.

— Меня-то за что?

— За выезд на встречную полосу. А еще, кстати, за превышение скорости.

— Товарищ старший лейтенант, что вы! Была аварийная ситуация — вынужденная необходимость.

— Товарищ водитель, я видел, как вы нагло проехали по встречной полосе, и видеокамера это подтверждает. Ваши документы, пожалуйста. Пройдемте в машину, а то дождь.

— Пойдемте. Посмотрим запись.

— Это важное решение. Вы хотите ее посмотреть?

— Конечно.

— Хорошо, тогда я начинаю составлять протокол.

Кажется, я попал в традиционную гаишную засаду. Ладно, будем договариваться.

— Смотрите внимательно, — офицер включил видеозапись. — Вот она. Вот она, классическая встречка.

Действительно, была видна моя машина, стоявшая двумя колесами на встречной полосе.

— Простите, а раньше? Там же видно, как он меня пропускает и потом в борт бьет. Видно? — переспросил я.

— Раньше у меня записи нет. Хотите обжаловать — ваше право, и встретимся в суде. Нанимайте адвоката.

Вечер переставал быть томным. Я умоляюще посмотрел на офицера:

— Товарищ старший лейтенант, может, как-нибудь?..

Не умею я взяток давать и никогда этого не делал. Но тут почувствовал, что дело плохо. Не хватало только остаться без прав.

— Что «как-нибудь»? Вы мне взятку предлагаете? Три года…

— Товарищ старший лейтенант, я вам ничего не предлагаю.

— Тогда давайте писать протокол. Лекарев Александр Михайлович. Машина… Временно неработающий.

— Я директор в страховой компании.

— Временно неработающий. Так и запишем.

«Что-то подозрительно осведомлен этот офицер. А как его зовут? — задумался я. — Надо узнать».

— Товарищ старший лейтенант, а как вас зовут? Вы забыли представиться вначале.

— Я вам представился. Если у вас проблемы с ушами…

«Он совершенно точно не представлялся. Что-то не так», — пронеслась мысль.

— В протоколе посмотрите. Распишитесь, — уверенно заявил он.

— Не буду я расписываться, я не согласен с протоколом.

— Так и пишите: «С протоколом не согласен». Ваше право. В суде это и расскажете. Еще что-то добавить хотите? Все? Вы и так на неподчинение законным требованиям набрали.

С этим каши не сваришь. Я получил временное разрешение, выписанное на помятой картонке, и направился к своему автомобилю. Глубокая царапина на правой двери, сложившееся зеркало. Я попытался его распрямить — получилось. Неплохо отделался.

Юля посмотрела на меня исподлобья:

— Я бы лучше на автобусе или маршрутке поехала. Полчаса тебя жду. Слава богу, чай у тебя чудесный.

— Прости, пожалуйста. Сама видишь, в засаду гаишную попал.

— Вижу. Несчастье ты ходячее.

— Спасибо, дорогая. Мы не так давно знакомы, а ты уже комментируешь, как будто мы лет пять женаты, — засмеялся я. — Но бывает. Ладно, едем.

Мы проскочили по пустому МКАДу и свернули в холмистый город Красногорск.

Я посмотрел на Юлю:

— Куда тебе? Я только станцию знаю.

— Чуть дальше, за станцию. Вон в те многоэтажки. Спасибо, что подвез. Ты уж извини, это я со злости наорала. Кладбище, дождь, мокро…

— Прости, что задержался. Нашел с кем ругаться — с гаишниками. Куда тебе?

— Вот к этому большому двадцатидвухэтажному дому.

— Окей!

Я подвез ее и припарковался у дома. Юля набрала код семьдесят два.

— Кто там? — ответил заспанный голос.

— Я, открывай, Вика!

— С подругой снимаешь?

— Да, ты знаешь, Вика — танцовщица такая стройненькая.

— Знаю, конечно.

— Ну вот.

— На чай не пригласишь?

— Нет, Саш. Можешь меня проводить до двери в квартиру.

Девятнадцатый этаж. Легко запомнить на будущее. Девятнадцать и семьдесят два. Год моего рождения. Мы поднялись на этаж. Юля хитро улыбнулась мне, поцеловала в щечку.

— Вике мы тебя показывать не будем. Хотя, конечно, вы оба друг друга видели. Или не только?..

— Только, только. — Я не стал уточнять, в каком виде я видел Вику.

— Ну все, мы с тобой чай попить собирались — считай, что попили. Три чашки — я, одну — ты, зато из общего термоса. Приятно было познакомиться в неформальной обстановке.

Юля распахнула дверь и помахала мне рукой. Я вышел в лифтовый холл и присел на подоконник. Передо мной открывалась бескрайняя зеленая долина. Дом был один из последних в городе-спутнике, следовательно, в Большой Москве… По непонятной ассоциации зрелище напомнило мне вид с башни собора в Брюгге — но там за бескрайним зеленым морем начиналось бескрайнее голубое. Странно. Да, романтичный вид некогда пустынного места.

Но надо ехать домой… Временное разрешение есть. Чувствую, что административное разбирательство простым не будет.


Глава восьмая

— Это Шарапов, Гриша Ушивин, фотограф от бога, кличка Шесть на девять…

Снится? Открыл глаза.

Телевизор в спальне показывает Высоцкого и Конкина. Понятно. Вчера я приехал злой, простуженный, хватил Laphroaig и экспериментировал с телевизором как с будильником. Решил в седьмом часу вечера поспать часика полтора, чтобы в восемь проснуться и почитать.

Да, восемь и есть, только утра. Прекрасно. И сиди теперь, смотри «Место встречи…».

Пошарил в холодильнике, нашел огурцы, порезал, намазал плавленым сыром. Не от Брийя-Саварена[24]рецепт, конечно, но тоже еда. С этими импровизированными сэндвичами я посмотрел пару серий. Чистые пруды, ранняя осень. Кстати, интересное время.

Люблю наши каналы за то, что повторяют классические фильмы для пенсионеров — и нас, временно безработных. Хороший сегодня день. Были бы деньги… Но ничего, можно поваляться. Вон как темно. Это просто шторы опущены. Я вылез на балкон и потянул за веревочку. Комнату залил солнечный свет.

Раннее октябрьское утро. Золото, багрец, пышное природы увяданье. Из окна виден Останкинский парк. Красиво. Надо бы прогуляться. Поздней…

Тут зазвонил телефон. Номер определился незнакомый, с эмтээсовским кодом 985. Странный это код. Им крайне редко пользуются люди среднего класса: либо сильные мира сего[25], поскольку этот код в свое время использовали как дублирующий для золотых прямых номеров, либо те, кто купил уличную симку на пару звонков, — остаток серии разошелся по очень странным каналам. Когда видишь такой номер — очень интересно гадать, что будет дальше: незнакомый, но заочно влюбленный в твои результаты олигарх предложит тебе возглавить важное направление, или очередные агенты предложат застраховать твою машину. Некоторые из них перезванивают даже после грозного рыка «Я сам страховщик»! Нет, надо трубку взять. Интересно ведь. Вдруг уже и работу кто-то предлагает?

— Александр Михайлович? Стукалин беспокоит. Помнишь такую фамилию?

Понятно. Золотых гор и кареты с гербом не будет.

— Да не то чтобы помню. Нужно бы забыть, да не получается.

— Может, когда-нибудь еще спасибо скажешь, что не забыл.

— Может быть, когда-нибудь. Вы наконец-то решили отдать мне музыкальный центр? Пригодится.

— Заберешь со склада, заберешь. Более важные вещи есть.

— Это какие же?

— Более важные.

— Владимир Николаевич, я с вами, конечно, с удовольствием побеседую. Вы мне, может, что-то скажете?

— Может, и скажу. Приезжай, поговорим.

— Куда? На работу?

— С ума сошел? Если ты со мной разговаривать хочешь, то я ближе чем на пять километров к работе не подойду.

— И куда?

— Давай на Чистые пруды. Я сделаю вид, что поехал обедать, а тебе-то все равно нечего делать.

— В чем дело-то?

— Не телефонный это разговор.

Да, заинтриговал меня Владимир Николаевич. Нервничать заставляет и ожидать. Как раз до четвертой серии посмотреть успею, что мне сейчас остается? Прогулки по ночным улицам Москвы сменяли друг друга. Больше всего я любил напряжение четвертой и кульминацию пятой серий. Но, понятно, до пятой у меня дело не дойдет.

Кстати, как одеться? Официально — бессмысленно. Костюм мне сейчас не к лицу, но надо ведь показать, что ничего тебя не беспокоит, выглядишь круто. Отлично. Джинсы, кроссовки от Lloyd. Те, которые хорошо садятся на ноги. Я держу дома четыре пары: для встреч и гулянья с девушками, для поездок в приличные города, в неприличные и для дачи. Впрочем, последний раз в Париже я уделал кроссовки из выходной пары в невыходную. Шагомер в тот день насчитал сорок шесть километров. Ладно, пока у меня много кроссовок, выбираем что получше.

Так, ветровочку возьмем от Paul Smith. Я вытащил ее из шкафа. Раздался легкий треск, по полу покатилась пуговица. Черт. Придется с оторванной пуговицей… Владимир Николаевич решит, что я полный разгильдяй и начал опускаться. Замашки у него не милицейские вовсе, а военные. Я вытащил свой бумажник, схватил куртку, в которой, не будь у меня нескольких лишних килограммов на животе, я имел бы вид итальянского плейбоя, и рванул на встречу.

На Чистых прудах не припаркуешься, значит, нужно ехать на метро. Пять остановок по прямой. Подъезжая к Чистым прудам, я понял, что надо позвонить Стукалину. Полез в карман. Черт, телефон остался в другой куртке. Ладно, в другой так в другой. Я знаю, где искать Владимира Николаевича. Плавучий ресторан «Шатер» на Чистых прудах.

Я настолько любил смотреть на то, как в воде прудов отражаются фонарики и свет от проезжающих трамваев, что смирился с ценами. Умением сидеть три часа за одним чайником чая я без труда овладел еще в студенческо-аспирантские годы.

Стукалин тоже любил это место, в «Шатре» было удобно кадрить девушек. Ну что, не обманывает меня интуиция? Нет. Вот он, сидит и смотрит на пришвартованную у ресторана гондолу. Никаких трамваев вокруг нет и не предвидится. Но я сюда пришел не трамваи считать.

— Здравствуйте, Владимир Николаевич! Сказал бы, что рад вас видеть, но не скажу.

— Ладно, не нервничай, самому хреново.

— Вас совесть посетила?

— Не нервничай. В неприятную историю ты влип, парень. Мало тебе мошенничества было, ты еще в убийство вляпался.

— К нему-то я каким боком? Вы ее последним видели. Вы от нее во сколько ушли, если не секрет?

— Саша, я к этой потаскухе вообще не ходил. Покувыркались в отеле часика полтора, да и то ничего особенного. — Он помолчал. — Я знаю, что не ты убил.

— Откуда, Владимир Николаевич?

— Даша такому, как ты, могла дать только чего-то ради. А от тебя пользы никакой. Так что недоволен я этим раскладом, крепко недоволен.

— Чем же, Владимир Николаевич? Зачистили человека, место освободилось, благодарность выпишут.

— В гробу я видал эту благодарность. Тут дела неприятные и серьезные.

— Раз неприятные и серьезные, то идите наверх и показывайте данные.

— Саша, ты с ума сошел? Я пока жить хочу.

— Что же, живите, молчите, раз совесть не мучает.

— Какая совесть? Ты понимаешь, что дело тухлое — и у меня, и у тебя?

— Я-то вам чем могу помочь? Вот вы мне могли бы помочь, могли снять с крючка.

— Саша, я не могу. Семейное тут дело.

— Что, у нас мафия?

— Хуже, чем мафия. Мне гомельские ребята такого порассказали… Хорошо, что из милиции далеко не уходят. Разве что в спортивную педагогику. Жалко, что ты этого не понимаешь. Я бы на твоем месте больше в начальники никогда не лез.

— Меня больше и не пустят.

— Рано или поздно все рассосется, но ты лучше делом занимайся. Теленок ты, Сашенька. Сожрут тебя.

— Спасибо. Буду иметь в виду. Вы меня за этим позвали?

— Ты не ерничай, пацан, я тебя почти вдвое старше.

Пузатый и краснолицый Владимир Николаевич выглядел не очень хорошо.

— Я тебе, парень, добра хочу.

— В какой форме это будет выражаться?

— В простой. Есть у меня для тебя кое-какая информация…

— Что, меня обратно на работу возьмут?

— Обратно тебя никто не возьмет, но можешь уйти по-доброму и устроиться куда-нибудь еще.

— Что это за информация?

— Ты меня за дурака держишь? Я тебе из благотворительности говорить должен?

— Может, совесть проснулась? — ухмыльнулся я.

— Саша, какая совесть?

— Можно так сказать, благодарен буду.

— Благодарность, как только изобрели деньги, имеет только одну форму. Короче…

— Что «короче»?

— Десять тысяч.

— Вы из-за десяти тысяч? Из-за десяти тысяч рублей весь разговор? Сейчас будут.

— Из-за десяти тысяч рублей я бы сюда на метро не приехал, и симку бы левую на площади не покупал, и не искал бы в архивах милицейских, и вообще с дивана не встал бы. Я одним только приятелям в архивах сто штук заплатил.

— Так. И сколько я вам должен?

— Десятку ты мне должен, Саша. Десятку евро. И поверь мне, это по-доброму. И те сто штук, которые я отдал, ты мне тоже возместишь.

Ну да. Сто штук. Знаю я его, он никому не давал более двадцати тысяч рублей, то есть меньше, чем сейчас тысяча долларов, и больше Стукалин никому не отдаст. Ни за что и никак. Не тот человек. Кстати, вот и слухи про диван в его кабинете подтвердились. Впрочем, беседовать с ним насчет экономии и нравственности я не стану.

— Владимир Николаевич, о чем разговор?

— Ты мне сначала мои денежки кровные предъяви, а то негусто их.

— Ну да, негусто, конечно. Карту-то вы заблокировали.

— Если все будет хорошо, блокировку я тебе потом сниму. Я уже своим сказал: зачем лишнее внимание привлекать? Уйдешь по-хорошему, мы тебе приказ подпишем, и заберешь свои деньги.

— Владимир Николаевич, вы что, уговаривать меня позвали?

— Я тебя просто пытаюсь из неприятностей вытащить. И не забыть себя. Короче, гони десятку, а остальное потом донесешь.

— Где я десятку-то возьму? Давайте так. Я вам сейчас аванс у друзей насобираю и принесу. Меня интересует, о чем речь. Потом договоримся. Я за недельку соберу остальное, поменяю на документы.

— Соберешь — через недельку и встретимся.

— Владимир Николаевич, я сейчас буду бегать у друзей деньги собирать абы подо что? Вы сейчас мне хоть часть расскажите за аванс, а остальное потом.

— Черт с тобой, договорились. Жду тебя через пару часов.

Слава богу, в центре Москвы офисов много, банкоматы на каждом шагу. Друзья, приятели, знакомые, сокомандники. Напрягало отсутствие мобильника — приходилось звонить с ресепшенов. Через два с половиной часа в кармане лежала тоненькая потрепанная пачка долларов и несколько пачек рублей. Доллары в бизнес-центре заряжают редко. Надеюсь, Стукалин пересчитает по курсу. Деньги он любит. На работу, конечно, ездить нужно, но контролирует он сам себя, ничего. Лишнюю кружку пива выпьет, а я за нее даже расплачусь. На всякий случай я одолжил на пять тысяч больше. С учетом остатка на моей кредитке это была нелишняя мера предосторожности. Заплачу.

Когда я зашел в ресторан «Шатер», Владимира Николаевича на веранде не оказалось. Может, хостес знает.

— Простите, а Владимира Николаевича Стукалина не видели? Он у вас часто бывает. Такой кругленький, невысокий, с красным лицом.

— Он же с вами сегодня сидел.

— А потом?

— Доел своего краба и ушел. Сказал, что вернется, а пока погуляет.

— Понятно.

В ожидании куша Владимир Николаевич решил не возвращаться на работу, а погреться на бульварах в последних лучах осеннего солнышка. Его можно понять. Впереди затяжные дожди, снег, серость. Опять же на девочек смотрит, возраст уже тот. Пойду поищу. Наверняка найду его на бульварах, и недалеко.

Я пошел вдоль скамеек, внимательно оглядывая сидящих. Офисный день еще не кончился, клерков не было. Греясь на последнем в этом году солнышке, скамейки занимали пенсионеры, парочки, школьники. Иногда бомжи оккупировали целую лавку, а вот желающих подсесть к ним не наблюдалось. А вон, кстати, и фигура знакомая. Я приблизился к Стукалину. Как-то он совсем задремал. Надо его разбудить.

— Владимир Николаевич!

Стукалин спал. Его лицо показалось мне бледноватым. Неужели размечтался о деньгах и плохо стало? Придется «Скорую» вызывать, слухи пойдут. Я потрогал Владимира Николаевича за плечо. Он не проснулся. Бледный вместо обычной краснорожести. Что с ним? Не дай бог, инфаркт. Он явно не в себе. Кстати, почему не шевелится?

Голова Стукалина упала на плечо. Я присмотрелся: из-под пиджака что-то торчало. Верхняя часть плоской железяки. Она приковала бывшего майора милиции к скамейке на Чистых прудах. Сама эта штуковина из черного металла напоминала скорее какой-то гвоздь, нежели нож.

Господи, какой же силой надо обладать, чтобы проколоть такую тушу? Так, бежать надо отсюда, бежать. «Скорую» не вызову, ничем не помогу. Я аккуратно потрогал щеку Владимира Николаевича, она была еще теплой. Медленно уходим. Позвонить? Я уже и так с регулярностью отчитываюсь то о мошенничестве, то об убийстве. Если связаться еще и с этим, сидеть не пересидеть.

Стараясь не ускорять шаг, чтобы не выглядеть подозрительно, я пошел в сторону Чистых прудов. Что дальше? А дальше домой. Да, не зря посмотрел утром «Место встречи изменить нельзя».

Прямо-таки история с Васей Векшиным получилась. Правда, он был тонкий восемнадцатилетний и погиб от рук бандитов. А что? Владимир Николаевич убит из мести? Честные граждане, которых он за время своей службы отправил в кутузку, или бандиты, которых он там же разместил при советской власти, постарались? А когда-то был стройным оперативником. Слава богу, отпечатков пальцев не осталось, да и трогал я его тыльной стороной ладони.

Я пришел домой, переоделся, налил себе чай. Надо успокоиться. Второй труп за неделю. Бр-р! В жизни они выглядят отвратительно. Через пятнадцать минут долил в кружку коньяк. Жалко переводить «Арарат» на чай, но без этого сейчас не обойтись.

План на сегодняшний день оставался невыполненным. Стоит попробовать связаться с хозяином белорусской машины. Я посмотрел на номер, предоставленный мне Робертом. Что же, пора звонить.

— Алле! — отозвался на той стороне эфира грубый голос. — Я слушаю вас.

— Николай Владимирович Хвесько?

— Да.

— Здравствуйте, вас беспокоят из страховой компании. Я не очень поздно звоню?

— Нет.

— Мы сейчас страхуем машину человека, которому вы продали свой автомобиль.

— Что, у вас какие-то вопросы?

— Да нет.

— Тогда какие проблемы? Зеленую карту до границы я купил.

— Мы готовы предоставлять скидку в соответствии с историей автомобиля.

Это было наглым враньем. Такое было принято только на Западе. У нас пока нет.

— А ко мне какие вопросы?

— Я просто хотел уточнить обстоятельства продажи.

— Не буду я вам ничего уточнять. И не приставайте ко мне больше.

Трубку повесили.

Разговор безрезультатный, хотя не совсем. Зеленую карту Николай покупал, за страховку платил — следовательно, как минимум в России он был и, скорее всего, именно на своей машине. Да и сам факт сделки не отрицает. Надо будет выяснить.

Через час в дверь снова позвонили — властно и настойчиво. Ничего хорошего ждать не приходилось. На пороге стояла Кира Королева и два милиционера, с которыми мне уже приходилось сталкиваться.

— Ну все, голубчик. Попался, — злорадно пропищала она.

— Что случилось? — спросил я.

— Ты сегодня убил Владимира Николаевича Стукалина?

— Как, когда и где?

— Вот ты нам и расскажешь.

— Я ничего не знаю.

— Ты не сможешь отпираться до последнего.

Я понимал, что надо отпираться до последнего.

— Сегодня днем на Чистых прудах. Ты где был? — злобно посмотрев, заверещала Королева.

— Дома сидел. Сначала фильм смотрел «Место встречи изменить нельзя». Потом книжку читал. Сравнивал.

— Это легко проверить.

— Проверяйте.

Я знал, что проверить это будет не так-то просто. Камера видеонаблюдения на моем доме не работала. От своего приятеля из IT-компании, монтировавшей ее, я знал, что камеры в нашем районе расставили, но не подключили. А чтобы руководство милиции этого не заметило, транслировали на экраны картинку в записи. Консьержка, когда я входил и выходил, куда-то отлучалась. Отлавливать меня по всей Москве им будет тяжело.

— Это мы легко проверим. Мобильник дай.

— Возьмите.

Следователь взяла мой телефон.

— Посмотрим, кто тебе звонил, посмотрим.

Я очень порадовался. Звонил Стукалин с левой симки. Которую, по всем правилам конспирации, выкинул после звонка. Конечно, чуть позже им выгрузят данные из СОРМ[26]сотового оператора, но и там, если они заблаговременно не поставили мой номер на прослушивание, будет только звонок от неизвестного. А мало ли таких?

Следователь набрала свой номер.

Номер высветился.

— Вася, пробей по базовым станциям, где он был.

И тут я понял, как мне повезло. Телефон сегодня весь день лежал дома. Так что прямых улик о том, что я находился в районе Чистых прудов, у них нет. Если меня, конечно, кто-то не видел. Но это выяснится не сразу.

— Какой оператор?

— МТС.

— Поедешь с нами, будешь ждать проверки.

— Пожалуйста, только потом обратно отвезите.

— Обратно мы тебя отвезем лет через пятнадцать.

— Эту историю я уже слышал.

Назад меня привез — на роскошном двухместном BMW — адвокат Лажечников, как только расшифровка местонахождения моего телефона выяснила, что он не покидал дом в течение всего вечера.


Глава девятая

Завтрак был подан официантом и состоял из яичницы с беконом, тоста и чая. Качество чая оставляло желать лучшего. Правда, его дополнял свежевыжатый апельсиновый сок, очень недурной.

Вспомнился анекдот. Была в лондонском бедном районе Уайтчепеле маленькая чайная, принадлежавшая старому еврею. И вдруг пошел по городу слух, что там подают самый лучший чай в Лондоне. Сначала чайную полюбил Ист-Энд, потом туда начали наносить визиты аристократы, а затем сама королева Виктория. Вскоре у знаменитой чайной появилось множество филиалов, и старый Исаак, ее хозяин, стал миллионером. Но фирменного секрета своего чая никогда и никому не раскрывал. Когда он был на смертном одре, сыновья спросили: «В чем же секрет?» И еврей ответил: «Парни, кладите больше заварки». Рецепт старого и мудрого Исаака, к сожалению, почти не востребован ни гостиницами, ни кафе. Мне известны пара заведений на Рублевке, странный кабачок с бельгийскими вафлями под крышей торгового центра в Питере на Среднем проспекте Васильевского острова и одно потрясающее кафе по дороге из Еревана к Севану, где чай кладут по норме. И все.

Идея позавтракать в кафе при моих нынешних печальных обстоятельствах мне пришла в голову не просто так. Сегодня разыгрывался один из самых важных интеллектуальных турниров года — кубок провинций. Знатоки из Германии, Израиля и Америки писали вопросы. Игроки всего остального мира отвечали. Надо было не только выиграть турнир на своей площадке, но и победить несколько десятков тысяч человек, которые играли от Аделаиды до Ташкента.

Подъем на турнир я проспал. Поймал машину, добрался до клуба и понял, что часы переведены на час назад. Ну что ж, решил позавтракать, а тут и команда подтянулась.

Мой капитан Макс Щелочев, великий и знаменитый победитель самых разных турниров, какие только существуют, магистр игры, гуру «Что? Где? Когда?», один из самых тонко чувствующих в мире игроков, считает, что в капитанском качестве он гораздо сильней. Я бы поспорил — ему приходится работать за обе стороны.

Сашенька Высоцкий — самый сильный игрок в мире «Что? Где? Когда?» и «Своей игры». Я полагаю, что вопроса, на который он не знает ответа, не существует. Случается, однако, что он отвечает неправильно. Как правило, виной этому — ошибки в вопросах.

Степа Владимиров — прекрасный свободный агент. Филолог по образованию, Степан давно переквалифицировался в экономические журналисты. К его чести, обо мне он не написал. В тусовке «Что? Где? Когда?» много журналистов. Кроме неумытого Пети Пахарева, комментарии по поводу моей отставки, от язвительных до сочувствующих, оставили еще некоторые из них. Степа, к счастью, удержался.

Петя Кремер — мой друг со времен школы. В команде отвечает за психологическую устойчивость. Когда мы нервничаем и растекаемся мыслью по древу, Петины замечания, веские и спокойные, позволяют нам вернуться на землю.

И музыкальный критик Антон Цветков. Как говорят, знаменитая строчка «У нас два по всем наукам» посвящена ему[27]. Его прозвище на радио — Ботаник. Зачем он нужен в команде, я не знаю. Впрочем, он не знает, зачем в команде нужен я. Легкая доза взаимной ненависти усиливает процесс мозгового штурма.

Старт впереди. Надо играть. А хочется спать и думать о своей печальной ситуации. Через два тура мы отставали от лидеров на четыре очка. Отыграли тридцать вопросов. У них было двадцать шесть, у нас — двадцать два. Впереди четыре команды и лидер, у которого плюс четыре. Ну, один вопрос, конечно, отыгрывается. Но четыре плюсика в турнирной таблице — это слишком много. А это команда равного нам класса.

Петя Пахарев сидел в ней. Он посмотрел на нас крайне злорадно и показал язык. Судя по состоянию его языка, Петя пил четвертый день. Но наезжать на него не будем, он непьющий, просто плохо выглядит. Вообще, с моей точки зрения, организму надо мыться регулярно, и не только изнутри, но и снаружи. Петя же мою точку зрения, мягко выражаясь, не разделяет. Это добавляет его команде узнаваемости. Так-то шестерка у них хорошая. Отличная просто. Вон как там адвокат Лажечников старается. Опять же вытащил меня неизвестно на сколько. Надо бы ему отдать денег, которых нет. Подумаю. Как только у кого-то из моих знакомых будут проблемы, дам его телефон. Несколько наиболее скандальных дел Лажечников получил с моей подачи. И в телепрограмму когда-то рекомендовал его я. Он об этом помнит, но виду не подает. Я не ожидаю от людей благодарности, но радуюсь, когда она все-таки случается. И огорчаться не надо, если ее нет.

Да, надо срочно просыпаться. Даже Макс сказал: «Саша, ты спишь, так играть нельзя». А мой тезка Сашенька Высоцкий мрачно заметил: «А может, вообще пойдем отсюда? Ведь ясно, что мы ничтожества, совершенно разучились играть».

Да, мой дух ныне совсем не бойцовский. Чай? Говорят, скоро принесут чай, но он меня не подбодрит. Кофе? Во-первых, не факт, что поможет. Кофе по-восточному тут не носят. Во-вторых, я его не люблю.

Я встряхнулся, пошел в туалет и сунул голову под кран. На обратном пути чуть не врезался в стайку нашей «что-где-когдашной» молодежи. Они явно обсуждали какие-то региональные сплетни.

Мы стали тяжелыми на подъем и выезжаем на турниры, которые проходят не в Москве и не в Питере, нечасто, раз в месяц. А вообще, если вы пришли в движение «Что? Где? Когда?» и у вас много свободного времени, будьте уверены, что туризм вам обеспечен. Россия, Беларусь, Украина — все что угодно, все что хотите. Каждые выходные и немного по вторникам, средам и четвергам. Вот с понедельниками как-то непонятно. Хотя я знаю, что в одном из московских клубов по понедельникам идет «Своя игра». В общем, вести подобную жизнь возможно каждый день. Все для для клиента, любой каприз.

Молодежь возле умывальников явно прикалывалась.

Слышалось:

— Представляешь, они тоже чемпионы мира.

— А кто у нас еще? Вон Сашка проталкивается!

Я был чемпионом мира и к этому званию отношусь довольно ревниво.

— Приезжают они в Минск, а на форме написано: «Чемпионы мира». А «мир» через «и» с точкой.

— И что? Просто выпендривались? Будущие чемпионы мира? Говорят, что Сальвадор Альенде, проиграв очередные президентские выборы, пошутил: «На моей могиле напишут: «Тут лежит будущий президент Чили»».

— Нет, настоящие. В ста километрах от Минска — местечко Мир, там еще замок знаменитый. Там они провели чемпионат на три команды, выиграли и теперь являются официальными чемпионами мира.

В голове у меня щелкнуло. О чемпионах мира я что-то слышал. Где? Интересно. Это совпадение? Ну ладно, подумаю об этом чуть позже. А сейчас надо играть.

Начался последний тур. На многое не рассчитывали, боролись за серебро. Впереди еще двенадцать вопросов.

Мне бы очень хотелось, чтобы знатоцкая братия считала в десятичной системе. Но увы. Когда Владимир Ворошилов, создатель игры, думал, сколько человек должно сидеть за столом, психологи порекомендовали ему цифру шесть. Хворостиной бы тех психологов. Живи теперь из-за них в двенадцатеричной системе. Эх, вздрогнули…

Лучший ведущий Москвы начал читать вопрос. Когда-то Кирилл пробовал поиграть, удовольствие получил среднее и только собрался завести себе другое хобби, как встретил среди игроков тоненькую девушку Машу. Так московский клуб получил свой голос.

Перед тем как зачитать последний вопрос последнего тура на одном из турниров, он спросил у Маши, готова ли она стать его женой. Скажи она «нет», мы бы так и не узнали, чем кончился турнир. Страшно подумать, что будет с московскими турнирами, если Маша куда-нибудь денется. В Лондон, например, или на Марс. А она способна. Ладно, это лирика, а уже пошел первый вопрос.

1.

— Какое всем известное произведение впервые в Японии было опубликовано лишь в начале прошлого века в журнале «Продукты водного царства»?

Ну, это просто: ответ должен быть явно парадоксальным, но про водную живность. Про водную живность — значит про рыб. А раз так:

— Ответ: «Сказка о рыбаке и рыбке», — на первой секунде сказала хором вся команда. Уф, есть время потравить анекдоты.

2.

— «Морозным вечером залез на мачту юнга, стремясь увидеть незнакомый порт». Мы можем с уверенностью предположить, что прослушанный вами текст был написан до две тысячи шестого года, то есть до того, как упомянутый «порт» лишили…

— Господи, ну и русский язык. Кто на ком стоял? Может, неспроста? А если записать первые буквы? — успел предложить я.

А Макс уверенно сказал:

— Речь идет о планетах Солнечной системы. Меркурий, Венера и так далее. Следовательно, это Плутон, разжалованный в астероиды.

Да, капитанство — не только класс игрока и выдающееся чутье, но еще и опыт. Ну, этот вопрос, наверное, возьмут все, на нем не догонишь.

3.

— Историческая область Мегрелия в семнадцатом веке выплачивала дань турецкому султану. Каждый год посол брал с собой в Стамбул свиту из тридцати-сорока человек, однако постепенно расставался с ними и возвращался домой почти в одиночестве. Все потому, что в тогдашней Мегрелии не было ЭТОГО. Назовите ЭТО.

Так, что-то я слышал про ЭТО. Я же историк в прошлом…

Пока я думал, Тоша Цветков ответил:

— Он их ел.

Тоша — великий дока в том, что касается рока и еды. К сожалению, кулинарные эксперименты заметно отразились на его фигуре. Лишних в нем килограмм тридцать. И где-то сто нелишних.

Вариант Цветкова понравился многим. Но мудрый Петя насторожился:

— Ну какое в Мегрелии людоедство? Не может такого быть. Куда же люди девались? Бежали? Поочередно? Почему не сразу все?

— А если это был своеобразный запас? — догадался Степан.

— Продавал он их, — закричал я. — Продавал! Точно, продавал их поодиночке. А чего же тогда не было?

— Денег, наверное, — добил вопрос Степан.

Чудом, но справились…

Тут же и комментарий от автора:

— Мегрелия вела натуральное хозяйство. Дань выплачивалась тканями и рабами. Свита посла также состояла из невольников, которых он продавал одного за другим, чтобы оплатить дорожные расходы. Домой он возвращался только с секретарем. Сильно поиздержавшись, продавал и секретаря.

— А что, мы молодцы! — воскликнул я. — Вон за соседними столами какие лица разочарованные. Может, и нагоним.

4.

— Дизайнер Антуан Тескье разработал серию наклеек, на которых изображены разные предметы, например телефон, таблетки, очки, водительские права… А куда рекомендуется их наклеивать?

Вопрос не успел прозвучать до конца, как Сашенька Высоцкий, слегка заикаясь, сказал:

— Лично я подобные напоминалки на дверь наклеиваю.

— И как, помогает? — спросил я.

— Да не особенно.

Здесь тоже все ясно… вопрос закрыт.

5.

— Предложенное в Японии изобретение для желающих похудеть представляет собой половину обычной круглой тарелки и еще одну деталь, которая и составляет суть изобретения. Что же это за деталь?

Мы посмотрели на Тошу.

— Ты так худел?

Как Тоша только не худел! Способы, которыми он это делал, объединяло только одно: все они ни к чему не приводили.

— Нет, по-японски не пробовал. Может быть, — предложил Тоша, — одна палочка. Есть неудобно, вот и похудеешь…

— Не верю, — засомневался Макс. — Нет в этом изюминки. Ответ должен отражать мышление автора.

— Ага, — прокомментировал Петя, — отражать, как в зеркале.

— Ну, я пишу, — констатировал Макс.

— Что пишешь? — недоумевала вся команда.

— Как что? Зеркало. Петя же все сказал. Появляется иллюзия, что тарелка круглая и полна еды, причем кажется, что еды в два раза больше, чем есть на самом деле.

М-да, вот это капитан. Так поднять мысль! Я и не понял ничего, пока мне не разжевали. А что, у нас, кажется, есть шанс!

6.

— По словам Юрия Полякова, неизбалованные советские женщины считали, что это не фамилия, а улица в Париже. Назовите эту фамилию.

— Шанель! — быстро и убедительно выкрикнул Степан. — Много ли советские женщины знали французских фамилий!

— Ну вот Пиаф знали, — попробовал возразить я.

— Моншер, — вступил Сашенька. — Шанель номер пять. Номер. Ой, чуть не испортил обсуждение. Конечно, Степан прав.

7.

— Много путешествовавший Людовик XIII велел однажды сделать фигурки, снабженные булавками, и подушку в виде… Чего?

— Он на войну путешествовал, — сказал Тоша. — Наверное, колдовством занимался. Втыкал булавки в противника.

— И что, подушка у него была в виде герцога Бэкингема? — спросил я.

— Так, сейчас мы поругаемся, и игры не будет.

— Успокойтесь, успокойтесь, я про это читал, — улыбнулся Сашенька. — Людовик XIII любил играть в шахматы в карете. Но фигуры падали, поэтому он попросил сделать подушку в виде шахматной доски, а фигуры — с булавками.

Про что он только не читал!

8.

— Однажды поп-певица Мадонна ругалась со своим продюсером и в ходе ссоры заявила: «Вы хотите моей смерти, чтобы прийти и плюнуть на мою могилу». На что продюсер дал ответ, который вы и должны закончить: «Нет, я не очень люблю…»

— Гм, — сказал Тоша, — мои друзья устраивали ее тур. На ее могилу просто целые продюсерские коллективы хотели бы плюнуть. Скандалистка та еще.

— Отлично, так и пишу: «Стоять в очереди».

Макс закрыл вопрос.

Тем временем две трети тура остались позади. Один вопрос должны были отыграть. А может, и два. Вдруг повезет?

9.

— Прочная, несмотря на почтенный возраст, деревянная статуя в городе Карлскруна служит копилкой. Что должны сделать туристы, прежде чем бросить в нее деньги?

Молчание за столом.

— Где это, Карлскруна? — задал вопрос Макс.

— В Швеции, военно-морская база, — просветил всезнающий Сашенька.

Я хотел вступить в обсуждение, но в голове билось ощущение: в тексте вопроса сквозит нечто знакомое. Как будто надо вытащить лису из норы за хвост, кончик которого уже виден. Почтенный возраст и деревянная статуя…

— А это не статуя деревянного боцмана из сказки про Нильса с гусями? — спросил я.

— Точно, он, старик Розенбум, — обрадовался Сашенька.

И что дальше?

Макс написал ответ: «Приподнять шляпу».

Ну да, он уже во всем разобрался. Самое большое наслаждение от «Что? Где? Когда?» — это игра в пас. Один предложил мысль, другой развил, третий добил. И все за минуту.

У нас есть шанс. Три вопроса осталось, три вопроса. Мы подошли к противнику на пистолетный выстрел. Неужели?

10.

— В инсценировках прозы сохраняются не все детали оригинала. В частности, несколько персонажей романа «Три мушкетера» в советской экранизации попросту отсутствуют. А вот в английском мюзикле тысяча девятьсот двадцать восьмого года одному из них, человеку верному и неглупому, отведена заметная роль. Кто был одним из авторов либретто?

— Кто бы это мог быть? Мало ли кого нет в советской экранизации…

Там такие мушкетеры и миледи, что на остальных можно и внимания не обращать. Так кого же там нет? Перебираем персонажей.

Наконец немногословный Петя обронил:

— Гримо нет.

— И что? — спросили мы. — И слуг нет. Отлично, но дальше-то что?

А часы тикали, оставалось секунд пятнадцать. От отчаяния я начал перебирать английских литераторов: Бернард Шоу, Конан Дойль, Вудхауз. Он, кстати, писал либретто.

— Что пишем? — проговорил Макс.

— Пиши Вудхауз, — крикнул я.

Макс писал, а девушка, которая собирала ответы, все порывалась выхватить у него бумажку из рук. Если бы не всероссийская известность Макса, — то и укусить, думаю, могла бы. Наконец она получила заветный клочок и мелкой рысью побежала к столу жюри.

— Так почему Вудхауз? — спросил Макс и мрачно поглядел на меня.

— Э-э-э. Ну, он много либретто писал в те годы.

Прекрасно, капитан уже почти озверел.

— Дживс, — сказал Петя.

— Что «Дживс»?

— Человек верный и неглупый.

Да. Мы взяли этот вопрос на последних секундах! Неправильно, с нарушением техники, но взяли.

Я посмотрел на соперников. Лицо Пети Пахарева стало таким, как будто его заставили помыться. Кажется, мы их догнали! Два, всего два вопроса до конца…

11.

— Коренные народы Сибири приписывали ЕГО панцирю чудодейственные свойства. Считалось, что тому, кто сумеет его раздобыть, обеспечена удача на войне и на промыслах. Назовите ЕГО.

М-да, на кого они там охотились? Судорожно пытаюсь представить себе черепах, которые водятся в Сибири.

Сашенька был невозмутим.

— Ермака. Я эту легенду читал.

Господи, что бы мы без него делали!

— Где ты это читал? — на всякий случай уточнил Макс.

— А мы с Сашей как-то забавную книжку нашли, военное дело чукчей и других народов Сибири. Он ее купил, а я, пока в метро ехали, пролистал.

Бог мой, я собственными руками украл у команды победу. Эту книжку я подарил на день рождения адвокату Лажечникову. Решил пошутить. Ну точно, вон как он сияет.

И на прощание — дуплет, то есть два вопроса, на каждый из которых отводится по полминуты:

1.

— Федерико упомянул апельсиновую рощу, а Павел — элемент отделки помещения. Назовите одним словом то, где уместны такие упоминания.

2.

— Волошин упомянул высокий холм над морем, экстравагантный Джонни Депп — бочку виски. Автор произведения, написанного в 1837, — Париж и еще один город. Назовите это произведение двумя словами.

Ну, с первым понятно. Это завещания. Первый — явно Лорка, второй — Павел Санаев, автор «Похороните меня за плинтусом». Но что дальше? Если вопросы как-то связаны между собой, значит, надо искать общий знаменатель мрачного характера. Место для проведения церемонии прощания? Может быть, но что за произведение? И зачем прощаться в двух местах? Это что, гастрольный тур? Как у музыкантов? А времени остается уже десять секунд, нет, уже пять… И вдруг в моих мозгах будто взорвалась бомба: именно, именно музыкант! Шопен завещал похоронить себя в Париже и в Варшаве, не мог выбрать между двумя родинами! Похоронный марш! И да, мы правы!

Я посмотрел на лицо немытого журналиста и понял, что мы выиграли! Точно, мы опередили наших соперников на одно очко.

Пахарев прошел мимо нашей команды.

— Ну что, опять Высоцкий в одиночку все вопросы взял? — гадко улыбаясь, бросил он.

Да, проигрывать он тоже не умеет. Хотелось злорадствовать, но радость от победы и столь прекрасного финиша — ярче. Вроде и чемпионат мира выигрывал, а до сих пор очень приятно. Мозг по инерции функционировал в режиме игры. Чемпионат мира? О нем говорили в перерыве…

Я позвонил Роберту.

— Роб, привет, не хочешь со мной в Беларусь съездить?

— Что я там не видел?

— Виагра там в двадцать раз дешевле.

— С чего бы?

— Видишь ли, в ее цене девяносто пять процентов — стоимость патента. Думаешь, чего у нас индийские фармацевтические компании на рынке делают? Ждут, пока у «Пфайзера» патент закончится, тут-то они и завалят нас дешевой виагрой. А в Беларуси с патентами проще.

— У меня и без виагры все хорошо, чтобы полторы тысячи километров пилить, — ответил Роберт.

— Замки посмотрим.

— Ле-ень…

— У Ани с Наташей экзамен примем, наконец. Помнишь, что Настя в клубе рассказывала?

— Ладно, уговорил. — Роберт оживился. — Завтра в семь утра на бензоколонке BP на «Юго-Западной». Поехали. Попутешествуем.


Глава десятая

Завтракал я в закусочной у заправки «Бритиш Петролеум» у метро «Юго-Западная». Агрессивно-дрожжевой запах сосисок в тесте заставил меня заказать сразу три и сесть на барный стул в смиренном ожидании, хотя эта ненадежная мебель меня совсем не радует.

— А мне ты кофе купил? — раздалось за спиной.

Мне ли не узнать Роберта?

— Дабл американо, пожалуйста, — сказал он. — С собой. Я уже заправился, так что стартуем. Что ты будешь пить в дороге, я не знаю. Времени на повторный заказ у нас нет. Мы и так вне графика. А ты опоздал…

Я окинул глазами растерянного Роберта и подумал: «Конечно, я на метро приехал. Один-то плюс в этом виде транспорта есть — приходит вовремя. В отличие от большого злого джипа. Если мой друг, в одном лице программист и офицер ФСБ, пусть и отставной, не заметил термоса у моей левой ноги, значит, настроение у него философское. Будем эксплуатировать».

— Ну что, сиквел «О чем говорят мужчины»?[28]— предложил я.

— А почему бы и нет? Осталось только маршрут разработать. Предлагаю ехать по-хитрому — через Юхнов и Рославль.

— Можно подумать, за нами следят.

— С такими похождениями — не удивлюсь. Навел я тут справки о твоей Кире. Она натуральный меченосец. Поклялась искоренить преступность, особенно насилие над женщинами.

— С этим сложно не согласиться, Роберт.

— Ага, но она почему-то борется только с теми, кто защитить себя не может.

— Карьеру делает?

— Да не… Похоже, искренне уверена, что дракона побеждает, за правое дело да со светлым мечом в руке. Просто драконов себе выбирает маленьких, чтобы укусить не могли. Нет подходящего дракона — все равно, назначит на его роль того, кто подвернется — нельзя ей без сил зла. Но на всякий случай такие силы зла подбирает, чтобы без когтей и клыков. Ее мир без этого пуст… В Обнинске вбок и уйдем.

— Кто начинает? — спросил Роберт.

— Ты, — уверенно заявил я.

— А почему?

— Ты старше — по возрасту, да и по званию. Так что давайте, коллега Сагнер.

— Тоже мне, Лукаш нашелся.

— А что, так и есть. Ты капитан, а я лейтенант, и то запаса. Ты же знаешь историю о моей воинской специальности?

— Рассказывай, Саша.

— Вот манипулятор. Ладно, она коротенькая. Получил я в подобающее время, к окончанию института, свои погоны. Долго о них говорить не буду, потому что они, во-первых, секретные, а во-вторых, сам ничего не помню. Если вкратце, то с тех пор я могу грозить супостату ядерной дубинкой. А потом, после аспирантуры, я по математическим моделям в социальных исследованиях диссертацию защищал, и вышли мне красные корочки — со званием кандидата исторических наук. Известно, историков полагается зачислять в пропагандисты. Ну, долго ли, коротко ли, а приходит мне из военкомата письмо, в котором указано, что теперь моя специальность — «офицер-пропагандист ракетных войск стратегического назначения». В случае атомной войны могу написать на боеголовке «Разбойники! Воры! Уроды!» и еще что-нибудь. Так что перед тобой — невиданная в природе и устрашающая врагов боевая единица.

Теперь твоя очередь. Давай что-нибудь из своих подвигов. Аудитория любит детективы. Приятно чувствовать себя умнее автора.

Роберт ухмыльнулся и начал:

— Наняли меня недавно последить за сотрудниками в очень крупной корпорации. Даже советником сделали, чтобы легальное основание было присматривать за тем, чем люди в рабочее время занимаются в интернете. Ну, порнография, понятно, всякая, спортивные сайты, шопинг, форумы. Но тут уж либо перекрывать совсем и смотреть, как люди со своих личных устройств работают, либо принять как неизбежное зло, отсекая тех, кто слишком зарывается, а остальное — ладно уж.

Сижу, просматриваю. Батюшки-светы, некоторые из сотрудниц прямо на рабочем месте общаются на сайтах знакомств в разделе «Вечер за материальное вознаграждение».

Взял первую попавшуюся. Дочка не очень крупного регионального начальника корпорации. Судя по всему, в прошлом году ее семья переживала какие-то серьезные проблемы, потому что она перевелась с дневного отделения на вечернее и устроилась к нам в подразделение специалистом первой категории. Я не хотел согласовывать ее назначение, в том числе из-за незаконченного высшего образования, но мне сказали, прямым текстом, что о приеме на работу этой девушки ходатайствовал один очень уважаемый человек, который звонил генеральному лично.

Шоу началось! Зарегистрировался на сайте, создал анкету и написал ей. Получил ответ. Начали общаться. Забавное дело — сидишь на совещании у вице-президента, переписываешься со «специалистом первой категории», планируя интим на ближайший вечер. Главное только, чтобы начальник какой-нибудь глупый вопрос в это время не задал.

Договорились о встрече в тот же день, в восемнадцать часов, в одной из кафешек «Атриума» — вроде как молодые девицы этот привокзальный торговый центр любят и даже считают «гламурным». Пикантная деталь специально для тебя — как выяснилось из мониторинга ее переписки, на встречу претендовал еще один кандидат в папики. Выбрала меня. Пустячок, а приятно.

В назначенное время прибыл в «Атриум» — объект на месте. Симпатичная, сильно напряжена, старается улыбаться.

Самое главное опасение не подтвердилось. Она меня не узнала. Может, и встречались в коридорах офиса, но внимания на меня она точно не обращала. В кафешке сделали заказ, начали болтовню ни о чем, постепенно подошли к интересующей теме… Вдруг взгляд ее остекленел и уперся мне куда-то в район левого плеча. Я аккуратно скосил туда глаза и понял, что подкрался эпик фейл и секса сегодня, скорее всего, не будет.

— Да, Роберт, — вздохнул я. — Разведчик прокололся на мелочах. Гутен морген, мать твою.

— Ага, незачет, — кивнул Роберт и засмеялся, — спецкурс «Основы разведывательной деятельности». Так и было. Слушай. Дело в том, что руководящему составу компании пару лет назад выдали значки-логотипы. И в корпоративном кодексе появилась рекомендация их носить. Мне, как прикомандированному советнику, птичка, конечно, тоже на лацкан села. В утро того дня проводилась оперативка с генеральным, и я, выходя из дома на свиданку, не сменил пиджак…. А девушка осознала, что мы работаем в одном месте и вся приватность и анонимность катятся коту под хвост.

Понял, что прямо сейчас она запаникует, вскочит и убежит. Остаются буквально секунды. Я собрался и взял ситуацию в свои руки. Поменял тон на официальный. Представился и сказал, что мы встретились вовсе не для того, чтобы ложиться в постель за три зарплаты «специалиста первой категории», а с целью обсуждения отдельных аспектов ее неблаговидных поступков. Поясняю, что все ее поведение от момента регистрации на сайте до нашей встречи зафиксировано и запротоколировано. Что я в хороших отношениях с руководителем ее подразделения, поэтому если передам ему информацию о том, как она в рабочее время на рабочем месте вместо работы занимается проституцией, то в условиях кризиса и сокращений ей уже через час будет предложено написать заявление по собственному. А если не захочет, то два выговора и увольнение по статье. Но если она готова быть хорошей девочкой и… Нет, конечно же, не спать со мной забесплатно! Как она только могла такое подумать! Всего лишь время от времени выполнять мои небольшие просьбы о предоставлении мне кое-какой информации, включая некоторые документы, обрабатываемые в ее подразделении… Тогда все вышеописанное останется исключительно между нами.

Свою вербовку красотка выдержала достойно. Не сорвалась в истерику и даже не заплакала, хотя глаза были на мокром месте. Всхлипнула, кивнула и согласилась.

Между тем работает она в отделе конкурсных процедур. Их документация в целом и методика оценки претендентов в частности — ну очень интересная информация! Раньше мне для того, чтобы найти данные по самым привлекательным распильным и откатным конкурсам, приходилось мониторить трафик этого отдела. И получал я далеко не все нужное: некоторые документы не пересылались по почте, а передавались на бумаге. Отныне же все необходимое шло в руки само. И правда, ну сколько в Москве стоит платный секс? Конкурсная документация порядка на три дороже…

— Добрый ты, Роберт. А с отличительным знаком компании у меня тоже прекрасная история была. Когда я работал в очередной крупной фирме, не советником, как ты, а полноценным, с рабочим днем с девяти и до как со всем разгребешься, офисным планктоном, то есть отращивал панцирь, пришло от нашего олигарха задание — создать логотип для иконки в мобильнике. О приложениях в России тогда и слыхом никто не слыхивал, и шеф наш, как иногда случалось, в очередной раз опережал свое время. Поплутало это задание по коридорам власти и через пару вице-президентов прилетело ко мне. Мол, ты у нас — в клиентском обслуживании, иконка нужна для клиентов, вот и крутись.

И пошел я крутиться. От разработчиков сайта добился мобильной версии всего за два дня. Запустили, протестировали, вице-президенту профильному в телефон вставили — иди, говорю, рапортуй. Через полчаса является ко мне вице-президент, похожий на кота, который только что сбежал от ветеринара, собравшегося провести ему одну маленькую полезную операцию. «Ты, — кричит, — меня подставил! Менеджерских качеств у тебя ноль. Премии лишу, уволю, сожру!» «В чем дело?» — спрашиваю. «Не устанавливается твоя иконка шефу!» — «Почему?» — «Айфон у него — там операционная система другая». А надо сказать, тогда айфоны были большой редкостью. «Окей, — говорю я, — меня предупредил кто-нибудь?»

Бегу к разработчикам — те отправили в офис «Эппл». Сутки упрашивали — дали-таки разрешение сделать приложение для «Эппл стор». Вытерли пот со лба, сделали за день простенькое приложение. Отловили среди вице-президентов самого модного, по связям с международными инвесторами, у него айфон был. Протестировали на нем. Работает!

Мой вице-президент рубашку сменил — и к олигарху в кабинет. Через полчаса уже не врывается ко мне в оупен спейс, а приползает. Как желе, которое в костюм налили. Не кричит, а булькает. Но старую песню: «Уволю, разорву, волчий билет…» — «В чем дело-то?» — «Не устанавливается приложение у шефа».

Ох… Иду, записываюсь на прием, нарушаю субординацию. Шеф принял меня часа через два. Он мудрый, на сотрудников, в топ не входящих, никогда не кричал. Через десять минут разобрались. Кто же знал, что у человека из топ-100 российского «Форбс» — левый айфон, который купили где-то в Америке, привезли сюда и кое-как приспособили к нашим сетям.

Послал шеф за новым айфоном, приложение установилось. Мне даже премию выписали. Примерно равную сумме, которую я потратил в течение той недели на успокоительные.

— Ну видишь, каковы корпоративные нравы! Я тебе давно говорю: займись своим бизнесом, — сказал Роберт. — Делать тебе все равно больше нечего.

Мы проехали Юхнов — небольшой городок в Калужской области, часто появляющийся на страницах военных летописей. База партизанского отряда Дениса Давыдова, точка приема плененных его отрядом французов[29]. Место, где чуть меньше пятисот десантников и подольских курсантов в течение пяти дней сдерживали на переправе наступление целой немецкой дивизии. Они сорвали план молниеносного захвата Малоярославца и дали время на организацию обороны Москвы. В живых осталось меньше шестидесяти человек. Хорошо хоть памятник поставили…

Дорога вела на Рославль.

— Историю кое-какую вспомнил, — вдруг заговорил Роберт. — Чем в дороге баловаться, как не историями. Короче. Начало двухтысячных. Постучалась ко мне в аську давняя подружка. Спросила, могу ли я помочь ее приятельнице — найти человека по номеру телефона. Приятельница не то из фитнес-клуба, не то из спа-салона. Ответил, что, конечно же, могу, дай приятельнице мои координаты. Ближе к ночи позвонила женщина, в дальнейшем буду называть ее Мариной, и сказала, что разговор не телефонный и надо встретиться. Окей, не вопрос, подъезжай завтра утром в офис.

Приехала. Красивая, ухоженная, возраст чуть за тридцать. В норковой шубке и на новенькой RAV4. И рассказала о своей беде.

Как-то вечером проверяла карманы у мужа и нашла мобильный телефон. Дешевенький аппарат. Выключенный. При попытке его включить он затребовал ПИН-код. Подозрительно ведь! На вопрос: «Что это?» — муж ответил, что телефон кого-то из сотрудников, но, цитирую: «По глазам вижу, что врет, сволочь!» Марине было жизненно необходимо узнать, какие телефонные номера зарегистрированы на мужа и зачем ему нужен второй телефон.

Я мысленно посмеялся и пояснил, что если муж завел себе левый телефон, то вряд ли тот будет зарегистрирован на его имя. Попутно поинтересовался, какую пользу принесет ей знание второго телефонного номера мужа. Однако Марина уперлась: «Давайте все равно проверим!» Хочу, мол, и точка.

Дело хозяйское, взял с нее положенную за данную услугу оплату и через пару дней с легким удивлением и огромным интересом обнаружил, что на муже действительно висели два телефонных номера. Один красивый прямой, а второй — самый обычный федеральный.

Сообщил Марине. Та издала торжествующий вопль: «Я же говорила!» — и поинтересовалась, можно ли узнать, для чего муж использует этот номер. Я ответил, что для этого нужно получить детализацию звонков. Услуга недешевая, но осуществимая. Марина согласилась с ценой, я запустил заказ в работу.

Увы, результат оказался обескураживающим. По данному телефону имелся лишь интернет-трафик. Я оповестил Марину. Она вспомнила, что да, у мужа был сотовый модем для ноутбука. Пообещала заехать ко мне в ближайшее время и завезти деньги за проделанную работу.

Казалось бы, на истории можно ставить точку. Ан нет… Через пару дней появилась Марина и прямо с порога заявила, что теперь я просто-таки обязан помочь ей найти любовницу мужа. Почему обязан? Какая любовница? Вроде еще недавно разговор шел лишь о найденном странном телефоне. Попросил Светочку сделать Марине кофе, предложил клиентке успокоиться и рассказывать все четко и по порядку.

После часового повествования нарисовалась следующая картина. Муж Марины — весьма преуспевающий бизнесмен. Как и положено жене обеспеченного человека, она не работала. С ребенком большую часть времени проводили бабушки и няни, а Марина «занималась самосовершенствованием» — ходила в салоны красоты и фитнес-клубы. Что ожидаемо, у нее начала ехать крыша на почве ревности. В частности, то ли вышла из ванной, то ли вошла в дверь и увидела, что муж разговаривает по телефону. При виде жены он резко закончил разговор, а потом выяснилось, что история звонков в телефоне удалена. Из чего Марина сделала вывод, что муж общался с любовницей. И я должен был любовницу отыскать. Примечательно, что об изучении истории звонков в телефоне мужа и обшаривании его карманов Марина говорила как о само собой разумеющемся. Неужели у себя дома преуспевающий бизнесмен превращается в такую тряпку?

Я поинтересовался у Марины, какие действия она станет предпринимать, если мифическую любовницу нам удастся найти. С ответом она затруднилась. Мол, самое главное для нее — это знать, что любовница существует. Если честно, мне совершенно не хотелось ввязываться в эту историю, поэтому я заявил гигантскую стоимость — как сейчас помню, три тысячи долларов плюс все накладные расходы. Марина согласилась не раздумывая. Отступать было поздно, да и жадность не позволила.

Первым делом заказал детализацию звонков с «белого» телефона мужа. Получил здоровенный талмуд на несколько сотен листов. Загнал все это в Excel и провел несколько часов, вычисляя «подозрительные» звонки, которые были сделаны в указанное Мариной время.

Получил список из пары десятков номеров, которые послал ей, — может, какие-то принадлежали их родственникам или общим знакомым. Марина список ополовинила, все оставшиеся номера я пробил на предмет их владельцев. Полученный результат опять-таки отправил ей. И вот он, ответ, полный ликования: «Ура! Мы ее поймали!»

Оказывается, в списке — какая-то их знакомая, с которой некоторое время назад у мужа то ли действительно случился романчик, то ли Марине все это показалось, но в результате у супругов произошел грандиозный скандал, и муж, разумеется, клятвенно обещал ей больше с этой «сучкой крашеной» не общаться. А судя по детализации звонков — соврал. Достаточно часто и помногу говорил. Казалось бы, все. Коварная разлучница найдена, злодей изобличен и выведен на чистую воду. Но нет, история и здесь не закончилась.

Еще в процессе изучения детализации основного телефона мужа я обратил внимание на один номер, скромный федеральный, на который были исключительно исходящие звонки, притом все — нулевой продолжительности. Как будто человек искал засунутый куда-то аппарат. А учитывая ситуацию, с которой началась наша с Мариной работа, у меня были все основания предполагать, что это не просто специальный телефон для измен, а сферический — для измен в вакууме. Включался от одного до трех раз в неделю, оказывался в зоне действия той же базовой станции, что и «белый» телефон мужа. Сначала с интервалом в одну-две минуты следовало несколько звонков на разные номера, большинство из которых однозначно пробивались как телефоны борделей. Затем спустя двадцать-сорок минут — повторный звонок на один из вышеупомянутых номеров («Здравствуйте, я подъехал!»). Через минуту-другую — еще один вызов на этот номер. («Вы стоите напротив магазина «Пятерочка»? Подойдите к четвертому подъезду соседнего дома и позвоните, я сообщу код домофона».)

Пару дней во мне боролись мужская солидарность и чувство долга перед заказчиком. Наконец чувство долга (вкупе с алчностью) взяло вверх, и я изложил свои соображения в виде аналитического отчета. С чувством выполненного долга отправил доклад Марине.

У меня в офисе она нарисовалась уже на следующий день. С риторическим вопросом: «И что же мне теперь со всем этим делать?»

Я ответил, что она приобрела так необходимое и желанное для нее знание и больше ничем я помочь не могу. Повторно напомнил, что вся переданная ей информация получена незаконными методами, поэтому не может служить доказательством в суде во время бракоразводного процесса, равно как и в других полезных делах. Мало того, при неудачном раскладе может быть основанием для возбуждения уголовного дела против меня и Марины. Я-то отмажусь — не впервой, а вот у нее могут возникнуть реальные проблемы. Сказала, что все это понимает. На том и расстались. К сожалению, не навсегда.

Снова в мой офис она зашла недели через три. Выглядела изрядно озадаченной и на встречу приехала на метро. Как и следовало ожидать, спокойно жить с полученными знаниями она не смогла. Подловила удобный момент и вывалила на мужа. И про «сучку крашеную», и про девиц — все. И сверху моим отчетом припечатала. Однако преуспевающий бизнесмен проявил себя как опытный боец. Вместо того чтобы валяться в ногах у жены и каяться или уходить в несознанку, муж отнял у нее документ, внимательно прочитал и сделал вывод, что… написать его мог лишь человек, который состоит с Мариной в интимной связи. То есть жена ему изменяет, а это значительно хуже, чем его измена с «крашеной сучкой» вкупе со всеми девицами мира. И принял «управленческое решение» — существенно урезал объем выделяемых Марине карманных денег, а заодно изъял ключи от «рафика» и пообещал, что подумает насчет развода.

И вот Марина опять нуждается в моей помощи. На предсказуемый вопрос, в чем я мог бы помочь в данной ситуации, ответила, что я должен поговорить с ее мужем. Всего лишь объяснить, что я вовсе не любовник, а частный детектив, вычислявший его любовниц за его же деньги. Получив отказ, Марина удивилась и, похоже, даже обиделась.

Спустя пару месяцев я поинтересовался у своей давней подружки, которая заварила всю эту кашу, как там поживает моя клиентка. Подружка сказала, что в последнее время то ли в фитнес-клубе, то ли в спа-салоне она Марину почему-то не видит.

Наш сухопутный броненосец пробирался по главной улочке Рославля, застроенной купеческими двухэтажными домами. Один из самых древних, старше Москвы, городов России, которому вечно не везет. Смоленское княжество, Великое княжество Литовское, Московская Русь, Польша… Город окончательно возвратился в Россию только при Алексее Михайловиче, причем уже с Магдебургским правом. Расти бы Рославлю, но конкуренция. Смоленск, старорусские города вокруг Брянска, соседняя Беларусь.

Тихий рай для историка.

Мы уселись в центральной пиццерии и продолжили дорожные рассказы.

— Если уж говорить о казусах с неверными мужьями и женами… — вспомнил я случай. — Работал тогда в «Телекоме». К началу кризиса девяносто восьмого года в России существовала большая тройка компаний сотовой связи, от нынешней она отличалась. Была компания «Московская сотовая связь». В кризис «Билайн» и МТС стали работать с массовым клиентом, закупили недорогие телефоны, снизили цены и вполне процветали. А МСС решила, что будет продолжать работать на состоятельных клиентов, ведь мобильный — признак успеха. Теперь в большой тройке «МегаФон»[30], а что случилось с МСС, только специалисты и знают.

До кризиса МСС была компанией для избранных… Где днем и ночью думали, что бы такого хорошего сделать дорогим клиентам, чтобы качество обслуживания стало еще выше. И вот один из моих знакомых, как раз клиент МСС, отправил семью на дачу, километров за сто от Москвы, мобильный жене вручил, а сам загулял.

Ну а как же — лето, открытые веранды немногочисленных в те времена ресторанчиков, юбки у девушек совсем короткие. Но возможность загула была серьезно подорвана: необходимо ездить на дачу раз в два дня. И тут мой приятель знакомится с такой красавицей, что меньше чем на неделю — только зря время терять. Взял он на работе отпуск, а жене на дачу позвонил — командировка, мол. И все бы прошло хорошо — он как раз возглавлял региональный департамент одного крупного банка и в командировки уезжал часто. Но в тот день сотовая компания решила сделать своим клиентам приятный сюрприз и включила на их мобильниках автоматический определитель номера. Слышит его жена, как он ей красоты Байкала описывает, а на экране телефона надпись: вызов с такого-то номера. И номер-то знакомый. Просто-напросто домашний.

Села жена в электричку, домой приехала, а там… В общем, вариант «ты кому веришь: моим словам или своим глазам?» у него не прокатил. Он потом пытался от сотовой компании компенсацию потребовать, но неудачно, конечно…

Тем временем мы в Брянской области. Дорожные указатели показывают ответвления на Стародуб, Мглин, Почеп. Маленькие городки с древней историей. Из Почепа когда-то вышла моя семья. Под рассказы о многочисленных родственниках пересекли границу. Скучающий офицер на посту попросил показать паспорта.

И вот мы уже в Беларуси. Дороги прямее и чище. Роберт нажал на газ — и нас притормозили гаишники. Мой друг пошел объясняться. Вернулся через пять минут с широкой улыбкой.

— Сколько? — спросил я.

— А нисколько. Просто попросили вести себя корректно и не превышать скорость.

Да, действительно другая страна.

Вскоре на горизонте появились первые строения Гомеля.

— Ну что, Сашка, какие планы?

— Сейчас к Настиным сестрам заедем, про стрип-клуб расскажем, переночуем — и в университет, на факультет физической культуры. Будем искать там пожилого преподавателя, который раньше работал в милиции.

Широкий проспект, по левую руку остались знаменитый дворец Паскевичей и его парк. Сворачиваем направо. Сталинский дом, домофон.

— Кто там?

Голос немного походит на Настин, но звучит более звонко. Это естественно, все-таки разница в десять лет.

— Саша и Роберт, — ответил я.

О своем приезде мы сообщили еще с границы.

— Подождите пару минут, — послышалось из домофона.

Ждем, переминаясь с ноги на ногу. Октябрьский дождик капает на непокрытые головы. Хорошо еще, что здесь, в Беларуси, климат помягче.

Позвонили снова.

— Еще минуточку, пожалуйста, мы не совсем готовы.

— Ну да, госпожа Дюбарри, последняя фаворитка Людовика XV вошла в историю с фразой, которую сказала на эшафоте: «Еще минуточку, господин палач!» — засмеялся я.

Мокро и холодно. Нажал на кнопку в третий раз.

— Да-да. Входите! Четырнадцатая квартира, третий этаж.

Вприпрыжку, чтобы согреться, взбежали на площадку третьего этажа. Внушительная двустворчатая дверь. Звонок. Открываются обе створки. Почему-то на себя. Ах да, по советским нормам квартирные двери открывались вовнутрь. Это уж потом жильцы стали переустанавливать двери в отчаянной борьбе за каждый квадратный метр. Очевидно, здесь с этим строже. Или просто нет денег на ремонт.

Попали в прихожую. Почему-то в ней пусто. В воздухе повис девичий смешок. Огляделись. За каждой из дверей пряталось по девушке — не очень одетой, а точнее, совсем неодетой. Отличить их на глаз было абсолютно невозможно.

— Здравствуйте! — почти хором произнесли они. — Мы Аня и Наташа. Раздевайтесь, проходите. А мы уже…

В квартире прохладно, батареи, наверное, чуть теплые, мы переместились на кухню, где было уютно. Ее нагревали на старый советский манер — четырьмя конфорками газовой плиты.

Для удобства нам пришлось перенести кресла из гостиной, которую в этом доме называли залой.

— Девушки, оденьтесь, — сказали мы с Робертом чуть ли не одновременно. — Холодно же.

— Мы же хотим в стрип-клуб! — возмутилась Аня.

— Вот Настя на нашем месте… — начала Наташа.

Я уже научился различать их. Если отличить по одежде нельзя, надо обращать внимание на особые приметы. В левом ухе у Наташи — две сережки, у Ани — одна.

— Настя отправила бы гостей клуба покупать себе шубку, — улыбнулся я.

Это вызвало у обеих завистливое:

— Так это же она, звезда…

Пример, с кого делать жизнь, у девочек явно был.

— Может, все-таки в бизнес, а? У моих знакомых сейчас поток бумаг на португальском идет. А если они с соседними странами что-нибудь замутят, так и на испанском появится. Как раз по профессии.

— Саш, а сколько платят?

— Ну, тысяч тридцать-сорок.

— А тут в пять раз больше выйдет. Скажи им, Наташка. А главное — ну хотим мы в «Распутье», хотим. Это же вызов. Вот вы знаете, что такое стриптиз?

— Аня, мы знаем, но помалкиваем, — кивнул я.

— Да, девочки, — подмигнул Роберт, исключительно, чтобы не прерывать мысль. — Говори же, Анечка, не стесняйся.

— Это ведь не просто станцевать и не просто раздеться. Это психологический этюд. Настя рассказывала, что хорошие танцовщицы вообще одними глазами танцуют. Нам правда интересно, получится ли у нас.

Я снова посмотрел на близняшек. Надо же, у обеих мочки ушек краснеют.

— Да, девочки, у вас получится. А вы, Наташа, чем занимаетесь? Учитесь на филолога и, вдобавок, работаете?

— Да, я секретарь в университете, в ректорате, — пояснила Наташа.

— Как повезло-то. На ловца и зверь бежит.

— Саша, если бы я сейчас была одета, я бы сказала, что вы смотрите на меня так, будто я голая. Кстати, а давайте все на «ты» перейдем. Обстановка, кажется, располагает.

— Ну, пожалуй, после всего что сегодня было, мы с вами не то что на «ты» перейти должны, а просто жениться. Хотя Роберт женат.

— Жаль, он нам так нравится, — в унисон протянули сестренки.

— Похоже, вечер у Роберта будет веселым, — констатировал я. — Наташа, а ты мне помочь сможешь?

— Саш, всегда к твоим услугам.

— Гм, я в другом смысле. Мне нужно разобраться, кто из преподавателей физкультурного факультета работал в милиции под конец шестидесятых — начале семидесятых.

— Надо смотреть личные дела в управлении кадров. Но, в принципе, почему нет? Завтра утром выясним. А зачем тебе?

— Это не мне, а ему, — кивнул я на Роберта, не ожидавшего подвоха. — Вообще я здесь только потому, что Настя просила оценить твой и Анин потенциал.

— И как? Тянем хотя бы на хорошо?

— На отлично с двумя плюсами.

— Ой, как здорово!

— Роберт, а расскажите нам о своих расследованиях.

Наташа явно переключилась на моего друга, притом что Аня уже переместилась на подлокотник его кресла. Роберт начал рассказ, который я сегодня слышал между Юхновом и Рославлем. Кажется, мне пора идти спать. Одному. Я даже рад. Девушки прекрасны, но почему-то искать приключений мне больше не хочется.

* * *

Утро. Нос замерз. Я открыл глаза. Кроме одеяла, в которое я завернулся, как в спальный мешок, на меня была наброшена куртка, как в зимнем лыжном походе. Вставать не хотелось.

Пошел в ванную. Надо привести себя в порядок. Частые командировки выработали у меня привычку всегда носить с собой несессер. По пути в ванную заметил на кухонном столе почти пустую бутылку рома. Да, Роберт и девочки посидели от души.

«Идеально чистая» кухня была заставлена тарелками с объедками, стаканами… Воняло окурками. Странно, вчера при мне девушки не курили. Роберт тоже не курит. Я нашел полную пепельницу и с отвращением вытряхнул ее содержимое в мусорку. Наскоро смахнул остатки еды в ведро, помыл тарелки и стаканы. Хотелось писать детективы, причем с большим количеством покойников. С этими мыслями я навел порядок и решил заняться завтраком. Кулинар из меня никакой, но свое фирменное блюдо — подгоревшую яичницу — я готовлю замечательно. Криво нарезанные бутерброды у меня тоже неплохо выходят.

Запах еды вернул к жизни Роберта и хозяек квартиры. Мой друг выглядел утомленным, а девушки — на диво свежими. Все-таки другой в Беларуси воздух.

— Мальчики, — замечательный комплимент от девушек почти вдвое моложе, — подвезете нас к университету?

— С удовольствием.

В скромных джинсиках и свитерках они совсем не походили на героинь вчерашнего вечера.

При виде машины Роберта присвистнули:

— Я готова здесь жить, — сказала Аня. Или Наташа? Что-то я не разбираю числа сережек.

— Велкам, миссус, — произнес Роберт, зачем-то добавив в речь акцент хлопковых штатов.

— Поехали, поехали, — сказала одна из сестер (я не стал разбирать, кто). — Подвезите нас прямо к зданию, пусть девчонки позавидуют.

Мы согласились. Возле университета мы попросили близняшек немедленно позвонить, как только по вопросу интересующего нас человека что-нибудь выяснится.

— Куда сейчас? — спросил Роберт.

Он еще не совсем пришел в себя.

— Поехали, дворец посмотрим.

— Ле-ень, — протянул Роберт.

Я был настойчив:

— Это ведь чудо чудное!

Дворец был построен для графов Румянцевых, потом достался Паскевичам. Сначала был он вполне обычный, классицизм как классицизм, но за перестройку для новых хозяев принялся Адам Идзиковский[31], и получилось нечто невероятное. Одна только четырехугольная башня на месте снесенного флигеля чего стоит!

Мы с Робертом осмотрели библиотеку и кабинет для научных занятий и направились в оранжерею Паскевичей. Их оранжерея, как известно, цвела и пахла даже зимой, так как отапливалась двумя печами, которые располагались в подвале. Тут зазвонил телефон.

— Ребята, я его нашла — того, кто нам нужен, — звонким голосом отрапортовала Наташа. — Жданович Леонид Валентинович, кандидат педагогических наук, доцент. Преподает спортивную педагогику. С шестьдесят шестого по восьмидесятый год работал инспектором по делам несовершеннолетних. Награды, медали, мастер спорта по фехтованию. Он вас ждет.

— Как ждет?

— Я ему позвонила, сказала, что корреспонденты из Москвы приехали.

Похоже, вчера вечером Роберт успел рассказать, как вел какие-то свои расследования, прикрываясь журналистскими корочками.

Вскоре мы оказались в помещении кафедры, где опрятный джентльмен лет семидесяти — костюм в елочку и галстук со странным крестообразным узором — разливал нам чай. Его внешний вид и большие красные чашки в белый горошек напоминали программу «Время» конца семидесятых годов. По крайней мере, галстук и безупречно отглаженный костюм точно из той эпохи.

— Мне в ректорате сказали, что вы журналисты. Откуда?

Возраст возрастом, а профессионализм никуда не денешь.

— Мы не совсем журналисты. Понимаете, — начал врать я с вдохновением вынужденной импровизации, — в России возвращается интерес к лучшим практикам социалистического периода. Вот, в частности, мы по заданию фонда, который связан с правоохранительными структурами, изучаем, как была организована работа с трудными подростками в шестидесятые и семидесятые. Я социолог, а Роберт — бывший сотрудник органов, а ныне аналитик нашего фонда. Роберт, покажи документы.

Мой друг предъявил удостоверение, и старик немного успокоился.

— Вам на прошлой неделе должен был позвонить наш коллега, он раньше в милиции работал, а сейчас — в частном бизнесе, но фонду тоже помогает. Стукалин Владимир Николаевич. Знаете такого?

— Да, звонил на прошлой неделе, он на моих друзей ссылался, но про исследование ничего не говорил.

— Он руководитель, намечает крупные узлы, а нас направляют подробности выяснять. Мы сейчас прописываем концепцию привлечения трудной молодежи к сотрудничеству с органами. Энергии-то у них хоть отбавляй, а вот к чему-то путному пристраивать ребят мы совсем разучились. Поэтому ищем по всему бывшему Союзу тех, кто умеет.

— Это вы, ребята, молодцы, что ко мне приехали. У вас в России с этим беда, а у нас тут тишь да гладь, да божья благодать. Вы-то совсем себя забыли, а мы помним, как надо. Но хорошо, что наконец из столицы приехали узнать, как мы работаем.

Для Леонида Валентиновича Москва оставалась столицей великой державы, в которой он некогда жил и занимался любимым делом.

— Сперва надо подростков к делу приспособить. Чтобы лишние мысли у них не пробуждались. Особенно лет в пятнадцать-восемнадцать, до армии. У вас-то все иначе, а у нас полегче, все-таки морально наша молодежь намного устойчивее.

Я взглянул на Роберта. По-моему, после вчерашнего вечера с местной молодежью ему стоило бы покраснеть. Однако мой друг не повел и ухом. Браво, капитан, вот что значит хорошая школа!

— Тут уж кто что любит. Один мой коллега краеведением интересовался, историю местных партизан изучал. Другой — в походы ходил со своими подопечными. И в пешие, и в байдарочные. Ребята его просто обожали. Как-то раз во время одного сибирского похода они на порог попали, катамаран вдребезги. Коллега сам их вытаскивал — и ногу себе сломал, но всех спас. Ребята потом семьдесят километров на самодельных носилках его тащили. А я любил спорт. Я уже тогда был чемпионом Белорусской ССР по фехтованию на саблях, занял третье место на союзных соревнованиях. Мы из шляхты, у нас это фамильное — тогда об этом нельзя было говорить, а сейчас — пожалуйста. Я сделал секцию для трудных подростков. Мы с ними вместе и систему занятий продумывали, и снаряжение делали — короче, почти Макаренко.

Я напрягся. Слышал же, от Сергея Геннадьевича, что он мастер спорта по фехтованию.

— А фотографий у вас нет? — спросил я. — Очень интересно, как вы все это устроили, как складывались судьбы ваших питомцев…

— Как же нету, есть, конечно, — ответил Леонид Валентинович и открыл шкаф, который оказался полностью заполнен большими советскими фотоальбомами. — Давайте посмотрим.

Из-за спины Леонида Валентиновича, стоявшего лицом к шкафу, Роберт показал мне кулак. К счастью, нужные нам фото нашлись уже во втором альбоме. Порядок у Леонида Валентиновича был идеальный, и альбомы, как выяснилось, стояли в хронологическом порядке.

— А кто этот красивый юноша? — спросил я, указав на фотографию подростка с пышной шевелюрой и внимательным взглядом. Его фотографиями был занят весь разворот фотоальбома — вот он в фехтовальном костюме с маской, поднятой на лоб, улыбается немного криво и смотрит в камеру с легким вызовом, позади занавеска во всю стену и какие-то вымпелы. На другой фотографии он уже в мундире курсанта и вытянут струной, подбородок чуть закинут, однако и в его серьезном — «по присяге» — выражении лица считывалась характерная для него на всех фотографиях самовлюбленность.

— О, это моя гордость — Сережка Ефимов. Меня и ваш Стукалин о нем спрашивал. Вы разве не в курсе?

— Так это Ефимов? — изобразил я глубокое изумление. — Мы с ним встречались. Совсем не похож!

— Само собой, что не похож. Ему ведь сейчас за пятьдесят. Я слышал, с карьерой ему везет — всё сложилось и в милиции, и в народном хозяйстве.

Эх, славные у них тут места. Бизнес они по старинке именуют народным хозяйством. На самом деле он не так уж и сильно изменился. Только взгляд сыщика и бизнесмена Ефимова стал гораздо жестче.

— Сережа красавец был. Но безотцовщина, мать ему во всем потакала, то купи, сё. Велосипед, приемник транзисторный, гитару семиструнную. А у него еще голос был неплохой и, видите, глаза какие… Он со шпаной всякой водиться стал, но поначалу ничего предосудительного не делал. А потом вдруг гнусное занятие себе нашел. И главное — ненаказуемое. Стал встречаться с одинокими женщинами сильно старше. И, как нам доносила наша сопливая разведка, не просто так. Кто ему штаны новые купит, кто костюм. Одна вообще мопед пообещала. У другой он прожил неделю, а когда все съел и выпил, что в доме было, ей и говорит: «Ну все, пошел я». А до зарплаты — неделя… Говорили даже, что у какой-то из наших дамочек ребенок от него родился. И это в пятнадцать лет! Какая мерзость! Но я его построил. Такие тренировки задал, что он о бабах и думать забыл, тем более зрелых. А после армии поучился годик в педагогическом, в дружинниках походил, помогал мне с ребятами заниматься. И попросил у меня характеристику в милицейскую школу. Я дал, конечно. Живой пример успешного перевоспитания. Только он не в Белоруссии учился, а где-то в РСФСР. Потом, я знаю, служил у нас по соседству, в Брянской области. Женился. Как-то раз приезжал сюда с женой и сыном. Парню года четыре было, но уже в фуражке, и говорил, что милиционером станет, когда вырастет. Я тогда только из ГДР вернулся после соревнований, купил там своим пацанам набор машинок гоночных, дал одну Сережкиному сыну, так он ее из рук не выпускал, все катал и катал. Сережка мне тогда сказал, что у мальчишки две страсти: милицейская форма и машинки.

— А та женщина, у которой от него ребенок был?

— Да переехала куда-то еще в те годы. Говорили, она в Россию подалась. Да и был ли мальчик? Может, сплетни это все. Уж больно хорошим парнем Сережка стал, когда я дурь-то из него повыбил.

Мы с Робертом послушали Леонида Валентиновича еще часа полтора, выпив пару гигантских чашек слабого чая с ароматными сушками в густой маковой обсыпке, после чего откланялись.

— Интересный тип твой бывший шеф, — сказал Роберт, когда мы вышли. — Но что нам это дает? Ничего. Скелеты советского времени. И чего только твой покойничек Стукалин так распереживался?

— Не знаю.

— Поблагодарим девочек — и в Мир?

— Давай.

Через полчаса мы угощали наших молоденьких красоток мороженым и «Блю Кюрасао».

— Наташа, спасибо тебе. Что бы мы без тебя делали!

— А, кстати, что вы сейчас делать без нас будете?

— Дальше по Беларуси путешествовать. В Мирский замок. Знаете такой?

— Кто же его тут не знает!

— Мальчики, а возьмите нас собой?

Ну как можно отказать, когда девчонки на пятнадцать лет моложе называют тебя мальчиком? Потратив на сборы всего полчаса, девочки с двумя миниатюрными рюкзаками угнездились на заднем сиденье дворца на колесах. Роберт посмотрел в зеркало заднего вида — и с решительностью открыл водительскую дверь.

— Сашка, садись за руль. Только умоляю, попробуй ехать быстрее тридцати километров в час. А я сяду назад.

Роберт нажал какую-то кнопку, и заднее сиденье стало превращаться во что-то вроде дивана-полуторки. Из меня вырвалось тихое завистливое мычание.

Ну, тридцать не тридцать, а триста восемьдесят километров мы проехали часов за восемь. Правда, сначала я свернул посмотреть на усадьбу Гатовского, редкий образец раннего модерна. Ее башенки напомнили мне башенку Шехтеля, на которую я засматривался на протяжении целых трех лет из окон кабинета физики, что явно отразилось на «качестве усвояемого материала». Роберт с этой башенкой тоже был прекрасно знаком, но на мое предложение вылезти из машины и посмотреть, помянуть «школьные годы чудесные» — с заднего сиденья раздалось что-то невнятно-угрожающее. Но в Бобруйске офицерское сердце Роберта все-таки не выдержало, и он присоединился ко мне в осмотре крепости.

Именно это грандиозное сооружение, заложенное Александром Первым, одним своим видом заставило отступить входившие в великую армию польские части Домбровского, а в эпоху Николая Первого стало одной из самых больших европейских крепостей. Там декабристы составили заговор против Александра Первого, а некоторые потом в ней же и сидели. То, что Роберт вышел оттуда всего через полчаса, говорило о многом. Мы наскоро перекусили в ресторане, занимающем здание бывшей водонапорной башни, пошутили про фразу «в Бобруйск, животное», потерли на счастье памятник Шуре Балаганову и двинулись дальше. Я дал себе слово не смотреть в зеркало заднего вида — очень уж отвлекало.

К Мирскому замку мы подъехали затемно. Вспомнился Короткевич[32].

К счастью, в отеле, расположенном в одной из замковых башен, нашелся свободный номер. Двухэтажный, с внутренним балконом, он выходил в гостиную с джакузи и обошелся нам долларов в сто.

«Знал бы, — подумал я, — только бы здесь и отдыхал».

Мои спутники немедленно полезли в джакузи.

— Присоединяйтесь, барон!

— Спасибо, виконт, я спать.

Я устроился на диване в гостиной, стараясь не обращать внимания на бурную троицу, которая за ночь умудрилась порезвиться даже, кажется, на деревянной лестнице, соединяющей спальню с гостиной. Не говоря уже о других местах, попроще.

Утро в замке было романтичным. Каменная кладка, завтрак в подвальном ресторане с расписанными сводами. Красно-белая громада замка отражалась в искусственном озере, в свое время запруженном для ее защиты. В воде плавали желтые и красные листья. Необходимость разыскивать не слишком благозвучного Николая Хвесько не помешала мне затащить друзей в замок. Квадратный, с четырьмя высоченными двадцатипятиметровыми башнями и пятой воротной, он выглядел внушительной твердыней, а сочетание красного и ярко-белого цветов придавало ей праздничный и нарядный вид. Сразу вспоминались сельскохозяйственные павильоны на ВДНХ.

На самом деле замок строился с самого начала как парадная резиденция рода Ильиничей[33]. Для ускорения строительства, как рассказала нам симпатичная дама-экскурсовод, были наняты молдавские артели. Род быстро вымер, последний граф завещал имущество сыну своего опекуна — князю Николаю Радзивиллу Сиротке[34]. Судя по приключениям князя и величине полученного им состояния, организация попечения над сиротами в Речи Посполитой была налажена отменно. Похождения Николая Радзивилла были достойны пера Александра Дюма, тем более что именно Радзивилл упустил Генриха Третьего, сбежавшего от высокой чести быть польским королем, а вместе с ним — мэтра Шико и сеньора Луи де Клермона, графа де Бюсси. Кроме дворца в Мирском замке, Радзивилл Сиротка построил знаменитый Несвижский замок, который стал столицей огромного Радзивилловского княжества. Уже другой знаменитый польский король, Стефан Баторий, даровал Несвижу Магдебургское право, а Мир так и остался второстепенной резиденцией. Впрочем, говорили, что между Несвижем и Миром Радзивиллы прокопали тридцатикилометровый тоннель. Существовало это метро или нет? Но искали его долго — ведь там, в тоннеле, по правилам исторических баек такого характера наверняка замурованы сокровища. Но мы не стали присоединяться к армиям трудолюбивых гномов, а спустились в бывшее местечко, а ныне поселок Мир.

Когда-то знаменитый ярмарочный центр, Мир был разрушен немцами почти до основания. Реставрация вернула десяткам домов черты старого польского местечка. В здании бывшей корчмы, где, по преданию, была написана песня «Когда я на почте служил ямщиком»[35], функционировал городской музей.

— Саша, ты уверен, что ты не на экскурсии? — иронизировал Роберт. — А то я могу поучаствовать: Радзивиллы мне — дальняя родня. У тех Собаньских, что с Пушкиным знались, была родня — Ржевусские. Так одна из них вышла за Радзивилла, выдающаяся была авантюристка[36]. При дворе Александра Третьего дела решала, да попросту жила с его начальником охраны Черевиным, потом ухитрилась в Южной Африке обольстить алмазного короля Сесиля Родса…

— Родса-то как? — встреваю я. — Он же своего секретаря любил[37].

— Умная была женщина. Она очень хитро втравила Родса в какие-то махинации, разругалась с ним и пошла писать книжки, подписываясь «граф Павел Василий».

— Может, и здесь ее помнят?

— Давай спросим?

— Ну кто еще будет знать всех жителей города, как не хозяин небольшого музея.

Нам повезло вдвойне. Музей оказался частным. О Екатерине Радзивилл хозяин знал, — в Мире она, увы, не бывала, а вот в Несвиже…

Он вздохнул.

Посмотрели экспозицию, повздыхали над судьбой уничтоженного нацистами и коллаборационистами населения Мира и добрались до сувенирного киоска у гардероба. Хозяин немедленно переквалифицировался из экскурсовода в продавца.

Мы купили себе и друзьям пакетик магнитиков — замок в Мире очень фотогеничен, а Наташе с Аней — модель одной из башен с немного двусмысленным видом. Добрались до доски с наклейками, где слово «мир» обыгрывалось в разных вариантах, «чемпион мира» в том числе. На российские деньги наклеек можно было купить сразу несколько.

— О, — начал я голосом тупого туриста в гавайской рубашке, — я «Джип Чероки» с такой наклейкой недавно страховал. Никто отсюда в Москву не ездил?

— Покупают туристы, — задумчиво ответил хозяин, — местные эту романтику каждый день видят, им-то зачем?

— Хм, а мне он как раз говорил, что местный, мы с ним про замок поговорили… — Я отчаянно блефовал. — Как же его зовут? Николай вроде?

— А, Николай, есть у нас такой, кажется. И вроде действительно при джипе. Только он не местный, из Минска.

Мое сердце упало. Пойди отыщи «Николая при джипе» в миллионном Минске…

— Здесь он землю купил, — продолжал хозяин. — Широко строить начал, а потом вроде обанкротился. Так и живет над гаражом. Он еще дом и гараж в готическом стиле хотел сделать, вроде как мини-замок. И от костела недалеко. Дурновкусие. Хорошо, что недостроил.

— А покажите нам еще во-он тот колокольчик, — вмешался Роберт.

В лучших традициях «Семнадцати мгновений…» — запомниться должна была последняя фраза.

Нагруженные сувенирами, не последнее место среди которых занимал местный собрат Царь-колокола, только почему-то из глины, мы погрузили добытые трофеи в багажник, спустя пару минут оставили машину поблизости и углубились в переулки.

Мы шли вдоль высоченного забора из двух видов кирпича. Он напоминал замковую стену. Правда, казалось, что замок брали штурмом. Одна из секций забора была построена примерно на метр, недостающая часть затянута двумя слоями сетки-рабицы. Я заглянул внутрь: да, похоже, что бригада гастарбайтеров рьяно взялась за дело, а потом резко остыла.

Коробка дома напоминала треугольник. Левая часть была доведена до уровня третьего этажа, украшена белым орнаментом на красном фоне, а правая поднималась над фундаментом едва на полметра. После прекращения строительных работ стройку аккуратно законсервировали. Достроить дом хозяин, без всяких сомнений, надеялся. Да, точно — большой штабель свежего кирпича сбоку от ворот. И заботливо укутанные в целлофан трубы, тоже, видимо, только что привезенные. Все завернуто в рубероид и целлофановую пленку для парника. К левому углу дома пристроен внушительный гараж. Над ним — еще одна пристройка, небольшая, судя по всему, предназначенная для шофера. В одном из окон, несмотря на дневное время, горел огонек.

— Постучимся? — спросил я Роберта.

— И что спросим?

— Предоставьте это нам, — вмешалась Аня. — Нам не откажут. Наташа, за мной!

— Если что — сделайте так.

Я забил в Анин мобильник свой номер.

— Одно нажатие — и телефон мне сам позвонит. Мы тут, за углом.

Девушки позвонили в кованую калитку, поставленную хозяином в период процветания. Опять. И опять. Им открыли. Из-за угла мы увидели какого-то мрачного типа. Наши жизнерадостные спутницы зашли в дом. Через десять минут, когда я только начал волноваться, калитка открылась, и они выпорхнули наружу.

— Ну как? — опередил меня Роберт.

— Да нормально, — ответила Аня. — Сказали, что мы студентки исторического факультета, опрос проводим с целью развития туризма — каким хотели бы видеть замок местные жители и чем могли бы помочь. Хозяин сказал, что сам не местный, посоветовать мало что может, а денег у него вкладываться сейчас нет. Кстати, не так давно, кажется, у него все было нормально, мы в комнату поднимались по лесенке из гаража, так там джип стоит, большой такой, хотя и поменьше твоего, Роберт. И с местной наклейкой на заднем стекле. У него бизнес на Россию завязан и накрылся, но надежды достроить свой дом он не теряет. Про россиян сказал, что тратят они много. Хотя он давно к вам не ездил.

— Только он врет, — это уже вступила Наташа.

— Откуда ты узнала?

— А вот! — Наташа протянула мне пластиковый пакет. — В гараже у входа стащила.

Пакет был довольно свежий. На нем — выведенное красным по черному — название элитного московского магазина «Глобус Гурмэ».

— А вы откуда «Глобус» знаете?

— Мы полгода назад у Насти в гостях были, она нас туда водила. Конфеты купили и чашки с блюдцами, очень красивые.

— Что-то я не припомню на вашей кухне дизайнерских чашек.

— Ну что ты, в кухне их хранить?

— Мы их в зале держим, в серванте. Они ведь целое состояние стоят. Настя сказала, что ей неделю за них на шесте крутиться надо.

«Гм, — пронеслось у меня в голове, — знаю я Настины доходы до вычета трат на бессмысленных и многочисленных мальчиков. Действительно, целое состояние…»

— Вот отвезете нас домой — мы вам покажем, — радостно заявила одна из близняшек.

— С удовольствием посмотрю, — сказал Роберт.

Роберт пусть смотрит, а мне там делать нечего.

— Знаете что, — сказал я, — забросьте меня в Минск, я в Москву поеду.

— А я, пожалуй, дня на три в Гомеле задержусь, — заявил бравый виконт. — Душевно здесь. Зайди, пожалуйста, к Светочке, передай ей жалованье за две недели. А то жена в круизе.

— Ну хорошо-хорошо.

Через пару часов я перекусил в минском «Гранд-кафе», насладился рюмкой сотерна, которую там бесплатно подносят после каждого ужина (когда теперь сотерн снова будет мне по карману?) и вскочил со стерильно чистого перрона минского вокзала в купе поезда Варшава — Москва, где некоторое время разбирался со странной системой крепления полок в европейских купе (обе в СВ были на одной стороне стены и отстегивались, я бы сказал, нетривиально)[38].

Наконец я вытянулся на снежно-белой простыне. Итак, что мы имеем: машина такая действительно в Беларуси есть. Ее хозяин был в Москве. Похоже, заработал сколько-то денег, чтобы продолжить строительство дома. Ну и что? Не криминал. Связей никаких не просматривается. В советское время мой шеф был мелкой шпаной и альфонсом. Даже если Стукалин все это выяснил, это что, повод его убивать? Ясно, что убийца Дашеньки — не он, но зацепок никаких нет. Впереди — ничего хорошего, черный список.

Поезд плавно тронулся.


Глава одиннадцатая

Утро наступило в два часа дня. Могло бы раньше. Я открыл глаза в десять, попил чаю, затем улегся обратно в постель. За окном было скучно и мерзко. Листьев на деревьях почти не осталось. Серый дождик, низкое свинцовое небо. В такую погоду хорошо сидеть в дорогом кабаке у камина, хотя бы у нас в Останкино, в «Твин Пиксе», пить согревающий чай с облепихой и всячески противостоять стихии. Самые темные дни в году. Но денег катастрофически не хватало. Заявление на разблокировку карты и возврат средств лежало в суде. На два заседания представители компании просто-напросто не явились. Адвокат Лажечников, воодушевленный двадцатью процентами от суммы гонорара, разумеется, старался. Но было понятно, что тянуться эта волынка может долго. Да и вообще убийцы и бандиты были ему как-то ближе, контакт с такого рода подзащитными давался ему легче.

Сегодняшний завтрак состоял из четырех яиц и сухарей. У меня хранились запасы элитных чаев, но пока, в целях экономии, я перешел на варварскую схему: в заварочный чайник закладывал четыре пакетика чая и полностью заливал кипятком. На несколько чашек хватало. Потом добавлял к четырем еще два пакетика, потом еще один — до тех пор пока в чайнике не оставались только пакетики. По крепости, можно сказать, получалось приемлемо. По вкусу — бр-р. Даже говорить не хочется.

Два часа дня. Пора вставать. Надел халат. Что-то я распустился — раньше и дома ходил в джинсах и футболке. Да, безработица действительно воздействует на человека плохо.

Включил компьютер. «Ваше резюме просмотрено», отклика нет, отклика нет, отказ работодателя, еще один. Целый месяц в поисках работы. Скоро начнется второй. Мои коллеги по топ-менеджменту вежливо выслушивали и говорили: «Саша, ты ведь понимаешь, не сейчас». А если я подавал заявление на более низкие позиции, мне либо совсем не отвечали, либо отписывались: «Ваша квалификация для нас избыточна».

Может, в дворники пойти или в охранники, чтобы пополнить иссякающие финансы? Я несколько дней отдежурил в своем и соседнем домах консьержем. Кстати, в библиотеке наших дежурных — несколько тысяч книг. Я дал уроки отстающим школьникам и провел за деньги игру «Что? Где? Когда?» в одной из корпораций. Общий доход за месяц — тысяч сорок. В принципе нормальные люди могут жить на эти деньги даже пару месяцев. Если бы не кредит за дом…

Но у меня не было привычки к почти что полному отсутствию средств. Стоило деньгам попасть ко мне, как я снова начинал тратить их со скоростью человека, получающего очень хорошие деньги дважды в месяц, очень приличные — раз в квартал и совсем приятную сумму — раз в год.

Надо перестраиваться психологически. Тысяч десять у меня еще оставалось. Я старался тратить поменьше, экономить на еде, мало ли что, вдруг эти деньги сыграют какую-то роль.

Да, очередные шесть отказов. Я полюбовался на фотографии Роберта из Гомеля. Девушки безуспешно пытались прикрыться блюдцами, на которых был нарисован Козерог, их зодиакальный знак. Ну да, действительно, если не неделю, то часа два крутиться на шесте за такую чайную пару точно пришлось, это же «Матео». Ценю. Ну и композиция! Вышло хорошо.

Кому я еще не звонил? Тимуру. Одно плохо: он живет не в Москве, а в отдаленном нефтедобывающем регионе. Редкий случай. Но организация, которая входит в топ-20 страховых компаний России, расположена не в столице и принадлежит не частному лицу, а правительству области.

Я нашел визитку. Знакомы мы были шапочно, встречались в основном на конференциях, несколько раз выпивали в Москве, один — в Европе. Как-то я совершенно случайно наткнулся на Тима в «Распутье», где, кстати, бытовало определение «сибирский командировочный» — «человек, не знающий счета деньгам». В тот вечер Тимур совершенно не рассчитывал дозу, и мне пришлось подвезти его на джипе до гостиницы. Может, вспомнит?

— Тимур, добрый вечер!

Там, в Сибири, у них вечер. Звонить лучше всего именно в это время — люди успевают расслабиться после тяжелых трудов.

— Добрый вечер! А кто это? — спросил он.

— Это Саша Лекарев из страховой группы «Златоглавая». — Я не стал уточнять, что давно нет. — Помнишь меня?

— Конечно. Несколько месяцев назад ты катал меня по Москве.

Катал — это мягко сказано. Мне это катание потом обошлось в полную химчистку салона. Но кто старое помянет, тому глаз вон.

— Ты, наверное, слышал, я тут работу меняю.

— Да, что-то читал.

— У тебя ничего нет?

— Так сейчас с вакансиями не очень. Кризис.

— Кризис вообще-то уже заканчивается.

— Тем не менее.

— А у твоих знакомых? Область у вас большая, богатая… В клиентском обслуживании, ты сам знаешь, я царь, бог и воинский начальник.

— Поговорить можно, прилетай, встретимся.

Только этого мне не хватало. Лететь туда четыре часа, и, главное — за дикие деньги.

— Слушай, у вас там севера, белые медведи ходят. Я холода не люблю. Может, ты в Москве будешь?

— В ближайшие пару месяцев не собираюсь. Но через два дня в Берлин лечу, выставка у нас. Погуляем? Мы с тобой там однажды пили. Приезжай и поговорим. Набери меня в пятницу в Берлине. А сейчас, извини, у нас совет директоров начинается, мне выступать.

Тимур повесил трубку. Прекрасно. Если не прилететь, он всем расскажет, что у меня плохо с деньгами. Если прилететь… А я смогу? На поездку в Сибирь денег точно не хватит. А в Берлин можно, туда лоукостеры летают. Стоп. Зачем мне золотая карточка «Аэрофлота»? Сколько у меня миль накопилось? Да я куда угодно долечу.

Через десять минут я был счастливым обладателем билета в Берлин, который обошелся мне в четыреста пятьдесят рублей сборов. Ладно, жизнь-то налаживается. Какие еще имеются лайфхаки? Я посмотрел варианты. Можно добраться в Шереметьево маршруткой от Речного вокзала — сто рублей, а можно от метро «Планерная» — пятьдесят. По сравнению с аэроэкспрессом и такси — колоссальная экономия.

Я пошел собирать рюкзак. Много вещей не нужно. Карточка, на которую я положил последние деньги, зонтик и книжка. «Мне в Париж по делу срочно». В данном случае в Берлин. Давно никуда не летал на один день.

На следующее утро самолет уносил меня в столицу Германии. Привилегии часто летающего пассажира — великая вещь. Мне удалось сэкономить на завтраке. Тем, кто часто летает и зарабатывает на золотую карту, полагается бесплатный доступ в зал, уставленный подносами с соком, чаем, кофе и, самое главное, — тарталетками. Надо постараться сдержать себя и есть медленно, не показывая, что голоден. Такие люди долго в бизнес-залах не задерживаются. Несмотря на месяц голодовки, выглядел я довольно прилично. Смотрелся в этом зале органично.

Через два часа самолет приземлился. Пограничный контроль — никаких проблем, штамп прилета в паспорт. Ко мне обратился один из немецких таможенников.

Я ответил:

— Будьте любезны, по-английски. Немецкий язык у меня в полном пассиве, хотя папа иногда намекает на генетическую память.

— Ванн момент, — вежливо сказал он. — Если по-английски, надо остановиться.

— Какие-то проблемы?

— Нет, никаких проблем. Покажите ваш рюкзак.

— Не вопрос.

Книжка и зонтик несколько удивили моего визави.

— Вы надолго в Берлин?

— На один день.

— А зачем?

Я подумал, что рассказывать ему о переговорах с главой сибирской компании глупо.

— В музей.

— Куда?

— В музей. Слышал, что скоро музей Пергамского алтаря на реконструкцию закроется. И ваш зоопарк я очень люблю.

Таможенник призадумался, но его лицо оставалось каким-то хмурым.

— А вы точно не хотите остаться в Берлине?

— Нет, не хочу.

— И вы не беженец?

— Нет, не беженец.

— А родственники у вас в Германии есть?

— Нет у меня в Германии родственников.

— А ваши родственники в Германии бывали?

Я начинал закипать. Сейчас отвечу, и пусть делают что хотят, хоть депортируют.

— Да, бывали, дедушка был. В сорок пятом году.

Я чуть не добавил — в пехоте, но это было бы ненужным преувеличением. Дедушка служил в ПВО, а в последний год вообще перешел в политические войска, закончил войну замполитом полка, а потом еще полгода прослужил заместителем коменданта в одном из городков, недалеко от Потсдама. В память об этом на даче долго стоял уже не работающий радиоприемник. В детстве я очень любил с ним играть. Клавиши его были отделаны настоящей слоновой костью. Самое интересное в радиоприемнике было не вечное молчание, не запах пыли, а история.

Говорят, что в один из воскресных дней товарищ подполковник торжественно вошел в магазинчик всякой всячины на первом этаже двухэтажного каменного дома, — недалеко, метрах в ста, от той самой площади, где кирха и ратуша со стороны чумного столба, — и выложил на прилавок свое месячное жалованье в оккупационных марках. Пример подавал. Уж не знаю, подал он кому или нет, но все дедовы друзья называли этот шаг только с большой буквы — Поступок.

Мой выпад произвел на таможенника должное впечатление.

— Проходите.

Больше вопросов он не задавал.

Площадь перед вокзалом была заставлена такси.

Не сейчас. Не заработал. «Эс-бан» — наземная электричка — проносил меня над восточным Берлином.

Если вы еще помните книги, которые читали в молодости в наивном убеждении, что книжки надо читать хорошие, то, возможно, вы еще помните Zoo Шкловского[39]. Так что вот вам станция Zoo, вот вам зоопарк.

Через полчаса на меня смотрели сразу три жирафа, изящно покачивая шеями. Сам жирафятник был им под стать. Желтое здание, открытое снаружи и изнутри. Я неторопливо обошел его несколько раз.

Собственно, Берлинский зоопарк с жирафов начинался, поэтому ими гордился. В девятнадцатом веке этих животных было очень тяжело доставить. Когда удалось, конкурирующие зоопарки объявили высочайшие ставки вознаграждения за повторение этого подвига. Майн Рид об этом даже роман написал, «Охотники за жирафами». В нем доставка жирафов в Европу спасает от разорения целую фермерскую семью.

Слоны, львиный рык над зоопарком. Нашел бегемота. Минут десять созерцания подводной части бассейна — и животное показало мне филейную часть во всех подробностях. Да, зачастую жизнь поворачивается к нам исключительно ею. Нет в мире справедливости, жопа бегемота.

Берлинский зоопарк произвел на меня, как всегда, умиротворяющее впечатление. Именно здесь виделись со своими связниками шпионы холодной войны. Если верить детективам. Я знаю, что Штирлиц предпочитал общаться в музеях, но продолжаю представлять его в стенах Берлинского зоопарка.

Тимуру я позвонил еще из аквариума, услышал:

— Прилетел все-таки? Приходи.

— Когда и куда?

— На Кудам, в наш любимый «Мондиаль». Только не рано, часов в пять. У меня тут встреча, выставка, ты же не пойдешь на выставку. А там за айсбаном посидим.

— Хорошо.

Я зашел в Тиргартен — один из самых крупных европейских парков, который превосходил Гайд-парк раза в два. Переделанный Берлин после объединения двух половин невзначай сделал Тиргартен своим сердцем. Если идти дальше, то будет Рейхстаг.

Ландсвер-канал, напоминание о кайзеровских временах. Умилительно-трогательные, как на гэдээровских пазлах из детства, знаки дорожного движения для лодок, укрепленные под сводами низеньких мостов. Кстати, можно будет сесть на скамеечку, что-нибудь почитать. Книжек у меня было накачано много, а Берлин в ноябре — это не Москва. Десять-двенадцать градусов, дыши не хочу. Или просто бегать по парку.

Я сел. И пока мимо меня неспешно текли воды канала, погрузился в новый детективный мир: девочка-химик из Англии, распутывающая головоломное преступление, возвращала королю марки[40]. Мне бы сейчас каких-нибудь марок. У деда была неплохая коллекция. Но самые ценные экземпляры пропали — то ли потерялись, то ли кто-то не удержался и после дедовой смерти прихватил самое интересное. Так что из тяжелой финансовой ситуации марки меня сейчас не выведут. Книга, двести пятьдесят страниц, пролетела за два с половиной часа.

Хотелось есть. Кухня в «Мондиале», старом отеле, никогда не была дешевой. Конечно, двести евро у меня с собой было. Мои последние деньги.

Я грустно осмотрел окрестности. Забавное заведение, украшенное совой с крайне удивленными глазами, которые походили на грампластинки. «Хуперс», — прочел я американскую вывеску. Что они делают в Берлине? Впрочем, я уже понял, что современный город — не Берлин кайзера после ковровых бомбардировок союзников и разделения на две части. Новый Берлин представлял собой мегаполис, идеальный для жизни и почти лишенный истории. Потому и кухня там встречается любая, кроме немецкой. К слову, немецкую кухню мы любим за совсем другие вещи. За много-много мяса.

Я зашел в «Хуперс» — заведение, которое заставляло вспомнить о наших стрип-клубах. Но нет. Девочки в шортиках выглядели скорее как спортсменки. Пиво вполне приличное. Сосиской в сэндвиче был по-берлински большой «кнакер». Чувство голода уползло в глубь желудка и затаилось там.

Что же, вернусь из Тиргартена, обойду зоопарк и прогуляюсь по знаменитой роскошной Курфюрстендамм. Улица, будоражившая души советских командировочных, которым крайне редко удавалось получить доступ в Западный Берлин. О ней упоминал Штирлиц. Нынче это попросту логово дорогих магазинов.

Чуть в стороне был большой «Ка-де-Ве» с самым большим в мире колбасным отделом, куда соваться с моей тощей наличностью нет никакого смысла. Только есть сильнее захочется от запаха. Я медленно шел по Кудам. Некогда знакомые мне бренды — «Прада», «Бриони», «Будапештер». Вот старый друг «Барбур» — английская одежда в охотничьем стиле, поставщик Ее Королевского Величества. Кстати, почти так же хорош, как «Берберри», но гораздо менее раскручен, не так дорого стоит. «Берберри» в России никого не удивишь, тем более подделывают его много, а «Барбур» еще вызывает вопросы: что это, откуда?

Зайти, что ли? Минут через тридцать я вышел с кошельком, в котором оставалась ровно половина суммы, имевшейся у меня на входе. Теперь у меня был фирменный, болотного цвета пакет, внутри которого лежала кофта. Если застегнуть ее воротник на все пуговицы, она делает меня как две капли воды похожим на имперского штурмовика из «Звездных войн», а если не застегивать, то просто на раздолбая.

Зачем я ее купил? Сто евро все равно не спасут, а так зимой хотя бы мерзнуть не буду. Застегнул под горло — и самое оно. Кроме того, надо получать удовольствие. С пакетом из дорогого магазина я произведу гораздо лучшее впечатление. Бегающие глаза и затравленный вид на подобной встрече не нужны…

Я дошел до милого четырехзвездочного отеля «Мондиаль». Он сравнительно недорогой. В старые добрые времена я останавливался здесь, когда приезжал на шопинг.

Вошел в ресторан отеля. В зале сидел татарин с отечным лицом, помахал мне рукой.

Тимур, потомок советских нефтяников, окончил финансовый институт как раз к моменту развала СССР. Интеллигентность и отсутствие хватки не позволили ему выйти в олигархи, но прочные позиции в финансовых подразделениях он занял. На хлеб хватало, на масло и икру — тоже.

Когда власть в нефтяном бизнесе перешла к роскошным московским офисам, набитым все время занятыми парнями с йельским и чикагским образованием, Тимур стал финансовым директором одной из немногих в России государственных страховых компаний. Конечно, ее громадный пакет принадлежал не столько области, сколько большим людям этой сферы, и деятельность она вела вполне частную. За несколько лет Тимур из пятого человека в иерархии страховой компании стал вторым, курировал не только финансы, но и все, кроме продаж и маркетинга. И собирался стать первым. Именно поэтому я и хотел попроситься к нему на работу. Блок продаж и маркетинга для него внове, меня он знает хорошо, может предложить должность.

— Привет тебе, сионистский жулик, — засмеялся Тимур, когда я сел за его стол.

— Почему сионистский?

— Ты не знаешь эту историю?

— Нет.

Я старался не общаться с бывшими коллегами по работе. Слишком болезненно это было.

— Ты что, не знаешь, правда? Да Ефимов твой уже выступал. И в компании, и в Ассоциации по борьбе со страховым мошенничеством — по поводу того, что пресек сионистский заговор. Там у Макса твоего большие проблемы.

— А он тут при чем?

— Тоже сионист. От рождения.

— Это, значит, у нас на двадцатом году капитализма такие экзоты водятся?

— Такие люди были всегда. Так что извини, если ты ко мне на работу проситься, то не сейчас. Давай через полгодика приходи. Я тебя возьму с удовольствием. Тем более ты ведь знаешь, в моей жизни намечаются перемены.

— Да знаю я, знаю. А результат?

— Говорю, через полгода назначение получу, наш главный в президенты переходит, тогда смогу никому ничего не объяснять.

Я отступил от роли успешного топа, который приехал в Берлин прибарахлиться между двумя серьезными позициями.

— Ты понимаешь, Тим, у меня сейчас расходы большие были, на жизнь зарабатывать надо.

— Да понимаю я. Ты отдохни, тебя сейчас никто на работу не возьмет. Или в какой-нибудь отстой — три стола, два компьютера. Подожди полгода. Я же знаю твою тачку — вполне достойная. Продай. На полгода тебе всяко хватит. Помнишь, кстати, «Ковбой-авто»?

— Видел в отчетности, но сам не занимался, не по моей дирекции они проходили.

«Ковбой-авто» — совершенно неавторизованный дистрибьютор, который вел такую рискованную политику в области продаж страховых полисов компаний, что сотрудничество с ним и правда превращалось в родео-шоу — десять минут на спине дикой лошади.

— Зайди к генеральному, он мой хороший приятель.

Догадываюсь, какой он хороший приятель.

— Ты с ним нормально общался?

— Встречал пару раз на партнерских банкетах, кажется. Наши полисы продавались хорошо, но в подробности агентских продаж через посредников я никогда не влезал.

— В общем, поговори с ним. Он тебя обижать не будет. Полтора миллиончика, и продаст. Что, на полгода не хватит?

— Полтора миллиона мне бы хватило и больше чем на полгода.

— Ну вот, продавай, загоняй тачку, будет тебе счастье. Давай я ему позвоню.

Не слушая меня, он достал мобилу.

— Олег, привет. Сашку Лекарева помнишь? Шапочно? У него заминка сейчас небольшая. Ты уже слышал? Пусть он у тебя машинку продаст. Надо к тебе обращаться? Не надо? Просто через менеджеров? Ладно, выдели самого вежливого.

«Полтора миллиончика», — повторил я мысленно, вспоминая сухари, которыми завтракал несколько дней назад.

— Зайди к нему в начале недели, поставишь тачку на комиссию. Он у тебя возьмет и загонит быстро. А если что-то в лучшую сторону изменится — отзовешь обратно. И не благодари.

Да, умеют люди помочь, не вынимая рук из карманов. Однако до продажи машины я мог додуматься и сам. Ладно, заход через полгода — это больше чем ничего. Я пожал Тимуру руку и пошел в сторону автобуса. Главное — не показывать, что я не вызываю такси. Идет скучающий турист. Автобус в конце улицы, вот он меня обратно и оттащит. В общем, зря съездил. Хотя нет, свитерок купил.


Глава двенадцатая

Ноябрьским утром я пробивался по Варшавскому шоссе. Слава богу, против потока. По направлению в город шоссе стояло. Наступили первые заморозки, на дороге лед. Обычно я меняю зимнюю резину задолго до того момента, когда ездить становится опасно. Но с учетом того, что машина двигалась на продажу, комплект зимней резины, отходившей сезон, вряд ли придаст ей дополнительную ценность. А я, может, куплю такую же. Так что пусть полежит в гараже.

Началась промзона, на границе которой стояли скромные стеклянные автокомплексы, не чета сверкающим монстрам, выросшим в столице в середине 2000-х. Хотя стекло и девушки-модели имеются и здесь.

Автосалон производил двойственное впечатление. Понятно с первого взгляда, что его создатели скопировали лучшие образцы фирменных интерьеров. Клиент, который пришел за иномаркой среднего класса, не ожидал увидеть дизайнерские решения в виде стекла и света. И был поражен вежливым отношением к себе. Уровень сервиса выше ожиданий очень хорошо действовал на размеры продаж.

В дизайне салона чувствовалось что-то вторичное. По углам — пластмассовые пальмы и кактусы. В углу — скульптура ковбоя на лошади. На колоннах были развешаны ковбойские шляпы и винчестеры.

Ко мне подошла девушка с ресепшена. Она была одета в кожаную жилетку и шорты, из-под которых торчали черные ажурные колготки, что делало ее похожей не на ковбой-герл, а на недорогую проститутку из нью-йоркских пригородов.

— Вам чем-нибудь помочь?

— Да, пожалуй, машину продать. Олегу звонить должны были. Я Александр Лекарев.

— Руководства еще нет, не подъехало, должно быть. Я к вам сейчас менеджера пришлю. Посидите пока.

Девушка указала на плетеный стул. Рядом с ним был столик — большой прозрачный стеклянный круг. Он держался на нескольких составленных вместе винчестерах. Пластмасса, конечно, но красивая.

Минут через пять ко мне подошел молодой человек лет двадцати шести, довольно большой, похожий на неуклюжего медведя.

— Добрый день, — пробасил он. — Что, проблемы? Ничего, решим. Показывайте вашего коня железного… Ну что же, все вполне прилично. Тут потертости.

— Собачьи когти.

— Бывает, конечно. Снизим цену. На правом боку у вас три серьезные царапины. Но это мы отремонтируем. Хотя тысяч сто в ремонте потеряем.

— Прекратите, тут ремонта на тридцать.

— У нас сто.

— Можно отремонтировать в другом месте, — вздохнул я.

— На самом деле у вас ничего машинка. Продадим. Эта марка уходит хорошо. Так что не беспокойтесь. Кстати, недавно продавали автомобиль, как ваш, один в один. Сзади какая-то наклейка была с красно-белым замком, мне очень понравилась. Не встречали на дороге? Обычно все владельцы этой марки в клубе состоят, друг друга знают. Даже «ВКонтакте» группы есть. Классная была тачка, наклейка тоже. Не знаете, откуда взялась?

В это время неизвестный высокий блондин с соломенными волосами пожал мне руку и обратился к моему собеседнику:

— Паша, ты про что болтаешь?

— Вот, рассказываю, успокаиваю клиента, что пару недель проведет его машина…

— Вы Александр? — уточнил блондин. — Не беспокойтесь, уйдет ваша машина, деньги выплатим. Если хотите, можете что-то поменьше купить.

— Пока не надо, у меня есть старенькая, буду на ней кататься, а там посмотрим.

— Приходите. Как только продадим, вы получите золотую карточку с пятипроцентной скидкой на все дополнительное оборудование, а также страховаться сможете. Ах да, Тимур мне звонил, вы же сами бывший страховщик, все ясно.

О том, что я уже бывший страховщик, Тимур не говорил ничего. Проблемы — это немного другое. Странная контора. Что-то они много лишнего знают…

— В общем, некогда мне сейчас, дел много. Вы не беспокойтесь. Хотите кофе?

Кофе я не хотел. Но тут в стекло что-то ударило, потом еще и еще. На улице начался один из тех ноябрьских дождей, которые, имея силу летнего ливня, не дают никакого оптимизма.

— Вас проводят на второй этаж.

Я поднялся наверх. Салон был скопирован с «Рольфа», но грубовато, без изящества. Недостаточно полированное стекло, меньший размер галереи, да и столик всего один.

Я сел за столик. Буфетчицы в отделе не было.

Девушка с ресепшена спросила:

— Кофе, чай?

— Чай.

— У нас только с бергамотом.

Я вспомнил прекрасную историю о том, как мой друг и сокомандник Петя на одной из первых игр на «Брейн-ринге» пил чай с бергамотом, поставленный спонсором. Петя думал, что камера выключена, и честно сказал: «Какая гадость». Был, кстати, абсолютно прав. И тут же заметил предательский красный огонек под объективом. «В смысле — я с бергамотом не люблю, совсем не люблю, совсем», — начал оправдываться он. Этот случай превратился в общекомандный мем. А съемки «Брейн-ринга» оказались последними. И с тех пор не возобновлялись. Может, и отношение Пети к бергамоту поспособствовало, кто знает?

— У нас с бергамотом. Вы не против? — повторила девушка.

— Да, пожалуйста, — пробормотал я.

За стол со мной сел высоченный мужик с лицом, как будто вытесанным топором. Что-то знакомое. Тем не менее лично я его не знал, но где-то видел, наверное, на какой-то фотографии. Сложен мужик так, что гражданский костюм на нем выглядит неорганично. Бывший офицер, наверное. Многие из них идут в автомобильный бизнес — кто продает, кто охраняет. Где же я его видел? Где? Стоп. На фото в капитанских погонах, и рядом несколько парней в курсантской форме, один из них — мой друг Роберт.

— Простите, пожалуйста, как вас зовут? — спросил я незнакомца.

— Георгий, а что?

— Скажите, а вы с Робертом Собакиным не знакомы случайно?

— С фон-бароном, боже мой! — радостно воскликнул Георгий. — И вы его знаете?

— Да. Мир тесен. А вы с ним служили, наверное?

— Нет, он к нам во время практики курсантом приезжал на заставу. Я-то пограничником еще при его отце служил, лейтенантом.

— А здесь безопасностью командуете?

— Ну да.

— И как, нравится?

— Ну так… Как-то командую, — задумался Георгий. — Недавно я здесь. В общем, надо же чем-то на гражданке заниматься. Командую здесь по мере сил. Иногда подменяю вечернего дежурного. Людей мало, периодически заменяем друг друга.

— Ладно. От кого привет-то передать?

— От Георгия Жолобова.

— Обязательно.

В очередной раз ощутив тесноту мира, я высунул нос на улицу.

Дождь по-прежнему шел стеной. Не хотелось идти пешком, а такси не по карману. Заберу-ка я машину. Заодно уточню, нельзя ли починить подешевле. Узнав о том, что я сегодня не буду выставлять ее на комиссию, Павел не очень огорчился. Странно, это ведь его заработок. Мы с джипом рванули в дождь.


Глава тринадцатая

Мы сидели в гостиной моего приятеля, поставив ноги на вытертую медвежью шкуру.

— Не нравится мне этот салон, Роберт, — поделился я.

— Мало ли что тебе не нравится. Что ты хочешь от отстойного автосалона в промзоне? Известное место, небось ремонтные деньги со страховыми пилят и тачки паленые продают.

— Я и думаю. Что-то, подозреваю, и с моей тачкой там связано…

— Прекрати. Конечно, я добуду статистику угонов по твоей марке. Может, чего и надыбаю.

— Кстати, Роберт, тебе тамошний безопасник привет передавал.

— Бр-р! Откуда ты знаешь местных безопасников? И что какой-то из них знаком со мной?

— А помнишь, у тебя фотография была? Ты на третьем курсе, стажировка в погранвойсках.

— Помню.

— Вот он там был.

— А как его зовут?

— Георгий.

— Дядя Жора, что ли? Он у отца взводом командовал. Помню его. Потом ротой. Он меня охотиться научил.

Роберт был страстным охотником. Мало того, в свое время это сильно помешало его карьере. Дело в том, что принципы стрельбы из пистолета и из дробовика совершенно разные. Из-за дробовика Роберт пару раз чуть не завалил нормативы по пистолетной стрельбе.

Я узнал об этом давно, когда был менеджером в нашей телефонной компании. Он купил у меня интернет, а через полгода случился корпоратив на свежем воздухе. Менеджеры должны были участвовать сами и пригласить своих любимых клиентов. Я был начинающим, и лучшие клиенты и друзья у меня практически совпадали.

Так Роберт оказался на тусовке на берегах реки Истры. Тут и выяснилось, что зачет в соревнованиях по стрельбе — 2:0. Менеджерам вручали приз как за личные результаты, так и за лучшие результаты их клиентов. Может, полученная на корпоративе статуэтка спасала меня от увольнения в ближайшие полгода, за которые разбираться в продажах я научился весьма неплохо.

— Дядю Жору хорошо помню, — улыбнулся Роберт.

— Может, к нему подкатить? Вдруг знает чего?

— Он мужик простой. Если в этом автосалоне что-то и есть, так совершеннейшим образом без его участия.

— Может, что-то знает. — Я настаивал. — Пройдемся, понюхаем?

— Предлог какой-то нужен.

— Какой? Просто заедем по старой дружбе.

— При всех?

— А мне твой Жора сказал, что он иногда подменяет дежурного по вечерам. Там не полностью все укомплектовано.

— Точно, если они охраной толком не занимаются, значит крыша есть… А что будем делать?

— Посмотрим. Когда дядя Жора выйдет на дежурство, позвоню тебе.

— Окей, бутылку приготовь.

Чудесный человек Роберт. Но одна деталь — расчетлив. Не сказать что скуповат. Приготовлю бутылку, пусть не сомневается. Я человек почти не пьющий, поэтому мне проще, у меня дома бар. Более того, чтобы никогда не возникало проблемы с теми или иными напитками, я взял за правило: одна бутылка стоит неполная, другая — полная. Как только я выставляю одну в бар, еду в магазин и покупаю новую. Так что резервные бутылки у меня всегда есть. Эх, что может понравиться отставному пограничнику? Да все что угодно, наверное, но штука должна быть благородная. Прихвачу беспроигрышный виски и бутылку «Русского стандарта».

Три дня как приклеенный торчал недалеко от автосалона. На всякий случай — на предыдущей машине. Старый «Хендэ Тусан», казалось, был рад снова стать моим любимым транспортом. Как будто говорил: «Ну что, поездил на джипе? В конце концов его пришлось сдать. Никогда не изменяй верным друзьям».

Дядю Жору я видел много раз, он уходил с работы ровно в семь часов вечера. Сегодня из офиса он выходил несколько раз, обошел территорию, выпустил всех сотрудников и скрылся за дверями. Я позвонил Роберту, он жил недалеко.

— Ну что, подъезжай.

Через полчаса Робертов тяжелый танк оказался у въезда. Я вскочил на переднее сиденье. У автосалона его машина загудела. Потом еще. Минут через десять задняя дверь центрального здания открылась, и показалась знакомая фигура. Судя по виду, дядя Жора уже собирался спать.

— Что вам нужно?

— Дядя Жора, — выпрыгнул из машины Роберт, — мне Саша сказал, что вы здесь работаете, а мы как раз ехали со встречи, решили навестить.

— Роберт, ты? Господи, со времен всесоюзной партконференции тебя не видел! — обрадовался отставной полковник.

— Дядя Жора, может, выпить куда пойдем?

— Слушай, вот приехал бы ты вчера. Я на дежурстве. Мы экономим, я иногда за охранника сижу. И мне не лишние деньги капают.

Я потряс пакетом.

— Может, у вас? У нас вон какие бутылки есть.

— «Русский стандарт» — это хорошо. А это что за зверь? Виски какой-то?

— Шотландский с фильтрацией через слой торфа.

— Интересная штуковина. Надо попробовать. Не положено вас, конечно, пускать. Но я Роберта сто лет знаю. За него ручаешься? — дядя Жора указал на меня.

— Ручаюсь, — сказал Роберт.

— Ладно, тогда проходите. Я все контролирую, никто ничего не уведет.

Мы зашли в главный холл и поднялись на второй этаж, в кафе.

— Столик есть. Можно за ним расположиться.

Понятно, тут мы ничего не обнаружим. Я мигнул Роберту.

— Попробуем устроиться за этим столом, — улыбнулся он.

Сделал попытку сесть. Но два с лишним метра — это два с лишним метра. С учетом того, что дядя Жора тоже был немаленький, а с момента выхода в отставку обзавелся еще и животиком, стало ясно, что сидеть за столиком нам неудобно.

— Дядя Жора, только не говорите мне, что у вас нет никаких ключей. Может, где-нибудь в директорских кабинетах?

— Почему сразу не у генерального? Там кресло огромное.

— Дядя Жора, ну вы сами сказали.

— Ладно, давайте, — ответил он.

Пить в самых необыкновенных местах — благодаря давней дружбе с охраной — мне не привыкать. Самое запоминающееся — это студенческая пьянка в библиотеке имени Пушкина. Там, в роли ночного сторожа, традиционно работали студенты Бауманки. Поэтому раз в месяц, ночью, в парадном зале особняка, он же читальный зал библиотеки, сдвигались столы и происходила студенческая пьянка с водкой и солеными огурцами. Главное было — все убрать к утру.

Мы пошли к кабинету. При входе в предбанник, где сидит секретарша, нам пришлось подняться на пару ступенек, опуститься и открыть кабинет.

— Что у вас за интересная архитектура такая? Русский авангард вновь вошел в моду?

— О, это отдельная тема. Шеф наш, Олег Сергеевич, любитель женщин.

— Неудивительно, — хором ответили мы.

— Георгий, я помню, как вы… как ты у нас на заставе умудрялся даже на повариху заглядываться, — задорно заявил Роберт.

— Ах, — махнул рукой дядя Жора, — Олег Сергеевич — совсем конкретно. Он специально этот подиум устроил. Стена стеклянная. Вот секретарша сидит, у нее мини-юбка, никак иначе, он все видит.

— Извращенец он у вас?

— Честно скажу, похоже, что да. Что с девочками делает, ох…

— Что?

— Отдельная это тема. Ладно, давайте выпьем.

Мы подняли рюмки, закусили, еще выпили, еще закусили.

— Ну что, неплохая штука этот ваш «Лафройг», — с видом эксперта констатировал Георгий.

— Неплохая, — согласился я.

— Но честно скажу, наша родная водка лучше.

— Почему, Георгий Михайлович?

— Да ладно, Роберт зовет меня дядей Жорой, и ты зови. Ничего вы, сопляки, не понимаете.

Почти сорокалетние сопляки переглянулись.

— Ничего, — продолжал дядя Жора. — Виски надо цедить, смаковать. И сколько ты его за пятнадцать минут нацедишь, пока стакан пьешь? Вкуса много, результата никакого. А нормальную чистую водку принял — и вот тебе счастье. Самое то, что надо.

— Интересная мысль. Что же, давайте менять бутылки. Я себе виски оставлю, а вы начинайте, — поддержал я беседу.

Роберт посмотрел на меня нехорошо. Не любит он допиваться до такой степени, чтобы машину пришлось бросать, но надо.

Он попытался сострить:

— Только давай я куда-нибудь вбок перемещусь, буду свой стакан на весу держать. Много у Саши достоинств, но один недостаток точно есть — пить не умеет.

На самом деле моя доза — пятьдесят грамм для вкуса, и больше не надо. Многие серьезные люди обижаются.

— Садись в кресло генерального, почувствуй себя настоящим боссом, — предложил мне дядя Жора.

— А Сашка у нас и так большой босс. Сейчас, правда, временно не у дел, но большие боссы долго бывшими не бывают. Так что пусть сидит в кресле, расслабляется.

Разыгранное прошло хорошо. Я оказался в кресле генерального. Снять бы информацию с компьютера… Провел рукой по клавиатуре. Да, сейчас он у меня пароль спросит. И что я отвечу?

Афганским хакерам с большим трудом удалось взломать компьютер студента-историка. Непонятно, как выяснилось, что он выбрал в качестве пароля год канонизации святого Доминика[41].

На экране появилась заставка Windows и слово «пользователь».

Роберт и дядя Жора были заняты очередным охотничьим спором, выясняя: если на заставе появился медведь, стоит ли стрелять по нему из миномета? Отпугнуть его от несчастного наряда или пусть подавится? Я кликнул мышкой. Войти удалось. Как интересно.

Неужели я сейчас дорвусь до всех тайн? Как же, размечтался. На компьютере не было даже электронной почты. Странная история. Но на всякий случай надо признаться.

— Дядя Жора, не хотел вас подставлять как безопасника, случайно так получилось, у меня компьютер включился.

— Не парься, все равно там ничего нет.

— Да я ничего и не ищу.

— Там в принципе ничего нет. Олег у нас мужик осторожный, все держит в каком-то странном компьютере, плоском таком. А самые интересные вещи он вообще в тетрадке хранит и носит с собой. Кейс с компом и тетрадкой он даже в сортире, кажется, не выпускает. А здесь так, порнография. Если хочешь, можешь посмотреть. Он спросил, мне не надо, но начальник разрешает. Вечером дежуришь, смотришь, оно и веселее.

Дядя Жора щелкнул по паре закладок. Открылось десять-пятнадцать ссылок на порнографические ресурсы. Некоторые из них я посещал, об остальных слышал. Вау, действительно, богатейшая коллекция порно. Знаток Олег, можно было бы с ним познакомиться, обсудить. А это что за ссылка? Единственная ссылка не на порнуху, а на кадровое агентство Вершинина.

— Но все-таки какую-то работу он с компа делает? — вырвалось у меня.

— Да никакой работы. Это тоже порнография. Я вам эту историю не рассказывал?

Как ни крути, а дядя Жора был скорее пограничником, чем безопасником. После пятой рюмки он становился излишне откровенным.

— Это, в общем, я ему посоветовал. А то попадет по полной. Ты же видел, что у нас сейчас секретарши нет? Да и вообще они постоянно меняются.

— А что так?

— Понимаешь, Олег — человек сложный. Любит над людьми психологические эксперименты ставить. А главное — для него власть важна. Представляешь, я его все время с моделями видел, и девиц он сюда вызывал, что глаз не отведешь. А подобрал себе серенькую московскую девушку с подмосковной окраины секретаршей работать, неделя, две, три — все хорошо. Потом его переклинило — он ее в кабинет вызвал и сказал: «Теперь ты мне кофе голой подавай».

— Зачем ему это?

— Власть, власть и еще раз власть.

— Так набирал бы бывших стриптизерш. Могу посоветовать, как это делается, опыт есть.

— Не хочет. Ему важно человека сломить. Он потому самых обычных девочек сюда и брал, — вздохнул дядя Жора.

— А что, они не могли ему в рожу плюнуть? — спросил Роберт.

— Некоторые плевали. Но он сразу говорил, что откажешься — уволим и напишем, что за воровство. Кому охота? И так это место работы человека не красит, а со статьей…

— Дядя Жора, ведь это ваша обязанность — следить, чтобы шеф в крайности не впадал.

— Ты знаешь, я слежу. Я ему это агентство нашел. Первый бизнес-проект в Москве такого рода. Они секретарей с интимом подбирают.

— Ну и как? — поинтересовался я.

— Пока никого не прислали. Он решил, что если за это платит, то чтобы по полной программе подобрали — девочку светловолосую, как кукла, и высокую, с длинными ногами.

— А насколько больше платит?

— Раза в три больше, чем обычной секретарше.

— И водятся такие в агентстве?

— Несколько уже приходили на собеседование. Ничем не кончилось. И вообще я не уверен, что он платить собирается. Там принцип у агентства: месяц отработала, не понравилась — на фиг. И я подозреваю своего шефа, что они регулярно ему нравиться не будут. Агентство свои комиссионные получит, а вот несчастные девчонки без денег останутся. Так что пока слежу за ним. Он уже к девочкам с ресепшена и службы продаж страховок начал клеиться. И шорты жуткие ввел, выглядит дешево, имидж теряем.

Ну и дядя Жора — талант! Ему бы не в церберах, а в клиентском обслуживании работать. Если все наладится, возьму его на работу. Пригодится. Умеет принцип понимать.

— Давайте еще накатим.

И мы накатили. Как я попал домой, уже не помню. Надо у Роберта спросить, хотя что-то мне подсказывает, что рассказывать об этом ему будет неприятно.


Глава четырнадцатая

Я понял, что обладаю уникальным шансом расширить свои представления об автохолдинге. Для этого нужна девушка с хорошими актерскими способностями.

Где ее найти? Можно попробовать постучаться в «Распутье» — там можно встретить и студентку МГИМО, и выпускницу «Плешки», но они настроены на то, чтобы максимально эффективно обменивать свою красоту на деньги. Не зря предпочитают олигархов.

Обратиться к Мише Кабанову? Один раз пробовал — получил Дашу. И что из этого вышло? Таки ничего хорошего. А он — виртуоз, постановщик шоу, звезда эпохи гедонизма — между прочим, старался.

Юлька Серебрякова! Последние пару недель она регулярно возникает в моей жизни, спросить сам бог велел. Может, порекомендует кого-нибудь из подружек. Я полез во «вконтактик», как его называют юные девушки. К сожалению, Юля заходила двое суток назад. Странно. Раньше она там бывала каждый день. За последнее время мы несколько раз списывались и пили кофе в разных точках северо-запада Москвы. Телефона она пока не давала — не заслужил. Впрочем, сначала стоило бы понять, кто она мне? Ухаживать за ней? Я в полтора раза старше. Вряд ли ей это интересно. И мои предчувствия говорили о том, что у нас ничего не получится. Хотя время мы проводили с огромным удовольствием. А сейчас во «ВКонтакте» ее нет. Неприятная история. Может, что-то случилось?

Подождал до вечера. Несколько раз просыпался ночью. Юля не появлялась. В полдень следующего дня отправился на северо-запад Москвы.

К счастью, вечную пробку в Алабяно-Балтийском тоннеле удалось преодолеть всего минут за сорок, и около пяти вечера я припарковался у хорошо знакомой двадцатидвухэтажной башни — грязно-белой с цветными плиточными вкраплениями.

Что набирать на домофоне? Слава богу, помню: год моего рождения — 1972.

— Алло, — раздался заспанный голос, явно принадлежащий не Юле.

— Добрый день. Извините, пожалуйста. Я знакомый Юли Серебряковой. Она не выходит на связь уже несколько дней. Вы не знаете, что с ней?

— А кто вы?

— Мы пару раз пересекались в клубе, в котором она работала. И как-то раз я ее подвозил.

— Кто вы? — повторил голос. — Я тоже работаю в клубе, я должна вас знать.

— Ладно. Так легче? Ну, Александр.

— Мало ли в «Распутье» Александров, и не сосчитать… Александры бывают разные.

— Вы знаете, когда меня видят, музыку включают специфическую.

Действительно, с тех пор, как я несколько раз засветился в телевизионных шоу, у руководства клуба родилась забавная шутка: они засекали, что я вхожу, и включали арию из «Пиковой дамы». Их смешило, а девушки жаловались, что танцевать стриптиз под это ну никак невозможно — такое же извращение, как хоккей на траве или балет на льду.

— А, тот самый Александр. Знаю, знаю. Я Вика, массажистка и танцовщица.

Массаж я у нее никогда не заказывал, но мои знакомые говорили, что лучшего умения разминать позвоночник, да и не только, они не встречали давно. Слава богу, мы опознали друг друга.

— Так что с Юлей?

— Александр, все нормально. Подождите у двери минут пять, она с собакой гуляет.

Вскоре я заметил за кустами знакомую золотоволосую голову и помахал рукой:

— Юлька, привет!

— Привет, а что ты тут делаешь?

Из-за девушки неспешно выскользнуло черное облако, подошло ко мне, понюхало, обошло кругом, напрыгнуло, достав лапами почти до плеч, и лизнуло. При ближайшем рассмотрении им оказался беспородный, но милый пес. Судя по движениям и проседью в шерсти, он был немолод, добр и слегка слеповат.

— Ух ты какой! Юль, сколько ему?

— По зубам, говорят, лет двенадцать-тринадцать. Старик уже.

— Вау, и все это время с тобой?

— Да нет, со мной полгода всего. Домашний, но клейма нет. На помойке нашли его, кто-то выкинул прямо в ошейнике. Мы с Викой увидели его, добродушного, старого и ухоженного, жаль стало, к ветеринару отвезли. У пса несколько лет назад была сильная травма головы, должно быть, удар, с тех пор плохо видит. Но дружелюбный.

Еще бы, если, учуяв от меня запах другого кобеля, пес не стал рычать, а полез лизаться, это значит, животное доброты необыкновенной.

— Как его зовут?

— Лобен.

— Через «а» или «о»?

— Через «о», но это ничего тебе не скажет.

— До гор, где горюет Лобен. (Эх, братцы!)

— Нас будет помнить Лобен, — процитировал я.

Юля посмотрела на меня с уважением, и мы в унисон закончили:

— Тост (его мы тихонько выпьем) — За беззаконный сброд[42].

— Да, — засмеялась Юля, — не ожидала.

— И кто же он у тебя по ветпаспорту? Лобен и есть?

— Да. Когда паспорт давали, спрашивали, почему у собачки женское имя Лобенгула. Но мы-то с тобой знаем, что это мужское имя вождя зулусов[43].

— Знаем, — подмигнул я.

— Ты что приехал? — спросила Юля. — Я тебя тут, если честно, не ждала.

— Второй день отписаться «ВКонтакте» пытаюсь. И не получается.

— Да у меня приключение. Четырехлапый негодяй чем-то напугался, вскочил, бросился, сетевой шнур задел, ноутбук упал на кухне и разбился о кафельный пол вдребезги. А на телефоне деньги закончились. Так что сижу без связи.

— Пойдем, я тебе положу денег.

— Ой, да не надо.

Я мысленно перебрал в уме скудную наличность. Чтобы положить на телефон, точно хватит. На полный бак бензина деньги отложены.

— Да надо, надо, может, заодно номер дашь.

— Вымогатель. Не дам.

— Хоть «ВКонтакте» подключишь.

— Ладно, уговорил. Телефон я тебе продиктую, только лишний раз не беспокой.

— Юля, я тебе ни звонить, ни писать не буду, так как считаю, что если пожилой джентльмен ухаживает за молодой красавицей, то звонить ему должна она, когда он ей нужен.

— Вот всем бы мужикам такую логику. Я бы, глядишь, и в «Распутье» осталась.

— А ты сейчас где?

Поскольку в последнее время финансы не позволяли мне посещать клуб, то и проверять, не вернулась ли туда Юля, было не с руки.

— Да тут, в местном кабачке, официанткой подрабатываю. Результаты, конечно, не те. Зарплаты никакой, чаевых нет, но место милое. Слушай, мне на смену пора. Скажешь, чего хотел?

— Может, тогда вместе пойдем? Выпьем за беззаконный сброд? У вас консумация разрешена?

— Это в «Распутье» консумация. А у нас просто, если народу нет, так вполне могу спокойно посидеть с посетителями, место хорошее. Пошли в «Ублюдки».

— Куда?

— Бар у нас так называется — «Айриш Бастардс». Местные жители зовут — «Ублюдки». Подожди, только собаку подниму. До бара идти три минуты.

Через пять минут мы вошли в небольшой районный паб. О ценовой политике бара говорило то, что Юля даже не стала переодеваться, так и осталась в джинсах и свитере. Впрочем, они больше подчеркивали ее красоту, чем униформа «Распутья».

— Видишь, здесь только ты и я. Может, кто-то из завсегдатаев появится.

Да, видеть подобные бары мне случалось в рабочих районах Ливерпуля, в одном из которых впервые сыграли «Битлы». Только это была Англия, шестидесятые. Обнаружить такое заведение на окраине Москвы через десять лет после начала двадцать первого века удивительно.

Бар был милый и недорогой. Две небольшие комнаты, разномастные стулья, простые деревянные столы, на которых громоздились игры «Манчкин», «Цитадели», «Каркассон», «Колонизаторы», «Уно». Занимательно выглядели стены, украшенные вымпелами команд английской Премьер-лиги.

— А это что? Дети сюда ходят?

— Что ты! Пиво, накурено. Тут и график подходящий — чтобы выпить после работы тем, у кого она есть. Но знаешь, в настольные игры сейчас играют многие взрослые — студенты или безработные. Это же не стрип-клуб. Сидишь себе со стаканом пива весь вечер, да и ладно. Смотри!

Она указала на черную доску над стойкой бармена. На ней были записаны имена Сергей, Тимофей, Илья, еще один Сергей, какой-то Заяц, Антон… А также даты и суммы.

— А это что?

— Черная доска. Должников записываем. Много их. До зарплаты берут, потом отдают. Такой вот круговорот в природе. Хоть валюту под эти долги выпускай. Кстати, все отдают обязательно. Не хотят место терять.

В баре появилось несколько посетителей. Юля встала.

— Сейчас приму, принесу заказ и вернусь. Заодно меню посмотри.

Я понял: с бензином сегодня мне придется распрощаться. Ладно, авось дотяну до дома, завтра где-нибудь займу или продам свой ноут, на пару недель хватит, а там и машинку мою кто-нибудь купит. Заглядывать дальше не хотелось. Карьера Родиона Романовича Раскольникова представлялась вполне реальной и даже привлекательной…

Я посмотрел меню — цифры с правой стороны были на удивление гуманными.

Вошли какие-то люди с золотыми лохмами и музыкальными инструментами в чехлах, разместились, Юля принесла им пиво и присела.

— Постоянные клиенты.

— Что-то будешь?

— Да. Если стейком угостишь…

— Угощу.

Стейк стоил пятьсот рублей. Наверное, самая низкая цена во всей Москве. Из кого сделан этот стейк, думать не хотелось.

— А пить что будешь?

— Чай.

— И все?

— Давай еще самбуку.

Посчитал приблизительную сумму заказа в уме и сказал:

— А я что-то есть не хочу. Возьму черного чая, какой тут есть?

— Да любой.

Чайная карта была приличная.

— Попробую обычный с чабрецом, а там разберемся. «Лапсанг сушонга» у вас ведь нет?

— Как это нет? Есть. Обижаешь.

Да, окраинный бар, где могут «лапсанг сушонг» подать…

— Запах тебя не смутит?

— А я с детства люблю лыжную мазь. Помню, когда папа звал на лыжах кататься, часами могла их натирать. Только чтобы на мороз не тащиться.

Надо же, она просто читала мои мысли.

Забавное место. Вообще общение с Юлей — сюрприз на сюрпризе.

— «Лапсанг сушонг»? — переспросила она.

— Да. Есть я не сильно хочу. Возьму супчик по рецепту монахов.

— Супчик для огнеедов. Запивать сразу надо. У нас его под виски берут, и то говорят, неизвестно, что обжигает больше. Возьми лучше два чайника чая.

— Один чайник, но большой.

— Окей.

Юля не стала записывать заказ, а просто подошла и передала его повару. Вскоре она появилась с чаем и самбукой.

— Поскольку я и официант, и потребитель, то подожгу все сама.

Известный огненный ритуал — и самбука пошла внутрь.

— Рассказывай, в чем дело? — спросила Юля.

— Понимаешь, я влип в расследование.

— Ты еще и частный сыщик? Я помню, что менеджер.

— Частный сыщик из меня «как из Промокашки скрипач». Хотя мой друг…

— Кто он? Познакомь. Детективы люблю.

— Вот так всегда. Самые красивые девушки всегда достаются твоим друзьям. Учти, он еще старше, чем я.

— Ладно, ладно, учту. Что случилось?

Коротко, минут за двадцать, описал ситуацию с автобизнесом Олега и объявлением.

— Думаю, может, кого-то из твоих подружек нанять? У кого есть энтузиазм, актерские способности и нет особой стеснительности? О чем я, на все «Распутье» только в тебе одной стеснительность и квартирует.

— Да, надо подумать. Подожди. Я сейчас. Тем более клиенты пришли.

Вошла стайка девушек. Они быстренько заказали себе пива и ухватились за одну из настольных игр, кажется, за «Колонизацию». Юля вернулась и стала комментировать: эта слишком жадная, та играть не умеет.

— Слушай, ты будешь смеяться, но предложить мне некого. У нас все либо актерствовать не могут, либо… зачем им это надо? Вот сама бы я взялась с удовольствием, да времени нет. Очень деньги нужны, все время зарабатывать приходится.

— Так не бесплатно же.

— Я с тебя теперь денег не возьму. Вот угостил меня, и спасибо. Что я, не вижу?

— Юля…

— Ты сам понимаешь, сколько тут платят, а мне надо на новый компьютер зарабатывать. Подожди, пойду заказ принесу девчонкам.

Юля отошла к девушкам. Я вышел из бара и под косым, противным ноябрьским дождем дошел до машины, открыл заднюю дверь, залез в багажник. Через минуту вернулся.

— Ты курить ходил, что ли? — спросила Юля. — Хотя не куришь, а у нас не запрещено.

Это точно, курить разрешалось[44]. Было понятно, что к вечеру в баре можно будет повесить топор. Даже три юные девушки лет двадцати, которые расставляли фигурки колонизаторов и прокладывали через весь стол пластмассовые дороги, дымили от души, хоть и какой-то тонкой корейской дрянью.

Я положил на стол сверток — дорогой пакет из датского универмага.

— Разверни.

— Что это?

Ноутбук был самой обычной марки «Ай-Би-Эм», но корпусом происходил от одного из самых дорогих датских дизайнеров. Я купил его в Копенгагене, еще будучи топ-менеджером. Не знал, что это последний день, когда я могу назвать себя этим гордым словом. Сколько он стоил, не скажу. За эти деньги можно купить очень хороший велосипед. Коллеги выпендривались фирменными часами, а я собирался выпендриться ноутом.

— Какая красота! Откуда?

— Из Копенгагена.

— Вау, какой замечательный!

— Это тебе. Тебе ведь нужен.

— Сашка, ты с ума сошел?

— Уймись, делать мне с ним нечего. Комп для работы у меня есть. Продать его как дизайнерский — не поймут, не купят. А за обычный ноут сколько дадут?

Продать его я, если честно, собирался, причем завтра, но не скажу.

— Я не приму, Саша, у нас с тобой нет личных отношений.

— Юлька, ну продам я его, ну проем за две недели. Видишь, весьма неординарная вещь. А так я буду знать, что он в хороших руках.

— Ты правда хочешь мне его подарить?

— Правда. Сразу предупреждаю, что взамен я ничего не хочу.

— Спасибо. Знаешь, а я возьму. Только без «взамен» не получится.

— Юля, ты все равно не будешь ко мне благосклонна.

— Не буду, ты не в моем вкусе.

— А что тогда?

— Тогда я роль сыграю. Тем более мне это интересно. И тут я ничего толком не зарабатываю.

— Давай я тебе тогда еще и заплачу.

— Ни под каким видом.

Через два часа торга мы обо всем договорились. Юля заказала еще одну самбуку, я — безалкогольного пива, которое с большим трудом, но нашлось в баре. Сделку надо обмывать, а безалкогольное пиво хоть и считается первым шагом к резиновой женщине, но все-таки пиво.

— Александр, за будущие приключения. Где там контакты агентства? Завтра отчитаюсь.

Мы осмотрели бар. Народу прибавилось, и бармен периодически делал Юле знаки о том, что ей надо пойти и выполнить свой официантский долг. Возле барной стойки появился смутно знакомый человек. Я узнал солиста ансамбля, которого мы слушали по дороге в Белоруссию.

— А это?..

— Именно, солист «Руку сломало». Он недалеко живет, заходит. Ненадолго, конечно. И сам понимаешь, на черной доске не висит.

Да, не я один оценил уют этого бара. Студенты, музыканты, несколько местных жителей, все те же девушки, играющие уже шестую партию.

— А тебе какая из них нравится? — спросила Юля.

— У крайней формы выдающиеся…

— Формы, конечно, выдающиеся. На среднюю посмотри.

Я посмотрел: очень мягкие черты, очки, а в глазах чертики.

— Ты фигуру не видел. Она иногда в платье ходит — ноги очень интересные. Тебе бы понравились. Я с ней общаюсь, бывает, сажусь поболтать, когда народа нет. Все думаю — может, в наш стрип отправить, предложить ей поработать? Она приживется. Внутренний огонь и безбашенность. Может, и предложу. Не в филологах же девушке ходить.

— Ну давай, — засмеялся я, и мы подняли бокалы. — Завтра с утра будем делать фотографии для портфолио?

Юля посмотрела на меня подозрительно:

— Собираешься снимать меня обнаженной? Не выгорит. Я на такие провокации лет с пятнадцати не поддаюсь.

— Во-первых, не совсем обнаженной. Это сильнее подействует. Во-вторых, не я. Каждым делом должны заниматься профессионалы.

— Ага, особенно частным сыском, — заметила Юля.

Два сыщика-любителя экстра-класса рассмеялись.


Глава пятнадцатая

С утра я и мой старинный приятель, известный игрок, певец и фотограф Дима Иванов, отправились креативить. Перед нами стояла задача — снять фото так, чтобы Юлю пригласили на собеседование немедленно. Я подумал о том, что нужно забросить ее данные напрямую Олегу через дядю Жору, но решил не подставлять его, он нам еще пригодится. Судя по тому, что я успел понять про Олега, контакты и привычки у него специфические. Кстати, надо бы сказать Роберту, чтобы подыскивал старому учителю новую работу, в «Ковбой-авто» он вряд ли задержится.

Было ясно, что заходить надо через агентство, — фотографии должны привлекать внимание. Вариант с порнографией мы с Юлей отбросили сразу. Во-первых, агентство наверняка получает множество подобных предложений. Во-вторых, приват, который она станцевала мне, похоже, запомнится ей надолго.

Мы решили придумать что-нибудь интересное. Слава богу, путешествия по Подмосковью давали мне такие возможности.

* * *

Отправились в Новый Иерусалим недалеко от Юлиного дома. Новая Рига. Через полсотни километров на горизонте замаячил золотой купол. Когда-то патриарх Никон, полностью изменивший российскую церковь, а вслед за ней и российскую историю, захотел построить в Подмосковье точную копию Иерусалима. Нашли подходящее место, где были холм и река, и стали воссоздавать храм Гроба Господня. Потом гигантское строение с изразцами Степана Полубеса[45]накрыл куполом сам Бартоломео Растрелли по заказу императрицы Елизаветы.

Война не пощадила Новый Иерусалим — немцы взорвали храм. Его реставрация не дошла и до середины. Вокруг храмового комплекса, кстати, есть один из самых интересных подмосковных музеев. В нем собрали картины, книги и мебель из разоренных подмосковных усадеб. Натан Эйдельман[46]писал там свои первые работы, когда его изгнали из Московского университета после диссидентской истории. Потом, когда наступило безвременье девяностых, научные сотрудники музея выживали как могли. В свое время меня водила по комплексу женщина — ученый секретарь. Она говорила, что получила от митрополита личное проклятие — за то, что попыталась не отдать церкви какие-то особо ценные научные экспонаты. Значительную часть средств для выживания давали ей овощи, посаженные на берегу ручья с прекрасным именем Иосафат.

В корпусе, посвященном краеведению, научные сотрудники открыли кафе с видами на долину реки. Кстати, плюшки там отменные. Другая компания ученых подавала чай в музее деревянного зодчества. Деревянная мельница в музее — достопримечательность Центральной России. За остальными надо ездить в Суздаль, Новгород и Кижи. До этой — час от Москвы на электричке. Правда, мало кто о ней знает. Дальше первого этажа никого стараются не пускать. Но я, благодаря диссертации по истории, сумел найти общий язык со смотрителем и ухитрился получить разрешение на то, чтобы подниматься на второй и третий этажи — по шаткой приставной лестнице. Романтично.

Сегодня мы забрались туда с Димой, Юлей и полным рюкзаком фотоаппаратуры. Обошлось это в смешную сумму, по крайней мере, для топ-менеджера страховой компании. Боюсь, если бы я продолжал оставаться научным сотрудником, эта сумма не показалась бы мне настолько смешной.

На втором этаже мельницы пахло деревом. Реставрация замерла еще в постсоветские времена. Некоторые доски были утрачены и заменены картоном. На нем виднелись надписи тех, кому удалось прорваться наверх. Я нашел свою: «Не было нашего капитана — и ладно. Любящая его команда». Вспомнилась тренировка на вершине новоиерусалимской мельницы без капитана, с которым мы тогда повздорили. С тех пор прошло лет семь. Красноречивое свидетельство темпов реставрации.

— Ну что, будем располагаться? — предложил я.

— Давайте, — поддержал фотограф.

— Саш, отвернись, я переоденусь, — сказала Юля.

Я фыркнул, но отвернулся. Через пять минут можно было поворачиваться. Юля в коротком цветном платье и туфельках, которые совершенно не соответствовали ноябрьской погоде, стояла около вала мельницы.

Фотограф сконцентрировался:

— Снимем девушку на горизонтально проходящем мельничном валу, к которому снаружи крепятся крылья, а вал — из толстого и большого ствола дуба.

— Двусмысленно, — заметил я, — или недвусмысленно. — И увидев, что Юля смутилась, продолжил: — Но абсолютно прилично.

Часа через три стало понятно, что труд фотомодели тяжек. Желание убить фотографа, который пытался достичь совершенства во всем, читалось в каждом Юлином взгляде.

— А я ведь когда-то ругалась, что мама меня в фотомодели не отпустила.

— В фотомодели не отпустила, а в клуб отпустила?

— Про клуб-то она не знала, точнее — думала, что я просто официанткой работаю. А моделью мне строго-настрого запретила — мужики там, фотографы, вечеринки.

Мы с Димой хитро переглянулись.

— Ну что, получается и довольно откровенно, и не пошло. Достаточно фоток? — спросил он.

— Пожалуй, да. Но хорошо бы еще в какой-нибудь другой обстановке, — предложила Юля.

— И где будем сниматься? — поинтересовался я.

— Помнишь, в «Распутье» кабинет при турецкой бане?

— О да!

Неизвестно зачем, но при самой серьезной сауне клуба «Распутье» был создан совершенно идеальный рабочий кабинет со стеллажами книг в правильных кожаных переплетах, с моделью средневекового глобуса, компьютером, факсом, принтером и сканером. Очевидно, на случай, если кто-то из клиентов-олигархов захочет не только зависнуть в сауне на несколько дней, но и поработать. Помнится, как-то на пьянке со знакомыми я сидел там и читал невесть как там оказавшееся собрание сочинений Варлама Шаламова, почему-то в переплете, достойном библиотеки замка какого-нибудь британского лорда, причем родословной, берущей начало до Карла Второго[47]. Игра в карты у коногона Наумова выглядела инфернальным отражением оргии за стеной.

— Куда-нибудь типа этого можно было бы поехать, — предложил я.

— Нет, спасибо, я туда сейчас точно не хочу, — поморщилась Юля.

— А поехали ко мне домой. Будет примерно то же самое, — сказал я и подумал: «Только лучше».

— Ты не слишком разбежался — приглашать меня в гости? — ответила Юля.

— Так я не один, с Димой. Он фотограф, при нем можно.

— Да? — удивился Дима. — Ну поехали. Только потом домой отвезите.

— Отвезем, — сказали мы хором.

По-моему, Димка тоже не остался равнодушным к Юлиным чарам. По крайней мере я видел, как он сунул ей свою визитку. Впрочем, если его об этом спросить, то он скажет, что заинтересовался ею исключительно как моделью, в целях искусства.

Через полтора часа мы переступили порог моей квартиры.

— Неплохая библиотека, — вежливо заметила Юля, когда зашла в коридор. В ее голосе явно сквозило разочарование.

— Ну да. В коридоре ничего библиотека, полок десять, не больше. В основном физика и математика.

— Ты уверен, что это соответствует кабинету? — поинтересовалась она.

— Это не соответствует, — сказал я и распахнул дверь в гостиную. Конечно, там был традиционный для постсоветского общества большой телевизор, правда, не у стены, а у окна — стены мне нужны для книг. Среди книжных полок был электрический камин, очень похожий на настоящий, бар, стойки под пластинки и диски и огромная деревянная модель парусника, в которую я влюбился в Испании за красный цвет корпуса, напоминающий об «Арабелле» капитана Блада[48].

— Да, удивил ты, — сказала Юля, — не ожидала.

— От кого, от меня?

— От посетителя «Распутья». Ты что, их еще и читаешь?

— Действительно, своей стеной я горжусь. Вот тебе фон, а вот тебе полезная вещь.

Я показал ей специальную библиотечную стремянку-трансформер. Нашел ее в мебельном магазине, в единственном экземпляре. Это барный стул. Если бы я случайно не заинтересовался инструкцией, он стоял бы в магазине вечно.

— Фотографируемся? — спросил я. — Если согнуть ногу в колене, то платье подтянется.

— Знаешь что, Александр, накажу-ка я тебя за пошлые мысли. Иди в другие комнаты или на кухню — да, действительно, на кухню, сделай нам чаю, а мы с Димой тут развлечемся.

— Благодарю вас, мои дорогие.

* * *

В пятнадцатый раз поставил чайник.

Юля выглядела усталой.

— И как вы тут развлекались?

— Сейчас покажем.

Снимков было много. Смотрелись они целомудренно, несмотря на их заметную откровенность и неодетость Юли, но и возбуждающе. Да, Димка-то растет, просто мастером стал, и приставать к Юле у него времени не было. А он красавец, певец, моложе меня лет на десять, всегда ему завидовал. Девушки на нем так и висли. Но в данном случае сотрудничество было исключительно творческим. Юля была довольна.

— Ну что, я буду считать, что в той конторе сидят абсолютные непрофессионалы своего дела, если с такими фотографиями они мне не ответят в течение суток.

— В течение суток? — задумался я.

— Спорим? — ответила Юля.

— А на что?

— Я вот одну книжечку очень хочу. — Юля показала мне собрание средневековых французских поэтов с подстрочными русскими переводами и копиями миниатюр четырнадцатого века.

— Договорились. Хорошая книжечка.

«За нее в советское время, — подумал я, — и убить можно было».

Я, конечно, проиграть буду не рад, но этих книжечек у меня в коллекции две. Ухаживал за одной девушкой много лет тому назад, на исходе советской власти еще, и путем сложных махинаций, тогда казавшихся бизнесом, достал вторую, хотел подарить ей на день рождения. Так получилось, что меня не пригласили. С тех пор лежит в сейфе.

Мы послали фотографии в агентство и сели пить чай.

Ответ «Будем рады видеть вас на собеседовании» пришел уже через тридцать шесть минут.


Глава шестнадцатая

Утро было спокойным. Я отключил будильник и в девять сорок проснулся с чувством абсолютной легкости. Возможно, причиной возникшего чувства является то, что человек ко всему привыкает, даже к отсутствию работы. Привыкает и начинает радоваться свалившейся на него свободе — например, возможности хорошенько выспаться, как сегодня. А может быть, два прошлых дня, проведенные в Юлькином обществе, оказались необычайно целительными для душевного здоровья. Кажется, второе… Влюбился?

Вообще-то нет, не похоже. Во-первых, я ей не нравлюсь. Чтобы влюбиться, мне часто необходим встречный интерес девушки. Без него я стараюсь в любовные авантюры не ввязываться. Во-вторых, она красавица. А я безработный. Под себя надо лозу гнуть. Но, учитывая тот факт, что в «Распутье» она регулярно отказывала олигархам, девочка она интересная. Стоп, мне сейчас не до романов. И, как я уже говорил, интуиция сообщает, что с Юлей мне ничего не светит. Будем дружить.

Неужели я вошел в тот самый возраст, когда с женщинами начинаешь дружить? Или не в тот? С Юлей можно. Трепаться друг с другом нам крайне интересно. Догадываюсь, что она любит красавцев. Переживу. Я позавтракал, в холодильнике обнаружились две тарелки, в которых были котлеты с гречкой. Гречку я с детства терпеть не могу. Откуда она взялась, да еще и в количестве двух порций, мне очевидно. Если живешь в одном доме с родителями, то готовься к тому, что о твоих любовных похождениях им будут докладывать.

Нет, все-таки, покупая двушку в этом некогда престижном доме, я не прогадал — хотя четырехкомнатная в Новогиреево по тем временам стоила столько же.

Котлеты с гречкой я съем. Кстати, никакими кулинарными изысками я не увлекаюсь, но дижонская горчица присутствует на полке моего холодильника всегда. «Глобус Гурмэ» продает ее в стаканах из-под виски. Шесть раз поем — и сервиз наберется. Стоит она дорого, но позволяет хотя бы мысленно поддерживать прежний социальный статус.

Я спустился вниз и полез в почтовый ящик, ожидая получить районную газету. Там оказалось извещение — «просим получить заказное письмо». Наскоро накинул куртку и влез в любимые ботинки. Возможность носить их чаще, как я только что понял, один из несомненных плюсов безработицы. Некогда очень дорогие, испанской марки «Лотус», они прожили со мной достаточно бурную жизнь, и появление в них, допустим, на играх приводило к тому, что мой бывший шеф и, по совместительству, капитан команды, а нынче вице-президент по маркетингу всей нашей финансово-промышленной группы Макс Щелочев начинал орать, что я оскорбляю его чувство вкуса и мешаю играть.

Выглядели они действительно как лапти. Другое дело, что столь удобной колодки я не нашивал уже лет десять. Ботинки представляли собой корабль «Арго» из древнегреческого мифа. В ботинках был заменен каждый кусочек — прежними оставались только короткий кожаный верх, давно потрескавшийся, как картины старых мастеров, и колодка. Естественно, пойти в них на работу я не мог. Они служили мне для похода в магазин и прогулок в парке «Останкино». Ноги в них никогда не уставали.

Я дошел до почты и получил повестку в мировой суд нашего района на завтрашний день. Да, быстро работают господа гаишники. Ну что же, боюсь, надо готовиться ходить пешком. Держитесь, ботинки. Я уведомил одного из сотрудников адвоката Лажечникова о том, что завтра предстоит работать. Лажечников ответил, что сам за такие дела не берется, но готов, если права будут сделаны из чистого золота с бриллиантами и изумрудами — столь дорог его час. Я вспомнил недавно подкинутое дело о мошенничестве на крупнейшем интернет-портале. Он пожал плечами. Счетчик благодеяний у Лажечникова работал только в сторону приема.

Я несколько поскучнел. Завтра суд. Конечно, утешает то, что я абсолютно прав. Как сказал Сириус Блэк, «сознание собственной правоты и невиновности — это не то чтобы счастливая мысль, но зато ее нельзя отнять, она дает возможность сопротивляться».

Я попил чай, посмотрел пару вопросов. И тут пришла эсэмэска от Юли: «Все случилось, как ты хотел. В агентстве была. Вечером доложу о результатах».

Вау, это совсем другое дело!

Предстоял волшебный вечер. А на какие шиши я его проведу? Заглянул в ящик, там коллекция запонок. Мужчина не может себе позволить коллекционировать драгоценности, если он не олигарх. Это выглядит пошло. Единственное украшение, которое допустимо, — запонки и часы. Но часы — не по зарплате, а по откатам: стоят две зарплаты минимум. А деньги нужны были мне совсем для другого.

Каждый год, нацеливаясь на годовой бонус, я мечтал о том, что наконец куплю часы по статусу, но появлялись траты более насущные — постройка дома, приятный поход в «Распутье»… А вот запонки коллекционировал.

Двенадцать пар позволяли мне систематично придавать своему облику неповторимый колорит, как пишут рекламщики-копирайтеры — подчиненные Макса Щелочева.

Запонки хорошие. Эти от Поля Смита, эти от «Фрайвилль», те от Данхилла. Все дорогие, но обычные. Сдавать-то какие? Пожалуй, придется пожертвовать любимыми. Однажды, во время соревнований в Израиле, меня затащили в небольшой магазинчик на побережье, который торговал изделиями из эйлатского камня. Этот камень — нечто среднее между нефритом и малахитом. Встречается только в пустыне вблизи Эйлата. Говорят, его добывают на бывших копях царя Соломона. Согласно недостоверным источникам, часть царского убранства была сделана из этого камня.

Магазинчик принадлежал двум моим приятелям. Оба выходцы из СССР, играли в «Что? Где? Когда?» и одно время неплохо зарабатывали на специфичном для Израиля бизнесе. Часть алмазных украшений, которые обрабатываются ювелирами Тель-Авива, поступала в бывшие страны СНГ, особенно на Украину, отнюдь не по официальным каналам, а через моего друга Илью. Другой мой друг, Иосиф, вторая часть фирмы «И & И», возил сырье для ювелиров из Африки. Так, в обход официальных структур, они построили бизнес.

К сожалению, все тайное рано или поздно становится явным. Выяснив некоторые подробности их совместного бизнеса, тель-авивские конкуренты сочинили интереснейший донос, и отправили его сразу по многим адресам. Спам удался. Иосиф просидел три месяца в земляной яме со скорпионами в Сьерра-Леоне, а Илья — два года на Украине. Теперь, когда солнце раскаляет пустыню до инфракрасных оттенков и в стране начинается сиеста, им остается лишь спорить, где было хуже. Впрочем, после отсидки и дополнительного суда в Израиле, который на год запретил им заниматься коммерческой деятельностью, приятели, отбыв свой израильский срок, на сэкономленные деньги открыли тот самый магазинчик. А в период действия запрета на занятия коммерцией получили прекрасную работу. Их назначили ночными сторожами военно-морской базы Израиля. Каждый вечер они по очереди получали пистолет, газеты и прекрасно проводили время до утра. Поставить гражданских, да к тому же осужденных за мелкий гешефт охранников сторожить базу, на которой есть ракетные катера, десантники, красивые девушки в белых юбках и прочие составляющие военной мощи Израиля! Кстати, очевидцы утверждают, что до прихода Ильи и Иосифа на военной базе числился эсминец. Не знаю, не проверял. Одно могу сказать точно: теперь его там нет.

На мои эйлатские запонки давно зарился один из приятелей. Поделка вроде недорогая, но тем не менее.

Я позвонил ему:

— Привет, Коля.

— Привет, Сашка, как дела?

— Все нормально.

Коля работал на производстве, владел заводом по отливке пластмассовых форм. Про ситуацию в банковском и страховом бизнесе он, полагаю, ничего не знал.

— Как у тебя дела? Не лопнула твоя компания?

— Не лопнула, — ответил я.

— Это здорово. А я вчера бампер помял. Поеду с вас требовать.

— Приезжай, требуй, заплатим.

— Не надо пока. Ты к этому отношения не имеешь.

Поскольку Коля ВИП-клиент, то сделают качественно…

— Новую машинку прикупил, кстати, у вас страховать буду. Скажешь своим?

— Скажу.

Волки мне теперь свои, но разве ж Наталья Николаевна откажется от хорошего клиента? На самом-то деле клиента с машинкой такого класса примут везде. Но зачем ему об этом знать? Продавать страховые полисы научились очень хорошо. Еще бы так убытки регулировать умели.

— Отлично. А чего звонишь-то?

— Да помнишь, ты запонки мои хотел?

— Помню. А что, у тебя проблемы?

— Нет, мне новые привезли, еще краше. Предлагаю тебе. Если хочешь, могу уступить.

— Окей. Пятьсот баксов.

— Восемьсот.

Честно скажу, они стоили триста. Но в Израиле. А хвастаясь ими в клубе, я с честным лицом сказал, что купил за тысячу. Остановились на семистах.

— Ладно, на днях заеду в твой кабинет и отдам деньги.

— В принципе мне сегодня надо ехать офис осматривать в твоем районе города. Хочешь, могу забросить? Я, собственно, почему и вспомнил.

— Давай. И пообедаем заодно.

— Пообедать — не знаю, со временем туго. — Я пересчитал в кармане наличность. — Но кофе можем попить.

— Ну давай.

— Окей.

Я знаю, куда поеду вечером. Жить можно: семьсот долларов в кармане.


Глава семнадцатая

Вечером мы с Юлей снова сидели в «Ублюдках». Удачно проданные запонки позволили мне заказать выпивку и еду не только для дамы, но и для себя: отбивная оказалась на удивление вкусной. Сложно не согласиться с тем, что окраинные места имеют свой шарм.

— Ну что, Юля, рассказывай.

У меня из-под мышки высунулся черный нос Лобена, пес выпрашивал объедки.

— Сиди спокойно, тебя сюда и так по блату пускают, негодяй хвостатый, — пригрозила ему Юля и улыбнулась. — Ну что рассказывать? И кастинг прошла, и собеседование.

— А по порядку? Мне приятно с тобой потрепаться.

— Тебе потрепаться, а я тут, между прочим, сегодня еще на работе. И так еле-еле договорилась.

— Ладно, извини. Не хотел обижать.

— Прости, у меня самой вылетает иногда, поиздеваться хотелось. С утра явилась в агентство. Ладно еще «Распутье» — мы официально числимся эротическим театром и танцевальным клубом. А тут… Кто-то их серьезно крышует, потому что контора стремная. Конечно, сидят в неплохом офисе, не в своем, а блок в небоскребе снимают. Приемная большая, с диванами. Когда я пришла, там уже девушек восемь было, причем многим около тридцати, очень стильно одеты.

— А зачем они пришли? Ты с ними, небось, разговорилась?

— Да. Они, на самом деле, и раньше со своими шефами были достаточно близки. Это для них нормально.

— Ну, сама знаешь, этот ключ от карьеры никто не отменял.

— Жалко, что с другими ключами как-то плохо. Да нет, девушки умные, профессиональные. Они чисто ради немаленькой зарплаты, хотя тогда уж лучше к нам — в клубе больше зарабатывают. И много было совсем юных девчонок. Эти, в общем, ничего не умеют, просто хотят денег сразу. Кстати, паре из них я посоветовала в «Распутье» пойти, сказала, к кому обратиться.

— Правильно сделала.

— Я еще туда кадровиком вернусь, всем штрафы буду выписывать безжалостно, попомнят они меня. Шучу. Девчонок я наших люблю, хорошие они. В этой конторе очереди я ждала час. Зашла. Обычный менеджер сидит в галстучке, костюмчике, костюмчик так себе.

— Юля, ты начала делить людей по костюмам?

— Слушай. Посмотрел на меня, пройтись заставил, повернуться. Я покрутилась, чтобы полы платья чуть-чуть поднялись. По-моему, мальчик хотел мне свидание назначить, но не решился. Кстати, по его словам, я настолько хороша, что могу рассчитывать на самые крутые компании. Он даже называть начал. Все брошу, уйду в «Газпром»!

— Он хоть проверил, как ты печатаешь?

— Знаешь, если бы я ему не напомнила, не проверил бы. Печатаю хорошо. Пыталась поговорить с ним по-английски, но, кажется, английский я знаю лучше.

— В твоих достоинствах я не сомневаюсь. Может, в нормальный бизнес пойдешь? Я договорюсь.

«Черт, — подумал я, — а смогу? Теперь, когда мои связи стремительно убывают, как медуза, вытащенная на прибрежную гальку. Если для Юльки, то смогу».

— Да нет, ты же знаешь, я деньги люблю. Но мы с тобой еще поговорим о нормальном бизнесе. А пока у нас приключения впереди. В общем, он всячески пытался меня на серьезные конторы соблазнить, но я ему сразу сказала, что живу на Варшавке и мне надо что-нибудь рядом, потому что я соня и сова, что правда, и далеко ходить не люблю.

— И как он?

— Дал мне контакт, сказал, что вакансия горячая, выходить надо немедленно. Так что, если я хочу, прямо сегодня могу подъехать на собеседование.

— А договорились о гарантиях безопасности, еще о чем-то?

— Какие гарантии? Сказал звонить ему, если что-нибудь не так. В общем, шарашкина контора.

— Что дальше?

— Потом поехала в этот автосалон ковбоев.

— Как он тебе, понравился?

— Знаешь, с той секунды, как зашла, увидела перед собой красный сигнал.

— Вот-вот. Мы это одними словами описываем.

— Целую батарею красных сигналов. Стремное место.

— Юль, слушай, давай бросим эту затею. Я как-нибудь сам за ними послежу.

— Нет, Сашка, мы с тобой договорились, мне интересно, авантюристка я по натуре, авантюристка. Иначе не было бы ни стриптиза, ни «Распутья», ни этой авантюры.

— Ох, Юлька, Юлька! Ввязались мы с тобой. Рассказывай.

— А что рассказывать? Посмотрела на Олега — высокий блондин. Я таких люблю.

Я вздохнул. Я-то невысокий лысеющий брюнет. Да, с Юлей мне ничего не светит. Проблема в том, что говорить с ней так приятно… Отрываться не хотелось.

— В общем, он в моем вкусе, но настораживает. Властность какая-то жуткая, еще что-то, не мое. Посмотрел на меня, выяснил про мой опыт.

— А что дальше?

— Дальше сказал: «Раздевайся».

— Нет, с какой стати?

— Мол, ты на меня работать пришла. Я у вас еще не работаю, отвечаю. Да и вообще, давайте пока на «вы».

— И что он?

— Присмирел. Ответил, что, пожалуй, я ему подойду. Но, правда, раздеться все-таки попросил, даже денег обещал.

— А ты что?

— Я подол подняла, показала краешек чулок и сказала, что если его не устраивает это, то он может искать себе другую.

— И как?

— Завтра выхожу на работу.

— Юля, еще раз: если что — давай бросим.

— Нет, Саш, мне интересно. Кроме того, я чувствую подонков, а этот негодяй — из крупных. К нам иногда заходили, я научилась распознавать. Так что завтра созваниваемся, все расскажу. Давай счет попросим.

— Юль, почему так рано?

— Извини, что прерываю ужин, мне надо в магазин успеть.

— Я тебя провожу.

— Да прекрати ты. Там покупки большие. Мужчины не любят ходить с женщинами по магазинам.

Надо сказать, что я всегда относился к этому женскому развлечению очень спокойно. Мне самому иногда нравилось купить какую-нибудь тряпку и получать от обладания ею большое удовольствие. Некоторые девушки даже говорили, что я неплохой спутник для шопинга.

— Пойдем.

— А к чему такая спешка? — спросил я.

— Лекцию мне прочитали — мол, надо походить на секретаршу из порнофильма. Но и без пошлости. Самое главное, Сашка, что я боюсь такого уровня проникновения в тему. Скажи он — супермини-юбка, я бы понимала — обычный дворовый мальчишка, который к сорока не вырос. А он целую инструкцию выдал: костюм, желательно твидовый, на полторы ладони выше колена. Что-то с ним не так. Мизансцены какие-то готовит.

— Да, реально пакостная работенка. Брось ты ее, пожалуйста.

— Нет, не брошу, и хватит об этом. Иначе я вообще с тобой разговаривать не буду.

— Тогда позволь тебя проводить.

Мы дошли до торгового центра у станции.

— Ты домой? — спросила Юля.

— Нет уж, я с тобой. В конце концов — этот наряд оплачивать мне.

— Саша, не надо, мне он и потом пригодится.

— Нет, я тебя втравил в эту историю, и я должен обеспечивать.

— Знаешь, на самом деле спасибо. А то мне пришлось бы последние деньги тратить.

— Пойдем.

Часа через полтора Юля наконец осталась довольна. Я смотрел на то, как она меняет наряды, и чувствовал себя зрителем интеллигентного немецкого порно. Именно так оно и начинается. Да, кажется, я понимаю Олега. Человек не без вкуса, но применяющий свой вкус в гнусных целях.

— Интересная штука: два сантиметра вверх — наряд проститутки, два сантиметра вниз — и в любую компанию на работу выходить.

— Ладно, дорогая, дай бог, он тебе еще пригодится. По крайне мере пиджак прекрасный. А нет — выкинешь.

— Нет, — сказала Юлька, — сестренке отдам, он ей как раз по размеру.

— А у тебя есть младшая сестра? Где?

— Саша!

— Юля, я просто спросил. Мне ведь интересно, откуда ты.

— Под Калугой. Мы не так уж и далеко от Москвы.

— Раньше ты свою семью практически не упоминала. Говорила только, что родители строгие.

— Ладно, пока. Завтра созвонимся, доложу тебе о первых итогах.

— До завтра!

Я поехал домой и почувствовал: несмотря на то что денег ждать было неоткуда и перспективы всей авантюры в целом неясны, меня наполнял оптимизм. Юле надо психотерапевтом работать. И романа нет, просто дружим, а на душе — хорошо и тепло. Подобного в моей жизни давно не случалось.


Глава восемнадцатая

Утро, ноябрь, безработица, любовь неразделенная, но о делах насущных забывать не нужно. Еще два отказа. Да, надо собирать деньги и загонять машину, на старенькой покатаюсь. Конечно, бок у джипа придется чинить за свой счет, иначе слишком много потеряю на комиссии. Продавать буду, понятное дело, не через Олега. Ничего, найду покупателя. Не зря в страховании работал.

Где взять деньги? Я обвел глазами гостиную. Книги — святое. Придется обратить свой взгляд на противоположную стену. Несколько картин и гравюр работы Батынкова. Вкладывать в него мне когда-то посоветовал один из игроков, вечный студент Литинститута, один из лидеров московской гей-тусовки и тонкий ценитель прекрасного Паша. В нашей среде он славился тем, что однажды, будучи приглашенным на телевизионные съемки «Своей игры», обыграл там Анатолия Вассермана[49]. И ладно бы обыграл — он прервал золотую серию из двадцати побед подряд. Самое смешное, что после того знаменательного случая в редакцию «Своей игры» стали приходить письма от зрителей: верните нам небритого слесаря-алкоголика, который влегкую уделал этого несчастного интеллектуала. Паша очень радовался. Выпускник двух вузов, студент третьего, причем, повторимся, третий — Литинститут, он считал, что признание публики должно проявляться именно таким образом. Ему понравилось, однако на телевидение его больше не брали. Неформат.

Когда Паша подарил мне на день рождения первую гравюру, я был очень признателен, но несколько удивлен. Обычно мне дарили книги. Особо втянувшиеся в движение — сов. Самые умные — дорогие бутылки. И сами же их потом и выпивали. А вот картины… «Это вложение, имей в виду», — сказал мне Паша, вручая тубус. По его совету мне удалось купить еще несколько вещей. Наиболее изящные украшали мою стену. Особенно мне нравилась гравюра с изображением многомачтового парусника и невзрачной кляксы перед ним. Называлась она «Бегущая по волнам», очень уж одинокая. Что же, отвезем к Паше, узнаем цену. Он давно хочет выкупить ее обратно. Надо отдать должное, Паша относился к друзьям по-хорошему, а не по-деловому, на неосведомленности не спекулировал. Поэтому можно предсказать, что цена будет нормальная.

Через два часа мы сидели в его небольшой студии, пили чай из кружек с отбитыми краями и спорили о литературе. Приятно поговорить с понимающим собеседником. Мне. Ему хуже. Впрочем, в следующий раз можно поговорить об истории.

— Узнаешь? — Я перевернул гравюру изображением к нему.

— Узнаю, Сашка. Знаешь, сколько она сейчас стоит?

— Покупал за двести. На пятьсот рассчитываю.

— Саша, ты не умеешь вкладывать деньги. Если бы я тебя хотел обмануть, я бы обманул. Стоит она двушку. Мои комиссионные — десять процентов.

— Да не вопрос. За сколько продастся?

— Неделя-две.

— А если срочно выкупить?

— Если срочно — за полторы тысячи. Сам понимаешь, тогда и комиссионные на полтора-два процента больше. Ты уверен, Саша? Я тебе всерьез рекомендую подождать. Может, она и за большую сумму уйдет.

— Паш, понимаешь, очень и очень нужны деньги.

— Понимаю, хорошо понимаю. Самому нужны. Ну что же, давай так.

Я положу в карман очередную сумму. Получается, я кое-что накопил. Страшно жаль расставаться с вещами! Как-то по-детски я к ним привязываюсь. Словно ребенок к любимому плюшевому мишке. Да и, к слову, надолго мне в такой ситуации картин не хватит. Тем не менее полторы есть полторы.

Зазвонил телефон. Неужели мироздание решило, что у меня слишком много грустных мыслей?

— Привет. — И деньги в кармане душу греют, и Юлька звонит. — Ты можешь приехать? Очень нужно.

— Могу, конечно.

Я почувствовал себя морским пехотинцем США. Осталось прибыть вовремя.

Слава богу, от Пашиной студии в Плотниковом переулке до Варшавки было не так далеко. На Серпуховку, и оттуда вперед. Выскакиваю. Снова звонок.

— Ты как? Приехать сможешь?

— Уже в седле.

— Ты не думай, это не срочно. Просто нужен ты мне.

Ага, не срочно. Если тебе позвонили два раза, значит, срочнее некуда.

Я нажал на газ. Пускай штрафанут. Деньги в кармане есть, а права так и так через два дня отберут. Чувствую, недолго мне за рулем кататься.

За окнами творилось черт знает что. Дождило кошками и собаками, как говорят англичане в учебниках для начальных классов английской спецшколы. Шел дождь, причем нехороший. Не успел я преодолеть и половину пути, как он закончился, и на землю полетели снежные хлопья. В Москве это был уже не первый снег. В октябре, как и положено в столице, случился День жестянщика, но так, игрушечный. Проба пера. А этот снежный покров может и не сойти. Всякий раз, как с Юлей пообщаюсь, случаются природные катаклизмы. Может, магия? С другой стороны, здорово — рыцарь на джипе, который спасает девушку от бед и стихии, раз уж дракона не нашлось. Главное, чтобы с ней ничего не случилось.

К автосалону я подъехал достаточно быстро. Набрал Юлю.

— Сейчас прибегу. Ты где конкретно?

Объяснил.

— Сейчас.

Я пытался отыскать между странной смесью воды и снега знакомый силуэт. Вскоре показалась Юлька. Она прикрывала золотистые волосы неубедительной курточкой на рыбьем меху, но это не помогало. Промокшая девушка плюхнулась на сиденье.

— Господи, ад какой! У тебя, случайно, в термосе ничего не налито?

— Еще как налито.

Я укрыл ее заранее приготовленным пледом и достал чай.

— Ой, господи, спасибо тебе. Что бы я без тебя делала?

— Я и сам не знаю что.

Неужели она мной интересуется? Не похоже. Быть полезным тоже хорошо.

— Прости, что дернула, просто не к кому больше обратиться.

— Может, нам пора прекратить всю эту авантюру? Опасно же.

— Да нет, пока не опасно. Хотя Олег сумасшедший, честное слово. Сейчас все расскажу. Заводись, поехали, нам нужно в «Распутье».

— Настолько плохо, что ты решила туда вернуться?

— Нет, мне надо денег занять у девчонок и охраны.

— А что случилось-то?

— Да покупки предстоят. Олег заставляет.

— Ты вышла на работу, страшную и ужасную, и поэтому ты должна за нее платить?

— Ну, если честно, Олег такой жмот, что не удивлюсь. Но не за работу, а за антураж.

— Ты должна шест для стриптиза принести? Он со своим автосалоном на него пока не заработал.

Я знал, что хорошие шесты для стриптиза изготавливают на том же заводе, что и космические корабли, только под заказ, из специальных материалов. Цена хорошего шеста (настоящее его название — «пилон») достигает пяти тысяч долларов.

— Ну почти.

— Так что нужно?

— Ты не поверишь. Туфли нормальные и этот, как его, компьютер-планшет. Как его называют?

— Зачем тебе? Туфли я могу понять. Хотя и сапоги твои, по-моему, достаточно аккуратные. А планшет зачем?

— Сейчас объясню. Поехали.

— Слушай, может, тебе не надо в «Распутье»? Я заплачу. Это моя история, я тебя в это завлек.

— Туфли я обожаю. Я ведь женщина.

— Прекрасная женщина.

— Спасибо, я знаю. Просто я с детства росла сорванцом. Вот как только выросла, в модельки захотела.

— А планшет?

— Тоже шеф требует.

— Зачем?

— Туфли нужны особые, чтобы ногу подчеркивали. Олег вообще сумасшедший. Вот посмотри, что на мне.

Юля подняла юбку. Да, все-таки стрип-клуб из человека не вытравишь. Она взглянула на свои ноги и покраснела, немедленно одернув подол. Я тоже покраснел.

— Юлька, у тебя красивые ноги, но я их уже видел.

— Не напоминай об этом. Ты не посмотрел, что на мне?

— Чулочки очень дорогие, изящные, с плоской резинкой.

— А ты видишь, что на улице?

— В общем, да.

— Ты думаешь, я в этих чулках на работу пришла?

— Да, действительно, это маловероятно.

— Я пришла, он на меня взглянул: «Поднимай юбку». Я подумала: «В конце концов работа у меня такая».

— Это ты, скромница Юля?

— Так это ведь работа.

— Начертил бы для меня свою диаграмму пресловутой этики, Джефф.

— Поросячья у меня этика.

— Уж скорее лисья, Юля.

— Лисьи у меня повадки и лицо, а этика поросячья. Будем дальше выяснять, кто лучше знает О’Генри?

— Да, ты права, давай к делу вернемся.

— Так вот… «Поднимай юбку, — говорит Олег, — снимай колготки». «Какого черта?» — отвечаю. А он мне: «У нас чулки — обязательная часть дресс-кода». Открыл ящик стола и кинул мне упаковку. Потом посмотрел, в чем я хожу, и потребовал туфли на высоких каблуках, чтобы голень и изгиб бедра хорошо было видно.

— Извращенец. Бросай эту затею, правда.

— Нет, Саша, не брошу. Во-первых, я в «Распутье» и не такое видала, во-вторых, интересно, в-третьих, я буду дурой, если его не перехитрю.

— Ваше Лисичество…

— Именно — Ваше Лисичество. Королева лисиц. Знаешь, что лиса в Китае— это девушка-оборотень? И молчи. Морали не читай. Будем дальше расследовать.

— Хорошо. А планшет тебе зачем?

— Я думаю, он нам пригодится. Я, видишь ли, все, что творится в салоне, не запомню. А творится там много интересного. На планшет и снять можно.

— Слушай, да ты просто детектив.

— Ага, миссис Холмс, а также миссис Ватсон и мистер Хадсон — все в одном лице. Ладно, поехали.

— Куда?

— В «Распутье».

— Девочки плохо деньги одалживают.

— Да, что есть, то есть. Правда, они мне все должны. Я-то им одалживала. Но, боюсь, сразу не соберу.

— У меня случайно имеются деньги. Поехали, и туфли купим, и планшет.

— Ты что?

— Я не «что», а «кто».

— Саша…

— Спокойно, это моя затея.

— Я не могу.

— Можешь. Это реквизит.

— Сашка, я тебе потом отдам.

— Не надо.

— Тогда нет. Потом отдам.

— Хорошо. По нашим еврейским законам.

— А ты что, еврей?

— Частично.

— И когда?

— Потом. Через сто двадцать лет. Слово у нас такое.

— Через сто двадцать лет не буду. Сразу.

— Окей. Когда договоримся, тогда и отдашь.

«Никогда», — подумал я про себя.

— Поехали выбирать.

Через три часа у Юли были туфли и планшет. Достаточно сказать, что туфли она выбирала пятнадцать минут, а планшет — два часа. Так в мою жизнь вошли айпады. Я понял, что всерьез влюбился. И не в продукцию компании «Эппл».


Глава девятнадцатая

Вечером довез Юлю до «Ублюдков». Хозяин, очевидно, не обиделся, что его бывшая официантка перешла в разряд клиентки. Что было? Настраивали айпад. Скачали пару игрушек. Долго смеялись, когда выяснили, что популярная игра «Словомания» хорошо знает слова из блатного жаргона. Мы вместе тестировали Wi-Fi заведения и устанавливали новые программы. Перемывали косточки «Ковбой-авто». Я согласился считать мальчиков-менеджеров стукнутыми пыльным мешком, а девушек — излишне провинциальными. Контора паленая, начальник сумасшедший. Правда, безопасник дядя Жора — мужик вроде славный.

— О да, если что — обращайся к нему, — посоветовал я.

— А что, вы с ним знакомы?

— Да. Наш человек.

Правда, сам он об этом пока не знает. Надо сказать, чтобы не удивлялся.

— Больше сегодня ничего не было. Оформилась, истерику у шефа устроила, намеки отразила.

— А что, уже намекал?

— Еще бы. Как подружимся…

— Считаешь, ты долго сможешь делать вид, что вы не подружились?

— Какое-то время смогу.

— А потом?

— Скажу, что у меня дни не те.

— А потом, дорогая, беги.

— Дальше я идти не готова.

— Вот-вот. Может, все-таки бросишь?

— Ты уже в шестой раз за день это спрашиваешь. Я сейчас обижусь и прекращу с тобой общаться.

Все-таки юная девушка — это юная девушка, хоть и радистка Кэт. Все они так обижаются.

— Ладно, не обижайся.

— Ты позволил себе подумать, что я не справлюсь.

— Юля, ты редкая девушка, я таких не встречал. Я просто очень боюсь…

— А ты не бойся. Я еще всех вас, мужиков, посрамлю. И мужиков, и спецагентов.

— Но будь осторожна.

— Буду, буду.

— Что еще сегодня было?

— Притащил шеф какую-то побрякушку позолоченную, герб. Сказал, что заставит полировать.

— И чего?

— Большой герб, неудобный, с каменьями.

— Может, он в нем сбережения держит?

— «Ага, Шура, они золотые». Мне завтра пилу за подвязку засунуть?

Терпеть ненавижу, когда меня называют Шурой. И отсылка к «Золотому теленку» это никак не извиняет.

— А кто они? Там гири на гербе?

— Нет. Там три башни. Точнее, трехбашенный замок.

— Что за герб?

— Родного города, говорит.

— Погуглим?

— Давай.

«Гугл» выдавал довольно много разных гербов, ни один из которых Юле не понравился. Клайпеда — нет. Брацлав — нет.

— «Гугл» пока не на высоте.

— Там есть стратегические силы, — сказал я. — Смотри, сейчас будет фокус.

Я достал телефон и набрал номер. Через три гудка услышал чуть заикающийся голос Сашеньки Высоцкого.

— Сашенька, добрый вечер. Не оторвал?

— Нет, моншер. А в чем вопрос?

— Скажи, какие гербы российских или бывших советских городов с тремя башнями ты знаешь?

— Орел знаю. Три башни.

— Юля, подойдет тебе?

— Может, и подойдет. А что там еще, кроме трех башен?

— Там еще птица сидит.

— Какая птица? Не было никакой птицы, Сашка.

— Что же еще?

— В Белоруссии много было, — заметил Высоцкий. — Вот Могилев. Там рыцарь из ворот выходит.

— Юль, рыцарь был?

— Не было там рыцаря.

— В приграничье что-то было. На Брянщине необъятной. Мглин.

— «Городишко есть один. Называется он Мглин», — одновременно процитировали мы по обе стороны телефонных трубок.

— «Стоит ли Луги с Новоржевом?» — оптимистично заключила Юля.

Ладно мы с Сашенькой, заумные знатоки. Но откуда эта девушка столько знает? Алексей Константинович Толстой. А ведь действительно Мглин. Мои предки происходят из соседнего Почепа, и отношения между Мглином и Почепом всегда были как между Пизой и Флоренцией, только без войн. Да, будем смотреть, что во Мглине.


Глава двадцатая

Утро началось в полдвенадцатого. Я начал привыкать к безделью. Начинаю понимать тех, кто говорит, что безработица засасывает. Нет ни денег, ни самореализации, но чувство свободы фантастическое. Ты никому ничего не должен. Как бы совместить свободу и деньги?

В журнале «Форбс» себя не найдешь — решил искать работу. Правда, быстро понял: перспектив нет. Пора заняться расследованием.

Плюс Юля. Главное в любом детективе — отнюдь не поиски злодея, а взаимоотношения между ищущими…

Вечером получил отчет о прошедшем дне. Опасная там контора. Заеду-ка к Роберту. Позавтракал не в стиле убегающего клерка, а размеренно, выпил три чашки чая и отправился в Трубецкой переулок.

— Привет, привет! — поцеловала меня в щечку Светочка. — Тебе к Роберту? Он здесь.

— Здорово! — поднялся Роберт. — Представляешь, дядя Жора позвонил. Шеф велел ему пробить твою девицу. Та самая, которую ты пристраивать собирался?

— Она, — ответил я. — Многое рассказать может. И что, пробил?

— Да ничего. Учится.

— На кого?

— Как положено, на экономиста.

Почти все сотрудницы «Распутья», да и других столичных клубов, были юристами или экономистами. Генеральный директор сети веселых заведений договорился с ректором одного из коммерческих университетов и постоянным посетителем о том, что все девушки, у которых нет студенческого билета, будут в принудительном порядке зачислены в институт, причем за неуспеваемость их отсылали танцевать во второстепенные филиалы.

— Знает больше, чем экономист, — сказал я.

— И ты у нас много знаешь того, что не соответствует диплому по тяжелым атомным авариям.

— Роберт, почему? Об этом я и сейчас могу рассказать.

— Ага. И устроить можешь. Собственно, ты сам авария. Но думаю, что твой диплом про другое.

— Спрашиваешь!

Если бы я поинтересовался, Роберт честно ответил бы: это секрет.

Во время выпускного экзамена на военной кафедре меня спросили об одной важной детали баллистической ракеты.

— Это секретная информация, и я вам ничего не скажу, — отчеканил я.

Три седых генерала в комиссии сочувственно переглянулись, и я понял, что так пошутила уже половина курса, за что и получила четверки и звание лейтенанта запаса. Остальные схватили «отлично» и то же самое звание. Стоила ли полученная мной пятерка месяца напряженных занятий летом? Хотя я посетил картинную галерею в самоволку и вдобавок договорился, чтобы нашу роту вывели в Театр оперы и балета.

— Слушай, у меня к тебе просьба странная.

— Саш, с деньгами сейчас не очень.

Да, Роберт немного прижимист. Впрочем, он не врет. Вредные привычки. Знаю я их — длинноногие и симпатичные. Не смею осуждать, сам недалеко ушел.

— Другая просьба. Помнишь, у тебя был газовый пистолет? Кажется, вальтер.

— Смотри, салага, — улыбнулся Роберт.

Он сдвинул в сторону фальшпанель. За ней крепились футляры с оружием. Беретта, маузер, наган.

— Все настоящее?

— Стал бы я их тут хранить. Все газовое, копии, но в руках подержать приятно.

Вообще мы, штатские, обожаем держать оружие. А Роберт, конечно, капитан действующего резерва, но мы-то знаем, что на самом деле он программист и шифровальщик — и делает это лучше, чем стреляет из пистолета.

— А это что? — спросил я и выбрал изящный маленький пистолет с накладками из слоновой кости, который лежал на зеленом бархатном ложе футляра.

— Это дамский браунинг. В тридцатые годы — глубоко любимый разведчиками. Жемчужина коллекции, между прочим, — гордо заявил Роберт. — Ну ладно, дам подержать.

Он понял, что я нашел жемчужину и не успокоюсь, пока не возьму ее в руки. Ореховая рукоятка казалась живой. Появилось приятное чувство.

— Роберт, одолжи, очень надо. В свете всей истории я не чувствую себя в безопасности.

— А ты не…

— Не украду. Чтобы меня не убили, будешь меня защищать и охранять. Ты ведь заинтересован, чтобы ничего не случилось?

— Ладно, бери, только верни обязательно. Я к нему привязан.

Думаю, что о любой из шестнадцати оставшихся моделей Роберт сказал бы то же самое. Надеюсь, что я выбрал лучшее. И мне, и ему, и многим из тех, кто вырос в советское время, присуще привязываться к вещам сугубо из-за их красоты. Правда, в советское время вещи, подобные по ценности браунингу, обычно бывали — если бывали — у людей в единственном экземпляре, а у Роберта семнадцать штук. Барство, право.

Никогда не стрелял в человека, даже из газового. И даст бог, не придется.

Роберт тяжело вздохнул. Я поставил пистолет на предохранитель и спрятал в карман. Дамский браунинг заточен под скрытое ношение. Собственно, в тридцатые годы предполагалось, что скрываться он будет в сумочке или за подвязкой. Мы с Робертом попили чай, потрепались об общих знакомых, написали письмо девушкам в Гомель, где сообщили, что соскучились — и мы сами, и клуб «Распутье». Затем я поехал встречать Юлю.

В шесть вечера в машине стало светлее, несмотря на хмурый ноябрь, мрачные тучи и дождь со снегом. Все-таки Юлька — солнышко, маленькое[50], изящное солнышко.

— Ну как тебе сегодняшний рабочий день? — спросил я.

— Сложно. Честно скажу…

— Рассказывай, а то, может, беги? Мой приятель многие крупные компании консультирует — пристроим.

— Я сама решу, что мне делать. Знаешь, зачем меня этот урод заставил айпад покупать?

— Не-а, Юля, не знаю. И?..

— Представляешь, у него в конторе Wi-Fi.

— О, какая контора! Мы у себя в страховой только собирались Wi-Fi делать[51].

— Сашка, он в своем кабинете за стеной стеклянной секретаршу снимает на айфон и фото мне шлет с комментариями: вот так, ноги сдвинь, ноги раздвинь, нога на ногу, ногу согни, туфлей поболтай. В кукольника играет, думает, что я марионетка.

— Да уж, человека с более яркой индивидуальностью найти сложно.

— Ага, ему бы кто-то объяснил. Олег вообще не ведает, что у людей есть индивидуальность, особенно у женщин.

— Козлов много на этом свете.

— Успокойся, мужчин он тоже не уважает — думает, все вокруг него вращается.

— Юля, я правда опасаюсь. Ты работаешь у извращенца.

— Саш, мы знали об этом с самой первой секунды. Ты похож на моего папу. И на дядю Жору.

— Он-то при чем?

— С безопасностью у них поставлено хорошо, но странно. Похоже, у Олега есть охранники помимо дяди Жоры. Он, кстати, добрый. Сегодня спрашивал меня, откуда я, где родилась, кто родители, что в Москве делала.

— И что ты в Москве делала? Про «Распутье» рассказала?

— Что ты! Чистую правду говорила — что учусь на заочном, вечером официанткой работала. И ничего, кроме правды. А всю — перебьется. Он бы покопался, но, во-первых, не специалист, а во-вторых, слишком на моего папу похож — тоже военная косточка.

— А у тебя отец военный?

— Еще бы, подполковник. Кстати, дядя Жора говорит: «Уходи отсюда. Не советую». Папа бы не так сказал, а «запрещаю категорически». Это он меня в модели не пустил.

— Кстати, зря не пустил. Модельный мир многое потерял. Видел твои фото в «ВКонтакте» — прогулка с подругой.

— Подруги-модели у меня есть. Мы с девчонками от скуки тренировались, некоторые пробились. У нас, далеко от областного центра, в маленьком районном городке, делать нечего. Хорошо, что библиотека большая, с советских времен, родители покупали книги на всякий случай — как вложение денег. А я читала.

— Вижу.

— Осуждаешь?

— Нет, приветствую.

— Мне бы могилы раскапывать. Или котиков бить.

Я вздрогнул. Котиков бить — интернет осудит. Дошло до меня не сразу — снова Киплинг, «Баллада о трех котиколовах». Да, девушка существенно серьезнее меня. При слове «котик» я представляю себе нечто милое из интернета.

— Мне бы в милицию пойти.

— Нет там ничего интересного.

— Знаю. Но грустно, что не могу… Знаешь, как бывает? Чувствуешь себя персонажем голливудского фильма — аэроплан тридцатых годов, сверкающая медь…

— Ну да, — сказал я.

— И ты летишь с заглохшим пропеллером над потрясающе красивым озером. А внизу — конница противника, которая садит в тебя из винтовки. Но ты приземляешься на просеке в тихом лесу.

Она снова читает мысли. Я взял ее за руку.

— Ты за дорогой следи, а не руки распускай.

— Я только пожать хотел…

— Знаем мы вас, начинается с рукопожатия, а кончается…

— Юля, фу!

— Можно подумать, ты мне приватов не заказывал… Прости, пожалуйста, я сама согласилась, у меня к тебе претензий нет, было интересно.

— Повторим?

— Никогда и ни под каким видом.

— Тетенька, дайте воды, а то в животе так пусто, что аж ночевать негде.

— Всем вам, мужикам, одно надо, правильно мама говорит.

— Слушай маму.

— Ага, «девочка, играй в куклы, строй глазки». Да, я умею, но хочется, чтобы меня за другое ценили.

— То есть я за тобой ухаживаю, потому что ноги длинные? Я их навидался в стрип-клубе. Может, не в ногах дело?

— Спасибо тебе. Знаешь, как я мужиков проверяю?

— Как?

— Если в разговоре смотрят мне в глаза, а не на ноги, то, значит, ничего мужик, неплохой.

Я заставил себя посмотреть Юле в глаза.

— Ладно, иногда ты смотришь в глаза.

— Ты ведь знаешь, какие у тебя ноги. Извини.

— Извиняю. Сама горжусь. Раньше только в платьях и ходила. Теперь не сильно хочется, потому что заставляют.

— Юль, уходи ты оттуда, правда.

— Саша, я сейчас просто выйду из машины и пешком пойду. И пусть простужусь. Чего ты мной командуешь?

— Знаешь, потому что я мужчина.

— Это не основание.

— Логично. Потому что я тебя намного старше.

— Не так уж и намного. Тебе сколько?

— Тридцать восемь.

— Да? Я думала, тридцать три — тридцать пять.

— Спасибо за комплимент. А тебе?

— У женщин об этом не спрашивают.

— Юль, ты еще не женщина. Ты еще девушка. В твоем возрасте надо этим гордиться.

— Правда хочешь об этом узнать?

— Хочу.

— А сколько бы ты мне дал?

Выглядела Юля очень свежо. Но образование, взгляд…

— Ну, не хочу говорить.

— Не хочешь говорить — напиши на бумажке.

— Руки заняты.

— Сам виноват, тогда не скажу.

— Ладно, двадцать один.

— Теперь я точно выйду и пойду пешком. Ты меня только что оскорбил в лучших чувствах.

— Юля, прости. Сколько же тебе?

— А ты свой возраст на два подели.

— Сколько?

— Девятнадцать. Да, Саша, третий курс. Да, девятнадцать. Я школу закончила в шестнадцать лет. А что, я старше выгляжу?

— Нет, еще моложе. Я просто привык по начитанности оценивать. А ты подозрительно много знаешь.

— Раньше «слишком много знаешь» говорили о девушках, у которых было слишком много поклонников. А вообще да, мужчин я люблю.

— И поэтому в «Распутье» пошла?

— Нет, не поэтому. Оттуда я ни с кем не уезжала. Нельзя там ни в кого влюбиться. Уж прости.

— Не за что. Мы ведь друзья.

Я, конечно, ни на что не рассчитывал, но услышать об этом было неприятно.

Мы въехали в Красногорск.

— Ну что, посидим?

Пусть меня в очередной раз поставили на место, но отказаться от общения было сложно.

— Давай, только недолго, а то мне на работу с утра. С утра, в такую рань…

— В такую дрянь, — уже привычно хором закончили мы. На этот раз — из Высоцкого.

Мы снова отправились в «Ублюдки».

— Зима, холодно. Хочется пива, — сказала Юля и заказала себе светлое.

— Если зима, то лучше темного чешского. Темные сорта как раз и пьются зимой, в мороз. Недаром самая знаменитая чешская пивоварня «У Флеку» выпускает темное, плотное, бархатистое пиво, особенно приятное в легкий морозец среднеевропейской зимы.

— Жалко, тут только ирландское.

— А ты какое хотела?

— Угадай.

Не буду, и так пару раз промахнулся.

— Я бы предпочел бельгийское. Представляешь, целая страна, где пивная культура вместо винной: и бутылки, и по бокалам с тонкой ножкой разливают, и даже есть пиво в виде шампанского, его на Новый год подают и пробкой хлопают.

— В этот раз ты угадал.

— Ладно, в следующий раз пойдем в центр, в прекрасное место «Келья», там аутентичное бельгийское пиво.

— Договорились, будем отмечать там. А пока хватит и «Гиннесса».

Мы посидели немножко, посмотрели на ту же стайку девочек, игравших в странную карточную игру наподобие «Пьяницы» нашего детства, когда не надо было брать номиналов то одной, то другой карты.

— Слушай, а как они в карты в баре играют? — спросила Юля.

— А ты посмотри, там не карты, а какой-то напечатанный заменитель. Сейчас много таких игр пошло. Вроде карты, а вроде и нет. И в приличных местах играть можно. Из Европы идет. У них как кризис — сразу продажи настольных игр до небес возрастают.

— Логично. Сейчас в наш клуб тоже поток пошел, — ответила Юля.

— Кого? Клиентов?

— Да все больше девушек. Как секретарей увольняют — очередная волна, на собеседования в «Распутье» хвост стоит. А когда казино закрыли, так очередь на квартал, по-моему, выстраивалась. И все красавицы.

— Все, хватит про «Распутье», ты практически частный детектив, секретный агент.

— Непонятно только, что потом делать.

— Юль, я тебе честно скажу, у меня сейчас проблемы. Обещать ничего не могу, но какую-нибудь работу найду. Друзья пока остались. Давай не будем об этом.

— Ладно, хоть и не поздно, проводи меня домой, мне, в отличие от тебя, вставать завтра рано. И собаку надо выгуливать.

— Ну пошли.

Въезд во двор загораживала неаккуратно припаркованная фура. Многие из них имели привычку отстаиваться в районах, прилегающих к МКАДу, перед дальним ночным путешествием.

— Ой, забыла тебе сказать. Помнишь ту фуру, под которую мы с тобой в Долгопрудном чуть не попали?

— Еще бы не помнить!

— Я, может, конечно, ошибаюсь, они все похожи, но, кажется, она стоит в нашем дворе.

— Здесь? Эта красная, а та была обычная грязно-белая.

— Нет, во дворе «Ковбой-авто».

— И давно?

— Второй день уже.

— А зачем?

— Извини, чего не знаю, того не знаю. Но тревожно.

— Да. Кстати, мне завтра в суд по делу Долгопрудного. В свидетели пойдешь?

— Не люблю я судов. Во сколько?

— Рано утром.

— Ладно, завтра как раз шефа до обеда не будет. Я напишу дяде Жоре, он у нас еще за административного директора немножко.

— Да я утром сам за тобой приеду.

— Рыцарь, как есть рыцарь.

С этими словами я получил дружеский поцелуй в щечку, опять только в щечку, и вечер для меня закончился.


Глава двадцать первая

Я встал раньше обычного. Мой маршрут напоминал сновидение безумного химика, в которых фигурировал атом с электроном, заброшенным на высокие орбитали. Останкино, Красногорск, обратно в Останкино. Надо проскочить по потоку.

Юля была недовольна.

— Если бы я знала, что те, кто будет свидетелями, приговариваются к такому раннему вставанию, то обходила бы все преступления стороной. Мне начинает казаться, что работа в стрип-клубе была не так плоха.

— Мы с тобой это уже отмечали.

— Я в другом смысле. Впрочем, денег тоже не хватает.

— Да.

Я понимал. Для девятнадцатилетней девочки возможность зарабатывать столько же, сколько в среднем получает тридцатипятилетний директор департамента в крупной компании, — весьма и весьма мотивирующий фактор. Ничего не поделаешь.

Мы добрались до здания суда. Без пяти девять, судьи еще не пришли. В коридоре скучал высокий и красивый мужик.

— Ни хрена у него джинсики, — ткнула меня в бок Юля. — Хочу такие же.

— Ладно, мой юный друг, я тебе куплю.

— Не от тебя хочу, я сама на них заработаю. Рано или поздно. Ты знаешь, что это?

— «Джаст Кавалли», кажется.

— Ну да, тридцать штук, между прочим, стоят.

Я присвистнул. Ну, тридцать не тридцать, а пятьсот евро они стоят. Мужчину в свитере из чистого кашемира я не опознал.

— Здесь административное разбирательство? — спросили мы.

— Я свидетельствую, — грубым голосом ответил он.

Это старший лейтенант ГАИ. С опозданием минут на пятнадцать появились две дамы-судьи. Судя по диалогу, вчера они пересматривали знаменитый фильм Озона.

— Слушай, мне героиня Фанни Ардан больше нравится.

— Да, Фанни — это Фанни, а Изабель Юппер кажется тихой скромницей, но на самом деле…

Присмотрелся. Господи. Одной из двух подруг оказалась моя соседка по этажу. Когда собирался бросить карьеру ученого и пойти работать в корпорацию, я подтягивал знания по истории и обществоведению ее старшего сына. Лет через десять она спросила, не могу ли помочь младшей дочке. Я вежливо отказался. Корпоративная зарплата позволяла мне надолго забыть о частных уроках. Как бы не пришлось пожалеть о тогдашнем отказе — оказалось, что судить меня будет именно она, моя соседка по этажу…

— Заходите.

Она скрылась в судейской комнате и через три минуты появилась оттуда уже в мантии.

— Здравствуйте!

— Расскажите, как было дело.

Мой адвокат задал вопросы мне и Юле. Последним в очереди был тот высокий, хорошо одетый гаишник.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Старший лейтенант Николай Сергеевич Ефимов, — четко произнес свидетель.

Как интересно. Николай Сергеевич Ефимов… И похож — рост, ширина плеч, цвет волос. Получается, лишить меня прав пытается сын моего бывшего шефа. Совпадение? Не думаю.

— Итак, как было дело?

— Я нес службу согласно инструкции, по направлению Лихачевского шоссе, контролировал исполнение правил дорожного движения. В четырнадцать часов двадцать минут заметил джип, госномер такой-то, который выехал на встречную полосу. Я сделал видеозапись происходящего и остановил водителя.

— У вас есть вопросы к свидетелю?

— Да, — ответил я. — Вы же видели, мое нарушение было вынужденным. Я уходил от фуры, начавшей смещаться влево.

— Там не было никакой фуры.

— Что значит «не было»? Она была.

— Ваша честь, запишите в протоколе: я никакой фуры не видел.

— Еще вопросы есть? Ну что же, я выслушала ваши показания, свидетельницы, мнение адвоката и свидетеля от ГАИ. Прошу подождать. Я удаляюсь в судейскую комнату, чтобы написать приговор.

Чувствую, не спасет меня давнее знакомство.

— Я вам еще нужен? — спросил Николай Ефимов.

— Мне нужен только ответчик.

— Ну я поехал!

С грацией быка на корриде старший лейтенант Ефимов устремился к выходу.

«Да, — подумал я, — с правами можно попрощаться».

— А вот интересно, — сказала Юля, — на какой машине приехал? Спорим, что не ниже «пятерки» БМВ?

— Ставлю на «шестую» или «восьмую» «Ауди». Давай посмотрим. Помнится, был я доцентом, преподавал в очень дорогом вузе в конце девяностых. И в буфете услышал разговор двух юношей лет восемнадцати: «Пятерка» и «семерка» — это круто, а «шестерка» и «восьмерка» — полный отстой». Я водил тогда шестую модель «Жигулей» и не сразу понял, что «пятерка» и «семерка» — это серия «БМВ», а «шестерка» и «восьмерка» — «Ауди». Да, таково было сознание советских граждан.

— И граждан антисоветских. — Юля устремилась к окну. — Во что он, интересно, сядет?

— Ух ты, черт!

Николай Ефимов подошел к моей машине, подергал за ручку. У нас что, гаишники теперь угонщиками подрабатывают? Раздался гудок. Мы переместили взор. В проезде стоял автомобиль, как две капли воды похожий на мой. Свидетель, точнее лжесвидетель, отошел от моей машины, обошел сигналивший ему автомобиль и сел в него, открыв правую дверцу. Неведомый водитель умчал его навстречу новым трудовым подвигам.

— Да, ну и совпадение, — сказала Юля.

Я промолчал. Совпадений в моей жизни в последнее время было больше, чем нужно.

Дверь судебной комнаты открылась, и секретарь пригласила нас. Интересно, пять минут, и приговор уже готов, а ведь занимает он две с лишним страницы. Эх, говорили мне, что их заранее пишут, а я не верил. После вступления последовали определения. Показания свидетельницы Юлии Серебряковой считать необъективными, продиктованными желанием помочь ответчику Лекареву уйти от ответственности. У суда нет оснований не доверять показаниям сотрудника ГАИ. Лишить права управления ТС сроком на четыре месяца.

— Но позвольте, Оксана Игоревна, — я вспомнил, как зовут судью, — ведь я ни в чем не виновен. За что лишать меня прав на целых четыре месяца?

— Я вижу, — ответила Оксана. — Было бы за что — было бы шесть месяцев, а так — четыре. В течение пяти дней вы должны сдать водительское удостоверение в ГАИ, также вы можете обжаловать приговор в районном суде.

— Обязательно обжалую, но боюсь, что правосудия мне не сыскать.

Ладно, пока у меня еще есть возможность, буду водить.


Глава двадцать вторая

Юля активно пользовалась возможностями айпада. Мне на мобильный стали приходить фотографии из кабинета Олега. Интересно, что за пять часов там побывало четверо коллег из разных страховых компаний. Объем бизнеса автосалона не предполагал наличия таких интенсивных контактов со страховыми. Следовательно, дела их мутные. Из нашей компании никто не приходил. Кстати, пару раз Юля присылала мне фото внутренней части своих бедер, туго обтянутых чулками. Судя по всему, случайно отправляла то, что требовал от нее Олег. Или просто издевалась, с нее станется.

Несмотря на то что некоторых я опознал, никаких новых зацепок не появлялось. Ну работают, бизнес ведут.

Через полчаса пришло СМС от Юли: «Мне поручено заказать столик в баре «Свисс-отеля» на двоих». Ясно: надо узнать, с кем встречается Олег. Но мало ли? При такой секретарше я ни на какие свидания не пошел бы. «Свисс-отель» — известное место, где находится один из первых высотных баров столицы. Оттуда открывается лучший вид на город, лучше даже, чем с Останкинской башни, круговой обзор. С высоты можно увидеть улицы, проспекты, мостики через Москву-реку и Яузу — все, что я исходил школьником и студентом.

Интересно, пока учился в аспирантуре и работал доцентом, я не забывал ходить пешком и гулять с девушками. А чем выше поднимался по корпоративной лестнице, тем меньше высовывал нос на улицу, даже в мае. Может, в корпорациях душа перестает цвести?

Итак, задача — проследить. Как это сделать? Позвонить и заказать столик? Но ресторан круглый — не факт, что я их увижу. Пробраться и устроиться на халяву? Начиная с восьми вечера ресторан заполняется почти что полностью, можно и не попасть.

Что делать? Попробую сесть за стойкой бара.

Через час пришло СМС от Юли: «Олег выехал». «Окей, если хочешь, приезжай ко мне на «Павелецкую»» — «Да нет, я, пожалуй, поеду сегодня домой, надо выспаться, а ты мне потом позвони и расскажи».

Я отправился на станцию метро «Павелецкая». Оттуда минут десять пешком до комплекса, который называют в народе «Красные карандаши». Его самая высокая часть — «Свисс-отель». Знаменитый бар — наверху.

В холле отеля я заказал кофе. Минут через двадцать мимо прошел Олег. Меня он не заметил.

Часы сейчас бы пригодились. Созерцание секундной стрелки, которая идет по кругу, успокаивает. С отслеживанием времени по мобильнику получается хуже. Когда прошло полчаса, я расплатился за кофе и отправился к лифту. Специальная кнопка бара, полмарша по лестнице — и вот он, барьер на пути к заведению: милая хостес, которая может обернуться саблезубым тигром.

— Здравствуйте, вы заказывали столик?

— Знаете, нет, но я недолго, коктейльчик выпить, у меня полчасика перед тусовкой.

Одет я сегодня более чем прилично. Коричневые тяжелые ботинки от Джона Лобба, и не важно, что купил я их на распродаже, джинсы от «Зенья», кашемировый верх. Похож на гуляку, который собрался провести бурную, насыщенную разного рода приключениями ночь. Судя по виду, какой-нибудь топ из чего-нибудь творческого. Реклама или маркетинг.

— Вы знаете, столиков нет.

— А за барной стойкой?

— Сейчас найти можем, но с девяти и за стойкой резервы.

Бар отличался популярностью.

— Да мне на часок, сами понимаете. Буду благодарен.

В крутых заведениях Москвы до сих пор существует неистребимая советская привычка подносить швейцарам.

— Хорошо, я вас провожу.

Бывал я в этом заведении часто и хорошо в нем ориентировался. И обожал открывавшиеся отсюда виды. Но сегодня согласился.

— Проводите, пожалуйста.

Ссориться с хостес не надо. Если Олег приходит сюда часто, дружба с ней может пригодиться. Девушка повела меня к бару, расположенному в центре огромной круглой террасы.

— Видите? Места еще есть, выбирайте. Только учтите, что к девяти придется…

— Я раньше уйду, успокойтесь. Можно пока прогуляюсь, место подберу, видами полюбуюсь? Давненько я у вас тут не бывал, — повторил я фразу Шарапова.

— Полюбуйтесь.

К счастью, у меня не шараповские сто рублей на чашечку кофе. Смогу продержаться на позиции дольше. Я обошел зал. А вот и Олег, сидит пока один. Кстати, хорошо, что сейчас ноябрь, темнеет рано. В стекле, кроме сверкающего огнями города, можно увидеть отдаленные силуэты собеседников. Это не избавит меня от прямых взглядов насовсем, но поможет смотреть на них меньше.

Я заказал себе бокал свежевыжатого сока. Жаль без мартини, я за рулем. Потом еще один. Периодически смотрел на окно. Вот тот, кого я жду. Фигура знакомая. Сергей Геннадьевич Ефимов, вице-президент, руководитель коммерческого блока страховой группы «Златоглавая». Прошу любить и жаловать.

Пара заказала графин с чем-то похожим на виски. Закуски особой им не подали, — так, блюдце со всякой мелочью, разговор обещал быть коротким. Чем-то они похожи: красивые, высокие, стройные, светловолосые. Я ощутил укол зависти. А Олегу, интересно, сколько? Мой ровесник, разница лет двадцать у них, может, и меньше, но все равно оба выглядят лучше, чем я.

Переговоры продолжались сравнительно недолго. Пару раз за встречу то один, то второй собирались вставать. Наконец Ефимов подозвал официантку, что-то сказал ей, затем пожал Олегу руку, и тот направился к гардеробу.

Я платил за сок сразу — никому не должен. Положил на стойку триста рублей чаевых, поблагодарил и направился к выходу вслед за Олегом. Зачем я это сделал, сам не понимаю. Бред. Но…

Когда я вышел к гардеробу, Олега не было. Однако его щегольское кашемировое пальто болотного цвета с гранитного цвета пуговицами висело на крючке. Я направился в единственное место, где он мог находиться, — мужской туалет, расположенный рядом с гардеробом. В нем пахло цветочной отдушкой и свежевыглаженными одноразовыми полотенцами. Марку «Свисс-отель» держал. Ручка одной из кабинок была в положении «занято», другой — «открыто». Я сунулся в открытую и аккуратно прикрыл дверь. Из второй кабинки доносился приглушенный стенами голос Олега.

— Представляешь, старый хрен требует полной отчетности. Зачем, что его насторожило? Чувствую, долго придется разбираться… Ты со своей самодеятельностью отличный канал порушил. Давай пересечемся, обсудим, какие цифры рисовать.

Хорошо, что я начал слежку. Появился неплохой шанс нарыть, с кем встречается Олег. Когда он вышел, я приоткрыл дверь туалета. Мне не повезло. Вместо того чтобы спокойно принять пальто и положить на стойку скромную мзду, Олег принялся любезничать с гардеробщицей — голубые глаза и каштановые волосы. Странное сочетание…

Пока он там, выйти я не могу. Пройти вперед? Тоже нет. Я продолжал наблюдать.

Наконец Олег взял пальто и вышел. Теперь тридцать секунд, чтобы никто ничего не заподозрил, — и за ним. И тут к туалету направился гость. Мне потребовалось секунд пять, чтобы понять, что это Сергей Геннадьевич Ефимов. Я прошел в кабинку и закрылся. Через некоторое время звуки, раздающиеся со стороны стены с писсуарами, убедили меня в том, что он просто зашел отлить.

Дабы не столкнуться с ним, я решил задержаться и сосчитать от сорока до одного. Обратный счет почему-то выходит размереннее, чем прямой. Сорок, тридцать девять, тридцать восемь… Итак, один. Я приоткрыл дверь. Черт, Ефимов прихорашивался у зеркала. То так, то сяк. Потом я увидел, что он достал из кармана пудреницу и чуть припудрил морщины. На свидание, что ли, собрался? Или за гардеробщицей ухаживать будет?

Очевидно, у меня вырвался какой-то недоуменный возглас. Сергей Геннадьевич обернулся и увидел меня. Или, может, просто заметил в зеркале.

— Саша? Ты что тут делаешь?

— Поужинать заехал, Сергей Геннадьевич.

— Ты себе до сих пор это позволить можешь?

Кажется, в голосе Ефимова слышалось удивление. Как же, лишили мужика всех денег, а он в «Свисс-бар» ходит. На его лице читалось: «А может, Саша действительно ворует? Тогда мы зря его подставили. Где моя доля?»

— Что ты тут делаешь? — спросил он еще раз.

— Коктейль зашел выпить. А вы что тут делаете?

Намек понятный: цены в баре приемлемые, но неразумные. Сергей Геннадьевич славился экономностью и не должен был посещать это место по определению.

Помнится, сотрудники обсуждали, как он разговаривал со своей женой о выборе стройматериалов для дачи, и сравнивали его с Плюшкиным.

— Это я тебя спрашиваю: что ты тут делаешь?

— А что? Уволенным из страхования нельзя в бар зайти?

— В этот? Дороговато будет.

— Наследство получил.

— От кого?

— От шестиюродного дедушки-пирата. Какое вам дело?

— Мне — никакого. Катись отсюда, козел.

Оставаться смысла не имело, Олега я упустил. А смотреть, как жует Ефимов, радости не было. Я спустился с тридцать первого этажа и поехал домой.


Глава двадцать третья

Я завел будильник на семь тридцать — новости из «ковбойской» конторы могут появиться в любой момент. Первый звонок раздался в девять тридцать.

— Ни от чего не отрываю? — Хорошо поставленный голос Юли тонко проникал в сознание, делая присутствие девушки почти что ощутимым.

— Только от завтрака, — улыбнулся я.

— Вот негодяй, а я вынуждена из-за тебя в шесть утра вставать. Испортил ты мне режим.

— Ну да, если ты считаешь, что пример идеального режима — в «Распутье», когда ты работаешь три ночи подряд, света белого не видя, то да, конечно, испортил. Ладно, кто старое помянет, тому глаз вон, а кто вспомнит — тому два.

— Мне глаза жалко. И свои, и твои. Они у тебя, между прочим, красивые.

— Юля, ты сделала мне комплимент.

— Ой, больше не буду, случайно получилось. Слушай, я чего звоню…

— Помощь нужна?

— Нет, пока все нормально. Получила от шефа задание сделать копию его расчетов. Чтобы срочно, секретно, никому и никогда… Ты меня понял.

— А в чем тогда вопрос?

— Дядя Жора куда-то исчез. Сказали, у него на даче что-то случилось.

— Откуда у него дача? Он же совсем недавно в Москву приехал.

— Кажется, жена в Подмосковье купила. Или раньше была. Ты действительно думаешь, что мне делать больше нечего, кроме как в дяди-Жориных семейных делах копаться? Я сейчас и за двором слежу, и вообще мне не нравится, что нет его. Как бы чего не случилось…

— Может, совпадение? Все бывает.

— Не знаю, не знаю. Кстати, я во дворе фуру вижу. Похоже, ту самую. Слишком много совпадений…

— Давай все-таки исходить из того соображения, что фуры разные. Иначе совсем страшно получается.

У меня зажегся красный свет — кажется, Юльку надо немедленно вытаскивать.

— Юль, в очередной раз предлагаю тебе…

— Пошел на…

Далее следовало не одно слово, как можно было бы предположить, а комбинация. За потоком цитат, которые она регулярно произносила, я забыл, что девушки в наше время пользуются и менее возвышенными сочетаниями слов.

— Ладно, пошла копировать. Саша, предчувствие у меня. Женское… Сегодня что-то будет.

Самое ужасное, что у меня тоже предчувствие. Поеду-ка я на Варшавку, самое время.

Я наскоро оделся, натянул поверх джинсов свежеприобретенную в Берлине кофточку на случай, если придется долго гулять. Две кнопки застегнул — горло закрыл. Надел кожаную куртку, которая, как мне хотелось думать, делала меня похожим на летчика, и стартовал.

Кажется, не зря торопился. Спустя час толкания в московских пробках, когда до Варшавки еще оставалось минут тридцать, позвонила Юля.

— Я все еще не отвлекаю?

— Нет.

— Мне очень тревожно.

— Что случилось?

— Знаешь, во двор только что въехал твой джип — один в один, и цвет, и все остальное.

— Но он не мой.

— Надеюсь, ты не здесь?

— Нет.

Я не стал говорить, что я на пути к «здесь» и скоро буду.

— Оттуда мужик вышел. Странный. Чем-то на тебя похож — невысокий, черноволосый, удивительно неприятный.

— Ну спасибо, дорогая. Удивительно неприятный, на меня похож…

— Прости, я не в том смысле. В нем что-то необъяснимое. Одет дорого, но как-то не по-московски, что ли. Чуть ярковато. При этом все вещи — не прошлых сезонов, как у тебя, а последние модели. Но общее впечатление — чуть ярче, чем надо. С первого взгляда — кавказец из какого-то, как теперь говорят, «силового бизнеса». Но не криминальный авторитет, нет, я таких навидалась в клубе. И что-то странное в лице есть. Не красив совсем, но энергия — так и бьет. И при этом — никакого воспитания. Сразу показывает, кто есть кто. Ужас. Увидел меня сейчас в углу, зажал и спросил: «Ты кто? Новая секретарша Олега?» — и руку на бедро. Еле увернулась. Сказал: «Еще увидимся».

— Акцента нет?

— Нет, но будто не говорит, а поет.

А может, кавказец? Характерное для кавказских языков красивое произношение, которое может показаться тонкому слуху певучим.

— Юль, надо эвакуироваться.

— Ни за что.

— Ладно, я еду к тебе.

— Не вздумай!

— Нет, Юль, я приеду.

— Не надо. Хотя, если ты будешь рядом, мне будет спокойнее.

Лед тронулся.

— Ты когда приедешь?

— Минут через десять.

— Ты что, тут рядом был?

— Да, к тебе ехал.

— Не просила, но спасибо. Приезжай, мне будет спокойнее. — повторила она.

Я прибавил газу. Загоревшийся утром красный свет почти ослеплял, у «Ковбой-авто» мне надо быть как можно быстрее. Доехал минут за десять, но позвонила Юля часа через два.

— Ты здесь?

— Да.

— Срочно подгони машину к воротам, я выбегаю. Можешь?

— Конечно.

Я снял блокировку с правой двери и рванул к воротам. Мы с Юлей оказались у ворот одновременно. Почему-то на девушке была не ее обычная курточка, а широкое кашемировое пальто благородного болотного цвета. Оно доходило ей практически до щиколоток. На ногах — туфли на высоком каблуке, почти стриптизные. В руках Юлька держала сумочку и гроссбух в кожаном переплете.

— Что случилось?

— Срочно поехали!

Я нажал на газ.

— За нами погоня? Придется отстреливаться?

— Как бы не пришлось, Саш. По-моему, я во что-то серьезно вляпалась.

— Мы вляпались. И будем распутывать. Рассказывай. Чаю хочешь?

— Да, только давай положим на заднее сиденье сумку и тетрадь.

Юля повернулась, и пальто распахнулось. Мама родная. Не то чтобы в моей машине никогда не бывало обнаженных девушек, но голые девушки в широком мужском пальто сюда еще не садились. Юля перехватила мой взгляд и резко запахнула пальто.

— Если после этого необходимо на тебе жениться, то я готов.

— Ага, немедленно. Размечтался.

— Хоть сейчас в загс, паспорт с собой?

— Да. Сумочку я унесла.

— Едем в загс?

— Нет, в загс мы не едем. Первым делом нужно прикрыться, иначе… — Юля постаралась сесть поудобнее, пола пальто завернулась, я скосил глаза, ожидая увидеть идеальной формы бедро. Раз уж сама судьба дает мне такой шанс, грех не воспользоваться.

Бедро я увидел, на нем расползался гигантский, вполовину его, синяк, похожий на паука.

— Тебя били?

— Нет, я сама. Иначе не отделаться было.

— Юля, что случилось? Может, немедленно в милицию?

— Чем нам поможет твоя милиция?

— Рассказывай.

— А что? Пошел этот недокавказец к Олегу в кабинет, тот звонит: «Чай сделай». Я приготовила, беру поднос, захожу, а Олег прямо с порога: «Юля, какого хрена, я ведь тебе говорил при найме — ходи в чулках». Отвечаю: «Я вашим гостям не нанималась подавать». «Этому нанималась. Так что давай. Кстати, у нас с тобой так ничего и не было, а пора». — «Что, при нем?» — «С ним». «Это в контракт не входит», — отвечаю. А он: «Мне плевать. Либо немедленно соглашаешься, либо я тебя уволю. Только учти, просто так ты не уйдешь. Мы протокол составим со службой безопасности, что ты у нас информацию выкрасть пыталась. Волчий билет выпишем — ни в одну компанию не возьмут. А к ментам пойдешь — ноги могут случайно сломаться, пожалела бы, они тебя, как волка, кормят. Жду через пять минут».

— И что ты?

— Я поняла, что легко не уйду, разделась — в контракт входит, тем более что подразнить его я и раньше собиралась. Потом на чердак. Помнишь, винтовая лестница ведет?

— Кажется, припоминаю. Из меня плохой детектив, я не умею зайти в комнату с закрытыми глазами, открыть их на тридцать секунд, закрыть снова и потом описать по памяти все, что там лежит.

— Я на эту лестницу поднялась и с размаху бедром ударилась, там держатель винтовой лестницы, как шест в стриптизе. А ты знаешь, у нас всех девочек танцевать учат. И начинающую стриптизершу от опытной можно отличить по простой вещи — по синякам на бедре. За них штрафуют. Я поднялась и приложилась со всей силы и, по-моему, слегка перестаралась. И на всякий случай тампон вставила. Вот, говорю, Олег, синяк, чулки разорвала, бежала требование выполнять. Он мне: «Иди прикройся, дура с окраины». А гость пропел: «Ничего, и так сойдет. Пусть ногу чем-нибудь перебинтует и приходит. Если дни неудачные, так и другие способы есть». После чего я тебе и позвонила.

Через главный вход не уйдешь, там Олег охране приказание отдал. Ладно дядя Жора сидел бы, а там два лба, ссылаться на дядю Жору бесполезно. У меня такое ощущение, что его для блезира взяли, а на самом деле охрана только Олегу и подчиняется.

— И как же ты?

— Как была. Через черный ход, личный путь Олега, который идет непосредственно во двор к его машине. Он только им и пользуется, и гардеробная его там. Вот и унесла пальтишко.

— Пальтишко славное, на пять тысяч долларов потянет. Посмотрим… Ух ты, «Лоро Пиано»! Да еще, подозреваю, из шерсти викуньи[52]. Это не пять, а все двадцать пять. Как с занюханного автосалона в промзоне на такое настричь можно было? Трофей хороший. Только продавать мы его не пойдем.

— Да уж.

— Поехали.

— Куда?

— Для начала в аптеку.

— А потом?

— Потом по магазинам.

— Саша!

— Юля, молчи, пожалуйста.

— Не буду.

К счастью, справа замаячила аптека. Я припарковался и побежал покупать мазь от синяков. После сцены, которую любой мальчишка счел бы эротической, на Юлином бедре оказалось три слоя мази и неумело наложенная повязка. Несколько следующих остановок прошли спокойно. Первая — «Дикая орхидея». Я сыграл роль пылкого влюбленного, которому хочется подарить даме своего сердца красивое белье. Впрочем, то, что я выбрал, вызвало у продавщицы вопрос: «Не слишком ли это консервативно?»

— Не слишком, — убедительно констатировал я.

Было ясно как божий день, что если я вернусь к Юле с каким-нибудь корсетом на проволочках, то список ее врагов за сегодняшний день удлинится.

Магазин «Джинсовая симфония» — в нем я молниеносно подобрал на глазок карденовские джинсы и свитерок «Скотч и сода».

В общем, часа через два Юля превратилась в современную модную девушку в дорогих джинсах. С размерами я промахнулся не сильно, чем тайно гордился.

— Надо же, ты в шопинге понимаешь…

— У тебя и фигура, и лицо классические, поэтому берем тебя в модели.

— Спасибо за комплимент. Что дальше делать будем?

— Эвакуироваться тебе надо. Они тебя в два счета раскусят. Тем более…

Юля подала кожаную папку.

— Да, тем более я документы у них утащила. Давай посмотрим, что там.

— Подожди, а как ты это сделала?

— Элементарно, Ватсон. Пошла копии снимать. Я же секретарша. Была.

— Да, но в твоих руках оригиналы.

— В том-то и дело. Копий сколько угодно можно наделать, я и на айпад отщелкать могла. А оригинал от руки написан.

Да, бесспорное доказательство. Но доказательство чего? Я открыл гроссбух.

Не сразу, но понял. Проценты, которые выплачивают страховые компании за продажу полисов ОСАГО, строго регламентированы законом: не больше двадцати. Но посредникам продавать по такой цене невыгодно, вот они и вымогают у страховых тридцать, сорок, а бывает, и пятьдесят процентов. Кое-что откатывают обратно директорам по продажам. Передо мной — книга откатов.

— Так, — сказал я Юле, — вечер перестает быть томным. Надо нам отсюда убираться. Не хочу, чтобы ты сейчас в городе оставалась, совсем-совсем не хочу.

— Да ну, прекрати! Сексуальный костюмчик на роскошное пальто поменяла.

— Во-первых, за «роскошное пальто» они на тебя и заяву накатать могут. А во-вторых, чувствую, что тебе надо спасаться. У тебя где дом?

— Я же сказала, в Калужской области.

— А точнее?

— Какая тебе разница?

— Нам нужно сейчас же туда ехать.

— Сашка, с тобой я туда не поеду.

— Не со мной, найдем способ, кто тебя туда отвезет.

— Саша, прекрати, у меня собака здесь, дела, денег нет, за квартиру надо отдавать.

— Этот вопросы мы решим. Ты откуда?

— Господи, какой же ты зануда настырный! Я из Козельска. Ну что, говорит тебе это о чем-нибудь?

— Да, говорит, как и любому, кто в школе хоть как-то учился. Злой город.

— Да, конечно, про злой город знают все, точнее — все должны знать. Семь недель сопротивлялись Батыю. Интересно, с чего бы это?

— Могу тебе сказать, я, когда наукой занимался, видел статью, там был построен граф[53]торговых связей между российскими городами. Так вот, Козельск занимал то ли третье, то ли четвертое место сверху. На самом деле Козельск представлял из себя очень древний перекресток торговых путей, хорошо укрепленный, и взять его было действительно непросто.

— Какой такой граф? Титулы-то тут при чем?

Наконец я нашел то, чего Юлька не знает.

— Это математическая конструкция такая, которая описывает способ связей между различными объектами.

— Интересно. Расскажешь?

— Подружимся — расскажу.

— Шантаж!

— Именно он, старый добрый шантаж. Так что в Козельск, в ракетную армию.

— «Дедушка Мороз, ты действительно существуешь?» — «Да, мальчик, — сказал Дед Мороз. — Ты узнал, что я существую, и я должен тебя убить». Откуда ты знаешь про ракетную армию[54]?

— Ты что, Юля, из контрразведки?

— Нет, но все-таки — откуда ты о ней знаешь?

— Во-первых, сведения открытые. Если не лениться искать, конечно. Во-вторых, я офицер-ракетчик. Правда, тридцать дней сборов прошли у меня в глухом хулиганстве. Мои сокурсники отрывались еще пуще. Один их них, отправившись в ночную самоволку за водкой, не смог залезть обратно, поскольку бутылки в руках мешали ему подтягиваться. В итоге он скоренько пробежался вдоль фасада и, увидев в одном из окон темный силуэт, обратился к нему: «Мужик, водку подержи, пока не застукали». Удачно попал на заместителя начальника училища по воспитательной работе. Короче говоря, я в курсе того, что в Козельске находится ракетная дивизия, в которую недавно стали поступать ракеты «ЯРС»[55].

— Мне точно тебя придется убить. Этого даже американские шпионы не знают.

— К американским шпионам раньше очередь стояла — продавать такие секреты. Нынче, кажется, не стоит. Так что отправим тебя под защиту всех ракетно-космических войск страны. Отец — военный?

— Типа.

— Отлично, в случае чего спрячешься в бункере. А отвезет тебя туда, пожалуй, Роберт.

— А кто такой Роберт?

— Здрасьте, ты не знаешь?

— Нет.

— Мы с ним часто заходили в «Распутье», светловолосый гигант, рожа у него красная, ну, не рожа, а лицо.

— Как у кэбмена, в багровых тонах[56]?

Поражает меня Юлькино умение цитировать к месту.

— Как у кэбмена.

Я набрал телефон Роберта — временно недоступен. Куда он делся? Сейчас его секретарше позвоню.

— Светик, не знаешь, куда наш Роберт подевался? По девушкам, что ли, пошел?

— Хуже, на охоту уехал. Он в каких-нибудь дебрях, не дозвонишься. Можешь, кстати, мне на служебный перезвонить?

— А у тебя служебный появился?

— Да, мы с Робертом вчера хороший гонорар получили, и он от щедрот завел в конторе служебный мобильный и торжественно его мне вручил, так что будем использовать.

Света продиктовала телефон.

— Сейчас перезвоню, красавица.

Я набрал номер. Гудки, гудки…

Потом трубку взяли, и послышался раздраженный голос Светланы:

— Не надо сюда звонить. Мы не обсуждаем вопросы наблюдения за нашими клиентами и никакого наблюдения не ведем.

Трубку положили. Я несколько оторопел. Что это? Набрал личный Светин номер.

— Светик, привет. Ты зачем меня сейчас по телефону матом обругала?

— В смысле?

— Я набрал твой служебный номер и услышал от тебя мерзкую тираду о том, что вы за мной не следите и комментариев по слежке не даете. Что это?

— Это ты был?

— Да. А что?

— Твою мать!

Иногда Света может сказать и не такое.

— Что случилось?

— Сашка, не хочу пугать, но, судя по всему, твой номер стоит на прослушке. Нам пришел заказ на распечатку с него всех телефонных соединений. Ну, мы, естественно, заказик к своим людям пристроили.

На самом деле сотрудникам телекоммуникационных операторов строжайше запрещено передавать посторонним лицам информацию о деловых переговорах. Это делается только по запросу суда. Но у хорошего частного детектива всегда есть информаторы, которые за сравнительно умеренное вознаграждение могут добыть распечатки.

— Я увидела номер, у меня ты определяешься как Сашка, но в том аппарате — нет. Была уверена, что тот, за кем мы наблюдаем, скандал устраивает. Собственно говоря, так и есть.

— А по чьему заказу?

— Сейчас посмотрю. Георгий Жолобов.

— Дядя Жора, что ли?

— Ты его тоже знаешь?

— Робертов приятель, дядя Жора. Странная история. Будем разбираться. Светик, позвоню чуть попозже.

Я набрал номер отставного полковника.

— Георгий, здравствуйте. Это Саша Лекарев говорит. Помните такого?

— Конечно, помню. Что случилось?

— Вы заказ у Роберта на прослушивание разговоров размещали?

— Ты-то откуда знаешь? Роберт протрепался?

— Узнал случайно.

— Стандартная проверка. Шефу что-то надо было пробить. А почему ты спрашиваешь?

— Георгий, вы понимаете, что это мой телефон?

— Ой, а ведь действительно.

— А сколько там еще было телефонов? Продиктуйте, пожалуйста.

Как ни странно, дядя Жора согласился. Три номера мне ни о чем не говорили. Четвертый принадлежал Юле.

— А он знает, где вы заказ на прослушку размещали?

— Нет.

— Просто мы с вами можем и Роберта в неприятности втянуть. Георгий, нам надо встретиться. Я слышал, вы на дачу поехали.

— Да, у моей жены дача подмосковная, там трубу прорвало, выезжаем обратно. С грузом кабачков и прочего подножного корма.

— А где дача?

— Под Подольском.

— Давайте в пять на Дербеневской набережной, там кафешка в технопарке, а телефон этот я отрублю от греха подальше.

Я постарался назначить встречу в месте, где посторонних ушей быть не могло. После четырех, когда заканчивалось обеденное время, кафе пустело, и только оптимизм директора не давал его сотрудникам уходить. Кроме того, в этом технопарке сидела одна компашка, торгующая всякими прикольными гаджетами. Вроде игрушки, а подслушивающие устройства из них получались — любо-дорого. В смысле недорого, в отличие от профессиональной техники. Появилось ощущение, что если разговор с дядей Жорой пройдет нормально, то стоит прицениться.

Я выключил телефон.

— Юля, нам с тобой надо собираться.

Набрал Свете.

— Света, привет! Найди Роберта. Я оставил ему сообщение. И еще: хочешь заработать немного денег? Я надеюсь, Роберт будет не против.

— А что надо сделать?

— Срочно отвезти одну красивую девушку в Калужскую область.

— Согласна.

— Отлично. Подъезжай ко мне через пару часов. Помнишь, Света, где я живу?

— Помню.

Однажды, во время одного из эпизодов возобновления романа, Роберт со Светой жили у меня несколько дней. Я тогда умотал в какую-то дальнюю командировку.

— Так, Юля, едем ко мне.

— Зачем?

— Повязку на синяке менять будем, черт тебя возьми! Давно я твоих голых ног не видел.

Кстати, чистая правда, давно, два часа. Начинаю переживать.


Глава двадцать четвертая

— Юля, — сказал я, открывая дверь, — проходи, раздевайся.

— В смысле?

— В смысле — снимай свое роскошное пальто, проходи, вот ванная. Давай включим в гостиной камин, нагреется быстро. Принимай душ, держи полотенце, накладывай себе мазь и всячески приводи себя в порядок. Я скоро вернусь.

— По пути нам стоило купить зубную щетку. Твою не возьму. Или от поклонниц остались? Ими я тем более пользоваться не собираюсь. И шампунь странный какой-то.

— Юля, это шампунь для фокстерьеров, на этикетку посмотри. Он не для людей!

Я немножко приврал. Однажды им по рассеянности воспользовался гостивший у меня Сашенька Высоцкий. Получилось пушисто. Съемочная группа телевикторины «Своя игра» долго хвалила его за удачно найденный имидж. Очень переживали, когда он отказался его поддерживать. Лично я понимаю почему. Стоит этот шампунь раз в пять дороже человеческого.

— Вот тебе одноразовая щетка, гель для душа, шампунь. Все одноразовое. Из «Мариотта», кстати. Плохая привычка — из отелей с собой прихватывать то, что входит в стоимость номера. А то потом сидишь где-нибудь в райцентре Тамбовской области и грустно смотришь на мятый пакетик с шампунем, который без пилы и топора еще и вскрыть невозможно. А тут — из «Мариотта».

— Экий ты Плюшкин.

— Ага-ага, слово такое есть — «мшелоимство» — собирание всякой, вообще говоря, бесполезной, а в данном случае — всячины. Слово по мою душу. А это барахло отныне твое, включая повязку на глаза, чтобы лучше спать.

— Ты думаешь, мы с тобой сейчас в прятки будем играть?

— Я с удовольствием.

— И не мечтай.

— Эх, почему я совсем не удивлен? Отдыхай, часа через три вернусь.

Вернулся я через два. Благодаря моему другу Антоше Володину один деликатный вопрос удалось решить быстро. Я загнал в ворота его автоломбарда свой старый добрый «Хендэ», который пробегал подо мной уже лет шесть.

— Не печалься, темно-зеленый бегемотик, я обязательно за тобой вернусь, — я похлопал автомобиль по рулю. И понял, что новый джип — большая игрушка, а «Хендэ» — верный друг.

— Давай-давай, возвращайся, а лучше не возвращайся, — сказал Антоша. — «Хендэ Тусан» — лучшее, что они сделали. Надежная, неприхотливая и служит века. И запчасти недорогие. Для города самое оно. На бордюр не залезает, если не считать ее внедорожником.

— Я и не считаю. Зато на нашу дачу проезжаю неплохо.

— Да, помню я твою дачу, — сказал Антоша. — Ужас, и как ты туда пробираешься?

— Хорошо пробираюсь, на нем. Так что береги, через неделю заберу.

Антоша отсчитал заемные деньги. По дороге домой я успел заехать в знакомую турфирму и положить в конверт две путевки в Турцию. И забежать к родителям. Следовало как-то обеспечить их безопасность. А рассказ о том, что случилось на самом деле, занял бы дня два, с перерывами на ахи-охи, лишние вопросы и сердечные приступы. Они вообще до сих пор считали, что я ушел из компании, потому что продажи шли плохо.

— У меня тут большое счастье случилось…

— У тебя счастье? Что-то не ожидали, в последние месяцы мы ходим облезшие неровно, — сказал папа.

— Я компанию «Осьминог-тур» консультировал.

— Честно говоря, не помним. Ведь ты нам о своих делах не рассказываешь, — вздохнула мама.

Я тоже не помнил. Компанию «Осьминог» я выдумал только что.

— Они мне пару штук баксов остались должны.

— Саша, как ты разговариваешь? Какие баксы?

— Извини, мама, две тысячи долларов.

Любое отступление от строгого литературного языка моя мама считала преступлением. Я не удивлюсь, если вечерами она выходит в интернет под псевдонимом и начинает ругать сеть за ошибки. Впрочем, я ее никогда не слушал, зря, наверное, и пошел по другому пути. Пишу грамотно, но запятые расставляю как попало.

— Денег у них не нашлось, зато нашлись две путевки в Турцию. Купаться уже, наверное, нельзя, но гулять тепло, градусов восемнадцать, бассейн крытый, подогреваемый. Проблема в том, что путевки горящие, вылетать надо сегодня вечером.

— Сегодня вечером? Как? Мы не собраны. А Даррелл?

— Даррелла я заберу. Такси в аэропорт уже заказано.

— Нет, как ты можешь? Я с парикмахером договорилась.

— Ничего, отговоришься.

Спустя час выяснения отношений родители согласились. Ехать они не особенно-то хотели. Но когда я сказал, что в противном случае пропадут билеты, путевки и деньги, они согласились.

Я посадил родителей в такси и поднялся к себе.

— Отворить именем Мордора.

Мне открыла закутанная в мой домашний халат Юля.

— Именем Мордора. Сам ты хоббит.

— Спасибо, дорогая, я так и знал, что не эльф. Что делала?

— Книжки читала.

На ковре стояла стопка книжек из пятнадцати штук.

— Я парочку прихвачу, да?

— Юля, это шантаж.

— На меня же нельзя сердиться, правда? — подняла она брови.

— Лисица ты, лисица и есть. Только курей воровать. Одевайся.

— То раздеваться велит, то одеваться.

— Пожалуйста, раздевайся.

— Пожалуй, оденусь. Отвернись.

— Да ладно, я могу пойти поставить чайник.

— Я чашек шесть чая выпила. У тебя же двенадцать сортов.

— По последней описи было четырнадцать. Можем протестировать оставшиеся восемь.

— В меня не влезет. И так на самовар стала похожа.

— Ты похожа на красивую женщину. Если снимешь халат, то будешь похожа на красивую голую женщину.

— Буду, но в твое отсутствие. Иди на кухню.

Не успел я поставить чайник, как зазвонил телефон — Света.

— Юля готова?

— Почти.

Юлькин голос подозрительно походил на рычание. Я открыл дверь и был вознагражден «по делам его»— в нос прилетела кожаная книжка. Кажется, «Молот ведьм». Специфический у девушки вкус. Впрочем, я тоже когда-то интересовался. Хорошо, что книжка была в кожаном переплете. Полуодетая Юля на веревочке вращала вокруг себя фокстерьера. Он восторженно визжал. Потом сорвался, отлетел в угол и рысью бросился из угла на Юлю, ткнувшись носом в верхнюю часть ее бедра. Его уши смешно развивались в воздухе. Родной пес и тот в Юлю влюбился. Ну конечно, я понимаю, он фокстерьер, она лиса. Меня предупреждали, что кобельки больше любят девушек, советовали взять сучку. Однако в сучках я понимаю мало, так что вот он, верный друг Даррелл.

— Юля, хватай собаку, на поводок ее.

— Ты хочешь подарить мне собаку? У меня уже есть. И порода мне не нравится. Но как личность я его уважаю.

Личность Даррелл посмотрел на Юлю влюбленным взглядом.

— Нет, не хочу. Спускаемся вниз. Кстати, придется проделать одну операцию.

Я достал с полки пыльный кожаный намордник и пристроил его на собаку. Получил взгляд в ответ. Он содержал в себе все, что может думать честный пес о сумасшедшем хозяине. Чувствовал, что, когда вернусь, Даррелл разъяснит мне не одну сову[57]. И с обоями что-нибудь сделает. Вся нижняя половина коридора и кухни была забрана пластиковыми панелями. Когда Даррелл был щенком, он решил, что долг фокстерьера обязывает его прокапывать нору в соседнюю комнату. Я сразу понял, что проблемы будут и с панелями, и с обоями повыше.

— Спускаемся вниз.

— Ты бы для начала сказал, куда мы собираемся и зачем.

— Куда и зачем? Сначала в Красногорск за Лобеном. Затем в Козельск.

— Не хочу!

— Дорогая Юля, если с твоей головы упадет хоть один волос, мне останется только застрелиться.

— Никаких Козельсков!

— Предлагаешь подраться? Я сильнее.

Я мог ошибаться. Проверять не хотелось. Юля была сильная, стройная и спортивная девушка. Тем более подготовка в стрип-клубе включала в себя курс по умению вежливо, но твердо отстранить чересчур интересующегося мужчину.

— Юля, прямо сейчас ты спускаешься вниз, и вы с Лобеном на несколько дней уезжаете в Козельск. Потом вернетесь, ты мне позвонишь.

— Спасибо, я подумаю.

— Думать будешь потом. Кстати, на!

— Что?

Я достал из кармана тоненькую пачку купюр.

— Деньги на первое время в Козельске и расплатиться за квартиру, чтобы Вика одна лямку не тянула.

— Саша… Где ты их взял? У тебя ведь не было!

— Теперь есть. Считай, что за прошедшие три часа я успел сходить на дело.

— С тебя станется.

— Мне нравится твое мнение. Бери деньги и поехали.

— Я никуда не поеду.

— Юля, давай серьезно. Ты понимаешь, что я к тебе неравнодушен?

— Спасибо, я вижу.

— Ты понимаешь, что со мной будет, если с тобой что-то случится? И, кстати, береженого бог бережет. Тем более ты мне помочь сейчас ничем не можешь.

— Саша, я останусь с тобой.

— Юля, я уезжаю, — соврал я. — Уезжаю далеко, на месяц. Родителей я из страны только что услал. Мне нужно, чтобы кто-нибудь позаботился о собаке. Понимаешь? Боюсь, что если возьму собаку с собой, пара будет слишком заметная, Тинтин и Снежок[58]. Пожалуйста, посиди с Дарреллом. Я тебя очень прошу.

— Если с собакой посидеть, то ладно, но ненадолго, дня на три. Возвращайся, пожалуйста. Мне с тобой интересно. И, если честно, мне наконец-то стало интересно жить.

— Окей.

Юля подхватила Даррелла, штук пять книжек. Я надеялся, что она их забудет, — все готов отдать ближнему своему, но только не книги из собственной библиотеки. Мы спустились вниз. У порога стоял Светин «Пежо» купе.

— Добрый день, Сашка! — сказала Света и посмотрела на Юлю. Мне показалось, что в ее глазах появилось одобрение. — Твоя новая пассия?

— Если бы.

— Красавица девушка, вам с Робертом такие нравятся.

— Р-р-р, не надо создавать у девушки безобразное впечатление обо мне. Я гораздо лучше.

— Так я тебе и поверила.

— Короче, Света, у нас с Робертом могут быть проблемы из-за расследования, которое ты вела. Я хочу, чтобы тебя не было в Москве. И ее. И собаки. Ты не выяснила, где Роберт?

— Выяснила, он свяжется с тобой сразу, как приедет. Я думаю, что он вернется в Москву через день-два.

— Отлично. Вот деньги. — Я вложил в руку Светы оставшиеся тридцать тысяч. — Доедешь до Калужской области, это километров двести — двести пятьдесят, и поживешь там несколько дней. На первое время хватит.

— Ну ты и пижон. Тридцать тысяч хватит в Козельске отнюдь не на первое время…

— Тем не менее… Сними номер в гостинице. Там есть гостиница? — уточнил я у Юли.

— Есть районная, но у нас просторная квартира, можем приютить.

— Ты хочешь сказать, что возвращение дочери в компании с длинноногой подругой — это нормально? — спросил я.

— Да. Я пару подружек из клуба домой привозила. После чего мама заявила: «Будешь возить, когда отец на дежурстве».

— Поезжайте, потом расскажете.

— И ты нам.

— Кстати, Свет, ты отправила Георгию распечатки по звонкам?

— Да, как и полагается по контракту.

— Только Георгию?

— Сейчас посмотрю. — Света достала ноутбук. — Вот копия. Олег какой-то.

Данные у него. Времени не было.

— Ладно, девочки, поезжайте. Решу оставшиеся дела и тоже поеду.

Напоследок я поцеловал Свету в щечку. С грустью посмотрел, как желтое купе скрывается в мрачных сумерках. Вечер в ноябре приходит рано.


Глава двадцать пятая

Я вынул из кармана телефон. Как и многим другим клиентам МТС, в последние годы мне приходилось звонить в кредит. Уточнил баланс: минус четыре тысячи восемьсот. Набрал номер своего персонального менеджера — услуга в дополнение к прямому московскому номеру, который я таскал с собой, даже меняя компании. В страховой группе «Златоглавая» пользовался одновременно и служебным, и личным, что и позволило мне не остаться без связи, когда безумные приключения только начинались.

— Анечка, здравствуйте!

— Здравствуйте, Александр Михайлович. Что надо сделать?

— Знаете, у меня немножко обстоятельства изменились. Если можно, отмените мне на ближайший месяц кредитную линию.

— Ой, это же так неудобно.

— Да, знаю, но не хочу быть вашим должником.

— Окей, сейчас вы должны нам четыре тысячи восемьсот рублей. Заплатите?

— Да, в ближайшее время заплачу.

— Напоминаю, пока баланс отрицательный, телефон работать не будет.

— Спасибо, Анечка, я много лет проработал в телекоммуникациях — знаю.

— Хорошо, Александр Михайлович, все для вас. Возвращайтесь к кредитной системе оплаты, когда вам будет удобно.

— Договорились.

Я зашел в ближайший банк и бросил на счет четыре тысячи семьсот рублей. Ста рублей не хватало. Через десять минут телефон заблокировался. Отлично. Теперь, если не привлекать спецсредства, которыми никакой инженер ни в одной сотовой компании не располагает[59], никто, кроме правоохранителей, по телефону меня не отследит. И разговоры мои никуда не пойдут. Иногда лучше жевать, чем говорить… С дядей Жорой известно как свяжемся, а с Робертом — Wi-Fi. Я положил отключенный телефон в карман джинсов, застегнул воротник кофты, полюбовался — теплый свитер делал меня похожим на джедая — и отправился на встречу с дядей Жорой.

Через полчаса я стоял на Дербеневской напротив выезда из технопарка. Рабочий день подходил к концу. С гигантской территории, застроенной домиками в стиле Дикого Запада, ходили толпы народа. Похоже, что в технопарке, отданном под новые венчурные проекты, мало кто засиживался.

Пока дяди Жоры нет, осмотрю территорию технопарка. Я представил себя капитаном корабля, вернее — контр-адмиралом, замыкающим отступление, сыщиком, грозой бандитов, нащупал в кармане револьвер — вот они, митральезы главного калибра. И плевать, что пистолет газовый, главное, сколько он дает уверенности. Я посмотрел на себя в зеркало заднего обзора. Орел, да и только. Можно и маску Дарта Вейдера надеть.

Где дядя Жора? Женщины, родители и собаки — в тылу, впереди — встреча, которая многое прояснит. У нас на руках компромат. Завтра можно пойти порадовать Беляева, что я не большая крыса. Следом — Александра Георгиевича Щукина. Как приду к нему, да с милицией, да с доказательствами, он обнимет меня, к сердцу прижмет и скажет: «Эту тетрадь я ждал всю свою жизнь. Жалую тебя, верный мой боярин Саша, вице-президентским креслом и посохом. И галстуком от «Бриони» с шеи моей». Да, размечтался я. Но мечты мечтами, а восторжествовать справедливость должна.

Поток на улице был сравнительно скуден. Люди в основном отъезжали к мосту. В противоположную сторону, где железнодорожные пути, машин шло мало. Интересно, на чем приедет Георгий? На большом джипе? Полковник заставы брал взятки? Не верю. На чем-нибудь среднем менеджерском типа «Киа»? Тоже не факт. Ставлю на какой-нибудь пикап, раз у жены дача. Не он ли едет? В конце улицы показался ранее белый, а теперь грязно-серый «Вольво» сарай. Наверняка.

Только я собрался выйти из машины, как события начали развиваться стремительно. Медленно передвигающийся по улице с ограничением движения до сорока километров в час «Вольво» обогнал большой джип — кстати, очень похожий на мой. Затем джип поравнялся с «Вольво». Мне показалось, что у машины прогорел глушитель, причем несколько раз подряд, — картина невероятная.

Потом до меня дошло: это выстрелы! «Вольво» выехал на тротуар, прямо на стайку детей школьного возраста, проехал перед ними, успел выскочить на обочину и втолкнуться в бок мирно припаркованной «Киа Сид». Обе машины врезались в мачту фонаря и замерли. Раздалось несколько хлопков, у «Вольво» хлопнули подушки безопасности.

Впереди скрылась темная громада джипа, он был близнецом моего. Номера не читались, вернее — их закрывало нечто белое — краска или бумажка. Как он мимо ГАИ проедет? Возьмут же. Вокруг разбитого «Вольво» собралась толпа. Правая дверь вскоре открылась. Из нее выбралась полная темноволосая женщина с халой на голове. Обежав автомобиль, она истерично рвала на себя левую дверь. Прохожие помогали ей.

Следующие полчаса походили на кошмар. Я старался слиться с общим кругом зевак. Хотелось понять, что происходит. В этот ноябрьский вечер не было ни дождя, ни тумана. Даже фонарь, несмотря на столкновение, светил исправно.

С первых же секунд я понял, что шансов мало. Голова дяди Жоры была запрокинута и безжизненна. Но я надеялся. Потом появилась «Скорая».

Врач и фельдшер подбежали к машине, открыли вторую дверцу и разложили сиденье. Шлепнулся мешок с картошкой. Наверное, он был не единственным даром природы, находившимся в машине.

Медики засуетились вокруг тела Георгия. Подъехала вторая машина, реанимационная. Кардиограмма, уколы, массаж сердца. «Вольво» ходил ходуном. Жена дяди Жоры опиралась на открытую дверь водителя и рыдала в такт приседающей машине. Медики продолжали качать. Пять минут, десять. Появилась надежда. Из «Скорой» вытащили капельницу. Банка с физраствором, мелькнувшая отблеском надежды, вскоре опустела. Врачи сняли еще одну кардиограмму, после чего их движения стали очень медленными. Жена завыла. Все было кончено…

Я отошел от толпы, сел за руль и поехал. Жить не хотелось. Впрочем, кажется, смерть мне обеспечат. Что делать? Надо как-то предупредить Роберта — притом что телефон выключен. Но мне ясно, через какой город он поедет, и гостиницу, в которой остановится, я знаю. Там очень милая администратор Кира. Ей шли очки. Я Роберта понимал. Как-то раз я ездил с ним, и хотя оказался абсолютно бесполезен, мне удалось поужинать с ним и Кирой. По моим расчетам, сегодня ночью он должен быть там.

Триста километров. Не позднее утра успею. Деньги? На заправку хватит, а там посмотрим, у Роберта займу.

Свернул к вокзалу. Странно, ГАИ. Кого они здесь ловят? Все чинно едут со скоростью сорок-пятьдесят километров в час, ну превысят на двадцать километров. Какой за это штраф? Тысячерублевки сшибают? Несерьезно. Может, план выполняют? Гаишник махнул жезлом.

Я вылез из машины и пошел навстречу.

— Нарушаем? — раздался знакомый голос.

Черт, так глупо попасться! Старший лейтенант Ефимов.

— Я ничего не нарушаю, товарищ старший лейтенант, — развел руками я, стараясь держаться спокойно. — Все нормально.

— Садитесь в машину, поговорим.

— Не буду.

— Садитесь.

— Не буду. Если хотите, можете проверить мои документы.

— Это неподчинение законному требованию сотрудника милиции. Я приказываю вам сесть. — Рука Ефимова легла на кобуру. — Иначе могу применить спецсредства.

Я выхватил из кармана свой пистолет.

— Не советую, старлей. Я тоже вооружен.

— Какая прелесть, дайте взглянуть.

— Держитесь от него подальше, иначе я выстрелю.

— Да неужели?

Я не успел заметить его движения. Грузный и неуклюжий на вид гаишник как-то извернулся в воздухе и ударил меня ногой по руке. Пистолет отлетел к бордюру. Потом я получил еще один удар куда-то ниже солнечного сплетения. Адская боль! Я скрючился в три погибели. Старший лейтенант неторопливо обошел меня и от всей души врезал по почкам.

— Щенок, на кого ты руку поднял! — Ефимов защелкнул наручники и кинул меня на заднее сиденье машины. — Двинешься — еще добавлю.

Через зеркало заднего вида я наблюдал, как он заботливо подобрал пистолет, причем не руками, а платочком, затем подошел к моей машине, вытащил из нее ключи и аккуратно поставил на сигнализацию.

— Ну что, поехали? Узнаешь теперь, почем фунт лиха.

Он пнул меня еще раз. Попал куда-то в районе бедра. Я ощутил, как в кармане хрустнул телефон.

Есть знаменитый анекдот из девяностых: «Плохая примета — ехать ночью в лес… в машине… в багажнике». Так вот, если ты едешь на полу в милицейском автомобиле, на руках у тебя наручники, а почки вопят, это ничуть не лучше.

Судя по толчкам, ехали мы медленно. Какое-то пригородное шоссе. Поворот, еще поворот. Будь я частным детективом, то запомнил бы повороты и впоследствии вычислил. Но я сомневался, что «впоследствии» случится. Вспомнилась запрокинутая голова дяди Жоры, которую врач «Скорой» прикрыла голубой одноразовой простынкой. Когда героя крадут в приключенческом романе, его обязательно спасает морская пехота или кавалерия. Но маловероятно, что они найдутся в Подмосковье…



Глава двадцать шестая

Часа через два, когда боль в моем теле стала почти нестерпимой, машина съехала на неасфальтированную улицу и снизила скорость. Раздалось ровное гудение электромотора. Похоже, открывали ворота.

«Наверное, — подумал я, — богатое домовладение».

Мы заехали внутрь.

— Вылезай, скотина!

Меня грубо дернули за ремень и бросили на траву. Ага, освещение с фотоэлементом, реагирующим на движение. Я на дачном дворе. Восемнадцать соток, или три стандартных участка. Большой двухэтажный дом из пеноблоков. Сейчас его обкладывали огромными черными бревнами. В углу участка — баня. Одно белое пластиковое окошко заменено на кроваво-красное. Интересное сочетание — норвежский северный стиль. Вкус у архитектора есть. Наверняка почитывает тексты Ю. Несбё, где подробно описано, как избавляться от трупов. Можно, например, в рождественские елочки перерабатывать.

Перед домом лежали прикрытые пленкой стройматериалы. Да, задаст хозяин рабочим — испортится же все. С краю стояла гигантская темно-зеленая ванна на четыре персоны, акрил, крашенный под малахит, а может, и малахитовая, хотя вряд ли, иначе она стоила бы как весь этот участок.

Я присмотрелся. Левый угол отбит. Зря вы, ребятушки, так шифровались. Теперь я знаю, куда вы меня привезли. И поселок знаю, и адрес. Шефа моего дача. Поселок Кратово. Страховали ее мои сотрудники. И разговор с женой про козлов-рабочих, которые притащили неправильную ванну под малахит с отбитым куском, я отлично запомнил. Молодцы. Как и кому об этом сообщить? Оплеуха привела меня в чувство.

— Эй ты, урод, иди туда немедленно!

Я покорно пошел за лейтенантом. Других вариантов не нашлось.

— Сиди пока в бане.

Повелитель дорог и властелин полосатых палочек взял наручники, расстегнул их. Господи, есть же на свете, оказывается, простое человеческое счастье. Если выживу, стану надевать наручники на час каждый вечер, потом снимать. Кайф. Второе кольцо от наручников Ефимов-младший прикрепил к массивному кольцу на стене.

Интересно, они тут пыточную собираются устроить? В бане часть старых бревен сверху была заменена. Судя по всему, недавно появилась пристройка — видимо, хотели сделать столовую. Я посмотрел вниз. На полу лежали черные заостренные крюки. Ими вбивали бревна, чтобы лучше держали. Бревна разрушаются, но, несмотря на это, прием с крюками используют многие строительные фирмы.

Кажется, один из крюков я видел. Мир праху твоему, Владимир Николаевич. Воистину — попал к начальству на крючок. Остается надеяться, что меня они все-таки пристрелят. Не хочется кончить свою жизнь в муках, как кит на гарпуне.

Маленькое окошко предбанника. Кое-что из него видно. Над воротами зажегся фонарь, и створки отъехали. Медленно-медленно в ворота дачи протискивалась фура. Та самая, которая на Лихачевском шоссе пыталась отправить меня в лучший мир! Оттуда выпрыгнул черноволосый человек, одетый не по сезону. Сверкающая кожаная куртка — дорогая, но, думаю, в ней холодно, на дворе ноябрь. Подобные вещи любят носить средней руки бандиты российского юга. Интересный альянс получился — старлей ГАИ, бандит, пришла очередь появиться Олегу.

Дверь бани открылась. Ефимов-младший рассмотрел меня с презрением:

— Ну что приуныл? Все только начинается.

Удар тяжелым милицейским ботинком — к счастью, не под сердце, по голени. О господи, как же больно, но треска нет, не переломано. Развлекается…

— Ты погоди, Николаша, пусть поймет.

— Что ему понимать? Он видел.

— Да ладно.

Игра в доброго и злого следователя в исполнении гаишника и бандита выглядела пародийной.

— Все, конец тебе. Если будешь слушаться, уйдешь быстро и легко.

Интересно, есть акцент в голосе, а вроде и нет. Да и на кавказца не сильно похож вроде, и голова черная, и на щеках щетина, а как-то не совсем по-кавказски выглядит. Пластика другая, если приглядеться. А на шее цепочка с крестом. Бред какой-то. Сон разума рождает чудовищ[60]. Может, я вижу предсмертные галлюцинации? Или попал в ад? Но мертвому не было бы так больно.

— Короче, хочешь спокойно помереть — документы на квартиру подпишешь и еще одну бумажку: «Я, Александр Михайлович Лекарев, признаю, что энного сентября две тысячи десятого года во время занятий извращенными видами секса по неосторожности причинил смертельные повреждения гражданке Морозовой Д. А.».

— Это вам зачем?

— Нужно хорошего человека порадовать, — засмеялся бандит.

Кстати, интересно, кто же им заявления кондовейшим канцеляритом пишет?

— Подпишешь?

— С какой стати?

Еще один удар по почкам. Я упал на пол, и мое тело взорвалось болью в самом неожиданном месте. Черт, правая рука, вывих! Конечно, когда я падал, наручник удержал мою руку на весу.

— Идиот ты, Коля, — процедил сквозь зубы черноволосый. — Нам его рука нужна здоровой — чтобы подписи нормально поставил.

— Ладно, первую помощь оказывать нас учили.

Гаишник-оборотень вправил мне руку. Хреново, конечно. Рывок — и в глазах помутилось от боли.

— К утру пройдет. Сейчас анальгин принесу.

— Спасибо, не надо. Лучше я сдохну как придется, но квартира достанется сыну.

— Не надо?

Господи. Бедные мои почки. Я почувствовал, что скоро умру от почечной недостаточности.

— Ничего, к утру будешь как человек. Все подпишешь.

— Пусть сейчас подписывает. И закончим.

— Подожди, Олег звонил. Ему от него тоже чего-то надо. Мы его до утра оставим.

— Ладно. Только мне утром баня нужна, сам понимаешь.

Черноволосый мерзко ухмыльнулся.

— Знаю, знаю.

Мне кинули засохший кусок пиццы, банку воды и десять таблеток анальгина — универсальное лекарство. Весь СССР на нем сидел. Вредное до ужаса. Чувствую, что не расстанусь с ним до самой смерти, но далека ли она?

Много я жаловался на свои пробуждения. То в семь утра вставать, то за окном серо, то плохое настроение, то пес разбудил. Тогда я не знал, что по-настоящему плохое пробуждение — очнуться на деревянном полу со скрюченной рукой и болью во всем теле. Ощущение, что настал последний день моей жизни на земле, удовольствия тоже не предполагало. Как я спал? Приятно считать себя героем? Как же. Сочетание анальгина и водки кого угодно уложит. Правда, подобное сочетание вызывает язву, но у меня она появиться вряд ли успеет. Так и скажут, что труп был хорошего здоровья, только почему-то очень задумчивый.

Дадут ли поесть? А дальше? Что? Надо расслабиться и вспоминать. Что у меня есть? Сама жизнь, учеба, наука, переход в бизнес, игры, путешествия, Европа, сын. Чудо мое золотоволосое, я проводил с тобой мало времени, редко тебя видел. А теперь, наверное, совсем не увижу… Ну-ка, не позволять себе расклеиваться! Вспоминай хорошее. После этого требования к себе перед глазами поплыли картинки лучшего вечера в «Распутье» — прекрасная Юля кружится передо мной, фартучек падает на пол, татуировки, цитата из Тэффи, произнесенная голой девушкой, которая нравится мне больше всех остальных стриптизерш… Я успел разглядеть ее тело. Теперь мне надо придумать, как ее прикрыть и спасти.

Дверь открылась, и меня выволокли на холодную улицу. Трава была покрыта тонким слоем инея.

— Ну что, понял свое место? — спросил меня лейтенант Ефимов. Кстати, в его голосе отсутствовала злоба. — Подпиши, будет проще.

С крыльца сошел вчерашний «кавказец». Не так уж он и молод, если присмотреться. И седина в волосах. Сложение, конечно, божественное, мускулатура любому на зависть. Ни тюфяк Ефимов, ни многие другие знакомые и в подметки не годятся. Разве что Роберт мог бы потягаться с «кавказцем» на предмет красоты телосложения. По его телу перекатывались шарики мускулов. В вырезе майки-алкоголички действительно находилась цепь с крестом. Непонятная история. Кто он и откуда?

— Ну что, очухался? Писать будешь?

— Нет.

Удар. Господи, левая нога превратилась в один сплошной синяк.

— Советую подписать, очень советую.

Еще удар.

— Не подпишу.

Подписать, конечно, придется, но сдаваться сразу нельзя. Если я сдамся, то в мою искренность они не поверят, а мне надо пару раз наврать как можно убедительнее. Пусть последней жертвой буду я. Роберт-то, может, за себя и постоит, все-таки фээсбэшник, хоть и шифровальщик. А кто защитит Юльку? Ракетная армия? Они могут добраться до всей ее семьи.

— Подожди, — сказал черноволосый гаишнику. — Сейчас Олег приедет, у него есть ряд вопросов.

Кошмар…

— Не только Олег приедет — и ко мне приедут. Готовь баню.

— Что, вместе с ним? Жарить его будем?

— Жарить мы его не будем. Мне сегодня есть кого жарить. Не шибко приятно, но для дела полезно. Сунь его куда-нибудь, только не в дом, а то хозяин бузу поднимет: «Опять в моем доме грязь развели, натоптали». Вечно он гундит.

О да, Сергей Геннадьевич Ефимов, мой шеф, теперь уже бывший, был абсолютным чистюлей.

— Ну и куда его?

— Понятия не имею. Скинь куда-нибудь, а я схожу доспать.

— Одни с тобой хлопоты, вечно от вас, проныр, сплошные проблемы.

Лейтенант ухватил меня за предплечье.

— Куда ж тебя? В фуре посидишь. Есть место, — Ефимов-младший опустил лесенку. — Поднимайся.

— Куда? Зачем?

Он легко запрыгнул в кузов, несмотря на свисающий животик, и втащил меня. Очередной синяк. Но считать их я давно перестал. Одним больше, одним меньше — какая разница, если скоро умрешь.

— Лезь сюда.

В кузове фуры стоял близнец моего джипа. Меня отволокли к переднему бамперу.

— Вот здесь и пристегнем.

Наручники защелкнулись на кольце для буксировки.

— Сиди пока.

— Свечку хоть оставь, а то так страшно, что с ума сойду.

— Свечку ему, совсем охренел? Ладно, я добрый. Я тебе, парень, честно скажу, такой смерти ты не заслужил. Просто-напросто оказался не там, где стоило. Предупреждали тебя. Не лезь, не связывайся, веди себя интеллигентно. На тебе, сиди.

Гаишник достал из машины ночной фонарик и включил его.

— Думай. Если подпишешь — умрешь легко. И не моя это инициатива. Не люблю я убийства.

Ефимов спрыгнул на землю. Я остался в кузове один. Да, провести последние часы мне, похоже, придется без особого комфорта. Сзади — джип, к которому я пристегнут рукой, справа — какие-то ящики. Порыться в них, что ли? Зачем? Да так, отвлечься от страшного ожидания неминуемой смерти. Не зря ведь у американцев, последней нации первого мира, сохранившей смертный приговор, страх смерти в день казни является дополнительным наказанием. Нет, нельзя сдаваться. Я вспомнил самую любимую, но не самую известную песню Городницкого[61]:


Держит строй у ограды пехота,
Государева верная рать.
Надо срочно приказывать что-то,
Что-то можно еще предпринять…
Спят в пруду золоченые рыбки,
Режут в кухне петрушку и лук.
Император играет на скрипке —
Государство уходит из рук.
Пока ты жив — надо что-то делать.


Глава двадцать седьмая

Картонные ящики, обернутые полиэтиленом, запах перца. Может, его использовали, чтобы отбить какой-то другой запах? Пару раз чихнул. Вспомнил свою собаку — очень уж она смешно чихает — и дотянулся-таки до ящика.

Упаковки какие-то, пачки. Что-то напомнили… Ну да, точно. После девятого класса я поехал в математическую летнюю школу, находившуюся где-то в районе Красноярска, — меня угораздило в первый раз влюбиться. Она была из ученой семьи и полетела в эту летнюю школу на каникулы. Не поехать за ней значило сдаться, а сдаваться я в те годы не любил. Мой папа — представитель редкой породы: сибирский еврей. И долго работал в Академгородке. Нашел нужные контакты, и вскоре я получил желанное приглашение.

То лето юности получилось чертовски романтичным, с ночными прогулками над Енисеем: поцелуи, комары, промоины, подстерегавшие влюбленные парочки на береговой тропе, и вожатые, караулившие те же самые парочки в кустах, где почва потверже (кто сказал, что вожатые не любят комфорт?). На следующий день те, кому удалось избежать поимки, украдкой зевали на лекциях. Пойманные открыто зевали, очищая картошку на весь лагерь.

В нашем отряде для юных физиков был мальчик, который сильнее интересовался химией, чем физикой, но химический отряд обещали создать только в следующем году. Мамой юноши была заведующая по безопасности добычи, папой — обычный подрывник на шахте. Мальчик ездил в лагерь не первый год. И каждый раз при посадке в автобус его обыскивали — с довольно внушительными результатами. В мой год тоже многое вытрясли. Почти все. А того, что осталось, нам хватило на то, чтобы с корнем вывернуть огромную березу, нависавшую над Енисеем. Кроме практических уроков, он преподал нам и теоретические — поэтому про взрывчатку я кое-что понимаю.

Соседний ящик — взрыватели. Кустарные. Срабатывают от обычного звонка сотового телефона. Вот и светодиод, который показывает, что симка вставлена — система работает. Простейшая конструкция. Интересно, для чего она? На террористов мои похитители похожи, как жабы на леопарда.

Время текло… Час, второй, третий. Наконец я услышал, как открываются ворота.

Недовольный голос проорал:

— Слышь, не заехать, вы своей фурой все место заняли, а еще папа приедет.

Это Олег. Папа?

Я понял. То, что лейтенант — сын моего шефа, я знаю давно. Но Олег-то… Ну да, мне говорили — незаконный ребенок. И все рядом. Гомель, Мглин. Это во времена низкой социальной мобильности казалось, что четыре часа на автобусе — совсем край. На самом деле все рядом. Население стало более мобильным. Обычная семейная банда, мафия по-постсоветски. Стало понятно, почему в ней оказались столь разные люди.

— Где этот х..? — послышался голос Олега.

— Сейчас приведу, братец.

Конечно. Николай — его брат. Младший в иерархии ниже старшего, зато законный. Интересно, как они решают вопрос, кто из них круче? Вдруг я увидел лоснящееся лицо Николая.

— Ну что, дождался? Отдохнул? Теперь повеселимся.

Он отстегнул наручники и выбросил меня из фуры.

Погода не изменилась — было по-прежнему холодно, сыро и противно. Меня кинули на землю. Бр-р! Напомнили о себе почки. На моих глазах (и как еще я не ослеп от боли?) закипала работа: Николай разводил огонь в мангале, черноволосый готовил мясо. Рот наполнился слюной, в животе забурчало. Может, попросить у них последний ужин приговоренного?

Посередине двора в кресле-качалке сидел Олег. Он заметно старше Николая — и потому доминирует. А вот с черноволосым непонятно. По-моему, волки друг друга побаивались. И готовились к схватке. Между ними, похоже, не все гладко.

— И где они? — начал допрос Олег.

— Кто?

— Девка твоя и бумаги?

— Откуда я знаю? — простонал я.

— Что значит «откуда»? — удивился гаишник. — Ты что, с ней не общался? Олег за тобой проследил.

— Да, было дело, нанял.

— Знаем мы, где ты ее нанял. В «Распутье», ездил я туда, она там работала.

— Там и ищите. Что их, мало таких? Пять копеек пучок, — сказал я.

— Нет ее там, давно нет. Больше месяца.

— Где ты ее нашел?

— Там и нашел. Спросите, она мне регулярно приваты танцевала.

— Спрашивал. Танцевала. Дурак ты, сорвал девочку с работы. Пусть молится, чтобы мы ее живой отпустили. Отрабатывать ей придется за все. Всеми способами, — заключил гаишник.

Я увидел поганую улыбку, появившуюся на лице Олега. Черт, вот бы у Юли действительно стояла ракетная армия…

— Ну, где документы? У нее?

— Нет, конечно, у меня.

— Где?

— У друзей.

— Давай координаты.

— Ребята, успокойтесь. Неужели вы думаете, что они их кому попало отдали?

— Роберту, который суперменом притворяется? — поинтересовался Олег.

Да, и про Роберта они знают.

— Нет, не ему. У меня много друзей.

— Ну-ну, и что нам, у всех друзей спрашивать? Мы еще твоих родителей не трогали.

— Их в Москве нет, и к делу они отношения не имеют. Какая вам разница?

— Какая мне разница?

Гаишник ударил меня снова. Хорошо, что по другой ноге. Теперь буду хромать на обе, хотя, похоже, недолго. Удар, еще удар. Больно…

— Подожди, не так все делаешь.

Черноволосый поднял шампур, которым помешивал шашлык в ведре.

— Так, дорогой… — Теперь в его голосе прорезался кавказский акцент. — Если не скажешь, я тебе сейчас почку проткну.

Ну что же, пора говорить.

— Короче, они отдадут документы только моему товарищу по команде. Я должен ему позвонить, сказать, как их забрать, и он отдаст их вам. С условием, что вы отстанете от моих людей.

— Окей. Осталось квартиру оформить и бумажку подписать.

— Бумажка-то зачем?

— Хорошему человеку обещал.

— Ладно.

— А хочешь, я тебя живым оставлю? Только…

— Что «только»?

— Ты с этой бумажкой пожизненное получишь. Поверь, через несколько месяцев ты станешь завидовать мертвым.

— Я — за.

— Не советую. Впрочем, шучу.

Вдруг за дверью снова раздался гудок.

— Николай, открой калитку, — скомандовал Олег.

Тот пошел открывать. В дверях появился Сергей Геннадьевич Ефимов. Как человек, уверенный в себе, он не пропустил вперед даму в канадской утепленной куртке, которая шагала за ним.

Господи, и она здесь? Кира Королева?! Я не мог не узнать ее медвежью походку. Бог мой!..

Кира разбежалась и прыгнула на шею черноволосому. Ее поцелуи были как в дешевом телесериале, столь же страстные и неуместные. Странно было наблюдать за тем, как дама за тридцать играет шестнадцатилетнюю девочку.

— Анвар, милый мой, чудесный! Он тебе подписал?

Судя по Анвару, женщина, висящая на шее, ему не нравилась.

— Сейчас подпишет, дорогая, так что будешь с раскрытием.

— Хорошо, я его потом заберу.

— Ладно, может, отдохнем пока?

— С удовольствием.

Надо мной нависла Кира.

— Понял, негодяй, что бывает, если руку на женщину поднимаешь? Хорошо, что у меня друзья хорошие, рыцари — заступятся за несчастную женщину. И за Дашу Морозову ты сто раз ответишь.

Понятно, рыцарь Анвар делает Кире одолжение. Интересно, знает ли следователь Королева о том, что ее рыцарь был приговорен к пожизненному сроку? И, если приговорен, почему он здесь? Так и умру, ничего не узнав.

— Пойдем, любимый, отдохнем.

Меня передернуло от омерзения. Анвара тоже.

— А ты, — крикнула Кира и кинула мне в лицо зимний ботинок, — чтобы, когда мы вернемся, все подписал, не то хуже будет, мужло-убийца. И не смотри на меня как на равную.

Кира с Анваром скрылись в бане, из трубы которой поднимался в небо серенький дымок. Сергей Геннадьевич недовольно прищурился.

— И все это происходит на моей даче… Не мог нос не совать куда не надо? В общем, поступим так. Вы, ребята, заканчивайте ваши дела, а я поеду, не хочу здесь присутствовать.

— Сергей Геннадьевич… — окликнул его Олег. Он с отцом на «вы»? — Останьтесь, пожалуйста.

— Без меня управитесь.

— А Киру кто повезет?

— Вот пусть хахаль ейный и везет. Надоело мне эту дуру возить, она мне со своими благоглупостями всю голову забила. Николай, проследи, чтобы все нормально было.

Понятно, к законному сыну Сергей Геннадьевич относится лучше.

— Прощай, идиот! — презрительно посмотрел на меня Сергей Геннадьевич. — Хлюпик ты против русского человека.

За воротами заревел мотор. Одним действующим лицом меньше. Впрочем, ускользнуть от двоих оставшихся мужиков, каждый из которых может порвать меня на мелкие кусочки, да еще при наличии Анвара с Кирой в резерве, мне все равно не светит…


Глава двадцать восьмая

— Ну что, еще раз по почкам хочешь или звонить будешь? — съязвил Николай.

— Буду.

— Звони.

— У меня телефон разбит.

Я получил очередной удар и согнулся.

— Да, от души ты ему, Коля, врезал, — ухмыльнулся Олег.

На лице Николая появилась самодовольная улыбка.

— Дай ему свой.

— Еще чего?

— У нас есть одноразовые. Сейчас принесу.

Мне принесли старую «Нокию», и я позвонил.

Главное, чтобы Сашенька выполнил все как надо. Я набрал номер.

— Стой! — Олег вырвал у меня из рук мобильник и включил громкую связь. — Чтобы ты лишнего не наговорил. Может, у тебя какой-то код тайный. Умен, мерзавец.

Сашенька взял трубку.

— Алле.

— Привет тебе, Сашенька! Есть минутка?

— И тебе привет, моншер! Есть, а в чем дело?

— Да по мелочи. Мне предложили работу за Уралом. У одного из наших бывших конкурентов есть вакансия в управлении их офисной сети. Но сначала просили провести небольшой аудит и представить предложения о реорганизации. Этакую декларацию лорда Бальфура из замка Шос.

— Что сделать надо? — переспросил Сашенька.

Он меня понимал.

— Мне помощь твоя нужна, родителей в России нет. Меня не будет, а надо забрать и передать, сам понимаешь, неожиданный отъезд. Сходи за меня, пожалуйста, в «Иллюзион» на ретроспективу последних фильмов с Кэри Грантом. Там божественная Одри с ним в паре — волшебно.

— Да, моншер, — послышался голос Сашеньки.

— Ты еще раз извини, что к тебе обращаюсь, а не к Петьке, он-то помобильнее будет, но в тур по Африке свалил. Представляешь, пока мы с тобой болтаем, он выходит из самолета в угандийском аэропорту. Он, кстати, вдвойне везучий — в самолет шаровая молния попала, ничего страшного, сел в Кении. Еще по Найроби погулял. Мне СМС прислал, довольный как слон.

— Интересный случай, моншер.

— Не то слово. Он там, я в тайге, делать нечего — приходится просить тебя. Найди, пожалуйста, брата Даррелла. В смысле, хозяина брата Даррелла. Ты его должен помнить, я однажды после игр вас знакомил. Он, кстати, недавно вернулся из Аравии.

— Конечно, Саша.

— Ты с ним свяжись, пожалуйста, объясни ситуацию. Заодно сможете поболтать о том, что его в последнее время интересует. Про дела арабские да про штурм крестоносцами Мансуры.

— Любопытно, моншер, меня это в последнее время тоже интересует.

— Повспоминаете, как Людовик Святой и братья сражались. Вот были сеньоры!

Легким движением Олег пнул меня в бедро. Легким-то легким, но я едва удержался, чтобы не застонать прямо в трубку. Пора прекращать.

— Ладно, заговорился. А работы у нас с тобой невпроворот. К делу. Я у него в гостях забыл гроссбух кожаный.

— Да, — вздохнул Сашенька. — Я сам такой. Заболтаюсь порой с умным человеком и вещь забуду.

— Точно! Мы с ним о творчестве Хорхе Семпруна спорили, ну, сам понимаешь, то ли гений он, то ли нет еще, а у него в гостиной, на столике, катехизис лежал старинный.

— Забавно, — раздалось из трубки.

— Один в один как тот гроссбух. Ну я его сверху и положил для симметрии. Там по бокам еще — две колонны книг из серии «Пламенные революционеры». Он их собирает. А забрать забыл. Так вот, этот гроссбух я по старой работе хорошим людям должен отдать. У них без него дело стоит.

— Чего ж не помочь хорошим людям, моншер? Сделаю что смогу.

— Записывай.

Я продиктовал телефон своего отдаленного знакомого. Так уж получилось, что мне запомнился именно этот номер. Хозяином его был подающий надежды дипломат в МИДе. Когда-то один из моих романов закончился уходом девушки к нему. Не без долгого выяснения отношений между всеми троими… Телефон у моего знакомого служебный. Если будут проверять, то выяснят, что оплачивается Министерством иностранных дел.

— Да, вот еще что, Сашенька, — добавил я, чтобы завершить разговор естественнее. — Он на Тверской живет, в доме по соседству с кафе «Пушкин». У него туда карточка гостевая есть с какой-то невообразимой скидкой. Чуть ли не семьдесят процентов. Если соберешься с ним встречаться — лучше там. С такой карточкой можно посидеть от души. Цены в «Пушкине» — от голода замерзнуть можно, тоже учти.

— Спасибо, моншер. Без скидок мне такие цены совсем не по карману.

— Как получишь записи, набери этот номер, он принадлежит одному из местных сотрудников. Мой что-то барахлит. Потом скажу, куда везти. Ну все, бай.

— Бай, моншер, — ответил Сашенька.

Да, жить мне оставалось до передачи записей Олегу или кому-то из его подельников.

— Что за декларация Бальфура? — подозрительно спросил Олег. — И вообще, что это за треп? Вы что, как нормальные люди разговаривать не можете?

— Если бы мы говорили как обычно — мы бы часа три протрепались. Мы ведь знатоки.

— Вот и сидел бы в знатоках, а не лез бы в начальство, — встрял Николай. — Тоже мне, топ-менеджер.

— Что за декларация Бальфура? — повторил Олег.

«Цепкий мужик, — подумал я. — Надо выкручиваться».

— Декларация лорда Бальфура лорду Ротшильду о праве евреев на образование государства в Палестине.

— Вот сионисты хреновы! — Взгляды Николая недалеко ушли от отцовских.

Олег тем временем сосредоточенно копался в телефоне.

— Не врешь, — сказал он. — А брат Даррелла — это кто?

— Мы оба собачники, следим за родословными своих зверей. Брат моего фокса живет у мужика, в доме которого я ваш гроссбух забыл.

— Не, ну болван, — снова встрял Николай. — Слова нормально сказать не может.

— Ладно, подождем звонка, — предложил Олег.

— И когда будут документы? — спросил Николай.

— Сами понимаете, после работы он поедет, заберет. К вечеру, наверное, все будет.

— К вечеру! — недовольно повторил Олег. — И эти еще завалились. С восточной-то кровью.

— Ну что, снова в фуру его? — просипел Николай.

— Ты что, с ума сошел? — крикнул Олег.

— Так куда его девать? В дом нельзя, в бане резвятся…

— На цепь посадить в будке.

Унижения на сегодня не закончились. Так и сделали. Интересно, что за зверь у них был? В кольцо на шею я пролез, хорошо, что кофта защищает. Слава богу, самый добрый из компании, Николай, кинул мне какое-то старое пальто. Олег, кстати, сегодня приехал в новом, синем. Все-таки неплохо он в своем автосалоне зарабатывает — гораздо больше, чем может себе позволить хозяин такого заведения. Да, если я отсюда когда-нибудь выйду, никогда не стану сажать Даррелла на цепь. Я вспомнил, как мой пес, отпущенный на волю, прорыл под забором подкоп, и я едва успел ухватить его и вытащить за хвост. Слава богу, природа вместо хвоста приделала фокстерьерам специальную «ручку», чтобы вытаскивать их из норы вместе с барсуком или лисой. При мысли о лисах я вспомнил Юлю.

Господи, как я ненавижу холод и голод… Под конец жизни почувствовать себя Шариковым — ужасно для разумного существа…

Из бани выглянули раскрасневшиеся, чуть подвыпившие Анвар и Кира. Она зашла обратно в баню, а Анвар, признав мясо барана достаточно отлежавшимся, насадил его на шампуры. Мясо было готово через полчаса. Из баньки выглянула кутающаяся в свой пуховичок Кира и получила на пластиковую тарелку шесть кусков отборной баранины. Остальное мужчины разделили между собой. Полилось красное вино, заблестели стопки с водочкой.

— Как ты поедешь? — спросил Анвар у Киры.

— Да не поеду я сегодня, завтра поеду. Заодно и мужло-убийцу вывезем.

Понятно, Сергей Геннадьевич запретил что-то со мной делать на его даче. Разумно, как ему потом в большой малахитовой джакузи отдыхаться будет? Совесть, наверное, замучает, бывший мент все-таки. Все они тут, кроме Киры, бывшие. Даже у Анвара повадки какие-то необычные.

Я потихонечку завыл.

— Ну что, жалко себя? — обернулся ко мне Олег. — Повой, дам кусок мяса.

Господи… Унижаться не хотелось. Умирать надо гордо. Но сил сдержаться у меня не было.

— Жалобнее, жалобнее, — засмеялся Олег.

Да, если они безумны, он безумнее всех. Николай кинул мне маленький кусок мяса. Я жадно схватил его. Умру без резей в животе. Пожалуй, правильный урок — сражаться до последнего. Умереть силы будут.

— Зря ты ему дал, — сказала Кира. — Представляешь, какая дрянь? Девушку убил, которая его любила. Все они, мужики, так, все насилие от мужчин.

Чтобы нагляднее продемонстрировать гневно высказанный тезис, она подошла и с размаху ударила меня по ребрам. Треска не было, сносить побои мой организм уже научился. Неужели человек действительно ко всему привыкает?

— Какая гадость, на тебе, на! — Кира входила в раж.

— Пойдем, дорогая, оставь его, — схватил ее за руку Анвар, и они ушли в баню.

Наступила последняя ночь в моей жизни.

— Можешь в будку залезть вместо собачки, там подстилка есть, — шепнул Николай.

— Вот спасибо за разрешение.

Тем не менее я покорно убрался в будку. Если заснуть на холоде, то смерть может прийти незаметно и легко.

Мне хотелось думать о Юле. Лицо, плечи, ноги… Ах, как сидели на ней чулки! Вместо Юлиных ног в голову почему-то лезли Дашины. Вот кто обожал игры с чулками. Доигралась. Черный чулок, затянутый вокруг шеи, черное лицо… Ужас какой. Стоп. А почему чулок черный? Нам с Владимиром Николаевичем она демонстрировала телесные. Конечно, могла и переодеться. Но, похоже, напоследок он правду сказал. Не он в тот роковой день был у нее последним. Мысли клубятся, попробуй засни. Даже насмерть замерзнуть не получается. Я видел лица бывшей жены и сына, Юлину улыбку…


Глава двадцать девятая

В глаза ударила резкая вспышка света. Галлюцинации? Взрыв — один, другой. В центре двора грохнули три свето-шумовые гранаты. Калитка слетела с петель, во двор ворвались люди в сером камуфляже.

— Стоять, руки вверх!

За милицейским спецназом вошел майор Беляев в штатском. Боже, как я рад этому человеку! Пусть хоть всю Айн Рэнд процитирует вместе с ее доносами на коммунистов, хоть фон Мизеса, хоть всю чикагскую школу, хоть Пиночета. Кто знал, что спасение придет в таком виде?

А я все-таки молодец! «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» Майор Беляев приближался ко мне.

— Хорошо вы, Александр Михайлович, тут сидите, ровно собачка на привязи.

«Действительно, сукин сын», — подумал я про себя. Ко мне возвращалось критическое мышление.

Сашенька — гений. Мы оба…

Олег, надо отдать ему должное, идиотом не был. И на подозрительную завязку разговора обратил внимание не зря. Лорд Бальфур, автор письма Ротшильду, в замке Шос вовсе не жил — там жил Дэвид Бальфур, герой романа Стивенсона «Похищенный». Уверен, что Сашенька сразу заметил несообразность. Ухватился за ниточку и стал ее разматывать, тем более что я дал ему дополнительный сигнал — один из последних фильмов Кэри Гранта, где он сыграл вместе с великолепной Одри. Детектив, кстати, назывался простенько и незамысловато — «Шарада».

В моей загадочной речи что-то значило почти каждое слово. Аэропорт Уганды находится в Энтеббе — именно там в ходе операции «Шаровая молния» случилось одно из самых знаменитых освобождений заложников. Про остановку в Найроби я добавил для верности, самолеты спецназа там действительно дозаправлялись.

Под братом Даррелла я имел в виду брата писателя Джеральда Даррелла — Лоуренса Даррела, тоже знаменитого писателя. Как многие британские интеллектуалы времен Второй мировой войны, он немного подрабатывал в разведке.

Я приплел Лоуренса Аравийского, с профессией которого все было ясно. Ну и штурм Мансуры лег в канву шифра легко, хотя Мансура вовсе не в Аравии, а в Египте. При штурме Мансуры во время Седьмого крестового похода погиб брат Людовика Святого, первый граф Робер де Артуа. Поэтому разведчика Роберта вспомнить Сашенька вполне смог. Шапочно знакомы они были, да и я часто забавлял коллег по команде в перерывах между турами рассказами о его приключениях.

Слова «то ли гений он, а то ли нет еще» были прямой отсылкой к песне Галича с традиционно громоздким названием — «Баллада о том, как едва не сошел с ума директор антикварного магазина 22 Копылов Н. А., рассказанная им самим доктору Беленькому Я. И.».

Там был куплет:


Как пошла молоть прорва адова —

Где по сотенке, где по камушку,

Намолола мне дачку в Кратово,

Намолола мне Волгу-матушку!


Можно было надеяться, что искать Сашенька будет не на бескрайних волжских просторах, а в поселке Кратово.

Чья дача, было ясно: недавно в России издали роман франко-испанского писателя Хорхе Семпруна[62]«Нечаев вернулся», где многократно упоминался российский авантюрист-революционер Нечаев. Российские народники часто называли его по имени-отчеству, сначала с уважением, а потом с презрением — Сергей Геннадьевич.

Вдобавок я положил на не существующий в природе столик не существующий в природе катехизис — между реальной и некогда интереснейшей серией «Пламенные революционеры». Катехизис революционера тоже принадлежал перу Сергея Геннадьевича Нечаева[63]. Ну а про мое противостояние с Сергеем Геннадьевичем я рассказывал два месяца подряд — команда заменяла мне психотерапевта.

В общем, как ни крути, сюжет с кафе «Пушкин» был лишним, хотя и придавал достоверности. Выражение «замерз от голода» принадлежало известной пронацистской журналистке Лидии Осиповой[64]и описывало судьбу фантаста Беляева, который умер в оккупированном немцами пригороде Петербурга — городе Пушкине, Царское Село. Будучи уроженцем Питера, Сашенька книгу Осиповой, конечно, знал, да и выражение более чем знаменитое. Ну а мои «нежные» отношения с майором Беляевым я разыгрывал приятелям в лицах. Впрочем, тут я явно пересолил.

Но получилось хорошо. Я заумный вопрос придумал, а Сашенька его раскрутил. У меня возникло ощущение, что волчок из телепередачи показал на тринадцатый сектор, а гениальный Сашенька спас команду. В этот раз, правда, в команде было всего двое игроков. Хотя почему двое? И Юля, и Роберт, и майор. И даже фокстерьер мой. Практически играющая шестерка подобралась. Даже против тринадцатого сектора, оказывается, можно бороться.

Двое бойцов выволокли из бани Анвара и Киру. Он был в семейных трусах, она куталась в простынку — выглядело комично.

— Как вы смеете со мной так обращаться, мужло немытое! И как любое мужло — убийцы и насильники. Я следователь по особо важным! — визжала она.

— Да, а удостоверение твое в каком месте? — захохотали спецназовцы.

По-моему, они приняли ее за какую-то продавщицу из сельмага, с которой договорились бандиты. Конечно, скоро Кира докажет, кто она, но сейчас ей не позавидуешь.

— Я вас освобожу. — Майор Беляев присел на корточки и попытался расстегнуть цепь у меня на шее. Судя по его мощным рукам, он мог бы разорвать ее безо всяких инструментов.

И тут взрыв повторился. Иван упал на меня. Господи, какая тяжесть! Как же больно! Еще один взрыв, еще. Перед моими глазами пролетел кусок шашлыка — свето-шумовая граната угодила в тарелку. Наверное, мне стоило бояться, но я думал только о том, как бы дотянуться до него и сожрать. Во дворе, прыгая через забор, появились спортивные и поджарые люди в масках и зеленом камуфляже.

— Всем поднять руки! Федеральная служба безопасности!

Враждующие армии посмотрели друг на друга с неприязнью. По услужливо предоставленной лесенке через забор перелез высокий джентльмен в штатском. Судя по тому, с каким почтением обращались к нему парни в зеленом, он в ФСБ не ниже полковника.

— Что здесь происходит? А вы кто?

— Нет, это вы кто? — подал голос уже такой знакомый и родной Ваня Беляев.

— Полковник Беленко, ФСБ.

Господи, у них похожие фамилии.

— Майор Беляев, управление внутренних дел. Что происходит? Нам сообщили, что здесь прячут заложников.

Я старался посильнее вжаться в будку. Если из-за меня передерутся две могущественные спецслужбы, то может выйти похуже, чем с доморощенными страховыми гангстерами.

Анвар воспользовался тем, что полицейские ослабили внимание, и резко прыгнул. Спецназовец откатился вбок, в стальном захвате у Анвара билась Кира, простыня у нее сползла на землю. Выглядела она не очень симпатично. Холод, вся в пупырышках. Ее била крупная дрожь — то ли от страха, то ли от холода.

— Она действительно следователь! — закричал Анвар. — Я ее пристрелю только так. Я вас резал и резать буду, как баранов!

«Так пристрелишь или резать будешь?» — подумал я.

Самое время становиться таким же лингвистом, как мама…

— Она следователь, — мрачно сказал полковник Беленко. — Встречал я ее.

— Да-да, — мрачно ухмыльнулся Беляев. — Мы ее тоже знаем.

Ситуация осложнилась. Радовало одно: заложник не я. Причем действовал Анвар грамотно: спиной прижимался к фуре.

— Ребят, отпустите их, — кивнул он в сторону братьев Ефимовых. — Будете себя хорошо вести — мы ее не тронем.

Спецназовцы нехотя отпустили Николая и Олега. Николай подошел к грузовику, приближаться к Анвару он точно не хотел. В глазах у Олега горел еще более безумный огонь, чем у черноволосого. Он подошел к мангалу и достал длинный нож, которым резали мясо.

— Правильно, Олег, иди сюда. Возьми эту дуру и нож ей к горлу приставь. Так. Отлично.

Держа пистолет перед собой, Анвар посмотрел на силовиков:

— Если выстрелите, рука у него, скорее всего, дернется, убить успеет. Так что спокойнее. Дадите нам уехать — мы ее потом выбросим, а в заложники, пожалуй, еще одного прихватим. Николай, возьми его.

Рано я радовался…

Николай подошел ко мне и взял за ошейник. Он подобрал на участке топор и приставил к моей спине. И без топора мне от него не уйти, обессилел от голода и холода.

— Сейчас я еще одну вещь принесу для страховки! — заорал Анвар.

Он скрылся в кузове фуры и через некоторое время вылез с поясом шахида.

— Олег, заткни Киру, сейчас на нее наденем, тогда точно будем застрахованы.

Я увидел, как напряглось лицо полковника. По-моему, сейчас они будут стрелять в Киру. Наверное, правильное решение, кому она нужна? Только, боюсь, в меня тоже попадут. Анвар, конечно, мужик рисковый. Так перевернуть все в свою пользу. Молодец.

Террорист сделал шаг в нашу сторону. И вдруг перед моими глазами все померкло, а затем вспыхнуло так, будто под нос сунули работающую сварку. Грохот настиг позже. Меня кинуло на землю. Сверху упал Николай, потом валились мерзлые комки глины и какие-то льдинки. Рядом со мной в землю вонзилась тяпка.

Через несколько секунд дождь из дачных принадлежностей стих. Николая сдернули с меня. Рука его была в щепках. Он беззвучно разевал рот. Я ничего не слышал, как будто нырнул в воду метров на пять. Однажды в Крыму я получил такой опыт, после чего мне пришлось пропустить экскурсию в Севастополь.

Николай, которого держали спецназовцы (причем, сообразно правилам иерархии, один из них — в сером комбинезоне, другой — в зеленом), шевелил губами, его лицо заливала кровь. Вдруг, посреди глухой тишины, я услышал пронзительный женский крик. Он донесся до меня как будто с расстояния в несколько километров. Кира. Ее тело, и без того не особенно привлекательное, посинело. Олега из-под нее уже достали. Его держали спецназовцы — негодяю опять повезло, прикрылся женщиной.

Я заметил на земле какой-то черный предмет. Присмотревшись, я понял — это была голова Анвара.

Все кончилось. Минут через пять надо мной навис Роберт. Он догадался сунуть мне под нос пузырек с нашатырным спиртом. Я, как будто сквозь вату, услышал:

— Очухался?

— Есть немного.

— Слава богу!

Затем подбежал сухощавый военный в зеленом маскхалате, стал ощупывать мне ребра.

— Как он? — спросил Роберт.

— Судя по всему, серьезных повреждений нет. Только контузия. В опере будет храпеть.

Я разобрал половину слов. Об остальных приходилось догадываться. Роберт захохотал. Собственно говоря, хохот я услышал только с одной стороны. Оглох на одно ухо. Есть у нас с Робертом приятель, музыкант-виртуоз, он всегда просит меня приходить не на концерты, а только на последующие банкеты. Так что много я не потерял. Подумаешь, раньше у меня медведи на ушах топтались, а теперь и гранаты подоспели.

— Сашка, я отвезу тебя в больницу.

— «Скорой» у нас нет, — сказал Иван. — Ту, что была, мы уступили даме.

Я понял, что неплохо отделался. Контузия, ухо, и, судя по всему, буду долго чихать и кашлять. Ребра, да, болят после ударов и падения на них вначале Ивана, а затем Николая, — но, похоже, целы. Точно придется лечить почки. Ничего, отлежусь.

— Можно его забрать? — спросил Роберт.

— Да. Меня довезете? Потом в управление заедем.

— Давайте, Иван.

Роберт посадил майора Беляева на заднее сиденье и откинул переднее так, чтобы я получше устроился.

— Скоро у врача будем, — успокоил меня друг.

Из разгромленной дачи вывели очень помятых Олега и Николая со скованными за спиной руками. Двое спецназовцев вынесли черный мешок. Похоже, собирать Анвара пришлось долго.

— Поехали.


Глава тридцатая

Я устроился на мягком кожаном сиденье. Обогрев работал на полную мощность, руки не слушались.

— Боюсь, что часть одежды врачам придется с меня срезать, Роберт. Я ужасно рад тебя видеть! А думал, что никогда больше не увижу…

— Я тоже. Молодец, что дал нам понять, где ты.

— Еще бы, горжусь собой.

— И мне приятно. А то я всякий раз, как о пистолете своем думаю — сразу тревожно становится. Ты же с ним обращаться не умеешь, случись что — его у тебя просто отберут. Да и скидки у тебя в «Распутье» больше моих. Еще раз с мафией связаться попробуешь — оставь мне клубную карточку. Она хоть и именная, но там обычно не смотрят.

Гигантский «Патрол» выехал с проселка. Впереди шоссе, дальше Москва, больница, и наконец-то можно будет отдохнуть. Я готов был проспать несколько дней и мечтал об уколе обезболивающего — снова напомнили о себе почки, ссадины на голени тоже.

Роберт притормозил: на выезде шоссе стоял «УАЗ Патриот» с черными номерами. Стоящий перед ним автоматчик подал нам знак жезлом.

— А это что такое? — удивился Роберт.

— Я-то к нему какое отношение имею? Что они тут делают? — Майор Беляев достал пистолет.

Неужели и армию сюда притащили? И без того уже получился какой-то камерный театр военных действий.

Мы припарковались у обочины.

— Майор Беляев! — представился Иван и показал красную корочку.

Из-за «уазика» вышел седой подполковник:

— Здравствуйте! Военная автоинспекция. Предъявите документы.

— С какой стати? — ответил Роберт.

Подполковник призадумался — оснований у него не было. Тут я увидел, как из джипа выбрались две девушки.

Я не успел произнести «Все нормально, Роберт», как на моем друге повисла Света. С момента окончания их романа прошло около десяти лет, но чувства, по всей видимости, не угасали.

Ко мне подошла Юлька.

— Из-за тебя я вся испереживалась. Представляешь, я тебе звоню, звоню, ничего нет. Света проговорилась, что вы в Кратово, и я решила взять отца вместе с коллегами.

Ох, Роберт, офицер ФСБ, а трепется, как простой страховой чиновник. Мы с ним оба — те еще конспираторы…

— Добрый день. Юрий Серебряков, — представился ее отец. — А вы с ней как, просто дружите?

Видно, что дружба девятнадцатилетней девушки и почти сорокалетнего мужика вызывала у него опасения.

— Да нет, что ты, папа, я ведь тебе рассказывала, он в нашем вузе преподает.

«А если он проверит? Я, конечно, доцент, но бывший», — пронеслось у меня в голове.

— Юля сказала, что вас выручать надо. Мы и приехали.

— А вы, собственно, кто? — спросил Иван Беляев.

— Особый отдел Козельской ракетной дивизии.

Да, похоже, в этом деле отметились не все спецслужбы. Кого не хватает-то? Госнаркоконтроля, что ли? И службы по надзору за разведением кроликов?

— Скажите, а ядерную ракету вы с собой не привезли? — спросил я.

Стоящий рядом с подполковником молодой лейтенант возмущенно хлопнул рукой по бедру:

— Ну почему всякий раз, когда мы где-то появляемся, у нас это спрашивают?

— Ты зачем нас позвала-то? — спросил отец у Юли. — По-моему, тут и без нас все хорошо.

— Спасибо за помощь. На самом деле было все очень плохо. Видите, как он пострадал, в больницу везем с майором Беляевым, — вежливо поблагодарил Роберт. — Вон какой побитый.

— Сильно? — спросила меня Юлька.

— Да ничего, — ответил я, — до свадьбы заживет.

— Ну, когда у тебя свадьба? — ухмыльнулась она. — Ты меня так больше не пугай, пожалуйста. Я тебе звоню, телефон заблокирован. Я думаю: почему заблокирован? А у меня ведь тоже МТС, взяла и со своего счета триста рублей тебе кинула. Снова звоню. Два гудка, и вновь временно недоступен. Какой у тебя минус?

Эх, знала бы она… Пока я торчал в фургоне, я вытащил симку из своего разбитого телефона и вставил его во взрывное устройство. Отсутствие симки они определили бы сразу — не загорелся бы светодиод. А так он горит. Не знаю, зачем я это сделал. Очевидно, из голливудского принципа: если ты лежишь рядом с оружием врага, выведи его из строя.

Своим звонком Юля, сама того не ведая, дала сигнал на подрыв самодельной мины, которую держал в своих руках Анвар. Собственно, именно она поставила жирную точку во всей этой комедии. Сказать ей, что она первая в «Распутье» женщина-палач, или не надо? Пожалуй, не стоит, особенно при ее отце.

Я откинулся на сиденье и сделал вид, что теряю сознание.

— Ребята, хотите, поезжайте за нами, а мы в больницу. — Роберт резко стартовал с места. И тут я потерял сознание по-настоящему.


Глава тридцать первая

Утро выдалось самым паршивым за последние пару месяцев. Болели ноги, ребра, потом я закашлялся. Последними в оркестре боли заиграли почки. Спать было невозможно. Я застонал, разлепил веки. Душераздирающее зрелище. Надо мной склонились два лица, обладатели которых старались придать им участливое выражение. Получалось как-то не очень убедительно… Лица были широкие, в чем-то схожие: мой добрый друг Роберт и майор Беляев. Спецслужбы накладывают отпечаток, что ли?

— Ну что, очухался?

— Не очухался — к жизни вернулся.

— Ладно, пройдет. Вчера ты уже пару раз в себя приходил, только на обезболивающих, — вздохнул Роберт.

— Что у меня?

— Ничего страшного, до свадьбы заживет, если ты, конечно, останешься холостяком еще лет на десять. Ноги целы, хотя живого места на них нет, ребра треснуты, но не сломаны. Почки — да, будешь лечить. Еще воспаление легких у тебя, одностороннее, две недели с антибиотиками. Мелочи, согласись? Могло бы гораздо хуже. Считай, что легко отделался.

— Ну да.

— До Нового года долежишь.

— Ну, до Нового года еще месяц с лишним. Через неделю встану.

— И думать не смей. Может, под арест тебя? — пробасил Беляев.

— Иван, что происходит?

— Надо снять показания.

— Для снятия показаний тащите моего адвоката.

— Нет, на фиг этого зануду. Он и так много пиарится.

— Еще бы. Раскрыли теракт, — ухмыльнулся я.

— И теракт? — удивился Роберт. — Рассказывайте.

— Роберт Карлович, оставьте нас, пожалуйста, — обратился к нему Беляев.

— Сашка мне потом расскажет. А пока пообщаюсь с Юлей.

— Она здесь? — спросил я.

— Конечно, сидят со Светкой в приемной, принесли три сумки всякой жратвы.

— Так пропустите их сюда, — радостно шепнул я.

— Во-первых, у тебя милиция, а во-вторых, не пущу, вся еда запрещенная. Мы ее с ними втроем съедим у меня в офисе, а ты выздоравливай, попозже присоединишься.

Роберт показал мне широкий плоский язык и скрылся в дверях. Запустить бы в него чем-нибудь, но пока мои способности примерно равны способностям блохи, причем недавно подкованной.

* * *

— Ну? — пробасил Беляев.

— Что «ну»?

— Александр Михайлович, вы попали в дело случайно, что еще раз доказывает: менеджерам доверять нельзя. Вы даже в неприятности по своей воле влипнуть не можете, они вас сами находят.

— И что вы узнали?

— Был у прекрасного человека, старшего лейтенанта Ефимова, маленький бизнес. Когда специалисты, угоняющие европейские автомобили, получали заказ, он договаривался с каким-нибудь белорусом, у которого была похожая машина, и приглашал его в Москву. Тот писал заявление о потере или краже номеров и получал новые, транзитные. По ним совершалась фиктивная сделка купли-продажи. После чего на руках у угонщиков оказывались чистые номера под заказанный автомобиль.

Гражданин союзного государства возвращался домой и возле границы просто-напросто привинчивал себе старые белорусские номера. Контроль формальный, а базы не объединены. И подкармливал этот бизнес Ефимов-старший, папа Николая, причем сам того не зная. У него были дела со старшим сыном. Кстати, Олег с Николаем терпеть не могут друг друга. Один старший, но незаконный, другой — младший, с точки зрения Олега, лентяй. В общем, сложные отношения. Вы же знаете…

— Можно на «ты».

— Олег с Сергеем Геннадьевичем прекрасно вели свою жизнь и пилили страховое вознаграждение по продаже ОСАГО. Еще ремонтный ресурс, еще урегулирование убытков. Много есть разных штучек у вас, у менеджеров. Ненавижу. Так вот, жили не тужили они. Потом с тем салоном, где Николай регистрировал сделки, что-то случилось. И пошел Николай к Олегу с отвращением, потому что Олег сразу себе большую долю взял.

— Да, он такой, — попытался вставить ремарку я. Получился совершенно неубедительный шепот. — Кстати, а записи вы нашли?

— Еще бы!

— А машинка моя? Антоша обещал ее не продавать.

— Да и не придется.

— Пока мне платить нечем.

— Успокойся. Слушай. Так вот. Таскали они их, продавали через Олега. И тут появляется Анвар.

— А он-то каким боком тут?

— Да случайно. Искали перегонщика, на Кавказ машины гонять, а он там свой.

— Какой-то он странный для своего…

— Точно, не совсем свой. Ты его фамилию знаешь?

— Нет. Зато помню, как голова его летала. — Меня передернуло.

Ваня неожиданно захохотал.

— Что визжите, товарищ майор?

— Знаешь, картина: голая Кира, которую чуть не убила оторванная голова гангстера. Вся милицейская Москва по этому поводу ухохатывается. Чувствую, что после выписки из госпиталя Кире придется увольняться. С другой стороны, она девка нечувствительная, поистерит, поорет, еще «приятнее» характером станет. — Он захохотал снова. — Так вот, Анвар. Он не совсем кавказец, фамилия у него Солдатов. И местный только по матери. Когда Сталин выселял народы, приехал Анваров папа, да так в милиции и осел. Папа дослужился до старшины, а Анвар лейтенанта успел получить в советские времена.

— Ни хрена себе он выглядел. Я думал, он много моложе.

— Тренировки. Потом прибился к боевикам. Много чего на нем есть, но окончательно своим его никогда не считали. Тем более он по какой-то неведомой причине так и не перешел в ислам. Не свой, но рядом. Он больше не по горам бегал, а людей воровал. Но в нескольких терактах засветился. Оказался полезным, когда всех в подполье забрали. Чистый, на внешность и так и сяк. Он у них уже много лет главный снабженец. Оружие, боеприпасы, взрывчатку тащил. И себя не забывал. Он туда, судя по всему, много машинок перевез.

— В общем, прибился к ним. А дальше?

— Дальше? Не очень понятно.

— А Даша тут при чем?

— А что Даша? Как-то заехали они с Николаем в офис, пересекались они там с батюшкой Колиным.

— Оказывается, Сергей Геннадьевич частенько там появлялся?

— О да, любил он в «Барвихе-спа» отдыхать.

— Да, за собой ухаживать обожает. И Дашку они заприметили. Анвар, ты видел, был красавец. Перемигнулись с ней, то-се, пятое-десятое — и закрутилось.

— Я как попал?

— Да случайно. Они джип из-за границы притащили, регистрацию провели, а покупатель, который его заказал, возьми и присядь. Он наркотиками приторговывал, вот его из-за наркоторговли и прихлопнули[65]. Заведомо краденую машину человек просто так не купит. Решили они двух зайцев одним выстрелом. Потом получилось, что трех.

— А это как?

— Очень просто. Они решили машину угнать, фиктивно застраховать, а потом еще на Кавказ оттащить, вдруг кто за четверть цены купит?

— Хорошо, застраховали. А я-то как всплыл?

— Как ты всплыл? У ребят случилась заминка с деньгами. Или свои отдавать лень было. А Даша поняла, что больше, чем еще один раз, из тебя денег не выманит. Ты ведь ей за фитнес-центр платил?

— Откуда ты знаешь?

— Все они такие.

— Платил.

— Сколько раз?

— То ли три, то ли четыре.

— А всегда ли наличными?

— Последний раз карточкой, она на сайте просила данные ввести.

— Вот-вот. А сумме ты не удивился?

— Удивился, из-за суммы и расстались.

— Вот ты за страховку этой машины заплатил, потому она в базе и отразилась как тобой оплаченная.

— А они не боялись, что я подниму шум?

— Дашка твоя не Сократ была мозгами. Все-таки стриптизерша…

— Ты ее видел? И вообще — что за наезды на женский ум? На Юлю посмотри или на умницу Светочку.

— Ладно, ладно. Короче, развели они тебя, а ты, естественно, шум и поднял. Пришлось идти к подельнику. Сергей Геннадьевич тебя тоже не любил. У него виды были на твой сегмент бизнеса, слишком уж ты прозрачно все там обустроил — не украсть ничего. А дальше Анвар отправил Дашу в лучший мир под видом любовной игры. Может, даже и поиграли. У него теперь не спросишь.

— А дальше что?

— Стукалин твой на Ефимова компромат накопал. Думаешь, он только от тебя денег хотел? Он и к нему пошел за деньгами. Ну, тот, конечно, Анвара и привлек. Раз уж киллер в обойме есть, почему не воспользоваться? Собственно, дальше ты все знаешь. На Олега ты вышел случайно. Потому что, как понимаешь, если автосалон очень любезен с одной страховой, то он и с другими будет. И закрутилось. Все, пазл сложился. Так что бери деньги — и на Бейкер-стрит трубку курить.

— Какие деньги? Мне и за машину надо расплачиваться, и родители отдыхают в Турции.

Зная, что Антоша просто так заложенную машину из рук не выпустит, в ящике для инструментов старого доброго «Хендэ» я оставил термос, в который — вместо чая — закрутил бесценные черновики, доказывающие сговор Сергея Геннадьевича с Олегом. Оттуда их достал торжествующий Иван.

— Так что с деньгами-то? — спросил я.

— Видишь ли, Анвар столько оружия и взрывчатки разным боевикам таскал, что за него награду успели объявить — миллион рублей. Вдобавок у него был побег. Он попадался. И пожизненное свое получил. А через год снова на месте потребовался, для следственного эксперимента по другому делу. Ну там и… Уж не знаю, что там было, сам справился или купили кого, а только сбежал. И поскольку мы с моим начальством и коллегами из ФСБ так и не решили, кто молодец и кому премию выплачивать, то награда — твоя, лучше уж тебе, чем заклятым друзьям. Как выздоровеешь — заходи, получи и распишись. Заодно и машину выкупишь.

— А товарищи?

— С ними дели сам.

— А бандиты что?

— Анвар — по кусочкам, Коля и Олег сидят и валят все друг на друга, а Сергей Геннадьевич…

— А что с ним?

— С ним сложнее. Показания на него не дают. У нас есть, конечно, данные о явных откатах, и мы их в твою страховую передадим. Но что-то мне подсказывает, что сажать топа высшего ранга за систематические хищения в течение нескольких месяцев они не будут, легко отделается. Напишет заявление и уйдет.

— Черт.

Мне захотелось вскочить с койки, однако ноги, ребра, легкие и главные пострадавшие — почки — дали о себе знать.

— Ничего. Я, конечно, таких вещей не делаю, но он меня возмутил. Я задержал его на три дня. Все-таки дача принадлежит ему, и хранилось там много всякой всячины, включая тебя. Пришить я ему, конечно, ничего не могу. Он ведь бывший мент.

— Ну да.

— Свои два дня он сидит в специальной камере для бывших милиционеров, и завтра полагается отпускать, срок выходит. Скажу тебе по секрету, что сегодняшнюю ночь он проведет в обычной камере. Ну и как мы с этим не боремся, а утечки информации все время случаются.

Я поежился. Может, это станет проявлением некой высшей справедливости?

— Я пойду. — Он вышел. — Выздоравливай.

Из-за прозрачных дверей палаты показались головы Роберта, Светы и Юльки.

— А у нас много вкусного, — подмигнул Роберт.

— Не пущу. Идите отсюда к чертовой бабушке, — сказала низким голосом рыжеволосая медсестра. — Через несколько дней приходите.

Дверь закрылась. Я попытался заснуть. Нормальное обезболивающее дает снотворный эффект.

Спустя неделю мои ребра и почки не столько бунтовали, сколько выражали внутренний кухонный протест против несправедливости бытия. Ноги заживали. Слышало, по-прежнему, лишь одно ухо, да и то — паршиво. Пора бы уже выздоравливать.

Зазвонил телефон. Я переместил его к здоровому уху.

— Что-что?

— Что ты орешь? Орешь-то что?

— Слышу плохо. Кто это?

— А что, не видно?

— Не видно. У меня симка новая. Каждый номер снова записывать приходится.

— Тимур.

— Какой Тимур? — хотел спросить я, но понял: именно тот, с чьей рекомендации началась острая фаза моих приключений. — Привет, рад тебя слышать.

— Прости, с моей подачи ты ввязался…

— Ладно, как ввязался, так и вывязался. Не все так плохо, уже выздоравливаю.

— А ходить будешь?

— Ходить могу.

— Можешь ко мне прилететь?

— На север? У меня воспаление легких недолеченное.

— Да нет, снова.

— Куда?

— Где мы были, в Берлин.

— Когда?

— Завтра не можешь?

— Слушай, я в больнице.

— Приезжай послезавтра. Жду тебя в Берлине. Перезвони. Но, если реально не можешь, не приезжай.

Тимур повесил трубку. Вот интриган хренов!

На этот раз деньги у меня были, но не так-то много — после выкупа машины я разделил полученную сумму на три части. Треть забрал Роберт, треть общими усилиями мы отдали Юле. Честное слово, засунуть ей деньги за подвязку было, кажется, проще. Я сказал, что эти деньги — оплата за содержание собаки. Подружившиеся Даррелл с Лобеном громили квартиру в Красногорске в восемь лап, два хвоста и много-много острых зубов. Из-за появления Даррелла у Лобена случилась вторая молодость. В общем, складывалось ощущуение, что зарабатывать на ремонт Юлиной съемной квартиры мне придется еще долго.

Юля утащила еще три стопки книг из моего дома (вернусь — убью!), иногда ходила на работу в «Ублюдки» и соблазняла девушку с блудливым взглядом пойти поработать в «Распутье». Комиссионные ей там обещали, что ли?


Глава тридцать вторая

В Берлине мне позвонил Тимур.

— Прилетел?

— А как же! Да, кстати, ты не сказал, где именно в Берлине. В «Мондиале», надеюсь?

— Нет, не в «Мондиале».

— А где?

— В Потсдаме.

— А Потсдам-то почему?

— Приедешь — узнаешь.

Поезд довез меня до окраины Потсдамского парка. Я смотрел на желтые осенние листья и думал: «У нас декабрь и метели, а у них осень золотая. Европа… И где в мире справедливость?» Вот он, Новый дворец, красная громада короля Фридриха. И опять не успеваю зайти. Я настолько любил берлинские электрички, что доехал до Потсдамского парка с самого дальнего конца… Ботанический сад. Тут очень хорошо дышится, даже зимой.

Длинная оранжерея, засаженная экзотическими пальмами, которые привезли сюда еще в восемнадцатом веке, чтобы потешить берлинских курфюрстов, позднее ставших прусскими королями. Мельница в двухстах метрах от дворца, которую король так и не смог снести. Говорят, когда мельник не согласился на предложенные ему деньги, король посмотрел на него мрачно и спросил: а если я снесу ее просто так? «В Пруссии есть королевский суд, Ваше Величество», — ответил мельник. Мельница осталась за хозяином. Она и сейчас стоит у входа в маленький скромный Сан-Суси.

Весь Версаль Фридриха Великого можно обойти минут за сорок. Король прекрасно умел сочетать хороший вкус и экономию, которую другие монархи называли скупостью. Может быть, само здание и было скромным. Но какой великолепный каскад вел к фонтану внизу…Зайти во дворец, что ли? Он небольшой…

Когда, уже на выходе, я покупал сборник сонат короля Фридриха для флейты — не себе, в подарок, — зазвонил телефон.

— Ты где? — спросил Тим.

— Я в городе.

— Кирху знаешь?

— Гарнизонный собор?

— Нет, кирху вдоль главной улицы.

— Знаю.

— Иди по ней, в итальянский ресторанчик справа.

— Окей, через полчаса буду.

— Мы ждем тебя через десять минут.

— Кто мы?

— Увидишь.

— Ждите сколько угодно, я инвалид. Буду через полчаса.

Получился компромисс — в небольшой итальянский ресторанчик я входил спустя двадцать минут. Отмечу, что продираться сквозь ряды рождественского базара было очень непросто.

Европейцы умеют бороться с темнотой. В самое темное время года европейские города расцветают иллюминацией. А запах глинтвейна внушает уверенность в будущем.

На столе стояли две тарелки с лапшой и початая бутылка красного. Тимур был один.

— Так кто тут «мы»?

— Мы это мы, Саша. — Из комнаты для мужчин вышел огромный, уверенный в себе, холеный Александр Георгиевич Щукин.

— А почему мы должны встречаться здесь?

— Я проездом в Берлине был, попросил Тимура отсюда позвонить.

— Я могу в метро спуститься и такси взять. Почему не в Москве?

— Видишь ли, Саша, как бы тебе сказать…

— Скажите.

— Видишь ли, как ты от нас ушел…

— Это «ушел» называется?

— Все документы покойный Владимир Николаевич в папочку упаковал и мне отдал. А копию той папочки — Фридриху Карловичу. Мол, смотри, как я добро защищаю хозяйское.

— И что он?

— Изволили ногами топать, орал, как я вообще додумался тебя в компанию взять. В общем, твою карту заблокировали по его распоряжению. Но я разблокировал.

— Спасибо, в курсе, эсэмэска пришла.

— В общем, Саша, если ты к нам на работу обратно собираешься, ты извини, не получится, взять не сможем. Фридрих Карлович на тебя зубы точит, а объяснить ему, что произошло… Если я ему объясню, что у меня в компании какой-то сионистский заговор — прости, что я Ефимова твоего любимого цитирую, — тут большой босс как-то скабрезно усмехнулся, — что у нас заговор какой-то, он от меня мокрого места не оставит.

— Спасибо. Как обычно — все сидят, а я посередине.

— Извини, Саша, так получилось.

— Я ради этого летел в Берлин?

— Саша, успокойся, просто так тебя в Берлин никто бы не потащил, — заметил Тимур.

— Твою репутацию на рынке подпортили, но все можно исправить, — сказал Александр Георгиевич.

— Как? Публичным покаянием?

— Не остри. Я помню, как ты контакт-центр за две недели наладил, хотя там работы на полгода было.

— Было дело.

— У меня приятели есть. У кого контакт-центр перегружен, у кого в офисах очереди. Я с ними поговорил, и всем интересно дать тебе работу.

— Советника в нескольких местах?

— Нет, заказы. Открой себе фирму, а клиентов я тебе подброшу. На первое время несколько человек наймешь, потом разрастешься. В конце концов, ты же мечтал о собственном бизнесе?

— А тема интересная.

— Деньги не нужны?

— Спасибо, не надо. Хотя если бонус отдадите…

Александр Георгиевич покраснел.

— Выплачу, когда Карлович будет в отпуске.

— Окей.

На первичное обзаведение у меня деньги были. Джип мне опротивел, и я продал его в салоне официального дилера за один день. Очень уж торопился и цену выставил без запроса.

— Раз так, — продолжил Щукин, — то давай. Вот тебе координаты, вернешься в Москву — звони. Заказ тебя ждет.

— Ну что же, спасибо.

И тут я понял: у Юли будет работа. В менеджерских делах она никак, но девочка умная — научится. А я буду работать с ней. Это же мечта! Пора заводить свою контору. Можно с Робертом офисы объединить. Дешевле за съем платить. Место подберем удобное. Перспективы!..

Я прошелся по улицам Потсдама. Впереди высился силуэт церкви. Протестантская выглядела католической — у них потрясающие силуэты, они устремлены вверх и внушают надежду. Улица была залита огнями рождественской ярмарки. Я пробежался по рядам, купил игрушки и большую красную звезду с желтыми крапинками— пусть сияет над кроваткой у сына.

На одном из последних лотков, не таких ярких, как остальные, торговец продавал всякий хлам — закопченные петельки, ломаные подсвечники. А над ними висел, переливаясь в лучах огней, поплавок в веревочной сетке из рыбацкого стекла. Я мечтал о нем с детства, с тех пор как увидел фильм «Женя, Женечка и «катюша»». Я хотел его, когда в самом начале этой истории сидел в Роскилле и смотрел, как он покачивается у меня над головой.

— Сколько?

— Двенадцать евро.

Заплатил бы все сто. Весело размахивая поплавком, я шел в сторону электрички на Берлин. Надо переночевать в «Мондиале», поплавать с утра в бассейне, купить подарков. Кстати, Юльке что-нибудь… Посмотрев на витрины, остановился на двух вариантах — деревянной модели аэроплана и духах. Мысленно подбросил монетку, она зависла в воздухе. Куплю и то и другое, пусть выбирает. Будущее представлялось светлым.


Глава тридцать третья

Утро пахло сосновыми досками и прогоревшими дровами. Я вытянулся на диване в гостиной собственной дачи. Часы показывали восемь утра — нормальное время для зимнего подъема. Но сегодня все будут стараться встать чуть попозже, впереди бессонная ночь. Тридцать первое декабря.

У меня тяжелый день. Сначала в суд, потом на игру, и только потом я смогу подумать о празднике. Я не очень-то люблю Новый год, потому что в последнее время чувствую себя одиноким.

Дача была полна следов вчерашней пьянки, точнее — ее продолжения. Два дня назад мы обмывали в клубе «Распутье» первый гонорар моей новой консалтинговой фирмы. Немаленький. Но и небольшой. Были все: Роберт весь вечер флиртовал с Танечкой, которая не надела, как и обещала, ничего, кроме двух бантиков, Света пришла в купальнике и гордилась тем, что в свои тридцать она выглядит ничуть не хуже присутствующих танцовщиц. Настя и ее сестренки Аня с Наташей плавали в центральном бассейне турецкой сауны.

Кончилось тем, что Юлин отец выловил близняшек и отправился с ними в одну из комнат отдыха. Юля, выползшая из потайного рабочего кабинета, злилась, что пропустила половину праздника, шептала мне на ухо: «Никогда его не прощу. Хотя, если он опять начнет читать мне мораль, что нравственно, а что нет, — я с чистой совестью расскажу маме о том, что сегодня случилось». Потом все поехали ко мне за город и выпали из процесса предновогоднего закрытия проектов.

Я потянулся. На столике, стеклянная поверхность которого опиралась на винчестеры, были разложены настольные игры. Здорово, когда компания взрослых людей приезжает из стрип-клуба с ящиком виски и расставляет на поле пластиковые фигурки.

Жаль, что вчера все разъехались, в том числе и моя руководительница проектов офиса, она же менеджер по связи с клиентами — Юлия Юрьевна Серебрякова.

Сегодня я должен был заехать на работу и увидеться с ней. Надо бы девочку отпустить, мало ли какие у нее планы? Грустно вздохнул. На всякий случай, конечно, забронировал столик в секретном ресторане, куда обычно ходят лишь олигархи и куда меня тоже иногда пускали благодаря телевизионному прошлому и дружбе с хозяином. В ресторане можно наткнуться на самых разных персон, например, на короля Хуана Карлоса испанского.

Может быть, Юля согласится встретить Новый год со мной? В секретном ресторане тихо, пахнет кожей, камин, и находится он в самом центре Москвы. Правда, боюсь, что тихий праздник представляется девятнадцатилетней девушке смертной скукой.

Я запер дом и пошел по сугробам к калитке. Меня ожидал местный таксист Армен. Уже полтора месяца я передвигался пешком, на электричках и такси. Мои права прочно осели в Долгопрудненском ГАИ. Собственно говоря, поэтому я и жил на даче часть времени. Дача стала своеобразным филиалом офиса. Пару раз ко мне приезжала работать Юля. Мы делили дом строго пополам. Она получала в распоряжение второй этаж, я — первый, чтобы, не дай бог, никаких мыслей и поползновений. Мысли, конечно, были, но если обычной женщине я мог делать комплименты, то здесь ситуация какая-то двусмысленная. Юля — сотрудница.

Моя верная машина, трудяга-«Хендэ», стояла у ворот. В обычные дни я ездил на ней до станции. Единственный на всю деревню милиционер, местный участковый Игорь Иванович Свечкин, которого здесь звали почтальоном Печкиным, ничего против не имел. Когда я переехал сюда, то занес ему ящик коньяка и немножечко гостинцев.

Но сегодня — тридцать первое декабря, могут с утра охотиться заезжие дэпээсники, так что ехать до станции мудрее с Арменом.

Сорок минут — и я на месте.

Мы долго спорили, где открыть офис, и в результате выбрали место сразу за Курским вокзалом, на реконструированном заводе. Для прикола взяли бывшую заводскую цистерну. Забавно, когда кабинеты полукруглые.

Я зашел, открыл дверь в большую комнату. Там всего две сотрудницы — Юля и Света. Мы с Робертом решили сократить расходы и объединили офисы. Он занимался детективными расследованиями слева, я — клиентским обслуживанием — справа. Ждем не дождемся, когда клиенты начнут нас путать.

Сегодня на ресепшене было пусто. Обычно там сидит красивая девочка Светочка. Та самая, которую сотрудники одной страховой фирмы когда-то звали ведьмочкой Стеллочкой. Я с радостью взял ее к себе.

Роберт предложил сделать стойку ресепшена прозрачной. Юля посмотрела так, будто собиралась поджарить яичницу взглядом. Предложение отпало. Само собой.

* * *

— Как дела, Юля?

— Нормально, презентацию заканчиваю.

В ней обнаружились незаурядные способности дизайнера. Сейчас над столом девушки висел ее собственный автопортрет в технике витража. Хм, интересно, за вчерашнюю ночь сделала? Молодец девчонка. Кресло у нее шикарное — обтянуто чехлом из шерсти викуньи. Интересно, существует ли в мире хотя бы еще один начинающий менеджер, у которого чехол от «Лоро Пиано»? Зато в мире существуют пожилая дворняга и молодой фокстерьер, владеющие викуньевыми подстилками.

— Привет, Юль, я в суд заеду, потом вернусь, тут рядом в «Что? Где? Когда?» поиграю. Можешь уходить, когда хочешь.

— Спасибо. С Новым годом тебя!

— И тебя.

Я вручил Юле очередной подарок.

— Откроешь под елочкой.

Она подняла его вверх.

— Судя по всему, это не книжка?

— Нет.

— Тогда на тебе подарок. Ты его тоже откроешь ночью под елочкой.

— Юлька, а с кем ты встречаешь Новый год?

— А что?

— Да так, пригласить тебя хотел.

— Знаешь, ты будешь смеяться. Сегодня я решила выйти на работу.

— Ты же и так…

— Нет, я пообещала поработать смену в «Распутье».

— Ты? Зачем?

— По девчонкам скучаю.

— Еще скажи — деньги нужны.

— Они всегда нужны.

— Ты заработала премию.

— Но дело ведь не в деньгах. И потом, Вика заболела, просила подменить. Так что, если хочешь, приходи отмечать Новый год в «Распутье».

— Интересная мысль. Я подумаю.

— Подумай, подумай. Только на приваты не рассчитывай.

— Я и не рассчитываю.

За последний месяц мы несколько раз обедали — иногда часа три подряд, но я ни разу не получил приглашения проводить ее. Юле до нашего офиса — на метро, как и Свете, а мне на электричке. Роберт пригонял на большую свободную стоянку свой великолепный дредноут. Сегодня утром стоянка пустовала — Роберт свалил встречать Новый год в Европу. Мои друзья-сокомандники тоже встретят Новый год в другой стране — вечером они уезжают в Белград. Меня приглашали, но я отказался. Не хотелось. Да и надежда встретить праздник с Юлей не уходила.

— Окей, друг мой, я побежал.

* * *

Судебное заседание уже началось. Я был спокоен — адвокат свой, не Лажечников, тот если за дела, в которых нельзя если не выиграть, так хоть имя заработать, не берется, как может, интерес соблюдет. Да и решение приготовлено заранее.

«Принимая во внимание, что свидетеля Ефимова невозможно доставить в суд в связи с нахождением свидетеля Ефимова в СИЗО, суд постановил рассмотреть показания свидетеля Ефимова, данные на заседании мирового суда. Суд не видит оснований не доверять показаниям сотрудника ГАИ».

Ну да, тот факт, что сейчас он сидит в СИЗО с большим букетом статей, — это, конечно, не основание. Настроение неплохое, поэтому возьму постановление и повешу в рамочку.

Я улыбнулся и поздравил адвоката и судью с Новым годом, чего судья, кажется, не ожидала, и поехал.

Сегодня последняя игра сезона. Она удалась. Первый тур, второй, третий. После мы шли с отрывом в три очка. Отлично. Еще двенадцать вопросов — и ключик наш. Редкий день. К двенадцатому вопросу последнего тура мы взяли одиннадцать. Это, собственно, позволяло расслабиться. Но уходить нельзя до последней секунды — надо уметь выигрывать.

Последний вопрос: «По мнению Стивенсона, жизнь отличается от обеда. А чем?»

Чем же жизнь отличается от обеда? Порядок блюд. Что у нас в конце? Сыр, мороженое? Одним словом, сладкое.

— Итак, пиши, — сказал я Максу. — Во время обеда сладкое — в конце, а в жизни — ровно наоборот.

Я смотрю на нашу команду — возраст у всех средний, все нормальные, образованные люди — и неплохо устроились в обществе.

Сашенька Высоцкий горд тем, что спас меня от верной гибели, сияет, как начищенный пятак. Пьянку трехдневной давности он провел в кабинете среди книжек. Еще часа четыре беседовал с Юлей, о чем — оба не признаются. Однако на лице Саши иногда возникает блаженная улыбка. И он ею увлекся? Я привык считать, что он не обращает внимания ни на мужчин, ни на женщин. Ему интереснее книги. Но вдруг…

Мы получили свой заслуженный кубок и медаль. Команда пожала мне руку и еще раз предложила слетать в Белград.

— Я только что смотрел в интернете, билеты есть, — крикнул Макс.

— Да нет, спасибо.

«У меня есть планы на вечер», — подумал я. — Пойду в «Распутье».

Команда уехала в аэропорт. А я зашел в ближайшую «Шоколадницу» погреться чем-нибудь типа облепихового чая.

Пока замученная предновогодней суетой официантка несла мне заказанный чай, я медленно осматривал заведение. Я же теперь почти сыщик. За столиком в глубине зала сидел фотограф Дима. Он тоже играл не первый день и довольно неплохо, хотя фотографировать у него получалось лучше. Сейчас Дима не обращал на меня внимания. Он увлеченно целовался с высокой блондинкой. Золотые волосы, заплетенные в хвост, мешали разглядеть ее лицо. И не надо. Эти джинсы и свитер я уже видел сегодня утром в офисе.

Тут Юля подняла голову, увидела меня и подмигнула. На душе стало легче. Почему-то девушки гораздо чаще достаются молодым фотографам. Наверное, это правильно.

Эх, может, действительно в Белград? Что я забыл в «Распутье»? Юльку, которая счастлива с другим? Много красивых девушек, одетых в одни бантики? В мои годы это уже не так важно.

Зазвонил телефон.

— Саша, привет.

Это Мария Павловна Лунина, супруга Степы Владимирова, дама, прекрасная во всех отношениях, внучка четырех академиков и пресс-секретарь министерства среднего машиностроения.

— Привет!

— Саша, Вы летите в Белград!

— Мария Павловна, может, вы что-то перепутали? В Белград летите вы.

— Мы уже не летим. Степу только что сняли с рейса. Утверждают, что он вез в своей сумке наркотики.

— Наркотики в Белград? А в Тулу самовары?

— Я не готова отвечать за уровень интеллекта наших органов, сам понимаешь. Степа попал крепко, и мне его вытаскивать.

— Нужна помощь?

— С тем, чтобы вытащить собственного мужа из лап охранки[66], я как-нибудь справлюсь сама, а вы летите в Белград. С кем — сами определитесь. Я же вас знаю — у вас всегда есть.

— Зачем, Мария Павловна?

— Номер мы уже оплатили, а так он хотя бы не пропадет.

— А что, хорошая мысль!

— Он большой, двухкомнатный. Мы с ребенком собирались.

Детей у Марии Павловны великое множество. По-моему, больше только у кролика из «Винни-Пуха».

Я послал Юле эсэмэску: «Не хочешь ли ты полететь в Белград? Номер двухкомнатный, приставать не буду». И на всякий случай, пока она целовалась с Димой, открыл ноутбук, подключился к Wi-Fi в кафе и полез на сайт «Аэрофлота» бронировать сразу два билета. К счастью, данные собственного сотрудника я знаю.

Билет мне, билет ей. Я начал эту историю с волчьим билетом, а теперь покупал билет девушке, похожей на лисичку. Лисий билет. Сейчас она доцелуется и что-нибудь мне ответит.

За окном вдруг началась метель. В свете фонарей улица походила на внутреннюю часть стеклянного шара с бутафорским снегом. Кажется праздник все-таки случится… Если метель не помешает самолету взлететь.


Черный ящик Дуная

Новый год стучится в дверь почти как судьба в Пятой бетховенской симфонии. Серия ударов, пауза, серия ударов. Становится ясно, что дверь лучше открыть. Фальшивых «новых годов» много: рождественская суета в магазинах, развоз подарков партнерам по бизнесу, корпоративы у клиентов и заказчиков, и, наконец, главный подъем — новогоднее мероприятие на вашей работе. После атлантического океана спиртного и Эвереста несвежих шуток к 4 часам ночи вы добираетесь до дома, в надежде, что все, что было этим вечером компрометирующего, не окажется завтра с утра на ютьюбе и не сделает вас звездой 28 декабря. Потом еще денек-другой все, кто остался в офисе, разгребают последние бумажки, наслаждаясь тем, что руководство по традиции приписало себе к отпуску парочку дней, а если руководство молодое, в модных очочках, или вообще экспат с дружелюбный улыбкой, приехавший в Россию, «чтобы стать топ-менеджером», то ваше счастье спокойной работы начинается еще с 23 декабря, потому что нет ничего лучше, чем европейское Рождество с его гирляндами на фахверковых этажах. И для тех, кто уезжает от грязно-желтого московского снега к выжигающему глаза белому снегу Альп, и для тех, кто остается среди бывших подмосковных деревень, а ныне уже и не совсем окраин — в Черемушках, Беляеве, Богородском — есть мандарины и оливье и встречать безо всякого раздражения поношения в адрес заливной рыбы. А потом, 31 декабря в пять часов вечера, люди впервые ощущают, что Новый год — реальность. Тем, у кого есть компания для встречи, Новый год в час файф-о-клока нежным звоночком напоминает о том, что пора начинать бриться, если вы вечером идете в гости, или что пора чистить овощи, если гости идут к вам. Тем, кому пойти некуда, или компания, в которую вы собираетесь, напоминает фальшивые елочные игрушки[67], пять часов вечера 31 декабря ласково намекают о том, что депрессия, который вы страдали весь год, это лишь разминка, а тоска субботнего вечера, которую вы считали серьезной проблемой, это вовсе не неприятность, и если вы считали ее таковой — то вы просто неженка и нытик. С пяти до восьми вы еще пытаетесь выбраться из болота, обзванивая приятных вам людей, под фальшивым и надуманным предлогом — поздравить их по-настоящему. А потом как будто засыпаете на морозе под старый фильм из новогодних B-брендов, под «Чародеев», под «Ищите женщину», да хоть под «Эту веселую планету»— вам становится приятно и, в сущности, все равно. Чудеса происходят в книжках и фильмах. А в жизни они случаются либо в пять вечера, либо в два часа ночи, когда все смешивается, а от малейшей искры происходит хлопушечный взрыв. Но все это уже чудеса другого, непреклонно надвигающегося года. В ожидании 2011-го я уже настраивался на прохождение всех описанных выше и хорошо знакомых мне стадий, но на этот раз чудо случилось чуть раньше. Звонок жены моего сокомандника, чей веселый Новый год перестал быть веселым из-за какого-то несчастного пограничного спаниэля, почему-то посчитавшего, что сумка ее мужа Степы имеет отношение к наркотрафику. Освободившийся номер в белградском отеле был предложен мне. А поскольку Мария Павловна не имела обыкновения путешествовать, не прихватив с собой хотя бы половину из своих многочисленных детей, — номер был многокомнатен и слишком велик для одного. Удивительным образом моя единственная сотрудница и спутница в трагикомических приключениях прошлой осени, Юля Сокольникова, неожиданно согласилась ко мне присоединиться. Неожиданно — потому, что когда я отправлял ей СМС с предложением сменить планы, она увлеченно целовалась с моим приятелем. СМС я послал для очистки совести, чтобы впоследствии иметь возможность сказать себе «ты сделал все, что мог».

— Он же все равно женат, — объяснила о