Лариса Павловна Соболева - Сеанс гипноза

Сеанс гипноза (Детектив по новым правилам (АСТ))   (скачать) - Лариса Павловна Соболева

Лариса Соболева
Сеанс гипноза

© Соболева Л.

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *


Ниггер

Кому понравятся телефонные трели в четыре часа утра?

Ни-ко-му.

Слипающиеся веки разъединить невозможно, тянешь руку – весом с тонну – к аппарату, палец едва попадает на кнопку, а потому и обычная вежливость улетучивается. Он недовольно, скрипуче произнес:

– Слушаю!

Рядом заворочалась Женя, напомнив, что дома он не один.

– Артур? Артур, ты? Артур! – отчаянно шептал женский голос, который он сразу узнал, узнал бы из миллиона голосов.

Осторожно, стараясь не разбудить Женьку, он встал и ушел на кухню. Просто так Даша звонить в такой час не будет, значит, случилось непредвиденное.

– Артур… Ответь мне! Пожалуйста, ответь!.. – заклинали в трубке.

– Даша, это я, – наконец сказал он. – Что случилось?

– Артур… Я не знаю, как объяснить… Меня, кажется, хотят убить… Я прошу тебя… Помоги мне. Срочно приезжай и забери меня отсюда.

– Ничего не понимаю! Кто тебя хочет убить? За что?!

– Не знаю, – всхлипнула Даша. – Я сама ничего не понимаю. Лежу в больнице…

– Как?! Почему?! Подожди, подожди… А где Игорь, Никитка?

– Они… Они… погибли… Пожалуйста…

Невероятно! Артур потер лицо ладонью, с трудом соображая. На подобные новости нужно время, чтобы их переварить.

– Хорошо, – выдавил он, – куда тебе звонить?

– Никуда. Я пробралась в кабинет главврача больницы, где лежу. У меня травма, но это потом… Ты приедешь? Приедешь?

Вряд ли она шутила. Да и кому в голову придет так неудачно шутить? Не Даше, точно не ей.

– Ты приедешь? – без конца повторяла она.

– Конечно, – вздохнул он.

Поедет, несмотря на абсолютную сумятицу в мыслях, только вот…

– Только вот… – с трудом соображал он. – Дашенька, завтра у меня две плановые операции. – На другом конце провода раздались всхлипывания. – Сколько туда ехать?

– На машине часов шесть-семь. Когда ты приедешь?

– Так, дай соображу… Проведу операции, отпрошусь… Короче, как только освобожусь, сразу выезжаю. Вечером. В ночь поеду.

– Возьми у меня дома какие-нибудь вещи, ключ у соседки в пятнадцатой квартире. У меня здесь ничего нет.

– В какой больнице тебя искать? – чуть не забыл он.

– Господи, Артур, это же маленький городок, районный центр, здесь одна-единственная больница. Я тебя очень жду, мне больше не на кого рассчитывать. Ты приедешь?

– Сказал же, приеду! Ты успокойся и жди.

Отключив телефон, Артур посидел некоторое время, постукивая пальцами по кухонному столу. Жарко. Несмотря на далеких африканских предков, жару терпеть не мог. В ванной сунул под кран голову в надежде немного охладиться и привести в порядок мысли – подобные известия с ног сшибают.

– Кто это по ночам звонит?

В зеркале за спиной увидел Женьку, жмурившуюся от света.

– С приятелями неприятности приключились, – ответил, не оборачиваясь. – Иди спать, я сейчас.

Он смотрел на свое отражение, на струйки воды, стекавшие с жестких волос по темному лицу и усам, смотрел, будто видел впервые. Вопрос не стоял: ехать – не ехать, поедет, без сомнения, – Даше нужна помощь. Вопрос в другом: что за события там произошли, заставившие ее звонить среди ночи, плакать, тревожиться и наговорить невозможные вещи?

– Ну вот, – сказал вслух Артур своему отражению, – наконец ты и понадобился, ниггер.


После второй операции он курил, изредка вытирая потевший лоб. Операции ерундовые, но все-таки выматывают, давно пора своим ученикам такую работу поручать. Ведь все равно в твоих руках чужая жизнь… Да чего говорить, иногда человеку выдергивают зуб (зуб, проще и быть-то не может), а он берет и умирает. Так-то.

Устал. Тем более что остаток ночи провел без сна.

Ночной звонок взбудоражил. Дашу хотят убить? Кого? Дашку?! Да еще где? В убогом (Артур там никогда не бывал, но в убогости городка уверен) месте, куда она отправилась с семьей на отдых? Игорь и Никита погибли… Где? Как? Невероятно. Может, у нее слегка крыша отъехала? Тем более надо спешить. А вдруг все, что она говорила, правда? Один процент из ста, все же – а вдруг?.. Если с Дашкой что-нибудь случится по его вине, из-за нерасторопности, он никогда себе не простит… Собственно, какого черта мается? Ведь поедет в любом случае.

Ночной разговор не выходил из головы ни на секунду, но, несмотря на тревожные думы, день промелькнул незаметно, так как в операционной полностью отвлекся. Там Артур вообще становится другим человеком: священнодействующим шаманом, который входит в своеобразный транс над лежащим телом. Операция – дело святое, увлекательное и любимое, даже если является обыденной. Потому-то и считается Артур одним из лучших хирургов. Многие проявляют чудеса изобретательности, чтобы попасть к «негру Артуру Ивановичу». В этом есть свои плюсы и минусы. Плюсы: Артур пользуется огромным авторитетом, часто именно ему достается работа сложная, требующая не только опыта, но и сообразительности, творческого подхода, – за что и любит свое дело; он известен в профессиональных кругах, перспективен. Минусы: как и везде – зависть коллег, а это дрянная штука; бывает, приходится выполнять пустяшные операции «блатным» – работенка по плечу любому стажеру, – которые ни за что не лягут на стол, если их «не разрежет» Артур Иванович, а в то же самое время тяжелый больной ждет очереди, и смерть ему дышит в спину. Еще минус: когда бессилен что-либо сделать и вынужден признать: «Ты не бог».

Он выбросил окурок в форточку и спохватился: пепельница же есть. Натура, однако, у него самая что ни на есть русская: швыряет мусор куда попало. Сзади обхватили гибкие руки. Женька.

– Давай проведем вечер где-нибудь у воды? – зашептала она в ухо.

– Не получится. Сегодня уезжаю.

– Куда?

Он повернулся к ней лицом:

– Звонок ночью помнишь? Надо помочь приятелям.

– Сколько тебя не будет?

– Не могу сказать точно. Отпросился на три дня. Патрон чуть живьем не съел, – усмехнулся Артур. – Ничего, своих «блатных» разрежет сам.

– Жаль. Я уже скучаю.

Поцеловав его в губы, она умчалась. Женька год как работает анестезиологом в клинике (последнее время больницу стало модно называть «клиникой»). После института пристроили родители девушку сюда, дав взяточку… Ну, об этом не стоит упоминать, у каждого свое жизненное кредо. Женька ничем выдающимся, кроме внешности, не отличается. Как там у «национального» эфиопского поэта А. С. Пушкина:

Высока, стройна, ровна,
И умом и всем взяла.

Применимо к ней. Если, конечно, не говорить о профессиональных качествах. Вокруг Женьки мужики круги выписывают, словно коты мартовские, она же предпочла Артура, который, правда, далеко не евнух, к тому же кровь мужская застаиваться не должна. Вообще, в постель к нему многие прыгали, но стоило девушке только попытаться прибрать к рукам заядлого холостяка, Артур убегал от подружек как черт от ладана.

Он быстро переоделся, схватил сумку и легко сбежал по лестнице вниз. По пути заехал в пару книжных магазинов в поисках карты дорог юга России. Бегло изучив купленную карту, отправился за вещами Даши к ней на квартиру.

– Кто? – спросил сердитый старушечий голос за дверью под номером пятнадцать.

– Я от вашей соседки Даши.

Молчок. Явно в «глазок» изучает. Да что ж так долго? Будто не видела его здесь никогда. Щелкнул замок. Второй… Любопытно, какие такие сокровища хранятся старухой за тремя запорами? В дверной щели, закрытой на цепочку, появился недоверчивый глаз. Пришлось объяснять глазу:

– Звонила Даша и просила захватить некоторые вещи, я сегодня еду к ним.

Артур на всякий случай натянул улыбку, а глаз старухи ходил вверх-вниз по нему: кажется, узнала. Неожиданно дверь захлопнулась. И тишина. Улыбка Артура свернулась в кислую мину. Он разозлился. Собрался позвонить еще, но дверь распахнулась, и из квартиры, пахнущей жареной рыбой (удивительно вонючей), вышла старуха с гулькой на голове из жидких волос и крысиной мордочкой. За ней на площадку прошмыгнул пес жалкого вида и неизвестной породы. «Крыса» протянула ключи:

– Берите, раз просили.

– Вы можете зайти со мной, – предложил Артур.

– Нет уж, мы здесь постоим, – отрезала «крыса».

Понятно, вдруг этот негр (хотя негра он напоминает отдаленно) стукнет по голове и ограбит две квартиры вместо запланированной одной? Усмехаясь, Артур вошел в квартиру Даши. Со стен на него смотрело множество ее грустных глаз. Дашкин сын Никита увлекается фотографией, считая мать суперфотомоделью. Славный парень, не в отца. Есть и фотография Артура рядом с Дашей. Однажды Игорь – ее законный муж – уехал, а у Дашки был день рождения, Артур пригласил ее и Никиту в ресторан отметить. Там мальчик и поймал момент, щелкнул обоих.

Не отвлекаться! Что там надо взять? Ничего нет, говорила Даша, значит, брать надо все. На секунду задумался, вспоминая, в какой последовательности и что снимает с женщин. Собирать следует в обратной последовательности. Первое – белье. «А в чужом белье копаться непристойно», – думал он, роясь в ящиках комода в спальне. Так, бюстгальтер – в пакет. Трусы с кружевами, следовательно, мужчине принадлежать не могут – в пакет. Далее. В шкафу сугубо летних вещей не оказалось, пойдет и джинсовый сарафан. Все? А туфли? Пересмотрев ящики в прихожей, отыскал белые туфли на высоких каблуках (Дашка ростом невелика, с каблуков не слезала).

– Спасибо, все нашел, – сказал он на лестничной площадке «крысе», сложившей руки на груди и недоверчиво щурившейся.

– Что ж это Даша, поехать – поехала, а вещей не взяла? Чужих мужчин присылает… – проскрипела она недовольно.

Артур пожал плечами, мол, не знаю, отдал ключи и выскочил на улицу. Дома упал на диван, не шевелился, понимая необходимость поспать хотя бы часа два перед дорогой. Ночное путешествие чревато опасностью не только заснуть за рулем, но и нарваться на всякого рода рэкетиров, новых, так сказать, бандитов. Ворочался часа полтора, потом решительно встал. Наделав уйму бутербродов (спать захочется – жевать будет) и решительно направившись к выходу, все же задержался, рука сама потянулась к телефону:

– Кирилл? Привет. Ночью звонила Дашка, у них там вроде несчастье… Просила срочно приехать за ней.

– А что конкретно случилось? – лениво спросил Кирилл.

– Знаешь, довольно странно… Сказала, что Игорь и Никита погибли, а ее хотят убить…

– Что за чушь! Кому ее там убивать? У матери на отдыхе? Не смеши.

– Думаешь, это смешно?

– Уверен, да. Не драматизируй.

– Я все же поеду, обещал.

– Делать тебе нечего – переться к черту на кулички из-за глупого звонка да еще в жару? Может, поссорилась с Игорем, решила досадить ему, вот и позвонила тебе, а ты готов мчаться неизвестно куда и взять на себя роль отбойного молотка, дабы привести в норму мужа. У женщин часто наблюдаются иезуитские приемы.

– Я как-то не замечал за ней подобного, Дашка, наоборот, скрытная…

– Брось, все они одинаковы.

– Я поеду, – упрямо сказал Артур.

– Ну, как знаешь. Когда отчалить надумал?

– Сейчас выезжаю.

– Совсем с ума спятил, – хохотнул Кирилл. – Ладно, счастливого пути.

«Какого черта позвонил ему?» – думал Артур. Кирилл не поддержал его намерения, наоборот, отговаривал, внес большую долю сомнения… Стоп, разве он сам не сомневался? А если Кирилл высказал верное предположение? Дашка через Артура хочет выместить зло на Игоре… Сложится глупейшая ситуация: примчался к жене друга по первому ее зову. «Ты приедешь? Приедешь?» – вспомнил он отчаянный шепот… Больше не стал сомневаться.

* * *

Артур был рожден от американского негра, в жилах которого уже текла «белая» кровь. Мама заканчивала мединститут. Являясь одной из лучших студенток, правильная и идеологически подкованная, проверенная и перепроверенная органами госбезопасности, была допущена к американским специалистам, приехавшим делиться опытом в области кардиологии. Так и встретилась она с будущим отцом Артура – Энтони. Тот оказался порядочным человеком, силы приложил немалые, стараясь вытащить жену и сына в Америку. Но им не удалось воссоединиться. Энтони смог еще раз побывать в Союзе и увидеться с сыном, но двухлетний Артур встречи не запомнил. Зато сейчас почти каждый год ездит к американскому отцу, у которого давно есть семья. Энтони уговаривает сына поработать в Америке, ведь первоклассные хирурги на дороге не валяются, тем более что аппаратура у них, конечно, превосходит самые смелые фантазии.

Не такой, как все, – познал с детства. Каким бы он вырос, если бы не отчим? Язык не поворачивается называть Ивана Ивановича отчимом. Он стал для Артура другом, отцом, примером для подражания.

Артуру было семь лет, когда мама познакомилась с Иваном Ивановичем. Это произошло летним вечером во дворе их дома. Артур сцепился в драке с двумя мальчишками постарше себя. И хотя он рос крепким пареньком, силы были явно не равны. Мама как раз возвращалась с работы. Она подошла в тот момент, когда какой-то незнакомец разнимал отчаянно дерущихся пацанов.

В итоге – расквашенные носы, ор, писк и размазанные по щекам слезы. Две мамаши уже бежали со всех ног к месту побоища, выкрикивая на ходу угрозы и оскорбления. Мать держала Артура за плечи, прижимая к себе, а тот косился одним глазом на мальчишек и показывал им кулак. Мужчина тронул мать за локоть:

– Пойдемте отсюда.

Не успели сделать и нескольких шагов, как вслед понеслась грубая брань.

– Вам куда? – спросил незнакомец маму, когда покинули двор.

– Да это наш дом, – пробормотала она, смахивая накатившиеся слезы. – Мы ведь здесь живем. – В замешательстве она присела на корточки перед сыном, вытирая платком ему щеки.

– Ого! Да у него ухо стало в два раза больше, – заметил незнакомец. – А ты мороженого хочешь? – спросил он у Артура.

Во дает! Кто же способен отказаться от мороженого? Артур уставился на мать просящим взором.

– Нет, нет, спасибо, – залепетала она. – Вы и так нам… Я вам очень признательна…

– Не стоит сегодня встречаться с теми двумя воронами еще раз, – сказал мужчина и обратился к Артуру: – Тебя как зовут?

– Артур.

– А меня Иван, Иван Иванович, просто и легко запомнить. Я приглашаю тебя в парк, здесь недалеко.

– А маму?

– Само собой. Не откажет же мама двум мужчинам в небольшом удовольствии. Кстати, как зовут маму?

– Алла, – сказал довольный Артур.

Ей пришлось взять сына за свободную руку, так как Иван Иванович, не спрашивая дальнейшего разрешения, взял ладошку мальчика и уверенно зашагал к парку. В кафе Артур слопал порцию мороженого, потом переключился на мамину порцию, а потом Иван Иванович поставил перед ним свою (отец, как выяснилось впоследствии, мороженого терпеть не мог). Короче, повезло. И как это мама не обратила внимания на количество съеденного? Впрочем, Иван Иванович непринужденно болтал с привлекательной и неглупой женщиной, отвлекая ее от поглощавшего мороженое Артура. После кафе катали мальчика на каруселях и гуляли по улицам, а домой попали поздно. Наскоро вымыв ноги, легли в одну кровать. Часто Артур просил мать полежать с ним, пока не заснет. Попросил и в тот раз.

– Мам, Иван Иванович мне понравился, – шептал он, обнимая мать. – Вот бы на тебе женился.

– Не болтай. Мне никто не нужен, кроме тебя, малыш.

Засыпая, услышал еще: «Никто не нужен». То была неправда. Ей нужен был любящий человек, способный оградить от страшного мира, в котором она барахталась, и дать ее сыну если не любовь, то хотя бы дружбу. Взрослый и детский миры оказались в равной степени неприкаянными. Маленький Артур ничем не мог помочь матери, не пускавшей его в свои печали, а она не могла оградить его от любопытных глаз, а подчас и беспричинной ненависти. Они жили вдвоем, но каждый из них был по-своему одинок. Их мог объединить и внести чуточку радости кто-то третий.

Вечером следующего дня Иван Иванович явился с букетом больших ромашек и коробкой конфет. У мамы почему-то глаза стали круглыми и испуганными, как у совы. Неделю коротали вечера вместе, и вдруг однажды буквально с порога Иван Иванович обратился к Артуру:

– А я пришел проситься к тебе в отцы. Как думаешь, подойду?

– Само собой, – ответил тот, припомнив понравившееся выражение в первый вечер их знакомства.

Ого! Мама сидела безмолвно, не шевелясь. Если бы не краска, залившая лицо, можно было подумать, что она умерла.

– Вы шутите? – еле выговорила она через паузу.

– Абсолютно серьезно, – сказал Иван Иванович.

– Вы же нас совсем не знаете… А мы вас…

– А что за радость жить с человеком, о котором знаешь все? – удивился он. – К тому же вас знаю достаточно. До нашего знакомства я провожал вас от больницы домой не один раз, правда, вы не замечали. Что касается меня… Разве вам я еще не понравился?

– Нет, конечно, понравились… Но…

– Тогда без «но».

– Вы понимаете, что предлагаете? Вы хорошо подумали?

Обстановку разрядил Артур:

– Мам, ну кто ж такое предлагает, не подумав? Соглашайся.

Хохот стоял такой, что Артуру захотелось расплакаться. Не понимая причин их веселья, он сделал собственный вывод: смеются над ним, а этого Артур не любил. Измученная травлей женщина, живущая в неизменном отчаянии, согласилась. Дня через три они расписались, хотя срок со дня подачи заявления до дня бракосочетания должен был длиться месяц. Но Иван Иванович из тех, для кого преград не существует. Любила ли она его? Поначалу вряд ли. Некрасивый, сухощавый, из семьи потомственных юристов, он обладал и обладает удивительным великодушием, порядочностью, твердостью характера и юмором. Адвокат по профессии, никогда не мешал «мух с котлетами». Работа для него всегда оставалась работой, где он проявлял максимум находчивости и решимости, умел запутать всех и вся, выгрести из безнадежных ситуаций. А дом и семья являлись любимым местом, крепостью, где можно расслабиться и позволить себе роскошь оставаться самим собой. Мать Артура он любит до сих пор, и вообще, более теплых отношений между супругами Артур не встречал. Ивана Ивановича нельзя не любить.

После скромной свадьбы день показался мальчику утомительным и полным впечатлений, невозможно одному заснуть – Артур потребовал мать к себе. Но рядом прилег Иван Иванович.

– Ты ведь взял меня в отцы? – начал он.

– Ну? – насторожился Артур.

– Мне будет приятно, если ты станешь называть меня папой.

– Я попробую.

– Попробуй, тебе понравится. И еще. Ты взял меня в отцы, а мама – в мужья. Теперь она станет спать со мной.

– Ты же взрослый, зачем она тебе нужна ночью?

– Вопрос, конечно, интересный… Понимаешь, ты часто видишься с мамой и днем. Я же днем работаю, мне остается видеться с ней утром и по вечерам. И потом, многие взрослые впадают в детство, им тоже хочется засыпать рядом с красивой мамой. Я прошу тебя, как мужчина мужчину, уступить ее мне. Ты скоро вырастешь, женишься и каждую ночь станешь засыпать рядом с женой, тебе будет хорошо. Понял?

– Ага.

Ни черта он тогда не понял, просто поверил на слово. Преодолевая стеснение, утром назвал Ивана Ивановича папой. Особенно нравилось говорить Артуру «папа» и «мама» при большом скоплении людей, вызывая недоумение и любопытство.

– У тебя мама и папа такие беленькие, – спрашивали некоторые, – откуда ты взялся такой черненький?

– От верблюда, – хамил Артур.

Через два года появился брат Иванушка, а еще через три – сестра Катюшка. Тем не менее, казалось, отец любил Артура больше. Он примирил мальчика с цветом кожи, воспитал терпимость к недоброжелателям и достоинство, учил быть мужчиной, а не бесполым и безвольным существом. Чем больше Артур взрослел, тем меньше на него обращали внимание посторонние. Почему-то взрослый мулат, разгуливающий по улицам крупных городов, мало кого удивляет, разве что деревенского жителя.


А триста лет назад…

Хлопья снега превратили землю в бесконечный пуховик, по которому вот уже несколько дней неслись на север сани, запряженные тройкой лошадей. Снег сыпал и сыпал, падая ровно, неторопливо, а небо было почти белым. На очередном постоялом дворе карета стала, и, покуда кучер менял лошадей, из нее никто не выходил. Мимо неспешно сновали люди, а мальчонка, одетый по-деревенски бедно, имеющий яркую примету – заячью губу, подбежал к карете, рассматривал ее, ковыряясь пальцем в носу. Вдруг дверца отворилась, и в щели показалась маленькая рука… черного цвета! Мальчонка замер с пальцем в носу, открыв рот. Тем временем черная ручка развернулась кверху светлой ладошкой, поймала пушистый клочок и исчезла.

– Тятя! Тять! – запищал мальчонка испуганно и надрывно.

– Чего орешь, Левка? – недовольно откликнулся в распахнутом тулупе мужик, возившийся с распряженными лошадьми.

Снова высунулась черная рука, поймала снег и исчезла. Левку будто шилом в мягкое место кольнули, он аж подпрыгнул:

– Тятя! Подь сюды! Тя-тя!

Мужик, сплюнув в сердцах, подошел к сыну:

– Чего стряслось?

– Ктой-то тама?.. В коробе?.. – указал Левка пальцем на карету.

В ту же минуту щель стала шире, и появилось лицо ребенка… черное! Настала очередь мужика ахнуть и остолбенеть. А черное лицо рассматривало черными глазами белое небо и падающие хлопья, затем ребенок принялся ловить снег, подносил к глазам кулачок, разжимал, потом непонимающе выпячивал и без того толстую нижнюю губу, вновь ловил хлопья.

– Тять, чего это он черный такой? – спросил Левка отца. – В саже извозился?

Услышав голос, черный мальчик перевел глаза на отца и сына, улыбнулся, показывая ровный ряд белых зубов.

– Свят, свят, свят… – произнес мужик, неистово крестясь.

Все-таки падающие хлопья привлекали больше ребенка из кареты, нежели люди, бесцеремонно рассматривающие его, он снял малахай и подставил курчавую голову под снег, затем лицо, жмурился и морщился.

– Пойдем отсюдова… Нечистый в коробе! – сказал шепотом отец.

Схватив за шиворот сына, потащил его подальше, оглядываясь и крестясь.

– Пошто дверь-то открыл, неслух? – послышался из кареты строгий мужской голос. – Без того студено.

В следующий миг рука взрослого человека цапнула за одежду черного ребенка и грубо вернула в карету, затем захлопнула дверцу.

– Трогай! – крикнули снаружи.

Карета вновь понеслась по бескрайнему снежному морю.

Уткин Степан, приказной человек при купце Рагузинском, измаялся в длинной дороге из самой Турции, которая пролегала не напрямки через море и Азов, а окольным, сухим путем. Он вез двух арапчиков к царскому двору, братьев по крови, двух сыновей эфиопского князя, которых Рагузинский промыслил с великим страхом от турок и опасностью для жизни. Царь Петр возжелал, чтобы ему доставили в Константинополь нескольких арапчат, отписал в Турцию, а Рагузинский сошелся правдами и неправдами с управляющим сералем, где содержались и обучались слуги султана, и выкупил трех понравившихся мальчиков. Арапчики при дворе – дань моде, которая пришла не только с Востока, а и с Запада, где при дворах королей и знатных вельмож находились в услужении чернокожие рабы.

Уткин поуютнее устроился в карете, укутавшись длинношерстной шкурой, уставился на Ибрагима, а тот упорно изучал свою ладошку.

– Сколь тебе говаривать, – сонно пробормотал Уткин, – то снег. В руках тает, потому как снег он.

Ибрагим не понимал русскую речь. Он разумный, ловкий, любознательный. Завидев падающий снег, пришел в великое изумление и на кратких стоянках норовил потрогать его руками и языком. Второй – злой, затаился в углу кареты и только белками глаз ворочал. Третий… скончался по дороге! Простудился и помер. И чего теперь государю говорить? Ох, не погладит по голове, кабы вовсе ее не снес. Вина ведь на Уткине: недоглядел! Арапчики солнцем прожарены, оттого и черны, Рагузинский наказывал в тепле их содержать. Да разве ж Уткин мог предположить, что российские земли окажутся губительны для арапчат? Не послушал Рагузинского и… везет теперь двоих! Вдруг лик его посветлел, он сказал вслух: «А скажу-ка я государю, что арапчик захворал черной оспой! От нее и помер».

Но, подумав, вздохнул тяжко: «Ну да, а государь скажет: “А как же ты, Уткин, и енти арапчики не захворали? Нешто я дурак? Обмануть меня вздумал?” Не миновать мне плетей».

У Степана заранее ныла спина. Он поежился и уставился на арапчат исподлобья и с неприязнью, будто они виноваты, что третий умер. Старший дремал – дорога убаюкала, а младший – вертелся, вертелся… Путешествие подходило к концу, а радости возврату на родину нет. Сколько страху-то натерпелся Уткин! Одно то, что вез украденных у султана арапчат через турецкие земли да с посланиями тайными, грозило… Уткин перекрестился, вознося благодарение господу за защиту.

От неподвижности занемело тело, да холод пробирал в немецком платье, не помогали ни шубы, ни шкуры. Однако дельная мысль пришла в голову Уткина. Если Петр спросит про третьего арапчика, Степан скажет, что помер тот от оспы, и на том стоять будет да крест целовать, а если не спросит, так и докладывать незачем. Немного успокоившись, Уткин задремал.

Ибрагим сначала скреб пальцем по стеклу, дабы очистить его от морозного узора и смотреть в окошко, но вскоре угомонился, притих. Его головка была полна впечатлений, а живой ум силился понять происходящее. Закутавшись в медвежий мех, он тоже смежил веки. Чем дальше на север простирался путь, тем чаще он видел раскаленный песок под палящим солнцем, которое яростно лизало кожу, множество людей, таких же черных, как он, свободно разгуливающих по родному городу Логону, любимую сестру красавицу Латану, тоже плененную турками… Она прыгнула в море за кораблем, увозившим братьев до ближайшего острова, и плыла, плыла… а расстояние увеличивалось… Вспомнив сестру, Ибрагим заплакал, но очень тихо, чтобы никто не услышал…

* * *

К родному городу Даши Артур примчался на рассвете. В такой час бесполезно кружить по улицам в поисках больницы, да и кто пропустит к больной? Он выбрал удобное место недалеко от дороги, остановил машину среди кустарников и деревьев. Ныла спина и шея. Размявшись, Артур понаблюдал за бледнеющим небом и зачарованно слушал крики петухов. Устроившись удобнее в джипе, задремал с мыслями о Даше…

Давно он не ловил на себе пристальные и удивленные взгляды. Даже забавно стало. Людей можно понять: мулат на запыленных дорогах деревни… пардон, городка, – невидаль еще та. Больницу оказалось найти раз плюнуть. Вообще, городишко можно проехать насквозь минут за пятнадцать, по предположению Артура.

– Веремеева, к тебе пришли, – сообщила раздатчица еды, поставив на пол два эмалированных ведра и вытирая грязным фартуком потное, красное лицо.

– Кто? – спросила Даша.

– Ну… Эта… Негра какая-то… Ой, боже ж мой! Куды ж ты скачешь?

Даша взлетела с кровати, на ходу набрасывая халат, ринулась из палаты, не слушая причитаний. Уткнувшись лицом в грудь Артура, она плакала навзрыд, тот гладил ее по волосам и плечам, приговаривая:

– Даша, ну все, все. Я приехал, обещал и приехал. Успокойся. Пойдем?

– Нет. Не хочу объясняться со всеми этими… врачами и остальными. Хочу смыться потихоньку. Ты на машине?

– Конечно.

– Поставь машину квартала за два вниз, – указала она рукой направление, – и жди. Я приду через полчаса, хорошо?

– Понял.

Она удалялась к корпусу. Ну и видок! Застиранный халат с чужого плеча, тапочки без задников, бабушкина радость (допотопней трудно отыскать), из-под халата торчит ночная рубашка в цветочек. На голове заметил почти зажившую рану, вокруг которой грубо выстрижены волосы. Осунулась, бледная, с синими кругами под глазами… Но это была Дашка.

А в окнах друг над другом в пятиярусном расположении лица. Лица любопытные, нахальные, переговаривающиеся, глядевшие на Артура во все глаза. «Дикари», – подумал он и направился к выходу из больницы.

На втором этаже Дашу обступили женщины:

– Это кто ж такой?

– Друг, – ответила она.

– Ну да! А чего черный негр?

– Мулат.

– А из какой страны?

– Из нашей.

– Да ну! А чего он здесь делает?

– Проездом.

– А чего обнимал тебя?

– Руки есть, – злилась Даша.

– Ох, говорят, негры палки кидают… мечта! – потягиваясь, сказала моложавая и краснощекая толстуха.

– Какие палки? – не поняла Даша.

– Не знаешь? Да ты баба или девка? – хихикала краснощекая. – Ну, в койке бабам. Мне бы сейчас этого негра… я бы его ухайдокала.

От хохота едва не разлетелось здание.

– Тьфу, бисови девки! Штоб языки у вас поотсыхали! – замахала клюкой бабка в беленьком платочке и в шерстяных чулках (в жару-то!). – Штоб вам повылазило, паскудницы! Ах, срамницы! Тьфу, прости господи!

«Бисови девки» тряслись, хохоча и повизгивая, Даша хмурилась.

– А ты пробовала? – спросила краснощекая, когда хохот пошел на убыль.

– Что?

– Негра этого? Как мужик он как, а?

– Отстаньте, у меня голова болит.

Она вырвалась из круга обступивших женщин, в палате упала на кровать ничком. Глупые и беспардонные бабы вывели ее из равновесия. Вот уж простота идиотская… Пожалуй, впервые двуногие раздражали. Ей приходится много встречаться с разными людьми по долгу службы, находить с ними общий язык, но сегодня Даша готова была убить любопытных дур. Полежав некоторое время, она встала, выскользнула из палаты, в коридоре ее окликнула медсестра:

– Ты куда? Скоро на процедуры.

– На воздух. Душно.

Побродив по двору больницы, стараясь попадаться всем подряд на глаза, Дарья ускользнула. Артур ждал в машине в условленном месте. Возле него крутились два голопузых мальчугана лет восьми-девяти с грязными разводами на животах. Даша забралась на заднее сиденье, поцеловала Артура в висок со словами благодарности. Он протянул пакет:

– Переодевайся.

Она брезгливо сбросила больничную одежду… В зеркале над лобовым стеклом заметила два пристальных глаза…

– Пожалуйста, не смотри, – смутилась она. – Расческа есть?

Он передал массажную щетку, повернувшись к боковому окну. Через пару минут Даша пересела на первое сиденье:

– Сначала ко мне домой. Я покажу дорогу.

Все же есть в ней нечто особенное, правда, Артур не может определить – что.

Были у него женщины намного красивее, любившие его, а внутри замирает только при появлении Дашки. Странно. Так что же в ней такого необычного? Вот сейчас она задумалась в напряженно-нетерпеливой позе, похожая на картину неизвестного русского художника, на нее хочется смотреть. Минуту назад словно из дореволюционного приюта вышла, теперь же совсем другая… И коса через плечо… Да, есть старомодность в этих длиннющих волосах, но очаровательная старомодность. Обычно она закручивает волосы на затылке, закалывая шпильками, которых сейчас у нее нет. Это не та женщина, которая легко заводит романы и так же легко их разрывает. Может, его и привлекает недосягаемость? Крепость взята – и потерян интерес, такое возможно? Вполне. Так было не раз. Только в данном заболевании кроются более серьезные причины. Он отвел глаза от нее и включил зажигание. Да, по российским путям-дорогам даже джипу делать нечего, однако Артур уверенно колесил то по узким улочкам, то по бездорожью, размытым дождем. Даша свернула больничные тряпки в узел и выбросила в окно.

Подъехали к пепелищу. Достаточно беглого взгляда, чтобы определить силу пожара. Вот это горело! Огонь выел все без остатка, кроме кирпичной кладки и железных балок с перекрытиями.

– Дашенька! Даша!

Из соседнего дома выбежал навстречу пожилой мужчина, крепкий на вид, с загорелым лицом, обнял плачущую Дашу, без конца повторявшую:

– Господи, как это могло случиться? Дядя Юра, как?

– Проводка, сказали, загорелась, – прослезился и дядя Юра. – Я до ветру вышел ночью, смотрю – полымя. Всех соседей поднял… Ведра давай наливать… Кинулись «пожарку» вызывать, а телефон только в соседнем дворе, у Жужелицы. Стукали-стукали, а она тетеря глухая… Еле достукались. «Пожарка» приехала, а тут такое творилось… Хорошо, ветра не було, а то бы и соседние дома… Мы как могли… Тебя только и вытащили, в окошко билась ты. Стекло разбили и вытащили. А оно – сквозной, видать, потянул, – пока тебя тащили, за тобой так зажглось, не приведи господи. Вот так. Мать твою, бабу Галю, нашли в коридоре уже потом… Знать бы, что вы вместе были… Всего-то дверь надо было вышибить. Да кто ж знал? А тебя вот… В окно ты билась, Даша, звала меня.

– Боже мой, ничего не помню, ничего, – простонала она.

Во время рассказа Артур бродил по выгоревшему дому. Неподалеку послышалось бреньканье гитары и нечто вроде песни:

А я морячка, на море волны.

Я капитана люблю, нет силы…

Налей-ка выпить, спою я песню…

– О, Зойка-пропойка с утра глаза залила, – грустно сказал дядя Юра. – Концерт вам по заказу. Опять дочку позорит.

Наискосок от них на куче песка сидело подобие женщины в морском поношенном кителе и капитанской фуражке. Зойка-пропойка беспорядочно била по струнам, создавая немыслимую какофонию и выкрикивая нараспев фразы, не имеющие никакого отношения к песне. Наконец Зойка-пропойка встала, почесала тощий зад, ухватившись за высокий забор, подтянулась и, положив подбородок поверх забора, заорала на всю улицу:

– Людка! Людка, подлюка, витчини калитку! Ты дома, я знаю. Витчини, говорят! Я тебе мать или не мать? От гады! Предатели! Я в КГБ на вас напишу! Не имеешь права. Должна мать… – Бум – упала, быстренько поднялась и вновь повисла на заборе. – Мать обязана кормить-поить! Людка, подлюка!..

Артур отвернулся. Чего только не насмотришься в нашей замечательной стране, каких экземпляров не встретишь! Калитку никто не «витчинял», и Зойке-пропойке пришлось, замысловато перебирая ногами, начать отступление с привычной позиции под забором. Увидев Артура, она остановилась как вкопанная.

– Тю!.. Не допила! – завопила истошно Зойка-пропойка, кинувшись к родному забору: – Людка! Людка, дай выпить, матери мерещится! Людка! Выпить дай, подлюка!

– Вы уж простите, – извинялся перед Артуром дядя Юра, – она запойная, пропойка, словом. И дочку позорит, а та дивчина хорошая. И как земля таких носит? Баба Муся человеком была – сгорела, а тут алкашня ненасытная, худо только от нее, а живет себе…

– Земля всех носит: и хороших и плохих, – вздохнула Даша. – Пусть живет, места всем хватит, да и вам же веселее.

– Вы говорили, проводка загорелась, а кто определил? – спросил Артур.

– Ну, так… Пожарные сказали… И милиция.

– Вы видели ИХ? – тихо спросила Даша.

Дядя Юра замер, опустил глаза в землю, понимая, о ком она спрашивает, но ни о чем больше поведать был не в силах. Смахнув слезу, прошептал:

– Что ж тут поделаешь… Ты благодари бога, что сама осталась жива…

– Мне его не за что благодарить. Вы видели их?

– Да. При мне всех троих вынесли… – с трудом выговорил дядя Юра. – После уж, когда потушили. Дашенька, сначала угорают… Вот. Не чувствовали они… А братец твой Ромка схоронил. Деньги мы собрали… На работе ему помогли… Такие дела, значит…

Даша двигалась по дому молча и без слез. Только изредка, когда воображение особенно сильно рисовало страшные картины пожара, она с шумом вдыхала воздух, задерживая его в груди, пока не начинала кружиться голова. Этот способ дыхания позволял не впасть в истерику. Она вернулась к мужчинам, у ног которых вился Дружок, собака матери. Заметив Дашу, пес жалобно заскулил, завилял хвостом.

– Ты жив, Дружок? Повезло и тебе… – гладила его она, присев на корточки. Вдруг огляделась. – А где машина?

– Какая машина? – не понял дядя Юра.

– Наша. Мы приехали на машине, где она? Стояла здесь, где мы с вами стоим, во дворе…

– Ну да, помню. Так это… Не було тут машины. Пожар тушили, я по двору бегал… другие тоже… А машины не було…

– Странно, – нахмурилась она. – Артур, поехали. Прощайте, дядя Юра.

На пожилого человека, смотревшего им вслед, Даша ни разу не оглянулась, словно отрезала прошлое навсегда.

По центральной аллее кладбища, поросшего деревьями, которые закрывали кронами последнее пристанище, образовывая густую тень, Дарья почти бежала. Свернув где-то на середине, петляла между оградами и могильными плитами, потом остановилась перед тремя холмами с деревянными крестами. Сразу видно, захоронения недавние, одновременные. Земля на могилах покрылась растрескавшейся коркой, цветы давно увяли. Артур прочел: «Веремеев Игорь Нико…», «Веремеев Никита…» На третьем холме табличка с женским именем. Даша упала на колени, сложила руки у лица, тихо плакала… Наконец Артур начал кое-что понимать. На эти хрупкие плечи свалилось страшное горе, невыносимую боль, должно быть, чувствует Дашка. А он еще сомневался – ехать или нет. Артур присел рядом, обнял ее за плечи, утешал как мог:

– Дашенька, ничего не изменишь. Я хотел бы тебя утешить, хотел бы успокоить, но где те слова, которые тебе помогут? Даша, боль пройдет, она всегда проходит, поверь… Тебе трудно, я буду рядом, помогу… Сейчас лучше расскажи мне…

– Я не знаю, что рассказывать, – всхлипывала Даша. – Это может показаться смешным, но я ничего не помню.

– Давай то, что помнишь. Почему ты думаешь, что тебя хотят убить? Знаешь, по телефону это прозвучало нелепо.

– Знаю. Я ничего не понимаю, и это правда. Но я видела его… Он приходил меня убить. Никогда его не встречала раньше. За что? Я не занимаю важного поста, у меня нет заклятых врагов, я не миллиардер, в конце концов, а просто журналист, но не вела жутких расследований… Так за что? Пойми, я не сошла с ума. Ты мне веришь?

– Верю, – гладил ее по плечам Артур. – А когда в окно стучалась во время пожара, помнишь?

– Нет! В том-то и дело, нет!

– Хорошо, хорошо. Успокойся. Дашенька, давай так. Ты приехала к матери, до какого места помнишь?

– Застолье… Расходились гости… И все. Потом сразу больница.


Государь

В парадную залу Головинского дворца в Немецкой слободе ворвался вихрем человек огромного роста, однако он был заметно узок в плечах, в простой и далеко не новой одежде, с добродушным лицом и удивительно живыми, огненными глазами. Он задержался на мгновение, оглядывая хозяйским глазом залу, где присутствовали одни мужчины, расположившись группами по всему пространству залы. Все, завидев государя, склонились в легком поклоне, приветствуя царя, а тот остановил взор на двух арапчиках, пугливо озирающихся. Обоих держал за руки Уткин с виноватым и молящим выражением глупых глаз. Петр широко заулыбался и зашагал в конец залы, где для него было приготовлено кресло, у которого и стоял Уткин. Царь прямиком направился к черным мальчикам, на ходу давая отмашку склонившимся в поклоне, мол, вижу ваше приветствие, довольно. Ибрагим инстинктивно втянул голову в плечи, завидев приближающегося великана, но почти сразу перестал бояться его, так как великан подхватил мальчика сильными руками, поднял вверх, раскатисто расхохотался и чмокнул в щеку. Старшего брата Петр потрепал за подбородок и запустил пальцы в курчавую голову. Вельможи по-разному реагировали на новую причуду Петра – арапчат. Старый князь Долгорукий не удержался, буркнул себе под нос брезгливо:

– Эдакого чернущего облобызать… Тьфу!

Но тут же воровато огляделся по сторонам, ибо в своре собачьей рот надо держать на замке, всегда отыщется мерзавец, который донесет государю всякое случайно брошенное слово, да еще приврет с три короба, а там уж какой настрой у Петра будет, плохой – не возрадуешься. Однако слова князя были услышаны боярином Вяткиным, но на сей раз он поддержал Долгорукого:

– Твоя правда, князь. И создал же господь породу такую страшную – глядеть тошно. На что сии арапчата государю? Людей пугать?

– Нынче мнения нашего не спрашивают, – тихо подал голос князь Борятинский, – нынче на все наши рассуждения одно слово у государя – варвары.

Все трое сокрушенно и разом, но очень тихо, вздохнули. А Петр, оглядев довольным взором подданных, произнес, широко улыбаясь:

– Хороши арапчики! Угодил Рагузинский! Чем же выделил он этих отроков от иных?

Первый порыв Уткина Степана был бухнуться в ноги государю по привычке и ударить челом в пол. Но он вовремя спохватился, ибо Петр кнутом отучал от раболепия. Неуклюже склонившись в немецком поклоне, Уткин отвечал царю:

– Оба арапчика, государь, роду княжеского и весьма смышлены. Папаша ихний ефиопский князь али султан был, одначе погиб в битве с турецким султаном. Дети ентого ефиопского князя взяты были в полон и привезены в Константинополь для обучения в серале на па… па… – Степан Осипович нахмурился, припоминая вроде и немудреное, а все ж непривычное слово. – При султане прислужники…

– Пажи, – подсказал Петр.

– Истинно так, – обрадовался вспотевший от напряжения Уткин. – Потому как негоже отроков царского роду употреблять на тяжелых работах.

– Что сам Рагузинский? Скоро ль пожалует? – спросил царь.

– Поручения твои выполняет, государь, а племянника с товаром уж отправил в Азов, туда вскорости и сам прибудет, коли на то будет божья воля. По нашему счету, должон в конце генваря предстать пред очи твои светлыя. А покуда прими послания от него.

Царь выхватил письмо, торопливо вскрыл. Быстро пробегая глазами написанное, спросил:

– Отчего не вижу третьего арапчика?

Уткин задержал дыхание, кровь бросилась в голову, но он мужественно и нагло врал:

– Третий, государь великий, захворал черной оспой. Я вовремя спохватился и ентих мальцов удалил, потому и целы оне, а третий… помер. Уж прости раба твоего, Уткина…

– Ладно, – сказал царь, продолжая читать послание. – Все под богом ходим. Арапчат уведите, я сам проверю, на что они пригодны.

Уводя мальчиков из залы, Степан Уткин чувствовал, как у него выпрыгивало сердце от счастья: пронесло! Петр читал, дворяне ждали.

– Уффф! – недовольно произнес боярин Вяткин.

– Чего вертишься? – раздраженно и тихо бросил через плечо князь Долгорукий, ему надоело стоять, ведь никакого уважения теперь к древним родам нет, стой – хоть лопни! А молодой царь сидит!

– Да енти чулки бабьи спадают и по ногам закручиваются, – ответил Вяткин таким же раздраженным шепотом.

– Мда… Обрядил нас Петр в срамное немецкое платье, – подал голос князь Барятинский. – Я тако ж привыкнуть не в силах.

– Платье как платье, – надменно приподнял брови неизвестно откуда взявшийся Шереметев. – Легко в нем пребывать, глазу приятно, не то что недавно: три рубахи на теле, шаровары да сапоги, кафтан и ферязь до пят. Неуклюжими хаживали, аки бочки.

– Оно так, – согласились на всякий случай Вяткин и Барятинский. – Одначе холодно. Поддувает снизу.

Старик Долгорукий хмурился. Не нравились ему ни новые порядки, ни новое платье, ни иноземцы – любимцы Петра, на их иноземный лад перекраивалась Русь. Теперь нате: черноликих завозит царь. Что дальше-то будет? Но князь промолчал, только шикнул:

– Нишкните! Государь говорит.

– Ну, вот что я вам скажу, – заулыбался Петр. – Достали мы таки султана. Рагузинский пишет, что Ахмед III недоволен нашим строительством крепостей Каменного Затона, Таганрога и Троицка. Однако не решается против нас открыто выступить. Вот уж турки и побаиваются нас! Да не то еще ждет султана!

И Петр громко, раскатисто расхохотался, остальные ему вторили.

Ибрагим долго не засыпал на новом месте, а устремлял большие глаза в темноту и видел там каждый прошедший день. «Отчего бледные люди севера так пугались меня и брата? – думал он с обидой. – Отчего добр и терпелив только султан Петр? Почему остальные к нему немилостивы и полны ненависти? Почему ребятня, с которой поиграть охота, с визгом разбегается, а то и камнями швыряется?»

Неглупый мальчик понимал, что он слишком отличался от всех в этой суровой северной стране, где люди холодны, как снег. И понимал также, что никогда он не увидит барханы пустыни, которые манят и зовут, поют протяжные песни и сливаются с горизонтом. Никогда не будет он прыгать в лазурное море, отражающее небо, не приласкает его сестра Латану. Постепенно Ибрагим забывал ее облик. Он крепко зажмурился, силясь восстановить лицо сестры…

Скрипнула дверь… Кто-то проскользнул в комнату, где спали братья… Привыкшие к темноте глаза Ибрагима разглядели силуэт тощего человека. Он тихо заговорил… Слов мальчик не понимал, но учуял враждебность в голосе мужчины. Насторожился…

– Господи, – шептал незваный гость. – Укрепи дух мой и вложи силу в десницу карающую, ибо во славу твою совершаю сие, дабы уничтожить антихристово племя.

Он приблизился к ближней кровати, на которой спал Ибрагим, замахнулся. В мгновение ока мальчик подскочил и вцепился наугад в занесенную руку. Холодная сталь слегка поранила ему висок, рука с ножом оказалась много сильнее… Тогда Ибрагим закричал. Проснувшийся брат, толком не разобрав, что происходит, прыгнул с воплем ужаса на спину человеку. Ворвались стражники с факелами…

* * *

– Вы меня слышите? Вы слышите меня?

Настойчивый женский голос резал виски. Даша недовольно сдвинула брови, попыталась тряхнуть головой, отогнать, как комара, назойливый, незнакомый голос. Голова оказалась неимоверно тяжелой, едва-едва повернулась. Даша приоткрыла глаза. Сначала появилось темно-серое пространство, оно быстро светлело, потом из этого пространства проявилась фигура женщины в белом халате и поварском колпаке. Стерильно чистая повариха? Откуда она? Еще одна повариха стояла рядом, совсем молоденькая, что-то делала с рукой… Это столовая? А что Даша делает в столовой? Слабость и тяжесть в теле, шум в голове тормозили мысли… Молоденькая повариха сказала неразборчивую фразу, повариха постарше удовлетворенно отметила:

– Давление сносное. Прокапай ей раствор…

Вновь непонятные слова. Даша сосредоточилась на месте своего нахождения, но, кроме потолка и голых стен, ничего не рассмотрела. Да где же это она находится?

– …внутривенно, – дошел до нее голос старшей, – а внутримышечно димедрол. Записала?

Даша догадалась: это больница, перед ней не поварихи, а врач и медсестра. В руку укусил комар. Хотела она прихлопнуть комара, но неожиданно потянуло в сон, растаяла тяжесть…

Разбудил ее голод. Даша хотела сразу встать, но слабость, тупая боль в боку при первой же попытке пошевелиться и головокружение удержали на месте. Лежала она головой к раскрытому окну, а там щебетали птицы. Такое оживленное щебетание бывает только по утрам, следовательно, сейчас ранний час. Напротив похрапывала женщина очень больших размеров. Вспомнились чьи-то слова: женщины юга отличаются крупными формами и ценятся за это. При каждом повороте койка под соседкой кряхтела и скрипела, стонала и визжала. «Неплохо бы запомнить, – подумала Даша, – кровать стонет и визжит… Хороший образ. Сразу представляется туша на панцирной сетке. Пригодится… Собственно, почему я здесь? Где все мои?» Как давнишний сон, припомнила поездку к матери, как по очереди с Игорем вели машину, поссорились, впрочем, они ссорятся часто. Затем была шумная встреча, застольные песни на пределе голосовых связок… Далее – ноль. Ну и ну! Так ведь не бывает: тут помню, а тут не помню. Неужто ее накрыла модная «телевизионная» болезнь – амнезия? Смешно, ей-богу.

Даше удалось сесть. Осмотрелась.

Палата четырехместная. На оставшихся двух койках лежали жуткого вида полосатые матрацы с высохшими пятнами и потеками. Белые стены давно потеряли голубоватую белизну, растрескались. Четыре тумбочки и единственный стул тоже неприглядного вида. «Куда ни ткнись, кругом трещины, потеки, грязь», – думала она. Стены начали плавать.

Даша осторожно легла. Дыхание и сердцебиение участились, а спина, лоб и грудь покрылись испариной, слегка тошнило, но, видимо, от голода. Она приподняла простыню. Абсолютно голая. На боку марлевая повязка, заклеенная пластырем. Да что с ней произошло? А за дверью все чаще раздавались шумы, кряхтенье, звон склянок, шарканье ног. Проснулась и женщина напротив:

– Ну? Как живешь-можешь? Тяжелая ж ты была… А у меня аппендицит, не сегодня-завтра выпишут. Тебя как зовут? – приветливо улыбнулась соседка.

– Даша. – Она ли назвала свое имя? Это же совсем не ее голос.

– А меня Таисия, Тая. Огурчика хочешь?

– Хочу.

Тая несколько раз раскачавшись (видимо, разгон брала, такой туше сложно сесть моментально), наконец села, перебросила ноги, словно через барьер, на пол. Достав из тумбочки два темно-зеленых огурца в пупырышках, один протянула Даше. Челюсти разучились жевать, разом заболели все зубы. Проглотив почти не пережеванный кусок, Даша лежала без движений, отдыхала.

– На мне как на собаке заживает, – весело говорила Тая. – Но я переживаю. Знаешь, врачи наши какие? Часто забывают у нутрях. Вот недавно одному сделали аппендицит, как у меня, и забыли в брюхе ножницы. Он ходил-ходил, мучился-мучился, а бок колет. Думал, не то вырезали. Второй раз резали, ножницы достали. Честно-честно. А одной бабке знакомой пупковую грыжу вырезали, а через месяц из шва кусок резиновой перчатки вылез. Правда-правда. Вот и я боюсь. Тебе сколько лет?

– Тридцать один.

– Тю! Мне двадцать восемь, а я на больше тяну. Толстая потому что. Но мужику моему нравится. Знаешь, как он про меня говорит? «Жопа, как братская могила, обнимешь, и плакать хочется».

Тая заразительно и громко рассмеялась, а Даша, чуть поддавшись веселью, почувствовала боль в голове и резкие, волнообразные приливы крови в ритм с сердечным пульсом. Она замерла, пережидая неприятные ощущения.

– Нельзя тебе смеяться, – посочувствовала «братская могила», – сотрясение потому что. Главное, кости целые, а мозги на место станут.

Даша прислушалась к себе. Сотрясение? Да, натурально мозги отстают от черепа. Вспомнить бы хоть что-нибудь…

Начался утренний обход. Сначала осмотрели Таю, которая канючила отпустить ее домой.

– Женщина, отдохните. Что вы в рабство спешите вернуться? – строго сказала врач. Стоило Даше открыть рот, как она ее резко оборвала: – Больная, не разговаривайте, вам нельзя.

Процедура оказалась нудной и тягучей, автоматизм медперсонала раздражал. После обхода вломилась крикливая тетка, держа тарелки с размазней, сунула их больным. Даша запихнула в себя две ложки невкусной манной каши и настолько устала, что у нее не хватило сил поставить тарелку на тумбочку, оставила на животе, слушая сквозь сон Таю.

Через два дня выписали говорливую соседку, пообещавшую навестить Дашу и принести вкусностей, а то на больничных харчах ноги можно протянуть. По-прежнему не разрешали разговаривать, однако объяснили, что ушиблась она сильно головой при падении, еще напоролась на острый предмет боком (предположительно осколок стекла), но рана неопасная, стекло в брюшную полость не проникло, а, наткнувшись на кость, скользнуло вдоль и насквозь проткнуло бедро. «Где моя семья?» – спрашивала Даша. «Не велено пускать, волнения противопоказаны», – отвечали ей. В «камеру» – так она окрестила палату – поселили девушку Асю с травмой ноги, еще древнюю высохшую старуху с переломом бедра. Узнав, что Дашу вытащили из горящего дома, обе поведали о недавнем случае: ночью загорелся дом, сгорела вся семья, никого не удалось спасти. Пожарная хроника не занимала, Дашу больше волновало, где Игорь и Никита, которых к ней, видимо, не пропускали. Принесли передачу: фрукты, жуткого вида халат, ночную рубашку и тапочки. В этом даже в туалет противно ходить. Черт, почему не ее личные вещи принесли, а чужие? Причем записки в пакете с передачей не оказалось. Когда же ей разъяснят наконец, что произошло?

– К вам посетитель, – обрадовали на следующий день.

Приготовилась встретиться с мужем или братом Романом… Но в «камере» появился с деловым видом и тупейшей физиономией потный мент. Он долго устраивался на единственном стуле, раскрыл папку, взялся за авторучку. Неужели писать умеет?

– Вам предстоит ответить на несколько вопросов.

Начал торжественно, как будто собирался зачитать обвинительное заключение. Необъяснимо екнуло сердце, забилось в неясном предчувствии. Врач стояла у дверей с непроницаемым лицом. Дурдом какой-то.

– Как показал ваш брат, вы с мужем и сыном приехали к матери вечером третьего июля…

– Простите, – перебила Даша, – а какое сегодня число?

– Двенадцатое.

Ого, больше недели, а казалось… Суть вопросов Даша понимала плохо, отвечала чисто механически.

Пили? Да.

Что, сколько, с какого и по какое время? Не помню.

Причины возникновения…

Внутри беспокойно ныло.

– Где моя семья? – неожиданно спросила она.

– Ну… Сгорели… Все, – развел руками милиционер и виновато добавил: – А вы разве не знали?..

Врач отчаянно всплеснула руками и по-бабьи охнула. Милиционер оглянулся на нее, та с упреком произнесла:

– Я ведь просила вас…

Этим-то рукам, взметнувшимся вверх и ударившимся о бедра, поверила Даша, а не милиционеру, неосторожно ляпнувшему правду. На мгновение в палате застыла тишина. Воображение воссоздало картины: горящий дом, Никитка, мама, Игорь… охваченные огнем…

Милиционеру пришлось навалиться на бившуюся в истерике Дашу. Врач и Ася держали руку, медсестра вводила в вену препарат. Голоса, крики…

А мир вдруг встал набок. Вместе с Дашей все суетились на вертикали. Где-то она видела подобное. Животный ужас, охвативший ее, заставлял вырываться, а желание сорваться с вертикали стало главным. Сорваться и лететь, ведь там, где-то внизу, будет один удар… удар мгновенный. Он оборвет невыносимую боль, рвущуюся изнутри.

Она и полетела, но не стремительно, не с возрастающим ускорением, а плавно. Появилась легкость и… веселость. Кажется, Даша рассмеялась, видя над собой испуганные и напряженные лица. Никита, мама, Игорь… Они погибли? Нет, летят вместе с ней… всем им хорошо… тело растворяется в пустоте…

Сквозь пелену проступило лицо Романа, родного брата, жалкое и уставшее. Ему двадцать семь, а на вид он значительно старше. Отечное лицо, мешки под глазами, видимо, пьет. Да кто здесь не пьет? Это место для зомби, у каждого маршрут один: поспать, поесть, сходить на работу, если таковая имеется, совершить половой акт, и все начинается сначала без изменений. Ум и способности приложить некуда, они просто никому здесь не нужны. А если нечаянно просыпается сознание, его давят спиртным, потому что, сбившись с маршрута, невозможно найти иной путь. Так не у всех, но у большинства. Роман относится к большинству, пока он не дошел до стадии подзаборщины, но приближается туда семимильными шагами. Впрочем, это так, отступление, беглый вывод журналистки, всегда пытающейся с первого взгляда определить собеседника. Дело не в том. А в чем? Что-то случилось… Вспомнила руки, взметнувшиеся вверх… «Я же вас просила…» «А вы разве не знали?..» «Сгорели… Все…»

– Это правда? – спросила Даша брата вяло, без надежды.

Тот беззвучно плакал. По загорелым щекам текли слезы, вздрагивали плечи.

– Почему?.. Почему?.. Почему?..

Она спрашивала пространство и тишину вокруг, почти не слушая Романа, говорившего о пожаре, о ее чудесном спасении.

– Я все сделал, все, – по-мужски скупо всхлипывал Ромка. – Помогли на работе, соседи мамы… Они там, Даша, где наша родня… лежат… Закрытыми хоро… Ну, в общем, понимаешь? Прости, трудно. Прости…

Долго он не уходил. Брат сидел, Даша лежала, глядя в потолок. Молчали. Старушка, занявшая место Таи, мигая тонкими без ресниц веками и смахивая слезу, тихонько советовала:

– Поплачь, дочка, поплачь. Надо поплакать.

Слезы где-то на пути к глазам застряли, застряла и боль.

Два дня она находилась в прострации: вроде и здесь, и нет. Заставляли есть – ела, говорили ходить – ходила, давали лекарства – принимала. Навещал Роман, еще его бывшая жена приходила, какие-то люди… Посещения утомляли, в них не было смысла, вообще ни в чем не стало смысла. Неизвестно, долго находилась бы Даша в депрессии, если бы не последующие события…


Душегуб

Петр допрашивал убийцу лично, пока не применяя пыток. Первого, напавшего на арапчат, царь казнил, ибо остановить фанатично настроенных верующих можно лишь жестокостью – считал он. Но вот вторая попытка убить чернокожих любимцев. Петр из-под нахмуренных бровей гневно, а в гневе он необуздан и страшен, всматривался в старца с таким же упрямым гневом в запавших глазах. Царь спросил:

– Ну и кто надоумил тебя арапов убить?

– Господь, – не задумываясь, ответил старец.

Петр опустил взор на каменные плиты под ногами и начал:

– А ну-ка, скажи, где сказано, что господь разрешает мальцов побивать? Вот Писание, – царь тронул книгу в кожаном переплете, лежавшую на столе, – найдешь и покажешь – отпущу, не наказывая.

Глаза старца забегали, блеснула в них надежда…

– Не старайся, не припомнишь, – усмехнулся государь. – Ибо господь нигде не велит истреблять себе подобных.

– И ты убиваешь! – возразил старец. – Казнишь людей, на войну посылаешь…

– Да, – согласился Петр, почему-то обрадовавшись. – Господь дал мне царскую власть, а ты должен помнить: «Не мир я принес вам, но меч!» Мечом я и караю преступивших закон божий и человеческий, также оберегаю Отечество от иноверцев, посягающих на веру и земли наши. А вот детей господь не велел избивать, а заповедал заботой окружить, и не сказано, каких: черных аль белых. Знать, цвет господу равен, ибо он создал все живое и неживое на Земле, стало быть, арапов тоже. Ты же, посягнувший на создание божье, и есть преступник.

Петр у церковников научился использовать в свою пользу цитаты из Писания. Владея в совершенстве красноречием, он не однажды выигрывал спор, ставя попов в тупик, а в качестве наказания заставлял выпить кубок водки, после оного проигравший спор оказывался под столом в состоянии полного отключения. Старец не сдавался:

– Господь создал по образу и подобию своему человека с белой кожей, а сатана – по образу и подобию своему – черного. На отродье сатанинское поднял я руку.

– Покажи, где написано, – иезуитски-ласково сказал Петр и открыл Писание. – Вот: «И сотворил бог человека по образу своему… мужчину и женщину». Все. Дале велел плодиться и размножаться. Про цвет ничего не сказал, стало быть, равны мы пред ним.

– Антихристовы речи ведешь, – зло зашипел старец. – Диаволово семя у себя приютил, обласкал…

Петр резко встал. Надоел старик, стоявший на своем и не желавший доказывать истину. Скучно. Царь повелел палачу:

– Десять плетей. Коль жив останется, отпустить на все четыре стороны…

* * *

Стояла глубокая ночь. На новом месте не спалось. Свою койку у окна Даша уступила Асе, которой нужен был свежий воздух, а вторая причина – днем и по вечерам ее раздражали громкие голоса, доносившиеся снаружи. На новом месте и не лежалось. Она вышла в пустой полутемный коридор.

Две тусклые лампочки в обоих концах коридора бросали скудные световые пятна на пол. Даша бродила от одного пятна к другому, пока не надоело. В «камеру» возвращаться не хотелось. Прилегающий к середине коридора небольшой холл стал местом полного уединения и покоя. Никто не сопит и не стонет во сне, никто не ворочается на скрипучих койках. Здесь, в больнице, невозможно побыть одной, только ночью, вот так, забравшись с ногами на диван, спрятавшись за кадкой с китайской розой. Ни телевизор, ни кресла, ни цветы не издадут ни звука, не полезут разговаривать. Даже часы под потолком двигают стрелками бесшумно. Без пятнадцати три… Даша решила просидеть ночь, а днем будет спать, чтобы никого не видеть… никого…

Шаги.

Кто-то поднимался по лестнице чуть слышно.

Сквозь ветки китайской розы она увидела молодого человека. Он остановился в световом пятне, некоторое время прислушивался, затем, ступая исключительно на цыпочках, приближался к холлу.

Даша бессознательно затаилась. У дверей ее «камеры» он поднял воротник тонкого свитера, закрыв им пол-лица. Жара, а напялил свитер… Неожиданно для Даши он вошел в палату. Пока носились в беспорядке мысли, пока она строила предположения – что ему там нужно, – молодой человек вышел, быстро удалился. Поведение его в столь поздний час или ранний показалось более чем странным.

Даша даже тапочки забыла надеть, босиком на цыпочках проследовала в палату. В нос ударил резкий запах, пришлось задержать дыхание. Нащупала выключатель… и едва удержала крик – Ася задушена. Шею девушки стянул ремень, привязанный к батарее. Первым делом Даша быстро освободила девчонку от ремня, затем разбудила медсестру. Пока та бегала за дежурным врачом, Даша приводила Асю в чувство, как умела. Окончательно откачали несчастную в реанимации, где непосредственную помощь оказывали Даша и медсестра, а сонный врач в алкогольных парах давал советы. Когда же он назвал девушку самоубийцей, Даша разошлась:

– Вы соображаете, что говорите? Какое, к черту, самоубийство?! Ее приходили убить, я видела того, кто это сделал. А запах в палате? Он, кажется, воспользовался газом или еще чем, а потом задушил девочку.

– Тогда почему вы не в отрубе? – сообразил спросить врач.

– Мне не распыляли его в нос. А вы должны знать… Короче, вызывайте милицию, я с ними буду разговаривать. Кстати, ответьте, глубокоуважаемый, почему по больнице ночью шатаются посторонние?

Говорила без эмоций, жестко и четко, словно не замечая надутой красной рожи полупьяного эскулапа, пыхтевшего и хмурившегося в ответ.

Через полчаса явилась милиция. Ввалили гопкомпанией, сделали вид, что осмотрели место происшествия. Обратились к старушке, лежавшей без движений… Отнесли старушку в морг… Ужас какой-то!

Протокол Даша читала совершенно измученная, понимая бессмысленность вызова охранников порядка, которые и протокол-то составили возмутительно: неразборчиво написали, безграмотно и непонятно. Голова раскалывалась. Вот так и встретила рассвет…

Спала чутко, тревожно, поэтому моментально подскочила, когда в палату вернули Асю. Девушка взяла Дашу, подсевшую к ней, за руку и со слезами произнесла всего одно слово:

– Спасибо.

– Как ты?

– Горло болит.

Ася приподняла подбородок. Странно, вид задушенной девчонки произвел меньшее впечатление, чем синюшный след петли.

Даша сжалась. Ночью, забыв о собственном несчастье, бросила все силы на спасение Аси. Тогда мысль, что девчонка может погибнуть, придавала решимости, подстегивала к действию. Теперь же, увидев спасенную, со страшным следом от ремня, убежала в туалет, пропахший хлоркой и с постоянными перебоями воды, где у раковины стоял бак с ковшом на крышке. Запершись в кабинке, Даша рыдала взахлеб, оплакивала близких. Ее сына некому было спасти. Этими горючими слезами и громкими всхлипываниями, уткнувшись лбом в кафельную стенку, она прощалась с ними, пытаясь смириться с их гибелью. Если в туалет кто-то заходил, зажимала рот обеими руками, стараясь не выдать себя.

В палату вернулась совершенно измученная, шатаясь из стороны в сторону. Ее встретила с благодарностями мать Аси, широкая и щедрая душа которой не представляла, чем отблагодарить спасительницу, чем угостить. Даша, плохо соображавшая, от подарков отказалась, выпила только фаянсовую кружку молока и повалилась на кровать, с безразличием слушая мать Аси. Оказывается, приходил брат с женой (с новой золовкой Даша еще не успела познакомиться), но сестру ему не нашли, так и ушли, оставив гостинец. В полудреме провалялась до вечера, пока вновь не появился Роман.

– Проезжал мимо, дай, думаю, заскочу. Были с Танюхой утром, а тут такое… И тебя нигде нет… Мы перепугались. Так что случилось тут, Даня?

– Ночью кто-то приходил убить девочку.

– У нас такое бывает. Ходит сначала с одним, а потом ходит с другим. Ну и первый, бывает, мстит. Или девчонке мозги по-своему вправляет, или парню накостыляет до инвалидной коляски. Девчонки тоже счеты сводят, ну те вообще страшно калечат.

– Дикость какая-то. Как пещерные жители, – пробормотала Даша, ежась от слов брата.

– У нас свои законы.

– Законы у всех должны быть одни, Роман, человеческие. Девушка не хочет с тобой видеться, так ее надо непременно убить? Это не закон. Этому названья нет. Даже у животных идет честная борьба за самку.

– А у нас так. А где ж Ася?

– Мать забрала. Ты бы оставил дочь здесь после ночных ужасов?

– Ты что, одна тут теперь? – напрягся он.

– Как видишь.

– Ты, Даня, закройся покрепче на всякий пожарный.

– Рома, в больницах двери изнутри не запираются.

– Все ж поосторожней будь. Ну, поехал я? Проводишь?

Они вышли за больничную ограду, где у обочины стояла машина-хлебовозка. Брат торопился на хлебозавод, где работал шофером, нервничал: сейчас начальство лютует за любое нарушение, а он и так застрял у сестры. Работы в городе нет, потому приходится спину сгибать. Он уже прыгнул в кабину, а Даша сделала несколько шагов в сторону больницы, как вдруг Роман окликнул ее:

– Даня! Забыл, тут такое дело…

Он огляделся по сторонам, удостоверившись, что их никто не слышит, жестом пригласил сестру подойти поближе. Она остановилась у ступенек кабины, подняв голову.

– Ты больше не давай показаний.

– Почему?

– Да там одни сволочи.

– Где там?

– В ментовке нашей. Тебя же могут и обвинить… У нас так.

– Что за чушь?

– Да, Даня, да. Напрасно ты их…

Неожиданно из-за поворота вывернул легковой автомобиль. На предельно высокой скорости он мчался к хлебовозке. Даша успела лишь повернуть голову на звук визжащих шин и широко раскрыть глаза. Машина неслась прямо на нее… Все, автомобиль уже не успеет свернуть… сейчас будет удар… мгновенный и сильный… Но Роман схватил сестру за волосы и в мгновение ока втащил на ступеньку, тут же завалился с ней в кабину. Машина промчалась мимо по тому месту, где стояла Даша.

– Не ушиблась? – спросил Роман.

– Нет, кажется… – поднималась она.

– Лихачи гребаные, – ругался он еле слышно. – У, суки… Узнаю, кто – пасти порву. Мудаки недоношенные…

Бледный Роман с трясущимися руками и полными страха глазами заставил Дашу задуматься о том, что не случилось, но могло произойти. Ее сковал ужас уже не перед только что промелькнувшей мимо смертью, одна ужасная мысль пронзила: она хотела жить. Да, потеряла родных, сына, без которого не мыслила существования, да, жизнь не мила, в минуты отчаяния призывала смерть. И вдруг, когда косая была ближе собственной тени, жить захотелось больше прежнего. Зачем жить? Чтобы страдать, помня о потере, с отравляющими каждый день муками совести, что сама спаслась из огня, бросив в пламени сына и мать? Проводить страшные вечера в одиночестве? Да, именно так, но жить! Жить! Разве такое возможно? Ненавидела себя за это.

– И все? – спросил Артур, когда Даша замолчала и, казалось, не собиралась продолжать рассказ.

– Нет, – сказала она. – В «камере» невозможно было находиться, хоть я и осталась там одна, но покой оказался еще хуже, особенно ночью, когда в тебя словно вгрызается тишина. Ты не знаешь это жуткое состояние, когда в палате находишь повешенную, и старушка ведь умерла…

– Немного представляю, – улыбнулся Артур.

– Я устроилась на диване, на котором сидела прошлую ночь, думала, как жить дальше и что делать потом, когда выйду из этой проклятой больницы. И вот слышу – снова шаги! Тот же молодой человек вошел в мою палату… Артур, я решила, что схожу с ума. Предыдущей ночью было то же самое. Как будто вернулось время и мне предстоит пережить еще раз вчерашний кошмар. Потом он вышел из палаты, поставил руки на бедра, нервно поворачивал голову в обе стороны, прошел мимо холла, где я затаилась. Знаешь куда? В туалет. В женский! Артур, я вдруг поняла: он ищет меня. Знал, что я должна быть в палате, но меня там не оказалось. Куда я могу пойти ночью? Конечно, в туалет. Возвращаясь оттуда, он еще раз заглянул в палату и был таков. Я сопоставила. Койками с Асей мы поменялись вечером, никто этого не знал, значит, этот парень приходил душить не ее, а меня, зная точно, где я лежу. Зачем ему приходить еще, когда вся больница день целый мусолила ночное происшествие, а слухи в городе распространяются мгновенно. Но он рискнул зачем-то прийти еще. И второй раз двери корпуса оказались открытыми, что само по себе подозрительно. И машина летела на меня не случайно. Все как бы зацикливается на мне. Когда я это поняла, стащила у спящего дежурного ключ от кабинета главврача и позвонила тебе.

– А сегодняшней ночью он не появлялся?

– Не знаю. Я не стала рисковать, напросилась к раздатчице еды помыться. Здесь народ в основном сочувствующий, она с радостью откликнулась на мою просьбу. Из больницы мы ушли довольно поздно, когда стемнело. Я настояла, объяснив, что в таком виде ходить по городу просто неприлично. На самом деле страшно боялась встретить того типа по дороге, все же ночью безопаснее, он может не узнать меня ночью. Раздатчица согрела воды, я выкупалась в летнем душе… Это такое строение, где принять душ можно только летом. Потом мы долго беседовали, так что вопрос – где мне спать – решился сам собой. Утром приехал ты. Вот и все.

– Мда… – протянул Артур, почесывая подбородок. Звучит логично, но не убедительно, правда, Дашке этого не скажешь.

– Ты мне не веришь, – догадалась она.

– В принципе верю, но…

– Ты не веришь! – оттолкнула она его.

– Даша, а какая теперь разница? – вдруг сказал Артур. – Сейчас я увезу тебя из этой деревни, пройдет время – ты все забудешь.

– Забуду? Невозможно. Ладно… поехали.

– Дашенька, есть один щепетильный вопрос… Твой брат… Надо забрать у него свидетельства о смерти. Понимаешь, документы должны быть у тебя.

– Как скажешь. Поехали к Роману.


Принц и – нищий

Арапчиков окрестили. Старшему дали имя Алешка, а Ибрагима нарекли Абрамом, их крестным стал царь. Перед Петром стояли оба мальчика, сам же государь, сидя на лавке в деревенской избе, определял каждого на дело после соответствующих экзаменов:

– Ты, Алешка, ловко на гобое играешь. Пойдешь гобоистом в мой любимый полк, в Преображенский. А ты, Абрам, при мне останешься. Проститесь, ибо долгонько не свидитесь.

Прощание происходило под неусыпным оком Петра, возможно, и это было для него развлечением. Абрам и Алешка подошли друг к другу. Старший арапчик, более выдержанный, смотрел печально и молча на брата. Младший понял, что теперь их разведет судьба в разные стороны и станет вспоминать он Алешку, как Латану, постепенно забудет его черты, как забыл сестру. У Абрама навернулись слезы, он всхлипнул, неловко обхватив брата руками.

– Довольно, – сказал царь. – Ступай, Алешка, у крыльца тебя лейтенант ждет, с ним поедешь.

Тот вышел, не проронив ни звука, Абрам же тер кулаками глаза, из которых хлынули слезы. Петр подозвал его к себе, мальчик осторожно приблизился, не скрывая обиды на государя, в лице его ясно читалось: зачем разлучил с братом, злой царь? Петр строго наставлял арапа:

– А ты учись, Абрашка, ибо проявил весьма недурные способности к математике. Учись и докажи невежественному люду, что ты есть создание божье. Докажи, что образованность доступна всем человеческим породам. В новом русском государстве, мною заново устроенном, открыт путь к вершинам и отличиям каждому человеку без различия происхождений. А в сей час едем, Абрашка, на верфь.

Верфь гудела, как потревоженный улей. Визжали пилы, стук топоров и молотков не прекращался ни на минуту, тянули толстые канаты мужики, устанавливая мачты, при том выдыхая с шумом воздух из груди. Тут же варилась смола, которой смолили днища кораблей, в другие котлы опускались бревна, затем забивались сваи. Муравейник на верфи разбавляли бабы и детишки, они помогали мужьям и отцам или принесли им поесть.

– Гляди, Абрашка! – весело воскликнул Петр. – Гляди, как вырастают корабли! Наши корабли, русского флота.

Флот – гордость Петра, но Абрам не разделял восторгов господина. Вот поплавать на кораблях – другое дело, а смотреть, как паклей забивают щели, – скучно.

– Государь, – подошел к ним иностранец в голландской одежде, – нам пришлось увеличить расходы…

И про расходы, от которых Петр зверел, Абрам уж наслушался. Мальчик не пошел следом за царем, а присел на корточки и стал царапать соломинкой на земле математические действия.

– Эй, отчего ты черный такой?

Его толкнул в плечо мальчишка с волосами цвета меди и усыпанным веснушками ликом. Абрам так и сел на попку от удара, но, вспылив, подскочил на ноги, набычился и, в свою очередь, толкнул обидчика:

– А ты отчего рыжий?

– Пошто пинаешься? – возмутился рыжий и толкнул Абрама.

– А ты пошто? – в ответ толкался тот.

– А вот тебе! Вот! Получай!

Драка! Мальчишки кубарем покатились по земле, вздымая клубы пыли. Их кинулись разнимать не только рабочие, но и сам государь. Петр, разняв драчунов, раскричался, гневно тараща глаза:

– Кто драку учинил? Признавайтесь!

Мальчики не признавали вины, обвиняли друг друга. Тогда Петр решил наказать обоих. Позаимствовав у солдата для этой цели ремень, царь закатал рукава и первым порол рыжего. Тот орал душераздирающе, а отец рыжего только рыготал, стоя в сторонке. Ужас обуял Абрама, а на заднем месте жгло, будто пороли его.

– А теперь ты, Абрам. – Петр отпустил рыжего и повернулся к арапу.

Ноги Абрама отказывались идти, его поднесли к Петру со смешком два солдата, а царь грубо сунул голову мальчика между ног, и первый удар ремня обрушился на истерзанный одной лишь мыслью о наказании зад. Арапчонок был ловок и силен, больше ударов не желал. Изловчившись, он укусил государя чуть ниже того места, по которому секли его. Петр взвыл, ослабил ноги, Абрам стрелой вылетел из-под государя и бросился наутек сквозь хохочущую толпу, царь погнался за ним. Так случилось, что мальчик столкнулся с человеком и вдруг услышал на абиссинском наречии:

– О! Ты откуда взялся?

Абрам поднял голову и ахнул, на секунды забыв о наказании и погоне. Его держал за плечи высокий африканец. Это был капитан галерного флота Секи. Нехватка в знатоках морского дела была так сильна, что по приказу Петра его люди искали и нанимали на флот иноземцев разных мастей. Секи тоже немало удивился, увидев черного мальчика, спросил:

– Ты кто?

– Я сын повелителя Логона! – гордо ответил Абрам на не забытом еще языке.

В это время разъяренный Петр подбежал к ним, а Абрам спрятался за Секи. Началась беготня вокруг чернокожего капитана, ибо сдаваться Абрам не собирался. Секи, все больше поражаясь, спросил на ломаном русском:

– Принц Логона, скажите, почему царь гонится за вами?

– Выпороть хочет! – заорал Абрам, негодуя на недогадливого капитана. – Защити меня!

Петр выдохся первый, остановился и пригрозил, потрясая ремнем:

– Ну, Абрашка, все едино попадешь мне в руки. Уж я тебе припомню, как зубами цапать за государев зад!

Секи развернулся к Абраму и вытаращил глаза:

– Принц, вы укусили государя за?.. Плохо, очень плохо. Ваше высочество должен достойно принимать наказание. Вы сын правителя славного города Эфиопии, а народ сей страны не убегает трусливо от ремня.

Стыдно Абраму стало, но зад был дороже, поэтому арапчонок не сходил с места. Тогда Секи, поклонившись мальчику, все же подтолкнул его к государю. Капитан приложил ладонь к груди и почтительно склонился. Абрам зажмурился, втянул голову в плечи… Но остывший Петр вдруг рассмеялся громко и слегка потрепал за ухо любимца. Беда миновала! Обняв за плечи арапчика, Петр пошел осматривать верфь дальше, а Секи, глядя им вслед, с сожалением произнес на своем языке:

– Принц Логона – раб. Я же раб – свободен и капитан. О, судьба…

* * *

В это время в больнице городка, где с Дашей произошли необъяснимые события, молодой человек интересовался ее здоровьем, в какой палате она лежит и когда удобно ее навестить.

– Да по двору гуляет твоя Веремеева, – ответила санитарка. – Можешь с ней сам поговорить.

Молодой человек – худенький, белобрысый, небольшого роста, тем не менее сутулый, с болезненным покраснением лица, так как белая кожа обычно не выносит жарких солнечных лучей, краснеет и пузырится, с маленькими глазками, скрывающимися за белесыми ресницами, на вид лет двадцати с маленьким хвостиком, – обошел больничный двор, но Веремеевой не нашел. Выучив ее приметы наизусть по двум фотографиям и обладая зрительной памятью ниже среднего, он воровато всматривался в каждую женщину до сорока. Таким образом, побродив по небольшой территории, осмотрев несколько двухэтажных зданий и два одноэтажных – морг и кухню, белобрысый вернулся к корпусу. Он попросил праздношатавшуюся девушку разузнать, не вернулась ли в палату Даша, предупредив, что о нем говорить ничего не надо, для нее это будет сюрприз. Стоя в укромном месте и непрестанно оглядываясь по сторонам, белобрысый потел от волнения. «Веремеевой ни в палате, ни у телевизора нет, – сообщила девушка, – к ней сегодня негр приезжал, может, она с ним вокруг прогуливается». Белобрысый обрадованно ринулся из больницы.

Неподалеку стоял автомобиль марки «Жигули», на место водителя и плюхнулся белобрысый. Рядом, на месте пассажира, сидел в вальяжной позе, выставив локоть в окно, другой парень, лет на пять-шесть старше первого, внешне очень привлекательный: крепкий, мускулистый, с тонкими чертами лица, можно даже сказать – благородными, с черными волосами, в солнцезащитных очках.

– Ну? – лениво спросил второй.

– Нет ее. Может, вокруг гуляет. А к ней сегодня негр приехал.

– Ну бабы… Поджаренный муж не успел в могилу лечь, а она уже! Да еще с негром. Карать их всех надо. Так, Петюн, кати кругом.

Прокатившись вокруг больницы, Петюн притормозил на прежнем месте, выжидающе посмотрел на напарника: мол, что дальше?

– Сгоняй еще разок к палатам, – сказал второй.

– А че я, Гарпун, че я? Чтобы меня искали, да? Ты у нас дилер…

– Киллер, мудак, – лениво поправил второй.

– Ну да, киллер. А я кто? Я просто…

Неожиданно Гарпун ткнул Петюна локтем под дых, в момент тот скорчился от острой, удушающей боли, а ударивший сказал ему:

– Понял, кто ты? Валяй, куда сказано.

Петюн выпал из машины и, проклиная все на свете, нехотя побрел, массируя место удара пальцами. По его мнению, Гарпун придумал глупость, наглую и опасную: выманить за ворота больницы Веремееву, втолкнуть в машину, а потом… потом наступит работа самого Гарпуна. А как ее выманишь среди десятков глаз? Гарпун не местный, его мало кто знает. А Петюн знаком каждой собаке в городе, достаточно описания и – тю-тю. Он согласен: менты закрывают глаза на происшествия в городе, но это происходит тогда, когда им оказывают «спонсорскую помощь», а кто оказывать-то будет? Гарпун возьмет и смоется, несмотря на твердые обещания забрать Петюна с собой.

– Пройдешь экзамен, – говорил Гарпун, – возьму на службу.

А что, собственно, делать в этой дыре? Петюну еще здорово повезло: попал в самую грозную компашку, наводившую ужас на жителей, он чувствует за собой силу, пусть жестокую, но силу. Без малого год назад приехал Гарпун и быстренько прибрал к рукам разрозненные группировочки из молодых пацанов, у которых энергии валом, а применить ее некуда. Иногда парни куролесили – выпьют маленько и идут в загул: то отметелят кого, то разгромят ларек армяшки, то еще какую шутку устроят. В общем, четкой политики, как говорит Гарпун, не имели. А с его появлением жизнь изменилась. В городе родилась натуральная организация с определенными правилами, главарем, с идеологией. Организация никак особо не называлась, просто «ОП» – отряд порядка, но она потеснила тех, кто думал, что он здесь пуп земли. Шакалье в кабинетах и креслах тоже побаивается здоровых молодых парней – непредсказуемых и агрессивных, почуявших вкус силы и свободы. Ежемесячный парад на мотоциклах заставляет жителей прятаться по углам и не высовываться дня два. Ну-ка, человек двести на ста мотоциклах с жутким ревом и улюлюканьем несутся по улицам, что можно ощущать? Страх! Да, животный страх. Парни не рокеры, это просто так, забавы ради, парадом своим они говорят: «Мы есть!» А подчинил ребят и объединил Гарпун, ставший королем рэкета. У него деньги водились, набрав группу ребят, тренируя их, обучая карате, Гарпун увлек идеей прежде всего объявить войну армянам – всех выходцев с Кавказа здесь называют армянами, их аборигены особо не любят. Чем конкретно промышляли армяшки, Петюн не очень-то разбирался, но они имели хорошие дома, выгодные торговые точки и вели себя по-хозяйски. Началась война с изнасилования. Девчонка возвращалась поздно домой одна, ее изнасиловали трое. Кто? Армяне! Раньше случались подобные случаи, только на борьбу с «оккупантами» никто не поднимался, иногда возникала драка, но не более. А в тот раз «терпение лопнуло». Лопнуть терпению помог Гарпун.

– Пора показать – кто есть кто. Мы начинаем отвоевывать свое, нужна причина для возмущения, а цель оправдывает средства. У нас большая цель.

Он, Петюн и еще один, кому доверял Гарпун, изнасиловали девчонку, выдав себя за армяшек. Эти подробности никому не известны, не заинтересованы Петюн и третий парень в огласке. А началось…

Гарпун речугу толканул возмущенную о том, что Россию оккупировали черножопые и пора им вставить в задницу фитиль. Одного главного армяшку забили до смерти железными прутами, оставив записку: «Это наша земля». Впервые тогда Петюн впал в экстаз, как и остальные. Начали вяло, с отвращением и страхом, с едва шевелившейся и подавляемой жалостью. Но чем сильнее армяшка вопил и дергался под ударами, тем больше появлялось азарта, массового экстаза, звериного восторга. Восемь человек обрушивали пруты на кусок мяса не в состоянии остановиться, пока им не дали команду «отбой». Возбуждение долго не проходило. Выпили, хотели сходить на отлов парочки армяночек и трахнуть их, как, бывало, трахали они наших девчонок, но Гарпун не велел.

Утром Петюна накрыл ужас, бил колотун, окровавленный армяшка преследовал на каждом шагу. Гарпун вылечил: дал покурить «травку». Вдыхаемый дымок окунул Петюна не то в воздух, не то в море, где он плавал и нырял все с тем же восторгом дикого зверя, который познал, делая отбивную котлету из живого тела.

Другого армяшку посадили голой задницей на раскаленную сковороду в собственной забегаловке, короче, подпекли яйца. Второй раз ужас терзал меньше, но от «травки» Петюн не отказался, покайфовал вволю. Главное, армяне поприжухли, стали платить оброк. Далее: цыгане надоели… С этими Гарпун навел личные контакты, трогать пока не велел, а хотелось и цыганам «дать прикурить». Скорей всего это они снабжают главаря пушками и наркотой, чем завоевали расположение Гарпуна. Да и цыганская мафия особая, защитить себя может – такие выводы сделал Петюн, потому что Гарпун никого не посвящал в политику, требовал лишь подчинения как бесспорному лидеру. Остальным лихим бизнесменам не пришлось даже угрожать, начали делиться сами. Так появились бабки в карманах пацанов.

А по-другому жить здесь невозможно. Ну, правда, чем заняться нормальному парню в гнилом городке? Горбатиться на огородах, потом тащить урожай на базар и стоять до посинения, продавая за копейки? Ну, рыбой можно заняться, браконьерство – дело прибыльное. Да бракоши имеют свой кодекс, посторонних к себе не пускают, запросто утопить могут. К тому же житуха браконьеров – не позавидуешь. Попробуй поплавай в море на хилом суденышке в январе-феврале при шторме и холоде. У Петюна здоровья на то нет. Можно вином еще торговать… Да оно здесь в каждом доме рекой льется. Так чем зарабатывать на жизнь? Ага, толстый дядя с сытой харей скажет в телике: «Работать надо». Возникает законный вопрос: где? Эх, попал Петюн и такие же парни в неудачное время: места все заняты, никто никому не нужен. Где справедливость?! Петюн лишним не желает быть. Ему что, подыхать? И вдруг появляется Гарпун, говорит: «Ты мне нужен, даю тебе работу, бабки, вытащу из дыры». Вот и старается Петюн угодить ему, из кожи лезет, на все согласен. Убить попросит Гарпун – пожалуйста, но не на виду же!

– Нет ее, не вернулась, – сообщил Петюн, садясь в машину. – Куда?

– Давай-ка к дому ее, что ли… – задумчиво промямлил Гарпун.

Ехали с ветерком. Тачка, конечно, Гарпуна, но Петюн знает ее как свою пятерню. За рулем он ас. Отец с двенадцати лет учил премудростям вождения, но потом машиной предки расплатились за армию, купили сыночку «волчий билет», и не пошел на срочную службу Петя. Не доезжая примерно квартала до дома матери Веремеевой, Петюн остановился. Гарпун попросил девчушку, возившуюся в куче песка, узнать у соседей – не приезжала ли тетя Даша сегодня к сгоревшему дому. Девчушка вернулась довольно быстро. Да, приезжала с дядей-иностранцем, а поехали они на кладбище.

– Жми, – приказал Гарпун. – Они сами выбрали подходящее место, а замочить негра… святое дело.

– Негра-то зачем?

– Чтобы меньше их было, – резонно ответил Гарпун. – Да не ссы ты!

У кладбищенских ворот – ни одной легковой машины. Это значит, что негр и Веремеева смотали удочки. На всякий случай Петюн и Гарпун сбегали к могилам.

– Свалили, – констатировал Петюн.

– Видимо, так, – согласился Гарпун. – Детка хочет сбежать, поэтому делает прощальный обход: дом, кладбище… Значит, догадалась. Ну-ка, к брату ее гони…

У ворот дома, где жил брат Веремеевой, стоял джип.

– Вот и они, – удовлетворенно крякнул Гарпун. – Сдай назад.

– Откуда знаешь, что они?

– Ты много джипов видел в этом мухосранске?

– Нет.

– Тогда попусту пасть не разевай. Они, кому ж еще быть у дома братца? Подождем. Тачку поставь в укромное место.

– Тут и мест-то таких нет…

– Кончай базар.

Петюн, свернув за угол, поставил машину торцом к забору частного дома между кустами сирени. Гарпун вышел из автомобиля и лично наблюдал за джипом, прислонившись к стволу дерева на углу.

– Вы Татьяна?

Даша разглядывала молодую женщину с уже заметно выступающим животом. Та испуганно переводила взгляд с Артура на нее, наконец поняла, кто в гости пожаловал.

– А вы Даша? – спросила она. – Ой, садитесь.

Татьяна суетливо вытерла две табуретки у застеленного обычной клетчатой клеенкой стола под виноградником и крикнула в дом:

– Мама, у нас гости! Принеси на стол!

– Не стоит беспокоиться, мы ненадолго, – сказала Даша выглянувшей из-за двери пожилой женщине, но между тем села на предложенную табуретку.

– А Ромы нет, он на хлебозаводе… Может, все-таки перекусите? – робко спросила Татьяна.

– Нет, мы торопимся.

Даша хорошо знала бывшую жену Романа, не одобряла скоропостижный разрыв, к тому же не по душе пришлась скандальная история, связанная с Татьяной: ее застукала жена Романа в постели у себя дома, вытолкала голую, за что и была бита братом. Да, такие страсти-мордасти случаются частенько здесь. Татьяна под пристальным взглядом Даши робела и краснела, знакомство получилось, прямо сказать, неловкое, мать же, как назло, уставилась на негра, просто неприлично уставилась. Ну, негр, ну что из того? Хоть бы рот закрыла! Татьяна свирепо сверкала глазами: получишь, маманя, когда гости уйдут.

– Мне нужны документы, – наконец с трудом выдавила Даша. – Свидетельства о смерти.

– Я ничего не знаю про документы. Только Рома. Подождите его.

– Девушка, мы не можем ждать, – тактично приступил уговаривать Артур. – Поймите, свидетельства нужны Даше, она не может без них уехать. Вы же наверняка знаете, где Роман хранит документы. Будьте добры, посмотрите. Это нужно для его сестры, понимаете?

– Я понимаю, но… – колебалась та.

– Роман не мог похоронить родственников без свидетельств о смерти.

– Я… Хорошо… Я поищу.

Уходя в дом, Татьяна больно ущипнула мать за ягодицу, та вскрикнула:

– Танька! Чума болотная! Чего ты?!

Внутри дома послышалось шипение двух голосов, чему Артур откровенно усмехнулся, а Даша недовольно поморщилась: дурак братец, жить ему теперь с двумя гадюками. Хотя особой жалости к нему нет, он тоже фрукт еще тот.

– Вот, – протянула Татьяна пластмассовую коробку Даше. – Я ничего в них не понимаю, может, сами?..

Артур перехватил коробку, быстро перебрал бумаги, нужные листки нашел, встал:

– Есть. Поедем, Даша?

– Как же? А Рома? Разве не дождетесь? – кудахтала Татьяна.

– Передайте Роману, что я люблю его, – говорила Даша, выходя за ограду. – Пусть простит за побег. Так надо. До свиданья.

Даша попыталась изобразить подобие улыбки, что плохо получилось, и направилась к машине. Застегнув ремень, Артур секунду смотрел на нее, потом протянул листки:

– Хочешь взглянуть?

– Нет, – смотрела она в окно.

Он бросил листки в «бардачок» и тронул джип с места…

– За ними гони, но на расстоянии, – приказал Гарпун, прыгая в машину.

– Ты гля, вонючий ниггер на джипе катается! – возмутился Петюн.

– Был джип его, станет нашим, – заявил Гарпун. – Ты смотри: из города линяют. Давай не теряй их из виду. Выберем безлюдное место… таких много по дороге.

За городом шоссе удивительно ровное, не дорога, а сплошное удовольствие, что большая редкость. Элегантному джипу, хоть он и вездеход, удобней все же колесить по приличным дорогам, это наши машины привычны к колдобинам. Впрочем, Артур чересчур по-человечески относится к груде железа на колесах. Изредка он наблюдал за молчавшей Дашей. Сложно поверить в нелепую гибель родных, а рассказ ее скорее походит на бред. Явно нарушена психика. Что ж, со временем Даша успокоится, и убийцы ей перестанут мерещиться. Человек удивительно быстро забывает несчастья, иначе процент сошедших с ума вырос бы до катастрофических размеров, а шарик земной превратился бы в один огромный дурдом.

Мимо проплывали виноградники, пустовавшие поля, выстроенные в ряд пирамидальные тополя. Изредка проносилась встречная машина. Дорога пуста. Вдруг Даша беспокойно завертелась на месте, то и дело оглядывалась.

– Что-то не так? – бросил Артур.

– Сзади нас машина…

– Ну и что? – оглянулся он.

– Это та машина… я узнала ее… Которая меня чуть не убила.

– Не паникуй. Проверь, ты хорошо пристегнулась?

Он увеличил скорость, оторвавшись от машины сзади, та тоже прибавила скорость. Тогда Артур сбавил скорость до тридцати километров в час…

– Петюн, бери на обгон и иди рядом, – приказал Гарпун, доставая пушку.

«Жигуль» шел бок о бок с джипом.

– Это он! – воскликнула Даша, узнав в пассажире «Жигулей» ночного посетителя больницы. – Артур, у него пистолет!

Гарпун торжествующе улыбнулся ей, с чувством превосходства поднял пушку… Но встречный автомобиль помешал – не при посторонних же стрелять! Воспользовавшись замешательством Гарпуна, Артур, не отрывая взгляда от дороги, выбросил руку в окно. Прямо перед своим носом Гарпун увидел кукиш! Большой коричневый кукиш! Парень обалдел от наглости, даже не успел разозлиться, так как Петюн вынужден был поставить «Жигуль» в хвост джипу, освободив дорогу встречному автомобилю. Джип и не думал драпать.

– Останови машину, – вдруг сказала Даша.

– Зачем? – вытаращился Артур, но при том смотрел на дорогу.

– Останови, я выйду. Им я нужна, останови!

– За кого ты меня принимаешь? Лучше держись крепче.

Пропустив встречный автомобиль, «Жигуленок» шел уверенно на обгон.

– Он убьет и тебя, ты не понял? – закричала Даша.

– Держись, я сказал! – рявкнул в ответ Артур.

Джип рванул с такой силой… «Жигуленок» в единый миг остался далеко позади.

– Ах ты, гад хитрожопый! – зло сплюнул Гарпун. – Жми на газ, Петюн, пока трасса свободная! Знал, паскуда, что при встречной тачке я стрелять не буду. Гони, Петюн. Ну, сволочь, я тебе ручку твою черную отгрызу и как трофей на груди носить… Чего это он? Бензин кончается? Давай ближе…

Джип рывками останавливался, словно произошла поломка. Гарпун выстрелил в колесо – не попал, пуля ударилась о железо. Артур выглядел абсолютно спокойным, только очень сосредоточенным. Услышав выстрел и звук ударившейся пули, которые заставили Дашу вскрикнуть и закрыть руками лицо, он сквозь зубы процедил:

– Не ворошиловский стрелок.

– Господи, Артур, ты еще шутишь? Что с машиной? – Даша постоянно оглядывалась. – Они близко… Артур, он целится!

– Молчи и держись! – рявкнул он, сцепив зубы и нажимая на газ.

Снова джип оторвался от «Жигуленка» на расстояние недосягаемости пули, и расстояние увеличивалось.

– Петюн, твою мать, жми! – заорал Гарпун.

– Я и так… – отозвался вспотевший Петюн, выжимая из потрепанной машины невозможное. – Смотри! Чего это он?

Внезапно джип развернулся и покатил навстречу с невообразимой скоростью.

– Артур, ты с ума сошел, – прошептала Даша. – Что ты делаешь?!

– Гастелло изображаю, – огрызнулся Артур, сжимая руль. – Погибать, так вместе с этими подонками.

Даша сжалась, а дорога перед ее глазами закачалась, как на детских качелях, накренилась набок. Смирившись с неизбежностью, когда дорога принялась переворачиваться, Даша крепко зажмурилась… Где-то это было… может, в прошлой жизни… Она зажмурилась и напряглась в ожидании удара. Ничего, всего лишь один сильный удар, один… Как страшно!.. Сейчас, вот сейчас… Всего лишь мгновенная боль…

Ужас закрался и под кожу двух молодых людей, ехавших навстречу. Гарпун выстрелил еще разок, но машинально, не целясь. Летевший навстречу джип вызвал у него недоумение, потом сковал тело параличом, особенно когда расстояние заметно сократилось и продолжало сокращаться.

Самосохранение Петюна откликнулось на ужас: ноги самостоятельно надавили на тормоз, мозг сигнала не давал. Петюн лишь ошалело, выпучив глаза, таращился на джип. За секунды до удара перед ним вспыхнула знакомая по кино картина: два автомобиля, столкнувшись, взрываются. Его обожгло несуществующим огнем так очевидно, что заорал Петюн со всей мочи и крутанул руль в сторону. Екнуло радостно сердце и навернулись слезы счастья, когда джип пулей пролетел мимо, а «Жигуль» нырнул вниз.

– Живы! – прошептал Петюн, набрал в грудь воздуха, готовясь завизжать, издать вопль победы…

Но тут небо и земля поменялись местами, они подпрыгнули, еще… Звук разбитого стекла, треск… Неужто трещит железо?..

Артур развернулся и подъехал к «Жигуленку» в кювете. Самого переворота он не видел, заметил только вильнувшую в сторону машину, потом услышал грохот. Помята крыша, бок, вылетели стекла… Вероятно, машина кувыркнулась бы еще не раз, если бы не преграда. Став на колеса, машина боком уперлась в дерево и, прокрутившись вокруг случайной оси градусов на сто восемьдесят, замерла. Внутри никто не шевелился.

– Можешь открыть глаза, – сказал Артур Даше, выходя из джипа.

– Что? Что произошло?..

– Психическая атака удалась, – ответил Артур, сбегая с дороги по пологому скату в кювет.

– Не подходи к ним! – крикнула Даша.

Голова водителя свесилась на грудь. Артур попытался открыть дверцу – заклинило. Тогда через окно он пощупал пульс на шее – есть, негодяй жив. Протиснувшись в окно, Артур шарил по карманам. Деньги, ключи, какие-то пакетики засовывал назад, а водительские права положил в нагрудный карман своей рубашки. Обойдя автомобиль спереди, он точно так же осмотрел парня, стрелявшего в них. В щеку тому вонзился осколок стекла.

– Мы убили их? – раздался тихий голос рядом.

– Да нет, они отделались легко. У них шок, отойдут.

Резким движением Артур выдернул осколок из щеки. Черноволосый парень не пошевелился, его паспорт перекочевал так же в карман Артура. Когда он рассматривал паспорт, попросил Дашу:

– Поищи пистолет, быстро.

Она подобрала пистолет вблизи дороги, Артур уже садился в машину:

– Поехали!

– Мы их оставим?

– А что ты предлагаешь? В сиделки к ним наняться? Нет уж, уволь. Садись, я сказал, пока нет машин. Не хватало еще корчить из себя альтруистов и с почестями доставить двух ублюдков в больницу. При первой возможности позвоним в милицию.

Обещание он сдержал. В населенном пункте по дороге отыскал здание, похожее на контору, и сообщил об аварии на трассе. Хотя мог этого не делать. Артур и Даша были довольно далеко от места происшествия, когда он спросил:

– О чем задумалась, Даша?

– Теперь ты веришь?

– Верю. Теперь верю.

– Но должна же быть причина?.. Не могли же они от нечего делать, просто так, пытаться убить меня. Ведь есть какая-то причина.

– Бесспорно.

– Я даже не представляю, с чего начать отсчет и что делать дальше.

– Послушай, у Игоря не было нежелательных связей, дел?..

– Не знаю. Я вообще не в курсе его дел. Совсем. Не смотри так.

– Как? – заинтересовался он.

– Удивленно… Недоуменно… Ты понял. Да, я плохая жена. Но у нас отношения были на грани… Короче, его дела меня не интересовали. И потом, я не понимаю, почему эти «дела» должны оказаться в маленьком городке, где бывал он раз в год, а то и того меньше?

– Знаешь, Дашка, ты сейчас отдыхай, постарайся отключиться от того, что пришлось пережить. Конечно, легче всего раздавать советы… но ты ведь ничего теперь не изменишь. Наши киллеры далеко позади…

– Ты думаешь, их кто-то нанял?

– Нанял или нет – не знаю. Но они почему-то упорно нас преследовали. Мы избавились от них. Пока достаточно и этого. Попробуем разобраться, когда ты придешь немного в себя. Хорошо?

– Хорошо. – Она помолчала. – Артур, я не верю в проводку. Пожар не просто так возник…

– Потом, Дашенька, потом. Ты сейчас строишь предположения на пустом месте, все равно ни до чего не додумаешься. Отдыхай, со мной ты в безопасности.

Она устроилась в кресле, положив голову на спинку сиденья, прикрыла глаза. Небо быстро заполняли темно-лиловые тучи. Вот-вот хлынет дождь. Замечательно. Во-первых, у Даши нет документов. Обычно у пассажиров их не спрашивают сотрудники дорожно-транспортной службы, но мало ли… Во-вторых, в дождь останавливают те же постовые значительно реже. В-третьих, ехать приятней, последнее время жара достала. В-четвертых, Артур любит дождь, он его умиротворяет и успокаивает. Артуру тоже необходимо успокоиться. Хотя его невозмутимость оставалась непоколебима, душу охватила такая паника… нет слов! Подохнуть на дороге от рук мерзавцев – как тут не запаникуешь. Только умение Артура собираться в нужный момент и спасло их. Он всего лишь попробовал выбить из колеи двух подонков обманными маневрами. Вот и выкручивал на дороге кренделя перед «Жигуленком», на сто процентов уверенный в джипе. Удалось. Вывод из поездки: без оружия ездить по родному краю не следует.

Даша заснула. Артур всегда поражался защитным свойствам человеческого организма, способного выставлять заслоны, находить ресурсы и жить. Жить – что может быть важнее для человека? Даша, пережившая страшные дни, еще час назад едва не убитая, спит как ребенок. Внутренние ресурсы не дают ей сойти с ума, защищают. Он перенес ее на заднее сиденье, подсунул под голову куртку. Забарабанили крупные капли и запахло намокшей пылью. Артур поспешил вернуться за руль.


Пиры государя

– Отворяй! – колотил служилый в ворота. – Государь в гости жалует!

Вице-канцлер Шафиров, крещеный еврей, заметался по своему большому дому, раздавая подзатыльники нерасторопным холопам:

– Государь с минуты на минуту пожалует, шевелитесь!

Петр любил являться без предупреждения, да не как-нибудь, а с многочисленными сопровождающими. Случалось, хозяевам приходилось принимать до двухсот человек нежданно-негаданно. А накормить и напоить всех? Так что дом Шафирова ходуном ходил, дворня заполошно визжала, повсюду раздавался топот ног, ставились столы, готовилось съестное.

– Кур рубите, окаянные! – вопил Шафиров дворне. – Да молодых петушков, не старых, чтобы сварились скоро. А покуда на стол мечите все, что в доме имеется! Да! Рыбу пред государем не ставить! У него от нее несварение и вспучивание живота происходит. Скатерти, скатерти новые стелите, бестолочи!

Через час во двор въехал Петр и еще человек сто. Вице-канцлеру повезло принять небольшое количество, а то, бывало, напьются государевы прислужники и творят бесчинства, до поджогов дело доходило.

Петр вошел в дом, за ним его потешка – арап с графитовой доской, на которой Абрам записывал важные мысли, приходившие внезапно на ум государю. Встретил царя вице-канцлер по всем правилам: стол заставлен яствами, на подходе уж и лапша куриная, и пироги, золотую чарку водки лично поднес. Царь выпил, крякнул и приказал:

– Баб зови пить за мое здоровье.

Слово государя – закон, а он всегда баб требовал за стол, так что хошь не хошь – а сажай. Вскоре на одной половине стола сидели мужчины, а на другой – женщины. Абрам откровенно скучал, не любя пьяные разгулы государя, который, напившись, а делал он это часто, становился невменяемым.

– Пейте! – то и дело повторял Петр.

И все безоговорочно выпивали до дна полные чарки водки, а она уж не лезла внутрь. Кое-кто и под стол упал, а царю было все мало, он пуще прежнего веселился.

– А кто та черноокая красавица? – спросил Петр Шафирова. – Почему не пьет?

– То дочь моя, государь.

– Позвать!

Юная Шафирова подошла к государю, присела, не смея поднять глаз на Петра. Тот налил водки добрую чарку, протянул девушке:

– Пей!

– Благодарю, государь, – ответила она, – я не пью.

Абрам со страхом и любопытством изучал девушку, посмевшую отказать Петру. Что-то будет!.. Царь наградил ее пощечинами:

– Скверное еврейское отродье, я научу тебя слушаться!

На щеках девушки алели пятерни, а в глазах дрожали слезы. Она выпила, присела в извиняющемся поклоне и отошла к окну. О, эти черные глаза! Они живо напомнили Абраму сестру Латану. Арапчонок подошел к Шафировой, погладил по руке девушку, та повернула к нему лицо в дорожках из слез и тихо прошептала:

– Мы всегда будем чужими, Абрахам.

Эти слова задержались в его памяти на всю жизнь.

Петр пил еще долго. Абраму страшно хотелось спать, а царь и не думал ехать домой. Дочь Шафирова сидела скромно в углу, Абрам положил голову ей на колени и дремал. Но вот с удивлением заметил, что царя не стало в трапезной. Уехал, забыв Абрама? Мальчик помчался искать господина. Перебегая с лестницы на лестницу, он уловил ухом глухой голос Петра. Абрам – туда, в закуток под лестницей. Да так и замер в недоумении. Девка в холопском платье сидела у государя на бедрах, бесстыдно выставив ноги, да еще повизгивала:

– Да что же это, Петр Алексеевич… Неужто можно обидеть девушку? Пустите…

– Я тебе колечко подарю, дура, – шептал в запале Петр.

Абрам выпятил нижнюю губу, а плечи поднял к ушам, не понимая происходящего. Петр припер девку к стене и толкал задом, зачем-то кусал ее. Вдруг царь повернул к нему лицо и грозно свел брови:

– Пошел вон, сукин сын!

Абрам поплелся восвояси с выпяченной губой, пожимая плечами…

* * *

Наконец хлынул дождь. Сразу же запахло свежестью, стало легче дышать. Пар костей не ломит? Еще как ломит. Артур несся по трассе, изредка поглядывая на Дашку. Она спала беспокойно…

Артуру везло во всех отношениях: замечательные любящие родители, еще один отец за океаном в стране мечты, ко всем прочим везениям – он спец высшего класса, пред которым благоговеют, по мнению многих – внешне красив, если относиться к цвету кожи нейтрально; несмотря на тяжелое финансовое положение большинства, он имеет деньги. А не сложилось пресловутое счастье. Один приятель-москвич, тоже хирург, на сию тему высказался однозначно:

– Любовь-морковь?.. Смешно, честное слово. Для меня больше смысла имеет «морковь» – утоляет голод и содержит каротин. Первое же слово – лишь абстрактный смысл и никакой пользы, напротив, истощает нервную систему, которой и без того достается. Элементарный инстинкт размножения гомо сапиенсы называют любовью. Но когда они кончают жизнь самоубийством из-за так называемой любви, я вижу в них лишь недоразвитость. Стоит ли бесценную жизнь подчинять слову? И это в наше время? Глупо. В мире, помимо любви, много занимательного. От меня требовалось размножиться – я размножился, а совокупляться можно без душевных затрат. Так вот, счастье – это не трепать попусту нервы, то есть жить с максимальным внутренним комфортом.

Артур тогда пожал плечами, мол, как знаешь. Ну, у них там, в Москве, выработан собственный иммунитет против всяческого рода вирусов типа совесть, любовь, порядочность. Нам до них далеко, хотя многим и в провинции с успехом удается избавиться от «лишних» качеств в характере. А пока Артур придерживается иного мнения, правда, насчет секса…

Где-то в классах девятом-десятом на Артура пошла мода. Девчонки с ума сходили, строчили записочки, телефон разрывался от звонков. Отец, наблюдавший за ошалелыми девчонками, четко обрисовал разницу между влечением в постпереходном возрасте и любовью. Кстати, сокровенным Артур делился с отцом, впрочем, так и должно быть. Первый сексуальный опыт, скрыв даже от отца, приобрел с полувдовствующей соседкой старше его лет на пятнадцать, ее муж пропадал по полгода в каких-то командировках. В те времена по телику шли лишь пуританские фильмы и в литературе скромно опускались скользкие эпизоды, так что поднабраться опыта было негде, несмотря на научные труды Фрейда и его последователей, которые все же имелись в домашней библиотеке. Естественно, с друзьями Артур часто говорил на волнующую тему, но и это все ограничивалось теорией и мечтами…

Однажды под вечер соседка Рая попросила Артура помочь вбить в стену гвозди. Вбил. И получил столбняк от прижатого к нему женского тела. Поцелуи с привкусом вина и сигарет показались отвратительными. Но при виде обнаженной груди и оголенных ног, он возбудился чрезвычайно, не представляя, что с «энтим» делать. Конечности одеревенели, лоб покрылся испариной. Рае же было глубоко безразлично, обладал ли юный любовник опытом – она управляла его руками, отдавала команды. Первую позицию изучил «сидя в кресле трупом». Зато Рая, освободив от одежды нужный предмет, издала вопль ведьмы на помеле во время полета. Вскочив на Артура, она прыгала и визжала, а его сковал ужас: на вопли сбегутся соседи, взломают двери, а тут порнография в лучшем виде. Ничего подобного не случилось, но Артур долго не мог прийти к желанному результату, вымотал гостеприимную хозяйку до изнеможения.

Домой он приплелся обессиленный, с неприятными ощущениями гадливости, дав себе слово, что больше никогда этого не повторится. Данного слова хватило на полторы недели. По ночам преследовали обнаженные части женского тела, а по утрам, покрытый липким потом, бежал в туалет. Хотелось, хотелось всегда и везде. Ровно через полторы недели он прятался в кустах, карауля Раю с работы. Артур прождал ее часа три, а около восьми вечера появилась и она, постукивая каблуками и покачивая широкими бедрами с застарелым целлюлитом. Едва открыв двери квартиры, она под сильным натиском очутилась в комнате, затем на диване. Артур яростно срывал с нее вещи, не заботясь о сохранности. Налетчик уже имел представление о сексе, навалился на предмет вожделения и старательно ерзал.

В тот день он впервые спал вне дома, а рядом с бабищей под вывеской «Рая». Стоило во сне нащупать ее мягкую грудь, он тут же вскарабкивался на спящую женщину и работал, работал со всем остервенением юности. Но Рая оказалась еще и умной женщиной, укротившей необузданный африканский темперамент Артура. Понимая, что их отношения нельзя назвать романом, она решила из них выжать максимум удовольствия, а потому настойчиво учила юношу обращению с женщиной и разнообразным тонкостям секса. Первое – попросила предупреждать о визитах, а не набрасываться, как голодный волк на кусок мяса. Она шла навстречу и во времена приездов мужа, правда, тогда приходилось довольствоваться травой в парках и подъездами в чужих домах.

После пиратского налета на Раю домой Артур явился утром. Он, может, и на день остался бы у соседки, но надо же было в школу собраться – как ответственный человек с детства, Артур без уважительной причины не сачковал. И впервые ему досталось по-крупному. От отца получил затрещину, а от матери – водопад слез. С виноватым видом принял упреки, соврав, что ночевал у одноклассника, дескать, засиделись допоздна, а телефона у того нет. На уроках Артур откровенно спал. Когда учителя будили, поднимал на них виноватые глаза с застывшей болью. Мальчик болен – решила классная и отпустила домой подлечиться. На самом деле болело между ног и казалось, что главный мужской орган распух навсегда.

Больше двух лет продолжались секс-упражнения с Раей. Отцу он рассказал о ней, когда она сделала аборт, сохранив имя в тайне. На следующий же день отец отвел грешника в вендиспансер, а убедившись в исключительно хорошем здоровье Артура, снабдил не только презервативами, но и коротким наставлением:

– Прими к сведению, истинное наслаждение ты получишь только с любимой женщиной. Если ж и она будет любить тебя и хотеть, узнаешь большее, очутишься между сном и явью. Все остальное – удовлетворение похоти, случка, ничего общего не имеющая с любовью. Поэтому будь осторожен в выборе.

Запомнил. Может, потому и миновала его чаша влюбленностей и связанных с ними разочарований, что слова отца навечно врезались в память. Встречая девушек, Артур спрашивал себя: та или не та? Попадались не те. Однажды на него «упала» старшекурсница, затем последовала вторая, третья… Рая не удивилась исчезновению Артура, встречаясь с ним, она здоровалась и приветливо улыбалась. Он был благодарен ей. Потом пересеклись дороги с Дашей.

В институте образовалась группа «не разлей вода» из Артура, Игоря и Кирилла. Походы (включая и по девчонкам), баскетбол, восточные единоборства (на занятиях борьбой настаивал отец, считая, что Артур должен уметь постоять за себя в нашем несовершенном мире), студенческие тусовки. Ну и корпение по ночам над конспектами и учебниками, хроническое недосыпание, трясучка перед зачетами и экзаменами.

Самым старшим был Игорь, он поступал в медицинский несколько лет подряд. Бесспорным лидером являлся Артур. Внешне малопривлекательный Кирилл немного терялся между двумя рослыми и жизнерадостными, но такими разными парнями. Артур мулат, синеглазый Игорь здорово оттенял друга пшеничными волосами. Щуплый Кирилл, задумчивый и молчаливый – как говорили, «сам себе на уме», – больше наблюдал за спортивными успехами друзей, радовался и гордился их дружбой. Кириллу много приходилось заниматься, к сожалению, медицинская наука давалась ему тяжко. Друзья, естественно, помогали, ведь для того они и существуют.

Кирилл и Артур попали в институт после первого захода, то есть сразу по окончании школы, но при этом родители обоих, несмотря на связи и отличную подготовку мальчиков, дали взятку. В те недалекие времена платное обучение представлялось капиталистическим кошмаром, образование давалось якобы бесплатно, то есть гарантией твоего поступления являлась некая сумма в кармане. Противно, мерзко, а что делать? Мысль об армии приводила в неописуемый ужас маму и отца: мулат в Советской армии, что может быть хуже? Только белый в гетто для белых при господстве черных. Посему родители подстраховались. Предки Кирилла, видимо, рассуждали подобным образом о своем сыне, который был у них в единственном экземпляре, да еще поздний ребенок. Игорь же, отслужив в десантных войсках, добился зачисления в мединститут своим горбом – родные в свое время не наскребли на взятку. Все трое попали на один курс и в одну группу.

* * *

Дарья всхлипнула, Артур притормозил и обеспокоенно обернулся. Нет, все нормально, она спит. И снится ей что-то страшное, что, собственно, неудивительно после таких событий. Честно говоря, он тоже устал. Одно приключение на дороге чего стоило! Артур съехал на обочину, решив немного – минут двадцать – подремать. Он положил скрещенные руки на руль, опустил на них лоб, а дождь шумно барабанил по крыше…

Однажды под вечер, отдохнув на лоне природы и тем самым отметив переход на предпоследний курс, ребята выпрыгнули из душной электрички. Попрощавшись с однокурсниками, решили, что радостное событие будет неполным, если не принять немного внутрь градусов, ну, совсем чуть-чуть. Куда направить стопы? Конечно, к Кириллу. Его предки только счастливы будут, видя сына перед носом каждую секунду, они и накормят, и нальют. Но на троллейбусной остановке застряли: никак не подкатывал нужный номер.

– Ой, смотрите, какие хорошенькие провинциалочки, – промурлыкал вдруг Кирилл.

– Можно подумать, мы – столица, – пробормотал Артур, поворачиваясь к объекту внимания друга.

Две девчонки с вытаращенными глазищами оглядывались вокруг, стоя друг к дружке спиной, словно находясь посреди своры собак. Обе плохонько и не по моде одеты, а растерянность в лицах и робость в позах выдавали дремучую провинцию. Видать, сроду трамваев и троллейбусов не видели живьем. Одна – высокая темная шатенка с развевающимися до плеч волосами, красивым румяным лицом, грудастая и бедрастая (но до женщины с веслом не дотягивала, хотя в этом плане у нее имелись перспективы), от нее исходила энергия и сила. Другая – миниатюрная, вариант русской Аленушки: длинная пепельная коса, завитушки вокруг лба, явно накрученные матушкой-природой, а не на бигуди, с большими серыми глазами и, что удивительно, черными ресницами и бровями, будто их нарисовали, от нее исходил покой и уравновешенность. Тут-то и подскочило сердце к горлу Артура, а через мгновение плюхнулось в колени.

– Вам нужна помощь? – спросил он, подойдя к девушкам.

У девчонок челюсти отъехали вниз: почти негр, настоящий, запросто говорит по-русски. Дома слышали рассказы подруг, поступивших в вузы, что там, в больших городах, негров этих тьма-тьмущая разных цветов; синие, черные, как сковородка, темно-коричневые; с приплюснутыми широкими носами, с белыми белками и зубами, с толстенными губами, а ладошки у всех светлые. Этот не совсем соответствовал описаниям. Черты у него вполне европейские, малость покрупнее только, потом, он очень даже светло-коричневого цвета, и глаза карие вместо черных, как смола. Тем не менее перед ними стоял самый настоящий негр со светлыми ладошками и густыми, закручивающимися волосами. Живой, разговаривающий негр! А не из телепередачи «Клуб кинопутешественников». Барышни онемели.

– Артур, ты напугал их, девчонки впервые видят мулата, – сказал, усмехаясь, Игорь.

– Девчонки, не бойтесь, это наш, советский мулат, – ехидно успокаивал их Кирилл, – выращенный на социалистических идеалах, как и вы.

– Чего это вы с нами говорите, будто мы из леса выползли? – обиделась первая.

– Провинция – тот же лес, – промурлыкал Кирилл.

– Очень заметно, что мы из глубинки? – спросила та, что с косой.

– Не очень, – хихикнул Кирилл.

– Да не слушайте его, – вступил Артур. – Вам куда?

Сложно сказать. Приехали поступать в университет на журналистику. Вечер. Знакомых нет. Куда идти? Ничего, ночь пересидят на вокзале, а пока вышли из здания вокзала осмотреться. Артур подхватил чемодан сероглазой:

– Поехали. У нас в доме одна женщина сдает комнату абитуриентам и заочникам. Повезет – останетесь у нее, нет – придумаем что-нибудь.

В троллейбусе перезнакомились. Первая – Марина, вторая – Даша. Устроившись на задней площадке, девушки глядели в окно, стараясь не упустить интересное. Масса народу, широкие проспекты, огромные здания ошеломили их. Не привыкшие ездить на «рогаче», они то и дело теряли равновесие, падали на ребят во время торможения, смеялись. Марина смущалась с кокетливым жеманством одалиски, успевая стрелять глазами направо и налево, а Даша, цепляясь за Артура, не упускала из поля зрения мелькавшие улицы. Она едва доставала ему до подмышек. Глядя сверху на девушку, Артур пересчитал веснушки на ее носу – тринадцать штук, незаметно трогал косу и нечаянно дернул.

– Ты что? – удивилась Даша.

– Как ненастоящая, – виновато оправдался Артур.

Она улыбнулась, а он понял, что сердце его плюхнулось в колени навсегда.

Комната оказалась свободной, хозяйка обрадовалась: все же, когда знакомый рекомендует, значит, не каких-то там привел. Она долго объясняла девушкам, что надо говорить соседям. Артур слушал и усмехался: вокруг все в курсе, что берет тетка квартирантов, но она упорно рассказывает сказки о якобы родственницах, приехавших то поступать в вузы, то на сессию. Зачем?

С тех пор жизнь трех друзей изменилась. Они не расставались, нет, но троица увеличилась до пятерки. На первый экзамен отправились дружно впятером. Дашка медалистка, ей всего-то нужно было сдать один вступительный экзамен, но описать волнение девушки было практически невозможно. Дашу зачислили, а Марина провалилась на том же первом экзамене, но возвращаться домой не собиралась ни под каким соусом. Она быстренько подыскала работу с помощью Кирилла, ну, а точнее – при помощи его родителей, и принялась осваиваться с прелестями большого города.

Минимум раз в неделю друзья встречались впятером на протяжении двух лет. У Кирилла и Игоря шла бескровная война за расположение Марины, отдававшей явное предпочтение Игорю. Но наедине им не удавалось остаться, потому что за Игорем хвостом ходил Кирилл. Марина уже не походила на дремучую провинциалочку. Приобретя тусклый лоск от шика обеспеченной жительницы большого города, она перекрасила волосы, научилась пользоваться косметикой, «современный» вид ей придавала сигарета. Живя впроголодь, что на фигуре не отражалось, деньги она тратила на модные шмотки, которые приобрести можно было лишь на толчке, встав ни свет ни заря. Как человек тщеславный, она не думала отказываться от журналистики и корпела за учебниками. Поступила лишь с третьего захода.

Артур свободно общался с Дашей, выкраивая время для встреч и среди недели. Он постепенно приручал ее, избавляя от предрассудков. Получалось. Вдвоем они гуляли в парках, сиживали в кафе (в то время на десятку здорово можно было покутить), ходили в кино… О, как замечательно сидеть в темном зале с хорошенькой девушкой и смотреть какой-нибудь детективчик, когда она, переживая за героев фильма, жмется к тебе ближе и ближе… Особенно Артуру нравилось кормить Дашку пирожными, она могла их слопать жуткое количество.

– Ну ты и сластена, – говорил он, наблюдая за сладкоежкой. – Представляешь, Дашка, к тридцати годам ты превратишься в невообразимую толстуху.

– Подумаешь, – не расстроилась она, – к тридцати годам мне ничего не будет нужно, наступит старость.

Наивное заблуждение Артур не подверг сомнению, так как в ту пору ему стукнуло двадцать два года, а Дашке вообще едва исполнилось восемнадцать.

Как-то к Артуру подкатила целая делегация из студенческого театра, предложив ему роль… Отелло. Он отказывался, пришлось бы реже встречаться с Дашей, но Даша же и разрешила проблему, придя в восторг от предложения: она приходила на все репетиции, ждала Артура в зрительном зале. Премьера офигенная была! Артура одели в… Во что могут одеть Отелло в студенческом театре? Конечно, замотали простыней. Дашка прорыдала от начала до конца целых час десять, поскольку трагедию играли в сокращенном варианте. Артур просто произвел фурор, когда дико завопил: «Крови! Крови! Крови!» Потом отец сказал, что в этом месте он напомнил ему ротвейлера на цепи, охраняющего мешок картошки. Отец неделю ходил под впечатлением, закатываясь хохотом, повторял без конца: «Лучшей комедии в жизни не видел».

Но это папино, так сказать, восприятие трагедии, остальные остались довольны, выказывали восторги, включая Дашку. Нет, здорово он тогда выдал. Но больше решил с искусством не связываться. А после премьеры он танцевал с Дашкой почти в темном зале. Набравшись смелости, Артур поцеловал ее в переносицу… Она словно ждала первого шага, приподнялась на цыпочки, обхватила его шею руками… В следующий момент Артур оторвал ее от пола, и они целовались так, будто перед смертью последний раз в жизни. Он был счастлив…

Накатил и диплом. Все трое защитились, особенно отличился Артур блестящими показателями и вытекающей отсюда перспективой. Его ждало не унылое распределение в захолустье, а предложение работать в родном городе и в одном из лучших хирургических центров. Мама подарила квартиру, в которой они когда-то жили до появления Ивана Ивановича. Отец из-за океана передал деньги на машину. Каково? Чем не сказка? Осталось решить вопрос с Дашей, близок час, и их объединит постель, а после она вряд ли отрицательно отнесется к предложению руки и сердца. Хватит целоваться по закоулкам. Так и наступил планируемый момент.

Накануне вручения дипломов друзья собрались впятером отметить начало нового этапа – вступление в самостоятельную жизнь. Мать Артура накрыла великолепный стол и укатила вместе с отцом на дачу, там шло строительство дома. Одновременно ремонтировалось будущее жилье Артура, поэтому друзей он встретил в доме, где провел сознательную часть жизни. Марина попала впервые в респектабельный дом, обойдя который, выпалила:

– Ух ты! Пятикомнатный люкс!

Да, по сравнению со многими жили неплохо. Артур одевался с иголочки, чему способствовал заокеанский отец, передавая посылки и «зелененькие» с оказией, о сыне в России он не забывал, в общем, у Артура всегда водились деньги.

Но вот Марина впервые открыла глаза на темнокожего друга, ранее он ее не интересовал. Увидев воочию шикарный дом, прикинула в уме, что из сего может следовать, стоит лишь захотеть с ее-то внешностью… Она повернула вечер в совершенно другое русло. Не заботясь об окружающих и о том, какой дискомфорт создает своим поведением всем без исключения, Марина переключилась целиком на Артура, подчеркнуто оказывала внимание одному ему. Игорь злился, Кирилл тосковал, Дашка растерянно хлопала глазищами, Артур терпел, жалея, что затеял пир, и жаждал одного: поскорей избавиться от ребят и остаться с Дашкой наедине. Вечер близился к финалу, снесли посуду на кухню. Артур готовил кофе, а Марина напросилась в посудомойки. Он и не предполагал, во что обернется банальное мытье посуды. Марина вдруг:

– Я тебе нравлюсь?

– Дружбу с людьми, которые мне не нравятся, не вожу, – уклончиво ответил он, хотя в тот момент она ему жутко не нравилась.

– А как женщина?

– Конечно, – решил не обижать девушку.

– Поцелуй меня.

Тут бы и послать ее к чертовой бабушке, помешала деликатность. Он чмокнул Марину в щеку.

– А говорят, вы такие страстные, темпераментные… – разочарованно протянула она.

– Кто это – мы?

– Ну, мулаты, негры… Целоваться надо не так.

Неожиданно она обняла его и изобразила «страстный» поцелуй. Артур попробовал расцепить ее руки, но Марина цепко держалась, пришлось просто переждать.

– Ну как? – спросила она, не выпуская Артура из объятий.

– Впечатляет.

Равнодушно-лживый тон не мог ускользнуть от проницательной девушки, но ничуть не смутил ее. Следующую попытку обольщения Артур предотвратил:

– Маринка, я не соперничаю с друзьями.

– Брось, ты просто без ума от Дашки, так? И чем же она лучше меня?

Хлопнула входная дверь. Интуитивно он почуял неладное. В гостиной ребята с кислыми минами рассматривали журналы, звучала музыка, Дашки не было. Артур бросился вдогонку. Она не успела убежать далеко, обогнал ее и преградил дорогу.

– Оставь меня, – оттолкнула его Даша.

– Я тебе все объясню…

– Не нужны мне твои объяснения. Прощай.

– Дашка, глупенькая…

– Никогда больше не приходи ко мне. Никогда!

Удержать ее он не смог. Далее еще интересней разворачивались события, крыша ехала от непонятностей. Марина скоропостижно выходит замуж за… Кирилла. Игорь в расстроенных чувствах запил. И вдруг! Дашка выходит замуж за Игоря! Артур в полнейшем тупике до сих пор находится – как это произошло. Он просил Марину рассказать подруге правду, на что та ответила:

– Нет, дорогой. Ты проявил слабость, ты и объясняйся.

Он ненавидел ее. Дня за три до свадьбы все же отловил Дашку.

– Не делай глупостей, – сказал, – я люблю тебя.

– Твою любовь я видела, – расплакалась та.

– Неужели идиотский эпизод, в котором моей вины нет…

– Если ты сейчас обманываешь, что потом будет? Уходи.

Артур испытывал настоящую муку, присутствуя на свадьбе. Даша тоже не была похожа на счастливую новобрачную, а Игорь нализался вусмерть. «Из этого ничего хорошего не выйдет, – думал Артур. – Подождем». Потом он не видел всех месяца три, Даша с мужем уехала к маме, Артура отправили в Москву на стажировку. Вернувшись, он первым делом разыскал ее. Она была подавлена и с такой невероятной грустью в глазах, что он не удержался:

– Долго будешь дурью маяться? Ты же несчастлива. Уходи от Игоря, пока не поздно.

– Поздно. Я беременна.

Больших усилий стоило не впасть в депрессию, благо, занимался любимым делом, а это неплохое лекарство. С друзьями Артур прекратил всяческое общение, так, иногда, раз в год, перезванивался с Кириллом, но от встреч отказывался. Игорь работал в госпитале почти на окраине города, Артур – в центре, Кирилл… С ним дело обстояло сложней. Когда на столе пациенты мрут один за другим… у Кирилла появился страх перед операционной. Но, на его счастье, пошла чехарда в стране, позволившая переключиться на иное поле деятельности. Отец Кирилла – важная «шишка» в городе – приложил лапу к снятию заведующего аптеками, а на теплое место пристроил сына. Люди хотят жить, за здоровье готовы выложить последнее. На этой страсти и сколотил состояние новый нувориш.

Как-то Артур встретил на улице Дашу с четырехлетним сыном. Она обрадовалась, а он огорчился: не прошло, не вылечился. Даша изменилась, похорошела (к глубокому огорчению Артура), движения ее стали мягче, девчоночья угловатость исчезла, но умные глаза счастьем не светились. Часа три они гуляли, сидели в кафе, болтали. Маленький Никита покорил Артура, впоследствии они стали друзьями. Возвращаясь из различных поездок, Артур не забывал привезти подарок Никите, вез подарки и Даше, но ни разу не отдал их ей, они так и лежат на антресоли. Оказалось, что и Даша с Игорем не поддерживали отношений с Кириллом и Мариной. По инициативе Даши пятерка вновь стала видеться, только друзьями их сложно уже было назвать, скорее приятелями. Игорь попивал, попивал прилично. Когда же Артур застукал его в постели с другой… И где?! В собственной квартире! Дашке он ни словом не обмолвился, хотя язык чесался, – вдруг неправильно поймет. Решил: пусть катится, как катится, все равно когда-то всплывет, потому что долго так продолжаться не может.

Артур встрепенулся – нет, не получится вздремнуть, лучше уж ехать вперед.


У Филиппа Орлеанского

Во второе путешествие по Европе Петр взял с собой и двадцатилетнего арапа. Европа поразила Абрама, как когда-то снег. Она слишком разнилась с Россией, ее хотелось понять, многому поучиться…

В честь государя загадочной России Филипп Орлеанский – регент при малолетнем Людовике XV – давал бал в Пале-Рояль. Свиту царя Петра во дворце встречали со всей торжественностью и пышностью, какую можно представить. Царь велел идти за ним по правую руку Абраму, а по левую – переводчику князю Куракину, остальным держаться немного сзади, но не отставать. Взглянув краем глаза на Меншикова, Абрам не без удовольствия заметил про себя: «Ишь, как рожу-то козлиную перекосило! Все норовит Петром управлять, да не выходит. Из грязи в князи скакнул, а неучем был, неучем остался, дубина». И правда, Меншиков с трудом скрывал досаду на государя за пренебрежительное отношение. Впрочем, Петр никогда не считался с правилами этикета, делал так, как считал нужным. И на себе Абрам поймал гнусно прищуренный глаз Меншикова, ненавидящего всех, кого Петр приближал к своей царственной особе, а последнее время арап являлся личным секретарем царя, пользовался его доверием.

Русские вельможи воочию увидели великолепие французского двора. Огромные резные двери открывались словно сами собой, на широких, устланных коврами лестницах стояли лакеи в камзолах и париках, картины, изысканная мебель, наряды дам, которые чувствовали себя на равных с мужчинами… Ничего подобного в России не было. Петром дано было строжайшее указание: не выставлять себя дикарями, рты не разевать на красоты французского двора, а держаться с достоинством. Да где ж тут удержишься при виде эдакой роскоши! У них даже пол, что зеркало, – бери и глядись в него!

– Ничего, Абрашка, – сказал Петр вполголоса, – у меня в Петербурге будет дворец не хуже, а то и получше этого.

В парадной зале у Абрама зарябило в глазах от обилия дам, разноцветных одежд, сверкающих драгоценных камней. Регент встретил государя стоя и с поклоном – правильно, он все же не король, а всего только регент. Тем временем государь и его свита чинно пересекли зал, обменялись приветствиями. Начался бал. Дамы проносились в танцах по зале, подпрыгивали и подскакивали, изящно поворачивались, отчего пышные юбки приподнимались, а под ними мелькали маленькие ножки. Абрам, представленный приемным сыном русского государя и эфиопским князем, пользовался повышенным интересом, возбуждал любопытство аристократов. Он же ничего, кроме дам, не видел, растерялся: какая ножка, туфелька, личико прекрасное. Однако арап отметил, что Меншиков накуксился, ибо на второе место после государя вышел не он, а Абрам. Лакеи подносили на подносах прозрачные бокалы с вином. Поскольку у Абрама в голове образовалось кружение, он задержал за рукав лакея, выпил один бокал, не сводя глаз с дам, затем второй, надумал взять третий…

– Слышь, Абрашка, – шепнул царь, – а не устроить ли и мне у себя в России подобное? Бабам прикажу в платье французском эдак выплясывать, а то сидят дома, как куры на насесте. Как думаешь?

– Что ж, было бы славно, – ответил юноша, пожирая глазами сразу трех мадемуазелек и вожделенно сглотнув, как удав, заприметивший добычу.

– Рот закрой, – тихо приказал царь, – мы не варвары. И не пей, покуда не разрешу, скотина.

Бесполезно приказывать, Абрам таращил глаза как истинный дикарь. К счастью, государя отвлек регент, а к арапскому князю подплыла красивая особа в розовом платье и таком же розовом парике. Вообще-то они здесь все были на одно лицо: одинаково красивы. Она защебетала, увлекая Абрама за собой, а он отвечал ей на ужасном французском, смешившем ее. Соображал Абрам совсем плохо, видя лишь выпуклости, бесстыдно выступающие над декольте, но это было не все. Дама не только смеялась очень смело, она жеманничала, кокетливо щурилась, смотрела прямо в глаза, чего наши девки и бабы не делали. Воспитанный в русских традициях, Абрам понял поведение дамы однозначно: хочет. Он, само собой, тоже не прочь. Только вот где? Плелся за ней по залам, останавливался у картин, вроде бы слушая ее, сам же выискивал удобное место, изнемогая от нахлынувших чувств.

Наконец они очутились напротив небольшой комнаты почему-то без дверей, а там находился крошечный диван-канапе. Абрам сгреб даму в охапку и потащил туда. Черт возьми, она принялась брыкаться! Это все притворство, решил Абрам, разве ж так отбиваются? Вон в России девки: коль не хочет, кулаком сразу в рожу как даст, аж зубы потом крошатся. Он лишь утвердился в правильности намерений, поэтому яростно добивался своего. Изнеженная дама выбилась из сил и сдалась, продолжая ругать страстного юношу:

– О боже мой!.. Вы варвар! Что вы со мной сделали! Негодяй!.. Куда вы так торопитесь, черт возьми?..

Куда? Весьма странная особа! Войти же могут – двери-то нет! К тому же на канапе неудобно, дополнительные трудности доставлял кринолин – проклятые обручи и юбки то закрывали даме лицо, то давили… Оказалось, Абрам торопился не зря. Не успел он встать с… пардон, с дамы, как вдруг появился женоподобный кавалер в кружевах и подвязках. Он удивленно и возмущенно воскликнул:

– Мой бог! Что здесь происходит?

– Вы разве не видите? – пожала плечами дама. – Мы беседуем.

Маркиз, или черт его знает кто, бросился с кулаками на Абрама, грязно ругаясь. Тот не стал ждать, когда его побьют, а чисто по-русски двинул в челюсть невольному свидетелю. Кавалер влетел в стену, затем рухнул на пол и затих.

– Кто он? – спросил Абрам, наклонившись над бесчувственным телом.

– Мой любовник, – ответила равнодушно она.

Нравы при французском дворе были весьма и весьма свободны; не иметь любовника являлось делом неприличным, вот два или три – вполне нормально. Так что, вкусить от русского царского пирога, пусть даже подгоревшего, – дело престижа. Абрам помог даме запихнуть грудь в декольте, и вдвоем они вернулись в залу.

– У вас неплохое чувство ритма, – шепнула она, прячась за веер. – Однако далеко до идеального. Заходите, мы поупражняемся…

…Ух, до чего ж приятная штука – удовлетворение плоти! Довольный Абрам пересекал залу, алчно отыскивая еще какую-нибудь маркизочку – аппетит же приходит во время еды. Приблизившись к царю и регенту, услышал, как Петр хвастал:

– Русские – искусные подражатели во всем. И преуспели во многих видах человеческой деятельности. Нынче не хуже Европы строят корабли, делают оружие, шьют башмаки, рисуют картины.

– Простите, ваше царское величество, – снисходительно улыбнулся регент, – они это делают, согласен, но с помощью Европы. У нас в Европе сложились традиции мастерства. Пока в России осваивают наши достижения, мы идем дальше.

– А мы вскорости обгоним вашу Европу! – не унимался Петр, любивший спорить. – Да у меня талантами кишит вся Россия.

– Да? – недоверчиво и с долей сарказма приподнял брови Филипп Орлеанский. – Что, все-все талантливы, до единого?

– А что? – набычился царь.

– Почему же вы так плохо и бедно живете?

– А потому, что всякие там Европы с Азиями зубами алчно клацают и норовят кусок от русской карты оттяпать! У нас, почитай, ни одного года в покое не проходило, все воюем на четыре стороны, не то что государства Европы. И знаешь, регент, что я тебе скажу? Проехал я по всей Франции, а богатства среди простого люда тоже не видывал. У вас тоже живут плохо и бедно! – заключил царь тоном, не требующим возражений. Потом лукаво взглянул на Абрама, снова к регенту обратился: – А не выпить ли нам где-нибудь в месте уединенном? Вот и посмотрим, кто кого обгонит.

– Прошу в кабинет, – радостно согласился регент, видимо, ему надоело спорить с грубым и упрямым русским царем.

– Абрашка, за мной! – приказал Петр. – Куракин тоже. Меншикова позовите.

Такого обилия вычурной мебели и различных предметов роскоши непонятно для каких целей Абрам сроду не видел. Мда, дворец Петра по сравнению с резиденцией французских королей – нищая изба.

– Принеси-ка водки, друг Меншиков, – приказал Петр, нанеся тому еще одну обиду.

И пришлось Меншикову взять на себя обязанности чашника, а по-новому, так лакея: подносить, наливать, сзади стоять. Абрама же царь усадил рядом. Подняли чарки.

– Ну, давай, Филипка, по-нашему, по-русски, то есть до дна! – фамильярно предложил царь.

Регент хлебнул и глазенки на лоб выкатил, но Петр своим примером показал, как и сколько пьют настоящие мужчины. Герцог выпил до дна, лицо его моментально покраснело, длинный нос в особенности, а глаза лихорадочно заблестели. И вдруг в кабинет ворвался… кавалер! Понять его было невозможно из-за выбитой челюсти, он зло указывал на арапа, потрясал руками… Абрам виновато и глупо улыбался.

– Ты что, паскудник, успел натворить? – сквозь зубы процедил Петр. – Иди, мерзавец, улаживай дело.

Абрам вместе с извинениями отдал кольцо с изумрудным камешком, и расстались они с кавалером вполне дружелюбно. «Значит, баб своих они продают, – сделал вывод Абрам, возвращаясь в кабинет, – а от шпаг с удовольствием отрекаются».

А регента развезло… немыслимо! Беднягу водило из стороны в сторону, но он упорно пытался допить чарку под смешки Петра:

– А ты закусывай, Филя, закусывай, а то с непривычки дуба дашь.

– Скаж-жите, с-сир… – едва ворочал губами герцог Орлеанский, – про вас ходят с-с-лухи, будто вы пользуетесь ус-слугами, пардон, прачек. Вы, правда, с ними спите?

– Истинная правда, – ухмыльнулся Петр, ибо и во Франции он не гнушался низшим женским сословием. – А что?

– Вы доверяете свою царственную особу прачке?! – поразился регент.

– Ты же портки свои им доверяешь? Вот и я доверяю.

– С грязной прачкой?

– Отчего с грязной? – искренне удивился Петр. – Она день целый в воде полощется.

– Н-нет… У меня две фаворитки… из-зумительные женщины. Обе из высшего с-света. Такие рос-скошные, я скажу…

– Ты, Филя, на своих баб тратишь тысячи франков, которые можно и должно употребить на дело, а мои бабы мне обходятся даром и довольны. Да к тому же твои любовницы поносят тебя на чем свет и на всех углах, ты просто не знаешь.

– Мерзавки! – рассердился герцог и был очень смешон. – Слушайте, с-сир… может, и мне с прачкой… попробовать? С-сейчас же подать мне прачку! Ой… все кружится… Мне дурно… дурно…

Выпивка и закуска, не найдя достойного места в желудке, полезла из регента наружу. Беднягу уволокли слуги с предельной осторожностью, а Петр воскликнул:

– Обрегентился регент! Поехали к себе в отель «Ледигиер», Абрашка.

– А бал? – расстроился Абрам, рассчитывающий на адюльтер.

– Ну его к черту, бал…

* * *

– А где Игорь Николаевич и Никитушка? – спросила соседка-«крыса», отдавая ключи.

– Погибли, – устало бросила Даша.

Соседка ахнула, потом в ее зрачках промелькнуло недоверие, она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Артур приложил палец к губам и кивнул головой: мол, это правда. Соседка перекрестилась, собралась пустить слезу, на что Артур опять сделал ей знак – не надо. Даша не видела молчаливых переговоров, а открыла двери квартиры и вошла в свой опустевший, ставший ненужным дом. Присев на край подлокотника кресла, она рассматривала стены, где висели фотографии – она и Никита, Игоря нет на снимках. Этого просто не может быть… Или никогда ничего не было? Как вообще жить после такого? Нет ни слез, ни сил, ни желаний…

Артур, некоторое время наблюдавший за ней, решительно задвигался по комнатам. Нашел баул, из шкафов туда посыпались вещи Даши: платья, белье, костюмы, в общем, с полок сметалось в баул все подряд. С туалетного столика он сгреб различные пузырьки и склянки, из ящиков высыпал содержимое. Вторую сумку заполнил еще и обувью.

– Поехали, – сказал он, держа сумки в руках.

– Куда? Я уже приехала, – отрешенно ответила она.

– Тебе нельзя здесь оставаться одной. Поедешь ко мне.

– Не могу, – очнулась Даша. – У тебя своя жизнь, я не вправе…

– Только без словесных экзерсисов, – покривился Артур. – Вставай.

– Нет. Мне надо привыкать…

– Ты будешь делать то, что я скажу. Не пойдешь добровольно – применю силу. Выбирай, но будет по-моему, только так.

Даша оценила упрямство в лице друга, кстати, слов на ветер он не бросает, потому она нехотя встала, немножко задержалась взглядом на фотографиях сына и последовала за Артуром. Все равно… Теперь все, все равно.

Дома он отправил ее в душ, освободил полки в шкафу – туда сложит сама то, что посчитает нужным, поставил на плиту чайник, принялся готовить ужин, ведь голоден чрезвычайно. Артур бытовые проблемы решал быстро. Поскольку тратить время на приготовление еды не любил, он завалил кухню электроприборами, которые прекрасно экономят время. В микроволновку закинул два куска мяса, раскрыл купленный уже в городе нарезанный «ленивый» хлеб…

– У тебя есть бинт, зеленка и пластырь? – спросила Даша, выйдя из душа в халате и намотанном на голову полотенце.

– Конечно. А зачем тебе?

– Повязку на боку сменить. Я говорила: стеклом порезалась.

– А, да-да, помню. Разреши, я посмотрю?

– Нет, я сама. Пустяки.

– Даша, Даша… я все-таки врач, – улыбнулся Артур.

– Ну и что? Для меня ты не врач.

– Интересно. А кто тогда?

– Мужчина. – Она смутилась, раздраженно добавила: – Друг. Непонятно?

Упрямый наклон головы вперед и несколько набок, широко раскрытые глаза также сверкали упрямством. Все это хорошо знакомо ему. И еще за этим упрямством он видел обыкновенное стеснение, Дашка его стесняется, выражаясь простецким языком.

– Дашка, в тебе живут одни предрассудки…

– Знаю. Еще я – дремучая провинциалка. Так ты дашь бинт и зеленку?

Снабдив необходимым, он предоставил ей возможность самостоятельно копаться в боку, а тем временем перенес еду в комнату, включил телевизор и со стоном удовольствия растянулся в кресле. Чего-то не хватает, факт. После приключений на дороге и связанных с ними переживаний не помешает грамм сто пропустить. Через несколько секунд Артур вертел в руках бутылку коньяка, рассматривая этикетку. Ого! Коньяк что надо! Кто же это преподнес? Не помнит. Разве ж всех упомнишь? Если бы пойло, преподносимое в знак благодарности больными, выпивалось полностью, ни одного врача в живых не осталось бы, все вымерли бы от алкогольной передозировки. Рядом расположилась Даша, взглянув на сервированный низкий стол, она вздохнула:

– Мне что-то есть не хочется. Совсем.

– Дашка, ты и так доходягой смотришься. Не будешь есть – превратишься окончательно в дистрофика. Это я тебе как врач говорю, несмотря на твое негативное отношение ко мне как к врачу.

– Неужели все кончилось, Артур?

Серые глаза смотрели с надеждой и страхом. Он взял ее за руку, поцеловал пальцы, не решаясь с ходу приступить к вранью, поскольку в то, что сказал после паузы, не верил:

– Все позади. Они остались там, на дороге, без сознания. Сюда не приедут. Ни о чем не беспокойся, Даша, бояться нечего.

– Тебя сегодня чуть не убили, – сказала она сквозь слезы. – Я виновата. Я не должна была… Прости, я не подумала…

Две круглые слезы все же покатились по щекам. Артур пересел к ней на диван, обнял за плечи:

– Дашка, отключи водопровод от глаз. И вообще, чуть – не считается. На, выпей. Пока не выясню твое состояние, психотропных средств не дам. Это на данный момент лучшее лекарство. Не веришь? Спроси у более авторитетного врача. Пей, расслабишься и уснешь.

– Мне страшно…

– И со мной?

– Нет, с тобой нет. Но все равно страшно. Не понимаю… Причина… В чем причина? Я хочу знать, за что…

– Успокойся, Дашенька, пройдут твои страхи, пройдут.

Ему тоже страшно, потому что он теперь знает: выстрелы на дороге не закончились, все впереди. Ладно, в запасе минимум недели две, но минимум! Можно рассчитывать на более длительный запас времени, судя по состоянию двух ублюдков, брошенных на дороге, а там – кто его знает… С чего-то надо начать поиски концов. А в руках только паспорт… Паспорт и поставил Артура в тупик, он же заставил поверить в спланированную акцию против семьи Дарьи. И разумеется, ему тоже хотелось бы знать – в чем причина.

Даша спала в соседней комнате, а он разглядывал фотографию стрелявшего парня, изучая каждую букву.

Гарелин Павел Устинович. Красивое лицо, цепкий, с прищуром, взгляд. Слегка волнистые черные волосы, волос много. Тонкие губы, уголки опущены немного вниз. На подбородке ямочка, густые брови сведены. Напряжены скулы, следовательно, для него обычное дело сжимать зубы, хотя это может оказаться и не так, просто парень зажимается перед фотообъективом. Ему двадцать шесть лет.

Ну и самое интересное. Родился этот Гарелин… Выдан документ… Прописан… здесь, в городе! Он вернется. Вернется домой. Вернется и выйдет на охоту. Чем ему насолила Даша – загадка, но приходил он в больницу ее добить, следовательно, дело не в проводке. Ко всем прочим неприятностям Артур тоже успел завоевать его нелюбовь. Гарелин будет их искать. Дашка этого человека вообще не знает. Значит, Игорь? Игоря нет в живых. Значит, Гарелин…

Кто он, совсем еще молодой, пустивший в душу дьявола? И где находится душа? Артур ежедневно видит внутренности людей: почки, печень, сердце, легкое – каждый орган держит жизнь. А души не видел. Где же тот орган, который руководит нами, заставляет признавать человеческий кодекс или толкает на чудовищные поступки, никак не соизмеримые с понятием «человек»? Почему мы такие разные, имея одинаковые признаки? Неужели все дело в душе? Так где же она и почему болит, почему умеет ликовать, ненавидеть и бывает опустошена?..

Артур прислушался. Даша металась во сне, произносила непонятные слова, что-то связанное с вертикалью. Неслышно он подошел к ее постели, присел на край. Может, это душа вырывается наружу, которой тесно и жутко. Тело спит, а душа находится в недавно пережитом кошмаре.

– Даша… Дашенька… – тихо позвал Артур, дотронувшись ладонью до ее щеки.

Встрепенувшись, она сразу села. В этот момент показалась красивой как никогда… И заныло где-то внутри, тоже душа?

– Ты кричала во сне, я решил разбудить… – оправдался Артур.

– Да? Мне снилось страшное… но я не помню, что. – Она вытирала покрытый испариной лоб.

– Ложись, я посижу с тобой.

– Нет-нет, ты должен отдохнуть. Я столько доставила тебе хлопот…

– Ложись, ложись. Мне лучше не перечить.

Она послушно улеглась, держа Артура за руку. Он мог бы успокоить Дашку по-другому, ей нужна любовь и нежность, впрочем, как и ему, и многим-многим. Теперь-то не отпустит ее ни за что и никогда… Вот и настал момент. Момент? Выходит, он в глубине души радуется гибели Игоря? Путь свободен? Пошло звучит, пошло и подло. Значит, душа его черна, как и наружность?.. Странно устроен мир.


Выбор сделан

– Дозволь с просьбой обратиться, государь, – сказал Абрам, набравшись храбрости перед самым отъездом в Россию в отеле.

– Да уж дозволяю.

– Учиться хочу здесь точным наукам, военному делу и фортификации. Видал я по всей Европе укрепления, добротно слажены, а мне понять охота секреты ихние.

– Бросить меня хочешь? – огорчился Петр.

– Что ты, батюшка! Нешто подумать такое можно про меня! Дань отдать хочу второму Отечеству, приютившему меня. Да и вырос я из пажей-то. Ты же ведаешь, как я до знаниев охоч, сам тому учил.

– Ага. И научил кой-чему ненужному, например, баб зажимать где ни попадя.

– Ворочусь в Россию, службу сослужу Отечеству, – уговаривал Абрам. – Других-то посылаешь…

– Другие к сердцу не припали… – Затем он подумал, нехотя сказал: – Ну, добро, оставайся. Я позабочусь о платье и деньгах. Но гляди, Абрашка, денег мало присылать буду, как всем, на них не разгуляешься.

Арап упал на колени, целовал руки отцу и государю. В июне он провожал царя домой, слушая последние его наставления:

– Гляди, Абрашка, наделай им арапчат побольше, пущай знают наших! Ну, прощай. Бог тебе в помощь. Не забывай, что дом твой подле меня, в России. А оно ведь везде хорошо, а дома все же лучше.

Обнялись. С неохотой расставался великий русский царь с воспитанником и любимцем. У обоих навернулись слезы, но оба задавили их гордостью. А через месяц Абраму Петрову исполнился двадцать один год.

И потянулись месяцы учения во Франции. Почему потянулись, а не летели?

– Абрахам! – стучала в комнату хозяйка утром, днем и вечером. – Абрахам, вы задолжали за квартиру. Откройте! Я знаю, что вы дома!

Он делал так, как большинство без гроша в кармане: вылезал в окно, дабы не встречаться с хозяйкой.

– Абрам Петров, вы должны за обучение, – говорили преподаватели точных наук в унисон.

– Господин Петров, я не могу больше отпускать вам в долг, – говорили булочник, молочник и мясник хором, когда он отправлялся за продуктами.

Долги, безденежье, пустой желудок. Петербургские чиновники постоянно задерживали пересылку денег, которых без того не хватало. При обмене русских ефимок на французские бумажные деньги сумма получалась ничтожная. Привыкший ни в чем не нуждаться у Петра, Абрам не предполагал, насколько тяжела окажется жизнь в Париже. Несмотря на то что Петр представил его с надлежащими рекомендациями высокопоставленным вельможам, никому до него не было дела. Это лишь открыло двери модных салонов и гостиных, спесивая французская знать не смотрела на него свысока и как на раба. Впрочем, в салонах он являлся игрушкой аристократов: черный принц, русский негр – что может быть забавней? Да и на улицах Парижа всегда оказывался в центре повышенного внимания.

– Мы всегда будем чужими, – звучали не раз слова дочери вице-канцлера.

Он был чужим в России, чужим во Франции. Но Россия… не была чужой. Теперь вместо песков и берега Африки он видел иные картины, щемившие сердце: снег, леса, поля с запахом терпких трав. Он тосковал по России, языку, Петру. И когда удавалось напиться, пел русские песни. Он получил точное прозванье: русский негр.

Да, двери салонов были открыты для приемного сына царя, но вскоре ходить туда он не смел. Износилась одежда, а в потертом платье среди расфуфыренных аристократов, презирающих бедность, неловко появляться. Это не Россия, где плевать на одежду, лишь бы умишко имелся, где сам Петр хаживал в заплатах. Это Париж, где мода изменчива, а вкусы изысканны. Правда, дамы были не столь щепетильны, особенно по ночам. К тому же они иногда поили шампанским, а шампанского Абрам мог запросто ведро выпить, и кормили всякой дрянью: бисквитами и шоколадом.

Вот когда он пожалел о колечке с изумрудом, отдать целое состояние за паршивую возню на канапе! Иногда удавалось стащить на рынке початок кукурузы, головку салата, но он же, в конце концов, не кролик! Желудок и кишки требовали: дай, дай, дай… Забросить туда кусок мяса удавалось не всегда, а от капусты и салата только больше в животе урчало.


Несчастный случай отменяется

– А по коридору идет наш Мерс (Мерс – кличка хирурга Артура Ивановича от «Мерседеса», он так на него похож). Широкий шаг и развевающийся халат отождествляют его с божеством ветра… или огня… или еще какой неизвестной стихии.

Валя, операционная сестра, войдя в ординаторскую, пропела сообщение об Артуре исключительно для Женьки, изучающей в зеркальце новую помаду на губах, не оставляющую следов, как говорилось в рекламе. Ольга, врач-хирург тридцати двух лет, не хватающая звезд с неба, листала со скуки журнал. Больше никого не было, можно всласть посплетничать.

– Артур Иванович? Он же отпросился на три дня, – сказала Ольга.

– Не знаю, не знаю. Его спутать с другим мужчиной невозможно, – так же нараспев, ответила Валя.

Женька спешно принялась наводить марафет: бегло осмотрела лицо, взбила густую челку, встала, оправляя халатик, стянутый на талии поясом.

– Не спеши чистить перышки, – промурлыкала Валя, – он не сюда направил стопы, к Старперу.

Старпер – завотделением Георгий Денисович, человек настроения, вредный, деспотичный, с допотопными взглядами. Обновив медперсонал (многих сотрудников отправил на пенсию, но не себя, разумеется), он сменил старых на молодых, которыми легче управлять. Некоторых, как ходят слухи, принял на работу за определенное вознаграждение. Особую лютость проявлял в отношении одежды. Во-первых, он требовал от медперсонала носить белые халаты, давно ставшие неактуальными, считая, что в больнице все должно быть стерильно, следовательно, цвет тоже. На операцию – пожалте, надевайте сине-зеленую униформу, а за стенами операционной – нет, и точка. Во-вторых, он непримирим в отношении коротких халатиков:

– У меня (У меня! Каково?) не подиум, – выступал Старпер перед строем молодых, большей частью длинноногих девушек. – У меня тяжелобольные, прикованные к постелям люди. Ходите тут своими ногами! Руки поднять не можете – белье сверкает. О чем думает больной мужчина, глядя на вашу нижнюю часть? Да, да, о том самом! А ему покой нужен. Удлинить до колен! Нет, ниже колен. Оборку пришейте. Чтобы завтра же…

И так далее. Но сам слюни пускает, видя симпатичные мордашки и кругленькие попки, раскачивающиеся на стройных ножках. Девчонки перед носом Старпера вертели попками больше, чем следует, нахально дразнили и злорадствовали, видя «опьяневшие» глазки. Халатики, конечно, удлинили до колен, зато ушили до последнего предела. Даже при обыкновенных передвижениях по коридорам и палатам казалось, халатики вот-вот треснут, настолько облегали фигурки, – конечно, у тех, кто их имел. Если же учесть, что под белым одеянием, кроме нижнего белья, которое даже плохое зрение улавливало, ничего нет, то с легкостью можно представить парадный портрет Старпера: он замирал на полуслове, охваченный сомнамбулизмом.

– Не торопись убить наповал своего Мерса неотразимостью, время у тебя еще есть. – И Валя сладко потянулась.

– На твоем месте, Женька, я бы ее не слушала, а поторопилась в прямом смысле, – сказала Ольга. – Он мужчина что надо, желающие на него есть.

– Знаете, девчонки, он, конечно, для женщины мечта и богом поцелованный хирург, но я бы с ним в постель не легла, – бестактно затрещала Валя. – Во мне сильны расовые предрассудки.

Женя, поставив руки на талию, развернулась корпусом к Вале – точь-в-точь модель из супермодного журнала, – мягко отпарировала:

– Ты можешь ложиться в чью угодно постель, но в его не попадешь никогда, потому что тебя (она подчеркнула слово «тебя») он сам не пустит, дорогая.

Доля сарказма, доля высокомерия и доля унижающего превосходства больно кольнули Валю. Мда, оскорбленное самолюбие зачастую становится мстительным. У Валентины самое уязвимое место – внешность: маленький рост, пампушка, очкарик, лицо дурнушки. Есть причины сетовать на мать-природу. Неприметную внешность Валя компенсировала умом, знаниями, ироничным взглядом на мир и исполнительностью в работе. Результатов – ноль, желающих связать с ней судьбу пока не нашлось, но Валя надеется. Недостатки свои она знает, в конце концов, не идиотка же, ненавидит их, но Женька так безжалостно рубанула по ним, впору всякую надежду потерять навсегда. И почему красавицы, которым сам бог велел быть снисходительней и добрей к дурнушкам, зачастую такие циничные и жестокие?

Ольга незаметно наблюдала за обеими: нечто тихое и враждебное между девушками, далеко не соперницами, замерло в паузе. Пора их отвлечь:

– Да бросьте, девчонки. Если бы Артур пальцем поманил, я бы босиком побежала. У меня всего-то два мужика и было. И оба дерьмо дерьмом оказались. Один хоть сына сделал, который ему не нужен. Девочки, все мужики – кучи дерьма, надо только кучку найти поменьше, а цвет не играет роли.

Очень удачное нашла Ольга сравнение, потому что Женка прыснула, а Валя пока не отошла от злости, красная, но ничего, отойдет. Ольга продолжила:

– Ну чем плох Артур? Импозантен, талантлив, корректен, спокоен. Где найти подобного? Я лично не встречала. К тому же у него всегда есть деньги. Накропает статейку, а папик из Америки в журналы тискает. И деньги, и имя делает сыну. Мы на шее родителей сидим, а у него своя квартира, шикарный автомобиль… Кстати, о родителях. Я бы сейчас не то что к негру, к чукче в ярангу сбежала, если бы позвал. Представьте, дед встает в пять утра! И начинается. Дверь в сортир – бах, унитаз – дррр, дверь в ванную – бах, краны – бжж! Орет: «Бабетта! Бабетта!» Мать так называет от слова «бабушка». Она: «Дед, я сплю!» Тоже во все горло. Я: «Можно потише?» Дед как не слышит: «Бабетта! Я животных покормлю. Спи, Бабетточка!» Она: «Дед, отстань!» А кошечка – мяу, мяу, а собачка – тяф, тяф. Дед идет через мою комнату коврик на балконе вытрясти. Я: «Пап, у вас свой балкон есть. Дай поспать!» Он: «Где вчера шаталась? Все пьешь? Сопьешься!» Я: «Пап, вчера я не пила». Он – бух, бух – коврик вытряс, назад прошел, орет: «Бабетта, Бабетточка! Вставай, скоро Леке в школу». Она: «Встала уж. Дед, ты животных кормил?» Он: «Да!» Настал утренний моцион Бабетты: дверь в сортир – бах, унитаз – дррр, дверь в ванную – бах, краны – бжжж, а собачка – тяф, тяф, а кошечка – мяу, мяу… Они счастливы, а я злая и готова их убить. И так каждый день. Мне все равно: нанаец, китаец, индеец из джунглей – лишь бы взял. Только чтобы порядочный был, не хамло, не пьяница. Я бы ему райскую жизнь устроила. Где эти чертовы мужики? Столько баб пропадает…

Женька хохочет, Валя улыбается, напряжение снято… вроде бы.

– Жень, Артур Иванович хоть в постели галстук снимает? – спросила Ольга.

– Снимает, – рассмеялась Женя.

– А в постели он как? – понизила голос Ольга.

– Тебе расскажи – отбивать примешься.

– Мне с тобой соперничать глупо, проиграю. Так как?

– Это что-то. Потрясающе заводит. С фантазией…

– Слушай, – перешла на шепот Ольга, – а у него э?.. или э?.. – И изобразила пальцами длину интересующего предмета.

– Э, э, – закивала, смеясь, Женька: мол, с предметом все о’кей.

Обе с удовольствием громко расхохотались. Кроме Вали – настроение у нее испорчено. Кстати, девственницы любят поболтать об интимных подробностях, их завораживают рассказы подруг о сексе, заставляя волноваться и мечтать. Валя не исключение, но на данный момент откровения не вызывали в ней положительных эмоций. Знал бы Мерс, о чем лепечет его любовница в ординаторской. «Посмотрю я на твою мордашку, наша прелесть, когда он тебя бросит, как бросал многих. Уж я-то насмотрелась за три года. Ты, Женечка, не тот капкан, который сцапает африканского льва», – думала она, мстительно прищурившись.


– Можно? – спросил Артур, входя в кабинет к Георгию Денисовичу.

– Артур? Заходи.

Старпер лихорадочно сложил бумаги и бросил в стол, словно то были секретные документы разведуправления. Удивился:

– Ты не уехал?

– Уже приехал. Георгий Денисович, я ведь никогда не обращался к вам с просьбами? – издалека начал Артур.

– Ну? – насторожился тот.

– Мне надо на недельку положить одну знакомую и обследовать ее.

– А в чем дело?

Вкратце Артур обрисовал состояние Даши.

– Так положи ее в травматологию или в терапевтическое, – сказал Старпер. – У нас и мест сейчас нет.

– Во-первых, я хочу, чтобы она была рядом со мной. Во-вторых… Как нет мест? А НЗ?

– Это же палаты для высокопоставленных! Вдруг потребуется срочно оперировать…

– Будем надеяться, что не придется, дай бог здоровья чиновникам и прочим крупным и некрупным птицам. Я вас очень прошу.

Артур ему никогда не отказывает, оперирует блатных без лишних слов. Собственно, что такое блат в наше время? То же, что и в советское, то есть блатные Георгия Денисовича обязательно попадут на стол к Артуру, что доступно не всем желающим.

– Ну, не знаю, не знаю… – проворчал Старпер, отказать Артуру трудно. Хитро взглянув из-под очков, он спросил: – Любовница?

– Нет. Друг.

– Ну да, ну да… – недоверчиво закивал головой тот.

– Кстати, она заместитель главного редактора газеты, может написать статью о нашем центре.

Подействовало.

– Ладно, вези, – с неохотой разрешил патрон.

– Я вам очень признателен и в долгу не останусь. Но у меня еще одна, совсем маленькая просьба…

– Какая? – Лицо Старпера скисло, не любил он бесплатных просьб.

– Не могли бы вы осмотреть ее?

– А ты?

– У вас практический опыт в подобных делах, а у меня…

– «Лев обожал подхалимаж», – процитировал Георгий Денисович баснописца. – Все же почему не ты?

– Просто меня сомнения берут. У нее черепно-мозговая травма, если вы подтвердите мои предположения, я буду доволен собой. А пока немного сомневаюсь.

– А, я для тебя – путь к самоутверждению?

– Вроде того, – рассмеялся Артур.

– Ну, добро, добро, – кивал по-барски Старпер, свыкнувшись с невозможностью отказа.

На лестнице Артура перехватила Женя:

– Ты не уехал?

– Управился за сутки.

– Какие планы?

– Срочно сажусь за работу. Патрон требует в ближайшие дни предоставить текст диссертации, лютует. Так что…

– Ясно. Придется сесть на пост, – вздохнула с кокетливым огорчением она.

– К сожалению. Извини, спешу.

На том и расстались.


Нечаянная встреча

Но Париж – это не только аристократические салоны. Париж – это запутанные улочки, нищета, помои на голову, бандитские разборки и грабежи. Ночью в Париже одной рукой держи кошелек, другой шпагу, а головой верти на триста шестьдесят градусов, ибо казалось, что ножи летали сами собой и «случайно» могли угодить в спину. Абраму приходилось упражняться в фехтовании, он должен был уметь защитить себя, ведь французы прекрасно фехтовали, владели гардами и кинжалами. Несмотря на все трудности из-за безденежья, учился он рьяно, добиваясь успехов.

Однажды поздним летним вечером Абрам нес из кабачка вареные бобы домой – ужин и завтрак в единой таре. На одной из улиц он замедлил шаг. Трое, явно разбойников, скрестили шпаги с человеком, одетым в дорогой камзол. Поскольку фонарь не был разбит и достаточно освещал драку, Абрам не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться зрелищем, тем более что «камзол» дрался как зверь и без правил. Собственно, какие правила, когда трое против одного? Неожиданно один из бандитов попятился задом и столкнулся с Абрамом. Это ерунда, но! Горшок выскользнул из рук и разбился о камни мостовой. Разъяренный Абрам схватил негодяя сзади и взревел, произнеся по-русски:

– Ты мне заплатишь, скотина, за ужин!

Вдруг «камзол», парируя удары шпагой, выкрикнул тоже по-русски:

– Русский?!!

– Русский, – ответил Абрам, отомстив кулаком злодею.

Тут уж русский русскому на чужбине помочь просто обязан. Абрам обнажил шпагу и стал рядом с «камзолом». Пять минут – и мерзавцы разбежались, ибо двое – не один. Со смехом и свистом провожали разбойников победители. Присмотревшись к Абраму, «камзол» воскликнул:

– Ибрагим?! Арап царя Петра?!

– Вроде он, – ответил удивленно Абрам, ведь мусульманское имя он почти забыл.

– А я Ефимка! Не припомнил? Турция… Племянник Рагузинского, которого дядя в Азов отправил, а вас сухим путем. Потом в Москве виделись…

Тут только разглядел Абрам знакомые черты. Радости, счастью не было предела, они обнялись, расцеловались троекратно.

– Я бы тебя ни за что не признал, – сознался Абрам. – Ты-то как меня узнал?

– Да кто ж может в Париже разгуливать по ночам с черным ликом и по-русски ругаться? Арапы здесь в лакеях ходят, а не в драки ввязываются. Да и справлялся я о тебе, узнал, что ты на обучении в Париже. Эх, Ибрагимка!.. Несказанно рад я. А помнишь, как в Турции мы шалили, а дядя нас поругивал? Чего приуныл?

– Ужина жаль. Экие мерзавцы! Чего они от тебя хотели?

– Известно чего – кошелек им подай. А ты не горюй, идем, угощу тебя на славу. Я, брат, теперь в долгу перед тобой, ты мне жизнь спас.

– Да не стоит…

– Нет, нет, пойдем, только заведение подскажи приличное, а то я недавно в Париже, мало чего знаю. Эх-ма! Надо же! Ночью! В Париже! Ибрагим!..

Вскоре Абрам поглощал великолепно зажаренную баранину с фасолью, запивая превосходным вином. Ефим Рагузинский больше смотрел за другом, нежели ел. На столе появилась запеченная рыба, жареные каштаны, грибы в соусе. Роскошный пир!

– Ты как очутился здесь? По торговому делу? – поинтересовался наконец Абрам.

– Что ты! С дядей я приехал. Пожалован он в графы и послан государем послом в Париж. Я к делу государственных сношений присматриваюсь, однако намерение имею поучиться здесь военному искусству.

– А с графом Рагузинским увидеться возможно?

– Конечно. Завтра и приходи. Он рад будет…

* * *

Уговорить Дашку лечь на обследование… да легче препарировать двадцать трупов за день! Поджав под себя ноги и закутавшись в халат, она сидела в углу на диване и упрямо говорила «нет», опустив голову, не глядя на Артура. Мало того, хлюпала носом. Панический страх перед больницей после недавнего в ней пребывания можно понять, но время… Артур вырвался на какой-то час и наткнулся на непробиваемую стену. В конце концов перестал тратить время на бессмысленные уговоры, подождал, когда она успокоится. Успокоилась. Без лишних слов быстро подхватил Дашу на руки и понес к выходу.

– Ты что делаешь? – испугалась она.

– Несу тебя в машину. Извини, у меня больше нет времени убеждать в том, что и так ясно.

– Ты с ума сошел? Я… я не одета… – растерялась Даша.

– Одевайся. Четыре минуты у тебя есть. Учти, через четыре минуты отнесу как есть. Поняла?

– Ненормальный. Да отпусти! Я оденусь.

– Четыре минуты, – напомнил он.

Оделась за пять. Артур подумал, что Дашку можно поместить в Книгу рекордов Гиннесса, быстрее ни одна представительница женского пола не оденется.

Оглядев палату, в которой ей предстояло пожить, Даша сказала одно слово: «Ого!» Удобная кровать, ковер на полу, шторы, даже настольная лампа, маленький холодильник и телевизор. Небо и земля в сравнении с палатами в маленькой больнице родного города.

Старпер чувствовал время, четыре палаты переделал в гостиничные номера, где отлеживались до и после операций важные городские шишки, а последнее время и шишкари из городов области, разумеется, их родственники тоже. Что это дает – вопрос излишний. Деньги! Деньги на новое оборудование, на зарплаты медперсоналу, на лекарства, возможность достать продукты по дешевке. Короче, Старперу непосредственно хирургией заниматься некогда, в нем проснулась хозяйственная жилка, повлекшая бурную деятельность. В условиях «постоянных временных трудностей» экономической неразберихи Георгий Денисович умудрялся держаться на уровне благополучия, хотя с каждым месяцем делать это становилось сложнее. Бегая по инстанциям, он повторял одну фразу с настойчивостью гипнотизера, глядя преданно в глаза чиновникам:

– Голодный хирург – убийца.

Но чиновники раса особенная, их интересуют хирурги, их материальное положение и новшества оборудования только при одних обстоятельствах, весьма прозаических – когда предстоит лечь на стол лично. Тут-то и «доил» их Георгий Денисович самым бессовестным образом. О нем ходит анекдот: ложится Старпер спать и обращается к богу: «Господи, пошли первым работникам администрации и близкому окружению губернатора хоть какое-нибудь заболевание, ну хоть воспаление аппендикса. Я приму их как в пятизвездочном отеле на Майами. Ну что тебе стоит, Господи? Помоги рабу твоему, Георгию».

Шутки шутками, однако добивался он многого. Большая часть палат в больнице вообще для так называемых платников и, надо признать, приносит доход. Сюда рвутся из всей области. Георгий Денисович привлек спонсоров, оплативших ремонт и предметы интерьера, провел канализацию в те четыре палаты НЗ, соорудив удобства под боком: туалет и душ. Другая, значительно меньшая половина отделения, для остальных, простых смертных, безденежных. Там обычная унылая атмосфера медицинского учреждения. В общем, Старпер не во всем являлся старпером, кое в чем он передовой господин.

Артур и Георгий Денисович к Даше нагрянули в конце дня. Патрон (Артур не называл его Старпером даже за глаза, боясь, что однажды вылетит кличка при нем же) рассыпался в любезностях и комплиментах по поводу глаз и волос пациентки. Осмотрев рану на голове, он с улыбкой добряка дядюшки спросил:

– И кто нас стукнул по головке?

– Никто. Я упала.

– Со второго этажа? – пошутил Георгий Денисович.

– Нет, просто упала неудачно. Но я ничего не помню.

– Очень интересно. Что еще?

Артур смотрел в окно, стоя к ним спиной, не преминул подсказать:

– Посмотрите левый бок.

– Там все в порядке, – возразила Даша.

– Ну, ну… Не будем упрямиться. Показывайте, – все с той же улыбкой сказал Георгий Денисович.

Даша без особой охоты отбросила одеяло, подняла ночную сорочку. Пока Георгий Денисович отдирал пластыри, она ругала себя за слабость: подчинилась Артуру, теперь ее щупает совершенно незнакомый мужик… Какая мерзкая штука – больница! «Незнакомый мужик» расспрашивал: как, при каких обстоятельствах получила «милая русалка» подобное ранение. Немигающий взгляд и застывшая дурацкая улыбка Дашу смущали, она путалась, словно врала, и злилась на Артура все больше.

– Артур Иванович, – Георгий Денисович повернулся корпусом к нему, – ваше мнение?

– А я не видел, она не дается, – не оборачиваясь, ответил Артур.

– А, ну тогда взгляните…

– Зачем? – Даша поспешно прикрылась одеялом. – Что там смотреть, когда все зажило, не понимаю?..

– Милая наша русалка, – вкрадчиво сказал Георгий Денисович, при этом сладко улыбаясь, – мы же не гинекологи, посмотрим всего лишь бедро, а не гениталии. Не смущайтесь. Артур Иванович у нас ведущий специалист, а вы не доверяете. Нехорошо.

Артур, не обращая внимания на молнии из глаз Дашки, внутренне посмеиваясь над ее грозным видом, подсел к ним и, переговариваясь с патроном непонятными фразами с отдельными междометиями, осмотрел бедро. Распрощавшись с очаровательной пациенткой, Георгий Денисович шел с ним прогулочным шагом по длинному коридору:

– Рана на голове нанесена тупым предметом. Твоей русалке повезло, что не проломили череп. Упасть и удариться, чтобы таким образом получить данное ранение, она не могла никак.

– Значит, удар нанесен чьей-то рукой? – уточнил Артур.

– Именно. Я много встречал подобных ран, полученных человеком еще в юности, могу кое-что определить. Далее. Резаная рана. Осколок при подобном ранении должен быть очень тонким, длинным, крепким, не говоря о его заточенности. Для обычного стекла это слишком. Наткнувшись на кость, он не соскользнул бы, а сломался. Ведь с какой силой он вошел в бедро, если, наткнувшись на кость, соскользнул и проделал сквозное отверстие! Итак, получился свободный выход, аккуратный… и ширина раны от стекла должна быть другая, шире…

– Вы думаете, на нее напали и нанесли удар ножом?

– Черт его знает, чем нанесли, но чем-то вроде ножа.

– А как быть с провалом в памяти, глубокой депрессией?

– Сделай полное обследование, там видно будет. Не забудь энцефалограмму, покажешь невропатологу… Рентген… Кардиограмму… Анализы, они покажут многое. Но в принципе считаю, она в норме, нужно всего лишь время, забота, внимание, покой. А память… Захочет – вернется, не захочет – нет. Мозг – не женщина, отдаваться нам не имеет желания.

«Рассуждает, как шаман: «захочет – не захочет», – досадливо думал Артур, возвращаясь к Даше. Вывод Старпера, которому в юности пришлось совмещать несколько должностей, включая и патологоанатома, когда он работал в захолустье, заинтриговал. Теперь Артур убежден: не проводка подвела. Так что же там произошло? Возможно, Даша знает, но она ничего не помнит. А это важно – вспомнить, ведь Гарелин обязательно вернется в город, будет искать их.

– Я долго здесь буду? – встретила она Артура недоброжелательно.

– Дня три-четыре, пока не проведу обследование.

– Послушай, я прекрасно себя чувствую. Не хочу здесь лежать и не буду. Оставь меня в покое, справлюсь сама.

– Оставляю. Знаешь, я, пожалуй, заберу твои вещи из шкафа, а то сбежишь ненароком. Халат буду выдавать по мере надобности, ходить тебе некуда, а еду принесут, я распоряжусь. Смотри телевизор.

– Я что, в тюрьму попала?

– Нет, дорогая, всего-навсего в клинику, хорошую клинику.

Прихватив вещи, он открыл двери, собираясь действительно уйти, но его остановил жалобный голос Дашки:

– Артур, подожди. (Обернулся.) Не уходи, пожалуйста… Я боюсь.

Женская логика – явление изумительное, держит в состоянии неожиданности. Непредсказуемость – милая черта при условии, если женщина нравится. Только что выгоняла тоном и поведением, вдруг просит остаться. Артур присел на кровать:

– Чего ты боишься?

– Боюсь, и все. Оставаться здесь боюсь. А вдруг придут те?

– Они не придут.

– Все равно. Дай руку.

Белые и темные пальцы переплелись. Некоторое время Даша рассматривала их, давным-давно она часто так делала, потом повернулась спиной к телевизору, а ладонь Артура положила себе под щеку. Он просидел в неудобной позе, опершись на локоть, полулежа, пока Даша не заснула. Высвободив занемевшую руку, отключил телевизор и свет, тихонько вышел. Вещи унес с собой.

– А где цветы? – спросила утром следующего дня Валентина Женьку.

– Какие цветы? – Женя приподняла одну бровь, ох, и здорово у нее это получается.

– Сегодня Мерс выходил из джипа во-от с таким, – она очертила руками круг в воздухе, – букетищем. Думала, тебе несет…

Валя закусила губу, увидев недоуменное лицо Женьки. Ясно, букет к ней не попал. Но если совсем честно, то Валя знает местонахождение букетика.

– Во-первых, не такой, – поспешила успокоить Женьку Ольга, ибо знала на собственном опыте, чем кончаются подношения букетов посторонним женщинам. – Меньше. Вечно, Валентина, ты преувеличиваешь. Букет стоит в палате НЗ у новой больной. Артур Иванович зашел с букетом и сразу же вышел без него. Кстати, к этой больной только что приходили кровь брать. Кто она, Жень?

– Откуда я знаю, – пожала та плечами с видимым безразличием. – Какая-нибудь шишка на ровном месте. В НЗ лежат только такие.

Валентина усмешку спрятала за наклоном головы вниз. Ага, лежат в НЗ только шишки. Но Мерс никому не приносил цветов, не уносил вещички из палаты, как дворецкий. Да, близок час Женькиного заката, близок. Что ж, бросают и красавиц. Ничего, Женечке полезно приобрести опыт брошенки, возможно, спеси поубавится. Надо будет сходить посмотреть на новенькую. Мерс и букет – понятия несовместимые, но чего только не случается, оказывается!..

Ее тронула за рукав Ольга. Тьфу ты, размечталась! Работать ведь надо. Кстати, с Артуром Ивановичем, волшебником Артуром, почти с богом.


После сна Даша сладко потянулась…

Выспалась она впервые за много-много дней. Села, протирая глаза… На столе стояли фрукты и букет. В цветах белел лист бумаги. Даша развернула его и прочла:

«Доброе утро».

Даша улыбнулась: Артур. Конечно, он.

* * *

Выходной используют по назначению далеко не все российские граждане, Артур не исключение. В выходной он набирал на компьютере текст докторской, работа шла со скрипом, можно сказать, вовсе не шла. Он бросил насиловать мозги, принял душ и растянулся перед теликом, потягивая ледяное пиво. Чертова жара покоя не дает.

К Даше поедет вечером. Конечно, через три дня, как обещал ей, он ее из больницы не забрал: обследование есть обследование, на это уйдет недели полторы, а то и больше. Она свыклась с положением арестантки, не ворчит, не просится на свободу, а искренне радуется появлениям Артура.

Звонят. Кого это черт принес? Артур нехотя встал, а, открыв дверь, одновременно открыл рот. Прижавшееся тело в ореоле терпких духов все же догадался слегка обнять, но без обычных конвульсивных сжатий. Жаркий поцелуй Женьки! Все ясно: берет она его по-крупному, что имело большое расхождение с планами Артура. Обычно, дойдя до определенного пика отношений, когда девушка переставала волновать, она полностью испарялась из внутреннего мира Артура. Он мог с ней встречаться на работе, танцевать на вечеринках, болтать ни о чем, но, став посторонней, эмоций она не вызывала, раздражения тоже. Женщины удивительно чувствительны и в своем большинстве не позволяют ронять реноме унизительной назойливостью, попросту отходят в сторону, уступая место другой. И это правильно, в конце концов, люди, не связанные кандалами брака, имеют право на свободный выбор. Женька явно другого сорта. Не замечать остывшего Артура способна только дура, она не дура, значит, девушка с претензиями на кандалы, то есть хочет замуж, и хочет замуж за него.

– Не соскучился? – спросила она с обворожительной улыбкой, ох, не миновать сцен, выяснения отношений и черт знает каких сюрпризов с осложнениями.

– Пашу как вол, не до скуки, – улизнул от ответа он. – Проходи и отдыхай, а мне надо договорить по телефону. Черт, отключились…

Разумеется, никто не отключался. Артур прибегнул к надежному способу изгнания из своего бунгало бывшей (уже точно бывшей, вне всякого сомнения) возлюбленной. Набрал номер родителей, умоляя бога и черта, чтобы Ивашка оказался дома.

– Артур, это свинство, – поднял трубку отец и с удовольствием принялся отчитывать: – Мать волнуется, я тоже. Хорош, не соизволил позвонить за две недели, будто на другом континенте находишься!

– Папа, я все понял, теперь дай мне Ивана.

– Сейчас позову, мерзавец.

«Мерзавцами» Иван Иванович называет всех неслухов, произносит слово беззлобно, скорее шутливо, а потому необидно.

– Чем обязан? – спросил Иван.

Настал час не однажды исполняемого спектакля по одному и тому же сценарию. Артур переменил тон на строгий, отеческий:

– Ваня, я выслушал отца и, должен сказать, весьма огорчен.

– Чего-чего? – не въехал братец с первой фразы, не сообразительный.

– Я не против, чтобы ты пожил у меня некоторое время, остынешь, немного пораскинешь мозгами над своими поступками, только постарайся не травмировать родителей, когда уйдешь от них.

– Я – травмировать? Ты в уме? – возмутился Иван. – Когда это я их… Постой, постой… Ты сказал – пожить у тебя?

– Да, да, да! – рявкнул Артур.

– Понял. Ты опять хочешь отделаться от девушки, и она сейчас у тебя.

– Хорошо, что ты без меня догадался, – несколько язвительно сказал Артур. – Учти, последний раз иду у тебя на поводу.

– Про последний раз слышу двадцать пятый раз.

– Сколько?! Неделю-две?! А, даже три… Ну… куда ж тебя деть…

– Понял. Если спросят, я поселился у тебя навечно.

– Прямо сейчас? Что, сию минуту? Ну, хорошо, приезжай сейчас, черт с тобой, – «огорчился» Артур, кстати, очень искусно.

– Это с тобой черт! – злился Иван. – Мне в самом деле нужно ехать?

– В самом деле, и это очень важно.

– Спятил? Могу я иметь личную жизнь?

– Можешь. Вань, вопрос слишком серьезный, я не могу обсуждать его по телефону, ты даже не представляешь, насколько серьезный, поэтому разговаривать будем, когда приедешь.

– Как ты мне надоел!

– Ладно, жду.

– Я приеду и задушу тебя, – недовольно проворчал Иван.

Артур, положив телефон, тер подбородок и усы, ну очень тяжело вздыхая.

– Проблемы? – спросила Женька, внимательно слушавшая разговор с искусственно-безразличным видом.

– Да, – словно очнулся он. – С братом. Отцы и дети – проблема вечная. На время его размолвок с родителями я становлюсь надзирателем и осваиваю профессию воспитателя. Такие дела. Сейчас приедет.

– Не буду мешать, – огорченно сказала Женя и встала.

Совесть Артура вступила с ним в конфликт: мелкий пакостник, лгун, негодяй – будто ругала совестливая совесть – как говорится, поматросил и бросил девушку, стоило только появиться… Эх, совесть! Но не ей же предстоит остаток лет провести с Женькой!

– Посиди немного, скрась мое одиночество. Кофе хочешь? – предложил он ей, все же чувствуя неловкость.

– Пожалуй…

Когда появится двадцатишестилетний мужчина, не инфантильное нечто, требующее надзора старшего брата, а взрослый, на первый взгляд умный, здоровый мужик, Женька наверняка догадается о многом. Что ж, все равно придется объясняться, ставить перед фактом разрыва. Просто он хочет отстранить Евгению с наименьшими потерями нервных клеток – ее и своих. Они отлично проводили время, Артур ничего не обещал (не идиот же) – какие претензии могут быть? Он надеется, красивая, умная, практичная Женька найдет более достойный предмет для обожания, а ему скажет с виноватой дрожью в голосе: «Прости и прощай». Короче, сделает вид, что сама решила порвать с Артуром. Естественно, он ее простит. Такова сверхзадача.

Пока Артур на кухне варил кофе, Женя лихорадочно искала причины его внезапного охлаждения. Каким-то образом эти причины связаны с пациенткой из НЗ, которая лежит уже несколько дней, а какая операция и когда ей предстоит, никто не знает. Идет обследование, и все. Тайны мадридского двора! А вчера Валюшка-змеюшка растрещалась о пациентке, словно познакомилась со знаменитостью:

– Она милая, обаятельная. Мерс попросил проколоть ее, у меня же рука легкая, это все говорят. Старпер ее навещает, представьте: даже коробку конфет принес, это жмот-то наш! С Мерсом ее связывает многолетняя дружба…

– Красивая? – поинтересовалась Ольга, искоса изучая Женьку.

– Красота – понятие растяжимое, – уклончиво ответила Валя. – Мне лично она понравилась.

– Ну, у тебя специфический вкус, – вставила Женька, рассматривая журнал.

– Да, сейчас иду к ней на очередные уколы, – якобы не заметила колкости Валя. – Пошли со мной? Сами посмотрите на нее.

Женя сначала отказывалась под предлогом, что дама из НЗ ее не интересует, однако уговорить себя позволила, нехотя, с недовольной миной последовала за девчонками. На самом деле внешние проявления Женьки были показухой. Самое большое зло на свете – некрасивые женщины. Евгении хотелось стукнуть Валюшку, чтобы ротик закрыла навсегда, ведь весь треск о пациентке выдавался для нее, Женьки. Внутреннее бабье чутье толкало в палату взглянуть на ту, которая пользуется повышенным вниманием Артура. После поездки к друзьям он стал неузнаваемым, будто настоящего Артура подменили, будто ничего между ними не было. Да и была ли поездка – Женька сильно сомневалась. В течение трех дней Артура видели по утрам с цветами, которые исчезали в стенах клиники, не попадая к Женьке. На виду у всех разгорался их роман, теперь на виду он рушится. Унизительно!

Первое, что хлестнуло и обожгло в НЗ, – букет на столе. Не свадебно-торжественный, а простые цветы из палисадников у частных домов. Букет, казалось, спрыгнул со старинной картины фламандского живописца. Женя задохнулась: на подоконнике красовалось еще два букета, менее свежих и не похожих на первый. Она осталась у порога, мысленно приказывая Валентине отойти в сторону (та спиной загораживала пациентку). Но вот Валентина повернулась наполнить шприц, и Женька увидела… ничего стоящего не увидела. Так, серая мышка с серыми глазами и серыми волосами. Моль – вот подходящее определение. И Артур увлекся молью? Никогда не поверит. Девчонки догнали Женьку в коридоре, Ольга довольно бестактно спросила:

– Ну как она тебе?

– Никак, – пожала плечами Женя, мол, о чем тут говорить.

– Ты не права, – с наивно-правдивым выражением начала Валюшка, дрянь. – Даша очень привлекательная женщина. А голосок какой нежный? Просто как…

– …колокольчик, – подсказала с сарказмом Женя. – Или ручеек.

– А чего ты ерничаешь? – изумилась «ничего не понимающая» Валя. – Я стараюсь честно смотреть на вещи. С Дашей приятно общаться, она не высокомерная (это булыжник в огород Женьки, дескать, а ты высокомерная), много знает… А глаза какие – чудо! Огромные, серые, ясные.

– И конопатая, – дополнила Женя, посмотрев на Валю сверху вниз с тем самым выражением превосходства, от которого подружка столбенеет.

– Зато в цветах! – прорвало Валентину. – И каждый день!

Женька добавила к высокомерию ядовитую улыбку Кобры Кобрянской и хотела сказать… Впрочем, завистливая и закомплексованная Валька и без того страдает: у мамаши-природы не хватило материала, когда она делала это недоразумение в очках. У таких, как Валюшка, красотки типа Женьки вызывают каждодневный стресс. Да она жалости достойна, сочувствия. Ольга попыталась разрядить обстановку:

– Бросьте, девчонки. Мой дедулька своей Бабетточке тоже цветочки носит, небось делает налет на клумбы в соседних дворах, он у нас жмот, копейки не потратит на такую ерунду. (Женя отвернулась; еще одна кретинка, обязательно о цветочках надо говорить!) Вчера я ему: «Пап, у меня выходной в воскресенье, я хочу с друзьями посидеть. Вы бы с Бабетточкой часика два-три поиграли в лото у соседей?» Так он так наехал на меня… «Что?! – раскричался. – Никуда не пойду. Из собственного дома просят… Мать, слышишь? Это наша дочь!» Ужас.

Точно: ужас. Валентина и Евгения грозно шагали по коридору, нахмурившись и не разговаривая, не реагируя на рассказ Ольги. Значит, конец миру.

На следующий день Женя «почистила перышки» и прямиком направилась к Артуру. Поход практически ничего не дал, кроме того, что постели Артур избежал, нашел объективные причины. Пила она кофе до появления Ивана, а увидев того, многое поняла, но до конца верить в разрыв отказывалась. Артур может поступать по-свински с кем угодно, только не с ней. Сидя в такси, оплаченном Артуром, Евгения обдумывала дальнейшие свои действия.


– Какого черта? – накинулся на Артура Иван после ухода длинноногой красавицы. – Ты меня используешь! Как будто я твоя собственность!

– Клянусь, это последний раз.

– Ха! Ха! Ха! – саркастически произнес каждое «ха» в отдельности Иван. – Никакой жизни от тебя. Свои проблемы решаешь за мой счет, выставляешь меня монстром перед посторонними. Надоело.

– Сначала выслушай, черт тебя дери!

Паспорт Гарелина, водительские права Цинцаля и пистолет легли перед Иваном на стол. Он слушал Артура молча, иногда пожимая недоверчиво плечами, иногда вставлял междометия, присматривался к брату с прищуром, словно сомневался в правдивости рассказа. Но вот Артур закончил.

– Так твоя Даша совсем ничего не помнит о пожаре? – спросил Иван через длинную паузу, вертя пистолет Гарелина.

– Совсем. Но! Ее ударили по голове, рана на бедре похожа на ножевую, а из горящего дома вытащили Дашку без сознания уже с этими ранениями. Дом был закрыт, следовательно, что-то произошло внутри дома.

– Послушай, а не мог Игорь учинить скандал, он же человек необузданный, мог натворить в доме массу безобразий. Например, пырнуть жену ножом, огреть тещу по голове?.. Чего по пьяни не бывает… Кстати, Игорь – большой любитель выпить, я так понял по твоим описаниям.

– Не думаю. Он сроду на Дашку руку не поднимал. Попробовал бы только… А как ты объяснишь нападение на нас на дороге? Происшествия в больнице? Случайностью? Нет логики, друг мой. Вон прописка в паспорте – факт.

– Мда… Надо бы Дашу заставить вспомнить… Не сразу же ее стукнули, должна же она хоть что-то знать? Вы же врачи, сделайте что-нибудь.

– Умные вы все. Ты попутал врача с господом богом.

– А гипноз? Или это только сказки о великой силе гипноза?

– Почему сказки? – пожал Артур плечами и вдруг оживился: – Слушай, а я не додумался до гипноза. Можно попробовать.

– Эх ты, знаменитый хирург! Телик чаще смотри, приобретешь жизненный опыт. Сейчас кино дает рецепты на все случаи жизни.

– Я на тебя надеюсь. Поможешь?

– Тоже попробую.

– Елки-палки, попробует он! Да это твоя работа! Ты же следователь прокуратуры! Звучит угрожающе и обнадеживающе.

– Ну, даешь, братец! – рассмеялся Иван. – Да ты у меня совсем того… Попутал, брат, сыщика со следователем, очень распространенное заблуждение. Так вот, скажу по секрету, следователь – самая паразитическая профессия. Это сыщики делают грязную работу: ловят, выслеживают, внедряются и так далее, а мы, следователи, сидим в кабинетах и копаемся в бумажках. Понял?

– Понял, вы – трутни. Тогда найди сыщика.

– Не огорчайся. Как-нибудь не дам любимого брата прихлопнуть. Документы этих психов я возьму с собой.

– Слушай, может, нам заявление написать? В милицию или куда там?

– Ситуация обломная. Если бы это случилось у нас в городе, я бы так и посоветовал сделать, но… Что ты будешь писать в заявлении? Рассказ твой выглядит неправдоподобно. Пистолет и паспорт – все твои улики. Мало. Пистолет явно контрабандный, не зарегистрированный. Никто не кинется проверять твои показания за сотни километров, в другой области и порядки другие. Что вам сказали? Проводка? Несчастный случай? Уголовного дела не заведено. Вопрос исчерпан. Нападение на дороге? Кто докажет?..

– Есть след от пули, когда в нас стреляли…

– Ничего не понял! – вздохнул Иван. – Не хочешь, чтобы это дело кануло, никуда не обращайся. Пока так. Я постараюсь узнать все возможное о Гарелине сначала здесь, пошлю в город матери Даши своего парня, а там посмотрим. Ну, бывай, засиделся я.

У порога Иван задержался, мялся, не решаясь спросить.

– Тебя что-то смущает? – поинтересовался Артур. – Давай выкладывай.

– Да так… Она хоть стоит того? – И уставился на брата, улыбаясь.

– Ты пользуешься расхожими фразами…

– А у меня запас слов и фраз небольшой, я не интеллектуал, – развел руками Иван. – Так стоит или нет?

– Мама стоила?

– Что за вопрос?

– Ты и ответил.

– Ладно, посмотрим. С бабами своими разбирайся сам, Казанова, я тебе больше не помощник. И вот еще что. Не говори никому из ее знакомых, где она сейчас находится. Запомни: никому, даже близким-близким друзьям. Береженого бог бережет. – Спускаясь по лестнице, Иван крикнул: – А насчет любимого брата я соврал, ты не любимый, ты… надоедливый и доставучий.


Попрошайка

И точно, Рагузинский-старший обрадовался приходу арапа, углубился в воспоминания, Абрам же выжидал удобного случая, чтобы начать клянчить денег. Просить не зазорно, был бы тот, кто даст. Рагузинский, привыкший считать копейку, претерпевший множество опасностей на торгово-купеческом поприще, недовольно морщился, слушая слезливые речи арапа:

– На плечах ни кафтана, ни рубахи, почитай, нет, мастера учат в долг. Сапоги прохудились, вскорости выйти не в чем будет. Задолжал за квартиру…

Граф кисло поинтересовался:

– Отчего ж государю не отпишешь?

– Царь наш всех в равные денежные субсидии ставит, в том он прав. Однако многим из дому присылают денег, мне же надеяться не на кого, разве что на милость вашу. Оттого нижайше прошу оказать посильную помощь презренному рабу вашему.

Рагузинский, начавший стареть и раздобревший в ширину, слушал еще долго жалобные речи, не решаясь опустошить кошелек. Но, подумав, как будет доволен Петр тем, что облагодетельствовал его фаворита, наконец сказал:

– Я прикажу выдать тебе новое платье и две смены белья. Ну и денег дам… немного! А ты с усердием изучай науку…

И пошло-поехало: наставления, советы… К бесплатным наставлениям Абрам привык еще в России, а посему только кивал согласно, в уме прикидывая, кому первому отдаст долги.

– Бедствуешь? – спросил с сочувствием Рагузинский-младший.

– Сильно, – откровенно признался Абрам.

– А ты запишись в армию короля, нынче идет набор для войны с Испанией. Да и полезно тебе будет воочию увидеть хитрости и промахи в фортификации. Я поговорю с дядей, он составит тебе протекцию, хочешь?

– В армию? – задумался Абрам. – Что ж, это мысль… А протекцию мне уж составили: государь наш.

Он еще не раз клянчил деньги у графа, прежде чем поступил на службу в королевскую армию.

* * *

Часа три Артур провел у Дашки, вернулся домой, затем вновь засел за компьютер, сосредоточился… и работа двинулась веселее. Нет, просто здорово пошла. Около одиннадцати закурлыкал телефон. Вот это уже ни к чему. Тут медицинская муза посетила, а ты все бросай и тащись к телефону! Важные мысли разбредутся – ищи их потом, сколько раз так было! Он намеренно не взял трубку к компьютеру, чтобы не отвлекаться ни на какие звонки. Артур упорно сидел перед монитором, телефон упорно и настойчиво курлыкал, словно звонивший знал, что хозяин дома. Пришлось поднять трубку…

– Ты? Наконец-то! Артур, что с Дашкой и Игорем? Где они?

Контральто. Маринка. Подруга Дашки с детства, заклятая подружка Артура. Слышит ли ее голос, видит ли воочию… короче, терпеть ее не может. Не выносит. Не переваривает. Холеная, сытая, теперь-то уж точно – образцово-показательная женщина с веслом и бескомплексная Маринка на проводе. По трепетному контральто ему стало ясно: оне-с волнуются. Работает она в паршивенькой газете вместе с Дашкой, которая по доброте душевной составила подруге протекцию. Впрочем, Мариночка и без посредников умеет достигнуть цели, причем не гнушаясь средствами. Эта дама исключительно на все способна.

– Кирилл сказал, что ты… – продолжила она, ведь Артур молчал, как покойник, но Мариночка к подобному отношению привыкла и почти не замечала хамства. – Ты собирался поехать за Дашей… Почему только за ней? Что с Игорем и Ником? Я несколько дней кряду звоню тебе, езжу к ним домой… Сегодня соседка невообразимую чушь несла, я ничего не поняла… Ты можешь толком объяснить?

– Толком – нет, – соизволил сказать он, взяв яблоко из вазы.

– Хорошо… – выдавила она через паузу. – Ответь хоть что-нибудь… Ты ездил?

– Угу.

– Дашку привез?

– Угу.

– А Игорь и Никита где?

– Погибли во время пожара.

Пауза. Долго. Артур ел яблоко.

– Не может быть… Нет… не может… Что ты несешь?

– Но это так. Игорь, Никита и мать Даши сгорели.

– Что ты сказал? Сгорели?.. Значит, соседка сказала мне правду?..

Контральто плавно переходило в драматическое сопрано. Артур живо представил Марину в образе кающейся Магдалины, закатившей глаза к небу и сложившей руки на пышной груди… Чуть не расхохотался. Грешен, не умеет прощать.

– Я не верю… Ты специально это говоришь, хочешь сделать мне больно?

Сопрано зарыдало. Истерики истерички – страшно скучное дело…

– Где сейчас Даша? – требовательно спросило сопрано.

– Она никого не хочет видеть.

– Кроме тебя? – ехидно (даже по телефону слышались ехидные нотки) заключило сопрано, поднимаясь до высоты колоратуры, то есть до визга.

– Кроме меня, – ответил спокойно Артур.

– Значит, она у тебя!

Ого! Упрек и осуждение прозвучали из уст «благонравной пуританки». Он хохотнул:

– Нет. Можешь приехать и проверить, так и быть, пущу.

– Как ты можешь?! – прорвало Марину. – Почему ты смеешься? Обрадовался, что твоя Дашка стала свободной? Я знаю тебя… Ты очень мстительный…

– Дура, – без выражения сказал Артур и отключил телефон.

Чего с халдой разговаривать? Тем не менее, если откровенно, внутри его потряхивало. Артур злился на себя за то, что никак не может освободиться от ее разрушительного воздействия. От нее исходит негативная энергия, которая передается даже по телефону. Все, КПД утрачен, медицинская муза улетела. Осталась одна Марина, черт бы ее взял. Хотя оне-с тоже сейчас вряд ли в состоянии покоя. Мысль утешала. Впрочем, много чести тратиться на Мариночку. Взяв журналы (все равно работа теперь не склеится), Артур завалился на диван, врубил ящик.

Одну за другой Марина выкуривала сигареты, сидя на кухне и обливаясь слезами. Дочь Элечка спала, старший сын Эдик, ровесник Никиты, провел день целый у видеомагнитофона – Кирилл купил сыну все фильмы о Робокопе, теперь мальчика ни на улицу выгнать, ни в постель уложить. Глава семейства на банкете по случаю дня рождения общей знакомой, вернется за полночь. Сославшись на недомогание, Марина осталась дома. Это было почти правдой – чувствовала она себя неважно. Соседка Дашки огорошила, Марина места себе не находила, корчить на заурядном сабантуе беззаботную и счастливую женщину она не в состоянии. Да и пьянки надоели до смерти. То к тому едут, то к этому, то к ним толпа нагрянет… бесконечные праздники, выпивки в жутких количествах. Кстати, о выпивке… Так тошно…

Рюмка для вина наполнилась водкой под завязку. Марина опрокинула ее в рот и двумя глотками проглотила водочку, выдохнула через рот остаток воздуха, вдохнула и замерла…

Глупо было верить почти выжившей из ума старухе, но душа дребезжала, сжималась, стиснутая страхами. Выпроводив мужа, Марина поставила перед собой телефон, не решаясь позвонить Артуру. Просидела так несколько часов. Кончились сигареты, а дома табачных запасов нет – Кирилл не курит. Сбегала к ближайшему киоску, проветрилась и немного набралась смелости. Взявшись за телефон, Марина все же рассчитывала на обнадеживающие вести.

«Погибли при пожаре… сгорели…»

Нелепость… Или злая шутка Артура, всегда относившегося к ней как к грязной девке? Он откровенно демонстрировал ей: в упор тебя не вижу. Хам! Да что он знает о ней? Подумаешь, когда-то разбила их любовь с Дашкой. Значит, не любовь была, раз так легко разбилась. Сколько можно третировать? И без того наказана.

– Идиот! – ругалась она, наливая водочку в рюмку.

«Погибли при пожаре… сгорели…»

Затряслись плечи, голова упала на руки, вырывались рыдания. Хотелось вопить, выть, чтобы как-то заглушить боль… Непереносимо… Дрожащую рюмку она сжимала пальцами обеих рук, но водка проливалась через край, пока всхлипывающая Марина несла ее ко рту. Наконец жаром обдало тело, наступило долгожданное расслабление.

– Мам, я спать! – крикнул сын из комнаты.

– Ты не голоден? – спросила она и удивилась, что язык заплетается, а мозг ясен как никогда.

– Нет, – отозвался Эдик.

Хлопнула дверь в его комнату. Одна. Одной быть хорошо, особенно сейчас. Хочешь – рыдай или смейся, хочешь – голой ходи и пляши… О чем она?.. Скоро муж явится…

Марина умылась в ванной и вытирая лицо полотенцем, пристально изучала свое отражение в зеркале. А что? Правда, красивое. Тонкий разлет бровей, глаза с надменным блеском, особенный, экзотический прищур появляется, когда приподнят подбородок. А большой орлиный нос придает своеобразный колорит чертам, в профиль – некую царственность. Красавец нос (да чего говорить, у Клеопатры клюв грифа был, судя по изображениям на монетах, а мужики с ума сходили). Даже набухший второй подбородок удивительно шел и облагораживал пышнотелую Марину.

– И что? – спросила она себя вслух и ответила: – А ничего.

Матовая бутылка водки на данный момент – магнит, а сорокаградусное питье – эликсир, предел желаний, когда жизненный тонус на нуле. Лекарство потекло внутрь.

Житуха-то неудачная… паршиво сложилась житуха. Брюлики в ушах, под задницей сиденье Scorpio, на плечах норковое манто… А где же счастье, радость, покой? Где они? А нетути. Редкие проблески открывали завесу рутины, Марина жила, жила на всю катушку, теперь ничего этого не будет…

– Дорогая, водку хлещешь в одиночестве?

Она вздрогнула. О Кирилле забыла напрочь. Идиот, напугал, возник, как из преисподней. Марина подняла на него соловые глаза.

Подтянутый, сухощавенький, аккуратненький, гаденький. Тонкие черты его лица до того тонки – аж противно – сложились в подозрительно-жестокую мину. А какой есть ее муж? Бок о бок живет с ним двенадцать лет, знала его еще до замужества, а сказать определенно, какой Кирилл есть, не может. Он разнообразный, как хамелеон, как сам дьявол… О! Вон маленькие рожки торчат на голове… Марина передернула плечами и зажмурилась.

– Э, да ты, я вижу, назюзюкалась, – горько усмехнулся Кирилл, садясь напротив.

Он провел рукой по волосам… и рожки исчезли. Марина догадалась, что то был оптический обман: у Кирилла взлохматились волосы, свет падал под углом, рожки просто померещились. Но так реально, так явно, что мороз продрал. А Кирилл тем временем продолжал в назидательно-саркастическом тоне:

– В одиночку пьют лишь законченные алкаши. Значит, недомогание ты, моя дорогая, лечишь бутылкой… Печально, но факт. Ты спиваешься, любовь моя. Мать моих детей пьет, как лошадь. Ладно, – вдруг сказал он, увидев недовольно скривившееся лицо жены, – налей и мне, раз пошла такая пьянка.

Он почти не пил, во всяком случае, Кириллу приходилось тащить домой жену в непотребном виде, ей – никогда. И не курит он. Короче, сагиб без вредных привычек. Марина поднялась за рюмкой и пошатнулась.

– Ого! – воскликнул Кирилл. – Мадам, вы в стельку…

– Слушай, заткнись, а? – промямлила она. – Надоел…

Выпили. Вперились друг в друга глазами с ненавистью. А Кирилл на взводе, что не сулило райского вечера Марине.

– Закуска где, алкота? – спросил.

– А нетути! – радостно сообщила она, словно ей доставляло удовольствие не кормить мужа.

– Это уже стадия, – заводился Кирилл.

– Хватит, а?

– Артуру звонила? – решил переменить он тему.

– Дозвони-нилась этому мавру, – как назло язык спотыкается.

– Ну и?

– Ах-хинею нес. С-сказал, что Ник и И-игорь погибли при пожаре… Короче, сгорели… Ахххинея полная.

– Ага, так ты поминки устроила?

– Пошел ты на хрен!

Звонкая пощечина слегка отрезвила. Марина машинально схватилась за щеку, таращила на мужа глаза, прислушиваясь к звону в ушах. От души влепил пощечину, щедро. Через паузу Кирилл напомнил:

– В моем доме матом не ругаются. А теперь подробности. Мы остановились на звонке к Артуру… Дальше что?

– Он почти не говорил со мной, мавританская морда.

Польза от пощечины очевидна: язык приобрел упругость, передавая плавность трезвой речи.

– Естественно, – подхватил Кирилл, – он недолюбливает тебя. Согласись, на то имеет основания.

– Он и ты два мудака, – огрызнулась Марина. – Один черный, другой белый, два веселых му… – И вспомнила, что в доме ее мужа не ругаются матом, но занесло: – Оба вы мне настохренели. Ха-ха-ха…

Пощечина с другой стороны прервала поток грязных слов с идиотским смехом.

– Не ори, дети спят, – без эмоций сказал Кирилл, потирая пальцами, видно, ушиб слегка ладонь о щечку жены. – Артура не трогай. Он гений, а ты – сука. Не твоему паршивому языку трепать его имя. Мда-а… – протянул он брезгливо. – Сегодня разговаривать с тобой бесполезно. Пшла вон!

– Не командуй, я тебе не собака, – зло прошипела Марина.

– Ты сука, а это одно и то же, – устало проговорил он, потом резко добавил: – Пшла отсюда в спальню!

Марина рухнула на кровать, закрыла глаза. Нет слез, пусто внутри, по спирали она уносится вверх… Надо бы на живот лечь, положить подбородок на руки, не так станет каруселить опьянение. Здорово напилась… Когда успела? Всего-то чуть-чуть выпила… По спирали вернулась назад, вернули ее руки, грубо раздевавшие.

– Отстань, – простонала она. – Не хочу сегодня.

– Я хочу, – злобно сказал Кирилл, сдирая с жены нижнее белье.

– Отцепись! Как ты мне настохренел!.. – сопротивлялась она, отбиваясь ногами и руками, но вяло, силенок нет.

Пощечина, другая, третья… Марина покорно расслабилась. Ну и фиг с ним, пусть получает свое и отвалит. По телу ползал Кирилл, интенсивно дышал, тискал груди… Марину клонило в сон, но круговерть… пьяна до чертиков.

– Ты что, заснула? – грубо теребил за подбородок жену Кирилл. Перекатившись с ней на спину, приказал: – Ну-ка, делай что положено!

Марина поднялась, лениво ерзала, находясь в невесомости. Обрывки отдельных фраз перемешались, голова гудела и напоминала улей.

«Погибли…» «Ты сука…» «Закуска где, алкота?..»

Оторвать бы голову и забросить подальше – вот было бы славно. Когда она забывалась, ее щипал Кирилл, и Марина снова пускалась в монотонный ритм, не имеющий никакого смысла. Вдруг из головы-улья вылетела фигура, росла, приобретая знакомые черты и становясь реальной. И почудилось, что вовсе не Кирилла она оседлала. Руки, сжимавшие ее тело, неожиданно из грубых превратились в страстные, и то, что недавно вызывало отвращение, стало непереносимо желанным. В самый пиковый момент Марина в экстазе произнесла имя. Мужское имя вырвалось естественно, легко, как знак благодарности… Но имя-то было не мужа.

Увесистая оплеуха сбросила ее на пол. Марина подскочила, ничего не понимая, – ни где находится, ни кто ее ударил, ни за что ударил. Таращила в темноте глаза, не издавая звуков, лишь учащенно дыша.

– Тварь ты, Маринка, последняя тварь, – сокрушенно сказал Кирилл, повернулся спиной, натянул одеяло и замер.

Кирилл обиделся. За что? Что между ними произошло? Марина постояла некоторое время, туго соображая. Замерзла, надо бы кондиционер отключить. Но почему-то устала до ужаса, лень передвигаться, искать пульт. Холодно, холодно, холодно…

Нащупав край кровати в темноте, она присела. Кирилл не прогонял. Тогда она легла, не посмев накрыться тем же одеялом. Била дрожь. То ли холодно, то ли еще что… Снова захотелось завыть… Жизнь кончилась, не успев начаться. Одно дерьмо в душе. Дерьмее не бывает.

* * *

– Артур Иванович! – не поспевала Валентина за его размашистым шагом. – Вот последние анализы Веремеевой…

– Потом, – бросил он на ходу, не сбавляя шага. – Отнеси к ней в палату, потом просмотрю. Девчонок предупреди и бегом в операционную, там сложный случай.

Исполнительная Валентина прежде вбежала в «дежурантскую» к девчонкам, распивающим кофе:

– Девочки, мигом в операционную! Мерс велел. А я сейчас…

– Это что? – Ольга указала подбородком на бумажки в руках Вали.

– Анализы Даши из НЗ.

– Дай сюда, – беспардонно выхватила Женька листики, бегло пробежала глазами каждый, вернула со словами: – Она еще и разбитое корыто.

«Разбитое корыто у тебя перед носом», – злорадно подумала Валентина, спеша в НЗ. Зря Женька спокойна, как броненосец «Потемкин», зря. Ее-то Мерс цветочками не забрасывал, что само по себе наводит на определенный ход мыслей. В полном крахе ее чар Валя уверена на все двести, потому что видела, как Мерс смотрит на Дашу. Если на Женьку он смотрел плотоядно, как самец, чего последнее время тоже не наблюдается, то на Дашу… Это надо просто видеть. И имя ее произносит по-особому, а слово «Дашенька» в устах Мерса даже вызывает жалость к Женьке. Это надо просто слышать. При упоминании о пациентке из НЗ Женечка становится похожа на хищницу семейства кошачьих. Еще недавно она вышагивала павой с томным взглядом, прямо секс-бомба, претендующая на ядерный заряд. Однако Мерс неотразимую бомбу отставил.

Валентина торжествовала, спеша по коридорам чуть ли не вприпрыжку. Так и надо Евгении, а то раскатала красивые губки. Валя влетела в предоперационную, где шла подготовка.

Недалеко подобрали бомжа с ножевым ранением, привезли куда поближе. Ни одному нормальному хирургу не придет в голову броситься к столу – дайте мне его разрезать и покопаться в кишках замызганного получеловека. Чего там лицемерить? Ведь многим врачам на подобных людей плевать, их-то и людьми назвать язык не поворачивается. Наше тяжелое время породило и мораль новую, сейчас больной чаще рассматривается как объект дохода. А Мерс обожает бесплатно перебирать внутренности различных отбросов, сам напрашивается на операции. Как профессионал он восхищает Валентину, но зачем растрачивать талант на черт знает кого? Ведь до последнего будет вытаскивать бомжа с того света, замучит всех, кто с ним работает. А ради чего?

Она покосилась на Артура, которому докладывали о состоянии и анализах бомжа. Он сосредоточен и отрешен, будто вот-вот приступит к чему-то торжественному, к некоему таинству, наверное, так готовятся колдуны вуду в Африке к жертвоприношениям. «Натуральный “Мерседес”, – думала Валентина. – Большой, элегантный, почти такой же черный, как “Мерседес”… Недосягаемый, как “шестисотый”». Безнадежно вздохнув, она принялась терзать руки под краном, сетуя: «Почему я некрасивая? Господи, ты не мог чуточку взять у Женьки и дать мне? Совсем немножко? Мне бы роста прибавить, фигуру слегка подправить да лицо немного изменить… Ну почему все ей одной? Уж меня бы Мерс не бросил. Уж я бы знала…»

Иногда за операционным столом приходится проводить по семь часов в постоянном напряжении, кромсая полутруп. Когда попадается подобный экземпляр и Артур находится в это время в больнице, он, невзирая ни на что, становится к столу. Чрезвычайно любопытно: есть предел саморазрушению или нет, насколько человек может уничтожить себя, но еще оставаться в живых, какой набор заболеваний способен носить в себе? Но самое удивительное и интересное в том, что предела-то нет. Два раза безымянный бомж умирал на столе – не умер! И будет жить, если не свалится с кровати да не стукнется башкой. Было так однажды. Такой же бомж попал с ножевым ранением в сердце! Уникальнейший случай! Зашили эту сволочь на совесть, носились с ним как с королем, миновал кризис, Артур бил в ладоши и смотрел победителем. Во сне бомж падает с кровати, и наступает смерть. Если говорить попросту, без затейливых медицинских терминов – скончался от удара головой. Вот скотина!

У Дашки Артур с удовольствием завалился поперек кровати ей на ноги, прикрытые одеялом.

– Мистер, у вас усталый вид, – сказала она, выдергивая по очереди ноги.

– Я и устал. Представляешь, целый день с бомжом боролся, удалил все, что только возможно и невозможно. Интеллигент умер бы у меня на столе, а этот будет жить. Нет, представляешь?

– Ты, наверное, сам не свой, если никого не разрежешь? – улыбнулась Даша.

– Не в том дело. Просто удовлетворение ощущаю – великая вещь. Знаешь, у нас есть практика работать на скорость. К примеру, вырезаешь аппендикс за определенное количество времени, при последующих операциях сокращаешь время до возможного минимума, а то и за двумя столами наперегонки…

– Какой ужас, – сказала Даша. – Не хотела бы я оказаться на столе…

– Наверное, я тоже, – усмехнулся Артур. – Так вот. Я здорово бил рекорды… получал удовлетворение от собственной ловкости, умения. А потом прошла эта гнусная пора, теперь меня интересует качество…

Последнюю фразу Артур говорил сквозь дрему, прикрыв веки. Даша осторожно подложила ему под голову подушку, а длинные ноги уложила на кресло, затем села возле него на кровати и смотрела скучную передачу, очередное шоу с вопросами и ответами, которыми напичкано телевидение. Стоило Артуру начать похрапывать, Даша тихонько свистела над его ухом. Он замирал, а она посмеивалась. Наконец где-то минут через сорок он внезапно очнулся и, растирая ладонями лицо, сказал:

– Извини, я нечаянно вздремнул.

– Мистер, можете спать хоть до утра. Вы же знаете мой панический ужас перед одиночной камерой. Где анализы? – Даша внимательно следила за лицом Артура, стараясь по реакции угадать, что там написано. Удивительно, но у всех медицинских работников без исключения почерк… Наверное, специально их учат писать как курица лапой, чтобы ни один больной расшифровать не смог! Лицо Артура ничего не выражало. – Что, плохи мои дела? – не выдержала она.

– Почему? В норме. Завтра отвезу тебя домой.

– Обещал через три дня, а прошло всего-то полторы недели.

– Ирония? Дашка, я старался, как мог.

– Знаю, поэтому не сержусь, – улыбнулась она.

– Тебе говорили, что у тебя красивая улыбка?

– Ты спрашиваешь это каждый день.

– Серьезно? Значит, улыбка у тебя каждый день разная, – нашелся он. Она шутливо стукнула его по лбу ладонью. Как повезло ей, что в самые тяжелые времена рядом оказался он.


У дома ждал Иванушка. Едва попав в квартиру, Артур нетерпеливо атаковал его:

– Выкладывай новости. Ты же не просто так пришел. Что выяснил? Кто этот Гарелин?

– Дай хоть сесть, варвар! – протянул Иван.

– Да не тяни! Ну, что узнал?

– Значит, так. Гарелин находится в больнице с переломом ноги…

– Отлично! – воскликнул Артур.

– Я тоже так думаю. На днях его выписывают, но сам знаешь, отправиться в путешествие он будет не в состоянии. Даже если и рискнет приехать, вам навредить никак не сможет, пока не снимут гипс.

– Кто он, ты узнал?

– Я занимался его настоящим местонахождением, а это непросто, уверяю тебя, очень непросто. Там, откуда ты привез Дашку, наш Гарелин кумир молодежи, объединил их, занимается с ними карате, кажется, его бригада бомбит ларьки и магазинчики, то есть рэкетом занимаются детки. Запугал весь городок.

– Уголовник?

– В том-то и дело, нет. Я навел справки и у нас. Родился он в нашем городе, живет один в небольшом домишке, принадлежащем его отцу, но думаю, там он редко бывает – слишком запущенным выглядит дом. Соседи не жаловались на него, даже хвалили за отзывчивость. За решеткой этот парень не сидел, даже приводов в милицию не имеет. В школе был обыкновенным учеником, ни хорошим, ни плохим, только замкнутым, друзей не имел. Раньше жил с отцом, матерью и старшей сестрой. Отец сидел еще в совдеповское время за растрату в особо крупных размерах, после отсидки пил, а потом сгинул в неизвестном направлении. Мать умерла, а сестра – не выяснил, где. Все.

– Мало.

– По-моему, я заслужил похвалу. За неделю разузнал почти всю биографию.

– Прости, я не то хотел сказать, – спохватился Артур, так как несправедливо занизил оценку труда брата. – Просто очень странно. Он упорно преследовал Дашку с целью убить, а за ним ничего нет, нормальный человек! Так не бывает, Ваня.

– Еще как бывает. Мне самому интересно. Он либо маньяк, а маньяки в основном живут тихо, растворяясь среди населения, либо нанятый кем-то с определенной целью.

– То есть убить? – уточнил Артур.

– Именно. Что с гипнозом?

– Договорился, теперь Дашку нужно убедить.

– Быстрей давай. Если не Игорь там набуянил…

– И сам себя поджег? Абсурд.

– Надо действовать методом исключения. А для этого должна быть стопроцентная уверенность.

– О втором парне что-нибудь выяснил?

– Со вторым проще, так, заурядная личность. Отделался пацан легкими ушибами и испугом, его вытолкали из больницы на третий день. Петр Цинцаль принадлежит к местному хулиганью и свите Гарелина, но серьезных дел за ним тоже нет.

– Понятно, один ангел, другой слегка босяк. Стрелял в нас как раз ангел.

– Будем работать.

Оставшись один, Артур в задумчивости ходил из угла в угол, потом подошел к компьютеру, нажал клавиши. Вот оно лицо, перенесенное чудо-техникой в память компьютера с небольшой фотографии в паспорте. Облик ангела, который ничего предосудительного в жизни не сделал, а всего-навсего пытался убить Дарью, потом опять же Дарью и Артура. Всего-навсего. Так кто же он и какой на самом деле, Павел Гарелин?


На войне как на войне

Испанская крепость Фуэнтерабия, окутанная дымовой завесой из-за непрестанной пальбы с обеих вражеских сторон, возвышалась мрачной и неприступной громадой. Французы упорно держали осаду, испанцы – оборону, ни та, ни эта сторона не собиралась уступать. Лейтенант Абрам Петров самостоятельно сделал расчеты и представил их французскому командованию.

– Как всякое строение, крепость Фуэнтерабия имеет уязвимые места, – докладывал Абрам, когда его вызвали к генералу. – Если подложить мешки с порохом под стену с южной, испанской, стороны и взорвать, мы, конечно, крепость не разрушим, но часть стены пострадает, что даст возможность армии его величества атаковать более успешно.

– Что вам для этого нужно? – спросил заинтересованно генерал.

– Мешки с порохом, добровольцы и ночь.

– Действуйте, – разрешил генерал.

Но сказать – не сделать. Испанцы тоже не зевали, крепость охраняли бдительно, делали вылазки, нападая на французов. Ночью они умудрились освещать внешнюю сторону стен. Делали это с помощью выбрасываемых факелов к основанию стен, так что подобраться незамеченными было практически невозможно. Абрам две ночи провел, наблюдая за выбрасыванием факелов, высчитывая время. Но испанцы не могли освещать огнем каждый метр у стен, поэтому факелы горели на камнях через большие промежутки, затем, когда предыдущие догорали, сбрасывался огонь в эти промежутки. Сложность представляла и местность, где стояла Фуэнтерабия – каменистая возвышенность. Но попробовать стоило.

Абрам приказал добровольцам, которым была обещана награда, надеть темные одежды, дабы слиться с ночной мглой. Двигаться старались бесшумно и осторожно, чтобы ни один камень не выкатился из-под сапога и не шуршала галька. Мешки с порохом тащили на себе. Много-то не утащишь, поэтому и солдат пришлось брать два десятка, так как произвести следовало два взрыва недалеко один от другого. Тем временем французская армия готовилась к штурму, надеясь на добровольцев и лейтенанта Абрама Петрова.

Они подобрались как можно ближе, залегли и ждали. Факел догорал… Дальше все зависело от скорости и тишины. Два десятка теней и Абрам метнулись к крепости, уложили мешки под основание… И надо ж было такому случиться: прямо на спину солдату упал горящий факел, когда должен был, по расчетам, свалиться в другом месте! Одежда загорелась, солдат, не выдержав боли, закричал.

– Тревога! – раздалась на стене испанская речь. – Французы! Тревога!

Скрываться было бессмысленно, поэтому Абрам крикнул на пределе голосовых связок второй группе, работавшей неподалеку:

– Поджигай! Уходим!

Абрам и добровольцы рванули со всех ног. Падали, катились вниз, но бежали. По ним стреляли. Быстрее унестись прочь, в темноту, чтобы слиться с ней, желал каждый из бежавших. Вдруг в голову Абрама врезалось что-то с огромной силой. Все тело пронзила невыносимая боль: мышцы свела судорога, ноги сами остановились. Он поднял голову и руки к ночному небу, словно хотел зацепиться за него, и продолжал падать. Ему удалось сделать еще шаг, второй… он стал на колено…

– Лейтенант убит! – услышал вопль, погружаясь в темноту.

«Я убит?!» – подумал Абрам, не смиряясь с этими простыми словами и пытаясь встать. Тогда он закричал звездам в небе, прося у них помощи, закричал по-русски:

– Не хочу!!!

– Держите Петрова! – послышалось очень далеко.

Как подкошенный, он упал на руки солдат. Взрыв!!! И все…

* * *

Авария выбила Павла Гарелина из привычной обоймы.

Дни и ночи напролет отлеживает Гарпун бока, а костыли стали неотъемлемой частью передвижения. Скверно. Бытовые проблемы его не беспокоили, преданные тины и герлы наперебой обеспечивали его уходом и заботой. Но настроение было препаршивое, он с трудом пережидал срастание костей.

И сделал Павел неожиданный для себя вывод: лучше смерть, но не инвалидность. Это сейчас команда на пупе перед ним вертится, знают, что Гарпун выключился всего-то на время. А если бы навсегда? Вопрос имеет однозначный ответ: убогим и калекам нет места на пароме Вселенной. Сам так учил их. Стало быть, и его столкнут с парома при подходящих условиях. Ранее он не задумывался над временем, отпущенным конкретно ему, зато сейчас появилась возможность пошевелить извилинами; глубоко в сознании засела мысль: не долгожитель он на этом свете. И если честно, мысль страшила.

Смерть была для него не свидетельством состояния человека, а неким образом, конкретным и реально существующим, он верил в нее, как верят в бога. Почему нет? Почему обязательно надо верить либо в бога, либо в партию? Павел считал себя жрецом смерти, могущественного божества. Убивая, он не раз видел, как умирают: всем им было больно и страшно, да еще эта безмолвно-отчаянная мольба во взгляде… Внутри Павла зарождался легкий трепет превосходства и, как сковывает мышцы крепотура после возобновленных тренировок, так и тело попадало в плен необъяснимого вожделения. Он не садист, мучающий жертву долго и изнурительно, Павел делает дело быстро. Просто в такие моменты он физически ощущает присутствие Смерти, ее дыхание в затылок. Именно в ней есть что-то очень чувственное, запретное, а оттого страстно желаемое. А потому она, Смерть, в его фантазиях представлялась реальной, с темными, безразличными глазами, одинокая и опустошенная.

Другой содрогнулся бы от ужаса – крыша поехала, а Павел видел в ней непередаваемую красоту, его влекло сжать несуществующее тело в объятиях и прижать губы к безжизненным устам. Стоило только повернуть голову, и он встретится с ней лицом к лицу… Но у ног то, что было человеком, становилось неодушевленной массой, а его божество растворялось в пространстве… Сумасшествие? Нет. Бред, навязчивые идеи, галлюцинации Павлу чужды. Образ его божества скорее поэтический, а не плод гнилой психики. По натуре Павел – романтик, одинокий рыцарь, свободный от всякого рода условностей. Кстати, последний раз дыхания в затылок прекрасной дамы он не чувствовал… Результат: Веремеева смылась с ниггером, а у Павла перебита конечность. Мистика? Вполне может быть. Или то был своеобразный знак, не суливший удачи на будущее?

Примерно так размышлял Павел, лежа на старом диване. Виноградная беседка тщательно оберегала от жарящего солнца, а легкий ветерок иногда шуршал в листьях, играл в волосах Павла, не давая прохлады.

Гарелин целиком снимал частный дом на окраине. Хозяева смотались в поисках лучшей доли куда-то очень далеко, чуть ли не в загранку, а усадьбу оставили на попечение соседей с пожеланием сдать дом хоть кому. Соседка, отдавая ключи, потребовала полного порядка, и обязательное условие – уход за садом и огородом на двадцати сотках. Не хило? Плевое дело. Павел пригнал парней, мол, подсобите, те чуть не носом взрыхлили землю в два счета, разбили грядки и покидали семена, о которых он имел смутное понятие.

Дом, стоящий на земле, дает ощущение уверенности и возможность оставаться для посторонних загадкой. Отсутствие удобств вовсе не тяготило Павла, привыкшего к вонючему сортиру во дворе и налипшим комьям грязи на обуви в дождливое время. Зато простор. Попадая же в квартиру многоэтажки, он заболевал. Мало того что пространство квартир душит теснотой, низкие потолки прижимают к полу, ко всему прочему, эти соты оторваны от земли, и, попадая туда, ты словно очутился в ловушке без Exit. Наверное, так и выглядит клаустрофобия.

В больнице и в усадьбе парни устроили дежурство, будто охраняли важного босса. В принципе он и есть их босс, их вождь, их мозг. Ведь это Гарпун дал им откушать из кубка свободы, и не обремененные предрассудками и лживыми идеалами, дал уверенность в себе, научив пользоваться силой. Он снисходительно разрешает почитать себя, не упиваясь собственным лидерством. Вполне естественно, что за ним тянутся, Павел силен духом и телом, а это привлекает тинов и парней постарше. Он не имеет привычки открыто веселиться, быть бесшабашным, что называется – отрываться. Редко губы Гарпуна разъезжались в кривой усмешке, лидер должен оставаться неизменно серьезным, рассудительным и трезвым, что внушает к нему дополнительное уважение. Из вредных привычек пристрастился лишь к дорогим сигаретам, алкоголь употребляет изредка и в умеренных количествах (иначе Павел был бы на том свете давно). Чем же он не достойный пример для подражания? А так называемая жестокость – способ выжить.

Прикатил на отреставрированной колымаге Петюн – лицо особо приближенное. Вертя ключи на пальце, он базарил с парнями. Сей райский уголок в «краю непуганых идиотов» чертовски привлек Гарпуна, а Петюну он надоел до блевотины. Перекинувшись парой слов с энтузиастами-телохранителями, Петюн выпил кваску (жарко – жуть), помог покалеченному боссу сесть в автомобиль и покатил на переговорный пункт. Надо сказать, что цивилизация упорно обходит «край непуганых идиотов». Двадцать первым веком здесь не пахнет, разве что бензином воняет. Домашние телефоны далеко не у всех имеются, сие есть настоящая роскошь. Мобилой Павел на работе пользуется в крайних случаях, в самых крайних, а в этом краю он очутился по делу. Мало ли куда завела народ наука? Может, его вычислят по мобиле, или по голосу, или по произношению. Посему связаться с кем бы то ни было – проблема, вырастающая в глобальную, особенно если предстоит звонить в другой город. Но для этого есть переговорные пункты, а из кабинки звонить безопасно.

Ковыляя к объявленной кабинке, он обдумывал, в каких выражениях объяснит неудачу, ведь прямо не поговоришь, это и барану понятно. После аварии Павел не давал знать о себе почти месяц, пора аукнуться. Услышав, что попал он на того, кого нужно, коротко сказал:

– Это Гарпун.

За сотни километров выжидающе молчали.

– Я попал в аварию, не мог сообщить раньше.

Послышалось недовольное дыхание в трубке вместо человеческой речи. И как это ни прискорбно, потому что Павел работает по высшему классу – он так считает, вынужден был признаться:

– Удалось не полностью.

– Знаю, – наконец раздался недовольный голос.

– Недели через две вернусь и завершу дело.

– Я просил все сделать там. Ты понимаешь все минусы дела здесь?

– Постараюсь сработать чисто.

– Приедешь, сначала дай знать.

Все. Некоторое время Павел держал пищащую трубку, перебарывая раздражение, сводившее скулы. За сотни километров он учуял брезгливое презрение, у Павла стопроцентное чутье, не раз это подтверждено. Его презирают! Надо же! Он усмехнулся и сказал вслух:

– Я и тебя пришью для ровного счета, дядя.

Петюн суетливо помог устроиться Гарпуну на первом сиденье, бросив костыли на заднее, лихо захлопнул дверцу и, сев за баранку, принялся развлекать босса байками. Павел с удовольствием принимал услужливость Петюна, даже настроение у него улучшилось. Все же он создал здесь мощный клан, за него готовы костьми лечь, услужить наставнику почитают за долг, среди парней идет соревнование за расположение Гарпуна.

Недолго оставался Павел чужаком. Тинейджеры и «бычки» до двадцати лет находились в том агрессивно-полоумном состоянии, когда безнадега душила со всех сторон. Он быстро внушил им смысл, организовав разношерстную толпу. Причем ни в какие партии Гарпун вступать не намерен, даже если партия будет отвечать его принципам. Хренушки. А ведь захочется какому-нибудь дяде прибрать к рукам организованную команду молодых парней, готовых на все, захочется. Работать на толсторылых ублюдков, приклеивших задницы к креслам и обставившихся фишками символики, помогать набивать жиром рожи – нет, Гарпун вырос из коротких штанишек, он сам себе партия. В сущности, ему повезло попасть в «край непуганых идиотов», здесь простор для деятельности, а теперь пора расширять карту влияния. Надо только долги вернуть! Обязательно вернуть, Павел – человек слова.

– Петюн, заглохни на момент, – дружелюбно сказал он, когда тот замолчал, добавил: – Поехали в тир.

Тир – запущенное поле вдали от города, где течет узкая протока и переливаются сталью ивы. Едва окрепнув, Павел начал тренировки по стрельбе. Ведь стыд и позор: не смог уложить бабу и ниггера. Конечно, стрелял он на дальнее расстояние впервые, но это не оправдание. Да, машину заносило, но все равно это пробел в работе.

Усевшись поудобнее на одиночный валун, Павел проверял пистолет, а Петюн прикреплял лист бумаги к стволу ивы.

Бах! – это ниггеру в лоб… или помучить? За ниггером личный должок: черный кукиш, перелом и паспорт. Паспорт, сука, выкрал, а вот это уже добром не кончится.

Бах! – еще ниггеру. Ниггера заставит вспомнить всех африканских богов!

Бах! – Веремеевой прямо в сердце, эту не стоит мучить.

Бах! – настала очередь дяди, презирающего Гарпуна.

Бах! – стоит свистнуть – и парни распнут дядю на Останкинской вышке – такая сила за Гарпуном. Но сначала даст дяде шанс исправиться.

Бах! Бах! – Дяде. Все же дядя сильно разозлил сегодня.

Из шести выстрелов в цель угодили два. Неважнецки. Ну да ничего, время есть, Павел успеет руку набить.

* * *

Август принес с собой заметное похолодание и свежесть дождей, которых так ждали в июне – июле. Все в этом мире делается наоборот. Даша стояла у окна и наблюдала за долгожданными потоками воды, заливающими двор. Листья на деревьях очистились от пыли, блестели, свежесть проникала в комнату даже сквозь закрытые створки, которые хотелось распахнуть и вдыхать мокрый разреженный воздух. Но молнии и оглушительный гром заставляли ежиться, что поделать, страх перед стихиями сидит в нас с доисторических времен.

До потопа Артур уехал навестить родителей, Даша осталась одна, психологически настраивалась на гипноз. Идея пришлась ей не по душе, мысль, что кто-то станет копаться в затаенных уголках подсознания, приводила в ужас. Но на сеансе гипноза настаивал Иван. Он вообще принимает слишком активное участие в Даше. Взять хотя бы спор о том, где ей жить после больницы. Разумеется, дома, а они оба настаивали – у Артура. Собственно, на каком основании она должна жить здесь? Ни родственница, ни жена. Когда им уговаривать надоело, Иван открыл паспорт и сунул ей под нос:

– Узнаешь?

Естественно. А что?

– Тогда смотри сюда, – листал паспорт Иван. – Внимательно прочти все буквы на штампе с пропиской.

Даша дар речи потеряла, отчаяние забилось в каждой жилке, нагоняя элементарную панику, а Ваня добивал ее, пугая:

– Он вернется, вернется домой. Мы не хотели говорить тебе, но приходится.

– Дашка, одна ты не сможешь защититься, – сказал Артур.

– Я не хочу подвергать тебя…

– Только без высокопарностей, – оборвал он, затем отрезал: – И прекратим бестолковый спор. Думаю, мне он тоже не простит дорожных приключений, искать станет нас обоих.

– А мы постараемся его встретить, – улыбнулся Иван. – Удобней для нас, чтобы вы были вместе.

Он еще улыбался! Есть, правда, одна маленькая деталь… Даша призналась позже и только себе: очень ей хотелось остаться одной, бродить по квартире и натыкаться всюду на воспоминания, терзающие душу? Нет. Она без демонстрации паспорта была согласна с ними, но упрямо стояла на своем, хотя внутренний голос кричал: «Уговаривайте меня, пожалуйста, я соглашусь, сделаю вам одолжение». Вот такая лживая натура. Стыдно. Но страх сильнее стыда. Она разрешила себя уговорить, до поимки этого самого Гарелина будет жить у Артура. А вчера исполнилось сорок дней… трудно поверить, что время несется с такой скоростью. За ужином Артур протянул ей рюмку:

– Не хотел напоминать, но, думаю, сегодня следует вспомнить твоих.

– Я не забыла, просто не хотела напоминать тебе.

– Тогда помянем. И знаешь, Дашка, бог подарил тебе жизнь, значит, так нужно. Живи за всех троих, они наверняка этого хотят.

А сегодня Даша подскочила ни свет ни заря с готовностью во что бы то ни стало узнать причины гибели родных, Артур поможет ей в этом и Ваня, он же следователь. Хотелось что-то делать, бежать, выяснять… Глупо, она же не представляет, с чего надо начинать. Вот и начала… с приготовления завтрака (стыдно, но кухней занимался Артур), потом уборка забрала некоторое время. Потом долго водила авторучкой по бумаге, описывая события полутора месяцев, но перо приобрело тяжесть, не строились фразы… Разразилась гроза, и Даша подпала под баюкающий шум ливня. Баюкать-то он баюкал, но не избавил от новых впечатлений, новых воспоминаний. Мысленно, не желая того, Даша вернулась к последним четырем дням, тяжелым дням…

Артур всячески удерживал ее взаперти:

– Сиди дома, пока не выясним все и Ваня не поймает Гарелина. Я нарисую тебе больничный какой хочешь длины.

Он не понимает, как это сидеть в четырех стенах и думать, думать об одном и том же. И потом, она не считала себя какой-то особенной, многие теряют близких людей, и при всем при том им приходится ходить на работу, выполнять домашние обязанности. Чем же Даша лучше этих людей? Надо входить в обычный ритм, пережить сочувствие, скорбные лица, подчеркнутое внимание с жалостью пополам, а это все будет. И она вышла. Но три дня в редакции показались пыткой, слава богу, выходные наступили. Стоило переступить порог редакции после длительного перерыва, как первой к ней бросилась Маринка, обняла с рыданиями:

– Дашка, родная, это правда? Не могу поверить… Как ты?

Остальные охали, ахали, качали головами, по-дружески ободряли. Марина выдернула ее из толпы утешителей, потащила в курилку. Нервно закурив, она задавала уйму вопросов, перескакивала с одной темы на другую, раза два принималась плакать и Дашу практически не слушала.

– Ты выпила? – наконец догадалась Даша.

– Д-да… – собралась соврать Марина, но махнула рукой и призналась: – Чуть-чуть… Знаешь, напряжение и все такое… А что, пахнет? Я же пользуюсь освежителем…

– Не пахнет, но ты перевозбуждена. – По слегка отечному лицу Марины догадалась: подруга распилась. Даша огорчилась: – Ты пьешь.

– Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет. Ха-ха… От такой жизни повесишься, не то что запьешь, – отшутилась Марина с неловкостью человека, застуканного за неприличным занятием. – Ой, ну хватит хмуриться. Это ты у нас переправильная, а меня слепили из пороков и добродетелей, причем пороки мне слаще. Ха-ха… Да, я пью! – Марина неожиданно громко запела с оперным оттенком: – Я пью, все мне мало, уж пьяною стала…

– Прекрати, настучат шефу, у тебя будут неприятности.

Выудив из сумки штофчик, она протянула его Даше:

– Хочешь? Джин с тоником. Джина пять частей, тоника одна. Напиток богов. (Даша отрицательно покачала головой.) Зря, сосуды расширяет.

– У тебя они уже резко сузились. Утро, а ты готовая. Как за руль сядешь?

– Ой, да как-нибудь. Не впервой.

– Как знаешь. Я бы сейчас на твоем месте…

– Не надо быть на моем месте! – неожиданно трезво сказала Марина и хищно прищурилась. Жадно отхлебнув из штофчика пару раз и затянувшись глубоко сигаретой, она произнесла: – Прости, Дашка… Но каждый должен быть на своем месте, чужое не стоит занимать, это дорого обходится. Только вот беда: никто не знает, чье место лучше. Кстати! – Марина внезапно перешла на прежний пьяный тон. – А где ты живешь? Я обыскалась…

– У Артура, – потупилась Даша и с неудовольствием поняла, что краснеет.

– А-а-а-а… – многозначительно протянула Марина. – Я должна была догадаться. У Артура, значит… Я ведь искала тебя, у него справлялась, а наш мавританин не пустил Мариночку проведать подругу. Не любит меня, черный змей.

– Перестань, я в больнице лежала с травмами и… плохо мне было, понимаешь? Он считал, необходим покой…

– А я не кусаюсь, – со злой обидой сказала Марина, – не трансформируюсь в исчадие ада, не ем людей. Думаю, ты осталась бы целой после моего посещения. Козел он, твой Артур. Постой… Так ты вообще у него живешь? Почему не у меня? Он одинокий мужчина, к тебе неровно дышит… Помолчи! Пойдут всякие разговоры… Тебе оно надо?

Даша открыла рот для оправданий, но в курилку ввалил Вениамин Данилович, с легкой руки Марины получивший кличку Витамин. Он очень кстати появился, иначе Даша наговорила бы кучу глупостей, из которых Маринка может сделать не те выводы. Даша в работе крутая, а в житейских неурядицах – девочка, едва не принялась давать Марине отчет о всех напастях, что Иваном строжайше запрещено, лишь бы о ней не думали дурного. Вениамин приобнял Дашу за плечи. Сорокалетний мальчик-попрыгунчик, случайно забывший, что юность минула давно, старательно не пропускал ни одной юбки мимо, создавая имидж секс-гиганта. Женский пол его игнорировал, несмотря на вполне приемлемую внешность, а занимает Вениамин должность заместителя главного редактора. Даша просто заместитель в отделе информации, а он – Заместитель! Короче, Даша – рабочая лошадь, а он – не пришей кобыле рукав, вот кто. Но, как это нередко случается, важничает, словно он и есть главный водяной в затхлом болоте. Встретившись в курилке с «очаровашками», он начал с соболезнований, более похожих на поздравления:

– Дашенция, искренне сочувствую. Не отчаивайся, дорогая, в Библии сказано: «Все проходит». Наш сплоченный коллектив поможет пережить утрату. О! Мариночка! Ты почему такая бледненькая? У тебя рак? Не расстраивайся, это тоже пройдет.

Черный юморок давно никого не удивлял, набор юморофраз оставался неизменным на протяжении многих лет, шокировал лишь новичков, которые из лести принимались подхихикивать. Марина не жаловала Витамина, а в данный момент дурацкий юмор оказался вовсе не в дугу.

– Витамин Данилыч, – произнесла она мрачно и недружелюбно, – два моих знакомых шутили точно так же… ну точь-в-точь!

– И? – заинтересовался Вениамин.

– Их переехал трамвай. Одновременно. В разных местах. Пополам и насмерть. Потому что в Библии сказано: «Каждому воздам по заслугам его». Вот так вот, просроченный Витаминчик.

Кинув в урну окурок, она ушла, хлопнув дверью.

– Мариночка подшофе, – констатировал Вениамин. – Чего она такая злая? Богатая и злая. Мне бы ее проблемы! Одних бриллиантов сундук имеет, мужа-магараджу, каждый год в пятизвездочных отелях отдыхает, злость на зарубежных пляжах греет, а все равно злая. Наехала на меня, будто я у нее строку украл.

– Наверное, ты ее немножко раздражаешь, – сказала Даша.

– А тебя? – И глаза Витамина загорелись еретическим огнем. Когда Даша сделала шаг к двери, он рукой перегородил ей дорогу.

– Береги свою неотразимость для юных дев. Пусти, я и так никотиновое отравление получила, Витамин Данилыч.

Он вынужден был убрать руку, усмехнувшись:

– Зря пренебрегаешь, я классный утешитель.

«Классный дурак», – думала Даша, отправляясь в отдел.

Два дня коллеги обращались с ней, как с богемским хрусталем. На третий она узрела перемену: переглядывания, перешептывания, замолкания при ее появлениях, короче – странная возня вокруг, старательно скрываемая. Даша внимания на переменах не акцентировала, погрузившись в работу. Но во второй половине рабочего дня, возвращаясь от редактора с кипой мини-статей на доработку, нечаянно замешкалась у двери отдела, и до ее слуха долетело:

– Но это странно само по себе, Мариночка. Погибли муж, сын (!), мать… А она чересчур спокойна, как-то уж слишком быстро… утешилась.

Это говорила одна шустрая журналистка, которую пихнули в отдел Даши, не спрашивая, нужна она или нет. Шустрячка настолько шустра, что вместо специального образования имеет смазливую мордочку (оказывается, нынче и сего довольно, чтобы держать в руках удостоверение с надписью: «Журналист»). Даша обалдела, так как поняла: речь идет о ней.

– Пардон, моя золотая, на что намекаешь? – услышала Марину.

– На то самое, – ответила подающая надежды. – На ее друга, у которого она живет. Они же демонстрируют свою связь, это же ясно как божий день: он ее любовник, думаю, и был им. Бедный Игорек…

– Золотце мое ненаглядное, – заводилась Марина, – в твои годы не моют начальству кости с позиции горничной.

– А в ваши годы занимают кресло по меньшей мере зама, а не ходят в рядовых и не попивают втихаря горькую.

– Ты, молодое дарование, – угрожающе прошипела Марина, – тебя заткнуть?

– Прекратите, девочки, – вступила суперобразцовая мать-жена предпенсионного рубежа. – Инночка в какой-то степени права…

– И в какой же? – окрысилась Марина.

– Ну… такое поведение… Надо хоть полгода соблюсти траур. Ей пеплом голову посыпать следует, а она… Это называется шлюшеством.

– Ага, я поняла. Вы завидуете, – торжественно заключила Марина.

– Фу, как пошло! – фыркнула мать-жена. – Порядочная женщина не должна выставлять связи напоказ. Да еще с полунегром… Да еще так скоро.

– Хватит о порядочности! – рявкнула Марина. – Лично меня сейчас наизнанку вывернет ваша моралистика. А тебя, золотце мое ненаглядное, крысавица ты наша… – Очевидно, Марина говорила это шустрячке. – Еще раз хоть от кого услышу, что ты своим языком моешь мне или Дарье Николаевне кости, я тебе язык откушу, на голове юбку завяжу и с голой задницей пущу по всем отделам! Поняла, детка? И запомни, я тебе не «Мариночка»! На «вы» и через паузу! Гуд бай.

Ее четкие шаги приближались к выходу. Не желая встречаться с ней в дверях, Даша пулей бросилась по коридорам редакции в поисках безлюдного угла. Забилась под лестницей, плюхнувшись на пыльный ящик. Внутри все клокотало от негодования. Вот оно что! Артур привозит ее на работу и забирает после. Это его условие: без него ни шагу из редакции, ни шагу! Понадобилось всего три дня, чтобы болото забулькало. Ну, и Мариночка, видимо, поделилась с кикиморами о местожительстве Даши. Делать людям нечего! Ну почему, почему нужно лезть в чужую жизнь? Чего им не хватает, что заставляет их злобствовать? Это не тупые неучи, а образованные, интеллигентные и современные люди. Резко расхотелось приходить в редакцию, зря не послушалась Артура. Больше уже ни о чем другом думать Даша не могла, а в конце рабочего дня беспричинно разозлилась и на него. Забравшись в машину, выпалила с ходу:

– Меня называют твоей шлюхой.

Она смотрела прямо перед собой, вздернув нос, всем своим видом говоря: видишь, к чему приводит совместное проживание. Он усмехнулся в усы, пожал плечами и в ответ:

– Жаль, что это неправда.

– Впрочем, шлюхой назвали не тебя!

– Шлюх – такого слова нет.

– Знаешь, неприятно собственными ушами услышать сплетни.

– У нас есть время воплотить сплетни в жизнь, – спокойно крутил он руль.

Даша отвернулась и демонстративно не разговаривала с ним всю оставшуюся дорогу. Никакого сочувствия, одни насмешки! Ну да, она такая: сплетни, недоброжелательство, злопыхательство глубоко ранят ее. Если бы это правдой было – тогда понятно. А так… Неприятно. Обидно. И противно.


Дождь барабанил с новой силой, будто кто-то обливал окна водой из ведер. Дашу уже не привлекали магические потоки воды, она мяла плед, кипя от негодования на коллег. Ух, какое искушение ей приходится подавлять в себе, чтобы не запустить в них вазой, а лучше – кастрюлей, чугунной, чтобы знали! Вскочив с дивана, Даша ходила по комнате в ярости. Включила магнитофон, надо же хоть чем-то отвлечься. Экспрессивная музыка попала в ее ритм, незаметно для себя Даша принялась… танцевать, во всю размахивая руками и подпрыгивая. Шпильки выпали, коса болталась из стороны в сторону, а Даша походила на ведьму, исполняющую колдовской обряд, не хватало только костра.

– Здорово танцуешь, – сказал Артур, она испуганно вскрикнула. – Дашка, ты выздоравливаешь.

– Нет, освобождаюсь от дурной энергии, – нашлась та. – Ой, ты промок.

– Есть малость, – довольно улыбался он.

– Чего стоишь? – рассердилась. – Иди в ванную, я принесу переодеться.

– Ты готова? – крикнул он из ванной.

– Готова, – проворчала она под нос.

Совсем некстати вошел, застал за дурацким занятием. «Веду себя неадекватно, – думала Даша, собирая Артуру сухие вещи. – Может, я с ума схожу? Поэтому и говорят обо мне черт знает что».

– Поехали. – Артур появился из ванны, застегивая на ходу рубашку. – Прихвати зонт, там потоп.

– Я… Знаешь, давай перенесем… В такой ливень…

– Опять?! Ваня ждет в машине, Андрей жертвует выходным, а ты задний ход даешь! Короче, едем, я сказал!

– Я боюсь.

– Чего?!

– Боюсь, наговорю чего-нибудь такого, что мне потом не понравится.

– Вот как! Интересно, какие такие порочные мысли живут в этой красивой головке, о которых ты боишься проболтаться?

– Ничего такого я не боюсь, – вспыхнула Даша.

– Тогда поехали. (Она упрямо наклонила голову.) – Дашка, силу применю.

Нарочито громко вздохнув, ругая вслух Артура, она схватила зонт.


Лазарет

Он как будто находился в воде, только было сухо, но именно так, словно преодолевая сопротивление воды, Абрам выплывал из тишины и возвращался с того света. И сначала он услышал стоны, какие бывают у людей, испытывающих постоянную ноющую боль. Затем звуки шагов отдавались в голове, но не по-солдатски грубые, а легкие, женские. Он открыл глаза и уставился на потолок… балки, деревянные бруски, перекладины, кое-где в некоторых местах просачивалось солнце через прохудившуюся крышу. Где же он? Абрам порывался несколько раз встать, однако у него это совсем не получалось.

– Лежите, капитан, – послышался молодой женский голос.

Сестра милосердия заботливо поправила подушку и скверно пахнущее одеяло. Да и вообще, вонь стояла в этом сарае омерзительная.

– Где я? – выговорил Абрам непослушными губами.

– В лазарете, капитан. Скоро вас перевезут в более подходящее место.

После бесплодных попыток встать Абрам очень устал, прикрыл отяжелевшие веки и почти сразу заснул.

День клонился к вечеру, когда он проснулся от жажды. Рядом кто-то стонал. Повернув с трудом голову, Абрам встретился глазами с юношей, на лбу которого ясно виднелись крупные капли пота.

– Воды… – выговорил Абрам, едва двигая челюстями, их сводило от сухости во рту.

– Сестра! – позвал юноша. – Принесите воды капитану.

«Так пьют только в пустыне», – вспомнил он, потому что никак не мог насладиться водой, показавшейся удивительно вкусной, приятно мокрой.

– О, капитан! – сказал подошедший врач. – Вы родились под счастливой звездой: с таким ранением и живы!

«Я жив?» – спрашивал себя Абрам, припоминая, что с ним произошло, а вспомнив, спросил доктора:

– Почему вы называете меня капитаном? Я лейтенант.

– Ах да… вы ведь не знаете… – улыбнулся доктор. – Вы, господин Петров, произведены в капитаны. Крепость атаковали…

– Не надо, – попросил Абрам. – Я не хочу слышать ни о крепости, ни о войне.

– Что ж, отдыхайте, вы заслужили, капитан Петров.

Ночь он почти не спал. Иногда, случалось, забывался, но, словно от толчка, скоро открывал глаза, дремоты как не бывало. Это казалось настоящим и главным чудом: он жив! Об этом думал Абрам, вдруг поняв неизмеримую цену жизни. На рассвете заметил, что и юноша рядом не спит. Он был совсем еще мальчик, с красивым лицом, правда, слишком бледным.

– Вы не спите, капитан Петров? – спросил юноша, даже не взглянув в сторону Абрама, видимо, чувствовал, что тот бодрствует.

– Нет, – ответил Абрам. – Откуда вы знаете меня?

– Кто же не знает русского негра в королевской армии, – грустно усмехнулся юноша. – Вам повезло, капитан, а мне…

– Почему вы так говорите? Вы живы – это главное.

– Я скоро умру.

В подтверждение сказанному юноша откинул одеяло. Страшная картина вызвала тошноту даже у Абрама, повидавшего многое. Нога юноши представляла собой ниже колена месиво, пальцы почернели, а выше колена четко вырисовывались лилово-черные разводы. Гангрена – мороз пробегал по коже. От ноги исходил неприятный запах гниения человеческого мяса.

– Я слышал, – произнес Абрам с намерением чем-то утешить юношу, – можно сделать ампутацию…

– Да, возможно… – удрученно, с безнадежностью сказал юноша, укрыв ногу одеялом, затем снова уставился в потолок. – Но невозможно.

Больше он не говорил. Утром у юноши началась горячка, которая вечером унесла его бесценную жизнь. «Ну и за что я едва не погиб? – думал Абрам. – За то, что два короля чего-то там не поделили?» Он даже не знал причин, побудивших две страны вступить в войну. Сложить голову на чужой земле, погибнуть в безвестности, не оставив потомства и памяти о себе? Ранее такие мысли не посещали его. А теперь, выздоравливая, наблюдая смерти от ран на топчанах в лазарете, он много передумал и поставил цель: продолжить образование, а не умереть за чужую страну. Кстати, а где его страна? Россия? Пожалуй…

* * *

– Расслабьтесь, постарайтесь ни о чем не думать. Вы очень напряжены.

Даша лежала на нескольких подушках, удобно поддерживающих спину и голову. Мелкая дрожь то оказывалась в пальцах, то трепетала в коленях – она ужасно волновалась. Андрей – молодой, приятной наружности доктор – принял их прямо дома. Он сидел рядом, прощупывал пульс на запястье.

– Пульс частый, вы нервничаете, – сказал мягко. – Я не причиню вам вреда. Успокойтесь. Так… Хорошо…

Потом он положил руку Даши вдоль ее тела и… начал переговариваться с Артуром, изредка обращаясь и к ней. Диалог шел непринужденно, легко, в конце концов, Андрей разговаривал только с Дашей, и ей показалось, что он забыл о сеансе. Наверное, передумал, потому что напряжение в теле пациентки не проходило, а расслабленность – видимо, залог успеха в гипнозе. Даша старалась скрыть свою радость, потому-то и поддерживала диалог, чтобы доктор отказался от затеи, дескать, пациентка бездарная, не умеет сосредоточиваться. Если бы только не прямой свет от лампы, бивший в глаза. Андрей заметил, что она щурится, ненавязчиво предложил:

– Смотрите на шар, сосредоточьте внимание на нем одном, и вам не будет мешать электрический свет. К тому же это красиво… Попробуйте заглянуть внутрь шара…

Хрустальный шар поворачивался вокруг оси, в гранях вспыхивали и гасли блики. Чарующая красота игры света в гранях полностью успокоила. Даша вглядывалась в самую середину шара и вдруг странным образом очутилась там, внутри, и совсем не испугалась.

– Сейчас я буду считать…

Считать? Что за странное желание? Голос Андрея доносился издалека, отдалялся и отдалялся, а сфера шара росла и расширялась, это позабавило Дашу.

– Помните третье июля? – вдруг спросил Андрей, но совсем рядом.

Как же так? Только что он отдалялся и вдруг очутился здесь? Интересно, как они оба пробрались в маленький шар? Хотя этого быть не может, наверное, некий оптический обман… Но если есть? Тогда где Артур?

– Артур… – позвала Даша наяву.

– Я помогу вам, – сказал вместо Артура Андрей. – Вы с мужем и сыном ехали по бесконечно длинной дороге. Куда вы ехали?

– К маме.

И вдруг произошло нечто необычное: внутренние стенки шара расплавились, перетекая в лазурный цвет… Это небо. А в открытое окно врывается ветер… Она в автомобиле за рулем, сзади спит Игорь. Они опять поссорились, впрочем, ссорился Игорь. Даша давно перестала реагировать на выпады мужа и, когда он высказывает несусветные обиды, предъявляет дурацкие претензии или находит смехотворные поводы для ссор, она впадает в некий транс: не слышит его и не видит, что бесит мужа вдвойне. Даша улыбнулась Никитке, уплетавшему чипсы. Одна из причин скандалов – нельзя ребенку столько жареного, ответ Даши: нельзя столько пить. Вообще с этим пора кончать.

Баба Галя, как зовут ее мать соседи, встретила дорогих гостей со всем гостеприимством южанки: стол ломился от угощений, рекой лилось вино, в доме царил порядок, в считанные секунды превратившийся в беспорядок после распаковки чемоданов. Набежали соседи, помнившие Дашу с детства, закидали местечковыми, но очень важными для них новостями, вопросами. В общем, обычная встреча, шумная, так как на юге обожают поговорить, и поговорить громко, и счастливая. Здесь любят так называемые гулянки, подвыпив, поют народные и попсовые песни на пределе голосовых связок, любят послушать приезжих. Обычные люди маленьких городишек намного проще и добрей жителей крупных городов, испорченных новым временем, уставших и озлобленных от постоянной борьбы за выживание, ну и завистливых.

Не пришел только младший брат Роман, он дежурит в пекарне, или на хлебозаводе, как здесь называют пекарню. А машину его называют чуточку грубо – «хлебовозка». Что делает водитель хлебовозки ночью в пекарне, Даша плохо представляла, но мать уверяла: работают там в три смены, обеспечивают хлебом весь район, а Ромка развозит по пунктам, утром люди придут и купят свеженький хлеб. Еще здесь есть швейная фабрика (недействующая), заводы – консервный и винный, трехэтажный «белый дом», как и везде, здание городской администрации унылого серого цвета. Есть двухэтажный универмаг, подобие ресторана и парка, больница и рынок. Все, как у людей. Возможно, еще что появилось, но Даша не в курсе новых достопримечательностей городка в сорок тысяч населения, которое в курортное время увеличивается до ста, несмотря на значительную удаленность от моря – десять километров. Соседи разошлись к одиннадцати часам, завтра новый день, который они проживают не просто так, а в трудах, аки пчелы. Игорь был уже никакой, уронил голову на грудь:

– Дашка, я готов.

– Зятек, там постелено, – засуетилась мать. – Помоги добраться мужу.

– Сам доберется, – отмахнулась Даша.

– Теща, я дойду, – заверил зять.

Однако передвигался он, держась за стену.

– Дарья, – кудахтала мать, – человек упадет! Веди мужа!

Даша недовольно поднялась, обхватила за пояс Игоря, но тот затормозил:

– Теща… Я вот люблю ее, а она… Ничего не понимает.

Даша презрительно фыркнула, увлекая его за собой. Вернувшись, она долго наблюдала за матерью, прибиравшей со стола, но при том старалась не звякать посудой. Помощь предлагать бесполезно, обычно мама пальцем не дает пошевелить.

– Уложила? – спросила строго мать.

– Сам упал.

– Ну… ничего. Можно. Человек устал, ну-ка, столько ехать… Можно… А дома он часто употребляет?

– Как тебе сказать… Часто, – не стала врать Даша, тем самым подготавливая мать к скорым переменам в личной жизни.

– Плохо. Это плохо.

В большом эмалированном тазу баба Галя стала мыть посуду, больше не мучая дочь расспросами. Тщательно возя по тарелкам тряпкой, она строила грандиозные планы на день грядущий:

– Позавтракаем ушицей. Квасок сварю, припасла краснючка по случаю. Настоящий осетр, ей-бо!.. А к обеду пирожочков сделаю. Пельмени едите? У меня пельмени – объеденье. Или котлеток? А?

– Мам, да не возись ты! Огурцы и помидоры плюс картошка – достаточно.

– Что ты! Разве ж можно? Хочется угостить. А как же! И Роман завтра примчится. Скажешь тоже! Зятек обидится, скажет, теща голодом морила. А Никитка какой худой… Ты чи не кормишь дите?

Даша с нежностью смотрела на толстушку мать, у которой удивительно живые и быстрые глаза, молодые и добрые. «Неужели и я буду такой толстенькой? Ой, не хочется», – думала про себя она. Единственная по-настоящему стоящая радость в жизни – шутили они с Маринкой – хорошо и вкусно поесть. Но у подруги каждый съеденный кусок имел обыкновение задерживаться в виде жиронакоплений, вызывая зависть к способностям организма Даши, которая уродилась, видно, в деда – худой он был, как сушеная тарань.

– В туалет хочу, – сказал сонный Никита.

– Иди, кто не дает? – отозвалась Даша.

– Там темно и страшно.

– Ты же мужчина…

– Дашка, – всплеснула руками мать, – это ж дите! Идем, мой родненький. Завтра ведерочко найду, будем на ночь ставить.

Даша лениво побрела за ними во двор. До чего же здесь хорошо! Воздух хоть трогай – осязаемый, густой. Ночь пахла морем и ночными фиалками, рассаженными бабой Галей по двору. Одурманивающие запахи хочется глотать. Несколько раз тявкнул Дружок, привлекая внимание к себе. Даша подошла к будке, где лежал пес, свободный от привязи, и бил хвостом, она погладила его по холке. Прикрыв глаза от удовольствия, пес поскуливал, сучил лапами по земле, поднимая пыль. Даша запрокинула голову, любуясь крупными звездами и на всякий случай повторяя желание, – вдруг звезда пронесется, успеть бы загадать…

– Дашутка, – позвала мама, – ступай до хаты, я запираюсь.

Еще несколько раз глубоко вдохнув, Даша исчезла в доме.

А как замечательно растянуться на чистых простынях, пахнущих солнцем! Сегодня она во власти ароматов, как натуральная токсикоманка. Игорь тоже выдыхает «ароматы» – вина и сигарет. Даша повернула его спиной к себе. Последние месяцы она как очнулась: рядом чужой человек, вообще посторонний. Зачем столько времени потрачено на слагание неслагаемого? С его точки зрения, у них нормальная семья, которую нельзя разрушать, но у нее мнение иное. Вот уж поистине: напялила хомут и не решалась сбросить, все жалость проклятая мешала. Хватит. Вернутся домой – никакие уговоры Игоря больше не помогут.

Тишина в доме и темнота – хоть глаз выколи. Наверняка здесь обитает домовой.

Даша уже засыпала, как вдруг услышала негромкий стук… Показалось? Может, домовой постукивает? Нет, мать тяжело переступала по скрипучим половицам соседней комнаты, значит, пошла открывать. Неужели Ромка слинял с дежурства? Ненормальный. Спать хочется невероятно. Но единственный братец теперь до утра не отпустит, прощай сон. Даша нехотя набрасывала халат, передвигаясь по темной комнате осторожно, точно слепая.

– Роман, ты? – спросила мать шепотом и недовольно.

«Кому ж еще на ум придет ломиться в ночь глухую», – подумала Даша, зевнула, тряхнув головой, сладко вытянула вверх руки. До слуха доносились щелчки замков. Неожиданно мать охнула, тут же что-то тяжело бухнулось явно на пол. Послышалось шуршание…

Даша рванула вперед, широко распахнула дверь в коридор. Господи, почему мама не включила свет, что за блажь бродить в потемках?..

Но тут на нее налетела черная фигура. Удар по голове… Боль… Боль пронзила так, что Даша остановилась как вкопанная, почти не почувствовав скользнувший тупой предмет после удара с головы на мышцу шеи. В следующий момент – острая боль в боку отбросила ее к стене. Даша, пытаясь удержаться на ногах, медленно сползала по стене на пол. Мимо шныряли тени, которые она лишь угадывала по колебанию воздуха. Переговаривались приглушенные голоса… чужие голоса…

Что было дальше?

Едкий дым заползал в легкие, драл горло, даже слабый кашель отдавался в черепе, раскалывая его на части. Поначалу Даша не поняла, что вокруг полно дыма, открыв глаза, она водила ими, ничего не понимая. Неясный, мерцающий свет, кажется, шел из соседней комнаты, а тело сушил жар. Сбоку плыл туман, с другого… находился пол, к которому она припала… Невозможно!

Вот когда Даша начала соображать, что пол встать на место стены никак не может. Но в оранжевом полумраке она разглядела швейную машину, узкий стол, опрокинутый стул, которые… спокойно стояли на «стене». А стоять они могут только на полу. Мир стал на бок? Чушь, нереально! Тем не менее Даша царапала стену… (или пол?), чтобы удержаться на ней. Кто должен помочь разобраться в неразберихе?.. Кто?

Окно! За ним мелькали тени. Надо туда… Раз уж мебель не падает с вертикали, то почему она свалится? Даша зажмурилась, вновь открыла глаза… Все по-прежнему стоит на вертикали. Попытка встать на ноги потерпела крах. Стоять и ходить по вертикали ни один человек не умеет. По привычке тело тянет принять обычное положение.

Ощущение было, будто она лежала на вертикальной стене, чего тоже быть не может. Но у стены легче дышалось, стоило чуть оторвать голову, как Даша начинала задыхаться. И шарила, шарила руками в поисках выступа, чтобы зацепиться и не скатиться вниз. Вдруг словно молния ударила: она умирает.

У-ми-ра-ет?!!

Нет вертикали, не может мир повернуться на девяносто градусов!

«К окну! Иди к окну!» – приказывала себе. И поползла с невероятным трудом. Не хватало воздуха. Это не туман – дым, догадалась Даша. Она сможет доползти. Надо зажмуриться, чтобы не видеть вертикали, и ползти вперед… Ползти…

Стена… Даша нащупала подоконник, вцепилась в него мертвой хваткой, подтянулась, хотя и заносило в сторону, но она крепче зажмуривалась, открывала глаза только на миг, чтобы увидеть цель. Умом понимала, а тело жило по другим законам…

За окном все тоже было сдвинуто набок… Случилась катастрофа? Почему людей за окном не смущает вертикальная земля? Они не падают… Сознание утопало в едких клубах дыма… Даша ткнула в стекло кулаком, ткнула слабо. Не слышат… Утюг приклеился к подоконнику… Собрав волю и последние силы… Только бы попасть по стеклу… Так, подоконник у груди, напротив… закрыть глаза и бить вперед себя…

Она стукнула утюгом по стеклу, которое задрожало, будто раздумывая, но все же дало трещину… Обернулся человек… Дядя Юра. Но тут Дашу накрыло безразличие, слабость заполняла тело, пальцы по инерции сжимали подоконник. Она сделала, что могла, теперь – все. Ну и пусть.

Звук разбиваемого стекла… Пахнуло свежестью, а за спиной загудело, нарастал красновато-желтый мерцающий в неистовстве свет…

– Тащи ее! Скорей! – раздался истошный крик.

Сильные руки схватили выше локтей и оторвали от вертикали… Темнота…


– Раз… Два… – Кто-то считает.

Темнота оформлялась в грани. Блики, блики…

– Три… Четыре… Пять…

Грани уплывают, огромный хрустальный шар поворачивается и искрится…

– Шесть… Семь… Восемь…

Шар уменьшается, уменьшается… В нем некая магическая сила, невозможно глаз оторвать. Потому что красота, она притягивает…

– Девять… Десять… Даша, откройте глаза.

– Что! Что такое? – испуганно встрепенулась она. – Извините, я задумалась…

– Все в порядке, – успокоил Андрей, – вы немного поспали.

– Спала? Ах да… Наверное… Где Артур?

– Здесь, Дашенька, здесь, – подсел к ней тот.

Безотчетно, повинуясь инстинктам, она обхватила его шею, спрятала лицо на груди и зажмурилась, не понимая причин охватившего ужаса.

– Все хорошо, – успокаивал Артур, – я был все время здесь, ты спала. Сон видела?

– Сон? – отстранилась Даша. – Н-нет, я ничего не видела. А гипноз? – Она вспомнила, как оттягивал сеанс доктор. – Что, не получилось?

– Не получилось, – вздохнул Андрей. – Иначе вы бы все вспомнили.

– И хорошо, – облегченно вздохнула она. – Я почему-то не хочу знать.

Когда Иван и Даша спускались к машине, Артур задержался.

– Почему она рассказ-то свой не помнит? – спросил он Андрея.

– Понимаешь, я не сторонник ускоренных темпов, пусть ее память сама найдет удобный момент. Ты узнал, брат твой прослушает запись, этого вполне достаточно.

– А она? Я считаю, она имеет право знать.

– Вспомнит, когда будет готова. Это мозг, неаккуратное вторжение в него может навредить ей, поэтому я не давал установок, чтобы рассказанное она вспомнила в реальности. Это мое правило: без необходимости не вызывать у пациента лишних перегрузок психики. Возможно, возникла гематома, она-то и давит на раздел, который заведует памятью, хотя обследование этого не показывает. Это защита мозга, он как бы сам себя охраняет от разрушительных эмоций и переживаний. Как только там наладятся процессы, она, возможно, все вспомнит самостоятельно. Хотя ей лучше этого не знать. Да, чуть не забыл. Попить ей кое-что не мешает, да и проколоться. Держи рецепт. Кассету забрал?

– Конечно. Спасибо тебе.


Даша безумно устала, Артур сразу же уговорил ее лечь спать. В сущности, ему не терпелось обсудить новости, которые удалось получить при помощи Андрея, но пришлось подождать на кухне и удостовериться, что Даша спит крепко, только тогда они несколько раз прослушали кассету.

– Мда-а… – протянул Иван. – Значит, Гарелин – кто иной, как не он, – нагрянул ночью с бандой и попытался пришить всю семью. Он и дом поджег, чтобы никаких следов не осталось. Все вроде ясно. Разбойное нападение с целью ограбления. Веремеевы приехали отдыхать явно с деньгами, на машине, которую, видимо, в ту же ночь у них и угнали.

– Подожди, – развел руками Артур. – Зачем же ехать Гарелину отсюда аж туда? Почему именно на семью Дашки пал его выбор? Везде есть богатые люди. Почему так упорно он хотел ее убить.

– Объясняю. Она осталась жива, а свидетели зверского преступления ему не нужны, это же просто, ведь пожизненное заключение маячит.

– Согласен. Ответь на остальные вопросы. Самый главный: почему этот самый Гарелин поехал за Дашей в Тмутаракань?

– А случайность? – предположил Иван.

– Такой большой, а в сказки веришь? Нет ничего случайного в мире.

– Игоря надо прокрутить, скорее всего причины в нем.

– Ты в госпитале разузнай, – принялся раздавать советы Артур. – Может, Гарелин у них лежал. Попал парень в «горячую точку», был ранен, доставлен в госпиталь, Игорь после перепоя нечаянно отрезал у него главный мужской орган, и он соответственно мстит до третьего колена. Такое бывает.

– Налей-ка, братец, водки. А пока наливаешь, у меня есть к тебе предложение: давай я завтра прооперирую твоего больного? А?

– Ты это к чему?

– А к тому! Я хоть и Ванька, но не дурак. Уже порылся в архивах. Служил Гарелин в нашем округе, при штабе, короче, пригрелся на теплом месте. Ни разу ранен не был и в госпиталях не лежал. Так-то. Советы раздавать легко.

– И что будем делать? – потух Артур.

– Ждать. (Брат недовольно взмахнул руками.) Артур, спокойно. Гарелина пасет мой парень, кстати, «чеченец», то есть воевал там, потом добровольцем ходил туда же с ОМОНом, породу типа Гарелина ненавидит люто. Если цель Гарелина – Даша, он обязательно вернется, мы попробуем здесь его прихватить… если будет за что. Но послушай меня внимательно: думаю, не Гарелин сводит счеты с Веремеевыми, кто-то другой, а Гарелин исполнитель.

– Их заказали? – ужаснулся Артур.

– Похоже на то, – кивнул Иван. – Но это, так сказать, моя интуиция подсказывает, правда, пока ни на чем не основанная. Короче, появится – проследим.

– А если твой «чеченец» его упустит?

– В рог получит! – пошутил Иван.

– Кстати, Гарелин должен восстановить «потерянный» паспорт, – осенило Артура. – Значит, придет в милицию…

– Не придет. А если придет, он дурак. Паспорт, конечно, восстановит, но другим путем. Сейчас купить любой документ – плевое дело, сам знаешь.

Артур задумался, а Иван уплетал копченую колбасу, сайру из банки и окорок.

– Ты вот светило в хирургии, а лопаешь такую дрянь… – сказал Иван. – Книг не читал о рациональном питании? Могу дать.

– Отстань с ликбезом.

– Да, сапожник без сапог, а врач не заботится о здоровье. Чудишь без гармошки.

«Откуда берутся Гарелины? – задавался вопросом Артур. – Неужели не допускают мысли, что их тоже могут убить, как убивают они?»


Падший ангел, который хотел бы взлететь

Прихрамывающему Гарпуну удалось с трудом преодолеть темень, передвигаясь на ощупь по комнатам и закрывая плотнее окна шторами. За ним спотыкался, чертыхался и матерился Петюн. Наконец меры предосторожности были соблюдены, Павел щелкнул зажигалкой, осмотрелся.

– Это же твой дом, – сказал Петюн, потирая ушибленную ногу, – зачем прятаться?

– Так надо, – вяло отозвался Гарпун.

Объяснять прописные истины Петюну лень. Потерянный паспорт не шутка. Потерянный? Как же! До аварии он был у Павла. Неосмотрительно поступил, захватив документ с собой, но сейчас на дорогах ментов полно, они то и дело требуют документы все, какие есть. А после аварии паспорт и права Петюна тю-тю. Деньги, карманная дребедень целы, а документов нет. Так что поостеречься теперь не мешает. Машину вкатили в сарай бесшумно, Павел давно из сарая сделал гараж, позаботился о нормальном въезде. Лишь бы соседи не увидели их.

Найдя керосиновую лампу, Павел зажег фитиль, включил форсунку – в доме сыровато – и отдал распоряжение Петюну готовить ужин. Вот и приехали. Завтра из дома оба носа не покажут весь день, а когда стемнеет, сделают вылазку. Петюн фальшиво напевал попсовую песенку, а Павел обходил со свечой дом родной, где провел детство, отрочество и юность… Дом… Смысл этого слова ему чужд. Это место хранит самые паршивые воспоминания. Стоит Павлу войти сюда, как стены словно шепчут: «Помни и ты… помни!..»


Отца посадили, когда Павлику исполнился год, посадили с конфискацией, проворовался родитель, занимая важный пост. Павел даже не знает, кем папаша работал в то время. По тогдашним меркам семья купалась в роскоши: в центре города квартира в доме эпохи сталинского монументализма, черная «Волга», частые застолья с дефицитными продуктами, дружба с верхушкой города, отец в галстуках под тона костюмов, жена-латышка с приятным прибалтийским акцентом, оставшимся до конца ее жизни, подарки… И много чего хорошего. Конечно, Павел всего этого не помнил, но искренне верил впечатлениям Стеллы. Сестра была старше всего на пять лет, но она-то и запомнила счастливое житье-бытье, а перед сном рассказывала брату об утраченном вместо сказки на ночь. Но вот глаза ее расширялись, голос приобретал таинственный оттенок:

– Нежданно-негаданно пришли плохие дяди к нам, перевернули все вверх дном, забрали папу, и…

Наступили лишения: переселение в одну комнату коммуналки, вечная нехватка денег даже на необходимое, чьи-то обноски, покорная замкнутость матери, ее безволие, граничащее с безумием. Друзья отца куда-то подевались. Были – и не стало их. Прожив в достатке десять лет, мать оказалась совершенно неприспособленной к существованию втроем на скудную зарплату лаборантки. А обратиться за помощью к родным, которые отреклись от нее, посмевшей выйти замуж за «русскую свинью», мешала гордость. Ночами она стучала спицами, подрабатывая вязанием. От безысходности прикладывалась к бутылке, да только кто к ней не прикладывается, когда тошно? А это уже впечатления самого Павла, оставленные безрадостным детством.

Отец вернулся через семь лет, срок скосили за образцовое поведение, да манной небесной свалилась амнистия по случаю смены одного мудрого правителя другим. Павел гонял на велосипеде приятеля, как вдруг бежит Стелла, радостно крича:

– Папа приехал! Павлик, папа приехал!..

Много раз в воображении рисовал он встречу с отцом – большим, сильным, добрым. Много раз вдвоем со Стеллой рассматривал фотографии, изучая до мелочей черты отца. С его приездом связаны были мечты о другой жизни, той, которая была когда-то, до Павлика. Он вернется, и, как по взмаху волшебной палочки, появятся новый велосипед, конфеты, удочки для рыбалки…

С сердцем, выпрыгивающим из груди от волнения и счастья, Павлик влетел в комнату и остановился, не решаясь сразу же повиснуть на шее отца.

За накрытым столом сидел мужчина в серо-коричневой засаленной одежде и курил. Он повернулся на шум, криво улыбнулся, словно стесняясь Павлика. Лицо землистого цвета оказалось совсем непохожим на лица с фотографий.

– Обними и поцелуй папу, – сказала мама.

Стакан, наполовину наполненный прозрачной жидкостью, задрожал в ее руке, а на ресницах заблестели слезы. Павлик подошел ближе к мужчине и остановился в нерешительности, его маленькое сердечко замерло. Мальчик догадался почему: чужой. Два мутных глаза неопределенного цвета врезались в лицо Павлика, два колючих глаза в сети мелких морщин, без любви и без жизни. Чужой. Восемь лет было Павлу, когда он понял: ничего того, о чем они мечтали со Стеллой, не будет.

Так и случилось. Покатилось время с каждодневными попойками, избиением матери, пьяной руганью. Двое детей в страхе жались друг к дружке, забившись в темный угол. Колбаса теперь только снилась. Сердобольные соседки подкармливали отощавших детишек и шепотом переговаривались о возможном лишении родительских прав, но ничего не предпринимали для этого.

Единственное событие на целый месяц принесло передышку – переезд. Небольшой домик с просторным двором, садом и сараем принял семью из четырех человек, дом приобрел отец. На каждого приходилось по комнате! Павлик ошалело бродил по настоящему дворцу. На вопросы матери, откуда деньги, отец лишь посмеивался. Принялись красить и белить, пилить и строгать, мести и мыть. Три недели работ по благоустройству переменили и отношения в семье. Вновь одолевали мечты. Стелла мечтала посадить множество цветов, мама – о модных кружевных занавесках, Павлик… был просто счастлив. Казалось, голод, страх и безнадежность остались на старой квартире.

Это только казалось. Все поползло по-старому, но теперь брат и сестра имели возможность закрыться у кого-нибудь в комнате, чаще у Стеллы, чтобы хоть не видеть пьяные разборки родителей. Отец приводил домой вульгарных женщин, мать скулила, а отца слышно не было. Чем могли помочь они со Стеллой? И росла у Павлика ненависть. Теперь он мечтал, чтобы папа умер. Да, да! Умер! А впервые взбунтовался Павел в тринадцать лет. Стелла училась на историческом, пропадала днями, а дома… Мальчик вступился за мать, не из храбрости вступился, им двигал страх: показалось, что отец убьет ее. Павел, толкнув его, закричал:

– Не смей!

Отец перенес кулаки на сына. Павел едва вырвался, заперся в сарае. Стелла пришла поздно, когда мать и отец спали… в одной постели! Они успели помириться! Павла просто распирала ненависть, лежа рядом с сестрой, шептал:

– Пусть он умрет. Я хочу, чтобы он умер.

Слезы бессилия катились по его щекам, а Стелла прижимала к себе замерзшего брата, целовала в голову и приговаривала:

– Спи, ангел мой, спи.

Они часто ложились вместе, накрывались одним одеялом, прислушиваясь к ругани и истеричным воплям, переговаривались и долго не засыпали. От друзей-однолеток Павел давно отказался, ведь друзья проводят много времени вместе, учат уроки, играют. Не мог он пригласить друзей домой, стеснялся, а значит, не надо друзей. Рос он замкнутым мальчиком, однако учился неплохо. Его единственным другом стала Стелла, ее он любил, ласку и участие видел только от нее. Мать жалел, но и только. Неожиданно свалилось новое несчастье: мать смертельно больна, рак легких. Слегла она как-то уж очень быстро, до этого никаких жалоб не было. Однажды, подняв ведро с водой у колонки во дворе, она охнула и осела.

– Ты чего, ма? – спросил Павлик, мастеривший скворечник по просьбе сестры.

– Как оторвалось что-то от сердца и вниз покатилось… – виновато ответила она, мать всегда говорила с виной в голосе.

Павел помог ей добраться до кровати, с которой мать больше не встала, она таяла, превращаясь в скелет, обтянутый кожей, иногда тихо плакала. Отец никак не отреагировал на приговор жене, лишь перебрался из спальни в свободную четвертую комнату. Больше мать не бил, вообще неделями не заходил навестить ее, женщин приводил чаще, и они оставались до утра. На негодования Стеллы мать смиренно отвечала:

– Сломался он, детка. Такое бывает с сильными людьми… Сломался.

«Разве сильные ломаются?» – не понимал Павел.

Воз домашних проблем лег на плечи Стеллы. Отец давал буквально копейки, да и то очень редко. Лекарства, еда, одежда… Как жить? Стелла устроилась работать ночным сторожем. У нее появились деньги, она стала модно одеваться и одевать брата. Особая блажь Стеллы – галстуки, она прямо-таки заставляла насильно Павла надевать их, сама отлично вязала узлы. Он чувствовал себя куклой в руках сестры, но ее внимание нравилось ему. Бывало, правда, Стелла появлялась дома с синяками и ссадинами. На все вопросы Павла у нее был готов ответ: поскользнулась, упала с лестницы, ударилась о дверцу такси, случайно… таких «случайностей» было довольно много, но Павел верил.

Мать умерла в страшных мучениях. Павел даже не плакал, когда слой земли накрывал мать… нет, женщину, которую он называл мамой. Отец окончательно слетел с катушек, пил, приводил мужиков и баб. Сальные шуточки в адрес Стеллы бесили Павла, он врезал замок в дверь комнаты сестры, а под матрац положил отточенный нож. Чаще ночевал у Стеллы, чувствуя себя уже ее защитником…


– Гарпун! – звал из кухни Петюн. – Кушать подано, садитесь жрать.

Павел закрыл спальню родителей, неуютную и мрачную. Свеча наплавила воска на пальцы, он, отделяя мягкую и теплую массу, сел за стол, в это время Петюн торжественно поставил литровую бутылку водки:

– Отметим прибытие?

– Что ж, можно.

Хлопнули по полстакана, жадно набросились на вареную колбасу, яичницу, рыбные консервы. Когда Петюн поднес бутылку к стакану Гарпуна вторично, тот прикрыл ладонью верх:

– Не буду, а ты как хочешь.

Петюн не настаивал, знал: Гарпуна лучше не злить. Свою соточку белобрысый Петюн проглотил и порядком захмелел, впрочем, ему не так уж много и надо. Откинувшись на спинку стула, раскрасневшийся Петюн спросил:

– Какие планы?

– Сначала попробую ногу подлечить.

– Дашь ломать?!

– Посмотрим.

Когда сняли гипс, выяснилось: нога срослась неверно. Предложили поломать и сращивать заново, иначе хромота на веки вечные останется. Гарпун был в ярости: чертовы костоправы издеваются! Неизвестно, что удержало его не сломать челюсть докторишке – пусть потом сращивает. Проклиная всех врачей подряд, Павел решился ехать домой и на месте думать, как быть дальше.

– Есть у меня выход на спецов, – сказал он, – надеюсь, один знакомый посодействует. Проконсультируюсь сначала, а тогда решу: ломать или хромать. А потом… потом завершить надо дело и получить гонорар. Хотя… это надо сделать в первую очередь… или одновременно.

– Хорошо пошла. – Петюн растирал область желудка. – Вмазать еще? Ты не против?

– Вмажь. Только не нассы ночью под себя.

– Шутишь? Я те не пацан слюнявый! – Петюн «вмазал» пятьдесят и разошелся, пережевывая колбаску: – А городишко прикоцанный, всеми цветами сверкает. Ух, и здорово жить на свете! Ничего, Гарпун, смело лечи ногу, я ж с тобой! Буду у тебя этим… этим… забыл!

– Адъютантом?

– Во-во! А кто такой ад… дъютант?

– У генералов вроде секретарей.

– Подмастерья?

– Ну да, что-то вроде того. Ладно, спать пора, адъютант.

Не тянуло Гарпуна трепать языком в этом доме, он пошел осматривать дом на предмет, где им спать, Петюн за ним ступал враскачку – малость передозировался парень. Открыв комнату сестры, Гарпун остановился на пороге.

Петюн, просовывая голову из-за спины Павла, спросил:

– Я здесь сплю?

Пятерня Гарпуна опустилась на его физию и толкнула. Петюн замахал руками, отступая на пятках, врезался в стену.

– Здесь сплю я, – сказал Гарпун.

– А я где? – ничуть не обиделся Петюн.

– Выбирай любую комнату, их еще три.

– Я рядом. Мы теперь всегда будем рядом… Ты и я. Я тебя не брошу. Мы…

Щуплое тело повалилось на кровать в комнате Павла и тут же заглохло.

«Ну вот, уже “мы”! – подумал с усмешкой Павел. – Мы! Смешной пацан». Петюн не понимает, что они два разных механизма. Гарпун не братство, он один, волк-одиночка, «мы» ему не подходит. Петюн должен уяснить свое место, а станет наглеть… И снова усмешка тронула тонкие губы Павла: «Лучше пусть не пытается».

Тем временем в комнату сестры заползла ночь. Затаив дыхание, она притворилась тихоней, но стоит сделать шаг в эту же комнату, как начнет оживать то, что Павел жаждал забыть. Всегда одно и то же. Не было минуты, проведенной в доме, чтобы Павла не окружали тени. В привидения он не верит, но нечто неживое здесь живет. Павел ясно различает шепот, движение в темноте и видит картины…


Свободное время Стелла проводила с братом, водила его в кафе и кормила деликатесами, потом они гуляли по городу и в парках, Павел даже в читальном зале сидел как мышь, любуясь сестрой. Она выросла красивой черноволосой девушкой с синими глазами матери, высокая и тонкая, с ногами «от ушей». Мужчины провожали ее с восторгом и тоской во взоре. Павел мужал, сестра становилась идеалом женщины во всех отношениях. Когда Стелла купалась в старом корыте, оставшемся от прежних хозяев, просила Павла помыть спину. Сидела она, прикрыв грудь руками, из воды торчали острые коленки в мыльной пене, а он осторожно водил мочалкой по ее спине, шее, бокам… Пальцы случайно касались грудей, и Павла внутри обдавало кипятком. Потом он ждал, когда ляжет на ее кровать у стенки и будет наблюдать за приготовлениями сестры ко сну. Стелла засыпала почти сразу, а он, будто нечаянно во сне, обнимал ее, вдыхал запахи душистого мыла и долго не мог заснуть. Оргии отца оставались в другом измерении, уплывали далеко-далеко, а здесь – он и Стелла.

Как-то раз Павел делал уроки, Стелла читала, лежа на кровати. Не постучавшись, ввалил подвыпивший отец:

– Стелла, пойдем к нам.

– Не пойду, – последовал ответ.

Отец стащил за ногу девушку с кровати, поволок из комнаты, шипя:

– Пойдешь, пойдешь! Иначе разорву сучку, я обещал…

Тут-то и воспользовался Павел ножом из-под матраца, приставил его к горлу отца:

– Пусти ее! Она сказала – не пойдет!

– Ты кого защищаешь, сын? – вытаращился отец. – Ей с доставкой на дом, те же бабки! Ты что, не знаешь? Она же проститутка, сын…

Павел закричал, замахнувшись ножом. Но отец ловко вывернул руку, нож выпал, потом он толкнул сына в глубь комнаты. Ударившись о стену, Павел задел полку, на него посыпались книги, баночки с кремами, тюбики с помадой… Стелла перегородила дорогу наступавшему на юношу свирепому отцу:

– Оставь его, я приду.

– Не ходи! – подскочил Павел, но кулак отца вновь припечатал его к стене.

– Я сказала – не трогай Павлика! – зарычала Стелла.

– Для науки, – пояснил отец. – Вон с глаз, сукин сын, и до завтрашнего вечера не попадайся мне, паскуда…

Павел рванул из дома, утирая ладонью окровавленный нос, заперся в сарае. В темноте, переполненный ненавистью, он шарил по полкам в поисках предмета, которым можно укокошить отца. Подходящего орудия не попадалось, с полок сыпались инструменты, все перемешалось, Павел только спотыкался, падал и плакал. Наконец он порядком замерз. Несмотря на теплые дневные часы, ночи дышали холодом, с проникновением холода в тело уменьшалась и злоба. Поздно ночью ушли из дома два незнакомца, а Павел тихонько пробрался к окну, поскребся ногтем в стекло. Через минуту он сидел в комнате сестры, стуча зубами, а Стелла переодевала его в теплые вещи.

– Где ты был? – спросила.

– В сарае, – буркнул он. – Что ты с ними делала?

– Посидела немножко, выпила рюмочку… Зачем убежал? Простудишься…

– Ненавижу… Ненавижу… – шептал Павел, разморенный теплом, но сжимая зубы и кулаки.

– Кого? Меня?

– Его! Не дам поить тебя. Сволочь…

– Спи, ангел мой, спи.

Она уложила брата, укутала одеялом и коснулась губами лба. «У нее мягкие и теплые губы, она такая хорошая…» – думал разморенный теплом Павел, засыпая.

Вернувшись из школы днем следующего дня, он нашел подарок: великолепный костюм-тройку, рубашку и галстук. Стелла ходила вокруг разодетого юноши и не уставала повторять:

– Какой ты красивый, Павлуша, сведешь с ума всех девчонок в школе.

Из зеркала на Павла смотрел вполне взрослый юноша, рослый, выше Стеллы на голову, крепкий, Павел уже несколько лет занимался карате, был накачан и силен физически для пятнадцатилетнего юноши. Но почему-то вчера он не посмел по-настоящему врезать отцу, а ведь мог… Отец…

«Она же проститутка, сын», «Ты ничего не знаешь?», «Те же бабки».

Вот и задумался Павел, а откуда у сестры столько денег? Разве ночным сторожам платят много?

Вечером он крался за ней по пятам, хотел посмотреть на ее работу. На одной многолюдной улице Стелла подбежала к группе красивых, ярко разодетых девчонок, которые приветствовали ее громкими возгласами. Одна за одной девчонки исчезали, Павел даже не понял – как, просто стоит девушка, и вдруг нету. Собственно, он не спускал глаз со Стеллы, до остальных ему не было дела. Но вот и она откликнулась на чужое имя, подошла к парню в золотых цепях, тот отвел ее к машине… и ищи-свищи Стеллу. Павел все понял: отец сказал правду. В смятении он бродил по городу, не имея цели. Обида щекотала горло, чувствовал себя обманутым и ненужным, на глаза наворачивались слезы, но тут же заглатывались растущей ненавистью до скрежета зубов.

– Парень, не скажешь, сколько времени? – спросил прохожий.

Один удар Павла свалил того с ног. Мужчина не шевелился, видимо, вырубился. Павел пнул его ногой, еще… еще…

В лице незнакомца он бил отца, парня в золотых цепях, того, кто увез Стеллу, и тех двоих, с которыми она «выпила рюмочку». Ярость иссякла, удовлетворенный Павел? бросил неподвижно лежащего человека. Он так и не узнал – забил мужика насмерть или тот все-таки выжил. Тогда надеялся на второе…


Версаль

Шла война, а французская знать продолжала роскошествовать. Аристократы съехались в Версаль для увеселительных прогулок и празднования очередного дня рождения маленького Людовика. Филипп Орлеанский все же нашел время принять Абрама в просторном и светлом кабинете с белой мебелью в позолоте. У него было не самое радостное настроение, проблемы навалились на регента, главная из которых – несовершеннолетний король, он подрастал и, черт возьми, мало болел, значит, имел хорошее здоровье, что огорчало регента. Вскоре ему светило довольствоваться герцогством, а не увлекательными делами государства.

– Мы рассмотрели ваше прошение, капитан, – сказал он Абраму, – и нашли возможным удовлетворить вашу просьбу. Вот назначение в крепость Ла Фер, где недавно открыта артиллерийская школа. Вы продолжите обучение по месту службы. Крепость в ста милях от Парижа, вы будете иметь возможность приезжать сюда и вести светскую жизнь.

– Благодарю вас! – браво ответил Абрам. – О большем я не мечтал.

– Не стоит благодарности, капитан. Такие храбрые, умные и верные солдаты нужны Франции. Желаю удачи.

Абрам спрятал пакет с назначением на груди и счастливый выскочил в парк. Вот теперь можно подумать и об удовольствиях. В ожидании фейерверка прогуливались придворные. У фонтана он заметил одинокую женскую фигуру… Сойдет! Едва сделал несколько решительных шагов, как его окружили дамы, теперь глаза разбежались.

– О, господин Петров, как вам идет капитанская форма! – воскликнула одна. – А повязка на голове выгодно отличает вас от остальных мужчин.

– Благодарю вас… – только и успевал лепетать он.

– Вы разбавите наше общество, – обольстительно улыбалась другая, на шее которой висело больше бриллиантов, чем в ювелирной лавке. – Наши мужчины стали скучны, с ними не о чем поговорить.

С ней тоже говорить не о чем, пригодна для одного… но он вежливо спросил:

– А о чем вы хотели бы поговорить?

– О войне, разумеется! Как там?

– Как на войне, – пошутил Абрам, хищно всматриваясь в третью.

Залпы фейерверка – и дамы, к его огорчению, убежали с восторженными возгласами. Он даже разозлился на них. Однако у фонтана молодая женщина осталась, она сидела на бордюре и смотрела на воду, а не в небо с россыпями искр. Абрам смело приблизился к ней и галантно начал:

– Простите мне мою дерзость, но почему вы одна?..

Когда она, вздрогнув, подняла на него свою головку, он обомлел: хороша чертовски! Но печальна, что очень красило ее.

– Вы напугали меня, господин Петров.

– Забавно, – рассмеялся он, – меня все знают, словно я самый знаменитый человек в Париже, а вот я знаком не со многими. Например, вас я не знаю…

– Мадам де Арле, – протянула она руку для поцелуя.

А вот с мужем ее он был слегка знаком, развратным негодяем, мотом с круглым брюшком, словно заглотил бочонок, и это рыхлое тело покоилось на тоненьких ножках. Печаль мадам понятна. Но ведь и утешить теперь было кому. Абрам взял ее нежную ручку, коснулся губами, не отпуская, поднял глаза на красавицу и спросил проникновенно:

– А имя?

– Жанин, мсье.

Огни фейерверка сверкали в глазах Жанин, и была она прекрасна, как… как… черт знает кто! Повинуясь голосу плоти, он привлек мадам де Арле – кстати, она даже не упиралась – и с африканской страстью поцеловал в губы! Замечательно, что голова Абрама была перевязана, иначе она просто треснула бы от прилива крови. Ну и чего тянуть?

– Сегодня или никогда! – пылко произнес он. – Где ваша комната?

– Вы… не смеете мне…

– Где ваша комната? – И только крепче сжал мадам де Арле.

– В левом крыле со стороны сада на втором этаже. У меня всю ночь горит лампа… – произнесла она в замешательстве и вдруг спохватилась: – Нет, нет, не приходите…

Он еще раз многообещающе ее поцеловал, чтобы не забыла и представляла, что ждет ее впереди, после чего помчался к придворным.

Дождавшись, когда неугомонный Версаль затих, он очутился у крыла, где, надеялся, одно окно… А их горело три! Как же быть? Приложив титанические усилия, Абрам забрался на второй этаж, зацепился руками за подоконник и повис, но все же заглянул в комнату. Смутившись, он спустился вниз – не Жанин была в объятиях мужчины. Зато во второе окно залез легко. От древнего дерева тянулась толстая ветка, по ней и полз Абрам, как пантера, рискуя сорваться, да что не сделаешь ради любви. Под пологом на широкой постели спала женщина. Наконец! Она лежала на боку спиной к Абраму. Он осторожно присел на край постели и тронул за плечо ее, уставшую ждать, наверняка уснувшую. Она медленно поворачивалась к нему, а он, предвкушая наслаждение, нетерпеливо наклонялся к ее лицу, дабы сразу приступить к жарким поцелуям… и замер.

Нет, она не закричала, увидев негра на своей постели, через секунду испуганно вскрикнул он, так как едва не принялся целовать сморщенное и беззубое существо, спросившее голосом престарелой вороны:

– Вы ко мне? Ах, какой баловник.

Под хохот старухи Абрам кубарем слетел вниз, чудом не переломав кости.

Осталось третье окно. Но теперь Абрам был предусмотрительным и прежде хорошо рассмотрел, кто лежал на постели…

* * *

Павел шагнул в комнату, тронул дверцу старого шкафа. Издав тягучий, заунывный скрип, она открылась. Вещи Стеллы так и висят, покрываясь пылью, поедаемые молью. Он прилег на кровать, зажмурился. Последнее время он плохо спит. Не то чтобы бессонница, а так, вроде спит, но все слышит. Звуки, звуки…

Тишина имеет свои звуки, беспокойные. Это дом всегда нагоняет тревогу. Вся жизнь здесь прошла в ожидании беды, ожидания оправдывались. Но тогда причины были в отце. Откуда сейчас взялось это чувство беспокойства и ожидания чего-то плохого, что должно вот-вот случиться? Может, то, что произошло в доме пять лет назад, никуда не исчезло, а замерло, растворилось в стенах и теперь пугает тишиной?


В ту ночь он не спал. Лежал, думал, ждал. Она пришла под утро, бесшумно разделась и скользнула под одеяло.

– Я все знаю, – сказал Павел.

– Что – все? – испугалась Стелла.

– Ты села в машину, я видел. Ты проститутка.

– Да, – просто ответила она, точно речь шла о естественных вещах.

– Ты… Моя сестра… Ты не должна была… Грязная шлюха!

– Это работа, Павлик. За нее платят. Просто работа.

– Тебе нравится, я видел. Ты смеялась с девчонками, такими же, как ты.

– Потому что работа. Ничем она не хуже любой другой. У меня не было выбора, Павлуша. Помнишь, мы голодали? Это такое скотство, когда люди голодают… Не суди меня. Это же так просто: чтобы жить, человек должен есть, еду можно купить, а если нет денег, как купить? Видишь, все очень просто. Обыкновенный способ выжить. А теперь давай спать…

– Я так тебя люблю, а ты…

Он обнял ее, чуть не плача, уже жалея сестру и ненавидя себя за сказанные злые слова.

– Спи, ангел мой, спи. О Мадонна, как я устала…

Стелла не была католичкой, они вообще жили вне веры. Мадонну часто поминала мать, сестра, видимо, унаследовала от нее в тяжелые минуты обращаться к Мадонне.

За завтраком Павел ни словом не обмолвился о вчерашнем. Не было ничего! Только Стелла как-то странно рассматривала его, подперев подбородок кулаком, чем слегка смущала брата.

– А ты вырос, я и не заметила, – печально вздохнула она. – Совсем взрослый.

Стелла запретила проводить ночи в ее постели. Павел полностью переселился в свою комнату – чужую, одинокую и неуютную. Когда ее не было дома, он заходил к ней, открывал шкаф, обнимал вещи на вешалках и вдыхал запахи. Однажды, вернувшись вечером с тренировки, Павел с порога услышал, что на половине отца идет очередной загул. Постучал к Стелле. Она сидела на подоконнике и курила папиросу, выдыхая дым в форточку.

– Дай мне, – потянулся за папиросой Павел.

– Не эту, – кинув ему дорогую пачку сигарет с фильтром, сказала: – Вот кури. А ты разве куришь?

– Пробовал.

Она была немного на взводе, девушку водило из стороны в сторону, глаза с поволокой. Павел приблизился к сестре, принюхиваясь, спросил:

– Ты пила?

– Нет, – рассмеялась она. – Не люблю пить. Так, устала очень, немного расслабилась…

Спрыгнув с подоконника, Стелла не устояла на ногах, неловко повалилась на брата, рассмеялась. Павел подхватил девушку на руки и застыл, так здорово было держать ее.

– Какой ты сильный, Павлуша… Ты самый лучший. Мне надо полежать… голова кругом… Не обращай внимания. Немного поспать… надо…

И у Павла пошла кругом голова. Положив сестру на кровать, сел рядом. Он всю ночь будет сидеть и смотреть на нее. Настольная лампа светила ей прямо в лицо, тени от ресниц падали на скулы…

Она тоже самая лучшая. Павел развернул абажур в сторону, чтобы яркий свет не бил в лицо сестре, в полумраке Стелла стала еще красивее. Такая длинная шея, плавно переходящая в плечи, только у его сестры. И белая кожа… Рука сама потянулась погладить шею, неосторожно задела халат, обнажив плечо и часть груди. В Павле проснулась нежность, он прикоснулся губами к шее, плечу… Пальцы сдвинули халат, осторожно потрогали грудь, а губы прижались к розовой точке… Стелла вроде спала, но вдруг выгнулась, глубоко вдохнула… «Кажется, ей понравилось, – догадался Павел. Он гладил ее гладкое тело, бугорки грудей, забыв, что ласкает родную сестру. Незаметно для себя поцеловал ее в губы далеко не братским поцелуем… Что же Стелла? Ответила на поцелуй.

Как разделся, как оказался между двух ног… плохо помнил и потом, после всего. Его никто не учил технике любви, но, доверившись природе, Павел любил ее со знанием дела. А после небывалого восторга и сброшенного груза томления его поцелуи благодарности замирали на лице, шее и груди Стеллы.

Теперь у стенки спала она, а он с краю, как и подобает мужчине, обнимая свою женщину. У них есть общая тайна, которая возвышала его даже в собственных глазах, посеяв презрение к окружающим и тем более, к сверстникам. Именно в ту ночь для Павла перестал существовать мир, он сочинял свой, отличный от окружающего, с родившейся тайной, куда никого, кроме Стеллы, не пустит.

Утром тяжелая голова Стеллы вмиг обрела ясность. Ее охватил ужас при виде брата, прильнувшего к ней. Что могло произойти между двумя голыми? Лишь одно. Ничего она не помнила, кокс да косячок вырубили ее напрочь. Бывает, на душе жутко, гадко, хочется забыться… Забылась!.. Ее охватил настоящий ужас.

– Как ты посмел! Как ты мог! – трясла она Павла за плечи.

Он одним движением положил ее на лопатки, оказавшись сверху.

– Ты этого хотела, – уверенно сказал он.

– Я спала, а ты… ты… посмел… – зверела Стелла. – Это насилие. Ты изнасиловал родную сестру!

Но ее ангел, которого она охраняла от всего дурного, переменился, став другим, еще она не знала – каким, но другим.

– Стелла, я не насиловал тебя, – целовал он ее лицо в слезах. – Ты сама очень этого хотела. Мы любили по-настоящему.

– Пусти! Не смей больше… Я закричу!..

Близость обнаженной женщины, ее сопротивление, слабость и слезы, наконец, его превосходство в силе вызвали новое желание. Не нежность вчерашнего вечера сопровождала действия Павла, а страсть. Стелла брыкалась, а он целовал ее, пока она не выбилась из сил. Подчиняя ее, Павел шептал:

– Я люблю тебя, Стелла… Пожалуйста… Я так хочу тебя… Пожалуйста, Стелла… – Она только охнула, почувствовав Павла в себе. – Мы вместе… Спасибо, Стелла… Родная, любимая… Спасибо…

Она думала только о пороке, но в какой-то момент отчаяние и ужас перемешались, отступили, и появилась усталость, за усталостью равнодушие. А из уст Павла вырывались приглушенные стоны, ласковые слова обрывались на полуслове и… порочное тело Стеллы ответило на любовь брата…

Слишком потрясена была она, произошло что-то страшное, не укладывающееся в сознании, подавившее волю и уничтожившее в ней нечто очень важное, но пока неопределенное, чему она не находила названия, а лишь все больше путалась и внутренне сжималась от неясных предчувствий и ужаса. Лежали молча. Наконец Стелла сказала, приподнимаясь:

– Тебе в школу давно пора.

– Полежим еще немножко?

Он вернул назад сестру, которая покорно подчинилась его рукам.

– Это грех, – произнесла она через паузу.

– Что?

– Это большой и страшный грех.

– Разве тебе было плохо? Я видел, ты тоже получила…

– Как раз это и плохо. Мы не должны были. Когда человек жил в пещере и начал немного соображать, первое табу наложил на родственные связи, – говорила она как сомнамбула. – Близость между родными запретили.

– И никто никогда этого не делал?

– Кажется, только фараоны… Но они производили на свет уродов, их дети несли наказание за их грех. Такие связи называют кровосмешением… инцест.

– Только фараоны? Значит, сейчас тоже это делают. Делают и скрывают. Мы тоже будем скрывать.

– Мы не будем больше так делать, – твердо сказала Стелла и встала.

Она готовила завтрак, он одевался, всматриваясь в свое зеркальное отражение. Подняв указательный палец, Павел предупредил самого себя:

– Я все могу!

Прежде чем появиться на кухне, он заглянул на половину отца. В дверную щель шибанул тяжелый дух табака и перегара. Отец храпел, лежа на грязных простынях в одежде. На полу дрых его собутыльник. Плюнув в комнату, Павел ушел завтракать. Понаблюдав, как Стелла нервничает и прячет глаза, он насильно привлек ее, поцеловал в губы и прошептал:

– Я люблю тебя. Сегодня никуда не ходи.

В школу не торопился, все равно опоздал даже ко второму уроку, притом не придумывал оправдания, а вышагивал вразвалочку по улицам, наслаждаясь тем, что он есть. Так, должно быть, чувствует себя король среди подданных.


А Стелла не появлялась дома три дня ни днем, ни ночью. Лишь на пятый день Павел увидел ее на той же улице, среди тех же девушек, хотя караулил сестру четвертый вечер. Он успел придумать план, поэтому незаметно отозвал парня в золотых цепях и, запинаясь, сказал, что хотел бы познакомиться с девушкой, вон той, черненькой, если можно.

– С Риммочкой? Без проблем, – ухмыльнулся парень, окидывая с головы до ног юношу.

– Я хотел бы встретиться с ней одной, только где?

– Да где хочешь. В гостинице, например… Бабки есть?

– А можно так, чтобы я уже был там, а она потом пришла?

– Евстевственно, – почему-то исковеркал слово парень.

– Только… – замялся Павел.

– Ну? – ухмылялся тот.

– Как номер взять? Что нужно для этого?

– Ты че, пацан, первый раз? – рассмеялся поставщик девушек. – Давай бабки, держи ключ и иди. Если швейцар не будет пускать, покажи ключ. Да, оставишь ключик у него же, понял?

Деньги Павел имел, Стелла давала. Много он не тратил, всякие там детские радости – жвачки, конфеты, взрывпакеты его не прельщали, поэтому кое-какая сумма набралась. Павел отдал деньги, к счастью, хватило, и с выпрыгивающим сердцем прошел гостиничные кордоны, действительно, показав ключ в качестве пропуска. Свет не включил, быстро разделся и лег. Она пришла минут через двадцать. Глаза Павла привыкли к темноте, к тому же свет уличных фонарей давал возможность видеть Стеллу, робко передвигавшуюся по номеру и снимавшую одежду. Но стоило ему обнять ее, как она испуганно вскрикнула:

– Павел! Ты!

Вмиг он очутился у двери, повернул ключ, предусмотрительно вставленный в замочную скважину, бросил его под кровать.

– Не хочешь меня видеть? – спросил зло, остервенело.

– Не хочу, – честно призналась Стелла.

– Тогда…

Он разбил стакан из тонкого стекла, приставив осколок к руке, решительно заявил:

– Я не буду жить без тебя.

Осколок погружался в тело, выступила кровь и потекла по руке струйкой.

– Павлик, не надо! – отчаянно закричала Стелла, бросившись к нему. – О Мадонна, что мне делать?!

– Любить меня, – ответил он, гладя девушку по волосам. – Стелла, люби меня, иначе я умру.

Она плакала, завязывая носовым платком рану, плакала и потом, когда Павел в каком-то неистовом упоении целовал и ласкал ее тело, плакала, потому что понимала, никто, никогда не будет любить ее так сильно.

Поначалу Стелла думала, что на ее ангела нашло наваждение. Он, чистый и искренний мальчик, действительно, может лишить себя жизни, а что же у нее останется? Страсть пройдет, надо лишь подождать, решила она. А грех… Что ж, разве не грех то, чем она занимается с другими мужчинами?

Но шли недели, месяцы, годы… Павел не изменял отношения к ней, напротив, зеленел, когда она уходила на «работу», умолял бросить.

– Думаешь, так просто бросить? – говорила Стелла. – Попасть туда легко, а выбраться… не дадут.

– Я всем хребты переломаю, – петушился Павел.

– Ты еще многого не понимаешь, Павлуша. Там люди… другие. Постарайся не попасть к ним. Никогда. Сильные люди к ним не попадают, а ты сильный.

– Давай уедем.

– Куда? Везде одно и то же. Допустим, я брошу, на что жить станем?

– Я окончу школу, пойду работать…

– Вот тогда и поговорим.

Школа осталась за плечами, но оказалось, найти работу юноше без образования практически невозможно, люди и с образованием вылетали на улицу. Оказывается, сестра давным-давно бросила институт. Некоторое время Павел работал помощником тренера по карате за смехотворную сумму, а потом прямиком загудел в армию. Каким-то образом Стелла выхлопотала теплое местечко для своего ангела, ему не пришлось даже из города уезжать, они часто виделись.

Перемены произошли и в Стелле. Павел ушел в армию, а она вдруг обнаружила, что скучает по брату и любовнику в одном лице. Да, привыкла к его любви, из сознания выключилось, что ждет близости с родным братом. Росла боязнь потерять его, а боязнь подавлялась «травкой» или кокаинчиком, к которому Стелла сначала прибегала редко, не желая втягиваться, но и отказаться полностью уже не могла. «У меня все под контролем», – убеждала себя Стелла, как убеждают многие и многие. Отчаяние подкреплялось зеркалом: заметно старела жрица покупной любви. Ее внешность пересекла барьеры времени, вместо двадцати четырех давали тридцать пять лет, мужчины все реже брали Стеллу, предпочитая свежатину. С одной стороны, радовало – устала страшно, с другой стороны – а деньги где брать? Стелла разумно тратила, кое-что скопила на черный день, не предполагая, насколько этот день близок.

– Загнанная лошадь сходит с дистанции, – говорила она своему отражению, почти с ужасом ожидая свиданий с Павлом.

Но стоило ему шепнуть два слова: «хочу тебя», как Стелла расцветала и награждала его чем могла. Она купила однокомнатную квартирку, где можно было позволить все, а не замирать от каждого хрипа папочки. Кстати, отец о существовании квартиры не знал, не подозревал и о порочной связи дочери с сыном. Это случилось позже…


Капитан королевской армии

Это было самое замечательное время в его жизни. Военная форма придавала особый шарм чернокожему офицеру его величества, среди великолепия и роскоши французского двора Абрам был экзотическим дополнением, а пресыщенные дамы наперебой оспаривали внимание русского негра. Артиллерийская школа забирала много времени, тем не менее он стремился в Париж к развлечениям. Опера, балет, театр… Он имел успех и деньги. Меняя любовниц, непременно бросал их, возвращаясь к Жанин.

А из России шли письма от царя, где тот настоятельно просил вернуться, писал, как нуждается в его опыте и знаниях. Россия… она казалась далекой и дикой. После тяжелого ранения Абрам ощутил вкус к жизни, он медлил с возвращением, ведь чудных мгновений в России уже не будет. Абрам писал Петру, что не получил достаточно знаний, что ему необходимо остаться еще на некоторое время, что… короче, врал, продолжая жить и наслаждаться, не замечая скоротечности времени. Однажды…

Жанин оказалась женщиной ревнивой, часто встречала Абрама слезами и упреками, остальные легко с ним сходились и легко расставались, впрочем, Жанин по крайней мере любила его. Упреки и слезы быстро прекращались, стоило Абраму обнять Жанин, которая иногда напоминала торговку, но очаровательную торговку. Примирение всегда оказывалось таким бешеным – вскрики и стоны наполняли будуар Жанин. В очередной раз после ссоры, в разгар вспыхнувшей страсти, раздался грозный стук в дверь:

– Жанин! С кем вы разговариваете? Откройте!

Господин де Арле! Абраму показалось, что его курчавые волосы выпрямились. Он вскочил с постели, схватил шпагу, шляпу, сапоги и метнулся к окну.

– Куда вы голый?! – зашипела Жанин.

Абрам упал на пол и полез под кровать, но она и тут схватила его за ногу, вытащила (откуда силы взялись?) и указала на шкаф, встроенный в стену… Как пошло – шкаф!

– Откройте, Жанин! – свирепел муж-рогоносец. – Вы не одна!

Ситуация самая распространенная, а оттого комичная. Абрам прыгнул в шкаф, туда же Жанин побросала его вещи, а он не смел шевельнуться, дабы не выдать себя, когда ворвался господин де Арле и взревел:

– Почему вы не открывали так долго? Где вы его прячете?

– Я… Вы не смеете… – лепетала она, выдавая себя полностью волнением.

– Что это?!! – услышал Абрам в шкафу вопль разъяренного тигра, то есть мужа.

Далее – топот ног, визг Жанин, шкаф открывается… ну, а там среди платьев сидит Абрам в обнимку со шпагой и сапогами. У господина де Арле глаза наружу полезли, а в руке он держал жилет Абрама.

– Какая наглость! – неизвестно кому бросил рогоносец.

Абраму ничего не оставалось делать, как выйти из шкафа и предстать во всей нагой красе перед мужем любовницы.

– Я вас!.. Я вас!.. – сжимал кулаки обманутый супруг, возмущенно глядя на причинное место Абрама, и подозревая, очевидно, что он сам очень проигрывает именно в этом месте.

– Шпага? – спокойно спросил Абрам.

– Что?! Дуэль? – И рогоносец расхохотался. – С вами?! Я не унижусь, чтобы драться с человеком неизвестного происхождения.

– Простите, – обиделся Абрам, – я сын повелителя Эфиопии и приемный сын русского царя, – особенно подчеркнул он. – Ко всему прочему, капитан королевской армии.

– Вон! – взревел рогоносец.

– Вы трус, – робко, но уверенно сказала Жанин мужу.

– А вы дрянь, – отпарировал он. – Вы бы хотели, чтобы этот африканец убил меня, а вы получили наследство? Не выйдет!..

Под скандальную брань жены и мужа Абрам оделся и выбрался из дома привычным путем – через окно, затем помчался в крепость Ла Фер. Не храброго десятка оказался господин де Арле. Свет стремился к развлечениям и роскоши, а не к могилам. Дуэли из-за любовниц – это всего лишь красивая сказка.

В крепости Ла Фер его ждало очередное письмо от Петра. Читая строки, Абрам словно видел его живьем: «Понял я, Франция пришлась тебе по душе. Что ж, неволить тебя не стану, Абрам. Ты преуспел, за короткий срок выслужил в армии его величества офицерские чины, да и Франция – теплая держава, должно быть, тебе подходит. Оставайся, так тому и быть. Трудно мне, но тебе в России с черным ликом будет труднее. Жаль с тобой расставаться, но даю свое отцовское благословение…»

Жаль Петра… Когда Абрам получил разрешение остаться навсегда во Франции, он вдруг задумался: а что за память о себе он оставит здесь? Будет вечным бабским угодником, дослужится до генерала? А как же великие начинания, то, о чем он мечтал раньше? Имея возможность продолжить военную карьеру во Франции, Абрам решил, что пора и возвращаться, браться за настоящее дело, которое ждет его.

– Куда вы поедете? – ужасались маркизы и виконтессы. – В дикую, варварскую страну? В холод и грязь?

– Вы, господин Петров, – говорили графини и баронессы, – слишком изменились, стали утонченнее, приобрели вкус и привычки высшего света. Какой, простите, высший свет в России? Здесь у вас полная свобода, вы обеспечены на будущее.

– Ваш король Петр, – поддерживали все остальные, – груб и деспотичен. Говорят, он курит и пускает дым в лицо дамам – это верх невоспитанности. Он пьет бочками водку. Сам строгает доски. Спит на полу, накрывшись медвежьей шкурой. Это не король, а предводитель варваров.

Да, они говорили правду, но та же правда выглядела по-другому в глазах Абрама, который слишком хорошо знал Петра и его неуемную жажду познания, действия, царь слишком торопился сделать как можно больше за короткий человеческий век. Он там, действительно в неприглядной, с суровым климатом стране, с диковатым народом, и он там один. А кругом свора из шведов, поляков, татар, турок, готовых растерзать крепнувшее государство. Абрам необходим Петру со своими знаниями, опытом.

– Вы поступаете неосмотрительно, – сказал Филипп Орлеанский, отдавая письма для Петра. – Франция оценила ваши заслуги, нуждается в вас. Зачем вы едете в Россию? Это, господин Петров, не Европа, это дремучий лес.

Зачем? За тем, что то была его страна, ей трудно, он нужен ей. Так просто. Но никто из высшего света не понял бы, потому Абрам не объяснял…

* * *

Павел занервничал, резко поднялся, ушел на кухню. Отодвинув стол, он поставил на середину табурет, сел. Закурил, глядя в пол, на старые, ободранные половицы. Там, под старыми половицами…

Отбарабанив армейский срок, он вернулся в дом родителя. Отец прослезился за столом, вспомнил мать и много хорошего, чего Павел не помнил, как ни старался. Собственно, на отца ему было плевать, пусть живет. Павел подумывал о будущем, намеревался заняться бизнесом, Стелла обещала дать стартовый капиталец, совсем немного, но хватит. А пока присмотрит подходящее дело, он взял группу мальчишек, занялся с ними карате в школе.

Однажды поздним вечером, когда отца не было дома, что означало – он ушел в загул, Павла накрыло, после армии он стал просто необузданным. Уговор – любовью заниматься только на квартире сестры – нечаянно рухнул. Это для каких-то пресытившихся мужиков Стелла – потасканная шлюха, а Павлу она виделась красавицей, способной дарить земные радости. Но слишком увлеклись, любили шумно и прямо на кухне среди разбросанных вещей и булькающих кастрюль. Павел сидел на табуретке, а на нем прыгала Стелла, исторгая стоны наслаждения. Неожиданно с диким ревом кто-то вцепился ей в волосы, стащил с Павла.

– Ах ты, паскуда подзаборная! Вы что делаете?! Единокровные! Ах ты, блядюга поганая! Как посмела?!

Отец!!!

Стеллу и Павла парализовало. Отец тащил ее к выходу за волосы в одной комбинации, да и то случайно задержавшейся на бедрах. Она только перебирала ногами, чтобы не так больно было ехать по полу, да ухватилась за руки, выдиравшие волосы. На крыльце папа наконец взялся за воспитание дочери, наказывая кулаками прелюбодеяние и злобно рыча. Павел выскочил следом, едва оправившись от элементарного шока, попробовал перехватить руку отца, но тот не отличался слабосилием, ударил что было мочи беспутного сына локтем в солнечное сплетение. Павел отлетел, стукнувшись о дверной косяк.

– С тобой, подонок, я потом разберусь! – пригрозил отец хватавшему ртом воздух сыну и принялся вновь награждать тумаками Стеллу.

Недолго Павел находился в состоянии рыбы, выброшенной на берег. Восстановив дыхалку, он совершенно хладнокровно подошел к отцу и, собрав всю ненависть за долгие годы, вложил ее в один-единственный удар ногой.

Отец оторвался от Стеллы… Он так и летел, сжав кулаки с вырванными волосами дочери и подняв вверх руки, словно сдавался на милость победителя. Летел через узкий и темный коридор по прямой в кухню. Почти не слышно было удара, когда он рухнул. Потом все неестественно стихло…

Стелла поднялась, беспокойно огляделась – не видят ли их соседи – и торопливо скрылась в доме. За ней поплелся Павел. Не решаясь переступить порог кухни, стояли оба голые, а отец лежал у печки-форсунки, отсвет фитиля плясал на его одежде, лицо загородила рука… Он не шевелился… Не шевелился! Тут Павел заметил, как из-под руки у головы растекается темная и густая жидкость. Кровь? Павел едва выговорил:

– Закрой дверь.

– Почему он не встает? – шептала Стелла за спиной. – Почему?

Он оглянулся. Лицо ее перекосил ужас, начинала бить мелкая дрожь.

– Оденься, – сказал Павел и первый принялся натягивать штаны, не отрывая взгляда от неподвижного отца.

Границы темной лужи расширялись; один ручеек отделился и быстро прочертил тонкую дорожку к середине комнаты, попав в щель между половицами, продвигался вдоль…

– Что м-мы т-теперь б-будем д-делать? – Стеллу бил колотун, одежда выпадала из рук.

Вопрос заставил задуматься и Павла. Он опустился на табуретку, где несколько минут назад находился в другом состоянии, и уставился на кровь. Стелла робко приблизилась, присела рядом на корточки, прижалась к брату. Так они сидели с час, стараясь разглядеть малейшее движение отца.

Тщетно.

Наконец Павел встал, подошел к нему, несмело протянул руку, взял за подбородок… Веки не плотно закрывали мутные глаза без признаков жизни… Поднеся тыльную сторону ладони к носу, Павел тихо сказал:

– Не дышит…

– Павлуша… Мы убили его?

Трудно было это произнести, но он произнес:

– Я убил.

Убил… Невольно преступил черту, разделившую жизнь на прошлое, но без будущего. Ненависть, выплеснутая один-единственный раз, рикошетом ударила в Павла. Вот он лежит, отец, когда-то укравший надежду, теперь он крал Павла у самого Павла.

Убил… По ту сторону черты остались юность, планы, все, за что цеплялся. По эту сторону только одно: убил…

Убил отца! Это навсегда. Чтобы ни делал, где бы он ни был, а картина неподвижного отца в луже крови нет-нет да встанет и отравит самые радостные минуты, если таковые будут. Нет, пожалуй, теперь ничего радостного, светлого не будет. Отец станет вечным спутником; при жизни показал ад, смертью своей заставит в аду жить всю оставшуюся жизнь…

Стелла тряслась в беззвучных рыданиях, иногда повторяя шепотом:

– Что же теперь будет?.. Это наказание… Что нам делать?.. О, Мадонна, как страшно… как страшно…

Страшно? Да. Носить внутри страшно, но еще страшней – суд людей, они не поймут, не простят. Прощение? А нужно ли оно, прощение чуждых людей, ему? Он сам вправе наказывать себя и прощать. Преступил одну черту, преступит и другую, но растерзать себя и Стеллу из-за сволочи не даст.

– Хватит ныть! – бросил он сестре. – Помоги мне.

Вдвоем они вынесли стол в прихожую. Павел сбегал в сарай, вернулся с инструментами и лопатами, тщательно проверил запоры на двери, затем принялся яростно отдирать плинтусы и половицы. Стелла, прижав к подбородку кулачки, дрожала, прислонившись к стене.

– Что ты хочешь? – спросила.

– Зарыть его хочу!

– Здесь?! Павел, здесь?!! Не надо, Павлик… – завыла Стелла.

– А где тогда? – огрызнулся он. – В саду? Чтобы увидел кто? Замолчи! Его некуда деть, слышишь? Некуда деть! За убийство нас с тобой не погладят по головке. Чтобы мы из-за… лучше помоги мне. – Повернувшись к отцу, он процедил сквозь зубы: – Ненавижу… Ненавижу и сейчас, когда ты сдох!..

Рыли почти всю ночь. Почти всю ночь комья земли вылетали из ямы на середину кухни, падая на пол вокруг. Наконец под утро, выбившись из сил, оба грязные, вылезли из глубокой неровной ямы.

– Бери за ноги, – приказал Павел.

– Нет, не могу… – дернулась Стелла.

– Бери, говорю!

– Нет, только не это… Прости, Павлик… только не это.

Ругаясь, он подтянул невероятно тяжелое тело к яме, столкнул вниз. Стоя на коленях, руками Павел сбрасывал землю, пахнущую гнилью, даже ни разу не посмотрев на то, что называлось отцом. Половицы и плинтусы стали на место, потом Павел старательно вымыл полы, несколько раз меняя воду.

Солнце поднялось высоко, когда они, обессиленные, свалились на одну кровать. Стелла жалась теснее к Павлу, как молитву, повторяла слова, смысл которых не доходил до него. Он осознал лишь одно: убил. Только не впадать в панику, случайно получилось… Случайно! Однако разве докажешь? Убил… Отвратительным запахом крови был пропитан воздух в доме. Но сон затянул обоих в черную бездну…

* * *

Осторожно оторвав половицу, чтобы не услышал Петюн, Павел нащупал жестяную коробку, где хранил деньги. Взяв несколько бумажек по сотне «зеленых», он засунул коробку назад.

– Стереги, собака, – сказал земле в проеме и вернул половицу на место.

Неплохо бы поспать, хотя завтра весь день можно валяться. Днем дом не кажется таким зловещим, меньше грузят воспоминания, а вот ночью…


После того случая они никогда не оставались на ночь в доме, вообще бывали здесь крайне редко. С некоторых пор суеверная Стелла бормотала о проклятье, роке, нависшем над ними, и близкой каре. Она окружила себя религиозными книгами, исступленно бросилась в омут мистики. Никогда о событиях той страшной ночи они не говорили, это был молчаливый сговор, и о проклятии Стелла бормотала, ни к чему не привязывая, сама по себе.

Прошел год. Стелла быстро сдавала, превращаясь в старуху, иногда ее принимали за мать Павла, но ей было уже все равно, а попутно, дабы облегчить тяжесть души, она бралась за ширик. Нюхать кокс или «травкой» затягиваться – баловство по сравнению с герой, попавшим в кровь. Казалось, гера – только на время, чтобы забыться, заглушить чувство раскаяния и вины. Но пришел миг, когда героин понадобился и без вспышек самобичевания, просто так.

– Я не втянулась, ничего не стоит бросить, – уговаривала себя Стелла, держа готовый ширик.

О, как боялась в детстве уколов. Чтобы всадить самой иглу, да еще в вену – такое не снилось. Слишком поздно понял Павел, что с сестрой творится неладное. Однажды, уйдя из дома, он почти сразу вернулся за забытой вещью и застукал сестру в отрубе. Тут-то и обратил внимание на характерные следы уколов, тщательно скрываемые ею. Павел перерыл квартиру вверх дном в поисках тайника с наркотиками. Нашел, перепрятал, сел на стул напротив валявшейся на ковре сестры и ждал. Когда она немного пришла в себя, держа между двумя пальцами пакетик, строго сказал:

– Не смей больше.

Стелла с ним внутренне согласилась, действительно хватит. Но до первой ломки. Нестерпимые боли напрочь подавили муки совести, заставили забыть о том, кто лежит под полом кухни. Сначала она просто просила отдать, затем плакала – в конце концов, она имеет право на маленькие слабости, потом визжала и оскорбляла Павла последними словами, не на шутку бесилась и кидалась драться. Он оставался непреклонным до тех пор, пока воочию не убедился, насколько ей плохо, Стелла буквально умирала, боролась с галлюцинациями. И он сдался.

В дальнейшем ему пришлось самому бегать за белым порошком, значащим для Стеллы все-все. Рискуя попасть в лапы ментов, Павел разыскивал девушку с заковыристым именем Адреналина. В их тусовке имена придумываются стремные, каких не сыщешь в обыденной жизни. Адреналина – молоденькая путаночка с лицом нимфетки, хваткая, с атрофированными чувствами, способная на любую подлость. Обычно она просила подождать, исчезала, затем незаметно появлялась и в укромном месте доставала обычно из трусиков расфасованные пакетики, или, сняв сапожок, выуживала их из-под стельки. Кайф стоит немалых денег, очень немалых, но когда речь идет о жизни Стеллы… Павел не представлял, что делать. Лечить? Стелла в ногах валялась – только не это, и шантажировала брата: ее за наркотики посадят в тюрьму, тогда она сведет счеты с жизнью, этого хочет Павел? Он не хотел, а рядом никого, кто подсказал бы, дал совет, как быть. Привыкший полагаться на себя, Павел мысли не допускал, что посторонний человек в состоянии им помочь.

Деньги на «черный день» таяли удивительно быстро, вскоре Павел был вынужден отдавать владельцам белого порошка и заработанное им, а зарабатывал он мало, да и то – от случая к случаю. Пригодилась привычка, усвоенная с детства, когда жили впроголодь. Любить друг друга давно перестали, впрочем, Павел без труда снимал герлу, девчонки охотно ложились под красивого парня бесплатно, но того трепета и страсти, как со Стеллой, ни с одной он не испытывал. Так прошло еще полгода. Финал – Стелла очутилась все-таки в больнице.

Ее мучили не только немыслимые боли, но и допросы: где брала наркотики, чем занималась и так далее. Ни разу Стелла не упомянула, что у нее есть брат. Занимаясь втайне от родных проституцией, она позаботилась, чтобы случайно не вскрылся род ее занятий, приобретя фальшивые документы, с которыми и попадала в милицию еще много лет назад. Потом правовые органы города стали снисходительней относиться к секс-бизнесу; в причины возникшей лояльности Стелла не вдавалась – ослабили вожжи, и ладно, но на всякий случай оставалась Риммой Лапкиной из сибирской деревни. По ее настоянию Павел представлялся просто знакомым.

– Узнают, что ты мой брат, затаскают, а чего хуже – на тебя на самого навесят всякой дряни, – нашептывала она ему в больнице. – Не спорь со мной, я их всех лучше знаю. Не приходи часто. Лучше говори, что мы мало знакомы, подружка просила навещать, сама не может.

Звучало все это неубедительно, но Павел выполнял условия игры. Да и не больно-то старались правоохранительные органы сцапать наркодельцов, так, отписывались. Кому есть дело до конченой наркоманки, которая не в состоянии соображать, хотя Стелла соображала, несмотря на адовы муки. Однажды она попросила нагнуться поближе.

– Павлик, прошу тебя, – зашептала пересохшими губами, бледными и растрескавшимися. – Я не могу больше… Это все, конец, ты понимаешь?

Она выглядела ужасно: глаза ввалились, кожа болезненно-желтого оттенка и слезы выкатывались из глаз, смотревших с мольбой. Совсем жуткое зрелище.

– Брось, Стелла, тебя вылечат, – неуверенно сказал он.

– Нет, милый, я подыхаю. Павлик, ты меня любишь?

– Конечно, Стелла…

– Тогда… принеси все. Сегодня же, ночью. Ты должен мне помочь. Мне так плохо и больно…

– Ночью меня никто не пустит.

– Ты пройдешь, я знаю. Ты можешь все.

– Но почему ночью?

– Спокойней ночью… никто не помешает. Пожалуйста, Павлик… у меня нет сил… нет сил…

Не мог ей отказать. В конце концов, она имеет право на выбор: страдать или получить облегчение, хотя бы ненадолго. Он пообещал прийти и до сумерек мастерил марлевую повязку на лицо, докторскую шапочку, а халат у него имелся. Часов в шесть Павел отправился искать Адреналину. Эту чертову куклу отловил около девяти вечера. Но, помимо геры, он еще кое-что потребовал:

– Раствор хлороформа нужен. Срочно, сейчас.

– Да? И где я тебе его возьму сейчас? Рожу?

– Достань. Очень нужно. Только ты можешь.

Видимо, девушка увидела в лице Павла нечто, что заставило ее сменить вульгарно-наглый тон:

– Попробую, раз так нужно. Жди здесь.

Она испарилась, а Павел остался мерзнуть на улице среди светивших огней, в тот год весна не пускала тепло. Мимо проносились машины, куда-то спешили толпы людей, а он прохаживался взад-вперед, сунув руки в карманы куртки и пряча нос в шарф.

Одиннадцать… Двенадцать…

В двенадцать часов Стелла должна выйти из палаты и ждать его в женском туалете… Павел нервничал, бил кулаком в ладонь, высматривая Адреналину. Ну, тварь, если обманет…

Взвизгнули тормоза, пружинисто стала машина, из нее выпорхнула долгожданная Адреналина. В подворотне она, отдавая геру и пузырек, одновременно протянула детскую ладошку:

– На такси гоняла, так что, мой мальчик, гони бабки и за такси.

Денег хватило тютелька в тютельку, остался Павел с одним-единственным задрипанным рублем.

В любой больнице есть черный ход, обычно его закрывают, но бывает – нет. На последнее Павел не рассчитывал, поэтому замыслил действовать так: если дверь окажется запертой, он достучится, убедит открыть, а потом воспользуется платком, смоченным хлороформом, и пусть человек спит себе.

План удался. Пожилой мужчина «отдыхал» под лестницей, а Павел торопливо надевал халат, шапочку и марлевой повязкой закрыл лицо. Держа платок с хлороформом наготове, он поднялся на третий этаж, миновал несколько коридоров, никем не замеченный.

Стелла сидела на кафельном полу туалета совершенно мокрая, словно водой ее окатили, с хрипом дышала, и только глаза лихорадочно блестели, следя за каждым движением Павла. Когда же он поднес наполненный шприц, всхлипнула:

– Здесь не хватит.

– Хватит, Стелла. Раздобуду денег, принесу еще.

– Нет, я не о том…

– О чем же?

– Не хватит, чтобы умереть.

– Ты что! Зачем умирать? – испугался Павел.

– Послушай меня, Павлуша… Я не могу больше… Все равно подохну… Нет, слушай! – схватилась она за него, когда он попробовал встать. – Не хочу болей, ты же не представляешь… Чтобы не больно хочу. Сразу. Я так решила. Ну что меня ждет? Принудительное лечение? Это та же тюрьма, Павлик… Я не вынесу лечения, мне уже ничего не поможет. Помоги мне… пожалуйста… умоляю… У тебя же есть нож?

– Да, – еще не понимал он.

– Сейчас ты вколешь… я не могу сама, видишь?.. (Руки Стеллы тряслись, пальцы были скрючены.) Подожди немного и… и… перережь мне вены…

Не было предела его возмущению, но он и слова не смог сказать, Стелла вцепилась мертвой хваткой и торопливо говорила:

– Павлуша, родной… умоляю… Я ничего не почувствую, клянусь тебе! Хочу легкой смерти, иначе… я выпрыгну из окна или повешусь… Пожалей меня! Это будет облегчение… Пожалей…

Она беззвучно плакала, вздрагивая и шумно втягивая воздух в себя. Он понял, что должен это сделать. А по спине пробегал холодок. Собравшись с духом, пообещал:

– Хорошо. Я сделаю.

– Ты не обманешь?

– Нет.

– Нож оставь со мной, пусть думают – я сама.

Она погладила его по щеке из последних сил и, улыбнувшись, выговорила:

– Ангел мой… ты такой хороший… Грех беру на себя…

Колоть некуда. Он помог ей лечь навзничь, перевязал туго бедро, стянул на тощей талии пояс, вздулась жила в паху.

– Мне было с тобой хорошо, – бормотала Стелла.

Ее тело постепенно освобождалось от напряжения, обмякало, глаза подернулись опьянением, и в их глубине просматривалось облегчение. Мда, ей стало легче, она отключалась, но тем не менее напомнила:

– Ты обещал… Сделай… обеща… мой грех… Прощай…

Павел ослабил жгут и пояс, посадил сестру, прислонив спиной к холодной стене, поцеловал в губы.

Потом достал нож, небольшой складной нож, раскрыл… и не мог набраться храбрости выполнить просьбу.

Отца убил случайно, сейчас предстояло убить сознательно. Отца он ненавидел, Стеллу любил, как только мужчина может любить женщину и даже больше… больше…

Рука с ножом несколько раз взлетала и медленно опускалась. «Не могу!» – хотелось крикнуть.

А Стелла не хочет мучений, надеется на него… Он должен… должен!..

– Прощай, Стелла, – сказал он тихо и рассек руки сестры.

Из ран заструилась кровь, вмиг подол халата и ночной рубашки набух, размок. Лицо Стеллы бледнело, губы не отличались от кожи… Она казалась спокойной, словно спала. Да, уже спала… Совсем немного осталось до сна вечного. Павел бросил в подол, не успевающий пропускать кровь, нож, который погрузился в красную жидкость почти полностью, и тем же путем вернулся.

На улице он глубоко вдыхал воздух, стараясь заглушить запах крови. О, этот запах… Представил Стеллу, сидящую на полу туалета у кафельной стены с безвольно опущенными руками на коленях и вдруг… заплакал. Он плакал горько, навзрыд, но последний раз в жизни…


Россия

Ему было двадцать семь лет, когда он пересек русскую границу в свите посла Долгорукого. Их встретила метель, обычная русская метель с мокрым снегом и завываниями. Пахнуло домом, детством, выступили слезы радости. Замечательно, что слезы никто не мог видеть из-за снега, облепившего лицо.

– Я дома, – шептал Абрам, почему-то радуясь.

На постоялом дворе все осталось прежним: те же постройки, та же ветхость и убогость, какие он запомнил, когда его с братом Алешкой вез Уткин и остановился здесь сменить лошадей. Теперь здесь решено заночевать.

«Где ты теперь, Алешка?» – подумал Абрам, подходя к тому самому месту, где тогда стояла карета.

Слишком хорошо он запомнил все, что происходило в России с момента его появления в этой стране. Живо представил и мальчишку с заячьей губой, и мужика в тулупе, и снег… А метель завывала, обрушиваясь на Абрама.

– Не желаете ли в избу пожаловать, согреться?

Абрам обернулся. Разглядел в темноте мужика в тулупе, он жестикулировал в сторону избы. Абрам кивнул и пошел за ним. Пройдя сени, он попал в просторную горницу, предназначенную для ночлега проезжающих. Припав к печке, грелись два француза, спешивших в Россию за легким заработком – преподавать ставшие модными язык и танцы. В котле на печке закипала вода, у стен стояли лавки да топчаны, из освещения – две лучины да огонь из печи. «Не Версаль, – с грустью подумал Абрам, сбрасывая шубу и снимая шляпу. – И даже не казарма в крепости Ла Фер». Мужик вдруг охнул. Не глядя на него, разматывая шарф, Абрам сказал с усмешкой:

– Что, черного моего лика испугался?

– Да вроде… – ответил тот, смутившись. – Раз я видал такого здеся, но давно то было. Карета стала у нас, а в ней отрок с черным ликом…

– Постой-ка, – произнес обрадованно Абрам, заметив наконец заячью губу, спрятанную за бородой. – Так то я и ехал в той карете. А ты… Как же тебя называл мужик? Не припомню.

– Левкой меня кличут.

– Может, и Левка… Имя запамятовал. И какое дело ты делаешь?

– Да, как и отец мой, царство ему небесное, за лошадьми гляжу. А вы ж откудова едете?

– Из Франции. Слыхал про такую страну?

– Не, не слыхал.

Абрам сел на лавку, рассматривая Левку, как невидаль. Один из французов подошел к нему и спросил по-французски:

– Капитан, скажите, выдержат ли лошади такую стужу?

– Не беспокойтесь, – ответил он, естественно, тоже на французском, – выдержат.

– Не желаете ли выпить кофе, капитан? – спросил второй.

– Благодарю, с удовольствием.

– А вы и речи иноземной обучены? – с завистью проговорил Левка.

– Да пришлось обучиться. А ты, стало быть, здесь вместо отца?

– Стало быть, так, – угрюмо отозвался Левка, уходя.

– И так всю жизнь, – с сожалением произнес Абрам. – Всю жизнь…

Француз поднес ему кружку с кофе, Абрам пил, вдыхая аромат, напоминавший Францию.

* * *

Павел ворочался с боку на бок на кровати, физически ощущая чье-то присутствие. Так и с ума недолго сойти, если хоть на секунду поверить в вечное существование душ. Павел и не верил. Верил лишь в то, что знает, конкретно видит, с чем сталкивался. Прочь шепот теней, прочь фантазии дремучих людей! Есть реальность, она заставляет действовать…


Денег не было. Тело Стеллы Павел не забрал из больницы. Значительно позже выяснил, что его сестру отдали, кажется, в мединститут для исследований… Собственно, чего он ожидал? Какая-то наркоманка покончила жизнь самоубийством, к тому же она не имела родственников, которые могли позаботиться о ней после смерти. Свою квартиру Стелла переоформила на Павла, но это он узнал значительно позже, когда заглянул в документы. А тогда трое первых суток после смерти Стеллы провел, страшно страдая, неприкаянно шатаясь по городу. Парадокс: в огромном городе не было Павлу места. Три дня он не ел. И никому нет дела до твоих проблем. В этом мире каждый сам за себя. Надо выкарабкиваться, и Павел согласен на все. Ноги привели на знакомый до боли проспект, глаза отыскали Адреналину.

– Сколько? – встретила она Павла обычным вопросом.

После трехдневной голодухи мозги ворочались туго, кружилась голова, еле дошло, что спрашивает она о гере.

– Больше не буду брать, сестра умерла, – ответил.

Адреналина скорчила кукольное личико в плаксивую мину, хлюпнула носом. Видимо, каждая шлюха, теряя товарку, задумывается ненароком о своем конце. Павел пришел сюда не искать сочувствия, а просить:

– Не поможешь с работой?

– Тебе работа нужна? – оживилась Адреналина, нахально осматривая Павла с ног до головы, как заправский оценщик. – Будешь трахать престарелых матрон? Тетки не скупятся, бабки дают большие. Ваш брат ценится дороже нашего.

– У меня пенис самостоятельный, боюсь, на матрону не поднимется, – пошутил Павел.

Шутка пришлась девушке по душе, она заливисто рассмеялась. Потом, посмотрев кокетливо на красивого парня, спросила с улыбочкой:

– А на меня?

– Ты слишком дорогая, у меня таких бабок нет. Так как? Насчет работы?

– А как насчет меня?

– А не боишься, что затрахаю на халяву? – принялся заигрывать и Павел, хотя она ему была до оного места.

– Посмотрим, кто кого. У тебя место есть?

– Да нет, у тетки живу, – хватило ему ума сказать.

– Тогда почапали ко мне. Эй! – крикнула группе девчонок Адреналина. – Если меня спросят, скажите, отгул взяла.

Она набрала съедобной всячины в гастрономе, купила три бутылки вина, на троллейбусе двинули к ней. Девушка терлась и прижималась к Павлу, а тот ни о чем не мог думать, как о ветчине, бившей одурманивающим ароматом из сумки на плече Адреналины и возбуждающей единственный инстинкт: рвать мясо зубами и глотать, глотать…

Болтая без умолку о каких-то козлах и пидорах, Адреналина накрыла на стол, разлила вино, которое сразу обожгло желудок Павла, потом почти сразу отчего-то нестерпимо заломило в ключицах. Павел старался есть спокойно, но умудрился прикусить щеку, торопясь прожевать. Девушка не страдала чувством голода, включила музло, закружилась, задергалась в такт, устроив маленький стриптиз. Сбросив лифчик, покрутилась перед Павлом, выставив внушительный для ее роста бюст, поинтересовалась:

– Как, на твой взгляд?

Что тут скажешь? Одно:

– Сиськи что надо.

Успевший набить утробу Павел, ощутил голод иного рода. Грубо притянув девушку, она все же не девочка-припевочка, цапнул за круглое сокровище, убеждаясь в натуральности, затем завалил Адреналину и без предисловий принялся за дело. Девчонка сладострастно визжала и пищала, видимо, не надоело ей заниматься сексом, а может, у нее это призвание. Павлу что? Кирнул, поел, залез на девчонку – в охотку пошло.

Адреналина смылась с утра, оставив Павла высыпаться. Дрых он без задних ног и без сновидений, вставал исключительно в туалет, потом снова проваливался. Где-то вечером его растолкала Адреналина:

– Вставай, ехать надо.

– Куда? Зачем?

– Работа тебе нужна? Едем, познакомлю кое с кем.

Уже в троллейбусе она вдруг спохватилась:

– Слушай, как тебя зовут?

Он погрузился в думы. Шкурой чувствовал, с сегодняшнего вечера начнется другая жизнь, и имя следует дать себе новое. Какое? Оно должно быть короткое, хлесткое, вроде клички. Что, если взять начальные буквы… Гар – от Гарелина, прибавить «п» – Павел? Получается – Гарп. Неплохо, но слишком коротко. От ненавистного имени отца, от которого никуда не деться – Устин, прибавил букву «у». Гарпу… Гарпун! Подходит. Отныне он зовется Гарпун.

– Эй! – тормошила его Адреналина. – Задумался? Думать вредно, говорят. Так как тебя зовут?

– Гарпун, – ответил он.

На скамье в сквере одной из площадей, вытянув ноги, отдыхали двое парней лет по тридцать. Набухшие рожи, скучающий глаз и позы хозяев – живут же некоторые. К ним подвела Павла Адреналина:

– Ну, вы тут покалякайте, мальчики, а у меня заботы бренные, – но не уходила.

– Вали, – бросил один, не глядя на девушку.

Она не заставила повторять приказ.

– Ну? – лениво сказал первый. – Чего хочешь?

– Ищу работу.

– А что ты умеешь? – криво усмехнулся второй, открыто сомневаясь в способностях Павла.

И чем же их удивить? А удивить надо, иначе два мордоворота засмеют и пошлют подальше. Павел стоял перед ними как школьник, не знающий урок, нервно сжимая кулаки в карманах, опустив голову. Они ждали, сверлили глазами отца, такими же безжизненными, такими же жестокими, пред которыми Павел пасовал и пасует. Очень унизительно вот так стоять, но еще унизительней подохнуть здоровому мужику с голодухи. Заело, разозлило их отношение, захотелось заехать по этим рылам… Быстро пронеслась в мозгу кончина родителя, и Стелла на полу сортира, и три дня шатаний… Павел посмотрел прямо на них, спокойно, уверенно сказал:

– Я могу убивать.

– Ишь ты! – ухмыльнулся второй.

– Тебя как зовут? – словно не слыша возгласа напарника и не удивившись ответу парня, спросил первый.

– Гарпун.

– Значит, Гарпун, ты можешь убивать? – растягивал слова первый, наверное, главный.

– Могу.

– Угу. А ты убил хоть одного?

– Троих, – припомнил Павел и того, кто попался под горячую руку, когда узнал правду о Стелле.

– Солидно. И ни разу не попался?

– Как видишь.

– Угу. Ну, раз ты такой крутой, не помешает сравнять счет.

Главный поискал глазами вокруг, остановился на ларьке с сосисками, казалось, забыл, о чем шла речь. Павел и не предполагал, что он скажет в следующий момент:

– Видишь девчушку в розовой куртке?

– Ну? – насторожился Павел.

– Убей ее.

Павел похолодел. Девушка в розовой куртке лопала сосиску с булкой, смеясь, что-то говорила подружке. Павел растерянно спросил:

– Просто так?

– Да. Что, очко сузилось?

– Она твоя знакомая? – Павлу хотелось узнать причину.

– Много вопросов, – скривил рожу главный. – Я не знаю ее.

– Но почему эту?

– Хочу так! – бросил главный, которому надоел базар.

– У меня нет ничего… в смысле – оружия.

– Дай ему свое перо, – обратился он к напарнику.

– Ты че! – возмутился тот. – Перо ему! А он слиняет с ним…

– Дай, – протянул главный. – Если слиняет, найдем. (Павлу в руки полетел кнопочный нож.) Доказательства принеси: перо в красненькой и куртки кусок. Получишь… штуку. Пока хватит. Найдешь нас в баре «Натали».

Поднялись, не прощаясь, ушли, а Павел смотрел на девчонку, ощупывая пальцами нож в кармане. Молоденькая, лет семнадцати-восемнадцати. Черт, не повезло ей. И ему, ведь ничего к девушке не питал. Ну, убить мужика еще куда ни шло, а девчонку… Стоп! Не думать! Какое дело до девчонки, слопавшей сосиску? Не накорми и не обогрей его Адреналина, он давно валялся бы в голодном обмороке. Его проверяют, поэтому дали такое скотское задание – убить первую встречную. И он убьет, потому что хочет жить. Каждый выживает, как может, и не важно, за чей счет!

За двумя девчонками он крался по пятам, а они, как назло, не торопились, останавливались у витрин с манекенами, долго трепались на углу. Расстались примерно через час. Девушка в розовой куртке свернула в переулок, потом во двор, поросший деревьями. Было очень сыро, туман, а двор пустой. Девушка прямиком направилась к подъезду, значит, пришла.

Медлить нельзя. Засосало под ложечкой, как от голода. Не думать, только не думать… Павел нажал на кнопку, щелкнула вылетевшая сталь.

Он нагнал ее почти у порога, схватив за плечо, резко развернул…

Не думать!!!

И одновременно рука с ножом воткнулась в живот…

Девчонка даже не вскрикнула, как-то странно захрипела, словно подавилась и, вытаращив глаза, вцепилась пальцами в куртку Павла. Безмолвно-отчаянный вопрос вонзился Павлу в сердце: «За что? почему?»

А ни за что! А просто так!

Казалось, они простояли вечность. Павел сжимал изо всех сил рукоятку, почувствовав мокрое тепло, слегка липкое, выдернул нож. Девушка повалилась на него, потом к ногам. Отрезав кусок от куртки хрипевшей девушки, не оглядываясь, на ходу складывая нож, Павел ринулся прочь.

Это не сердце колотилось, все тело бешено пульсировало, порываясь лопнуть. Павел перешел на бег. Подальше от того места, подальше!

Остановился на ярко освещенном бульваре, машинально шаря по карманам. Сигарету… Одну… Да какие сигареты, откуда? Эх, не догадался взять у Адреналины… Он уже хотел стрельнуть сигаретку у прохожего, но неожиданно обнаружил на куртке и джинсах кровь. Для полного «счастья» ментов недоставало встретить. Ну, нет, живым им не взять Павла, а если понадобится, то и мента он прикончит, потому что хочет жить. Теперь он это запросто… Запросто! Запросто!

Павел лихорадочно оглядывался: нужна вода. А пока – в темноту. Свернул в переулок, в другой. Брел в поисках воды, брел беспорядочно. Наткнулся на колонку, но воды не добыл, дальше двинул. Наконец все же повезло. Трубы, какими переложен в безобразии город, дали течь, под ними образовалась приличная лужа и туда струйками стекала вода с труб. Павел замыл кровь, в разгоряченное лицо плеснул несколько раз, успокоился и, не торопясь, приводя мысли и чувства в норму, направился в бар «Натали».

Это дорогой бар, не для простаков с тощими кошельками вроде Павла. Интимное освещение, официантки в коротеньких юбочках, деликатесы… Два мордоворота расположились у стеклянной стены, ели и пили. Павел присел на свободный стул, не говоря ни слова, положил розовый лоскут, на него нож. Главный налил водки полную рюмку, пододвинул к Павлу. Его напарник смахнул со стола доказательства в сумку. Ледяная водка потекла по жилам.

– Где найти тебя, Гарпун? – спросил главный.

– Через Адреналину.

– Держи, – протянул он деньги, немного, но с головой хватит на некоторое время. – Будет тебе работенка, будет. А теперь иди, мы отдыхаем.

Гарпун купил сигарет и зажигалку, закурил, глубоко затягиваясь. Куда направить стопы? К ней, к девушке по имени Адреналина с лицом нимфетки и потрясными сиськами. Это как раз то, что нужно. Но ее не было дома. Придет. Гарпун сел на ступеньку, сложив на коленях руки, опустил на них голову.

Девчонка… Она не успела испугаться, толком понять, что ей хана. А может, вовсе не убил? Вдруг выжила? И такое бывает.

– Эй! – над ним склонилась Адреналина. – Ну, как?

– Порядок, – ответил он нехотя.

Едва очутившись в комнате, Гарпун сгреб в охапку Адреналину, а она выразила протест:

– Эй! Я устала. Отвали!

– Хочу! – злобно рявкнул Гарпун и швырнул ее на кровать…


Ассамблея а-ля рюс

На этот раз ассамблея проходила у государя. Просторная зала дворца с четырех часов наполнялась людьми, которые обязаны отбыть до десяти вечера. Иван Лукич тоже привел своих баб, аж четырех, если считать старуху. С кислым выражением лица он отыскал четыре свободных стула и повел к ним баб. Усадив их на стулья, прошептал строго:

– Значит, так, на ассамблее сидеть всем у стенки, глаза держать долу, не сметь танцевать, говорить с мужеским полом не сметь, зубы не скалить.

– А чего ж мы тута делать-то будем? – посмела встрянуть средняя.

– Молчать, дура, – елейно улыбнулся он, потому как дочери расстроились, а у него улучшилось настроение. – Довольно того, что вы нагишом ходите. Тьфу, глядеть противно!

– Вон погляньте, папа́, вокруг, – надула губы старшая, – все мадамы в декольте пришли, а нас вы пилите…

– Цыц! – рассердился Иван Лукич и подобострастно уставился на главный вход: в залу вошли государь и государыня в сопровождении арапа страшного.

Прошли шепот и гул, появление арапа, о котором за пять с половиной лет забыли, заметно оживило залу. Петр хлопнул Абрама по плечу, обратился к гостям:

– Вот, арапа моего помните? Он как есть первый русский инженер пред вами. Чего стоите? Танцуйте!

Мигом встрепенулись музыканты, нестройно заиграли гавот. Абрам едва сдерживал усмешку, глядя на неуклюжесть танцующих. За пять лет возникновения ассамблей не слишком общество приноровилось к танцам. Это была настоящая пародия на французские гостиные. Правда, Абрам почти сразу устыдился, ведь и он когда-то напоминал медведя. Впрочем, некоторые дамы неплохо справлялись с элегантными па, а царь и царица танцевали просто великолепно, однако то неудивительно: Петр во всем проявлял талант.

– Отчего не танцуешь? – спросил царь, приближаясь после танца к Абраму.

– Не освоился покуда, государь, – слегка поклонился тот.

Он вернулся из Франции, изменившись до неузнаваемости. Прекрасные манеры поражали, особенно молодых дам, юноши ему подражали, восторженно ловили каждое слово, мужчины постарше завидовали, пожилые одаривали презрением. Вновь заиграла музыка, вновь пары шаркали по паркету. Абрам все же хохотнул.

– Смешны тебе мои ассамблеи? – посмотрел на него с некоторой обидой Петр. – Ничего, научатся и танцевать, и обхождению с бабами, манерам то есть. Ты не знаешь, чего стоило загнать их сюда, да еще с женами и дочерьми. Я поначалу наказывал кнутом за неявку на ассамблеи баб, наказывал мужей, ибо они запрещали женам и дочерям присутствовать на собраниях общества. А сколько слез кровавых пролили мужья и отцы, покупая платья и выводя баб в свет! Мне указ пришлось издать, где я велел, чтобы такие собрания устраивались поочередно в частных домах. Да установил регламент поведения, одежды, игр. Карты запретил вовсе, нету в них пользы, а вот шахматы и шашки стали любимым занятием. Ну и танцы. Ты бы поглядел на них несколько лет назад, вначале не умели танцевать, корявы были, да я сам учил лично, подавая пример. Главное – на ассамблеях по моему указу все равны, пригласить можно даже государыню. Ничего, понемногу на Европу становимся похожи. А вон погляди, – шепнул ему Петр, – четыре дуры у стены сидят, будто кол проглотили. Поди пригласи одну.

– Которую, государь?

– Не мамашу. Ей после ассамблей Иван Лукич рожу бьет, ежели вздумает танцевать. Выбирай из сестриц, те в обиду себя не дадут. Вот старый хрен думает, я ничего не знаю.

Абрам направился к той, которая смотрела на него не то с ужасом, не то с восторгом. Он поклонился и предложил руку. Дамы у стены оторопели, глаза их стали больше лица.

– Вы отказываете мне? – спросил Абрам у неподвижной девушки.

– Папа́ не велел нам танцевать, – сказала сестра рядом и получила локтем в бок от мамаши.

– Дочь моя не так сказала, они сами не… – Но, увидев грозно нахмурившегося царя, Иван Лукич улыбнулся и сказал: – Ежели желаете, то… Коли моя дочь желает… (Абрам в душе потешался.) Ты желаешь, Асечка, желаешь?..

– Я с огромадным желанием, – вскочила приглашенная, а у отца лицо совсем свело.

Не очень-то у нее получалось. На прыжках, которые должны подчеркивать легкость, она прогибалась в пояснице, что выглядело неуклюже. Абрам внутри хохотал, но девушка была очаровательна и так старалась… Пригласил ее еще. Поворачиваясь у него под рукой, она услышала его мягкий, ласковый голос:

– Вы немного скованны. Папа́ вас не выпорет здесь, танцуйте ради удовольствия. – На следующем па он галантно поинтересовался: – Простите мне мою дерзость, но не скажете ли вы, как вас зовут?

– Асечка Ивановна. А вас?

– Абрам Петрович. И сколько же лет вам, Асечка Ивановна?

– Уже пятнадцать, – серьезно и важно ответила она.

И еще танцевал с Асечкой Ивановной, и еще. У нее дрожали пальцы, когда касалась черной руки Абрама. Он, словно насмехаясь, спросил:

– Вы боитесь меня?

– С чего бы это! Я вообще ничего не боюсь. Волнуюсь малость. Вы все ж таки из самого Парижу прибыли, вона как ловко дансируете, а мы тута… Сплошное невежество.

Ее губки капризно надулись, Асечка Ивановна очень сердилась на себя, нескладеху. Непосредственность девушки, ее чудесные очи в пушистых ресницах, чистый и открытый взгляд всколыхнули в Абраме чувства, ранее не посещавшие его. Что-то проснулось в нем, затронуло глубоко и сильно, заполняло всего. Да, маркизы и виконтессы были восхитительными женщинами, но этой простоты и естественности в них близко не было.

– Могу ли я надеяться увидеть вас? – спросил он неожиданно.

– Ага, – без жеманства ответила Асечка.

– Где и когда? – загорелся он.

– Завтрева в церкву пойду ввечеру… и вы приходите.

Дома папа́… Но Асечке было все равно. Ее очаровал африканец галантностью и обхождением, а по-французски говорил… лучше француза! Он так отличен от других, вовсе без грубостей, с манерами. А Васька Мятлев в парик сморкался, когда никто не видел, Асечка только и заметила. Невежество! Она видела себя в зале с Абрамом Петровичем. В танце он брал ее за кончики пальцев, не как Васька – всей пятерней. Ах, как чудно-то было!..


Преодоление

Синяк прошел. О нет, едва заметное желтоватое пятнышко у глаза осталось.

– Мразь! – выругалась Даша, замазывая тональным кремом пятно. – Дерьмо собачье! Ты у меня получишь, гнида!

Каждое утро последнюю неделю начиналось с подобной тирады у зеркала. Артур же всю неделю закатывается от хохота, стоило ему взглянуть на Дашу, которая злилась и обижалась, потом придумала перевязывать глаз, чтобы он не привлекал лишнего внимания, и с ходу получила кличку Нельсон. А между прочим, виноват Артур, его срочно вызвали в больницу, несмотря на свободный день, Даша осталась одна и получила возможность открыто выпускать пар. Кстати, она тоже не пошла на работу, наплела в редакции, что сегодня берет интервью, а потом дома обработает материал. Нет никакого интервью, просто видеть родных коллег нет никаких сил. И почему это интеллигенция последнее время приобрела заметный гнилостный душок? Рой сплетен Даша переносила стоически, но нервы-то не железные, сдают. А тут еще этот синяк… и болото забурлило, как кипяток.

Не всегда Артур мог заехать за ней в конце рабочего дня, чаще его работа заканчивалась значительно позже. Памятуя об обещании не высовывать носа из стен редакции, Даша дожидалась его у себя в отделе, работая и за «того парня». Так было несколько раз. Но вот неделю назад…

– Дашенция, ударный труд не поощряет коллектив.

Витамин откуда-то взялся! Есть люди, вызывающие брезгливость просто так, без причины. И ты не замечаешь, как начинаешь стервенеть при одном только появлении подобной личности.

– Наш коллектив много чего не поощряет, – отпарировала она, даже не удосужившись поднять на него глаза. – А ты чего здесь застрял?

– Хотел остаться с тобой наедине, – с намеком сказал он.

Новость! Даша откинулась на спинку кресла и с жалостью посмотрела на него, эдакой оскорбительной жалостью.

– Ну, остались, дальше что? – В ее тоне явно читалась насмешка.

– Понимаешь, Дашенция, – Витамин присел на край стола, переплетал пальцы, отвратительно хрустя ими, – ведешь ты себя несколько вызывающе…

– Чем это?

– Отгородилась от коллектива, замкнулась. Нехорошо. А твой ниггер… Фу, Даша! Это – фу! От тебя такого не ожидали.

– Витамин Данилыч, не ваше, простите, дело-с!

– И мое тоже, – вкрадчиво возразил он. – Дашенция, ты низко пала.

«Дашенция», стиснув зубы и сжав кулаки, сдерживала себя, чтобы не запустить в него каким-нибудь тяжелым предметом, ведь убьет – столько злости вызвал в ней Витамин беспардонным вмешательством в ее личную жизнь. У, каким трудом давалась Даше выдержка! А Витамин продолжал в том же духе:

– Ну, посуди сама. У тебя такая трагедия произошла, а ты, недолго думая, спуталась с ниггером, да еще выставляешь напоказ… Это недостойно, дорогая. Что о тебе люди должны думать?

– А не пошел бы ты вместе с людьми… – уже на пределе процедила Даша.

– Фу, Даша! Хамство – не твоя стихия. Я бы простил тебе лицо кавказской национальности, если потихоньку, конечно… Еврея…

– Такого, как ты?

– Я не еврей, я русак!

– Ты жид, а жиды, как известно, встречаются в каждой национальности, ты разве не знал? Извини.

Даша встала с намерением убраться, и тут… произошло нечто. Витамин прыгнул на нее, облапил и впился мокрым ртом в губы. Она вырвала лицо и брезгливо плюнула в сторону – не сообразила в него. В это время Вениамин целовал ее шею, тискал, стараясь повалить Дашу на стол, что ему удалось. Навалившись на нее, он скороговоркой выговорил:

– Ну, чего ты девочку из себя корчишь? Меня попробуй, вдруг я лучше ниггера. Не ерепенься, я с серьезными намерениями, свое не упущу.

Даша сначала расхохоталась, но, видя неугомонность «полового гиганта», принялась спокойно и размеренно отбиваться, с ней не так-то просто справиться, хоть она и невелика ростом, била его куда попало, наотмашь и кулаками. На пол посыпались бумаги, книги, газеты, канцелярские принадлежности. Оба зверски рычали. Наконец, когда Вениамин вознамерился возобновить мокрые поцелуи, Даша вцепилась когтями ему в щеку (чисто женский прием), он вообще взвыл, но не отпускал ее, видимо, у него действительно были грандиозные планы…

Артур уже не однажды заходил в редакцию, поэтому безошибочно сворачивал по коридорам. У отдела Даши, откуда слышалась непонятная возня, он недоуменно остановился, раздумывал, тактично ли будет войти, ведь на его стук никто не ответил. Любопытство оказалось сильней, да и сдавленные голоса притягивали посмотреть, что там такое… Только идиот мог не понять сразу, что именно происходило. Артур схватил Вениамина за шиворот и безжалостно отшвырнул в сторону. Вениамин исполнил полет над отделом, грохнулся на стулья, которые попадали, уступив место на полу летающему человеку.

– Ты в норме? – спросил Артур Дашу, помогая ей стать на ноги.

– Да! Где ты, черт побери, пропадал? – вместо благодарности прошипела она, но, увидев поверженного Витамина, зло бросила сквозь зубы: – Дерьмо!

– Ты! Сука! – вскочил тот.

Артур сгреб его за грудки, отчего Вениамин стал бордовым, на лбу его вздулись жилы:

– Ты что сказал? Извинись!

– Дай я его стукну! – рвалась к Витамину Даша, но Артур свободной рукой отталкивал ее назад. – Дай я его гада…

– Извинись, я сказал, – внушал Артур мерзавцу.

– Ты пожалеешь, клянусь, стерва, – не внял Вениамин.

Тут и произошла досадная случайность. Артур замахнулся, резко отведя локоть назад, в этот момент Даша рванула к Вениамину, чтобы расцарапать ему вторую часть лица, и прямиком угодила глазом на локоть со всего-то маху! Ее отбросило в сторону, желание побить негодяя исчезло, ибо из глаза – полное ощущение – искры посыпались. Она скорее услышала, чем увидела, что Артур врезал Вениамину, так как раздались грохот и звук упавшего тела.

– Какого черта ты влезла? – рассердился Артур. – Больно?

– Больно… Пройдет… Идем отсюда поскорей.

Уже находясь в коридоре, она не удержалась, вернулась и выкрикнула сидевшему у стены Витамину самое оскорбительное, на ее взгляд:

– Импотент!

Садясь в джип, Артур пригрозил:

– Завтра же пойду к вашему главному…

– Не смей, – не дала закончить Даша.

– Здрасте! Ее чуть не изнасиловали…

– Ой, перестань. Из него насильник…

– Не понял, ты сожалеешь? Может, тебе понравилось?

– О боже! – закатила один глаз кверху Даша, второй прикрывала мокрым платком, который успела намочить, забежав в туалет. – А еще анекдоты сочиняют про женскую логику! Рожденный пить – летать не может. Так и быть, расскажу быль. Однажды он таким же образом на Маринку набросился в курилке. А та, в отличие от меня, и не думала отбиваться, стоит, как бронетранспортер, спокойно курит и подзадоривает еще, глядя, как он сопит: «Витамин Данилыч, какой ты, право, шалунишка. Ой, я щекотки боюсь. Тебе помочь, друг милый?» Притом совершенно с постным лицом. Он торопился, достал… Ну, ты меня понял? Короче, не донес, представляешь? Прямо Маринке на юбку… – Артур закатился смехом. – Вот-вот, мы тоже месяц хохотали. Марина показывала в лицах…

Даша осеклась, вспомнив, что и она теперь повод для «бульканья» болота. Почему сплетни так задевают ее? Почему она, ни в чем не провинившись, чувствует себя виноватой? Вот когда Даша поняла публичных людей, которые не сходят со страниц журналов и газет, – каково им читать о себе гадости. Слава богу, о ней не напишут грязных статей, и вся страна не будет смаковать подробности несуществующего романа, а кучка дураков попыхтит и угомонится.

Фингал получился – загляденье. Особенно здорово смотрелся в совокупности с ее строго элегантным видом – немыслимое сочетание. Артур готовил примочки, искренно поражаясь:

– Ну и ну! Ай-яй-яй… Журналисты… Культура… Нет, то, что журналисты пьют, как лошади, я слышал, и то, что продажные и беспардонные, но такое… Дашка, а синяк аккуратненький, будто нарисован. Тебе идет…

Даша была в ярости, Артур же получал удовольствие, дразня ее. Просто садизм какой-то! Продолжение последовало на пятиминутке в редакции утром.

Даша явилась в черных очках Артура. И Вениамин в очках. Никто, конечно, поначалу не обратил на них внимания, но Даша знала, что начнется, когда обнаружат кровоподтек, поэтому лучше раньше и пусть все разом увидят. Она мужественно сняла очки… Пауза.

И почему-то коллеги, не сговариваясь, повернулись к Вениамину, сидевшему прямо и недвижимо, словно монолит, да к тому же напротив Даши. Марина, находившаяся с ним рядом, вдруг подскочила со словами:

– Дашка, я совсем забыла, ты мне срочно…

Взмахнула руками и «случайно» задела очки Вениамина… Следующая пауза, возникшая на пятиминутке, не по зубам лучшему актеру. Физии коллег застыли с немым вопросом. Вместо глаза у Вениамина щелочка, окруженная лиловой припухлостью. Причем у Дашки фонарь слева и у него слева, как будто несокрушимый удар нанесла одна рука, что, собственно, так и было.

Марина закудахтала, плюхнувшись на стул и давясь смехом, остальные не решались дать себе волю, зная сволочной характер Витамина.

– В чем дело, господа? – нахмурился главный, не отрываясь от «разукрашенных» сотрудников.

– Вчера я, – начала беззаботно, насколько умела, Даша, – вышла из редакции, а на меня напали трое (черт, с числом перебрала). Но тут появляется Витамин… ой, простите, Вениамин Данилыч. Вмазал всем (полный бред, ибо Витамин не из храбрых). И нам вмазали (уже лучше). Но мы отбились, правда, Витамин… ой, простите, Вениамин Данилыч (вложила желчи вагон)?

Тот злобно сверкал единственным глазом, не предвещая ничего хорошего. Репрессии не заставили себя ждать.

Первое: запрещено пускать посторонних в редакцию, кто бы они ни были – приказ главного, разумеется, после обработки Витамина, уж он подходы к начальству знает, шакаленок. Второе: к Даше стали предъявлять «высокие требования», короче, искать блох, тоже наверняка с подачи Витамина.

Мерзко! Наступает предел терпению. А ну их всех… туда!

Даша припудрила место кровоподтека, включила магнитофон и под бойкую музыку орудовала пылесосом, время от времени выпуская пар:

– Урод несчастный! Козел! Негодяй! Как мне все надоело!

Звонок. Посмотрев в «глазок», она открыла. Очень красивая, молодая, неплохо одетая женщина приветливо улыбалась. Где-то видела ее… Опять deja vu?

– Вы к Артуру? – спросила Даша. – Его нет.

– Пожалуй, я к вам.

– Проходите, – удивилась Даша, не представляя, чего ждать от незнакомки. – Извините, у меня уборка… Присаживайтесь.

– Меня зовут Евгения, а вас Даша, я знаю. Вы удивлены? Постараюсь не задержать вас.

Почему-то заколотилось сердце, Даша села в кресло напротив вся внимание. Евгения не торопилась, изучала ее, скользила взглядом по фигуре, в общем, вела себя несколько нагловато, наверное, надеялась смутить. Но по роду деятельности Даше приходилось встречаться с разнообразным контингентом людей, она умела брать себя в руки при странных обстоятельствах, а они сейчас (обстоятельства), кажется, странные.

– Я слушаю вас, – поторопила она незнакомку.

– Так это из-за вас мы с Артуром не можем встречаться?

Ого! Похоже, девушка пришла бить лицо сопернице. Интересно…

– В каком смысле? – прикинулась Даша дурочкой.

– В самом прямом, – скромно потупилась Евгения, тем самым красноречиво давая понять, что имеет в виду. – Скажите, какие у вас отношения с ним?

– Нормальные, – уклончиво ответила Даша.

– Понимаете, – усмехнулась Евгения, – он рассказал, что у вас давнишняя дружба, вы попали в беду, сейчас он помогает и опекает вас… Но поймите, это уже долго. Артур – человек деликатный, не может вам сказать… Словом, вы его несколько стесняете.

– Это Артур вас прислал? – догадалась спросить Даша.

– Нет, что вы! Он никогда этого не сделает, будет молча страдать…

– Насколько я знаю, Артур не из тех людей, кто любит страдать.

– Возможно. Но он из тех, кто несет личную ответственность (сказано высоким штилем). Нельзя же этим пользоваться. У него есть собственная жизнь, интересы, привязанности. А вы замкнули его на себе, ничего не давая взамен.

– Что вы хотите? – наконец не выдержала Даша.

– Вы не поняли? Ну, посудите сами, вы живете здесь больше месяца (да, неплохо осведомлена, после больницы прошло больше месяца), вам-то не кажется, что пребывание немного затянулось?..

– А почему вы с Артуром не обсудите эту проблему, а пришли ко мне?

– Боже мой, не прикидывайтесь глупенькой. Он же не станет выставлять вас за дверь ввиду порядочности. (Так и сказала: выставлять!) Неужели необходимо натравливать на вас Артура?

– Простите, а вы кто ему?

Евгения помедлила и, сделав неповторимый жест плечами, к тому же недоуменно приподняв красивые брови, ответила:

– Любовница (нынче девушки этим гордятся). Мы вместе работаем (ах, вот где видела ее Даша), у нас общие интересы и крепкие отношения. Так что… сделайте выводы…

– Разумеется, я сделаю выводы, а сейчас извините, мне надо закончить.

Даша встала, давая понять: выметайся, моя дорогая. Евгения с победно задранным носиком прошествовала к выходу:

– Мне бы не хотелось, чтобы Артур узнал о нашем разговоре. Не стоит его настраивать против меня, это бесполезно. – И улыбнулась мило, очаровательно: – Он не для вас. До свидания.

Ух, как она это произнесла, мол, ты недостойна пыли на моих туфлях, что, надо признать, похоже на правду.


Недалеко от дома, спрятавшись в беседке на детской площадке и озираясь, как подпольщицы, ждали Ольгу, по совету которой действовала Женька, и Валя, отговаривавшая подругу от унизительного шага. Но вот и Женька появилась с румянцем во всю щеку, значит, взволнована.

– Ну как? – не выдержала Ольга.

– По-моему, сработало. Серенькая мышка наконец узнала свое место.

– Ой, девочки, – вздохнула Валя, – не нравится мне ваша затея. Мерс узнает – головы нам снесет.

– Уж не ты ли собираешься ему рассказать? – с нотками угрозы спросила Ольга, она очень переживает за подругу.

– Я-то не расскажу… А Даша? Если они вместе спят…

– Не спят, – уверенно заявила Женька.

– Ты свечку держала? Или он тебе докладывал? – сощурилась Валя.

– Я бы знала, это чувствуется. Не спят. Вы бы видели ее! Как увидела меня, рот не могла долго закрыть. Вот пусть посидит, подумает… Должна же у нее быть самооценка! И потом, я не позволю обращаться с собой как с тряпкой. Я, разумеется, расстанусь с ним, но когда я этого захочу! Во всяком случае, если у них роман, то сегодня туда попала большая ложка дегтя…

Валя неодобрительно покачала головой:

– Все равно, девочки, нельзя так грубо вмешиваться. Мерс обязательно расследование устроит – кто его в клинику вызвал.

– А мы при чем? – воскликнула Ольга. – У нас выходной, мы наслаждались осенью за городом и понятия не имеем, кто у нас такой шутник.

Стуча каблучками по тротуару, девушки расспрашивали о каждой подробности визита. Валя высказала мнение, что Даша достаточно умно говорила и, в сущности, Женька ушла без определенной информации, своим необдуманным поступком Женя может, наоборот, подтолкнуть Мерса и Дашу друг к другу. Но Ольга была другого мнения, Вале оставалось пожимать плечами: черт его знает, может, за счастье стоит бороться именно так? Трудно сказать…


Отцы и дети

Иван Лукич проснулся поздно. В доме он строг и хранил традиции Домостроя. Да вот беда: из подчинения бабы вышли, совсем стыд потеряли. Как увидел он первый раз платья, какие приказано царем на ассамблеи надевать, так его удар хватил. Упал на лавку и до следующего утра слова не мог вымолвить. Разве ж можно титьки напоказ выставлять, сокрушался он, почитай, нагишом на людях показываться? Следующий удар едва в гроб не свел, ибо стоило каждое платье… Иван Лукич рыдал, расставаясь с кровными денежками. Да ладно бы дочери фасон показывали, а то и старуха туда же, декольте ей подай! Ну, старую после ассамблей бесовских Иван Лукич всякий раз учил дома кулаками. Дома он хозяин! И приказал дома носить русскую одежду: рубахи с рукавами и сарафаны.

Он каждое утро сетовал на перемены в жизни, а потом вставал, не видя в дне грядущем радости. Нет, одна радость была: он построил мануфактурную фабрику, что поставило его вровень с высокородными перед царем, фабрика приносила хороший доход. Но этого так мало! Вот если бы все это, а порядки остались старые…

Иван Лукич взглянул в зеркало. Фу, рожа-то без бороды премерзкая! Сколько лет с эдаким лицом, а привыкнуть не мог, особенно зимой плохо, мороз рожу сковывал, аки льдом.

– Филька! Филька, подлец! – заорал он.

– Тута я, – вбежал тот с ушатом.

Иван Лукич принялся с усердием мыть лицо и шею. Затем задал обычный утренний вопрос:

– Где все?

– Хозяйка дворню чихвостит, а барышни дансируют.

– Чего девки делают? – поднял Иван Лукич мокрое лицо.

– Дансам обучаются.

– По-русски сказывай! – рявкнул Иван Лукич.

– Барышень учит танцам хранцузский мусье.

Растраты! Кругом растраты на баб! Раньше-то никаких учителей бабам не нанимали, а теперь Петр велел обучать танцам и наукам. Сам-то Иван Лукич ни за что не стал прыгать козлом, а вот старуха его…

– Ко мне девок зови.

Филька убежал, а он вытерся утиральником, накинул кафтан. Тотчас явился Филька:

– Барышни велели передать, что некогда им, к следующей ассамблее готовятся.

– Что?! – взревел Иван Лукич. – А ты их дубиной гони! Пшел! И скажи, что покажу я им! И мусье ихнему покажу!

Минуту спустя три девицы на выданье предстали с недовольством в лице. Побагровевший Иван Лукич, едва сдерживая гнев, прохаживался перед выстроенными в одну линию девушками, сцепив сзади руки, чтобы не надавать дочерям пощечин.

– Отчего не явились по первому зову отцовскому? – спросил.

– Папа́, мы… – начала старшая.

– Молчать! До особого моего дозволения рта не раскрывать! Перечить отцу! И кто?! Родные дочери!..

Он разорялся, вышагивая по опочивальне, а девушки смотрели прямо перед собой как солдаты, но без ужаса пред гневом родителя. Три девицы – три кобылы, выше папы на голову, статные, грудастые, бедрастые и замуж не хотят! Тремя дочками наказал господь несчастного Ивана Лукича, сладу с ними нет, строптивы, а под волосами в скудном умишке одни наряды и «дансы». Честно говоря, он сам не знал, зачем позвал их, разве что проклятым «дансам» помешать, он ведь отец, имеет право.

– Пшли вон, – сказал и указал на дверь.

Девушки не уходили, толкали в бок младшую, Асечку. Та хоть и смела без меры, а переговоры вести не решалась.

– Чего стоите, коровы? – удивился Иван Лукич. – Я, кажись, ясно сказал: пшли вон, дуры.

– Папá, – наконец начала Асечка, – вчерась из Парижу товар привезли, дак нам перво-наперво аж домой занесли, потому как у них на дому уж и разобрали, мы последнее и ухватили…

– Ясней, – потребовал отец, предполагая, что девки просить будут денег на тряпки, шиш он даст.

– Нам желательно приобресть… les pantalons.

– Какой такой панталон? Чего это?

– Одежа такая, – скромно потупилась старшая.

Ох, и ненавидел Иван Лукич слова эти иноземные, а их стало великое множество. Вон и его не по-русски кличут: папá да папá. Неужто нельзя по-понятному? Так нет. Декольте – на самом деле вырез срамной; ле дансы – танцы; кавалер – мужик, только бабам приятный; фасон… вообще не знал, что обозначает слово, но употреблял. Теперь еще этот панталон.

– И где сию одежу носят? – спросил, нахмурясь. – И сколь она стоит?

– По пяти рублей за кажный les pantalons, – загалдели девки.

– Сколько, сколько?!! – ополоумел Иван Лукич, ибо сумма оказалась… страшенная. – Ну-ка, покажьте мне сей панталон!

– Папá, – вспыхнула средняя, – сие неприлично!

– Покажьте!!!

Делать нечего. Одна убежала и принесла…

– А на кой мне портки? – удивился Иван Лукич. – Ты мне панталон покажь.

– Батюшка, – сказала надменно старшая, – но ведь это и есть les pantalons, самый модный. Кружева привезены из Амстердама, а шелк… Нынче в Париже шелковые носят…

– И сии портки стоят по пяти рублей?!! – вытаращил глаза отец. – Да за пять рублей я двух холопов могу приобресть! А на троих все пятнадцать выходит!..

– Двадцать, – уточнила Асечка. – Маман тоже такие хочет.

И гонял папа́ дочерей по всему дому, а как попалась старуха… чуть не убил! Бабе сорок лет, а она о панталоне за пять рублей мечтает! Дворня притихла, попряталась. После буйства лежал Иван Лукич на подушках, стонал, вознося молитвы к богу:

– Господи! Пошто отворотил лик от нас? Пошто бабам потворствуешь? Господи, верни все на круги своя, чтобы как раньше было… – Он помолчал, подумал и добавил: – А почет и уважение нынешними остались.

* * *

«– Как дела?

– Как в чемодане.

– А как в чемодане?

– Куда ни ткнешься, везде стенка!»

Именно в запертом чемодане чувствовала себя Даша. Роскошная девица по-хозяйски выгоняла ее с завоеванной территории и навела на тяжелые размышления: а дальше-то что? В сущности, осталось собрать вещички и топать восвояси. Все. Одна. Никому не нужна, Артуру, оказывается, даже мешает. А чего, собственно, она ждала? Разве обязан он ее вечно опекать с самоотверженностью матери Терезы? С какой стати! У него своя дорога, у нее… Есть ли дорога у нее? А когда-то…

Когда-то Марина не одобряла их встречи:

– Крышу проверь, она у тебя подтекает. Артур, конечно, лучше многих ребят, но… Мой папик убил бы меня вместе с ним.

– Но ведь это я его привезу, – возражала Даша. – Лучше Артура я не встречала, мне нужен он.

К тому и шло, если бы не злосчастный вечер у него дома после окончания института. Артур и Марина целовались на кухне! Это было хуже всемирной катастрофы. Даша поступила слишком импульсивно: умру, но не прощу! А что стоило хотя бы выслушать его? Так нет же… Правду Марина рассказала лет пять спустя, прилично набравшись водки, проливая слезы раскаяния. Но в то время упрямство и гордость лишили рассудка, отсюда наперекосяк сложилась жизнь.

Да и Мариночка повела себя неадекватно – неожиданно осчастливила Кирилла, которого терпеть не могла. В день их бракосочетания (Даша дулась на Марину, поэтому на свадьбу не явилась) в комнату общежития, где она жила, вошел понурый Игорь. Девчонки, соседки по комнате, на каникулы разъехались, а она подрабатывала внештатным корреспондентом, моталась по селам, писала небольшие статейки и в тот вечер работала в поте лица. Игорь поставил бутылку водки на стол и, предотвращая возражения Даши, сказал:

– Обставили нас, Дашка, по всем статьям. Оба мы обманутые и отверженные. Нам сам бог велел выпить.

Желания заливать горе спиртным не было, тем не менее Игоря Даша не выставила, а, глотнув горячительного, растаяла от жалости к себе и…

Нельзя сказать, что ее автоматически вышибло из равновесия, нет, чего врать-то, находилась при памяти, но до сих пор не может понять, как это произошло. После содеянного, окончательно протрезвев, горько плакала, лежа на узкой общежитской койке рядом с Игорем. Досадная случайность отрезала пути возврата к Артуру окончательно. Теперь Даша уже себя считала предательницей, что ж поделать, такой вот дурой уродилась. Игорь повел себя благородно, предложив пожениться. Возможно, им двигал иной мотив: досадить Марине. Так или иначе, но Даша забеременела (хватило одного постельного эпизода!) и вынуждена была выйти за Игоря. Глупо…

Сначала смирилась, потом привыкла, затем жалела мужа, кончилось все презрением. Занятия сексом в лучшем случае вызывали равнодушие, в худшем – раздражение, Даша понятия не имела о женском счастье в постели, часто думала: что там может нравиться? Редко нечто неопределенное подкатывало изнутри, сбивало дыхание, заставляя испуганно замирать, ожидая чего-то. И все. Это «чего-то» отчего-то не наступало. Потом долго невозможно заснуть, не понимая, откуда взялась бессонница. Короче, секс – пустая трата времени и сил, крайне неприятная возня, а посему «не хочу», «я устала», «у меня болит голова на ближайший месяц каждодневно» – обычные причины отказов. Игорь выходил из себя, отказываясь понимать жену.

Никитку родила легко, но, когда поднесли кричащего мальчика, мокрого и синего, с ужасом дернулась: она абсолютно равнодушна к орущему младенцу. Потрясение оказалось столь сильным, что Даша долго пребывала в состоянии стресса, по определению Игоря – послеродовой синдром. Синдром! Знать бы причины… Потом выполняла обязанности жены и матери без энтузиазма, маялась, потеряла волю и желание что-либо изменить.

До трех лет Никиты Даша выпестовала в себе неврозы, жила отстраненно, а Игорь бесился, закатывал скандалы. Однажды, не добившись от жены мало-мальски внятных объяснений своим поступкам, он сорвался на трехлетнего сына. Игорь замахнулся, намереваясь ударить Никиту за ерундовую провинность, но Даша… Она вдруг поразилась: ее ребенок покорно ждет наказания; Никита не съежился, не втянул голову в плечи, не закрыл глаза, а неотрывно следил за взметнувшейся кверху рукой. Екнуло сердце от нового потрясения. «Господи, он же понимает, что его здесь не любят!» – мелькнуло в мыслях. Даша загородила сына, сказав твердо мужу:

– Не смей. Никогда, слышишь?

Игорь в бессильной ярости с размаху врезал кулаком в стену и, чертыхаясь, сбежал из дома. Даша присела перед сыном, разглядывала, будто впервые его видела, впрочем, она действительно впервые заметила, что у нее красивый белокурый ребенок, умненький, с мягким и добрым характером. И так стало стыдно…

– Иди ко мне, малыш, – протянула к нему руки.

Никита подошел, несмело обнял мать за шею, он ведь не привык к ласкам и повышенному вниманию, разревелся. Даша крепко прижимала его, повторяя одно слово:

– Прости… Прости…

Сын стал тем смыслом, который дает людям счастье. И куда девались неврозы? Теперь Даша с удовольствием стояла у плиты, разрешая Ни-ките помогать, занималась с ним, гуляла. Интересно было познавать себя рядом с Никитой. Менялись и отношения с мужем, правда, в худшую сторону.

И, как это по обыкновению бывает, чего боялась больше всего, неожиданно случилось. За год Никита стал нормальным ребенком: забавным, шалуном, болтуном и капризным. В тот день Даша отказала ему в покупке кошмарно жужжащей машины, уродливой и безвкусно раскрашенной. Никита хныкал, обиженно выпятив губы, а Даша терпеливо и внушительно объясняла сыну, почему он получил отказ. Она не заметила остановившегося на пути человека и буквально столкнулась с Артуром.

Знала, когда-то это произойдет, готовилась, отрепетировала будущие фразы, которые обязательно скажет беззаботно и легко… и ничего подобного. В первый миг ее сковали неловкость и растерянность. Он же искренне обрадовался встрече, пришел в восторг, слушая рассуждения Никиты, который объяснял дяде, почему ему необходима игрушка. Артур уговорил Дашу посидеть в кафе, а чтобы Никита не отвлекал их и не скучал, купил эту дурацкую игрушку, чем завоевал расположение мальчика. Время пролетело незаметно, хотя проболтали несколько часов. А дома вновь унылая пустота, заполняемая лишь Никитой, но этого уже было мало… Это Даша стала инициатором воссоединения пятерки. Не учла только, что все они изменились.

Первое свидание оказалось бурным и не в меру веселым, вернее, искусственно веселым, Даша не этого ожидала. Всеобщее состояние «не в своей тарелке» понятно: каждый чуточку украл у кого-то из друзей, надеясь, что приобретет счастье. Пожалуй, свободно чувствовал себя лишь Артур, не замаранный в «воровстве». К концу вечера двое надрались – Марина и Игорь, на последующих вечеринках они только тем и занимались, что подливали друг другу водку или коньяк, вели себя шумно, лезли ко всем обниматься, заставляли пить. Дашей овладело отвращение к Игорю.

Он часто не ночевал дома, объясняя свое отсутствие авралом в госпитале: из «горячих точек» везли мальчишек, называемых солдатами, им требовалась экстренная помощь; пару раз Игорь сам уезжал надолго в зону военных действий. Даша относилась безразлично к его отлучкам, писала статьи, занималась сыном и часами болтала с Артуром по телефону, иногда они втроем гуляли, но не более того. Их дружеские взаимоотношения не нравились Игорю, он болезненно реагировал на них, а когда упреки переходили грань, Даша предлагала развестись. Игорь падал на колени, объяснялся в любви ей и сыну, воз оставался на прежнем месте. Последнее время его совсем заносило:

– Скажи честно, у тебя роман с Артуром?

– Дурак, ой, дурак, – горько стонала она.

– Учти, я тебя ему не отдам! Сына тем более! Узнаю, что ты с ним…

– Оставь опереточные вопли! – бесилась Даша. – И не смей о нас с Никитой говорить как о бутылке: отдам – не отдам… Кто ты такой? Мы тебя спрашивать не будем, если захотим уйти!

– Дашка, ты не любишь меня.

– А что ты сделал, чтобы тебя любили? Извини, но если ты называешь любовью свое отношение к нам, то я устала от твоей любви и тебя!

– На себя посмотри! Ты не даешь мне возможности наладить… Ай, тебе, Дашка, вообще никто не нужен. Ледяная дева! Но учти, не допущу шашней с нашим любимым другом! И не избавишься ты от меня, не надейся. Ты еще не знаешь, на что я способен…

– Предполагаю. Оставь меня в покое!

Эта перепалка произошла накануне отъезда к матери. Теперь нет ни Игоря, ни Никиты, ни мамы… Остался Артур, а на него сегодня предъявили права.

Даша, вернувшись в реальность, похолодела: как же остаться и без Артура? Ведь Игорь был тысячу раз прав, мужская гордость его была задета: жена осталась влюблена в другого. Настала пора третьего потрясения. Значит, Даша годами давила чувства, и надо было погибнуть близким, чтобы она наконец разобралась в себе? Может, расплата за лицемерие наступила? Почему все так нескладно вышло?

«Я не могу потерять и Артура», – сказала вслух.

Благодаря ему пережила ужас последних двух месяцев. Он дал ей все: дом, заботу, защиту, силу, надежду… Стоп! Именно надежду! Даша собралась с мыслями и до мелочей припомнила разговор с Евгенией. А у девушки дела не гладки, на отчаянный поступок решилась. Нет-нет, будь так, как она говорит, Евгения не пришла бы к незнакомой женщине, которая живет, да, да, живет у любимого человека. Скорее, наоборот, Артур дал ей отставку. А раз так… Прошлое болит, долго будет болеть, настоящее придется отвоевывать.

«Не отдашь? – спросила Даша воображаемую Евгению. – Посмотрим!»

Только с чего начинать? Опыта по этой части нет. Евгения… Хороша, черт бы ее подрал! А Даша? Строгая прическа, строгие, английского кроя, костюмы, платья закрывают тело от колен до ушей. Эдакая дама, педантичная и сухая, как корка хлеба из археологических раскопок. Вдобавок ко всей этой несуразности лицо у нее… какое-то детское, которое забыло возмужать, чтобы соответствовать чопорности и строгости.

«На кого ты похожа? – рассматривала со всех сторон свое отражение Даша. – Ты только отпугивать можешь. Меняться надо, дорогая. Пора выходить из чемодана».

Через полчаса она сидела в парикмахерской, распустив волосы, потребовала:

– Режьте.

Искусственная блондинка со взбитой прической чуть не до потолка, с огромным бюстом, стянутым халатом, – типичная цирюльница, – приподняв черные ниточки бровей, спросила:

– Вы хорошо подумали?

– Совсем не думала. Режьте.

– На сколько хотите отрезать? – позвякивала ножницами парикмахерша.

– Ну… оставьте сантиметров на пять ниже плеч.

Намочив волосы, парикмахерша провела ножницами: чи-чи-чик.

– Может, челочку? Вам пойдет.

– Режьте, – тряхнула головой Даша.

Просохнув под феном, быстро расчесалась и со страхом взглянула в зеркало. Большего разочарования трудно представить. Волосы «подскочили», Даша совсем забыла, что от природы они вьются, доставали до плеч и неестественно торчали. А челка – просто кошмар.

– Вы зря расстроились, – успокаивала ее мастер ножниц, – у вас замечательные, пышные волосы. Садитесь, сейчас организуем в прическу. Вам «Аврора» подойдет. Надо лишь немного снять сверху.

– Режьте, – безнадежно махнула рукой Даша.

Процедура длилась вечность. Даша нетерпеливо постукивала пальцами по подлокотникам кресла, зажмурившись. Вторично прогудел фен над головой, несколько манипуляций парикмахера… стало еще лохматее.

– Челочку приучайте вот так набок и назад. Сейчас лачком сбрызнем… Офигенно смотритесь, – подбодрила парикмахер. – Волосы завернуть?

– Нет, оставьте. Сколько я вам должна?

– Тогда нисколько.

И на том спасибо, сэкономила. Теперь с платьем не ошибиться, иначе совсем на чучело станет похожа. Но в магазинах готового платья чуть удар не хватил. Давно Даша не захаживала в магазины, Игорь одевал ее по своему вкусу, а ей было все равно, что носить, не тряпье – и ладно. Зарплаты, которую она получила недавно, хватило на пикантную кофточку с нескромным вырезом ярко-голубого цвета, сроду такие цвета не носила, но купила, ведь психологи советуют, меняя имидж, поменять все пристрастия – цвета, фасоны, длину. Из магазина отправилась в обновке, распахнув пиджак брючного костюма, стойко принимая ветер в грудь. Все же свитер удобней и теплей.

Сентябрь купался в солнце, но прохладный ветерок настойчиво напоминал об осени. С непривычки Даша немного замерзла, решила зайти в ближайший кафетерий глотнуть горячего чая. Да и впечатлений масса, давно по улицам не ходила, от изобилия людей кружилась голова.

На пороге гастронома с кафетерием внутри Даша столкнулась с молодым человеком, выронила сумочку. Он нагнулся, поднял сумочку, протянул…

Они смотрели друг на друга, застыв, припоминая, где и когда встречались.

Белесые глаза белобрысого молодого человека живо перенесли Дашу туда, где она видела их: дорога, догоняющий автомобиль, за рулем… он! Видимо, Даша вскрикнула, потому что белобрысый вдруг переменился в лице, дернув плечами. Или он тоже узнал ее.

У Даши сдали нервы, выхватив сумочку из его руки, она ринулась со всех ног прочь. Бежала, натыкаясь на прохожих и постоянно оглядываясь.

Он преследовал, высоко поднимая голову, стараясь не упустить ее из виду, а Даша бежала в обратную сторону от дома Артура. Проспект длинный, кругом масса народу, а затеряться в толпе не удавалось. Но вот оглянувшись, она не рассмотрела белобрысого в толпе, видимо, он отстал. С облегчением Даша свернула на тихую улочку, перешла на шаг, решив отдышаться. О, как дрожали колени! Она шла быстрым шагом, постоянно оглядываясь назад.

Вот и он! Появился из-за угла!

Даша рванула вперед, глупо было уходить с людного проспекта. Она бежала бессознательно, натыкаясь на препятствия. Господи, куда ж бежать? Там тупик, там – не знает… Запаниковала и в следующий момент сделала еще одну глупость – вбежала в девятиэтажку! У лифта стояли две женщины. Это называется – попалась. Даша нырнула под лестницу, села в дальний угол и затаила дыхание.

Он влетел как раз в тот момент, когда закрылся лифт и плавно поехал вверх. Белобрысый бросился следом по лестнице. Даша подождала немного, слушая звук поднимающихся шагов, и тихонько выскользнула из подъезда. В такси ее бил озноб, тряслись руки, а водитель подозрительно поглядывал на странную особу, жутко нервную, словно сбежавшую из психушки.

* * *

– Ты с ума меня сведешь! – набросился на нее Артур. – Уже хотел в мили…

На полуслове он замер, раскрыл глаза, изобразил на лице не то удивление, не то недовольство. Но Даша, запыхавшаяся, взбудораженная, изменившаяся до неузнаваемости рухнула в кресло, откинув голову назад, дышала, дышала…

– Я видела его, – наконец выговорила она.

– Кого? – осторожно подступал к ней Артур, а смотрел так, будто у нее не все дома.

– Он сидел за рулем! – Даше казалось, что то, о чем она говорит, вполне понятно абсолютно всем. – Фамилия странная на «ц»… Ты забрал его права… там, на дороге… когда они перевернулись.

– Не может быть. Я бы знал, если бы они приехали сюда. За ними следят…

– Но это был он! Понимаешь, он!

– Успокойся. Воды хочешь?

– Спрашиваешь! Отдам все за глоток воды, все, все, все!

Артур принес ей полный стакан, она пила слишком поспешно, закашлялась. Он сел перед ней на ковер, сложив ноги по-турецки:

– Рассказывай.

Все, кроме причин, побудивших выйти на свет божий, Даша поведала без утайки. Артур взялся за телефон, разыскал Ивана, вкратце сообщил новость и спросил, что сие значит?

– Сейчас приеду, – послышалось вместо ответа.

Придется подождать.

Даша отдышалась, но безнадежно смотрела в потолок.

– Дашка, что ты с собой сделала?

Непонимающе она посмотрела на него… и вдруг вспомнила, рука инстинктивно дотронулась до волос.

– Я постриглась… Тебе не нравится?

– Почему? Нравится… – с нотой сомнения ответил он.

– Врешь, – недоверчиво сощурилась она.

– Непривычно… Жаль волос, но, должен признать, тебе идет. Очень.

– Комплименты не делают с похоронным лицом.

– Клянусь, говорю правду. Просто ты стала… другая. Вообще-то западные психологи советуют раз в полгода менять имидж, так что… Только нельзя одной ходить по городу, думаю, наконец-то ты поняла это.

– Артур, я совсем о них забыла, ну совсем. Столько времени прошло… Звонят, слышишь?

Вместе с Иваном в комнату ввалило нечто коренастое, мускулистое, бритоголовое, с лицом Кинг-Конга и виноватой улыбкой.

– Рекомендую, Борис, – представил Иван парня. – Даша, не бойся, этому человеку можно доверять, он держит Гарелина на крючке. Садись, Боря, и докладывай.

– Артур Иванович, – начал сиплым голосом Борис, – мы не хотели ставить вас в известность, то есть пугать, но… я их потерял. Вот.

Даша невольно вскрикнула. Артур подсел к ней на подлокотник, обнял за плечи, успокаивая.

– Подробнее, – потребовал Иван.

– Короче, – продолжил Боря, – скентовался я там с некоторыми типами, которым пришлый Гарелин по кличке Гарпун не по душе пришелся. Они должны были сообщить, если Гарпун надумает отчалить. Он вроде бы не собирался уезжать, но внезапно уехал. Узнал я поздно, так сказать. Вот. Попробовал нагнать, но… не получилось. Потом я караулил Гарпуна у его дома здесь, был он там, только на глаза мне не попался…

– Тогда откуда знаешь, что он был в доме? – спросил Артур.

– Так это… Я перед отъездом на въездные ворота приделал тонкую леску, заметить невозможно, рвется легко…

– Наша техника, – развел руками Иван.

– Короче, леска оказалась сорвана, значит, машина заезжала во двор. Соседи, дедки-бабки, ничего не видели и не слышали. Ну, а я все же пробрался ночью в сарай, а там стоит машина Гарелина. Они вдвоем мотанули, с Петюном. Цинцаль по фамилии.

– Белобрысый… – поняла Даша.

– Точно, он.

– Ну и сколько времени они находятся здесь? – спросил Артур.

– Неделю, – тяжко вздохнул Боря. – Я продолжаю поиски.

– В таком городе затеряться ничего не стоит, – огорченно произнесла Даша.

– А где ты столкнулась с… я так понял, Петюном? – спросил Иван.

– У магазина.

– У какого конкретно?

– Недалеко. На проспекте самый большой гастроном. Он вышел, а я как раз собиралась войти.

– В руках у него было что-нибудь?

– Не… Было! Большой целлофановый пакет черного цвета…

– Как показалось, пакет был пустой или полный?

– Тяжелый. Когда я выронила сумочку, он нагнулся за ней, поставил пакет на пол… Да, с тяжестью.

– Слушайте, – встал Иван и заходил по комнате. – Гарелина и Петюна следует искать в вашем районе. Они живут не в его доме, а где-то рядом с вами.

– Почему ты так решил? – засомневался Артур.

– Не перебивай, – жестом остановил его Иван. – Петюн ходил за продуктами в гастроном. Куда ходят за продуктами? На рынок, где подешевле, или в ближайшие магазины, если есть деньги. В ближайшие! У Гарпуна деньги водятся, кушать ему тоже надо. Он отправил Петюна по магазинам, самому ведь западло… прости, Даша… заниматься едой, он привык к слугам, к тому же после травмы Гарпун хромает…

– Точно, – вставил Боря, – нога у него срослась плохо.

– Так ему и надо, – буркнул Артур.

– Где-то под носом живет Гарелин. Боря, пошастай в районе магазина, может, засечешь их.

– Давайте, я? – вдруг раздался решительный голос Даши.

– Что – ты? – не понял Артур.

– Давайте, я похожу. Они, наверное, будут меня искать… А Боря за мной…

– Не может быть и речи! – категорично отрезал Артур.

– Но…

– Нет, я сказал!

– Даша, Артур прав, не искушай судьбу, – поддержал брата Иван. – Этот Гарпун жестокий пацан, судя по рассказам Бори, да еще организованный. Сумел подчинить себе подростков и молодежь, организовал их в большую банду, и городок твой, Даша, держал в страхе. Он очень опасен и непредсказуем.

– Да не волнуйтесь, – просипел Боря, – куда он денется с подводной лодки. Найду…

– Иголку в сене, – мрачно перебил Артур.

Прощаясь, Иван напомнил брату:

– Ты хоть помнишь, что у отца сегодня день рождения?

– Естественно.

– Приедешь с Дашей?

– Разумеется.

– Тогда до вечера. Я только после работы нагряну с мясом.

Артур закрыл за ними дверь, вернулся в комнату, уставился на Дашу. С чего она вздумала измениться? Как-то смешно выглядит, стремновато.

– Дашка, давай перекусим. Ты хоть приготовила поесть? А то до застолья еще долго ждать.

– Поесть приготовила, – думая о своем, сказала она, потом очнулась. – Действительно, страшно есть хочется.

Но за столом она почти не притронулась к еде.

– Ты же есть хотела, – напомнил он.

– Расхотела. Чему ты ухмыляешься? Я выгляжу по-дурацки?

– Вовсе нет, я же говорил. Ты даже помолодела лет на пятнадцать.

– Что ты этим хочешь сказать? – недоверчиво наклонила голову Даша.

– Что тебе очень идет прическа. Ты изменилась и похорошела.

– Зачем тебя вызывали? – Надо же как-то остальное выяснять. О Евгении не может идти речи, иначе он о многом догадается, в частности, о неожиданном желании измениться.

– Загадочная история, – беспечно уплетая жаркое, говорил он. – Представляешь, кто-то пошутил. Лечу через весь город, а оказалось, ложный вызов. Не понимаю, кому это надо…

«Знаю я, кому! Дрянь твоя Евгения», – подумала зло Даша. Тем не менее сомнение заело и ее:

– Послушай, Артур… Я давно хотела сказать… Мне не хотелось бы стеснять тебя…

– Ты о чем?

– Я же понимаю, ты мужчина, у тебя должна быть женщина, с которой ты встречаешься, проводишь время, а здесь нахожусь я… – протараторила она. – Мне неловко стеснять тебя…

– Запомни: нет у меня женщин в том смысле, о котором ты говоришь, поняла? Объясни это своей щепетильности, и пусть она оставит тебя в покое.

– Правда, нет? – обрадовалась Даша.

– Чистая, – вздохнул с сожалением Артур.

– Тогда я рада. – Но, увидев вытаращенные его глаза с нескрываемой насмешливостью, Даша поспешила оправдаться: – Я очень боюсь… Без тебя мне… Ну, в общем, если ты… то есть скажи, если… Перестань на меня так смотреть!

Рассердилась скорее на себя, так как Артур, поставив на ладонь подбородок, кивал и кивал, слушая, как она мямлит, будто видел ее насквозь. Ужасный человек! Она старалась объяснить, сама не зная что, а он:

– Какая красивая кофточка, особенно декольте.

Даша поняла, что сейчас разобьет тарелку об голову Артура, о чем не преминула сказать ему:

– Мне иногда хочется тебя стукнуть.

– Не надо. Не люблю ссоры, драки тем более. – И резко переменил тему: – Ну что, поехали? Ты готова?

– Готова, – тряхнула головой Даша с вызовом, а вызов делала себе и, возможно, Евгении.


Первый русский инженер

Петр и Абрам обходили котлованы, кишевшие людьми, промокшими до нитки под проливным дождем, не прекращавшимся вторую неделю. Создалось впечатление, что Кронштадт сопротивлялся строительству доков для ремонта кораблей. Петр нервничал, так как земляные работы продвигались медленно, срывал зло на всех подряд, налетел и на Абрама:

– Чего хмур да неразговорчив? На меня дуешься?

– Государь… – Абрам набирался мужества, собираясь перечить самому царю. – Вели прекратить земляные работы. Люди уж который день под дождем, мрут сотнями в день…

– Нет! – рявкнул Петр, лицо его задергалось от нервного тика, так иногда начинались припадки. – Лето коротко, а доки нужны до холодов!

– Это невозможно, Петр Алексеевич. Погляди, не землю выносят из котлованов, а жижу зачерпывают ведрами. Дай людям передохнуть, согреться…

– Нет! Занимайся инженерным делом да чертежи рисуй, а в мое дело не суй нос!

Петр зашагал дальше, широко ступая на длинных ногах и размахивая руками, вскоре фигура царя растаяла в завесе дождя. Абрам обвел глазами гигантский котлован, куда в недалеком будущем должны заходить корабли. На прошлой неделе прорвало плотину, вода хлынула в котлован, погибло много человек… Воду затем вычерпывали вручную и с помощью лебедок, а земля, смешавшись с водой, превратилась в губительную трясину.

Абрам медленно продвигался по краю. «Господи, сколь вырыто! – сам удивлялся. – Кабы бы не видел лично, не поверил бы, что в руках людских были одни лопаты». Мимо него проносили хрипевшего мужика на носилках, на каких обычно выносили землю из котлованов.

– Стойте, – приказал Абрам. – Что с мужиком?

– Помирает. Надорвался.

Абрам слегка наклонился к изможденному лицу с впалыми глазницами, тот, увидев арапа, начал лихорадочно шевелить губами. В мутных глазах умирающего задержались боль и ненависть.

– Царь наш ирод, – выговорил несчастный, – антихристово племя. Свой народ губит… Убийца… За что нас здесь положил? Будь проклят убийца…

И поник, застыл с открытым ртом.

– Отошел, – сообщил один из носильщиков, привычно осеняя себя крестным знаменем, видимо, много он носил здесь покойников.

Взявшись за держалки, подняли покойного и понесли к общей могиле, где похоронят мужика вместе с теми, кто помер или помрет в этот день… Недалеко виднелся воткнутый в землю заступ, может, принадлежавший тоже умершему на работах в котловане. Абрам выдернул его и стал спускаться вниз. Сапоги погружались в грязь выше лодыжек, а на дне котлована он увяз по колена. Подняв голенища ботфорт, Абрам приступил бросать мокрую землю в ведра и лебедки.

Не первый раз он работал вместе с простым людом, работал в перчатках, так как стыдился показать перебинтованные ладони, на его руках появились мозоли, ибо работа землекопа не для рук капитана французской армии и первого русского инженера. Зачем он становился в строй с рабочими? Сам не ведал. Возможно, чтобы задавить воспоминания о беззаботных днях во Франции, может, глушил тоску по Асечке Ивановне, которой почти каждый день строчил письма и отправлял с нарочным, наказывая вручить лично.

* * *

– Я обалдел! – взахлеб рассказывал Петюн Гарпуну. – Столкнулся с ней и думаю: где-то видел эту фифу. А она расфуфыренная, волосы вот так вокруг башки торчат, а были вот так… (Петюн прилизал жидкие волосенки со лба назад, показывая, что Веремеева носила строгую прическу.) Совсем другой прикид у нее. Не узнал бы! Она меня узнала и как чесанула… Ну, я за ней…

Гарпун выслушал Петюна внимательно, не перебивая, а тот, выложив все, открыл бутылку пива и жадно пил из горлышка.

– Чего у тебя рожа такая красная? – спросил Гарпун с кислой миной.

– Вспотел… Я ж гнался за ней…

Мда… видать, им с Веремеевой не жить на одной земле, в большом-большом городе все же она встретилась с Петюном. Не случайны такие встречи, не случайны… Да и Гарпун пообщался с дядей – козлом половинчатым. Не врубится Павел: то ли дядя хищник клыкастый, то ли трусло вонючее. На попятную понесло его чего-то. Испугался содеянного? Так раньше думать надо было, преступил – назад дорожка навсегда заказана, это ж элементарно. Уже не только один дядя завяз, дело касается и Гарпуна с Петюном. Веремеева с ниггером знают их в лицо и вряд ли сидят сложа ручки. Обоих необходимо убрать. Теперь желания и приказания дяди не имеют значения. Гарпун своими клиентами и их жертвами не интересуется, получил от посредника заказ и аванс – его дело чисто сработать. Как правило, он клиента в лицо не видит. С дядей обстояло дело по-другому, потому что дядя сам лично давал указания, что, как и когда надо сделать. Понятно, надеялся: раз-два – и в дамках. Ан нет, промашка вышла, теперь дает он задний ход, дескать, в связи с неудачей перестраиваем тактику. Главное теперь для дяди – найти…

– Слушай меня, Петюн, – внезапно осенило Гарпуна. У него зачастую две мысли идут параллельно. – Больше не таскайся по ближайшим магазинам…

– А еда?..

– Учись выслушивать! – грозно рявкнул Гарпун. – Будешь брать тачку и ездить в другие районы, лучше на окраину, в разные места, понял? Продукты бери сразу на несколько дней, чтобы зря не шляться, а потом отсюда ни ногой.

– Лады, – разочарованно протянул Петюн.

Гарпун оторвал кусок батона, очистил от пленки сосиску, сунул ее в рот. Неожиданно он расхохотался, такое происходит с ним редко. Увидев немой вопрос на физии подельщика, Гарпун объяснил:

– Представил нашу дамочку с перекошенной рожей. Сильно испугалась?

– Еще как! Ты бы видел ее!

– Это хорошо. В подъезде проверил все закутки, дверь в подвал, вдруг открыта?

– Не-ет… А надо было?

– Перед тем как бежать за лифтом, – кивнул Гарпун. – Видишь ли, паника заставила ее укрыться в подъезде. Это ее глупость. Ты поперся за лифтом, не убедившись, что ее нет внизу. Это твоя глупость.

– Я ж думал, в лифте она, а оттуда две тетки выползли на четвертом.

– А Веремеева в то самое время смылась.

– Может, живет она на первом или втором этаже…

– Скажи, успела бы она открыть ключом дверь, или дозвониться, чтобы ей открыли, или на второй этаж взобраться за тот промежуток, когда и ты оказался в подъезде?

– Нет, я думаю, – ответил через паузу Петюн. – Не успела бы.

– Так вот. Не живет она в том доме, понял? Запаниковала детка, кинулась куда попало. Когда человек боится, то делает множество глупостей. Она сглупила, забравшись в ловушку, и притаилась. Надо было внимательно…

– Я ж хотел только выяснить, где она живет, и все. Ну, нашел бы я ее в темном углу и что?

– Подъезд был пустой?

– Ну?

– Перо в кармане носишь?

– Ну?

– Тебя еще многому учить надо, – махнул рукой Гарпун и продолжил жевать. – Сменила вывеску, говоришь?

– Ага, не узнать.

– Неплохая подсказка.


Асечка Ивановна

А когда выдавалось время, Абрам скакал в Петербург и тайно виделся с Асечкой. Ах, Асечка… чудо, прелесть, чистейшее создание. Она проводила белой рукой по черной щеке своего арапа, глядела не просто в глаза, а казалось, заглядывала в самую душу. А нежаркое лето заставляло тесней прижиматься, а ласковые слова горячили кровь, разливались по телу. Огнем горели губы… и объятия… и поцелуи… Счастье – так просто его достать.

Цок, цок, цок – неспешно цокали копыта по сонному городу. Абрам вез свою Асечку к дому и чем ближе подъезжал, тем сильней прижимал. Не может человек, какой бы он ни был и где бы ни был, жить один. Не друзья должны быть рядом, а та, с которой захочется ехать на лошади вот так неспешно, но только всю жизнь, не расставаясь. Она спрыгнула с лошади, Абрам задержал ее за руку:

– Асечка, погоди. Государь обещает назначение дать хорошее, определить в Преображенский полк, в бомбардирную роту. По примеру короля французского училище царь делает, где я стану обучать инженерному ремеслу. Вот тогда попрошу руки твоей у Ивана Лукича.

– Когда ж это случится?

– Думаю, осенью. А ты пойдешь за меня, за арапа черного?

– Пойду, – кокетливо и лукаво улыбнулась она, – коли сам царь Петр сватом будет.

Обнялись на прощание, и помчался Абрам в Кронштадт. А мысль-то подсказала Асечка какую: царь сват, уж ему-то не откажет отец девушки. И снова письма, в которых он просил не бранить своего Абрама за долгую отлучку, ему ведь и «грязи кронштадтские повиняются», а как только выдастся время, непременно приедет. И нес конь Абрама как на крыльях назад в Петербург…

Но попало письмо в руки отца.

– Вот до чего довели ле дансы да книжки! – с пеной на губах шипел Иван Лукич дочери в лицо. Мать не смела рта раскрыть. – Вот оно! С арапом! Холопом царя!

– Он не холоп, – возразила Асечка. – Он хочет руки моей просить.

– Руки? – пропал голос у отца. – Арап?! Не бывать тому! Срам-то какой: черный зять! Не отдам за него!

– Отдадите, – упрямо заявила смелая Асечка. – Я дитя его ношу.

Тут и матушка взвизгнула, на стуле подпрыгнула, а папа́ вовсе дара речи лишился, заходил по горнице, взмахивая от негодования руками. А потом дочери пощечину – хрясь, другую – хрясь! И сказал тихо, чтобы ненароком не услышал кто:

– Вот тебе мое отцовское благословение. А тебе, старая, скажу: плод вытравить!

– Да ты что, отец! – ужаснулась жена. – Помрет ведь, не рожавши…

– По мне пущай помрет, нежели в подоле арапа принесет.

– Не дам извести дитя! – закричала непокорная дочь. – Государю пожалюсь!

– Перечить? Мне? Тебя Васька Мятлев за себя взять хочет! Мятлевы – фамилия хорошая, честь нам оказывают, а ты…

– Не пойду за него, дурака…

– Да он теперя тебя сам не возьмет, порченую. Еще и ворота дегтем измажет.

Ни уговоры, ни угрозы не действовали на дочь. Тогда Иван Лукич применил силу. Асечку заперли в светелке, окошко, через которое на свидания бегала, забили наглухо.

– Не дочь ты мне боле, – сказал отец.

Абрам приехал с вестью радостной: государь согласился сватом быть, потешался, представляя Ивана Лукича, когда придут дочь сватать. Но подруги не нашел на условленном месте ни в тот день, ни потом. Обеспокоенный Абрам в дом к отцу ее пришел и застал того в горе, да и родня Асечки в слезах была.

– Нету дочери у меня, – сказал Иван Лукич. – Померла она.

Словно бочка с порохом взорвалась, на которой сидел Абрам. Неподдельному горю отца Асечки он поверил. А когда Петр поинтересовался, почему он в скорби пребывает, ответил:

– Невеста моя Асечка умерла.

– Не слышал я, чтобы дочь Ивана Лукича отпевали. Он человек на виду, а слухов о горе его не было…

Петр повелел явиться к нему Ивану Лукичу, но предварительно навел справки, выяснил, что действительно дочь тот не хоронил. Петр заподозрил обман.

– Где дочь твоя младшая? – спросил.

– Померла Асечка, – горько заплакал Иван Лукич, но, не смея смотреть государю в лицо, голову склонил на грудь.

– Лжешь ведь, – сказал Петр грустно, – за арапа не хочешь отдавать. А коль родятся у них дети и прославят имя твое? А? Абрам-то первый русский инженер и крестник мой. За него почетно дочь отдать. Да и средства имеет.

– Померла дочка, – еще ниже опустил голову упрямый отец. – В деревне померла.

У Петра сводило скулы от сморщенной и жалкой физиономии Ивана Лукича. Этого хоть на дыбу вздерни, а не сломить. Немногим ранее Петр обещал его высечь принародно по голому заду, если баб своих на ассамблею не приведет, только страшась позора, он и послушался.

– Гляди, – зло сказал Петр, грозя ему пальцем, – коль прознаю, что врешь ты, поджарю на сковороде до черноты, чтобы сам стал похож на арапа. Теперь убирайся, старый дурак.

Абраму же царь посоветовал вызнать, где девку прячет родитель, а там обещал помочь выкрасть. Но усилия разузнать о местонахождении Асечки терпели крах, тем не менее Абрам не отчаивался.

А Иван Лукич тайно, ночной порой вывез дочь из Петербурга. Асечку связали, бросили в карету и повезли к брату Ивана Лукича…

* * *

День рождения Ивана Ивановича отмечался по традиции на даче, где можно по-настоящему расслабиться, не обряжаться в торжественные костюмы, а свободно расхаживать в удобной одежде. Суета стояла неимоверная, съезжались гости, громко сигналя, тут же подключались к приготовлениям, в общем, никакого официоза. Первой всех встречала Дуська, белоснежная собачка породы шпиц, захлебываясь лаем. Даша даже попятилась от напора злюки, не помогли слова Артура:

– Она никого еще не укусила. Да не бойся! Дуська, фу!

На «фу!» Дуська плевать хотела и норовила сзади тяпнуть за ногу Дашу, которая воспользовалась Артуром как щитом, прячась за него. Прогнала злюку Катя и повисла на шее брата:

– Артур! Мой любимый братец! Как я по тебе соскучилась!

– Сколько? – спросил он, не выказывая радости.

– Что – сколько? – удивилась Катя, хорошенькая девушка.

– Когда ты называешь меня «любимым братом» или говоришь, что соскучилась со степенью «как», – будешь клянчить деньги. Когда то и другое произносишь вместе, значит, будешь трясти меня, как грушу. Я сокращаю другие приемы, чтобы ты не тратила зря запал.

– Вот ты противный, – надула губы Катя. – Назло не буду просить!

– Ты меня безумно огорчила.

Показав скупердяю язык, сестра гордо удалилась, успев мимоходом поздороваться с Дашей. Родители Артура хорошо знали Дашу еще со студенчества. Алла Константиновна, расцеловав обоих, шутливо отчитала сына за долгое молчание, потрепав за волосы, и тут же по-свойски приставила Дашу резать киви и апельсины.

Иван Иванович начал принимать поздравления в пять вечера за длинным столом на веранде, где разместилось человек двадцать – самые близкие друзья. Алла Константиновна позаботилась не только о разнообразии закусок, но и чтобы вечер проходил как можно веселее, поэтому поздравляли именинника не одними нудными тостами, а больше в шутливой форме, то стихами и песнями под гитару, то изображением сцен из его жизни. Хохот стоял оглушительный. Одна Катя снимала праздник на видеокамеру с кислой миной, видимо, у нее остались интересы в городе, а родители заточили бедняжку на даче, плюс – не удалось выпросить нужной суммы у брата. Девушка откровенно скучала.

Около семи часов послышался непрерывный гудок автомобиля.

– Ну, наконец-то! Иванушка приехал! – воскликнула Алла Константиновна.

Под общие приветствия на веранде появился Иван с большой кастрюлей.

– Артур! – громко крикнул Иван, потрясая кастрюлей. – Тебе работа!

– Ваня пока перекусит, – сказала всем Алла Константиновна, – Артур разожжет мангал. Господа, предлагаю отдохнуть и нагулять аппетит на шашлыки.

– Я с тобой, можно? – шепнула Артуру Даша.

– Конечно.

Гости разделились на группы, разбрелись по небольшому пространству дачи. Некоторые спустились к ручью в глубокий овраг, прилегающий к участку и поросший дичками. Артур с Иваном сделали в нем запруду, в бурлящей чаше можно окунуться, но никто не решался – вода в любую жару восемь градусов, а на дворе сентябрь. Зато обдает мелкими брызгами и прохладой, а слух ласкает неповторимый рокот текущей воды.

Дрова в мангале затрещали, взметнулся огонь, Дашу окутал дым. Она пошатнулась, прикрыла глаза ладонью.

– Что с тобой? – подскочил Артур.

– Не знаю… Земля покачнулась от дыма, наверное.

– Сядь сюда. – Он торопливо усадил ее на старый табурет. – Принести воды?

– Нет, нет… Прошло. Это было одно мгновение. Странно… Земля вдруг наклонилась набок… Второй раз такое, первый – на дороге, когда… В общем, не важно. Успокойся, все хорошо. Занимайся мясом. Странно, за городом обязательно едят шашлыки. Почему? Ведь столько можно приготовить блюд из мяса на костре и под ним.

– Шашлыки давно стали традицией…

Артур начал нанизывать мясо на шампуры. Помня рассказ Даши под гипнозом, он прекрасно понимал, отчего дым так подействовал на нее и где она видела перевернутую землю. Он разложил над угольями шампуры, сбрызнул из полиэтиленовой бутылки с дырочками в пробке пивом, замахал дощечкой, разгоняя дымок. Подошел Иван, успевший окунуться в ручье, братья начали спорить, как лучше готовить шашлыки. Даша отметила, что Артур намного выигрывает внешне в сравнении с Иваном, хотя младший, надо признать, чертовски обаятелен.

Дуська бегала по даче и предупредительно тявкала на гостей. Даша вдруг перенеслась далеко: ночь, пахнущая фиалками, яркие звезды, влажный воздух, Дружок, поскуливающий у будки…

– О чем ты задумалась?

На корточках сидел Артур, заглядывая в глаза. Даша погладила его по щеке:

– Ни о чем. Ты очень хороший, тебе это говорили?

– Когда я делаю больно, мне говорят, что я садист. А вообще-то я исключительный человек, странно, что ты раньше не замечала.

– Замечала, – вздохнула она с грустью.

Вкус шашлыков оказался божественный. Похвалы наперебой завоевывали Иван и Артур, один убеждал, что главное – замариновать мясо, другой – что зажарить. Гости старались хвалить обоих. К одиннадцати часам половина гостей разъехались, самые близкие друзья остались на ночь. Пока кто-то пел в доме под пианино старые песни, остальные танцевали под магнитофон на площадке перед верандой. Артур и Даша, двигаясь в медленном танце, наблюдали, как Иван и симпатичная адвокатесса комично изображали аргентинское танго под довольно спокойную музыку. За ними с истеричным лаем носилась Дуська.

– Ты боишься собак? – спросил Артур Дашу, сосредоточившуюся на Дуське.

– Нет, – очнулась она. – Просто Дуська мне напоминает… сама не знаю что. Опять deja vu…

– Ранее виденное? Это со многими бывает.

– Но у меня слишком часто последнее время. Может, оттого, что я головой стукнулась? Знаешь, бывает, на человека падает кирпич, но не убивает. Он очнулся и вдруг начинает говорить на языке, которого никогда раньше не знал. Со мной чуть-чуть иначе… Не обращай внимания, давай танцевать.

Она смелее обняла его за шею и уткнулась лбом в плечо. Его руки скользили по спине, иногда чуть сильнее сжимали. Но ничего больше. Как это понимать? Относится к ней как к старинному другу? И все? Прямо выяснить не в ее характере. К ним подошла Алла Константиновна:

– Дашенька, Артур любит спать на балконе, я вам там постелила. Только, Артур, одень ее потеплее, ночи холодные сейчас. И сам оденься.

Он поспешил предупредить Дашу шепотом и на ухо:

– Она знает, что ты живешь у меня и думает… словом, ты понимаешь. Не разочаровывай ее.

– И не собираюсь, – пожала плечами Даша.

День выдался чересчур насыщенным, следующие посиделки за столом она не выдержала. Артур, заставив надеть Дашу старый спортивный костюм, свитер и шерстяные, толстой вязки носки, отвел ее на огромный балкон. Попав в объятия натуральной перины, Даша, как говорится, словила кайф. Какой дурак сказал, что на твердом ложе удобнее? Казалось, сон должен прийти мгновенно, но хаотично носились мысли, мешая сну.

Там, где заканчивается навес над балконом, виден кусок неба со звездами… а на юге они крупнее и ярче… И звезды, и ночная прохлада, и белобрысый, и Евгения, и Дуська с сегодняшним праздником – все перемешалось, слишком много впечатлений. Внизу становилось тише.

На балконе появился Иван, который со стоном удовольствия растянулся на второй кровати. Артур, тоже тепло одетый, скользнул под одеяло к Даше, притворившейся спящей. Некоторое время братья тихо говорили, затем и они угомонились.

Даша подумала, что… А почему нет? И прижалась к Артуру, интересно, что делать будет. Он же просунул руку под нее так, что голова оказалась на его плече, другой обнял, притянув к себе. Тут-то внутри и наступил покой, умиротворение. Сейчас она была полностью уверена, что из их жизни исчезнут Гарелин и белобрысый, время излечит и все наладится, будет хорошо, как сейчас. И, как в подтверждение тому, о чем она думала, ощутила дыхание Артура на лице, затем поцелуй… «Дурак, – подумала, улыбаясь, – мог бы это сделать, когда я не сплю. Он, кажется, боится меня? Фигушки Евгения получит Артура, фигушки!»


Солнце безжалостно светило в лицо. Как ни старалась Даша возобновить сон, не удавалось, сквозь веки проникали лучи. Она приподнялась. Артур тут же открыл глаза.

– Ты не спишь? – спросила.

– Давно.

– Почему не встаешь?

– Да ты навалилась на меня, так придавила, никак не вылезти…

– Ну тебя, – отвернулась Даша.

Не поймешь его! Целовать женщину, когда та спит, а утром отстраненно бросать шуточки, словно она ему до лампочки.

– Хорошо спала? – услышала потягивающегося Артура.

– Нормально. Я не мешала тебе?

– Не храпела и даже не стонала, как обычно.

– Это ты храпишь. – И села, растирая глаза. – Ну что, встаем?

Выпив чая с бутербродами, двинули на ручей. Вслед Алла Константиновна кричала:

– Не вздумайте купаться!

– Аллочка, они люди взрослые, – остановил ее Иван Иванович. – Ну-с, нальем по маленькой?

Человек десять «престарелых», как обозвала их Катя, продолжили отмечать день рождения. Артур нырнул первым. Нырнул – сильно сказано, вода доходила ему до пояса. В запруде можно только приседать, но не плавать, этого достаточно, чтобы оценить ледяную воду. Артур выбирался, а Иван прыгнул, громко вопя.

– Не хочешь попробовать острых ощущений? – спросил Артур Дашу. – Только осторожно, течение очень сильное. Один приятель отца нырнул навстречу потоку, с него стянуло трусы и унесло. Несчастный сидел в воде, пока не принесли ему штаны. Если бы ты видела, как он бежал к водке… Так попробуешь?

– У меня нет купальника, а во-вторых… – Она окунула ступню, тут же отдернула. – Минус двадцать градусов. Температура мне не подходит.

– Зря, – и прыг в воду.

Катерина окуналась без криков, лишь недовольно морщась, будто ее заставляли лезть в ледяную воду. От неожиданности Даша громко завизжала – Артур сгреб ее в охапку и прыгнул с ней в воду. Она едва успела набрать в легкие воздуха, но, погрузившись под воду, пулей вылетела наверх – вода обожгла.

– Ненормальный! – ругалась она, пытаясь взобраться по скользким камням на берег. – Ты должен тепло любить, а не…

– А это за ненормального. – Артур бросил ее в воду.

– Ты спятил! – Даша колотила его куда придется.

На них прыгнул Иван, и вновь ушли под воду. Мышцы покалывало, словно иголками. Даша вырвалась, ругаясь, взобралась на камень, несколько раз чихнула. Иван накрыл ее полотенцем:

– Закутайся, а то простудишься еще.

– Тебе конец! – пригрозила она взбирающемуся Артуру.

Он полетел в воду, уж Даша постаралась вложить всю силу в руки, толкая его обратно. И на всякий случай поспешила наверх.

– Детский сад, – заключила Катя, потом подумала и презрительно фыркнула.

– Господи, что вы с Дашей сделали? – встретила их Алла Константиновна.

– Искупали, – доложил Иван.

– Мерзавцы, – сказал добродушно Иван Иванович. – Даша, пей коньяк, сугубо сугревающий эликсир.

Она проглотила полную рюмку, после чего Алла Константиновна увела ее на второй этаж и, пока Даша, стуча зубами, облачалась в спортивный костюм и свитер, в которых спала, она осторожно спросила:

– У вас серьезно с Артуром?

Даша лихорадочно придумывала уклончивый ответ (позицию Артура не знает на этот счет), но его мама женщина проницательная, поняла, что вопрос несвоевременный, а потому продолжила:

– Он ведь так и не женился, хотя были девушки… Думаю, из-за тебя. Мужчина по-настоящему может любить только одну-единственную женщину. Если она встречается ему, то он становится либо счастливым, либо глубоко несчастным. А мы, женщины, можем любить многих… Даже заставить себя можем, так уж мы устроены.

Прозвучало грустно и с упреком. Неловко. Даша не может сказать ничего, сама ни в чем не уверена. Неожиданно она спросила:

– Вам трудно было?

– С Артуром? Именно с ним легко. А с людьми очень трудно. Взять хотя бы родственников Вани, чуть не убили меня и его. Он ведь вторично женат. Первый раз его заставили жениться. Буквально накануне нашей встречи он развелся, «насладившись» браком три месяца, был страшно зол. Представь: знакомит он меня и Артура с родными, называет семьей, мы-то уже поженились. Что было! Не постеснялись оскорблять нас в нашем же присутствии. Иван Иванович до рождения Вани не поддерживал с ними отношений, да и потом они не очень-то приняли меня. Иногда я думаю, что женился он на мне назло родным, утверждался таким образом, но никогда не утверждался на нас. Нас он любил…

Невольно Даша вспомнила Игоря, годы мучений, вот дура была!

– Вам повезло, – сказала.

– Конечно. Тебе тоже, дорогая, знай это. Береги Артура, мы его очень любим.

Даша чмокнула ее в щеку, улыбнулась.

– Я тоже, – непроизвольно вырвалось у нее.

– Почему вы здесь застряли? – Артур заставил обеих вздрогнуть. – Люди жаждут пригубить бокалы, но без вас не хотят.

Пропустив мать, Дашу он задержал на выходе:

– О чем это вы тут секретничали?

– Кто ж секреты разглашает? (Он не давал пройти.) Я лишнего не сказала. (Все равно не пускал.) Хорошо, мама расписывала тебя в радужных красках. Доволен?

Вдруг он притянул ее к себе, Даша чуть прикрыла глаза и приготовилась…

– Маму слушай, она человек разумный.

Оттолкнув его, Даша бегом сбежала по лестнице, сейчас с удовольствием сбежала бы в преисподнюю. Чуть сама не повисла у него на шее, совсем разум потеряла. Первой сделать шаг навстречу – ни-ни! Он должен.

Так не хотелось покидать райский уголок, но вечером отправились в город, у Артура дежурство. Он согласился троих гостей отвезти домой, когда остались в машине одни, Даша, находясь в воспоминаниях о даче, задумчиво произнесла:

– У тебя замечательная семья. И какой замечательный праздник получился.

– Стараниями мамы. Она у нас неугомонная, любит друзей принимать у себя, придумывает сюрпризы. Великолепная женщина!

– То же она сказала о тебе.

– Так это ж правда. Ты, надеюсь, согласилась с ней?

– Хвастун!

Даша задумалась. Есть, оказывается, другая жизнь, полная радости, уважения, любви. Почему же Даша попала в переплет? Почему так бездарно прошли годы? Годы!.. Как их вернуть? И как все забыть теперь?


Крепостной музыкант

К имению брата подъехали поздно вечером. Иван Лукич, еще не выйдя из кареты, сразу огорошил его:

– Аську мою тебе привез. Запереть ее надобно покрепче.

– Чего стряслось-то? – забеспокоился Лука Лукич.

– Потом, потом поведаю про беду свою… А в сей час я и без того устал. Водки и поесть прикажи подать.

Чарка за чаркой, слово за слово, Иван Лукич давай жаловаться:

– Пошто господь послал народу русскому Петра на испытания, чем мы провинились? Один разврат кругом! Царь бабам собственноручно укорачивает юбки ножницами, да при всех. Срам! Бороды сбрил, теперя с лысым ликом все хаживают, точно нехристи. Нешто русскому человеку можно без бороды? Лишил нас царь сходства с господом. По секрету скажу, многие (!) бороды хранят и велят в гроб с собой класть, дабы при встрече с господом надеть ее на лик. И я храню родимую.

Лука Лукич не разделял позиций брата, он довольно легко освоился с новыми порядками, старался не отстать во всем от столицы, поэтому возразил, но так, чтобы не обидеть дорогого гостя:

– Дак, ничего вроде… свыклись уж… без бород и ферязей.

– Что ты! Свыклись те, кому Русь не дорога! Поглянь, чего деется: иноземщина кругом! Что ни слово, то не по-русски. Вот ответь, чего значит слово «инженер»? А? Чего это?

– Да покуда не могу сказать… А чего оно значит?

– Дак и я понятия не имею!

Еще долго Иван Лукич мучил брата жалобами, а тот прикидывал в уме, чем же завтра удивить занудливого родственника, ведь похвастать охота.

Спустившись к завтраку после беспокойной ночи из-за сновидений страшных, Иван Лукич подумал, что ему мерещится, ибо у стола, держа блюда с яствами, стояли аж четверо А-РАП-ЧАТ!!! Две девчушки и два мальчонки! Четверо коричневеньких, черноглазеньких, кучерявеньких!

– Что с тобой, братец? – довольный произведенным впечатлением, улыбался Лука Лукич. – Слуги мои тебя удивили? Да, брат, не у всякого князя арапы имеются.

– Откуль их взял? – выдавил с ужасом Иван Лукич.

– А то секрет!

Ивану Лукичу в горло лезла только водка, челюсти жевать отказывались – такое потрясение испытал. Потом брат повел его в парадную залу, где на середине поставили два кресла. Оба брата сели, а маленький арапчик меж ними стал с подносом, на подносе – лакомства и вино. Лука Лукич сказал:

– Полюбил я наслаждаться музыкой. Сядешь эдак ввечеру и слушаешь… а по душе елей разливается. Оркестр держу для услады.

Хлопнул в ладоши, и появились шесть человек с инструментами. Заиграли… А Иван Лукич подумал, что наступило у него помутнение рассудка. Среди оркестрантов… Абрам с дудкой!!! Инженер царя Петра! С дудкой! Поскольку слова почему-то не произносились, Иван Лукич указал пальцем на оркестр, издавая нечленораздельные звуки:

– Э… У… А…

– Да, брат, имею слугу черного и роду княжеского! – воспринял Лука Лукич абракадабру брата как зависть, чем был очень доволен. – Ты арапа царя Петра знаешь? Да что с тобой?

– Где Аська моя? – прорвало Ивана Лукича, он подскочил, с ненавистью глядя на оркестр, а те играли, не обращая внимания. – Запрягай лошадей! Уеду!

– Да что ты? Асенька заперта, как ты просил, – подскочил и Лука Лукич. – Что ты, братец? Музыка тебе не нравится?

– Нет! Не нравится! Плохо! Очень плохо!..

– Играют плохо?

– Всех их… всех… и арапа!..

– Наказать? Да за что? По моему разумению, играют хорошо…

– Дурно… дурно… – говорил о себе Иван Лукич, расстегивая ворот.

– Ну, хорошо, хорошо, я велю их высечь, раз дурно играют, – не понял Лука Лукич. – Ты доволен? Накажу их.

Гость упал в кресло и… зарыдал. Желая угодить братцу, Лука Лукич велел выпороть оркестр во всем составе за плохую игру, ведь брату видней – хорошо или дурно играли музыканты, он же из самого Петербурга. Позже поведал Иван Лукич о горе своем и Асенькиной тайне.

– Да не Абрам то вовсе, – сказал Лука Лукич. – Алешка то, брат его. Служил в Преображенском полку гобоистом, женился на холопке моей, сильно ему по нраву пришлась. А я не возражал, ибо закон какой? Женился на холопке, сам холопом становишься. Хороший, скажу, закон. Так и приобрел я Алешку. А твоя Асечка…

– …брюхатая от черта черного! – рычал Иван Лукич. – Запрягай, поеду к другому брату место искать, где позор свой укрыть…

– Ты погоди горячиться. Оставь Асечку у меня. Родит (Иван Лукич застонал), а мы ей скажем, что младенец помер, отдадим Алешке, ни у кого подозрениев не будет. Алешка у меня смирный, вырастит племянника, а на тебе греха не будет, так и сокроем позор Асечкин. А там видно будет.

Поразмыслив, Иван Лукич согласился, но при том дал наказ:

– Держи ее взаперти, не выпускай даже погулять, холопку приставь одну, а более к ней никто не должон заходить. Обещаешь?

– Слово даю. Однако… за что ж я музыкантов своих выпорол?..

* * *

В ресторане Гарпун заказал обед. Не торопясь, он налил в стакан пепси, полюбовался игрой пузырьков, ухмыльнулся мыслям: в сущности, он везунчик. В ресторан подался не только поклевать (стряпня Петюна даже неприхотливому Павлу осточертела), но и покумекать. За столом сидел не тот Гарпун, который мало заботился о своей внешности, по примеру Веремеевой он тоже сменил вывеску: коротко постригся, зачесав волосы назад, надел костюм и галстук, начал отращивать усики. Респектабельный вид придавала ему трость, на которую он слегка опирался при ходьбе, а темные очки закрывали значительную часть его лица. С утра пораньше Гарпун отправился в клинику с запиской к заведующему хирургией, где значилась просьба подыскать молодому человеку хирурга для консультаций и, если потребуется, помощи.

Павел миновал середину длинного коридора, как вдруг открывается кабинет, куда намеревался он войти, и оттуда, дискутируя, появились несколько человек в сугубо докторских одеждах. Среди них… ниггер! Тот самый ниггер!

Павел остановился как вкопанный. Секунда… вторая… третья… Павел резко развернулся и подошел к окну. Лоб покрылся испариной, по спине пробежала струйка…

Устроив на ходу консилиум, группа врачей пронеслась мимо. Гарпун повернул голову вслед уходящим… Ниггер! Его ниггер здесь, следовательно, он один из медработников. Что же теперь делать? Какая теперь к черту консультация!

Из того же кабинета вырулила девушка в очках, похожая одновременно на кнопку и на булку. Когда она поравнялась, Павел на развороте налетел на нее, предусмотрительно схватил за плечи, так как она чуть было не упала. Из рук очкастой выпала папка, бумаги веером разметались по полу.

– Извините, – сказал Павел, помогая ей собрать бумаги, – я не хотел.

– Ничего, – отозвалась она, складывая листы и собираясь следовать далее.

– Скажите, – задержал он за локоть девушку, – где точно кабинет Георгия Денисовича?

– Вот, прямо.

– А он не слишком суровый человек? – Павел снял очки, ведь у него красивые глаза, это не раз он слышал.

– Обыкновенный.

– Для меня врачи и больницы – жуткое дело. Вот, вынужден обратиться и трепещу.

– Вы боитесь?

– Ужасно! – признался Павел, улыбаясь как можно искренней. – Увидел группу врачей, и поджилки затряслись. У вас даже врачи-иностранцы есть?

– Иностранцы? Вроде нет таких пока.

– Как! Из кабинета шел тут один, такой темный, на негра похож.

– Ах, это Артур Иванович, он работает здесь, никакой не иностранец и родился в нашем городе. Да и не негр, а мулат.

– Кто бы мог подумать! И что он делает в вашем храме?

– Один из лучших хирургов.

Час от часу не легче! Павел проникновенно смотрел в глаза девушке. Она мялась, не решаясь уйти, видимо, ей льстило внимание красивого молодого человека. Еще ничего о ней не зная, Гарпун понял одно: пригодится. Тому подтверждение – некое ожидание в глубине зрачков очкастой, какое встречается у одиноких женщин, встретивших мужчину своей мечты. Жаль, некрасива… а вообще-то не принципиально.

– А что у вас? – не выдержала паузы девушка.

– Нога плохо срослась, говорят, придется ломать.

– Это не так страшно, сейчас отлично обезболивают.

– Если обезболивать будете вы, я согласен. (Зарделась.) Когда у вас заканчивается смена? (Продолжает краснеть.)

– Как вам сказать… вообще-то я уже закончила… Но осталась масса дел… Ой, извините, я спешу…

– Постойте, – задержал ее Павел снова за локоть. – Так когда вы освободитесь?

– Ну… не знаю… часа через два… кажется…

Она легко побежала дальше, а Павел часика полтора решил посидеть в ресторане недалеко от больницы.


Когда Артур вернулся с дежурства, застал Дашу с градусником. Тридцать восемь и пять! Простудилась, осипла. Он расстроился:

– Дашка, прости, я не знал, что ты такая хлипкая. Больше не буду купать тебя в ручье, клянусь.

– Глупости. Сама туда полезу, когда надумаю заболеть. Теперь минимум неделю не появлюсь в редакции! Какое счастье!

Уже в среду Даша была вполне здорова, но с хрипотцой в голосе, что являлось поводом продлить больничный и не тащиться в редакцию, где тебе моют кости с утра до вечера, а ты делаешь хорошую мину при плохой игре.

И прекрасно, следует многое переосмыслить. Во всяком случае, как-то ликвидировать двусмысленное положение: для всех она женщина Артура, чего и в помине нет, выполняет роль жены на абсолютно дружеской основе. Он содержит ее, заботится, ничего не требуя взамен. Мрак. И продолжаться так долго не может.

Проводив Артура в больницу, Даша устроилась в кресле перед компьютером. Вчера он тыкал двумя пальцами по клавишам, она, понаблюдав за мучениями, предложила:

– Давай так: ты будешь диктовать, а я набирать текст, поверь, дело быстрей пойдет.

За два часа набрала столько, что ему за неделю не управиться, если бы еще понимала напечатанное. Неужели есть люди, способные разобраться в этих дебрях? Даша вчитывалась в рукописный текст, затем ее пальцы быстро стучали по «клаве».

Поразительно, но едва она начинает приходить в себя, как случается очередное событие, выбивающее почву из-под ног. На сей раз позвонила соседка, прозванная Артуром «крысой», которой он дал телефон с условием звонить в крайнем случае:

– Даша, твоя квартира открыта.

– Как открыта?!

– Взломали замок. Я пошла за молоком и вижу: дверь прикрыта не плотно. Вот, звоню тебе.

– Вы заходили туда?

– Нет. Даша, я старая женщина, больная, со склерозом и неврозом… Я боюсь. Даша, тебя, наверное, ограбили.

– Спасибо, я сейчас приеду.

Глупая старуха сделала вывод, не заходя в дом. Если и взломали, то ночью, грабителей давно след простыл. Даша быстро оделась… Стоит сообщить Артуру, иначе он рассердится, а ссориться с ним нет желания.

– Он на операции, – был дан ответ.

Как же быть? А Иван? Слава богу, Иван на месте. Выслушав ее, он спросил адрес, потом сказал:

– Я приеду и вызову милицию.

– Зачем милицию? Может, соседке померещилось… Неудобно будет перед людьми…

– Это мое дело. Все, выезжаю.

– Я тоже еду.

Она положила трубку, на улице поймала такси.


Поднявшись на третий этаж, Даша остановилась в нерешительности. Дверь действительно была неплотно прижата, то есть, по всему видно, открыта. Как-то гадко и неуютно стало на душе, словно предстояло зайти без спроса в чужую квартиру, а не в свою. Потоптавшись, Даша робко толкнула дверь, та легко открылась. Переступив порог, она поразилась величине погрома. Дальше – больше. Три комнаты представляли собой страшный хаос, полную разруху. Кругом все валялось, шкафы и ящики вывернуты наизнанку, разрезаны подушки, диваны, кресла, даже картины висели косо.

Что здесь искали? Что?! Или сделали это в отместку, потому что не убили ее в свое время, тем самым напомнили: и тебя мы так же.

– Господи, – простонала Даша, – когда это кончится?

Присев на край ободранного дивана, она расплакалась. Невыносимо. Такое не может происходить с одним человеком. Это слишком. В прихожей послышался шорох…

– Ваня, ты? – крикнула Даша, поднялась, готовая с ревом кинуться к нему.

Ответа не последовало. Значит, показалось. Тут ее привлекла необычностью фотография на стене… Даша шагнула, чтобы рассмотреть поближе, споткнулась, упала, порвала чулок.

– Черт! Черт! Черт! – выругалась она, плача.

Ухо уловило… Да, в прихожей присутствует кто-то живой.

Иван? Он давно бы откликнулся…

Тогда это чужой. Чужой?

Кожей, позвоночником и выпрыгивающим сердцем ощущала: кто-то очень осторожно подступает к закрытой двери, ведущей в прихожую.

– Господи, зачем я захлопнула ее? – прошептала Даша, не отрывая глаз от двери, от стекла, к сожалению, абсолютно непрозрачного…

Откуда-то извне приходило осознание, что смертельная опасность нависала над ней, окружая безвыходностью, глаза приковались к круглой ручке. Может, осознание шло от почти неслышных шагов в коридоре? Или от матового стекла? Или от общей атмосферы разгрома? Матовое стекло потемнело, все ясно, неизвестный достиг цели. А если закричать? Закричать что есть мочи… Но голос полностью исчез, из горла вырвалось шипение. Дверная ручка медленно поворачивалась… Все. Все?

И тогда ноги отдельно от разума унесли Дашу в дальнюю комнату, принадлежавшую сыну. Неизвестно откуда взялись силы, но она в мгновение ока придвинула тяжелую кровать, придавив ею дверь, на кровать бросила два стула, опустошенную деревянную полку и стол. Присела за спинку.

Шаги. Он (Даша была уверена, что в квартире мужчина) искал ее по комнатам. Он искал, стараясь не шуметь. Но вдруг за дверью послышались шорохи, и все равно Даша содрогнулась всем телом. Щелчок… это он повернул ручку… Но кровать не позволила ему войти… И тут удар об дверь тела…

– Господи!.. Господи!.. – шевелила губами Даша, не представляя, о чем молит бога.

Более мощный толчок образовал небольшую щель…

Еще толчок…

Он войдет. Бежать некуда. А окно?

Без раздумий Даша бросилась к окну открывать шпингалеты. Взобравшись на подоконник, глянула вниз.

Высоко. Внизу асфальт, который закачался… Она разобьется, конечно, разобьется. Вся сознательная жизнь молниеносно промелькнула перед глазами. Есть о чем жалеть? Есть. Не уберегла сына и маму, сделала несчастным Игоря, не сказала Артуру, что любит его… Жаль.

Даша оглянулась на очередной удар по двери.

Щель стала шире. Сейчас он войдет…

Нет, она не доставит ему удовольствия, не даст себя убить. Надо только закрыть глаза, боль будет мгновенная…

– Даша! – донеслось из глубины квартиры.

Она покачнулась, едва не свалившись, успела схватиться за раму. Удары в дверь прекратились, на мгновение послышалась возня, и все.

– Даша! Ты где? – звал Иван.

Зашевелились волосы: его же убьют! Ринувшись с подоконника, Даша закричала, испугавшись прорезавшегося голоса:

– Ваня! Не заходи! Здесь убийцы! Осторожно, Ваня!

– Ты здесь! – Он был рядом, заглядывал в щель.

– Ваня, смотри сзади! Ванечка, в доме чужой… Он пытался… Он хотел… Я забарри… Он ломился сюда… почти открыл… Я хотела… хотела выпрыгнуть…

– Тихо, Дашенька, не бойся… Никого здесь нет, – нарочито громко сказал Иван. – Впусти меня.

Сбросив вещи, она попыталась отодвинуть кровать…

– Я не могу сдвинуть, – сообщила в щель Ивану.

– Ну же, детка… Давай разом. Я толкну, а ты тяни на себя. Готова? И раз! Еще разок…

В небольшой проем ему удалось протиснуться. Даша была бледная и дрожала:

– Там кто-то был… Честное слово. Он…

– Ну, все, все… – обнял ее Иван. – Я здесь, тебе нечего боя…

Хлоп! Оба замерли, прислушиваясь.

– Дверь в прихожей хлопнула… – прошептала Даша, став еще бледнее.

– Знаю. – Иван достал пистолет. – Сиди здесь…

– Ванечка, не ходи, умоляю тебя… – Она вцепилась в него. – Он не один…

– Спокойно. Пусти!

– Нет, нет, нет!

– Даша! – Иван грубо сбросил ее руки, которые она прижала к губам. – Не бойся, я сейчас вернусь.

Последнюю фразу сказал, протискиваясь в проем. В крошечном коридоре перед комнатой он прижался к стене и осторожно заглянул в комнату. Чутьем уловил: никого. Значит, не входил некто, а выходил, проще – убегал.

На лестничной площадке Иван замер, улавливая ухом малейшее движение в подъезде. Торопливые скачки наверху. Интересно, какой кретин загоняет себя в угол?

Однако Иван рано обрадовался.

На шестом этаже он успел заметить джинсы и дорогие кроссовки, исчезнувшие в люке, ведущем на крышу. Крышка люка закрылась, когда Иван взялся за поручни железной лестницы, чтобы взобраться по ней. Толкнув люк плечом, он спрыгнул на площадку – люк был уже заперт. Перепрыгивая через несколько ступенек, с трудом преодолевая повороты, довольно быстро Иван оказался на улице, стал так, чтобы в поле зрения были все подъезды до единого. Хоть придумано неординарно – в случае опасности смыться по крыше, а не рассчитал товарищ, что у Ивана ноги кенгуру. Выйти придется ему из другого подъезда, а тут его Иван – хвать! Джинсы в кроссовках он хорошо запомнил, оставалось минуту подождать…

И две прождал, и три…

Никто не выходил вообще. Что за черт! Смыться-то ему надо? Иван стоит удобно: видит все, а его не должны заметить, даже выглянув в окно лестничного пролета.

– Менты! Козлы! Где они? – сквозь стиснутые зубы цедил Иван.

Вдруг его осенило: а пожарка? Не выпуская из виду дом, Иван взглянул на торец. Нет там пожарной лестницы. Отлично. Теперь на другой… Если и на другом конце дома нет пожарной лестницы, то либо гад затаился на крыше, либо живет в этом… Есть лестница! Иван плюнул, выругавшись матом. На всякий случай он выбежал на проезжую часть. Джинсы в кроссовках садились в такси.

– Стоять! – заорал во всю глотку Иван, как в плохом боевике.

Пробежав метров шесть за удаляющейся машиной, он остановился и сделал живописный жест кулаком, отбив его второй рукой на сгибе. Хотя его должны наградить «кроссовки» этим жестом, который красноречивее слов.

Иван с ненавистью смотрел на пожарную лестницу. Ну что стоило сначала на этот конец дома сбегать, а? По закону подлости получилось! Закон подлости продолжился: прикатили менты. Главное, «вовремя».

– Срочно передайте по рации, чтобы задержали такси… – налетел на них Иван.

– А ты кто такой? – спросил лениво один из.

Разъяренный Иван сунул под нос удостоверение:

– Следователь прокуратуры! (Не очень-то впечатлило, но взгляд смягчился.) Преступник уехал на такси желтого цвета… Хотя… – перешел он на пессимистический тон, в сердцах махнув рукой, – бесполезно. Водитель наверняка случайный… Ну да все равно. Пусть опросят водителя, кого он вез, как выглядел, где высадил.

Сообщив номер и приметы, Иван повел их к Даше.

Она сидела на кровати сына, поджав под себя ноги, сжавшись и раскачиваясь вперед-назад, глядя в одну точку. Она просто ждала чего бы то ни было. Услышав собственное имя, медленно поднялась. Показался Иван в дверном проеме. Не веря глазам своим, Даша произнесла:

– Ты живой?..

– Живой, живой. Иди сюда.

Он протянул руку, за которую Даша взялась ледяными пальцами, Иван потянул ее на себя. Очутившись в комнате, куда заходили какие-то люди, Даша повторила:

– Ты живой?..

– Я не входил в его планы.

Удостоверившись, что Иван цел и невредим, Даша почувствовала ватность в теле, а вокруг сгущалась темнота. Ноги подкосились, и она повалилась на Ваню.

– Дашка, ты что? – испугался он, подхватывая ее на руки.

– Обморок, – констатировал мент.

– Тут чокнешься, – пробормотал Иван, поворачиваясь на месте с Дашей и подбрасывая ее, чтобы удобнее взять. – Да разгребите тут!.. Ее положить надо.


Похищение

Поздно ночью прибежала к Абраму средняя сестра Асечки:

– Завтрева папа́ к Асечке едет, сынок у вас народился, да только, уж простите за весть худую, помер он, папа́ сказывал. Не отчаивайтесь, Абрам Петрович. Я вот зачем прибежала. Папа́ знает, что вы Асечку искали семь месяцев по поместьям нашим, а прятал он ее у братца своего. Но мы тогда не знали, где он спрятал Асечку, я бы давно вам сказала. Нынче папа́ перевезть сестрицу хочет в свое поместье, полагая, что вы во второй раз туда не приедете ее искать. Поезжайте за ним, а когда он назад с Асечкой поедет, заберите сестрицу у него. Жалко нам ее… да и вас…

Она расплакалась и убежала.

Абрам с десятком всадников, которых дал Петр, следовали за каретой Ивана Лукича, стараясь не обнаружить себя. Два дня они прождали неподалеку от поместья Луки Лукича, разбив палатку и посылая разведчиков следить за усадьбой. На третий день карета выехала со двора. Кучер, слуга на облучке, ну, еще один слуга мог находиться в карете – не страшно. Всадники сопровождали карету, прячась в лесу и выжидая, чтобы отъехала она подальше от усадьбы. Когда оказались достаточно далеко от поместья и помощи Ивану Лукичу ждать было неоткуда, возглас Абрама: «Вперед!» заставил всадников выбраться из укрытия. С гиканьем и свистом поскакали они за каретой, дабы побольше страху нагнать на строптивого отца.

– Разбойники! – завопил кучер, размахивая кнутом над головой и стегая лошадей.

Лошади понесли карету по ухабам и рытвинам, она подпрыгивала, кренилась набок. Выглянув в окно, Иван Лукич вынул пистолет и пальнул по всадникам, одновременно заорал слуге на облучке:

– Чего рот раскрыл?! Стреляй! Стреляй!

Тот послушно выстрелил. Невоенным людям попасть на скаку невозможно, разве что случайно. Конечно, ни одному из всадников выстрелы вреда не причинили. Но когда выстрелил один из солдат Абрама, кучер, подпрыгнув, бросил вожжи и кнут да свалился на землю.

– Не стреляйте! – закричал что есть мочи Абрам.

Неуправляемые лошади, напуганные выстрелами, понесли, не различая дороги. Слуга, сидевший рядом с кучером, попробовал достать вожжи, упавшие вниз, да слишком кидало карету из стороны в сторону, не сумел. И вдруг, несколько раз подпрыгнув, карета, к ужасу Абрама, упала набок. Лошади с ржанием рвались вперед, поэтому еще немного протащили карету по земле, но она зацепилась за дерево. Лошади вырвались из упряжи и унеслись прочь…

Абрам почти на скаку спрыгнул с коня, помчался, спотыкаясь, к карете, словно ноги быстрей могли донести его до Асечки, чем лошадь. Какова же радость была, когда вытащил ее, связанную и невредимую, из кареты.

– Ты жива, Асечка? Не расшиблась?

– Не беспокойтесь, Абрам Петрович… Я-то думала, забыли вы про свою Асечку.

Кто-то достал нож, разрезал веревки, Абрам и Асечка обнялись, не стесняясь посторонних глаз. Да ведь так давно не виделись! Абрам бормотал, целуя девушке лицо:

– Да как же я мог забыть тебя?! Все это время я искал тебя, Асечка, все время…

Ее пушистые глазенки смеялись и плакали одновременно, и была она необыкновенно счастлива и хороша. Солдаты добродушно посмеивались, в смущении отворачивались. Абрам посадил девушку на коня, запрыгнул в седло позади Асечки, крепко прижав ее, прошептал в ухо:

– Вот так и поедем теперь через всю жизнь до самой сме…

Его прервал выстрел. Асечка дернулась, замерла на вдохе, глаза ее широко раскрылись. Что-то потекло по рукам Абрама, державшим девушку. Он беспокойно огляделся, еще ничего не понимая. Два солдата держали за локти Ивана Лукича, а он и не вырывался, только страшно бледен был. Еще заметил Абрам, что держал он пистолет и дрожал всем телом, особенно подбородок у него дергался. Все равно Абрам не понял, что произошло, или… не хотел понять, отказывался верить! Асечка заговорила тихо, превозмогая боль:

– Не пришлось… далеко… ехать… Я так любила… вас… Не трогайте папá… он… от невежества. Прощай… – Она хотела еще что-то сказать, но губы перестали шевелиться, а зрачки погасли. Только тогда Абрам опустил взор на грудь Асечки. Текла кровь из раны в груди. Асечка была мертва, а кровь еще вытекала. Абрам прикрыл веки девушки и уткнулся лицом в ее плечо. Нет, не плакал. Внутри как будто что-то умерло вместе с Асечкой. Солдаты ждали молча, опустив головы, ждали долго, пока один из них не тронул за колено Абрама:

– Абрам Петрович… может, застрелить старого дурака?

Он очнулся. Не отвечая, спрыгнул с коня, взял Асечку на руки и поднес отцу:

– Бери, она твоя.

Передав мертвую девушку Ивану Лукичу, Абрам вскочил на коня, яростно хлестнув того плетью, поскакал, бросив еще одно страшное слово:

– Убийца!

У Ивана Лукича подкосились ноги, он опустился на землю, держа дочь, стал трясти ее, словно оживить хотел, стонал, рыдая:

– Асечка… дочка… Я ведь не в тебя хотел… я в него… черта черного… Асечка, открой очи… Не хотел я… Господи, за что?!

Мимо Ивана Лукича проносились всадники, догоняя Абрама. Он остался один с Асечкой. И вдруг завыл, как зверь в лесу зимней порой, раненый и умирающий…

… Алешка-арап наклонился к колыбели младенца, такого же темнокожего, как и его дети. Ребенок сладко спал, во сне сосал большой палец.

– Может, ты сынок Ибрагима, брата моего? – сказал тихо Алешка. – Ишь, тайной какой окружили-то тебя… К Асечке Ивановне никого не пускали, кроме жены моей, теперя матери твоей. И родила она тебя черненького… А ведь она, матушка твоя, из Петербурга, где Ибрагим живет, еще Абрамом его кличут. Думаю, все ж ты племянник мне… а может, и нет… Эх, знать бы… Любопытно мне, свидимся ль еще с Абрамом?

В избу вошла жена Алешки. Ввиду особых способностей мужа и того, что на свет производила арапчат – гордость Луки Лукича, ее не пользовали на крестьянских работах, а при усадьбе держали на легких хлебах. Она сообщила:

– Алеша, Лука Лукич требует тебя. Ступай скорей, а то рассердится.

– Иду, иду, – засуетился Алешка.

Он предстал перед хозяином, сидевшим в мягком кресле, аккуратно держа гобой, приготовившись по первому требованию играть новую пьеску, недавно разученную.

– Нет, – сказал Лука Лукич, – сегодня я не желаю музыки. А позвал я тебя вот по какому поводу. Доложили мне, что называешь своего приемного сына не по-христиански. Правду сказывали?

– Да, – сознался Алешка, – правду.

– А как зовешь?

– Ибрагимом.

– Не смей боле так называть. Младенцу дали имя при крещении, тем именем его и зови. Ступай.

Алешка поклонился, как того требовал Лука Лукич, и послушно побрел домой. Значит, сегодня вечер он проведет вместе с женой и детьми. Впрочем, Лука Лукич может и ночью потребовать к себе в опочивальню музыкантов, если с ним бессонница приключится, а вместе с ней меланхолия придет. А то бывало, что без музыки спать хозяин не мог, и музыканты всю ночь играли, затем еще ночь и еще, пока не надоест Луке Лукичу. Ну, это ничего, Алешка доволен, ибо жил здесь как у Христа за пазухой, другим-то много хуже жилось.

Войдя в избу, он с нежностью посмотрел на жену, кормившую приемного сына.

– Ибрагимка… Ибрагим, – обращалась она к мальчику.

– Не зови его Ибрагимом, – сказал Алешка, – Лука Лукич не велел.

Он вышел на крыльцо полюбоваться простором вокруг. День клонился к закату. Ни ветерка. Хорошо…

* * *

Петюн сидел возле водителя и командовал: налево, направо, прямо, еще направо… Через пяток кварталов свернули на махонькую улочку. Сунув сумму, вдвое превышавшую таксу, Гарпун и Петюн скорым шагом добрались до параллельной улицы, поймали частника и, проехав еще некоторое расстояние, пересели на автобус. Расслабились только дома. Это была квартира Стеллы, которую она, чувствуя приближение смерти, переоформила на брата. Являясь собственником квартиры, прописан он был в доме отца, который «пропал без вести», так что паспорт с пропиской, выуженный ниггером во время аварии, не поможет ментам отыскать Гарпуна. Им в их тупые головы не придет мысль, что у Павла Гарелина есть частная собственность, где он и скрывается.

Гарпун повалился на диван – нестерпимо ныла нога, которую он забросил на мягкую спинку в надежде, что отток крови хоть немного ослабит боль. Петюн расположился в кресле, положив ноги на журнальный столик.

– Убери копыта, не люблю, – проворчал Гарпун.

– Пожалуйста, – развел руки Петюн, нехотя спустил ноги на пол. Достав из кармана золотые побрякушки, он рассматривал каждую в отдельности.

– Не вздумай их сбывать здесь, – предупредил Гарпун.

– Понял. Слушай, ну ты клево придумал с пожаркой!

Старый трюк, проверенный…


Первый настоящий заказ Гарпун получил не скоро, еще хлебнул голодухи, пожил за счет Адреналины, а месяц спустя, после розовой куртки, она передала, что его хотят видеть. Те двое. Грохнуть предстояло неприметного мужичонку. Взяв за правило, никогда не вдаваться в причины, побудившие заказать устранение, и не выяснять, что за человек, которого предстоит убрать, Павел пользовался лишь скудными сведениями: где живет «подопечный», где бывает, примерный распорядок дня.

Щуплый мужичонка ходил пешком или пользовался общественным транспортом, завалить его не составило труда. И кому такое чмо мешало? Но за это чмо заплатили впятеро больше, чем за кусок розовой куртки. Тогда Павла удивило, что человеческая жизнь стоит так мало. А вот за местного бизнесмена он получил солидно: пять кусков в баксах. Оказывается, есть разница меж людьми: одни тянут лямку, и цена их жизни копейка, другие – важные люди, соответственно цена их велика.

Но и повозиться пришлось с заказом. Бизнесмен – фигура, его охраняют телята, ножичком не чиркнешь. Гарпун начал осваивать огнестрельные игрушки. Правда, ему предложили взять помощника, но второе правило Павла – рассчитывать только на себя, а не доверять чужому. Сошлись, что справится и один.

Бизнесмен очень любил бары-рестораны и услады девулек и мальчуганов, короче, у него было два слабых места. Когда Гарпун обследовал кабаки, в которых часто бывал крутой мен (он думал, что крутой, на самом деле круче пули ничего не бывает), ему приглянулся один ресторан, вернее, сортир в нем: одноместный, с «прихожей», окно вообще расположено уникально – выходило на глухой двор (глуше не придумаешь), но решетка… Несколько раз Гарпун бывал в кабаке, пользовался сортиром не для нужд, а готовил форточку, чтобы можно было открыть ее без шума и снаружи. Двум мордоворотам-заказчикам сказал:

– Надо в ближайшие дни загнать его в такой-то кабак.

– Как действовать будешь?

– Это мои проблемы.

– Ну, гляди, – с едва заметной угрозой сказал главный. – Сработать надо точно как в аптеке.

– А будет как у ювелира, – заверил Павел. – Каждый вечер жду его там.

Он был абсолютно уверен, что «подопечный» обязательно захочет писать и вряд ли станет испражняться при телятах. Не в самом ресторане пас его Павел, а прогуливаясь напротив, или торчал в кафетерии, откуда виден вход в кабак через стеклянную дверь, и только изредка он пил кофе в самом кабаке.

На третий вечер тормознули две шикарные тачки: «подопечный» с компанией решил поужинать. Павел зашел за ними, выпил пива, сходил в сортир, где повернул задвижку форточки, покурил у входа и пробрался к пункту наблюдения. Стоя на внешнем выступе окна, он не боялся, что его заметят внутри – проверено, из сортира ничего не видно. Ждал с час. Наконец долгожданный мен вошел, закрыл дверь на щеколду, встал у вазы писсуара. Павел взял его на мушку. К современным пушкам имеются классные глушители, задача состоит лишь в точности попадания, а человека стрельнуть предстояло ему впервые. Целился Гарпун в голову. Не подозревающий смертельной опасности мен ловил последний кайф у писсуара, закатив глаза к потолку. Бесшумно приоткрылась форточка, понадобилось одно мгновение для точного прицела…

Гарпун удалялся без спешки. Он ясно видел дырку в башке «подопечного», но на всякий случай выстрелил и в тело. Хана мужику. И странно, в душе был полный покой, будто не завалил он только что человека, а всего-то поупражнялся на манекене. И за это платят такие бабки! Да Гарпун полстраны перестреляет, если ему заплатят.

Потом были другие. Когда по ящику повествуют о преступной группировке, уничтожившей десять человек, Гарпун внутренне смеется. На его счету… в рай не возьмут, тут сомнений быть не может.


– Не, я в умате, клянусь, – базарил в это время Петюн. – Если по-честному, очко у меня сужалось не раз. Особенно когда ты с крыши лез. Прикинь, тачку я тормознул, жду… Ну, когда ты за ней пошел, я сразу тачку подцепил, говорю – жди, кентяра мой хромает, пока доберется… А тебя нет и нет. Я к дому. Смотрю – ты на пожарке, торопишься. Думаю, точно что-то не то. Обошлось. Ух, и рисковый ты!

– Понравилось? – спросил, потирая ногу, Гарпун.

– Все лучше, чем дома. Так тот мужик помешал? Гнался за тобой? Вот паскуда! Как ты с пожаркой предвидел? А?

– Интуиция, – ответил Гарпун и вновь погрузился в себя.

В тот раз именно интуиция сослужила ему службу. Доверили Гарпуну убрать птаху не где-нибудь, а в самой столице. Встретившись с заказчиками в Москве, а вернее, с их холуями, Павла охватила необъяснимая тревога. Слушая внутренний голос на досуге, он понял: после дела его уберут. Э, так не пойдет.

В доме птахи предстояло появиться без десяти одиннадцать, в одиннадцать (было известно точно) должен и он войти в подъезд. Далее по плану: выстрел, затем контрольный, бросить пушку, бежать через парадное, за углом будет ждать автомобиль, и прямиком в аэропорт. А до аэропорта дорога длинная, а вдоль дороги лес густой…

Гарпун сделал все в точности до наоборот. В положенное время он ждал в подъезде старого дома, где намеренно вывели из строя лифт. Без двух одиннадцать птаха поднимался по лестнице, но не один, с мужчиной. Павел вразвалочку спускался навстречу, спускался и делал расчеты: с двух метров всадил пулю сначала постороннему, затем сразу же птахе. Первого укокошил наповал, второй, то есть птаха, корчился от боли. Выстрел – и Гарпун освободил мужика от боли. Дальше действовал по хорошо подготовленному плану, но своему.

Мигом взлетел наверх, открыл люк, вылез на крышу. Там молниеносно переоделся в приготовленные вещи, по пожарной лестнице спустился на соседнюю улочку и был таков. А машина ждала, Гарпун видел ее мельком издалека. Шмотки и пистолет он утопил в реке, а не бросил пушку, как ему велели, после чего сел в поезд. Дома он тоже не задержался, рванул в Сочи, где черные ночи. Месяц отдыхал в махоньком домике под Сочи, никуда не рыпаясь, дышал осенним воздухом, валялся у телика, в котором поначалу много трещали об убийстве московской шишки. Впоследствии Гарпун слышал, что его планом воспользовались другие киллеры, улепетывая через крышу. А ведь здорово провести всех на свете, спутать карты! В такие минуты Гарпун ощущал великолепие азарта в риске, как в русской рулетке: крутишь барабан, приставляешь дуло к виску, наступает момент нажатия курка… и ты не знаешь, чем для тебя это обернется. Павлу нравилось скользить по лезвию.

С началом зимы он поздравил двух мордоворотов, потребовав оставшуюся часть гонорара. Его зауважали.

– Ну, ты конспиратор! – восхищался главарь. – Смылся, и ни гугу. Люди волновались, браток. Зря, людям доверять надо.

– Доверялку потерял, – отшутился Павел. – Ты же знаешь, люблю один работать, чтобы никого и никаких услуг с аэропортами.

Деньги отдали, хотя Павел предусмотрел противоположный вариант, подготовил сюрпризы, которыми, к счастью, не пришлось воспользоваться. Он мог бы смотаться в загранку, жить на берегу океана, балдеть… опять же некоторое время, а потом снова понадобятся бабки, которые надо за-ра-бо-тать, а умеет он одно – у-би-вать.

Впрочем, в экзотические страны ему дорожка тоже заказана, деятели типа Гарпуна находятся под контролем, выйти из игры им не разрешат, разве что в исключительных случаях. Отыщут и там, если понадобится, да и страсть к опасностям затянула. Павла же после устранения птахи стали ценить, он попал в надежные, таких раз-два, и обчелся.


Нет, Петюну это рассказывать не стоит, к тому же хвастовство несвойственно Гарпуну. Совершив ночной налет на дом Веремеевой, он решил дождаться и ее, рассчитывая на элементарную логику: узнает о взломе – прискочит. А там решил смотреть по обстоятельствам. Ночью и люк подготовили как один из вариантов отхода.

Наступило утро. И вдруг – бежит Веремеева. Одна.

Ну и дура. Соседи кто-где, на помощь звать бесполезно. Эх, помешал ее знакомый! Павел испугался не на шутку, ведь чуть сам не оказался в ловушке. Если бы за тем парнем в квартире появились еще, он бы попросту не выбрался из квартиры.

Обошлось – Петюн прав.

– Обошлось, – вслух сказал Гарпун. – Все, теперь на дно заляжем. С ногой надо срочно решать, хромота мешает… – Павел вдруг сел. – Твою дивизию! Придется высунуть нос. Сгоняешь в цветочный магазин… нет, лучше на рынок к частнику. Выбери букет покруче, и пусть цветочник отвезет его в больницу. Заплати за услугу, сколько попросит…

– А если надует?

– Людям жрать охота, они в лепешку разобьются. Пообещай, что цветочки будем брать у него часто. Да, пусть нарисует записку, своей рукой не пиши, такого содержания: «Валя, буду ждать вас после смены…» Но, лучше сюрпризом явиться. Что ж ей такое написать? Романтическое, а?

– Ну, не знаю… От Гарпуна, и все.

– Я представился ей как Виктор.

– Ну, от Виктора, и все.

– А это мысль. Так пусть и напишут, покрасивее, в конверт засунут. Еще. Срочно подыщи квартиру месяца на два-три.

Он резко встал, но тут же сморщился, дотронулся до ноги.

– Болит? – заискивающе посочувствовал Петюн.

– Да.

– А она красивая, эта Валя?

– Страхолюдина.

– Тогда на что она тебе нужна?

– Слушай, ты мне надоел. А дяде так и доложу: не нашли. Потерпит.

* * *

Артур прибыл, когда Иван и Даша были уже одни. Один копался в замке входной двери, другая находилась в комнате, сидя на том, что осталось от дивана, укрывшись пальто.

– Ну и ну! – присвистнул Артур, глядя на разгром.

– Долгонько ты, – сказал Иван.

– Сложная операция была, сообщили после нее, – осматривался Артур. – Мда, постарались… В других тоже так?

– Включая кухню, – кивнул Иван. – Будто специально громили. Однако соседи ничего не слышали.

– Даша, ты в порядке? Бледная…

Она убрала его руку, едва Артур дотронулся до ее лба:

– Перестань выискивать у меня болезни.

– Милицию вызывали? – спросил он Ивана.

– Естественно.

– И что?

– Чего там украли? – обратился Иван к Даше, повысив голос, так как она находилась в комнате, а он в прихожей.

– Золотую цепочку, – устало перечисляла она, – два обручальных кольца – мы не носили, две пары серег и крест.

– Значит, грабители, – с надеждой спросил Артур.

– Как раз у меня другое мнение, – возразил Иван. – Даш, где Игорь хранил инструменты?

– Где и все, в кладовке, – отозвалась она вяло.

Иван долго возился в прихожей, спотыкаясь и чертыхаясь, потом он начал вставлять новый замок. Артур нетерпеливо постукивал ногой об пол, сидя на стуле, хлопнув себя по коленям, он взорвался:

– Ты будешь мнение высказывать?

– Я ж обдумываю, – отозвался Ваня.

– Обдумывай вслух!

– Хорошо. Посмотри внимательно вокруг, хотя лучше поверь на слово…

– Верю, – перебил его Артур. – Ближе к телу, как говорит наш зав.

– Так вот, – приглашая его жестом войти в комнату, сказал Иван. Когда они вошли к Даше, он провел рукой вокруг: – Вон посмотри: стоит крутая видеотехника, музыкальный центр, в той комнате два компьютера – ноутбук и обычный, вообще, здесь много дорогих вещей, а прихватили малую толику золотишка. Кстати, Даша, скажи, пожалуйста, откуда у вас деньги на такие причиндалы? Зарплаты, насколько мне известно, у хирургов небольшие, журналисты тоже не тысячи евро получают, или я ошибаюсь?

– Прекрати, – поморщился Артур. – Выяснять, кто и где зарабатывает…

– …входит в мои обязанности следователя, если он считает нужным, – закончил Иван на свой лад. – Кстати, о доходах. Квартира отделана, напичкана бытовой техникой, мебель сумасшедшей стоимости. Машина! У вас была, как я выяснил, тачка что надо. Откуда это все? А? (Она молчала.) Ладно, вижу, ты не знаешь. Квартиру вы купили года два назад?

– С квартирой проще, – ответила она, – Игорь получил наследство, его родители умерли. Мы продали дом и нашу однокомнатную. На эти деньги…

– Ясно, пока отставим ваше благосостояние, хотя оно наводит на определенный ход мыслей. Меня другое волнует: если это было ограбление, почему не забрали дорогую технику? Один ноутбук можно хорошо загнать, а весит он мало, в пакете унести можно.

– Логично, – согласился Артур.

– А что искали на кухне? – продолжал Иван, обращаясь исключительно к Артуру. – Цапнул электроприборы – и дуй без оглядки, пока соседи не засекли и не вызвали милицию. Так? Прихожую и кладовку зачем перерыли? А в ванной что искали? Зачем вспарывать подушки и мягкую мебель?

– Откуда я знаю! – взорвался Артур. – Мне не доводилось грабить.

– Отвечаю: не грабить приходили, а искать. Что искали – не знаю. Но что-то очень ценное. Могу даже предположить, что искали крупную сумму, которую, тоже предполагаю, прятал Игорь дома. Ну, а золотишко прихватили для отмазки.

– Ты думаешь, в Игоре дело? – спросила Даша.

– Но ведь этому, – Иван провел вокруг рукой, – должно быть объяснение. Теперь второе предположение. Дашу пытались убить вторично, после того, как не удалось ее сжечь. Теперь посмотри на ту фотку.

Артур подошел к стене, где косо висела фотография, сделанная Никитой в ресторане. Лбы Даши и его проткнуты.

– Гарелин? – догадался Артур.

– Или Гарпун, – подтвердил Иван. – В этом выпаде откровенный вызов, мол, я вас обоих на тот свет отправлю, отомщу за происшествие на дороге. Но еще раз повторяю: они упорно преследовали Дашу. Почему? Почему и ее? Она понятия не имеет, но причина должна быть, значит, она в Игоре. Видимо, Игорь имел дополнительный доход, причем крупный, а это всегда завязка с криминальной структурой, следовательно, Игорь кому-то помешал, его заказали… но почему-то вместе с семьей решили уничтожить. Вот тут-то логика прихрамывает. – Ваня подошел к брату, уставился на фотографию с проткнутыми лбами. – Нервы у парня сдают. Или хуже. Хладнокровен и жесток, напоминает вам: я здесь, трепещите. Самое интересное хочешь?

– Давай, – насторожился Артур.

– Он был здесь, когда приехала Даша. Сначала не в самой квартире, но где-то очень близко, этажом выше или на улице поджидал ее, а вошел следом. Она испугалась, закрылась в комнате сына, а он ломился к ней, причем упорно.

– Если бы не Ваня… – пролепетала Даша. – Он мог убить тебя…

– Так не убил же, – улыбнулся Иван. – Брось переживать. Да, представь, Артур, я забегаю сюда, слышу ее вопли о постороннем, естественно, не въеду в суть. Бегу на голос Даши… А он, гад, притаился, выждал, когда я зайду к ней, и отвалил. Представляешь? Его я не успел увидеть, только ноги мелькнули в люке на крышу, он через крышу отступал. Я, как болван, жду его внизу, наблюдая за подъездами, а он по пожарной лестнице спустился. Те же ноги в джинсах и кроссовках запрыгнули в такси, что я тоже видел собственными глазами. Водителя опросили, я запомнил номер машины, но он, как мы и предполагали, ни при чем. Остановил его щуплый паренек в кепи и темных очках, сказал, что надо подождать друга. Этот друг прихромал позже, сечешь? Хромой! Тоже в кепи и очках, поэтому внешность обоих водитель описать не смог, да и проехали они совсем немного, парни вышли из машины, а заплатили двойную таксу. Делай выводы.

– Выводы делай ты, это твоя профессия, – нахмурился Артур.

– Меня, честно говоря, – пожимал плечами Иван, – другое поражает. Это ж надо такую наглость иметь: поджидать Дашку днем. И где?! Больной, что ли? Нет слов.

– Убью гада. Встретится – убью, – процедил Артур, глядя с ненавистью на фотографию.

– Не горячись, его еще поймать надо.

– Он был в квартире, когда ты пришел сюда? – изумился Артур. – Ты-то его как не заметил, Пинкертон?

– Не знаю… Шапку-невидимку имеет, наверное. А точнее, думаю, за штору стал. Смотри, какая она тяжелая, висит колонной, там вполне может спрятаться человек. Даша меня истеричными воплями напугала, я подумал, режут ее, вот и прошляпил.

– Тебя могли убить, – повторила она.

В ее интонации сквозил упрек самой себе. Ваня словно не слышал, видимо, она повторяла это с маниакальной настойчивостью не раз. Артур присел с ней рядом, хорошо понимая состояние Даши и искренне сочувствуя, спросил Ивана:

– Что делать будем? Парни, вижу, серьезно настроены.

– Не знаю, – протянул Иван. – Эх, кабы знать, что они искали…

– В конце концов, ты кто? Я хирург, режу людей, чтобы они были здоровы. Это мое дело, и я его знаю. А это все, – Артур обвел рукой вокруг, – твое дело. Ты обязан…

– Артур, – тронула его за плечо Даша, – ты не прав. Если бы все было так просто, как ты говоришь.

– Согласен, меня занесло. Но нельзя же вот так жить и ждать каждую минуту неизвестно чего. Не хочу, чтобы нас убили из-за угла. Делай же хоть что-нибудь, Вань!

– Делаю. – Иван почти не реагировал на возмущенную речь Артура. – Я тут кое-что выяснил… Игорь частенько брал отпуск за свой счет. За последние два года двадцать один раз, на неделю-полторы. В году двенадцать месяцев, посчитайте, сколько в среднем он провел не на работе. В заявлениях писал – по семейным обстоятельствам. Однако сроки для семейных обстоятельств и особенно количество отлучек… сами понимаете. И все же, Даша, ответь, какие были у вас семейные обстоятельства? Ты жена, должна знать.

– Он в командировки ездил… – потупилась она. – Так мне говорил.

– Он уезжал из города, так?

– Да, уезжал на неделю, полторы, когда как.

– Вы догадываетесь, что никаких командировок не существовало? На работе он лгал и тебе, Даша, лгал. Впрочем, думаю, отстегивал кое-кому из начальства за свои отпуска. Но это недоказуемо. Итак, Игорь уезжал. Куда? Зачем? Откуда у него деньги? Допустим, брал взятки, сие несчастье распространено в среде медицины… Но! Контингент госпиталя – из служак, поэтому вряд ли они расплачиваются за то, что, по их мнению, врач обязан делать. Ну, подарок сунут в виде коньяка. О мальчишках на грани смерти и жизни вообще говорить не стоит. Короче, по большому счету его не мог содержать госпиталь на таком уровне.

– Ну и?.. – ждал конкретных выводов Артур.

– А дальше тупой угол, ребята. Лабиринт из двух комнат. В одной – Игорь, его разъезды и вранье, в другой – Гарелин, темная личность. Тупик.

– Поймать бы этих двух… – мечтательно произнес Артур. – У нас же есть его физия.

– Можно рожу из паспорта приляпать на листовку под заголовком: «Разыскивается», – вздохнул Иван. – Толку будет мало, только спугнем.

– Но он же знает, что паспорт у нас… – возразил Артур.

– Тем более. Пусть догадывается, почему его рожа не украшает щиты у отделений милиции. Лучше пускай держит нас за олухов. Да и народ наш у этих щитов не задерживается. Далее, у таких типов обычно есть свои люди в милиции, тоже факт реальный, к сожалению.

– Так что делать будем? – настаивал Артур на конкретных предложениях.

– Может, ребята, вам уехать?

– Ты уверен, что они не узнают, куда мы уедем? – спросила Даша.

– Нет, – честно признался Иван.

– Тогда незачем уезжать? Пусть будет как будет, мне уже…

– Артур, предлагаю нанять охрану, – предложил Иван.

– Одного я уже нанял! – огрызнулся тот. – Где результат, где? Значит, так. У меня пистолет есть, к нему нужны патроны… или пули, как там у вас?.. Нужен пистолет Дашке. И не газовый. Ты поможешь купить?

– Это противозаконно, – начал было Иван. – Оформление на ношение…

– А законно будет, когда нас убьют? – вскипел Артур. – Мы же должны как-то защищаться! Раньше государство заботилось, давало охрану. Теперь только сами можем о себе позаботиться. Противозаконно! Плевать я хотел на твой закон, если он не гарантирует мне жизнь! Найдешь нам все необходимое или нет? Учти, я все равно достану! Противозаконным путем! Не откажусь и от пулемета. Так да или нет?

– Ты втягиваешь меня… Ладно, не ерепенься. Поговорю с Борей. Он привез с войны… правда, я только догадываюсь об этом. Артур, смотри, если узнают, подведем парня под монастырь.

– Не держи меня за идиота! Дашка, тебе нельзя ходить в редакцию.

– Это невозможно, – вздохнула она. – Меня выгонят.

– Жизнь дороже. Как только ты высовываешь нос из норы, случаются, мягко говоря, неприятности.

– Я подумаю, – неуверенно ответила она.

– Подумай. Пока они не знают, где живу я…

– Точно, не знают, – подтвердил Иван. – Но узнают. Охрану…

– Ты думаешь, я шейх Кувейта? – усмехнулся Артур. – Я не желаю, чтобы у меня дома толклись посторонние люди. И потом, убить меня могут и с охраной. Идем мы к гаражу, а там засада…

– Артур, прекрати! – взмолилась Даша. – Надо искать причину…

– А у тебя, Даша, нет предположений насчет поисков? – спросил Иван. – Не паспорт же Гарелина, в самом деле, они искали!

– Даже не представляю, – подняла она плечи.

– У Игоря не было тайника? Вспомни. Ты же находилась рядом с ним.

– Не знаю. Это не укладывается у меня в голове.

– Ладно, не расстраивайтесь, немного утешу, – улыбнулся Ваня. – В ближайшее время они вряд ли рискнут к вам приблизиться. Затаятся, так как знают, что вы на стреме. Логика подсказывает…

– Да? – саркастически усмехнулся Артур. – А средь бела дня прийти на место преступления им тоже логика подсказала? Вставляй замок, логик.

Насвистывая, Иван возился с замком, иногда просил помочь брата. Даша думала о чем-то своем, глядя на фотографию с пробитыми лбами. Потом закрыли разгром, сели в джип, Артур отвез Ивана домой.

– Устала? – спросил он, когда высадили Ивана и проехали несколько минут в молчании, спросил с сочувствием.

– Вот я втянула вас… – вздохнула Даша, отвечая своим мыслям.

– Знаешь, моя дорогая, – рассердился он, – мне твой комплекс вины поднадоел. Запомни: никого ты не втягивала, так обстоятельства сложились. Хватит казнить себя, ты не виновата.

– Да нет, Артур, виновата. Я наделала много глупостей, первая из которых замужество. Дальше – больше. От Игоря отстранилась, демонстрировала свое равнодушие к нему, а это очень оскорбительная вещь. Он не раз пытался наладить наши отношения, а я… прежде всего я не хотела их налаживать, но не уходила от него, надеялась, что уйдет он. Представляешь мои подлые планы? Игорь уходит, а я еще в обиженных буду числиться, дескать, меня бросил коварный муж. И для этого делала все. Так что, Артур, я виновата. Возможно, это я толкнула его на необдуманные поступки, теперь сама же и расплачиваюсь.

– Ты просто не любила его.

– Это было не просто. Да, не любила, он мне даже противен был. Но кто мешал уйти? Меня ведь ничего не держало, разве что сын… Но это такая слабая причина… Думаю, многие живут с мужьями по неизвестным причинам, не питая ни привязанности, ни уважения, тем более любви, находятся вдвоем под одной крышей, но каждый поодиночке. Очень странно. Если бы я обладала решительным характером, наверное, мне не пришлось бы пережить этот кошмар.

– Не бойся, Дашка, все образуется.

– В том-то и дело, я уже ничего не боюсь. Человек не может жить в постоянном страхе за собственную жизнь, наступает момент, когда перестаешь бояться. Я теперь понимаю тех, кто бросался на амбразуру, у них исчезал страх. Сегодня со мной произошло нечто подобное. После обморока я вдруг перестала бояться. Во всяком случае, больше не растеряюсь при встрече с Гарелиным, а постараюсь защищаться.

– Мне нравится твой настрой. Только пообещай, что одна ты шагу не…

– Артур, – горько усмехнулась она, – неужели ты думаешь, что он не найдет способ достать меня? Это неизбежно.

– Еще неизвестно, кто выйдет победителем. Надеюсь, что мы.

– И я надеюсь. Не хочу только тебя и Ваню подвергать риску.

– Хватит об этом. От твоего хотения ничего не зависит. Расслабься.

Не успев переступить порог квартиры, Артур вынужден был поспешить к телефону. Обменявшись несколькими фразами, он огорошил Дашу:

– Звонил Кирилл. Пьяная в лоскуты Марина ехала на своем «скорпионе» и разбилась. Она у нас. Кирилл просил срочно приехать.

– Я с тобой. Только переоденусь.


Ссылка

Ночь… Снова ночь. Сибирская, темная, зимняя. В избе было тепло, а за окном бушевала вьюга. Не спалось. Ночью особенно тяжелые думы одолевали Абрама, поэтому он составлял чертежи, скрипел пером по бумаге. Оставалось только работать, работать, чтобы не сойти с ума в этой глуши, оторванной от мира. Собственно, какая работа, когда занесло снегом землю по круп лошади, занесло избы. Но Абрам работал на будущее, мечтая, что скоро понадобятся его знания и опыт. А это слишком трудно: работать и не знать, пригодится ли… Абрам остановил взгляд на свече. Огонек горел ровно, воск плавился и стекал быстро…

– Все ты маешься, все ночами сидишь, – проворчал Левка на лежаке.

– А ты чего не спишь?

– Тоска душу точит, вот и не сплю.

– И у меня тоска.

Снова судьба свела его с Левкой с постоялого двора. Но теперь свела далеко от того места, где они встречались, – в Сибири. Левка попал на каторжные работы, бежал, чуть не замерз недалеко от избы Абрама, арап его и обнаружил да в дом приволок. Жил он у Абрама уже неделю. Левка пристально изучал своего спасителя, делал он это часто, словно понять силился некую тайну в арапе, затем заговорил:

– Ты, Абрам Петрович, разве не ведаешь, чего бывает с теми, кто беглых каторжан укрывает?

– Ты меня уж не раз сие спрашивал.

– Так об чем тогда спросить?

– Ни о чем. Спи.

Левка помолчал некоторое время, слушая вьюгу.

– Ну, а все же, – заговорил Левка, видимо, хотел занять разговором угрюмого Абрама, – вдруг про меня узнают, что тогда? Тебе же плохо придется.

– Мне все равно.

– Неужто не боишься? – И Левка сел.

Абрам уставился на него, глядел сквозь, думая о своем. «Да, человек боится, – думал он, – но боится, когда у него есть что отнять. Что можно отнять у меня? Я потерял все. Впрочем, есть еще жизнь…»

После смерти Петра уж очень скоро переменилась судьба арапа. Какое-то время он был приставлен в учителя к внуку Великого Петра, сдружился с подростком. Но умерла и Екатерина, а власть каким-то образом попала в руки Меншикова. Абрам не раз был свидетелем его унижения Петром, ко всем своим недостаткам арап имел влияние на Петра Второго, являлся человеком удачливым и образованным. Этого было достаточно, чтобы Меншиков его терпеть не мог и под благовидным предлогом отправил Абрама на восточные границы:

– А вы, Абрам Петрович, поезжайте в Сибирь, – сказал он с унизительным внешним превосходством. – Да, не забудьте измерить Великую Китайскую стену – это мое вам задание…

Абрам, бросив перо в стену, сквозь зубы процедил:

– Проныра! Мерзавец!

– Чего? – встрепенулся Левка.

– Так, я не тебе, – заходил по избе Абрам. – Мне, Левка, бояться нечего. У меня осталась только жизнь, да она мне здесь не нужна.

– Вот гляжу я на тебя и диву даюсь. Ну, я, понятное дело, за что в Сибирь угодил. Захотел за раз нажиться, убил человека. Мне наказание положено. А за что тебя, Абрам Петрович, со мною на одну ступеньку поставили? За что тебя в Сибирь спровадили? Ты ж тоже свободы не имеешь, как я погляжу. Так за что тебя сюда?

«Действительно, а чем я отличаюсь от каторжника? – сам удивился Абрам. – Шагу без ведома ступить не имею права. Три года под неусыпным наблюдением… Три года! Ссылка».

– Я при деле в Сибири, – ответил он Левке. – Да и переведут меня скоро. Приезжал Рагузинский для переговоров с Китаем, обещал посодействовать.

– И когда ж он был?

– Год назад.

– Долгонько, – почесал в затылке Левка, затем взглянул из-под насупленных бровей на Абрама и с жалостью сказал: – Для такого человека, как ты, Сибирь – место гиблое. Что ж он не поторопится подмочь-то тебе?

– А вишь, чего за окном делается? Дороги замело – не проехать, не пройти. Весны надо ждать, весны…

Надежда… Она постепенно покидала его, Абрам сам не верил в то, что говорил. Он вернулся к чертежам на столе.

– Ты-то, Левка, дальше что надумал делать?

– А хочь в Китай подамся! Там, сказывают, тепло, зимы нету, а мужицкая сила везде надобна.

Послушали вьюгу. Сквозь ее злобные завывания Абрам услышал издалека нечто, похожее на музыку, потянуло теплом и красками, которыми рисовалась Франция. Зачем он уехал тогда? Левка, ложась и накрываясь тулупом, произнес:

– Ишь, завывает… Туго нынче путнику одинокому на дороге.

– Туго, не приведи господь.

И он, Абрам, одинокий путник, в пустыне из снега и тайги… И ему трудно, ах, как трудно, до отчаяния доходило, когда хотелось с жизнью расстаться. Где справедливость? Где она?

– Айда со мной, Абрам Петрович, в Китай? – вдруг приподнялся на локте Левка. – А? Вдвоем сподручней.

– Нет, Левка, я буду ждать весны. Рагузинский обещал…

– А как забыл?

– Не забыл, я знаю. Не мог он забыть.

Надежда… Она таяла, угасала, как свеча на столе, с которой Абрам не сводил глаз, остался лишь маленький огарок. Надо ждать весны… А ночи длинные… А дни одинаковые…

* * *

Положение Марины было аховое: на грани жизни и смерти.

В кабинете Георгия Денисовича находился подавленный Кирилл – серого цвета, сгорбленный. Даша держала его руку и с недоумением следила за спорившими.

– Я не оперирую знакомых, все ясно? – горячился Артур.

– Время, оно несется неумолимо, – словно не слышал его Георгий Денисович. – Жена Кирилла Львовича в тяжелейшем состоянии, ее готовят к операции, ждут вас. Я даю вам, Артур Иванович, в помощь еще бригаду травматологов.

– Нет, я сказал!

– Хочу напомнить вам о долге врача…

– Вы еще клятву Гиппократа прочтите наизусть. Я не могу оперировать жену глубокоуважаемого Кирилла Львовича, говорю при нем. Не могу!

– Это каприз, Артур. Нехорошо. Здесь сидят ваши друзья, они надеются…

– Да идите вы все…

Артур выскочил из кабинета, стал к окну, опершись ладонями о подоконник. Стиснув зубы, он пыхтел, как паровоз. Даша, выбежавшая следом, тронула его за плечо:

– Зачем так нервничать?

– Оставь меня, – дернулся он.

– Я не понимаю тебя. Ты же фанат своего дела и вдруг не хочешь спасти…

– Скажу честно: не хочу.

– Боже мой, Артур! Что ты говоришь! Это… цинично.

– Правда? – иронично удивился он. – А я думал, это нормально для человека, который не выносит другого, как я, например, Марину.

– Ты же врач.

– Сначала я человек. Живой. Когда-то она очень цинично разрушила мои надежды и отказалась помочь. Я тоже тогда был на грани. Тебе напомнить вечер после защиты диплома? Мариночка повисла на мне…

– Я помню. – Даша опустила глаза, ибо до сих пор ей стыдно, что не поверила тогда Артуру. – Но нельзя же быть таким жестоким и мстительным. Это не по-божески. Надо уметь прощать.

– Только не забивай мне мозги религиозным бредом. Прощение, смирение, кара – оставь их для статей. Я хирург. Ни в бога, ни в черта не верю. Когда я спасаю жизнь, мне не потусторонние силы помогают, а мои знания, опыт, талант – если хочешь. А в остальном – ничто человеческое мне не чуждо. От меня требуют благородства! А в отношении меня когда будут благородными? Одно то, что я родился от негра, вызывает у многих патологическую ненависть, у Марины в том числе. Ей недоставало благородства хотя бы скрывать это от меня, а когда она напивалась, вовсе язык распускала. Но я должен все забыть и бежать спасать ей жизнь. Ну и странный народец! Здоровы – ненавидят, помирают – зовут спасать. С какого хрена! Не хочу. Ну, не научился я прощать, поучительных примеров маловато.

– Артур…

Оглянулись – Кирилл. И видимо, слышал слово в слово. Артур набычился:

– Это нехорошее качество: подслушивать.

– Я не хотел, извини, – опустил тот голову, дальше говорил тихо, просящей интонацией: – Артур, Марина, конечно, дрянь… Нет, вы даже не представляете, какая она дрянь…

– Ну почему же, как раз я отлично представляю, – жестко сказал Артур.

– Еще она почти алкашка, – продолжал в том же духе Кирилл. – Последняя сука, каких свет не видел, подлая…

– Ребята, прекратите! Это мерзко! – возмутилась Даша.

– Это правда, – несмело возразил Кирилл. – Артур меня понимает, а ты, Даша… ты просто всего не знаешь. Думаете, мне легко с ней? Да она наизнанку меня вывернула. Но Марина – мать моих детей, и я… как бы это сказать… я привязался к ней…

– Зато я не испытываю к ней привязанности, – вставил Артур. – А чего ты, собственно, распереживался? У нас отличные хирурги, справятся без меня.

– Артур, я прошу тебя… я очень… на тебя надеюсь.

Это было отвратительно: Кирилл заплакал. Из уверенно-респектабельного он в один миг превратился в жалкое создание. Он плакал беззвучно, скорчив страдальческую гримасу, а на лице его резко обозначились морщины. Даше только сейчас стало понятно, что жизнь катится, они уже не взрослеют, а стареют. Артура перекосило отвращение, но чертова жалость все же тронула и его сердце.

– Ладно, – выдавил он сквозь зубы, потому что очень хотелось ему плюнуть, – я буду присутствовать. Но сам… ты уж извини, Кирилл, сам не могу. Где находится эта шлюха? В операционной? Я пошел туда.

– Артур! – с упреком воскликнула Даша, вытаращив глаза.

Он отмахнулся, мол, отстаньте, круто развернулся и размашисто, выдавая походкой недовольство, удалялся по коридору. В ушах Даши звучали его слова: «Ну, не научился я прощать». Возникает сам собой вопрос: а ее он простит? Сама-то Даша до сих пор не забыла Марине того эпизода, о котором упомянул Артур, хотя внешне не проявляла неприязни, оставалась неизменно дружелюбной. До исповеди подруги держала обиду на Артура несколько лет. Вот так, себе прощаем с легкостью, другим нет. Эх, ошибки… На них учатся, но не исправляют.

– Хотите взглянуть на операцию? – отвлек ее от невеселых дум Георгий Денисович.

– Да, пожалуй, – пролепетала она, оглядываясь. Кирилла не было, видимо, он скрылся в кабинете и страдает.

Старпер повел ее за собой, сокрушаясь, что «милая русалка» теперь уже не русалка и, ах, какие волосы она отрезала… Черт-те что! При чем сейчас волосы? Маринка…


– Предоперационная, – открыл дверь в помещение Георгий Денисович, пропуская Дашу вперед. – Сюда никого не пускаем, но для вас мы делаем исключение. Отсюда вы сможете понаблюдать за ходом работы. Извините, стулья не предусмотрены. О, уже начали. Вон и Артур Иванович, видите?

Ничего не видно, одни спины. Даже не разобрать, кто есть кто. Пожалуй, Артур выделяется ростом. Хочешь узнать человека поближе, посмотри на него за делом. И Даша глядела во все глаза. Почти физически она ощущала энергию, от него исходившую.

Артур не присутствовал, ибо присутствовать – значит наблюдать. Он руководил. Движения его были уверенны и выверены до филигранности – ни одного лишнего, отдавал он команды четко, хотя слышно не было, но по реакции и быстрому исполнению врачей ясно читалось. Ну и работка у них…

Дарью покоробило обилие крови, подкатывала тошнота. Даша подумала: «Только бы не вырвало. Артур… что он делает? А говорил, не станет к столу. Замечательный ты человек, Артур. И я живу благодаря тебе… Прости меня, дуру. Ой, мне плохо. Какая же у них отвратительная работа».

Там случилось непредвиденное: засуетились врачи, стали часто посматривать на показания приборов, которые Даше ровным счетом ничего не говорили. Похоже, Марине худо. Даша перекрестила операционную и вышла, ибо еще чуть-чуть – и на стол положат ее, дабы вернуть к жизни.

Ее едва не сбила с ног сестра, вылетевшая из операционной. Даша встала у стены и проглатывала тошноту. В операционной что-то не так. Туда-сюда сновали люди в закрытых повязками лицах, приносили какие-то пакеты… Сумасшедший дом. Там Марина… она умирает…


Они дружили с детства, учились в одном классе. Даша не размазня, но все же противоположность подруге, втайне завидовала ей, считая, что не имеет, к сожалению, доли той наглости и свободы, которые присущи Марине. Она всегда поддерживала Дашу, даже когда та была не права, потом наедине объясняла, где ее просчеты и как с честью вырулить из создавшейся ситуации. Дело в том, что Даша обладает одним ненужным качеством: упряма, как осел. И Марина очень здорово помогала нивелировать эту негативную черту. Без подруги Даше было бы значительно сложнее работать в газете.


Даша опять вернулась к размышлениям об Артуре. И мысленно она говорила себе: «Да он носится с тобой как с писаной торбой, окружил заботой и вниманием, потому что любит. Только до такой тупой, как ты, доходит в последнюю очередь. До Евгении дошло много раньше. А ты, балда, чем платишь? Записалась в принцессы и великодушно разрешаешь нянчиться с собой. Какие тебе еще нужны доказательства? Не пора ли сделать шаг навстречу? Но мы же гордые, это у нас в ногах должны валяться. Вот дура! Вдруг жить осталось всего ничего? А если много осталось, что, ждать будешь, когда он первый объяснится? А если не дождешься? Может, у него тоже комплексы, как у тебя. Ты ведь когда-то ему дала от ворот поворот, ты».

Стало вдруг жаль упущенных лет, жаль себя, сына, маму… Все было не так! Навернулись слезы, Даша всхлипнула.

– Не плачь, Даша, – сказал Кирилл. – Он гений, он все сделает.

– Как ты меня напугал! Я не слышала, когда ты подошел.

– Видела его за работой? – не слушая ее, говорил он, глядя в пол, говорил с долей зависти и грусти. – Он великолепно работает, красиво и четко.

– Ты не сердишься на него? Он ведь сгоряча…

– Правда всегда обидна, Даша, но я не сержусь на Артура. Он достоин восхищения.


Настало утро. Кирилл нервно курил на лестничной площадке, Даша стояла рядом с ним, прислонившись спиной к стене. Ждали. Появился Артур, доставая сигарету и шаря по карманам в поисках зажигалки. Кирилл поднес ему огонь, рука его жутко дрожала. Артур наклонился прикурить, блеснули капли пота на темном лбу.

– Сделали, что могли, – произнес он, глубоко затягиваясь.

– Ты хочешь сказать… – И губы Кирилла задрожали.

– Я сказал, что операция прошла нормально, – прорычал Артур зло. – Иди к своей Мариночке, она в палате интенсивной терапии, спит.

Бормоча слова благодарности, Кирилл спешно ушел. Глядя ему вслед, Артур проворчал:

– Размазня. Его Мариночку хоть через мясорубку прокрути – выживет.

– Ну зачем ты так… – всплеснула руками Даша. – Кирилл твой друг, ему сейчас плохо. Не знала, что ты бываешь такой.

– Какой – такой? – шел на конфликт он.

– Нетерпимый. Упрямый. Грубый. Я люблю сильного и мужественного Артура, доброго, а не базарного мужлана.

– Придется полюбить и недостатки, – огрызнулся он, гася сигарету, вдруг на секунду задумался, повернулся к Даше: – Что ты сказала?

– Ты нетерпимый, упрямый и похож…

– Это неинтересно. Что потом сказала?

– Я знаю и люблю другого Артура, – ругательным тоном ответила Даша, ведь было жаль слабого и безвольного Кирилла. Нельзя людей презирать за то, что они слабы.

– А можно без лишних слов? Я люблю Артура – достаточно.

– Я могу сказать как угодно, смысл будет один! – занесло Дашу, она даже руками взмахивала от негодования, выпуская тираду: – Откуда я знала, что ругаешься ты как сапожник, упрямый… хуже, чем я! Максималист! А какой ты бываешь злой… никогда тебя таким не видела. Еще и мстительный! Это твоя святая обязанность – спасать людям жизни, а ты… Кого же я люблю в результате?

Он привлек ее к себе, рассмеявшись:

– Дашка, это лучшее, что я слышал за последние годы.


Валя примчалась впритык. Если Старпер нечаянно узнает, что припоздала на работу, а не явилась за пятнадцать минут, как им предписано, – нагоняя не миновать. Впрочем, ей сейчас не до Старпера, стерпит любые нагоняи, ибо душа ликует и поет. У нее появился поклонник. Полночи провела она без сна, а посему проспала. Да-да, проспала! Впервые за свое существование на земле! Сначала она отказывалась верить, что такой красивый молодой человек может всерьез ею заинтересоваться. Он уже несколько раз встречал ее у дома, дарил цветы, а вчера они долго гуляли. Валя читала стихи, разумеется, из современных аллегоричных поэтов, Виктор внимательно… нет, пожалуй, завороженно слушал. А потом, прощаясь, он поцеловал ее, не в щечку дежурно чмокнул, а по-настоящему, сильно. У Вали внутри все оборвалось. Где уж тут уснуть! Распирало рассказать девчонкам.

Переодевшись, она ринулась искать Ольгу и Женьку. Как назло, их нигде нет. Может, курят? Заглянула на лестничную клетку и… замерла, затаив дыхание. Вот это да! Тихонько Валя дала задний ход. Ну, теперь-то просто необходимо найти Женьку до начала работы. Тут такое!.. В «дежурантской» девочки пили кофеек, Ольга зевала, наверно, как всегда не выспалась. Под каким же соусом преподнести Женечке сюрпризик? А почему не в лоб? Женька всегда говорит гадости прямо, почему Валя должна ее щадить? Валя заговорила совершенно безобидным тоном:

– Девчонки, я была права. Жень, иди посмотри на Мерса, он на лестничной клетке целуется с Дашей. Да как! Никого вокруг не видят. А ты говорила – не спят. Мерса просто не узнаю. На работе, у всех на виду целоваться… это вульгарно.

Не говоря ни слова, Женя с решимостью в лице двинула к лестнице, твердо чеканя шаг, как комиссар из старых фильмов про революцию.

– Женька случайно скандал не закатит? – невинно произнесла Валентина, но с тем внутренним восторгом, который присущ завистливым людям, когда они удачно устраивают пакости.

– Вот ты, Валька, стерва, – тихо, но отчетливо и с презрением сказала Ольга. – Кто тебя за язык тянул?

У Вали зарделись щеки и повысилось сердцебиение, как-никак, а Ольга раскусила ее коварный замысел и не одобрила Валю. Несмотря на дружбу с Женькой, Валентина уважала Ольгу и хотела бы иметь ее в подругах, она справедливая, неглупая, сдержанная и, что очень нравилось Вале, без амбиций.

Ожидаемого скандала Женька не устроила, вернулась к подружкам как ни в чем не бывало. Ну и самообладание – позавидуешь. Ее опустил Мерс ниже плинтуса, а она… Валя пожирала ее глазами и заметила, что Мисс медицину выдают глаза. В них она прочла жгучую обиду и адский огонь злобы. Ага, не родись красивой…

– Что, правда? – спросила Ольга, в потрясении приподняв брови.

– Да, – ответила Женька с видимым равнодушием.

– Все мужики одинаковые, – констатировала Ольга, – без исключений. Знаешь, Женя, не переживай. Да любой за счастье посчитает спать у твоих ног. Он эту Дашу тоже бросит. Артур с африканской примесью, ему одной бабы мало. Я передачу смотрела, у них темперамент необузданный.

– Да с чего вы взяли, что я переживаю? – надменно сказала Женька и нервно рассмеялась. – Дело не в том. Просто я таких вещей не прощаю.


Кто бы мог подумать, что женщина, прожив много лет в браке, в разгар занятий любовью, вдруг испуганно произнесет:

– Ай, что это?

Артур едва довел до конца начатое, потому что его разбирал смех. В это трудно поверить, но Дашка оказалась полной неумехой, несколько зажатой, пока раскочегарил… Ее предстоит образовывать в вопросах секса. Однако удовлетворение разливалось маслом по душе: Игорь не смог, а я смог! Приятно. И еще: Игорь скотина. Подобные мысли повышают рейтинг в собственных глазах. А в сущности, это все такая ерунда. Не ерунда то, что Дашка с ним, и теперь уж навсегда. Давным-давно отец оказался прав: близость с любимой женщиной ни с чем не сравнима. «Опосля того как» лежала Дашка притихшая, будто спала, но Артур знал, что она не спит.

– Что это было? – едва слышно спросила она.

Детский вопрос из уст взрослой женщины заставил его хихикнуть:

– Тебе как сказать: по-простецки или по-научному?

Она приподняла голову, посмотрела на Артура, но, увидев смеющиеся глаза, уткнулась лицом ему в грудь:

– Не надо, лучше молчи.

– Дашка, скажи честно, это у тебя впервые? Ну, скажи, впервые?

– Думаю, ты догадался, зачем тебе мой ответ?

– Вот ты дурочка, Дашка! А моя мужская гордость не в счет? Я же мечтаю услышать: ах, Артур, мне еще никогда не было так хорошо, я в восторге и так далее.

– Ах, Артур, я в восторге и так далее, – передразнила она.

Оба прыснули. А за окном день, кажется, собирается дождь. И никуда не надо нестись, можно валяться до завтрашнего утра в кровати, спать, есть и…

– Даша, – шепнул Артур, – давай повторим?

– А это повторится?

– Гарантирую, хотя с моей стороны подобное заявление не является скромным. Дашка, а тебе понравилось? Скажи честно.

– Ну… да… не знаю… кажется.

– Так «да» или «не знаю»?

– Перестань брать у меня интервью в постели. Спи, ты сутки не спал.

– С ума сошла! Я, можно сказать, на вершине блаженства, а там нет места сну. Видишь, я от тебя ничего не скрываю. Так тебе понравилось?

– Вот приставучий. Ну да, да!

– Ух, Дашка, я тебя так люблю – раздавил бы!

– Осторожно, правда, раздавишь! – Она ненадолго задумалась. – Если бы со мной не произошло то, что произошло, я была бы самой счастливой на свете.

– Всему свое время, Даша, не печалься. Мне сегодня не хочется грусти.

– Сейчас я смотрю в прошлое, и думается мне, что все, что там было, было не со мной, с другой Дашей, в другой жизни. А я случайно села не на свой стул, надела чужую одежду, жила с чужим мужем. Это могло продолжаться очень долго, потому что я привыкла к чужому. И вдруг меня выдернули из чужой, но привычной жизни, а своей я не знаю, мне боязно, я теряюсь. Все, все, все… Больше не буду. Поцелуй меня… мне так нравится…


А в это же самое время в больнице шла обработка Старпера.

– Поймите меня правильно, – говорила Женя в кабинете, сидя напротив и доверительно подавшись телом вперед, – я не знаю, как начать… Вы приняли меня в лучшую клинику города, я считаю себя обязанной…

– Ближе к телу, – пошутил Георгий Денисович, прослушав внимательно длинное вступление, которому пока не видно было конца.

– Понимаете, мне последнее время не нравится поведение Артура.

– Сознаюсь, мне тоже. Он стал резок, горяч и вспыльчив. Устал, должно быть? – Старпер сознательно вызывал Женю на откровенность, так как она мямлила, а он любит конкретность и краткость.

– Да, но не только это меня беспокоит. Можно, я без обиняков?

– Давно пора, душа моя.

– Артур – человек одаренный, но знаете, как бывает? С одной стороны бог дает, с другой урезает.

– И в каком месте урезали у Артура? – спросил большой шутник лукаво.

– Он интригует против вас, – не смутилась Евгения. – Я, честно говоря, несколько в замешательстве, потому не решалась сказать вам, боясь выглядеть некрасиво. Но меня искренне возмущает Артур. Вы нам даете столько возможностей для роста: защищать диссертации, работать много и интересно, а он недоволен. Недоволен устаревшей аппаратурой, ходом дел в клинике, ремонтами и… бог знает чем! Он беспрестанно ворчит, нашел сторонников, которые шепчутся по углам, прочат его на ваше место. Я не доносчик, поэтому имен называть не буду. Поговорите с Артуром, скажите, что так вести себя… недостойно. Где его элементарная благодарность? Уж ему-то вы создали царские условия, пылинки с него сдуваете. Мы ведь на этой почве разошлись с ним.

Лик Георгия Денисовича выражал ноль эмоций. Разве что внимание промелькнуло в мелких морщинах, и улыбка добряка тронула губы.

– Женечка, вы преувеличиваете, – сказал Старпер. – Артур, кроме скальпеля, ничего вокруг не видит. Ему даже все равно, где оперировать, – хоть в хлеву, но лишь бы оперировать. Вряд ли его заботит чье-то кресло, где он будет вот именно сидеть, а не стоять у стола.

– Его, может быть, и не заботит, а вот других, которые его собираются на щит поднять… сами понимаете. Он же является тараном для недовольных.

– Успокойтесь, милая, я несдвигаем, как гора Эльбрус. Меня отсюда лишь вперед ногами вынесут. Воспринимайте высказывания Артура как результат перегрузок.

– Мое дело предупредить, у меня теперь хоть совесть чиста.

Однако… Георгию Денисовичу тоже ничто человеческое не чуждо. Как-никак пенсионер. Не доверять Евгении у него не было причин, вон как она волновалась, говорила открыто, достаточно громко, а не шипела, припав к уху. Обидно стало Георгию Денисовичу: ну чего Артуру не хватает? Ядовитое зерно Женя уронила в точно выкопанную лунку.


Интрига

Анна Иоанновна после большого совета направлялась к себе переодеться. Она очень любила наряды и платья меняла часто. Государственные дела хоть и важны, а о себе самой – особе довольно грузной, грубоватой, туповатой и заносчивой – она не забывала ни на минуту. Ее, бедную, просто преследовали министры этими неинтересными государственными делами! Позади императрицы семенили осторожный фон Миних, граф Рагузинский и князь Безобразов.

– Я, кажется, высказалась ясно, – раздраженно говорила на ходу Анна Иоанновна, – дело Петра должно быть продолжено! Вот вы и продолжайте. Укрепляйте границы государства, стройте крепости. Чего же вы еще от меня хотите?

– Я понимаю всю важность и ответственность, возложенные вами на меня, – вкрадчиво сказал фон Миних, чтобы ни тоном, ни смелостью, ни каким другим намеком не оскорбить императрицу, иначе все дело, задуманное с Рагузинским, пойдет насмарку. Следующий переворот, который ждал в будущем Россию, он тоже сделает осторожно, а значит, надежно. – Но, видите ли, ваше императорское величество… – Миних украдкой перевел взгляд на Рагузинского, тот чуть заметно кивнул, мол, сейчас или никогда. – Чтобы продолжить дело Великого Петра, надобны и великие инженеры, а их, простите, почти нет в России. Особенно фортификация обнажена…

– Господи! – воскликнула Анна Иоанновна. – Ну, так выпишите сих великих инженеров из-за границы! И пусть они оденут вашу фирти…

– Фортификацию, – услужливо подсказал Рагузинский.

– Можно и выписать, – согласился Миних, Рагузинский кашлянул с намеком, мол, что ж вы медлите? – Однако и в России имеются толковые люди, а Пернов нуждается именно в таких, причем в своих, верных подданных вашего императорского величества. Ганнибал, к примеру, прекрасный, опытный инженер.

– Да, матушка, – подхватил Рагузинский, – весьма толковый, учился во Франции, богат знаниями и опытом. Он строил укрепления в Риге, Кронштадте… Да, кстати, составил два учебника, один по геометрии, второй по фортификации. До нынешнего дня пользуются сими учебниками.

– Кто такой Ганнибал? – озадачилась императрица. – Не знаю такого.

– Это арап царя Петра, – пренебрежительно напомнил князь Безобразов. – Нынче он в Сибири, придумал там себе прозвище: Ганнибал, хе-хе-хе… Ну, будто он родственник карфагенскому полководцу и…

– Почему это вы, князь, ехидничаете? – грубо прервала его Анна Иоанновна. – Наши дворяне тоже такое придумывают… сомнение даже меня берет иногда: а достойна ли я русского престола по родословной своей…

– Что ты, матушка! Достойна! – заверил Безобразов.

– Стало быть, и Ганнибал достоин. Он же не у вас родственника забрал, а у… как?

– Карфагена, – подсказал фон Миних.

– Ага. А чего он в Сибири делает?

– В ссылку его отправил Меншиков, – сразу вступил Рагузинский.

– Меншиков! Вот гнусина! – рассердилась императрица. – Сам только расписываться умел, а грамотных людей в ссылку спроваживал!

Анна Иоанновна тоже не являлась образцом грамотности, но способных и умных людей ценила… при помощи или подсказок умного фон Миниха, но при этом следовало попасть в настроение императрицы.

– Я и подумал о Ганнибале, – поспешил заручиться ее согласием в пользу Абрама фон Миних, – а не перевести ли его в Пернов?

– Ну почему непременно арапа нужно назначать в Пернов? – не мог скрыть возмущения Безобразов. – Арапа на столь ответственное место? Неужто среди русских не найти достойного?

– Вы, что ли, фор… форити… этой… как ее зовут… науку?

– Фортификация, – еще раз подсказал Рагузинский.

– Ага, ею самой вы заниматься будете? – надменно спросила императрица.

– Ежели постараться, ежели приложить усилия на пользу Отечества, – патетически заговорил Безобразов, – то… смогу и я…

– А мне не усилия прикладывать надобно, – рявкнула императрица, – а знания! Перевести Ганнибала в Пернов.

– Тогда подпишите, ваше императорское величество, соответствующее распоряжение, – достал бумагу фон Миних, а Рагузинский откуда-то выудил чернила и перо. Она поморщилась:

– Ой! Ну, давайте! И все, на сегодня государственных дел довольно!

Миних подмигнул Рагузинскому, радуясь счастливому исходу.

* * *

На проходной Валентину ждал шикарный букет, который она получила на глазах подруг. Пышка, неприметная Валюшка преобразилась, она пылала, в зрачках сияло счастье всего человечества, а на вопросы – от кого, кто он? – отвечала невнятно, лишь бы отделаться от удивленных Женьки и Ольги. Ах, как сердечко стучит в предвкушении! Валя летела домой на всех парах с блуждающей улыбкой, размахивая сумочкой и прижимая дивные розы к груди. Войдя во двор, она замедлила шаг, прислушиваясь к звукам, он должен быть где-то недалеко, должен. И точно!

– Валентина…

– Ты? Не ожидала тебя увидеть, – врала она, прикрывая лицо цветами.

– Тебе понравился букет?

– Конечно, я люблю цветы.

– Не хочешь прогуляться? Вообще-то с хромым парнем не очень приятно.

– Не говори глупостей. Я сейчас.

Хромой, ну и что?! Да она готова собственноручно сломать ему ногу и срастить, обернувшись вокруг голени вместо гипса и бинтов. Кстати, хромота ему идет и шрам на щеке идет. Да она без ума от его хромоты, все-таки на калеченых меньше засматриваются всякие там Женьки.

А потом гуляли по городу. У него машина с личным водителем, который следовал за ними по пятам, словно охрана. Но как быстро летит время! Ну что там – посидели в маленьком уютном кафе, немного побродили, а прошло несколько часов! Когда его взгляд останавливался на Валентине, глаза затуманивались, так смотрят влюбленные. Гуляли и на следующий день. Только теперь их встречи начинались с поцелуев и объятий. И говорили, говорили обо всем на свете. Он очень интересуется медициной, признался, что мечтал быть врачом, а стал бизнесменом. Прячась от водителя в укромном месте, Виктор привлекал Валю сильными руками и с жаром целовал. Одуреть можно! У нее распухли губы, а девчонки заметили, подтрунивают над ней.

Ее выходной совпал с воскресным днем, в три она спешила к Виктору. Водитель отвез их за город и уехал, а они, лежа на траве под деревом, потягивали несусветно вкусное вино и закусывали конфетами и фруктами.

– Болит? – спросила она, когда в очередной раз он поморщился, растирая ногу, но Виктор никогда не жаловался. – Почему ты не хочешь ломать? Это ведь просто. У нас первоклассные специалисты. А я буду тебя выхаживать, кормить с ложечки.

– Тогда я согласен поломать все конечности.

Она уже позволяла трогать себя за грудь во время поцелуев, проводить руками по бедрам. И ждала объяснения. Он оторвался от губ Вали:

– Понимаешь, тебе, возможно, это не понравится, но я не люблю ниггеров, узкоглазых… А у вас видел этих обезьян. Свою ногу я не доверю обезьяне.

– Виктор, ты не совсем прав, – осторожно возразила она, ведь ей так не хотелось обидеть его. Если понадобится, и она возненавидит всех, кто не нравится ему. – Ты имеешь в виду Артура Ивановича? Но он великолепный хирург, редкостный. А потом, кто тебе сказал, что именно Артур Иванович будет ломать ногу? Он, конечно, может все, но его специализация – внутренности.

– А у вас там отдельных кранов для белых и обезьян нет?

– Нет, – улыбнулась Валя.

– Тогда не лягу к вам, я брезгливый.

Гарпун впился в губы девушки и думал, каким же образом выудить из нее нужные сведения, опостылела ему Валя до чертиков. Ого, а девушка готова к соитию – вся трепещет. Гарпуну надоело разыгрывать хромого денди, он нахально лез ей под юбку, расстегнул кофточку и освободил от бюстгальтера грудь. Валя вдруг оттолкнула его, села, застегивая кофточку, и смущенно произнесла:

– Ну что ты, Виктор… Не надо, я не готова.

Плевать ему на ее готовность. Он повалил ее на спину, навалился, но вспомнил… и поморщился:

– Проклятая нога.

– Так, давай завтра же покажем снимки и проконсультируемся.

– У ниггера? – фыркнул он.

– Почему нет? Он, во всяком случае, посоветует, к кому обратиться.

– Уговорила. Тогда давай у него дома. Ты договорись, а я буду ждать тебя вечером… Где он живет?

– Почему дома? Можно в клинике.

– Потому что терпеть не могу больниц. Скажешь, расплачусь с ним баксами. Так где он живет?

В течение разговора Гарпун водил руками по телу Валентины, а она занималась больше тем, что отводила его руки и опускала юбку. В состоянии предчувствия неизбежной близости и связанного с этим волнения, она выложила адрес Артура. Больше ему ничего не нужно было от нее, разве что…

– Хватит базар разводить, – сказал Гарпун. – Давай займемся кое-чем поинтересней. Да погоди ты! Я пока только дотрагиваюсь.

Валя замирала и сжималась. В конце концов, это должно когда-нибудь случиться, на носу двадцать шесть лет, и оставаться девственницей просто неприлично. Виктор, пожалуй, слишком темпераментный, заводится с полуоборота, звереет, ей это не совсем нравится, хотелось бы больше нежности, ласки. Но кто знает, может, Виктор из тех, кто доставляет удовольствие темпераментом дикого зверя? Валя ведь не имеет опыта.

– Ты была с мужчиной? – спросил он шепотом.

– Нет, – выдохнула Валентина.

– Бедняжка. Придется потерпеть.

Не так она представляла первый раз. Читая романы, ставила себя на место героинь и заочно испытывала прилив страсти. На деле же никакого восторга, а сплошное разочарование: грубо, больно, стыдно. Она сидела, поджав ноги и натягивая юбку на колени, неслышно падали слезы. Виктор перекатился с нее и не удосужился убрать хозяйство в брюки, потягивался. Мерзко, отвратительно.

Вечерело. Страшно хотелось домой. Наконец подъехала машина. Валя начала подниматься, но Виктор схватил ее за руку, резко дернул, она села.

– Не спеши. Второй урок – любовь втроем. Петюн, иди сюда.

У Вали зашевелились волосы. Тут не надо быть слишком умной, чтобы догадаться о дальнейших событиях.

Она вырвалась, но, обуреваемая паникой, сдуру стала метаться в поисках сумочки и лифчика, поэтому замешкалась. Гарпун с ухмылкой наблюдал за ней, а Петюн ловил девушку. Он настиг ее быстро, сбил с ног. Валя отбивалась изо всех сил, заехала в белобрысую рожу кулаком, тут же получила сдачу: он стал бить ее по лицу нещадно. Приковылял босс:

– Остановись, Петюн, ты увлекся. Держи ее.

Она кричала до хрипоты, плакала от боли и обиды. Голос Вали разливался по полю, перекрывался шумом деревьев в лесополосе и, казалось, тонул совсем рядом, потому что в этом котле из тишины никто не услышит. Никто не поможет. Когда один сменял другого, ее били, дабы сделать покорной. Валентина выбилась из сил, они в конце концов тоже, что естественно. Петюн застегивал штаны, а Гарпун, сидя на земле и сплевывая – ему тоже она заехала по скуле, – произнес:

– Слушай, Петюн, ее нельзя оставлять так. Она нас сдаст.

– А че? Че делать? – испугался тот.

Гарпун протянул нож и кивнул в сторону Вали. Петюн попятился, на красном и потном его лице проступили белые пятна, ведь Гарпун не любит шутить, не любит, когда не выполняется приказ. Петюн с ужасом пробормотал:

– Не… я не… Гарпун, не могу… не могу…

– А я могу, – сказал Гарпун и поднялся на ноги.

Слыша их, Валя приподнялась на локтях. Из сжатого кулака Гарпуна выскочило лезвие. Она закричала отчаянно, без надежды:

– За что?!!

– Ни за что. Просто так.

Гарпун точно, без раздумий и сожаления воткнул нож ей в грудь.


Пятый лишний

От изумления Даша остолбенела перед доской приказов в редакции: понизили в должности! Больше она не заместитель главного редактора, а рядовой член коллектива, само собой, понизили зарплату! И это без всяких предварительных объяснений! Нормально? Через минуту она выясняла у главного: в чем дело, на каком основании?

– А что вы хотите? – обиженным тоном оправдывался, нет, скорее, нападал главный. – Вы посчитайте, сколько времени вы просидели на больничном. Я могу уже уволить вас как недееспособную, но я же не зверь! Вхожу в положение. Вы понесли тяжелую утрату, но мы-то не можем остановить выпуск газеты и ждать, когда вы оправитесь. Вашу работу делают другие. И вообще, Даша, я облегчаю вам на данный момент жизнь.

Облегчает! Усложняет – точнее. Унизительная ситуация.

– А кого вы назначили на мое место? – поинтересовалась она.

– Вениамина Даниловича. Идите работайте, – разрешил работодатель.

В отделе, куда она вошла, как ей казалось, с бесстрастным лицом (хотя ее выдавали красные пятна на щеках), ее встретили скорбным безмолвием, виновато пряча глаза. Поразительно устроен человек: стоит ему сделать малюсенькую гадость, как он избегает прямого взгляда в глаза, чем и выдает себя с головой. Конечно, это происходит с теми, кто еще не окончательно расстался с некоторыми моральными принципами. Вениамин расположился за ее столом, предусмотрительно сложив вещи Даши на двух стульях, но встретил ее с иезуитской радостью:

– Дашенция! А я тут по совместительству.

– С повышением вас, Витамин Данилыч, – ядовито произнесла Даша.

– Ваш шесток там-с, – указал он на самое отвратное место у двери, туда сажают новичков, об стол постоянно бьет открываемая дверь.

Даша проторчала на новом месте день целый, всеми силами подавляя ярость. Дело не в том, что ее понизили в должности, а в том, что сделано это грязно, исподтишка. И все – Витамин, умеющий, когда нужно, искусно льстить, дать «дельный» совет, настроить на определенный лад начальство, это и есть его талант. Жаль, люди, облеченные властью, не от большого ума подвержены влиянию мерзавцев, значит, чувствуют свою слабость, неуверены в себе, посему цепляются за поддержку моральных уродов, чтобы те не колыхали болото. Ладно, с этим еще можно смириться, но с ядовитым Витамином… Даша улучила момент и поймала его тет-а-тет на лестнице. Хотела сказать одно, а вылетело:

– Импотент.

– Шлюха, – с удовольствием высказался и он. – Ну и как оно, под негром?

– Классно, – сама обалдела от того, что ляпала языком. – У него с этим делом все в порядке. Это ты у нас не доносишь…

Достала-таки, у Витамина побелели губы и сверкнули очи:

– Это Марина сплетни распускает? Поделом ей, бог шельму метит.

Но то, что она наговорила ему, ее саму удивило:

– Тебя-то он отметил с рождения – бездарностью, отсюда все твои беды, которые ты считаешь победами. Это заблуждение в скором времени будет тебе дорого стоить, тот же бог накажет, если раньше ты снова не нарвешься на кулак, как уже однажды было.

– Не знал, что ты хабалка. Умело скрывала суть.

– Я ж из деревни, Витамин, – ехидно заявила Даша. – У нас там все такие.

– Слушай, деревня, выметайся подобру-поздорову. Тебе здесь не жить. Все уже знают, что ты подстилка. И алкота Марина ответит за сплетни, ее махараджа не поможет, поняла?

– Ты плохо осведомлен, махараджа тебя сметет вместе с главным. Смотрю я на тебя и диву даюсь: откуда такое дерьмо вылезло? И это дерьмо стряпает газету. Мда, такой газетой даже зад нельзя вытирать, отравишься. Конечно, унизительно работать с тобой.

Выпустила очередь и поспешила убраться с лестницы, дабы последнее слово осталось за ней. Поверить не могла, что с ее уст слетала всякая дрянь, но остановиться была не в состоянии. Фу-х, а ведь легче-то стало. Какая полезная вещь – площадная брань.

С этого же дня пошла черная полоса и у Артура. Появился он на работе в прекрасном расположении духа, но его сразу же насторожила атмосфера напряженности и печали. В курилке, то есть на лестничной клетке, Ольга и Женька яростно дымили.

– Отчего нынче у вас вид погасших фитилей? – беззаботно спросил он.

– Валька умирает, – всхлипнула Ольга.

– Какая Валька? – не понял Артур.

– Какая! Наша Валентина, – бросила через плечо Женька, она почти не общалась с ним, дулась и, разумеется, заслуженно дулась.

– Как умирает? Почему? – разволновался он.

– Ее нашли на трассе за городом, – отвечала Ольга, – страшно избитую. Ее изнасиловали и прирезали. Ночью доставили к нам. Не выживет.

– Кто оперировал?

– Никто. Успели только первую помощь оказать…

– Как?! – заорал Артур. – Ну-ка, за мной, девчонки.


Когда Валентина очнулась, было почти темно. Боль пронизывала тело и мозг, но она вспомнила все до мелочей. Боль вгрызалась и выедала изнутри, но, собрав волю и силы, Валя поползла в сторону, где, подсказывала память, должна пролегать трасса. Она ползла долго и упорно, сжимая в кулаке ремень сумочки (ведь там документы) и этим же кулаком зажимая рану на груди, ползла, причиняя себе дополнительную боль и неизвестно откуда черпая силы. И доползла.

Только очутившись на проезжей части, лежа поперек дороги, она позволила себе потерять сознание. Вскоре остановилась легковая машина. В сумке Валентины нашли документы и привезли прямо в больницу, где она работала.

Артур склонился над ней, коснулся двумя пальцами щеки девушки, она тяжело приподняла веки. Узнала, попыталась улыбнуться, но не получилось, выкатилась слеза и расползлась на подушке. Она, кажется, осознавала, что умирает, поэтому смотрела виновато, мол, не хотела причинять беспокойства, и вместе с тем с мольбой. Валя надеялась на Артура, ведь он почти бог.

– Ничего, девчонка, выгребем, – сказал он ей, ободряюще подмигнул и скомандовал Жене с Ольгой: – В операционную, срочно!

Артур не мог смириться с безнадежным положением, упорно заставлял жить Валю, отгоняя пульсирующую мысль: если бы немного раньше, ну хоть чуть-чуть. Впрочем, он не прав, поздно, очень поздно. Но надо пробовать, надо делать все возможное, чудеса случаются чаще, чем мы думаем.

Клиническая смерть…

Ничего, это еще не все!

Десять минут, одиннадцать…

Еще есть время. Пятнадцать? Даже когда стало ясно, что наступил конец, он упорно не сдавался, даже когда коллеги безмолвно опустили руки, он бился один.

– Артур Иванович, – тихо произнесла Ольга, – прошло двадцать минут…

Он в бешенстве выскочил из операционной.

Все – короткое слово хлестало, словно плетью. Все – это когда ничего уже не будет, во всяком случае, для Вали. Все – когда в виски издевательски стучит: ну, не всесилен ты. Невыносимо ныло внутри. Водки бы…

А полчаса спустя после битвы со смертью его отчитывал Георгий Денисович:

– Артур, ты ведешь себя ниже всякой критики. У тебя плановые операции полетели. Людей готовили морально и физически, настраивали, а ты… Нарушил график.

– Почему ее не оперировали? – прервал поток упреков Артур.

– Потому что некому было.

– Почему меня не вызвали?

– Артур, ты ведь специалист. Ты что, не видел изначально? Она не выжила бы.

– Выжила бы! – гаркнул Артур с несвойственной ему остервенелостью. – Если бы вовремя! Бросили девчонку подыхать!

– Вы забываетесь! – повысил тон и Георгий Денисович, ибо в неосторожно брошенных словах нашел подтверждение доносу Евгении, а под себя рыть подкопы он никому не позволит. – Это вы, Артур Иванович, из упрямства стали к столу, и в результате у нас… у вас летальность на столе! То вы забываете о долге и отказываетесь оперировать, мотивируя, что больная ваша знакомая, то вы кладете на стол безнадежную и одновременно знакомую коллегу, тратите массу средств на то, что, к глубокому прискорбию, обречено… Как это понимать? У вас натуральная звездная болезнь.

– Боже мой! – выдохнул протяжно Артур, закатив демонстративно глаза к потолку. – Бред какой-то. И демагогия чистой воды.

– За неэтичное поведение перед больными, которые получили из-за вас сильнейший стресс, я выношу вам выговор!..

– Да хоть пять! – И Артур хлопнул дверью.

«Какой-то неудачный день, – думал он, сидя за рулем и невнимательно слушая рассказ Даши о ее перипетиях на работе. – Только-только у нас с Дашкой наладились отношения, на работе у обоих разладилось. Что за черт?»

– Ты не слушаешь меня, – расстроилась она.

– Извини, Дашенька, у меня сегодня был очень сложный день. Очень. Мне сейчас не помешает сто грамм водки и хорошая доза секса.

– Знаешь, мне тоже.

– Ого, Дашка, ты входишь во вкус, – вяло пошутил он.


Петюн балдеет, когда водит «импортяшку», как любовно назвал он совершенство на колесах. Машина компактная, ходит бесшумно, имеет отличную маневренность, ею легко управлять. Совершенство дожидалось Гарпуна, пока тот пребывал в «краю непуганых идиотов», в гараже возле дома, где они теперь живут. Еще в ней плюс – стекла! Салон снаружи не видать. Гарпун, садясь в машину, каждый раз напоминает:

– Езжай осторожно, по правилам, чтобы ни одна собака ментовская не остановила. Мы ж не знаем, вдруг у каждого мента наш облик за пазухой припрятан.

Разве ж правила нарушаются специально? На подобный случай в кармане Петюна лежат сотенные. Раз останавливает мурло дорожное, а Петюн ему в рыло сотню:

– Извини, друг, спешу.

Сошло. И сойдет, так как не каждый сотенками разбрасывается. Однако сегодня он не испытывал кайфа за рулем «импортяшки». Дура Валька так и стоит перед глазами. Петюн сначала сделает, а потом жалеет. На хрена эту Вальку трахал? Вон проституток полным-полно, бабки есть, бери любую. Гарпун хитер, сначала сам ее жарил, а потом Петюну предоставил: на, дескать, прикрой меня своей спермой. Еще перо воткнуть в нее требовал, но тут Петюн сообразил – нельзя. Сейчас техника с наукой шагнули далеко, ну как докопаются? Хоть бы зарыли эту Вальку в посадке, например, так нет же – бросили.

– А вот и они, – отвлек Петюна Гарпун, вытягивая шею вперед. – Валюха точно навела, молодец девчонка. Трогай, Петюн.

– Что будешь делать? – спросил тот, выезжая со двора и попадая в вечерний город в огнях. – Пришьешь их?

– Посмотрим, – отозвался Гарпун лениво.

У него манера такая: говорит небрежно, неохотно. После Вальки манера эта перестала нравиться Петюну. Валька, Валька…

– Слушай, зачем было с этой Валькой связываться? – позволил себе Петюн затронуть больную тему. – Мы бы отследили ниггера от больницы. На фига лишний риск?

– Мозгов у тебя с помет воробья, – усмехнулся Гарпун. – Именно потому, что не желаю рисковать. Зачем нам торчать у больницы, ездить за ним? А если он заметит? И вдруг охрана у него есть? Мало ли узнать какие меры он принял. Валюха нам помогла без лишнего напряга, где обитают ниггер и его баба.

– Нас же искать будут.

– Пусть ищут. Из ее знакомых нас вместе никто не видел, я увозил ее на окраины города, гуляли мы в темных закоулках, да и сработал я быстро, за несколько дней управился. Так что кати домой и не дергайся, обмозговать кое-что надо. Одно плохо, у ниггера во дворе негде спрятаться. Откуда следить за ними – не представляю. Надо ведь поближе к ним, дорогим, быть, чтобы хватило секунд… и мы имеем обоих!

– В подъезде ниггера я видел дверь под лестницей. Только она заперта. Куда она ведет, как думаешь?

– Куда?.. В подвал, наверное. А хорошая идея… замки нам не помеха… Молоток ты, Петюн, хвалю.


Новая любовь Ганнибала

Попав проездом в Петербург, Абрам поразился переменам. Вновь русскую знать обуревала спесь и ханжество при внешнем лоске. Высший свет стремился к роскоши, во всем подражая французскому двору. Три года ссылки не прошли даром: Абрам стал замкнутым, излишне вспыльчивым, нетерпимым.

Но в Петербурге Абрам увидел красавицу гречанку Евдокию Диопер. Долго не мог забыть он Асечку Ивановну, однако время умеет стирать и боль, и память. Семь лет он хранил образ Асечки в сердце, а вытеснила его юная Евдокия. Он совсем потерял голову, усвоив, что судьбу дочерей решают отцы, Абрам попросил руки у отца девушки, а не привлек ее внимание ухаживаниями. Отец сразу дал согласие. Инженер Ганнибал на хорошем счету у Миниха и правительницы, получил прекрасное место в Пернове – это сулило немалые выгоды.

– Не губи, отец! – взмолилась на коленях Евдокия. – Ты же меня Кайсанову обещал, его и люблю. Пожалей дочь свою, не отдавай арапу черному, противен он мне.

– Стерпится-слюбится, – сказал последнее слово отец, воспользовавшись русским выражением.

Нанятый еще Петром Великим на службу капитан Диопер остался в России, обзавелся семьей, но чинов не выслужил, богатства не нажил. Эта страна опутывает, будто кандалами, после более чем тридцатилетнего пребывания здесь, он и не думал покидать ее, оставалось пустить корни и попробовать дотянуться до высшего света, а вход туда со смертью Петра стал заказан, общество разделилось, образовалась лестница из ступенек, низшим теперь не шагнуть на ступень повыше без посторонней помощи. Ну что мог дать его дочери и ему флотский поручик Кайсанов? Говорить излишне. А Ганнибал мог, притом приданого не требовал. Кайсанову был дан отказ. С отчаяния Евдокия назначила свидание бывшему жениху в овине. Не успел он пробраться, кинулась ему на шею и:

– Сделай со мной то, что муж над женой совершает.

– Ты что, Евдокиюшка, а как же честь твоя?

– Моя честь тебе принадлежит, хоть час, а мой будешь. Ненавижу арапа этого, подневольно иду за него. Бери меня.

Каждую ночь Кайсанов любил Евдокию на соломе в овине почти до дня свадьбы. Да, видно, пронюхал кто-то из дворни и сказал матери, та вошла в разгар страсти.

– Срам-то какой! – едва вымолвила она побелевшими губами. – Позор-то какой! Эдакий блуд перед свадьбой. А ты вор, – напустилась она на Кайсанова, не дав ему слова сказать в защиту себя и Евдокии. – Убирайся, чтобы духу твоего здесь не было. Чести нас лишить…

Дочь хотела за ним бежать, да мать была женщина сильная, отколотила ее и в светлицу за косу поволокла да еще выть запретила. Там пообещала:

– Отцу не скажу, не переживет он. До свадьбы под замком сидеть будешь, блудница.

– И как же вы меня отдадите арапу? А обман?

– Научу, как сделать, чтобы муж не догадался, а там как бог положит: пожалеет тебя – не вскроется правда про грех твой, а нет – так тому и быть, знать, заслуживаешь. Но ежели отец из-за позора твоего… своими руками удушу, как змею.

Когда батюшка на венчании произнес: «Да убоится жена мужа своего…», Евдокия заплакала, подумав: «Господи, я ведь и так его боюсь, черного такого». Тем не менее, выполняя указания матушки, Евдокия искусно провела влюбленного по уши арапа, даже следы крови на постели остались, подтверждающие ее невинность. Кайсанов же, страдая из-за несчастной любви, попросился на службу в Астрахань.

Счастье Абрама длилось неполный год. Он был нежен, заботлив и ласков с женой, а вот ее мучения усилились: чьего ребенка она носила? День родов приближался, сжималась от страха Евдокия.

Удар был для Абрама страшным, а главное – неожиданным: ему поднесли белую девочку. В первый момент, обуреваемый ревностью и гневом, он хотел убить и жену и ребенка. Абрам ворвался к Евдокии, прорычал вне себя от ярости и обиды:

– Ты обманывала меня! Я отдал тебе душу и сердце, а ты… Потаскуха!

– Простите меня, Абрам Петрович, – еле слышно прошептала она, – не по своей воле я пошла за вас, был у меня жених. Вы очень добры ко мне были, вы не заслужили… Прощения прошу и надеюсь на великодушие ваше…

– Замолчи! – скрежетал зубами Абрам, не в состоянии расправиться со злодейкой. – Петр Великий в жены взял Екатерину из-под телеги, но он знал, кого берет. Ты же своим обманом меня оскорбила. Нет тебе прощения. В монастырь пойдешь в наказание.

Монастырь – тюрьма, могила, равносильно смерти. Евдокия вскрикнула с ужасом, спрыгнула с кровати, на которой недавно рожала дочь, обхватила ноги мужа, умоляла прогнать ее, но не в монастырь отдавать. Абрам был непреклонен, оттолкнул ее:

– Дочь твоя при мне останется, нужды знать не будет. Прощай. В монастырь!

Абрам поступил очень жестоко: Евдокию судили как прелюбодейку, затем водили по улицам Пернова и секли лозами, затем заточили в монастырь. А Абрам Ганнибал начал бракоразводный процесс, затянувшийся на долгие годы.

* * *

Лицезреть Мариночку Артуру – хуже горькой редьки, но утренний обход ритуал обязательный. С утра пораньше в клинику и муж приперся, этому господину дорога сюда открыта в любое время. Встретила Артура Марина не слишком радушно:

– О! О! О! Магрибский колдун пожаловал пытать Мариночку.

– Прекрати! – строго сказал Кирилл. – Он тебе жизнь спас.

– А я его не просила.

– Идите, – отправил медсестру Артур, ибо прием в НЗ обещал быть хамским. – Что вижу! Наша Мариночка уже набралась яда, значит, мать моя, пора тебя гнать в шею из клиники.

– Ребята, что вы в самом деле! – ерзал Кирилл. – Когда вы угомонитесь?

– А че нам скрывать? – продолжала Марина. – У нас откровенный базар. Мы так понимаем дружбу: правда в глаза. Верно, Артурчик?

– Верно, Мариночка. Ну, что и где болит?

– Душа.

– Это не ко мне. Это к психиатру.

– Слушай, арап Кирилла Великого, ты, правда, меня резал и зашивал?

– Что ты! – замахал руками Артур. – Представь меня со скальпелем над тобой. Я бы не удержался и препарировал тебя. Тогда Кириллу пришлось бы нанимать катафалк.

– А мне он тут байки лепил, как ты боролся за мою жизнь.

– Врал, – заверил Артур.

– Ребята, я не могу с вами, – встал Кирилл. – Ухожу. Марина, что тебе принести?

– Виски, абсента, саке, на худой конец – самогонки. И пачку «Беломора», у меня никотиновое голодание.

– Ага, принеси, принеси, – ухмыльнулся Артур, скрестив на груди руки. – Я тебе, Мариночка, исключительно дружбы ради спираль вшил в задницу. Выпьешь – в иной мир переселишься. Мгновенно!

– Что?! – От ужаса она едва не подпрыгнула, но распорки, растяжки, гипс надежно приковали Марину к кровати, она озверело прошипела: – Кирилл! Это твоих рук дело? Ты мне гадость устроил?

– Да слушай ты его больше, – отмахнулся Кирилл и ушел.

– Фу, напугал, – расслабилась Марина, помолчала, наблюдая за Артуром. – Я калекой останусь? Говори честно.

– Ты крепко сделана. Вскоре поднимешь свой пышный зад и поскачешь пить кровь Кирилла дальше.

– Грубо, но утешил. Что Дашка? Не хочет повидать подругу детства?

– Она приезжала, но ты спала, – ответил он и направился к выходу.

– Артур! – остановила его Марина и, когда он обернулся, глядя не на него, а в стену, выдавила с большим нежеланием: – Спасибо.

– Какое у нас контральто проникновенное, аж за душу берет.

– Иди к черту.


Теперь, дабы избавиться от злости, Даша плясала под музыку, но, естественно, когда Артура не было дома. Таким образом, она избавлялась от негатива, хотя не всегда это удавалось. Запыхавшись после танцевальной разрядки, Даша плюхнулась в кресло, отдыхала. В Японии каждый может прямо на работе отколошматить чучело начальника. Почему у нас нет такой традиции? Очень было бы полезно и начальнику знать, кто его желает отлупить, авось задумался бы – за что. Да, Даша с удовольствием отметелила бы главного и Витамина живьем, а не их чучела. И коллеги… вот дураки! Позволили бездари Витамину собой помыкать, откровенно заискивают перед ним. Даша очутилась в вакууме, то хоть Маринка помогала сдерживать болото, вдвоем они задавали тон газете и в общении, теперь же… ее практически выживают. Но нет худа без добра. В конкурирующем издательстве прознали о ее неладах с руководством и переманивают к себе, подбросили халтурку. Работать на стороне категорически запрещено главным, разумеется, с этической стороны это тоже нехорошо, но она напишет ряд статей, а там и перейдет к ним. Даша теперь в лепешку разобьется, чтобы отбить читателей у родной газеты. По совету Артура она написала заявление на отпуск за свой счет, чтобы сохранить нервную систему.

Отдышавшись, Даша выключила магнитофон. Расписание на сегодня такое: на кухню отведен час, заодно обдумает проблемность статей, далее сядет набирать текст диссертации Артура, а пока… Схватив мусорное ведро, она легко сбежала вниз, жаль, нет в этом старом доме мусоропровода, приходится тащиться через весь двор к мусорным бакам. Опрокинув мусор в бак, она живо взбежала по лестнице, вставила ключ… Неожиданно на нее налетела мощная сила, втолкнула в прихожую и прижала к стене.

– Спокойно. Вякнешь слово, останешься без головы, усвоила?

Холодная сталь, приставленная к шее, обожгла кожу.

Дашу сверлили два темных и таких же холодных, как сталь, глаза. Второй паренек нервно захлопнул дверь…


В это время Георгий Денисович выговаривал Артуру:

– Опять ЧП с вашей больной! Это просто неслыханно! И где? У нас!

– Когда же у меня еще были ЧП с больными? – На скулах Артура в неистовстве ходили желваки.

– Не знаю, не знаю, но последнее время ты, Артур, халатно относишься к работе.

– Вы несправедливы, – огрызнулся тот. – Я, что ли, ей водку принес?

– Вы обязаны следить…

– Я не сиделка. Сами следите. Кирилл Львович с лихвой вам оплатит услуги санитара и няньки.

– Вот-вот, – подловил его Георгий Денисович, – вы стали раздражительны, а у хирурга должны быть стальные нервы. Я вынужден буду говорить об этом на квалификационной комиссии…

– Вы мне угрожаете?

– Нет, предупреждаю. Подтверждать квалификацию вы обязаны, а я обязан составить правдивую характеристику. Если хирург не владеет собой, это грозит тяжелыми и опасными последствиями для больных.

Артур хлопнул дверью, в сердцах выпалив:

– Старпер непрошибаемый!

Фраза была услышана Георгием Денисовичем.


В НЗ Артур набросился на Кирилла, которого срочно вызвали в связи с тем, что его жена… напилась в стельку:

– Ты ей водку приволок?! (Тот отрицательно и пугливо мотнул головой.) Кто тебе принес водку? – теребил за подбородок он пьяную Марину. – Отвечай!

При слове «водка» она очнулась, ударила Артура здоровой рукой:

– Это ты, мавр? Вот надоел. Где водка? Дайте… Ну, налейте капельку… – словно издевалась Марина.

– Кто тебе принес водку и сигареты? Отвечай! – вел допрос Артур.

– Отвали с гестап-повскими зама-машками, – ворчала Марина. – Дайте спокойно жить, как я хочу. Жить дайте!

– Завтра же, – обратился Артур к Кириллу, – чтобы духу ее здесь не было!

– Кирилл, – позвала Марина шепотом, но довольно громко, – Мариночка хочет пи-пи.

– Шалава! – процедил сквозь зубы Артур и промчался мимо Женьки с Ольгой.

Ольга тихо начала вести свой допрос:

– Женька, скажи честно, это ты?

– Что я? – изумленно приподняла красивые брови Женя.

– Ты очень сдружилась с пациенткой, каждую свободную минуту бегаешь к ней. Вод