Артур Конан Дойль - Приключение с высокородным клиентом

Приключение с высокородным клиентом [The Adventure of the Illustrious Client ru] (пер. Гурова) (Рассказы о Шерлоке Холмсе: Архив Шерлока Холмса-1)   (скачать) - Артур Конан Дойль

Артур Конан Дойл
Приключение с высокородным клиентом

– Теперь это вреда не принесет, – был ответ мистера Шерлока Холмса, когда в десятый раз за столько же лет я попросил его разрешения представить публике следующий рассказ. Вот так я наконец получил его согласие сделать достоянием гласности дело, которое в некоторых отношениях было высшим моментом в карьере моего друга.

Мы оба, и Холмс, и я, питали слабость к турецким баням. И, когда в приятной истоме мы покуривали в сушильне, я находил его менее сдержанным и более человечным, чем где-нибудь еще. В верхнем этаже этого заведения на Нортумберленд-авеню есть укромный уголок, где рядом стоят две кушетки, и на них-то мы и лежали 3 сентября 1902 года, когда начинается мой рассказ. Я спросил его, не намечается ли что-либо, и в ответ он высвободил из окутывавших его простынь длинную худую нервную руку и вытащил конверт из внутреннего кармана своего висящего рядом пиджака.

– Возможно, это мелочная озабоченность самодовольного дурака, а возможно, это вопрос жизни и смерти, – сказал он, отдавая мне письмо. – Я знаю не более того, что сообщается тут.

Письмо было послано из клуба «Карлтон» и датировано прошлым вечером. Вот что я прочел:

«Сэр Джеймс Деймери выражает свое уважение мистеру Шерлоку Холмсу и нанесет ему визит в 4.30 завтра. Сэр Джеймс позволит себе сказать, что дело, о котором он желает посоветоваться с мистером Холмсом, очень щекотливое, но также крайне важное. Посему он уповает, что мистер Холмс приложит все усилия, чтобы эта встреча состоялась, и подтвердит это, протелефонировав в клуб «Карлтон».

– Вряд ли стоит говорить, что я подтвердил, – сказал Холмс, когда я вернул ему записку. – Вам что-нибудь известно про этого Деймери?

– Только что эта фамилия давно стала присловьем в высшем свете.

– Ну, я могу сказать вам чуть побольше. Он приобрел репутацию улаживателя щекотливых дел, которым лучше не попадать в газеты. Вы, возможно, помните о его переговорах с сэром Джорджем Льюисом касательно дела о завещании Хэммерфорда. Он светский человек с природным дипломатическим талантом. А потому есть основания надеяться, что это не ложная тревога и что он действительно нуждается в нашей помощи.

– Нашей?

– Ну, если вы будете так добры, Ватсон.

– Я буду польщен.

– Что же, вы знаете час – четыре тридцать. А до тех пор мы можем выкинуть это из головы.


В то время я жил в собственной квартире на Куин-Энн-стрит, но я был на Бейкер-стрит раньше назначенного времени. Точно в указанную половину пятого доложили о полковнике сэре Джеймсе Деймери. Вряд ли есть необходимость его описывать, так как многие, без сомнения, помнят этого дородного, грубовато-добродушного субъекта душа нараспашку, это широкое бритое лицо, а главное – этот приятный мягкий голос. Его серые ирландские глаза светились откровенностью, а его подвижные улыбающиеся губы дышали теплым юмором. Глянцевый цилиндр, темный сюртук, ну, словом, все до последних мелочей – от жемчужной булавки в черном атласном галстуке до бледно-зеленых гетр поверх лакированных штиблет – говорило о безупречной манере одеваться, которой он славился. В небольшой комнате этот крупный импозантный аристократ стал неоспоримым центром.

– Разумеется, я ожидал встретить тут доктора Ватсона, – сказал он с учтивым поклоном. – Его сотрудничество может оказаться даже необходимым, ибо, мистер Холмс, мы имеем дело с человеком, который привык прибегать к насилию и, в буквальном смысле слова, ни перед чем не остановится. Я бы сказал, что в Европе не найдется более опасной личности.

– У меня было несколько противников, к которым прилагалось это лестное определение, – сказал Холмс с улыбкой. – Вы не курите? Но, разрешите, я закурю мою трубку? Если ваш человек опаснее покойного профессора Мориарти или ныне живущего полковника Себастьяна Морана, то с ним, поистине, стоит познакомиться. Могу я узнать его имя?

– Вы что-нибудь слышали о бароне Грюнере?

– Вы имеете в виду австрийского убийцу?

Полковник Деймери со смехом поднял руки в лайковых перчатках.

– Вас в тупик не поставить, мистер Холмс! Значит, вы уже определили его как убийцу?

– Следить за подробностями преступлений на Континенте входит в мои обязанности. Да и у кого, кто читал о случившемся в Праге, может возникнуть сомнение в его виновности? Спасли его чисто формальная юридическая зацепка и подозрительная смерть свидетеля. В том, что он убил свою жену, когда на Шплюгенском перевале произошел несчастный случай, я уверен так, будто собственными глазами видел, как он это проделал. Я знал, кроме того, что он приехал в Англию, и предчувствовал, что рано или поздно он снабдит меня работой. Ну, так и что же затеял барон Грюнер? Полагаю, речь идет не о той трагедии?

– Нет, это даже еще более серьезно. Покарать преступление важно, но еще важнее предотвратить его. Ужасно, мистер Холмс, наблюдать, как у вас на глазах назревает нечто жуткое, готовится гнусная ловушка, ясно понимать, к чему это приведет, и тем не менее не иметь возможности что-либо предотвратить. Может ли человек оказаться в более ужасном положении?

– Пожалуй, нет.

– Тогда вы посочувствуете клиенту, в чьих интересах я действую?

– Я не понял, что вы лишь посредник. А кто заинтересованное лицо?

– Мистер Холмс, я вынужден просить вас не настаивать на этом вопросе. Крайне важно, чтобы я мог заверить его, что его благородное имя никоим образом не будет приплетено к делу. Его мотивы в высшей степени благородны и рыцарственны, но он предпочитает оставаться анонимным. Мне незачем упоминать, что ваш гонорар гарантирован и что вам будет предоставлена полная свобода действий. Полагаю, настоящее имя вашего клиента значения не имеет?

– Мне очень жаль, – сказал Холмс. – Я привык к тайнам в конце моих дел, но тайны с обоих концов, нет, это чересчур. Боюсь, сэр Джеймс, я должен воздержаться от участия.

Наш посетитель пришел в сильнейшее замешательство. Его большое выразительное лицо потемнело от волнения и разочарования.

– Вряд ли вы отдаете себе отчет, мистер Холмс, в последствиях вашего отказа, – сказал он. – Вы ставите меня перед крайне серьезной дилеммой, так как я абсолютно убежден, что вы были бы горды взяться за это дело, если бы я мог изложить вам факты, однако обещание не позволяет мне изложить их все. Могу ли я, по крайней мере, ознакомить вас хотя бы с тем, на что у меня есть право?

– Разумеется. При условии, что это меня ни к чему не обязывает.

– Натурально. Во-первых, вы, без сомнения, слышали о генерале де Мервилле?

– Де Мервилль? Герой Кибера? Да, я о нем слышал.

– У него есть дочь, Вайлет де Мервилль, молодая, богатая, красивая, наделенная талантами – чудо-женщина, одним словом. Вот эту дочь, эту прелестную невинную девушку, мы и пытаемся вырвать из когтей дьявола.

– Следовательно, барон Грюнер приобрел над ней какую-то власть?

– Самую сильную власть, когда речь идет о женщине, власть любви. Он, как, возможно, вы слышали, необыкновенно красив, с обаятельными манерами, чарующим голосом и той романтической загадочностью, столь много значащей для женщин. Говорят, для прекрасного пола он неотразим и в полную меру использует этот факт.

– Но каким образом подобный человек мог познакомиться с аристократической барышней вроде мисс Вайлет де Мервилль?

– В плавании по Средиземноморью. Пассажиры, хотя и принадлежащие к избранному обществу, платили за себя. Несомненно, об истинной репутации барона организаторы плавания узнали, когда было уже поздно. Негодяй не отходил от нашей барышни и безвозвратно покорил ее сердце. Просто сказать, что она его любит, – значит не сказать ничего. Она его обожает, она им заворожена. В мире для нее существует только он один. Она не желает слушать ни единого слова против него. Было сделано все, чтобы излечить ее от этого безумия, но тщетно. Короче говоря, она намерена выйти за него в будущем месяце. Поскольку она совершеннолетняя и наделена железной волей, трудно придумать способ помешать ей.

– А про австрийский эпизод она знает?

– Хитрый дьявол рассказал ей про все непотребные скандалы в своем прошлом, но всякий раз представляя себя святым мучеником. Она категорически доверяет его версиям и никаких опровержений слушать не желает.

– Бог мой! Но ведь вы случайно назвали вашего клиента? Генерал де Мервилль, не так ли?

Наш посетитель заерзал в кресле.

– Я мог бы обмануть вас, мистер Холмс, подтвердив ваше предположение, но это было бы ложью. Де Мервилль совершенно разбит. Бравый воин полностью деморализован. Он поддался растерянности, чего на поле брани с ним никогда не случалось, и превратился в обессиленного дряхлого старика, никак не способного противостоять такому умному и волевому негодяю, как австриец. Однако мой клиент – близкий друг генерала, знающий его много лет и питающий отеческий интерес к этой девушке еще с тех пор, когда она ходила в коротких платьицах. Он не может допустить завершения этой трагедии, не попытавшись предотвратить ее. У Скотленд-Ярда нет никакого предлога вмешаться. И это он предложил обратиться к вам, но, как я уже говорил, с неколебимым условием, что лично он останется непричастным к этому делу. Я не сомневаюсь, мистер Холмс, что вы с вашими талантами можете без труда установить через меня, кто мой клиент, но я должен во имя чести просить вас этого не делать и не нарушать его инкогнито.

Холмс улыбнулся не без лукавства.

– Думаю, я могу спокойно обещать это, – сказал он. – Добавлю, что ваша проблема меня заинтересовала и я готов взяться за нее. Как мне поддерживать связь с вами?

– Через клуб «Карлтон». Но в случае неотложной необходимости вот мой личный телефонный номер: три римские десятки, тридцать один.

Холмс записал номер с той же улыбкой, но блокнот не закрыл.

– Адрес барона, будьте добры.

– «Вернон-Лодж» вблизи Кингстона. Дом большой. Он нажился на некоторых довольно темных сделках и очень богат, что, натурально, делает его еще более опасным противником.

– В настоящее время он там?

– Да.

– Можете ли вы сообщить мне про него что-либо еще сверх того, что уже сказали?

– У него дорогостоящие вкусы, и он заядлый лошадник. Короткое время играл в поло за «Хэрлингем», но затем прошумело пражское дело, и ему пришлось уйти из клуба. Коллекционирует книги и картины. Его натуре свойственна немалая артистичность. Он, если не ошибаюсь, признанный знаток китайского фарфора и написал о нем книгу.

– Сложный характер, – заметил Холмс. – Как и все великие преступники. Мой старый друг Чарли Пис виртуозно играл на скрипке. Уэйнрайт был недурным художником. Я мог бы назвать еще многих. Итак, сэр Джеймс, сообщите своему клиенту, что я займусь бароном Грюнером. Больше я ничего обещать не могу. У меня есть кое-какие собственные источники информации, и, полагаю, нам удастся найти подход к этому делу.

Когда наш посетитель попрощался с нами, Холмс так надолго погрузился в задумчивость, что у меня возникло ощущение, будто он забыл о моем присутствии. Но затем он бодро вернулся на землю.

– Ну-с, Ватсон, какие-нибудь соображения? – спросил он.

– Думаю, вам лучше самому поговорить с барышней.

– Мой дорогой Ватсон, если ее бедный сокрушенный старый отец не способен повлиять на нее, как мне, человеку постороннему, переубедить ее? Тем не менее эта идея может пригодиться, если все остальное не даст ничего. Но, полагаю, начать нам следует под другим углом. Думаю, тут сможет помочь Шинуэлл Джонсон.

Прежде у меня не было случая упомянуть Шинуэлла Джонсона в этих воспоминаниях, так как я редко выбирал случаи из поздних этапов карьеры моего друга. В первые годы нового века Джонсон стал ему полезным помощником. С сожалением должен сказать, что сначала Джонсон заслужил репутацию крайне опасного злодея и отбыл два срока в Паркхерсте. В конце концов он раскаялся и предложил свои услуги Холмсу, став его агентом в колоссальном преступном подполье Лондона, добывая сведения решающей важности. Будь Джонсон полицейским «лягашом», его скоро разоблачили бы, но, поскольку поставляемая им информация никогда прямо на суде не фигурировала, его товарищи не подозревали о двойной игре, которую он вел. Ореол двух его сроков открывал ему entrée[1] во все ночные клубы, ночлежки и игорные притоны столицы, а его острая наблюдательность и цепкий ум делали его идеальным агентом для сбора информации. Вот к нему-то и решил прибегнуть Шерлок Холмс.

Мои неотложные профессиональные обязанности воспрепятствовали мне следить за немедленными действиями моего друга, но вечером я договорился встретиться с ним «У Симпсона», и там, сидя за столиком у окна и глядя вниз на потоки жизни, заполняющие Стрэнд, он рассказал мне кое-что из им предпринятого.

– Джонсон уже рыскает, – сказал он. – И возможно, соберет кое-какой полезный мусор в самых темных клоаках криминального подполья, поскольку разыскивать секреты этого человека приходится среди черных корней преступности.

– Но если барышня не верит в то, что уже известно, каким образом новые ваши открытия вдруг поколеблют ее решимость?

– Кто знает, Ватсон? Для мужчин сердце и ум женщины всегда неразрешимая загадка. Убийство может быть оправдано или объяснено, а проступок, куда менее значительный, может причинить жгучую обиду. Барон Грюнер сказал мне…

– Сказал вам?!

– Ах да, конечно, я же не рассказал вам о своих намерениях. Что же, Ватсон, я ведь люблю сходиться с моим противником поближе. Люблю встретиться с ним лицом к лицу и самому сделать вывод, из чего он скроен. Так что, отдав распоряжение Джонсону, я отправился в кебе в Кингстон и нашел барона в самом благодушном настроении.

– Он вас узнал?

– Это не составило никакой трудности, поскольку я просто вручил лакею мою карточку. Противник он превосходный – холодный как лед, говорит шелковым убаюкивающим голосом нынешних модных консультантов и ядовит, как кобра. В нем есть порода, подлинный аристократ преступлений, любезно предлагающий чай и все жестокости могилы затем. Да, я рад, что мое внимание обратили на барона Адельберта Грюнера.

– Вы сказали, что он был благодушен?

– Мурлыкающий кот, который думает, будто завидел многообещающих мышей. Благодушие некоторых людей куда смертоноснее злобного насилия более загрубелых душ. То, как он поздоровался со мной, было очень характерно. «Я так и полагал, что рано или поздно увижу вас, мистер Холмс, – сказал он. – Вас, без сомнения, нанял генерал де Мервилль в попытке воспрепятствовать моему браку с его дочерью Вайолет, не так ли?»

Я не отрицал.

«Милейший, – сказал он, – вы только погубите свою столь заслуженную репутацию. Не тот случай, чтобы вы могли преуспеть. Вы будете трудиться понапрасну, не говоря уж о том, что подвергнетесь некоторой опасности».

«Любопытно, – сказал я, – что именно такой совет я намеревался дать вам. Я уважаю ваш ум, барон, и эта краткая личная встреча моего уважения отнюдь не уменьшила. Разрешите мне говорить с вами как мужчина с мужчиной. Никто не хочет копаться в вашем прошлом и причинять вам лишние неудобства. Оно позади, и вы теперь плывете в спокойных водах, но если вы не откажетесь от этого брака, то обретете множество врагов, которые не оставят вас в покое, пока Англия не станет для вас слишком жаркой. Стоит ли игра таких свеч? Несомненно, благоразумнее было бы оставить леди в покое. Вряд ли вам будет приятно, если факты вашего прошлого будут ей представлены».

У барона под носом торчат нафиксатуренные волоски, точно короткие усики насекомых. И пока он слушал, они дрожали от внутреннего хохота, а затем он испустил легкий смешок.

«Простите, что я засмеялся, мистер Холмс, – но, право же, смешно наблюдать, как вы пытаетесь разыграть сдачу без единой старшей карты. Не думаю, что кто-либо мог бы сделать это искуснее, но зрелище, тем не менее, жалкое. Ни единого онера, мистер Холмс, ничего, кроме двоек».

«Вы так думаете?»

«Так я знаю. Разрешите, я поясню. Мои собственные карты настолько беспроигрышны, что я могу позволить себе открыть их. По счастью, я завоевал безоговорочную привязанность этой леди. Она подарила ее мне, несмотря на то что я откровенно рассказал ей о всех прискорбных злоключениях, выпавших на мою долю в прошлом. И еще я предупредил ее, что некие бессовестные и своекорыстные интриганы – надеюсь, вы узнаете себя? – явятся к ней с клеветническими россказнями, и объяснил, как ей следует обойтись с ними. Вы слышали о постгипнотических внушениях, мистер Холмс? Ну, вы сможете увидеть, как они действуют, ведь человек, обладающий сильной личностью, способен использовать гипноз без вульгарных пассов и прочей ерунды. Так что она подготовлена к вашему появлению и, не сомневаюсь, примет вас, поскольку всегда готова пойти навстречу желаниям своего отца… за исключением одного небольшого дельца».

Ну, Ватсон, говорить больше было как будто не о чем, а потому я откланялся со всем холодным достоинством, на какое способен, однако, едва я взялся за ручку двери, он меня остановил.

«Кстати, мистер Холмс, – сказал он, – вы, кажется, знакомы с Ле Брюном, французским агентом?»

«Да», – сказал я.

«Вы знаете, что с ним приключилось?»

«Я слышал, что его избили какие-то апаши на Монмартре и искалечили его».

«Совершенно верно, мистер Холмс. По странному стечению обстоятельств всего лишь за неделю до этого он наводил справки о моих делах. Не поступайте так, мистер Холмс, это приносит несчастье. Несколько человек убедились в этом на опыте. Мое последнее слово вам в заключение: идите своей дорогой, а я пойду своей. Всего хорошего!»

Вот так, Ватсон. Теперь вы осведомлены обо всем по нынешний день.

– Этот субъект выглядит опасным.

– Крайне опасным. Я не обращаю внимания на пустобрехов, но этот человек говорит меньше, чем подразумевает.

– А надо ли вам вмешиваться? Какая важность, если он и женится на ней?

– Учитывая, что он, вне всяких сомнений, убил свою последнюю жену, это довольно большая важность. К тому же клиент! Ну-ну, не будем говорить об этом. Когда допьете кофе, нам лучше вернуться ко мне домой, так как жизнерадостный Шинуэлл, наверное, уже ждет там с отчетом.

Да, он ждал – дюжий краснолицый мужлан со щербатым ртом и парой живых черных глаз, единственного внешнего признака на редкость хитрого ума, таящегося внутри. Видимо, он порыскал в том, что было его особым царством, так как рядом с ним на кушетке сидела пылающая головня в образе тонкой, горящей пламенем молодой женщины с бледным напряженным лицом, почти юным, но настолько истерзанным грехами и горестями, что легко было прочесть летопись страшных лет, оставивших на ней свою чумную печать.

– Это мисс Китти Уинстер, – сказал Шинуэлл Джонсон, взмахом жирной руки указав на нее, словно представляя. – Чего она не знает… ну, да пусть сама за себя говорит. Отыскал ее меньше чем за час, мистер Холмс, после вашей весточки.

– Меня отыскать не трудно, – сказала она. – Преисподняя, Лондон, и вся недолга. Тот же адрес, как у Жирняги Шинуэлла. Мы старые знакомые, Жирняга, ты и я. Но, черт дери! Кто-то еще должен гореть в аду ниже нашего, если в мире есть справедливость! Тот, на кого вы охотитесь, мистер Холмс.

Холмс улыбнулся.

– Насколько понимаю, вы желаете нам удачи, мисс Уинтер.

– Если я могу помочь отправить его туда, где ему самое место, я с вами до последнего вздоха! – воскликнула наша посетительница в яростном запале. В ее побелевшем напряженном лице и в ее сверкающих глазах была такая исступленная ненависть, какую редко можно увидеть у женщины, а у мужчины – никогда. – Вам незачем заглядывать в мое прошлое, мистер Холмс. Обойдемся без него. Но я то, чем меня сделал Адельберт Грюнер. Если бы я могла свалить его! – Она судорожно вскинула руки. – Ах, если бы я могла низвергнуть его в ад, куда он столкнул столь многих!

– Вам известно, как обстоит дело?

– Жирняга Шинуэлл мне рассказал. Он нацелился еще на какую-то несчастную дурочку и на этот раз женится на ней. Вы хотите этому помешать. Ну, вы же, конечно, знаете предостаточно про этого дьявола, чтобы любая девушка в здравом уме закаялась переступить с ним церковный порог.

– Но она не в здравом уме. Она влюблена безумно. Ей все о нем рассказали. Ее ничто не трогает.

– Ей и про убийство говорили?

– Да.

– Господи! Ну и храбра она!

– Считает все это клеветой.

– Вы не могли бы представить доказательства ее глупым глазам?

– Ну, а помочь нам в этом вы не могли бы?

– Да разве ж я сама не доказательство? Если я встану перед ней и расскажу, как он со мной обошелся!

– А вы бы это сделали?

– Сделала бы? Еще как!

– Ну, стоит попробовать. Но он поведал ей большинство своих грехов и получил отпущение, и, насколько понимаю, для нее все решено.

– Спорю, всего он ей не сказал, – объявила мисс Уинтер. – Я краешком глаза видела одно-два убийства, кроме того, которое наделало столько шума. Он упомянет кого-нибудь в этой своей бархатной манере, а потом уставится на меня и скажет: «Месяца не прошло, как он умер». И это были не пустые слова. Только я в голову не брала. Понимаете, я же тогда сама его любила. Что бы он там ни творил, мне было все равно, вот как этой несчастной дурехе! Но вот одно меня встряхнуло. Да, черт дери, если бы не его ядовитый лживый язык, который объясняет и убаюкивает, я бы бросила его в ту же ночь. Его книжечка – книжечка в коричневом кожаном переплете с замочком и его золотым тисненым гербом снаружи. Думается, он в ту ночь перепил, не то он бы мне ее не показал.

– Так что же в ней было?

– Говорю вам, мистер Холмс, этот человек коллекционирует женщин и очень своей коллекцией гордится, ну, как те, кто собирает марки или бабочек. У него в этой книжке все. Снимки, имена, подробные описания, ну, словом, все о них. Мерзкая книжка, какую ни один мужчина, родись он хоть в сточной канаве, никогда бы не состряпал. А вот у Адельберта Грюнера есть такая книжка. «Души, которые я погубил». Он мог бы вытиснить это на переплете, если бы захотел. Ну, да это тут ни при чем. Книжка вам не поможет, а если бы и так, добраться вы до нее не доберетесь.

– Где она?

– Как, сэр, я могу сказать, где она сейчас? Я ушла от него больше года назад. А где он тогда ее прятал, я знаю. Он жутко аккуратен в некоторых своих привычках, ну, прямо кот! Так что, может быть, она все еще в ячейке старого бюро во внутреннем кабинете. Вы его дом знаете?

– Я был в кабинете, – ответил Холмс.

– Да неужто? Ну, вы времени не теряли, раз взялись за дело только нынче утром. Может, милый Адельберт повстречал ровню? Кабинет для приемов, он с китайской посудой – в большом стеклянном шкафу между окнами. А позади его стола есть дверь во внутренний кабинет, маленькую комнату, где он хранит бумаги и все такое.

– И он не боится грабителей?

– Адельберт не трус. Этого про него и злейший враг не скажет. Он умеет о себе позаботиться. На ночь включается сигнализация против взломщиков. Да там ничего ценного для взломщиков нет. Разве что он утащит всю эту шикарную посуду!

– А что от нее толку? – сказал Шинуэлл Джонсон тоном эксперта. – Никакой скупщик не польстится на то, чего ни переплавить, ни продать нельзя.

– Совершенно верно, – сказал Холмс. – Так вот, мисс Уинтер, если вы заглянете сюда завтра вечером в пять, я тем временем проверю, нельзя ли будет осуществить вашу мысль о том, чтобы вам лично повидать эту леди. Я крайне обязан вам за вашу помощь. Незачем говорить, что мои клиенты щедро…

– А вот этого не надо, мистер Холмс! – вскричала она. – Я же не ради денег. Дайте мне увидеть, как он тонет в грязи, и я получу все, чего добивалась. В грязи и с моей ногой на его проклятом лице. Вот моя цена. Я буду у вас завтра или в любой другой день, пока вы идете по его следу. Жирняга всегда вам скажет, где меня найти.

Я снова увидел Холмса только на следующий вечер, когда мы опять пообедали в одном из ресторанов на Стрэнде. Когда я спросил его, удалось ли ему устроить эту встречу, он пожал плечами. Затем рассказал мне всю историю, которую я изложу нижеследующим образом. Его жесткие лаконичные фразы нуждаются в небольшом редактировании, чтобы смягчить их в соответствии с правилами реальной жизни.

– Получить согласие на встречу было совсем нетрудно, – начал Холмс, – так как барышня упивается, выказывая безоговорочное дочернее послушание во всех второстепенных делах, стараясь искупить то, как она вопиюще нарушила его своей помолвкой. Генерал позвонил, что все готово, а яростная мисс У. явилась к условленному часу, так что в половине шестого кеб высадил нас перед номером сто четыре на Беркли-сквер, где проживает старый воин, – одним из тех ужасных серых лондонских дворцов, в сравнении с которым даже церковь выглядит фривольной. Лакей проводил нас в большую с желтыми шторами гостиную, где ожидала барышня: чинная, бледная, сдержанная, застывшая и далекая, как горные снега.

Не знаю, Ватсон, как мне сделать ее понятнее вам. Возможно, вы познакомитесь с ней, прежде чем мы покончим с этим делом, и вы сможете пустить в ход ваш дар слова. Она красива, но это эфирная красота иного мира, красота фанатички, чьи мысли витают в эмпиреях. Похожие лица я видел на картинах старых мастеров Средневековья. Понять не могу, как подобный зверь сумел наложить лапы на это создание не от мира сего. Возможно, вы замечали, как противоположности притягиваются друг к другу – духовное к животному, пещерный дикарь к ангелу. Но хуже случая, чем этот, еще не бывало.

Она знала, для чего мы пришли, – ведь, конечно, негодяй не терял времени, чтобы настроить ее против нас. Появление мисс Уинтер, думаю, очень ее удивило, но она указала нам на кресла, будто благочестивая аббатиса, принимающая двух нищих, пораженных проказой. Если, мой дорогой Ватсон, вы заболеете самомнением, пройдите курс лечения мисс Вайлет де Мервиля.

«Итак, сэр, – сказала она голосом, точно ветер с айсберга, – ваше имя мне известно. Вы явились, как я поняла, чтобы очернить моего жениха барона Грюнера. Я приняла вас только по просьбе моего отца и предупреждаю вас заранее: что бы вы ни сказали, это никак на меня не повлияет».

Мне было жаль ее, Ватсон. У меня возникло такое чувство, словно она была моей собственной дочерью. Я не красноречив. Я подчиняюсь моей голове, а не сердцу. Но я просто умолял ее, вкладывая в слова всю теплоту, какая есть в моей натуре. Я рисовал ей страшное положение, в котором оказывается женщина, которая, очнувшись от грез, узнает истинный характер мужчины, только став его женой, – женщина, которой приходится подчиняться, когда он ласкает ее окровавленными руками и целует похотливыми губами. Я ничего не смягчил – стыд, страх, мучения, безнадежность, неотъемлемые от этого брака. Все мои горячие слова не вызвали и легчайшей краски на этих матово-бледных щеках или проблеска эмоции в этих невидящих глазах. Я вспомнил слова негодяя о постгипнотическом воздействии. Действительно, можно было поверить, что она обитает где-то над землей в экстатическом сне. Однако ничего неопределенного в ее ответах не было.

«Я выслушала вас с терпением, мистер Холмс, – сказала она, – воздействия это на меня, как и предполагалось, не оказало ни малейшего. Мне известно, что Адельберт… что мой жених вел бурную жизнь и навлек на себя злобную ненависть многих людей и самую несправедливую клевету. Вы всего лишь последний из тех, кто чернил его передо мной. Возможно, вы действуете из лучших побуждений, хотя я узнала, что вы – платный агент, который столь же охотно служил бы барону, как и против него. Но в любом случае я хочу, чтобы вы поняли раз и навсегда, что я люблю его, и что он любит меня, и что мнение всего мира для меня значит не более, чем щебет воробьев за окном. Если его благородная натура когда-либо на мгновение пала, возможно, я была ниспослана, чтобы помочь ей вновь обрести ее истинную благороднейшую высоту. Я не вполне понимаю, – тут она обратила взгляд на мою спутницу, – кто, собственно, эта молодая леди?

Я хотел ответить, но тут ураганом в разговор ворвалась девушка. Пламя и лед лицом к лицу, если вам когда-либо доводилось увидеть такое, вот чем были эти две женщины.

«Я тебе скажу, кто я! – вскричала она, вскакивая с кресла. Ее лицо искажала ярость. – Я его последняя любовница. Я одна из сотни, которых он соблазнил, и использовал, и погубил, и выбросил на помойку, как выбросит и тебя. Твоей помойкой скорее станет могила, да оно, пожалуй, и к лучшему. Говорят тебе, глупая женщина, если ты выйдешь за него, то найдешь свою смерть. Может, от разбитого сердца, может, от сломанной шеи, но так или иначе он с тобой разделается. Я говорю не из любви к тебе, мне наплевать, будешь ты жить или умрешь. А из ненависти к нему, чтобы помешать ему и поквитаться с ним за то, что он сделал со мной. Да все равно, и не смотри на меня вот так, моя прекрасная леди, потому что можешь упасть пониже, чем я, когда это кончится».

«Я предпочту не обсуждать подобное, – холодно произнесла мисс де Мервилль. – Скажу только раз и навсегда, что мне известны три случая в жизни моего жениха, когда он оказывался связанным с корыстными женщинами, и что я убеждена в его искреннем раскаянии за то зло, которое он мог причинить».

«Три случая! – возопила моя спутница. – Дура! Дура набитая!»

«Мистер Холмс, прошу вас закончить этот разговор, – прозвучал ледяной голос. – Я исполнила желание моего отца и приняла вас, но я не обязана выслушивать бредни этой особы».

С ругательством мисс Уинтер метнулась вперед, и, если бы я не схватил ее за запястья, она вцепилась бы в волосы этой невыносимой девицы. Я потащил ее к двери, и мне очень повезло, что я сумел усадить ее в кеб без публичного скандала, в такой ярости она была. Да и самого меня, Ватсон, охватило холодное бешенство. Было что-то неописуемо оскорбительное в невозмутимой надменности и предельной самоуверенности женщины, которую мы пытались спасти. Так что теперь вы опять полностью осведомлены о нашем положении, и совершенно ясно, что я должен обдумать новый ход, так как этот гамбит не сработал. Я буду держать вас в курсе, Ватсон, ведь более чем вероятно, что вам тоже придется принять участие в игре, хотя не исключено, что следующий ход за ними, а не за нами.

Так и оказалось. Их удар был нанесен – вернее, его удар, так как я никогда не поверю, что леди была соучастницей. Думается, я могу точно указать вам тот самый булыжник, на котором я стоял, когда мой взгляд упал на тот плакатик, и ледяной ужас сковал мне душу. Да, между Гранд-Отелем и Чаринг-Кроссом, где одноногий газетчик продавал вечернюю газету. После нашего последнего разговора прошло ровно два дня. Черным по желтому меня ошеломила жуткая новость:

СМЕРТОНОСНОЕ НАПАДЕНИЕ НА ШЕРЛОКА ХОЛМСА

Думаю, я простоял так в потрясении несколько минут. Затем смутно помню, как схватил газету, как закричал продавец, которому я не заплатил, как я, наконец, остановился у дверей аптеки и начал читать роковую заметку. Вот что в ней сообщалось:

«Мы с сожалением узнали, что мистер Шерлок Холмс, известный частный детектив, сегодня утром стал жертвой смертоносного нападения, оставившего его в опасном состоянии. Точные подробности пока не известны, но случилось это, видимо, около двенадцати часов на Риджент-стрит перед «Кафе Ройал». В нападении участвовали два человека, вооруженные палками, и мистер Холмс получил повреждения головы и тела, по мнению врачей, крайне серьезные. Его отнесли в больницу на Чаринг-Кроссе, а затем он настоял, чтобы его отвезли домой на Бейкер-стрит. Напавшие на него преступники были как будто прилично одеты и ускользнули через «Кафе-Ройал» на Глассхаус-стрит позади него. Без сомнения, они принадлежат к тому криминальному братству, которому столь часто приходилось страдать от деятельности пострадавшего».

Нет нужды говорить, что я, едва пробежав заметку глазами, уже вскочил в кеб и помчался на Бейкер-стрит. В передней я столкнулся с сэром Лесли Оукшоттом, знаменитым хирургом. У тротуара его ждала коляска.

– Непосредственной опасности нет, – сообщил он. – Скальп в двух местах рассечен, и на теле несколько порядочных синяков. Пришлось наложить несколько швов. Был сделан укол морфия, и необходим полный покой, но разговор не долее нескольких минут не возбраняется.

Получив это разрешение, я проскользнул в затемненную комнату. Страдалец не спал, и я услышал свое имя, произнесенное хриплым шепотом. Шторы были на три четверти опущены, но луч солнца под косым углом падал на забинтованную голову раненого. Белизну повязки нарушало багряное пятно. Я сел рядом, поникнув головой.

– Все в порядке, Ватсон. К чему такой унылый вид? – пробормотал он слабым голосом. – Все не так плохо, как кажется.

– Благодарение Богу!

– Я немного эксперт в драке на палках, как вы знаете. И большинство ударов принял на свою. Только вот со вторым из них я не совсем совладал.

– Что я могу сделать, Холмс? Конечно, подослал их этот проклятый мерзавец. Только скажите слово, и я спущу с него его чертову шкуру!

– Добрый старый Ватсон! Нет, тут мы ничего сделать не сможем, разве что полиция их схватит. Но они хорошо подготовили себе путь к отступлению. В этом мы можем не сомневаться. Погодите немного. У меня есть свой план. В первую очередь надо преувеличить мои раны и травмы. У вас будут наводить справки. Не жалейте красок, Ватсон. Вряд ли я протяну больше недели, сотрясение мозга, бред – ну, словом, что хотите! Не бойтесь переборщить.

– Но сэр Лесли Оукшотт?

– Все в порядке. Я позабочусь, чтобы он видел меня с самой худшей моей стороны.

– Что-нибудь еще?

– Скажите Шинуэллу Джонсону, чтобы он хорошенько припрятал девушку. Эти красавчики теперь займутся ею. Они, конечно, знают, что она помогала мне. Раз уж они посмели напасть на меня, то маловероятно, что они позабудут про нее. Медлить нельзя. Займитесь этим сегодня же вечером.

– Отправлюсь сейчас же. Еще что-нибудь?

– Положите мою трубку на тумбочку. И туфлю с табаком. Отлично! Приходите каждое утро, и мы будем планировать нашу кампанию.

В этот вечер я договорился с Джонсоном, что он поселит мисс Уинтер в каком-нибудь тихом предместье и последит, чтобы она никуда не выходила, пока опасность не минует.

На протяжении шести дней публика оставалась под впечатлением, что Холмс пребывает на пороге смерти. Сообщения о его состоянии были крайне мрачными, и газетные заметки выглядели более чем зловещими. Мои постоянные визиты убеждали меня, что все обстоит далеко не так плохо. Его крепкий организм и целеустремленная воля творили чудеса. Он поправлялся стремительно, и порой я подозревал, что на самом деле он чувствует себя гораздо лучше, чем показывает даже мне. В его характере была особая секретность, которая содействовала множеству драматических эффектов, но даже его ближайшего друга заставляла гадать, каковы его планы на самом деле. Он доводил до крайности аксиому, что опасность не угрожает только тому, чьих замыслов не знает никто, кроме него самого. Я был самым близким ему человеком, и все же я всегда сознавал недоговоренность между нами.

На седьмой день швы были сняты, что не помешало вечерним газетам известить о рожистом воспалении. В тот же вечер в газетах появилось сообщение, которое я должен был тут же доставить моему другу, больному или выздоровевшему. Просто упоминание, что среди пассажиров парохода «Руритания» судоходной компании «Кунард», отплывающем из Ливерпуля в пятницу, числится барон Адельберт Грюнер, которому необходимо завершить важную финансовую операцию в Штатах до его приближающейся свадьбы с мисс Вайлет де Мервилль, единственной дочерью и т. д. и т. д. Холмс выслушал эту новость с холодной сосредоточенностью на бледном лице, которая сказала мне, что это для него удар.

– В пятницу! – вскричал он. – Всего три полных дня. Думаю, негодяй хочет обезопаситься. Но это ему не удастся, Ватсон! Нет, черт побери, не удастся! А теперь, Ватсон, я хочу, чтобы вы кое-что для меня сделали.

– Я в вашем распоряжении, Холмс. Для того я и тут.

– В таком случае посвятите ближайшие двадцать четыре часа напряженному изучению китайского фарфора.

Он не предложил никаких объяснений, а я их не попросил. Долгий опыт научил меня мудрости беспрекословного послушания. Но, покинув его комнату и шагая по Бейкер-стрит, я ломал голову, каким образом выполнить столь странное распоряжение. Наконец я отправился в Лондонскую библиотеку на Сент-Джеймс-сквер, обратился за помощью к моему другу Ломаксу, библиотекарю, и вернулся домой с увесистым томом под мышкой.

Говорят, будто адвокат, который готовит дело с таким тщанием, что в понедельник способен успешно допрашивать свидетеля-специалиста, успевает забыть все волей-неволей приобретенные знания к субботе. Бесспорно, мне бы не хотелось сейчас рекомендовать себя как специалиста по фарфору. Однако весь этот вечер, и всю эту ночь с кратким перерывом для отдыха, и все следующее утро я всасывал сведения и запоминал имена и названия. Так я узнал о клеймах великих художников-декораторов, о тайне циклических дат, о клеймах Хун-ву и красавицах Юн-ло, письменах Тан-йин и блеске примитивного периода Сун и Юань. Я был заряжен всей этой информацией, когда пришел к Холмсу на следующий вечер. Он уже встал с постели (хотя вы ни за что не догадались бы об этом, исходя из газетных сообщений) и сидел, подпирая рукой плотно забинтованную голову, в глубине своего любимого кресла.

– Но, Холмс, – сказал я, – если верить газетам, вы при смерти.

– Именно это впечатление, – ответил он, – я и хотел создать. А теперь, Ватсон, вы свои уроки выучили?

– По крайней мере попытался.

– Отлично. Вы способны поддержать умный разговор на эту тему?

– Думаю, что да.

– В таком случае передайте мне вон ту коробочку с каминной полки.

Он открыл крышку и достал маленький предмет, тщательно завернутый в тонкий восточный шелк. Шелк он снял, и я увидел хрупкое блюдечко самого чудесного синего цвета.

– С ним надо обходиться очень бережно, Ватсон. Это подлинный тончайший фарфор эпохи династии Мин. В «Кристи» никогда не выставлялось на аукцион образчика лучше. Полный сервиз стоил бы несметной суммы, хотя сомнительно, что где-либо найдется полный сервиз, если не считать императорского дворца в Пекине. Настоящий знаток сойдет с ума при одном взгляде на него.

– Что я должен с ним сделать?

Холмс вручил мне визитную карточку, на которой было напечатано: «Доктор Хилл Бартон, 369, Хаф-Мун-стрит».

– Это, Ватсон, ваше имя на сегодняшний вечер. Вы нанесете визит барону Грюнеру. Я кое-что знаю о его привычках, и в половине восьмого он, вероятно, ничем занят не будет. Письмо заранее известит его о вашем визите и о том, что с вами будет предмет из абсолютно уникального сервиза эпохи Мин. Вам лучше представиться врачом, поскольку эту роль вы можете играть без притворства. Вы коллекционер, вы узнали про этот сервиз. Вы слышали про интерес барона к китайскому фарфору, и вы не прочь расстаться с ним за подобающую цену.

– Какую именно цену?

– Отличный вопрос, Ватсон. Вы, безусловно, сильно споткнетесь, если не будете знать цены собственного товара. Блюдечко привез мне сэр Джеймс. Оно, насколько я понимаю, из коллекции нашего клиента. Вы не преувеличите, если скажете, что ему едва ли найдется равное в мире.

– Может быть, мне предложить, чтобы его оценил эксперт?

– Превосходно, Ватсон! Вы сегодня просто блистаете. Эксперт «Кристи» или «Сотсби». Ваша деликатность мешает вам назначить цену самому.

– Но что, если он меня не примет?

– Нет-нет, он вас примет. Он страдает манией коллекционирования в самой острой форме – и особенно это касается фарфора, признанным знатоком которого он является. Садитесь, Ватсон, и я продиктую вам ваше письмо. Ответа не потребуется. Вы просто сообщите, что придете и почему.

Это был восхитительный документ – короткий, вежливый и щекочущий любопытство коллекционера. Оно было отправлено с посыльным. В тот же вечер с бесценным блюдечком в руке и визитной карточкой доктора Хилла Бартона в кармане я отправился навстречу моему собственному приключению.

Прекрасный дом и сад указывали, что барон Грюнер, как и сказал сэр Джеймс, человек весьма богатый. Длинная подъездная аллея, обсаженная по обеим сторонам лавровыми кустами, выводила на широкое, усыпанное гравием, квадратное пространство, украшенное статуями. Дом был построен южноафриканским золотопромышленником в дни великого бума, и длинное низкое здание с башенками по углам, хотя и было архитектурным кошмаром, выглядело внушительно благодаря своим размерам и солидности постройки. Дворецкий, который мог бы украсить скамью епископов в Палате лордов, впустил меня и передал заботам облаченного в плюш лакея, который проводил меня к барону.

Он стоял перед большим стеклянным шкафом, помещенным между окнами, содержавшим часть его китайской коллекции. Дверцы шкафа были открыты. Когда я вошел, барон обернулся, держа в руке коричневую вазочку.

– Прошу, садитесь, доктор, – сказал он. – Я оглядывал мои собственные сокровища и прикидывал, в состоянии ли я еще их пополнить. Этот маленький образчик времен Тан, датируемый семнадцатым веком, возможно, вас заинтересует. Уверен, вы никогда не видели более изящной работы или более чудесной глазури. Минское блюдечко, которое вы упомянули, у вас с собой?

Я бережно распаковал блюдечко и вручил ему. Он сел за письменный стол, пододвинул лампу и начал рассматривать блюдечко. Желтый свет озарял и черты его лица, так что я мог не спеша их изучить.

Он, бесспорно, был поразительно красивым мужчиной. Красота его славилась по всей Европе вполне заслуженно. Роста он, правда, был среднего, но прекрасно сложен и грациозен. Лицо смуглое, почти восточное, с большими темными томными глазами, бесспорно способными неотразимо чаровать женщин. Волосы и усы цвета воронова крыла, причем усы короткие, с закрученными кончиками и тщательно нафикстуарены. Черты лица – правильные и приятные, если не считать прямой линии узкогубого рта. Если мне когда-либо доводилось увидеть рот убийцы, то я видел его теперь перед собой: жестокий, неумолимый разрез над подбородком, крепко сжатый, свирепый и ужасный. Ему не следовало отделять губы от усиков, ведь рот этот был сигналом об опасности, которым его снабдила природа в предостережение его жертвам. Его голос ласкал слух, а манеры были безупречными. По его виду я дал бы ему немногим больше тридцати, хотя впоследствии выяснилось, что ему было сорок два года.

– Замечательно, поистине замечательно, – сказал он наконец. – И вы говорите, что у вас их шесть в наборе? Меня, однако, озадачивает, что я ничего не слышал о столь великолепных образчиках. В Англии мне известно только одно такое, а оно никак не может быть выставлено на продажу. Будет ли нетактичным, доктор Хилл Бартон, если я спрошу, откуда оно у вас?

– А это так уж важно? – спросил я с самым беззаботным видом, какой только сумел себе придать. – Вы видите, что оно подлинное, а что до цены, я удовлетворюсь оценкой эксперта.

– Такая таинственность! – сказал он, и на миг в его темных глазах вспыхнуло подозрение. – Имея дело со столь ценными предметами, естественно, хочешь знать о покупке все. Оно, бесспорно, подлинное, в этом у меня никаких сомнений нет. Но предположим… Я обязан принять во внимание любую возможность. Предположим, потом выяснится, что у вас не было права его продавать?

– Я гарантирую вам, что ничего подобного случиться не может.

– В таком случае возникает вопрос: чего стоит ваша гарантия?

– Ее подтвердят мои банкиры.

– Ах, так! И тем не менее вся эта сделка кажется мне крайне необычной.

– Вы можете согласиться или нет, – сказал я равнодушно. – Я сделал предложение вам первому, так как полагал, что вы знаток. Но мне будет нетрудно обратиться к кому-нибудь еще.

– Кто вам сказал, что я знаток?

– Мне известно, что вы написали книгу на эту тему.

– Вы ее читали?

– Нет.

– Бог мой! Мне становится все труднее что-либо понимать! Вы знаток и коллекционер с очень ценным предметом в вашей коллекции, и все же вы не потрудились ознакомиться с единственной книгой, из которой узнали бы истинное значение и ценность того, чем обладаете! Как вы это объясните?

– Я очень занятой человек. Я врач с большой практикой.

– Это не ответ. Если у человека есть увлечение, он ставит его на первое место, какими бы ни были его другие занятия. В своем письме вы указали, что вы знаток.

– Так и есть.

– Можно ли мне задать вам несколько вопросов, чтобы проверить вас? Я обязан сказать вам, доктор – если вы и правда доктор, – что ваш визит выглядит все более и более подозрительным. Я бы спросил вас, что вы знаете об императоре Шому и как вы соотносите его с Шосо-ин вблизи Нары. Бог мой, это ставит вас в тупик? Скажите мне что-нибудь о северной династии Вей и ее месте в истории керамики.

Я вскочил с кресла в притворном гневе.

– Это нестерпимо, сэр, – сказал я. – Я пришел сюда сделать вам одолжение, а не подвергаться экзаменовке, будто школьник. Мои познания в этом предмете, возможно, уступают только вашим, но, разумеется, я не стану отвечать на вопросы, задаваемые в столь оскорбительной форме.

Он вперил в меня взгляд. Томность исчезла из его глаз. Внезапно в них запылала ярость. Между жестокими губами блеснули зубы.

– Что это за игра? Вы тут как шпион. Вы приспешник Холмса. Вы устроили мне какую-то ловушку. Этот проходимец умирает, как я слышал, так он подсылает ко мне свои орудия, чтобы следить за мной! Вы явились сюда незваным, и, черт возьми, возможно, выйти вам будет труднее, чем войти.

Он взвился на ноги, и я попятился, готовясь обороняться, так как он был вне себя от бешенства. Возможно, он заподозрил меня с самого начала, и, уж конечно, этот допрос открыл ему правду. Но было ясно, что мне не следовало надеяться обмануть его. Он сунул руку в боковой ящичек и начал яростно там шарить. Затем его уши что-то уловили, так как он замер, напряженно прислушиваясь.

– А! – вскричал он. – А! – И кинулся в заднюю комнату.

В два шага я оказался перед распахнутой дверью, и в моей памяти навеки запечатлелась сцена внутри. Выходящее в сад окно было полностью открыто. Возле него, точно какой-то жуткий призрак, стоял Шерлок Холмс с головой в окровавленных бинтах, с осунувшимся побелевшим лицом. В следующую секунду он выпрыгнул в окно, и я услышал, как лавровые кусты снаружи затрещали под тяжестью его тела. С бешеным рычанием хозяин дома ринулся следом за ним к окну.

И тут! Произошло это в мгновение ока, но тем не менее я увидел все с полной ясностью. Рука – женская рука – высунулась из листвы. В тот же миг барон испустил ужасный вопль – крик, который всегда будет звучать в моей памяти. Он прижал обе ладони к лицу и начал метаться по комнате, страшным образом тыкаясь головой в стены. Затем упал на ковер, катаясь, извиваясь, и дом оглашали все новые и новые вопли.

– Воды! Бога ради, воды! – кричал он.

Я схватил графин со столика и бросился к нему на помощь. В ту же секунду в комнату из передней вбежали дворецкий и несколько лакеев. Помнится, кто-то из них упал в обморок, когда, опустившись на колени, я повернул это ужасное лицо к свету лампы. Его повсюду разъедала серная кислота, капая с ушей и подбородка. Один глаз уже побелел и остекленел. Другой был багрово-воспаленным. Черты лица, восхитившие меня несколько минут назад, напоминали чудесный портрет, по которому художник провел мокрой и смердящей губкой. Они были смазанными, все в пятнах, нечеловеческими, ужасающими.

В нескольких словах я точно сообщил о том, что произошло, но только про серную кислоту. Одни попрыгали из окна, другие бросились наружу на газон, но было очень темно и начинался дождь. Вопли жертвы перемежались проклятиями и поношениями по адресу мстительницы.

– Это адская кошка, Китти Уинтер! – кричал он. – Дьяволица! Ну, она поплатится! Поплатится! О господи, эта боль непереносима!

Я обмыл его лицо растительным маслом, наложил ватные тампоны на ожоги и сделал укол морфия. Под воздействием шока он забыл свои подозрения и цеплялся за мои руки так, будто у меня была власть исцелить эти уставленные на меня глаза, белесые, как у дохлой рыбы. Я чуть было не заплакал, глядя на его погубленное лицо, если бы не помнил со всей четкостью, какая гнусная жизнь привела к этому безобразному преображению. Было отвратительно ощущать прикосновение его обожженных ладоней, и я испытал облегчение, когда в комнату вошли его домашний врач и специалист по таким ожогам и занялись им. Прибыл и полицейский инспектор. Ему я вручил мою настоящую карточку. Было бы не только глупо, но и бесполезно поступить иначе, ведь в Ярде меня знали в лицо, почти как самого Холмса. Затем я покинул этот дом мрака и ужаса. Менее чем через час я был уже на Бейкер-стрит.

Холмс сидел в своем таком привычном кресле, очень бледный и измученный. Вдобавок к последствиям избиения событий этого вечера не выдержали даже его железные нервы, и он с ужасом выслушал мой рассказ о преображении барона.

– Возмездие за грех, Ватсон, возмездие за грех! – сказал он. – Рано или поздно оно сбывается. А грехов, Бог свидетель, было предостаточно, – добавил он, беря со стола коричневый том. – Вот дневник, о котором она говорила. Если он не положит конец помолвке, значит, она нерасторжима. Но он сработает, Ватсон. Иначе быть не может. Ни одна уважающая себя женщина не стерпит подобного!

– Его любовный дневник?

– Или дневник его похоти. Называйте как хотите. Едва она рассказала нам о нем, я понял, какое грозное оружие мы обретем, если нам удастся его заполучить. Тогда я скрыл свои мысли, так как она могла проболтаться. Но я все время о нем думал. Затем нападение на меня дало шанс внушить барону, будто против меня не нужно принимать никаких предосторожностей. Все сложилось к лучшему. Я выждал бы подольше, но его путешествие в Америку не оставило мне выбора. Он не расстался бы с таким компрометирующим документом. Поэтому действовать надо было безотлагательно. О ночном взломе не могло быть и речи: он принял все предосторожности. Но вечер давал шанс, если бы я мог рассчитывать, что его внимание будет отвлечено. Вот тут-то нашлось дело для вас и вашего синего блюдечка. Но мне требовалось знать точно, где искать дневник, а я знал, что в моем распоряжении будет лишь несколько минут, поскольку время мне гарантировали только ваши познания в китайском фарфоре. Вот почему я в последний момент прихватил с собой эту девушку. Как я мог догадаться, что скрывает пакетик, который она столь бережно несла под накидкой? Я полагал, что везу ее туда для выполнения моих намерений, но оказалось, что у нее имелись собственные.

– Он догадался, что меня подослали вы.

– Этого я и опасался. Но вы сумели занять его достаточно, чтобы я забрал дневник. Хотя и не настолько, чтобы я успел скрыться незамеченным… А! Сэр Джеймс! Очень рад, что вы пришли.

Наш обходительный друг явился в ответ на приглашение, посланное раньше. Он с величайшим вниманием выслушал отчет Холмса о произошедшем.

– Вы сотворили чудеса, чудеса! – вскричал он затем. – Но если эти ожоги так ужасны, как говорит доктор Ватсон, то наша цель воспрепятствовать этому браку достигнута, и нет надобности прибегать к этому омерзительному дневнику.

Холмс покачал головой.

– Женщины склада де Мервилль так не поступают. Она будет любить его даже больше, как изуродованного мученика. Мы должны уничтожить его внутреннее обаяние, а не физическое. Дневник заставит ее спуститься с небес на землю, но ничто другое, насколько я могу судить. Почерк его, и через это ей не переступить.

Сэр Джеймс унес и дневник, и бесценное блюдечко. Поскольку я опаздывал, то спустился на улицу вместе с ним. Его ожидала двухместная карета. Он вскочил в нее, торопливо отдал распоряжение кучеру в ливрее и укатил прочь. Хотя он наполовину спустил за окошко свое пальто, закрывая герб на дверце, но не прежде, чем я увидел этот герб в пятне света, падавшего из фрамуги над дверью. Я охнул от изумления. Затем повернулся и взбежал по лестнице в комнату Холмса.

– Я знаю, кто наш клиент! – вскричал я, врываясь туда с моей великой новостью. – Холмс, да это же…

– …верный друг и рыцарственный джентльмен, – сказал Холмс, подняв протестующую ладонь. – Пусть нам навсегда будет этого достаточно.

Не знаю, как был использован разоблачительный дневник. Возможно, этим занялся сэр Джеймс. Но куда более вероятно, что столь деликатную миссию взял на себя отец барышни. В любом случае результат оказался таким, какого только можно было пожелать. Три дня спустя в «Морнинг пост» появилась заметка, сообщавшая, что брак между бароном Адельбертом Грюнером и мисс Вайолет де Мервилль не состоится. В той же газете был отчет о разбирательстве в полицейском суде дела мисс Китти Уинтер, обвиняемой в серьезном преступлении – обливании серной кислотой. Разбирательство выявило такие смягчающие обстоятельства, что приговор, как, вероятно, еще не забыто, был самым мягким, допускаемым такой статьей. Шерлоку Холмсу угрожали привлечением к суду за грабеж со взломом, но, когда цель благородна, а клиент достаточно высокороден, даже несгибаемые английские законы становятся эластичными. Мой друг пока еще никогда не сидел на скамье подсудимых.


Сноски


1

Зд.: доступ (фр.).

(обратно)

Оглавление

X