Артур Конан Дойль - Побелевший кавалерист [The Adventure of the Blanched Soldier]

Побелевший кавалерист [The Adventure of the Blanched Soldier] 214K, 18 с. (пер. Гурова) (Рассказы о Шерлоке Холмсе: Архив Шерлока Холмса-2)   (скачать) - Артур Конан Дойль

Артур Конан Дойл
Побелевший кавалерист

Идеи моего друга Ватсона хотя и ограниченны, но необыкновенно прилипчивы. Долгое время он докучал мне требованием самому написать о каком-нибудь моем случае. Быть может, я сам навлек на себя это бедствие, поскольку часто имел основания указывать ему на то, как поверхностны его собственные изложения, и обвинять его в потакании вкусам публики, вместо того чтобы ограничиваться фактами и цифрами. «Сами попробуйте, Холмс!» – парировал он, и вот, взявши в руку перо, я вынужден признать, что материал необходимо подать таким образом, чтобы заинтересовать читателей. Предлагаемый случай отвечает этому требованию, так как принадлежит к наиболее странным в моих запасах, хотя так уж вышло, что в коллекции Ватсона он отсутствует. Кстати, о моем старом друге и биографе: хочу воспользоваться этой возможностью и заметить, что если в моих разнообразных пустячных расследованиях я обременял себя товарищем, то не по дружбе или прихоти, но потому, что у Ватсона самого есть некоторые примечательные дарования, которым по благородству он не уделял никакого внимания, преувеличенно оценивая мою деятельность. Наперсник, предугадывающий твои выводы и намерения, опасен. Но тот, для кого каждый новый поворот событий неизменно оказывается сюрпризом, а будущее всегда остается закрытой книгой, поистине идеальный помощник.

Моя записная книжка напоминает, что в январе 1903 года сразу после хаоса бурской войны я познакомился с мистером Джеймсом М. Доддом, широкоплечим, бодрым, загорелым честным британцем. В то время мой добрый Ватсон покинул меня ради жены – единственный его эгоистичный поступок на протяжении наших отношений, какой я помню, и я пребывал в одиночестве.

У меня есть привычка сидеть спиной к окну, а моих посетителей сажать в кресло напротив, так, чтобы свет падал на них полностью. Мистер Джеймс М. Додд, казалось, не знал толком, как начать разговор. Я не пробовал помочь ему, так как его молчание давало мне больше времени понаблюдать за ним. Я давно убедился, насколько разумно внушать клиентам веру в твою проницательность, а потому сообщил ему кое-какие свои выводы.

– Полагаю, вы прибыли из Южной Африки, сэр?

– Да, сэр, – с некоторым удивлением ответил он.

– Думаю, имперские конные волонтеры?

– Совершенно верно.

– Миддлсекский полк, без сомнения?

– Именно так. Мистер Холмс, вы колдун!

Я улыбнулся его растерянности.

– Когда джентльмен мужественного облика входит в мою комнату с таким загаром на лице, каким английское солнце одарить не может, и с носовым платком в рукаве вместо кармана, не так уж трудно определить, кто он. Ваша короткая бородка показывает, что вы служили не в регулярных частях. Вы выглядите кавалеристом. А что до Миддлсекса, ваша визитная карточка уже сообщила мне, что вы биржевой маклер с Фрогмортон-стрит. В какой другой полк могли вы поступить?

– Вы видите все.

– Вижу я не больше, чем вы, но я натренировал себя замечать то, что я вижу. Однако, мистер Додд, вы пришли ко мне сегодня утром не обсуждать науку наблюдательности. Что произошло в Таксбери-Олд-Парке?

– Мистер Холмс!..

– Дорогой сэр, тут нет никакой тайны. Так было помечено ваше письмо, а настойчивость, с которой вы подчеркивали неотложность вашего дела, ясно показывала, что случилось нечто внезапное и важное.

– О да! Письмо было отправлено днем, а затем произошло еще многое… Если бы полковник Эмсуорт не вышвырнул меня вон…

– Вышвырнул!

– Ну, несколько в переносном смысле. Железный человек, полковник Эмсуорт. В свое время самый крутой солдафон в армии. И это было время не слишком мягких выражений. Я бы не сунулся к полковнику, если бы не Годфри.

Я закурил трубку и откинулся в кресле.

– Не объясните ли, о чем, собственно, вы говорите?

Мой клиент лукаво усмехнулся.

– Я поверил, что вы все знаете без всяких объяснений, – сказал он. – Но я изложу вам все факты и горячо надеюсь услышать от вас, что они означают. Я ночь не спал, прикидывая так и эдак, и чем больше я думаю, тем невероятнее все это кажется.

Когда я записался волонтером в январе тысяча девятьсот первого года, ровно два года назад, Годфри Эмсуорт поступил в тот же эскадрон. Он единственный сын полковника Эмсуорта, – Эмсуорта, удостоенного Креста Виктории за Крымскую кампанию, так что он унаследовал кровь воина, а потому неудивительно, что он стал добровольцем. В полку ему не было равных. Между нами завязалась дружба – такая дружба, которая возникает, когда вы живете одной жизнью и делите одни печали и радости. Он был моим товарищем, а в армии это много значит. Целый год постоянных боев, все плохое и хорошее было у нас общим. Затем в сражении при Даймонд-Хилле под Преторией он был ранен пулей из ружья для слоновьей охоты. Я получил одно письмо из госпиталя в Кейптауне и еще одно из Саутгемптона. С тех пор, мистер Холмс, ни слова, ни единого словечка вот уже шесть месяцев с лишним, а он был самым близким моим другом.

Ну, затем война кончилась, и мы все вернулись домой. Я написал его отцу, справляясь, где Годфри. Никакого ответа. Я немножко подождал и написал снова. На этот раз ответ я получил – короткий и сухой. Годфри отправился в кругосветное плавание и вернется не раньше, чем через год. Вот и все.

Меня это не успокоило, мистер Холмс. Показалось неестественным. Он был отличным парнем и не порвал бы с другом ни с того ни с сего. Совсем на него не похоже. И опять-таки я знал, что он должен унаследовать большие деньги и что с отцом он не очень ладил. Старик порядочный тиран, а Годфри слишком независим, чтобы терпеть такое. Нет, я не успокоился и решил раскопать, в чем тут дело. Однако после двухлетнего отсутствия мне надо было привести в порядок собственные дела, а потому только на этой неделе я смог снова заняться Годфри. Но раз взявшись, я махнул рукой на все остальное, лишь бы распутать дело до конца.

Мистер Джеймс М. Додд выглядел человеком, которого лучше иметь другом, чем врагом. Его голубые глаза смотрели сурово, а пока он говорил, квадратный подбородок был воинственно выставлен.

– Ну, и как же вы поступили? – спросил я.

– Для начала решил поехать к нему в Таксбери-Олд-Парк под Бедфордом и посмотреть, что к чему. Написал его матери – грубостей его отца было с меня достаточно – и ринулся в атаку: Годфри был моим товарищем, я могу рассказать ей много интересного о том, что мы пережили вместе, я как раз буду поблизости, так нельзя ли мне… et cetera?[1] Я получил от нее очень любезный ответ и приглашение переночевать у них. Я отправился в понедельник.

Таксбери-Олд-Холл труднодоступен – пять миль от чего бы то ни было. На станции меня не ждал экипаж, так что мне пришлось идти пешком, таща саквояж, и уже почти стемнело, когда я добрался туда. Это огромный длинный дом, окруженный довольно большим парком. Я бы сказал, что он представляет собой смесь разных эпох и стилей, начиная с полубревенчатого елизаветинского ядра и кончая викторианским портиком. Внутри – панели, и гобелены, и полустертые старинные портреты – дом теней и тайн. Там имеется дворецкий, старый Ральф, который выглядит почти ровесником дома, а еще его жена, которая, пожалуй что, и постарше. Она была няней Годфри и, судя по его словам, занимала в его сердце второе место после его матери, а потому я проникся к ней симпатией, вопреки ее странной внешности. Мать мне тоже понравилась – такая тихая белая мышка. Не понравился мне только полковник.

Мы сцепились почти сразу, и я зашагал бы назад на станцию, если бы не чувствовал, что, поступив так, подыграю ему. Меня проводили прямо к нему в кабинет, и я увидел его – дюжего, сгорбленного, со словно закопченной кожей и жидкой седой бородой. Он сидел за письменным захламленным столом. Крючковатый в красных прожилках нос торчал, словно клюв коршуна, а из-под кустистых бровей на меня яростно уставились два свирепых серых глаза. Мне стало ясно, почему Годфри редко говорил о своем отце.

«Ну-с, сэр, – сказал он скрипучим голосом, – мне было бы интересно узнать истинные причины этого визита».

Я ответил, что объяснил их в моем письме его жене.

«Да-да, вы сказали, что знали Годфри в Африке. Разумеется, мы знаем это только из ваших слов».

«У меня с собой его письма».

«Будьте любезны показать их мне».

Он взглянул на два письма, которые я вручил ему, и швырнул их мне назад.

«Ну, так что?» – спросил он.

«Я дружил с вашим сыном Годфри, сэр. Нас связывает многое пережитое, как и общие воспоминания. Разве не естественно, что меня озадачивает его внезапное молчание, и я хотел бы узнать, что с ним произошло».

«Насколько помнится, сэр, я уже написал вам о том, что с ним произошло. Он отправился в кругосветное путешествие. После пережитого в Африке он стал слаб здоровьем, и мы с его матерью пришли к выводу, что ему необходимы полный отдых и перемена обстановки. Будьте любезны сообщить это другим его друзьям, которые им интересуются».

«Разумеется, – ответил я. – Но может быть, вы не откажете сообщить мне название парохода, на котором он отплыл, а также название пароходной линии и дату отплытия. Не сомневаюсь, что сумею отправить ему письмо».

Моя просьба словно бы привела полковника в недоумение и рассердила его. Мохнатые брови насупились над глазами, пальцы нетерпеливо забарабанили по столу. Наконец, он посмотрел на меня с выражением шахматиста, который обдумывал опасный ход противника, и принял решение, как на него ответить.

«Очень многие, мистер Додд, – сказал он, – были бы оскорблены вашей чертовой навязчивостью и подумали бы, что эта навязчивость уже перешла в проклятущую наглость».

«Вы должны отнести ее, сэр, на счет моей искренней любви к вашему сыну».

«Вот-вот. Я уже сделал все возможные скидки на это. Однако должен просить вас прекратить эти розыски. У каждой семьи есть собственные секреты и собственные побуждения, которые не всегда следует объяснять посторонним, даже преисполненным наилучших намерений. Моя жена очень хочет узнать что-нибудь о прошлом Годфри, и это в ваших силах, но прошу вас не касаться настоящего и будущего. Такие розыски, сэр, не служат никакой полезной цели и ставят нас в щекотливое и трудное положение».


– Так я оказался в тупике, мистер Холмс. Ничего сделать было нельзя. Мне оставалось только притвориться, будто я смирился, а про себя поклясться не успокаиваться, пока не выяснится, что же произошло с моим другом. Вечер тянулся скучно. Мы втроем тихо пообедали в мрачной старой комнате, где все выцвело. Хозяйка дома жадно расспрашивала меня о своем сыне, но старик выглядел угрюмым и подавленным. Я так изнывал, что, едва позволили приличия, извинился и ушел в отведенную мне спальню – большую, почти не обставленную комнату на первом этаже, – такую же мрачную, как остальной дом, но после ночевок посреди вельда на протяжении года, мистер Холмс, перестаешь обращать внимание на такие пустяки. Я раздернул занавески и, выглянув в сад, заметил, что ночь выдалась ясная и месяц в небе светил ярко. Затем я сел у пылающего огня с лампой на столике возле меня и попытался отвлечься, открыв роман. Однако мне помешал Ральф, старый дворецкий, вошедший с ведерком угля.

«Подумал, ночью вам может не хватить, сэр. Погода морозная, а эти комнаты давно не топлены».

Он замялся возле двери, а когда я оглянулся, то увидел, что он стоит передо мной с грустным выражением на морщинистом лице.

«Прошу прощения, сэр, да только я же не мог не слышать, как вы за обедом говорили про молодого хозяина, про мастера Годфри. Знаете, сэр, моя жена его вынянчила, так что я ему вроде как приемным отцом прихожусь. Ну, и понятно, что мы интересуемся. Значит, сэр, он хорошо себя показал?»

«В полку храбрее никого не было. Один раз он вытащил меня из-под бурских пуль, не то, наверное, меня бы сейчас тут не было».

Старый дворецкий потер сморщенные ладони.

«Да, сэр, да, уж он такой был, мастер Годфри. Отважней некуда. В парке, сэр, не найти дерева, на которое он бы не залезал. Никак его не остановишь. Был он редким пареньком… и, ах, сэр, редким мужчиной».

Я вскочил на ноги.

«Послушайте! – крикнул я. – Вы говорите, что он БЫЛ! Говорите так, будто он умер. Что за тайны? Что сталось с Годфри Эмсуортом?»

Я ухватил старика за плечо, но он отпрянул.

«Не понимаю, об чем вы, сэр. А про мастера Годфри хозяина спросите. Он знает. И не мне вмешиваться».

Он шагнул к двери, но я удержал его за локоть.

«Слушай, – сказал я, – ты ответишь на один вопрос до того, как выйдешь отсюда. Даже если я тебя всю ночь продержу. Годфри умер?»

Он не мог смотреть мне в глаза. Был как загипнотизированный. Ответ был вырван из его уст. Ответ ужасный и неожиданный.

«Господи, да лучше бы он умер!» – вскричал он, вырвался и выскочил из комнаты.

Вы понимаете, мистер Холмс, что я вернулся в кресло не в самом радужном настроении. Слова старика, казалось мне, могли иметь только одно истолкование. Очевидно, мой бедный друг оказался замешанным в чем-то преступном или по меньшей мере бесчестном, позорящем семейное имя. Суровый старый полковник отослал сына, спрятал его, чтобы избежать скандала. Годфри был бесшабашный малый. Он легко подпадал под влияние окружающих. Без сомнения, он попал в скверную компанию, и это его погубило. Если так, положение было прискорбным, тем не менее долг требовал разыскать его и выяснить, не могу ли я чем-нибудь ему помочь. Я прикидывал, с чего начать, как вдруг, подняв голову, увидел перед собой Годфри Эмсуорта!


Мой клиент смолк, как человек во власти сильного чувства.

– Прошу вас, продолжайте, – сказал я. – В вашей проблеме есть некоторые необычные моменты.

– Он был за окном, мистер Холмс, и прижимал лицо к стеклу. Я сказал вам, что выглядывал в сад и не задернул занавески. Его фигура вырисовывалась в просвете между ними. Окно почти достигает земли, и он был виден мне во весь рост, однако мой взгляд приковало его лицо. Оно было смертельно бледным – никогда еще я не видел человека столь белого. Пожалуй, так выглядят привидения, но его глаза смотрели в мои, и это были глаза живого человека. Заметив, что я смотрю на него, он отпрыгнул и исчез во мраке.

В нем было что-то пугающее, мистер Холмс. И не только это призрачное лицо, маячащее в темноте, будто половина сыра. Нет, это было нечто более глубокое, нечто ускользающее, нечто нечистое, нечто виноватое – некто, совсем не похожий на открытого мужественного юношу, которого я знал. Меня сковал ужас.

Но ведь когда человек повоевал годик-другой с братцем буром, как с товарищем для игр, он умеет справляться со своими нервами и действовать быстро. Годфри еще не успел исчезнуть, как я был уже у окна. Защелку заело, и я потратил какое-то время, чтобы ее открыть. Затем я выпрыгнул наружу и кинулся по садовой дорожке в том направлении, которое, казалось мне, он мог избрать.

Дорожка оказалась длинной, а свет был смутным, но мне чудилось какое-то движение впереди меня. Я бежал и окликал его по имени, но все было бесполезно. Затем дорожка разветвилась в направлениях нескольких служб. Я остановился в растерянности и тут ясно расслышал скрип закрывающейся двери. Он донесся не сзади от дома, но спереди из темноты. Этого, мистер Холмс, было достаточно, чтобы убедить меня, что видел я не призрак. Годфри убежал от меня и закрыл за собою дверь. В этом я не сомневался.

Больше я сделать ничего не мог и провел беспокойную ночь, обдумывая так и эдак случившееся и пытаясь придумать теорию, которая охватила бы все факты. На следующий день полковник несколько смягчился, и, когда его супруга упомянула про некоторые интересные места в окрестностях, это позволило мне спросить, не слишком ли их обременит, если я останусь еще на одну ночь. Старик с некоторой неохотой дал согласие, и в моем распоряжении оказался целый день для наблюдений. Я был твердо убежден, что Годфри прячется где-то поблизости, но оставалось выяснить, где и почему.

Дом был настолько большим и представлял собой такой лабиринт, что в нем мог бы с успехом спрятаться целый полк, и никто ничего не заподозрил бы. Если тайна была скрыта в нем, мне вряд ли удалось бы ее раскрыть. Но дверь, стук которой я услышал, находилась не в доме. Мне предстояло исследовать сад и посмотреть, что мне удастся найти. Никаких помех этому не было, так как у стариков были свои занятия, и они предоставили мне развлекаться на мой манер.

Я увидел несколько небольших сараев и других служб, однако в конце сада оказалась сторожка, достаточно большая, чтобы служить жильем садовнику или лесничему. Так не стук ли ее двери донесся до меня? Я подошел к сторожке беззаботной походкой, будто бесцельно прогуливался по саду. И тут из двери вышел невысокий бородатый энергичного вида мужчина в черном пальто и котелке, никак не похожий на садовника. К моему удивлению, он запер ее за собой и сунул ключ в карман. Затем поглядел на меня с некоторым изумлением на лице.

«Вы гостите тут?» – спросил он.

Я ответил утвердительно и объяснил, что я друг Годфри.

«Как жаль, что он путешествует, ведь он был бы так рад повидаться со мной», – продолжал я.

«Да-да. Абсолютно, – сказал он с довольно виноватым видом. – Несомненно, вы приедете снова в более подходящее время».

Он пошел дальше, но когда я повернулся, то обнаружил, что он стоит, полускрытый лавровым кустом в конце сада, и следит за мной.

Я хорошо рассмотрел сторожку, проходя мимо, но окна были плотно зашторены, и, насколько можно было судить, она была пуста. Я мог бы испортить собственную игру и даже быть выгнанным, если бы позволил себе лишнее, ведь я понимал, что нахожусь под наблюдением, а потому дождался ночи, чтобы продолжить мои розыски. Когда тишина и темнота сомкнулись над домом, я выскользнул из моего окна и насколько возможно бесшумнее пробрался к таинственной сторожке.

Я сказал, что окна были плотно зашторены, но теперь я обнаружил, что их закрывают ставни. Однако из одного просачивался свет, и потому я сосредоточил все свое внимание на нем. Мне повезло, так как занавеску задернули неплотно, а в ставне была щель, и я увидел внутренность комнаты. Она выглядела достаточно уютной благодаря яркой лампе и весело пылающему огню. Напротив меня сидел маленький бородач, которого я видел утром. Он курил трубку и читал газету.

– Какую газету? – спросил я.

Моему клиенту как будто не понравилось, что его рассказ перебили.

– Какое это может иметь значение? – спросил он.

– Самое существенное.

– Я, право, не обратил внимания.

– Может быть, вы заметили, были ли ее листы широкими или же поменьше, обычными для еженедельников.

– Теперь, когда вы спросили, я вспоминаю, что они не были широкими. Это вполне мог быть «Спектейтор». Однако мне некогда было думать о таких деталях, так как спиной к окну сидел еще один человек, и я мог поклясться, что этим вторым человеком был Годфри. Его лица я не видел, но я так хорошо знаю очертание его плеч. Он опирался на локоть в позе глубочайшей меланхолии, повернувшись вполоборота к огню. Я прикидывал, как поступить, но тут меня хлопнули по плечу, и я увидел перед собой полковника Эмсуорта.

«Сюда, сэр! – сказал он негромко и молча направился к дому, а я последовал за ним в отведенную мне спальню. В прихожей он захватил расписание поездов. – В восемь тридцать отходит поезд на Лондон. Двуколку подадут в восемь».

Он весь побелел от гнева, и, правду сказать, я чувствовал себя так неловко, что сумел только пробормотать несколько бессвязных слов извинения, ссылаясь на тревогу за моего друга.

«Это не подлежит обсуждению, – сказал он резко. – Вы с чертовской наглостью вторглись в наши семейные дела. Вы были приняты здесь как гость, а оказались соглядатаем. Мне больше нечего сказать, сэр, кроме того, что я отныне не желаю вас видеть. Никогда».

Тут я вспылил, мистер Холмс, и заговорил с некоторой горячностью:

«Я видел вашего сына, сэр, и убежден, что по какой-то своей причине вы прячете его от людей. Я не знаю, чем вы руководствуетесь, изолируя его таким образом, но я убежден, что он больше не свободен в своих поступках. Предупреждаю вас, полковник Эмсуорт, что, пока я не удостоверюсь в безопасности и благополучии моего друга, я не прекращу усилий разобраться в этой тайне и, во всяком случае, не позволю запугать себя, что бы вы ни говорили и ни делали».

Вид у старика был прямо-таки дьявольский, и я даже подумал, что он вот-вот набросится на меня. Я упоминал, что он худой, свирепый старый великан, и, хотя слабым я себя не считаю, мне было бы нелегко устоять против него. Однако, посмотрев на меня еще яростней, он повернулся на каблуках и вышел из комнаты. Ну, а я уехал утром на указанном поезде с твердым намерением сразу же отправиться к вам, чтобы попросить вашего совета и помощи, поскольку уже написал вам с просьбой принять меня.


Вот какую задачу поставил передо мной мой посетитель. Никакой трудности ее решение, как, возможно, уже установили проницательные читатели, не представляло, так как альтернатив ему практически не было. Однако, вопреки ее элементарности, она содержала кое-какие интересные и оригинальные моменты, оправдывающие то, что я теперь представляю ее вниманию публики.

– Слуги? – осведомился я. – Сколько их в доме?

– Насколько я понял, только старый дворецкий и его жена. Они, видимо, ведут очень простой образ жизни.

– Значит, в садовой сторожке прислуги нет?

– Никакой. Разве что маленький бородач – лакей. Однако, судя по всему, он занимает гораздо более высокое положение.

– Все это наводит на определенные мысли. Вы не заметили никаких признаков, что еду приносят туда из большого дома?

– Ваш вопрос напомнил мне, что я действительно видел, как старик Ральф шел с корзиной по садовой дорожке в направлении сторожки. В ту минуту мысль о еде как-то не пришла мне в голову.

– Вы наводили какие-нибудь справки в окрестностях?

– Да. Я поговорил с начальником станции и еще с хозяином гостиницы в деревне. Я просто спрашивал, не знают ли они чего-нибудь о моем старом друге Годфри Эмсуорте. Оба они заверили меня, что он отправился в кругосветное путешествие. Вернулся домой с войны и почти сразу же снова уехал. Этой истории, видимо, там все поверили.

– О своих подозрениях вы ничего не говорили?

– Ничего.

– Очень разумно. Вопросом этим действительно следует заняться. Я поеду с вами в Таксбери-Олд-Парк.

– Сегодня?

Я как раз закруглял дело, которое мой друг Ватсон описал под названием «Дело школы Аббатства» и в котором был так глубоко замешан герцог Грейминстерский. Кроме того, я занимался поручением турецкого султана, и оно требовало безотлагательных мер, поскольку проволочки могли привести к серьезнейшим политическим последствиям. Поэтому, как следует из моего дневника, отправиться в Бедфордшир в обществе мистера Джеймса М. Додда я сумел только в начале следующей недели. По дороге на Юстонский вокзал мы заехали за очень серьезным и молчаливым седеющим джентльменом, с которым я договорился предварительно.

– Мой старый друг, – сказал я Додду. – Его присутствие может оказаться совершенно излишним, или же оно может сыграть решающую роль. Пока нет нужды касаться этого подробнее.

Рассказы Ватсона, без сомнения, приучили читателей к тому, что я не трачу лишних слов и не открываю своих мыслей, пока дело расследуется. Додд, видимо, удивился, но больше ничего об этом сказано не было, и дальше наш путь мы продолжали втроем. В поезде я задал Додду еще один вопрос, желая, чтобы наш спутник услышал его ответ:

– Вы говорите, что увидели лицо своего друга за окном вашей спальни совершенно ясно – настолько, что не могли ошибиться?

– Вне всяких сомнений. Он прижимал нос к стеклу, и свет лампы падал прямо на его лицо.

– А не мог это быть кто-то на него похожий?

– Нет-нет, это был он.

– Но вы же сказали, что он изменился?

– Только в смысле цвета лица. Оно стало – как бы это выразить? – белесым, как рыбье брюхо. Будто его побелили.

– Бледность была ровной?

– По-моему, нет. Особенно ясно я видел его лоб, прижатый к окну.

– Вы его окликнули?

– В ту минуту я был слишком ошеломлен, сражен ужасом. Затем я погнался за ним, как рассказывал вам, но безрезультатно.

Дело было практически раскрыто, и требовалась только одна небольшая деталь, чтобы закруглить его. Когда после длительной поездки мы наконец добрались до своеобразного старинного длинного дома, который мой клиент описал, дверь открыл старый дворецкий. Я уплатил кучеру за весь день и попросил моего пожилого друга остаться в экипаже, пока и если мы за ним не пришлем. Ральф, морщинистый старикашка, был одет в традиционный костюм – черный сюртук и брюки цвета перца с солью, но с одним любопытным отличием. На нем были коричневые кожаные перчатки, которые при виде нас он незамедлительно снял и положил на столик в передней, пока мы входили. У меня, как мог упомянуть мой друг Ватсон, все чувства очень обострены, и я уловил легкий, но четкий запах. Исходил он как будто от столика. Я повернулся, положил на столик шляпу, опрокинул его и нагнулся, чтобы его поднять, причем так, что мой нос оказался в футе от перчаток. Да, несомненно, от них исходил странный смоляной запах. Я направился в кабинет – мое расследование было окончательно завершено. Увы, когда я сам рассказываю свои истории, приходится забегать вперед. А ведь именно сокрытие таких звеньев в цепи событий обеспечивало Ватсону его дешевые, но эффектные концовки.

Полковника Эмсуорта в кабинете не оказалось, но он появился достаточно быстро, предупрежденный Ральфом. Мы услышали его тяжелые, но быстрые шаги в коридоре. Дверь распахнулась, и он вбежал, выставив вперед бороду, с искаженным яростью лицом – таких устрашающих стариков мне еще не доводилось видеть. В кулаке он зажимал наши визитные карточки, но тут же разорвал их и затоптал клочки.

– Разве я не предупредил вас, проклятущий наглец, чтобы вы сюда носа не показывали? Чтоб я больше не видел вашей чертовой физиономии? Если вы снова явитесь без моего разрешения, я буду в полном праве пустить в ход силу. Я пристрелю вас, сэр. Богом клянусь! Это, сэр, – он повернулся ко мне, – относится и к вам. Я знаком с вашей подлой профессией, но применяйте ваши хваленые таланты где-нибудь еще. Тут они ни к чему.

– Я не уйду отсюда, – твердо заявил мой клиент, – пока не услышу от самого Годфри, что его свобода не стеснена.

Наш негостеприимный хозяин позвонил.

– Ральф, – распорядился он, – протелефонируй в полицию и попроси инспектора прислать двух констеблей. Скажи ему, что в дом вломились грабители.

– Одну секунду, – сказал я. – Вам, конечно, известно, мистер Додд, что полковник Эмсуорт абсолютно прав и у нас нет ни малейших законных оснований находиться в его доме. С другой стороны, он должен признать, что ваши действия диктуются исключительно озабоченностью судьбой его сына. Осмелюсь предположить, что, будь мне дозволено поговорить пять минут с полковником Эмсуортом, я сумею категорически изменить его позицию в данном вопросе.

– Переубедить меня не так-то просто, – сказал старый вояка. – Ральф, выполняй мое распоряжение. Какого черта ты ждешь? Звони в полицию.

– Ни в коем случае, – сказал я, прислоняясь к двери. – Любое вмешательство полиции приведет к катастрофе, которой вы так боитесь. – Я вынул записную книжку и нацарапал одно слово на вырванном листке. – Это, – добавил я, протягивая листок полковнику Эмсуорту, – и привело нас сюда.

Он уставился на листок, и его лицо перестало выражать что-либо, кроме изумления.

– Как вы узнали? – ахнул он и тяжело опустился в кресло.

– Узнавать – мое занятие. Мое ремесло.

Он глубоко задумался, пощипывая узловатыми пальцами растрепанную бороду. Потом уныло пожал плечами.

– Ну, раз вы хотите увидеть Годфри, то увидите его. Я по-прежнему против, но вы меня вынуждаете. Ральф, предупреди мистера Годфри и мистера Кента, что через пять минут мы будем у них.


Пять минут спустя мы прошли через сад и оказались перед таинственной сторожкой в его глубине. У двери стоял бородатый коротышка с выражением крайнего изумления на лице.

– Такая неожиданность, полковник Эмсуорт, – сказал он. – Это смешает все наши планы.

– Я ничего не мог поделать, мистер Кент. Нас вынуждают. Мистер Годфри может нас принять?

– Да, он ждет внутри.

Он повернулся, и следом за ним мы вошли в большую, скудно меблированную переднюю комнату. Перед камином спиной к огню стоял человек, и мой клиент, едва увидев его, кинулся к нему с протянутой рукой.

– Годфри, старина! Я так рад!

Но тот взмахом руки остановил его.

– Не прикасайся ко мне, Джимми. Стой подальше. Да, понятно, почему у тебя глаза на лоб полезли. Я не слишком похож на вылощенного младшего капрала Эмсуорта эскадрона Б, э?

Действительно, вид у него был более чем странный. Выглядел он и правда красивым молодым человеком с правильными чертами лица, загоревшего под африканским солнцем, но более темную поверхность кожи усеивали непонятные беловатые пятна, будто его побелили.

– Вот почему я не приветствую посетителей, – сказал он. – Тебя я не стесняюсь, Джимми, но обошелся бы без общества твоего друга. Полагаю, есть веская причина для этого, но мы не на равных, Джимми.

– Я хотел удостовериться, Годфри, что с тобой все в порядке. Я увидел тебя в ту ночь, когда ты заглянул в окно спальни, и не мог успокоиться, пока не разобрался бы.

– Старик Ральф сказал мне, что ты тут, и я не удержался, чтобы не взглянуть на тебя. Я надеялся, что ты меня не заметил, и должен был припустить во весь дух, когда услышал, как окно открылось.

– Но, ради всего святого, в чем дело?

– Ну, история не длинная, – сказал Годфри, закуривая сигарету. – Ты помнишь ту утреннюю схватку в Буффелсспруите под Преторией на линии Восточной железной дороги? Ты слышал, что я был ранен?

– Да, слышал, но без подробностей.

– Мы, трое, оказались отрезанными от остальных. Ты ведь помнишь, какая там пересеченная местность. Симпсон – Лысый Симпсон по прозвищу, Андерсон и я. Мы преследовали братца бура, но он залег и перестрелял нас всех троих. Симпсон и Андерсон были убиты, а я получил слоновью пулю в плечо. Однако в седле я усидел, и мой конь успел галопом промчаться несколько миль, прежде чем я потерял сознание и свалился на землю.

Когда я очнулся, была уже ночь. Я кое-как приподнялся, чувствуя себя совсем обессилевшим. К моему удивлению, совсем рядом я увидел довольно большой дом, опоясанный верандой и с рядами окон. Было жутко холодно. Ты помнишь этот парализующий холод, наступавший с темнотой, смертоносный лютый холод, совсем не похожий на бодрящий морозец. Ну, я промерз до костей, и единственной остававшейся мне надеждой было добраться до этого дома. Шатаясь, я поднялся на ноги и побрел к нему, толком не сознавая, что делаю. Смутно помню, как я медленно взобрался по ступенькам, вошел в широко открытую дверь, оказался в большой комнате, где стояло несколько кроватей, и со вздохом удовлетворения рухнул на одну из них. Она была не застелена, но это меня ничуть не тревожило, и секунду спустя я погрузился в беспробудный сон.

Когда я проснулся, уже наступило утро, и мне почудилось, что я оказался не в нормальном мире, но во власти страшного кошмара. Африканское солнце било в большие незанавешенные окна, и каждая мелочь в обширной неуютной, беленой спальне смотрелась жестко и четко. Передо мной стоял низенький мужчина, почти карлик, с огромной шишковатой головой и что-то возбужденно бормотал по-голландски, размахивая двумя жуткими кистями рук, показавшимися мне двумя бурыми губками. Позади него толпилась кучка людей, которых происходящее словно бы очень забавляло, но меня пробрал озноб, едва я взглянул на них. Ни единый не выглядел нормально. Каждый был или скособоченным, или распухшим, или еще как-то необычно изуродованным. Смех этих чудовищных созданий наводил ужас.

По-видимому, никто из них не говорил по-английски, но ситуация требовала разъяснения, так как большеголовый карлик все больше впадал в бешеную ярость, и, испуская звериные вопли, он ухватил меня своими изуродованными лапами и стащил с кровати, не обращая внимания на кровь, вновь брызнувшую из моей раны. Маленький монстр был силен как бык, и не знаю, что он сделал бы со мной, если бы в комнату не вошел привлеченный шумом пожилой мужчина, явно облеченный какой-то властью. Он сказал несколько слов по-голландски, и мой мучитель, съежившись, отпрянул. Затем вошедший обернулся ко мне с крайне удивленным видом.

«Как, во имя всего святого, вы оказались здесь? – спросил он с изумлением. – Погодите, я вижу, вы измучены, а ваше раненое плечо требует неотложного внимания. Я врач и скоро наложу повязку. Но, боже мой, здесь вам угрожает куда большая опасность, чем на поле боя. Вы – в приюте прокаженных и спали в постели прокаженного».

Нужно ли мне что-нибудь добавлять к этому, Джимми? Оказалось, что при приближении боев всех этих бедняг накануне эвакуировали. Затем, когда британские части продвинулись вперед, этот врач, начальник приюта, вернулся с ними назад. Он объяснил мне, что он, хотя и верит, что у него иммунитет к этому заболеванию, никогда бы не рискнул сделать то, что сделал я. Он поместил меня в отдельную палату, заботливо подлечил, так что еще до конца недели я был отправлен в госпиталь в Претории.

Теперь тебе ясна моя трагедия. Я надеялся надежде вопреки, и лишь когда я вернулся домой, эти жуткие симптомы, которые ты видишь на моем лице, сказали мне, что я не избежал заразы. Что мне оставалось? Я был в нашем уединенном доме. У нас было двое слуг, которым мы безусловно доверяли. И эта сторожка, где я мог поселиться. Мистер Кент, хирург по специальности, обязавшись хранить тайну, готов был жить тут со мной. Все это казалось достаточно простым. Альтернатива же была ужасной – заточение на всю жизнь среди чужих людей без всякой надежды когда-либо обрести свободу. Однако требовалась абсолютная секретность, не то даже в этом тихом сельском уголке вспыхнул бы скандал и меня насильственно увезли бы и обрекли роковой участи. Даже тебя, Джимми, даже тебя необходимо было держать в неведении. И я не понимаю, почему мой отец передумал.

Полковник Эмсуорт указал на меня.

– Этот джентльмен не оставил мне другого выбора. – Он развернул листок, на котором я написал слово «проказа». – И я решил, раз уж он знает так много, безопаснее будет, если он узнает все.

– Именно так, – сказал я. – Как знать, не обернется ли это во благо? Насколько я понимаю, больного осматривал только мистер Кент. Могу ли я спросить, сэр, специалист ли вы по подобным недугам, тропическим или полутропическим, насколько я понимаю?

– Я знаю о них столько, сколько знает всякий врач, получивший соответствующее образование, – ответил он с некоторой сухостью.

– Я нисколько не сомневаюсь, сэр, в вашей компетентности, но, я уверен, вы согласитесь, что в подобном случае второе мнение было бы желательным. Я понимаю, вас удерживал страх, что от вас потребуют изоляции вашего пациента.

– Вот именно, – сказал полковник Эмсуорт.

– Я предугадал такое положение вещей, – объяснил я, – и привез с собой друга, на чью сдержанность можно положиться абсолютно. Мне когда-то было дано помочь ему профессионально, и он готов высказать свое мнение как друг, а не специалист. Это сэр Джеймс Сондерс.

Перспектива поговорить с фельдмаршалом лордом Робертсом не ввергла бы какого-нибудь юного субалтерна в больший восторг и изумление, чем те, которые теперь отразились на лице мистера Кента.

– Для меня это поистине великая честь! – пробормотал он.

– Тогда я приглашу сэра Джеймса пройти сюда. Он сидит в экипаже у двери. Кстати, полковник Эмсуорт, не удобнее ли нам будет вернуться в ваш кабинет, чтобы я мог дать необходимые объяснения.

Вот тут-то мне крайне не хватает моего Ватсона. С помощью хитрых вопросов и восклицаний изумления он превратил мое незатейливое искусство, которое не более чем систематизированный здравый смысл, в чудо. Когда я сам рассказываю свою историю, ни к чему подобному я прибегнуть не могу. И все же я попытаюсь изложить ход моих рассуждений, как изложил его в кабинете полковника Эмсуорта перед немногочисленными слушателями, к которым теперь присоединилась и мать Годфри.

– Процесс этот, – сказал я, – начинается со следующего положения: когда вы отбросили все, что невозможно, оставшееся, каким невероятным оно ни казалось бы, должно быть решением. Вполне возможно, что останутся несколько объяснений, и в таком случае проверяешь по очереди каждое, пока не выделишь одно наиболее убедительное. Теперь приложим этот принцип к данному делу. Когда оно было рассказано мне вначале, возможны были три объяснения уединения или заключения этого джентльмена в сторожке поместья его отца. Либо он прятался, совершив преступление, либо он сошел с ума и его родители не хотели помещать его в приют для умалишенных, либо он страдал болезнью, которая требовала его изоляции. Никаких иных логичных объяснений я не нашел. Оставалось взвесить эти три, сравнивая их друг с другом.

Криминальный вариант не выдерживал критики: в тех местах не сообщалось ни о каком нераскрытом преступлении. В этом я был уверен. Если же преступление еще не было обнаружено, в интересах семьи было бы спасти преступника, отправив его за границу, а не прятать дома. Я не находил никакого объяснения для подобного образа действий.

Безумие выглядело более правдоподобным. Присутствие второго человека в сторожке указывало на надзирателя. Тот факт, что, уходя, он запер за собой дверь, подкрепляло это предположение и намекало на насильственное задержание. С другой стороны, задержание это не могло быть очень строгим, иначе молодой человек не сумел бы выбраться наружу и прийти взглянуть на своего друга. Вы помните, мистер Додд, как я нащупывал факты, спрашивая вас, например, про газету, которую читал мистер Кент. Будь это «Ланцет» или «Бритиш медикал джорнел», мне это очень помогло бы. Однако нет ничего противозаконного в том, чтобы сумасшедший жил у себя дома при условии, что за ним присматривает кто-нибудь с надлежащей квалификацией и местные власти поставлены в известность. Так откуда же такие отчаянные усилия сохранять тайну? Опять-таки я не сумел согласовать теорию с фактами.

Оставалась третья возможность, с которой, какой бы маловероятной и неожиданной она ни была, все словно бы согласовывалось. Проказа не такая уж редкость в Южной Африке. По какой-то неожиданной случайности молодой человек мог ею заразиться. Его родители оказались бы в ужасном положении, так как, конечно, хотели бы избавить его от заключения в приют. Требовалось соблюдать величайшую секретность, чтобы предотвратить возникновение слухов и последующее вмешательство властей. Было бы нетрудно за надлежащую плату найти надежного врача ухаживать за страдальцем. И нет причин, препятствовавших бы последнему выходить из сторожки после наступления темноты. Побеление кожи является частым следствием этой болезни. Выводы выглядели убедительными – настолько убедительными, что я решил действовать так, словно дело было неопровержимо доказано. Когда по приезде сюда я заметил, что дворецкий, доставляющий еду в сторожку, носит перчатки, пропитанные дезинфицирующими средствами, мои последние сомнения рассеялись. Одно-единственное слово, сэр, показало вам, что ваша тайна раскрыта, и если я написал его, а не произнес вслух, то лишь для того, чтобы показать вам, что на мою сдержанность можно положиться.

Я как раз завершил этот маленький анализ дела, когда дверь отворилась, впуская суровую фигуру великого дерматолога. Но, против обыкновения, его лицо сфинкса смягчилось, а глаза теплились добротой. Он подошел к полковнику Эмсуорту и потряс его руку.

– Мой жребий: часто сообщать дурные новости и редко – хорошие. Сейчас как раз такой желанный случай. Это не проказа.

– Что-о?

– Четко выраженная форма псевдопроказы, или ихтиоза, чешуеобразного заболевания кожи, неприглядного, упорного, но, возможно, излечимого и, безусловно, незаразного. Да, мистер Холмс, совпадение поразительное. Но совпадение ли? Не игра ли скрытых сил, о которых мы знаем столь мало? Так ли уж мы уверены, что страшное предчувствие, несомненно терзавшее этого молодого человека после того, как он подвергся опасности заражения, не воплотилось в физическое подобие того, что было причиной этого страха? В любом случае я ручаюсь моей профессиональной репутацией… Но дама лишилась чувств! Полагаю, мистеру Кенту лучше заняться ею, пока она не оправится от этого радостного потрясения.


Сноски


1

И т. д. (англ.).

(обратно)

Оглавление

X