Артур Конан Дойль - Приключение в «Лесных Буках»

Приключение в «Лесных Буках» [The Adventure of the Copper Beeches ru] 239K, 23 с. (пер. Гурова) (Рассказы о Шерлоке Холмсе: Приключения Шерлока Холмса-12)   (скачать) - Артур Конан Дойль

Артур Конан Дойл
Приключение в «Лесных Буках»

– Человек, любящий свое искусство ради искусства, – заметил Шерлок Холмс, отбрасывая «Дейли телеграф», развернутую на странице личных объявлений, – часто находит наибольшее удовольствие в наиболее незначительном и пустяковом поводе для его применения. Мне приятно заметить, Ватсон, что вы согласны с этой истиной, и в записях наших дел, которые вы столь любезно ведете, и приходится признать, порой их приукрашивая, предпочтение вы отдаете не столько многим знаменитым делам и сенсационным процессам, к которым я бывал причастен, но главным образом тем случаям, по сути, возможно, вполне тривиальным, но предлагавшим больше простора для дедукции и логического синтеза, составляющих мою особую специальность.

– И все же, – сказал я с улыбкой, – я не могу считать себя полностью невиновным в погоне за сенсационностью, которую ставили в упрек моим записям.

– Быть может, вы и погрешили, – сказал он, доставая щипцами из камина тлеющий уголек и раскуривая с его помощью длинную трубку вишневого дерева, сменявшую глиняную, когда он был склонен не к размышлениям, но к спорам. – Быть может, вы и погрешили, пытаясь вдохнуть красочность и живость в каждое свое утверждение вместо того, чтобы ограничиться задачей запечатлеть то неизбежное выведение следствия из причины, которое одно только и заслуживает внимания.

– По-моему, в этом смысле я полностью воздавал вам должное, – сказал я с некоторой холодностью, так как меня уязвил эгоизм, который, как я неоднократно замечал, был немалым фактором в уникальном характере моего друга.

– Нет, это не эгоизм и не тщеславность, – сказал он, отвечая по обыкновению на мои мысли, а не на слова. – Если я настаиваю на воздаянии должного моему искусству, то потому лишь, что оно менее всего личное, но нечто, существующее вне меня. Преступления обычны, логика – редкость. Вот почему вам следует сосредотачиваться на логике, а не на преступлении. Вы низвели то, чему следовало бы воплотиться в цикл лекций, до уровня побасенок.

Было холодное утро начала весны, и мы сидели после завтрака по обе стороны весело пылающего огня в нашей старой гостиной на Бейкер-стрит. Между рядами обесцвеченных домов колыхался густой туман, и сквозь плотные желтоватые его волны окна домов напротив маячили тусклыми бесформенными пятнами. Наши газовые рожки были зажжены и светили на белую скатерть, заставляя поблескивать фарфор и металл, так как приборы еще не были убраны со стола. Шерлок Холмс все утро молчал, проглядывая столбцы объявлений в одной газете за другой, пока наконец, видимо потерпев неудачу в своих розысках, не прекратил их в не слишком-то приятном расположении духа и не прочел мне нотацию о моих литературных промахах.

– Тем не менее, – продолжал он после паузы, на протяжении которой попыхивал длинной трубкой и смотрел в огонь, – вас вряд ли можно обвинить в погоне за сенсационностью, поскольку из тех дел, которыми вы столь любезно заинтересовались, заметная часть вообще не касается преступлений в юридическом смысле слова. Маленькое дельце, в котором я поспособствовал королю Богемии, особый случай с мисс Мэри Сазерленд, загадка человека с вывернутой губой и случай с высокородным холостяком – все не выходили за пределы законности. Но, избегая сенсационности, боюсь, вы оказались на грани банальности.

– Пусть результат и таков, – ответил я, – но утверждаю, что подход был новым и интересным.

– Пф, мой дорогой, да разве публику, великую ненаблюдательную публику, вряд ли сумеющую узнать ткача по зубу, а наборщика по левому большому пальцу, могут заинтересовать тонкие нюансы анализа и дедукции! Но если вы и банальны, винить вас я не могу, ведь дни великих дел миновали. Человек, или по крайней мере человек-преступник, утратил какую бы то ни было предприимчивость и оригинальность. Что до моей маленькой практики, она, боюсь, деградирует в агентство по розыску карандашей и снабжению советами барышень из пансионов для благородных девиц. Впрочем, думаю, я наконец уже достиг самого дна. Это письмо, которое я получил нынче утром, знаменует нулевую точку моей шкалы. Почитайте-ка!

Он перебросил мне смятое письмо. Оно было отправлено из Монтегю-Плейс накануне вечером и содержало следующее:

«Дорогой мистер Холмс,

я очень хотела бы проконсультироваться с вами, принимать ли мне или нет предложенное мне место гувернантки. Я буду у вас завтра в половине одиннадцатого, если не затрудню вас.

Искренне ваша

Вайлет Хантер».

– Вы знакомы с этой барышней?

– Отнюдь.

– Сейчас как раз половина одиннадцатого.

– Да. И не сомневаюсь, в дверь звонит она.

– Дело может оказаться интереснее, чем вы думаете. Помните дело с голубым карбункулом, которое поначалу казалось пустячком, а затем обернулось серьезнейшим расследованием? И теперь может случиться то же.

– Что же, будем надеяться! Впрочем, наши сомнения скоро разрешатся, ведь, если я не сильно ошибаюсь, вот и особа, о которой идет речь.

Он еще не договорил, как дверь открылась и в комнату вошла молодая девушка. Одета она была скромно, но аккуратно. Лицо умное и выразительное, все в конопатинках, будто яйцо ржанки, а манера держаться – энергичная и решительная, как у женщины, которой приходится самой о себе заботиться.

– Надеюсь, вы извините, что я вас побеспокоила, – сказала она, когда мой друг поднялся ей навстречу, – но со мной случилось нечто странное, а так как у меня нет ни родителей, ни родственников, с кем я могла бы посоветоваться, то я подумала, что, может быть, вы будете так добры и скажете, как мне поступить.

– Прошу вас, садитесь, мисс Хантер. Я буду рад оказать вам любую услугу, какая в моих силах.

Я видел, что на Холмса манера держаться его новой клиентки и ее речь произвели самое благоприятное впечатление. Он оглядел ее с обычной своей проницательностью, а затем полуопустил веки и сложил кончики пальцев, готовясь выслушать ее историю.

– Я пять лет была гувернанткой в семье полковника Спенса Монроу, но два месяца назад полковник получил назначение в Галифакс в Новоскотии и увез своих детей в Америку, так что я лишилась места. Я давала объявления и отвечала на объявления, но без всякого успеха. Наконец небольшие скопленные мною деньги начали подходить к концу, и я просто не знала, что мне делать.

В Вест-Энде есть хорошо известное агентство по найму гувернанток «Вестэуэй», и я заглядывала туда примерно раз в неделю узнать, не появилось ли что-либо подходящее для меня. Вестэуэй – фамилия основателя агентства, но всем там заправляет мисс Стоупер. Она сидит в собственном маленьком кабинете, леди, которые ищут места, ждут в приемной, а затем по очереди приглашаются войти, а она сверяется со своими книгами, есть ли для них что-либо подходящее.

Ну, когда я зашла туда на прошлой неделе, меня проводили в кабинет, как обычно, но я увидела, что мисс Стоупер там не одна. Чрезвычайно тучный мужчина с очень улыбчивым лицом и огромным тяжелым подбородком, который складка за складкой сползает на его горло, сидел сбоку от нее с парой очков на носу и очень внимательно разглядывал входящих леди. Когда вошла я, он прямо-таки подпрыгнул в кресле и быстро обернулся к мисс Стоупер.

«То, что требуется, – сказал он. – Лучшего я и ждать не могу. Превосходно! Превосходно!» – Он словно пришел в настоящий восторг и потирал ладони самым благодушным образом. И выглядел таким симпатичным, что смотреть на него было одно удовольствие.

«Ищете место, мисс?» – спросил он.

«Да, сэр».

«Гувернантки?»

«Да, сэр».

«И какого жалованья вы просите?»

«На моем последнем месте у полковника Спенса Монроу я получала четыре фунта в месяц».

«Вздор! Вздор! Прямо кабала какая-то! – вскричал он, всплескивая толстыми руками, будто в кипящем негодовании. – Да как можно платить такие жалкие деньги барышне настолько привлекательной и с такими дарованиями?»

«Мои дарования, сэр, могут быть меньше, чем вы полагаете, – сказала я. – Немного французского, немного немецкого, музыка и рисование…»

«Вздор! Вздор! – вскричал он. – Все это к делу не относится. Суть в том, обладаете ли вы манерами истинной леди, умением держаться в обществе? Вот и вся недолга. Если их у вас нет, вы не подходите для воспитания ребенка, которому, возможно, предстоит сыграть великую роль в истории нашей страны. Но если вы ими обладаете, то как может человек, называющий себя джентльменом, попросить вас снизойти до вознаграждения менее трех цифр? Ваше жалованье у меня, сударыня, будет для начала равно ста фунтам в год».

Вы легко себе представите, мистер Холмс, что мне в моей крайней нужде такое предложение показалось невероятным. Он, однако, возможно увидев недоверчивое изумление на моем лице, открыл бумажник и достал банкноту.

«В моих правилах, – сказал он, улыбаясь с таким благодушием, что его глаза превратились в две сверкающие щелочки в мучнистых складках лица, – выплачивать моим барышням половину их жалованья авансом, чтобы они могли покрыть расходы, каких потребуют их путешествие и гардероб».

Мне казалось, что я никогда еще не встречала такого обаятельного и внимательного человека. Поскольку я была уже в долгу у лавочников, аванс этот был как нельзя кстати, и все-таки во всем этом чувствовалось нечто не вполне естественное, и я захотела узнать чуть побольше, прежде чем дать окончательное согласие.

«Могу я спросить, где вы живете, сэр?» – сказала я.

«Гемпшир. Очаровательное сельское местечко. «Лесные Буки» в пяти милях за Винчестером. Самая очаровательная местность, моя милая барышня, и милейший старинный загородный дом».

«А мои обязанности, сэр? Мне хотелось бы знать, в чем они будут состоять».

«Одно дитя. Один очаровательный шалунишка шести лет. Ах, если бы вы видели, как он туфлей убивает тараканов! Бац! Бац! Бац! И глазом не моргнешь, а трех как не бывало!» Он откинулся на стуле и вновь смехом утопил свои глаза в жирных складках.

Меня несколько озадачило развлечение, выбранное ребенком, однако смех его отца внушил мне мысль, что он шутит.

«Значит, моей единственной обязанностью, – спросила я, – будут заботы об одном ребенке?»

«Нет-нет, не единственной, не единственной, моя милая барышня! – воскликнул он. – Вашей обязанностью еще будет, как, конечно, вам подсказал ваш здравый смысл, кроме того, выполнять все маленькие распоряжения моей супруги, разумеется, с условием, что они будут такими, какие леди выполнять не зазорно. Никакой трудности это для вас не составит, э?»

«Я буду рада быть полезной».

«Вот-вот. Например, платья! Мы люди с причудами, знаете ли, с причудами, но добросердечные. Ну, если вас попросят носить какое-нибудь платье, какое мы вам подарим, вас ведь не обидит наш маленький каприз? Э?»

«Нет», – сказала я, несколько удивленная его словами.

«Или сесть вот тут либо вот тут, это вас не обидит?»

«О, нет».

«Или обрезать волосы покороче, прежде чем вы приедете к нам?»

Я ушам своим не поверила. Как, возможно, вы заметили, мистер Холмс, волосы мои довольно пышные и необычного каштанового оттенка. Их находили достойными кисти художника. Мне и в голову не могло прийти пожертвовать ими с бухты-барахты.

«Боюсь, это невозможно», – ответила я. Он впился в меня своими глазками, и я заметила, что по его лицу при моих словах скользнула тень.

«Боюсь, это абсолютно необходимо, – сказал он. – Такой уж у моей супруги каприз, а с дамскими капризами, знаете ли, сударыня, положено считаться. Так вы своих волос не обрежете?»

«Нет, сэр, право, не могу», – ответила я твердо.

«Что поделать! Это решает вопрос. Очень жаль. Потому что во всех остальных отношениях вы очень подошли бы. В таком случае, мисс Стоупер, мне лучше побеседовать с другими вашими барышнями».

Все это время управляющая занималась своими бумагами, не говоря ни слова ни мне, ни ему, но теперь она посмотрела на меня с таким раздражением на лице, что я не могла не заподозрить, что своим отказом лишила ее щедрых комиссионных.

«Вы желаете, чтобы ваше имя осталось в наших книгах?» – спросила она.

«Да, пожалуйста, мисс Стоупер».

«Ну, право, это кажется бессмысленным, раз вы подобным образом отказались от столь превосходного предложения, – сказала она резко. – Едва ли вы можете ожидать, что мы станем затрудняться в поисках другого такого места для вас. Всего вам хорошего, мисс Хантер». – Она ударила в гонг на столе, и служащий выпроводил меня.

Ну, мистер Холмс, когда я вернулась домой и нашла в буфете самую малость, а счетов на столе несколько, то начала спрашивать себя, не совершила ли я величайшую глупость. В конце-то концов, если у этих людей есть свои причуды и они ожидают беспрекословного исполнения крайне необычных своих пожеланий, то, по крайней мере, они готовы щедро оплачивать эту эксцентричность. В Англии мало какие гувернантки получают в год сто фунтов. К тому же что мне толку от моих волос? Многим короткие волосы очень к лицу, и, может быть, я принадлежу к числу таких? Назавтра я почти убедила себя, что совершила ошибку, а на следующий день уже твердо в это верила. И почти смирив гордость, решила снова побывать в агентстве, узнать, не остается ли это место еще свободным, но тут пришло вот это письмо от самого джентльмена, и я вам его прочту.

«Лесные Буки» под Винчестером.

Дорогая мисс Хантер!

Мисс Стоупер любезно дала мне ваш адрес, и я пишу отсюда узнать, не изменили ли вы ваше решение. Моя супруга горячо желает, чтобы вы приехали, потому что вы, в моем описании, весьма ей понравились. Мы готовы платить по тридцать фунтов за четверть года, то есть сто двадцать фунтов в год, чтобы возместить маленькие неудобства, которые могут причинить вам наши причуды. В конце-то концов, они и не так уж тяжки. Моя супруга питает пристрастие к голубому цвету оттенка электрик и желала бы, чтобы вы по утрам носили платье такого оттенка. Однако вам не придется тратиться на его покупку, поскольку у нас есть такое платье, принадлежащее моей милой дочери Алисе (в настоящее время в Филадельфии), и оно, мне кажется, будет вам совершенно впору. Ну, а что до сидения там или сям и указанных вам развлечений, никаких тягот они вам не причинят. Касательно ваших волос, очень жаль, конечно, тем более что во время нашей краткой беседы я не мог не заметить, как они красивы, однако я вынужден настаивать на этом условии и могу только уповать, что добавка к жалованью компенсирует вам их утрату. Ваши обязанности относительно ребенка очень необременительны. Так соглашайтесь, пожалуйста, и я вас встречу с двуколкой в Винчестере. Известите, с каким поездом вас ждать.

Искренне ваш,

Джефро Ракасл».

– Вот письмо, которое я только что получила, мистер Холмс. И я уже решила дать согласие. Однако я подумала, что перед тем, как сделать окончательный шаг, мне следует представить все дело на ваше рассмотрение.

– Ну, если ваше решение принято, мисс Хантер, то вопрос исчерпан, – сказал Холмс, улыбаясь.

– И вы не посоветуете мне отказаться?

– Признаюсь, я бы не захотел, чтобы моя сестра согласилась принять такое предложение.

– Но что, собственно, все это может значить, мистер Холмс?

– А! У меня нет никаких фактов для вывода. Может быть, вы сами составили какое-то мнение?

– Ну, мне кажется, возможен только один вывод. Мистер Ракасл производит впечатление очень доброго, отзывчивого человека. И возможно, что его жена помешана и он хочет сохранить это в тайне из опасения, что ее заберут в приют, а потому потакает всем ее прихотям, насколько в его силах, лишь бы предотвратить припадок?

– Вполне возможный вывод и, собственно говоря, при данных обстоятельствах наиболее вероятный. Но в любом случае их дом не выглядит подходящим для молодой барышни.

– Но деньги, мистер Холмс! Деньги!

– Да, разумеется, жалованье хорошее. Чересчур хорошее. Именно это меня и тревожит. Почему они готовы платить вам сто двадцать фунтов в год, хотя могли бы найти кого угодно за сорок? За этим должна крыться очень веская причина.

– Я подумала, что расскажу вам все обстоятельства, чтобы потом вам было бы все понятно, если мне потребуется ваша помощь. Я буду чувствовать себя много увереннее, зная, что за спиной у меня стоите вы.

– О, вы можете положиться на это чувство. Уверяю вас, ваша маленькая проблема обещает быть самой интересной из всех, с которыми я сталкивался в последние месяцы. В некоторых деталях проглядывает нечто новое. Если у вас возникнут сомнения или ощущение опасности…

– Опасности? Какую опасность вы предвидите?

Холмс задумчиво покачал головой.

– Если бы мы могли ее определить, опасность исчезла бы. Но в любое время дня или ночи телеграмма вызовет меня к вам на помощь.

– Этого достаточно. – Она быстро поднялась со стула, все следы тревоги исчезли с ее лица. – Теперь я поеду в Гемпшир со спокойной душой. Я немедленно напишу мистеру Ракаслу, вечером принесу в жертву мои бедные волосы и завтра отправлюсь в Винчестер. – Добавив несколько слов благодарности Холмсу, она пожелала нам обоим доброй ночи и поспешно удалилась.

– Во всяком случае, – сказал я, когда мы услышали, как она быстрым твердым шагом спускается по лестнице, – выглядит она барышней, умеющей постоять за себя.

– И это ей понадобится в полной мере, – сказал Холмс очень серьезно. – Я сильно ошибаюсь, если не пройдет и нескольких дней, как мы получим известие от нее.

И довольно скоро предсказание моего друга сбылось. Миновали две недели, на протяжении которых мои мысли обращались к ней, и я прикидывал, какой странный вариант человеческого опыта мог выпасть на долю этой одинокой женщины. Чрезмерное жалованье, необычные условия, легкие обязанности – все указывало на нечто ненормальное, хотя моей проницательности недоставало, чтобы определить, скрывается ли за этим каприз или же преступный замысел, филантроп ли этот человек или же злодей. Что до Холмса, то я заметил, что он часто по получасу сидит, хмуря брови и словно не замечая ничего вокруг, но он движением руки отмахивался от этого дела, едва я про него упомянал.

– Факты! Факты! Факты! – нетерпеливо восклицал он. – Я не могу лепить кирпичи без глины.

Тем не менее он всякий раз под конец бормотал, что не хотел бы, чтобы его сестра согласилась принять такое предложение.

Телеграмма, которую мы в конце концов получили, пришла поздно вечером, как раз тогда, когда я подумал, что пора бы на боковую, а Холмс готовился заняться своими еженощными химическими исследованиями. Сколько раз с наступлением ночи я оставлял его нагибаться над ретортами и пробирками, а утром, спустившись к завтраку, находил его в той же позе. Он вскрыл желтый конверт, пробежал глазами телеграмму и бросил ее мне.

– Поглядите расписание поездов в «Брэдшо», – сказал он и вернулся к своим химическим опытам.

Вызов был кратким и настоятельным:


«Пожалуйста будьте в отеле «Черный Лебедь» в Винчестере завтра днем. Пожалуйста! Я просто с ума схожу.

Хантер».


– Вы со мной поедете? – спросил Холмс, взглянув в мою сторону.

– Очень хотел бы.

– Так займитесь расписанием.

– Есть поезд в половине десятого, – сказал я, сверившись с «Брэдшо». – Прибывает в Винчестер в одиннадцать тридцать.

– Превосходно. В таком случае мне, пожалуй, лучше отложить анализ ацетонов на потом, так как утром нам следует быть в форме.

На следующий день в одиннадцать мы уже катили к древней английской столице. Холмс в начале пути листал утренние газеты, но когда мы пересекли границу Гемпшира, он отбросил их и залюбовался пейзажами. Был идеальный весенний день, голубое небо усеивали пушистые белые облачка, плывущие с запада на восток. Солнце сияло очень ярко, и все же в воздухе чувствовалась бодрящая свежесть, которая будила у людей энергию. Всю сельскую ширь до холмов, окружающих Олдершот, в светлой зелени молодой листвы проглядывали красные и серые крыши окрестных ферм.

– До чего же они невинны и прекрасны, не правда ли? – воскликнул я с энтузиазмом человека, только что покинувшего туманы Бейкер-стрит.

Но Холмс угрюмо покачал головой.

– Знаете, Ватсон, – сказал он, – одно из проклятий ума такого склада, как мой, заключается в том, что я вынужден на все смотреть с точки зрения моей специальности. Вы глядите на эти разбросанные дома, и вас чарует их красота. Я гляжу на них и думаю только о том, как уединенно они расположены, и о безнаказанности, с какой там могут твориться преступления.

– Боже великий! – вскричал я. – Но кто способен ассоциировать преступления с этими очаровательными старинными фермами?

– Они всегда внушают мне некий ужас. По моему убеждению, Ватсон, опирающемуся на мой опыт, самые гнусные и мерзкие закоулки Лондона не являют большего каталога грехов и пороков, чем эта улыбающаяся и прекрасная сельская местность.

– Вы приводите меня в ужас!

– Но причина же очевидна. Давление общественного мнения способно осуществить то, что недоступно закону. Не найдется столь гнусного закоулка, где бы вопли пытаемого ребенка или звук сокрушающего удара пьяницы не пробудил бы сочувствия и негодования соседей, а к тому же мощная машина закона настолько рядом, что одного слова жалобы достаточно, чтобы привести ее в действие, а от преступления до скамьи подсудимых лишь шаг. Но поглядите на эти дома, одиноко маячащие каждый среди своих полей, подумайте об их обитателях… по большей части невежественных бедняках, понятия не имеющих о законах. Подумайте о чудовищных жестокостях, о скрытых пороках, из года в год никем и ничем не укрощаемых, которые прячут подобные места. Если бы барышня, взывающая к нам о помощи, жила в Винчестере, я не испытывал бы никаких опасений за нее. Угроза – пять миль деревенской глуши. Тем не менее ясно, что ей лично опасность не грозит.

– Да, раз она может встретиться с нами в Винчестере, значит, она достаточно свободна.

– Вот именно. Ее свобода не ограничена.

– Так в чем же дело? Вы не можете предложить объяснения?

– Я составил семь разных объяснений, которые охватывают факты, нам известные. Но решить, какое из них верно, возможно только с помощью дополнительных сведений, которые, полагаю, нас ждут. Ну, вон колокольня собора, и мы скоро узнаем все, что мисс Хантер хочет сообщить нам.

«Черный Лебедь», отель с солидной репутацией, расположен на Хай-стрит в двух шагах от вокзала, и там мисс Хантер встретила нас. Она сняла гостиную, и на столе нас уже ждал завтрак.

– Я ужасно рада, что вы приехали, – сказала она с чувством. – Вы оба так любезны! Но я, право, не знаю, что мне делать. Ваш совет будет для меня бесценен.

– Прошу, расскажите нам, что с вами произошло.

– Да-да, конечно. И незамедлительно, так как я обещала мистеру Ракаслу вернуться до трех. Я получила его разрешение съездить утром в город, хотя он понятия не имеет, с какой целью.

– Итак, все по порядку. – Холмс вытянул длинные ноги к камину и приготовился слушать.

– Во-первых, должна сказать, что в целом не могу пожаловаться на обхождение со мной мистера и миссис Ракасл. Только честно по отношению к ним упомянуть про это. Но я не понимаю их, и чем-то они меня тревожат.

– Чего вы не понимаете?

– Причин их поведения. Но изложу все, как происходило. Когда я приехала сюда, мистер Ракасл встретил меня и отвез на двуколке в «Лесные Буки». Дом, как он и говорил, расположен очень красиво, но сам дом отнюдь не красив. Большой, квадратный, побеленный, однако весь в пятнах и потеках от сырости и непогоды. С трех сторон его окружает сад с лесом позади, но с четвертой стороны открытый луг спускается к Саутгемптонскому тракту, который изгибается примерно в сотне ярдов от парадной двери. Этот участок перед фасадом – собственность хозяев дома, но лес вокруг относится к владениям лорда Саутгемптона. Название дом получил от купы буков сбоку от входа.

Мой наниматель высадил меня у крыльца, все такой же обходительный, и вечером представил меня супруге и сыну. Ничего похожего, мистер Холмс, на предположение, которое мы обсуждали с вами на Бейкер-стрит. Миссис Ракасл не сумасшедшая. Она оказалась молчаливой бледной женщиной, много моложе своего мужа. Ей лет тридцать, не больше, сказала бы я, а ему никак не меньше сорока пяти. Из разговоров с ними я поняла, что женаты они около семи лет, что он был вдовцом и что единственный ребенок от первой жены – дочь, уехавшая теперь в Филадельфию. Мистер Ракасл сказал мне наедине, что она уехала от них по той причине, что питает необъяснимую неприязнь к мачехе. Поскольку дочери никак не меньше двадцати, я легко могу вообразить, насколько тягостным для нее было общество молодой жены отца.

Миссис Ракасл показалась мне бесцветной не только лицом, но и характером. Впечатление, которое она произвела на меня, не было ни положительным, ни наоборот. Она – полное ничтожество. Было нетрудно заметить, что она страстно предана и мужу, и маленькому сыну. Ее светло-серые глаза непрестанно переходят с одного на другого, подмечая малейшее желание, которое она тут же предупреждает, если возможно. Он ласков с ней в своей обычной шумно-благодушной манере, и в целом они выглядят счастливой парой. И все же у нее есть какая-то тайная печаль, у этой женщины. Она часто глубоко задумывается, и ее лицо исполняется грусти. Не раз я заставала ее в слезах. Иногда я думала, что расстраивается она из-за натуры ее сынка, так как я никогда еще не встречала такого забалованного и злобного малыша. Для своего возраста он очень мал, но с непропорционально большой головой. Вся его жизнь слагается из перемежающихся периодов неистовой ярости и угрюмого замыкания в себе. Причинять боль тем, кто слабее его, вот словно бы единственное его понятие о развлечении, и он проявляет незаурядный талант, изыскивая способы ловить мышей, пташек и насекомых. Но я предпочту не говорить об этом маленьком пакостнике, мистер Холмс, да он и не имеет отношения к сути дела.

– Я рад любым подробностям, – заметил мой друг, – независимо от того, кажутся ли они вам относящимися к делу или нет.

– Я постараюсь не упустить ничего существенного. Одной неприятной особенностью дома, которая бросилась мне в глаза немедленно, были внешность и поведение слуг. Их всего двое, муж и жена. Толлер, это его фамилия, грубый неотесанный мужлан, с седыми волосами и баками, и от него все время разит спиртным. Дважды с тех пор, как я поселилась у них, он был в стельку пьян, и все же мистер Ракасл словно ничего не замечал. Его жена очень высокая и сильная женщина с угрюмым лицом, такая же молчаливая, как миссис Ракасл, и куда менее приветливая. Крайне неприятная пара, но, к счастью, большую часть времени я проводила в детской и в моей собственной комнате. Они смежные и расположены в одном из углов здания.

Два дня после моего приезда в «Лесные Буки» моя жизнь была тихой и спокойной, на третий миссис Ракасл спустилась сразу после завтрака и что-то шепнула мужу.

«А, да! – сказал он, оборачиваясь ко мне. – Мы крайне обязаны вам, мисс Хантер, что вы настолько потакаете нашим причудам, что даже остригли волосы. Уверяю вас, это и на самую крохотную йоту не умалило вашей красоты. А теперь поглядим, как вам пойдет платье цвета электрик. Вы найдете его разложенным на кровати в вашей комнате, и если вы будете столь любезны надеть его, мы будем вам крайне обязаны».

Платье, ожидавшее меня, было особого голубого оттенка. Сшитое из превосходной ткани, но, несомненно, ношеное. Сидело оно на мне безупречно, будто шилось на меня. И мистер и миссис Ракасл, едва увидев это, выразили свой восторг, который показался мне слишком преувеличенным. Они ждали меня в гостиной, очень большой комнате во всю длину дома с тремя большими окнами, достигающими пола. Вблизи центрального окна стояло кресло, повернутое к нему спинкой. Меня попросили сесть в него, а затем мистер Ракасл, расхаживая взад-вперед вдоль противоположной стены, начал рассказывать мне всякие пресмешные истории. Вы представить себе не можете, до чего комично он выглядел, и я смеялась до упаду. Однако миссис Ракасл, видимо вовсе лишенная чувства юмора, ни разу даже не улыбнулась, а сидела, сложив руки на коленях, с грустным и тревожным выражением на лице. Примерно через час, или около того, мистер Ракасл внезапно сказал, что пора приниматься за дневные труды, а я могу переодеться и пойти в детскую к маленькому Эдварду.

Два дня спустя последовало точно такое же представление. Опять я переоделась, опять я сидела у окна спиной к нему, и опять я весело смеялась забавным историям, запас которых у моего нанимателя, казалось, был неистощим и которые он рассказывал с неподражаемым комизмом. Затем он вручил мне роман в желтой обложке и, повернув кресло так, чтобы моя тень не падала на страницы, попросил меня почитать ему вслух. Я читала минут десять, начав с середины главы, а затем он перебил меня на полуслове и распорядился, чтобы я переоделась.

Вы легко можете вообразить, мистер Холмс, какое меня охватило любопытство. Что могло крыться за этим непонятным спектаклем? Я заметила, что они все время тщательно следили, чтобы мое лицо было повернуто от окна, и я просто сгорала от желания узнать, что же происходит у меня за спиной. Поначалу казалось, что это неосуществимо, но вскоре я придумала кое-что. Мое ручное зеркальце разбилось, и тут меня осенила счастливая мысль: я спрятала осколок в носовом платке и в следующий раз, смеясь до упаду, я поднесла платок к глазам и с помощью маленького маневра сумела увидеть все, что находилось позади меня. Признаюсь, я испытала разочарование. Там ничего не было. Во всяком случае, так мне показалось сперва. Однако, взглянув еще раз, я заметила, что на Саутгемптонском тракте стоит мужчина в сером костюме и словно бы смотрит в мою сторону. Такой невысокий бородатый мужчина. На тракте всегда полно движения, это ведь очень важная дорога. Мужчина, однако, прислонился к ограде нашего луга и напряженно смотрел вверх. Я опустила платок и, поглядев на миссис Ракасл, перехватила ее пристальный взгляд. Она ничего не сказала, но, несомненно, она догадалась, что я держала в руке зеркальце и видела то, что было у меня за спиной. Она тут же встала.

«Джефри, – сказала она, – у дороги какой-то наглец пялится на мисс Хантер».

«Не какой-нибудь ваш друг, мисс Хантер?» – спросил он.

«Нет. Я никого в здешних краях не знаю».

«Бог мой! Какая наглость! Прошу вас, обернитесь и махните, чтобы он ушел!»

«Право, лучше не обращать внимания».

«Нет-нет! Иначе он будет тут все время околачиваться. Будьте добры, обернитесь и махните, чтобы он убирался».

Я сделала, что мне было велено, и в тот же самый миг миссис Ракасл опустила штору. Случилось это неделю назад, и с тех пор я больше не сидела у окна, не надевала голубого платья и не видела мужчину у ограды.

– Прошу, продолжайте, – сказал Холмс. – Ваш рассказ обещает быть крайне интересным.

– Вы, боюсь, сочтете его хаотичным, и, возможно, между происшествиями, про которые я рассказываю, никакой связи и нет. В первый же день, как я приехала в «Лесные Буки», мистер Ракасл повел меня к сарайчику вблизи кухонной двери. Когда мы подходили к нему, я услышала лязг цепи и шум, будто топот большого животного.

«Поглядите-ка сюда! – сказал мистер Ракасл, указывая на щель между досками. – Ну, не красавец ли?»

Я поглядела внутрь на два глаза, горящие, будто раскаленные угли, на смутную фигуру, скорченную в темноте.

«Не пугайтесь, – сказал мой наниматель, хохотнув, когда я вздрогнула. – Это только Карло, мой мастиф. Я назвал его моим, но на деле только старик Толлер, мой конюх, единственный, кто с ним справляется. Кормим мы его раз в день и не слишком обильно, так что он всегда взбодрен дальше некуда. Толлер выпускает его во двор каждую ночь, и да помилует Бог непрошеного гостя, которого он ухватит своими клычищами. Ради всего святого не вздумайте по какой-либо причине выйти за порог дома ночью, это обойдется вам в вашу жизнь».

Предупреждение это было не пустыми словами, потому что через две ночи я случайно выглянула в окно моей спаль-ни около двух часов пополуночи. Ночь была прекрасная, лунная, газон перед домом весь серебрился, и светло было почти как днем. Я стояла, очарованная этой безмятежной красотой, когда вдруг заметила, будто что-то движется в тени буков. Когда оно вышло на лунный свет, я увидела огромного пса, величиной с теленка, песочно-буроватой масти с отвисающими брылями, черной мордой и выпирающими из-под кожи костями. Он медленно прошел через газон и скрылся в тени по ту его сторону. Этот жуткий безмолвный страж наполнил мое сердце холодным ужасом, какого, думается, не вызвал бы у меня самый страшный грабитель.

А теперь я должна рассказать вам про очень непонятный случай. Я, как вам известно, остригла волосы в Лондоне и положила их, свернув кольцом, на дно моего кофра. Как-то вечером, уложив мальчика, я для развлечения начала исследовать мебель в моей комнате и перекладывать собственные вещи. В комнате есть старый комод. Два верхних ящика были открыты и пусты, а нижний заперт. В верхние ящики я уложила мое белье, но уместилось в них не все, я, естественно, рассердилась, что нижний ящик для меня запретен. Затем меня осенило, что его оставили запертым по недосмотру, а потому я достала мои ключи, и первый же отлично подошел. Я открыла ящик и нашла в нем всего одну вещь, но, я уверена, вам ни за что не угадать, что это было. Мои срезанные волосы.

Я вынула их и осмотрела. Тот же редкий оттенок, та же пышность. Но тут я сообразила, что это же невозможно. Как, как мои волосы оказались запертыми в этом ящике? Дрожащими руками я открыла кофр, вытащила содержимое и достала со дна мои собственные волосы. Я положила их рядом с теми, и, поверьте, они были совершенно одинаковы. Разве это не поразительно? Как я ни ломала голову, ничего понять так и не смогла. Я вернула чужие волосы в ящик и ничего не сказала Ракаслам, так как чувствовала, что поставила себя в неловкое положение, открыв запертый ящик.

Я по натуре очень наблюдательна, как вы могли заметить, мистер Холмс, и вскоре я уже составила в уме довольно точный план дома. Однако одно его крыло выглядело совсем нежилым. Туда вела дверь напротив двери в комнаты Ракаслов, но она всегда была заперта. Однако, как-то поднимаясь по лестнице, я столкнулась с мистером Ракаслом, выходящим из этой двери с ключами в руке и с выражением на лице, делавшим его совершенно непохожим на веселого добродушного толстяка, которого я привыкла видеть. Его щеки побагровели, лоб был сердито нахмурен, а жилы на висках вздулись от ярости. Он запер дверь и торопливо прошел мимо, не взглянув на меня и не сказав ни слова.

Это разбудило мое любопытство, а потому когда я вышла погулять с моим подопечным по саду, то направилась туда, откуда мне были видны окна этой части дома. Четыре в одном ряду, три просто грязные, а четвертое закрыто ставнями. И у всех запущенный вид. Пока я прогуливалась взад-вперед, посматривая на них, ко мне подошел мистер Ракасл, такой же веселый и добродушный, как всегда.

«А! – сказал он. – Не считайте меня грубияном, потому что я прошел не поздоровавшись, милая моя барышня. Я раздумывал над одним выгодным дельцем».

Я заверила его, что нисколько не обиделась. «Кстати, – сказала я, – у вас там наверху как будто пустуют комнаты, и ставни одной закрыты».

Эти слова, показалось мне, удивили его и немного смутили.

«Мой конек среди многих еще и фотография, – сказал он, – и там я устроил темную комнату. Но, Боже мой, что за наблюдательная молодая барышня! Кто бы мог подумать? Право же, кто бы мог подумать?» – говорил он шутливым тоном, но в его устремленных на меня глазках не было и намека на шутливость. Я читала в них подозрительность, раздражение, только не шутливость.

Ну, мистер Холмс, едва я поняла, что комнаты эти прячут нечто, чего мне знать не положено, как я загорелась желанием проникнуть туда. И не просто из любопытства, хотя я им и не обойдена, но скорее из чувства долга – чувства, что, проникнув туда, я принесу пользу. Говорят про особую женскую интуицию, и, возможно, это чувство породила интуиция. Но, так или не так, оно мной овладело, и я высматривала хоть малейший шанс проникнуть за запертую дверь.

Шанс этот представился только вчера. Мне следует сказать вам, что не только у мистера Ракасла, но и у Толлера и у его жены были какие-то дела в этих нежилых комнатах, и я один раз видела, как Толлер вышел оттуда с большим черным парусиновым мешком. Последнее время он крепко пил, а вчера вечером был пьян в стельку, и когда я поднялась наверх, в двери торчал ключ, и мне стало ясно, что он забыл его в скважине. Мистер и миссис Ракасл были внизу и мальчик с ними, и я не сомневалась, что мне выпала огромная удача. Я тихонько повернула ключ в замке, приоткрыла дверь и проскользнула внутрь.

Я оказалась в коридорчике, не оклеенном обоями, без ковровой дорожки на полу. Коридорчик поворачивал вправо под прямым углом. Там я увидела три двери, первая и третья стояли открытые. За ними виднелись пустые комнаты, пыльные, неприглядные, с двумя окнами в одной и одним в другой, со стеклами до того грязными, что вечерний свет еле в них просачивался. Центральная дверь была закрыта и перехвачена поперек перекладиной от железной кровати. Один конец перекладины был закреплен висячим замком к кольцу в стене, а другой закреплен толстой веревкой. Сама дверь была заперта, и ключ в ней не торчал. Эта забаррикадированная дверь точно соответствовала окну, закрытому ставнями снаружи, и все же полосочка света под ней сказала мне, что в комнате не темно. Очевидно, в потолке был световой люк, пропускавший свет сверху. Пока я стояла в коридорчике, глядя на зловещую дверь и гадая, какую тайну она может прятать, внезапно я услышала шаги в комнате и увидела тень, движущуюся вперед-назад в щелке смутного света, пробивающегося из-под двери. При этом зрелище, мистер Холмс, меня обуял безумный всепоглощающий ужас. Мои перенапряженные нервы внезапно изменили мне, я повернулась и побежала… побежала, будто позади меня чья-то жуткая рука пыталась вцепиться мне в юбку. Я промчалась по коридорчику и выскочила за дверь прямо в объятия мистера Ракасла, ждавшего снаружи.

«Значит, – сказал он с улыбкой, – это были вы. Я так и подумал, едва заметил, что дверь открыта».

«Ах, я так испугалась!» – сказала я, задыхаясь.

«Милая моя барышня! Милая моя барышня! – Вы и представить себе не можете, как ласково он меня успокаивал. – И что же вас так напугало, милая моя барышня?»

Но голос его был чуточку слишком вкрадчивым. Он перегнул палку. Я вся насторожилась, такое недоверие он мне внушал.

«Я по легкомыслию зашла в пустующее крыло, – ответила я. – А там в полутьме так бесприютно и жутко, что я перепугалась и бросилась вон. Ах, там такая ужасная тишина!»

«И только-то?» – сказал он, сверля меня взглядом.

«Как? О чем вы?» – спросила я.

«Как по-вашему, почему я держу эту дверь на запоре?»

«Понятия не имею».

«От людей, которым незачем совать туда нос. Понимаете?» – Он все еще улыбался самой дружеской улыбкой.

«Разумеется, если бы я знала…»

«Ну, так теперь вы знаете. И если вы еще хоть раз переступите этот порог, – тут на мгновение улыбка перешла в оскал ярости, и его нависшее надо мной лицо стало лицом демона, – я брошу вас мастифу».

Я была в полном ужасе и не понимала, что делаю. Полагаю, я кинулась мимо него в мою комнату. Ничего не помню до той секунды, когда упала на кровать, дрожа всем телом. Тут я подумала о вас, мистер Холмс. Я не смогу оставаться там больше без какого-нибудь совета. Я боюсь этого дома, этого человека, его жены, слуг, даже мальчика. Все они наводят на меня жуть. Но если бы вы оказались рядом, другое дело. Конечно, я могла бы бежать из этого дома, но мое любопытство брало верх над страхом. Я приняла решение отправить вам телеграмму. Надела шляпку и накидку, сходила на почту – до нее что-то около полумили, – чувствуя себя куда спокойнее. Когда я приближалась к дверям, меня ошеломила внезапная мысль. А что, если пес выпущен? Но я вспомнила, что накануне вечером Толлер напился до бесчувствия, а я знала, что в доме только он умеет справляться со зверюгой или посмеет выпустить пса. Я вошла в дом цела и невредима и полночи пролежала без сна, радуясь, что увижу вас. Утром я без всяких помех отправилась в Винчестер, но я обещала вернуться до трех часов, так как мистер и миссис Ракасл отправляются с визитом и пробудут в отсутствии весь вечер, а я должна присматривать за мальчиком. Теперь, мистер Холмс, когда я рассказала вам о всех моих приключениях, я была бы очень рада, если бы вы могли объяснить, в чем тут суть, а главное, как мне следует поступить теперь.

Мы с Холмсом слушали этот необыкновенный рассказ, как зачарованные. Теперь мой друг встал и прошелся по комнате, сунув руки в карманы и с крайне серьезным выражением на лице.

– Толлер все еще пьян? – спросил он.

– Да. Я слышала, как его жена сказала миссис Ракасл, что ничего не может с ним поделать.

– Прекрасно. А Ракаслы вечером уезжают?

– Да.

– А там нет ли подвала с надежным замком?

– Есть. Винный погреб.

– На мой взгляд, на протяжении всего этого дела, мисс Хантер, вы вели себя как храбрая и разумная девушка. По-вашему, у вас найдутся силы на еще один смелый поступок? Я бы не стал просить об этом, если бы не считал вас поистине редкой женщиной.

– Я попытаюсь. Что от меня требуется?

– Мы явимся в «Лесные Буки» в семь часов, мой друг и я. К этому времени Ракаслы уже уедут, а Толлер, будем надеяться, допьется до бесчувствия. Остается только миссис Толлер, чтобы поднять тревогу. Если бы вы сумели послать ее в погреб под каким-нибудь предлогом и повернуть ключ в замке у нее за спиной, вы чрезвычайно облегчили бы положение.

– Я все сделаю.

– Превосходно! Мы тогда разберемся во всем досконально. Разумеется, есть только одно возможное объяснение. Вас заманили туда, чтобы изображать кого-то, а сама молодая особа заперта в верхней комнате. Это очевидно. Ну, а пленница, без сомнения, дочь, мисс Алиса Ракасл, если память мне не изменила, которая якобы уехала в Америку. Вас, разумеется, выбрали, так как вы походите на нее ростом, фигурой и цветом волос. Ее волосы были острижены, вероятнее всего, из-за какой-то перенесенной болезни, вот почему вам пришлось расстаться с вашими. Благодаря непредвиденной случайности вы нашли ее срезанные пряди. Мужчина у дороги, без сомнения, какой-нибудь ее друг или, возможно, жених. И, опять-таки, нет сомнения, поскольку на вас было платье этой девушки и вы так на нее похожи, что ваш смех всякий раз, когда он вас видел, а затем ваш жест внушили ему, будто мисс Ракасл вполне счастлива и что она более не желает его ухаживаний. Пса выпускали по ночам, чтобы помешать его попыткам связаться с ней. Все это достаточно ясно. Наиболее серьезный момент в деле – это склонности мальчика.

– Ну, при чем тут его склонности? – воскликнул я.

– Мой дорогой Ватсон, вы как врач постоянно узнаете про склонности ребенка, изучая его родителей. Неужели вы не видите, что обратное верно точно так же? Я частенько получал первое понятие о характере родителей, наблюдая их детей. Наклонности этого ребенка указывают на жестокость жестокости ради, и унаследовал ли он их от своего улыбающегося отца, как я подозреваю, или от матери, бедной девушке, оказавшейся в их власти, это равно ничего хорошего не сулит.

– Вы совершенно правы, мистер Холмс, я уверена! – вскричала наша клиентка. – Мне на память приходят тысячи случаев, убеждающих меня, что вы попали в точку. Ах, не будем терять ни секунды и выручим бедняжку!

– Нам следует быть осмотрительными, так как мы имеем дело с очень хитрым человеком. До семи часов мы ничего предпринять не можем. В этот час мы присоединимся к вам и вскоре разберемся с этой тайной.

Свое обещание мы сдержали и добрались до «Лесных Буков» ровно в семь, оставив нашу двуколку у придорожного трактира. Купа деревьев, чья темная листва бронзовела в лучах заходящего солнца, позволила сразу узнать нужный нам дом, даже если бы на пороге не стояла улыбающаяся мисс Хантер.

– Удалось? – спросил Холмс.

Откуда-то снизу донесся громкий стук.

– Это миссис Толлер в погребе, – ответила наша клиентка. – Ее муж храпит на коврике в кухне. Вот его ключи, вторые к ключам мистера Ракасла.

– Вы отлично все устроили! – воскликнул Холмс одобрительно. – А теперь указывайте дорогу, и мы скоро положим конец этому черному делу.

Мы поднялись по лестнице, отперли дверь, прошли по коридорчику и оказались перед забаррикадированной дверью, которую описала мисс Хантер. Холмс перерезал веревку и убрал перекладину. Затем он испробовал все ключи, но дверь не отперлась. Изнутри не доносилось ни звука, и лицо Холмса посуровело.

– Надеюсь, мы не опоздали, – сказал он. – Думаю, мисс Хантер, нам лучше войти туда без вас. А теперь, Ватсон, нажмите на дверь плечом, и поглядим, не сумеем ли мы проникнуть внутрь.

Дверь, старая и трухлявая, сразу же уступила нашему натиску. Бок о бок мы ввалились в комнату. Она была пуста. Из мебели только маленькая кровать с тюфяком, столик и корзина с постельным бельем. Световой люк в потолке был открыт, и пленница исчезла.

– Тут произошло что-то очень скверное, – сказал Холмс. – Красавчик догадался о намерениях мисс Хантер и забрал свою жертву.

– Но как?

– Через люк. Сейчас посмотрим, как он это устроил. – Холмс подтянулся и выбрался на крышу. – Да-да! – воскликнул он. – К карнизу прислонен конец длинной легкой лестницы. Вот как он это проделал.

– Не может быть, – сказала мисс Хантер. – Когда Ракаслы уехали, никакой лестницы тут не было.

– Значит, он вернулся и забрал ее. Говорю же вам, он хитрый и опасный субъект. Я не очень удивлюсь, если это его шаги я слышу сейчас на лестнице. Думается, Ватсон, вам стоит достать ваш револьвер.

Он еще не договорил, как в двери появился мужчина, очень дородный и дюжий, с тяжелой тростью в руке. Мисс Хантер взвизгнула при виде его и прижалась к стене, но Шерлок Холмс одним прыжком оказался перед ним.

– Злодей! – крикнул он. – Где твоя дочь?

Толстяк взглянул по сторонам, а затем на люк.

– Это я у вас должен спросить, – взвизгнул он. – Воры! Воры и соглядатаи. Попались, а? Вы в моей власти, и я вам покажу! – Он повернулся и кинулся вниз по лестнице со всей быстротой, на какую был способен.

– Он бежит за собакой! – вскричала мисс Хантер.

– При мне револьвер, – сказал я.

– Надо закрыть входную дверь! – крикнул Холмс, и мы все трое кинулись вниз по лестнице. Мы только-только достигли прихожей, как услышали собачий лай, а затем агонизирующий вопль и глухое рычание, наводившее жуть. Из боковой двери, пошатываясь, вышел мужчина с багровым лицом.

– Господи! – охнул он. – Кто-то выпустил пса. А он уже два дня не кормлен. Быстрей, быстрей, а то поздно будет.

Мы с Холмсом выбежали наружу и завернули за угол дома, а Толлер торопливо ковылял за нами. На земле извивался и стонал Ракасл, а в его горло погрузилась черная морда огромного изголодавшегося пса. Подбежав, я разнес выстрелом его череп, и он рухнул на своего хозяина, все еще смыкая острые белые клыки в жирных складках его горла. С большим трудом мы разомкнули их и отнесли его, живого, но тяжко истерзанного, в дом. Уложили на диван в гостиной и отправили протрезвевшего Толлера сообщить о случившемся его жене. Я сделал что мог, чтобы облегчить ему боль. Мы все стояли возле него, когда дверь открылась и в комнату вошла высокая костлявая женщина.

– Миссис Толлер! – вскричала мисс Хантер.

– Да, мисс. Мистер Ракасл выпустил меня, когда вернулся, а уж потом поднялся к вам. Эх, мисс, жаль, что вы не сказали мне, чего задумали, я бы сказала вам, что стараетесь вы впустую.

– Ха! – сказал Холмс, впиваясь в нее взглядом. – Ясно, что миссис Толлер знает об этом деле больше кого бы то ни было.

– Да, сэр, так оно и есть, и я готова рассказать вам все, что знаю.

– Тогда, пожалуйста, сядьте, и мы вас послушаем, потому что, признаюсь, кое-что мне еще непонятно.

– Я скорехонько вам все объясню, – сказала она, – да я и раньше это сделала бы, коли бы сумела выбраться из погреба. Если тут дело до суда дойдет, вы уж не забудьте, что я подсобила вам, да и мисс Алисе тоже.

Ей плохо дома жилось, мисс Алисе то есть, как только ее папаша опять женился. С ней вроде как не считались и слова ей сказать не давали, но по-настоящему худо ей стало, когда она с мистером Фаулером познакомилась у своей подружки. Ну, как я узнала, у мисс Алисы есть по завещанию собственные права, но она такая тихая, покладистая, что никогда о них даже словечком не заикалась, а просто оставляла все в руках мистера Ракасла. Он знал, что с ней-то поладит, но чуть дело дошло до мужа, который потребует все, что ему по закону положено, тут ее папаша решил, что этому не бывать. Хотел, чтоб она подписала бумагу, что замужем она или не замужем, а ее деньгами будет распоряжаться он. Когда она не послушалась, он начал так ее допекать, что с ней приключилась мозговая горячка, и шесть недель не знали, выживет ли она. Наконец ей полегчало, только она совсем исхудала, и ее красивые волосы ей остригли, ну да ее молодого человека это никак не остановило, и он остался ей верен, как и следует настоящему мужчине.

– А! – сказал Холмс. – По-моему, то, что вы любезно нам сообщили, достаточно все прояснило, и остальное я могу установить с помощью дедукции. Мистер Ракасл тогда, я полагаю, и запер ее наверху.

– Да, сэр.

– И привез мисс Хантер из Лондона, чтобы избавиться от опасной настойчивости мистера Фаулера?

– Так и было, сэр.

– Но мистер Фаулер, будучи упорным человеком, как и подобает настоящему моряку, продолжал осаждать дом и, встретившись с вами, сумел с помощью неких аргументов, металлических или еще каких-то, убедить вас, что ваши интересы совпадают с его собственными.

– Мистер Фаулер очень учтивый и щедрый на руку джентльмен, – безмятежно ответила миссис Толлер.

– И он постарался, чтобы у вашего супруга не было недостатка в выпивке и чтобы лестница была наготове, едва ваш хозяин уедет.

– Все так и было, как вы говорите, сэр.

– Мы весьма вам обязаны, миссис Толлер, – сказал Холмс, – поскольку вы, бесспорно, объяснили все, что оставалось нам непонятным. А вот и хирург с миссис Ракасл, и потому, Ватсон, думается, нам следует проводить мисс Хантер назад в Винчестер, поскольку, сдается мне, наше locus standi[1] тут несколько незаконенно.

Вот так разъяснилась тайна зловещего дома с купой лесных буков у крыльца. Мистер Ракасл выжил, но остался навсегда инвалидом, чью жизнь поддерживают только заботы преданной жены. С ними по-прежнему живут их старые слуги, вероятно настолько осведомленные о прошлом мистера Ракасла, что ему трудно с ними расстаться. Мистер Фаулер и мисс Ракасл вступили в брак по специальному разрешению в Саутгемптоне, и теперь он занимает важный административный пост на острове Маврикий. Что до мисс Вайлет Хантер, мой друг Холмс, к немалому моему разочарованию, утратил к ней всякий интерес, едва она перестала быть центром его расследования, и теперь она директриса пансиона для благородных девиц в Уолсолле и, если не ошибаюсь, подвизается в этой роли со значительным успехом.


Сноски


1

Положение (лат.).

(обратно)

Оглавление

X