Артур Конан Дойль - Приключение второго пятна

Приключение второго пятна [The Adventure of the Second Stain ru] (пер. Гурова) (Рассказы о Шерлоке Холмсе: Возвращение Шерлока Холмса-13)   (скачать) - Артур Конан Дойль

Артур Конан Дойл
Приключение второго пятна

Я полагал, что «Приключение в Эбби-Грейндж» будет последним из расследований моего друга мистера Шерлока Холмса, о котором я поведаю публике. Это мое решение объяснялось не отсутствием материала для рассказа – у меня имеются заметки о сотнях дел, про которые я ни разу даже не упоминал, – и отнюдь не угасанием интереса со стороны моих читателей к поразительной личности и уникальным методам этого необыкновенного человека. Истинная причина заключалась в нежелании мистера Холмса, чтобы публикации о его триумфах продолжались. Пока он занимался своей профессиональной деятельностью, описание его успехов имело для него некоторую практическую ценность, но с тех пор, как он навсегда покинул Лондон и занялся изучением пчел и пчеловодства среди сассекских холмов, всякая известность стала ему ненавистной, и он безоговорочно потребовал, чтобы его запрет соблюдался свято. Только когда я напомнил ему про мое обещание, что в надлежащее время «Приключение второго пятна» будет непременно опубликовано, а также указал на желательность того, чтобы эту длинную серию эпизодов завершило самое значимое из международных дел, ему поручавшихся, мне наконец-то удалось получить его согласие на то, чтобы всемерно тактичный отчет о произошедшем все-таки был предложен вниманию публики. Если в изложении событий кое-какие подробности я оставлю неясными, читатели без труда поймут, что у моей сдержанности есть основательная причина.


Итак, в год и даже десятилетие, которые останутся неназванными, как-то осенью во вторник утром нашу скромную гостиную на Бейкер-стрит почтили своим присутствием два визитера, известных всей Европе. Один, худощавый, с римским носом, с орлиными глазами и доминирующий над всем и вся, был не кто иной, как достославный лорд Беллинджер, дважды премьер-министр Великобритании. Другой, темноволосый, с правильными чертами лица, безупречно элегантный, далеко еще не пожилой и одаренный как телесной, так и духовной красотой, был достопочтенный Трелони Хоуп, секретарь по европейским делам, принадлежащий к самым видным государственным деятелям страны. Они сидели бок о бок на нашем заваленном бумагами диванчике, и по встревоженному и усталому выражению их лиц было нетрудно понять, что привело их сюда дело самой неотложной и огромной важности. Худые, в синих прожилках руки премьера крепко сжимали слоновой кости ручку его зонтика, и он мрачно поворачивал свое аскетическое лицо с впалыми щеками от Холмса ко мне и обратно. Секретарь по европейским делам нервно подергивал себя за усы и играл брелоками на часовой цепочке.

– Едва я обнаружил мою потерю, мистер Холмс, нынче утром в восемь часов, то незамедлительно поставил в известность премьер-министра. И по его предложению мы вместе приехали к вам.

– Вы сообщили в полицию?

– Нет, сэр, – сказал премьер-министр с той мгновенной категоричностью, которой славился. – Мы этого не сделали, и об этом не может быть и речи. Поставить в известность полицию в конечном счете означает поставить в известность публику. А именно этого мы особенно хотели бы избежать.

– И почему, сэр?

– Потому что документ этот имеет такую колоссальную важность, что его опубликование могло бы привести – и скажу даже, почти наверное привело бы к опаснейшему европейскому кризису. Не будет преувеличением сказать, что на карту поставлены мир или война. Если его возвращение не будет осуществлено в полнейшей секретности, то его вообще нет смысла возвращать, так как цель похитителей – именно предать его гласности.

– Понимаю. А теперь, мистер Трелони Хоуп, я буду весьма вам обязан, если вы со всей точностью опишете мне обстоятельства, при которых документ исчез.

– Это не потребует многих слов, мистер Холмс. Письмо – потому что это было письмо от иностранной влиятельной особы – пришло шесть дней назад. Важность его настолько велика, что я ни разу не оставил его в моем служебном сейфе, а забирал его с собой в мой дом на Уайтхолл-Террас и прятал у себя в спальне в запертой дипкурьерской вализе. Оно было там вчера вечером. В этом я уверен. Собственно, переодеваясь к обеду, я открыл вализу, и документ был внутри. Сегодня утром он исчез. Вализа стояла на туалетном столике возле зеркала всю ночь. Сплю я очень чутко, как и моя жена. И мы готовы поклясться, что ночью никто не мог войти в комнату. Тем не менее повторяю: письмо исчезло.

– В котором часу вы обедали?

– В половине восьмого.

– Сколько времени прошло, прежде чем вы легли спать?

– Моя жена отправилась в театр. Я ждал ее возвращения. К себе в спальню мы поднялись в половину двенадцатого.

– Значит, четыре часа вализа оставалась без присмотра?

– Никому не разрешается входить в эту комнату, кроме горничной для утренней уборки, моего камердинера и камеристки моей жены. И он, и она – преданные слуги и служат у нас уже давно. К тому же ни он, ни она никак не могли узнать, что в моей вализе есть что-то кроме обычных министерских бумаг.

– Кому было известно о существовании письма?

– В доме – никому.

– Но, полагаю, ваша супруга знала?

– Нет, сэр, я ничего не говорил жене, пока не хватился письма утром.

Премьер одобрительно кивнул.

– Мне давно известно, сэр, сколь высоко ваше чувство долга перед обществом, – сказал он. – Я убежден, что секрет такой важности будет превалировать над самыми тесными семейными узами.

Секретарь по европейским делам поклонился.

– Вы совершенно правы, сэр. До нынешнего утра я ни единым словом не упомянул моей жене про этот секрет.

– А не могла она догадаться?

– Нет, мистер Холмс, догадаться она никак не могла, как и кто-либо еще.

– Пропадали ли у вас какие-либо документы раньше?

– Нет, сэр.

– Кто в Англии все-таки знал о существовании письма?

– Каждый член кабинета был извещен о нем вчера, однако клятва хранить все в тайне, которая дается перед каждым заседанием кабинета, была подкреплена внушительным предупреждением из уст премьер-министра. Господи, только подумать, что несколько часов спустя я сам его потерял! – Спазм отчаяния исказил его красивое лицо, и он вцепился пальцами в волосы. На мгновение мы увидели подлинного человека – импульсивного, пылкого, крайне чувствительного. Тут же аристократическая маска вернулась на место. – Кроме членов кабинета, есть двое или, возможно, трое министерских чиновников, знавших о письме. И больше никто в Англии, мистер Холмс, уверяю вас.

– А за границей?

– Полагаю, за границей его никто не видел, кроме писавшего. Я полностью убежден, что его министры… что он не воспользовался официальными каналами.

Холмс ненадолго призадумался.

– Теперь, сэр, я вынужден спросить вас, что более конкретно содержало письмо и почему его пропажа грозит иметь столь важные последствия.

Государственные мужи быстро переглянулись, и мохнатые брови премьера сошлись на переносице.

– Мистер Холмс, конверт длинный, узкий, голубой. На нем печать из красного сургуча с оттиском льва, подготовившегося к прыжку. Оно подписано крупным властным почерком…

– Боюсь, сэр, – сказал Холмс, – что как ни интересны, ни существенны эти детали, мои расспросы касаются сути дела. Что содержало письмо?

– Это государственная тайна крайней важности, и, боюсь, открыть ее вам я не могу, да и не вижу в этом надобности. Если с помощью талантов, какими вы, по слухам, наделены, вам удастся отыскать конверт, который я описал, со вложением, вы хорошо послужите своей стране и получите любую награду, которую мы можем предложить.

Шерлок Холмс с улыбкой встал.

– Вы двое – самые занятые люди в стране, – сказал он, – и в моей скромной роли у меня тоже много неотложных обязательств. Крайне сожалею, что не смогу помочь вам в этом деле, но продолжение нашей беседы будет только напрасной тратой времени.

Премьер вскочил с тем быстрым яростным блеском в глубоко посаженных глазах, который ввергал в трепет кабинет министров.

– Я не привык… – начал он, но совладал с гневом и снова сел.

Минуту, если не больше, мы все просидели в молчании. Затем старый политик пожал плечами.

– Нам придется принять ваши условия, мистер Холмс. Без сомнения, вы правы и с нашей стороны неразумно ожидать, что вы что-либо предпримете, если мы полностью вам не доверимся.

– Согласен с вами, сэр, – сказал более молодой политик.

– Ну, так я расскажу вам все, полагаясь на вашу честь и честь вашего коллеги, доктора Ватсона. Могу также воззвать к вашему патриотизму, так как не представляю себе худшего положения, в каком может оказаться наша страна, если это дело получит огласку.

– Вы можете вполне на нас положиться.

– Так вот: письмо это от некоего иностранного монарха, задетого недавними колониальными успехами нашей страны. Написано оно было второпях и исключительно по его собственной инициативе. По наведении справок выяснилось, что его министры ничего про все это не знают. В то же время написано оно, к несчастью, в такой несдержанной манере, а некоторые фразы настолько провокационны, что опубликование его, без сомнения, приведет к огромному возмущению в нашей стране. Кипение страстей достигнет такого накала, сэр, что, говорю без колебаний, не пройдет и недели после его опубликования, как наша страна будет ввергнута в страшную войну.

Холмс написал имя на листке бумаги и отдал листок премьеру.

– Совершенно верно, это он. И вот его письмо – письмо, которое вполне может знаменовать трату сотен миллионов и обойтись в сотни тысяч человеческих жизней, это письмо пропало столь необъяснимым образом.

– Вы известили пославшего?

– Да, сэр. Была отправлена зашифрованная телеграмма.

– Возможно, он желает опубликования письма.

– Нет, сэр, у нас есть веские причины полагать, что он уже понял, что поступил опрометчиво, под влиянием минуты. Если письмо всплывет, для него и его страны это явится более тяжким ударом, чем для нас.

– Если так, то в чьих интересах, чтобы письмо стало достоянием гласности? Почему кому-то понадобилось красть его для опубликования?

– Тут, мистер Холмс, вы увлекаете меня в сферы высочайшей международной политики. Но, если вы взвесите ситуацию в Европе, вам будет нетрудно обнаружить мотив. Вся Европа сейчас – вооруженный лагерь. Имеются два союза, обеспечивающие достаточное уравновешивание вооруженных сил. Весы держит Великобритания. Если она будет ввергнута в войну с одним союзом, это обеспечит главенство другому союзу, вступит ли он в войну или нет, понимаете?

– Вполне. Следовательно, в интересах врагов этого монарха заполучить и опубликовать письмо, чтобы обеспечить разрыв между его страной и нашей?

– Да, сэр.

– И кому будет послан этот документ, если он попал в руки врага?

– Любому из ведущих правительств Европы. Вероятно, оно уже на всех парах находится на пути туда.

Мистер Трелони Хоуп поник головой и громко застонал. Премьер ласково положил ладонь ему на плечо.

– С вами приключилась беда, мой милый. Никто не может винить вас. Нет ни единой меры предосторожности, которую вы бы не приняли. Мистер Холмс, теперь у вас в распоряжении все факты. Что вы рекомендуете?

Холмс скорбно покачал головой.

– Вы полагаете, сэр, что в случае, если документ не будет возвращен, вспыхнет война?

– Я полагаю, что это более, чем вероятно.

– В таком случае, сэр, готовьтесь к войне.

– Категорично сказано, мистер Холмс.

– Взвесьте факты, сэр. Его никак не могли похитить после половины двенадцатого ночи, ведь насколько я понял, мистер Хоуп и его супруга находились в комнате с этого часа до той минуты, когда потеря была обнаружена. Следовательно, его забрали вчера вечером между половиной восьмого и половиной двенадцатого. Вероятнее, ближе к более раннему часу, поскольку похититель явно знал местонахождение документа и, естественно, стремился завладеть им как можно скорее. Далее, сэр, если документ подобной важности был украден примерно тогда, где он может находиться теперь? Ни у кого нет причины держать его при себе. Он со всей быстротой был передан тем, кому он требовался. Какой шанс у нас есть перехватить письмо сейчас или хотя бы проследить? Оно вне нашей досягаемости.

Премьер-министр поднялся с диванчика.

– Ваши рассуждения, безусловно, логичны, мистер Холмс. Я чувствую, что мы действительно бессильны.

– Давайте гипотетически предположим, что документ был похищен камеристкой или камердинером…

– И она, и он служат давно и преданно.

– Как я понял из ваших слов, ваша спальня расположена на третьем этаже и проникнуть в нее снаружи невозможно, а внутри никто не мог бы подняться по лестнице незамеченным. Следовательно, взять его мог только кто-то находящийся в доме. Кому отнес бы его вор? Какому-то международному шпиону или тайному агенту, чьи имена мне более или менее известны. Троих можно назвать ведущими в своей профессии. Я начну мои розыски с того, что отправлюсь проверить, на своих ли они постах. Если кто-то из них исчез – особенно если не раньше вчерашней ночи, – мы получим представление, куда оно отправлено.

– Но с какой стати ему исчезать? – спросил секретарь по европейским делам. – Он может просто отнести его в свое посольство в Лондоне.

– Навряд ли. Эти агенты действуют независимо и чаще находятся со своим посольством в очень натянутых отношениях.

Премьер-министр согласно кивнул.

– Полагаю, вы правы, мистер Холмс. Он доставит столь ценный приз по назначению самолично. Думаю, ваш план превосходен. Тем временем, Хоуп, мы не можем пренебрегать нашими обязанностями из-за одного несчастья. Если в течение дня что-либо произойдет, мы свяжемся с вами, мистер Холмс, а вы, разумеется, сообщите нам результаты ваших розысков.

Государственные мужи с поклоном озабоченно покинули нашу гостиную.

Когда наши высокопоставленные визитеры удалились, Холмс молча закурил трубку и некоторое время сидел, погруженный в глубочайшие размышления. Я тем временем развернул утреннюю газету и как раз ушел с головой в описание сенсационного преступления, совершенного в Лондоне накануне ночью, когда мой друг с громким восклицанием вскочил на ноги и положил трубку на каминную полку.

– Да, – сказал он, – лучшего способа приступить к этому нет. Положение отчаянное, но не безнадежное. Только бы знать, кто это из них! Ведь даже теперь не совсем исключено, что оно еще у похитителя. В конце-то концов, для этих молодчиков все сводится к деньгам, а я опираюсь на английское казначейство. Если письмо выставлено на продажу, я его выкуплю, пусть это даже добавит пенни к подоходному налогу. Предположительно, молодчик может придержать его в ожидании, что ему предложит одна из сторон, прежде чем он испробует свою удачу с другой. На такую дерзкую игру способны лишь трое: Оберштейн, Ла Ротье и Эдуардо Лукас. Я увижусь с каждым.

Я взглянул на утреннюю газету у меня в руках.

– Эдуардо Лукас, проживающий на Годолфин-стрит?

– Да.

– Ну, с ним вы не увидитесь.

– Почему?

– Вчера ночью он был убит у себя в доме.

В разгар наших приключений мой друг так часто ошеломлял меня, что я испытал подлинное торжество, обнаружив, насколько ошеломил его. Он вздрогнул от изумления, потом выхватил у меня газету. Вот заметка, которую я читал, когда он вскочил с кресла:

УБИЙСТВО В ВЕСТМИНСТЕРЕ

Окруженное таинственностью преступление было совершено этой ночью в доме № 16 на Годолфин-стрит, одном из старинных и укромных домов восемнадцатого века, ряды которых протянулись между рекой и Аббатством почти в тени великой башни Парламента. В этом небольшом, но фешенебельном особнячке несколько лет проживал мистер Эдуардо Лукас, известный в светских кругах благодаря обаятельности его личности, а также более чем заслуженной репутации одного из лучших теноров-любителей в стране. Мистер Лукас был холостяком тридцати четырех лет, и штат его прислуги состоит из миссис Прингл, пожилой экономки, и Миттона, его камердинера. Первая рано ложится спать в своей комнате в мансарде. Камердинер в этот вечер отсутствовал, проводя его у своего друга в Хэммерсмите. С десяти часов и далее мистер Лукас оставался в доме один. Что произошло затем, пока еще не выяснено, но в без четверти двенадцать констебль Баррет, проходя по Годолфин-стрит, обнаружил, что дверь № 16 приоткрыта. Он постучал, никто не откликнулся. Заметив свет в передней комнате, он вошел в прихожую и снова постучал, но безответно. Тогда он толкнул дверь и вошел. В комнате царил полный хаос, мебель вся сдвинута в одну сторону, один опрокинутый стул валялся на самой середине. Рядом с этим стулом и все еще сжимая одну его ножку, лежал злополучный арендатор дома. Он был заколот в сердце и, вероятно, умер мгновенно. Орудием преступления был изогнутый индийский кинжал, сорванный со стены, украшенной коллекцией восточного холодного оружия. Мотивом преступления, видимо, был не грабеж, так как все ценности в комнате остались нетронутыми. Мистер Эдуардо Лукас был настолько известен и популярен, что его насильственная и таинственная кончина вызывает скорбный интерес и глубочайшие соболезнования в обширном кругу его друзей.

– Ну, Ватсон, что вы скажете на это? – спросил Холмс после долгой паузы.

– Поразительное совпадение.

– Совпадение! Один из троицы тех, кого мы назвали возможными актерами в этой драме, гибнет насильственной смертью в те самые часы, когда, как мы знаем, она разыгрывалась. Шансы, что это совпадение, колоссально малы. Их не выразить никакими цифрами. Нет, мой дорогой Ватсон, между этими событиями существует связь – ДОЛЖНА существовать связь. И наша задача – выяснить эту связь.

– Но теперь полиция, наверное, уже знает все.

– Вовсе нет. Полицейские знают только то, что видят на Годолфин-стрит. Они не знают – и не будут знать! – ничего про Уайтхолл-Террас. Только МЫ знаем про оба эти события и можем проследить связь между ними. Есть одна очевидная деталь, которая в любом случае обратила бы мои подозрения на Лукаса. Годолфин-стрит, Вестминстер находятся на расстоянии нескольких минут ходьбы от Уайтхолл-Террас. Остальные названные мною тайные агенты живут в дальних концах Вест-Энда. Поэтому Лукасу было много легче установить связь с кем-либо из прислуги в доме секретаря по европейским делам или получить оттуда сигнал. Мелочь, конечно, и все же, когда события втиснуты в несколько часов, она может оказаться решающей… Эгей! А это что?

Миссис Хадсон вошла в гостиную с дамской визитной карточкой на подносе. Холмс взглянул на карточку, поднял брови и протянул ее мне.

– Попросите леди Хильду Трелони Хоуп войти, если она будет столь любезна, – сказал он.

Мгновение спустя к чести, уже оказанной нашему скромному жилищу, добавилась честь принять в своих стенах самую прелестную женщину в Лондоне. Мне часто доводилось слышать о красоте младшей дочери герцога Белминстерского, но никакие описания и никакие бесцветные фотографии не подготовили меня к тонкому изящнейшему очарованию и неповторимому цвету этого несравненного лица. И все же в это осеннее утро не его красота приковывала внимание наблюдателя. Щеки были прелестны, но их покрывала бледность отчаяния, глаза блестели, но это был лихорадочный блеск, губы чуткого рта были крепко сжаты в усилии сохранить власть над собой. Смертельный ужас, а не красота, вот что бросилось нам в глаза, когда наша прекрасная посетительница возникла в дверном проеме.

– Мой муж был здесь, мистер Холмс?

– Да, сударыня, он был здесь.

– Мистер Холмс, умоляю вас не говорить ему, что я приходила сюда.

Холмс холодно поклонился и указал даме на кресло.

– Ваша милость ставит меня в очень щекотливое положение. Прошу вас сесть и объяснить, чего вы желаете, но, боюсь, я не могу ничего обещать заранее.

Она прошла через комнату и села спиной к окну. Настоящая королева – высокая, грациозная, неизъяснимо женственная.

– Мистер Холмс, – сказала она, и, пока она говорила, ее руки в белых перчатках сжимались и разжимались. – Я буду откровенна с вами в надежде, что это может подвигнуть вас на ответную откровенность. Между мной и мужем нет тайн, за одним исключением. Это политика. О ней он хранит полное молчание. Никогда не говорит со мной о ней. Мне известно, что вчера ночью у нас в доме произошло нечто весьма прискорбное. Я знаю, что исчез документ. Но так как это дело сопряжено с политикой, мой муж отказывается довериться мне безоговорочно. Однако совершенно необходимо, повторяю – совершенно необходимо, чтобы я все полностью поняла. Вы – единственный, кто знает истинные факты, не считая этих политиков. Так я умоляю вас, мистер Холмс, рассказать мне точно, что именно произошло и к чему это приведет. Скажите мне все, мистер Холмс. Не позволяйте вашим обязательствам в отношении интересов вашего клиента понудить вас к молчанию, так как, заверяю вас, его интересы, будь он способен это увидеть, только выиграли бы, если бы он доверился мне до конца! Что за документ украли?

– Сударыня, то, о чем вы меня просите, неисполнимо.

Она застонала и спрятала лицо в ладонях.

– Вы должны понимать, сударыня, что это так. Если ваш муж считает необходимым держать вас в неведении относительно случившегося, могу ли я, узнавший истинные факты, дав обещание свято соблюдать профессиональную секретность, сказать вам то, чего не говорит он? Просить меня об этом нечестно. Просить вы должны его.

– Я его просила. И приехала к вам в последней надежде. Но и не говоря ничего конкретного, мистер Холмс, вы можете оказать мне огромную услугу, если просветите меня касательно одного.

– Чего же, сударыня?

– Насколько вероятно, что политическая карьера моего мужа пострадает из-за случившегося?

– Что же, сударыня, если ничего не удастся исправить, это, безусловно, может иметь самый нежелательный эффект.

– А!

Она судорожно вдохнула воздух, словно все ее сомнения рассеялись.

– Еще один вопрос, мистер Холмс. По словам, вырвавшимся у моего мужа в момент потрясения, я поняла, что утрата документа может привести к страшным последствиям для страны.

– Если он сказал так, я, безусловно, не стану этого отрицать.

– Но какого характера?

– Нет, сударыня, вы вновь хотите узнать у меня больше, чем я вправе ответить.

– Тогда я не стану дольше занимать ваше время. Я не могу винить вас, мистер Холмс, за отказ говорить более свободно и не сомневаюсь, что вы, со своей стороны, не станете думать обо мне хуже из-за того, что я желала разделить тревоги моего мужа даже против его воли. Еще раз прошу вас не упоминать про мой визит.

В дверях она обернулась на нас, и я в последний раз увидел прекрасное, искаженное мукой лицо, испуганные глаза и сжатые губы. Затем она ушла.

– Прекрасный пол – это по вашей части, Ватсон, – сказал Холмс с улыбкой, когда удаляющееся шуршание юбок завершилось стуком захлопнутой двери. – В чем суть игры прекрасной дамы? Чего она хотела на самом деле?

– Но ведь ее собственные объяснения достаточно ясны, а ее тревога вполне естественна.

– Хм! Подумайте о ее наружности, Ватсон, ее манере держаться, подавляемом волнении, встревоженности, настойчивых вопросах. Вспомните, что она принадлежит к сословию, члены которого умеют прятать свои эмоции.

– Да, она, бесспорно, пребывала в крайнем волнении.

– Вспомните также странное упорство, с каким она уверяла нас, что для ее мужа будет лучше, чтобы она знала все. Что она подразумевала под этим? И, конечно же, вы заметили, Ватсон, как она старалась, чтобы свет падал на нее сзади. Она не хотела, чтобы мы читали по ее лицу.

– Да, она выбрала именно такой стул.

– И тем не менее побуждения женщин так непостижимы. Помните женщину в Маргейте, которую я заподозрил по такой же причине. Отсутствие пудры на ее носу – вот в чем была разгадка! Как можно что-либо строить на таких зыбучих песках? Их самые тривиальные поступки могут означать неизмеримо многое, а причина крайне странного поведения может объясняться шпилькой или щипцами для завивки. Доброго вам утра, Ватсон.

– Вы уходите?

– Да. Я скоротаю утро на Годолфин-стрит с нашими друзьями регулярных сил поддержания порядка. Решение нашей проблемы связано с Эдуардо Лукасом, хотя, должен признаться, я не имею ни малейшего представления, какую форму оно может принять. Кардинальная ошибка – строить теории без фактов. Прошу, останьтесь на посту, мой добрый Ватсон, и принимайте новых визитеров. Присоединюсь к вам за вторым завтраком, если сумею.

Весь этот день, и следующий, и следующий Холмс пребывал в настроении, которое его друзья назвали бы молчаливым, а все прочие – угрюмым. Он прибегал, убегал, непрерывно курил, играл какие-то отрывки на своей скрипке, погружался в размышления, поглощал сэндвичи в самые неположенные часы и почти не отвечал даже на посторонние вопросы, которые я ему задавал. Мне было очевидно, что его розыски складываются не слишком удачно.

О деле он не заикался ни словом, и я узнавал подробности следствия из газет – об аресте с последующим освобождением Джона Миттона, камердинера убитого. Присяжные коронера вынесли очевидный вердикт «Предумышленное убийство», но кем именно оно было совершено, оставалось по-прежнему неизвестным. Никакой идеи о мотиве. Комната была полна дорогих вещей, но все они остались нетронутыми. К бумагам покойного не прикоснулись. Они были тщательно изучены и показали, что он внимательно следил за международной политикой, был жаден до сплетен и слухов, был полиглотом и вел обширную переписку. Был на дружеской ноге с ведущими политиками нескольких стран. Но ничего сенсационного в документах, заполнявших его ящики, найдено не было. Что до его связей с женщинами, они оказались многочисленными, но, видимо, несерьезными. Много знакомых, но мало близких приятельниц, и ни единой, кого бы он любил. Его привычки были регулярными, поведение безобидным. Смерть его оказалась абсолютной загадкой и грозила остаться такой.

Что до ареста Джона Миттона, камердинера, это был жест отчаяния, альтернатива к полному бездействию. Но предъявить ему было нечего. В этот вечер он навещал друзей в Хэммерсмите. Непоколебимое алиби. Правда, что домой он отправился в час, который позволил бы ему оказаться в Вестминстере до времени совершения убийства, но его объяснение, что часть пути он прошел пешком, выглядело достаточно убедительным, так как ночь была чудесной. Добрался он до Годолфин-стрит в двенадцать часов и, казалось, был сокрушен нежданной трагедией. С хозяином он всегда был в хороших отношениях. В ящиках камердинера были найдены кое-какие вещи покойного – в частности, коробочка с бритвами, но он объяснил, что все это было ему подарено хозяином, и экономка подтвердила его слова. Миттон прослужил у Лукаса три года. Примечательно, что Лукас не брал Миттона с собой на континент. Иногда он отправлялся в Париж на три месяца, но Миттон оставался оберегать дом на Годолфин-стрит. Что до экономки, то в ночь преступления она ничего не слышала. Если у ее хозяина был посетитель, он впустил его сам.

Такой, судя по газетам, тайна и оставалась утром после трех дней. Если Холмс знал больше, он этим со мной не делился, но, поскольку он сказал мне, что инспектор Лестрейд советовался с ним по этому делу, мне было ясно, что ему известны все новые обстоятельства, если такие появились. На четвертый день была напечатана длинная телеграмма парижского корреспондента, которая словно бы исчерпывала вопрос.


«Парижская полиция (сообщала «Дейли телеграф») только что совершила открытие, которое отдергивает завесу над трагической судьбой мистера Эдуардо Лукаса, который стал жертвой убийства ночью в прошлый понедельник на Годолфин-стрит (Вестминстер).

Наши читатели, конечно, помнят, что покойный джентльмен был найден заколотым в своей гостиной, и некоторые подозрения пали на его слугу, но его алиби положило им конец. Вчера слуги дамы, известной как мадам Анри Фурнэ, проживавшей в небольшом особняке на рю Аустерлиц, сообщили надлежащим властям, что она помешалась. Врачебное обследование показало, что она действительно страдает опасной и неизлечимой манией. Полиция затем установила, что мадам Анри Фурнэ в прошлый вторник только что вернулась из поездки в Лондон, и есть основания считать ее причастной к преступлению в Вестминстере. Сравнение фотографий неопровержимо доказало, что мсье Анри Фурнэ и Эдуардо Лукас – одно и то же лицо и что покойный по какой-то причине вел двойную жизнь в Лондоне и в Париже. Мадам Фурнэ, креолка по происхождению, от природы крайне возбудима и в прошлом страдала припадками ревности, переходившими в бешенство. Предположительно именно в таком исступлении она и совершила ужасное преступление, вызвавшее в Лондоне такую сенсацию. Ее передвижения в понедельник ночью еще не установлены, но, несомненно, во вторник утром на вокзале Чаринг-Кросс сходная с ней по описанию женщина привлекала всеобщее внимание своим диким видом и яростностью жестикуляции. Поэтому, предположительно, преступление было совершено либо в припадке безумия, либо его совершение тут же вызвало помешательство у бедной женщины. Пока она не в состоянии дать сколько-нибудь связное объяснение случившегося, и врачи не дают никакой надежды на то, что рассудок к ней вернется. Есть сведения, что женщину, которая могла быть мадам Фурнэ, ночью в понедельник видели, когда она в течение нескольких часов следила за домом на Годолфин-стрит».


– Что вы думаете об этом, Холмс? (Я прочел ему заметку вслух, пока он кончал завтракать.)

– Мой дорогой Ватсон, – сказал он, встав из-за стола и прохаживаясь по комнате, – вы сверхтерпеливы, но если я ничего вам не говорил в прошлые три дня, то потому лишь, что сказать мне было нечего. Даже теперь это известие из Парижа для нас не так уж и полезно.

– Но оно же бесспорно разрешает вопрос о смерти этого человека.

– Смерть этого человека всего лишь побочный, тривиальный эпизод в сравнении с нашей настоящей задачей – выследить этот документ и предотвратить европейскую катастрофу. За последние три дня случилась только одна важная вещь: не случилось абсолютно ничего. Я почти каждый час получаю известия от правительства, и, вне всяких сомнений, нигде в Европе не возникло никаких тревожных признаков. Ну, если письмо отослано… нет, оно не могло быть отослано… так где же оно? У кого? Почему его придерживают? Вот вопрос, который стучит у меня в мозгу, будто молот. Действительно ли всего лишь совпадение, что Лукаса постигла смерть в ту же ночь, когда исчезло письмо? И вообще, попало ли письмо к нему? Если да, то почему оно не найдено среди его бумаг? Или его сумасшедшая жена унесла письмо? Если так, находится ли оно у нее в доме в Париже? Как я сумею добраться до него, не вызвав подозрений французской полиции? В этом деле, дорогой Ватсон, силы закона и порядка не менее опасны для нас, чем преступники. Все и вся против нас, но на карту поставлены колоссальные интересы. Если я доведу его до успешного завершения, оно, бесспорно, станет венцом моей карьеры. А вот и последнее известие с фронта! – Он торопливо прочел доставленную записку. – Эгей! Лестрейд как будто обнаружил что-то интересное. Берите вашу шляпу, Ватсон, и мы вместе прогуляемся до Вестминстера.

Я в первый раз посетил место этого преступления – высокий, обшарпанный, узкогрудый дом, чинный, респектабельный и солидный, подобно столетию его постройки. В окне возникло бульдожье лицо Лестрейда, и он тепло поздоровался с нами, когда могучий констебль открыл дверь и впустил нас внутрь. Комната, в которую нас проводили, была той, где совершилось преступление. Но от него не осталось и следа, кроме безобразного, неправильной формы пятна на ковре. Этот небольшой квадратный, грубого тканья ковер посреди комнаты больше походил на половик, окруженный широким пространством прекрасного старомодного паркета, натертого до блеска. Над камином красовались великолепные образчики холодного оружия, и одно из них было пущено в ход той трагической ночью. В оконной нише стояло бюро чудесной работы, и все остальные предметы в комнате – картины, ковры и занавески, – все указывали на вкус к роскоши, граничивший с изнеженным сибаритством.

– Видели парижские новости? – осведомился Лестрейд.

Холмс кивнул.

– Наши французские друзья как будто на этот раз попали в точку. Нет никаких сомнений в том, что все произошло так, как они утверждают. Она постучалась в дверь – нежданный визит, полагаю, так как он разгораживал свою жизнь глухими стенами, – но он ее впускает, так как не может оставить стоять на улице. Она объясняет ему, как выследила его, осыпает упреками. То, другое, третье, и благодаря кинжалу, столь удобно оказавшемуся у нее под рукой, быстро наступил конец. Однако не мгновенно, так как стулья все были сдвинуты вон там, а один он сжимал в руке, словно пытался удержать ее на расстоянии. Все это настолько ясно, точно мы видели происходившее своими глазами.

Холмс поднял брови.

– И все-таки вы послали за мной?

– А, да. Кое-что другое, сущий пустяк, но из тех, какие вас интересуют – необычный, понимаете? Чудной, если можно так выразиться. К главному факту он никакого отношения не имеет, то есть судя по всему.

– Так что же это?

– Ну, вы знаете, при такого рода преступлениях мы тщательно следим, чтобы все оставалось на своих местах. Ничего здесь не было сдвинуто или переставлено. Констебль дежурит тут днем и ночью. Нынче утром, поскольку покойника похоронили и расследование закончилось, то есть насколько оно касалось этой комнаты, мы решили немного прибрать тут. Этот ковер, как видите, ничем не закреплен, а просто расстелен. Нам понадобилось его приподнять. Мы обнаружили…

– Да? Вы обнаружили…

Лицо Холмса тревожно потемнело.

– Ну, я уверен, вам и за сто лет не догадаться, что мы там обнаружили. Видите это пятно на ковре? Но много крови должно было просочиться сквозь него, верно?

– Да, разумеется.

– Ну, так вы удивитесь, услышав, что на белом паркете соответствующего пятна нет.

– Нет никакого пятна? Но должно же…

– Да, как вы и говорите. Но факт остается фактом: его там нет.

Он ухватил ковер за угол и, отогнув его, доказал правоту своих слов.

– Но с изнанки ведь есть такое же пятно, и след должен был остаться.

Лестрейд радостно подхихикнул, озадачив прославленного эксперта.

– А теперь я покажу вам объяснение. На полу второе пятно имеется, да только не там. Вот, поглядите сами. – Тут он отвернул другой край ковра, и действительно, на белом квадрате старомодного паркета багровело бесформенное пятно. – Что скажете, мистер Холмс?

– Ну, это достаточно просто. Пятна совпадали, но ковер повернули кругом. А так как он квадратный и не закреплен, сделать это было легко.

– Столичная полиция, мистер Холмс, не нуждается в вашем заключении, что ковер повернули. Это очевидно, так как, если ковер снова повернуть, пятна совпадут. А узнать я хотел бы, кто переложил ковер и для чего.

По напряженному лицу Холмса я понял, что он сдерживает дрожь внутреннего волнения.

– Послушайте, Лестрейд! – сказал он. – Констебль в коридоре все время находился тут?

– Да, конечно.

– Ну, я посоветовал бы вам тщательно его расспросить. Но не в нашем присутствии. Мы подождем тут. Отведите его в заднюю комнату. Вы скорее добьетесь от него признания с глазу на глаз. Спросите его, как он посмел впускать людей в эту комнату и оставлять их тут одних. Не спрашивайте его, поступал ли он так. Утверждайте это. Скажите ему, что вы ЗНАЕТЕ, что в комнате кто-то побывал. Надавите на него. Скажите ему, что спасти его может только полное признание. Сделайте все так, как я вам говорю.

– Черт возьми! Если он что-то знает, он мне скажет! – воскликнул Лестрейд, бросился в коридор, и через несколько секунд из задней комнаты донесся его грозный голос.

– Есть, Ватсон, есть! – воскликнул Холмс с отчаянной поспешностью. Вся демоническая сила его натуры, замаскированная апатичной манерой держаться, вырвалась наружу в пароксизме бешеной энергии. Он отдернул ковер в сторону и во мгновение ока уже, упав на четвереньки, принялся ковырять обнажившиеся квадраты паркета. Один, подцепленный его ногтями, откинулся, будто крышка коробки. Открылось темное углубленьице, Холмс обрадованно сунул туда нетерпеливую руку и выдернул ее с гневным проклятием разочарования. Там было пусто.

– Быстрей, Ватсон, быстрей! Наведем порядок!

Деревянная крышка водворилась на место, а ковер только-только был расправлен, когда голос Лестрейда донесся уже из коридора. Он увидел Холмса, небрежно опирающегося на каминную полку, скучающе и терпеливо подавляя неудержимую зевоту.

– Простите, что заставил вас ждать, мистер Холмс. Вижу, вам это дело надоело до смерти. Ну, так он признался. Идите-ка сюда, Макферсон. Пусть эти джентльмены послушают про ваш неизвинительный проступок.

Могучий констебль, весь красный и кающийся, бочком проскользнул в дверь.

– Так я же по оплошке, сэр, и ничего такого не думал. Вчера вечером в дверь постучала молодая женщина. Ошиблась домом, вот что. Ну, и мы разговорились. Скучно ведь, весь день один на дежурстве-то.

– Ну, и что произошло потом?

– Ей захотелось посмотреть место, где произошло преступление. Сказала, что прочитала про него в газетах. А сама такая респектабельная молодая женщина, сэр, и выражается не по-уличному, ну, я и подумал, что беды не будет, если дать ей взглянуть одним глазком. Чуть она увидела пятно на ковре, так и хлопнулась на пол и лежит, будто мертвая. Я сбегал за водой, но в чувство ее не привел. Тогда я сбегал за угол в «Плющ» за бренди, а когда вернулся, ее и след простыл, верно, пришла в себя и ушла. Может, стыдно ей стало, ну, и не захотела меня дождаться.

– Ну, а ковер почему перестлали?

– Так, сэр, когда я возвратился, он же весь был в складках. Понимаете, она же на него упала, а пол под ним натертый, а он к нему не прикрепленный. Вот я его потом и расправил.

– Это вам урок, констебль Макферсон, что вам меня не провести, – сказал Лестрейд с достоинством. – Вы, конечно, воображали, что ваше нарушение служебного долга обнаружено не будет, и все же одного взгляда на ковер мне было достаточно, чтобы понять, что в комнату кого-то впустили. Ваше счастье, милейший, что ничего не пропало, не то вы бы так легко не отделались. Крайне сожалею, мистер Холмс, что побеспокоил вас по такому пустяку, но я подумал, что несоответствие одного пятна второму вас заинтересует.

– Вне сомнений, это очень интересно. А эта женщина была тут только один раз, констебль?

– Да, сэр, только один.

– Кто она?

– Имени не знаю, сэр. Пришла по объявлению о печатанье на машинке и ошиблась номером, очень приятная благовоспитанная барышня.

– Высокая? Красивая?

– Да, сэр, рослая такая барышня, сэр. И, думается, вы сказали бы, что красивая. Может, некоторые сказали бы, что даже очень красивая. «Ах, констебль, позвольте мне взглянуть одним глазком!» Держалась так мило, ласково, можно сказать, сэр, вот я и подумал, что не будет вреда позволить ей сунуть голову в дверь.

– Как она была одета?

– Скромно, сэр. В длинной мантилье почти до полу.

– В котором часу это было?

– Только чуть смеркаться начало. Когда я возвращался с бренди, фонарщик как раз зажигал фонари.

– Очень хорошо, – сказал Холмс. – Идемте, Ватсон, думаю, нас ждет одно важное дело.

Лестрейд остался в комнате, а раскаивающийся констебль открыл перед нами входную дверь. На крыльце Холмс обернулся и показал ему что-то, зажатое в ладони. Констебль внимательно вгляделся.

– Господи, сэр! – вскричал он, и на его лице отразилось изумление. Холмс прижал палец к губам, опустил руку в нагрудный карман и, когда мы пошли по улице, расхохотался.

– Превосходно! – сказал он. – Идемте, друг Ватсон, дан звонок для поднятия занавеса перед последним действием. Полагаю, вы с облегчением услышите, что войны не будет, что блистательная карьера достопочтенного Трелони Хоупа останется незапятнанной, что опрометчивый монарх не понесет никакой кары за свою опрометчивость, что премьер-министру не придется иметь дело ни с какими европейскими осложнениями и что благодаря капельке такта и ловкости с нашей стороны никто ни на йоту не пострадает от того, что могло бы обернуться очень скверным инцидентом.

Я преисполнился восхищения перед этим необычайным человеком.

– Вы все раскрыли! – воскликнул я.

– Да нет, Ватсон. Некоторые моменты остаются по-прежнему темными. Но мы уже знаем столько, что будем сами виноваты, если не сумеем узнать остального. Немедленно отправимся на Уайтхолл-Террас и покончим с этим делом.

В резиденции секретаря по европейским делам Шерлок Холмс осведомился, дома ли леди Хильда Трелони Хоуп. Нас проводили в утреннюю гостиную.

– Мистер Холмс! – сказала дама, и ее лицо порозовело от возмущения. – Это же крайне нечестно и невеликодушно! Я ведь объяснила, что хочу сохранить мой визит к вам в секрете, чтобы мой муж не подумал, будто я вмешиваюсь в его дела. А вы компрометируете меня, явившись сюда и таким образом показывая, что между нами существуют какие-то деловые отношения.

– К несчастью, сударыня, ничего другого мне не остается. Мне поручено вернуть этот чрезвычайно важный документ. А потому я вынужден, сударыня, попросить вас отдать его мне.

Она вскочила на ноги, и вся краска исчезла с ее прекрасного лица. Глаза ее остекленели, она пошатнулась, и я подумал, что она лишится чувств. Затем с величайшим усилием она справилась с собой, и ее лицо отражало теперь только величайшее удивление и негодование.

– Вы… вы оскорбляете меня, мистер Холмс.

– Ну, послушайте, сударыня, это бесполезно. Отдайте письмо.

Она метнулась к звонку.

– Дворецкий вас проводит.

– Не звоните, леди Хильда. Иначе все мои отчаянные усилия избежать скандала останутся втуне. Отдайте письмо, и все можно будет уладить. Если вы послушаетесь меня, все можно будет устроить, если же нет, мне придется вас разоблачить.

Она стояла в поистине царственной позе, будто бросая величественный вызов, а ее глаза впивались в его глаза, будто она стремилась читать в его душе. Ее рука лежала на звонке, но она забыла про него.

– Вы стараетесь запугать меня. Не слишком достойно мужчины, мистер Холмс, прийти сюда и угрожать женщине. Вы говорите, будто знаете что-то. Так что же вы знаете?

– Прошу вас, сударыня, сядьте. Вы ушибетесь, если упадете. Я ничего не скажу, пока вы не сядете. Благодарю вас.

– Даю вам пять минут, мистер Холмс.

– Достаточно и одной, леди Хильда. Я знаю про ваш визит к Эдуардо Лукасу и о том, что вы отдали ему документ, о вашем ловко обставленном возвращении в его комнату вчера вечером и о том, как вы достали письмо из тайника под ковром.

Она не сводила с него глаз, ее лицо стало пепельным, и она несколько раз сглотнула, прежде чем смогла заговорить.

– Вы сумасшедший, мистер Холмс, вы сумасшедший! – наконец вырвалось у нее.

Он вынул из кармана небольшой картонный кружок. Это было вырезанное из фотографии женское лицо.

– Я захватил это с собой, полагая, что оно может пригодиться, – сказал он. – Полицейский его узнал.

Она ахнула, и ее голова запрокинулась на спинку кресла.

– Ну же, леди Хильда! Письмо у вас. Все еще можно уладить. У меня нет никакого желания вредить вам. Мой долг будет исполнен, когда я верну пропавшее письмо вашему супругу. Послушайте моего совета. Будьте откровенны со мной. Это ваш единственный шанс.

Ее мужество было достойно восхищения. Даже теперь она не сдалась.

– Повторяю, мистер Холмс, вы впали в какое-то нелепое заблуждение.

Холмс поднялся с кресла.

– Мне жаль вас, леди Хильда. Я сделал для вас все, что мог, но вижу, что напрасно.

Он позвонил. Вошел дворецкий.

– Мистер Трелони Хоуп дома?

– Будет дома, сэр, без четверти час.

Холмс взглянул на свои часы.

– Через пятнадцать минут, – сказал он. – Отлично, я подожду его.

Не успел дворецкий закрыть за собой дверь, как леди упала на колени к ногам Холмса, простирая руки, повернувши к нему свое прекрасное, орошенное слезами лицо.

– Пощадите меня, мистер Холмс! Пощадите меня! – отчаянно взмолилась она. – Ради всего святого, не говорите ему! Я так его люблю! Я подумать не могу о том, чтобы омрачить его жизнь. А это разобьет его благородное сердце!

Холмс помог ей встать.

– Я рад, сударыня, что вы все-таки опомнились, пусть и в последнюю минуту. Нельзя терять ни секунды! Где письмо?

Она метнулась к бюро, отперла его и вынула длинный голубой конверт.

– Вот оно, мистер Холмс. Если бы мне никогда его не видеть!

– Как же нам его вернуть? – пробормотал Холмс. – Быстрей! Быстрей! Надо что-то придумать. Где вализа?

– Все еще у него в спальне.

– Замечательно! Быстрее, сударыня, принесите ее сюда.

Минуту спустя она вернулась с красной плоской коробкой в руке.

– Как вы ее открыли тогда? У вас есть дубликат ключа? Ну, разумеется. Откройте ее!

Леди Хильда достала из-за корсажа маленький ключик. Коробка открылась. Она была набита всякими бумагами. Холмс засунул голубой конверт глубоко между ними в листы какого-то документа. Коробку закрыли, заперли и вернули в спальню.

– Ну, теперь мы готовы к его приходу, – сказал Холмс, – и у нас есть еще десять минут. Я зашел очень далеко, чтобы оградить вас, леди Хильда. В ответ вы потратите эти минуты, откровенно посвятив меня в подоплеку этого крайне необычного дела.

– Мистер Холмс, я все вам расскажу! – вскричала она. – Ах, мистер Холмс, я дала бы отрубить себе правую руку, прежде чем причинить ему минуту боли! Во всем Лондоне не найти женщины, которая бы так любила своего мужа, и все-таки, узнай он о том, как я поступила… как я была вынуждена поступить, он никогда бы мне этого не простил. Он так неукоснительно соблюдает свою честь, что не забудет и не извинит отступления от законов чести другими. Помогите мне, мистер Холмс! На карту поставлены мое счастье, его счастье, самые наши жизни!

– Поторопитесь, сударыня, время на исходе.

– Суть в письме, мистер Холмс, в неосторожном письме, написанном до моего брака, – глупеньком письме, письме импульсивной юной девушки. Я ничего плохого не думала, но он бы счел его преступным. Стоило бы ему его прочесть, и его доверие ко мне исчезло бы безвозвратно. С тех пор как письмо было написано, миновали годы, и я полагала, что все давно быльем поросло. Затем я узнала от этого человека, от Лукаса, что оно оказалось у него и что он вручит его моему мужу. Я молила его сжалиться. Он сказал, что отдаст мне мое письмо, если я принесу ему некий документ, который он мне описал, из вализы моего мужа. У него был в министерстве свой осведомитель, от которого он и узнал о его существовании. Он заверил меня, что моему мужу это нисколько не повредит. Поставьте себя на мое место, мистер Холмс! Что мне оставалось?

– Довериться вашему мужу.

– Этого я не могла, мистер Холмс, никак не могла. С одной стороны – верная гибель, с другой, как ни ужасно было похитить бумаги мужа, они же касались политики и были мне непонятны, а вот где речь шла о любви и доверии, последствия были мне более чем ясны. И я сделала это, мистер Холмс! Я сделала слепок с его ключа, этот человек, Лукас, изготовил дубликат. Я открыла вализу, достала письмо и отвезла его на Годолфин-стрит.

– Что произошло там, сударыня?

– Я постучала в дверь, как мы условились. Лукас открыл ее. Я последовала за ним в комнату, оставив входную дверь позади себя чуть полуоткрытой, так как боялась остаться наедине с этим человеком. Я запомнила, что снаружи, когда я входила, была какая-то женщина. Наше дело завершилось очень быстро. Мое письмо лежало на его бюро. Я протянула ему документ, он отдал мне мое письмо. И тут от двери донесся какой-то звук. Затем послышались шаги в коридоре. Лукас поспешно отвернул ковер, сунул документ в какой-то тайник там и застелил его ковром.

То, что происходило дальше, было как кошмарный сон. Темное искаженное лицо, женский голос, вопящий по-французски: «Мое ожидание было не напрасным. Наконец наконец я поймала тебя с ней!» Началась яростная схватка. В его руке я увидела стул, в ее – сверкнул нож. Я бросилась прочь от этой жуткой сцены, выбежала из дома и только на следующее утро узнала из газеты об ужасном ее завершении. А в тот вечер я была счастлива, потому что мое письмо было у меня и я еще не знала, что принесет будущее.

Лишь на следующее утро я поняла, что сменила одну беду на другую. Муки моего мужа из-за пропажи его документа раздирали мне сердце. Я с трудом удерживалась, чтобы не кинуться к его ногам и не рассказать ему, что я натворила. Но ведь пришлось бы признаться и в прошлом! В то утро я пришла к вам, чтобы понять весь ужас моего поступка. С того мгновения, как я поняла его, мною владела только одна мысль: вернуть документ моего мужа. Он должен был все еще оставаться там, куда положил его Лукас, так как спрятан он был прежде, чем эта ужасная женщина ворвалась в комнату. Если бы не ее появление, я бы не знала, где его тайник. Как же мне пробраться в эту комнату? Два дня я следила за домом, но дверь ни разу не осталась открытой. Вчера вечером я решилась на последнюю попытку. Что я сделала и как добилась успеха, вы уже знаете. Я принесла документ домой и думала уничтожить его, так как не находила способа вернуть, не признавшись мужу во всем… Боже, я слышу на лестнице его шаги.

В комнату торопливо вошел взволнованный секретарь по европейским делам.

– Есть новости, мистер Холмс? Есть новости? – воскликнул он.

– Кое-какая надежда у меня имеется.

– Ах, слава Богу! – Его лицо просияло. – Премьер-министр завтракает у меня. Может ли и он разделить вашу надежду? У него железные нервы, но я знаю, что он почти не смыкал глаз после этого ужасного несчастья. Джейкобс, вы не попросите премьер-министра подняться сюда? А вы, моя дорогая… боюсь, речь пойдет о политике. Мы присоединимся к вам в столовой через несколько минут.

Премьер-министр был сдержан, но блеск его глаз и легкая дрожь худых пальцев сказали мне, что он разделяет волнение своего молодого коллеги.

– Как я понял, у вас есть что сообщить нам, мистер Холмс?

– Пока это чисто негативно, – ответил мой друг. – Я навел справки везде, где оно могло оказаться, и совершенно убежден, что можно ничего не опасаться.

– Но этого недостаточно, мистер Холмс. Мы не можем вечно жить на таком вулкане. Нам необходимо что-то определенное.

– Именно это я и надеюсь получить. Вот почему я здесь. Чем больше я раздумываю над этим делом, тем больше прихожу к выводу, что письмо вообще не покидало этот дом.

– Мистер Холмс!

– Иначе оно было бы уже опубликовано.

– Но зачем кому-либо было похищать его, чтобы оставить тут?

– Я не убежден, что его вообще кто-либо похищал.

– Так каким образом оно могло исчезнуть из вализы?

– Я не убежден, что оно вообще исчезло из вализы.

– Мистер Холмс, сейчас не время для шуток. Заверяю вас, что в вализе его нет.

– А вы проверяли ее после утра вторника?

– Нет. В этом не было никакой необходимости.

– Не исключено, что вы могли его проглядеть.

– Невозможно, говорю же вам.

– Но я в этом не убежден. По моему опыту, такое случается. Полагаю, там находятся и другие документы. Ну, так оно могло затеряться среди них.

– Оно лежало сверху.

– Вализу могли встряхнуть, и документы перемешались.

– Нет-нет, я все вынул.

– Но ведь это легко проверить, Хоуп, – сказал премьер. – Распорядитесь, чтобы вализу принесли сюда.

Секретарь позвонил.

– Джейкобс, принесите сюда мою вализу. Просто фарс и напрасная трата времени, тем не менее, раз иначе вас убедить невозможно, пусть будет по-вашему. Благодарю вас, Джейкобс, поставьте ее сюда. Ключ всегда при мне на часовой цепочке. Вот документы, как видите. Письмо от лорда Меттона, депеша от сэра Чарльза Харди, меморандум из Белграда, заключения о русско-немецких налогах на зерно, письмо из Мадрида, сообщение от лорда Флауэрса… Боже великий! Что это? Лорд Беллинджер! Лорд Беллинджер!

Премьер выхватил из его пальцев голубой конверт.

– Да, это оно. И письмо в конверте. Поздравляю вас, Хоуп.

– Благодарю вас! Благодарю вас! Какой камень вы сняли с моей души! Но это же немыслимо, невероятно! Мистер Холмс, вы колдун, чернокнижник! Как вы догадались, что оно в вализе?

– Потому что знал, что нигде его больше нет.

– Не могу поверить глазам! – Он кинулся к двери. – Где моя жена? Я должен сказать ей, что все в порядке. Хильда! Хильда! – донесся до нас его голос с лестницы.

Премьер посмотрел на Холмса с лукавыми искорками в глазах.

– Послушайте, сэр, – сказал он. – Все ведь не так просто. Каким образом письмо вновь оказалось в вализе?

Холмс с улыбкой слегка отвернулся, избегая проницательного взгляда этих удивительных глаз.

– У нас тоже имеются свои дипломатические секреты, – сказал он и, взяв шляпу, повернулся к двери.

X